Роберт СИЛЬВЕРБЕРГ

Железная звезда

Дорога на закат

© Перевод А. Орлова

Пес, не останавливаясь, огрызнулся. Холодея от ужаса, Каттерсон смотрел, как двое тощих мужчин с горящими глазами бегут вслед за собакой. Липкий страх не давал сдвинуться с места. Перепрыгнув через кучу строительного мусора, пес исчез; преследователи остановились, переводя дух. А затем медленно и бессильно опустились на землю.

— То ли еще будет, — пообещал неизвестно откуда взявшийся грязноватый коротышка. — Сегодня, говорят, официальное заявление сделают: от слухов-то никуда не денешься. Давно пора…

— Кто бы сомневался, — ответил Каттерсон непослушными губами. Зрелище погони его глубоко потрясло. — Кому из нас жрать не охота? — Он помолчал, затем продолжил: — Первый раз такое вижу… прямо на улице…

— И уж точно не в последний, — согласился коротышка. — Жратвы нет и не будет — надо привыкать.

Пустой живот в очередной раз свело. Ждать предстояло до вечера, когда выдают котловое довольствие.

Неторопливо и бесцельно они шли по тихой улице, заваленной строительным мусором.

— Меня зовут Пол Каттерсон. Живу сейчас на Сорок седьмой. Демобилизовался в прошлом году.

— Из этих, значит, — кивнул его спутник.

Они свернули на Пятнадцатую. Здесь не осталось ни одного дома, только драные палатки в дальнем конце улицы.

— После демобилизации работал?

— Издеваешься… — скривился Катгерсон.

— А кому легко? Кстати, я — Мэлори. Торгую помаленьку.

— И чем же ты торгуешь?

— Да как сказать… Полезными вещами.

Мэлори явно не хотел продолжать, и Каттерсон просто кивнул в ответ. Мысли опять вернулись к еде. Двое голодных и собака. Неужели дошло до этого? Так скоро? И что будет, когда еды совсем не останется?

— Вот! — Коротышка показал пальцем. — Митинг на Юнион-сквер.

Прищурившись на толпу, окружавшую трибуну для официальных объявлений, Пол прибавил шагу. Мэлори поспевал за ним не без труда.

С трибуны на эту же толпу безучастно взирал молодой человек в военной форме. Каттерсон покосился на джип, стоявший поблизости: модель 2036, самая последняя.

Подождав минуту, военный поднял руку и заговорил, спокойно и негромко:

— Граждане Нью-Йорка! Я уполномочен сделать официальное заявление от имени правительства. Из оазиса Трентон поступило сообщение-

Сдержанный рокот людских голосов сменился выжидающим молчанием.

— …поступило сообщение, что в связи с введением чрезвычайного положения в оазисе Трентон временно приостанавливается снабжение продовольствием Нью-Йорка и его окрестностей. Повторяю: в связи с чрезвычайной ситуацией в оазисе Трентон снабжение продовольствием Нью-Йорка и окрестностей временно прекращается.

Толпа вновь загудела — каждый что-то сердито объяснял соседу. Разумеется, никого такой поворот событий не удивил: Трентон давно возмущала необходимость кормить разбомбленный, бесполезный Нью-Йорк, и последнее наводнение оказалось более чем достаточным предлогом. Немалый рост позволял Каттерсону оглядывать толпу сверху; он не знал, верить ли своим ушам: это касалось и объявления, и доносившихся до него реплик собравшихся. Пока не получалось.

Есть хотелось все больше.

— Я также уполномочен передать сообщение губернатора Нью-Йорка, генерала Холлоуэя: правительство принимает меры, чтобы не допустить в городе голода. Ведутся переговоры с администрацией оазиса Балтимор. Выдача же котлового довольствия прекращается начиная с сегодняшнего вечера вплоть до особого распоряжения.

Стремительно сбежав с трибуны, военный протолкался к джипу и сразу же уехал.

«Важная шишка. Джипов и бензина в наши дни на всех не хватает».

Каттерсон отстраненно оглядывал толпу, не двигаясь с места. Тощий человек с горящими глазами и орлиным носом уже собрал вокруг себя небольшую группу, охотно слушавшую его разгневанную речь. Эмерих. Лидер колонии в заброшенном тоннеле метро, у Четырнадцатой. Двигаясь почти автоматически, Каттерсон подошел поближе; Мэлори не отставал от него.

— …Это заговор! — надрывался тощий. — Чрезвычайная ситуация в Трентоне? Какая такая ситуация, я спрашиваю? Наводнение их не затронуло. Хотят от нас избавиться, заморив голодом, только и всего! Что мы можем сделать? А ничего! В Трентоне знают, что отстроиться мы никогда не сможем. Сдохнем от голода, Трентону будет только легче: достаточно прекратить поставки продовольствия…

Толпа уже заметно выросла: Эмерих пользовался известностью. Речь то и дело прерывалась выкриками и аплодисментами.

— …Но согласны ли мы угаснуть тихо и мирно? Не дождетесь! Мы выметем подчистую каждую крошку объедков, съедим каждую травинку, поймаем каждую крысу! Мы съедим нашу обувь и выживем, как выжили в блокаду сорок седьмого! Наступит день, когда мы доберемся до Трентона, и тоща… Тогда они узнают!

Под одобрительные крики Катгерсон повернулся и вышел из толпы, думая о двух охотниках и собаке. Не оглядываясь, он зашагал по Четвертой авеню. Когда звуки митинга на Юнион-сквер затихли, Катгерсон устало присел на груду ржавых балок, оставшихся от монумента.

Положив голову на руки, он не шевелился. Не слишком ли много на один день?

Еды не хватало всегда, сколько Пол Каттерсон себя помнил. Двадцать четыре года военных действий выжали страну досуха. Сначала бомбардировки, а потом… потом бесконечная война на изнурение, в которой противостоящие силы медленно истирали друг друга в порошок.

Несмотря на вечное недоедание, Каттерсон ухитрился вырасти крупным и сильным мужчиной. На него всегда оглядывались. Его поколению ни рост, ни сила свойственны не были: младенцы появлялись на свет сморщенными, похожими на старичков. За физические данные его взяли в армию — редкое везение. По крайней мере, там хорошо кормили.

Подняв голову, Каттерсон пинком отшвырнул кусок оплавленного железа и усмехнулся. Всю свою взрослую жизнь он не снимал военной формы и пользовался привилегиями солдата. Такие вещи слишком хороши, чтобы длиться вечно: два года назад, в две тысячи пятьдесят втором, война окончательно выдохлась. Враждующие вымотали друг друга бесповоротно, и практически вся армия оказалась на улице — в холодном и бесприютном гражданском мире. Каттерсон осел в Нью-Йорке, одинокий и потерянный.

— Отчего бы нам не поохотиться на собак? — улыбаясь, предложил подошедший Мэлори.

— Думай, что говоришь, засранец. Когда проголодаюсь достаточно, то и тебя съесть могу.

— Даже так? Мне показалось, что тебе явно поплохело, когда ты увидел тех, что хотели поймать пса.

— Точно, — согласился Каттерсон. — Хочешь — садись, хочешь — проходи мимо, но не шути так больше, — проворчал он.

— Невеселые дела, — Мэлори опустился на ржавое, перекрученное железо рядом.

— Заткнись. Я целый день не ел.

— А что так? Вчера выдавали довольствие — и сегодня будут.

— Надеяться не запретишь, — пожал плечами Пол.

День шел к концу; вечерние тени густели быстро. В сумерках руины Нью-Йорка казались призраками гигантов, давным-давно отошедших в мир иной.

— Завтра ты будешь еще голоднее, — сказал Мэлори. — Довольствия больше нет.

— Не напоминай…

— Видишь ли, я как раз и занимаюсь торговлей продовольствием…

— Опять вздумал шутки шутить? — вскинул голову бывший солдат.

— Боже сохрани! — Торопливо нацарапав адрес на клочке бумаги, коротышка протянул его Полу. — Вот. Проголодаешься как следует, жду. Ты ведь парень крепкий, правда? Говоришь, одинок? Вполне может найтись для тебя работа.

В голове у Каттерсона зашевелилась смутная мысль. Глядя коротышке прямо в глаза, он спросил:

— И что за работа?

— Мне нужны сильные мужчины… добывать продовольствие, — засуетился Мэлори, заметно бледнея.

Вытянув руку, Каттерсон ухватил Мэлори за плечо.

— Что ты мне предлагаешь, карлик?..

Тот поморщился.

— Ну-ка, объясни еще раз, какого рода продовольствие ты продаешь?

— Что так смотришь?.. Я просто хотел помочь. Послушай…

— Достаточно. — Каттерсон встал, не расслабляя хватки. Мэлори повис в его руке, не доставая ногами до земли. — Мясо, не так ли? И какого же сорта мясом ты торгуешь?

Бывший солдат не стал его бить. Просто толкнул Мэлори в лицо, опрокинув на кучу мусора. Коротышка поспешно перевернулся и проворно отполз в сторону, затем встал на ноги и скоро растворился в полумраке, опустившемся на Тринадцатую улицу.

Часом позже Катгерсон приложил большой палец к пластинке у двери в свою квартиру на Сорок седьмой улице, где его ждала Барбара.

— Слышал, думаю, последние новости? К нам лейтенант приезжал, форма с иголочки. Все объяснил, ни разу не сбился, как по бумаге читал. Я уже получила наше пособие — больше не будет. Эй? Что случилось?

Барбара с тревогой смотрела на Катгерсона, молча опустившегося в кресло.

— Ничего, маленькая. Просто есть хочется… и немного тошнит.

— На Юнион-сквер ходил, наверное?

— Как всегда. Обычная прогулка. Дивная экскурсия получилась. Сначала двое собаку ловили — кожа да кости. А сами вряд ли голоднее меня. Потом твой лейтенант сделал объявление насчет продовольствия. А потом — потом мне предложили купить мяса. И еще — работу.

— Работу? Мясо? — поразилась Барбара. — Откуда? Что ты такое говоришь, Пол…

— Довольно об этом. Я просто сбил его с ног. Удрал, поджав хвост. Как ты думаешь, каким мясом он хотел меня угостить?

Барбара молчала, опустив глаза.

— Я показался ему достаточно сильным. По вечерам, наверное, ходил бы на охоту… Ударить по голове одинокого прохожего — вот и бифштекс назавтра.

— Но ведь есть хочется, Пол. Когда ты голоден, нет ничего важнее.

— И ты туда же! — Каттерсон взревел, как рассерженный бык. — Не понимаешь, что говоришь… Съела бы чего-нибудь, пока не выжила из ума окончательно. Мы не умрем с голоду: я что-нибудь придумаю. А пока… пока Пол Каттерсон обойдется без миссионерского рагу.

В ответ Барбара ничего не сказала. В тишине дважды мигнул одинокий светильник на потолке.

— Сейчас выключат. Доставай свечи, если только спать не хочешь, — проворчал Каттерсон.

Часов у него не было, но порядок давно один и тот же: сначала свет мигает, а в восемь тридцать отключат всем, кроме тех, у кого особое разрешение.

— Отец Кеннон вернулся. — Женщина зажгла свечу.

— Я предупреждал, чтобы он больше не являлся сюда!

— Он считает, мы должны пожениться.

— Знаю. Но я так не думаю.

— Пол, ну почему ты…

— Давай не начинать — одно и то же! Я уже говорил, и неоднократно: отвечать за два голодных рта, когда самому жрать нечего, — это не для меня.

— Но дети, Пол!..

— Ты сегодня точно не в себе. Ты что, осмелишься привести в этот мир ребенка? И это сейчас, когда оазис Трентон отказывается нас снабжать? Будешь смотреть с удовольствием, как он умирает от голода в грязи и мерзости — или живет чахлым скелетиком со впалыми щеками? А я вот не хочу.

Барбара некоторое время молчала, тихонько всхлипывая.

— Мы оба уже мертвые, — наконец сказала она. — На первый взгляд этого не так, но только на первый взгляд. Весь мир мертвый: последние тридцать лет — сплошное общее самоубийство. Я моложе тебя и ничего не помню, но я читала книжки, каким этот город был до войны — сверкающим и чистым. Война, всю жизнь война! Всю мою жизнь мы с кем-то воюем, только непонятно с кем и за что. Дали крысам сожрать наш мир, неизвестно ради чего.

— Довольно! — проворчал Каттерсон.

Однако женщина не унималась:

— Говорят, Америка лежала от побережья до побережья; говорят, она не была нарезана на узкие полоски между зонами радиоактивного заражения. Говорят, были реки и озера, фермы и еда — сколько хочешь! Захотел куда-нибудь — садишься на самолет и летишь. Почему это случилось? Почему мы — мертвые? И куда нам идти сейчас, Пол?

— Не знаю. И никто не знает, по-моему.

Каттерсон задул свечу, и стало темно.

Ноги сами вынесли его обратно на Юнион-сквер. Каттерсон стоял на Четырнадцатой улице, рассеянно перенося вес тела с носков на пятки и обратно. Голова слегка кружилась: так приближается голодная смерть. Немногочисленные прохожие безрадостно шли по своим делам; солнце ярко сияло в небе над головой.

От собственных ощущений Каттерсона отвлек топот бегущих ног и крики. Не размышляя, он спрятался за обломком стены: сказалась армейская подготовка. Подождав немного, осторожно выглянул. Четыре человека, крепких, не хуже самого Каттерсона, рыскали вдоль опустевшей улицы; один размахивал мешком.

— Ага! Вот! — крикнул тот, что с мешком.

Не веря своим глазам, Каттерсон смотрел, как четверо мужчин окружают девушку, укрывавшуюся, как и он, в развалинах неподалеку.

Бледная, тощая, оборванная, лет двадцати, не больше — в другом месте и другом мире она могла быть хорошенькой. Но здесь кожа ее огрубела, тусклые глаза ввалились, костлявые руки дрожали.

Девушка отступала, ругаясь; она явно не собиралась сдаваться.

«Не понимает. Не того они хотят…»

Каттерсон заставил себя смотреть, не покидая убежища. Лоб покрылся испариной.

Четверо мародеров подошли к девушке вплотную; фыркая, как кошка, она попыталась достать скрюченными пальцами ближайшего.

В ответ раздался смех. За руку ее вытащили на середину улицы. Блеснул нож, раздался визг; Каттерсон заскрипел зубами, морщась.

— В мешок ее, Чарли!..

Каттерсон с трудом сдерживал бешенство. Вот и мясники Мэлори в деле — то есть, надо полагать, это его мясники… Нащупав нож в чехле, Каттерсон приподнялся, готовясь напасть… но передумал.

Так скоро? Недолго пришлось ждать. Каннибализм в голодающем Нью-Йорке не новость: не так много трупов за последние годы опускаются в могилу нетронутыми. Но чтобы живого человека средь бела дня убивали, как скотину, на мясо? О таком Каттерсон пока не слышал. Что ж, гонка за жизнь пошла всерьез. Он поежился.

Четверо убийц растворились в глубине Третьей авеню, и Каттерсон осторожно покинул убежище, не переставая оглядываться. Отныне придется быть осторожным вдвойне: таким крупным мужчиной, как он, можно накормить несколько голодных ртов.

Покидая полуразрушенные здания, на улице появились другие свидетели происшедшего, с одним и тем же выражением ужаса на лицах. Некоторые плакали, но большинство уже не имело слез. Сжимая кулаки, Каттерсон боролся с не желавшей отступать слабостью — зная, что поединок с голодом выиграть нельзя.

Неожиданно заговорил мужчина с изможденным, но выразительным лицом. Речь его пылала негодованием:

— Братья, час настал! Люди свернули с путей Господних, и дьявол привел их к погибели. На ваших глазах четверо из Его созданий убили ближнего ради еды — самый ужасный грех из всех мыслимых. Братья! Наше время на Земле близится к концу. Я старый человек и помню довоенные времена. Можете мне не верить, но еды тогда хватало на всех, и у каждого была работа. Эти развалины сверкали на солнце, поднимаясь высоко в небо, изборожденное реактивными самолетами. Тогда — в молодости — я свободно путешествовал по всей стране, до Тихого океана. Но война положила этому конец, и десница Господня занесена над нами. Дни наши сочтены, и суд близок. Предстаньте перед Господом без крови на руках своих, братья! Эти четверо, которых вы видели сегодня, будут гореть в аду вечно. Тот, кто отведает мяса, добытого ими сегодня, отправится туда же — в ад. Но послушайте, братья мои: еще не поздно! Тех, кто еще не потерян, молю: подумайте о спасении! Лучше вовсе не есть, чем употреблять такое мясо…

Из прохожих кое-кто останавливался, послушать старого проповедника. Нашлись и те, кто выкрикивал насмешки и ругательства, но проповедник не обращал внимания.

— Слушайте и не уходите, не выслушав! Дни наши сочтены, окончательно и бесповоротно: Господь довольно дал знаков, понятных каждому. Но подумайте, подумайте напоследок: этот мир доживает последние дни, но грядет лучший. Братья мои, не бросайте на ветер шанса на жизнь вечную! Бойтесь обменять бессмертную душу на кусок запретного мяса!

Поднявшись на цыпочки, Каттерсон смотрел поверх голов: четыре зловещие фигуры шли по опустевшей улице, приближаясь к немногочисленной толпе слушателей.

Они развернулись шеренгой посреди улицы; у самого высокого в руках был пустой мешок. Завидев их, люди поспешно разбежались, и, когда четверка дошла до пересечения Четырнадцатой улицы и Четвертой авеню, никого не осталось, кроме Каттерсона и проповедника.

— Вот, только вы остались, молодой человек. Успели себя осквернить или принадлежите еще Царству Небесному?

— Охотники возвращаются! — Каттерсон не ответил на вопрос. — Пора уходить, пока они не подошли.

— Никуда не пойду, мне надо с ними говорить. А вы, молодой человек, спасайтесь, пока можете.

— Тебя убьют, старый дурак!

— Смерть уже пришла за нами, сынок. А если мой час настал, я готов.

— Ненормальный…

Четверо охотников подошли так близко, что можно было бы расслышать, как они переговариваются друг с другом. Последний раз глянув на старика, Каттерсон отступил. Заворачивая за угол, он оглянулся: нет, за ним не идут…

Четверка остановилась, словно намереваясь послушать старого проповедника. До Пола не доносились его слова, он только видел, как тот размахивает руками. Наконец один из охотников что-то сказал старику, а высокий, с мешком, приблизился к нему. Блеснул нож, вынутый из чехла…

Пронзительный крик разнесся далеко, достигнув многих ушей. Когда Каттерсон осмелился посмотреть еще раз, рослый мародер запихивал тело проповедника в мешок.

Крестового похода не будет: жизнь, как она есть, вступила в свои права.

Каттерсон методично переставлял ноги. Полуразрушенные кварталы проплывали мимо один за другим: дорога домой. Не убирая руки с рукоятки ножа, он внимательно глядел по сторонам. Где прячутся четыре двуногие гиены с мешком?

На Бродвее Пол решил срезать угол через Паркер-билдинг. Пятьдесят лет назад в мире не было здания выше; сегодня остался только обгрызенный пенек. Пройдя вдоль того, что было когда-то самым роскошным вестибюлем на планете, Каттерсон заглянул внутрь. Вцепившись в кусок мяса, на ступеньке сидел мальчик лет восьми, может быть, десяти. Сквозь туго натянутую кожу выпирали, как прутья корзины, ребра; Каттерсон старался не думать, что за мясо такое досталось счастливому мальчишке.

За Сорок четвертой улицей из-под ног брызнула тощая кошка и тут же скрылась среди обломков. Каттерсон вспомнил истории о Великой Равнине, где свободно рыщет ее дикая родня, и рот наполнился слюной.

Солнце опустилось низко, медленно потонув в кучах мусора, заставляя руины Нью-Йорка сиять призрачным светом. Перейдя Сорок седьмую улицу, Каттерсон повернул к дому.

Шахта вместе с застывшим навечно лифтом сохранилась в целости, но что толку мечтать о несбыточном? Поднявшись по лестнице к дверям своей квартиры, Каттерсон не сразу нашел в темноте пластину замка на стене. За дверью тем временем раздался смех — странный звук для непривычных ушей, — и потянуло запахом приготовленной пищи. Почти забытый аромат пришелся как удар в лицо: Пол сглотнул несколько раз, желудок напомнил о себе тупой болью.

Каттерсон открыл дверь, за которой безраздельно царствовал запах съестного. Барбара глядела с испугом, заметно побледнев; в любимом кресле сидел лохматый мужчина с густой бородой. Каттерсон знал непрошеного гостя, точнее, видел пару раз до этого — некий Хейдал.

— Ты) ведь знаешь Олафа Хейдала, Пол? — Барбара говорила против обыкновения тихо, даже робко. — Олаф? Пол?

— Мы с Барбарой воспользовались случаем перекусить, мистер Каттерсон, — произнес Хейдал хорошо поставленным голосом. — На случай, если хотите есть, мы вам оставили…

От запаха мутилось в голове; рот наполнился слюной. Барбара вытирала лицо салфеткой. Олаф Хейдал сохранял спокойствие и безмятежность, даже не поднявшись с кресла навстречу хозяину дома.

Каттерсону хватило трех скорых шагов, чтобы распахнуть дверь небольшой кухоньки. Увидев на сковороде кусок мяса, Катгерсон потребовал объяснений:

— Откуда это? Денег у нас нет.

— Я… мне…

— Мясо купил я, — негромко объяснил Олаф Хейдал. — Барбара сказала, что у вас нечего есть, а у меня сейчас больше, чем надо… Это скромный подарок.

— Понимаю. Подарок. И никаких дополнительных условий?

— О чем вы, мистер Каттерсон! Я не более чем гость Барбары.

— Очень хорошо. Прошу только не забывать — здесь мой дом. Скажите, Хейдал: на какую благодарность вы рассчитываете в обмен на этот подарок? Быть может, вас уже отблагодарили?

Олаф Хейдал приподнялся в кресле.

— Пол… пожалуйста!.. — заторопилась Барбара. — Олаф не имел в виду ничего дурного.

— Барбара не ошибается, мистер Каттерсон. — Хейдал снова опустился в кресло. — Угощайтесь: вам не повредит, а я буду только рад.

Каттерсон присмотрелся к гостю. Удается же некоторым наесть такие щеки… В наши-то дни?

— Не стесняйтесь, мы уже поели, мистер Каттерсон.

Выбрав тарелку, Каттерсон положил на нее мясо, вытащил нож из чехла — и остановился.

Барбара наклонилась вперед, не вставая со стула; в глазах ее ясно читался страх. Хейдал, напротив, устроился в кресле поудобнее. Таких довольных собой и жизнью людей Пол не видел с тех пор, как демобилизовался.

— Барбара! — Он старался говорить спокойно. — Что это за мясо? Говядина? Или, может, баранина?

— Не знаю, Пол, — промямлила Барбара. — Олаф не сказал…

— А если это, к примеру, собачатина? Филе из бродячей кошки? Стоило спросить Олафа, что там в меню. Почему бы тебе не спросить сейчас?

Барбара неуверенно посмотрела на гостя, потом на Каттерсона:

— Ешь, Пол. Можешь мне поверить, мясо хорошее. И я знаю, как ты голоден.

— Я предпочитаю товар с этикетками. Другого не ем. Нет, почему бы тебе не спросить мистера Хейдала про мясо? Откуда оно?

— Олаф… — Барбара повернулась к Хейдалу.

— Не думаю, что в наши дни стоит быть чересчур разборчивым, мистер Каттерсон. Довольствие больше не выдают, и неизвестно, когда в следующий раз можно будет приобрести мясо.

— Да я вот привередлив от рождения, Хейдал. Так что же это за мясо?

— Помилуйте, вы слишком любопытны! Дареному коню, как говорится…

— Я даже не уверен, что это конина. Повторяю вопрос: откуда мясо? — Каттерсон уже не сдерживался. — Филе из соседского мальчика? А может, бифштекс из прохожего, который забрел не туда однажды вечером?

Хейдал заметно побледнел.

— Язык не поворачивается? Нужное слово в глотке застревает? Очень просто: людоеды!

Кусок мяса полетел Барбаре в лицо; отскочив от щеки, упал под ноги. Каттерсон пушечным ядром вылетел из квартиры. Захлопывая за собой дверь, он успел разглядеть, как женщина, опустившись на колени, ищет мясо.

Быстро темнело; ночь опускалась на опасные, как никогда раньше, улицы. В оскверненный дом он решил не возвращаться, но жилье не самая насущная проблема.

Каттерсон ничего не ел вот уже скоро два дня. В кармане пальцы нащупали сложенную вдвое бумажку — адрес Мэлори. Что ж, получить еду или деньги можно сейчас только там. Только не сейчас, нет: пока он еще отдает себе отчет в своих действиях.

Ноги сами вынесли его к реке. Каттерсон знал, что на месте гигантской воронки стояло когда-то здание Организации Объединенных Наций. В глубину кратер достигал тысячи футов: здание ООН разбомбили сразу, еще в две тысячи двадцать восьмом году. Каттерсону тогда исполнился год. Правильные военные действия, с бомбардировками и битвами, продолжались лет пять-шесть, не больше. Потом оба полушария, опаленные и израненные, могли только вяло вцепляться друг другу в глотку, ведя войну на изнурение. В две тысячи сорок пятом Каттерсону исполнилось восемнадцать: девять долгих лет назад… Рост и физическая сила естественным образом привели его в армию — не самая тяжкая участь для того времени. За время службы Каттерсон побывал повсюду, от аппалачского пояса радиоактивного заражения до Атлантического побережья. Это пространство он привык считать своей родиной. Противник аккуратно нарезал Америку на десяток узких полос, надежно отделенных друг от друга огненными стенами. Если бы самолеты пережили войну, можно было бы летать с одной полоски на другую. Но исчезли не только самолеты. Ушла наука, ушла промышленность…

Каттерсон сел на краю воронки, свесив ноги; смотрел на реку невидящими глазами. Вот так вошел в двадцать первый век новый мир, полный надежд; вот так сидит Пол Каттерсон — подошвы над гигантской ямой, а в желудке грызущая пустота. Нет больше мира реактивных самолетов, обтекаемых форм и сверкающего металла. Когда-нибудь… когда-нибудь он возродится. Может быть.

Глаза Каттерсона сфокусировались на воде. Где-то за морем есть другие страны, такие же разоренные, как и Америка. Где-то за отравленными радиацией горами есть холмы, луга, водятся дикие звери… Там еще были пшеничные поля. Война все сожрала: посевы, пастбища, скот; человечество раздавило само себя.

Поднявшись на ноги, Каттерсон вернулся в темноту улиц. Редкие газовые фонари светили тускло, будто карликовые луны во время затмения. Земля больше не родила, а остатки человечества скопились в разрушенных городах, за вычетом немногих счастливчиков, осевших в оазисах, разбросанных по стране. Нью-Йорк представлял собой город живых скелетов, подбиравших последние крохи и надеявшихся, что бог даст день, бог даст и пищу.

Не видя ничего перед собой, Каттерсон столкнулся с невысоким человеком; схватил его за руку. Отец семейства, надо полагать: спешит домой к голодным детям.

— Простите, сэр… — занервничал незнакомец, пытаясь вырваться.

Может, он думает, что его собираются здесь зажарить?

— Я ничего вам не сделаю, — сказал Каттерсон. — Я просто ищу, чего бы поесть.

— У меня ничего нет.

— Я просто умираю от голода. А у вас, похоже, есть работа, какие-то деньги… Согласен за еду быть вашим телохранителем, рабом — кем угодно!

— Видишь ли, у меня нет ничего лишнего… Да отпусти же руку!

Коротышка устремился прочь.

«Мы все теперь бегаем друг от друга».

На темных улицах было пусто. Доживет ли он до утра или станет чьим-нибудь бифштексом? На самом деле его это уже не слишком волновало. Под рубашкой зачесалось, и Каттерсон сунул грязную руку за пазуху. Грудные мышцы почти истаяли, и пальцы цеплялись за ребра. Он потрогал давно не бритый подбородок — кожа обтягивала лицо туго, как никогда раньше.

Обходя воронки и карабкаясь по грудам мусора, Каттерсон уходил в сторону от центра города. В районе Пятидесятой улицы его догнал правительственный джип. Машина остановилась, из нее вышли двое вооруженных людей в форме.

— Не поздно ли гуляете, гражданин?

— Да вот, дышу воздухом.

— И только?

— Вам-то какая разница?

— А может, охотимся? Есть, знаете ли, охотники…

— Не заговаривайся, говнюк! — Каттерсон бросился на обидчика.

— Тише, тише, герой, — остановил Каттерсона второй солдат, — Это просто шутка.

— Славная шутка… Вам легко шутить. Получаете жратву за то, что носите форму: я сам служил, я знаю.

— Теперь все не так просто.

— Опять смеешься? Я семь лет прослужил, пока часть не расформировали — в пятьдесят втором. Мне ли не знать!

— Семь лет? В каком полку?

— Триста шестой передовой.

— А ты, случаем, не Каттерсон? Пол Каттерсон?

— Даже если так… Ну и что?

— Марка Лесвика знаешь?

— Я-то знаю. А ты? Ты сам — где его видел?

— Он мой брат. Все уши мне прожужжал: Каттерсон то, Каттерсон се… Самый здоровенный мужик на свете — аппетит как у быка.

— Как он теперь?

— Никак. — Солдат кашлянул. — Построили плот вместе с друзьями — думали доплыть до Южной Америки. Их потопила береговая охрана, прямо на выходе из гавани Нью-Йорка.

— Жаль… Мы с ним ладили. А на счет аппетита он не ошибся: я и сейчас жрать хочу.

— Не ты один. Солдат тоже сняли с довольствия. Вчера.

— Даже так? — рассмеялся Каттерсон. Пустынная улица отозвалась эхом. — Хорошо, не при мне это было. Я бы их сразу послал куда подальше.

— Хочешь с нами? Патруль кончится, в центр поедем. Увольнение…

— Не поздно ли? Который час? И куда именно?

— Без четверти три, — сказал солдат, посмотрев на часы. — Мы ищем одного парня по имени Мэлори. Говорят, он жратвой торгует, а нам вчера выплатили жалованье. — Солдат торжественно похлопал себя по карману.

Каттерсон моргнул.

— Что именно он продает, этот Мэлори? Вы знаете?

— Знаем. Какая разница? Когда жрать хочется, не все ли равно? Лучше так, чем сдохнуть от голода. Я уже видел парней вроде тебя — упрямых. Совесть им не позволяет… И ты сдашься, рано или поздно. Хотя, правда, выглядишь упрямым. Не знаю.

— Ага… — Пол шмыгнул носом. — Упрямый? Наверное. А может, не проголодался как следует. Спасибо, что хотели подвезти, но мне в центр не надо.

С этими словами, тяжело ступая, он ушел в темноту.

На свете было одно только место, где его хоть кто-то ждал.

Тихий книжник Хэл Норт жил подальше от центра, на Сто четырнадцатой улице. Несмотря на то что до квартиры Норта было почти четыре мили, виделись они с Каттерсоном довольно часто.

«Заходи в любое время, хоть днем, хоть ночью», — говаривал Норт. Каттерсону ничего другого не оставалось, и он воспользовался предложением. Норт оставался одним из немногих ученых, пытавшихся работать в Колумбийском университете. Собираясь в уцелевшей библиотеке, они спасали от гибели плесневеющие книги — и обменивались идеями.

Что говорил тот солдат? Без четверти три? Шагая широко и скоро, Каттерсон не замечал, как городские кварталы уходят за спину. Небо начинало бледнеть: до восхода оставалось совсем недолго.

Вот и нужная дверь. Каттерсон осторожно постучал: раз, два — третий погромче.

На стук отозвались шаги, за шагами — сиплый, усталый голос:

— Кто там?

— Пол Каттерсон. Не разбудил?..

Дверь открылась.

— Каттерсон? Заходите! Чему обязан?

— Вы приглашали заходить в случае нужды. Вот нужда и наступила. — Каттерсон присел на краешек кровати. — Я два дня не ел. Почти два дня.

— Тогда вы попали по адресу, — негромко рассмеялся Норт — Сейчас бутерброд с маргарином сделаю — еще осталось…

— Уверены, что можете себе такое позволить?

Открыв буфет, Норт вытащил каравай хлеба. Каттерсон проглотил слюну.

— Уверен, Пол. Ем я немного и всегда откладываю часть довольствия. Чем богаты…

На Каттерсона обрушилась волна любви и благодарности. Она покрыла на мгновение все человечество и тихо отступила.

— Спасибо, Хэл. Большое спасибо.

На кровати лежала открытая книга, засаленная и потрепанная. Глаза сами зацепились за строчки; Каттерсон прочитал вслух:

Мучительной державы властелин

Грудь изо льда вздымал наполовину;

И мне по росту ближе исполин,

Чем руки Люцифера исполину[1].

Хэл Норт поставил на кровать небольшую тарелку с угощением.

— Всю ночь читал. Вчера захотелось полистать — и просидел всю ночь, до вашего прихода.

— Дантов ад. До чего кстати… — вздохнул Каттерсон — Хорошо бы перечитать толком. Сколько уже не брал книгу в руки: солдату не до того.

— Стоит только захотеть, Пол, — грустно улыбнулся Норт, указывая на полку, где в беспорядке стояли потрепанные тома. — Рабле, Джойс, Вольтер, Эсхил, Гомер, Шекспир… В этом мире не осталось ничего более ценного. Заменяли мне завтраки, обеды и ужины, когда еду было ни за какие деньги не купить.

— Как бы нам не пришлось сесть на диету из одних книг, Хэл. Вы давно не выходили на улицу?

— Больше недели. Довольствие за меня получал Хенрикс: приносил сюда и брал почитать книги. Последний раз вчера, нет… позавчера — ему нужен был сборник греческих трагедий. Оперу пишет по пьесе Эсхила.

— Бедолага. Зачем писать музыку, когда нет больше ни оркестров, ни записей, ни концертов? Он сам никогда не сможет услышать свою музыку.

Норт открыл окно; утренний воздух потек в комнату.

— Отнюдь. Музыка играет у него в голове — этого достаточно. Да и не так много ему осталось.

— Довольствие больше не выдают, — сказал Каттерсон.

— Знаю.

— Там… уже едят друг друга. Вчера на моих глазах убили женщину — зарезали, будто овцу.

Норт покачал головой, пропуская между пальцев спутанную прядь седых волос.

— Так скоро. Думал, они продержатся дольше.

— Люди голодают, Хэл.

— Голодают? Конечно. Ты тоже голодаешь. Через день-два кончатся запасы, и мне самому будет нечего есть. Только чтобы дойти до каннибализма, голода недостаточно. Эти люди отказались от последней искорки человеческого в себе. Опускались понемногу, ступенька за ступенькой, и теперь — все.

Ниже некуда. Рано или поздно очередь дойдет до вас — и до меня. Выйдем на улицу и начнем охотиться. Ради мяса.

— Хэл!..

— Не смотри на меня так, Пол, — грустно улыбнулся Норт. — Подождем пару дней. Есть еще несъеденная обувь, кожаные переплеты. Их не хватит надолго. Меня тошнит от самой мысли, но это неизбежно. Общество приговорено: последние запреты теряют силу. Может, мы упрямее других, а может, просто привередливее. Но и до нас дойдет очередь.

— Я так не думаю. — Каттерсон встал.

— Садитесь. Вы устали. По правде говоря, от вас тоже один скелет остался. Мой могучий друг Каттерсон! Где он сейчас? Где его мускулы? — Норт протянул руку, чтобы пощупать бицепс. — Кожа да кости, уже сейчас. Вы сгораете, как свечка, Пол. Огонек скоро погаснет, и вы сдадитесь. Как и остальные.

— Может, вы и правы, Хэл. Когда во мне не останется жизни, когда я достаточно проголодаюсь и перестану быть человеком — выйду на охоту, как остальные. Но пока… пока буду держаться. Так долго, как только смогу.

Снова присев на кровать, Каттерсон аккуратно перевернул страницу «Божественной комедии».

Хенрикс вернулся на следующий день, осунувшийся и с нездоровым блеском в глазах. Сказав, что время еще не созрело для Эсхила, выбрал вместо греческих трагедий тоненькую книжку стихов Эзры Паунда. Норт заставил его немного поесть; музыкант принял еду с благодарностью, но без стеснения; уходя, бросил странный взгляд на Катгерсона.

За Хенриксом приходили другие: Комар, Голдман, Де Мец — все, как и хозяин, застали те давние времена, когда бесконечной войны еще не было. В глазах тощих скелетов по-прежнему горел неугасимый огонь жажды знания. Каждому из них Норт представлял Каттерсона; живые скелеты бросали рассеянный взгляд на некогда могучую фигуру солдата и обращались к книжным полкам.

Через некоторое время гости перестали приходить. Каттерсон часами смотрел в окно; улицы так и оставались пустыми. С тех пор как пришел последний конвой с продовольствием из оазиса Трентон, прошло четыре дня.

На следующее утро пошел снег и не прекращался до вечера. Когда настало время ужина, Норт подтащил кресло к буфету; балансируя на подлокотниках, обшарил верхнюю полку.

— Даже матушка Хаббард[2] жила лучше меня. У нее по крайней мере была собака.

— Чего? — не понял Катгерсон.

— Это из детства. Проще говоря, есть больше нечего.

— Совсем?

— Совсем, — кисло улыбнулся Норт.

Прикрыв глаза, Каттерсон откинулся на спинку кресла, прислушиваясь к пустоте в желудке.

Следующий день они прожили натощак. Редкий снежок не переставал сыпаться с неба. Почти все время Каттерсон просидел у окна; чистый, сплошной снежный покров так и остался нетронутым.

Проснувшись на следующее утро, Каттерсон увидел, как Норт отдирает обложку от греческих трагедий. Красный сафьян окунулся в кипяток.

— А, ты встал? Готовлю завтрак.

Обложка оказалась не слишком вкусной, но каждый честно разжевал свою долю в мягкую кашицу, чтобы обмануть истерзанный голодом желудок. Под конец Пола едва не вырвало.

Первый день, прожитый на переплетах.

— Город вымер, — сказал Каттерсон, глядя в окно. — Ни одного прохожего. Никаких следов на снегу.

Норт не ответил.

— Так больше невозможно. Я пошел — надо добыть настоящей еды.

— Где?

— Пройду по Бродвею. Может, собаку поймаю. Мы здесь подохнем.

— Не ходи, Пол.

— Это почему? Лучше охотиться там, чем умирать здесь. Крупному парню вроде меня нужно много еды — тебе хорошо, ты мелкий… Может, найду что-нибудь на Бродвее. Терять нам нечего.

Норт улыбнулся:

— Что ж, ступай.

Пристегнув нож и одевшись во все теплое, что только нашлось в доме, Каттерсон отправился на охоту. В голове звенело от голода; ему казалось, он плывет, а не спускается по лестнице, неся под ребрами тугой ком пустого желудка.

Руины по сторонам опустевших улиц покрывал чистый снежок; Каттерсон направился к центру города, оставляя за собой цепочку следов — единственную на нетронутом белом покрове.

На пересечении Девяносто шестой и Бродвея обнаружились первые признаки жизни: несколько человек у следующего перекрестка. С бьющимся сердцем, Каттерсон заторопился им навстречу — и застыл на месте.

Над свежим трупом, распростертым на снегу, отчаянно дрались двое мальчишек лет двенадцати; третий осторожно подбирался поближе. Постояв секунду-другую, Каттерсон перешел на другую сторону улицы.

Пустота и снег его больше не угнетали. Когда мир вокруг тебя рушится, спасение на одиноком пути.

Остановившись, Каттерсон посмотрел назад. Длинная цепочка следов, единственная на чистом снегу, уходила вдаль, теряясь из виду. Сколько еще впереди безлюдных кварталов?

Девяностая. Восемьдесят седьмая. Восемьдесят пятая. Дойдя до Восемьдесят четвертой, Каттерсон заметил на углу, у следующего перекрестка, что-то темное. Скорым шагом приблизился и обнаружил лежавшего ничком человека. Нагнувшись, присмотрелся внимательнее.

Пол осторожно перевернул труп. Щеки еще хранили румянец от легкого мороза: бедолага умер, наверное, несколько минут назад. Каттерсон выпрямился и осмотрелся. К окну поблизости прижались изнутри два бледных лица — смотрят с вожделением.

Пока Пол вертел головой, у трупа объявился невысокий смуглый человечек. Некоторое время они мерили друг друга взглядами — гигант и карлик. Глаза карлика горели, в лице читалась решимость. Подошли еще два человека: оборванная женщина и мальчик лет восьми-девяти. Склонившись над трупом, Катгерсон сделал вид, что пытается его опознать, — на самом деле присматривался к своей компании.

Компания увеличилась еще на двух человек; теперь вокруг трупа полукругом стояли и молчали пятеро. Смуглый коротышка сделал приглашающий жест — из дома напротив вышли мужчина и две женщины. Каттерсон нахмурился. Неаппетитного зрелища теперь не избежать.

С неба по-прежнему падал редкий снег. Голод резал внутренности ножом. Тело лежит между ними, одно на всех. Сейчас начнется.

Коротышка потянулся к трупу, Каттерсон подхватил тело на руки, остальные с криками начали тянуть, каждый на себя. Так они закружились в безумном хороводе. Отбиваться одной рукой и ногами было трудно, тем более при таком численном перевесе на стороне противника. Тем более когда ты так ослабел от хронического недоедания.

Зато на стороне Каттерсона оставалось преимущество в живом весе, даже сейчас очень заметное. Он ударил кого-то в лицо — раздался хруст сломанной челюсти; махнул ногой назад — затрещали чьи-то ребра.

— Убирайтесь! Убирайтесь все! Он мой!..

На Каттерсона набросилась женщина; ударом ноги он послал ее в ближайший сугроб.

— Он мой! Проваливайте!

Противники, надо полагать, ослабели от голода больше Каттерсона: драка закончилась тем, что конкуренты оказались на снегу. Все, кроме восьмилетнего мальчишки: этот, решительно приблизившись, бросился бывшему солдату на спину.

Так он и висел там: сил хватило, только чтобы вцепиться и не отпускать. Не обращая внимания, Каттерсон пошел вперед, с трупом на руках и мальчишкой на спине. Боевой пыл в нем постепенно угасал.

Осталось отнести свежего покойника на квартиру Норту; они его разделают без труда. Хватит на много дней: они будут жить…

Осознав, что происходит — уже произошло, — Каттерсон уронил труп и отшатнулся. Отступив на несколько шагов, осел в снег и опустил голову. Люди потянулись к телу; подхватили его, чтобы унести. Мальчишка соскользнул со спины и исчез. Каттерсон остался один.

— Прости, — пробормотал он хрипло.

Некоторое время он стоял на коленях, тряся головой и облизывая губы.

— Отдельное прощение? Мне? Зачем себя обманывать — я один из них. Уже.

Поднявшись с колен, Каттерсон посмотрел на руки — и двинулся вперед. Шел он медленно и безостановочно, нащупывая в кармане бумажку с адресом. Зная, что сдался и не может более ни на что претендовать.

Снежинки не таяли, застревая в волосах, над бледным лицом.

«Выгляжу, наверное, седым стариком».

С Бродвея Каттерсон свернул в сторону Центрального парка. Девственный снег лежал повсюду. Долгая зима вступала в свои права.

— Норт не ошибся, — негромко сообщил Каттерсон белому безмолвию, в которое превратился Центральный парк. — Больше не могу, — сказал он руинам, укрытым снегом.

«Мэлори, 218 Вест, 42-я улица». Спрятав бумажку, Каттерсон зашагал дальше, коченея от холода.

Ресницы прищуренных глаз обросли кристалликами льда, сердце колотилось в горле, подбираясь к губам, склеившимся от голода. Семидесятая, Шестьдесят пятая — запутавшись, Каттерсон прошел сначала по Колумбус-авеню, потом по Амстердам-авеню. Странные имена из прошлого, которого никогда не было.

Прошел, наверное, час, потом другой. Улицы оставались безлюдными. Живые голодали в безопасности своих квартир — и следили за гигантом, оставляющим следы на снегу.

Когда он добрался до Пятидесятой, солнце уже садилось. Чувство голода отступило: для Каттерсона осталась только цель впереди. Свернуть с дороги он уже не мог.

Вот и Сорок вторая улица. Теперь понятно: туда… По темной лестнице — наверх. Каждая площадка, каждая ступень давались как горная вершина, но Каттерсон не отступал.

На пятом этаже все-таки пришлось сесть на ступеньку, отдышаться. Мимо прошел, важно задрав нос, лакей в зеленой ливрее, мерцающей в тусклом свете. На серебряном подносе — жареный поросенок с яблоком во рту. Каттерсон рванулся, но его руки пронизали блюдо насквозь: поросенок и лакей разлетелись мыльными пузырями, канули во тьму и безмолвие.

Еще один пролет. Последняя площадка. На сковороде шипит мясо. Нежное, сочное мясо, заполняющее дыру, где раньше был желудок.

На верхней ступеньке он потерял равновесие; повело назад, но удалось в последний момент ухватиться за перила.

Вот она — дверь. По коридору налево. За дверью шум. Там пируют, и ему пора присоединиться. Каттерсон забарабанил в дверь.

Шум сделался громче.

— Мэлори! Мэлори, открой! Это я, Каттерсон! Большой Каттерсон! Открой, Мэлори, я пришел!

Дверная ручка пришла в движение.

— Мэлори! МэЛори!..

Пол опустился на колени. Когда дверь открылась, он рухнул через порог лицом вниз.

Абсолютно невозможно

© Перевод В. Вебера

На детекторе, что стоял в углу небольшой комнаты, засветилась розовая точка. Малер взглянул на грустного путешественника во времени, сидевшего перед ним в громоздком космическом скафандре, и усталым жестом указал на детектор.

— Видите, еще один. Попав на Луну, вы найдете там многих своих коллег. За те восемь лет, что я руковожу Бюро, мне пришлось отправить туда более четырех тысяч человек. Почти по пятьсот в год. Не проходит и дня, чтобы кто-то не посетил наш две тысячи семьсот восемьдесят четвертый год.

— И вы никого не отпустили. Каждый, кто прибыл к вам, тут же отправлялся на Луну. Каждый.

— Да, — твердо ответил Малер, вглядываясь в защитное стекло, скрывавшее лицо пришельца.

Он часто думал о людях, покинувших Землю по его приказу. Взять хотя бы вот этого, маленького роста, хрупкого телосложения, с венчиком седых, мокрых от пота волос. Наверное, ученый, уважаемый человек своего времени, почтенный отец семейства (впрочем, почти все, кто попадал к нему, семьями не обзавелись). Возможно, его знания могли бы принести неоценимую пользу и в двадцать восьмом веке. Возможно, и нет. Но это не имело ровно никакого значения. Так или иначе, его путь, как и путь его предшественников, лежал на Луну, где ему предстояло провести остаток дней в отвратительных, примитивных условиях под куполом.

— Не думаете ли вы, что это жестоко? — спросил старик, — Я прибыл сюда с мирными намерениями, не собираясь причинять вам никакого вреда. Я всего лишь научный наблюдатель из прошлого. Движимый любопытством, я решился на путешествие во времени и не ожидал, что наградой мне будет пожизненное заточение на Луне.

— Весьма сожалею, — Малер встал.

Пора заканчивать разговор, так как его уже ждал следующий гость. Бывали дни, когда они появлялись один за другим. Хорошо еще, что их вовремя засекали.

— Но разве я не могу жить на Земле, оставаясь в скафандре? — торопливо спросил путешественник, чувствуя, что его вот-вот выпроводят из кабинета. — В этом случае также будет исключен любой контакт с атмосферой.

— Пожалуйста, не усугубляйте моего и без того трудного положения, — ответил Малер. — Я уже объяснял, что это абсолютно невозможно. Исключения недопустимы. Уже двести лет, как Земля не знает болезней. За этот период наши организмы утратили сопротивляемость, приобретенную бесчисленными поколениями прошлого. Я рискую собственной жизнью, находясь возле вас, даже несмотря на ваш скафандр.

Малер подал сигнал высоким, мускулистым охранникам. Они ждали в коридоре, закованные в скафандры, которые предохраняли их от инфекций. Приближался самый неприятный момент.

— Послушайте, — нахмурившись, продолжал Малер. — Вы же ходячая смерть. Микробов, гнездящихся в вашем теле, вполне достаточно, чтобы уничтожить полмира. Даже простуда, обычная простуда может лишить жизни миллионы людей. За последние два столетия сопротивляемость болезням практически утрачена. Она уже не нужна человеческому организму. Мы победили все болезни. Но вы, путешественники во времени, появляетесь здесь с их полным букетом. И мы не можем оставить вас на Земле.

— Ноя…

— Знаю. Вы поклянетесь всем святым, что никогда не снимете этот скафандр. Сожалею, но даже слово честнейшего из людей ничто по сравнению с безопасностью миллиардов землян. Мы не можем разрешить вам остаться. Это жестоко, несправедливо, но другого выхода нет. Вы, разумеется, не предполагали, что вас ждет такая встреча. Повторяю, мне очень жаль. Но, с другой стороны, отправляясь в будущее, вы знали, что не сможете вернуться назад, и, следовательно, всецело отдавали себя в руки живущих там. — Малер начал складывать лежавшие перед ним бумага, показывая, что разговор окончен. — Чертовски жаль, но вы должны нас понять. Само ваше присутствие пугает нас до смерти. Мы не имеем права позволить вам ходить по Земле, даже в космическом скафандре. Это абсолютно невозможно. Для вас есть только один путь — на Луну.

Он взглянул на охранников:

— Уведите его.

Стража направилась к старику и по возможности деликатно выпроводила его из кабинета.

После их ухода Малер с облегчением откинулся в пневмо-кресле и прополоскал рот. Длинные речи всегда выматывали его, после них саднило в горле.

«В один прекрасный день я заработаю себе рак от этих бесконечных разговоров, — подумал он. — А это сопряжено с операцией. Но кто, кроме меня, будет всем этим заниматься?»

Из коридора все еще доносились протестующие крики старика. Когда-то Малер готов был уйти с этой работы, испытывая жалость к ни в чем не повинным пришельцам из прошлого. Но восемь лет закалили его.

Впрочем, именно твердость характера Малера послужила причиной его назначения на должность директора Бюро. Работа была тяжелая и требовала от исполнителя сильной воли. Кондрин, его предшественник, был сделан из другого теста и в результате сам оказался на Луне. Возглавляя Бюро всего лишь год, он настолько размяк, что разрешил уйти одному путешественнику. Тот обещал спрятаться в Антарктиде, и Кондрин, полагая, что Антарктида столь же безопасна, как Луна, по недомыслию отпустил его. Тогда-то директором и назначили Малера, и в последующие восемь лет все до единого пришельцы из прошлого — а их набралось четыре тысячи — неукоснительно высылались на Луну. Первым был беглец, ощущенный Кондрином и пойманный в Буэнос-Айресе (его смогли засечь по болезням, охватившим регион от Аппалачей до протектората Аргентины), вторым — сам Кондрин. Работа отнимала много сил, но Малер ею гордился. Возглавлять Бюро мог только сильный человек.

Он откинулся в кресле в ожидании очередного путешественника. Неслышно открылась дверь, и в кабинет вошел дородный мужчина с таймером в руке. Это был доктор Форнет, главный врач Бюро.

— Взял у нашего последнего клиента, — сказал доктор. — Тот уверяет, будто этот таймер действует в двух направлениях, и я решил, что вам будет любопытно взглянуть на него.

Малер выпрямился. Таймер, обеспечивающий перемещение не только в будущее, но и в прошлое? Маловероятно. Однако, если это так, лунной тюрьме придет конец. Но откуда мог взяться подобный механизм?

Малер протянул руку к таймеру.

— Похоже, обычная конструкция двадцать четвертого века.

— Но обратите внимание на второй циферблат.

Малер присмотрелся повнимательнее и кивнул.

— Да, вероятно, он предназначен для перемещения в прошлое. Но как это проверить? И потом, почему у других нет такого таймера? Откуда он взялся в двадцать четвертом веке? Даже мы не научились путешествовать в двух направлениях, только в будущее, а наши ученые считают, что попасть в прошлое теоретически невозможно. Однако было бы неплохо, — задумчиво произнес Малер, — если бы его слова оказались правдой. Надо хорошенько исследовать этот таймер. Хотя, признаться, мне не верится, что он работоспособен. Приведите-ка сюда нашего гостя. Кстати, что показало медицинское обследование?

— Как всегда, — угрюмо ответил Форнет. — Полный набор самых заразных заболеваний. Чем быстрее отправим его на Луну, тем лучше.

Доктор махнул рукой, и охранники ввели в комнату пришельца из прошлого.

Малер улыбнулся. О сверхосторожности доктора Форнета в Бюро ходили легенды. Даже если бы путешественник прибыл из двадцать восьмого столетия, когда на Земле уже не было болезней, Форнет все равно нашел бы у него что-нибудь подозрительное, начиная с астмы и кончая проказой.

Гость оказался мужчиной довольно высокого роста и, по всей видимости, молодым. Хотя его лицо едва просматривалось сквозь стекло шлема, без которого ни один путешественник во времени не имел права появляться на Земле, Малеру показалось, что незнакомец чем-то напоминает его самого. Когда пришельца ввели в кабинет, его глаза удивленно раскрылись.

— Вот уж не думал встретить тебя здесь! — воскликнул путешественник. Его голос, усиленный динамиком, наполнил маленький кабинет. — Ты — Малер, не так ли?

— Совершенно верно, — сказал директор Бюро.

— Пройти сквозь все эти годы — и найти тебя. И кто-то еще смеет говорить о невероятности!

Малер пропустил его слова мимо ушей, не позволяя втянуть себя в дискуссию. Он давно уяснил, что с путешественниками нельзя вести дружескую беседу. В обязанности директора входило лишь краткое объяснение причин, по которым пришельца следовало отправить на Луну, причем как можно скорее.

— Вы утверждаете, что эта штуковина обеспечивает перемещение как в будущее, так и в прошлое? — спросил Малер, показывая на таймер.

— Да, — подтвердил пришелец — Работает в двух направлениях. Нажав эту кнопку, вы окажетесь в две тысячи триста шестидесятом году или около того.

— Вы сделали его сами?

— Я? Нет, конечно, нет. Я его нашел. Это долгая история, и у меня нет времени, чтобы рассказать ее. К тому же, попытайся я это сделать, все совершенно запутается. Давайте побыстрее покончим с формальностями. Я понимаю, что у меня нет ни единого шанса остаться на Земле, и прошу отправить меня на Луну.

— Вам, разумеется, известно, что в наше время побеждены все болезни… — торжественно начал Малер.

— …а я битком набит вирусами и микробами, которых вполне достаточно для уничтожения человечества, — продолжил пришелец. — И оставить меня на Земле абсолютно невозможно. Хорошо, не буду с вами спорить. Где тут ракета на Луну?

«Абсолютно невозможно»! Его любимая фраза. Малер хмыкнул. Должно быть, кто-то из молодых техников предупредил пришельца о том, что его ждет, и тот смирился, поняв безнадежность своего положения. Ну что ж, тем лучше.

«Абсолютно невозможно».

Да, думал Малер, эти два слова полностью характеризуют его деловые качества. Скорее всего, он останется единственным директором Бюро, который никогда не поддастся на уловки пришельцев из прошлого и отправит на Луну каждого, кто попадет к нему в руки. А другие, до и после него, в какой-то момент дрогнут, пойдут на риск и оставят кого-то на Земле. Но только не Малер. Абсолютно Невозможный Малер. Он понимает, какая ответственность возложена на его плечи, и не собирается подвести тех, кто доверия ему это важное дело. Все пришельцы из прошлого, все до единого, должны отправляться на Луну. И как можно скорее. Здесь не должно быть смягчающих обстоятельств.

— Ну и отлично, — сказал Малер. — Я рад, что вы понимаете необходимость предпринимаемых нами мер предосторожности.

— Возможно, я понимаю далеко не все, — сказал пришелец, — но знаю, что мои слова ничего не изменят. — Он повернулся к страже. — Я готов. Прикажите меня увести.

По знаку Малера охранники вывели пришельца в коридор.

Удивленный директор Бюро долго смотрел ему вслед.

«Если бы все были такие, как этот, — подумал он. — Пожалуй, он даже мне симпатичен. Здравомыслящий человек. Понял, что обстоятельства выше его, и не стал биться головой об стенку. Даже жаль, что он не остался на Земле. В наши дни не часто встретишь такого человека. Но я не имею права на симпатию! Я не могу расслабляться».

Ему удавалось так долго и так хорошо выполнять свою работу только потому, что он смог полностью подавить симпатию к этим несчастным, которых ему предстояло приговорить к пожизненному изгнанию. Если бы открылась возможность отправить их куда-то еще, предпочтительно назад, в их собственное время, он бы первым выступил за уничтожение лунной тюрьмы. Но, не имея другого выхода, он чрезвычайно ответственно относился к порученному делу.

Малер взял со стола прибор и еще раз внимательно осмотрел его. Двустороннее перемещение во времени решило бы проблему. По прибытии путешественника хватали бы и отправляли обратно. И скоро они перестали бы появляться. Такой исход вполне устроил бы Малера. Он нередко задумывался над тем, что говорят о нем пленники Луны. И вообще, двусторонний таймер изменил бы весь мир. Если люди смогут перемещаться во времени вперед и назад, прошлое, настоящее и будущее сольются в единое целое. Трудно даже представить, что тогда произойдет.

Но, даже держа таймер в руке, Малер продолжал сомневаться. Практическая возможность перемещения во времени была открыта почти шесть столетий назад, но никому не удавалось создать прибор, обеспечивающий движение в обоих направлениях. Более того, никто не встречал пришельцев из будущего. А между тем, если бы двусторонний таймер существовал, они появлялись бы ничуть не реже, чем гости из прошлого.

Значит, этот пришелец солгал, с сожалением заключил Малер. Двустороннего таймера нет и быть не может. Очередная выдумка, чтобы ввести землян в заблуждение. Нет прибора, с помощью которого человек мог бы отравиться в прошлое, потому что это невозможно. Абсолютно невозможно.

Но Малер не мог оторвать глаз от таймера. Один циферблат, как обычно, предназначался для установки даты в будущем, другой указывал дату обратного путешествия. Тот, кто изготовил эту подделку, затратил немало времени, чтобы придать ей хотя бы внешнюю достоверность. Но зачем? А что, если пришелец говорил правду? Если бы он мог проверить прибор, попавший к нему в руки. Всегда оставался шанс, что таймер работоспособен, и тогда его перестанут называть Абсолютно Невозможным Малером.

Он повертел таймер в руках. Довольно грубое устройство, обычный преобразователь темпорального поля, еще без веньерной системы, изобретенной в двадцать пятом веке.

Малер прищурился, стараясь получше разглядеть инструкцию.

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ», — прочитал он.

Он внимательно посмотрел на кнопку. Мозг пронзила заманчивая мысль, но он тут же прогнал ее прочь, однако ненадолго. «Это же так просто!» Что, если… Нет!

Но…

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!»

Искушение было слишком велико.

«Только попробовать чуть-чуть…»

Нет!

«НАЖМИ ЛЕВУЮ КНОПКУ!»

Малер дотронулся до указанного места. Послышался щелчок электрического разряда. В следующее же мгновение Малер отдернул руку и хотел положить прибор на стол, но у него зарябило в глазах, и кабинет куда-то исчез.

Тяжелый, наполненный миазмами воздух не давал вздохнуть полной грудью.

«Наверное, сломался кондиционер», — подумал Малер и огляделся.

Гигантские уродливые здания, устремленные ввысь. Черные облака дыма, плывущие по серому небу. Визг тормозов, грохот машин, хриплые гудки большого города.

Он стоял посреди огромного города, на улице, запруженной людьми. Нервными, сердитыми, куда-то спешившими. Сколько раз он видел эти пустые взгляды у путешественников во времени, удирающих в благословенное будущее.

Малер взглянул на прибор, зажатый в правой руке, и все понял.

Таймер обеспечивал перемещение не только в будущее, но и в прошлое.

Лунной тюрьме пришел конец. Начинался новый период человеческой истории. Но что он делает в этом ужасном мире? Левая рука Малера потянулась к таймеру.

Его резко толкнули сзади. Толпа несла Малера с собой, и ему едва удалось устоять на ногах. Тут же чья-то рука схватила его за шиворот.

— Документы, прыгун.

Малер обернулся и увидел широкоплечего мужчину в темно-коричневой форме с двумя рядами металлических пуговиц. Глаза-щелочки подозрительно оглядывали Малера.

— Ты слышал? Показывай документы, не то я отведу тебя куда следует.

Малер вырвался и нырнул в толпу. Ему требовалась лишь секунда, чтобы настроить таймер и покинуть этот зловонный, пропитанный микробами век.

— Это прыгун! — крикнул кто-то. — Держи его!

Одиночный крик перешел в рев.

— Держи его! Держи!

Нет-нет, он не мог оставаться тут слишком долго. Малер свернул налево, в боковую улочку, а за ним неслась ревущая толпа.

— Пошлите за полицией! — прогремел чей-то бас. — Они схватят его!

Открытая дверь влекла к себе. Малер вбежал внутрь и захлопнул ее за собой, оказавшись в магазине.

— Чем я могу быть полезен? — Навстречу ему заспешил продавец. — У нас имеются последние модели…

— Отстаньте от меня! — рявкнул Малер, вглядываясь в таймер.

Озадаченный продавец молча смотрел, как он поворачивает маленький диск.

Веньера не было. Малеру оставалось только надеяться, что он попадет в свой год. Внезапно продавец вскрикнул и устремился к нему. Но Малер уже нажал на кнопку.

Сладкий воздух двадцать восьмого столетия пьянил, как молодое вино.

«Неудивительно, что так много пришельцев из прошлого стремятся сюда, — думал Малер, сдерживая биение взволнованного сердца. — Наверное, жизнь на Луне и то лучше, чем там».

Прежде всего следовало привести себя в порядок, умыться, залечить синяки и ссадины, полученные во время недолгого путешествия в прошлое, переодеться. Едва ли его узнают в Бюро таким — с заплывшим глазом, с распухшей щекой, в порванной одежде. Малер огляделся в поисках ближайшего «Уголка отдыха». Заметив знакомый знак, он уже направился к нему, как услышал позади мелодичный звон и оглянулся. По улице медленно катилась низкая тележка с детектором, а следом за ней шли два охранника Бюро в защитных скафандрах.

«Ну разумеется», — вздохнул Малер.

Он же прибыл из прошлого, и детекторы, как и положено, зафиксировали его появление в двадцать восьмом веке. Ни один путешественник во времени не мог проскочить мимо них незамеченным.

Малер быстрым шагом направился к охранникам. Их лица были ему незнакомы, но он особо не удивился, так как не мог знать лично каждого из многочисленных работников Бюро. Да и вид тележки со звенящим детектором доставил ему огромное удовольствие. Они начали использоваться по его инициативе, а это означало, что он вернулся практически в то время, из которого отправился в прошлое.

— Рад вас видеть, — приветствовал Малер охранников. — У меня туг кое-что не заладилось.

Не обращая внимания на его слова, охранники вытащили из тележки космический скафандр.

— Хватит болтать, — сказал один из них. — Залезай сюда.

Малер побледнел.

— Но я же не пришелец из прошлого! Подождите, ребята! Это ошибка. Я — Малер, директор Бюро. Ваш начальник.

— Хватит шутить, приятель, — пробурчал охранник повыше, в то время как его спутник напялил на Малера скафандр. Вне себя от ужаса, директор Бюро понял, что его не узнали.

— Не волнуйтесь, — успокоил его невысокий охранник. — Мы отвезем вас к шефу, который все объяснит и…

— Но шеф — это я! — запротестовал Малер. — Я изучал таймер, который обеспечивает перемещение в обоих направлениях, и случайно отправил себя в прошлое. Снимите с меня эту штуку, и я покажу вам удостоверение. Тогда вы сможете убедиться в моей правоте.

— Послушай, приятель, не надо нас ни в чем убеждать. Если хочешь, расскажи все шефу. Ну как, сам пойдешь или тащить тебя силком?

Малер решил, что бессмысленно объяснять случившееся и тому молодому врачу, который его осматривал в Бюро. Все только еще больше запутается. Нет, он подождет, пока его проведут к шефу.

Постепенно Малер начал понимать, что произошло. Видимо, он попал в будущее через несколько лет после своей смерти. Бюро к тому времени возглавлял кто-то еще, а о нем, Малере, давно забыли. (При мысли о том, что в этот самый момент пепел от его останков покоится в урне, по спине Малера пробежал холодок.)

Встретившись с новым директором Бюро, он просто и спокойно объяснит создавшуюся ситуацию и попросит разрешения вернуться назад, на десять, двадцать, тридцать лет, в то время, к которому он принадлежал и где он мог передать двусторонний таймер соответствующим властям и возобновить жизнь с момента отбытия в прошлое. И тогда, скорее всего, уже не придется отправлять путешественников во времени на Луну и отпадет необходимость в Абсолютно Невозможном Малере.

Но вдруг его осенило: «Если я это сделал, то почему до сих пор существует Бюро?»

Малер почувствовал леденящий холодок страха.

— Заканчивайте поскорее, — поторопил он врача.

— Не понимаю, куда вы спешите! — огрызнулся тот. — Или вам нравится жизнь на Луне?

— Обо мне не беспокойтесь, — уверенно ответил Малер. — Если б вы знали, кто я такой, то подумали бы дважды, прежде чем…

— Это ваш таймер? — устало спросил врач.

— Не совсем. То есть… да. И будьте с ним осторожны. Это единственный в мире таймер, способный перенести человека не только в будущее, но и в прошлое.

— Неужели? — удивился врач. — И в прошлое тоже?

— Да. И если вы отведете меня к шефу…

— Минутку. Я хочу показать ваш таймер главному врачу.

Врач вернулся через несколько минут.

— Все в порядке. Шеф вас ждет. Я бы не советовал вам спорить с ним, это ничего не изменит. Вам следовало оставаться в своем времени.

Вновь появились охранники и повели Малера по знакомому коридору к маленькому, залитому ярким светом кабинету директора, в котором он провел восемь лет. Правда, по другую сторону стола.

Подходя к двери, Малер еще раз повторил про себя все аргументы, которые он собирался высказать новому директору Бюро. Он кратко обрисует свое путешествие в прошлое и обратно, докажет, что он — Малер, и попросит разрешения воспользоваться таймером для возвращения в свое время. Директор, естественно, сначала встретит его слова враждебно, потом заинтересуется и, наконец, рассмеется, слушая рассказ о злоключениях коллеги. А затем, несомненно, удовлетворит его просьбу, но не раньше чем они обменяются мнениями о работе, которой и тот и другой занимались, казалось бы, одновременно, но вместе с тем разделенные временной пропастью. Малер поклялся самому себе, что, вернувшись, никогда не коснется таймера. И вообще, уйдет из Бюро. Пусть другие отправляют путешественников во времени на Луну или в прошлое.

Он шагнул вперед и пересек луч фотоэлемента. Дверь беззвучно отворилась. За столом сидел высокий, крепко сложенный мужчина с суровым лицом.

Он, Малер, собственной персоной.

Сквозь стекло гермошлема Малер глядел на сидевшего перед ним человека.

Малер! За столом сидел Абсолютно Невозможный Малер. Человек, отправивший на Луну четыре тысячи пришельцев из прошлого, не сделав ни для одного из них исключения.

«И если он — Малер, кто же тогда я?»

И тут Малер понял, что круг замкнулся. Он вспомнил того самого путешественника во времени с твердым голосом, уверенного в себе, заявившего, что его таймер обеспечивает перемещение не только в будущее, но и в прошлое, а затем без долгих споров отбывшего на Луну. Теперь он знал, кто был этим путешественником.

Но с чего начался этот круг? Откуда взялся этот удивительный таймер? Он ушел в прошлое, чтобы принести таймер в настоящее, чтобы взять его в прошлое, чтобы…

У Малера закружилась голова. Выхода не было. Он взглянул на директора Бюро и шагнул вперед, чувствуя, как вокруг поднимаются стены лабиринта, а попытка выбраться из него обречена на неудачу.

Спорить не имело смысла. Во всяком случае, с Абсолютно Невозможным Малером. Только зря сотрясать воздух. Он — пришелец из прошлого и мог считать, что уже попал на Луну. Когда Малер вновь посмотрел на человека, сидевшего за столом, в его глазах вспыхнул мрачный огонь.

— Вот уж не думал встретить тебя здесь! — воскликнул путешественник во времени. Его голос, усиленный динамиком, заполнил маленький кабинет.

Двойной вызов

© Перевод А. Корженевского

Когда вибрация прекратилась и корабль твердо встал на космодроме домеранжей, Джастин Марнер наконец понял.

— Не иначе мы с тобой спятили, — сказал он тихо. — Честное слово, мы просто ненормальные.

Второй землянин, который, не отрывая глаз от экрана, разглядывал чужой зелено-золотистый ландшафт, обернулся.

— Что ты сказал? — спросил он.

— Я говорю, что ни один человек в здравом уме не попал бы в такое положение. До меня только сейчас дошло, как мы влипли.

Кембридж скривился.

— Не говори ерунды, Джастин. Ты прекрасно знаешь, зачем мы здесь и как это получилось. Что ты), в самом деле?..

— Ладно, ладно, беру свои слова назад. Не обращай на меня внимания. Это все нервы…

Раздался мелодичный звонок.

— Войдите! — отозвался Марнер.

Дверь каюты скользнула в сторону. Толстый домеранжи в высоких серо-зеленых сапогах и сияющей диадеме, усыпанной драгоценными камнями, ввалился в каюту и в знак приветствия вытянул вперед два из пяти кожистых щупалец.

— Добрый день, джентльмены. Надеюсь, путешествие было приятным?

— Все в порядке. Какие планы, Плорваш? — спросил Марнер.

— Космопорт, где опустился корабль, расположен недалеко от города, — ответил домеранжи. — И я прибыл, чтобы сопроводить вас к месту жительства. Мы предоставляем вам удобнейшее помещение, стремясь создать самые благоприятные условия для работы.

— Рады слышать, — сказал Марнер и, взглянув на своего товарища, добавил: — Видишь, как они внимательны?

Плорваш заулыбался.

— Прошу за мной. Уверен, вы пожелаете отдохнуть, прежде чем взяться за дело. На карту поставлена честь вашей планеты, и вам нужно быть на высоте.

— Естественно, — согласился Марнер.

Домеранжи снова просиял.

— Испытания начнутся, как только вам будет угодно. Позвольте пожелать вам удачи!

— Благодарю вас. — Кембридж все еще продолжал хмуриться. — Только одной удачи здесь мало. В нашем деле все зависит от нас самих, от наших мозгов — мозги и работа до седьмого пота.

— Отлично сказано! — воскликнул Плорваш. — Вы здесь как раз для того, чтобы продемонстрировать свои способности. Мы с интересом будем ждать результатов.

Статистика не располагает на этот счет точными сведениями, но давно известно, что большинство споров возникает в барах. Примерно за месяц до описываемых событий в баре на углу Сорок шестой и Шестой улиц разгорелся спор между Джастином Марнером и одним из домеранжей. И именно этот спор положил начало цепи событий, которая привела двух землян на Домеранг-V.

Сидя у стойки, Марнер задумчиво потягивал коктейль, а Кембридж, подогнув под себя длинные ноги, пил виски со льдом. И тут с тяжелым топотом, который не спутаешь ни с чем, в баре появился домеранжи. Марнер и Кембридж переглянулись. Земля вступила в контакт с Домерангом-V больше века назад, поэтому домеранжи не были редким зрелищем на улицах Нью-Йорка, и этого они узнали сразу. Он работал в консульстве Домеранга-V, а двое друзей недавно проектировали там схему освещения. Домеранжи с их круговым зрением предпочитали мягкий, рассеянный свет, и Марнеру с Кембриджем пришлось разработать для них совершенно новую систему освещения.

Домеранжи сразу же их заметил и втиснулся на стул рядом.

— Приветствую двух замечательных инженеров! — прогремел он. — Вы меня, полагаю, помните?

— Да, — ответил Марнер, — мы делали для вас освещение в прошлом году. Надеюсь, там все в порядке?

— Как и следовало ожидать, — ответил домеранжи и помахал щупальцем в сторону бармена. — Бармен! Два пива!

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Кембридж, когда принесли пиво.

— Минуточку. — Домеранжи осторожно обхватил щупальцами обе кружки и влил содержимое одной в левый рот, а другой — в правый.

— Замечательная жидкость ваше пиво! — с удовлетворением отметил он. — Единственное, в чем Земля превзошла Домеранг, — это пивоварение.

— Так что там насчет освещения? — напомнил Кембридж.

— Ах да. Освещение. В целом неплохая работа, но ничего выдающегося мы и не ожидали от планеты с вашим уровнем технологии.

— Что вы хотите этим сказать? — встрепенулся Марнер.

Вот так все и началось…

— Лучше б мне тогда промолчать, — задумчиво произнес Марнер, разглядывая комнату.

Кембридж резко обернулся и посмотрел сверху вниз на своего партнера.

— Послушай, Джастин, мы уже здесь, и остается только показать им, чего мы стоим, а потом отправиться домой с почетом и деньгами. Понял?

— Ладно, ладно, — ответил Марнер, проводя пальцем по тонким губам, — извини, не стану больше ныть. Просто мне кажется, для застольного спора мы зашли слишком далеко, вернее, залетели.

— Совершенно согласен с тобой, — сказал Кембридж, — но нас бы здесь не было, не узнай о нашем споре в Госдепартаменте. Домеранжи, сколько мы их знаем, всегда вели себя слишком заносчиво. Вот наверху и решили, что надо послать двух простых земных инженеров, чтобы утереть им нос.

— А вдруг у нас ничего не получится?

— Как это не получится? Я уверен, мы с тобой справимся со всем, что бы они нам ни подсунули. Разве нет? Ну, скажи.

— Конечно, я в этом и не сомневаюсь, — грустно улыбнулся Марнер.

— Вот и хорошо. — Кембридж подошел к двери и, отыскав пластину, которая скрывала дверной механизм, быстро снял ее с крепления. — Вот, посмотри. Простое кибернетическое устройство. Я, правда, не совсем понимаю, зачем здесь в цепи вот эта зеленая керамическая штука, но, честное слово, все, что нужно, чтобы разобраться, — это две отвертки и полчаса времени.

Марнер встал на цыпочки и заглянул внутрь.

— Да тут все ясно, — согласился он, — и у нас лучше делают.

— Вот я и говорю, эти домеранжи и половины не стоят того, что они о себе думают. По условиям испытания мы должны будем повторить все, что они нам подсунут. Так неужели мы с тобой не справимся? А вот если еще два их инженера на Земле провалят свою работу, тогда дело в шляпе. В Госдепартаменте очень рассчитывали на нашу разностороннюю подготовку. Временем нас пока не ограничивают, так что знай шевели мозгами!

Марнер немного оживился.

— Извини, что я подраскис. Все будет в порядке. Мы им покажем!

Он взобрался на стул и осторожно запустил руку в отверстие в стене.

— Что ты там делаешь? — спросил Кембридж.

— Да так, не обращай внимания. Лучше свяжись с Плорвашем и скажи, что завтра с утра мы готовы начать. А я пока посмотрю, что это за штука. Для разминки. — Марнер вновь излучал энтузиазм.

Когда на следующее утро прибыл Плорваш, они еще пребывали в победном настроении и были твердо убеждены, что справятся с любой проблемой.

Плорваш громко постучал в дверь.

— Кто там? — спросил Марнер.

— Это я, — отозвался домеранжи, — Плорваш.

В то же мгновение дверь скользнула в сторону, и ошеломи ленный домеранжи обнаружил, что двое землян еще не поднимались. Он осмотрел комнату, потом заглянул в шкаф.

— А кто открыл дверь? — спросил он подозрительно.

Марнер сел в постели и ухмыльнулся.

— Можете попробовать еще раз. Выйдите и произнесите свое имя.

Домеранжи шагнул за порог и неуверенно прикрыл за собой дверь. Оказавшись снаружи, он пробормотал собственное имя и дверь тут же открылась. Он зашел в комнату, посмотрел на Марнера, потом на Кембриджа и спросил:

— Что вы с ней сделали?

— Вечерком немного повозились с дверным механизмом, — ответил Кембридж. — И прежде чем поставить все на место, решили, что будет забавно, если туда вмонтировать звуковой регистратор, который будет срабатывать на имя Плорваш. Как видите, удалось.

Домеранжи нахмурился.

— Весьма остроумно. Однако я пришел по делу. Согласно условиям испытаний, мы подготовили для вас прекрасно оборудованную лабораторию на окраине города и готовы предложить вам два предварительных задания. Когда вы с ними справитесь — если справитесь, — мы предложим третье.

— А если не справимся?

— Это будет означать, что вы не смогли продемонстрировать ваши способности, и спор будет решен в пользу нашей планеты.

— Логично, — согласился Марнер, — Ну а если мы справимся со всеми тремя заданиями? Вы будете задавать нам задачи до тех пор, пока мы не провалимся?

— Это было бы, конечно, идеальным способом продемонстрировать ваши способности, — ответил Плорваш, — однако в соответствии с соглашением между нашими правительствами испытуемая группа на каждой планете должна выполнить всего по три задания.

Морщинистые губы домеранжи изогнулись в неприятной улыбке.

— Успешное выполнение всех трех заданий мы будем считать достаточным доказательством ваших способностей.

— Мне не очень нравится ваша манера изъясняться, — насторожился Кембридж, — Что вы там припрятали в рукаве?

— В рукаве? У меня в рукаве? Не понимаю… — засуетился Плорваш.

— Ладно. Не обращайте внимания. Это такое выражение… Поехали.

Лаборатория оказалась превосходной. Двое землян, не скрывая восторга, разглядывали огромное помещение.

— Мы восхищены, — наконец произнес Марнер.

— Здесь есть все, что вам может понадобиться. Для нас ваш успех не менее важен, чем для вас.

Марнер прошел внутрь. Слева зелеными экранами подмигивал ему огромный осциллоскоп. Вся правая стена состояла из стеллажей, заполненных самыми разными приборами. Стена, противоположная входу, представляла собой сплошную витрину со всевозможными инструментами. По всему помещению были расставлены столы с различными механизмами. Освещение, конечно же, было рассеянным, но в то же время ярким и приятным для глаз. Короче, подобное рабочее место инженеру могло только присниться.

— Вы облегчаете нам работу, — заметил Кембридж. — В такой лаборатории можно творить чудеса.

— Мы честные партнеры, — торжественно произнес Плорваш. — Если вы справитесь с нашим заданием, мы признаем, что вы лучше нас. Это если справитесь. Ну а если нет, нас, по крайней мере, нельзя будет обвинить в том, что мы не создали вам должных условий для работы.

— Когда мы сможем начать? — спросил Кембридж.

— Прямо сейчас, — ответил Плорваш и, покопавшись в складках одежды, извлек небольшой пластиковый пузырек со светло-кремовой жидкостью.

— Это средство для удаления волос, — пояснил он, выдавил несколько капель в ложбинку на конце щупальца и втер жидкость в темно-рыжую бороду. Борода осыпалась почти мгновенно. — Весьма полезная жидкость. Вам следует создать такую же.

— Да, но мы механики, а не химики, — запротестовал Марнер.

— Не важно, Джастин, — сказал Кембридж и вновь повернулся к домеранжи, — Первое задание мы поняли. Не дадите ли вы нам сразу и второе? Так каждый из нас сможет работать над одной задачей.

Плорваш нахмурился.

— Вы хотите работать сразу над двумя заданиями? Ладно.

Он выбежал из зала и через некоторое время вернулся, держа в щупальцах нечто вроде клетки с большой мышеловкой внутри.

— Такое устройство мы используем для ловли различных домашних вредителей, — пояснил Плорваш. — Это самоприманивающая ловушка. Большая часть наших вредителей цветочувствительна, и в ловушке в качестве приманки используют цветовые вспышки.

Он повернул рычажок на задней стенке. Ловушка засветилась ярко-зеленым светом.

— Например, вот так мы ловим юрков. А вот так — флайбов. — Он повернул еще один рычажок В клетке возникло теплое фиолетовое сияние, а вокруг запахло какими-то гниющими растениями. — Как видите, механизм достаточно универсален, — продолжал домеранжи. — В вашем распоряжении богатый выбор самых различных паразитов — они находятся в клетках в конце лаборатории, — вы должны будете создать такую же универсальную ловушку.

— Это все? — спросил Марнер.

— Да. Временем мы вас не ограничиваем. Как и значится в соглашении.

— Хорошо, — кивнул Кембридж. — Как только мы что-нибудь сообразим, дадим вам знать.

Когда Плорваш ушел, Марнер выдавил несколько капель жидкости на ладонь и тут же стряхнул ее на пол: снадобье оказалось едким.

— Лучше не трогай эту штуку, пока мы не проведем анализов, — предложил Кембридж. — Если у домеранжей ею можно удалять бороду, то у землян она запросто разъест кожу.

Марнер торопливо вытер руку.

— А что ты скажешь о втором задании?

— Они могли бы предложить и что-нибудь посложнее, — ответил Кембридж, — Не думаю, что оба решения займут у нас больше недели.

Через четыре дня, когда оба задания были выполнены, Марнер позвонил Плорвашу прямо из лаборатории. Громоздкая фигура домеранжи заполнила экран.

— Как у вас дела?

— Мы закончили работу, — ответил Марнер.

— Оба задания?

— Оба.

— Я скоро буду у вас.

Через пятнадцать минут Плорваш ввалился в лабораторию. Земляне сидели в дальнем конце помещения возле клеток с животными.

— Стойте там! — крикнул Марнер и, нагнувшись, нажал кнопку. Все тридцать клеток открылись одновременно. Поток прыгающих, ползущих и катящихся зверьков выплеснулся в сторону Плорваша, и тот испуганно попятился к выходу.

— Что это за шутки?

— Не бойтесь, — ответил Марнер, — все сейчас закончится.

Зверьки, не замечая испуганного Плорваша, ручейком направились к жужжащей конструкции из шестеренок и рычагов. Когда они были на полпути до нее, аппарат вспыхнул разноцветными огоньками, защелкал и начал источать целую гамму запахов. Затем из механизма высунулись две механические руки и сгребли всех зверьков в воронку на уровне пола. Секунда — и все затихло.

Марнер и Кембридж подошли к Плорвашу.

— Мы улучшили вашу модель, — пояснил Кембридж. — Наша ловушка ловит всех сразу, а ваша — каждый вид по отдельности.

— Хорошо, — произнес Плорваш настороженно, — можно даже сказать, превосходно.

— Все схемы в нашей комнате, — сказал Кембридж. — Очевидно, ловушка будет пользоваться коммерческим успехом на Домеранге.

— Возможно, — неохотно признал Плорваш. — А как вы справились с другим заданием?

— О, это было совсем просто. Только, полагаю, и здесь мы превзошли оригинал.

— Что вы имеете в виду?

Марнер дотронулся до щеки.

— Я проверил наш состав на себе два дня назад — кожа до сих пор гладкая, как у ребенка. Похоже, мы получили постоянный эффект.

— Я, конечно, возьму образцы на проверку, — сказал Плорваш, — но, думаю, можно считать, что с двумя первыми заданиями вы справились. Должен сказать, ваши соперники также справились с предварительными заданиями. Я связывался с нашим консулом на Земле — вы с ним, кажется, знакомы, — и он сообщил, что домеранжи успешно решили две первые задачи.

— Рад это слышать, — соврал Марнер. — Но все решает третье задание, не так ли?

— Совершенно верно, — согласился Плорваш, — Вы хотите ознакомиться с ним прямо сейчас?

— Да, конечно.

Через пять минут Плорваш осторожно внес и мягко опустил на стол перед Марнером и Кембриджем сложную конструкцию в блестящей паутине трубочек и проводов, связанных с множеством клапанов и колесиков.

— Что это такое? — спросил Марнер.

— Сейчас увидите, — ответил домеранжи. Покопавшись в задней части машины, он извлек оттуда провод и воткнул его в стенную розетку. Трубочка в глубине аппарата засветилась вишневым светом, а секунду спустя клапаны начали двигаться, сначала медленно, затем все быстрее, и через некоторое время сооружение ровно загудело. Колесики крутились, клапаны четко открывались и закрывались, повторяя один и тот же монотонный цикл.

Кембридж наклонился и внимательно осмотрел механизм.

— Ну и что? — наконец спросил он. — Обыкновенный двигатель.

— Это совершенно особый двигатель, — сказал Плорваш. — Попробуйте выдернуть шнур из розетки.

Кембридж выдернул вилку и не спеша обернулся к машине. Шнур выпал у него из рук.

— Она что, не останавливается? — тихо спросил он.

— Это наш новый источник энергии, — самодовольно произнес Плорваш. — Мы их теперь используем в автомобилях и других механизмах. Вам предстоит создать работающую модель. Это и есть третье задание.

— Ладно, попробуем… — хмуро произнес Марнер.

— Будем ждать результатов, — сказал Плорваш. — Ну а теперь я с вами прощаюсь.

— Счастливо, — буркнул Марнер.

Они поглядели в спину удаляющемуся домеранжи и, когда дверь за ним закрылась, вернулись к машине. Машина работала. Марнер нервно облизал губы и искоса поглядел на Кембриджа.

— Дэйв, как ты думаешь, мы сможем сделать вечный двигатель?

Машина работала безостановочно независимо от того, включена она была в сеть или нет. Колесики крутились, клапаны двигались, и на первый взгляд все казалось очень просто.

— Для начала, — сказал Марнер, — нам нужно остановить эту чертовщину и посмотреть, что у нее внутри.

— А как мы это сделаем?

— Думаю, надо дать ей обратный импульс. Возможно, она и остановится.

Через полчаса работы отверткой и паяльником все было готово. Они воткнули провод в розетку, и машина, чихнув два раза, остановилась.

— Ура! — воскликнул Марнер с энтузиазмом, которого на самом деле вовсе не испытывал. — Давай теперь разберем эту игрушку и попробуем узнать, как она все-таки работает.

Он повернулся к Кембриджу и многозначительно добавил:

— А для ясности давай сразу договоримся, Дэйв. Раз домеранжи ее сделали, значит, это возможно.

— Похоже, это пока единственное, что нам ясно, — согласился Кембридж.

Они склонились над механизмом, и работа началась…

Через три недели у них была готова первая модель. Она проработала полчаса и заглохла.

Еще через месяц они собрали машину, которая уже не останавливалась.

Все еще волнуясь, они послали за Плорвашем.

— Вот! — сказал Марнер, показывая на причудливый агрегат, стоящий рядом с первой машиной. Оба механизма тихо гудели.

— Она работает? — спросил Плорваш, бледнея.

— Пока не останавливалась, — коротко ответил Марнер. Под глазами у него были темные круги, его обычно пухлые щеки заметно втянулись. Два месяца изматывающей работы не прошли для землян даром.

— Что, в самом деле работает? — опять спросил Плорваш, — Но как?

— Довольно сложная гиперпространственная функция… — ответил Кембридж. — Но я не хотел бы сейчас заниматься разъяснениями. Вы все найдете в нашем описании. Нам не удалось сделать копию вашей машины, но наша дает тот же эффект. Следовательно, мы выполнили условия испытаний.

— Все дело в вызове, — добавил Марнер. — Не будь столь жесткой необходимости, не думаю, что нам бы это удалось.

— Сознаюсь, я тоже не думал, что у вас что-нибудь получится, — хрипло произнес Плорваш, затем подошел к машине и внимательно ее осмотрел.

— В самом деле работает? Честно? — В голосе его чувствовалось напряжение.

— Конечно работает! — раздраженно ответил Марнер.

— Только у нас к вам один вопрос. — Кембридж показал на черную прямоугольную коробочку глубоко внутри исходной модели. — Что это за штука? Мы не смогли ее вскрыть и исследовать. Что это за чертовщина?

Плорваш медленно обернулся к нему и произнес сдавленным голосом:

— Это источник питания. Миниатюрный приемник-усилитель, модель проработает с ним еще недели две.

— Как это? — От удивления Марнер не нашел больше слов.

— Пришло время вам кое-что объяснить, — устало ответил домеранжи. — У нас нет и никогда не было вечного двигателя.

Мы обманом заставили вас изобрести его для нас. Это очень некрасиво, но мы не думали, что у вас что-то выйдет. На то, чтобы создать эту подделку, потребовались лучшие умы нашей планеты.

Марнер побледнел и рухнул в кресло. Кембридж остался стоять, но по лицу его было заметно, что он еще не все понял. Наконец Марнер немного пришел в себя.

— Вы хотите сказать, что это мы изобрели вечный двигатель?

Плорваш кивнул и рухнул на стул. Стул жалобно скрипнул.

— Это, разумеется, перечеркивает испытания, — после краткого молчания произнес Кембридж. — Мы забираем нашу машину и возвращаемся на Землю.

— Боюсь, что это не так, — встрепенулся Плорваш. — По положению, принятому на нашей планете около семисот лет назад, любое изобретение, сделанное в правительственной лаборатории Домеранга, автоматически становится собственностью правительства. Поэтому мы вынуждены конфисковать ваше изобретение.

— Исключено! — возмутился Марнер.

— И более того, — продолжал Плорваш, — мы намерены, так сказать, конфисковать вместе с вашим изобретением и вас. Вы должны остаться и объяснить, как такие машины делать.

— Земля этого так не оставит! — воскликнул Кембридж. — Последствия могут быть…

— Возможно, вы правы, но в свете последних событий это самое разумное, что мы можем сделать. И лично я не думаю, что Земля начнет из-за вас войну.

— Мы хотим видеть нашего консула! — потребовал Марнер.

— Что ж, это ваше право.

Консулом Земли на Домеранге-V был в то время Кальбертсон, седой джентльмен крепкого сложения.

— Разумеется, положение неприятное, — произнес он, когда его ознакомили с обстоятельствами. Руки консула нервно поглаживали складку на брюках.

— Но я надеюсь, вы нас вытащите отсюда, — сказал Марнер. — Машина — наше изобретение, и они не имеют никакого права держать нас здесь.

— Действительно, все так. Но по нашим законам. По их же законам, к сожалению, все права на изобретение принадлежат им. Согласно договору от две тысячи сто шестнадцатого года, земляне на Домеранге подчиняются законам домеранжи, и наоборот. — Кальбертсон беспомощно развел руками.

— Вы хотите сказать, что мы тут застряли надолго? — тупо спросил Марнер и туг же зажмурил глаза, представив себе, что ему придется провести всю свою жизнь на этой планете. — Только скажите правду!

Консул, сложив ладони, деликатно опустил глаза.

— Мы, конечно, будем делать все возможное, чтобы вызволить вас отсюда. Ведь теперь Земля вам стольким обязана. Вы — гордость планеты…

— Много нам от этого пользы, — проворчал Марнер.

— Более того, — продолжал консул, — мы чувствуем себя в долгу перед вами. Смею вас заверить, мы постараемся сделать ваше пребывание здесь таким же приятным и беззаботным, как…

— Послушайте, Кальбертсон, — перебил его Кембридж, — мы не хотим здесь отдыхать, даже если вы сюда доставите целую толпу кинозвезд. Нам здесь совсем не нравится. Мы хотим домой. И вообще, вы нас в это дело втравили, вы нас и вытягивайте.

Вид у консула стал еще более озабоченным.

— Прошу вас, не горячитесь. Мы сделаем все возможное. — Он помолчал, затем добавил: — В этом деле есть еще одно обстоятельство.

— А именно? — без энтузиазма спросил Марнер.

— Вы помните, что по условиям испытаний два домеранжи работают на Земле? — Консул внимательно оглядел лабораторию, — Это помещение не прослушивается?

— Думаю, нет, — ответил Кембридж, — Вы можете говорить свободно. Какое они к нам имеют отношение?

— Есть небольшой шанс. — Консул понизил голос. — Я поддерживаю регулярную связь с Землей и поэтому в курсе дел. Как вы уже знаете, с первыми двумя заданиями домеранжи справились успешно.

Партнеры нетерпеливо кивнули. Кальбертсон виновато улыбнулся.

— Мне несколько неудобно в этом признаваться, но, похоже, на Земле возникла та же идея, что и на Домеранге.

— Вечный двигатель?

— Не совсем, — ответил Кальбертсон. — Они подсунули вашим соперникам липовый антигравитатор…

— И что у них вышло?

— Пока ничего. Все еще работают. Но если они такие умники, как утверждают, то рано или поздно они его сделают. Вам просто надо набраться терпения и ждать. Разумеется, все это время мы о вас будем заботиться.

— Я не понимаю… — Марнер осекся.

— Если они будут продолжать работу, то в конце концов изобретут антигравитатор. А тогда, я думаю, можно будет организовать нечто вроде обмена.

— Но это может затянуться на годы, — нахмурился Марнер, — А потом, вдруг они его вообще не изобретут?.. Что мы тогда будем делать?

Консул пожал плечами.

— Послушай-ка, Джастин, — в глазах у Кембриджа зажглись озорные огоньки, — ты что-нибудь понимаешь в теории гравитационных полей?

— А к чему ты это спрашиваешь?

— У нас тут идеальная лаборатория, — пояснил Кембридж, — Я думаю, те двое домеранжи не откажутся подписаться под чужим антигравитатором, если, конечно, к этому делу правильно подойти.

— Вы что, — заинтересовался консул, — можете сами разработать антигравитационную машину? И если ее тайком переправить на Землю и подсунуть инженерам, у нас будет повод для…

Он замолчал, обнаружив, что его никто не слушает. Двое друзей, перебивая друг друга, уже строчили на листке бумаги какие-то уравнения.

Ловушка Венеры

© Перевод А. Орлова

Да, они принесли это ко мне. Считается, что я дипломат, к тому же начальник отдела. Куда, если не ко мне?

Вот так все и началось, прямо в моем офисе. Я, видите ли, представляю интересы землян при венерианском посольстве в Нью-Йорке. Есть, правда, один нюанс: венерианцы не знают, чем занимается парень по имени Март Робинсон.

Итак, моя задача — присматривать за синекожими братьями по разуму. Обманывают ли они нас? Несомненно. Главное, чтобы процесс не вышел из-под контроля. Что может случиться в любую секунду, насколько я знаю своих подопечных.

Венерианское посольство находится на Манхэттене. Обычное офисное здание тянется к небу, как и соседи. Только в другие офисы попасть, полагаю, достаточно легко — но не сюда. Со дня подписания договора ни один землянин не переступил порога посольства.

Впрочем, один как раз и переступал, причем неоднократно. Хилари Боуи. Обыкновенный коротышка с необыкновенным талантом проникать туда, куда проникать не положено. Именно он связывал меня с венерианским посольством.

Хилари появился в офисе, с трудом волоча зловещего вида деревянный ящик. Поставив его передо мной, предоставил возможность поразмыслить минуту-другую.

— Подарок для папы.

Наконец я дождался его улыбки. Этот посетитель умеет улыбаться так, что становится совсем тошно.

Ящик как ящик: кубической формы со стороной примерно два фута, с дырками для вентиляции.

— Домашний любимец, надо полагать?

— Просто прелесть, — кивнул Хилари. — Лапушка.

Он постучал по ящику, в ответ послышался неприятный звук, что-то вроде шуршания. Так может шуршать корзина с крабами.

— Хватит тянуть!.. У меня дела. Через месяц нам подписывать новый договор, и я должен…

— Само собой, — кивнул Хилари, продолжая безмятежно улыбаться.

Честное слово, от его улыбки плакать хочется.

— Договор будет действительно новый. Достаточно посмотреть на то, что я принес. — Хилари зябко поежился. — Нет, я сам себе не верю… и как мне удалось вынести эту тварь?..

Вскрывать ящик собственноручно не хотелось.

— Давай, давай! Долго мне еще ждать?

— Нужна клетка, — невозмутимо пояснил Хилари.

— Что?

— Птичья.

И он потянулся к ящику.

— Подожди, — поспешно сказал я, нетвердой рукой нашаривая клавишу интеркома. — Синди? Нужна птичья клетка два фута высотой или около того. Я хотел бы видеть ее через пять минут, можно раньше.

— Очень хорошо, мистер Робинсон.

В голосе Синди проскочила нотка удивления, но я знал, что клетка будет вовремя.

Так оно и вышло. Нет, есть в моей работе и светлая сторона: когда я приказываю, мои требования выполняют. Через три минуты в офисе появилась Синди со сверкающей новизной клеткой.

— Пожалуйста, сэр.

Можно подумать, будто срочная доставка птичьих клеток относилась к ее повседневным обязанностям.

— Умница! Оставь, пожалуйста, на столе, — сказал я.

Смерив взглядом Хилари, девушка направилась к выходу;

на секунду задержалась в дверях, слегка пожала плечами, так, чтобы я заметил. Из моих людей мистер Боуи никому не нравится, но ценность его для меня вполне сопоставима с плутонием.

— Вот тебе клетка. Давай!

Я посмотрел на часы. Хилари уже отнял у меня пятнадцать минут. Что ему до моих шестидесяти двух проектов и до начальства, которое в любое мгновение может поинтересоваться, как обстоят дела по каждому.

— Домашняя птица, Март… не то чтобы крупная. Сегодня утром из посольства. Насколько я знаю, еще не хватились.

Пристроив ящик радом с клеткой, Хилари сдвинул крышку. Мелькнули белоснежные крылья — и тут же, закрываясь, стукнула дверца клетки.

Прошло десять секунд, а я все смотрел, не в силах произнести ни слова.

— Ладно… Ладно, Хилари. Ты действительно молодец. Но кто это?

— Неужели не видишь, Март? Голубь, ясное дело.

— Ну, разумеется. Голубь. Как я сразу не догадался? Только вот лишняя голова и когти…

— А это, мой друг, ваши проблемы.

Разумеется, наши. Мои, точнее сказать.

Я мрачно уставился на птицу. В основе своей это, правда, был самый обыкновенный голубь. Только кто-то его основательно переделал, добавив еще одну голову, заострив клювы. И не только их — пальцы крепких лапок оканчивались стальными когтями, острыми как бритва. Бойцовый голубь. А еще казалось, что обе пары ясных глаз принадлежат разумному существу.

— Оттуда? — Я указал в сторону неприступного венерианского посольства с непрозрачными окнами.

— Оттуда, — кивнул Хилари. — Из лаборатории на сорок втором, нет, на сорок третьем этаже. Это было непросто — дьявольски непросто! — но я решил, что тебе понравится. Там остались другие пушистики: кошка о шести лапах, собака с тремя головами — Цербер, да и только… Еще кошка с дивными зубками — шесть дюймов, острые как иглы. Целая лаборатория, один зверь другого краше.

— И каждый из них — разновидность земного животного?

— Совершенно верно. Взяли наших зверей и переделали. Вот как этого, — Хилари ткнул пальцем в голубя.

В этот момент зажужжал интерком.

— Да, Синди?

— Вас хочет видеть мистер Гарви, сэр.

Я нахмурился. Гарви — ученый. Кроме того, он был женат на моей сестре и полагал, что это дает право отнимать у меня время для очередного идиотского проекта… С точки зрения Гарви, мое политическое влияние окажется как нельзя кстати, чтобы протолкнуть его.

— Скажи ему, Синди, что я на совете директоров, — ответит я, наблюдая, как улучшенный голубь пробует выбраться из клетки, чтобы приняться за нас. — Скажи, что, если у него есть время, он может подождать, пока я освобожусь.

— Хорошо, мистер Робинсон.

Я повернулся к Боуи.

— Выходит, венерианцы всерьез экспериментируют с земными животными?

— Получается так, Март. По части генетики они сильны, как известно. Один из опытов перед нами.

— А нет ли у тебя предположений… Зачем это им?

— Никаких, Март. Разве что из любви к науке. Почему бы нет? Мне кажется убедительным.

— В самом деле. Что может быть естественнее?

Подойдя к окну, я выглянул наружу. Офис мой находится прямо напротив посольства, и можно часами смотреть в тонированные стекла, размышляя о том, что за ними происходит.

Отношения с Венерой у нас дружественные вот уже скоро пятнадцать лет. Ну, почти дружественные. Наше посольство там, их здесь — вот, пожалуй, и все. Дружба дружбой, но теплоты в ней не слишком много. Обе стороны, правда, озабочены Марсианским союзом — признаться честно, боятся его, как огня. Публично мы ничего подобного не признаем.

Венерианцы похожи на людей, если не обращать внимания на синюю кожу и лишнюю пару рук. Тем не менее мы им не слишком доверяем: не гуманоиды все-таки. Логика тут бессильна — нельзя предположить, что им придет в голову завтра или через час.

Если бы не столь же неприятное, сколь и бесспорное обстоятельство, то у меня не было бы этой работы. Кто-то должен следить за венерианцами; вот я и следил — или пытался следить. С течением времени мне удалось создать агентурную сеть,

Я протестующе поднял руку:

— У меня есть о чем подумать, кроме больших помидоров. — Пошарив под столом, я вытащил клетку. — Посмотри, Фрэнк. Что скажешь?

Гарви молчал, наверное, минуту.

— Когда-то был голубь, — наконец произнес он. — Венерианцы сделали — кто же еще?.. Наша генная инженерия до этого не доросла. На Земле таких специалистов нет.

— Ты уверен, Фрэнк?

— А как же! Это, в конце концов, по моей части. Голубя сделали специалисты. То есть не любители. Спорю на мою репутацию как генетика, что эта птица — венерианский продукт.

Фрэнк, может, и утомительный пустозвон, но дело свое знает. Я кивнул.

— Какие-нибудь соображения?

— Соображения? Разве это не твоя работа? Могу только сказать: вмешательство в генетический код, причем очень грамотное. — Приблизившись ко мне, он продолжал шепотом: — Скажи — твои люди смогли что-нибудь выудить из синекожих? Биотехнологии? Они о генной инженерии знают больше, чем…

— Знаю. Мы делали и делаем все, что возможно. Они тоже воруют у нас ядерные технологии, только раза в два успешнее. Увы… Как ты думаешь, он будет нормально размножаться?

— Не сомневаюсь, Март. Это мутация, а не изменение фенотипа. Экая гадость.

— Действительно, скверная история. А насчет помидоров… заходи через недельку. — Я скосил глаза на дверь.

— Уже иду, Март! Вовсе не хотел тебе мешать…

— Что ты, рад был тебя видеть! Заходи, не стесняйся — и привет Джеки.

— Само собой.

Начальство отреагировало как полагается, то есть без сюрпризов. Сначала я показал птицу Питману, моему непосредственному руководителю. На разъяснение концепции генетических манипуляций ушло около получаса. Втолковать что бы то ни было Питману вообще непросто; к тому же мне и самому не так много известно о генах и хромосомах. Ответ я получил простой и предсказуемый:

— Дело серьезное, Робинсон. Думаю, тебе лучше показать голубя полковнику Кеннерли. Потом посмотрим.

Кеннерли отправил меня ступенькой выше, к Мэдисону; Мэдисон — к шефу, который мог бы отправить к архангелу Гавриилу, но почему-то не стал этого делать. Даже удивительно.

— Говоришь, твои люди видели в посольстве несколько десятков экспериментальных образцов? — угрюмо уточнил шеф.

Я кивнул.

— Ммм… Дело серьезное, Робинсон. Это надо прекратить до подписания договора.

Он сверкнул глазами: «Тебе что, особое приглашение нужно?»

Мне ничего не оставалось, как исчезнуть.

Прекратить. Ну разумеется. Явиться в посольство, куда самому шефу хода нет, и потребовать: «Прекратите ваши сомнительные генетические эксперименты!» Ага.

Или лучше так: «Один из моих шпионов установил, что венерианское посольство занимается незаконными экспериментами. От имени моего правительства я требую, чтобы вы прекратили подрывную деятельность, иначе…»

Просто здорово, не так ли?

Гибче, гибче надо быть, изобретательнее. Надо, чтобы венерианцы испугались и сами свернули работы.

Но как испугать венерианца?

Тем же вечером я отправился на Венеру специальным рейсом, рассудив, что проблему надо решать у ее источника. Кроме того, мне всегда хотелось там побывать.

На Венере оказалось жарко и душно. Рикша доставил меня к нашему посольству — грязноватому трехэтажному зданию на окраине какой-то деревни.

С зачехленной клеткой в руке, я замер на пороге.

— Здравствуйте. Меня зовут Робинсон.

— Рад вас видеть, — отозвался посол.

Янсена недавно назначили на эту должность. В две тысячи сто шестидесятом году, когда я видел его последний раз, он был младшим регистратором.

Загорелый, невысокий, коренастый, с озабоченным выражением лица, он мало походил на посла, так как сидел передо мной в боксерских трусах. Не берусь его упрекать: в обычном костюме я чувствовал себя отвратительно. На Венере действительно жарко.

— Мы знакомы, — напомнил я. — Вы работали в Межпланетном департаменте, там же, где и я…

— Да-да, ты обслуживал копировальную машину! — обрадовался Янсен. — Что привело тебя сюда?

— Неприятности. Большие неприятности.

Сняв чехол с клетки, я рассказал все по порядку. Про то, как венерианцы экспериментируют с нашей живностью, и про то, как нам это не нравится.

— Какая прелесть, — отозвался Янсен, глядя, как голубь терзает прутья клетки. — Здесь они занимаются тем же самым.

— У тебя есть сведения?

— Да в джунглях от них деваться некуда! Подопытных кроликов просто выпускают. Это надо видеть! Здешняя фауна и без того своеобразная, а уж после генной инженерии…

Янсен нажал на кнопку интеркома; появился еще один землянин.

— Извини… — Посол повернулся к вошедшему: — Принесите, пожалуйста, мяса. Время кормления.

— Пушистик проголодался? — На лице секретаря расцвела улыбка.

— Еще как. Я забыл покормить его вчера.

Мы снова остались одни.

— И что же это за пушистик?

— Местная разновидность. В офисе с ним веселее. — Янсен беспокойно заходил по комнате, — Говоришь, новый договор будем подписывать?

— Ты не знал?

— Мне никогда ничего не говорят! — Янсен кисло улыбнулся. — Я до сих пор регистратор с золотой цепью на шее. Если бы не их посольство на Земле, меня бы здесь просто не было. Мы не должны ни в чем пропускать их вперед. Не забывай об этом!

— Да, конечно, — Я не стал спорить. — Мне надлежит добиться прекращения недозволенных экспериментов на Земле прежде; чем дело дойдет до подписания договора. Иначе…

— Вот как? — ухмыльнулся посол. — Желаю успехов. Венерианцы — народ болтливый, почти как устрицы. Чтобы они приняли тебя всерьез, их надо действительно запугать.

— Знаю, — кивнул я, думая о невозмутимых синекожих монстрах. Запугаешь такого…

Вернулся секретарь с мисочкой, наполненной сырым мясом.

— Смотри, — сказал Янсен, отодвигая занавеску. — Тебе понравится.

Из глиняного горшка на меня смотрело гадкое и злобное, как гиена, растение. Ничего подобного мне видеть не приходилось. Поставив мисочку, Янсен торопливо отдернул руку.

Два тугих зеленых щупальца опустились вниз; два красных куска быстро описали дугу, чтобы немедленно исчезнуть в широко разинутом отверстии посреди спутанной массы листьев.

Последовал утробный звук, и щупальца опустились снова.

— Что это? — с трудом выдавил я.

— Местное растение, — ответил Янсен. — Распространено в местных джунглях. Плотоядное.

— Я так и понял…

— Питается мелкими животными; венерианцы с ним не борются, даже содержат в горшках.

— Пушистик, значит. — Я содрогнулся. — Посмотреть бы на крупный экземпляр…

— Лучше не надо. Такой кустик в самый раз, чтобы отвлечься от текущих проблем.

— Да, конечно. — Перед моими глазами засветился тусклый луч надежды. — Можно связаться с Землей? Надо кое с кем поговорить — немедленно!

Фрэнк прибыл ближайшим рейсом, сбитый с толку и рассерженный. Оборвав поток жалоб, я объяснил ему, что нужно сделать. Недовольно кивнув, Фрэнк принялся за осуществление дьявольского плана.

И у него таки получилось. Ах, как у него получилось!

Верховный правитель Венеры посетил нас, приняв мое приглашение, на следующий день по окончании работ. Принимал я его в костюме, отчаянно потея: мне еще только предстоит научиться выглядеть солидно в трусах.

Представив меня как чрезвычайного посланника с Земли, Янсен вежливо удалился.

В течение пяти минут мы присматривались друг к другу, обмениваясь любезностями. Даже в набедренных повязках синекожие выглядят одетыми, не то что я. Семь футов росту, и плечи под стать: такие плечи не роскошь, они служат опорой для двух пар рук.

Понемногу разговор перешел к вопросу о генной инженерии.

— Нам известно, что в посольстве Венеры на Земле проводятся разнообразные эксперименты над земными животными, — деликатно объяснил я.

О том, что мы несколько обеспокоены происходящим, распространяться не стал.

— Действующий договор никоим образом не запрещает работникам посольства проводить генетические эксперименты, — возразил синекожий. — В стенах посольства нам безоговорочно разрешена любая деятельность.

Верховный правитель говорил отчетливо и правильно. Выучил или подучил язык специально для нашей встречи?

— Разумеется! Сложность в том, что лабораторные животные представляют собой потенциальную опасность для нашей планеты, если они случайно окажутся на свободе. Один такой эпизод уже имел место.

Я снял чехол с клетки. Вещдок номер один.

— Данный экземпляр был пойман близ вашего посольства, — не моргнув соврал я. — Несомненно, вы понимаете, насколько эта птица опасна.

Верховный нахмурился, поднеся руку ко лбу. Этот жест у венерианцев означает раздражение.

— Да, конечно. Не сомневаюсь, однако, что мы имеем дело с единичным происшествием. Во избежание повторения подобных инцидентов будут приняты необходимые меры. Но вы понимаете, что о прекращении научных исследований в области генетики не может быть и речи. Для нас эта сфера не менее важна, чем для Земли ядерная энергетика. Вы веда не пойдете на свертывание ваших работ?

В глазах верховного что-то мелькнуло. Скорее всего, он не отказался бы обсудить натуральный обмен: пару генетиков на пару физиков-ядерщиков. Идея, пожалуй, неплохая, но выходит за пределы моих полномочий. Этим пусть занимаются высокие договаривающиеся стороны.

— Лично я отношусь к вашей позиции с полным пониманием. — В этот момент я остро ненавидел искусство дипломатии. — Земля снимет свои возражения, если Венера предоставит гарантии того, что утечка… гм… генетического материала более не повторится.

Улыбаясь до ушей, верховный ухватил мою руку нижней парой своих:

— Замечательно! Рад, что досадное недоразумение более не будет омрачать отношения между нашими мирами!

Выпрямившись, я осторожно высвободил руку.

— Кстати: на Земле существует своя генно-инженерная программа, пусть и не столь амбициозная. До блестящих успехов Венеры нам, разумеется, далеко, но это только начало…

Я нажал кнопку интеркома; появился Янсен.

— Время кормления, не так ли?.. Один из наших первых опытов, — объяснил я озадаченному венерианцу. — Выстрел наудачу, можно сказать. Кстати мы, в отличие от вас, решили начать с флоры.

Отодвинув занавеску, я продемонстрировал венерианский плотоядный куст. Только теперь он достигал в высоту десяти футов — сравнимо с медведем на задних лапах. Тошнотворные щупальца медленно раскачивались, пробуя воздух.

Венерианец пискнул от удивления; готов поклясться, кожа его приобрела зеленоватый оттенок.

Вновь появился Янсен, ведя на привязи венерианское животное из породы особо невезучих. Крупное, почти с человека.

Как только «пища» приблизилась, щупальца атаковали ее. Я чувствовал полное удовлетворение, изо всех сил борясь с тошнотой.

Куст ел, громко чавкая.

— Отличная работа, Фрэнк! — искренне похвалил я. — Хилари сообщает, что венерианцы в посольстве готовы идти на любые уступки, если только мы согласимся уничтожить нашего хищника прежде, чем он даст семена. Они даже передадут нам кое-какую информацию по научной части.

Я замолчал. Прекрасно понимаю венерианцев, самого трясет… Готовы на все, лишь бы мы уничтожили этого растительного монстра. Вытащив бластер, я щелкнул предохранителем.

— Ты… чего? — пробормотал Гарви, бледнея.

Уважение, которое Фрэнк заслужил в моих глазах отличной работой, немедленно испарилось. За пределами лаборатории он по-прежнему остается идиотом. Решил, что я сейчас его застрелю.

— Собираюсь ликвидировать твоего пушистика.

— Зачем?..

— Затем, идиот, что он представляет угрозу для населения Венеры; затем, что мы уже согласились уничтожить растение, прежде чем оно даст семена. Представь, если прямо сейчас…

Гарви внезапно развеселился. Казалось, он сейчас лопнет от смеха.

— Что смешного?

— Вот что значит не интересоваться наукой, а, Март? Не было никакой генетической модификации: я просто накачал венерианский образчик гормонами, как тот помидор. Это не мутация! Гигантского потомства не будет — ведь у крысы с обрубленным хвостом не родятся бесхвостые крысята. Кустики из семян вырастут маленькие, безобидные… ну, если не подходить слишком близко.

— Предосторожность не помешает!

— Это пустяки… — произнес Фрэнк мечтательно.

Я посмотрел на него с подозрением.

— Ты в порядке?

— Вот, подумал… Когда венерианцы передадут нам генетические технологии…

— Что тогда?

— Только представь, какие получатся помидоры! И размер будет передаваться по наследству!

Я улыбнулся. Что мне еще оставалось?

Слабак

© Перевод В. Вебера

Фосс стоял перед коттеджем коменданта колонии, чувствуя, как гигантская лапа тяготения чужой планеты прижимает его к земле. Из последних сил он старался не сутулиться и держаться прямо. На планете земного типа его мускулистое тело весило сто семьдесят фунтов, на Сандовале-IX они обратились в триста шесть.

Адапты, кучкой стоявшие на другой стороне широкой улицы, насмешливо улыбались. С крепкими сухожилиями, ширококостные, они не испытывали никаких неудобств от чуть ли не двойной силы тяжести Сандовала-IX. Наоборот, они родились, чтобы жить на этой планете, именно здесь они чувствовали себя как рыба в воде. И открыто наслаждались дискомфортом, который испытывал Фосс.

Тот вновь постучал в дверь.

Ему ответила тишина. Фосс повернулся к адаптам.

— Эй, вы! Где Холдейн? Мне он нужен.

— Он там, землянин, — после долгой паузы лениво ответил один из них. — Стучи громче. В конце концов он услышит, — И адапт расхохотался.

Фосс сердито забарабанил кулаками в дверь. Каких трудов ему это стоило! Казалось, руки движутся сквозь густую патоку.

На этот раз дверь отворилась. Появившийся на пороге комендант Холдейн недовольно уставился на Фосса. Как и все адапты на Сандовале-IX, Холдейн был невысок ростом, пять футов и четыре дюйма, но непомерно широк в плечах и бедpax. Шея его напоминала толстую колонну, ляжки казались необъятными. Генная инженерия создала такой тип людей специально для планет с повышенной гравитацией вроде Сандовала-IX.

— В чем дело? — прогремел Холдейн. — Ты туг новичок; землянин? Что-то я не видел тебя раньше.

— Я только что прилетел. — Фосс махнул рукой в сторону высящейся на поле космодрома золотистой иглы двухместного звездолета. — С Эгри-пять. Я ищу одного человека. Может, вы мне поможете?

По лицу Фосса стекали ручейки пота. Кроме всего прочего, на Сандовале-IX было еще и жарко.

— Это вряд ли, — ответил Ходдейн — У нас тут не бюро находок.

— Я хочу лишь кое-что узнать, — настаивал Фосс, — О другой помощи я и не прошу.

Адапт пожал плечами.

— Никто и не собирается помогать тебе, землянин, попросишь ты об этом или нет.

— Я сказал, что ничего не прошу, — отрезал Фосс.

— Отлично. Проходи в дом, и я тебя выслушаю.

В гостиной им встретилась женщина с широченными бедрами, большой грудью, плоским лицом. Фоссу она показалась отвратительной, но адапты придерживались иных эталонов красоты. Ее телосложение идеально подходило для рождения детей на тяжелых планетах. И, судя по двум крепеньким карапузам, игравшим на полу, она успешно реализовывала предоставленные ей возможности.

— Моя жена, — не останавливаясь, буркнул Холдейн. — И мои дети.

Фосс механически улыбнулся и последовал за комендантом. Тот прошел в маленькую, обшарпанную комнатенку, вероятно его кабинет, и плюхнулся в пневмокресло, даже не предложив Фоссу сесть. Но Фосс без приглашения уселся на небольшой стул, достаточно прочный, чтобы выдержать слона. Ему сразу стало легче. Пневматика взяла на себя увеличенное тяготение Сандовала-IХ.

— Как тебя зовут и что тебе здесь нужно? — недружелюбно спросил Ходдейн.

— Уэб Фосс. Я — землянин, советник гражданского предательства Эгри-пять. Две недели назад моя жена… сбежала от меня на эту планету. Я хочу отвезти ее назад.

— Откуда ты знаешь, что она здесь?

— Знаю. Пусть вас это не беспокоит. Я подумал, что вы можете оказать содействие в ее поисках.

— Я?! — насмешливо воскликнул Холдейн. — Я всего лишь чиновник, местный администратор. Она может быть где угодно. На Сандовале-девять больше двадцати поселений.

— «Двадцать» не такое уж большое число, — заметил Фосс. — Если понадобится, я побываю во всех.

По липу Холдейна пробежала улыбка. Из ящика стола он достал бутылку, налил полстакана, глотнул розоватой жидкости.

— Мистер Фосс, адапты не очень жалуют землян. На обычных планетах на нас смотрят как на людей второго сорта. Дешевые отели, плохое обслуживание и тому подобное. «Посмотрите, вон идет адапт. Какой же он смешной». Ты знаешь, что я имею в виду?

— Знаю. И, как могу, борюсь с невежеством. Многие не понимают, что адапты — такие же люди и без них десятки миров остались бы неосвоенными. Но…

— Довольно проповедей. Нам хорошо известно, что мы происходим от землян, но у вас об этом почему-то забыли. Черт побери, мы такие же люди и даже лучше вас, мягкотелых землян, которые не протянули бы и года на такой планете, как Сандовал-девять!

— При чем тут лучше или хуже? — пожал плечами Фосс. — Вы приспособлены для жизни при повышенной силе тяжести. В конце концов, для этого вам изменили гены. На планетах земного типа мы чувствуем себя более уверенно. Все относительно. Но моя жена…

— Твоя жена здесь. Не в этой колонии, но на Сандовале-девять.

— Где она?

— Это твои трудности.

Фосс поднялся на нога, преодолевая тяготение планеты.

— Вы знаете, где она. Почему бы не сказать мне об этом?

— Ты — землянин, — спокойно ответил Холдейн. — Супермен. Вот и ищи ее сам.

Фосс молча повернулся и, пройдя через гостиную мимо жены и детей Холдейна, вышел на улицу. Он старался держаться прямо и, превозмогая боль в икрах, не подволакивать ноги, а идти пружинистой походкой, словно и не давила на него почти удвоенная сила тяжести Сандовала-IX.

От Холдейна он и не ожидал ничего иного. Слишком редко адапт получал возможность посчитаться с землянином. Обычно объектом насмешек становился именно он, испуганный, ничего не понимающий, пытающийся приспособиться к значительно меньшему тяготению или пьянящей кислородной атмосфере. Адапты осваивали планеты, в атмосфере которых содержалось восемь или десять процентов кислорода. Двадцать процентов пьянили их почище вина.

Теперь роли переменились, и адапты брали свое. В кои веки землянин решился сунуться в их мир. Они не собирались облегчать ему жизнь.

Но Кэрол здесь… И он ее найдет. Несмотря ни на что.

Адапты так и стояли на другой стороне улицы. Фосс пересек мостовую, но при его приближении они разошлись в разные стороны, словно не желая иметь ничего общего с худым, насупившимся землянином.

— Постойте! — крикнул Фосс. — Я хочу поговорить с вами.

Они не сбавили шага.

— Постойте!

Из последних сил Фосс рванулся вперед и схватил за воротник рубашки одного из адаптов. Тот был на голову ниже Фосса.

— Я же просил вас подождать. Я хочу с вами поговорить.

— Отпусти меня, землянин, — процедил адапт.

— Я сказал, что хочу поговорить с вами!

Адапт вырвался и ударил Фосса. Тот видел приближающийся кулак, направленный ему в лицо, но ничего не мог поделать.

Придавленное гравитацией тело отказывалось подчиниться. Попытка отклониться ни к чему не привела, и в следующее мгновение Фосс покатился по земле.

Осторожно ощупав челюсть, он с удивлением обнаружил, что она цела. Фосс понял, что адапт лишь слегка толкнул его. Не сдержи он удара, исход был бы смертельным.

Фосс медленно поднялся. Челюсть у него онемела. Адапт стоял, воинственно расставив ноги.

— Хочешь еще?

— Нет, одного раза достаточно. Я просто хотел кое-что узнать.

Адапт повернулся и неторопливо пошел по широкой пустынной улице. Фосс с тоской смотрел ему вслед. Он понял, что ошибся, попытавшись прибегнуть к силе. Самый слабый из колонистов мог превратить его в лепешку, а Фосс никак не мог считаться дохляком.

Но этот мир был для него чужим. Он принадлежал адаптам, для них он стал родным домом, а ему с трудом давались каждый шаг и вдох. Фосс взглянул на теплую голубизну далекого Сандовала и криво усмехнулся. Вряд ли он мог винить во всем только адаптов.

Потомки людей, они становились объектом осмеяния, появляясь на планетах земного типа. Теперь они всего лишь сводили с ним счеты.

Фосс яростно сжал кулаки. Я им покажу, подумал он. Я найду Кэрол — без их помощи.

Разведывательный звездолет почти три столетия назад обследовал Сандовал-IX, определив силу тяжести, состав атмосферы, температуру и влажность. Примерно в то же время началась программа адаптации человека к жизни на планетах, где условия резко отличны от Земли. И теперь в двадцати колониях, разбросанных по Сандовалу-IX, жило чуть больше десяти тысяч адаптов. Со временем они должны были заселить всю планету. Со временем.

А еще через несколько тысячелетий человечество распространилось бы по всей Галактике, от края до края. И на самых страшных планетах жили бы существа, которые могли бы называться людьми.

Фосс зашагал по улице. Он думал о Кэрол, о Кэрол и их последней ссоре на Эгри-V. Он уже не помнил, с чего она началась, но знал, что никогда ее не забудет.

Да и как забыть горящие гневом глаза Кэрол, когда она говорила: «С меня хватит, Уэб. И тебя, и этой планеты. Вечером я улетаю».

Он не поверил Кэрол. До тех пор пока не обнаружил, что она сняла половину вклада с их общего банковского счета. В течение трех недель на Эгри-V не прилетал ни один рейсовый звездолет, и какое-то время Фосс надеялся, что она где-то на планете.

Но потом выяснил, что Кэрол наняла частный корабль. Фоссу удалось поговорить с капитаном, когда тот возвратился на Эгри-V.

— Вы отвезли ее на Сандовал-девять?

— Совершенно верно.

— Но там же повышенное тяготение. Она долго не выдержит.

Капитан пожал плечами.

— Она спешила убраться с Эгри-пять. Я сказал ей, куда лечу, и она тут же оплатила проезд. Не задавая никаких вопросов. Я доставил ее туда неделю назад.

— Понятно, — кивнул Фосс.

Затем он договорился в министерстве о двухместном звездолете и полетел вслед за Кэрол. Она не годилась в первопроходцы. И никогда не полетела бы на Сандовал-IX, если б знала, что это за планета. Она оказалась там от отчаяния и теперь наверняка сожалела о содеянном.

Фосс добрался до угла и остановился. Ему навстречу шел один из адаптов.

— Ты — землянин, который ищет свою женщину?

— Да, — ответил Фосс.

— Она в соседнем поселении. К востоку отсюда. Примерно в десяти милях. Я видел ее там четыре или пять дней назад.

Фосс удивленно мигнул.

— Вы меня не обманываете?

Адапт плюнул на землю.

— Я никогда не унижусь до того, чтобы врать землянину.

— Почему вы сказали мне о ее местонахождении? Я думал, что уже не дождусь здесь помощи.

Его взгляд встретился с черными, глубоко посаженными глазами адапта.

— Мы как раз говорили об этом, — процедил тот. — И решили, что проще сказать тебе, где она. Тогда ты не будешь болтаться здесь и беспокоить нас попусту. Иди за своей женщиной. Ты нам не нужен. От землян плохо пахнет. От твоего присутствия чахнут растения.

Фосс облизал губы, сдерживая закипающую злость.

— Хорошо, я не пробуду здесь и лишней минуты. Так вы говорите, десять миль на восток?

— Да.

— Я уже иду.

Он было двинулся к звездолету, но остановился, не пройдя и двух шагов, — вспомнил о топливе. Его оставалось не так уж много, а скорость отрыва от тяжелой планеты была весьма велика. Он, конечно, может попасть в соседнее поселение, взлетев, выйдя на орбиту и вновь приземлившись в десяти милях к востоку. Но на эти маневры уйдет столько топлива, что его не хватит потом, когда он найдет Кэрол, чтобы вторично преодолеть тяготение. Да, придется оставить звездолет здесь и добираться до поселения другим способом.

Фосс достал бумажник.

— Не могли бы вы одолжить мне машину, если она у вас есть?! Я верну ее через час-полтора. За десять кредиток?

— Нет.

— Пятнадцать?

— Не сотрясай понапрасну воздух. Я не дам тебе машину.

— Возьмите сотню! — в отчаянии воскликнул Фосс.

— Повторяю, не сотрясай воздух.

— Если вы не дадите мне машину, я обращусь к кому-нибудь еще. — Он обошел адапта и направился к бару.

— Напрасно тратишь силы! — крикнул вслед адапт. — Они понадобятся тебе, чтобы дойти до восточного поселения.

— Что? — обернулся Фосс.

Адапт презрительно усмехнулся.

— Никто не даст тебе машину, приятель. Топливо слишком дорого, чтобы тратить его на тебя. Идти-то всего десять миль. Придется тебе прогуляться, землянин.

«Всего десять миль. Придется тебе прогуляться».

Вновь и вновь отдавались в ушах Фосса слова адапта. Он вошел в бар. Десять или двенадцать адаптов, сидевших за стойкой и столиками, встретили его холодными взглядами.

— Мы не обслуживаем землян, — сказал бармен. — Этот бар только для местных жителей.

Фосс сжал кулаки.

— Я пришел сюда не для того, чтобы выпить. Я хочу одолжить у кого-нибудь машину. — Он огляделся. — Моя жена в соседнем поселении. Мне нужно поехать к ней. Кто даст мне машину на час?

Ему ответило молчание. Фосс вытащил из бумажника сотенную купюру.

— Предлагаю сто кредиток за часовой прокат машины. Кто первый?

— Это бар, землянин, а не рынок, — заметил бармен. — Люди приходят сюда отдохнуть. Делами надо заниматься в другом месте.

Фосс, казалось, не слышал его.

— Ну? Сто кредиток, — повторил он.

Кто-то из адаптов хохотнул.

— Убери деньги, землянин. Машину ты не получишь. До поселения всего десять миль. Отправляйся-ка в путь.

Фосс опустил голову. Всего десять миль. Для адапта — приятная двухчасовая прогулка на теплом солнышке. Для землянина — целый день мучений. Они толкают его на это. Они хотят увидеть, как он умрет, не выдержав испытания.

Нет, он не доставит им этого удовольствия.

— Хорошо, — тихо ответил Фосс. — Я дойду туда и вернусь назад- Завтра я буду здесь, чтобы показать вам, на что способен землянин.

Адапты отвернулись. Никто не удостоил его даже взглядом.

— Я вернусь, — повторил Фосс.

Он вышел из бара и направился к звездолету. Болели мышцы, гулко стучало сердце, перекачивающее кровь, ставшую чуть ли не вдвое тяжелее. Люди, привыкшие к земным условиям, не могли жить на Сандовале-IX. Несколько недель, возможно, месяц-другой при такой гравитации, и усталое сердце остановится.

Когда Фосс добрался до звездолета, в горле у него пересохло, глаза слезились от ярких лучей голубого солнца. Он положил в вещмешок самое необходимое: компас, фляжку, питательные таблетки… Всего набралось пять фунтов, пустяковый вес на Земле, на который не стоит обращать внимания. Но на Сандовале-IX пять фунтов превращались в девять, и, закидывая вещмешок за спину, Фосс думал о том, что с каждой пройденной милей они будут становиться все тяжелее и тяжелее.

Чтобы передохнуть, он сел в пневмокресло, затем со вздохом поднялся и вновь вышел на поле космодрома.

Солнце стояло в зените.

«Десять миль, — думал Фосс. — Сколько времени понадобится ему, чтобы преодолеть их?»

Сейчас тринадцать ноль-ноль. Если проходить по две мили в час, он будет у цели еще до наступления сумерек.

Адапты наблюдали за ним. Что-то крикнули ему вслед. Фосс не расслышал слов, но мог поспорить, что они не собирались подбодрить его.

Он шагал по уходящей вдаль равнине, по плодородной, щедро согретой солнцем земле. Вдали виднелись невысокие иззубренные горы, скорее даже холмы. Воздух, пропитанный незнакомыми ароматами. Проселочная дорога, извивающаяся среди лугов и полей, вела в поселение, где была Кэрол… Прекрасная планета. Она не могла пропасть попусту. И измененные гены позволили людям заселить ее, приспособиться к условиям жизни, столь отличным от земных. Но для Фосса этот мир был чужим.

Он заставлял себя идти вперед. Мышцы, привыкшие нести сто семьдесят фунтов, стонали под тяжестью трехсот шести. Отказывали суставы. Пот ручьями струился по телу.

Вскоре Фосс остановился, чтобы вырезать трость из ветви придорожного дерева. Это, казалось бы, легкое дело потребовало невероятных усилий. Он с трудом перевел дыхание и двинулся дальше, отталкиваясь тростью от земли.

За первый час Фосс прошел две с половиной мили, то есть больше намеченного, но далось ему это дорогой ценой. Второй час принес гораздо худшие результаты: его шагомер отмерил лишь четыре мили плюс две сотни ярдов. Скорость падала и падала.

Но оставалось еще шесть миль…

Фосс механически переставлял ноги, уже не заботясь о походке, не думая ни о чем, кроме необходимости сделать еще один шаг, приближающий его к цели.

«Каждый шаг приближает меня к Кэрол», — думал Фосс.

Эту фразу он превратил в марш: «Каждый шаг приближает меня к Кэрол».

На каждое слово он выносил вперед то правую, то левую ногу.

«Каждый шаг приближает меня к Кэрол», — снова и снова повторял он себе.

Но интервалы между словами все увеличивались.

«Каждый… шаг… приближает… меня…»

Наконец ноги его подогнулись и Фосс опустился на дорогу. Он едва дышал. Сердце билось так сильно, что от его ударов сотрясалось все тело. Но тут он подумал о хихикающих адаптах, ждущих где-то позади, возможно, даже следующих за ним в ожидании того мига, когда он упадет без сил. Фосс оперся на трость, поднялся, шагнул вперед.

«Подумаешь — один и восемь десятых g, — подбадривал он себя — Черт, в звездолете я выдерживал пяти-, а то и шестикратную перегрузку».

Да, но не дольше десяти секунд, тут же скептически замечала память.

Фосс взглянул на часы, затем на шагомер. Он покинул колонию три с половиной часа назад и прошел чуть больше пяти миль. Отставание от намеченного графика все увеличивалось.

«Каждый… шаг… приближает… меня… к Кэрол».

Он поднимал левую ногу, тащил ее вперед, ставил на землю, проделывал то же самое с правой, вновь с левой, с правой…

Он потерял счет времени, расстоянию, всему на свете. Изредка он посматривал на часы, но мелькающие на диске цифры ничего не значили для него. Если он вспоминал о еде, то доставал из вещмешка питательную таблетку и проглатывал ее. Таблетка прибавляла сил, чтобы пройти еще немного, еще чуть-чуть.

Небо потемнело, солнце скатилось за холмы, жара сменилась вечерней прохладой. Фосс продолжал идти.

Только десять миль. Посмотрим, как ты их пройдешь.

Показались дома. Улицы. Люди.

Нет, не люди. Адапты, низкорослые, ширококостные, нелепые. И вот уже Фосс сверху вниз смотрел на загорелое лицо одного из них. Он опирался на палку, стараясь отдышаться.

— Я — Уэбб Фосс, — представился он. — Я ищу женщину с Земли. Миссис Кэрол Фосс. Она здесь?

На какое-то мгновение ему показалось, что адапт сейчас рассмеется и скажет, что он заблудился и пришел в то же поселение, откуда и начал свой долгий путь.

Но адапт кивнул.

— Женщина с Земли здесь, у нас. Я отведу тебя к ней.

— Вы не шутите? Она действительно здесь?

— Конечно, — нетерпеливо ответил адапт. И как-то странно посмотрел на Фосса. — Где твой звездолет?

— В десяти милях отсюда. Я пришел пешком.

— Ты… пришел пешком? — изумился адапт.

Фосс кивнул.

— Отведите меня к жене.

Усталость от пройденных миль, казалось, исчезла. Впервые за день Фосс выпрямился и расправил плечи.

Они поместили Кэрол в темную кладовку одного из домов. Когда Фосс вошел, она спала на грубо сколоченной койке. Окон не было, от спертого воздуха запершило в горле. На полу валялись три пустые бутылки: две — из-под джина, одна — из-под местного напитка.

Фосс подошел к кровати и взглянул на жену.

Гравитация поработала над ее лицом. Челюстные мышцьг затвердели, губы растянулись, их уголки уползли вниз, потянув за собой глаза. Она похудела фунтов на двадцать. Лицо стало угловатым, костистым.

— О господи! — воскликнул Фосс. — Вот как выглядит человеческое существо, пробыв здесь две недели!

Кэрол шевельнулась. Фосс обернулся и увидел двух адаптов, с любопытством наблюдающих за ними.

— Выйдите отсюда, — попросил он. — Оставьте нас одних.

— Уэб, — прошептала Кэрол. — Уэб…

Она еще не открыла глаз.

Фосс наклонился над ней и дрожащими пальцами коснулся ее щеки. Кожа была сухой, даже шелушащейся.

— Просыпайся, Кэрол. Просыпайся.

Кэрол недоверчиво открыла глаза; увидев мужа, приподнялась и тут же рухнула на койку.

— Уэб, — выдохнула она.

— Я прилетел сегодня утром. Капитан корабля сказал мне, где ты, и я решил, что тебя надо вытаскивать отсюда, да побыстрее. Думаю, тебе не хотелось бы остаться навсегда на этой планете.

Кэрол с трудом удалось сесть.

— Это ужасно. Как только я почувствовала здешнюю гравитацию, я поняла, что это место не для меня, но корабль уже ушел, а связаться с тобой не было возможности. Да и адапты не слишком спешили на помощь.

— Они хоть отвели тебе комнату. Я не получил и этого.

— Я жила как в кошмарном сне. — По телу Кэрол пробежала дрожь. — Я могла пройти десять, ну двадцать шагов, а потом падала без сил. А адапты… Они стояли вокруг и смеялись, во всяком случае, первые два часа. Когда же я потеряла сознание, они стали вести себя поприличнее. У меня были деньги. Они покупали мне спиртное, и я пила… только так я смогла вытерпеть это тяготение.

Фосс сжал ее ледяную руку.

— Наверно, я пробыла здесь неделю или две, — продолжала Кэрол. — Я почти все время спала. Они кормили меня. Они обращались со мной как с больной зверушкой. Уэб?

— Да?

— Уэб, мы можем улететь домой? Мы оба?

— Поэтому я здесь, Кэрол.

— Какая же я идиотка… Убежать от тебя, попасть сюда. Вот я и получила по заслугам.

— Мы улетим завтра, — успокоил ее Фосс. — У меня звездолет.

«В десяти милях отсюда», — добавил он про себя.

Кэрол не отрывала от него взгляда.

— Посмотри на себя в зеркало, — внезапно сказала она. — Вон там.

Он встал, пересек комнатку, взглянул на свое изображение. На него глянуло страшное лицо: заросший щетиной подбородок, горящие глаза, бледные запавшие щеки, бескровные губы. Десятимильное путешествие оставило свой след. Он походил на собственный призрак. Фоссу удалось выдавить из себя смешок.

— Ужасно? Ты тоже не многим лучше. Но ничего, на Эгри-пять все придет в норму.

— Иди сюда, — позвала Кэрол. — Ляг рядом.

Фосс осторожно присел на край койки, снял вещмешок и вытянулся рядом с ней, полуживой от усталости. Несколько секунд спустя он крепко спал.

Всего десять миль. Посмотрим, как ты их пройдешь.

Десять миль туда, десять обратно. Но на второй половине ему предстояло не только заставлять себя идти вперед, но и помогать Кэрол.

Солнце едва поднялось, когда они тронулись в путь, но его лучи становились все жарче. Они шли словно автоматы, не замечая ни времени, ни пройденных миль.

— Нам повезло, — в какой-то момент сказал Фосс. — Я мог посадить звездолет где угодно. В двадцати милях, а то и в двухстах. А так до него только десять миль.

— Только десять, — эхом отозвалась Кэрол.

— Только десять.

Они часто отдыхали. Текли часы, но Фоссу казалось, что сил у него прибавляется, словно его тело приспосабливалось, адаптировалось к повышенной гравитации. Он понимал, что это иллюзия, но все же идти назад было неизмеримо легче.

Солнце прошло зенит и покатилось вниз. Где-то впереди лежала колония, там находился и звездолет.

Где-то впереди.

Они пришли туда еще засветло.

Адапты встречали их у дороги.

— Выпрямись, — прошептал Фосс. — Не сутулься. Притворись, что ты возвращаешься с легкой прогулки.

— Постараюсь, — отозвалась Кэрол. — Но мне так тяжело.

— Потерпи. Еще несколько минут, и мы подойдем к звездолету.

Он узнал некоторые лица. Вот комендант Холдейн, его жена, адапт, который сбил его с ног, другие насмешники. Они молча смотрели на него.

— Я вернулся, — сказал Фосс, когда они подошли поближе. — Вместе с женой.

— Вижу, — холодно процедил Ходдейн.

— Я просто подумал, что вы должны знать об этом. Я не хочу, чтобы вы понапрасну беспокоились обо мне.

— Мы не беспокоились, — пожал плечами Холдейн. — Нам это безразлично.

Но Фосс понимал — это ложь. По их нахмуренным лицам и горящим глазам он мог судить, что его возвращение задело их за живое.

Его, слабака, они послали умирать в пустыню, а он вернулся живым. Он побил их всех. Один землянин.

— Извините, — сказал Фосс, — но вы загораживаете мне дорогу. Я хочу пройти к звездолету.

Трое адаптов, стоящих на пути, не сдвинулись с места. Фосс почувствовал, как напряглась рука Кэрол. Неужели их беды еще не кончились, в отчаянии подумал он.

— Отойдите! — крикнул Фосс. — Дайте нам пройти.

Повисла напряженная тишина.

— Пропустите его, — сказал Холдейн.

Насупившись, адапты расступились. Фосс и Кэрол направились к звездолету. Они едва переставляли нош, но Фосс уже не сомневался, что худшее позади.

Пройдя двадцать шагов, он обернулся. Адапты смотрели ему вслед.

— Спасибо за все, — усмехнулся Фосс. — За вашу «добрую» помощь.

Он встретился взглядом с Ходдейном, и тот отвел глаза. Этого и ждал Фосс. Землянин схватился с адаптом в его мире и победил. Об этом сказал Фоссу взгляд Холдейна.

Он втолкнул Кэрол в звездолет, влез сам. Прежде чем захлопнуть люк, Фосс еще раз взглянул на адаптов. Они все еще смотрели на него, словно не могли поверить, что он действительно вернулся живым.

Фосс широко улыбнулся. В следующий раз, когда какой-нибудь землянин окажется на Сандовале-IX, к нему отнесутся с большим уважением.

— Счастливо оставаться! — крикнул он на прощание, задраил люк и прошел в рубку, чтобы ввести в компьютер программу взлета.

Нейтральная планета

© Перевод В. Вебера

На переднем обзорном экране земного звездолета «Пеккэбл» появились планеты-близнецы Фейсолт и Фафнир — необитаемая Фейсолт, фиолетовый диск размером с монету в четверть кредитки, прямо по курсу, и Фафнир, населенная гнорфами, яркая красная точка по правую сторону, над изгибом мощного крыла звездолета.

Безымянная маленькая голубая звезда, вокруг которой обращались обе планеты, стояла высоко над ними, ровно тридцать шесть градусов над плоскостью эклиптики. А королевское великолепие Антареса служило гигантским алым задником для всей сцены.

— Фейсолт прямо по курсу, — сообщили навигаторы. — Приготовиться к торможению.

Восемнадцать землян, посланцев к гнорфам Фафнира, поспешили занять противоперегрузочные кресла. Они не нуждались в дальнейших указаниях. Им поручена важная миссия, и их подготовка не оставляла сомнений в том, что они ее исполнят.

Командир звездолета Див Харскин как раз усаживался в свое кресло в рубке, когда раздался голос Сноллгрена, наблюдателя первого ранга.

— Шеф? Это Сноллгрен. Слышите меня?

— Говори, дружище, — отозвался капитан. — Что случилось?

— Этот корабль с Ригеля… который мы вчера видели. Я сейчас вновь обнаружил его. В десяти световых секундах по правому борту. Ставлю кредитку против дохлой камбалы, он выходит на орбиту вокруг Фейсолта.

Харскин сжал ручки кресла.

— Ты уверен, что они направляются не на Фафнир? Какова глубина восприятия?

— А-один. Этот корабль летит туда же, куда и мы, шеф.

— Пожалуй, могло быть и хуже, — вздохнул Харскин и включил общую связь. — Господа, наша задача несколько усложнилась. Наблюдатель Сноллгрен обнаружил, что курс звездолета с Ригеля лежит к Фейсолту, то есть, возможно, у них возникла идея, аналогичная нашей. Что ж, пусть это будет проверкой нашего характера. У нас есть шанс вырвать фафнир прямо у них из-под носа.

— А почему бы просто не разложить ригелиан на молекулы? — раздался чей-то голос. — Они наши враги, не так ли?

Харскин узнал голос Лифмана, превосходного лингвиста, но абсолютного невежды по части межзвездной этики. Ему даже не пришлось отвечать. Вмешался Ромос, военный атташе.

— Это нейтральная система, Лифман, — прохрипел он — Военные действия между Землей и Ригелем временно прекращены, пока не закончатся переговоры с торфами. Когда-нибудь вы наконец поймете, что и война имеет свои законы чести.

Капитан Харскин улыбнулся. У него подобралась отличная команда. Возможно, каждый из них слишком узкий специалист, но всем вместе по плечу любые задачи. А присутствие ригелиан создаст немало дополнительных трудностей. Что же, капитан Харскин обожал их преодолевать.

Под ногами ровно гудели двигатели. Да, капитан мог гордиться своей командой. Звездолет вошел в смертоносную атмосферу Фейсолта, плавно снижаясь по широким спиралям. Ригелиане летели следом. В ожидании посадки Харскин откинулся в кресле, практически не ощущая перегрузки.

Фейсолт представлял собой голые скалы, если не считать океаны плавиковой кислоты и водородную атмосферу. Малопривлекательная планета.

Надев скафандры, земляне сбросили трап, быстро поставили купол и надули его воздухом, пригодным для дыхания.

— Домишко вдали от дома, — заметил Харскин.

Биохимик Карвер бросил недобрый взгляд на неспокойную гладь плавиковой кислоты.

— Чудная планета! Благо наш аквариум не из стекла. Предупредите людей, капитан, чтобы они с особой осторожностью пользовались воздушным шлюзом. Если кислород вырвется в здешнюю атмосферу, возникнет такой смерч, что нам придется наблюдать за ним с тысячефутовой высоты.

Харскин кивнул.

— Да, война — удовольствие маленькое.

Он посмотрел на мрачное небо. Широкий красный диск Фафнира светился лишь в миллионе миль от них. Довершало картину сияние голубой звезды, вокруг которой обращались обе планеты, а вся система являла собой аккуратный равносторонний треугольник, неспешно огибающий огромный Антарес.

Появился Сноллгрен. Остроглазый наблюдатель оставался на корабле и, похоже, расстояние до купола, несмотря на полуторную силу тяжести на Фейсолте, преодолел бегом.

— Что случилось? — спросил Харскин. Сноллгрен откинул шлем скафандра и глубоко вдохнул насыщенный кислородом воздух купола.

— Ригелиане! Они сели. Я видел их на орбите.

— Где?

— По моим расчетам, в пятистах милях к западу. Наверняка на этом же континенте.

Харскин взглянул на хронометр, впаянный в запястье скафандра Сноллгрена.

— Дадим им час на разбивку лагеря. Затем свяжемся с ними.

Капитана звездолета ригелиан звали Четырнадцатый-Бессмертный. На галактическом языке он говорил отрывисто, с лающими интонациями, связанными, как полагал Харскин, с его медведеподобными предками.

— Какое совпадение, капитан Харскин. Мы оба оказались здесь практически одновременно. Неисповедимы пути направляющих сил.

— Это точно, — ответил Харскин. Он смотрел на зажатый в руке микрофон и жалел, что у него нет видеоэкрана и он не может видеть самодовольное выражение на волосатой физиономии ригелианина. Очевидно, кто-то перехватил секретный приказ, направленный Харскину, внимательно изучил его содержание и лишь потом передал получателю.

В мезжвездных войнах совпадений не бывало. Ригелиане прилетели сюда только потому, что узнали о намерениях землян.

— Перед нами сложная этическая проблема, — продолжил Четырнадцатый-Бессмертный. — Мы оба прибыли с одной целью — на переговоры с гнорфами о торговых правах. Теперь… э-э… кто-то из нас должен первым связаться с ними.

— Вероятно, — ответил Харскин, — корабль, первым опустившийся на Фейсолт, имеет право быть первым и на Фафнире.

— Нас это устроит, — согласился ригелианин.

— Тогда мы взлетаем немедленно. Раз «Пеккэбл» оказался на Фейсолте по меньшей мере на полчаса раньше вас, значит, мы можем первыми вступить в контакт с гнорфами.

— Однако, — удивился Четырнадцатый-Бессмертный. — Как вы высчитали, что прибыли раньше нас? Наши приборы зафиксировали обратное.

Харскин чуть не взорвался от возмущения, но успел взять себя в руки.

— Это невозможно! — воскликнул он.

— О? Сообщите, пожалуйста, время вашей посадки, соотнесенное с абсолютным галактическим.

— Мы сели… — Харскин осекся на полуслове. — Нет. Сначала скажите мне, когда вы опустились на Фейсолт, а потом я сообщу вам время нашей посадки.

— Едва ли это будет справедливо, — возразил ригелианин. — Можем ли мы быть уверенными, что вы не измените время вашей посадки, чтобы утвердить свой приоритет?

— А как же мы узнаем…

— Так не пойдет… — прервал его Четырнадцатый-Бессмергный. — Ни один из нас не пропустит вперед другого.

Пожав плечами, Харскин не мог не согласиться с инопланетянином. Ригелиане никогда не признали бы, что «Пеккэбл» первым коснулся поверхности Фейсолта, хотя так оно и было на самом деле. В действие вступали законы относительности.

В отсутствие беспристрастного стороннего наблюдателя слово Четырнадцатого-Бессмертного имело такой же вес, как и его собственное. Доказать, что ригелианин лжет, не представлялось возможным. Следовательно, он не лгал.

— Хорошо, — смирился Харскин — Тут мы зашли в тупик Давайте вместе вылетим на Фафнир, и пусть они сами сделают выбор.

— Согласны, — после долгой паузы ответил Четырнадцатый-Бессмертный. — Разумеется, необходимо уважать права нейтральных звездных систем.

— Разумеется. И пока эта система не приняла окончательного решения, мы также сохраняем нейтралитет. Вы помните об этом?

— Естественно, — ответил ригелианин.

«Да, — вздохнул Харскин, — найденный компромисс нельзя признать удовлетворительным».

Но другого пока не предвиделось.

Война между Землей и Ригелем велась по очень строгим правилам, согласно которым звездная система считалась нейтральной до тех пор, пока большинство планет с разумной жизнью не принимало ту или иную сторону.

В случае Антареса большинство состояло из одного голоса. Одиннадцать самых разнообразных планет обращались вокруг гигантской красной звезды, но лишь на Фафнире возникла цивилизация. Гнорфы, двуногие гуманоиды, представляли собой классическую форму разумных существ. Земляне вели свой род от обезьяноподобных предков, древние ригелиане напоминали земных медведей. На Фафнире эволюция пошла другим путем: прямые и бесхвостые, гнорфы тем не менее были ближе к рептилиям. Условия на Фафнире не благоприятствовали жизни млекопитающих организмов.

Харскин задумчиво смотрел на обзорный экран, где медленно разрастались кроваво-красные моря Фафнира. Он не видел ригелианского звездолета, но понимал, что тот где-то неподалеку, и отметил про себя, что надо сообщить в Управление по разведке о перехвате секретного приказа верховного командования.

Это была странная война, в которой сражение велось с помощью бумаг, а не оружия. Но состязание в силе между галактическими цивилизациями давно кануло в Лету: изобретение антиэкранов, впитывающих в себя каждый мегаватт освобожденной энергии с тем, чтобы отразить ее обратно с утроенной интенсивностью, быстро положило конец прямым боевым действиям.

И теперь война велась на другом уровне, в экономической сфере. Ригель и Земля старались обойти друг друга в заключении договоров о предоставлении исключительных прав на торговлю с обитателями различных звездных систем. И бесконечность пространства, во всяком случае достаточная близость к бесконечности, указывала, что дел и тем и другим хватит не на одно тысячелетие.

Харскин пожал плечами. Разведчики с Земли, побывавшие на Фафнире, доложили, что гнорфы не стремятся к активному участию в межгалактической жизни. На Ригеле-IV обошлись без полета к Антаресу: копия отчета земной разведки обошлась им дешевле.

И вот теперь соперники сошлись лицом к лицу.

— Готовимся к посадке, сэр, — доложил навигатор Доминик, — Будут какие-нибудь указания?

— Да, — кивнул Харскин. — Мы должны сесть на сушу.

Посадка прошла отлично. Звездолет мягко опустился на центральном острове одного из архипелагов, которые главным образом и составляли твердую поверхность Фафнира. Харскин и двенадцать членов экипажа — пятеро остались на Фейсолте — вышли из звездолета. Купол им не понадобился: атмосфера Фафнира с некоторой натяжкой годилась для дыхания. В ней содержалось одиннадцать процентов кислорода, восемьдесят шесть азота, остальные три приходились на инертные газы, и достаточно простое фильтрующее устройство позволяло задержать лишние азот и аргон и добавить недостающий кислород.

В дыхательных масках, с портативными транслейторами на груди, тринадцать землян двинулись в глубь острова. Позади в тусклом свете Антареса поблескивала гладь красного океана.

— А вон и наблюдатель ригелиан! — крикнул Сноллгрен.

— Как обычно, крутятся поблизости и выжидают, — пробурчал Харскин. — Ладно, пусть ждут. Воспользуемся тем, что мы вырвались вперед.

Деревня гнорфов находилась милях в пяти от побережья, но земляне не прошли и двух, как их встретила толпа местных жителей.

Они двигались плотным клином, острие которого было направлено на пришельцев. Неспешность торфов вроде бы свидетельствовала об умеренности их воинского пыла, но все-таки Харскину стало не по себе. Сотня рассвирепевших туземцев могла в мгновение ока расправиться с тринадцатью землянами, захватившими с собой лишь легкое оружие.

Харскин повернулся к Моули, специалисту первого ранга по контактам.

— Выйди вперед. Приблизившись к ним, скажи, что мы имеем дружеские намерения.

Высокий рыжеволосый Моули на мгновение задумался, затем кивнул, проверил, работает ли его транслейтор, и, подняв руку, вышел вперед.

— Добрый день! — громко крикнул он. — Мы прибыли с миром.

Гнорфы рассыпались полукругом, глядя прямо перед собой. Харскин, ожидая, пока Моули наладит контакт с туземцами, с любопытством разглядывал их.

Невысокие, около пяти с половиной футов, не более, и очень широкие в торсе. Коричново-шоколадная блестящая чешуйчатая кожа спадает широкими складками. Толстые щупальца попарно торчат по обе стороны лысой головы. Мясистые наросты свисают с челюстей. Глаза Харскин рассмотреть не смог. Они прятались в глубокой тени глазных впадин, окруженных наростами. Не слишком симпатичные ребята.

Три торфа выступили из толпы, средний из них сделал на шаг больше соседей. Из его рта вырвались резкие гортанные звуки.

— Чего вы хотите? — перевел их транслейтор.

Моули незамедлительно дал ответ:

— Дружбы. Мира. Взаимного процветания наших миров.

— Откуда вы?

Моули показал на небо.

— Оттуда. Со звезд. Издалека.

Гнорф скептически склонил голову.

— Плыли много дней?

— Мною дней, — подтвердил Моули. — Много-много дней.

— Тогда зачем вы пришли к нам?

— Чтобы заложить основы нашей дружбы, — ответил Моули. — Соединить ваш мир и наш.

После этих слов гнорф резко повернулся к своим спутникам и начал обсуждать с ними услышанное. Харскин с беспокойством поглядывал на дротики, подрагивающие в руках инопланетян.

Совещание затягивалось. Моули взглянул на Харскина, как бы спрашивая, что делать дальше, но капитан лишь улыбнулся и ободряюще кивнул.

Наконец гнорфы пришли к какому-то решению, и их предводитель вновь обернулся к землянам.

— Мы думаем, что вам следует покинуть нас, — объявил он. — Уходите. Немедля.

В практике Моули такой случай выдался впервые. Он несколько раз открыл и закрыл рот, не произнеся ни слова Гнорфы повернулись к ним спинами и направились к деревне.

На этом и закончился первый контакт. Землянам не осталось ничего другого, как вернуться на «Пеккэбл».

— Да, придется проявить предельную осторожность, — сказал Харскин. — Как там ригелиане?

— Они сели в восьми милях отсюда, — ответил Сноллгрен.

— Гмм. Значит, им идти до деревни дольше, чем нам. — Харскин потер виски. — Гнорфы явно не выказывают радости по поводу подписания договора с нами, это уж точно. Главное для нас — не перегнуть палку, а то они разозлятся и подпишут договор с Ригелем.

— Я в этом сомневаюсь, — вмешался социолог Янг. — Похоже, они не хотят иметь дела ни с нами, ни с ними. Они сохраняют нейтралитет и не стремятся менять свой статус.

— Такого еще не бывало, — покачал головой Харскин. — Ни одна из известных нам планет не придерживалась изоляционистской политики. Что же нам делать? Собирать вещички и улетать?

Садилось голубое солнце. Антарес все еще парил над горизонтом — бесформенная светло-красная клякса, распластавшаяся на пол-небосклона.

— Следует послать человека, чтобы следить за ригелианами. Пойдешь ты, Арчер.

Арчер встал.

— Есть, сэр.

— Не спускай с них глаз, наблюдай за их встречей с гнорфами и прими все меры, чтобы они тебя не заметали. — Тут капитана осенило. — Ллойд?

— Да, сэр?

— Скорее всего, ригелиане следят за нами. Ты у нас контрразведчик — тебе и карты в руки. Осмотри окрестности и постарайся найти шпиона.

Арчер и Ллойд ушли. Харскин повернулся к социологу.

— Янг, должен же быть какой-нибудь способ заставить торфов принять ту или иную сторону?!

— Наверняка. Но прежде чем я смогу чем-то помочь, мне нужно еще кое в чем разобраться.

Харскин кивнул.

— Мы снова пойдем к торфам, но после возвращения Арчера, когда будем знать о действиях ригелиан. Будем учиться на их ошибках.

Антарес опустился до самой нижней точки, когда над горизонтом виднелась лишь четверть его гигантского диска. Голубое солнце поползло к зениту. И тут тишину Фафнира разорвал оглушительный взрыв.

Члены экипажа «Пеккэбла» мгновенно проснулись, во всяком случае те из восьмерых, кто спал. Двое несли вахту, Харскин размышлял в своей рубке, а Арчер и Ллойд все еще находились на задании.

Почти одновременно со взрывом застрекотал сигнал тревога: кто-то хотел войти в звездолет. И тут же на связь вышел наблюдатель первого ранга Сноллгрен, в возбуждении он выкрикивал какую-то бессмыслицу.

Харскин включил общую связь.

— Прекратить! Тихо! Молчать! — крикнул он и, когда наступила тишина, добавил: — Клайд, посмотри, кто там в воздушном шлюзе. Сноллгрен, успокойся и доложи, что ты видел.

— Это был ригелианский корабль, сэр! — воскликнул наблюдатель. — Они только что улетели. Мы слышали рев их двигателей,

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. Они улетели в страшной спешке. Я заметил их, когда они уже выходили на орбиту.

— Ясно. Клайд, что там со шлюзом?

— Это Ллойд, сэр. Он вернулся и привел с собой пленного.

— Пленного? Какого черта… Ну ладно, пусть оба идут сюда.

Затем пришла очередь радиста Клейристенфилда.

— Сэр, сообщение с базы на Фейсолте. Они подтверждают взлет звездолета с Фафнира. Они думали, что это мы.

— Передай этим идиотам, что они ошиблись! — рявкнул Харскин. — И пусть они не спускают глаз с ригелианского корабля. Вероятно, он вернется на Фейсолт.

Звякнул дверной сигнал, Харскин нажал кнопку «Открыть», дверь скользнула в стену, появился Ллойд с бластером в руке, держа на мушке рассерженного ригелианина.

— Где ты его нашел? — спросил Харскин.

— Болтался возле звездолета, — ответил бледный и взволнованный Ллойд — Я патрулировал окружающую территорию, когда раздался страшный грохот. Подняв голову, я увидел набирающий высоту ригелианский корабль. Тут из кустов вываливается этот тип и начинает костить всех и вся по-ригелиански. Он не заметил меня, пока я не поднес бластер к его носу.

Харскин взглянул на ригелианина.

— Твое имя и должность?

— Триста-девяносто-седьмой-Неукротимый, — ответил огромный детина ростом в семь футов, весь заросший жесткими черными волосами. Его тело перетягивала светло-желтая кожаная портупея. Глаза ригелианина блестели холодным огнем. Видно было, что он очень рассержен. — Разведчик первого класса.

— Тогда ясно, как ты оказался возле нашего звездолета, Триста-девяносто-седьмой-Неукротимый, — продолжил Харскин — Что ты можешь сказать о столь поспешном взлете вашего корабля?

— Ничего. Я узнал, что они взлетели, когда увидел их в воздухе. Они бросили меня! Они оставили меня здесь! — Ригелианин перешел с галактического языка на родной и, судя по всему, проклинал всех улетевших, а также их дальних и ближних родственников.

— Оставили тебя здесь? — в изумлении повторил Харскин. — Должно быть, что-то заставило их улететь столь поспешно. — Он повернулся к Ллойду. — Отведи пленного на гауптвахту. Затем возьми двух человек и отправляйся на поиски Арчера. Я хочу знать, почему ригелиане убрались отсюда так быстро, что не успели забрать своего шпиона.

Однако искать Арчера не пришлось. Не прошло и часа после прихода Ллойда, как он вернулся на «Пеккэбл», запыхавшись от быстрого бега. Ему потребовалось еще пять минут, чтобы отдышаться, а затем связно доложить о случившемся.

— Я пошел прямо к ригелианскому звездолету. Они собрались у трапа, а я затаился в кустах. Когда они двинулись к деревне гнорфов, я последовал за ними.

— Тебе пытались помешать? — спросил Харскин.

— Да, сэр. — Арчер потупился и переступил с нот на ногу. — Я его убил.

Харскин кивнул.

— Продолжай.

— Они дошли до деревни. Я держался ярдах в тридцати сзади и, включив транслейтор, мог слышать их разговор.

— Ты вел себя неосмотрительно, — отметил Харскин, — но, похоже, не мог поступить иначе. А если б кто-то из оставшихся на корабле следил за выбросами энергии? Но, вероятно, им было не до того. Что случилось в деревне?

— Они представились, затем началось, как обычно, о дружбе, мире и прочем. Потом они принялись выкладывать подарки. Капитан Четырнадцатый-Бессмертный сказал, что подарки скрепят дружбу Ригеля и Фафнира… Естественно, он назвал Фафнир иначе. Они раздавали зеркала, маломощные генераторы силового поля, разные безделушки. Гнорфы все брали и складывали в кучу, Ригелиане доставали все новые и новые подарки, куча росла. Наконец капитан Четырнадцатый-Бессмертный сказал, что на сегодня достаточно, и начал объяснять

суть предлагаемого договора. Один из гнорфов выступил вперед и указал на кучу подарков. «Вы перестали отдавать вещи?» — сердитым, даже обиженным тоном спросил он. Четырнадцатый — Бессмертный замялся, но ответил, что остальные подарки будут переданы после подписания договора. Тут все и началось.

— В каком смысле?

— Все произошло так быстро, что я не заметил никакого сигнала, — продолжил Арчер. — Но все торфы вдруг затрясли дротиками, заорали, и кто-то из них бросил дротик в ригелиан. У них было лишь легкое оружие, и они стояли слишком близко к торфам. Началась настоящая резня. Спаслась лишь половина ригелиан, включая капитана Четырнадцатого-Бессмертного. Я не выходил из кустов, пока гнорфы не вернулись в деревню. Затем помчался к звездолету.

Харскин взглянул на социолога Янга.

— Ну? Что ты на это скажешь?

— Очевидно, это очень алчный народ, — ответил социолог. — Ригелиане допустили ошибку, поскупившись на подарки. Я бы рекомендовал подождать до утра, самим пойти в деревню и обо всем договориться. С отлетом ригелиан дорога нам открыта, и планета будет нашей, если мы проявим достаточную щедрость.

— Мне бы твою уверенность, — задумчиво ответил Харскин.

— Эти ригелиане ничуть не глупее любого из Нас. Мы пойдем в деревню хорошо вооруженными.

Деревня торфов, широкий полукруг соломенных хижин, стояла на заросшем мхом болоте. Когда земляне подошли к ней, и Антарес, и его голубой спутник поднялись над горизонтом, а Фейсолт исчез в свете гигантской красной звезды.

Харскин взял с собой шестерых: Янга, Лифмана, Моули, Рамоса и Карвера. Еще шестеро остались на борту, готовя «Пеккэбл» к немедленному взлету.

Сваленные в кучу дары ригелиан, разбитые и поломанные, валялись посреди деревни. Тут же были и обезображенные тела убитых. Харскина передернуло. Эти торфы оказались хладнокровными не только биологически!

Обитатели деревни выходили из хижин и направлялись навстречу землянам. В смешанном красно-голубом свете двух солнц, одного — гигантского и тусклого, Другого — крошечного, но столь же тусклого, непроницаемые, покрытые чешуей лица выглядели угрожающе.

— Что вам здесь нужно, незнакомцы? — спросил предводитель.

— Мы пришли поблагодарить вас, — ответил Моули, — за то, что вы убили наших врагов, покрытых волосами. — Он нарочно сделал упор на различие между людьми и ригелианами. — Они приходили сюда прошлой ночью, принесли жалкие подарки. Они — наши враги. Мы, представители Земли, предлагаем вам мир и добрые отношения.

Гнорфы уставились на жмущихся друг к другу землян. Каждый из посланцев держал в руках мощный парализатор — весьма эффективное, хотя и не смертоносное оружие ближнего боя. В случае нападения они могли дать отпор гнорфам.

— Чего же вы хотите? — повторил их предводитель, едва сдерживая нетерпение.

— Мы хотим подписать договор между нашими планетами, — ответил Моули. — Договор о вечной дружбе, верности и сотрудничестве.

Где-то вдалеке заревело неведомое чудовище.

«Как не вовремя», — подумал Харскин.

— Дружба? Сотрудничество? — повторил гнорф. Подрагивание челюстных наростов свидетельствовало, что ему трудно осознать эти понятия.

— Да, — кивнул Моули. — И в знак нашей дружбы мы принесли вам подарки, нету ерунду, что пытались всучить вам наши враги, а дары несравненно более ценные, которые станут частью того богатства, что вы получите по подписании договора.

По знаку Харскина земляне начали выкладывать принесенные подарки: миниатюрные видеокамеры, охотничьи детекторы, десятки других удивительных устройств, которыми они надеялись поразить гнорфов.

Но их постигла участь ригелиан.

Харскин был наготове и, едва увидев дротики, замелькавшие в рядах гнорфов, пустил в ход парализатор.

Его луч смел первый ряд гнорфов — они свалились. Остальные угрожающе загудели, но двинулись вперед.

Всем семерым землянам пришлось взяться за оружие. Парализованные гнорфы падали и падали, но из хижин появлялись все новые туземцы. Земляне почувствовали, что не выдержат натиска, и решили вернуться к кораблю.

Отступление было долгим и опасным: над головами то и дело свистели дротики.

Корабль находился за четверть миллиона миль от Фейсолта, когда радист Клейристенфилд доложил, что на связи Четырнадцатый-Бессмертный.

— Мы видим, что вам тоже пришлось улететь, — начал ригелианин, когда Харскин взял трубку переговорного аппарата, — Вероятно, вас постигла та же неудача, что и нас.

— Не совсем, — возразил Харскин. — По крайней мере, мы обошлись без потерь. В деревне я насчитал шестерых убитых ригелиан. Не считая шпиона, которого вы послали следить за нами. Он у нас на гауптвахте.

— Ага. А я-то гадал, что с ним стало. Ну что, Харскин, объявляем Фафнир нейтральной планетой и улетаем? Итог нашей неожиданной встречи оказался весьма неутешительным.

— Целиком с вами согласен. Мы оставили там подарков почти на пятьдесят тысяч.

— Вы, земляне, слишком расточительны, — ответил ригелианин. — Наши не стоили и половины.

— Что было, то прошло, — отрезал Харскин, — Всего вам наилучшего, Четырнадцатый-Бессмергный.

— Одну минутку! Вы согласны на взаимный отказ от Фафнира?

— Не уверен, — ответил Харскин и отключил связь.

После посадки на Фейсолт Харскин срочно собрал команду на совещание. Разговор с Четырнадцатым-Бессмертным навел его на интересную мысль.

— Дары ригелиан стоили двадцать пять тысяч кредиток, и гнорфы с позором выдворили их. Наши подарки были вдвое дороже, и, судя по рассказу Арчера о приеме, оказанном ригелианам, нас выгнали вдвое быстрее. Янг, ты можешь что-нибудь сказать?

Социолог потер лоб.

— Общая картина все еще не ясна, сэр.

— Я с тобой не согласен. — Харскин переплел пальцы рук. — Вот какое сложилось у меня впечатление: степень возмущения гнорфов находится в прямой зависимости от стоимости предложенных им подарков. Логично?

Янг кивнул.

— Скажи мне, — продолжил Харскин, — что произойдет, когда изолированную от галактики цивилизацию потомков рептилий посетят теплокровные инопланетяне, с тем чтобы заключить договор о дружбе, и предложат плату за него? Как отреагируют местные жители, Янг?

— Я вас понял. Предложение инопланетян их глубоко оскорбило. Мы обошлись с ними слишком бесцеремонно.

— Более того, принятие подарков накладывало на них определенные обязательства. Своими дарами мы покупали договор. И очевидно, в их представлении, подписав договор, они остались бы у нас в долгу. Их это не устраивало, и они нас прогнали. А теперь, — продолжал Харскин, — если мы поменяемся местами, если мы покажем, что чем-то обязаны им, и будем просить их подписать договор, вместо того чтобы покупать подпись под ним, возможно, мы дадим гнорфам шанс не унизить себя в собственных глазах. — Он повернулся к Рамосу, военному атташе, — Рамос, как по-твоему, стоит сотрудничество с планетной системой одного звездолета?

— Э?..

— Если возникнет необходимость пожертвовать нашим кораблем ради союза взаимодействия е системой Антареса, будет ли это стратегически оправданно?

— Полагаю, что да, — осторожно ответил Рамос.

Харскин смахнул со лба капли пота.

— Отлично. Моули, ты, я и навигатор Доминик поведем «Пеккэбл» в его последний полет. Клейристенфилд, установи подпространственный передатчик в мой скафандр и позаботься о том, чтобы он мне не мешал. Сноллгрен, продолжай наблюдение и докладывай мне обо всех действиях ригелиан.

Затем он повернулся к навигатору.

— Доминик, нам предстоит рассчитать очень сложную орбиту.

Антарес опускался к горизонту, частично затмив голубое солнце. «Пеккэбл» с ревом ворвался в атмосферу Фафнира, оставляя за собой два дымовых шлейфа.

Троих землян вдавило в противоперегрузочные кресла. Ускорение приближалось к предельно допустимому. Внизу, готовясь встретить звездолет, простирался Фафнир.

Спина у Харскина взмокла от пота. Слишком многое могло сложиться не так.

Ошибись они на доли градуса… и врежутся прямо в болота.

Если факел маршевого двигателя повредит сопла стабилизации, удар о поверхность Фафнира станет смертельным.

Воздушный шлюз может не открыться.

Гнорфы поведут себя не так, как он рассчитывал.

Это, корил он себя, безумная авантюра.

Звездолет внезапно задрожал — заработали сопла стабилизации. «Пеккэбл» на десятые доли секунды завис в воздухе, затем заскользил вниз.

Он вошел в кроваво-красный океан носом вперед. Харскин поспешно выбрался из противоперегрузочного кресла и надел скафандр. Теперь, успел подумать он, если они правильно рассчитали плавучесть…

В воздушном шлюзе Харскина уже ждали. Он помахал Моули и Доминику рукой и направился в переходной отсек. Открылся люк, жидкость с ревом устремилась в звездолет. Харскин шагнул ей навстречу, оттолкнулся от пола и вынырнул на поверхность океана. Вскоре над поверхностью показались головы Моули и Доминика.

Харскин обернулся. От «Пеккэбла» остались лишь сопла маршевого двигателя да кончики могучих крыльев. Ярко-красную поверхность затянула маслянистая пленка. Звездолет быстро шел ко дну.

— Смотрите туда! — раздался крик Моули.

К ним приближалось нечто, напоминающее маленький остров с высоко торчащей над ним головой; огромное существо с тонкой ящероподобной шеей и украшенной гребнем головой, покрытой мясистыми наростами, походило на черепаху. А в седле на широкой спине этой фафнирской черепахи сидели три гнорфа, они с любопытством поглядывали на барахтавшихся, закованных в скафандры землян.

Спасательная экспедиция подоспела вовремя.

— Помогите! — закричал Харскин — Спасите нас! Спасите нас, и мы будем у вас в вечном долгу!

Он надеялся, что транслейтор сможет донести до торфов не только смысл слов, но и интонацию, соответствующую их бедственному положению.

СВЕРХСВЕРХСРОЧНО 03-16-2952 АБС ХПФ ЭКС. КОРПУС СИСТЕМЫ АНТАРЕС ВЕРХОВНОМУ КОМАНДОВАНИЮ ЗЕМЛИ.

ИЗВЕЩАЕМ О СОГЛАСИИ СИСТЕМЫ АНТАРЕСА НА СОТРУДНИЧЕСТВО С ЗЕМЛЕЙ. ПРИСУТСТВУЮЩИЕ ЗДЕСЬ РИГЕЛИАНЕ ПРИЗНАЛИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫМ НАШ ДОГОВОР С ОБИТАТЕЛЯМИ ЕДИНСТВЕННОЙ НАСЕЛЕННОЙ ПЛАНЕТЫ СИСТЕМЫ АНТАРЕСА. ВСЕ ЗДОРОВЫ, ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ПОТЕРЬ НЕТ. ЗВЕЗДОЛЕТ «ПЕККЭБЛ» ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ АВАРИИ. ПЯТНАДЦАТЬ ЧЛЕНОВ ЭКИПАЖА И ОДИН ПЛЕННИК-РИГЕЛИАНИН ЖИВУТ ПОД КУПОЛОМ СОЗДАННОЙ НА ФЕЙСОЛТЕ БАЗЫ. ТРОЕ — НА ФАФНИРЕ. ПОЖАЛУЙСТА, КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ ПРИШЛИТЕ СПАСАТЕЛЬНЫЙ КОРАБЛЬ, ИБО В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ МЫ НАХОДИМСЯ НА ПОЛОЖЕНИИ РАБОВ.

С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ,

ХАРСКИН.

Одиночное заключение

© Перевод В. Вебера

С тех пор как компьютеры стали брать управление на себя, переваривая всякого рода информацию и принимая решения, человек мог привлечь к себе внимание лишь оригинальностью мышления, причем под оригинальностью подразумевался алогизм. Аналоговый компьютер с его немыслимым числом сверх-охлажденных криотронов, отщелкивающих биты информации, — машина умная, но его возможности все-таки ограниченны. Человека же, к счастью, не связывает двоичная система, определяющая мысленные процессы компьютеров.

Джордж Брауер из Криминального бюро принадлежал к тем, кто болезненно воспринимает такую недооценку человеческих возможностей. Сложность контроля за галактической преступностью привела к тому, что Криминальное 6ippo одним из первых решилось на сплошную компьютеризацию. И его сотрудники опустились до роли операторов, готовящих информацию для ввода в компьютер. Истекали столетия, и необходимость присутствия людей в Криминальном бюро все уменьшалась. Они превратились просто в придатки ТОТ И ВАКа, выполнявшего фактически всю работу.

Джорджа Брауера это раздражало.

В тридцать один год он почувствовал, что находится на распутье. Проработав в Криминальном бюро почти пять лет, он стал превосходным программистом, но не более того. А ведь мечтал он совсем о другом.

Человек серьезный, склонный к анализу, он интересовался такими понятиями, как преступление и наказание, философское определение вины, нравы и характеры, ответственность и необходимость. В колледже ни о чем другом он и не говорил.

— Тебе работать только в Криминальном бюро, — сердито заметил как-то его сосед по общежитию. — У тебя на языке одни преступления, словно ты сам замышляешь что-нибудь.

— У меня сугубо научный интерес, — оправдывался Брауер. Но, закончив учебу, действительно поступил в Криминальное бюро.

И в тридцать один год оказался на распутье.

Уныло сидел он за полированным дюралопластовым столом в роскошном здании Криминального бюро, возвышавшимся над Верхним Онтарио, перекладывая с места на место плотные карточки. Он занимался статистикой половых извращений, состоящих в склонности к созерцанию эротических сцен, которая отмечалась на Земле и семнадцати планетах того же типа. От Брауера требовалось объединить эти данные, ввести во всеядный ТОТИВАК и ждать, пока машина произведет их оценку. Затем выводы ТОТИВАКа будут переданы на Луринар-IX — также планету земного типа, которую, несмотря на правление чопорной, пуританской олигархии, захлестнула волна этих извращений, — обеспокоенному начальнику тамошней полиции.

Составляя программу, Брауер понял, что завидует луринарскому полицейскому. Пусть судьба забросила его в захолустье, но он сталкивается с настоящими преступлениями и преступниками, не рассчитывая на всезнающий ТОТИВАК, вечно выглядывающий из-за плеча. Брауер еще раз просмотрел длинные колонки цифр и ввел карточки в приемное устройство компьютера.

ТОТИВАК приступил к анализу полученной информации, чтобы подготовить обстоятельный ответ. Брауер, скучая, оперся локтями о стол и положил подбородок на ладони.

Компьютер полностью исключал ошибку. Нет-нет, в ТОТИВАКе, как и в любом аналоговом компьютере, использовался метод проб и ошибок, но интервал между последующими пробами составлял долю микросекунды, и, работая в таком режиме, машина могла отмести все возможные догадки не более чем за две минуты.

Две минуты. Выводы компьютера легли на стол Брауера. Даже не взглянув на них, он бросил карточку в корзину для отправки.

Насмешка, да и только. Человеку необходимо думать самостоятельно. Нет ничего плохого, когда компьютер используется для облегчения умственного труда, но нельзя же подменять им сам процесс мышления.

Повинуясь внезапному порыву, Брауер вставил карточку запроса в пишущую машинку, старинную модель с ручной клавиатурой, и отпечатал короткое требование: ПРИШЛИТЕ ВСЕ НЕРАСКРЫТЫЕ ДЕЛА.

Он пробежал взглядом написанное, нахмурился и добавил: ВРЕМЕННОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ — ПОСЛЕДНИЕ ТРИДЦАТЬ ЛЕТ. ПРОСТРАНСТВЕННОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ — ГАЛАКТИКА.

Подумав, он внес в текст еще одно добавление: ПОТОРОПИТЕСЬ, НЕ ТО Я ОБОЛЬЮ КЕТЧУПОМ ВАШИ ТОКОПРОВОДЫ.

Брауер вытащил карточку из пишущей машинки и ввел ее в компьютер. Мгновением позже над его столом вспыхнула красная лампа, указывающая, что машина хочет ему что-то сообщить. Брауер прочел ответ: ПРИНУЖДЕНИЕ ЛИШАЕТ ТРЕБОВАНИЕ ЗАКОННОЙ СИЛЫ ПОЖАЛУЙСТА, СНИМИТЕ ЕГО, ИЛИ ВЫ БУДЕТЕ НАКАЗАНЫ.

Брауер мог представить, какую бурю вызвала его смехотворная угроза в электронном мозгу компьютера. Вероятно, принимались экстренные меры по защите охлаждающей системы, энергетической установки и всего прочего, что подпадало под понятие «токопроводы», от бурного потока кетчупа.

ПРИНУЖДЕНИЕ СНЯТО, — ответил он, — КЕТЧУП НЕ ГРОЗИТ УНИЧТОЖЕНИЕМ.

Красная лампа погасла. Компьютер успокоился.

Мгновение спустя стол Брауера захлестнул бумажный потоп.

Он просил нераскрытые дела, он их и получил. Карточки, заполненные аккуратной машинописью ТОТИВАКа, одна за другой сыпались из компьютера. Брауер растерянно мигал, глядя, как у него на столе вырастает бумажная гора. Галактику заселяли массы людей, так что совершалось множество преступлений… Даже если малая их часть оставалась нераскрытой…

Брауер вздохнул. Остановить машину он уже не мог. Компьютер так и будет рыться в своей памяти, перебирая все до самого дна, выуживая все случаи, скопившиеся за тридцать лет. По меньшей мере пять тысяч карточек уже лежало у него на столе, но поток все не уменьшался.

Мелодично звякнул селектор. Брауер нажал кнопку и услышал рык начальника:

— Брауер, чем ты занят?

— Провожу расследование, — спокойно ответил Брауер. — Машина немного перестаралась, вот и все.

— Какое еще расследование?

— Я бы предпочел не говорить о нем до завершения, шеф. Возможно, мне понадобится краткосрочный отпуск.

— Полагаю, это можно устроить, — прохрипел шеф и отключил связь.

Брауер сердито оглядел карточки, громоздящиеся на столе. Итак, он заявил, что над чем-то работает. Теперь следовало определить, над чем именно.

Из чрева компьютера появилась вторая пятитысячная порция, и Брауер ожидал, что ТОТИВАК вот-вот выдаст и третью, но вместо этого вспыхнула красная лампа и показалась одинокая карточка: ПЕРВИЧНАЯ ПРОВЕРКА ЗАКОНЧЕНА. ДАЛЬНЕЙШЕЕ ПОСТУПЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ СТО ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕКУНД, НЕОБХОДИМЫХ ДЛЯ ПРОСМОТРА МИКРОПЛЕНОК.

— Только не это! — в сердцах крикнул Брауер и быстро отпечатал: ДЛЯ ЗАВЕРШЕНИЯ ПРОЕКТА ПОЛУЧЕННЫХ ДАННЫХ ДОСТАТОЧНО. ДАЛЬНЕЙШИЕ ПОИСКИ ПРЕКРАТИТЬ.

После короткой паузы последовал ответ: ПОДТВЕРЖДАЮ ПОЛУЧЕНИЕ. ПОИСКИ ПРЕКРАЩЕНЫ.

— Слава богу! — с жаром воскликнул Брауер.

От вида карточек глаза ею округлились, он чувствовал себя учеником волшебника. Но все же карточный водопад ему удалось остановить.

Он взял самую верхнюю карточку. Высокий, тощий уроженец Сириуса подозревался в магазинной краже, совершенной в Третьем городе Веги-IV без малого тридцать лет назад, арестовать подозреваемого не удалось. Подробности предлагалось прочесть на оборотной стороне.

Вторая карточка оказалась еще менее перспективной. Широкоплечий длинноволосый мужчина утащил у ребенка домашнюю зверушку. Это произошло 7 июля 2561 года на планете Земля. Зверушку так и не нашли. Подробности также находились на оборотной стороне.

Эти сведения сохранялись в ТОТИВАКе тридцать лет. Кто-нибудь оказал бы обществу немалую услугу, подумал Брауер, очистив банки памяти от подобного мусора. Зверушка, если это была не галапагосская черепаха, уже давно сдохла, а ребенок вырос. Но тем не менее «преступление» все еще числилось нераскрытым.

Брауер потянулся за третьей карточкой. Как и в предыдущих, содержащиеся в ней сведения были введены в компьютер тридцать лет назад. Но они оказались куда более интересными. Брауер внимательно прочел лицевую сторону, затем перевернул карточку и ознакомился с подробностями.

«Чаркет, Эд вард Хэммовд. Родился 21 декабря 2530 г. в г. Нью-Йорке, Земля (Сол-III). Преступления: мелкая кража, арестован 8 ноября 2547 г., приговорен к исправительным работам на 1 месяц. Освобожден за хорошее поведение. Похитил ребенка, арестован 12 января 2558 г., бежал 17 января 2558 г., вновь арестован 11 июня 2558 г., приговорен к пожизненному заключению 4 октября 2559 г. Отправлен 7 ноября 2559 г. на Про-цион-IV. Начал отбывать срок 11 января 2560 г., бежал из исправительной колонии 12 мая 2560 г. По-прежнему на свободе (см. лист 101 доп. информации в картотеке разыскиваемых преступников)».

Двумя пальцами Брауер перегнул карточку и глубоко задумался, перебирая в памяти, не столь всеобъемлющей, как у ТОТИВАКа, но весьма неплохой для человеческого существа, случаи из времени своей юношеской увлеченности криминалистикой, когда еще не было никаких разочарований.

Эдвард Чаркет. Да, он помнил это имя, хотя дело Чаркета получило широкую огласку через месяц или два после рождения Брауера. Чаркет был мелким воришкой. Но тридцать лет назад попался на похищении ребенка. И если Брауеру не изменяла память, оказался единственным, кому удалось бежать из исправительной колонии на Проционе-FV.

Резким движением Брауер смахнул гору карточек в приемный люк компьютера ^напечатал новое требование: ПРИШЛИТЕ ЛИСТ 101 ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИИ НА ЧАРКЕТА, ЭДВАРДА ХЭММОНДА Мгновение спустя лист лежал у него на столе. Брауер не ошибся: за все время существования колонии на Проционе только Чаркету удалось бежать оттуда. Каким-то образом он сумел украсть одноместный звездолет и уйти в подпространство, прежде чем узнали о побеге. До сих пор неясно, как Чаркету удалось пробраться в звездолет, но, поскольку ни до, ни после никто из заключенных не смог бежать с Проциона-IV, все сошлись на том, что повторить побег невозможно. Осталось загадкой и местопребывание Чаркета

Дополнительный лист содержал показания, более или менее достоверные, всех тех, кто сталкивался с Чаркетом после побега. Его видели или вроде бы видели в планетных системах дюжины звезд, более или менее укладывающихся на прямую, проведенную от Проциона до Беллатрикс, где след Чаркета терялся. Выборочный поиск на шести планетах, обращающихся вокруг Беллатрикс, ни к чему не привел.

Мысли бурлили в голове Брауера.

Не имело значения ни кто такой Чаркет, ни то, что, убежав из колонии, побег откуда считался невозможным, он посадил в лужу пенологов, ни серьезность совершенного им преступления. Нет, Брауера занимало совсем другое.

Чаркет исчез, нарушив тем самым порядок, к которому привык Брауер. В галактике, управляемой компьютерами, люди бесследно не исчезали. Во всяком случае, с подобной легкостью. Разумеется, этот Чаркет — парень смышленый, но… куда же он подевался?

След вел в планетную систему Беллатрикс. Брауер облизнул губы. Там главным образом и искали Чаркета. Но тщетно.

Почему? Несомненно, из-за какой-то ошибки, заложенной в методику поиска. У Брауера учащенно забился пульс. Вот она, возможность проявить самостоятельность, шанс для обычного человека из плоти и крови с врожденной способностью к дерзким догадкам показать, что компьютеры с их паршивой двоичной системой способны далеко не на все.

Он решил найти Эдварда Чаркета.

Первым делом Брауер нажал на кнопку селектора.

— Шеф, это Брауер. Я хочу попросить трехмесячный отпуск.

— С оплатой или без?

Брауер замялся, затем решительно ответил:

— С оплатой. Речь идет о специальном расследовании, о котором я вам уже говорил.

Последовала пауза.

— Три месяца с оплатой… У нас очень напряженный бюджет, Джордж. Что это за расследование?

— Я хочу найти Эдварда Чаркета, — ответил Брауер.

Реакцию шефа можно было предсказать заранее.

— Кого?

— Чаркета. Похитителя детей, который сбежал из исправительной колонии на Проционе в две тысячи пятьсот шестидесятом году. Помните?

— А… вот ты о чем. Гмм. Хорошо. Заполни требование, составь программу и введи ее в компьютер. Я прослежу, чтобы тебе предоставили отпуск.

Брауер быстро заполнил карточку-требование на отпуск и скормил ее ТОТИВАКу. Затем обратился к компьютеру с очередной просьбой: ПРИШЛИТЕ МНЕ ВСЕ ИМЕЮЩИЕСЯ МАТЕРИАЛЫ ПО ЧАРКЕТУ, ЭДВАРДУ ХЭММОНДУ.

Тут же он получил все, что запрашивал, включая повторные экземпляры карточки Чаркета и листа 101. Требование «все имеющиеся материалы» машина поняла буквально.

Брауер очисти стоя и приступил к изучению полученных документов. Большая их часть содержала повторение того, что он уже знал. Он лишь мельком просмотрел эти бумаги, так же как и биографию Чаркета до отправки на Процион. Все это не имело отношения к делу.

Куда больше интересовали его подробности жизни Чарке* та после побега. Он внимательно ознакомился с показаниями тех, кто утверждал, будто видел Чаркета (или думал, что видел) в том или ином обличье после его нашумевшего побега. Кто-то, Брауер надеялся, что это был человек, а не бдительный ТОТИВАК, составил вероятностный профиль каждого свидетельства о встрече с Чаркетом, аккуратно подчеркнув их разноцветными чернилами в соответствии с достоверностью, от ярко-вишневых для «заслуживающих доверия» до темно-фиолетовых для «совершенно ненадежных».

Цветовой профиль неоспоримо вел к Беллатрикс. Тут же находился и отчет экспедиции, посланной на поимку Чаркета.

Судя по всему, ТОТИВАК провел анализ шести планет Беллатрикс и пришел к выводу, что Чаркет может находиться на Беллатрикс-П, III или VI, разумные обитатели которых отличались достаточным миролюбием.

Патрульный корабль CDI02-X3 тщательно прочесал эти планеты, но Чаркета не нашел. Более того, след беглеца окончательно затерялся. Дело Чаркета перешло в разряд «нераскрытых» и осталось бы там, не затребуй его Брауер.

Напевая про себя какой-то веселенький мотив, Брауер до-листал оставшиеся бумаги. Среди них находилось и пожелтевшее от времени объявление о розыске преступника от 12 мая 2560 года, отпечатанное на Проционе, с фотографией Чаркета — смуглолицего, черноволосого, симпатичного молодого человека с тоненькой полоской усов, глубоко посаженными глазами и легкой улыбкой, даже ухмылкой на губах. Хитрец, решил Брауер, хотя изначальное правило криминалистики гласило, что впечатления от внешности не позволяют судить о характере личности. Однако в случае Чаркета действия преступника вполне соответствовали его наружности: требовалась немалая хитрость, чтобы вырваться с Проциона.

В объявлении упоминалось и о награде, положенной за информацию, которая поможет поймать преступника, сообщались его приметы и краткая биография. Брауер подумал, что подобные объявления до сих пор висят на стенах почтовых отделений на окраинах галактики.

Брауер отложил плакат и вместе с остальными бумагами сунул его в приемный люк ТОТИВАКа.

ПРИШЛИТЕ СВЕДЕНИЯ О ПЛАНЕТНОЙ СИСТЕМЕ БЕЛЛАТРИКС, — приказал он компьютеру.

Беллатрикс, масса которой в 1,7 раза превосходила массу Солнца, находилась на расстоянии 215 световых лет от него. Относительно Земли она располагалась в созвездии Ориона, но, разумеется, видимая близость от какой-то точки не давала действительного представления о пространственном расположении Беллатрикс в трехмерной системе координат.

Как следовало из представленных компьютером материалов, вокруг Беллатрикс обращалось шесть планет. Беллатрикс-I — на расстоянии пятисот миллионов миль от раскаленного светила, а орбиты остальных пяти достаточно равномерно распределились в последующих трех миллиардах миль.

Брауер быстро ознакомился с донесением разведывательного звездолета, обследовавшего систему Беллатрикс.

Беллатрикс-I, выжженная горячей звездой, нагретая до ста пятидесяти градусов по Цельсию, не годилась для жизни, и там, естественно, никого не было.

Беллатрикс-II была обитаемой: водяной мир (под водой понималась смесь жидких галогенов). Дружелюбные местные жители дышали хлором, а их кожа не поддавалась даже фтористому водороду, озера которого повсеместно встречались на планете.

На Беллатрикс-III, также обитаемой, жили жвачные травоядные, четвероногие, но разумные существа. На этой планете находилась и небольшая колония людей.

Брауер продолжил чтение. Беллатрикс-IV представляла собой необитаемую, малоприятную скалистую планету с редкими лишайниками, на которой еще не началась эволюция. Беллатрикс-V была газовым гигантом с сильной гравитацией, также необитаемым, посадку на ней сочли излишней.

Беллатрикс-VI, планету земного типа, хотя и с более низкой средней температурой, населяли гуманоиды, цивилизация которых вступила в стадию оседлого земледелия. Разведчики рекомендовали избегать контактов с обитателями планеты из опа-* сения нарушить естественный ход развития. Их предложение было принято.

Брауер вновь потянулся к отчету поисковой экспедиции; Теперь его не удивляло предположение ТОТИВАКа о возможном местопребывании Чаркета.

Где еще мог спрятаться преступник, как не на Беллатрикс-VI — планете, закрытой для контактов с галактикой. Там его поиски были предельно затруднены. Естественно, поисковая экспедиция уделила основное внимание именно Беллатрикс-VI.

Затем они занялись Беллатрикс-III, также вполне пригодной для жизни и обитаемой. После нее перелетели к Беллатрикс-II, водяному миру, где землянин мог выжить при условии полной изоляции от окружающей среды.

Обследования остальных планет практически не проводилось. Беллатрикс-V, газовый гигант, не имеющий твердой поверхности, отмели сразу. Беллатрикс-I, разогретую до ста пятидесяти градусов, осмотрели с орбиты. Едва ли сбежавший преступник мог выбрать такое убежище.

Лишенную жизни скалистую Беллатрикс-IV также облетели лишь однажды. Компьютер счел нелогичным решение беглеца провести хотя бы несколько дней на этой абсолютно пустынной планете.

Брауер довольно хмыкнул, прочитав заключение ТОТИВАКа. Нелогичным? Ну и ну! Конечно, оно было нелогичным. Но подобная нелогичность указывала лишь на то, что ни один уважающий себя компьютер не стал бы прятаться в такой дыре.

В отличном расположении духа Брауер убрал со стона все бумаги, убедился, что отпуск ему разрешен, и договорился о транспорте. Он попросил одноместный звездолет и множество карт.

Он решил лететь к Беллатрикс.

Перед самым отлетом Брауер вновь пролистал досье Чаркета, чтобы кое-что уточнить. Да, награда за его поимку составляла пятьдесят тысяч долларов. Интересно, подумал Брауер, выплатят ли ее теперь, через тридцать лет?

Даже в подпространстве требовалось определенное время, чтобы преодолеть 215 световых лет. Брауер провел его в свое удовольствие, перечитывая классиков криминалистики двадцатого и двадцать первого веков. Вот когда, думалось ему, человек мог найти применение своему уму, а не просто вводить данные и получать готовый ответ от бездушных криотронов.

Преступление, в конце концов, не что иное, как проявление иррациональности. И очень глупо, принимая ответственные решения, целиком полагаться на лишенный гибкости, логичный, основанный на двоичном счислении разум или псевдоразум.

Взять хотя бы экспедицию на Беллатрикс. Бестолковые поиски, проведенные лишь в регионах, заранее определенных ТОТИВАКом. Пытался ли кто-нибудь из поисковиков отступить от предписанных инструкций? Вероятнее всего, нет… А если и отступили, то, надо думать, сочли нецелесообразным поставить в известность компьютер.

Звездолет вышел из подпространства в непосредственной близости от Беллатрикс. Брауер, естественно, не мог считаться опытным космонавтом, но и управление звездолетом не составляло большого труда. Специальная система безопасности следила за тем, чтобы пилот не допустил роковой ошибки. Если материализация не представлялась возможной (например, внутри планеты), система безопасности без вмешательства человека вновь уводила звездолет в подпространство. В случае аварийной посадки специальное устройство подавало сигнал бедствия в широком диапазоне частот, слышимый в радиусе двадцати световых лет от места катастрофы.

Вернувшись в нормальное пространство, звездолет Брауера оказался неподалеку от Беллатрикс-I. Планета находилась в афелии. Могло быть и хуже, решил Брауер. Слишком уж грозной казалась звезда даже на расстоянии полумиллиарда миль.

Брауер наметил план действий, он включал быстрый облет всех планет для ознакомления с обстановкой и последующий тщательный осмотр тех из них, на которых, по его мнению, мог находиться Чаркет.

Первым делом Брауер вывел звездолет на орбиту вокруг Беллатрикс-I Ему сразу стало ясно, что Чаркет не мог выжить, приземлись он на этой планете. С выжженной пузырящейся поверхностью, лишенная атмосферы, безжизненная Беллатрикс-I очень напоминала дневную сторону Сол-I. Как и на Меркурии, среди скал и песка поблескивали озера расплавленного металла. Однако здесь не было ночной стороны и спасительного сумеречного пояса, где мог бы укрыться беглец. Белла-трикс-I плавно вращалась вокруг собственной оси, попеременно подставляя своему солнцу каждое из полушарий.

Брауер полетел дальше. Беллатрикс-I не сулила надежд на успех.

Он направил звездолет к Беллатрикс-III, потому что вторая планета находилась в этот момент по другую сторону звезды. Этот мир населяли разумные четвероногие травоядные. Брауер хохотнул, вспомнив, как в колледже профессор экологии утверждал, что подобное просто невозможно.

Облетев Беллатрикс-III по низкой орбите, Брауер не обнаружил присутствия Чаркета. Но он и не рассчитывал, что сразу найдет беглеца. Поисковая экспедиция побывала тут, и он не сомневался, что они сделали все от них зависящее.

То же относилось и к Беллатрикс-II и VI. ТОТИВАК рекомендовал сконцентрировать поиски именно на этих трех планетах, и Брауер справедливо полагал, что экспедиция в точности выполнила полученные инструкции.

С остальными планетами дело обстояло иначе.

И Брауер продолжил знакомство с ними, поочередно облетев обитаемую Беллатрикс-II, скалистую Беллатрикс-IV, закрытую для контактов Беллатрикс-VI и, наконец, Беллатрикс-V. Как его предупреждали и как он, собственно, и ожидал, сближение с могучим газовым гигантом не представлялось возможным, по крайней мере было очень рискованным. О посадке не могло быть и речи.

Закончив облет планет, Брауер перевел звездолет на орбиту вокруг Беллатрикс и, прохаживаясь по рубке, стал анализировать ситуацию.

— Компьютер, — размышлял он вслух, чтобы придать себе уверенности, — в основе своей рационалист. Логично заключив, что Чаркет находится в планетной системе Беллатрикс, он начал перебирая» возможные варианты.

Три планеты оказались столь малопригодными для жизни, что ни один человек в здравом уме никогда не высадился бы на них. Четвертая, Беллатрикс-II, была обитаемой, но человеку пришлось бы на ней весьма туго. Таким образом, преступник мог укрыться лишь на двух оставшихся.

Итак, Чаркет украл звездолет, а компьютер сделал из этого определенные выводы. Чаркет должен был где-то совершить посадку. Посадка прошла успешно, ибо в случае аварии специальное устройство подало бы сигнал бедствия. Раз сигнала не было, все прошло благополучно. Следовательно, Чаркет — на одной из обитаемых планет. Отсюда и родилась рекомендация компьютера о поисках на Беллатрикс-VI, III и II, в указанной последовательности.

Брауер улыбнулся. Компьютер рассуждал вполне здраво и… допустил ошибку. Он исключал вероятность того, что человек может снять со звездолета устройство для подачи сигнала бедствия. Технически снять его не составляло труда, но трудно представить, чтобы кто-то на это решился. В то же время Чаркет не мог не понимать, что, повреди он что-нибудь при посадке, как на сигнал бедствия слетятся полдюжины патрульных кораблей.

Оттолкнувшись от этого алогичного постулата, Брауер вернулся к логике компьютера. Допустим, Чаркет благополучно или с аварией посадил звездолет на одной из планет Беллатрикс. В случае если это благополучно произошло бы на обитаемых планетах, его бы нашла экспедиция ТОТИВАКа. Ему не миновать того же и при аварийной посадке на других планетах…

А раз экспедиция не нашла Чаркета и он не стал бы по своей воле садиться на Беллатрикс-I, IV и V, напрашивался один-единственный вывод: Чаркет совершил аварийную посадку именно на одну из этих планет.

Брауер самодовольно ухмыльнулся. Чистая дедукция, не то что знаменитые истории легендарного мистера Холмса, чьи так называемые «дедукции» на самом деле являлись обычной индукцией. Оставалось только найти доказательства.

С сочувствием подумал Брауер о тех бедолагах, что обеспечивали ТОТИВАК разнообразной информацией, сидя в Верху нем Онтарио. Как они должны ему завидовать!

Ведь он приступал к настоящему розыску преступника!

К тому же после короткого раздумья ему удалось еще больше сузить зону поисков. Если бы Чаркет потерпел аварию на Беллатрикс-I или V, природные стихии давно бы уничтожили следы его присутствия на этих планетах. Более того, к Беллатрикс-V Брауер не мог даже приблизиться.

Но Беллатрикс-IV, одинокая скалистая Беллатрикс-IV…

Если Чаркет сел там, среди безучастных лишайников, он найдет доказательства посадки: разбитый звездолет, инструменты, быть может, даже тело. И, еще раз взвесив шансы на успех, Брауер решил начать поиски Чаркета с Беллатрикс-IV.

Он понимал, что его ждала долгая, кропотливая работа. Несложный расчет показал, что для тщательного осмотра всей поверхности с орбиты потребуется не меньше месяца. И Брауер запасся терпением: многочисленные примеры, почерпнутые из книг, помогали ему.

Однако ждать пришлось недолго. Вмешалась удача, над которой всегда посмеивались, хотя частенько именно она играла в расследовании решающую роль. Звездолет кружил над Беллатрикс-IV лишь семнадцать часов, когда догадки и умозаключения Брауера получили реальное подтверждение: масс-детекторы зафиксировали наличие разбившегося о скалы корабля.

Удары сердца гулко отдавались в ушах, когда Брауер повел звездолет на посадку. Экспресс-анализ атмосферы показал, что она пригодна для дыхания, и Брауер выскочил на голую равнину.

В ста ярдах от него лежал точно такой же одноместный звездолет. При посадке он повредил хвостовое оперение, перевернулся и уткнулся носовой частью в черный базальт. К счастью, при падении он лег люком кверху и пилот смог выбраться наружу. Люк так и остался отброшенным.

Брауер подошел поближе, оглядываясь в поисках скелета. Но ничего не нашел: вероятно, Чаркет куда-то ушел, когда у него кончилась еда.

Он сфотографировал разбитый звездолет, забрался в люк. И удивленно мигнул. Внутренний отсек не производил впечатление покинутого тридцать лет назад. Наоборот, казалось, что в звездолете жили. Но каким образом?

В ту же секунду он обнаружил ответ. Сообразительный Чаркет перед отлетом затащил в звездолет пищевой синтезатор Карстера. А с синтезатором уже можно прожить… Возле него высилась горка камней: Чаркет готовил себе еду, бросая их в молекулярный конвертер синтезатора.

За исключением синтезатора и люльки, во внутреннем отсеке ничего не было. Попутно Брауер получил подтверждение еще одной догадки: на полу, вырванные из гнезд, валялись провода устройства для подачи сигнала бедствия.

Брауер все сфотографировал, вылез из люка… и ахнул.

Через голую равнину к звездолету плелся тощий, согбенный старик со спутанной седой бородой.

Несомненно, он возвращался с прогулки.

Чаркет.

Не кто иной, как Чаркет. Тридцать лет одиночества наложили свои следы, но за глубокими бороздами морщин и нечесаной бородой просматривалось остроглазое лицо хитрого молодого преступника, запечатленное на полицейском объявлении. Все еще не веря своим глазам, Брауер спрыгнул на землю и осторожно двинулся навстречу старику.

Их разделяло не более двадцати футов, когда тот заметил Брауера. Старик остановился как вкопанный, покачнулся, поднял руку с крючковатыми пальцами, указал на звездолет Брауера, затем на него самого.

Бескровные губы шевельнулись. Изо рта вырвался хрип, затем невероятным усилием старику удалось произнести: «Ты… ты…»

Потрясение оказалось слишком велико. Старик споткнулся и рухнул лицом вниз.

Оцепенение, охватившее Брауера, как рукой сняло. Он подбежал к старику, опустился на колени, сунул руку под ветхую рубашку, коснулся костлявой груди.

Тишина. Тишина смерти.

Пальцы Брауера нащупали под рубашкой сложенный лист. Брауер вытащил его и развернул дрожащими руками. Это было потрепанное, выцветшее от времени, но еще различимое объявление о розыске сбежавшего преступника. Брауер перевел взгляд с ухмыляющегося молодого человека на лицо старика.

Никаких сомнений. Это Чаркет. Каким-то чудом ему удалось выжить — в компании лишь одного пищевого синтезатора. Тридцать лет провел он в полном одиночестве, без единой книги и домашнего животного на безжизненной Беллатрикс-IV.

По спине Брауера пробежал холодок. Несомненно, Чаркет верил, когда вырвался из колонии, что обретает свободу, но там по крайней мере он был бы в человеческом обществе, среди людей, которые хотели ему помочь. Одиночное заключение так жестоко, что уже давно исчезло из уголовного законодательства.

Чаркет сам загнал себя в темницу без стен. Тридцать лет наедине с собой. Его мнимая свобода в действительности превратилась в наказание, ужаснее которого не мог вынести ни один суд. И потрясение от вида другого человеческого существа убило его.

Задумчиво Брауер сунул в карман потрепанное объявление и поддел ногой лежащий рядом булыжник. На Беллатрикс-IV не было почвенного слоя, и он начал собирать камни для пирамиды над телом старика.

Позже он передал короткое сообщение коллегам по Криминальному бюро, чтобы те ввели в ТОТИВАК: О ПОБЕГЕ ЧАРКЕТА, ЭДВАРДА ХЭММОНДА, ДЕЛО ЗАКРЫТО.

Восход на Меркурии

© Перевод А. Орлова

«Леверье» приступил к серии предпосадочных маневров; до Меркурия оставалось девять миллионов миль. Именно тогда второй астронавигатор Лон Кертис решил свести счеты с жизнью.

Он устроился в паутинном коконе и ждал посадки: свои обязанности он выполнил, и, пока посадочные опоры «Леверье» не коснутся поверхности Меркурия, покрытой язвами кратеров, о нем никто не вспомнит.

Охлаждающая система с натриевым теплоносителем справлялась прекрасно: вздувшееся на экране заднего вида Солнце не могло причинить кораблю вреда. Не только Кертису, но и остальным семи членам экипажа надо было просто дождаться, пока автопилот сделает свою работу — опустит корабль на Меркурий. Второй раз в истории человечества.

Кертис потянулся к управляющему сенсору. Экструдеры выплюнули зеленое облачко флюорона, и кокон исчез.

— Собрался куда-нибудь? — спросил капитан Гарри Росс.

— Так… пройтись.

Капитан вновь углубился в микрокнигу.

Заскрежетал затвор на двери в переборке, и потянуло переохлажденным воздухом из реакторного отсека. Росс тронул клавишу — перевернуть страницу — и замер, уставившись на строки невидящими глазами.

Какого черта Кертису понадобилось в реакторном отсеке?

Расход топлива с точностью до миллиграмма определяет автопилот, человек так не может. Реактор переведен в посадочный режим, отсек задраен. Делать там больше нечего кому бы то ни было. А второму астронавигатору тем более.

Росс шагнул в прохладу реакторного отсека. Кертис стоял у люка конвертера, примериваясь к рукоятке шлюза. Затем повернул ее и ступил левой ногой на край колодца, отвесно уходящего в сторону кормы, к реактору.

— Кертис! Идиот! Ты ведь и нас погубишь!

Обернувшись, астронавигатор тупо посмотрел на него — и занес над провалом правую ногу.

Капитан прыгнул.

Хоть несостоявшийся самоубийца и брыкался, Россу удалось оттащить его в сторону. Белое как мел лицо Кертиса мелко дрожало, он все хотел вырваться, но сопротивлялся уже не так отчаянно.

Кряхтя от напряжения, Росс задраил люк конвертера и выволок Кертиса из реакторного отсека, после чего первым делом влепил ему пощечину.

— Ты куда полез? Не знаешь, что будет, если твое тело попадет в конвертер? Подача топлива откалибрована; как раз ста восьмидесяти фунтов не хватает, чтобы выстрелить нами в Солнце. Кертис? В чем дело?

Астронавигатор смотрел Россу в глаза, пристально и без выражения.

— Я хочу умереть, — сказал он просто. — Почему вы не даете мне уйти?

Хочет умереть. Капитан пожал плечами, чувствуя, как по спине бежит холодок. От этой болезни средства пока не придумали. Сегодня астронавта в любой момент могла постигнуть безымянная и необъяснимая напасть, толкающая туда, откуда нет возврата.

Сварщик на обшивке орбитальной станции мог внезапно открыть забрало шлема, чтобы как следует подышать вакуумом; радист, монтирующий внешнюю антенну корабля, — обрезать страховочный конец и выстрелить из реактивного пистолета, отправляясь в долгий путь к Солнцу. А второй астронавигатор вполне мог забраться в конвертер.

— Неприятности? — На гладком розовом лице штатного психолога Спенглера появилось озабоченное выражение.

— Кертис. Хотел прыгнуть в конвертер. У вас появился пациент.

— Умеют ведь выбрать самый подходящий момент… — Спенглер озабоченно потер щеку. — Без психа нам на Меркурии было бы скучно.

— В стасис — и до самой Земли, — устало кивнул Росс. — Лучше не придумаете, док. Иначе придется караулить, а он все равно найдет способ.

— Почему вы не даете мне умереть? — бормотал Кертис тусклым голосом. — Зачем вы мне мешаете?

— Потому, псих ненормальный, что ты бы всех нас погубил. Можешь погулять снаружи, шлюз — вон там. Только нас не бери с собой.

— Капитан! — нахмурился Спенглер.

— Ладно, ладно, док. Забирайте его..

Психолог отвел Кертиса в госпитальный отсек. Укол, затем кокон — только такой, что от него не избавишься. Там он и пролежит до конца полета. Потом, на Земле, Кертиса, приведут в чувство. Если повезет. А выпустить сейчас — воспользуется подручными средствами. Что-нибудь придумает, можно не сомневаться.

Росс мотнул головой, насупившись. Сначала мальчишка мечтает стать астронавтом; проходят школьные годы. Дальше четыре года академии, два года стажировки… Наконец мальчишка попадает туда куда хотел — и тут же ломается. Потратить целую жизнь на то, чтобы мечта твоя стала явью, и так страшно в этом разочароваться!

Думая о Кертисе, надежно спеленутом где-то за переборками, Росс зябко поежился, несмотря на убийственную близость Солнца, кипящего на кормовом экране. Такое может случиться с кем угодно. С ним самим, например. Хрупкое создание человек, не так ли?

Над кораблем распростерлось траурное крыло смерти; темная воля к самоубийству отравила кондиционированный воздух.

Приказав себе забыть, Росс оповестил экипаж о начале торможения. Кнопку сигнала он ткнул сильнее, чем требовалось.

На носовом экране появился неподвижный шар Меркурия.

«Леверье» догонял Меркурий, приближаясь к его орбите. Крошечную планету делила пополам четкая линия: с одной стороны солнечная преисподняя, где текут реки расплавленного цинка, с другой — темная пустыня под коркой замерзшей углекислоты.

Между светом и тьмой Оставалась узкая полоска — так называемый Сумеречный пояс. Девять тысяч миль по окружности и не более двадцати в ширину: единственное место с терпимым климатом. «Леверье» шел на автопилоте, по заранее рассчитанной траекторий; аналоговый вычислитель силовой установки глотал ленту готовой программы, выводя корабль точно в середину пояса.

— Господи!.. — пробормотал Росс, холодея.

Программа. Подготовленная астронавигатором Кертисом.

Кем же еще?

Посадочную программу составил безумец, одержимый манией самоубийства. Ему ничего не стоит окунуть «Леверье» в дымящуюся реку расплавленного свинца. Или опустить в ледяной склеп темной стороны. У Росса затряслись руки.

Доверять автопилоту нельзя.

— Брейнард, — прохрипел Росс, утопив клавишу интеркома. — Жду вас.

Первый астронавигатор подошел несколько секунд спустя.

— Да, капитан? — спросил он не без любопытства.

— Твой помощник, Кертис, изолирован. Хотел прыгнуть в конвертер.

— Хотел что?..

— Попытка самоубийства, — пояснил Росс — Я едва успел помешать ему. Принимая во внимание обстоятельства, думаю, нам лучше отменить программу.

Помолчав секунду, первый астронавигатор облизнул сухие губы.

— Разумная мысль.

— Очень разумная, — подтвердил командир.

«Две преисподние в одной упаковке, — подумал Росс, когда корабль наконец утвердился на поверхности. — У Данте в самом нижнем кругу холодно — здесь тоже. Но и до геенны огненной рукой подать. Что там на приборах? Распределение веса нормальное, устойчивость сто процентов, температура — сто восемь градусов по Фаренгейту. Вполне терпимо. Сели, надо полагать, с небольшим отклонением от терминатора в сторону Солнца. Удачно сели, грех жаловаться».

— Брейнард?

— Все в порядке, капитан.

— Гладко прошло?

— Для ручного режима — вполне. Я успел посмотреть программу Кертиса — дерьмо. Проход вплотную к орбите Меркурия, потом — прямо в Солнце.

— Ну-ну… Только ты зла не держи: парень не виноват, что у него крыша съехала. А посадка хорошая, молодец. Отклонение от середины Сумеречного пояса мили две, не больше.

Выпутавшись из кокона, Росс объявил по корабельной трансляции:

— Мы прибыли. Всем немедленно явиться на мостик!

Экипаж выстроился перед ним: Брейнард, Спенглер, аккумуляторщик Крински и еще трое из вспомогательного персонала. Все, кроме Брейнарда и Спенглера, переглядывались, явно недоумевая, почему нет Кертиса. Но вслух никто не поинтересовался.

— Навигатор Кертис дальнейшего участия в работе экспедиции принимать не будет, — официальным тоном начал капитан, — Он сейчас находится в лазарете по поводу острого психического расстройства. К счастью, мы сможем обойтись без него до окончания полета.

Росс помолчал, давая людям время переварить услышанное. Реакция оказалась сдержанной: смятение быстро покинуло лица. Это хорошо.

— По плану мы пробудем на поверхности Меркурия не более тридцати двух часов, продолжал он. — Брейнард? Куда мы в итоге сели?

Астронавигатор нахмурился, прикидывая:

— Почти на середину Сумеречного пояса, с небольшим отклонением в сторону Солнца. Температура продержится выше ста двадцати градусов еще с неделю, не меньше. Для скафандров это не проблема.

— Очень хорошо. Ты, Лиэллин и Фалбридж развернете микроволновые компрессоры. На краупере продвинетесь в сторону Солнца, насколько позволят скафандры; следите за температурой! Башню необходимо поднять как можно дальше к востоку, Жаль, но термозащитный комплект у нас один, для Крински…

Теперь он ключевая фигура: именно аккумуляторщик должен обследовать солнечные батареи, оставленные предыдущей экспедицией. Кроме определения износа батарей в экстремальных условиях, ему предстоит исследовать эффекты, возникающие в необычном магнитном поле крошечной планеты. Не говоря об обслуживании этих самых батарей так, чтобы они простояли до следующего визита.

Крински отличался высоким ростом и атлетическим телосложением: в самый раз, чтобы носить неподъемную тяжесть скафандра высшей термической защиты. На солнечной стороне, где находятся батареи, без такого долго не проработаешь. Впрочем, даже гиганта вроде Крински хватит на несколько часов, не более.

— Когда Лиэллин и Фалбридж развернут радарную башню, будь готов надеть скафандр, — обратился Росс к аккумуляторщику. — Как только мы подтвердим координаты батарей, Доминик вывезет тебя к востоку, насколько получится. Дальше придется самому. Телеметрия в любом случае останется, но лучше возвращайся живой. Мы будем рады тебя видеть…

— Так точно, сэр!

— Вот и хорошо. А теперь — за работу.

По плану работа нашлась для всех, кроме самого капитана. Такова участь администратора — приговор к временному безделью, когда другие заняты больше всего. Дирижер симфонического оркестра тоже не играет ни на каком инструменте.

Остается ждать.

Оседлав термоустойчивый краулер, выгруженный из трюма «Леверье», Лиэллин и Фалбридж отправились в путь. Задача простая: возвести надувную радарную башню на солнечной стороне. Башню, поставленную первой экспедицией, прецессия давно вынесла туда, где пластиковая конструкция, покрытая тонкой алюминиевой пленкой, не могла не расплавиться.

При максимальном приближении к Солнцу температура на освещенной стороне Меркурия достигает семисот градусов; из-за вытянутой орбиты ее колебания бывают значительными, но и в афелии термометр не опускается ниже трехсот. На темной стороне — сугробы замерзших газов.

Место посадки «Леверье» — площадка в середине пояса. В пятистах милях к востоку — адское пекло во всей своей красе, к западу вступает в свои права вечная тьма и немыслимый мороз.

Странная планета, и человеку на ней долго не продержаться. Какого сорта жизнь могла бы существовать на ней постоянно? Капитану Россу, стоявшему в скафандре у посадочных опор, фантазии для ответа на этот вопрос никогда не хватало.

Тронув подбородком переключатель, Росс опустил фильтр из специального стекла. Со стороны западного горизонта наступала тонкая черта непроницаемой тьмы — оптическая иллюзия. На востоке уже поднималась громоздкая параболическая антенна радарной башни: Лиэллин и Фалбридж принялись за работу. А дальше — дальше солнечные отблески на зубцах кратеров? Тоже иллюзия. По расчетам Брейнарда, Солнца здесь не будет еще неделю. Через неделю экспедиция вернется на Землю.

— Башня почти развернута. — Росс повернулся к Крински. — Скоро они вернут краулер, тебе пора готовиться.

Следя, как аккумуляторщик поднимается в корабль по трапу, Росс думал о Кертисе. Парень так хотел увидеть Меркурий, ни о чем другом говорить не мог. А теперь лежит в коконе и хочет одного — смерти.

Крински вернулся в термозащитном комплекте поверх обычного скафандра. Экипировка делала его больше похожим на танк, чем на человека.

— Краулер на подходе, сэр?

— Сейчас посмотрю.

Россу захотелось поправить светофильтр — вроде бы стало жарче. Еще одна иллюзия. Найдя радарную башню взглядом, капитан ахнул.

— Что-нибудь случилось, сэр?

— Вот именно…

Росс зажмурился, помотал головой и снова открыл глаза; Контуры радарной башни плыли, оседая; две крошечные фигурки спешили к серебристому бруску краулера, а на скальных остриях вдали появились первые отблески — никакая не иллюзия. Восход за неделю до расчетного времени. Невероятно.

Росс и Крински вернулись на корабль: бегом, несмотря на тяжесть защитного комплекта. В шлюзовой камере с потолка опустились механические руки — помочь выбраться из скафандра; капитан жестом приказал Крински оставаться как есть и бросился в рубку.

— Брейнард! Брейнард! Где тебя черти носят?

— Да, сэр?.. — Первый астронавигатор недоуменно смотрел на него.

— Ты наружу выгляни, — посоветовал капитан внезапно осипшим голосом. — Радарная башня…

— Чего? Так она — она плавится!.. Но это же…

— Сам знаю. Невозможно.

Датчик внешней температуры показывал сто двенадцать градусов: на четыре градуса больше, чем в момент высадки. Пока Росс смотрел, температура подскочила до ста четырнадцати.

Радарная башня не начнет плавиться при температуре менее пятисот градусов. На экране краулер стремительно приближался: Лиэллин и Фалбридж, слава богам, живы. Если и сварились, то пока не до готовности. Корабельный датчик показывает сто шестнадцать; когда вернутся, будет, наверное, двести.

— Ты вроде бы посадил корабль в безопасном месте! — рявкнул капитан. — Рассчитывай заново, я хочу знать, где мы на самом деле! И маневр уклонения: вон там, если не понял, Солнце восходит!

Температура достигла ста двадцати градусов. Бортовая система охлаждения справляется без проблем примерно до двухсот пятидесяти, потом возникает опасность перегрузки.

Краулер приближается; внутри, наверное, адское пекло.

Непростой выбор. Если система охлаждения выйдет из строя, тогда погибнут все. Росс принял решение: терпеть до двухсот семидесяти пяти градусов. Если краулер не успеет — что ж, он спасет остальных.

Датчик уже показывал сто тридцать, и цифры в окошечке сменялись все быстрее.

Понимая, что происходит, экипаж готовил корабль к экстренному взлету, не дожидаясь приказа.

Краулеру оставалось проехать немногим более десяти миль; при средней скорости сорок миль в час потребуется пятнадцать минут.

Сто тридцать три градуса, и длинные пальцы солнечных лучей уже тянутся через горизонт.

— Не выходит — Брейнард оторвался от вычислений. — Концы с концами не сходятся.

— Это как?

— В голове туман. Координаты не получаются.

Какого черта?.. Да, ради таких вот моментов капитану и платят жалование. Отстранив Брейнарда, Росс взялся за дело сам. На штурманском столе было полно бессвязных записей: можно подумать, старший штурман забыл, чему его много лет учили.

Хорошо! Если мы здесь… то ничего не получается. Мысли путались. Подняв голову, Росс сказал, ни к кому не обращаясь:

— Скажи Крински, чтоб спускался. Пусть поможет ребятам выйти из краулера.

Сто сорок шесть градусов. Росс глянул в блокнот. Обычная тригонометрия, ничего такого. Должно быть просто.

— Я выпустил Кертиса из кокона, — сообщил Спенглер, появляясь в рубке. — На старте ему там нельзя. Опасно.

— Дайте мне умереть… Просто дайте мне умереть… — послышалось монотонное бормотание.

— Скажите ему, док: он скоро получит свое. Если я не вычислю траекторию экстренного старта.

— А почему вы, капитан? Что с Брейнардом?

— Выдохся. Не соображает. Все забыл. Да и мне как-то… странно…

Мысли расползались, как тараканы.

Что там? Сто пятьдесят два градуса. Итого ребятам в краулере осталось сто двадцать три градуса. Или триста двадцать один? Росс внутренне осел, цепенея.

Спенглер тоже выглядел не лучшим образом.

— Спать хочется, — объявил он, старательно морща брови. — Мне надо обратно к Кертису, я знаю, но…

Сумасшедший продолжал бормотать. Той частью рассудка; что еще действовала, Росс понимал: Кертиса нельзя оставлял без присмотра. Может натворить всякого…

Сто пятьдесят восемь градусов. Краулер увеличился в размеpax; от радарной башни на горизонте осталась кучка мусора,

Раздался пронзительный крик.

— Кертис! — сообразил Росс.

Усилием воли оторвав себя от штурманского столика, капитан побежал на корму, опередив Спенглера. Успеть вовремя^ однако, не удалось: Кертис валялся на полу в луже крови. Раздобыл где-то ножницы.

— Мертв, — заключил Спенглер, склоняясь над телом.

— Само собой. Мертв, — согласился Росс.

Туман в голове рассеялся, судя по всему, в момент смерти Кертиса. Оставив Спенглера заниматься трупом, капитан вернулся к вычислениям.

Ну вот, проще простого: промахнулись на триста миль в сторону Солнца. Нет, приборы не соврали — кого-то обманули собственные глаза. Траектория, торжественно заявленная Брейнардом как «безопасная», оказалась немногим лучше рассчитанной Кертисом.

Росс глянул на обзорный экран. Краулер почти дома, температура сто шестьдесят семь градусов. Успеют. С запасом в несколько минут успеют, спасибо вовремя расплавившейся башне.

Но что это могло быть?

С трудом поворачиваясь в термозащитном комплекте, Крин-? ски втащил на борт Лиэллина и Фалбриджа. Выбравшись кое-как из скафандров, они рухнули на пол, обессиленные. С виду астронавты больше всего напоминали недоваренных омаров.

— Тепловой удар, — кивнул Росс. — Крински, им надо в стартовые коконы. Займись. Доминик? Ты еще в скафандре?

Переступив через порог шлюзовой камеры, Доминик кивнул.

— Очень хорошо. Спускайся: загонишь краулер в трюм, бросать не годится. Бегом! Брейнард, траектория готова?

— Так точно, сэр!

Двести градусов ровно. Система охлаждения уже чувствует нагрузку, но это ненадолго. Через несколько минут «Леверье», поднявшись с поверхности Меркурия, займет временную планетарную орбиту. Тогда-то и можно будет перевести дыхание и подумать.

Почему? Как вышло, что расчеты Брейнарда не привели их в безопасное место? Почему ни Брейнард, ни Росс не могли потом рассчитать стартовую траекторию — простейший из элементарных маневров? Отчего перестал соображать Спенглер, давая время Кертису покончить с собой?

Что произошло? Капитан ясно читал этот вопрос на лицах своих людей.

Внезапно Росс ощутил странный зуд где-то в основании черепа: пришел ответ, ясный и зримый.

На солнечной стороне, между двух зазубренных хребтов от начала времен сверкало озеро расплавленного цинка. Оно так и будет сверкать там спустя тысячелетия, возможно, миллионы лет.

На поверхности возникла рябь, ослепительная, даже если смотришь на нее через закрытые веки.

Жесткое излучение Солнца отразилось и преломилось, порождая осмысленное сообщение:

«Я хочу умереть».

Цинковое озеро продолжало волноваться… желая помочь?

Видение померкло.

Ошеломленный, Росс огляделся. Шесть лиц сказали ему все, что нужно.

— Вы тоже видели.

Первым кивнул Спенглер, потом Крински, за ним — остальные.

— Что это было? — спросил аккумуляторщик.

— У нас крыша поехала, док? — поинтересовался Брейнард.

— Массовая галлюцинация… Может, коллективный самогипноз.

— Нет, док, — покачал головой капитан. — Вы это знаете не хуже меня. Оно там, на солнечной стороне.

— Что вы имеете в вицу?

— Никакая это не галлюцинация. Жизнь — или то, что можно назвать жизнью на Меркурии. — Росс усилием воли подавил дрожь в руках. — Мы нашли куда больше, чем планировалось.

— Капитан… — Спенглер замялся.

— Нет, я в порядке! Разве вы не видите, эта штуковина внизу читает наши мысли! Сначала она перехватила вопли Кертиса — чем не ментальный радар? Парень кричал громче всех… Она прислушалась и сделала все, чтобы его желание исполнилось.

— В смысле запудрила наши мозги, чтобы казалось, будто мы сели в безопасном месте, а не в двух шагах от восхода?

— Но почему так сложно? — возразил Крински. — Посадила бы нас прямо под Солнце; сварились бы скорее и гораздо вернее.

— Она знала, что остальные умирать не хот. — Росс покачал головой. — Она мыслит комплексно: сравнила нашу посылку и желание Кертиса. Потом устроила так, что каждый получил свое. Он умер, мы — нет. — Капитан невольно поежился. — После гибели Кертиса она помогла оставшимся в живых спастись. Мы сразу стали поворачиваться гораздо быстрее, помните?

— Точно! — согласился Спенглер. — Выходит…

— Хотелось бы знать, мы еще раз садиться будем? — спросил Крински. — Если она и правда так может, я бы предпочел держаться подальше. Мало ли что придет ей в голову в следующий раз.

— Она нам уже помогла, — напомнил Росс. — До сих пор никакой враждебности… Вы что, боитесь? Я рассчитывал на твою силу: кто еще сможет дойти до нее в термозащитном комплекте? Разведка…

— Никуда я не пойду… — торопливо пробормотал Крински.

— Другой разумной жизни в Солнечной системе пока не нашлось, — повысил голос капитан — Мы не можем просто сбежать! Рассчитай посадочную траекторию, — обратился он к Брейнарду. — На этот раз как следует. Чтобы не изжариться.

— Никак нет, сэр! — сухо ответил Брейнард. — Безопасность экипажа требует немедленного возвращения на Землю.

Росс медленно переводил взгляд с одного лица на другое. В каждом читался страх. Меньше всего они хотели вновь оказаться на Меркурии.

Шесть человек — и она, там, внизу. Готовая помочь, не опасная.

Их было семеро против одного Кертиса — но тот не хотел ничего, кроме смерти. Нет, даже самому Россу не превозмочь страха шестерых желанием вернуться.

Обвинить команду в мятеже? Не выйдет: как раз тот случай, когда капитана можно сместить на законном основании, ради общего блага.

Создание внизу готово сделать как лучше, но корабль всего один, а партий две. Кто-то не получит своего — либо капитан, либо остальные.

И все же в прошлый раз создание сумело дать каждому свое. Кертису смерть, остальным — жизнь. Теперь шестеро хотят уйти, но седьмой — вернуться. Услышит ли она его голос? Примет ли во внимание?

«Так нечестно! — мысленно возвысил голос капитан. — Я хочу тебя видеть! Хочу узнать тебя! Не дай им увезти меня на Землю!»

Когда неделю спустя «Леверье» благополучно опустился в космопорте, шестеро выживших участников Второй меркурианской экспедиции подробно рассказали, как второго астронавигатора Кертиса охватило неистовое желание умереть и как он покончил с собой. Правда, никто из них не сумел вспомнить, какая судьба постигла капитана Росса и почему термозащитный комплект остался на Меркурии.

Теплый человек

© Перевод А. Орлова

Когда именно мистер Холлинан переехал в Ныо-Брюстер, никто так и не узнал в точности. Момент смерти известен с куда большей определенностью: согласно показаниям Лонни Дьюитга, это случилось в три часа тридцать минут пополудни. Третьего декабря. А вот день, когда мистер Холлинан появился в городе, установить не удалось.

Так вышло, что однажды он просто появился в пустующем двухэтажном доме на Мелон-хилл. Будто пророс ночью из деревянных панелей, чтобы согреть немногочисленное население Нью-Брюстера своим душевным теплом.

Дэйзи Монкриф, хозяйка большей части вечеринок, где собирались, можно сказать, почти все, открыла его первой. Через пару дней после того, как засветились окна в доме на Мелон-хилл, она решила, что самое время сделать визит. Пора определить место пришельца в городском обществе.

Накинув по случаю прохладного октябрьского дня легкое пальто, она отправилась пешком по Коппербич-роуд. Поворот, еще немного вверх по склону холма, и вот он — тот двухэтажный дом.

На почтовом ящике значилось незнакомое имя: Дэвис Холлинан. Вряд ли обладатели этой фамилии живут здесь только два дня; кто знает, не обидятся ли они на то, что вспомнили о них лишь сейчас… Пожав плечами, миссис Монкриф взялась за дверной молоток.

Открыл ей мужчина средних лет, улыбаясь солнечно и приветливо. Таким образом, миссис Монкриф оказалась первой в списке граждан Ныо-Брюстера, которых с этого дня не уставал почитать своим вниманием Дэвис Холлинан вплоть до своей загадочной смерти.

— Доброе yтpo! — Голос его был глубоким и звучным, глаза под благородной гривой седых волос лучились умом и теплотой.

— Доброе утро! Я — миссис Монкриф… Меня зовут Дэйзи, я живу в том большом доме на Коппербич-роуд. Вы, должно быть, мистер Холлинан? Можно… можно войти?

— Ах… Прошу прощения, миссис Монкриф. Лучше не надо. Там все еще такой беспорядок. Посидим лучше на веранде, не возражаете?

Прикрыв за собой дверь, хозяин подал гостье стул. Миссис Монкриф успела разглядеть в щелочку некрашеные стены и слой пыли на голом полу. По крайней мере, так она позднее утверждала.

— Ваша жена дома, мистер Холлинан?

— Боюсь, никого, кроме меня, нет. Я одинок.

— О…

Преодолевая неловкость, миссис Монкриф улыбнулась. В Нью-Брюстере нет неженатых. Холостяк или даже вдовец — странная мысль, будоражащая. Но удивительным образом и приятная… Миссис Монкриф подивилась сама себе.

— Я пришла пригласить вас сегодня на вечеринку. Вы сможете познакомиться с вашими соседями — если, конечно, не заняты. Коктейль в шесть часов, обед в семь, у меня дома. Мы будем счастливы вас видеть!

— Разумеется, миссис Монкриф! Мне уже сейчас не терпится…

Высшее общество Ныо-Брюстера собралось в доме Монкрифов к шести часам, ожидая мистера Холлинана не без некоторого нетерпения. Интересный гость, однако, пришел только в четверть седьмого. К этому времени Дэйзи Монкриф успела вручить каждому по коктейлю и еще поделиться некоторыми соображениями о таинственном холостяке с Мелон-хилл.

— Наверняка писатель, — сказала Марта Уэйд кислому, как всегда, Дадли Хейру. — Дейзи сказала, высокий, держится с достоинством и — чувствуется личность! Думаю, на несколько месяцев приехал: изучит нас как следует, а потом роман напишет. Почему бы нет?

— В самом деле, — скривился Хейр.

Начальник отдела рекламы, страдающий язвой желудка, он ездил на Мэдисон-авеню каждое утро. Ходячий стереотип. Хуже того, отдающий себе в этом полный отчет.

— Да, блестящий роман получится — об упадке если не Рима, то нашего скромного пригорода. Или хотя бы серия ядовитых заметок для «Ньюйоркера». Такие типы, как он…

После третьего за тридцать минут мартини Лиз Эрвин выглядела слегка растрепанной, но желанной. Блуждая по гостиной, она оказалась достаточно близко, чтобы расслышать последние слова Дадли Хейра.

— О, ты никогда не забываешь о типах, дорогой. Ты и твой костюм из серой фланели…

Как всегда, Хейр ответил Лиз свирепым взглядом и, тоже как всегда, не нашелся что сказать. Отведя глаза, Дадли Хейр улыбнулся Гарольду и Джейн Дьюитт. Тихая, незаметная пара, Дадли всегда было их немного жаль. Тихий, незаметный Лон-ни, их отпрыск девяти лет, вечно имел неприятности со сверстниками…

Повернувшись к бару, Дадли Хейр в очередной раз попытался решить, стоит ли «манхэттен» сейчас мучительной боли в желудке ночью, но тут появилась Дэйзи Монкриф, ведя за собой мистера Холлинана. Все глаза обратились к вновь прибывшему, все разговоры затихли, но лишь на мгновение; осознав всю неприличность создавшейся по их вине ситуации, гости немедленно ожили.

Переходя от одного к другому, Дэйзи демонстрировала свою добычу:

— Дадли, мистер Дэвис Холлинан. Мистер Холлинан, хочу представить вас Дадли Хейру, одному из самых талантливых людей Нью-Брюстера.

— Вот как? А чем вы занимаетесь, мистер Хейр?

— Рекламой. Только вы им не верьте: реклама не требует никакого таланта. Кроме, разве что, наглости. Честолюбивое желание надуть публику, и надуть как следует… Вы сами-то чем занимаетесь?

— Я всегда полагал рекламное дело полем для творчества, мистер Хейр, — сказал Дэвис Холлинан, игнорируя вопрос. — Правда, у меня не было собственного опыта…

— Зато у меня есть. Дело обстоит именно так, как говорят злые языки… — Хейр почувствовал, что краснеет. Не от стыда, а будто выпил пару коктейлей. С Холлинаном ему было хорошо до странности, язык развязывался. — Строго между нами, Холлинан: я бы отдал все деньги со своего банковского счета ради возможности сесть и писать. Просто писать. Роман! Только кишка у меня тонка, вот в чем проблема. Каждую пятницу меня ждет чек на триста пятьдесят долларов в конверте, и плюнуть на это не хватает храбрости. Так что роман остается здесь — и грызет изнутри.

Хейр остановился, понимая, что сказал слишком много. Глаза его подозрительно блестели.

— Всегда печально видеть талант, не находящий выхода. Желаю вам успеха. — Холлинан благожелательно улыбнулся.

Появившись рядом, Дэйзи Монкриф подхватила Холлинана под руку и увлекла дальше. Хейр задумчиво уперся глазами в ковер под ногами.

Интересно, с какой радости он столько ему рассказал? Хватило минуты, чтобы облегчить душу, и как! Никому в Нью-Брюстере Дадли Хейр до сих пор не доверил этого секрета. Включая собственную жену.

Можно подумать, Холлинан подобрал губкой запрятанную глубоко тоску и внутреннее смятение: Дадли Хейр чувствовал себя опустошенным, очистившимся и согретым.

«Очищение? Или кровопускание?»

Пожав плечами, Хейр отогнал странную мысль и, улыбаясь про себя, направился к бару — сделать себе «манхэттен».

Как обычно, Лиз и Лесли Эрвины устроились в противоположных концах гостиной. Найти Лиз оказалось проще, и миссис Монкриф представила Холлинана ей.

Лиз потребовалось мгновение, чтобы сфокусировать взгляд, после чего она попыталась сократить площадь своего декольте.

— Приятно с вами познакомиться, мистер Холлинан! Хочу представить вам мужа… Лесли! Подойди сюда, пожалуйста!

Лесли Эрвин подошел. Будучи на двадцать лет старше жены, он мог похвастаться самой роскошной парой рогов в Нью-Брюстере, ветвившихся вновь и вновь чуть не каждую неделю.

— Лес, это мистер Холлинан. Мистер Холлинан, познакомьтесь с моим мужем Лесли!

Мистер Холлинан любезно поклонился каждому из них по отдельности:

— Счастлив с вами познакомиться!

— Взаимно, — ответил Эрвин. — А теперь прошу меня простить…

— Засранец, — процедила Лиз Эрвин, дождавшись, когда муж вернется на свое место у бара. — Скорее удавится, чем проведет со мной пару минут на людях. Разве я заслуживаю такого отношения? — спросила она с горечью.

— У вас есть дети, миссис Эрвин? — участливо поинтересовался Холлинан.

— Да чтоб он ко мне… с моей-то репутацией! Простите… Я выпила лишнего.

— Понимаю, миссис Эрвин.

— Да… Вижу. Странно. Вы мне уже нравитесь, хотя сколько я вас знаю? Вы действительно понимаете. То есть на самом деле.

Лиз Эрвин робко тронула Холлинана за рукав:

— Сразу видно, вы не судите меня, как другие. Я ведь не такая стерва, правда? Просто мне все надоело, мистер Холлинан!

— Скука — тяжкое проклятие, я согласен.

— Точно! А от Лесли никакого толку: читает свои газеты и говорит по телефону с брокерами. Поверьте, я просто ничего не могу с собой поделать!.. Подождите, — сказала Лиз, оглядываясь. — Сейчас они начнут нас обсуждать, мистер Холлинан. Стоит мне с кем-то заговорить, они уже шепчутся. Но я хочу — пообещайте мне, пожалуйста…

— Если это в моих силах.

— Давайте как-нибудь встретимся. На днях. Я хочу поговорить… Господи! Как я хочу поговорить с кем-то, кто понимает, почему я такая. Обещаете?

— Разумеется, миссис Эрвин. Думаю, скоро.

Холлинан бережно взял руку, цеплявшуюся за его рукав, и подержал немного. Улыбка Лиз просияла надеждой. Холлинан ответил кивком.

— Мне пора поговорить с другими гостями. Рад был встретить вас, миссис Эрвин.

Глядя вслед неторопливо удаляющемуся Холлинану, Лиз вернула декольте на прежнее место.

По крайней мере, начиная с сегодняшнего дня в нашем городе есть один порядочный мужчина. Лиз перевела дыхание. Надо же, бывают такие. Добрый, правильный, все понимает. Именно в понимании она так отчаянно нуждается. Интересно, удастся ли ей нанести визит в Мелон-хилл завтра, после обеда? Не провоцируя скандала?

Обернувшись, Лиз поймала взгляд остролицего Айкена Мюра, смотревшего со значением. Сегодня Мюру не повезло: в ответ он получил лишь безмолвный холодный отказ.

Мистер Холлинан подходил к одному, к другому — и понемногу вечеринка приобрела особенное лицо, складываясь в деликатную мозаику. К тому времени как час коктейлей закончился и подошло время обеда, гостиную оплела сложная паутина мыслей, вопросов и ответов.

Не обращая внимания на коктейли, Холлинан переходил от одного гражданина Нью-Брюстера к другому, обмениваясь парой слов, узнавая нечто сокровенное о каждом, улыбаясь вежливо и благожелательно. Когда он откланивался, и не раньше, до гостя доходило, что мистер Холлинан, в сущности, сказал очень немного. Притом немногих этих слот хватало, чтобы на сердце потеплело и пришло чувство уверенной успокоенности.

Таким образом, пока мистер Холлинан узнавал от Марты Уэйд, как ее лишает жизненных сил интеллектуальное превосходство мужа и как она боится его презрения, Лиз Эрвин успела рассказать Дадли Хейру, насколько мистер Холлинан добр и как он все понимает. Хейр, который, по общему мнению, ни о ком никогда хорошо не отзывался, спорить не стал.

Немного позднее мистер Холлинан осторожно, как занозу, извлек из Лесли Эрвина часть боли, причиненной тому бесчисленными изменами жены; тогда же Марта Уэйд сказала Лиз Эрвин: «Он так участлив — да он почти святой».

Пока невысокий и незаметный Гарольд Дьюитг рассказывал, как боится за своего безответного девятилетнего сына Ленин («Вдруг мальчик не совсем нормален?»), Лесли Эрвин с торжествующей улыбкой говорил Дэйзи Монкриф:

— Он, наверное, психоаналитик. Он так умеет говорить с людьми! За две минуты я рассказал про все мои беды. Мало того — мне сейчас гораздо лучше.

— Прекрасно вас понимаю, — кивнула миссис Монкриф. — Когда сегодня утром я зашла пригласить его на вечеринку, мы немного поговорили на веранде…

— Если он действительно психоаналитик, для него здесь непочатый край работы. Есть у нас хоть один человек, который не держал бы скелета в буфете? Вот Хейр: язва у него — от счастья? Или Марта Уэйд, жалкая дура, — вышла за профессора Колумбийского университета. А он не знает, о чем с ней говорить… У моей Лиз тоже беспорядок в душе…

— У нас у всех есть проблемы, — вздохнула миссис Монкриф. — Но знаете, мне после разговора с мистером Холлина-ном стало лучше. Гораздо лучше!

Мистер Холлинан разговаривал с Подом Джембеллом, архитектором. У Джембелла молодая красивая жена медленно умирала в спрингфилдовском госпитале от рака. Миссис Монкриф нетрудно было догадаться, о чем они разговаривают.

Вернее сказать, что говорит Джембелл. Мистер Холлинан, как уже знала хозяйка вечеринки, весьма немногословен. Зато как он умеет слушать!

По всему телу миссис Монкриф разливалось тепло, и виной тому были не только коктейли. Хорошо, что в Нью-Брюстере теперь есть мистер Холлинан. Сосед с таким чувством такта, достоинством и золотым сердцем наверняка пригодится.

На следующее утро Лиз Эрвин проснулась одна в постели, чего после вечеринок обыкновенно не случалось. Ей было лучше, чем обычно, но не так покойно, как вчера.

Надо поговорить с мистером Холлинаном.

Вчера ей сделали три нескромных предложения: два в виде намеков, одно в открытую. Лиз вернулась домой и даже не стала грубить мужу. Лесли, в свою очередь, был вежлив, что делало вечер из ряда вон выходящим.

— Этот Холлинан — парень, каких мало, — сказал Лесли.

— Ты тоже с ним говорил?

— Да. Знаешь, чего только я ему не рассказал. Но чувствую себя гораздо лучше.

— Очень странно. Мне тоже стало так легко… Но он странный, очень странный, правда? Ходит, ходит и у каждого собирает боль. Да за вчерашний вечер он принял на себя половину всех неврозов Ныо-Брюстера!

— Непохоже, чтобы это ему как-то вредило. Чем больше он ходил, тем бодрей и веселей становился. А про нас — что и говорить… Ты, Лиз, выглядишь спокойной, почти счастливой.

— Я и есть спокойная. Будто из меня всю гадость вычистили.

Проснувшись на следующее утро, Лиз все еще чувствовала себя неплохо. В спальне больше никого не было: Лесли давно уехал на работу. Нет, ей необходимо поговорить с Холлинаном еще раз: она так и не избавилась от всей тяжести. Остаток яда еще гнездился в душе: холодный тяжелый сгусток. Ничего, Дэвис Холлинан растопит его своим теплом.

Одевшись и торопливо сварив кофе, Лиз вышла на улицу. Коппербич-роуд, дом Монкрифов — там, наверное, сейчас вытряхивают пепельницы Дэйзи и ее чванливый муж Фред, — поворот на Мелон-хилл, и вот он, двухэтажный домик на вершине пологого холма.

Когда мистер Холлинан открыл дверь, на нем был синий халат в клеточку. Глаза припухли, на подбородке щетина — некоторые так с похмелья выглядят.

— Миссис Эрвин?

— Доброе утро, мистер Холлинан. Вот, пришла к вам… Надеюсь… То есть я не хотела беспокоить…

— Ничего страшного, миссис Эрвин. Совершенно не о чем беспокоиться. Боюсь только, я вчера сильно устал и толку от меня будет немного.

— Вы тогда… Вы хотели поговорить со мной сегодня. У меня столько всего накопилось!

По лицу Холлинана промелькнула какая-то тень. Укол боли? Страха?

— Нет, — сказал он торопливо. — Не сейчас. Сегодня мне надо отдохнуть. Давайте в среду, не возражаете?

— Нисколько, мистер Холлинан. Я и не думала вас беспокоить…

«Ему вчера наших бед досталось слишком много. Он ими пропитался, как губка, — сегодня время их переваривать?»

Смахнув непрошеную слезу, миссис Эрвин заторопилась домой. Что за глупые мысли?

Прохладный октябрьский ветерок покусывал лицо.

Таким образом, в Нью-Брюстере установился новый порядок жизни. Вплоть до своей кончины, случившейся через шесть недель, мистер Холлинан, всегда безупречно одетый, присутствовал на любом сколько-нибудь значительном собрании горожан, сверкая бодрой улыбкой. Каждый раз с необыкновенным искусством он извлекал на поверхность несбывшиеся надежды и темные ужасы, накопившиеся в душе ближнего.

Каждый раз на следующий день он отклонял любые приглашения — вежливо, но твердо. Чем он занимался в такие дни у себя дома на Мелон-хилл, было неведомо.

С течением времени многие осознали: в сущности, о мистере Холлинане никто ничего сказать не может. Мистер же Холлинан знает все. Ему известно об одной ночи супружеской неверности, память о которой до сих пор терзает Дэйзи Монкриф; он знает, из-за чего у Дадли болит желудок и почему сверкают завистью глаза Марты Уэйд; отчего так одинока Лиз Эрвин и как страдает от ее неверности муж; он знает это и многое-многое другое — о нем же не известно ничего, кроме имени.

Притом он действительно согревал их души и облегчал бремя. В конце концов, любой имеет право рассказывать о себе столько, сколько хочет, не так ли?

Каждый дань мистер Холлинан прогуливался по улицам, обсаженным лесными деревьями. Он охотно разговаривал с детьми, приветствуя их на ходу; те охотно улыбались и махали руками в ответ. Около опечаленного ребенка он обычно останавливался, говорил несколько слов и шея дальше — высокий, энергичный, прямой.

Нив одну из двух церквей Ныо-Брюстера мистер Холлинан ни разу не заходил. На скучной вечеринке в доме Уэйдов Лора Маркер, столп нью-брюстерской пресвитерианской церкви, однажды попыталась загнать его в угол. От настойчивых предложений посетить церковь мистер Холлинан отказался с улыбкой, вежливо, но непререкаемо:

— Некоторым из нас это необходимо. Другие не слышат зова.

На этом дискуссия и закончилась.

В конце ноября у мистера Холлинана внезапно появились критики. Возможно, постоянное участие тоже утомляет. Лидерами раскола оказались Дадли Хейр, Карл Уэйд и еще несколько человек — все мужчины.

— Не получается у меня ему верить, — заявил Хейр, выбивая остатки табака из трубки. — Вечно ходит, слушает, вечно вытаскивает на свет божий всякую грязь — какого черта? Что ему в этом?

— Может, он в святости упражняется, — предположил Карл Уэйд. — Самоотрицание, Буддийский путь о восьми шагах…

— Женщины им скоро клясться начнут, — добавил Лесли Эрвин. — С тех пор как он здесь появился, я не узнаю Лиз.

— Я тоже, — кисло согласился Айкен Мюир.

Все расхохотались, включая Эрвина.

— Скажу одно: мне надоел отец-исповедник, пугающийся под ногами, — сказал Дадли Хейр. — Думаю, что за его святостью что-то скрывается. Может, он книгу написать собирается, когда выжмет нас досуха. Такую, что мало не покажется.

— Ты всех подозреваешь в намерении написать книгу, — заметил Мюир. — «Ах, если враг мой книгу написал бы!..»

— Каковы бы ни были его мотивы, с меня достаточно. Мы устраиваем вечеринку в понедельник — я его не пригласил именно по этой причине. — Хейр сурово посмотрел на Фреда Мон-

крифа, будто ожидая возражений. — Я поговорил с женой, она согласна. Так что на этот раз душка Холлинан остается дома.

Понедельничная вечеринка вышла невеселой. Все налицо, кроме одного. Кое-кто не знал, что мистер Холлинан не приглашен; вышло совсем неудобно, когда те, кто пришел ради него, откланялись раньше времени, поняв, что не дождутся того, кого ожидали увидеть.

— Все-таки надо было пригласить, — сказала Рут Хейр, когда ушел последний гость.

— Нет. Я и сейчас рад, что его не было.

— Разве его не жалко? Сидит у себя на холме, отрезанный от людей… А что, если обидится? Если сам не захочет нас видеть?

— Вот и хорошо, — насупился Хейр.

Атмосфера недоверия постепенно накалялась. Приглашения не были посланы, в свою очередь, Мюирами и Харкера-ми. Мистер Холлинан по-прежнему прогуливался после обеда, но многие замечали на его лице стесненное выражение, хотя улыбался он сердечно, как и раньше, и от разговоров не уклонялся. Жалоб от него никто не услышал.

Третьего декабря, в среду, Рой Хейр, десяти лет, и Филип Монкриф, девяти, подступили к девятилетнему Лонни Дьюит-ту с намерением задать тому взбучку. Дело происходило прямо у здания средней школы Ныо-Брюстера незадолго до того, как на школьную улицу повернул мистер Холлинан.

Лонни был мальчик тихий и странный: вечная боль собственных родителей и законная добыча одноклассников. Держался он как можно дальше от других и почти все время молчал. Увидев его, прохожие на улице переглядывались со значением.

Рой Хейр и Филип Монкриф решили, что Лонни Дьюитту давно пора сказать что-нибудь. Иначе пусть пеняет на себя.

Вышло так, что Лонни пришлось пенять на себя. Его били и пинали какое-то время; завидев мистера Холлинана, мучители разбежались, оставив беззвучно плачущего Лонни на ступеньках школы. Мальчик молча смотрел, как подходит мистер Холлинан.

— Тебя побили? Я видел, как они убегают.

«Странный человек, я таких не видел. Добрый, хочет мне

помочь».

— Ты, наверное, Лонни Дьюитт. Все плачешь? Да ладно, тебе не так уж сильно досталось.

«Пожалуй. Я просто люблю плакать».

— Расскажи-ка мне все, Лонни, — попросил мистер Холлинан, улыбаясь. — Тебе ведь что-то постоянно мешает жить? Что-то большое и зловредное — там, внутри. Если ты расскажешь, оно может уйти.

Мистер Холлинан взял маленькие холодные руки мальчика в свои, пожал Легонько.

— Не хочу говорить.

— Я твой друг, Лонни, Я хочу помочь.

Присмотревшись, Лонни понял, что высокий человек говорит правду. Он действительно хочет помочь, более того: ему это необходимо. Высокий человек его умоляет!

— Что тебя мучает, Лонни?

— Хорошо. Я расскажу. — С этими словами Лонни открыл шлюзы. Девять лет молчания и мук выплеснулись ревущим потоком. — Я всегда один и они меня ненавидят потому что я умею делать вещи в голове им никогда не понять потому они думают что я ненормальный они ненавидят меня косо смотрят на меня думают странные вещи обо мне потому что я хочу говорить с ними без слов они только могут слышать слова ненавижу их ненавижу ненавижу ненавижу…

Лонни остановился. Облегчив душу, он почувствовал себя хорошо, как никогда. Нарыв, зревший годами, лопнул, и гной вытек.

Вот только с мистером Холлинаном творилось неладное. Побледнев, он шатался, как пьяный. Испугавшись, Лонни устремился разумом к высокому человеку — и получил ответ.

«Много. Слишком много. Надо было держаться от этого мальчика подальше. Но старшие не дали бы…

Какая ирония: облигатного реципиента перегрузил и сжег облигатный донор, которого слишком долго держали взаперти..

Все равно что схватиться за провод под напряжением…

Он донор, я — реципиент, только донор оказался чересчур сильный…

Я… всего только… пиявка…»

Последние четыре слова.

— Мистер Холлинан, пожалуйста! — заговорил наконец Лонни. — Не надо… болеть. Я хотел рассказать еще. Пожалуйста, мистер Холлинан!

Ничего.

На вкус тишина была окончательной и бесповоротной. Лонни понял, что ему случилось найти и потерять первого в жизни человека, подобного ему самому.

Глаза мистера Холлинана закрылись; он рухнул лицом на асфальт. Умом Лонни понимал, что все кончено. Ни ему, ни другим людям уже не говорить с мистером Холлинаном. На всякий случай Лонни протянул руку, чтобы взять высокого человека за запястье, — и туг же отдернул ее. Мертвая рука оказалась холодной как лед. Обжигающе холодной.

Лонни смотрел на тело неподвижным взглядом. Оцепенение продолжалось недолго, секунду или две.

— Господи, это же наш мистер Холлинан, — раздался за спиной женский голос. — Он что…

Под тяжестью вновь навалившегося одиночества Лонни негромко заплакал.

Элари

© Перевод О. Зверевой

Немецкое слово «гештальт» означает «форма» или шаблон», но может быть переведено и как «группа» или «формирование» (то есть некий коллектив). В научной фантастике нередко упоминается идея гештальт-разума, когда один интеллект распространяется сразу на несколько индивидуумов. На Земле вроде бы неукоснительно соблюдается такое правило: «В одном теле — один разум», но кто знает, что мы найдем в других мирах? Нам известны некоторые организмы, например кораллы и губки, которые образуют колонии, состоящие из множества особей. Эти особи связаны друг с другом только телесно. Но возможно, на какой-нибудь другой планете высшие формы жизни смогли создать колонии с объединенными разумами. Этот рассказ — о том, что может случиться, если мы столкнемся с такой формой жизни.

Когда наш корабль сошел с точно рассчитанного курса и начал выписывать в космосе головокружительные кривые, я понял, что мы зря не воспользовались возможностью отремонтироваться на Спике-IV. Мой экипаж, так же как и я, жаждал поскорее вернуться на Землю, и беглый осмотр убедил нас в том, что «Аарон Бурр»[3] в полном порядке. А потому мы отказались от ремонта, который мог забрать целый месяц, и направились домой.

Однако, как часто бывает, прямой путь домой оказался самым длинным. Наша исследовательская экспедиция была очень долгой, и потому перспектива скорого возвращения на Землю не могла нас не радовать. Но тут корабль закрутило колесом…

Виллендорф, вычислитель первого класса, подошел ко мне через несколько минут после того, как я заметил, что мы сбились с курса. Вид у него был смущенный.

— В чем дело, Гас? — спросил я.

— Перебои в блоке питания, сэр. — Он подергал растрепанную рыжую бороду. — И никак не кончаются, сэр.

— Кеттеридж уже занялся?

— Я только что его вызвал, — ответил Виллендорф. На его обычно бесстрастном лице сейчас читалось полное замешательство. Виллендорф всегда болезненно воспринимал любые сбои приборов, как будто в этом была его вина. — Вы же знаете чем это грозит, сэр?

Я усмехнулся.

— Полюбуйтесь-ка, Виллендорф. — Я подтолкнул к нему графики траектории и показал стилом на те беспорядочные круги, что мы выписывали все утро. — Вот что вытворяет с нами ваш блок питания. И так будет продолжаться, пока мы его не починим.

— Что думаете делать, сэр?

Я чувствовал его неприязнь. Виллендорф был неплохим парнем, но, судя по психотестам, втайне мечтал об офицерской форме. В глубине души он был уверен, что не менее, а то и более меня достоин командовать на корабле.

— Пришлите ко мне старшего штурмана Хейли, — приказал я, — Найдем ближайшую планету и встанем на ремонт.

Оказалось, что по соседству, в двух-трех сотнях миллионов миль, находится небольшая звездная система — горячий белый карлик и не обследованная еще планета размером с Землю. После того как мы с Хейли решили, что это ближайшее пристанище, я объявил общий сбор.

Кратко и решительно обрисовав ситуацию, я объяснил, что предстоит сделать. Чувствовалось, как все они сразу приуныли, но, к счастью, уныние тут же сменилось желанием взяться за дело. Если мы все приналяжем, то рано или поздно вернемся на Землю. В противном же случае следующую сотню лет будем бесцельно кувыркаться в космической пустоте.

После сбора мы занялись восстановлением управления кораблем, чтобы отправиться на ремонт. Блок питания, к счастью, испустил дух только через полтора часа. Теперь придется регулировать подачу топлива вручную — но хоть прекратились эта проклятые перепады!

Мы двинулись в путь, и Хейли, управляя кораблем так, как я даже представить себе не мог, чуть ли не моментально доставил нас в ближайшую звездную систему. В конце концов мы успешно вышли на околопланетную орбиту и, сделав несколько витков, опустились на поверхность.

Я внимательно вглядывался в лица моих парней. Мы очень долго были в космосе — пожалуй, слишком долго для того, чтобы чувствовать себя хорошо, — так что подобное происшествие могло запросто их подкосить, если не уладить это дело побыстрей. Начнутся разногласия, ссоры, всякие ненужные возражения…

К моему облегчению, здешний воздух оказался пригодным для дыхания. Несколько повышенное, по сравнению с земной атмосферой, содержание азота, а именно 82 процента, но зато и 17 процентов кислорода! И немного инертных газов. Ничего страшного для легких. Я объявил часовой перерыв перед началом ремонта.

Оставшись на корабле, я стал мрачно изучать вышедший из строя блок питания, пытаясь наметить хотя бы первоначальный план действий по наладке этого сложного кибернетического устройства. Команда же вышла отдыхать на открытый воздух.

Через десять минут после того, как я открыл запор и выпустил их, из грузового отсека на корме раздался какой-то лязг.

— Кто там? — крикнул я.

— Я. — Этот хрипловатый бас мог принадлежать только Виллендорфу, — Я ищу преобразователь мыслей, сэр.

Я промчался по коридору, открыл дверь отсека и оказался лицом к лицу с Виллендорфом.

— Зачем вам преобразователь? — выпалил я.

— Объявился абориген, сэр, — лаконично ответил он.

Я вытаращился на него. На наших картах не было отмечено существование разумной жизни в этом секторе Галактики. Но, опять-таки, эту планету еще никто не изучал.

Я показал в глубь отсека:

— Шлемы там. Я сейчас к вам выйду. Только соблюдайте правила установления контактов.

— Конечно, сэр. — Виллендорф забрал шлем-преобразователь и ушел.

Через несколько минут я поднялся в шлюзовую камеру и выглянул наружу.

Вся команда столпилась вокруг маленького существа. Оно казалось таким слабым и хрупким, что я даже усмехнулся. Чужак в общем-то походил на гуманоида, у него были руки и ноги, а бледно-зеленое безбровое лицо гармонировало с приглушенными фиолетовыми красками планеты. На его голову немного набекрень был надет преобразователь мыслей, открывая мохнатое зеленое ушко. Виллендорф общался с ним.

А потом они увидели меня, стоящего в шлюзовой камере, и Хейли крикнул:

— Спускайтесь, командир!

Когда я протолкался в центр круга, Виллендорф повернулся ко мне:

— Познакомьтесь с Элари, сэр. Элари, это наш начальник.

— Мы рады познакомиться с вами, — важно сказал абориген. Преобразователь автоматически перевел его мысли на английский, сохранив некоторую неточность, допущенную чужаком, — Вы сказали, что явились с небес.

— У него грамматика немного не того, — вставил Виллендорф, — Он все время называет и самого себя, и каждого из нас во множественном числе. А вот теперь и вас тоже, командир.

— Странно, — сказал я. — Преобразователь должен переводить по правилам. — Я повернулся к аборигену, который чувствовал себя совершенно свободно в нашем окружении, — Меня зовут Брайсон. А это — Виллендорф.

Абориген в секундном замешательстве сморщил гладкий лоб и произнес:

— Мы — Элари.

— Мы? Ты, а кто еще?

— Мы и еще мы, — любезно пояснил Элари.

Я уставился было на него, но тут же сдался. Простому землянину зачастую слишком сложно понять инопланетный разум.

— Добро пожаловать в наш мир, — произнес Элари после короткой паузы.

— Спасибо, — ответил я. — Спасибо.

Я вернулся на корабль, оставив своих парней общаться с аборигеном. У них было еще двадцать шесть минут перерыва, а потом предстояло заняться серьезной работой — ремонтом корабля. Посиделки с лопоухими аборигенами — это одно, возвращение на Землю — совсем другое.

Планета оказалась теплой и дружелюбной, с холмистыми полями и радующей глаз фиолетовой растительностью. Мы разместились на поляне у края красивой рощицы. Могучие деревья с толстыми стволами вздымались вокруг нас.

Элари наносил визиты каждый день и стал уже чуть ли не талисманом экипажа. Мне и самому нравился маленький абориген, и я временами общался с ним, хотя и плохо понимал, о чем он говорит. Несомненно, ему тоже было трудно понять нас. В конце концов, возможности преобразователя не безграничны.

Навещал нас только он один. Насколько нам было известно, он был вообще единственным мыслящим существом на всей планете. Нигде не было признаков разумной жизни, и хотя Виллендорф на третий день, в свободное время, совершил самовольную вылазку, он не обнаружил никакого поселения. Куда Элари уходил по вечерам и вообще как он нас отыскал, оставалось загадкой.

Ну а что касается блока питания, дело шло медленно. Кеттеридж, который отвечал за ремонт, обнаружил неисправность и пытался устранить ее, чтобы не монтировать новый блок.

И снова ничего не вышло. Он провозился четыре дня, собирая пробную схему, а потом проверил ее. Увидел, как она заискрила и разрядилась, — и начал собирать новую.

Я ничего не мог поделать и чувствовал, как в экипаже нарастает напряжение. Каждого раздражал и он сам, и другие, и я, и все остальное.

На пятый день Кеттеридж и Виллендорф наконец сорвались. Они вместе корпели над блоком, но поссорились, и Кеттеридж тут же влетел в мою каюту.

— Сэр, я требую позволить мне работал, над блоком самостоятельно. Это моя специальность, а Виллендорф только все портит.

— Позовите Виллендорфа.

Когда тот пришел, я выслушал всю историю и тут же разрешил Кеттериджу работать в одиночку — действительно, специалистом был именно он. И успокоил Виллендорфа. А затем, словно ничего не произошло, потянулся к каким-то бумагам на столе и отпустил обоих. Я знал, что через день-другой они придут в себя.

Почти весь следующий день я бездельничал, греясь на солнышке, а Кеттеридж продолжал возиться с блоком питания. У моих подчиненных были унылые лица. Парни хотели домой, но никак не могли туда попасть. Да и планета была довольно скучной, и даже новизна общения с Элари со временем потускнела. Маленький абориген имел привычку отираться возле людей, занятых очисткой дюз от остатков топлива или еще чем-нибудь не менее неприятным, и надоедать бесконечными вопросами.

Следующим утром я валялся на травке возле корабля и беседовал с Элари. К нам подошел Кеттеридж. Судя по плотно сжатым губам, у него были проблемы.

Я смахнул со штанов голубых насекомых, похожих на муравьев, и сел, опершись спиной о ствол высокого дерева с жесткой корой.

— В чем дело, Кетгеридж? Как там блок питания?

Он смущенно взглянул на Элари и ответил:

— Я застрял, сэр. Должен признать, что был не прав — в одиночку мне не справиться.

Я встал и положил руку ему на плечо:

— Хорошо, что вы сказали это, Кеттеридж. Признание собственных ошибок делает честь любому. Вновь будете работать с Виллендорфом?

— Если он согласится, — несчастным голосом отозвался Кеттеридж.

— Думаю, согласится.

Кетгеридж с облегчением махнул рукой и удалился. Я почувствовал удовлетворение: только так и можно было выйти из этой ситуации. Если бы я приказал им работать вместе, ничего бы не вышло. В нашем положении не стоит придерживаться военной дисциплины.

После того как Кеттеридж ушел, Элари, молчавший все это время, озадаченно взглянул на меня:

— Мы не понимаем.

— Не «мы», — поправил я. — Ты. «Ты» — то есть только один человек. А «мы» значит много людей.

— Мы — только один человек? — нерешительно переспросил Элари.

— Нет. Я — только один человек. Понял?

Некоторое время он мучительно размышлял, наморщив лоб.

— Смотри, — сказал я. — Я — это один человек. Кетгеридж — это другой человек. И Виллендорф тоже другой человек. Каждый из нас — отдельная личность, «я».

— А вместе все вы образуете «мы»? — сообразил Элари.

— И да, и нет. «Мы» состоит из многих «я», но эти «я» все равно остаются самостоятельными.

Он опять погрузился в размышления, а затем улыбнулся и почесал ухо, торчащее из-под шлема-преобразователя:

— Мы не понимаем. Но я — понимаю. Каждый из вас — это отдельное «я».

— Личность.

— Личность, — повторил он. — Отдельный человек. А вместе, чтобы лететь на корабле, вы должны стать «мы».

— Но только на время, — заметил я. — И все равно у нас могут возникать разногласия. Это необходимо для успешного выполнения задачи. И другие для меня всегда будут не «мы», а «они».

— Я… Они… — медленно повторил Элари и кивнул. — Они. Мне трудно все это понять. Я… мыслю иначе. Но я начинаю понимать, и это меня тревожит.

Это уже что-то новое. Элари встревожен? Впрочем, вполне возможно. Я ведь практически ничего о нем не знал: откуда он тут взялся, как живет его племя, что у них за цивилизация — все было покрыто мраком.

— Что тебя тревожит, Элари?

— Вам не понять, — отчеканил он и умолк.

*

Псле полудня, когда лучи здешнего солнца начали пробиваться сквозь ветви деревьев, я вернулся на корабль. Виллендорф и Кеттеридж трудились на корме над блоком питания, а все остальные стояли вокруг, наблюдали и давали советы. Даже Элари был тут. Он выглядел потешно: стоял на цыпочках в нахлобученном металлическом шлеме преобразователя мыслей и пытался разглядеть, что происходит.

Где-то час спустя я обнаружил, что он сидит в одиночестве под ветвистым деревом, возвышающимся над кораблем. Элари был погружен в размышления. Что-то явно не давало ему покоя.

Вечером он решился. Я с большой тревогой наблюдал за ним, гадая, что происходит в его маленьком загадочном мозгу. Он вдруг просиял, вскочил и через поляну направился ко мне.

— Капитан!

— Что, Элари?

Он подошел вперевалку и пристально взглянул на меня:

— Скоро ваш корабль сможет лететь. Поломка уже почти исправлена.

Он помолчал, несомненно пытаясь подобрать правильную формулировку. Я терпеливо ждал. Наконец он выпалил:

— Можно мне полететь с вами на вашу планету?

В моей голове тут же сами собой возникли строчки инструкций. Я всегда гордился знанием правил. И вот это я тоже знал: «Статья 101А. Ни одно разумное внеземное существо не может быть перемещено со своей планеты на любую другую цивилизованную планету по любой причине без предварительной тщательной проверки. Штраф за данное нарушение…»

И дальше шла такая сумма, которую я даже представить себе не мог.

Я покачал головой:

— Я не могу взять тебя, Элари. Это твой мир, и ты принадлежишь ему.

Его лицо исказилось от боли. Внезапно из веселого коротышки, которого нельзя было принимать всерьез, он превратился в очень встревоженное существо.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Я больше не принадлежу ему.

Но сколько он ни умолял, я оставался непреклонным.

На следующий день, как и ожидалось, Кетгеридж с Виллендорфом объявили, что совместными усилиями починили блок питания. И я сказал Элари, что мы улетаем — без него.

Он холодно кивнул, принимая ответ, и молча и печально удалился под фиолетовые кроны деревьев, окружающих нашу поляну.

Чуть позже он вернулся. Точнее, я думал, что это именно он. На аборигене не бьио преобразователя мыслей, что меня удивило. Элари знал о ценности прибора и не мог бросить его где попало.

Я распорядился, чтобы ему принесли другой шлем. Надел на него — на этот раз как следует заправив капризное ухо — и строго посмотрел на аборигена:

— А где тот шлем, Элари?

— У нас его нет, — ответил он.

— У нас? Уже не у «тебя»?

— У нас.

В это время листва раздвинулась, и на поляне появился еще один абориген — точная копия Элари.

Тут я увидел шлем на голове нового визитера и понял, что это не копия, а именно Элари. А до этого я разговаривал с незнакомцем!

— Вижу, вы уже здесь, — сказал тот, которого я знал как Элари, второму аборигену. Их разделяло футов десять, и они холодно смотрели друг на друга.

Я сравнил их. Они могли быть близнецами.

— Мы здесь, — ответил незнакомец. — Мы пришли за тобой.

Я сделал шаг назад, чувствуя, что тут разыгрывается какая-то непонятная драма. И спросил:

— Что происходит, Элари?

— У нас проблемы, — откликнулись они оба.

Оба.

Я повернулся ко второму аборигену:

— Как тебя зовут?

— Элари, — ответил он.

— Вас всех так зовут?

— Мы — Элари, — заявил второй Элари.

— Они — Элари, — сообщил первый. — И я Элари. Я.

Тут в кустарнике послышался шорох, оттуда выбрались еще

с полдюжины аборигенов и остановились возле обоих Элари.

— Мы Элари, — сердито повторил второй Элари. Он обвел рукой всех, стоявших слева от меня, подчеркнуто отделив себя и других от стоящего справа первого Элари.

— Мы-ты идешь с мы-нами? — спросил второй.

Шестеро только что прибывших тоже что-то сказали вместе с ним и таким же тоном, но, поскольку на них не было преобразователей, их речь осталась для меня абракадаброй.

Первый Элари с болью посмотрел на меня, а потом перевел взгляд на семерку соотечественников. Было видно, что он боится. Вновь повернувшись ко мне, он тихо сказал, дрожа от страха:

— Я должен пойти с ними.

Не проронив больше ни звука, восьмерка тихо удалилась. Я остался стоять, в замешательстве качая головой.

Отлет был назначен на следующий день. Я ничего не рассказал команде об этом странном случае, но отметил в бортовом журнале, что в будущем жизнь на планете нужно тщательно изучить.

Взлет должен был состояться в одиннадцать часов. Экипаж трудился со знанием дела, закрепляя и пакуя все, что нужно, и готовя корабль к старту. Все просто ликовали. Они были рады вновь отправиться в путь, и мне не в чем было их упрекнуть.

Где-то за полчаса до старта ко мне зашел Виллендорф:

— Сэр, Элари внизу. Он хочет подняться и поговорить с вами. У него очень обеспокоенный вид, сэр.

Я нахмурился. Наверное, он все еще хочет полететь с нами. Что ж, хоть отказывать и жестоко, но я не собирался платить штраф. Так я и намерен был сказать аборигену.

— Пусть поднимется.

Вскоре Элари, спотыкаясь, зашел в мою каюту. Не дав ему открыть рот, я заявил:

— Я уже говорил, что не могу забрать тебя отсюда, Элари. Извини.

Он жалко взглянул на меня и задрожал:

— Не оставляйте меня!

— Что случилось, Элари?

Он долго и пристально смотрел на меня, пытаясь справиться с собой и собраться с мыслями. И наконец сказал:

— Они не примут меня обратно. Я остался один.

— Кто не примет, Элари?

— Они. Прошлым вечером Элари пришли, чтобы принять меня обратно. Они — это мы, организм, единое целое. Вам не понять. А когда увидели, во что я превратился, они меня изгнали.

Я обескураженно покачал головой:

— Ты о чем?

— Вы научили меня… быть мной. — Он облизал губы, — До этого я был частью нас-их. А у вас научился быть, как вы, и теперь мне нет места. Они меня отсекают. После окончательного разрыва я не смогу оставаться здесь.

Пот лился ручьем по его бледному лицу, он тяжело дышал.

— Это может случиться в любую минуту. Они собираются с силами. Но я — это я! — торжествующе воскликнул он. А потом содрогнулся и с трудом втянул в себя воздух.

Я наконец понял. Они все были Элари. Это был единый планетарный организм, обладающий сознанием и состоящий из множества отдельных элементов. Стоящий передо мной Элари являлся одним из них — но научился существовать независимо от этого единого организма.

А потом он вернулся к своим — но принес с собой семена индивидуализма, смертельного заразного вируса, который мы, земляне, разносим повсюду. Индивидуализм был бы роковым для такого группового разума, и тот, спасая себя, начал отсекать заразу. Избавиться от одного элемента ради здоровья всего организма! Элари был безжалостно отрезан от сородичей, поскольку мог разорвать нить, связывающую их воедино.

Я смотрел, как он слабо всхлипывает у рамы ускорителя.

— Они… отсекают… меня… прямо сейчас!

Он на какой-то миг дико скорчился, но потом расслабился и присел на край рамы.

— Вот и все, — спокойно сообщил он. — Я полностью независим.

Я увидел, как в его глазах отразилось абсолютное одиночество, а затем прочитал во взгляде Элари слабый упрек за то, что я с ним сделал. И понял, что этот мир — не место для землян. В случившемся были виноваты мы — и особенно я.

— Вы возьмете меня? — спросил он, — Если я останусь, Элари убьют меня.

Я уставился в пол, отчаянно борясь с собой, но тут же поднял глаза. У меня не оставалось выбора — и я был уверен, что, объяснив по прибытии на Землю ситуацию, не понесу наказания.

Я взял его руку. Она была холодной и вялой. То, что с ним сейчас случилось, было, наверное, сущим адом.

— Хорошо, — мягко сказал я. — Ты можешь лететь с нами.

Так Элари стал членом экипажа «Аарона Бурра». Я сообщил об этом команде прямо перед взлетом, и мои парни встретили Элари традиционным приветствием.

Мы выделили новичку с грустными глазами каюту возле грузового трюма, и он устроился там с достаточным удобством. У него не было личных вещей. «У них нет такого», — сказал он и пообещал, что будет содержать каюту в чистоте.

Элари захватил с собой фиолетовый пупырчатый фрукт и сообщил, что это его основная пища. Я передал его Кечни для синтезирования, и мы взлетели.

Элари чувствовал себя как дома на борту «Бурра». Много времени он проводил со мной, задавая вопросы.

— Расскажите о Земле, — просил Элари. Ему очень хотелось узнать, что за мир ждет его.

Я говорил, а он внимательно слушал. Я рассказывал о городах, войнах и о космических кораблях, а он глубокомысленно кивал, пытаясь уместить все это в голове, недавно освободившейся от гештальта. Конечно, понимал он далеко не все, но мне нравилось просвещать его. Как будто эти разговоры сокращали путь. к Земле.

Элари ходил по кораблю и приставал ко всем с такой же просьбой. И ему с удовольствием рассказывали о Земле — некоторое время.

Но потом это стало понемногу надоедать. Мы привыкли к присутствию на корабле Элари, шлепающего по коридорам и выполняющего любую черную работу. И хотя я объяснил экипажу, почему взял Элари в полет, и хотя все жалели одинокого беднягу и восхищались его борьбой за независимое существование — мы начали понимать, что Элари стал обузой.

Особенно потом, когда он начал меняться.

Первым заметил это Виллендорф через двенадцать дней после взлета.

— Последнее время Элари как-то странно себя ведет, — сообщил он мне.

— А что такое?

— Вы не замечали, сэр? Он бродит как в воду опущенный — тихий, отрешенный…

— Он хорошо ест?

Виллендорф громко фыркнул:

— Еще бы! Кечни синтезировал еду на основе того фрукта, что Элари принес с собой, и лопает он будь здоров! Набрал десять фунтов с тех пор, как поднялся на корабль. Нет, дело здесь не в еде!

— Думаю, вы правы. Присмотрите за ним, хорошо? Это я взял его на борт и хочу, чтобы он долетел в добром здравии.

После этого разговора я тоже начал присматриваться к Элари и не мог не заметить, как он переменился. Ничего не осталось в нем от веселого ребячливого создания, радостно задающего бесконечные вопросы. Теперь он был угрюмым, тихим, погруженным в раздумья и отчужденным.

На шестнадцатый день — к тому времени я уже всерьез забеспокоился — появилось еще кое-что. По дороге из каюты в штурманскую рубку я натолкнулся на Элари, шагнувшего из ниши. Он потянулся ко мне, ухватил за лацкан кителя, молча притянул мою голову и умоляюще заглянул в глаза.

Онемев от изумления, я с полминуты мерился с ним взглядом. Я всматривался в его прозрачные зрачки, пытаясь понять, чего же он хочет. Потом он отпустил меня, и я увидел, как по щеке его скатилось что-то похожее на слезу.

— В чем дело, Элари?

Он скорбно покачал головой и зашаркал прочь.

В тот же день и назавтра мои парни докладывали мне, что он проделывает такое уже в течение последних восемнадцати часов — подстерегает человека, смотрит долго и пристально, словно стараясь выразить какую-то несказанную печаль, и уходит. И так он подходил едва ли не к каждому на корабле.

Теперь я терзался мыслью, стоило ли позволять чужаку, даже самому дружелюбному, подниматься на корабль. Кто знает, что означало его странное поведение…

Но у меня начали появляться догадки. Я, кажется, понимал, чего он хочет и чем все это может кончиться. Сделать было ничего нельзя — оставалось только ждать подтверждения.

На девятнадцатый день Элари снова встретил меня в коридоре. На этот раз встреча была совсем короткой. Он тронул меня за рукав, грустно покачал головой и, пожав плечами, удалился.

Вечером он ушел к себе в каюту, а к утру был уже мертв. Очевидно, он тихо умер во сне.

— Думаю, мы никогда его, беднягу, не понимали, — сказал Виллендорф, когда мы отправили тельце в космос. — Может, он слишком много ел?

— Нет, — ответил я. — Дело не в этом. Он был просто одинок. Не стал одним из нас.

— Нуда, он же отделился от тою группового разума, — вновь подал голос Виллендорф.

Я покачал головой:

— Не совсем. Причины создания группового разума кроются глубоко в психологических и физиологических потребностях этого народа. Невозможно так просто стать независимым и жить как отдельная личность, если ты часть единого организма. Элари в какой-то степени понял, чем мы, земляне, отличаемся от его народа, но не мог жить без общего разума, как бы ни хотел.

— Он не выносил одиночества?

— Не выносил, после того как его народ образовал гештальт-структуру. Независимости он научился у нас. Но все-таки не ужился с нами. Он мог существовать только как часть целого. Он понял свою ошибку, когда оказался здесь, на корабле, и попытался поправить дело.

Виллендорф побледнел:

— Вы о чем, сэр?

— Вы знаете о чем. Когда он подходил и пристально смотрел в глаза, он пытался создать новый гештальт — из нас! Пытался связать нас воедино, как был связан его народ.

— Что ж, у него не получилось, — с чувством сказал Виллендорф.

— Разумеется, не получилось. У людей нет того, что заставило соединиться народ Элари. Вскоре он понял это, когда ему не удалось создать связь с нами.

— У него не получилось, — повторил Виллендорф.

— А потом у него иссякли силы, — мрачно сказал я, чувствуя тяжкий груз вины. — Он был как орган, изъятый из живого тела. Тот может немного прожить сам по себе, но не бесконечно. Элари не смог найти новый источник жизненных сил — и умер. — Я с горечью опустил взгляд на собственные руки.

— Что напишем в медицинском отчете? — спросил молчавший все это время корабельный врач Томас. — Как объясним, отчего он умер?

— Напишем — от недоедания, — сказал я.

Железный канцлер

© Перевод А. Корженевского

Кармайклы всегда были довольно упитанным семейством: всем четверым отнюдь не помешало бы сбросить по нескольку фунтов. А тут в одном из магазинов «Миля чудес», принадлежащем фирме по продаже роботов, как раз устроили распродажу: скидка в сорок процентов на модель 2061 года с блоком слежения за количеством потребляемых калорий.

Сэму Кармайклу сразу же пришлась по душе мысль о том, что пищу будет готовить и подавать на стол робот, не спускающий, так сказать, соленоидных глаз с объема семейной талии. Он с интересом поглядел на сияющий демонстрационный образец, засунул большие пальцы рук под свой эластичный ремень и, машинально поглаживая живот, спросил:

— И сколько стоит?

Продавец, сверкнув яркой и, возможно, синтетической улыбкой, ответил:

— Всего две тысячи девятьсот девяносто пять, сэр. Включая бесплатное обслуживание в течение первых пяти лет. Начальный взнос всего двести кредиток, рассрочка до сорока месяцев.

Кармайкл нахмурился, представив свой банковский счет. Потом подумал о фигуре жены и о бесконечных причитаниях дочери по поводу необходимости соблюдать диету. Да и Джемина, их старая робоповариха, неопрятная и разболтанная, производила жалкое впечатление, когда к ужину бывали сослуживцы.

— Я возьму его, — сказал он наконец.

— Если пожелаете, можете сдать старого робоповара, сэр. Соответствующая скидка…

— У меня «Мэдисон» сорок третьего года. — Кармайкл подумал, стоит ли упоминать о неустойчивости рук и значительном перерасходе энергии, но решил, что это будет лишнее.

— Э-э-э… Думаю, мы можем выплатить за эту модель пятьдесят кредиток, сэр. Даже семьдесят пять, если блок рецептов все еще в хорошем состоянии.

— В отличнейшем! — Здесь Кармайкл был честен: семья не изменила ни единого рецепта в памяти машины. — Можете послать человека проверить.

— О, в этом нет необходимости, сэр. Мы верим вам на слово. Семьдесят пять, согласны? Новую модель доставят сегодня вечером.

— Прекрасно! — Кармайкл был рад избавиться от жалкой старой модели сорок третьего года на любых условиях.

Расписавшись в бланке заказа, он получил копию и вручил продавцу десять хрустящих купюр по двадцать кредиток. Глядя на великолепного робостюарда модели шестьдесят первого года, который скоро станет их собственностью, он буквально ощущал, как тает его жировая прослойка.

В 18.10 он вышел из магазина, сел в свою машину и набрал координаты дома. Вся процедура покупки заняла не больше десяти минут. Кармайкл, служащий второго уровня компании «Норманли траст», всегда гордился своим деловым чутьем и способностью быстро принимать четкие решения.

Через пятнадцать минут машина доставила его к подъезду их совершенно изолированного энергоавтономного загородного дома в модном районе Уэстли. Кармайкл вошел в опознавательное поле и остановился перед дверью, а машина послушно отправилась в гараж за домом. Дверь открылась. Тут же подскочивший робослуга взял у него шляпу и плащ и вручил стакан с мартини.

Кармайкл одобрительно улыбнулся.

— Отлично, отлично, мой старый верный Клайд!

Сделав солидный глоток, он направился в гостиную поздороваться с женой, дочерью и сыном. Приятное тепло растекалось по всему телу. Робослуга тоже, конечно, уже устарел, и его следовало бы заменить, как только позволит бюджет, но Кармайкл чувствовал, что ему будет сильно недоставать этой старой позвякивающей развалины.

— Ты сегодня позже обычного, дорогой, — сказала Этель Кармайкл, как только он вошел. — Обед готов уже десять минут назад. Джемина так раздражена, что у нее дребезжат внутренности.

— Ее внутренности меня мало волнуют, — ровным голосом ответил Кармайкл. — Добрый вечер, дорогая. Добрый вечер, Мира и Джой. Я сегодня чуть позже, потому что по дороге домой заехал в магазин Мархью.

— Это где роботы, пап? — отреагировал сын.

— Точно. Я купил робостюарда шестьдесят первого года, которым мы заменим Джемину с ее дребезжащей электроникой. У новой модели, — добавил Кармайкл, поглядев на пухлую юношескую фигуру сына и более чем упитанные — жены и дочери, — есть кое-какие специальные блоки.

Обед, приготовленный Джеминой по излюбленному всеми меню на вторник, был, как всегда, великолепен: салат из креветок, суп со стручками бамии с кервелем, куриное филе с картофелем в сметане и спаржей, восхитительные пирожки со сливами на десерт и кофе. Покончив с едой и почувствовав приятную тяжесть в желудке, Кармайкл подал знак Клайду, чтобы тот принес марочный коньяк — его любимое послеобеденное средство от несварения. Затем откинулся в кресле, смакуя тепло и покой дома, за окнами которого бился хлесткий ноябрьский ветер.

Приятное люминесцентное освещение окрасило гостиную в розовые тона: по мнению экспертов, к которому они пришли в нынешнем году, розовый свет способствовал пищеварению. Встроенные нагревательные секции в стенах исправно излучали калории, создавая тепло и уют. Для семейства Кармайклов наступил час отдыха.

— Пап, — неуверенно спросил Джой, — а как насчет той прогулки на каноэ в следующий выходной?..

Кармайкл сложил руки на животе и кивнул.

— Я думаю, мы тебя отпустим. Только будь осторожен. Если я узнаю, что ты и в этот раз не пользовался эквилибратором…

Раздался звонок у входной двери. Кармайкл поднял брови и шевельнулся в кресле.

— Кто там, Клайд?

— Человек говорит, что его зовут Робинсон, сэр, и что он из «Робинсон роботикс». У него с собой большой контейнер.

— Должно быть, это новый робоповар, отец! — воскликнула Мира.

— Наверно. Впусти его, Клайд.

Робинсон оказался маленьким деловым краснолицым человечком в зеленом комбинезоне с масляными пятнами и полупальто из пледа. Он неодобрительно взглянул на робослугу и прошел в гостиную. За ним на роликах проследовал громоздкий контейнер футов семи высотой, обернутый стегаными прокладками.

— Я его завернул от холода, мистер Кармайкл. Там масса тонкой электроники… Вы будете им гордиться.

— Клайд, помоги мистеру Робинсону распаковать нового робоповара, — сказал Кармайкл.

— Спасибо, я справляюсь сам. И кстати, это не робоповар. Теперь это называется робостюард. Солидная цена — солидное название.

Кармайкл услышал, как жена пробормотала:

— Сэм, сколько он…

— Вполне разумная цена, Этель. Не беспокойся.

Он сделал шаг назад, чтобы осмотреть робоспоарда, возникшего из груды упаковочного тряпья. Робот был действительно большой, с массивной грудной клеткой, где обычно размещают блоки управления, потому что голова для них у роботов слишком мала. Зеркальный блеск поверхностей подчеркивал его изящество и новизну. Кармайкл испытал греющее душу чувство гордости оттого, что это — его собственность. Почему-то ему казалось; что, купив этого замечательного робота, он совершил достойный и значительный поступок.

Робинсон покончил с обертками и, став на цыпочки, открыл панель на груди машины. Вынув из зажимов толстый буклет с инструкциями, он вручил его Кармайклу. Тот нерешительно поглядел на увесистую пачку.

— Не беспокойтесь, мистер Кармайкл. Робот очень прост в управлении. Инструкции на всякий случай, в дополнение. Подойдите, пожалуйста, сюда.

Кармайкл заглянул внутрь.

— Вот блок рецептов, — сказал Робинсон, — самый обширный и полный из когда-либо созданных. Разумеется, туда можно ввести и какие-то ваши любимые семейные рецепты, если их там еще нет. Нужно просто подключить вашего старого ро-боповара к интегрирующему входу и переписать их. Я сделаю это перед уходом.

— А как насчет… э-э-э… специальных устройств?

— Вы имеете в виду монитор избыточного веса? Вот он, видите? Сюда вводятся имена членов семьи, их настоящий и желаемый вес, а все остальное — дело робостюарда. Он сам вычисляет потребность в калориях, составляет меню и все такое прочее.

Кармайкл улыбнулся жене и сказал:

— Я же говорил, что позабочусь о твоем весе, Этель. Никакой диеты теперь не нужно, Мира. Всем займется робот. — И, заметив кислое выражение на лице сына, добавил: — Ты, дружок, тоже изяществом не отличаешься.

— Думаю, трудностей у вас не будет, — весело сказал Робинсон. — Если что, звоните. Я осуществляю доставку и ремонт для магазинов Мархью во всем этом районе.

— Отлично.

— Ну а теперь, если вы позовете вашего устаревшего робо-повара, я перепишу в нового ваши семейные рецепты, а старого заберу в соответствии с условиями продажи.

Когда спустя полчаса Робинсон ушел, забрав с собой старую Джемину, Кармайкл на мгновение почувствовал укол совести: старый, видавший виды «Мэдисон-43» был почти членом семьи. Он купил его шестнадцать лет назад, через два года после свадьбы. Но Джемина всего лишь робот, а роботы устаревают. Кроме того, она страдала от всех возможных болезней, которые только посещают роботов в старости, и ей же будет лучше, когда ее размонтируют. Рассудив таким образом, Кармайкл выкинул из головы мысли о Джемине.

Все четверо потратили вечер на ознакомление с их новым ро-бостюардом. Кармайкл подготовил таблицу, где значился вес в настоящий момент (сам — 192 фунта, Этель — 145, Мира — 139, Джой — 189) и вес, который они хотели бы иметь через три месяца (сам — 180, Этель — 125, Мира — 120, Джой —175). Обработать данные и ввести их в банк программ нового робота Кармайкл доверил сыну, считавшемуся в семье большим докой в робототехнике.

— Вы желаете, чтобы новый распорядок вступил в действие немедленно? — спросил робостюарц глубоким сочным басом.

— 3-з-завтра утром. С завтрака. Нет смысла откладывать, — ответил Кармайкл, заикнувшись от неожиданности.

— Как хорошо он говорит, да? — заметила Этель.

— Точно, — сказал Джой. — Джемина вечно мямлила и скрипела, и все, что она могла выговорить, это: «Обед г-г-готов» или «Осторожнее, с-с-сэр, тарелка с п-п-пер-вым очень г-г-горячая».

Кармайкл улыбнулся. Он заметил, как дочь разглядывает массивный торс робота и его гладкие бронзовые руки, и подумал отвлеченно, что семнадцатилетние девушки порой проявляют интерес к самым неожиданным объектам. Но радостное чувство от того, что все довольны роботом, не оставляло его: даже со скидкой и вычетом стоимости старого робоповара покупка обошлась недешево.

Однако робот, похоже, того стоил.

Спал Кармайкл хорошо и проснулся рано в предвкушении первого завтрака при новом режиме. Он все еще был доволен собой.

Диета всегда неприятное дело, но, с другой стороны, ему никогда, если сказать честно, не доставляло удовольствия ощущение толстой складки жира под эластичным поясом. Изредка он проделывал упражнения, но это приносило мало пользы, да и терпения придерживаться строгой диеты у него никогда не хватало. Теперь же отсчет калорий и приготовление пищи были в надежных руках нового робоспоарда. Впервые с тех пор, как Кармайкл был мальчишкой вроде Джоя, у него появилась надежда вновь стать изящным и стройным.

Он принял душ, быстро снял щетину кремом-депилятором и оделся. Часы показывали 7.30. Завтрак должен быть уже готов.

Когда он вошел в гостиную, Этель и дети сидели за столом. Этель и Мира жевали тосты, а Джой молча уставился на тарелку с сухими овсяными хлопьями. Рядом с тарелкой стоял стакан молока. Кармайкл сел за стол.

— Ваш тост, сэр, — любезно предложил робостюард.

Кармайкл взглянул на предложенный одинокий кусочек.

Робот уже намазал его маслом, но масло, похоже, он отмерял микрометром. Затем перед Кармайклом появилась чашка черного кофе, но ни сахара, ни сливок на столе не было. Жена и дети странно поглядывали на него и подозрительно молчали, скрывая свое любопытство.

— Я люблю кофе с сахаром и сливками, — обратился он к ждущему приказаний робостюарду. — Это должно быть записано в старом блоке рецептов Джемины.

— Конечно, сэр. Но если вы хотите снизить свой вес, вам придется приучить себя пить кофе без этих добавок.

Кармайкл усмехнулся. Он совсем не ожидал, что новый режим будет столь спартанским.

— Ладно. Хорошо. Яйца уже готовы? — День считался у него неполным, если он не начинался с яиц всмятку.

— Прошу прощения, сэр, не готовы. По понедельникам, средам и пятницам завтрак будет состоять из тоста и черного кофе. Только молодой хозяин Джой будет получать овсянку, фруктовый сок и молоко.

— Ммм… Ясно.

«Сам добивался…» Кармайкл пожал плечами, откусил кусочек тоста и отхлебнул глоток кофе. На вкус кофе походил на речной ил, но он постарался не выдать своего отвращения. Потом он заметил, что Джой ест хлопья без молока.

— Почему ты не выльешь молоко в овсянку? — спросил Кармайкл. — Так, наверно, будет лучше?

— Надо думать. Но Бисмарк сказал, что, если я так сделаю, он не даст мне второй стакан. Приходится есть так.

— Бисмарк?

Джой ухмыльнулся.

— Это фамилия знаменитого немецкого диктатора девятнадцатого века. Его еще называли железным канцлером, — Сын мотнул головой в сторону кухни, куда молча удалился робостюард. — По-моему, ему подходит.

— Нет, — заявил Кармайкл. — Это глупо.

— Однако доля правды тут есть, — заметила Этель.

Кармайкл не ответил. В довольно мрачном расположении духа он расправился с тостом и кофе и подал сигнал Клайду, чтобы тот вывел машину из гаража. Настроение упало: соблюдение диеты с помощью нового робота уже не казалось столь привлекательным.

Когда он подходил к двери, робот плавно обогнал его и вручил отпечатанный листок бумаги, где значилось:

Фруктовый сок.

Салат-латук с помидорами.

Яйцо (одно) вкрутую.

Черный кофе.

— А это что такое?

— Вы единственный член семьи, который не будет принимать пищу три раза в день под моим личным надзором. Это меню на ленч. Пожалуйста, придерживайтесь его, сэр, — невозмутимо ответил робот.

— Да, хорошо. Конечно, — сдержавшись, сказал Кармайкл, сунул меню в карман и неуверенно двинулся к машине.

В тот день он честно исполнил наказ робота. Хотя Кармайкл уже начинал чувствовать отвращение к идее, которая еще вчера казалась столь заманчивой, он решил хотя бы сделать попытку соблюсти правила игры. Но что-то заставило его не пойти в ресторан, обычно заполненный во время ленча служащими «Норманди траст», где знакомые официанты-люди стали бы тайком посмеиваться над ним, а коллеги задавать лишние вопросы.

Вместо этого Кармайкл поел в дешевом робокафетерии в двух кварталах к северу от здания фирмы. Он проскользнул туда, пряча лицо за поднятый воротник, выбил на клавиатуре заказ (весь ленч стоил меньше кредитки) и с волчьим аппетитом набросился на еду. Закончив, он все еще испытывал голод, но усилием воли заставил себя вернуться на службу.

Во второй половине дня у Кармайкла возникли сомнения насчет того, сколько он сможет так продержаться.

«Видно, не очень долго», — с прискорбием подумал он.

А если кто-нибудь из сотрудников узнает, что он ходит на ленч в дешевый робокафетерий, он сделается посмешищем: в его положении это просто неприлично.

К концу рабочего дня Кармайклу уже казалось, что желудок у него присох к позвоночнику. Руки его тряслись, когда в машине он набирал координаты дома, но душу согревала радостная мысль о том, что менее чем через час он снова ощутит вкус пищи. Скоро. Скоро. Включив видеоэкран, расположенный на потолке, он откинулся назад и постарался расслабиться.

Однако дома, когда он переступил через охранное поле, его ждал сюрприз. Клайд, как всегда, встретил хозяина у входа и, как всегда, принял от него шляпу и плащ. Как всегда, Кармайкл протянул руку за стаканом с коктейлем, который Клайд неизменно готовил к его возвращению.

Коктейля не было.

— У нас кончился джин, Клайд?

— Нет, сэр.

— Тогда почему ты не приготовил мой напиток?

Резиновое покрытие на металлическом лице работа, казалось, обтекло вниз.

— Сэр, калорийность мартини невероятно высока. В джине содержится до ста калорий на унцию и…

— И ты тоже?

— Прошу прощения, сэр. Новый робостюард изменил мое программное обеспечение таким образом, чтобы я подчинялся новому распорядку, введенному в доме.

Кармайкл почувствовал, как немеют пальцы.

— Клайд, ты был моим робослугой почти двадцать лет!

— Да, сэр.

— Ты всегда смешивал дня меня напитки. Ты готовишь лучший во всем западном полушарии мартини!

— Благодарю вас, сэр.

— И ты сейчас же сделаешь мне мартини! Это прямой приказ!

— Сэр! Я… — Робослуга сделал несколько неуверенных шагов и, накренившись, чуть не врезался в Кармайкла. Судя по всему, не выдержал гироскоп. Словно в агонии, робот схватился за грудную панель и стал оседать на пол.

— Приказ отменяется! — поспешно крикнул Кармайкл. — Ты в порядке, Клайд?

Медленно, со скрипом Клайд выпрямился.

— Ваш приказ вызвал во мне конфликт первого порядка, сэр, — чуть слышно прошептал он. — Я… Я едва не перегорел из-за этого, сэр. Можно… Могу я?..

— Да, конечно, Клайд. Извини, — ответил Кармайкл, сжимая кулаки. Всему должна быть мера! Этот робостюард… Бисмарк. Видно, он наложил полный запрет на спиртное для него, и это уже слишком!..

Рассерженный Кармайкл кинулся на кухню, но на полпути столкнулся в коридоре с женой.

— Я не слышала, как ты вошел, Сэм. Хочу поговорить с тобой…

— Позже. Где этот робот?

— На кухне, я думаю. Уже почти время обедать.

Он двинулся мимо нее и влетел в кухню, где между электроплитой и магнитным столом четко и размеренно работал Бисмарк. Когда Кармайкл появился в дверях, робот повернулся к нему.

— Удачно ли прошел ваш день, сэр?

— Нет! Я голоден!

— При соблюдении диеты первые дни всегда особенно трудны, мистер Кармайкл. Но через короткий промежуток времени ваш организм адаптируется к уменьшенному количеству пищи.

— Я в этом не сомневаюсь. Но зачем было трогать Клайда?

— Ваш слуга настаивал на необходимости приготовления для вас алкогольного напитка. Я был вынужден изменить его программу. Отныне, сэр, вы будете получать коктейли только по вторникам, четвергам и субботам. Сэр, я прошу закончить на этом дискуссию. Обед почти готов.

«Бедный Клайд, — подумал Кармайкл. — И бедный я!»

В бессильной злобе он скрипнул зубами и, сдавшись, пошел прочь от властного блестящего робоспоарда, на голове которого, сбоку, загорелся маленький огонек. Это значило, что робот отключил слуховые центры и целиком отдался приготовлению пищи.

Обед состоял из мяса с зеленым горошком, после чего последовал кофе, причем бифштекс был полусырым, а Кармайкл всегда любил хорошо прожаренный. У Бисмарка — это имя, похоже, уже закрепилось за робостюардом — среди прочих программ имелись все последние диетические новации. Следовательно, сырое мясо.

После того как робот убрал посуду и привел в порядок кухню, он отправился на отведенное ему место в подвале, и это позволило семейству Кармайклов в первый раз за вечер поговорить открыто.

— О господи! — возмущенно произнесла Этель. — Сэм, я не возражаю немного сбросить вес, но если в нашем собственном доме нас будут терроризировать подобным образом…

— Мама права, — вставил Джой. — Это несправедливо, если он будет кормил, нас, чем захочет. И мне не нравится то, что он сделал с Клайдом.

Кармайкл развел руками.

— Я тоже не в восторге. Но мы должны попытаться выдержать. Если будет необходимо, мы всегда сможем внести изменения в программу.

— Но как долго мы будем мириться с таким положением дел? — поинтересовалась дочь. — Я сегодня ела трижды, но по-прежнему голодна!

— Я тоже! — сказал Джой, выбираясь из кресла и оглядываясь вокруг. — Бисмарк внизу. Пока его нет, я отрежу кусок лимонного пирога.

— Нет! — прогремел Кармайкл.

— Нет?

— Я потратил три тысячи кредиток не для того, чтобы ты жульничал! Я запрещаю тебе трогать пирог!

— Но, пап, я хочу есть. У меня растущий организм. Мне…

— Тебе шестнадцать лет, и, если ты вырастешь еще больше, ты не будешь помещаться в доме, — отрезал Кармайкл, оглядывая своего сына, вымахавшего уже за шесть футов.

— Сэм, но нельзя же заставлять ребенка голодать, — возразила Этель. — Если он хочет пирога, пусть ест. С этой диетой ты немного перегнул.

Кармайкл задумался. Может, он и в самом деле немного перегибает? Мысль о лимонном пироге не давала покоя: он и сам здорово проголодался.

— Ладно, — согласился Кармайкл с деланым недовольством в голосе. — Кусочек пирога, думаю, нашим планам не повредит. Пожалуй, я и сам съем дольку. Джой, сходи-ка…

— Прошу прощения, — раздался у него за спиной ровный урчащий бас, и Кармайкл подскочил от неожиданности. — Если вы съедите сейчас кусок пирога, мистер Кармайкл, результат будет крайне неблагоприятен. Мои вычисления весьма точны.

Кармайкл заметил в глазах сына злой огонек, но в этот момент робот казался невероятно большим и, кроме того, стоял на пути к кухне.

После двух дней «бисмарковской» диеты Кармайкл почувствовал, что сила воли его начинает истощаться. На третий день он выбросил отпечатанное меню и, больше не раздумывая, отправился вместе с Макдугалом и Хеннесси на ленч из шести блюд, включавший в себя и коктейли. Ему казалось, что с тех пор, как в их доме появился новый робот, он просто не пробовал настоящей пищи.

В тог вечер он перенес семисоткалорийный домашний обед без особых страданий — внутри еще что-то оставалось с ленча. Но Этель, Мира и Джой проявляли все более заметное раздражение. Оказалось, что робот самовольно избавил Этель от хождения по магазинам и закупил огромное количество здоровой низкокалорийной пищи. Кладовая и холодильник теперь ломились от совершенно незнакомых ранее продуктов. У Миры вошло в привычку грызть ногти. Джой постоянно пребывал в состоянии черной задумчивости, и Кармайкл знал, как скоро у шестнадцатилетних это приводит к каким-нибудь неприятностям.

После скудного обеда он приказал Бисмарку отправиться в подвал и оставаться там, пока его не позовут, на что тот ответил:

— Должен предупредить, сэр, что я могу выявить количество употребленных за время моего отсутствия продуктов и соответственно изыму излишек полученных калорий в последующих завтраках, обедах и ужинах.

— Я обещаю… — сказал Кармайкл и тут же почувствовал себя глупо оттого, что приходится давать слово собственному роботу. Он подождал, пока громоздкий робостюард скроется в подвале, затем повернулся к Джою и приказал: — Неси-ка сюда инструкцию!

Джой понимающе улыбнулся.

— Сэм, что ты собираешься делать? — поинтересовался Этель.

Кармайкл похлопал себя по уменьшающемуся животу.

— Я собираюсь взять консервный нож и как следует отладить программу этому извергу. С диетой он перебрал… Джой, ты нашел указания об изменении программ?

— Страница сто шестьдесят семь. Сейчас принесу инструменты.

— Отлично. — Кармайкл повернулся к робослуге, который, как обычно, чуть наклонившись, стоял рядом, ожидая приказаний. — Клайд, спустись к Бисмарку и скажи, что он нам нужен.

Через несколько минут оба робота вошли в комнату. Кармайкл обратился к робостюарду:

— Боюсь, нам придется изменить твою программу. Мы переоценили свои возможности в отношении диеты.

— Прошу вас одуматься, сэр. Лишний вес вреден каждому вашему жизненно важному органу. Умоляю вас, оставьте в силе прежнюю программу.

— Скорее я перережу себе горло. Джой, отключи его и займись делом.

Зловеще улыбаясь, сын подошел к роботу и нажатием кнопки открыл его грудную панель. Их глазам предстало пугающее своей сложностью нагромождение деталей, клапанов и проводов в прозрачной оплетке. Держа маленькую отвертку в одной руке и буклет с инструкциями в другой, Джой приготовился произвести нужные изменения. Кармайкл затаил дыхание. В комнате наступила тишина. Даже старый Клайд склонился еще ниже, чтобы лучше видеть,

— Тумблер Ф-два с желтой меткой, — бормотал Джой, — подвинуть вперед на два деления, ммм… Теперь повернуть рукоятку Б-девять влево, тогда откроется блок ввода информации с ленты и… Ой!..

Кармайкл услышал, как звякнула отвертка, и увидел яркий сноп искр. Джой отпрыгнул назад, употребив на удивление взрослые выражения. Этель и Мира одновременно судорожно взвизгнули.

— Что случилось? — Вопрос был задан в четыре голоса: Клайд тоже не удержался.

— Уронил в него эту чертову отвертку, — сказал Джой. — Должно быть, что-то там закоротило.

Глаза робостюарда вращались с сатанинским блеском, из его динамиков доносился тяжелый рокот, но сам он стоял посреди гостиной совершенно неподвижно. Потом неожиданно резким движением захлопнул дверцу на груди.

— Наверно, лучше позвонить мистеру Робинсону, — обеспокоенно произнесла Этель, — Закороченный робот может взорваться или еще хуже…

— Нам следовало позвонить ему сразу, — сердито пробормотал Кармайкл. — Я сам виноват, что позволил Джою лезть в дорогой и сложный механизм. Мира, принеси карточку, которую оставил Робинсон.

— Но, пап, со мной никогда такого не случалось, — оправдывался Джой, — Я же не знал…

— Вот именно, не знал! — Кармайкл взял из рук дочери карточку и двинулся к телефону. — Надеюсь, мы дозвонимся ему. Если нет…

Тут Кармайкл вдруг почувствовал, как холодные пальцы вырывают карточку из его рук. Он был настолько удивлен, что выпустил ее, не сопротивляясь. Бисмарк старательно изорвал карточку на мелкие кусочки и швырнул их во встроенный в стену утилизатор.

— Больше никто не будет менять моих программ, — произнес он глубоким и неожиданно суровым голосом. — Мистер Кармайкл, сегодня вы нарушили распорядок, который я составил для вас. Мои рецепторы свидетельствуют, что во время ленча вы употребили количество пищи, значительно превосходящее требуемую норму.

— Сэм, о чем это он?..

— Спокойно, Этель. Бисмарк, я приказываю тебе немедленно замолчать.

— Прошу прощения, сэр. Но я не могу служить вам молча.

— Я не нуждаюсь в твоих услугах. Ты неисправен. Я настаиваю, чтобы ты оставался на месте до тех пор, пока не явится наладчик. — Тут Кармайкл вспомнил о том, что стало с карточкой. — Как ты смел вырвать у меня из рук карточку с телефоном Робинсона и уничтожить ее?!

— Дальнейшее изменение моих программ может принести вред семейству Кармайклов, — холодно ответил робот. — Я не позволю вам вызвать наладчика.

— Не серди его, отец, — предостерег Джой, — Я позвоню в полицию. Вернусь через…

— Вы останетесь в доме! — приказал робот.

С удивительной быстротой двигаясь на своих гусеницах, он пересек комнату, загородил собой дверной проем и протянул руки к пульту у потолка, чтобы включить защитное поле вокруг дома. В ужасе Кармайкл увидел, как, быстро перебирая пальцами, робот перенастроил установку.

— Я изменил полярность охранного поля, — объявил Бисмарк. — Поскольку выяснилось, что вам нельзя доверять соблюдение предписанной мной диеты, я не вправе позволить вам покинуть дом. Вы останетесь внутри и будете подчиняться моим благотворным советам.

Он решительно оборвал телефонный провод. Затем повернул рычажок и, когда стекла в окнах стали непрозрачными, отломал его, а потом выхватил из рук Джоя буклет с инструкциями и затолкал его в утилизатор.

— Завтрак будет в обычное время, — объявил он как ни в чем не бывало. — В целях улучшения состояния здоровья вы все должны лечь спать в двадцать три ноль-ноль. А теперь я оставлю вас до утра. Спокойной ночи.

Спал Кармайкл плохо и также плохо ел на следующий день. Прежде всего, он поздно проснулся, уже после девяти, и обнаружил, что кто-то, очевидно Бисмарк, изменил программу домашнего компьютера, который ежедневно будил его в семь часов.

На завтрак ему подали тост и черный кофе. Кармайкл ел в плохом настроении, молча, несколькими ворчливыми репликами дав понять, что не расположен к разговорам.

Когда посуда после скудного завтрака была убрана, он, все еще в халате, на цыпочках подошел к входной двери и подергал за ручку. Дверь не поддавалась. Он дергал за ручку, пока на лбу не выступил пот, затем вдруг услышал предупреждающий шепот Этель: «Сэ-э-эм…», и в этот момент холодные металлические пальцы оторвали его от двери.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Бисмарк. — Дверь не откроется. Вчера я это объяснял.

Кармайкл бросил мрачный взгляд на пульт управления защитным полем. Робот закупорил их наглухо. Обращенный внутрь защитный экран, сферическое силовое поле вокруг всего строения, лишал их возможности выйти из дома. В поле можно было проникнуть снаружи, но маловероятно, что кто-нибудь решит навестить их без приглашения. Здесь, в Уэстли, это не принято в отличие от тех дружных общин, где все друг друга знают, и Кармайкл выбрал Уэстли именно по этой причине.

— Черт побери! — рассердился он. — Ты не имеешь права держать нас здесь, как в тюрьме!

— Я хочу только помочь вам, — произнес робот почтительно. — Следить за соблюдением вами диеты входит в мои обязанности. А поскольку вы не подчиняетесь добровольно, для вашей же пользы послушание додано быть обеспечено насильственными мерами.

Кармайкл бросил на него сердитый взгляд и пошел прочь. Хуже всего было то, что робот действовал совершенно искренне! Теперь они в западне. Телефонная связь повреждена. Окна затемнены… Попытка Джоя изменить программу обернулась коротким замыканием и еще более усилила чувство ответственности робота. Теперь Бисмарк заставит их терять вес, даже если для этого ему придется заморить всю семью.

И такой исход уже не казался Кармайклу невероятным.

Осажденное семейство собралось, чтобы шепотом обсудить планы контратаки. Клайд нес вахту, но робослуга пребывал в состоянии шока еще с тех пор, как робоспоард продемонстрировал свою способность к независимым действиям, и Кармайкл перестал считать его надежным помощником.

— Кухню он отгородил каким-то электронным силовым полем, — сказал Джой. — Должно быть, он ночью собрал генератор. Я пытался пробраться туда, чтобы стащить что-нибудь съестное, но только расквасил себе нос.

— Я знаю, — печально произнес Кармайкл, — Такой же чертовщиной он окружил бар. Там на три сотни превосходной выпивки, а я даже не могу ухватиться за ручку.

— Сейчас не время думать о спиртном, — сказала Этель и, помрачнев, добавила: — Еще немного, и от нас останутся скелеты.

— Тоже неплохо, — пошутил Джой.

— Нет, плохо, — заплакала Мира. — За четыре дня я потеряла пять фунтов.

— Разве это так ужасно?

— Я таю, — хныкала она. — Куда делась моя фигура?! И…

— Тихо, — прошептал Кармайкл. — Бисмарк идет!

Робот вышел из кухни, пройдя через силовой барьер, словно эта была обычная паутина, и Кармайкл решил, что поле, очевидно, влияет только на людей.

— Через восемь минут будет ленч, — сообщил Бисмарк почтительно и вернулся к себе.

Кармайкл взглянул на часы. Они показывали 12.30.

— Может быть, на службе меня хватятся, — предположил он, — За многие годы я не пропустил ни дня.

— Едва ли они станут беспокоиться, — ответила Этель. — Служащий твоего ранга не обязан отчитываться за каждый пропущенный день, сам знаешь.

— Но, может, они забеспокоятся через три-четыре дня? — спросила Мира. — Тогда они попытаются позвонить или даже пришлют курьера!

Из кухни донесся холодный голос Бисмарка:

— Этого можете не опасаться. Пока вы спали утром, я сообщил по месту работы, что вы увольняетесь.

Кармайкл судорожно вздохнул.

— Ты лжешь! Телефон отключен, и ты не рискнул бы оставить дом, даже когда мы спали! — взорвался он, придя в себя.

— Я связался с ними посредством микроволнового передатчика, который собрал прошлой ночью, воспользовавшись справочниками вашего сына, — ответил Бисмарк. — Клайд долго не соглашался, но в конце концов был вынужден дать мне номер телефона. Я также позвонил в банк и дал указания относительно выплаты налогов и вложения денежных средств. Кстати, во избежание дальнейших осложнений я установил силовое поле, препятствующее вашему доступу к электронному оборудованию в подвале. Те связи с внешним миром, которые будут необходимы для вашего благополучия, мистер Кармайкл, я буду поддерживать сам. Вам ни о чем не следует беспокоиться.

— Да, не беспокоиться… — растерянно повторил Кармайкл, потом повернулся к Джою. — Мы должны выбраться отсюда. Ты уверен, что нам не удастся отключить защитный экран?

— Он создал это силовое поле и вокруг пульта. Я даже приблизиться к нему не могу.

— Вот если бы к нам приходил продавец льда или масла, как в старину, — мечтательно проговорила Этель. — Он бы прошел внутрь и отключил бы поле. А здесь?! О господи! Здесь у нас в подвале блестящий хромированный криостат, который вырабатывает бог знает сколько жидкого гелия, чтобы работал шикарный криотронный генератор, который дает нам тепло и свет, и в холодильниках у нас достанет продуктов на два десятилетия, так что мы сможем жить тут годами, словно на маленьком обособленном островке в центре цивилизации, и никто нас не побеспокоит, никто не хватится, а любимый робот Сэма Кармайкла будет кормить нас чем ему вздумается и сколько ему вздумается…

В голосе ее слышались истерические нотки.

— Ну пожалуйста, Этель…

— Что — пожалуйста? Пожалуйста, молчи? Пожалуйста, сохраняй спокойствие? Сэм, мы же в тюрьме!

— Я знаю. Но не надо повышать голос.

— Может, если я буду кричать, кто-нибудь услышит и придет на помощь, — сказала она уже спокойнее.

— До соседнего дома четыреста футов, дорогая. И за семь лет, что мы здесь прожили, нас только дважды навещали соседи. Мы заплатили так дорого именно за уединение, а теперь за это расплачиваемся еще более дорогой ценой. Но, пожалуйста, держи себя в руках, Этель.

— Не беспокойся, мам, я что-нибудь придумаю, — попытался успокоить ее Джой.

Размазывая по щекам косметику, в углу комнаты всхлипывала Мира.

Кармайкл вдруг испытал что-то вроде приступа клаустрофобии. Дом был большой, три этажа и двенадцать комнат, но это было замкнутое пространство…

— Ленч подан, — громогласно объявил робостюард.

«Все это становится невыносимым», — подумал Кармайкл, выводя семью в гостиную, где их снова ждали скудные порции пищи.

— Ты должен что-нибудь сделать, Сэм! — потребовала Этель на третий день их заточения.

— Должен? — в раздражении взглянул на нее Кармайкл, — И что же именно я должен сделать?

— Папа, не надо выходить из себя, — сказала Мира.

Он резко обернулся.

— Перестаньте указывать мне, что я должен делать и чего не должен!

— Она не нарочно, дорогой. Мы все немного взвинчены… И неудивительно: мы заперты тут…

— Сам знаю. Как бараны в загоне, — закончил Кармайкл язвительно. — С той разницей, что нас не кормят на убой, а держат на голодном пайке якобы для нашего же блага!

Выговорившись, Кармайкл Задумался. Тост и черный кофе, помидоры и латук, сырой бифштекс и горошек… Бисмарк, похоже, зациклился на одном и том же меню.

Но что можно сделать?

Связь с окружающим миром невозможна. Робот воздвиг в подвале бастион, откуда сам поддерживал обычный для семейства Кармайклов необходимый минимум контактов с остальным человечеством. В целом они были всем обеспечены. Силовое поле Бисмарка гарантировало предупредить любую попытку отключить внешнюю защиту, проникнуть на кухню и в подвал или даже открыть бар. Бисмарк безукоризненно исполнял взятые им на себя обязанности, так что четверо Кармайк-лов быстро приближались к состоянию истощения.

— Сэм?

— В чем дело, Этель? — устало спросил Кармайкл, поднимая голову.

— У Миры есть идея. Расскажи ему, Мира.

— Наверно, ничего не получится…

— Расскажи!

— Э-э-э… Пап, а если попытаться отключить Бисмарка?

— Если как-нибудь отвлечь его внимание, то ты или Джой сможете снова открыть его и…

— Нет, — отрезал Кармайкл. — В этой штуке семь футов роста, и весит Бисмарк не меньше трехсот фунтов. Если ты думаешь, что я собираюсь бороться с…

— Мы можем заставить Клайда, — предложила Этель.

Кармайкл затряс головой.

— Это будет ужасно.

— Пап, но это наша последняя надежда, — сказал Джой.

— И ты туда же?

Кармайкл глубоко вздохнул, ощущая на себе укоризненные взгляды обеих женщин, и понял, что ему придется сделать эту попытку. Решившись, он поднялся и сказал:

— Ладно. Клайд, позови Бисмарка. Джой, я повисну у него на руках, а ты попробуй открыть панель управления. Выдергивай все, что сможешь.

— Только осторожнее, — предупредила Этель. — Если он взорвется…

— Если он взорвется, мы наконец от него освободимся! — ответил Кармайкл раздраженно и повернулся к появившемуся на пороге гостиной широкоплечему робостюарду.

— Могу я быть чем-то полезен, сэр?

— Можешь, — сказал Кармайкл. — У нас тут возник маленький спор, и мы хотели бы узнать твое мнение относительно дефанизации пузлистана и… Джой, открывай!!!

Кармайкл вцепился в руки робота, стараясь удержать их и не отлететь самому в другой конец комнаты, а сын тем временем лихорадочно хватался за рычажок, открывающий доступ к внутренностям электронного слуги. Каждую секунду ожидая возмездия, Кармайкл с удивлением почувствовал, как соскальзывают пальцы, хотя он пытался удержаться изо всех сил.

— Бесполезно, пап. Я… Он…

И тут Кармайкл обнаружил, что висит в четырех футах от пола. Этель и Мира отчаянно закричали, а Клайд издал свое обычное: «Право, осторожнее, сэр».

Бисмарк отнес отца с сыном через комнату и осторожно посадил на диван, потом сделал шаг назад.

— Подобные действия опасны, — укоризненно произнес он. — Я могу нечаянно нанести вам увечье. Пожалуйста, старайтесь в будущем их избегать.

Кармайкл задумчиво посмотрел на сына.

— У тебя было то же самое?

— Да, — кивнул Джой. — Я не мог даже прикоснуться к нему. Впрочем, тут все логично. Он создал это чертово поле и вокруг себя!

Кармайкл застонал, не поднимая взгляда на жену и детей. Теперь Бисмарка невозможно даже застать врасплох. У Сэма возникло чувство, что он осужден на пожизненный срок, но пребывание в заключении надолго не затянется…

Через шесть дней после начала блокады Сэм Кармайкл поднялся в ванную комнату на втором этаже и взглянул в зеркало на свои обвисшие щеки. Потом встал на весы.

Стрелка остановилась на 180 фунтах.

Менее чем за две недели он потерял 12 фунтов и скоро вообще превратится в дрожащую развалину.

Пока он глядел на качающуюся стрелку весов, у него возникла мысль, тут же вызвавшая внезапную бурю восторга. Он бросился вниз. Этель упрямо вышивала что-то, сидя в гостиной. Джой и Мира с мрачной обреченностью играли в карты, до предела надоевшие им за шесть полных дней сражений в кункен и бридж.

— Где робот?! — заорал Кармайкл. — Ну-ка быстро его сюда!

— На кухне, — бесцветным голосом ответила Этель.

— Бисмарк! Бисмарк! — продолжал кричать Кармайкл. — Сюда!

— Чем могу служить, сэр? — смиренно спросил робот, появляясь из кухни.

— Черт побери! Ну-ка определи своими рецепторами и скажи, сколько я вешу!

— Сто семьдесят девять фунтов одиннадцать унций, мистер Кармайкл, — ответил Бисмарк после небольшой паузы.

— Ага! А в первоначальной программе, что я в тебя заложил, ты должен был обеспечить снижение веса со ста девяносто двух до ста восьмидесяти фунтов! — торжественно объявил Кармайкл. — Так что меня программа не касается до тех пор, пока я снова не наберу вес. И всех остальных, я уверен, тоже. Этель! Мира! Джой! Быстро наверх и всем взвеситься!

Робот посмотрел на него, как ему показалось, недобрым взглядом и сказал:

— Сэр, я не нахожу в своих программах записей о нижнем пределе снижения вашего веса.

— Что?

— Я полностью проверил свои пленки. У меня есть приказ, касающийся уменьшения веса всех членов семьи, Но какие-либо указания относительно terminus ad quern[4] на ленте отсутствуют.

У Кармайкла захватило дух, он сделал несколько неуверенных шагов. Ноги его дрожали, и Джой подхватил отца под руки.

— Но я думал… — пробормотал он. — Я уверен… Я точно знаю, что закладывал данные…

Голод продолжал грызть его изнутри.

— Пап, — мягко сказал Джой. — Наверно, эта часть ленты стерлась, когда у него случилось короткое замыкание.

— О господи… — прошептал Кармайкл.

Он добрел до гостиной и рухнул в то, что когда-то было его любимым креслом. Теперь уже нет. Весь дом стал чужим. Он мечтал снова увидеть солнце, деревья, траву и даже этот уродливый ультрамодерновый дом, что построили соседи слева.

Увы… Несколько минут в нем жила надежда, что робот выпустит их из диетических оков, раз они достигли заданного веса. Но теперь и она угасла. Он хихикнул, а потом громко рассмеялся.

— Что тут смешного, дорогой? — спросила Этель. Она утратила свою прежнюю склонность к истерикам и после нескольких дней сложного вышивания взирала на жизнь со спокойной отрешенностью.

— Что тут смешного? А то, что я сейчас вешу сто восемьдесят фунтов. Я строен и изящен, как скрипка. Но через месяц я буду весить сто семьдесят фунтов. Потом сто шестьдесят. И в конце концов что-нибудь около восьмидесяти восьми фунтов. Мы все высохнем и сморщимся. Бисмарк заморит нас голодом.

— Не беспокойся, отец. Как-нибудь выкрутимся, — сказал Джой, но даже его мальчишеская уверенность сейчас звучала натянуто.

— Не выкрутимся, — покачал головой Кармайкл. — Мы никогда не выкрутимся. Бисмарк собирается уменьшать наши веса ad infinitum[5]. У него, видите ли, нет terminus ad quem!

— Что он говорит? — спросила Мира.

— Это латынь, — пояснил Джой, — Но послушай, отец, у меня есть идея, которая, может быть, сработает. — Он понизил голос. — Я хочу попробовать переналадить Клайда, понимаешь? Если мне удастся получить что-то вроде мультифазного виброэффекта в его нервной системе, может быть, я смогу пропихнуть его сквозь обращенное защитное поле. Он найдет кого-нибудь, кто сможет отключить поле. В «Популярном электромагнетизме» за прошлый месяц есть статья о мультифазных генераторах, а журнал у меня в комнате наверху. Я… — Внезапно он замолчал.

Кармайкл слушал сына, словно осужденный, внимающий распоряжению об отсрочке смертного приговора.

— Ну, дальше. Продолжай, — нетерпеливо торопил он его.

— Ты ничего не слышал?

— Что ты имеешь в виду?

— Входная дверь. Мне показалось, я слышал, как открылась входная дверь.

— Мы туг все с ума сойдем, — тупо произнес Кармайкл, продолжая ругать про себя продавца у Мархью, изобретателя криотронных роботов и тот день, когда он в первый раз устыдился Джемины и решил заменить ее более современной моделью.

— Надеюсь, не помешал, мистер Кармайкл, — раздался в комнате новый голос.

Кармайкл перевел взгляд и часто заморгал, не веря собственным глазам. Посреди гостиной стоял жилистый краснощекий человечек в горохового цвета куртке. В правой руке он держал зеленый металлический ящик с инструментами. Это был Робинсон.

— Как вы сюда попали? — хрипло спросил Кармайкл.

— Через входную дверь. Я увидел свет внутри, но никто не открыл, когда я позвонил, и я просто вошел. У вас звонок неисправен, и я решил вам об этом сказать. Я понимаю, что вмешиваюсь…

— Не извиняйтесь, — пробормотал Кармайкл. — Мы рады вас видеть.

— Я был тут неподалеку и решил заглянуть к вам, чтобы узнать, все ли у вас в порядке с новым роботом, — пояснил Робинсон.

Кармайкл сжато и быстро рассказал о событиях последних дней.

— Так что мы в заточении уже шестеро суток, — закончил он. — И ваш робот собрался уморить нас голодом. Едва ли мы сможем продержаться дольше.

Улыбка исчезла с добродушного лица Робинсона.

— То-то я и подумал, что у вас болезненный вид. О черт! Теперь будет расследование и всякие прочие неприятности. Но я хоть освобожу вас из заточения.

Он раскрыл чемоданчик и, порывшись в нем, достал прибор в виде трубки длиной около восьми дюймов со стеклянной сферой на одном конце и курком на другом.

— Гаситель силового поля, — пояснил он и, направив прибор на панель управления защитным экраном, удовлетворенно кивнул. — Вот так. Отличная машинка. Полностью нейтрализует то, что сделал ваш робот, так что вы теперь свободны. И кстати, если вы предоставите мне его самого…

Кармайкл послал Клайда за Бисмарком. Через несколько секунд робослуга вернулся, ведя за собой громоздкого робоспоарда. Робинсон весело улыбнулся, направил нейтрализатор на Бисмарка и нажал курок. Робот замер в тот же момент, лишь коротко скрипнув.

— Вот так. Это лишит его возможности двигаться, а мы пока посмотрим, что у него там внутри. — Он быстро открыл панель на груди Бисмарка и, достав карманный фонарик, принялся разглядывать сложный механизм внутри, изредка прищелкивая языком и бормоча что-то про себя.

Обрадованный неожиданным избавлением, Кармайкл шаткой походкой вернулся в кресло. Свобода! Наконец-то свобода! При мысли о том, что он съест в ближайшие дни, его рот наполнился слюной. Картофель, мартини, теплые масляные рулеты и всякие другие запретные продукты!

— Невероятно! — произнес Робинсон вслух. — Центр повиновения закоротило начисто, а узел целенаправленности, очевидно, сплавило высоковольтным разрядом. В жизни не видел ничего подобного!

— Представьте себе, мы тоже, — вяло откликнулся Кармайкл.

— Вы не понимаете! Это новая ступень в развитии роботехники! Если нам удастся воспроизвести этот эффект, мы сможем создать самопрограммирующихся роботов! Представьте, какое значение это имеет для науки!

— Мы уже знаем, — сказала Этель.

— Хотел бы я посмотреть, что происходит, когда функционирует источник питания, — продолжал Робинсон. — Например, вот эти цепи обратной связи имеют отрицательный или…

— Нет! — почти одновременно выкрикнули все пятеро, и, как обычно, Клайд оказался последним.

Но было поздно. Все заняло не более десятой доли секунды. Робинсон снова надавил на курок, активизируя Бисмарка, и одним молниеносным движением тот выхватил у Робинсона нейтрализатор и чемоданчик с инструментом, восстановил защитное поле и торжествующе раздавил хрупкий прибор двумя мощными пальцами.

— Но… но… — забормотал, заикаясь, Робинсон.

— Ваша попытка подорвать благополучие семьи Кармайк-лов весьма предосудительна, — сурово произнес Бисмарк. Он заглянул в чемоданчик с инструментом, нашел второй нейтрализатор и, старательно измельчив его в труху, захлопнул панель на своей груди.

Робинсон повернулся и бросился к двери, забыв про защитное попе, которое не заметило с силой отбросить его обратно. Кармайкл едва успел выскочить из кресла, чтобы подхватить его.

В глазах наладчика застыло паническое, затравленное выражение, но Кармайкл был просто не в состоянии разделить его чувства. Внутренне он уже сдался, отказавшись от дальнейшей борьбы.

— Он… Все произошло так быстро, — вырвалось у Робинсона.

— Да, действительно, — почти спокойно произнес Кармайкл, похлопал себя по отощавшему животу и тихо вздохнул. — К счастью, у нас есть свободная комната для гостей, и вы можете там жить. Добро пожаловать в наш уютный маленький дом, мистер Робинсон. Только не обессудьте, на завтрак, кроме тоста и черного кофе, здесь ничего не подают.

Озимандия

© Перевод А. Лещинского

Планета вымерла около миллиона лет назад. Таково было первое впечатление, когда наш корабль сел на ее иссохшую бурую поверхность, и мы не обманулись. Когда-то здесь была цивилизация, но с тех пор, как последнее существо в этом мире распростилось с жизнью, Земля успела 106 раз обернуться вокруг Солнца.

— Мертвая планета! — с досадой воскликнул полковник Мэттерн. — От нее проку не жди. Можно спокойно собирать пожитки и двигать дальше.

Настроению Мэттерна удивляться не приходилось. Ведь требуя немедленного отлета и скорейшей высадки на планете более перспективной с практической точки зрения, он всего лишь безукоризненно соблюдал интересы тех, на кого работал. А работал он на Генеральный штаб Вооруженных сил Соединенных Штатов Америки. От Мэттерна и ею части команды ждали осязаемых результатов — новых видов оружия и военных союзов. Не затем Генштаб оплатил семьдесят процентов расходов по экспедиции, чтобы какие-то археологи били баклуши.

Но, к счастью для нашей части экипажа, то есть для «баклушников», Мэттерн не имел абсолютной власти. Может, Генштаб и раскошелился на семьдесят процентов наших расходов, но осторожные люди из Управления по связям с общественностью при Министерстве обороны позаботились о том, чтобы у нас остались хоть мало-мальские права.

Доктор Леопольд, руководитель гражданского раздела экспедиции, сказал решительно:

— Простите, Мэттерн, но тут я вынужден воспользоваться ограничительной оговоркой.

Мэттерн было вскипел:

— Но…

— Никаких «но», Мэттерн. Мы уже здесь. Мы угрохали кругленькую сумму, Чтобы добраться сюда. И коль скоро мы здесь, я настаиваю на предоставлении минимального срока, отпущенного для научной работы.

Мэттерн насупился и уставился в стол, опершись подбородком на большие пальцы и обхватив ладонями костистое лицо. Он едва сдерживал раздражение, но у него хватило ума смекнуть, что в данном случае закон на стороне Леопольда.

А мы — четыре археолога и семеро военных (они немного превосходили нас числом), — затаив дыхание, смотрели, как воюет начальство. Я глянул ненароком в иллюминатор и увидел сухую, выветренную равнину с торчащими там и сям обрубками, которые тысячелетия назад были, возможно, громадными памятниками.

— Планета не имеет совершенно никакого стратегического значения, — проговорил Мэттерн упавшим голосом. — Ведь на этой рухляди даже следов цивилизации не осталось — пыль одна!

— Тем не менее я пользуюсь предоставленным мне правом исследовать всякую планету, на которой мы высаживаемся, в течение по крайней мере ста шестидесяти восьми часов, — последовал ответ неумолимого Леопольда.

Тут Мэттерна прорвало:

— Да за каким дьяволом?! Просто назло мне? Хотите доказать, что ученый умней солдата?

— Я не собираюсь переходить на личности, Мэттерн.

— А чем же вы занимаетесь, хотел бы я знать? Мы прилетаем на планету, где мне вообще делать нечего, да и вам, по всей вероятности, тоже. Так нет, вы ловите меня на формальности и заставляете терять здесь неделю. Зачем, если не назло?

— Пока мы провели лишь самую поверхностную разведку. Как знать, быть может, этот мир ответит на многие вопросы галактической истории. Вдруг мы наткнемся на целый арсенал супербомб, как…

— Держите карман шире! — взорвался Мэттерн.

Он в ярости обвел глазами конференц-каюту и каждого из нашей научной братии заклеймил свирепым взглядом. Он ясно давал понять, что его силой втравили в бессмысленное разбазаривание времени в угоду нашей нелепой тяге к знанию. К бесполезному знанию. Не к тому добротному, прочному, практическому знанию, которое ценит он.

— Ладно, Леопольд, — вымолвил наконец Мэттерн. — Я сопротивлялся и проиграл. Вы имеете право требовать недельного пребывания здесь. Но если время выйдет, а вы не будете готовы к отлету, пеняйте на себя!

Решили все, конечно, загодя. Задание нашей экспедиции дали четкое. Нас отправили прочесать небольшое скопление планет на краю Галактики, которые уже были наспех осмотрены разведывательным отрядом.

Разведчики просто выявляли признаки жизни, и если не находили их, то двигались дальше. Нам поручили всестороннее обследование. По донесению разведчиков, некоторые планеты этой группы были когда-то обитаемыми. Теперь все они вымерли.

Наша работа состояла в том, чтобы с дотошностью прочесать означенные планеты. Перед Леопольдом, нашим руководителем, поставили задачу провести чисто археологическое исследование погибших цивилизаций; Мэттерн и его люди получили более конкретное задание: искать расщепляемые материалы, неизвестные виды оружия, возможные источники лития или трития и вообще все, пригодное для военных целей: Вы можете сказать, что в практическом смысле наша часть группы была просто мертвым грузом, прихваченным в дорогу по расточительности, и будете правы.

Но в последние века народ в Америке косо поглядывает на сугубо военные полеты. И вот в качестве подачки общественному мнению к экспедиции пристегнули пятерых археологов, которые вряд ли могли укрепить государственную безопасность. То есть нас.

С самого начала Мэттерн повернул дело так, что, мол, вся экспедиция держится на его ребятах, а мы — ерунда, балласт.

С этим приходилось отчасти согласиться. К сожалению, на нашей разобщенной планете в который раз нагнеталась напряженность; никто не мог поручиться, что другое полушарие не очнется от столетней спячки и не ринется снова в космос. Если там есть что-нибудь пригодное для войны, мы должны опередить их.

Старая добрая гонка вооружений. Эх, Залетные! В прежних рассказах про космос писали, бывало, об экспедициях с Земли. Что ж, вообще-то мы прилетели с Земли, да только на самом деле мы из Америки. Мечта о всемирном единении осталась такой же несбыточной, как и триста лет назад, в далекую эру примитивных химических ракет. Аминь. Конец проповеди. Мы взялись за работу.

Названия у планеты не было, а мы не стали ее никак называть; раздачей названий сотням миров Галактики занимался специальный комитет при Организации, смешно сказать, Объединенных Наций, и брали их, как у нас заведено: по схеме Меркурий — Венера — Марс, — из мифов древних землян.

Вероятно, в будущем этой планете грозило имя Тота или Мардука, а то и Авалокитешвары. Мы знали ее просто как планету четыре в системе желто-белого проционоидного солнца F51Y, исправленный каталог HD170861.

В общих чертах она походила на Землю, имела 6100 миль в диаметре, коэффициент тяготения — 0,93, среднюю температуру — 45° F при суточном перепаде около десяти градусов и тонкий слой зловонной атмосферы, состоявшей в основном из двуокиси углерода с жиденькой примесью гелия и водорода и нищенской дозой кислорода. Вполне возможно, что миллионы лет назад здешний воздух и годился для жизни, да ведь то миллионы лет назад. Мы со всей прилежностью отработали обращение с противогазом, прежде чем решились выбраться наружу.

Солнце, как уже говорилось, F6IV было довольно жарким, но планету четыре отделяло от него 185 миллионов миль в перигелии, а уж когда она оказывалась в противоположной точке своей весьма затейливой орбиты — и того больше; изрядно перекосило в этой системе старый добрый Кеплеров эллипс. Планета четыре во многом напоминала мне Марс, хоть на Марсе, конечно, не было никогда разумных существ, во всяком случае, — они не удосужились оставить о себе память, а здесь явно цвела жизнь во времена, когда на Земле царем природы был питекантроп.

Словом, обсудив, оставаться нам или лететь на следующую планету, мы впятером приступили к делу. Мы знали: у нас всего одна неделя, ибо Мэттерн согласится на задержку только в том невероятном случае, если мы раскопаем что-нибудь эдакое, и нам хотелось успеть за эту неделю как можно больше. Ведь в небесах полным-полно миров, и, возможно, ученые с Земли оказались здесь в первый и последний раз.

Мэттерн и его люди не замедлили объявить, что помогать нам будут, но мало и без всякой охоты. Мы открепили три небольшие полугусеничные машины, приписанные к кораблю, и подготовили их к работе. Погрузили свое имущество — съемочную аппаратуру, кирки и лопаты, верблюжьи кисточки, — облачились в скафандры, и люди Мэттерна помогли вывести машины из корабля и указали нужное направление.

Засим они сунули руки в брюки и стали ждать, когда мы отбудем.

— А разве с нами никто не поедет? — спросил Леопольд. Машины вмещали по четыре человека.

Мэттерн покачал головой.

— Сегодня сами управитесь и расскажете про свои находки. А мы пока бортовой журнал заполним, чем попусту время тратить.

Леопольд помрачнел. Мэттерн издевался в открытую; хоть для очистки совести послал бы людей поискать эти расщепляемые и синтезируемые материалы! Но Леопольд сдержался.

— Ладно, — сказал он, — Как знаете. Если Нам попадутся плутониевые жилы, я радирую на корабль.

— Хорошо, — ответил Мэтгерн. — Сделайте одолжение. И про медные рудники не забудьте. — Он нахально рассмеялся. Плутониевые жилы! Скажете тоже!

Мы набросали примерный план местности и разделились по трем секторам. Леопольд взял курс на запад, к сухому речному руслу, которое мы заметили с воздуха. Видно, хотел осмотреть аллювиальные отложения.

Маршалл и Уэбстер отправились в горный район к юго-во-стоку от корабля. По всем признакам там лежал погребенный под песками большой город. Герхардт и я двинулись на север, где мы рассчитывали обнаружить руины другого города. День выдался сумрачный, ветреный; перед нами расстилалась нескончаемая песчаная пустыня, усеянная маленькими дюнами, и ветер пригоршнями подхватывал песок и швырял в пластиковый купол машины. А под нами стальные ленты гусениц мерно скрежетали по песку, нарушая его тысячелетний покой.

Некоторое время мы ехали молча. Потом Герхардт сказал:

— Надеюсь, корабль не испарится до нашего возвращения.

Я бросил на него хмурый взгляд со своего места за рулем.

Щуплый, помятый парень, растрепанные каштановые волосы налезают на чересчур близко друг к другу посаженные глаза — этот Герхардт был для меня загадкой. Он получил степень в Канзасском университете, успел поработать штатным сотрудником в поле и был на хорошем счету — так, по крайней мере, значилось в характеристике.

— Что это ты городишь? — спросил я.

— Не доверяю Мэттерну. Он нас на дух не выносит.

— Неправда. Мэттерн вовсе не злодей, просто он хочет сделать свое дело и вернуться домой. А что ты про корабль сказал, куда он испарится?

— Без нас смоются. Нас вон в пустыню погнал, а своих придержал. Помяни мое слово, будем здесь куковать!

— Чушь несусветная, — фыркнул я. — Мэттерн на такое не способен.

— Он считает, что мы на шее у экспедиции, — не унимался Герхардт. — Чем же не случай отделаться от нас?

Машина карабкалась на взгорье. Хоть бы клекот стервятника услыхать, думал я, да куда там. Жизнь покинула этот мир — тому уж века и века. Я сказал:

— Мэттерн нас не обожает, это верно. Но разве он оставит три новехонькие полугусеничные машины?

Довод был веский. Поразмыслив, Герхардт ухмыльнулся в знак согласия. Пусть даже Мэттерну наплевать на пятерых археологов, которых дали ему в довесок, но технику он ни за что не бросит.

Еще часть пути прошла в молчании. Уже двадцать миль проехали мы по этой вконец омертвевшей пустыне. На мой взгляд, от корабля можно было и не удаляться. Там хоть фундаменты зданий на поверхности.

Однако миль через десять мы выехали к городу. На вид он имел линейную планировку: не больше полумили в ширину, а в длину до горизонта — миль шестьсот — семьсот; будет время, решили мы, уточним размеры с воздуха.

Город, конечно, — громко сказано. Все основательно засыпано песком, но там и сям выступали наружу участки фундамента, изъеденные временем бетонные столбы и металлическая арматура. Мы вылезли из машины и распаковали механическую лопату.

Липкие от пота в своих тонких космических костюмах, за час мы перенесли несколько кубов грунта за десяток ярдов от места раскопок. Мы вырыли здоровенную ямищу.

И ничего не нашли.

Ничего. Хоть бы череп, зуб пожелтевший. Хоть бы ложку, нож, детскую погремушку.

Ничего.

Сохранились фундаменты некоторых построек, правда, обглоданные за миллионы лет песками, ветрами, дождями. А больше от этой цивилизации не осталось ничего. Выходит, не зря Мэттерн издевался, с сожалением признал я, никакого толку от этой планеты ни им, ни нам. Палеонтолог с живым воображением может по осколку бедренной кости восстановить внешний вид динозавра, всего лишь по окаменелой седалищной кости сносно изобразить доисторического ящера. А можем ли мы воссоздать культуру, установления, уровень техники, философию по голым истлевающим остаткам строительного фундамента?

Навряд ли.

Мы отъехали на полмили и снова принялись копать в надежде найти хоть одно вещественное напоминание о былой цивилизации. Но время потрудилось на славу; нам еще повезло, что сохранились фундаменты. Все остальное сгинуло.

— Без конца и края печально стелются пустынные пески, — пробормотал я.

Герхардт замер с лопатой в руках:

— А? Как это понимать?

— Шелли, — объяснил я.

— Ах, Шелли.

И он снова начал орудовать лопатой.

Перед наступлением вечера мы решили наконец закругляться и ехать назад, к кораблю. Мы проработали в поле семь часов, а похвастать было нечем, если не считать сотни-другой футов объемной кинопленки, запечатлевшей остатки фундамента.

Солнце клонилось к закату; на четвертой планете сутки длятся тридцать пять часов, и теперь они были на исходе. Небо, всегда хмурое, начало темнеть. Луны не было. Четверка не имела спутников. Вот ведь несправедливость: у тройки и пятерки в этой системе по четыре спутника, а вокруг газового великана — восьмерки — хороводится целых тринадцать лун.

Мы развернулись и отправились восвояси, только другой дорогой, на три мили восточнее той, по которой приехали: вдруг попадется что-нибудь на глаза. Правда, надежда была слабенькая.

Через шесть миль пути заработал радиопередатчик. Послышался сухой, ворчливый голос доктора Леопольда:

— Вызываю машины два и три. Второй и третий, слышите меня? Прием.

За рулем сидел Герхардт. Я протянул руку через его колено и переключился на передачу.

— Андерсон и Герхардт в машине три, сэр. Вас слышим.

В следующее мгновение мы услыхали чуть хуже, как второй включился в трехстороннюю связь и раздался голос Маршалла:

— Маршалл и Уэбстер в машине два, доктор Леопольд. Что-нибудь случилось?

— Я нашел кое-что, — ответил Леопольд.

Маршалл так воскликнул «Да ну!», что я понял: экипажу второго повезло не больше, чем нам. Я сказал:

— Значит, вы один отличились.

— У вас пусто, Андерсон?

— Ни клочка. Ни черепка.

— А у вас, Маршалл?

— Порядок. Отдельные признаки города, но археологически ценного ничего, сэр.

Слышно было, как Леопольд усмехнулся, потом сказал:

— Ну а я нашел кое-что. Одному мне с этой штуковиной не совладать — тяжеловата. Обеим машинам следовать сюда, я хочу, чтобы вы на нее взглянули.

— Что же это, сэр? — хором спросили я и Маршалл.

Но Леопольд любил загадки.

— Сами увидите. Запишите мои координаты и пошевеливайтесь. Мне хочется вернуться на корабль затемно.

Мы пожали плечами и взяли курс в направлении Леопольда. Он находился милях в семнадцати юго-западнее нас. Маршаллу и Уэбстеру предстоял такой же путь, только с юго-запада.

Уже сгустился сумрак, когда мы добрались до пункта с теми координатами, которые вычислил Леопольд. Свет фар бил почти на милю, но поначалу мы никого и ничего не увидели в пустыне. Затем я высмотрел восточнее машину Леопольда, и Герхардт заметил, что с юга приближаются огни третьей машины.

К Леопольду мы подъехали почти одновременно. Он был не один. Компанию ему составлял… предмет.

— Приветствую вас, господа. — Его лицо в мохнатых бакенбардах победно ухмылялось. — Меня, кажется, можно поздравить с находкой.

Он отступил в сторону и, как бы раздвинув занавес, позволил нам глянуть в щелку на свою находку. Изумленный и озадаченный, я сдвинул брови. В песке за машиной Леопольда стояло нечто очень похожее на робота.

Он был высокий, футов семи, а то и выше, и имел отдаленное сходство с человеком; то есть руки у него торчали из плеч, на плечах сидела голова, стоял он на ногах. В тех местах, где у людей глаза, уши и рот, у него виднелись рецепторные платы. Других отверстий не было. Грузный, с покатыми плечами робот сложением походил на шкаф, а его темная металлическая кожа, с незапамятных времен открытая всем стихиям, был! изрыта и изъедена.

Робот стоял по колено в песке. Леопольд, по-прежнему с победной ухмылкой и вполне понятной гордостью, обратился к нему:

— Скажи нам что-нибудь, робот.

Из ротовых рецепторов послышалось лязганье, щелканье — чего? шестеренок? — и раздался голос, до странности тонкий, но отчетливый. Слова были чужеродные и лились плавно, напевно. Меня мороз продрал по коже.

— Он понимает вашу речь? — спросил Герхардт.

— Не думаю, — ответил Леопольд. — Во всяком случае, пока. Но когда я обращаюсь непосредственно к нему, он начинает разглагольствовать. По-моему, он… ну, гидом, что ли, приставлен к этим руинам. Построен древними, чтоб просвещать прохожих; да только пережил он и древних, и их монументы.

Я осмотрел находку. От робота на самом деле веяло древностью… и прочностью; он был такой непробиваемо крепкий, что вполне мог сохраниться, между тем как все прочие следы цивилизации давно стерлись с лица этой планеты. Он кончил говорить и теперь просто глядел перед собой. Вдруг тяжело повернулся на основании, вскинул руку, указывая на окружающий пейзаж, и возобновил рассказ.

Мне так и чудилось, что он говорит: «А здесь мы видим развалины Парфенона, главного храма богини Афины в Акрополе. Строительство закончено в 483 году до нашей эры, частично разрушен взрывом в 1687 году, когда турки устроили в нем пороховой склад…»

— Он и вправду смахивает на гида, — заметил Уэбстер. — У меня такое ощущение, что нам сообщают исторические сведения обо всех удивительных памятниках, которые некогда, должно быть, стояли здесь.

— Вот бы понять, что он говорит! — воскликнул Маршалл.

— Можно попробовать расшифровать как-нибудь язык, — сказал Леопольд. — А вообще-то хороша находка? И…

Меня вдруг разобрал смех. Леопольд вспыхнул от обиды.

— Позвольте узнать, доктор Андерсон, что тут смешного?

— Озимандия! — объяснил я, отсмеявшись — Вылитый! Озимандия!

— Боюсь, я не…

— Прислушайтесь. Похоже, его соорудили и поставили здесь для потомков, дабы он поведал нам о величии народа, построившего эти города. Только города канули в вечность, а робот стоит! Неужто вам не чудится в его словах: «Взгляните на мои творения, владыки, и восплачьте!»

— «Кругом нет ничего», — продолжил цитату Уэбстер. — Совпадает. Строители и города канули, а бедному роботу невдомек, он, знай, тараторит. Да. Назовем его Озимандией!

— Делать-то с ним что? — спросил Герхардт.

— Вы говорите, с места стронуть его не могли? — спросил Уэбстер у Леопольда.

— В нем фунтов шестьсот весу. Сам он передвигается, но я его сдвинуть не смог.

— Может, мы впятером… — предложил Уэбстер.

— Нет, — сказал Леопольд. Губы его тронула загадочная улыбка. — Оставим его здесь.

— Что?

— На время, — добавил он. — Прибережем… в качестве сюрприза для Мэттерна. Ошарашим его в последний день, а пока пусть думает, что планета гроша ломаного не стоит. Пусть подтрунивает сколько угодно — придет время улетать, туг мы и покажем свою добычу!

— По-вашему, не опасно оставлять его здесь? — спросил Герхардт.

— Украсть его некому, — сказал Маршалл.

— И от дождя он не растает, — добавил Уэбстер.

— А вдруг он уйдет? — не сдавался Герхардт. — Ведь может же он уйти, да?

— Конечно, — ответил Леопольд. — Но куда? Я думаю, он останется здесь. А уйдет, так мы его радаром всегда найдем. А сейчас — на корабль, поздно уже.

Мы расселись по машинам. Силуэт умолкшего робота, врытого по колено в песок, выделялся на фоне темнеющего неба, он развернулся к нам лицом и, словно прощаясь, поднял тяжелую руку.

— Помните, — предупредил Леопольд напоследок, — Мэтгерну об этом ни слова!

На корабле в тот вечер полновник Мэттерн и семеро его подручных проявляли завидный интерес к нашим дневным трудам. Они пробовали сделать вид, будто всей душой переживают за нашу работу, но мы-то видели отлично: нас просто подначивают и хотят услышать в подтверждение своих прогнозов, что мы ровным счетом ничего не нашли. Это они и услышали, раз уж Леопольд запретил поминать про Озимандию. А ведь, кроме робота, мы и вправду ничего не нашли, и, когда сказали об этом, они улыбнулись: мол, мы так и знали, надо было сразу нас послушать, вернулись бы преспокойненько на Землю на семь дней раньше.

Наутро, после завтрака, Мэттерн объявил, что высылает группу на поиски расщепляемых материалов, если мы не возражаем.

— Нам понадобится одна из машин, — сказал он. — Вам останутся две. Вы не против?

— Обойдемся двумя, — ответил Леопольд без особой радости. — Только на нашу территорию не заходить.

— Это где?

Вместо прямого ответа Леопольд сказал:

— Мы тщательно обследовали район к юго-востоку отсюда и не нашли ничего примечательного. Там можете своей геологической техникой хоть в пыль все перетереть.

Мэттерн кивнул, смерив Леопольда пристальным взглядом, словно явное нежелание открыть место наших работ вызвало у него подозрение. Я сомневался, стоит ли утаивать от Мэттерна информацию. Но, подумал я, Леопольду хочется поиграть немного в прятки, а единственный способ уберечь Озимандию от глаз Мэттерна — не говорить, где мы работаем.

— Помнится, вы сказали, полковник, что, с вашей точки зрения, планета пуста.

Мэттерн перевел взгляд на меня.

— Убежден в этом. Но я ж не осел, чтоб носа наружу не высунуть, если уж мы все равно здесь околачиваемся.

Его правда.

— А как все-таки думаете, найдете что-нибудь?

Он пожал плечами.

— Расщепляемого — наверняка ничего. Ручаюсь, что на этой планете все радиоактивные вещества давным-давно распались. Вот литий, может, попадется.

— Или чистый тритий, — ехидно вставил Леопольд.

Мэттерн в ответ только рассмеялся.

Спустя полчаса мы вновь шли западным курсом туда, где оставили Озимандию. На одной машине ехали Герхардт, Уэбстер и я, а другую занимали Леопольд с Маршаллом. Двое из подчиненных Мэттерна в третьей машине отправились на юго-восток, в район, где накануне пропал впустую день у Маршалла и Уэбстера.

Озимандия был на прежнем месте, а за спиной у него вставало солнце, и силуэт робота светился по краям. Интересно, подумал я, сколько восходов он встретил. Верно, миллиарды.

Мы остановили машины неподалеку от робота, подошли к нему, и Уэбстер воспользовался ярким утренним светом для киносъемки. С севера со свистом налетал ветер и взбивал фонтанчики песка.

— Озимандия остаться здесь, — сказал робот при нашем приближении.

По-английски.

Сначала мы не сообразили, что произошло, а потом все пятеро выпучили глаза от изумления. Сквозь нашу растерянную трескотню снова послышался голос робота:

— Озимандия расшифровать как-нибудь язык. Смахиваю на гида.

— Постойте… он точно попугай повторяет обрывки нашего вчерашнего разговора, — сказал Маршалл.

— Нет, он не попугайничает, — возразил я — В его словах есть смысл, он разговаривает с нами!

— Построен древними, чтоб просвещать прохожих, — произнес Озимандия.

— Озимандия! — обратился к нему Леопольд. — Ты говоришь по-английски?

В ответ раздалось щелканье, а мгновение спустя:

— Озимандия понимать. Не хватать слов. Говорите больше.

Мы задрожали от волнения. Теперь стало ясно, что случилось, а случилось, прямо скажем, невероятное. Озимандия выслушал терпеливо все, что мы наговорили накануне вечером; после нашего ухода он принялся ломать свою древнюю голову над тем, как бы извлечь из звуков смысл, и чудом преуспел. Теперь оставалось всего лишь напичкать это существо словами и помочь усвоить их. Нам достался ходячий и говорящий Розеттский камень!

Два часа пролетели как одна минута. Мы без передышки забрасывали Озимандию словами, по возможности с определениями, чтобы ему легче было сопоставить их с другими, уже заученными.

К исходу этого времени он мог сносно разговаривать с нами. Он высвободил ноги из песчаной трясины, в которой простоял века, и занялся тем делом, для какого был создан тысячелетия назад: устроил нам экскурс в цивилизацию, некогда существовавшую и создавшую его.

Озимандия оказался неистощимым кладезем археологических сведений. Нам должно было хватить их не на один год.

Его народ, рассказал он, называл себя таиквянами (по крайней мере, в его произношении), жил и процветал триста тысяч здешних лет, а на закате своей истории создал его — несокрушимого гида при несокрушимых городах. Но города рассыпались в прах, а Озимандия остался наедине со своей памятью.

— Здесь был город Дараб. Когда-то в нем насчитывалось восемь миллионов жителей. Там, где я стою сейчас, возвышался храм Декамона, тысяча шестьсот футов по вашей системе мер. Фасадом он выходил на улицу Ветров…

— Одиннадцатая династия ведет свое начало от Чоннигара Четвертого, который на восемнадцатитысячном году города стал членом президиума. В правление этой династии впервые удалось добраться до соседних планет…

— На этом месте находилась Дарабская библиотека. В ней хранилось четырнадцать миллионов томов. Сегодня уже нет ни одного. Спустя много лет после гибели строителей я просиживал в библиотеке, читая книги, и теперь они в моей памяти…

— Больше года чума уносила десять тысяч жизней в день, в то время…

Он все раскручивался и раскручивался, этот гигантский хроникальный ролик, добавляя все новые и новые подробности по мере того, как Озимандия усваивал наши замечания и пополнял запас слов. Робот колесил по пустыне, и наши магнитофоны ловили каждое его слово, а мы ступали точно во сне, обескураженные грандиозной находкой. В одном этом роботе хранилась в ожидании исследователей вся необъятная культура, просуществовавшая триста тысяч лет! Мы могли до конца своих дней выкачивать знания из Озимандии и все же не исчерпали бы тех залежей, которые вместил его всеохватный мозг.

Когда мы наконец насилу оторвались от Озимандии и, оставив его в пустыне, вернулись на корабль, нас так и распирало от впечатлений. Не было еще случая, чтобы археологу далась в руки такая благодать: полная летопись, доступная и переведенная.

Мы договорились опять не открывать ничего Мэттерну. Однако нам, точно малым детям, получившим в подарок желанную игрушку, трудно было прятать свои чувства. Хотя мы не говорили ни о чем впрямую, наше возбуждение, должно быть, подсказало Мэттерну, что день прошел не так уж бесплодно, как мы утверждали.

Это вкупе с отказом Леопольда назвать точное место наших работ наверняка вызвало у Мэттерна подозрения. Как бы то ни было, ночью, лежа в постели, я услыхал шум отъезжающих машин, а наутро, когда мы пришли в столовую к завтраку, Мэттерн и его люди, небритые и помятые, смотрели на нас с характерным мстительным блеском в глазах.

— Доброе утро, господа, — поздоровался Мэттерн. — Уж мы заждались вашего пробуждения.

— Разве сейчас позднее обычного? — спросил Леопольд.

— Вовсе нет. Просто мои люди и я не ложились всю ночь. Мы… хм… подзанялись археологоразведкой, пока вы спали. — Полковник наклонился вперед, расправляя мятые лацканы, — Доктор Леопольд, по какой причине вы сочли возможным скрыть от меня факт обнаружения объекта чрезвычайной стратегической важности?

— Что вы имеете в виду? — возмутился Леопольд, но голос его дрогнул и потерял твердость.

— Я имею в виду, — спокойно ответил Мэтгерн, — того робота, которого вы назвали Озимандией. Почему вы решили не говорить мне про него?

— Я собирался непременно сделать это перед отлетом.

Мэтгерн пожал плечами.

— Пусть так. Вы скрыли свою находку. Но ваше вчерашнее поведение заставило нас обследовать тот район, а поскольку приборы показали наличие металлического предмета милях в двадцати к западу, туда мы и отправились. Озимандия был весьма удивлен присутствием других землян.

На мгновение воцарилась напряженная тишина. Потом Леопольд сказал:

— Вынужден просить вас, полковник Мэттерн, не притрагиваться к этому роботу. Приношу извинения за то, что не поставил вас в известность о нем — не подумал, что вас настолько интересует наша работа, — но теперь настаиваю, чтобы ни вы, ни ваши люди близко к нему не подходили.

— Да ну? — спросил с ехидцей Мэттерн. — Почему?

— Потому что это археологическая сокровищница, полковник. Я затрудняюсь оценить его значение для нас. Ваши люди могут поставить на нем пустяковый эксперимент и замкнуть каналы памяти или еще что-нибудь испортить. Поэтому мне придется воспользоваться правом, предоставленным археологической группе экспедиции. Мне придется объявить Озимандию нашей неприкосновенной собственностью и запретной зоной для вас.

В голосе Мэттерна появились вдруг металлические нотки.

— Сожалею, доктор Леопольд. Теперь у вас нет такого права.

— Почему же?

— Потому что Озимандия является нашей неприкосновенной собственностью. И запретной зоной для вас, доктор.

Я думал, Леопольда тут же в столовой хватит удар. Он сжался, побелел и сделал несколько неловких шагов к Мэтгерну. Потом сдавленно выдохнул вопрос, которого я не расслышал.

Мэттерн ответил:

— Безопасность, доктор. Озимандия имеет военное значение. В целях строжайшей секретности мы перевезли его на корабль, заперли и опечатали. Властью, данной мне на случай чрезвычайных обстоятельств, я объявляю экспедицию законченной. Мы немедленно возвращаемся на Землю.

У Леопольда глаза на лоб полезли. Он обернулся к нам за поддержкой, но мы молчали. Наконец археолог недоуменно спросил:

— Он имеет… военное значение?

— Конечно. Это ценный источник данных по древним таиквянским вооружениям. Мы уже узнали от него такое, что даже не верится. Как вы думаете, доктор Леопольд, почему здесь нет жизни? Ни единой травинки? Миллионом лет этого не объяснишь. А сверхоружием — вполне. Таиквяне сделали такое оружие. И еще другие виды вооружений. Если рассказать, у вас волосы встанут дыбом. Озимандия знает их досконально. Думаете, мы станем ждать, пока вы наиграетесь с этим роботом, когда он ломится от военной информации, которая может сделать Америку совершенно неодолимой? Извините, доктор. Озимандия — ваша находка, но принадлежит нам. И мы увозим его на Землю.

В комнате снова повисла тишина. Леопольд посмотрел на меня, на Уэбстера, Маршалла, Герхардта. Нам нечего было сказать.

Перед экспедицией стояли прежде всего военные задачи. Да, в экипаж включили нескольких археологов, но ведь главную роль играли подчиненные Мэттерна, а не Леопольда. Нас послали не столько пополнять кладовую человеческих знаний, сколько искать новое оружие и новые источники стратегических материалов для возможного применения против другого полушария.

И новое оружие найдено. Новое, небывалое оружие, плод трехсоттысячелетней научной мысли. И все это — в неистребимом черепе Озимандии.

— Ладно, полковник, — хрипло выговорил Леопольд, — Видно, мне вас не переубедить.

Он повернулся и поплелся прочь, забыв о еде, поникший, сломленный, на глазах постаревший человек.

На душе было мерзко.

Мэттерн утверждал, что на планете ничего нет и что оставаться здесь — пустая трата времени; Леопольд спорил и оказался прав. Мы сделали открытие огромной важности.

Мы нашли машину, которая может выдать сколько угодно новых ужасающих рецептов убийства. Мы держим в руках самое зерно таиквянской науки, вершиной которой явилось замечательное оружие, оружие столь совершенное, что на планете удалось начисто извести жизнь. И теперь у нас есть доступ к этому оружию. Приняв гибель от собственных рук, таиквяне предусмотрительно оставили смерть нам в наследство.

Белый как полотно, я встал из-за стола и пошел в свой кубрик. Есть расхотелось.

— Через час снимаемся, — бросил мне вдогонку Мэттерн. — Будьте наготове.

Слова едва дошли до сознания. Я думал о нашем смертоносном грузе — о роботе, которому не терпится извергнуть поток информации. Я думал о том, что станется с нами, когда наши ученые там, на Земле, начнут набираться ума-разума у Озимандии.

Теперь творения таиквян — наши. На память пришли строки: «Взгляните на мои творения, владыки, и восплачьте».

Паспорт на Сириус

© Перевод Б. Жужунавы

Потребитель VI класса Дэвид Кермен замер, наблюдая, как из щели факса в стене его холостяцкой квартиры желтой змеей выползает пластиковая лента и сворачивается в приемном лотке. Кермен с мрачным видом поправил пустую кассету для ленты. Хороших новостей не будет — лишь очередные известия о наших неудачах в войне с Сириусом и новые сообщения о растущих ценах.

После недолгого колебания Кермен взял кассету телефакса и вставил ее в считывающее устройство. И невольно вздрогнул, когда на экране возник броский заголовок:

ВОЙНА С СИРИУСОМ ОБХОДИТСЯ НАМ

СЛИШКОМ ДОРОГО

Он пробежал глазами текст:

«Военный сектор, 14 ноября (передано по субрадио). В сражении за Сириус-IV иноземные силы хитроумным маневром прорвали оборону землян. Внезапный удар чужаков обошелся Земле в восемь истребителей, людские потери составили более сотни ранеными и убитыми.

Согласно официальному сообщению, нападение началось с того, что одиннадцать космических кораблей произвели отвлекающий маневр на орбите седьмого спутника Сириуса-ГУ, где располагается наша база. Потом в бой вступил батальон кораблей-москитов…»

Кермен потер усталые глаза. Следующая сводка — как, впрочем, и все остальные — изобиловала подробными описаниями оборонительных и наступательных операций. Он почти не разбирался в том, как ведутся войны, и эти детали были ему скучны.

Сменившая военную тематику экономическая подборка отнюдь не улучшила настроение.

«ИНДЕКС ЦЕН СНОВА ПОДСКОЧИЛ

Нижний городской район, 16 ноября. В результате серьезного поражения сил землян в секторе Сириуса ожидается новый скачок потребительских цен. В утреннем выступлении министр экономики и развития Харрисон Морч уверенно прогнозирует рост цен на уровне 5 %. "Мы пытаемся сдержать цены, — говорит он, — однако инфляционное давление слишком велико. Остается надеяться, что военные действия вскоре завершатся и мы вернемся к стандартам мирного времени, тогда…"»

Раздраженный, Кермен нетерпеливо нажал на кнопку. Экран погас. Какой смысл тратить очень даже немалые деньги, подписываясь на факс-сервер и получая затем только скверные новости?

«Дела не были так плохи еще год назад, до начала войны», — размышлял он, машинально выбирая из меню блюда на завтрак и усаживаясь перед окошком доставки, едва заказ был отправлен. Тогда он даже подумывал обратиться за получением разрешения на брак. Сейчас, конечно, об этом не могло быть и речи: его экономический статус полностью изменился. А Салли, работавшей в «Бюро регистрации внеземных событий», напротив, повысили зарплату, и она оказалась вне матримониальных притязаний Кермена. Теперь она относилась к III классу и в ближайшее время собиралась замуж за коллегу.

Так называемый омлет из водорослей сегодня оказался на редкость безвкусным.

Дэвиду было тридцать три, и с каждым днем он не становился моложе. Слишком бледный, слишком худой, с близко поставленными глазами и редкими волосами. Стоило ему подкопить немного деньжат, чтобы попытаться улучшить свое положение, как начиналась какая-нибудь война, цены взлетали, и все его сбережения шли прахом. Пять лет назад случилась эта заваруха на Проционе, потом год-другой спокойного существования — и затем новая стычка в районе Проксимы Центавра. А теперь — Сириус.

«Пробить себе дорогу просто невозможно».

Дожевав завтрак, Кермен бросил посуду в утилизатор и быстро застучал по кнопкам гардероба, затребовав второй из двух своих лучших костюмов. Он и был получен: серый креповый с темно-голубой отделкой. Пиджак уже начал протираться на локтях.

«Надо бы купить новый костюм, прежде чем цены взлетят до астрономических высот».

В офис он прибыл в 7.00 утра, когда рассвет едва начал подсвечивать низкое осеннее небо. Кермен работал сортировщиком в отделе обработки заявлений паспортного управления Конфедерации и, как правительственный служащий, зарабатывал мало. Забастовки для таких, как он, исключались в принципе, поэтому Дэвиду оставалось лишь констатировать очередной виток инфляционной спирали.

На его приемном лотке уже скопилась приличная груда заявлений о выдаче паспорта — не меньше 180. Кермен сел в кресло, одарил неискренней улыбкой сослуживцев и взял лежащее сверху заявление. На протяжении всего остального дня они будут поступать примерно со скоростью семь бланков в минуту.

«А что, если обрабатывать одну форму каждые шесть секунд, то есть десять за минуту? Тогда за минуту я буду рассматривать по три штуки и смогу за час разделаться со всеми накопившимися».

Если сохранять эту скорость — десять в минуту, — то можно будет время от времени делать короткие передышки. Эта была одна из игр, в которую он играл сам с собой, чтобы хоть немного скрасить нудную работу.

Первое заявление поступило от пользователя II класса Либига Д. Квеллена с семьей; он хотел следующим летом посетить аванпост на Ганимеде. Левой рукой Кермен сунул это заявление в отсек, помеченный биркой 14-а, а правой взял из пачки следующее заявление. Обычная дневная работа — Кермен поворачивался в кресле то в одну сторону, то в другую.

Спустя какое-то время он увеличил скорость до 12 заявлений в минуту, а иногда даже получалось обработать 13. Когда часы показали 7.57, лоток опустел. Можно перевести дух. Восемь секунд свободного времени — вот сколько он заработал сейчас, до появления следующего заявления.

Рассортировать, взять… рассортировать, взять… тупая, механическая работа. Ум она практически не загружала. Да и платили ему соответственно — 163 доллара в неделю. Недавно этого едва хватало на жизнь, а теперь эта инфляция…

10.30. Наконец-то перерыв! Кермен потянулся и встал, мимоходом заметив, что девушка в приемной сбросила ему три заявления уже после того, как прозвучал долгожданный сигнал. Стерва. Она обожает такие трюки.

В течение перерыва Дэвид каждый раз проделывал своеобразный ритуал. Он по диагонали пересекал офис, направляясь к очистителю, затем держал руки в энергетической ванне, пока кончики пальцев не очищались от налипшей на них с бумаг грязи, потом подходил к единственному большому окну, чтобы просто посмотреть на запруженную людьми улицу.

Кермен отвел взгляд от окна и с улыбкой повернулся к Монтано, крупному мужчине, занимавшему соседнее кресло на протяжении всех шести лет, что Кермен проработал в паспортном управлении.

— Приятный денек, — сказал Монтано. — Для ноября.

— Да.

— Просмотрел утренний факс? Похоже, цены снова взлетят.

Дэвид кивнул.

— Смотрел. Не знаю, как продержаться.

— Ну… как-нибудь. До сих пор удавалось. Жене вскоре должны прибавить.

Жена Монтано нажимала кнопки на автоматическом автомобильном заводе. И ей чуть ли не каждую неделю повышали зарплату.

— Неплохо, — заметил Кермен.

— Это точно.

— Как она считает, машины подорожают?

— Разумеется, — ответил Монтано. — В следующем месяце «Форд-Крайслер» поднимет цену до шести тысяч. Нужны турбогенераторы для войны, так они говорят. Мы успели сделать заказ по старой цене. Советую поторопиться, Кермен, если тоже хочешь купить. Сэкономишь не меньше пятисот баксов.

— Но мне не нужна новая машина, — ответил Кермен.

— Лучше покупать все, нужно это тебе или нет. Все дорожает. Во время войны всегда так бывает.

Звонок возвестил об окончании перерыва. Пока Кермен усаживался в кресло, в лотке уже появилось заявление, следом еще одно…

— Черт бы побрал эту девицу, — пробормотал он.

Она всегда урезала свой перерыв, чтобы подкинуть ему лишнюю работу. Теперь из-за нее он отставал от графика на шесть… нет, на семь форм.

Джастин К. Фролич с семьей из Миннетонка запрашивает разрешение в следующем июле посетить Плутон. Кермен положил заявление Джастина К. Фролича в соответствующий отсек и потянулся за следующим. Внутренне он кипел, проклиная паспортное управление, девицу в приемной, инфляцию, министра Морча и мир в целом.

«Слишком долго мною помыкают. Нужно наконец дать отпор. Так или иначе».

Потребитель VI класса Кермен окончательно созрел, чтобы изменить всю свою жизнь.

Прошел еще час — 193 заявления на получение паспорта заняли места в своих отсеках.

Пора действовать.

Офицер на призывном пункте оказался темнокожим малым, с широкой, как лопата, физиономией, резкими чертами лица и блестящими белыми зубами. Ну и конечно, в зеленой с золотом форме Объединенных вооруженных сил Земли. Он посмотрел на Кермена поверх своего блестящего, почти пустого письменного стола.

— Будьте любезны, повторите еще раз.

— Я сказал, что хочу воевать. Против Сириуса.

Офицер задумался, мрачно сдвинув брови.

— Не знаю, как можно это гарантировать, — наконец произнес он после долгой паузы. — Мы лишь зачисляем в армию, а куда вас направить, решает компьютер. Окажетесь ли вы в зоне действующей армии или нет, зависит от комплекса переменных факторов, на понимание которых, ясное дело, гражданский человек не может претендовать. — Он по столу подтолкнул к Кермену бланк. — Если вы заполните, возможно…

— Нет, — отрезал Кермен. — Мне нужна гарантия, что я приму участие в военных действиях в секторе Сириуса. Черт побери, лейтенант…

— Сержант.

— Хорошо, пусть будет сержант. Мне тридцать три. Никогда я еще не был так близок к тому, что называют «пустым местом», насколько это вообще возможно для человека. Самое большее, на что я могу когда-нибудь рассчитывать, — это третий класс, и то, если повезет. Я отложил десять тысяч баксов, но, думаю, новая инфляция, как и предыдущая, съест не меньше половины этой суммы.

— Мистер Кермен, я не понимаю, какое отношение…

— Сейчас поймете. На протяжении долгих лет я только подскакивал и опускался с каждым новым витком инфляции, пока Земля вела военные действия на Проционе, Проксиме Центавра и дюжине других мест. Мне надоело. Я хочу завербоваться на военную службу.

— Конечно, парень, но…

— Но я не хочу просто носить форму и обеспечивать порядок на границе где-нибудь на Бетельгейзе. Я хочу попасть на Сириус и воевать там! Первый и последний раз в жизни я хочу предпринять хоть какие-то самостоятельные действия ради общего блага. — Кермен перевел дыхание — уже очень давно он не произносил таких длинных речей. — Теперь понимаете? Вы гарантируете, что я попаду на Сириус, если завербуюсь?

Сержант удрученно вздохнул.

— Я уже объяснил вам, что эта проблема от меня не зависит. Пожалуй, я смогу приложить рекомендацию…

— Мне нужна га-ран-ти-я.

— Но… — В глазах сержанта вспыхнул огонек; он задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Вы очень настойчивый человек. Ладно, вы победили; я прослежу, чтобы вы получили назначение в военную зону. Теперь распишитесь вот здесь и вот здесь..;

Кермен покачал головой.

— Нет. Я передумал.

Сержант замер, открыв рот, а Кермен поспешно вышел из офиса, поглощенный внезапно вспыхнувшим прозрением.

Зачем добиваться обещания от офицера призывного пункта? На войну есть и другие пути. Почему бы не попробовать…

В паспортное управление Дэвид вернулся в 13.13, и «глаз» у входа мигнул, фиксируя время прохода через турникет. Прежде ему была гарантирована порция переживаний и даже депрессия из-за потери оплаты тринадцати минут; теперь же… да, он не сидит в 13.00 за своим столом, и что?..

Все в офисе уже прилежно трудились. Опущенные головы, снующие руки, которые быстро нащупывают входящее заявление и также быстро отправляют его в соответствующую ячейку… Нелепое, смехотворное зрелище. Кермен опустился в кресло. За время его отсутствия в приемном лотке скопилась почти сотня заявлений — но сейчас это тоже мало беспокоило его.

Он с фантастической скоростью расправился с ними, неожиданно для себя добившись рекорда — двадцать заявлений в минуту. Многие попали не в те отсеки, куда следовало, но сейчас не время беспокоиться об этом. Меньше чем через сорок минут Кермен уже попал в ритм потока поступающих заявлений и использовал первую же восьмисекундную передышку для того, чтобы достать из ящика стола чистый бланк на выдачу паспорта (несколько штук он всегда держал… на всякий случай).

Он терпеливо заполнял бланк во время последующих передышек. В разделах «Имя» и «Статус» написал: «Потребитель VI класса Дэвид Кермен». В разделе «Планируемый пункт назначения»: «Сириус-VII». Эта звезда находилась за пределами военной зоны и теоретически внутри зоны коммерческих перевозок, но паспорт в любое место системы Сириуса с момента начала конфликта выдавался только по специальному разрешению, и Кермен понимал, что у него мало шансов получить его. Именно по этой причине, заполнив бланк, он старательно скопировал в нижней части листа подпись секретаря «Бюро регистрации внеземных событий», якобы дающего добро на выдачу паспорта. Напевая какой-то незатейливый мотив себе под нос, он положил заполненный бланк в отсек с указателем «82g» и вернулся к работе.

Получение паспорта заняло восемь дней. За время ожидания Кермена не раз охватывала тревога, хотя он был полностью уверен в успехе. В конце концов, служащие, которые обрабатывали отсортированные заявления и выдавали паспорта, делали свою работу так же торопливо и механически, как он, — и разве у них (как и у него) было время проверять возможные подделки? На них также обрушивался нескончаемый водопад заявлений о выдаче паспортов; скорее всего, они проклинали Кермена за то, что он работал так быстро, в точности как он злился на девушку из приемной.

Через пять секунд после того, как паспорт на Сириус, выскользнув из распределителя, оказался на его столе, Дэвид разговаривал по телефону с секретарем отдела кадров паспортного управления.

— Да, именно так — Кермен. Дэвид Кермен, потребитель шестого класса. Я завербовался в армию и с сегодняшнего дня увольняюсь. Да, с сегодняшнего дня.

Он снял все свои сбережения — 9783 доллара 61 цент. Робот-кассир выдал ему деньги без комментариев. Кермен взял толстую пачку хрустящих банкнот, медленно пересчитал их, к великому раздражению стоящих в очереди за ним людей, и нажал кнопку «Подтверждаю», уведомив тем самым кассира, что Операция завершена. Выйдя из банка, он вызвал вертолет и отправился на космодром в верхнем районе города — прежде там находился Лонг-Айленд.

— Билет на Сириус? — Диспетчер удивленно уставился на Кермена. (Робот-кассир только что выдал ему «В операции покупки отказано».) — Но вы же знаете, вдет война, и количество полетов в этот сектор сокращено.

— Меня это не волнует, — бесстрастно заявил Кермен. Он уже начал привыкать к необходимости «давить»; это далось ему без труда, чему он был рад. — Вы рекламируете перевозки на Сириус-семь. У меня есть паспорт, и это свидетельствует о том, что я могу лететь туда. И я готов выложить шесть тысяч долларов за оплату дороги. Наличными.

— Это очень необычная ситуация, — заныл диспетчер — коротышка с непропорционально большой головой. — Мы приостановили пассажирские перелеты в эту систему восемь месяцев назад, когда…

— Вы рискуете лишиться лицензии, — перебил его Кермен, — Сириус-семь не принимает участия в военных действиях. У меня есть деньги и паспорт. Требую доставить меня по назначению.

В конце концов удалось договориться с грузовым судном на Денеб, чтобы оно сделало небольшой крюк и высадило Кермена на Сириусе-VII. А что такого — с паспортом и наличностью все в порядке!

Груз — телята, предназначавшиеся для сельскохозяйственной колонии на орбите Денеба, — мешал Кермену спать, так как его тесная каюта в кормовой части находилась рядом с грузовым отсеком. Перелет длился три недели. На борту судна находилось еще шесть человек, все члены экипажа. Дэвид сторонился этих мрачных мужчин, к тому же от них скверно пахло. Стодолларовые купюры, которых даже после оплаты дороги у него осталось больше тридцати, помогали соблюдать дистанцию.

В конце концов на пятый день 2672 года его высадили на бетонную аппарель в Зуорфе, столице Сириуса-VII, предварительно по радио уведомив о его прибытии консула Земли.

Сириус-VII, самая крупная и самая теплая из двенадцати вращавшихся вокруг Сириуса планет, представлял собой громадный гористый мир с безобразно расползшимися городами, втиснутыми между зазубренными горными пиками. Что касается его обитателей, то мускулистые аборигены сильно смахивали на медведей и в культурном отношении соответствовали эпохе неолита.

Кермен, единственный человек, с единственным чемоданчиком в руке, покинул космодром. В полном разгаре был какой-то местный праздник. Держась за руки, по улицам носились огромные существа в одежде с блестками и оборками.

Он поспешно отступил в тень низкого^ выкрашенного желтой краской здания, когда компания огромных волосатых чужаков протопала мимо под радостный аккомпанемент исполняемой на флейте мелодии с мучительными для человеческого уха интервалами в четверть тона.

Чья-то рука легко легла на его плечо. Кермен резко обернулся и отскочил в сторону. Перед ним стоял землянин в черной, мрачной одежде — как принято у сотрудников дипломатического корпуса.

— Прошу прощения, если напугал вас, — вежливо произнес незнакомец.

Мужчине было слегка за тридцать; ухоженные темные волосы, тонко подбритые брови и изящные черты лица. Все свидетельствовало о принадлежности к высшему классу, но вот это пугающее своим несоответствием внешности медное кольцо в носу…

— Я представляю Землю на этой планете, — продолжал он с той же мягкой интонацией. — Меня зовут Адриан Блайд. Я прав, позволив себе предположить, что вы и есть тот человек, который только что высадился с грузового корабля?

— Да. Я Дэвид Кермен с Земли. Хотите взглянуть на мой паспорт?

Консул Блайд безмятежно улыбнулся.

— Все в свое время, мистер Кермен. Уверен, он в полном порядке. Вы не могли бы сообщить, зачем вы прибыли на Сириус-семь?

— Чтобы вступить в вооруженные силы. Хочу принять участие в военной кампании на Сириусе.

— Вступить в вооруженные силы? — с оттенком легкого удивления в голосе повторил Блайд, — Так-так-так. Очень интересно, мистер Кермен. Очень. Пройдемте со мной, будьте любезны.

Блайд крепко схватил его за руку и повел по широкой, скверно вымощенной улице к зданию из фиолетового кирпича.

— Сегодня праздник: с утра до ночи местные жители исполняют ежегодный танец плодородия. Те, кто устоит на ногах, получат право спариться. Иначе придется ждать целый год. Вот такая у них четкая схема продолжения рода.

Кермен оглянулся на орду дико скачущих по широкой улице, вцепившихся друг в друга чужаков. До чего сильна жажда любви!

— Кольцо в носу подчеркивает мужественность, — продолжал Блайд. — Земные мужчины, решившие остаться здесь, тоже должны носить его, если не хотят проблем с аборигенами, которые очень-очень болезненно к этому относятся. Как когда-то в Риме, вам ведь известно?.. Вы получите евое кольцо сегодня же вечером, и…

Он отпер дверь офиса и жестом пригласил Кермена войти в маленький захламленный кабинет с раскиданными повсюду кассетами и бумагами.

— Постойте! — взволнованным жестом остановил его Кермен. — Я, знаете ли, не собираюсь оставаться здесь. Военные действия идут на Сириусе-четыре. Вот туда я и отправлюсь, как только свяжусь с начальством и завербуюсь на военную службу.

Блайд тяжело опустился в мягкое пневмокресло, вытер надушенным платком пот со лба и уныло вздохнул.

— Дорогой мистер Кермен, я не знаю ни какими мотивами вы руководствовались, отправляясь в эту систему, ни на какие уловки пошли, чтобы добраться сюда. Но раз уж вы здесь, есть несколько вещей, которые вам необходимо знать.

— Например?

— Прежде всего, в системе Сириуса не ведется никаких военных действий.

Кермен потрясенно открыл рот. Прошло не менее минуты, прежде чем он, судорожно сглотнув, уточнил:

— Никаких… военных действий? Значит, война окончена?

Блайд сложил ладони и легко постучал кончиками пальцев друг о друга.

— Вы не поняли. Между Землей и Сириусом-четыре никогда и не было войны. Что предпочитаете из напитков?

— Хлебную водку, — машинально ответил Кермен и, запинаясь, поспешил уточнить: — Никогда… не было… войны? Но… каким образом…

— Министр экономики и развития Харрисон Морч — великий человек, — Блайд устремил взгляд вверх, словно заинтересовавшись сетчатым узором трещин на потолке. Где-то практически без толку жужжал кондиционер, — Он всю жизнь посвятил изучению мотивационных посылов, способных оказать воздействие на колебание тенденций экономического развития.

Внезапно в горле у Кермена пересохло. Влажное тепло атмосферы Сириуса-VII, воздействие гравитации, от которой он отвык за время перелета, вкрадчивое спокойствие, с которым держался консул, и, главное, полная бессмыслица его слов…

«Сейчас я упаду в обморок».

— Какое отношение все это имеет к…

Блайд вскинул холеную руку, призывая выслушать его.

— Харрисон Морч в своих исследованиях вывел формулу главного экономического принципа, известного ученым-экономистам не одно столетие, но не сформулированного ими, — что траты населения возрастают прямо пропорционально неблагоприятным военным новостям. Потребители скупают все подряд, по прошлому опыту зная, как быстро может возникнуть дефицит товаров, а цены вырастут. В таких условиях деньги расходуются гораздо щедрее. Конечно, если военная ситуация затягивается, инфляция стабилизируется… тогда необходим мирный период.

Кермен уже смутно догадывался, что услышит дальше, но все его естество протестовало:

— Нет!

— Да, именно так. Нет никакой войны на Сириусе. Межпланетная связь очень неустойчива, и только гениальный Морч мог додуматься воспользоваться тем преимуществом, какое дает привязка якобы военных новостей к системе Сириуса. А дальше в ход идут сфабрикованные сводки, списки несуществующих космических кораблей и описания кровавой бойни, сопровождающей их гибель, — все, что требуется, чтобы подогреть общественный интерес и поддерживать его на достаточно высоком уровне…

— Вы хотите сказать, — Кермен словно издалека слышал свой монотонный голос, — что Морч придумал всю эту войну с победами и поражениями только ради того, чтобы создать на Земле желаемые экономические условия?

— Блестящий план! — Блайд широко улыбнулся. — Если наступает экономический спад, на Землю отсылается сообщение о серьезных потерях, и плохие новости заставляют людей развязывать кошельки. Как только цены поднимаются до нужного уровня, войска землян якобы одерживают победу — и покупательский спрос снова падает. Во времена стресса все кидаются тратить деньги — надо же как-то утешаться. Не то что в мирное время.

Кермен изумленно вытаращил глаза.

— Я потратил шесть тысяч долларов и подделал паспорт только ради того, чтобы по прибытии сюда обнаружить это\ Один-единственный раз в жизни я решил предпринять что-то сам вместо того, чтобы позволять обстоятельствам управлять моей судьбой… и оказалось, что все одна сплошная ложь.

В полном отчаянии и бессилии перед обстоятельствами он стиснул кулаки, ногги впились в ладони, но Дэвид не чувствовал боли.

Блайд сочувственно кивнул.

— Да, это, надо полагать, ужасно неприятно для вас. Однако перед нами стоит сложная задача оберегать эту в высшей степени полезную ложь от тех, кто может ее разоблачить.

— Значит, вы убьете меня?

Такая прямота заставила Блайда побледнеть.

— Мистер Кермен! Мы не варвары!

— Что же, в таком случае, вы сделаете со мной?

Консул пожал плечами.

— То, что нас полностью устроит. Найдем вам здесь хорошую работу. Уверяю вас, на Сириусе-семь вы будете чувствовать себя гораздо счастливее, чем когда-либо на Земле. Естественно, мы не можем позволить вам вернуться домой.

Однако человек, который сумел раздобыть поддельный паспорт на Сириус, способен и найти дорогу домой. В случае Кермена на это ушло целых семь месяцев — семь Месяцев жижи в липкой, нескончаемой жаре Сириуса-VII, где ему приходилось увиливать от столкновения с игривыми «медведями-аборигенами, заискивать перед Блайдом (чьим секретарем он стал за 60 долларов в неделю) и носить в носу медное кольцо.

Прошло семь месяцев, прежде чем он сумел безупречно подделать подпись Блайда и достаточно хорошо вник в суть местного дипломатического протокола, чтобы затем воспользоваться услугами космического корабля, приписанною к маленькому военному космодрому на окраине Зуорфа. В один прекрасный день оттуда в консульство прибыл посланец — на планете не было телефона (по не совсем понятным религиозным убеждениям) — и сообщил, что корабль готов.

— Подождите меня на улице, — сказал ему Кермен.

Оторвавшись от бумаг, Блайд поднял на него удивленный взгляд.

— Что случилось?

— Случилось то, что я возвращаюсь на Землю, — ответил Кермен и молниеносно ввел ему снотворное.

Блайд с неизменной улыбкой на губах отключился, а Кермен, сопровождаемый посланцем, отправился на космодром.

Там его ждал маленький двухместный корабль, золотистый корпус которого сверкал в солнечном свете. Бывалого на вид, покрытого космическим загаром пилота звали Дуан.

— Дипломатическая почта.

С этими словами Кермен вручил пилоту заранее приготовленный кейс, тот благоговейно убрал его в хранилище, и они взлетели.

— Сначала Сириус-четыре, — распорядился Кермен. — Я должен сделать кое-какие снимки. Совершенно секретно, естественно.

— Конечно.

На высоте пятидесяти тысяч футов они описывали круги над маленькой, испещренной пятнами морей планетой, и Кермен, с помощью инфракрасной техники, для которой облака не помеха, сделал снимки, убедительно доказывающие, что нет и никогда не было никакой войны между дружелюбными водоплавающими аборигенами и Землей. Удовлетворенный, он приказал пилоту лететь домой.

До Земли они добрались девятнадцать дней спустя, 3 августа 2672 года. На космодроме их поджидал отряд службы безопасности, и Кермена молниеносно отконвоировали в камеру тюрьмы Конфедерации в туннелях под Старым Манхэттеном.

Видимо, Блайд послал опередившее Кермена сообщение о его бегстве.

Позже тем же вечером Кермена посетил высохший, почти лишенный плоти человек в голубой пелерине и рыжем парике высокопоставленного правительственного чиновника.

— Итак, вы теперь преступник.

— А вы кто такой?

— Фердан Веллер, административный секретарь Харрисона Морча. Министр прислал меня посмотреть на вас.

— Ну, увидели? Убирайтесь.

Секретарь Веллер широко распахнул грустные глаза.

— Я вижу, вы человек упорный, мистер Кермен. Не сомневаюсь, вы уже вынашиваете планы бегства и возвращения своих конфискованных снимков с целью сообщить миру, какая подлая мистификация была сфабрикована в интересах сбалансированной экономики. Так?

— Не исключено, — признался Кермен.

— В таком случае вас, наверно, заинтересует сегодняшний утренний телефакс.

Веллер включил экран, находившийся почти под самым потолком. Появился заголовок:

ЗЕМЛЕ УГРОЖАЕТ НОВАЯ АГРЕССИЯ

Под ним текст:

«"Правительственный вестник", 3 августа. Сегодня на Землю пришло сообщение еще об одной угрозе миру сразу вслед за тем, как было объявлено о завершении военных действий в секторе Сириуса. Вооруженные силы Туманности Андромеды выступили с враждебными заявлениями по отношению к Земле, и впереди маячит новый конфликт…»

— Вы избавились от этой истории с Сириусом, опасаясь моих разоблачений, — мрачно резюмировал Кермен. — И теперь затеваете новую «войну».

Веллер самодовольно кивнул.

— Совершенно верно. Так уж получилось, что Туманность Андромеды находится от нас на расстоянии девятисот тысяч световых лет. Даже с гипердвигателем полет туда и обратно займет двадцать лет. — Он усмехнулся, обнажив два ряда желтоватых зубов. — Вы упорный человек, мистер Кермен. И наверняка сумеете сбежать. Вы даже можете добраться до Андромеды и вернуться с разоблачающими нас доказательствами. В смысле, если проживете достаточно долго, чтобы вернуться. Однако, думаю, непосредственной опасности нашей экономической программе вы не представляете.

Он ушел с улыбкой на устах. Дверь камеры захлопнулась с резким металлическим грохотом.

— Вернитесь! — завопил Кермен. — Это немыслимо — так дурить человечество! Я постараюсь, чтобы все узнали! Выберусь отсюда и разоблачу…

Никто его не слышал. И окончательно стало ясно: больше вообще никто и никогда его не услышит.

Контракт

© Перевод А. Ленинского

Колонист Рой Уингерт трясущимися руками схватился за бластер и прицелился в скользких, похожих на червей тварей, которые ползали между его только что доставленными ящиками.

«А говорили, планета необитаема, — мелькнуло у него. — Ну и ну!»

Он нажал кнопку, и ударил фиолетовый сноп света. Донесся запах паленого мяса. Уингерта передернуло, он повернулся спиной к месиву, и как раз вовремя, потому что еще четыре червя подбирались к нему с тыла.

Он спалил и этих. По левую сторону еще два заманчиво свисали с толстого дерева. Уингерт вошел во вкус и их также угостил лучом. Полянка уже напоминала задворки скотобойни. По лицу Уингерта струился пот. При мысли, что он три года проторчит на Квеллаке и будет только отбиваться от этих червей-переростков, к горлу подступила тошнота и похолодела кожа.

Еще два выползли из гнилого ствола возле ног. Без малого по шести футов длиной, а зубы острые, как у пилы, и поблескивают на ярком квеллакском солнышке.

«Называется — ничего страшного», — подумал Уингерт.

Он перезарядил бластер и изжарил новых посетителей.

Шум за спиной заставил обернуться. Из леса на него скакало нечто весьма похожее на огромную серую жабу футов восьми росту. Она состояла в основном из пасти и вид имела изголодавшийся.

Расправив плечи, Уингерт приготовился отразить новое покушение. Но едва он коснулся кнопки бластера, как заметил краем глаза движение справа. Такое же страшилище неслось во весь дух с противоположной стороны.

— Простите, сэр, — раздался вдруг резкий, трескучий голос. — Вы, кажется, попали в серьезную переделку. Смею ли я предложить вам воспользоваться в столь чрезвычайных обстоятельствах этим двуручным карманным генератором силового поля? Его цена всего…

Уингерт чуть не задохнулся.

— К черту цену! Включай его — до жаб двадцать футов!

— Сию минуту, сэр.

Уингерт услыхал щелчок, и тотчас они оказались внутри мерцающего голубого пузыря. Две псевдожабы с наскока звучно врезались в пузырь и отлетели назад.

Уингерт устало опустился на один из ящиков. Он взмок так, что хоть выжимай.

— Спасибо, — вымолвил он, — Ты спас мне жизнь. А вообще, что ты за птица и откуда взялся?

— Позвольте представиться. Я XL-ad41, новая модель робота — специалиста по розничной и оптовой торговле, изготовлен на Денсоболе-два. Прибыл сюда недавно и, увидев ваше бедственное положение…

Теперь Уингерт заметил, что существо на самом деле робот, похожий на человека, если не считать пары мощных колес вместо ног.

— Погоди! Давай по порядку.

Жабы, примостившиеся у границы силового поля, пожирали его голодными глазищами.

— Чего ты, говоришь, новая модель?

— Робота — специалиста по розничной и оптовой торговле. Предназначен для распространения в цивилизованных мирах галактики товаров и материалов, изготовленных моим создателем — фирмой «Мастера Денсобола-два», — Резиновые губы робота растянулись в приторной улыбке. — Я, если хотите, механизированный коммивояжер. А вы случайно не с Терры?

— Да, но…

— Так я и думал. Я сопоставил ваш внешний вид с фенотипом из своего информационного банка и пришел к выводу, что вы земного происхождения. Подтверждение, данное вами, доставило мне истинное удовольствие.

— Рад слышать. Денсобол-два — это ведь в Магеллановых Облаках? В Большом или Малом?

— В Малом. Однако меня удивляет одно обстоятельство. Вы земного происхождения, а почему-то никак не отреагировали на то, что я назвал себя коммивояжером.

Уингерт сдвинул брови.

— А как я должен реагировать? Хлопать в ладоши и шевелить ушами?

— Вы должны реагировать с юмором. Согласно моим данным о Терре, упоминание о коммивояжере, как правило, подсознательно ассоциируется с общеизвестным фольклорным пластом и приводит к сознательному комическому эффекту.

— Извини, не понял юмора, — хмыкнул Уингерт. — Должно быть, меня не очень интересует Земля с ее шуточками. Поэтому я и обрубил концы — завербовался в «Колонизацию планет».

— Ах да. Я как раз пришел к выводу, что отсутствие у вас реакции на бытующий фольклор указывает на высокую степень вашей отстраненности от культурного контекста. И вновь подтверждение доставило мне удовольствие. Будучи экспериментальной моделью, я подлежу тщательному и непрерывному наблюдению со стороны своих создателей, и мне непременно хочется проявить себя способным коммивояжером.

Уингерт почти оправился от пережитых треволнений. Он с тревогой поглядел на жаб и спросил:

— Этот генератор силового поля… это один из твоих товаров?

— Двуручный генератор — гордость нашей фирмы. Он ведь, знаете ли, односторонний. Они не могyт сюда попасть, а вы можете в них стрелять.

— Как? Что же ты раньше-то не сказал?

Уингерт выхватил бластер и двумя меткими выстрелами избавился от жабищ.

— Вот так, — сказал он. — Теперь, чувствую, сидеть мне в этом силовом поле и ждать, когда новые заявятся.

— О, скоро их не ждите, — беспечно заявил робот. — Напавшие на вас существа обитают на соседнем континенте. Здесь они не водятся.

— Как же их сюда занесло?

— Я привез, — ответил робот. — Наловил самых хищных, какие попадаются на этой планете, и выпустил неподалеку от вас, чтобы продемонстрировать необходимость приобрести двуручный генератор силового по…

— Ты привез? — Уингерт встал и с угрожающим видом двинулся на робота. — Нарочно, чтоб всучить товар? Они же могли убить и сожрать меня!

— Ни в коем случае. Вы сами видели: события развивались точно по плану. Когда положение стало угрожающим, я вмешался.

— Пошел вон! — в бешенстве заорал Уингерт, — Проваливай, псих! Мне нужно распаковать вещи, установить «пузырь». Пшел!

— Но вы задолжали мне…

— После сочтемся. Катись отсюда, живо!

Робот покатился. Уингерт проследил, как тот газанул в кустарник, и заставил себя успокоиться. Ох и разозлился он, но все же прямолинейная уловка робота-торговца отчасти пришлась ему по вкусу. Хоть и грубовато, а толково: набрать разных диковинных чудищ и явиться в последнюю секунду — «купите генератор». Только вот, если человека отравляют, чтоб продать ему противоядие, этим не бахвалятся потом перед жертвой!

Он поглядел задумчиво на лес в надежде, что робот сказал правду. Провести весь срок на Квеллаке, обороняясь от прожорливых хищников, ему вовсе не улыбалось.

Генератор еще работал; Уингерт осмотрел его и нашел регулятор поля. Он увеличил радиус действия генератора до тридцати ярдов и на этом успокоился. Поляна была завалена мертвыми гадами. Уингерта передернуло.

Что же, потеха кончилась, пора и за работу. Всего час пробыл он на Квеллаке, а только и делал, что спасал свою жизнь.

«Справочник колониста» советовал: «В первую очередь вновь прибывший колонист должен установить нуль-передатчик».

Уингерт закрыл книжку и принялся разглядывать беспорядочно составленные ящики, в которых заключалось его имущество, пока не обнаружил большой желтый ящик с надписью «Нуль-передатчик. Не кантовать».

Из ящика, обозначенного как «Иструменты», он извлек лапчатый ломик и осторожно отодрал две доски. Внутри поблескивал серебристый предмет.

«Хоть бы он работал, — подумал Уингерт, — это самое ценное, что у меня есть, единственный посредник между мной и далекой Террой».

Справочник сообщал: «Все необходимое для жизни доставляется посредством нуль-передатчика бесплатно».

Уингерт улыбнулся. Все необходимое? Стоит только послать заявку, и ему доставят магнитные сапоги, сигары, сенсорные кассеты, мини-нуль-передатчики, драже «Грезы», готовый мартини в бутылках — все прелести домашнего уюта. Говорили, будто в «Колонизации планет» хлеб трудный, да не похоже. С нуль-передатчиком и планету обжить не грех.

«Разве что, — мелькнула мрачная мысль, — этот чокнутый робот опять привезет с соседнего континента жаб-великанов».

Уингерт распаковал нуль-передатчик.

«Похож на канцелярский стол, страдающий слоновой болезнью», — подумал он.

Боковые тумбы устройства были невероятно раздуты; из каждой выступал желоб, над одним значилось «Отправка», а над другим — «Получение».

Лицевую сторону аппарата украшали внушительные ряды шкал и датчиков. Уингерт отыскал красную кнопку включения и нажал ее. Нуль-передатчик вздрогнул и очнулся.

Засветились шкалы, заработали датчики. Грузная машина словно зажила сшей обособленной жизнью. Экран замелькал цветными полосами, потом прояснился. Перед Уингергом возникло добродушное пухлое лицо.

— Привет. Я — Смэзерс из наземной конторы, осуществляю связь фирмы с передатчиками AZ-1061 по BF-80. Могу я узнать ваше имя, регистрационный номер и координаты?

— Рой Уингерт, номер 76-032-10f3. Планета называется Квел-лак, а координат я наизусть не помню. Подождите, сейчас посмотрю в контракте…

— Не нужно, — сказал Смэзерс. — Только назовите номер своего нуль-передатчика. Он проставлен на табличке справа.

Уингерт быстро нашел табличку.

— AZ-1142.

— Совпадает. Итак, фирма приветствует вас, колонист Уингерт. Как вам планета?

— Так себе.

— Почему?

— Она обитаема. Здесь водятся хищники. А в моем контракте сказано, что меня посылают на необитаемую планету.

— Прочтите внимательней, колонист Уингерт. Насколько я помню, там сказано только, что в местности, где вы будете жить, опасных существ нет. Наша разведгруппа доложила о некоторых осложнениях на континенте к западу от вас, но…

— Видите здесь покойников?

— Да.

— Это я их прикончил, спасая собственную шкуру. Они напали на меня, как только я высадился с корабля.

— Наверняка это особи, случайно забредшие с того континента, — сказал Смэзерс. — Невероятно. Обязательно сообщайте о любых затруднениях подобного рода.

— Да уж обязательно. Будто мне от этого полегчает.

— Поговорим о другом, — холодно продолжал Смэзерс. — Хочу напомнить, что фирма всегда готова услужить вам. Как сказано в контракте, «все необходимое для жизни доставляется посредством нуль-передатчика». То же сказано в справочнике. Не желаете ли сделать первый заказ? Фирма проявляет неустанную заботу об условиях жизни своего персонала.

Уингерт задумался.

— Да я не распаковался еще. Пока мне вроде бы ничего не надо… Только вот… Да! Пришлите-ка лезвия и тюбик крема для бритья. Я свой прибор забыл, а эти новомодные вибробритвы не выношу.

Смэзерс не сдержал ухмылки.

— А бороду не будете отпускать?

— Нет, — хмуро ответил Уингерт. — Борода чешется.

— Отлично. Я распоряжусь, чтобы с диспетчерского пульта выслали на машину AZ-1142 лезвия и крем. До свидания, колонист Уингерт, удачи вам. Примите наилучшие пожелания от фирмы.

— Спасибо, — буркнул Уингерт. — Вам того же.

Он отвернулся от пустого экрана и оглядел подступы к границам силового поля. Все, кажется, было спокойно, и он выключил генератор.

Если не считать чудовищ с западного континента, на Квеллаке можно жить припеваючи, решил Уингерт. Планета напоминала Землю и была шестой по счету на орбите, которая опоясывала небольшую желтую звезду, похожую на Солнце. Почва была красной от солей железа, но, видно, плодородной, судя по густой растительности. Неподалеку, лениво стекая по отлогой долине, вился ручей и пропадал в мутном облаке алого тумана на горизонте.

Работенка не пыльная, решил он. Только бы не жабы да не черви зубастые.

Согласно контракту, в обязанности Уингерта входило «всестороннее обследование и подготовка данной планеты к приему будущих поселенцев под эгидой "Колонизации планет"». Фирма послала его в качестве квартирьера — навести марафет перед прибытием основной группы.

За это ему положили тысячу долларов в месяц и к тому же «все необходимое для жизни».

«Некоторые надрываются, — сказал себе Уингерт, — а и того не имеют».

Над лесом сонно проплыло облако с зеленой каймой. Он отбросил почерневшие остатки инопланетной травы и разлегся на теплой красной почве, привалившись к уютному корпусу нуль-передатчика. Перед ним стояло восемь или десять ящиков с оборудованием и пожитками.

Три недели летел он от Земли до Квеллака на лайнере первого класса «Могред». Нуль-траспортировка занимает меньше времени, но груз в 150 фунтов, а именно столько весил Уингерт, нуль-передатчик мог осилить только частями — по 50 фунтов. Такой способ его не прельщал. К тому же на Квеллаке не было нуль-передатчика, чтобы принять посылку, так что проблема носила сугубо академический характер.

Тихонько запела птичка. Уингерт зевнул. День едва перевалил за половину, и не было нужды спешить с устройством жилища. В справочнике говорилось, что на распаковку уходит не больше часа. Попозже, когда солнце начнет заходить за те светло-вишневые горы, он надует свой дом-пузырь и разберет вещи. А сейчас хочется отдохнуть, пусть схлынет напряжение первого бурного свидания.

— Простите, сэр, — раздался знакомый резкий голос. — Я случайно подслушал, как вы заказали бритвенные лезвия, и считаю своим долгом известить вас, что располагаю изделием, которое куда лучше для вашего лица.

Уингерт тотчас вскочил на ноги, глаза налились кровью.

— Я велел тебе убираться вон. Вон!

Робот как ни в чем не бывало показал ему маленький прозрачный тюбик с желеобразной зеленой пастой.

— Это депилятор Глоглема, двенадцать тюбиков… э-э… по доллару за штуку.

Уингерт покачал головой.

— Мне все присылают бесплатно с Земли. И потом, я предпочитаю бриться безопасной бритвой. Пожалуйста, уйди.

XL-ad41 впал в глубочайшее уныние, на какое только способен робот.

— Мне кажется, вы не понимаете, что ваш отказ представляет в невыгодном свете мои торговые способности и может привести к тому, что по окончании испытаний меня демонтируют. Поэтому я настаиваю — отнеситесь к моим товарам без предубеждения.

Физиономия робота вдруг озарилась вдохновенной коммивояжерской улыбкой.

— Я беру на себя смелость предложить вам этот бесплатный образец. Испробуйте депилятор Глоглема, и я гарантирую, больше вы не притронетесь к бритве.

Робот выдавил немного пасты в небольшой флакончик и вручил Уингерту.

— Вот. Я скоро вернусь, дабы выслушать ваш приговор.

Робот удалился, подминая тяжелыми колесами кустарник. Уингерт поскреб щетину на подбородке и поглядел с насмешкой на флакончик.

Значит, депилятор Глоглема? И XL-ad41, робот-коммивояжер. Он криво ухмыльнулся. Мало того что на Земле тебя глушат рекламой, так еще и здесь, в дебрях космоса, являются откуда ни возьмись роботы с Денсобола и пытаются всучить средство для бритья.

Ну, коли этот торгующий робот хоть чуть-чуть похож на земную братию, придется у него что-нибудь купить, иначе не отвяжется. К тому же он, видно, проходит испытания, и его того и гляди разберут по винтикам, если не распродаст товар… Уингерту, сменившему не одну профессию, и самому пришлось побывать в шкуре коммивояжера, и в нем шевельнулась жалость к бедолаге.

Он с опаской взял на ладонь немного средства Глоглема и намазал щеку. Паста оказалась прохладной, слегка пощипывала кожу и приятно пахла. Он втер ее, подумывая, не растворится ли у него челюсть, потом достал из кармана зеркальце.

Намазанное место было гладким и розовым. Давненько он так чисто не брился. Приободрившись, Уингерт втер в лицо остаток средства и туг обнаружил, что робот дал ему только на одну щеку и часть подбородка.

Уингерт хмыкнул. Скупердяй, конечно, и вредина, но в знании кое-каких основ торгового дела этому типу не откажешь.

— Ну как? — спросил XL-ad41, появившись, словно на зов — Вы довольны?

— Хитро это ты, — улыбнулся Уингерт, — дал мне, значит, на пол-лица. Однако штука хорошая; что есть, то есть.

— Сколько тюбиков возьмете?

Уингерт вынул бумажник. Он привез с собой всего шестнадцать долларов; никак не предполагал, что на Квеллаке ему сгодятся земные деньги, просто к моменту отлета в бумажнике лежали десятка, пятерка и еще доллар.

— Один тюбик, — сказал Уингерт. Он протянул роботу потрепанный доллар. XL-ad41 учтиво поклонился я извлек из нагрудного отделения начатый образец.

— Эге, — тут же сказал покупатель, — да ведь это тог самый тюбик, из которого ты мне выдавил, а по уговору образец бесплатный. Давай целый тюбик.

— Знаменитая природная смекалка землян, — заметил робот печально. — Подчиняюсь.

Он дал Уингерту другой тюбик, тот осмотрел его и опустил в карман.

— А теперь уж извини, распаковаться надо.

Уингерт обошел улыбающегося робота, подхватил ломик и начал вскрывать ящик, где помещалось его жилище. Вдруг нуль-передатчик несколько раз громко прожужжал и под конец глухо звякнул.

— Ваш аппарат что-то доставил, — услужливо сообщил XL-ad41.

Уингерт поднял крышку приемного желоба и вынул небольшой аккуратный сверток в пластиковой обертке. Он сорвал упаковку.

Внутри оказалась коробочка с двадцатью четырьмя лезвиями, тюбиком крема для бритья и сложенным в длину счетом. Уингерт прочитал:

Бритвенные лезвия по заказу……..00.23

Крем для бритья по заказу…………00.77

Транспортные расходы…………..50.00

Итого………………………51.00

— Вы бледны, — заметил робот. — Вероятно, чем-то заболели. Быть может, вас заинтересует самокалибрующийся медицинский аутодиагностический сервомеханизм Дерблонга, который у меня как раз…

— Нет, — отрезал Уингерт, — Сдалась мне твоя медицина. Не путайся под ногами.

Он шагнул решительно к передатчику и с размаху вдавил кнопку включения. Тотчас раздался ровный голос Смэзерса:

— Приветствую, колонист Уингерт. Что-нибудь случилось?

— Еще бы не случилось, — глухо проговорил Уингерт. — Сейчас прибыли мои лезвия и с ними счет на пятьдесят один доллар. Это что за фокусы? Мне говорили, я буду все получать бесплатно. В контракте сказано…

— В контракте сказано, колонист Уингерт, — плавно подхватил Смэзерс, — что все необходимое для жизни будет доставляться бесплатно. Там нет ни слова о бесплатной поставке предметов роскоши. Фирма не в состоянии была бы взвалить на себя непосильное финансовое бремя и присылать все, что заблагорассудится иметь колонистам.

— Бритвенные лезвия — предмет роскоши? — Уингерт с трудом подавил желание врезать ногой по щитку управления. — Да как у вас наглости хватает называть лезвия предметом роскоши?

— Большинство колонистов отпускают бороды, — сказал Смэзерс. — Неприязнь к бороде — ваше личное дело, колонист Уингерт. Но фирма…

— Знаю. Фирма не может подставлял» спину под непосильное финансовое бремя. Ладно, впредь будет мне наука. А пока заберите к чертовой матери эти лезвия и отмените заказ.

Он швырнул сверток в желоб с надписью «Отправка» и нажал кнопку.

— Напрасно вы это сделали, — сочувственно сказал Смэзерс. — Теперь нам придется взыскать с вас еще пятьдесят долларов за обратную доставку.

— Что?

— Но отныне, — продолжал Смэзерс, — мы возьмем себе за правило предуведомлять вас в тех случаях, когда с вас причитается плата за доставку заказанных товаров.

— Спасибо, — просипел Уингерт.

— Раз вы отказались от лезвий, то, полагаю, отпустите бороду. В общем-то я это предвидел. Почти все колонисты носят бороды.

— Не собираюсь я отпускать никакой бороды. Минут десять назад тут один робот-продавец с Денсобола сбыл мне тюбик пасты для удаления волос.

Смэзерс выпучил глаза.

— Вам придется возвратить покупку, — сказал он неожиданно сурово.

Уингерт в изумлении уставился на пухлое лицо, глядевшее с экрана.

— И это тоже запрещено?

— Приобретение товаров где-либо, кроме фирмы, является грубым нарушением вашего контракта, колонист Уингерт, и карается большим штрафом. Ведь мы согласны удовлетворять ваши потребности. Прибегая к услугам постороннего поставщика, вы лишаете фирму чести обслуживать вас, колонист Уингерт. Понятно?

От возмущения Уингерт утратил дар речи и с минуту молчал. Потом сказал:

— Значит, за доставку пачки лезвий я должен всякий раз платить вам пятьдесят долларов, а если покупаю на стороне депилятор, то нарушаю контракт? Да это… кабала! Рабство! Это незаконно!

Из нуль-передатчика послышалось предостерегающее покашливание.

— Серьезные обвинения, колонист Уингерт. Рекомендую внимательней почитать контракт, прежде чем осыпать фирму новыми оскорблениями.

— Плевал я на контракт! Где хочу, там и покупаю!

Смэзерс торжествующе улыбнулся.

— Я опасался, что вы это скажете. Теперь, сами понимаете, у нас есть юридический повод установить за вами лучевую слежку, дабы быть уверенными, что вы не мошенничаете и соблюдаете контракт.

— Лучевую слежку? — выпалил Уингерт. — Да… я разнесу вдребезги ваш треклятый передатчик! Вот тогда и пошпионьте за мной!

— Тогда не сможем. Но вывод из строя передатчика — тяжкое преступление и карается крупным штрафом. Счастливо оставаться, колонист Уингерт.

— Эй! Погодите! Вы не можете…

Уингерт трижды надавил на кнопку вызова, но Смэзерс прервал связь и возобновлять ее не собирался. Мрачнее тучи, Уингерт повернулся и присел на край ящика.

— Позвольте предложить вам противогневные успокоительные пилюли Шуграта? — вызвался XL-ad41.— Большую упаковку, экономи…

— Заткнись и оставь меня в покое.

Да, облапошила его фирма как маленького. И на Землю не вернуться — денег нет, разве что поделить себя на три равных ломтя и телепортировать. Квеллак, конечно, подходящая планетка, но кое-чего земного на ней не хватает. Табака, например. Уингерт был курильщиком.

Коробка сигар обойдется в 2.40 да еще 75 долларов за доставку. А Смэзерс со своей дурацкой ухмылочкой скажет, что сигары — роскошь.

Сенсорные кассеты? Роскошь. Мини-передатчики? Может, они по контракту и разрешены — все-таки техника. Но чем все кончится — ясно. К исходу трехгодичной командировки в банке у него скопится 36 000 долларов минус расходы за все это время. И еще куда ни шло, если он умудрится задолжать меньше 20 000.

Денег таких у него, конечно, не окажется, и фирма великодушно пред ложит на выбор: отправиться в тюрьму или подрядиться еще на три года в уплату долга. И вот забросят его еще куда-нибудь, а к исходу нового срока он задолжает вдвое больше.

Год за годом он будет все глубже увязать в долгах из-за этого контракта, чтоб он сгорел! И до могилы придется открывать новые миры для «Колонизации планет», а взамен — снежный ком долгов.

Хуже рабства.

Наверняка есть какой-то выход.

Но Уингерт почти час рылся в контракте и понял, что лазеек в нем нет. Да, «все необходимое для жизни» доставляется бесплатно — со скрытым условием: он обязан делать заказ через фирму. И ни слова о предметах роскоши и транспортных расходах.

Стало быть, его готовы завалить дармовыми передатчиками, а за сигары и лезвия выкладывай денежки. А уж штрафы за нарушение исключительного права фирмы снабжать колонистов — громадные.

Уингерт перевел ожесточенный взгляд на улыбающегося робота.

— Чего ты тут околачиваешься? Ты свое дело сделал. Исчезни!

XL-ad41 покачал головой.

— Вы еще должны мне пятьсот долларов за генератор. И потом, не допускаете же вы, что я вернусь к своим изготовителям, продав всего два предмета. Да они меня тотчас спишут и начнут конструировать XL-ad42.

— Ты слыхал, что Смэзерс говорил? Если они увидят, как я у тебя отовариваюсь, меня будут считать нарушителем контракта. Валяй. Забирай свой генератор. Покупка отменяется. Слетай на другую планету; у меня и так хлопот полон рот, а тут еще…

— Извините, — сказал робот, и Уингерту в его мягком голосе послышалась угроза. — Это семнадцатая планета, на которой я высаживаюсь после запуска, и до сих пор мне удалось продать лишь один тюбик депилятора Глоглема. Из рук вон плохо. Я не смею возвращаться.

— Ну так испробуй другое место. Найди планету, где живут одни растяпы, и обдери их как липку. Я у тебя покупать не могу.

— Боюсь, вам придется, — сказал робот кротко, — Согласно инструкции, после посещения семнадцатой планеты я обязан вернуться на Денсобол для осмотра.

На брюхе робота с урчанием открылась панель, и Уингерт увидел выдвинувшееся дуло молекулярного пистолета.

— Последнее средство коммерсанта, да? Если клиент не покупает, хватаешься за оружие и заставляешь купить. Только со мной это не пройдет. У меня денег нет.

— Ваши друзья с Земли пришлют денег. Я должен вернуться на Денсобол с большой выручкой. Иначе…

— Знаю. Тебя демонтируют.

— Верно. Таким образом, я вынужден встать на этот путь. И в случае вашего отказа твердо намерен привести угрозу в исполнение.

— Постойте-ка! — вмешался новый голос, — Что происходит, Уингерт?

Уингерт поглядел на передатчик. Экран светился, и с него грозно взирала рыхлая физиономия Смэзерса.

— Да вот — робот, — ответил Уингерт — На торговле помешался и оружием мне сейчас угрожал.

— Знаю. Я Все видел по лучу.

— Вот влип, — потерянно проговорил Уингерт. Он перевел взгляд с выжидательно молчавшего робота на неприветливого Смэзерса. — Не стану покупать у робота — он меня убьет, куплю у него что-нибудь — вы меня застукаете и штрафанете.

«Интересно, что хуже?» — подумал Уингерт.

— У меня в продаже множество великолепных приборов, неизвестных на Земле, — с гордостью сообщил робот. — Первый в истории свежеватель дригов, хотя, откровенно говоря, я сомневаюсь, что на Квеллаке водятся дриги и он вам пригодится. А может, пожелаете ротационный диатомный фильтр или новую модель щипцов Хегли для извлечения нервных клеток…

— Умолкни! — рявкнул Уингерт и обратился к Смэзерсу: — Ну, как мне быть? Вы — фирма, защитите своего колониста от этого инопланетного мародера.

— Мы вышлем вам оружие, колонист Уингерт.

— Чтобы я тягался с роботом? Хороша помощь. — Уингерт сник. Пусть даже он выпутается сейчас, все равно с помощью пункта о снабжении фирма крепко держит его за глотку. За три года транспортные расходы составят… Он ахнул.

— Смэзерс!

— Да?

— Послушайте: если я откажусь покупать у робота, он меня порешит. Но я ничего не могу у него купить даже с разрешения фирмы, потому что у меня нет денег. Мне необходимы деньги, чтобы остаться в живых. Поняли? Необходимы.

— Нет, — ответил Смэзерс, — не понял.

— Я вот что толкую: чтобы сохранить жизнь, мне нужны деньги. Это то, что мне необходимо для жизни, а значит, вы обязаны безвозмездно снабжать меня деньгами в неограниченном количестве, пока робот вдоволь не наторгуется. Если вы откажетесь, я подам на фирму в суд за нарушение контракта.

Смэзерс улыбнулся.

— Попробуйте. С адвокатом не успеете связаться — помрете. Робот вас прикончит.

Пот ручьями стекал по спине, но Уингерт чувствовал: для него наступает счастливый миг торжества. Сунув руку во внутренний карман куртки, он достал плотный лист искусственного пергамента — свою копию контракта.

— Вы отказываетесь! Отказываетесь снабдить меня предметом, необходимым для жизни! Тем самым, — объявил Уингерт, — контракт теряет силу.

На глазах у Смэзерса — о ужас! — он порвал документ и небрежно швырнул обрывки за спину.

— Нарушив со своей стороны контракт, — сказал Уингерт, — вы освободили меня на будущее от всех обязательств по отношению к фирме. А потому прошу покорно не шпионить своим дурацким лучом за моей планетой.

— За вашей планетой?

— Именно. Право первопоселенца: раз мы не связаны больше контрактом, то по Галактическому кодексу вам запрещается шпионить за мной.

Смэзерс беспомощно хлопал глазами.

— Язык у вас хорошо подвешен, Уингерт. Но мы будем драться. Я еще доложу обо всем наверху. Вы так легко от нас не отделаетесь!

Уингерт насмешливо оскалился.

— Докладывайте кому хотите. Закон на моей стороне.

Смэзерс зарычал и отключил связь.

— Логичное построение, — одобрительно заметил XL-ad41.— Надеюсь, вы выиграете дело.

— Должен, — сказал Уингерт, — Под меня не подкопаешься, ведь контракт обязаны соблюдать обе стороны. А предъявят в суде запись лучевой слежки, так там видно, как ты мне угрожаешь. Им уцепиться-то не за что.

— А как же насчет меня? Я…

— О тебе я не забыл. Молекулярному пистолету в твоем брюшке так и не терпится выпалить в меня, — улыбнулся Уингерт, — Слушай, XL-ad41, давай начистоту: торговец из тебя никудышный. Сметка кое-какая есть, да и то проявляется не там, где надо, а вот такта маловато, тонкости нет. Нельзя же каждому покупателю пистолетом угрожать, ведь так недолго своих хозяев и в межпланетную войну втянуть. Стоит тебе вернуться на Денсобол и стоит им узнать, что ты наделал, и на твой демонтаж у них уйдет меньше времени, чем у тебя на продажу одного свежевателя дригов.

— Я и сам об этом подумывал, — сознался робот.

— Вот и хорошо. У меня есть предложение: я научу тебя торговать. Мне приходилось этим заниматься; к тому же я землянин и обладаю природной сметкой. Как выучишься, полетишь на другую планету — думаю, хозяева простят тебе лишнюю остановку — и сбудешь с рук весь товар.

— Это было бы замечательно, — сказал XL-ad41.

— Полдела сделано. За учение будешь снабжать меня всем, что мне понадобится для безбедной жизни. Сигарами, магнитными сапогами, мини-передатчиками, депилятором и прочим. Я тебе — хитрости торговли, ты мне — магнитные сапоги; наверняка твои конструкторы сочтут такой обмен справедливым. Кстати, мне понадобится генератор силового поля — вдруг заявятся фирмачи, скандалить начнут.

Робот сиял от счастья.

— Я уверен, что такой обмен можно наладить. Полагаю, теперь мы — компаньоны.

— Еще бы, — сказал Уингерт. — Для начала давай-ка я научу тебя древнему обычаю землян, который положено знать хорошему коммивояжеру.

Он крепко сжал холодную металлическую лапу робота.

— Пожмем друг другу руки, компаньон!

Телефонный звонок

© Перевод В. Вебера

Эл Миллер снял трубку, чтобы позвонить во «Френдли файненс компани» по поводу увеличения предоставленной ему ссуды. Он успел лишь трижды повернуть диск, набрав МУ4, когда в трубке что-то щелкнуло и прозвучал незнакомый голос:

— Оператор девять, говорите. Оператор девять, вы меня слышите?

Эл нахмурился.

— Мне не нужен оператор. Должно быть, меня неправильно…

— Одну минуту, — перебили его. — Кто вы?

— Я хотел задать вам тот же вопрос. Каким образом вы подсоединились к моему телефону? Я даже не успел набрать номер. Я…

— Не успели? Вы набрали МУгвамп4 и соединились с нами. Что же вам еще надо? — Последовала короткая пауза. — Послушайте, вы не оператор девять?

— Нет, я не оператор девять, и мне нужен номер МУ4-1111. Положите трубку, давайте закончим этот беспредметный разговор.

— Постой-ка, приятель. А вы, часом, не нормальный?

Эл шумно глотнул.

— Да… Да, полагаю, что да.

— Тогда откуда вы знаете номер?

— Я ничего не знаю, черт побери! Я звонил во «Френдли файненс компани», а вы влезли…

— Ничего подобного, вы сами соединились с коммуникационным центром МУгвамп4. Это очень подозрительно. Придется вас проверить.

В телефоне булькнуло. Эл почувствовал, что его ноги приросли к полу. Он не мог двинуться с места. Все, казалось, застыло. Кроме времени. Эл увидел, как стрелка больших настенных часов перескочила с 3.30 на 3.31.

Пот катился по спине Эла, безуспешно пытавшегося положить трубку на рычаг. Шевельнуть ногой тоже не удавалось. Он не мог даже мигнуть. К счастью, легкие продолжали сокращаться. Иначе он давно бы задохнулся.

Прошло еще несколько минут, и запертая дверь его квартиры распахнулась. В гостиную вошли три незнакомца, похожие, как близнецы, ростом не выше пяти футов, с лысыми, круглыми, как шар, головами, вросшими в широкие плечи, в плохо сшитых костюмах из голубой ткани.

Эл хотел извиниться за столь неожиданный паралич, лишивший его возможности встретить гостей, но язык не слушался. К тому же он подумал: а не эти ли лысые карлики виновники возникшей ситуации?

Самый краснолицый из карликов махнул рукой, и сила, державшая Эла, мгновенно исчезла, а он сам от неожиданности едва не упал.

— Какого черта…

— Вопросы задаем мы, — прорычал краснолицый. — Ты — Эл Миллер?

Эл кивнул.

— И очевидно, ты — нормальный? Значит, произошла ошибка. Мордекай, проверь телефон.

Второй карлик поднял телефонный аппарат и быстро разобрал его. Нахмурившись, он достал кусачки и перерезал провод.

— Эй, — возмутился Эл, — по какому праву вы разворотили мой аппарат? Вы же не из телефонной компании.

— Заткнись, — бросил краснолицый. — Ну, Мордекай?

— Вероятность один на миллион, — ответил тот. — Не сработал блок защиты, и частота его телефонного аппарата совпала с частотой нашей линии. Он случайно соединился с центром, Уолдмер.

— Значит, он не шпион?

— Вряд ли. Как вы видите, у него лишь зачатки интеллекта.

— Теперь ему известно о нашем существовании, — вмешался третий незнакомец. — Я предлагаю дезинтеграцию на молекулярном уровне.

— Опять жажда крови, Джованни? — одернул его Мордекай.

— Пока я командир, не будет никакой дезинтеграции, — добавил Уолдмер.

— Так что нам с ним делать? — недовольно спросил Джованни.

— Заморозим и отвезем в штаб-квартиру. Такие вопросы решают только они, — ответил Мордекай.

— Ну, с меня хватит! — взорвался Эл. — Не знаю, как вы попали в мою квартиру, но если вы немедленно не уберетесь отсюда, я…

— Довольно, — буркнул Уолдмер и топнул ногой.

Эл застыл, так и не успев закрыть рот.

Он пришел в себя в ярко освещенной комнате, заставленной сложными механизмами непонятного назначения. Число карликов-близнецов увеличилось до дюжины.

— Вы шпион? — спросил один из них, с толстыми румяными щеками.

— Какой еще шпион?! Я начал набирать телефонный номер, когда кто-то назвал меня оператором девять. И все.

— Не сработал блок защиты, — пробормотал Мордекай. — Совпадение частот.

— Да, печально, — покачал головой толстощекий. — Мы должны избавиться от него.

— Нет ничего лучше дезинтеграции, — пробурчал Джованни.

— Зачем прибегать к крайним мерам? Достаточно вывести его из текущего пространственно-временного интервала. Он действительно слишком много знает.

— Но я ничего не знаю! — простонал Эл. — Будьте любезны объяснить мне, кто вы такие и какого…

— Хорошо, — кивнул толстощекий. — Уолдмер, расскажи ему о нас.

— Вы находитесь в штаб-квартире тайного общества мутантов, ставящих целью захват власти на Земле. Как оказалось, вы случайно включились в нашу закрытую коммуникационную сеть МУтант4.

— Я думал, это МУгвамп4,— заметил Эл.

— Это кодовое название, — пояснил Уолдмер, — Теперь вам известно слишком много, и мы не можем оставить вас в текущем пространственно-временном интервале. Таким образом, мы вынуждены…

— Дезинтегрировать, — добавил Джованни.

— Вынуждены избавиться от вас, — твердо закончил фразу Уолдмер. — Но мы не хотим причинять вам страдания. С другой стороны, вам нельзя оставаться в этом пространстве-времени. Надеюсь, вам ясна наша точка зрения.

Эл покачал головой. Значит, эти карлики — мутанты, плетущие заговор против человечества? Вероятно, да. С какой стати они будут его обманывать?

— Послушайте, я не хотел набирать ваш номер. Вы сами говорите, что все произошло случайно. Выпустите меня отсюда, и я никому не скажу ни слова. Делайте что хотите, я вам не помешаю. Если вы мутанты, то, должно быть, можете прочесть мои мысли и понять, что я совершенно искренен…

— Мы еще не развили в должной мере телепатические способности, — ответил толстощекий. — Иначе мы не пользовались бы обычными средствами связи. Что касается вашей искренности, мы в ней не сомневаемся. Но у нас есть враги. И если вы попадете к ним в руки…

— Я не скажу ни слова! Я не открою рта, даже если мне станут загонять под ногти иголки.

— Нет, риск слишком велик. Вы должны уйти. Приготовьте темпоральную центрифугу.

Четверо мутантов во главе с Мордекаем сняли чехол с какого-то устройства, отдаленно напоминающего бетономешалку. Уолдмер и Джованни подтолкнули Эла клюку. На панели управления машины весело перемигивались разноцветные огоньки.

— Темпоральная капсула забросит вас в будущее, — объяснил Уолдмер. — Там о вас позаботятся. К двадцать пятому веку мы, несомненно, возьмем власть в свои руки. Вы будете единственным нормальным, оставшимся на Земле. Этаким живым ископаемым. Вас будут беречь. Вы станете музейной редкостью.

— При условии, что эта штука работает, — мрачно добавил Джованни. — Пока мы этого не знаем,

Эл шумно глотнул. Его уже привязывали к креслу в чреве центрифуги.

— Вы даже не знаете, работает ли она?

— В общем-то, нет, — признался Уолдмер. — Существующая теория подтверждает возможность лишь одностороннего перемещения во времени — в будущее. Поэтому нам не известно, что стало с теми, кого мы отправили туда. Разумеется, они исчезали из капсулы, поэтому мы полагаем, что они должны где-то появиться.

— О, — вздохнул Эл и закрыл глаза.

И кто вспомнит о его исчезновении, подумал он. «Френдли файненс компании? Скорее всего. Плакали их денежки. Ну и поделом. В некотором смысле они виноваты в том, что произошло.

А больше никто не станет возражать против путешествия Альберта Миллера. Его родители умерли, единственную сестру он не видел пятнадцать лет, а девушка, с которой он дружил в школе, давно вышла замуж и, по последним сведениям, родила уже третьего ребенка.

Тем не менее он любил свой двадцатый век. А как его встретит двадцать пятый? Если он вообще попадет туда.

— Приготовьтесь, — промурлыкал над ухом Мордекай.

— Жаль, что так получилось, — добавил толстощекий. — Но вы должны понимать, что никто и ничто не может стоять на пути Идеи.

— Естественно, — пробормотал Эл.

Люк закрылся и «бетономешалка» начала вращаться. Эла вдавило в кресло. Послышалось зловещее гудение, с каждой секундой оно усиливалось. Наконец раздался громкий хлопок — и все провалилось в темноту.

Он пришел в себя посреди широкого, безупречно чистого, слегка пружинящего шоссе, глядя на колеса автомобилей, проплывающих над головой. Прошло несколько минут, прежде чем Эл понял, что они не летят по воздуху, а движутся по прозрачной подвесной дороге.

Значит, машина времени сработала! Эл огляделся. Вокруг собиралась толпа. Все показывали на него пальцем и что-то кричали. Никто не решался подойти ближе чем на пятьдесят футов.

Эл с облегчением заметил, что и мужчины и женщины высоки ростом и обладают пышной шевелюрой. Их легкие одежды, похожие на туники, переливались всеми цветами радуги.

Эл поднялся на ноги и выдавил из себя улыбку.

— Я — Альберт Миллер. Из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Не могли бы вы сказать…

Конец фразы заглушили испуганные вопли. Собравшиеся отпрянули назад и в ужасе бросились врассыпную, будто увидели перед собой страшное чудовище. Тут Эл заметил приближающийся к нему приземистый, похожий на жука черный автомобиль. Он остановился в футах двадцати, откинулась дверца, и на дорогу выбрался водитель, облаченный в громоздкий скафандр.

— Доззинон мурифа волан, — прогремел усиленный динамиками голос.

— Я не понимаю, — ответил Эл. — Я тут впервые.

Водитель поднял какой-то предмет, напоминающий автомат, и направил его на Эла. Руки последнего туг же взметнулись вверх. Из широкого дула появился голубой шар. Он повис в воздухе, а потом поплыл к Элу. Тог кинулся в сторону, поскользнулся и упал. Шар опустился и поглотил пришельца из прошлого.

Элу показалось, что он попал в мыльный пузырь. Упругая, почти прозрачная поверхность подавалась при нажатии, но проткнуть ее не удалось.

Пузырь вместе с Элом вновь поднялся в воздух и подлетел к черному жуку. Водитель прикрепил его к заднему бамперу, сел в кабину, и машина рванулась с места, потащив за собой пойманную добычу.

Освоившись, Эл с интересом смотрел на высокие башни домов, площади, скверы, фонтаны. Прохожие провожали взглядами проплывающую мимо клетку-пузырь.

Спустя минут десять машина остановилась перед внушительным зданием. «Истфакью барнолл», — прочел Эл надпись на фасаде.

Из подъезда вышли трое в скафандрах и потащили пузырь с Элом внутрь здания.

Втолкнув пузырь в небольшую комнату, они захлопнули дверь. Через мгновение пузырь лопнул. Одна из стен отошла в сторону, открыв толстое стекло, за которым оказалась такая же комната. Трое мужчин мрачно смотрели на пришельца из прошлого.

— Миррифар алтроск? — прогремел динамик.

— Эл Миллер, из двадцатого века. И, уверяю вас, я попал сюда не по своей воле.

— Дарберал хазник? Квитгимар? Дорбфенк?

Эл пожал плечами.

— Я не понимаю вашего языка.

Мужчины переглянулись, один из них вышел из комнаты и спустя пять минут привел четвертого, высокого субъекта с окладистой рыжей бородой.

— Откуда вы? — спросил тот на чистом английском языке.

— Из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. А куда я попал?

— В две тысячи четыреста тридцать первый год. Каким образом вы здесь оказались?

— Если бы я знал… — вздохнул Эл. — Я хотел позвонить насчет ссуды, а… в общем, меня поймали толстобрюхие лысые карлики, жаждущие захватить власть на Земле. Они называли себя мутантами. И чтобы я им не помешал, засунули меня в машину и закинули в двадцать пятый век.

— Значит, вы — их шпион?

— Шпион? При чем тут шпион? С чего вы взяли?

— Они послали вас сюда, чтобы вызвать среди нас эпидемии давно забытых болезней. И нас не обманет ваша наивная история. Вы не первый, кто попадает к нам. И вас ждет та же судьба, что и остальных.

— Послушайте, тут какая-то ошибка, — пытался возразить Эл. — Я не шпион. Я не хочу участвовать в вашей войне с мутантами…

— Война закончена. Последний мутант уничтожен пятьдесят лет назад.

— Ну и отлично. Так почему вы боитесь меня? Я не причиню вам никаких хлопот. Если мутантов нет, чем я смогу им помочь?

— В пространстве-времени нет ничего абсолютного. В нашем четырехмерном континууме мутантов нет, но они затаились вокруг и ждут, чтобы ворваться сюда и сеять разрушения и смерть.

У Эла голова шла кругом.

— Хорошо, допустим, вы правы. Но я не шпион. Проверьте меня. Дайте мне испытательный срок. Оставьте меня здесь, и я докажу, что ни в чем не виновен.

— Вы забываете о том, что ваше тело кишит болезнетворными микроорганизмами. Лишь благодаря тому, что сразу после прибытия вас поместили в силовое поле, нам удалось избежать ужасных эпидемий.

— Сделайте мне прививки и убейте этих микробов, — молил Эл. — Для такого высокоразвитого общества, как ваше, это сущий пустяк.

— А генный код? — возразил бородач. — Вдруг вы несете в себе рецессивный мутантный ген, один из тех, что стоили человечеству нескольких столетий кровопролития.

— Нет! — воскликнул Эл. — Посмотрите на меня. Я высокий, стройный, без намека на лысину.

— Я говорю о рецессивном гене. Он может проявиться совершенно неожиданно.

— Даю слово не иметь детей, — твердо заявил Эл. — Чтобы не портить своими генами ваш сверкающий новый мир.

— Ваша просьба отклоняется, — последовал суровый ответ.

— Хорошо, — смирился Эл, понимая, что спорить бесполезно. — Да и не хочу я жить в вашем веке. Когда экзекуция?

— Экзекуция? — изумленно повторил бородач. — Термин двадцатого века, означающий… да, это значит… Неужели вы думаете, что мы можем… — Он умолк, не в силах повторить страшное слово.

— Убить меня? — помог ему Эл.

Бородач скривился. Казалось, его вот-вот вырвет.

— Гонним деф ларримог! — пробормотал он, обращаясь к стоящим рядом.

— Миррифор алтраск, — предложил один из них.

Бородач кивнул. К нему постепенно вернулась уверенность.

— Только такой варвар, как вы, — он взглянул на Эла, — мог предположить, что его хотят убить.

— А что же вы намерены со мной сделать? — поинтересовался Эл.

— Послать вас сквозь временную мембрану в мир, где правят ваши друзья мутанты.

Открылась дверь, в проеме появилась фигура в скафандре, раздался выстрел, и Эл вновь оказался в голубом пузыре силового поля.

Не слишком дружеская встреча, думал он, проплывая по коридору. Но их тоже можно понять. Пришелец из прошлого действительно опасен. Выдыхая воздух, он может заразить окружающих. Неудивительно, что толпа разбежалась, как только он открыл рот.

С другой стороны, просто смешно считать его шпионом мутантов. Тем более что последнего из них истребили пятьдесят лет назад. Хорошо хоть, что люди смогли победить этих лысых карликов. Он с удовольствием вернулся бы в 1969 год, чтобы сообщить Уалдмеру и остальным, что их план не удался.

А куда его теперь отправят? Через временную мембрану в мир, где правят мутанты, говорил бородач.

Из коридора Эл попал в просторную лабораторию и вместе с пузырем оказался сидящим на странном сооружении, чем-то схожем с электрическим стулом. Два техника деловито привязали его и теперь возились со стулом, щелкая тумблерами и проверяя контакты.

Эл умоляюще взглянул на бородача.

— Объясните мне, что происходит.

— Дело в том, что теория, реализуемая в этом устройстве, появилась лишь в двадцать втором веке, — ответил тот. — Поэтому мне трудно интерпретировать весь процесс в терминах вашего столетия. В общем, используя долиборовские силы, мы собираемся переместить вас вдоль универсального дормин-вектора… Вы понимаете, о чем я говорю?

— Не совсем.

— Но вы, разумеется, знакомы с концепцией параллельных миров?

— К сожалению, нет.

— Я хочу сказать, что мы передвинем вас в пространство-время, расположенное параллельно и касательно нашему.

У Эла поплыло в глазах.

— Передвигайте меня, куда хотите, — пробормотал он.

Бородач повернулся к технику.

— Ворстрар алтраск, — скомандовал он.

— Муррифар, — ответил тот и быстро, одну за другой, нажал три кнопки.

Перед глазами Эла что-то сверкнуло, и наступила темнота.

Снова Эл оказался на городской улице. Между неплотно пригнанными, покрытыми грязью бетонными плитами пробивались зеленые стебельки.

— Эй ты, — раздался чей-то грубый голос. — Хватит валяться. Поднимайся и пошли.

Эл повернулся и увидел черное дуло пистолета огромного калибра, который держал в руке толстый лысый карлик. Еще четыре мутанта стояли чуть сзади. Они выглядели точь-в-точь как Мордекай, Уолдмер и Джованни, если не считать пышных ярко-голубых костюмов, отделанных золотом.

— Где я? — спросил Эл.

— На Земле, где же еще. Ты прошел сквозь пространственный створ из континуума нормальных. Вставай, шпион. Нас ждут.

— Но я не шпион, — протестовал Эл, пока его заталкивали в желто-синий фургон. — Во всяком случае, я не шпионю против вас. Меня…

— Хватит, — рявкнул карлик с пистолетом. — Расскажешь все владыке.

Эла втиснули между двумя мутантами. Остальные трое уселись сзади. Фургон плавно тронулся с места.

— Могу я хоть узнать, какой сейчас год? — спросил Эл.

— Две тысячи четыреста тридцать первый, — ответил мутант слева.

— Но там тот же год!

— Разумеется. А чего же ты ждал?

Ответа у Эла не нашлось. Опустив голову, он несколько минут разглядывал ржавый пол фургона.

— А почему вы не боитесь моих микробов? Там меня держали в силовом поле, чтобы я не испортил им стерильный воздух.

— Неужели ты думаешь, что мы боимся микробов нормальных, шпион? — прорычал мутант справа. — Ты забываешь, что мы — высшая раса.

Эл кивнул.

— Действительно, я как-то упустил этот момент.

Фургон остановился, Эла выволокли наружу, сквозь толпу лысых карликов провели в гигантское здание, целиком отделанное граненым зеленым стеклом, и ввели в зал. В центре зала на троне восседал толстенный мутант.

— Поклонись владыке, — прошипели сзади.

Не возражая, Эл вместе с остальными упал на колени.

— Кого вы привели ко мне? — прогремел властный голос.

— Шпиона, ваша милость.

— Опять? Встань, шпион.

Эл поднялся на ноги.

— Заранее прошу извинить меня, ваша милость, но я хотел бы…

— Молчать! — взревел владыка. — Это нормальные послали тебя шпионить за нами?!

— Нет, ваша милость. Они боялись, что я шпионю за ними, поэтому передвинули меня в ваше пространство-время. Видите ли, я из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года.

И Эл коротко рассказал о своих злоключениях, начиная с телефонного звонка во «Френдли файненс компани» и кончая встречей со здешней полицией.

Владыка скептически хмыкнул.

— Всем известно, что нормальные собираются, используя пространственный створ, вторгнуться из своего призрачного в наш реальный мир и уничтожить нашу цивилизацию. Ты — один из их передовых разведчиков. Признавайся!

— Простите, ваша милость, но это не так. На другой стороне мне говорили, что я шпион из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, тут принимают за шпиона с другой стороны, но на самом деле…

— Хватит! — оборвал Эла владыка. — Увести шпиона и посадить в камеру! Позднее мы решим его судьбу.

В камере, куда бросили Эла, его поджидала компания. Худощавый юноша, по всем приметам пришелец с той стороны пространственного створа, помог ему встать.

— Туризам манифоск, — сказал незнакомец.

— Виноват, но я не говорю на вашем языке, — ответил Эл.

Юноша ухмыльнулся.

— Пустяки, зато я говорю на вашем. Меня зовут Даррен Фелп. Вы тоже шпион?

— Нет, черт побери! — рявкнул Эл. — Извините, я просто расстроен. Я Эл Миллер. А вы местный житель?

— Я? У вас странное чувство юмора. Разумеется, нет. Вы знаете не хуже меня, что в этом четырехмерном континууме не осталось ни одного нормального.

— Ни одного?

— Уже несколько столетий тут рождаются только мутанты. Но вы, должно быть, смеетесь надо мной? Ведь вы из группы Бейлеффорда, правда?

— Кого?

— Бейлеффорда. Бей-леф-форд! Нет? Тогда вы из штаба! — Фелп отступил на шаг и чинно поклонился. — Ваша честь, примите мои извинения. Мне следовало сразу…

— Нет, — прервал его Эл, — я не из вашей организации. Я не знаю, о чем вы говорите.

Фелп понимающе улыбнулся.

— Разумеется, ваша честь!

— Хватит! — рассердился Эл. — Почему мне никто не верит? Я не из Бейлеффорда и не имею отношения к штабу. Я попал сюда из тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Вы меня слышите? Из тысяча девятьсот шестьдесят девятого!

Глаза Фелпа широко раскрылись.

— Из прошлого?

Эл кивнул.

— Я случайно узнал о существовании мутантов в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, и они отправили меня на пять веков вперед, чтобы я не помешал осуществлению их планов. Однако в вашем мире мое появление встретили враждебно и передвинули меня через пространственный створ сюда, к мутантам. Но где бы я ни появился, меня всюду принимают за шпиона. А что делаете тут вы?

— Я? — Фелп широко улыбнулся. — Я шпион.

— Из две тысячи четыреста тридцать первого года?

— Конечно. Мы же должны знать, что поделывают наши друзья-мутанты. Я прошел через створ под невидимым экраном, но что-то сломалось, и меня заметили. Я сижу в этой камере уже месяц.

Эл потер подбородок.

— Подождите, а почему вы говорите на моем языке? На другой стороне им пришлось обращаться к помощи лингвиста.

— Все шпионы в совершенстве владеют английским, потому что мутанты говорят на этом языке. В реальном мире мы говорим на воркийском. Этот язык придумали нормальные для общения между собой во время мутантных войн. Ваш лингвист, по всей видимости, один из наших лучших шпионов.

— И здесь мутанты победили?

— Полностью. Триста лет назад в этом континууме мутанты создали машину времени, обеспечивающую перемещение не только в будущее, но и в прошлое, и в результате смогли уничтожить вождей нормальных до их появления на свет. В нашем, реальном мире двустороннее перемещение во времени невозможно. Собственно, с этого и началось разделение континуумов. Мы, нормальные, вели жесткую войну с мутантами в нашем четырехмерном пространстве и разделались с ними в две тысячи триста девяностом году. Ясно?

— Более или менее, — ответил Эл, подумав, что скорее менее, чем более. — Значит, в этом мире остались одни мутанты, а в вашем — только нормальные?

— Точно.

— И вы шпион с другой стороны.

— Ну наконец-то вы все поняли! Видите ли, строго говоря, этот мир всего лишь призрак, но он обладает некоторыми параметрами реальности. Например, если мутанты вас убьют, вы умрете. Навсегда. Поэтому около пространственного створа постоянно сохраняется напряженность. Мутанты строят планы вторжения в наш мир, и наоборот. А пока и мы, и они засылают шпионов. Но мне, как видите, не повезло.

— И что же вас ждет?

Фелп пожал плечами.

— Возможно, я просижу тут до смерти. А может, они решат использовать меня для шпионажа против нормальных.

Спустя полчаса трое мутантов отвели Эла на допрос в крохотную комнатенку с голыми стенами. Больше часа его подробно расспрашивали обо всем, что произошло после телефонного звонка в «Френдли файненс компани». Затем следователи ушли, и еще через два часа Эл вновь предстал перед владыкой.

— Миллер, ты доставил нам массу хлопот, — начал тот.

— Мне очень жаль, ваша…

— Тихо! Говорить буду я!

Эл промолчал.

— Мы проверили твою версию, и один из наших шпионов с той стороны подтвердил твои слова. Ты действительно попал к нам из двадцатого века. И что нам теперь с тобой делать? Обычно, поймав нормального, мы проводим его пси-обработку и отправляем обратно через пространственный створ шпионить для нас. Но в твоем случае мы не можем прибегнуть к стандартной процедуре, потому что ты не принадлежишь к миру нормальных. С другой стороны, нам несподручно держать тебя в камере. У государства нет лишних денег на твое содержание. И, как цивилизованное общество, мы не можем тебя убить.

— Я понимаю, ваша ми…

— Молчать! — Владыка пристально взглянул на Эла и продолжил, будто рассуждая вслух: — Однако мы можем провести на тебе некоторые эксперименты. Ты же ходячая коллекция микроорганизмов, смертельных для нормальных. Если мы, прежде чем начать вторжение в их призрачный мир, проведем бактериологическую атаку, победа нам обеспечена. Да, клянусь всеми святыми, ты послужишь нашей идее! Зекария!

— Да, ваша милость, — отдал честь один из увешанных лентами охранников.

— Отведи этого нормального в биологические лаборатории. В дальнейшем…

За спиной Эла что-то прозвенело, и владыка, казалось, застыл на троне. Обернувшись, Эл увидел, что в зал ворвалась группа нормальных во главе с Фелпом.

— Вот вы где! — заорал Фелп. — Я ищу вас по всему городу. — В руке он держал что-то вроде пистолета с острым, как спица, дулом.

— Что происходит? — спросил Эл.

— Вторжение! — воскликнул Фелп, — Наши войска прошли пространственный створ, вооруженные этими замораживателями. Они вызывают у мутантов мгновенный паралич.

— Когда… когда это случилось?

— Атака началась два часа назад. Одержана полная победа. Так вы идете или нет? У нас мало времени.

— А куда я должен идти?

Фелп улыбнулся.

— В ближайшую темпоральную лабораторию. Мы хотим отправить вас домой.

Дюжина торжествующих нормальных окружила Эла. С улицы доносились радостные крики. Как объяснил Фелп, победу обеспечило недавнее изобретение временного прерывателя. Новое оружие полностью блокировало связь между настоящим и будущим. Преимущество мутантов, заключающееся в возможности двустороннего перемещения во времени, было сведено к нулю. Мутанты будущего не смогли предупредить владыку о вторжении в их мир.

Эл слушал Фелпа вполуха. Во-первых, он понимал лишь каждое третье слово, а во-вторых, думал о возвращении домой.

Машина времени двадцать пятого века в общих чертах напоминала бетономешалку Уолдмера и Мордекая.

— Когда вас отправили к нам? — спросил Фелп, когда Эла усадили в кресло.

— Десятого октября, примерно в три тридцать дня, — ответил тот.

На трех дисках Фелп установил нужную дату.

— Вы окажетесь в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, но только в этом четырехмерном континууме. В нашем мире как я уже говорил, попасть в прошлое невозможно.

— Вы не представляете, как я вам благодарен, — улыбнулся Эл. Впервые после злосчастного звонка к мутантам он испытывал безграничную любовь ко всему человечеству. Наконец-то к нему отнеслись с сочувствием. А попав к себе, он забуду о мутантах и нормальных, шпионах и машинах времени…

— Ну, вам пора, — прервал его размышления Фелп. — A тq у нас еще много дел.

— Конечно-конечно, — согласился Эл. — Не смею вас задерживать.

Захлопнулся люк. Кто-то щелкнул тумблером. «Бетономешалка» начала все убыстряющееся вращение. Раздался резкий хлопок, будто из бутылки шампанского вылетела пробка. Эл мчался сквозь время, к родному 1969 году.

Он очнулся на полу своей квартиры на Двадцать третьей улице. Болело все тело. В голове проносились странные фразы вроде «темпоральной центрифуги» и «пространственного створа».

С трудом поднявшись, Эл потер виски.

«Ух, — подумал он, — ну и кошмары же могут присниться».

Подойдя к бару, Эл налил себе виски и одним глотком опорожнил бокал. Руки перестали дрожать, но образы лысых толстых карликов, сложных механизмов и широких сверкающих дорог не исчезли.

И тут он вздрогнул. Это был вовсе не сон1 Он действительно побывал в 2431 году и вернулся обратно, в его милый сердцу четырехмерный континуум.

Взглянув на телефон, Эл нахмурился. Насколько он помнил, Мордекай разобрал аппарат на части и перерезал провод. А теперь телефон стоял в целости и сохранности, готовый к пользованию. Может, Мордекай собрал его перед уходом?

Пожав плечами, Эл снял трубку и облегченно вздохнул, услышав длинный гудок. Он должен позвонить во «Френдли файненс компани» и добиться увеличения ссуды.

Эл успел лишь трижды повернуть диск, набрав МУ4, как в трубке что-то щелкнуло и раздался незнакомый голос:

— Оператор девять, говорите. Оператор девять, вы меня слышите?

У Эла отвисла челюсть. Так вот куда он попал. Его мышцы напряглись в попытке положить трубку на рычаг, но он, казалось, окаменел.

— Мне не нужен оператор, — услышал Эл собственный голос. — Должно быть, меня неправильно…

— Одну минуту, — перебили его. — Кто вы?

Всеми силами Эл пытался бросить трубку, но его голос продолжал:

— Я хотел задать вам тот же вопрос. Каким образом вы подсоединились к моему телефону? Я даже не успел набрать номер. Я…

Внутренне Эл кричал от ужаса. В этом континууме его прошлое (его будущее) осталось без изменений. Цепь странных событий вновь обрела начало. И вырваться из этого беличьего колеса, мрачно думал он, не удастся.

Тихий вкрадчивый голос

© Перевод Н. Евдокимовой

Впервые Брюс Робертсон увидел шкатулку в куче всевозможного хлама на прилавке; дело было в Лондоне, на Петтикот-лэйн. Это была маленькая шкатулка: дюйма три в длину, два — в ширину, а в высоту не больше трех восьмых дюйма. Сделана она была из какого-то металла (возможно, из алюминия), без всяких украшений, если не считать причудливой монограммы на крышке.

Казалось, чей-то спокойный голос шепнул Робертсону: «С твоей стороны будет совсем не глупо, если ты купишь эту шкатулку».

Робертсон взял шкатулку в руки. Торговец, небольшой человечек с ястребиным профилем и остроконечной рыжей бородкой, подозрительно косился на него черными блестящими глазками. Робертсон задумчиво прикинул на руке вес коробки, удивляясь своей заинтересованности. Вещица странная, ничего не скажешь. Тонюсенькая линия — не толще волоска — делит ее надвое, но, по-видимому, открыть шкатулку никак невозможно. На ощупь же холодна и поразительно легка.

«Ну же, — торопил голос, — купи. Не мешкай».

Губы Робертсона оттопырились в гримасе раздражения. Хозяин ларька выжидал, готовый к внезапному прыжку, если Робертсон попытается незаметно опустить шкатулку в свой карман. Но мысли Робертсона были весьма далеки от этого.

Он огляделся. Вокруг ларька кишели и толкались лондонцы, одержимые страстью к выгодным покупкам, стремящиеся приобрести шестипенсовую сковородку или ремень крокодиловой кожи всего за два с половиной пенса, и все это продавалось по воскресным утрам на своеобразном базарчике Ист-энда. В то утро Робертсон пошел на Петтикот-лэйн только смеху ради. У него кончался двухмесячный отпуск, проведенный в Европе. Вечером он должен был лететь на родину, в США, новым реактивным лайнером.

«Два-три шиллинга не деньги», — не унимался голос.

Робертсон нахмурился. Действительно ли это голос? Или просто внутреннее озарение? Он привык к тому, что у него бывают наития, и притом удачные. Он протянул шкатулку хозяину и спросил:

— Сколько?

— Три шиллинга шесть пенсов.

— А сколько бы она стоила, если бы вы не знали, что я американец?

Человечек напустил на себя оскорбленный вид.

— Я не запрашиваю, приятель. Три шиллинга шесть пенсов — и шкатулка твоя.

— Два шиллинга, — сказал Робертсон. — Кстати, для чего она служит?

— Это уж твое дело, приятель. Ты ведь покупаешь, не я. Полкроны, и ни фартингом меньше.

Полкроны — это тридцать пять центов, подумал Робертсон. Бутылка пива в Штатах столько стоит. Усмехаясь, он вынул мелочь, старательно отсчитал два шиллинга шесть пенсов и сунул металлическую шкатулку в карман твидового спортивного пиджака стоимостью в сорок гиней-

«Лучше переложи шкатулку из кармана пиджака в брючный карман. На Петтикот-лэйн орудуют ловкие пальцы».

Робертсон всерьез задумался, откуда же исходят все эти советы. Он так явственно слышал мягкий спокойный голос, словно тот раздавался в нескольких сантиметрах от его уха. Ощущение было неприятное и смущало. Робертсон начинал верить, что реклама не преувеличила и абсент, который он пил недавно, в самом деле стоит своих денег.

Так или иначе, совет был дельный. Робертсон надежно упрятал шкатулку в левый карман брюк, поближе к бумажнику. Мигом позже чья-то неумелая рука уже шарила в опустевшем кармане пиджака.

Робертсон ухватил воришку за руку и хладнокровно вонзил ногти в чужую ладонь. Подняв глаза, он увидел перед собой бледного, потного юношу — обладателя косматой гривы неимоверно густых черных волос.

— Неуклюже сработано, — бросил Робертсон. — Да и карман все равно пуст. Убирайся-ка отсюда, пока не попал за решетку.

— Да я ничего такого не хотел, начальник! Слово даю, я…

— Пшел вон! — рявкнул Робертсон и выпустил руку воришки. Тот, довольный, юркнул в толпу.

Робертсон решил, что достаточно насмотрелся на Петтикот-лэйн. В бумажнике у него лежали пятьдесят несмятых пятифунтовых бумажек, и следующий карманник мог оказаться квалифицированнее.

Усиленно работая плечами, он пробрался сквозь толпу, подозвал такси и вернулся в отель «Мэйфер». Было без чего-то двенадцать дня. В девять часов вечера из лондонского аэропорта отправлялся в трансатлантический рейс его самолет.

Под дверью номера скопились воскресные газеты. Робертсон сгреб их в охапку, вошел в номер, вызвал коридорного и велел принести ленч через полчаса.

Он вынул из кармана шкатулку и стал разглядывать ее, в недоумении покачивая головой. Через минуту он положил ее на каминную полку. Решил, что слышанный им голос был плодом воображения. А сама шкатулка просто брусок металла. Разве только…

Впрочем, ладно. Выброшенные полкроны меня не разорят, рассудил Робертсон. Он растянулся в непривычно мягком кресле — о благословенные старомодные отели Лондона! — и принялся праздно листать газеты. Он заранее решил, что проведет весь день в отеле. Бог свидетель, Робертсон и так уже по горло сыт достопримечательностями: он обошел весь Лондон, осмотрел и Вестминстерское аббатство, и Тауэр, и Британский музей, и все прочее с характерной для него напористостью и неутолимой любознательностью. Сегодня, в последний день отпуска, не грех и отдохнуть. Робертсон считал, что в Западной Европе повидал все стоящее. Завтра в это же время он будет в Нью-Йорке, вернется к увлекательному занятию — превращать деньги в еще большие деньги.

Брюс Робертсон был высок и плотно сбит, отличался легким изяществом движений и бойкой, уверенной речью. Пять лет назад, в тридцать один год, он стоил три четверти миллиона долларов. Теперь его состояние стало меньше на добрую треть: не так давно его постигли кое-какие превратности судьбы. Но в общем он явно преуспел, особенно если вспомнить более чем скромное начало. Первые свои биржевые операции, в 1952 году, он проводил с мелкими партиями по десять акций. За десять лет благодаря острому уму, цепкой памяти и гибкой совести Робертсон заметно выдвинулся. Он остался холост, но это не значило, что в его жизни не было места женщинам.

«Взгляни на шестую полосу "Таймс"», — предложил голос, так загадочно сопутствующий Робертсону от самой Петгикот-лэйн.

В первую секунду Робертсон не испытал ничего, кроме гнева. Очевидно, это галлюцинация, твердил он себе. А галлюцинаций он не терпел. Долгие годы он работал по шестнадцать часов в сутки, чтобы стать хозяином своей судьбы; и будь он проклят, если подчинится приказам бестелесного голоса.

Тем не менее он просмотрел шестую полосу.

Фельетон о жизни колонистов в Танганьике, статья об итальянской оперной труппе, выступающей в Эдинбурге, сообщение о том, что в Йоркшире родился двухголовый теленок… Робертсон пробежал глазами остальное — главным образом объявления. Его внимание привлекла крохотная заметочка в самом низу страницы.

Там значилось, что профессор Огюст Сен-Лоран из Брюсселя прибудет во вторник в Лондон для переговоров с руководителями английской горной промышленности.

«Доктор Сен-Лоран, — говорилось в заметке, — разрабатывает технологию добычи золота из морской воды; в настоящее время его исследования находятся в экспериментальной стадии».

Робертсон в задумчивости покусывал ноготь. Вот уже три года, как он следил за Сен-Лораном. Более ста тысяч долларов вложил Робертсон в акции южноафриканских золотодобывающих компаний. Он неуклонно увеличивал свои вложения, но готов был избавиться от них при первом же намеке на то, что возможен дешевый способ получения золота из морской воды. До сих пор у профессора Сен-Лорана было больше шансов извлечь солнечные лучи из огурцов, чем золото из моря.

«Но во вторник Сен-Лоран объявит о своем успехе, — мягко заметил голос. — Завтра — самое время продать золотые акции. Право же! Самое подходящее время».

— Черт возьми, не указывай мне, что делать! — взорвался Робертсон. Но тут же покраснел. Когда у человека галлюцинации — это само по себе скверно; когда он препирается с ними — это еще хуже.

В дверь постучали.

— Войдите, — раздраженно бросил Робертсон.

Появился столик на колесах, а за ним бой — человек лет шестидесяти, с пергаментным лицом.

— Ваш ленч, сэр. Или надо было подать на двоих?

— Конечно нет. Разве вы не видите, что я один?

— Ваша правда, сэр. Мне показалось, будто я слышал, как вы с кем-то разговариваете. Но я, должно быть, ошибся. Прошу прощения, сэр.

Дверь закрылась. Робертсон злобно посмотрел на столик с едой, на газету, на загадочную шкатулочку. Слишком долгий отпуск, вот в чем вся беда. Надо поскорее возвращаться — и за работу.

«Продай золотые акции, пока не уехал из Лондона».

Робертсон упал в кресло и вцепился руками в густые спутанные волосы. Закусил губу, но не слишком сильно, чтобы не выступила кровь.

И понемногу успокоился.

«Голос или не голос, — думал он, — а сплавить акции — неплохая идея. Пролежали они достаточно долго. Кто знает, вдруг на сей раз Сен-Лоран действительно набрел на что-то стоящее. Самое разумное — немедля убраться с рынка. Вот именно».

Он снял телефонную трубку и назвал телефонистке гостиничного коммутатора номер своего маклера. На лондонской бирже южноафриканские золотые акции тоже в ходу. В воскресенье, естественно, Берримэн не сидит в конторе, но, может быть, удастся дозвониться в его загородный дом, в Сэррей.

Трубку сняли после пяти гудков.

— К сожалению, мистер Берримэн с семьей уехали на целый день, сэр. Они в Кентербери.

— Послушайте, мне необходимо с ним связаться. Моя фамилия Робертсон. Робертсон.

— Да, конечно, сэр! Я передам мистеру Берримэну, что вы звонили.

— Не то. Сегодня вечером я уезжаю — лечу в Америку, и мне необходимо переговорить с ним до отъезда. Как вы думаете, когда он вернется?

— Довольно поздно, сэр. Надо полагать, часов в десять-одиннадцать.

Робертсон тревожно заерзал. В это время он будет пролетать над Атлантическим океаном. Отношения Робертсона с Берримэном не допускали, чтобы директивы о покупке или продаже акций передавались через третье лицо — или прямое указание Робертсона, или маклер палец о палец не ударит.

— Ладно, — сказал наконец Робертсон. — Если он случайно вернется до восьми часов, пусть позвонит мистеру Робертсону. Телефон он знает. После восьми — не трудитесь, — Он повесил трубку.

В крайнем случае сошло бы и письмо с рассыльным, но на Британских островах не принято слать письма с рассыльными. А жаль, к открытию биржи Берримэн знал бы, что должен продавать. Впрочем, Робертсон предпочитал поговорить с маклером лично. За дело надо браться очень тонко, иначе курс резко упадет, прежде чем будут реализованы все акции Робертсона. Берримэн достоин всяческого доверия, но это мероприятие требует особой личной заботы.

Робертсон нисколько не удивился, услышав вкрадчивый совет невидимого наставника: «В таком случае отложи отъезд. Задержись в Лондоне до завтра. Один день роли не играет».

— Ты, собственно, кто такой?

Ответа не последовало. Робертсон уставился на шкатулку, мирно стоявшую на каминной полке, и нервно сплел пальцы. Голос. И золотой кризис накануне возвращения в Америку. Что ж, никто не скажет, что Брюс Робертсон проявил недостаточную гибкость.

Он позвонил в билетную кассу и отменил заказ на девятичасовой рейс. После долгах пререканий ему забронировали место на самолете, который должен был лететь в полдень на другой день. Робертсон успеет связаться с Берримэном и проследить за сбытом золотых акций. А больше ничего и не нужно.

Теперь, когда у Робертсона появилось лишнее время, он наскоро проглотил ленч и отправился побродить напоследок по Пикадилли-серкус. Он прослонялся по Лондону почти весь день, пообедал в индийском ресторане на Риджент-стрит и в отель вернулся поздно. Наутро он проснулся в десятом часу.

Проснувшись, он тотчас же позвонил Берримэну в контору и двадцать минут кряду давал ему подробнейшие инструкции. Покончив с этим делом, Робертсон позвонил в бюро обслуживания при отеле и попросил заказать ему такси с таким расчетом, чтобы успеть в лондонский аэропорт к двенадцатичасовому рейсу.

Чемодан он уложил еще накануне, так что теперь делать было нечего — только позавтаакать и дождаться полудня. За дверью, как обычно, лежали утренние газеты. Робертсон отнес их в комнату и положил на кровать, собираясь просмотреть, когда вернется из ресторана.

В глаза ему бросился набранный самым крупным шрифтом заголовок на первой полосе «Дейли телеграф»:

110 ЧЕЛОВЕК — ЖЕРТВЫ АВИАКАТАСТРОФЫ.

Он пробежал глазами текст:

«Лондон, 19 августа. Вчера вечером погибли девяносто девять пассажиров и одиннадцать членов экипажа трансатлантического реактивного лайнера: он взорвался и упал в океан через час после вылета из лондонского аэропорта. С самолета, направлявшегося в Нью-Йорк, сообщили о неисправности мотора, когда самолет находился над океаном, в 10.08 по лондонскому времени, и почти сразу же после этого радиосвязь прекратилась…»

Брюс Робертсон бессильно опустился в кресло и добрых двадцать минут тупо разглядывал свои холеные ногти. Потом собрался с мыслями ровно настолько, чтобы перечитать сообщение. Да, это его самолет. И ему бы тоже лететь этим рейсом, если бы не решение задержаться в Лондоне еще надень — распродать золотые акции. А кто посоветовал?..

Шкатулка.

Робертсон схватил шкатулку и впился в нее глазами. Обыкновенная металлическая коробка, плоская, с причудливой монограммой… но с тех пор, как ему подвернулась шкатулка, он слышит голоса, и эти голоса спасли ему жизнь.

Он тряхнул головой. Да это просто все та же система наитий, которая принесла ему богатство и славу! Озарение — продать акции. Озарение — задержаться в Лондоне на ночь. Голоса тут ни при чем, вяло твердил он себе. Но, так или иначе, часом позже, когда настало время освободить номер, он положил диковинную шкатулочку в карман.

В лондонском аэропорту, когда Робертсон приехал туда к половине двенадцатого, стоял оглушительный гомон. Все говорили только о вчерашней катастрофе.

Не разжимая губ, Робертсон проследил за тем, как сдают его вещи в багажное бюро. Он предъявил документы, внес десять шиллингов пошлины за выезд из страны и сел в самолет.

Как Робертсон и ожидал, рейс прошел без особых потрясений. Полет длился восемь часов: Робертсона, пассажира первого класса, щедро ублажали шампанским, черной икрой и прочими деликатесами.

В аэропорт назначения прибыли в три часа дня по нью-йоркскому времени, Робертсон без труда прошел таможенный досмотр (вся его контрабанда следовала менее явными каналами) и к половине четвертого удобно расположился на Манхэттене, в своей богато обставленной шестикомнатной квартире с окнами на Ист-ривер.

Он не был суеверен. Но последние часы жизни в Лондоне маленькая плоская шкатулочка служила ему счастливым амулетом, и — по причинам, в которых он не сознавался даже самому себе, — несколько дней подряд он клал шкатулку в карман, выходя из дому.

На другой день после возвращения пришло известие из Лондона: профессор Лоран действительно сделал сенсационное открытие, позволяющее дешево извлекать золото из воды. На лондонской бирже золотые акции стремительно падали в цене, Робертсон продал свои как раз вовремя.

Назавтра какое-то предчувствие и знакомый шепот велели Робертсону держаться подальше от «Жиакомо» — первоклассного ресторана в центре города, куда он хотел было зайти. Робертсон уже прошел в зал. Но он научился уважать предчувствия! Он примирительно улыбнулся метру, попятился к выходу и пообедал во французском ресторане напротив. Впоследствии он узнал, что в тот вечер восемьдесят посетителей «Жиакомо» отравились рыбным ядом, съев какой-то недоброкачественный соус.

В четверг у Робертсона внезапно появился импульс купить ртутные акции «Амалгамэйтед текнолоджикал» — захудалой компании, далекой от благополучия. Он рискнул двадцатью тысячами долларов и приобрел эти акции по 8 3/4. В пятницу компания «Амалгамэйтед» объявила о получении крупного правительственного заказа и о том, что акционеров ждут немалые дивиденды. Новость ошеломила Уолл-стрит; три дня спустя Робертсон продал эти акции по 19 3/4, нажив на операции кругленькую сумму.

Так оно и повелось. Тихая подсказка, решение — и результат.

Робертсон не был суеверен. Но от двухнедельной полосы везения нельзя отшучиваться. Время от времени он вынимал плоскую металлическую коробочку из кармана, рассматривал ее, встряхивал, пытался открыть. При простукивании она издавала глухой звук, но открыть ее не было никакой возможности, да Робертсон и не слишком старался. Он знал, как обращаться с курицей, которая несет золотые яйца.

К этому времени у него в душе не осталось и тени сомнения. Шкатулочка приносит удачу. Голоса, которые ему порой слышатся, предчувствия, которые у него появляются, — все это исходит, как ни невероятно, из плоской металлической коробочки, за которую он заплатил полкроны лондонскому лоточнику. Робертсон не искал объяснений. Он был доволен тем, что есть, и то и дело пожинал плоды своей веры в пророческие таланты шкатулочки.

По вечерам любимым пристанищем Брюса Робертсона был Музклуб: это роскошное великосветское заведение за бешеные деньги предоставляло ему блестящее общество, по которому он столь безнадежно томился в молодости. Когда человек потягивает дорогие ликеры, утопая в плюшевом кресле, на фоне книжных полок с собраниями сочинений классиков в раззолоченных кожаных переплетах, он забывает о своем низком происхождении.

Робертсон осушил рюмку двадцатилетнего арманьяка и сердечно улыбнулся стюарду, который вновь налил ему коньяку. Затем обернулся к Перри Меррику:

— Да, Перри, по-моему, у меня сейчас прямо полоса удач.

Меррик — коротышка с одутловатым лицом, имеющий чересчур много денег и чересчур много разведенных жен, — выпил шартрез залпом, как дрянное виски.

— Я ведь за тобой слежу, Брюс. Сперва эта история с заменой рейса…

— Ну, это слепой случай, — сказал Робертсон с пренебрежительным легкомыслием.

— Потом продажа золотых акций перед самым началом паники. И авантюра с ртутными акциями. А на прошлой неделе — акции обанкротившихся железнодорожных компаний.

— Ерунда, Меррик, — зарокотал из дальнего угла комнаты старый сварливый Ллойд Декстер. Он опустил газету, которая загораживала его лицо. — Неужто вы не понимаете, что вся эта болтовня о слепой удаче и магических действиях просто нелепа? Очевидно, Робертсон внимательно изучает тенденции рынка, и это единственное разумное объяснение его финансовых успехов.

— Но это не объясняет, почему он отказался лететь самолетом, который тут же разбился, — возразил Меррик, — Биржевые спекуляции — согласен, но чем вы объясните…

— Я готов согласиться, что замена рейса — чистая удача, — допустил Декстер. — Но все остальное, все финансовые маневры — это просто следствие ума и хитрости, ничего более таинственного тут нет!

Робертсон скромно улыбнулся.

— Ценю ваше высокое мнение о моей изворотливости, Ллойд, но только вы не правы.

— Что такое?

Робертсон вынул из кармана металлическую коробочку и положил ее к себе на ладонь. До сих пор он не рассказывал q шкатулке ни одной живой душе, но теперь вдруг захотел поставить вздорного осла Декстера на место, да и сама шкатулка, казалось, молчаливо подтверждала, что сейчас самое подходящее время открыть тайну успеха.

— Видите вот эту шкатулку, Ллойд?

Декстер кивнул. Меррик вытянул шею, выпучил налитые кровью глаза.

— Я купил ее в Лондоне в тот самый день, когда должен был лететь в Америку. Заплатил полкроны какому-то лоточнику на Петтикот-лэйн. Шкатулка разговаривает со мной, джентльмены. Дает советы.

— Не валяйте дурака, Робертсон! — загремел Декстер в бешенстве. — Вы что, хотите нас уверить…

— Да, шкатулка говорящая. Она велела мне лететь другим самолетом, велела продать золотые акции, велела купить ртутные. Пока что она ни разу не ошиблась.

Ллойд Декстер сердито сверкнул глазами.

— Робертсон, я никогда не подозревал вас в склонности к мистике, да и сейчас не подозреваю. Очевидно, басней о шкатулке вы хотите заморочить нам голову.

Робертсон беспечно усмехнулся.

— Я говорю совершенно серьезно. Шкатулка дает мне советы. Например, — добавил он, уловив знакомый шепот, — она говорит, что если я сейчас с вами распрощаюсь и перейду в красный зал, то встречу там Фреда Райнера…

— Не может этого быть! Райнер в Чикаго! — взорвался Декстер.

— Встречу там Фреда Райнера, — продолжал Робертсон как ни в чем не бывало, — и еще до полуночи мы с ним заключим сделку — закупим зерно на корню, и я заработаю больше ста тысяч. Желаю вам всего наилучшего, джентльмены.

Прошло несколько дней. Поздним вечером Робертсон сидел дома и смотрел по стереовизору какой-то старый фильм, как вдруг услышал звонок в дверь. На пороге стоял Перри Меррик.

— Перри! Какими судьбами в такой час?

— Мне надо с тобой потолковать, Брюс. Ты один?

Робертсон кивнул.

— Входи. Выпить хочешь?

— Нет, нет, спасибо.

Меррик был бледен, взвинчен, обеспокоен. Он достал сигарету, зажал ее в пухлых трясущихся пальцах и чересчур долго не мог зажечь. Наконец он сказал:

— Прослышал о твоей сделке с Райнером, Брюс. Все получилось так, как ты и ожидал.

— Конечно. А Фред все говорил, что я совершаю безумство. Пари держу, теперь он раскаивается.

Меррик провел языком по губам.

— Ты сказал, что Фред в красном зале, и он действительно был в красном зале, но ведь никто не знал, что он вернулся в Нью-Йорк. Ты-то сам знал? Слушай, вы с Фредом не подстроили все заранее?

— Конечно нет, Перри. Разве это на меня похоже?

— Надеюсь, что нет, — ответил Меррик. У него дрожали руки, — Так вот, ты рассказал о шкатулке, что дает тебе верные советы, и доказал свои слова. Во всяком случае, так я считаю. Мне надо знать точно, Брюс.

Робертсон подался к собеседнику, проницательно заглянул ему в глаза.

— Что у тебя стряслось, Перри?

— У меня одно за другим было несколько… э-э… неудачных мероприятий. Твое везение, только наоборот.

— Ясно.

— У меня почти ничего не осталось, Брюс.

— Даже последнего миллиона?

Меррик не улыбнулся.

— Все гораздо хуже, чем ты полагаешь. Хуже, чем можно представить.

— Вот как! Мне очень жаль это слышать, — сказал Робертсон с долей искренности. В клубе будет скучно без Меррика.

— Ты можешь мне помочь, Брюс. Но я хочу просить многого, и ты, пожалуй, не…

— Никогда не думал, что мне придется одалживать деньги Перри Меррику, — перебил Робертсон. — Но если речь идет о какой-нибудь малости, чтобы перебиться, то это наверняка можно будет устроить. Не волнуйся.

— Нет. Я не прошу взаймы, — ответил Меррик.

— Но…

— Ты правду рассказывал про свою шкатулочку, Брюс? Чистую правду?

— Могу поклясться на кредитных билетах, — заверил его Робертсон. — Что греха таить, я иной раз привираю, но это не тот случай. Шкатулка себя оправдывает.

— Можно на нее посмотреть?

Робертсон вынул ее из кармана и вручил Меррику. Тот внимательно осмотрел ее, исследовал все грани, потрогал тоненькую разделительную линию.

— Она открывается?

— По-моему, должна открываться, но я так и не понял, каким образом. Сейчас я меньше всего думаю о том, что у нее внутри. Не хотел бы я ее сломать.

Меррик поднес шкатулку к самому уху, словно надеялся услышать шепот мудрого советчика или хотя бы тиканье какого-то механизма. Затем вернул шкатулку Робертсону.

— Говоришь, оправдывает?

— Два раза не повторяю, Перри.

Меррик кивнул. Долгое время он не произносил ни слова, затем сказал:

— Мне ужасно не повезло. За что бы я ни взялся, все получается из рук вон плохо. Куда бы ни вложил деньги — всюду теряю.

— Со мной тоже так бывало, — елейно посочувствовал Робертсон.

— Сейчас я готов на все, — тихо продолжал Меррик. — У меня отчаянное положение. Брюс, я дам тебе пятьдесят тысяч долларов за твою шкатулку. Наличными. У меня останется только-только, чтобы начать карабкаться сначала.

Неожиданное предложение ошеломило Робертсона. Шкатулка его ни о чем не предупреждала, да и сам он не ожидал такого поворота.

— Нет, — ответил он, не задумываясь. — Категорически нет. Шкатулка не продается.

— Шестьдесят тысяч, — прохрипел Меррик. — Или просто дай мне ее на время. Пока счастье не переменится. Она мне позарез нужна, Брюс.

— Нет. Никогда. Ты ведь не просишь, чтобы тебе кто-нибудь продал свое сердце или печень? Вот то же самое для меня эта шкатулка. Она уже не раз спасала мне жизнь. Да я бы и на час не расстался с ней даже за…

«Сейчас же избавься от шкатулки, — услышал он. — Согласись на предложение Меррика. Сегодняшний вечер — лучшее время, чтобы сбыть шкатулку с рук. Владеть ею дальше опасно и неразумно».

Робертсон потерял горделивую осанку лишь на какую-то микросекунду, но тут же поборол рефлекс, заставивший его разинуть рот от удивления. Избавиться от шкатулки? Он восстановил душевное равновесие. Если так велит голос, надо ему подчиниться. Робертсон привык во всем полагаться на суждение шкатулки, и, если вдруг владеть ею стало небезопасно, он с удовольствием переиграет. Секрет успеха — вовремя перестать ставить на фаворита, вовремя бросить карты.

Вот только… Меррик тоже слышал предостережение?

Очевидно, нет. Меррик в это время говорил:

— Заклинаю тебя, Брюс, не будь так жесток! Поверь, сегодня вечером я дважды был близок к тому, чтобы пустить себе пулю в лоб. А потом решил: пойду-ка к тебе и попытаюсь купить шкатулку.

Робертсон всмотрелся в серое, измученное лицо Меррика.

— Не многим бы я уступил шкатулку, Перри.

— Неужели… ты, значит…

— Пятьдесят тысяч — и шкатулка твоя. Только давай договоримся: за мной остается право выкупить ее у тебя за те же деньги, скажем, через месяц. Этого времени тебе вполне хватит, чтобы стать на ноги.

— Конечно, Брюс! Так будет справедливо! Не знаю, как тебя благодарить. Ты не представляешь, чем я тебе…

— Уже поздно, Перри. Не будем терять время на речи и изъявления чувств. Шкатулка твоя. Давай деньги — и забирай ее.

Робертсон мысленно улыбнулся. По-видимому, шкатулка протянула дольше, чем ее полезность, иначе не подала бы такого совета. Быть может, она вот-вот сгорит. Быть может, она уже не способна к точным предсказаниям. Так или иначе, Робертсон сам берется предсказать: счастье бедного Меррика не изменится. Чудесная шкатулочка не окупит его денег.

Поздней ночью в его спальне зазвонил телефон. Брюс Робертсон повернулся на другой бок и притворился, что не слышит настойчивого дзиньканья. Он дорожил своим сном. Но телефон не унимался; он прозвенел седьмой раз, восьмой, девятый.

Не размыкая слипшихся век, Робертсон наугад протянул руку к телефону, пошарил в темноте, снял трубку, подтащил к уху.

— Робертсон слушает.

— Брюс, это Перри Меррик говорит. — Голос у Меррика был чрезвычайно взволнованный. Усилием воли Робертсон стряхнул с себя остатки сна.

— Ну что еще, Перри?

— Шкатулка, Брюс. Эта шкатулка вышла мне боком!

— То есть как?

— Я знаю, что звонить в четыре часа ночи не принято, но мне страшно, Брюс.

— Да перейдешь ты наконец к делу? — вскипел Робертсон.

— Я только что принял первое сообщение шкатулки, — нерешительно сказал Меррик. — Она меня за… запугивала. Если я, мол, немедленно не избавлюсь от шкатулки, у меня будут неприятности. Мне это непонятно, Брюс.

— Мне тоже. Какие именно неприятности?

— Во-первых, у меня отнимут шкатулку. Сейчас она заперта в моем сейфе.

— Почему ты звонишь мне, а не в полицию?

— Мне кажется, голос имел в виду не простую кражу, — пояснил Меррик. — Он как будто намекал на что-то еще, на что-то совершенно непостижимое. Я так перепугался. Лучше бы я не связывался с этой шкатулкой.

— Не будь идиотом, — сказал Робертсон. — Ты уверен, что ничего не напутал в сообщении?

— Слушай-ка, Брюс, давай лучше все отменим. С таким чудом, как эта шкатулка, шутки плохи. Что, если я сяду в такси, отвезу тебе шкатулку прямо сейчас (или, если хочешь, рано утром) и мы расторгнем сделку, ладно?

— Нет. — Робертсону вовсе не улыбалось потерять пятьдесят тысяч долларов, а еще меньше — очутиться сейчас рядом со шкатулкой. Жаль, конечно, беднягу Меррика, — Извини, Перри, но у тебя, скорее всего, кошмары. Постарайся снова заснуть, а завтра в клубе за ленчем мы с тобой увидимся и все обсудим. Спокойной ночи, Перри.

Он потянулся было положить трубку. Голос Меррика донесся едва слышно:

— Брюс, постой! Не вешай трубку! Брюс!

Трубка замерла на весу.

— Брюс, тут кто-то есть! Брюс! Брюс!

Робертсон услышал внезапный вопль, приглушенный и далекий. Он нахмурился, помедлил, снова поднес трубку к уху.

— Перри? Перри, что там происходит?

В трубке гудели сигналы отбоя.

Робертсон приподнялся, сел, протер глаза и зевнул, окончательно разогнав сон. Дело, по-видимому, весьма серьезное. С Перри Мерриком что-то случилось — неизвестно, что именно. Робертсон повесил трубку, зажег ночник у изголовья и набрал номер Меррика. Никто не ответил.

«Вызвать полицию?» — размышлял Робертсон. Это самый логичный шаг. Налаженный мишурный мирок волшебных шкатулок и пророческих предчувствий внезапно повернулся к нему чужой и пугающей стороной.

Он подержал трубку еще секунду-две, потом повесил. Набрал номер из одной цифры. Заспанная дежурная ответила:

— Справочная.

— Дайте мне, пожалуйста…

— Это лишнее, — заметил чей-то иронический, до странности легкий голос. — Будьте добры положить устройство связи на место. Поговорим.

Ошеломленный Робертсон повесил трубку. В ногах его постели кто-то стоял. Человек (человек ли?) не выше полутора метров росту, с круглым лысым черепом, большими круглыми глазами, не обрамленными ни бровями, ни ресницами, плоским носом и широким неулыбчивым ртом.

Ушей у него не было. Кожа красивого голубоватого цвета светилась в полумраке комнаты.

— Как вы сюда попали? Кто вы такой? Что…

— Вы именуете себя Брюсом Робертсоном?

— Да, но… послушайте, у меня здесь повсюду сигнализация от воров! Ночью сюда абсолютно невозможно забраться! Невозможно!

Незнакомец не обращал внимания на гнев Робертсона.

— Можно здесь присесть? — вежливо спросил он, указав на кресло у постели. Он сел, не дожидаясь ответа. — Прошу снисходительно отнестись к тому, что я прервал ваше ночное отдохновение, добрый сэр. Но допущены ошибки, и их необходимо исправить.

— Ошибки? Исправить? Вот что, приятель, я трезв как стеклышко, и всего этого в действительности нет. Вы галлюцинация. У меня кошмар. Не стоило на ночь есть омара, да еще две пор…

— Милости прошу убедиться в реальности моего существования, — пригласил незнакомец.

— О реальности не может быть и речи. Сигнализация от воров…

— Уверяю вас, что я вполне реален. Можете называть меня звукосочетанием Морверад. Я из Бюро переделок.

— Стойте! — прервал ею Робертсон. — Я не знаю, кто вы такой и что делаете в моей квартире, но лучше убирайтесь отсюда той же дорогой, какой вошли, иначе…

Он не договорил. Незнакомец извлек из туники маленькую вещицу и стиснул ее в ладонях.

Робертсон прищурился, чтобы лучше разглядеть вещицу в голубоватом отблеске кожи незнакомца.

— Минуточку, — хрипло прошептал Робертсон. — Вон та штука, что вы держите…

— Да, да! Эта. — Морверад протянул предмет, который мог быть или шкатулкой, накануне проданной Меррику, или ее двойником.

— Да. Эта. Где вы ее взяли?

— Я обнаружил этот вариостат во владении некоего Перри Меррика, — объяснил Морверад. — Чтобы разыскать его, пришлось потратить несколько недель.

— Что вы сделали с Мерриком?

— Ничего такого, что возымело бы длительный эффект, — учтиво ответил незнакомец. — Я обязан был проследить путь вариостата по всем завихрениям. Мне стало ясно, что Меррик владеет им недавно. Пришлось применить к Меррику квадратуру Вайна, после чего он открыл мне, что получил вариостат от вас. Я пришел к вам без промедления.

Квадратура Вайна. И мерцающие голубоватые человечки без ушей. У Робертсона все поплыло перед глазами.

— Нет оснований для страха, — продолжал Морверад, — Надо только ликвидировать последствия того, что вы случайно нашли вариостат.

— Не подходите, — предостерег Робертсон, так как человечек встал с кресла и двинулся к постели. — Я позвоню в полицию. Я буду звать на помощь. Я…

— Прошу вас, — успокоительным тоном прошелестел Морверад. — Квадратура отнимет какую-то секунду. Это ведь несложный вопрос тригеминального внушения. Давно уже обходятся без трепанации и… нет, не сопротивляйтесь. Однако погодите, добрый сэр.

Робертсон поднял глаза, отчасти рассерженный, отчасти перепуганный до одури, но тут две холодные руки коснулись его плеч. Незнакомец мягко заставил Робертсона снова лечь на подушку. Робертсон сознавал, что над ним, как две виноградины во тьме, светятся глаза Морверада; чуть погодя у потолка будто взорвалась бомба, и Робертсон лишился чувств.

Он очнулся. Будильник на ночном столике показывал 4.23. Перед самым обмороком было 4.20. Значит, миновали две-три минуты, но казалось, что на самом деле прошло неизмеримо больше времени. От боли у Робертсона раскалывалась голова.

— Вот так, — говорил между тем Морверад. — Простейшая взаимосвязь причин и следствий. Распутать будет нетрудно.

— Рад слышать, — ответил Робертсон. — Вы кончили свою квадратуру?

— Безусловно, я собрал все нужные сведения. Восстановил недостающее звено цепи.

— Великолепно, — сказал Робертсон. — А теперь проваливай, чертова иллюзия, и дай человеку…

— Вы приобрели вариостат восемнадцатого августа текущего года по местному исчислению времени в Лондоне. Расстались с ним пять часов назад (значение приближенное). Сейчас вариостат конфискован, но необходимо переделать времен» ную ткань от сегодняшнего дня и вплоть до восемнадцатого августа.

Морверад говорил со спокойной убежденностью, от которой волосы поднимались дыбом. Робертсон сел в постели, обхватил колени руками и стал вслушиваться, чувствуя, как у него кровь стынет в жилах.

— Вариостат миновал один дехрониксный интервал и был утерян в Ригфорре в 7—68/8 абсолютного времени. Он описал внепространственную кривую, которая вернула его в континуум, в девятое августа по местному исчислению. Он попал в ту часть Англии, что именуется Корнуолл, где был обнаружен лицом, не знакомым с его назначением. Нашедший отказался следовать советам вариостата и выбросил его в груду металлолома. По пути в переплавку вариостат затерялся и был найден другим лицом, тоже не осведомленным о его назначении; переменив нескольких владельцев, шестнадцатого августа был привезен в Лондон, где попал во владение Элфреда Сайкса — торговца металлическими изделиями. Утром восемнадцатого августа Сайке выставил его на продажу. В самом непродолжительном времени вы приобрели вариостат по его же совету. В цепи событий вы были первым, кто послушался совета вариостата, а потому все ваши поступки с того момента до настоящего времени образуют несомненный и все расширяющийся противотемпор, который следует отрегулировать. Вы улавливаете мою мысль?

— Не совсем, — одурманенно сказал Робертсон. — Но я рад, что все будет улажено. Мне бы не хотелось, чтобы расширяющийся противотемпор остался неотрегулированным.

— Ага! В этическом отношении вы согласны! Значит, не будет трудностей и в моральном!

— Чего? — переспросил Робертсон, мрачно ломая себе голову, что такое противотемпор. Или, если на то пошло, дехрониксный интервал.

Морверад сказал:

— Я в восторге от вашей доброй воли к сотрудничеству. Она так понятна' Если у человека хватило ума воспользоваться функциями интуитивного накопителя данных (а это и есть назначение вариостата), то он, конечно, оценит серьезные последствия, связанные с дальнейшим расширением противотемпора. Поздравляю вас с подобной проницательностью и с высоким сознанием долга, мистер Робертсон.

— Спасибо.

— Зачинить щель будет просто. Я создам дехрониксный интервал — управляемый, учтите, совсем не похожий на тот, куда провалился вариостат. Отведу сначала вариостат, а затем и вас по вселенской трубе к моменту приобретения и помогу вам вернуться в положенную фазу. Этим делом лучше заняться безотлагательно, иначе противотемпор будет расширяться.

Окончательно сбитый с толку, Робертсон отважился заметить:

— По-моему, это превосходная мысль.

Внезапно вокруг постели вспыхнул пурпурно-фиолетовый свет. Морверад отошел за пределы силового поля.

— Запомните, мистер Робертсон, противотемпор вы должны переделать сами, но я не разрешу вам миновать эту точку вселенской линии, пока ошибка не будет исправлена. Вам все ясно?

— Полагаю, вы хотите…

Без предупреждения пурпурно-фиолетовый свет сместился к противоположному, красному концу спектра. Затем комната исчезла.

— Стойте! — заорал Робертсон. — Вы же не объяснили…

Ярко-красный свет мигнул и погас.

Робертсон опять очутился в Лондоне.

Было воскресное утро, конец августа, он стоял на Петтикот-лэйн. Впереди на три или четыре квартала тянулись ларьки уличных торговцев. Жители Лондона, обожающие покупать ненужные мелочи, битком забили узенький проход. На Роберт-соне был твидовый пиджак — тот самый, за сорок гиней. Утренний воздух дышал прохладой. Морверада не было видно.

Робертсона поразило одно обстоятельство. Никто и ничто не двигалось. Гирлянда разноцветных флажков, вывешенная над ближайшей к нему палаткой, странно застыла в невероятной позиции; как вкопанные замерли теснящиеся лондонцы, не шевелились продавцы в ларьках и палатках. Остановилось время.

У Робертсона голова пошла кругом. Он перебрал в памяти все, что с ним случилось.

Была эта хитрая штуковина — как, бишь, она называется? — вариостат. Она миновала де… дехрониксный интервал, надо понимать, в прошлом, то есть сейчас. Очевидно, вариостат — это автоматический предсказатель. Только Робертсону не положено им пользоваться, потому что по всем правилам вариостату нечего делать в том времени, где живет Робертсон, и из-за этого получился тот самый противотемпор.

Робертсон приложил ладони к вискам, потер их. Головная боль не утихла. Вокруг него все еще никто не двигался.

Маленький человечек — Морверад, что ли? — каким-то образом перебросил Робертсона во времени на несколько недель назад, в то утро, когда он купил вариостат. Робертсон думал: «Весь смысл в том, чтобы опять подойти к ларьку того же самого торговца, но только на этот раз не покупать вариостат. Тогда Морверад тихо и спокойно отправит эту вещицу на место и избежит противотемпора».

Очень жаль, что приходится терять такую удобную шкатулочку, думал Робертсон. Но ничего не попишешь, стоически утешал он себя. Выбора нет. Если он не послушается и снова купит вариостат, Морверад рано или поздно настигнет его и отшвырнет обратно в Лондон, в восемнадцатое августа; так он и будет крутиться, как белка в колесе, пока добровольно не откажется от вариостата.

Итак, приходится быть покладистым. Но что потом?

Потом, без сомнения, он заново проживет эти недели, но на этот раз без шкатулки. Робертсон пожал плечами. Обойдется. Он помнит все советы вариостата, все до единого: поменять билет на самолет, продать золотые акции, купить ртутные и так далее. Всего и дела-то — с самого начала повторить ту же самую цепь решений. Да ему вообще не нужен вариостат. Он сам умеет принимать решения, и чаще всего удачные.

Робертсон окончательно убедил себя. Так и быть, он отречется от вариостата.

В тот миг, как он принял это решение, неподвижность кругом дрогнула. Открылся дехрониксный интервал, пропустив его в восемнадцатое августа. Флажки затрепетали на ветру, кокни стали яростно торговаться за полупенсовые сокровища, торговцы принялись скрипучими голосами зазывать толстых туристов.

Робертсон зашагал по узкой улочке. Где же торговец с бородкой? Ага, вон там.

Робертсон перешел на другую сторону улочки. Сухопарый торговец улыбался покупателям, обнажая скверные зубы, а на прилавке в куче всевозможного хлама маняще возлежала металлическая шкатулка. Робертсон остановился у ларька. Вариостат снова шепнул: «С твоей стороны будет совсем не глупо, если ты купишь эту шкатулку».

Робертсон взял вариостат в руки.

— Сколько стоит?

— Три шиллинга шесть пенсов.

Робертсон положил вариостат на место.

— К сожалению, мне это не подходит.

— Два и шесть пенсов, — молящим тоном предложил торговец.

— Да я ее и за фартинг не возьму, — сказал Робертсон. — Это мое последнее слово. Слышите меня, Морверад? Я отказался от вариостата. — Он быстро отошел.

В тот же миг противотемпор пришел к концу. Временной континуум, до неузнаваемости искаженный тем, что вариостат находился у Робертсона, мгновенно принял подобающий вид. Ни с того ни с сего Брюс Робертсон остановился метрах в шести от злополучного ларька, потер лоб, оглянулся. Шкатулки уже не было. Он пожал плечами. Никчемный кусок металла, не более того. Робертсон не представлял себе, с чего это вдруг ему взбрело в голову прицениться. Он пробрался сквозь толпу, подозвал такси и вернулся в отель.

Увидеть невидимку

© Перевод В. Баканова

И меня признали виновным, приговорили к невидимости на двенадцать месяцев, начиная с одиннадцатого мая года Благодарения, и отвели в темную комнату в подвале суда, где мне, перед тем как выпустить, должны были поставить клеймо на лоб.

Операцией занимались два государственных наемника. Один швырнул меня на стул, другой занес надо мной клеймо.

— Это совершенно безболезненно, — заверил громила с квадратной челюстью и отпечатал клеймо на моем лбу. Меня пронзил ледяной холод, и на этом все кончилось.

— Что теперь? — спросил я.

Но мне не ответили; они отвернулись от меня и молча вышли из комнаты. Я мог уйти или остаться здесь и сгнить заживо — как захочу. Никто не заговорит со мной, не взглянет на меня второй раз, увидев знак на лбу. Я был невидим.

Следует сразу оговориться: моя невидимость сугубо метафорична. Я по-прежнему обладал телесной оболочкой. Люди могли видеть меня — но не имели права.

Абсурдное наказание, скажете вы? Возможно. Но и преступление было абсурдным: холодность, нежелание отвести душу перед ближним. Я был четырехкратным нарушителем, что каралось годичным наказанием. В должное время прозвучала под присягой жалоба, состоялся суд, наложено клеймо.

И я стал невидим.

Я вышел наружу, в мир тепла. Только что прошел полуденный дождь. Улицы подсыхали, воздух был напоен запахом свежей зелени. Мужчины и женщины спешили по своим делам. Я шел среди них, но меня никто не замечал. Наказание за разговор с невидимкой — невидимость на срок от месяца до года и более, в зависимости от тяжести нарушения. Интересно, все ли так строго придерживаются закона?

Я ступил в шахту лифта и вознесся в ближайший из Висячих садов. То был Одиннадцатый, сад кактусов; их причудливые формы как нельзя лучше соответствовали моему настроению. Я вышел на площадку, приблизился к кассе, намереваясь купить входной жетон, и предстал перед розовощекой, пустоглазой женщиной.

Я выложил перед ней монету. В ее глазах мелькнуло подобие испуга и тут же исчезло.

— Один жетон, пожалуйста, — сказал я.

Никакого ответа. За мной образовалась очередь. Я повторил просьбу. Женщина беспомощно подняла глаза, затем уставилась на кого-то сзади меня. Из-за моего левого плеча протянулась чья-то рука и положила перед ней монету. Женщина достала жетон. Мужчина, стоявший за мной, взял жетон, опустил его в автомат и прошел.

— Дайте мне жетон, — потребовал я.

Другие отталкивали меня. И ни слова извинения. Вот они, первые следствия невидимости. Люди в полном смысле слова смотрели на меня как на пустое место.

Однако вскоре я ощутил и преимущества своего положения. Я зашел за стойку и попросту взял жетон, не заплатив. Так как я невидим, никто меня не остановил. Сунув жетон в прорезь автомата, я вошел в сад.

Вопреки ожиданиям, прогулка не принесла мне успокоения. Нахлынула какая-то необъяснимая хандра и отбила охоту любоваться кактусами. На обратном пути я прижал палец к торчащей колючке; выступила капля крови. Кактус, по крайней мере, еще признавал мое существование. Но лишь для того, чтобы больно уколоть.

Я вернулся к себе. Дом был полон книг, но сейчас они меня не привлекали. Я растянулся на узкой кровати и включил тонизатор в надежде побороть овладевшую мной апатию. Невидимость…

Собственно, это ерунда, твердил я себе. Мне и раньше не приходилось полностью зависеть от других. Иначе как бы я вообще был осужден за равнодушие к ближним? Так что же мне! надо от них сейчас? Пускай себе не обращают на меня внимания!

Мне это только на пользу. Начать с того, что меня ожидает годичный отдых от работы. Невидимки не работают. Да и как они могут работать? Кто обратится к невидимому врачу, или наймет невидимого адвоката, или передаст документ невидимому служащему? Итак, никакой работы. Правда, и никакого дохода, что вполне естественно. Зато не надо платить за квартиру — кто будет брать плату с невидимых постояльцев? К тому же невидимки могут ходить куда им заблагорассудится бесплатно. Разве я не доказал это недавно в Висячем саду?

Невидимость — замечательная шутка над обществом, заключил я. Выходит, меня приговорили всего-навсего к годичному отдыху. Не сомневаюсь, что получу от этого массу удовольствия.

Однако не следовало забывать о реальных неудобствах. В первый же вечер после приговора я отправился в лучший ресторан города в надежде заказать самую изысканную еду, обед из нескольких десятков блюд, а затем исчезнуть в момент, когда официант подаст счет.

Не тут-то было. Мне не удалось даже сесть. Битых полчаса я стоял в холле, беспомощно наблюдая за метрдотелем, который с безучастным видом то и дело проходил мимо меня. Совершенно ясно, что для него это привычная картина. Если даже я сяду за столик, это ничего не даст — официант просто не примет мой заказ.

Можно, конечно, отправиться на кухню и угоститься, чем душа пожелает. При желании мне ничего не стоит нарушить работу ресторана. Впрочем, как раз этого делать не следует. У общества свои меры защиты от невидимок. Разумеется, никакой прямой расплаты, никакого намеренного отпора. Но в чем обвинить повара, если тот ненароком плеснет кипяток на стену, не заметив стоящего там человека? Невидимость есть невидимость, это палка о двух концах.

И я покинул ресторан.

Пришлось довольствоваться кафе-автоматом поблизости, после чего я взял такси и поехал домой. Хорошо хоть, что машины, как и кактусы, не отличали подобных мне. Однако вряд ли одного их общества на протяжении года будет достаточно.

Спалось мне плохо.

Второй день невидимости был днем дальнейших испытаний и открытий.

Я отправился на дальнюю прогулку, предусмотрительно решив не сходить с тротуара. Мне часто доводилось слышать о мальчишках, с наслаждением наезжающих на тех, кто несет клеймо невидимости на лбу. Их даже не наказывали за это. Такого рода опасности умышленно создавались для таких, как я.

Я шагал по улицам, и толпа передо мной расступалась. Я рассекал толчею, как скальпель живую плоть. В полдень мне повстречался первый товарищ по несчастью — высокий, плотно сбитый мужчина средних лет, преисполненный достоинства, с печатью позора на выпуклом лбу. Наши глаза встретились лишь на миг, после чего он, не останавливаясь, проследовал дальше. Невидимка, естественно, не может видеть себе подобных.

Меня это только позабавило. Я пока еще смаковал новизну такого образа жизни. И никакое пренебрежение не могло меня задеть. Пока не могло.

На третьей неделе я заболел. Недомогание началось с лихорадки, затем появились резь в животе, тошнота и другие угрожающие симптомы. К полуночи мне стало казаться, что смерть близка. Колики были невыносимы; еле дотащившись до ванной, я заметил в зеркале свое отражение — перекосившееся от боли, позеленевшее, покрытое капельками пота лицо. На бледном лбу маяком пылало клеймо невидимости.

Долгое время я лежал на кафельном полу, безвольно впитывая в себя его холод, прежде чем в голову мне пришла страшная мысль: что, если это аппендицит?! Воспалившийся, готовый прорваться аппендикс?

Ясно одно: необходим врач.

Телефон был покрыт пылью. Никто не удосужился его отключить, но после приговора я никому не звонил и никто не смел звонить мне. Умышленный звонок невидимке карается невидимостью. Друзья — во всяком случае, те, кто считался моими друзьями, — остались в прошлом.

Я схватил трубку, лихорадочно тыкая пальцем в кнопки, Зажегся экран, послышался голос справочного робота:

— С кем желаете беседовать, сэр?

— С врачом, — едва вымолвил я.

— Ясно, сэр.

Вкрадчивые, ничего не значащие слова. Роботу не грозила невидимость, поэтому он мог разговаривать со мной.

Вновь зажегся экран и раздался заботливый голос врача:

— Что вас беспокоит?

— Боль в животе. Возможно, аппендицит.

— Мы пришлем человека через…

Врач осекся. Промах с моей стороны: не надо было показывать ему свое сведенное судорогой лицо. Его глаза остановились на клейме, и экран потемнел с такой быстротой, словно я протянул врачу для поцелуя прокаженную руку.

— Доктор… — простонал я, но экран был пуст.

Я в отчаянии закрыл лицо руками. Это уже чересчур. А как же клятва Гиппократа? Неужели врач не придет на помощь страждущему?

Но Гиппократ ничего не знал о невидимках, тогда как в нашем обществе врачу запрещено оказывать помощь человеку с клеймом невидимости. Для общества в целом меня попросту не существовало. Врач не может поставить диагноз и лечить несуществующего человека.

Я был предоставлен сам себе.

Это одна из наименее привлекательных сторон невидимости. Вы можете беспрепятственно войти в женское отделение бани, если пожелаете, но и корчиться от боли вы будете равно беспрепятственно. Одно вытекает из другого. И если у вас случится прободение аппендикса — что ж, это послужит предостережением другим, которые могут пойти вашим преступным путем.

К счастью, со мной этого не произошло. Я выжил, хотя мне было очень худо. Человек может выдержать год без общения с себе подобными. Может ездить в автоматических такси и питаться в кафе-автоматах. Но автоматических врачей нет. Впервые в жизни я почувствовал себя изгоем. К заболевшему заключенному в тюрьме приходит врач. Мое же преступление недостаточно серьезно, за него не полагается тюрьма, и ни один врач не станет облегчать мои страдания. Это несправедливо! Я проклинал тех, кто придумал такую изощренную кару. Изо дня в день я встречал рассвет в таком же одиночестве, как Робинзон Крузо на своем необитаемом острове. И это в городе, где жило двенадцать миллионов душ!

Как описать частые смены настроения и непостоянство поведения за те месяцы?

Бывали периоды, когда невидимость казалась мне величайшей радостью, утехой, бесценным сокровищем. В такие сумасшедшие моменты я упивался свободой от всех и всяческих правил, опутывающих обыкновенного человека.

Я крал. Я входил в магазин и брал, что хотел, а трусливые торговцы не смели помешать мне или позвать на помощь. Знай я, что государство возмещает подобные убытки, воровство приносило бы мне меньше удовольствия. Но я об этом не знал и продолжал воровать.

Я подсматривал. Я входил в гостиницы и шел по коридору, открывая наугад двери. Некоторые комнаты были пусты. В некоторых были люди.

Богоподобный, я наблюдал за всем, что происходило вокруг. Дух мой ожесточился. Пренебрежение обществом — преступление, за которое меня покарали невидимостью, — достигло небывалых размеров.

Я стоял на пустынных улицах под дождем и поливал бранью блестящие лики вознесшихся к небу зданий.

— Кому вы нужны? — ревел я. — Не мне! Ну кому вы нужны?!

Я смеялся, издевался, бранился. Это был некий вид безумия, вызванный, полагаю, одиночеством. Я врывался в театры, где, развалясь в креслах, сидели любители развлечений, пригвожденные к месту мельтешащими трехмерными образами, и принимался выделывать дурацкие антраша в проходах. Никто не шикал на меня, никто не ворчал. Светящееся клеймо на моем лбу помогало им держать свое недовольство при себе.

То были безумные моменты, славные моменты, великие моменты, когда я исполином шествовал среди праха земного к каждая моя пора источала презрение. Да, сумасшедшие моменты, признаю открыто. От человека, который несколько месяцев поневоле ходит невидимым, трудно ждать душевного равновесия.

Впрочем, правильно ли было называть такие моменты безумными? Скорее я испытывал состояние глубокой депрессии. Маятник несся головокружительно. Дни, когда я чувствовал лишь презрение ко всем идиотам, которых видел вокруг, сменялись днями невыносимой тяжести. Я бродил по бесконечным улицам, простаивал под изящными аркадами, не сводил глаз с серых полос шоссе, где яркими штрихами стремительно проносились автомобили. И даже нищие не подходили ко мне. А вам известно, что среди нас есть нищие, в наш-то просвещенный век? Раньше я этого не знал. Теперь же долгие прогулки привели меня в трущобы, где исчез внешний лоск, где опустившиеся старики с шаркающей походкой просили подаяния.

У меня не просил никто. Однажды ко мне приблизился слепой.

— Ради всего святого, — взмолился он, — помогите купить новые глаза…

Первые слова, обращенные ко мне за многие месяцы! Я полез в карман за деньгами, готовый отдать ему в благодарность все, что у меня есть. Почему нет? Что мне деньги? Я могу в любой момент взять их где угодно. Но не успел я достать монеты, как какая-то уродливая фигура, отчаянно перебирая костылями, втерлась между нами. Я услышал сказанное шепотом слово «Невидимый», и вот уже оба заковыляли прочь от меня, словно перепуганные крабы. А я оставался на месте, глупо сжимая деньги в кулаке.

Даже нищие… Дьяволы! Придумать такую пытку!

Так я снова смягчился. Куда девалась моя надменность! Я остро чувствовал свое одиночество. Кто мог обвинить меня тогда в холодности? Я размяк, я был готов впитывать каждое слово, каждый жест, каждую улыбку, патетически жаждал прикосновения чужой руки. Шел шестой месяц моей невидимости.

Теперь я ненавидел ее страстно. Все радости, которые она сулила, оказались на поверку пустыми, а муки невыносимыми. Я не знал, сумею ли вытерпеть оставшиеся полгода. Поверьте, в то тяжкое время мысль о самоубийстве не раз приходила мне в голову.

И наконец я совершил глупый поступок. Как-то раз во время бесконечных прогулок мне навстречу попался другой Невидимый, третий или четвертый за все шесть месяцев. Как уже не раз бывало с другими, наши взгляды на миг настороженно скрестились; затем он опустил глаза и обошел меня. Это был стройный узколицый молодой мужчина, не старше сорока, с взъерошенными каштановыми волосами. У него был вид ученого, и я еще удивился — что же он такое совершил, чтобы заслужить невидимость. Мною овладело желание догнать его и расспросить, узнать его имя, и заговорить с ним, и обнять его.

Все это строжайше запрещено. С Невидимым нельзя иметь никаких дел — даже другому Невидимому. Особенно другому Невидимому. Общество отнюдь не заинтересовано в возникновении каких-либо тайных связей среди своих отверженных.

Мне это было известно.

Но несмотря ни на что, я повернулся и пошел следом за ним.

На протяжении трех кварталов я держался шагах в пятидесяти позади. Повсюду, казалось, сновали роботы-ищейки; они мгновенно засекали любое нарушение своими чуткими приборами, и я не смел ничего предпринять. Но вот он свернул в боковую улочку, серую от пыли пятисотлетней давности, и побрел ленивым шагом никуда не спешащего невидимки. Я поравнялся с ним.

— Постойте, — негромко сказал я. — Здесь нас никто не увидит. Мы можем поговорить. Мое имя…

Он круто повернулся, охваченный неописуемым ужасом. Его лицо побелело. Какую-то секунду он не сводил с меня глаз, затем рванулся вперед.

Я загородил ему путь.

— Погодите. Не бойтесь. Пожалуйста…

Он попытался вырваться, но я опустил руку ему на плечо, и он судорожно дернулся, стряхивая ее.

— Хоть слово… — взмолился я.

Ни слова. Ни даже глухого «Оставьте меня в покое!». Он обогнул меня, побежал по пустой улице, и вскоре топот его ног затих за углом. Я смотрел ему вслед и чувствовал, как нарастает внутри меня всепоглощающее одиночество.

Потом пришел страх. Он не нарушил закон, а я… я увидел его.

Следовательно, я подлежал наказанию, возможно, продлению срока невидимости. По счастью, вблизи не было ни одного робота-ищейки. Повернувшись, я зашагал вниз по улице, стараясь успокоиться. Постепенно я сумел взять себя в руки. И тут понял, что совершил непростительный поступок. Меня обеспокоила глупость собственной выходки и, еще более, ее сентиментальность. Так панически потянуться к другому Невидимому, открыто признать свое одиночество, свою нужду — нет! Это означало победу общества.

С этим я смириться не мог.

Случайно я вновь оказался около сада кактусов. Я поднялся наверх, схватил жетон и вошел внутрь. Некоторое время я внимательно смотрел по сторонам, прежде чем мой взгляд остановился на гигантском, восьми футов высотой, уродливо изогнутом кактусе, настоящем колючем чудовище. Я вырвал его из горшка и принялся ломать и рвать на части; тысячи игл впились в мои руки. Прохожие делали вид, будто ничего не замечают. Скривившись от боли, с кровоточащими ладонями, я спустился вниз, снова одетый в маску неприступности, за которой скрывалось одиночество.

Так прошел восьмой месяц, девятый, десятый… Весна сменилась мягким летом, лето перешло в ясную осень, осень уступила место зиме с регулярными снегопадами, до сих пор разрешенными из соображений эстетики. Но вот и зима кончилась. На деревьях в парках появились зеленые почки. Синоптики устраивали дождь трижды в день.

Срок моего наказания близился к концу.

В последние месяцы невидимости я жил словно в оцепенении. Тянулись дни, похожие друг на друга. Однообразие существования привело к тому, что мой истощенный мозг отказывался переваривать прочитанное. Читал я судорожно, но неразборчиво, брал все, что попадалось под руку: сегодня труды Аристотеля, завтра библию, еще через день — учебник механики… Но стоило мне перевернуть страницу, как содержание предыдущей бесследно ускользало из памяти.

Признаться, я перестал следить за ходом времени. В день окончания срока я находился у себя в комнате, лениво листая книгу, когда в дверь позвонили.

Мне не звонили ровно год. Я почти забыл, что это такое — звонок. Тем не менее я открыл дверь.

Передо мной стояли представители закона. Не говоря ни слова, они сломали печать, крепящую знак невидимости к моему лбу. Эмблема упала и разбилась.

— Приветствуем тебя, гражданин, — сказали они мне.

Я медленно кивнул.

— Да. И я приветствую вас.

— Сегодня одиннадцатое мая 2105 года. Твой срок кончился. Ты отдал долг и возвращен обществу.

— Спасибо. Да.

— Пойдем, выпьем с нами.

— Я бы предпочел воздержаться.

— Это традиция. Пойдем.

И я отправился с ними. Мой лоб казался мне странно оголенным; в зеркале на месте эмблемы виднелось бледное пятно. Меня отвели в близлежащий бар и угостили эрзац-виски, плохо очищенным, крепким. Бармен дружески мне ухмыльнулся, а сосед за стойкой хлопнул меня по плечу и поинтересовался на кого я собираюсь ставить в завтрашних реактивных гонках. Я ответил, что не имею ни малейшего понятия.

— В самом деле? Я за Келсо. Четыре против одного, но у него мощнейший спурт.

— К сожалению, я не разбираюсь.

— Его какое-то время здесь не было, — негромко сказал государственный служащий.

Эвфемизм был недвусмыслен. Мой сосед кинул взгляд на бледное пятно на моем лбу и тоже предложил выпить. Я согласился, хотя успел почувствовать действие первой порции. Итак, я перестал быть изгоем. Меня видели.

Однако я не посмел отказаться — это могут истолковать как проявление холодности. Пять проявлений недружелюбия грозили пятью годами невидимости.

Я приучил себя к смирению.

Возвращение к прежней жизни вызвало множество неловких ситуаций. Встречи со старыми друзьями возобновление былых знакомств… Я находился в изгнании год, хотя и не сменил места жительства и возвращение далось мне не легко.

Естественно, никто не упоминал о невидимости. К ней относились как к несчастью, о котором лучше не вспоминать. В глубине души я называл это ханжеством, но делал вид, что так и должно быть. Безусловно, все старались пощадить мои чувства. Разве говорят тяжелобольному, что он долго не протянет? И разве говорят человеку, престарелого отца которого ждет эвтаназия: "Что ж, все равно он вот-вот преставится"?

Нет. Конечно, нет.

Так в нашем совместно разделяемом опыте образовалась эта дыра, эта пустота, этот провал. Мне трудно было поддерживать беседу с друзьями, особенно если учесть, что я выпал из курса современных событий; мне трудно было приспособиться. Трудно.

Но я не отчаивался, ибо более не был тем равнодушным и надменным человеком, каким был до наказания. Самая жестокая из школ научила меня смирению.

Теперь я то и дело замечал на улицах невидимок; встреч с ними нельзя было избежать. Но, наученный горьким опытом, я быстро отводил взгляд в сторону, словно наткнувшись на некое мерзкое, источавшее гной чудовище из потустороннего мира.

Однако истинный смысл моего наказания дошел до меня на четвертый месяц нормальной жизни. Я находился неподалеку от Городской Башни, возвращаясь домой со своей старой работы в архиве муниципалитета, как вдруг кто-то из толпы схватил меня за руку.

— Пожалуйста, — раздался негромкий голос. — Подождите минуту. Не бойтесь.

Я поднял удивленный взгляд — обычно в нашем городе незнакомые не обращаются друг к другу. И увидел пылающую эмблему невидимости. Тут я узнал его — стройного юношу, к которому я подошел более полугода назад на пустынной улице. У него был изможденный вид, глаза приобрели безумный блеск, в каштановых волосах появилась седина. Тогда, вероятно, его срок только начинался. Сейчас он, должно быть, отбывал последние недели.

Он сжал мою руку. Я задрожал. На сей раз мы с ним находились не на пустынной улице. Это была самая оживленная площадь города. Я вырвался из его цепких рук и сделал шаг назад.

— Не уходите! — закричал он. — Неужели вы не сжалитесь надо мной? Ведь вы сами были на моем месте!

Я сделал еще один нерешительный шаг — и вспомнил, как сам взывал к нему, как молил не отвергать меня. Вспомнил собственное страшное одиночество.

Еще один шаг назад.

— Трус! — выкрикнул он. — Заговори со мной! Заговори со мной, трус!

Это оказалось выше моих сил. Я более не мог оставаться равнодушным. Слезы неожиданно брызнули у меня из глаз, и я повернулся к нему, протягивая руку к его тонкому запястью. Прикосновение словно пронзило его током.

Мгновением позже я сжимал несчастного в объятьях, стараясь успокоить, облегчить его страдания.

Вокруг нас сомкнулись роботы-ищейки. Его оттащили. Меня взяли под стражу и снова будут судить: на сей раз не за холодность — за отзывчивость.

Возможно, они найдут смягчающие обстоятельства и освободят меня. Возможно, нет.

Все равно. Если меня приговорят, я с гордостью понесу свою невидимость.

Сосед

© Перевод Б. Жужунавы

Ночью выпал свежий снег — местами высота снежного покрова составила девять-десять футов. Равнина полностью исчезла под ним. Теперь почти до самого горизонта тянулась гладкая, сверкающая поверхность.

Глядя в окно командного пункта, Майкл Хоулт видел вдалеке выступающий над горизонтом пик металлической башни над домом Эндрю Макдермота. Вот уже лет семьдесят или восемьдесят Хоулт не мог смотреть на жилище Макдермота без ненависти и раздражения. Планета достаточно велика, не так ли? С какой стати этому мерзавцу вздумалось возвести бесформенное стальное сооружение в таком месте, что Хоулт вынужден целыми днями смотреть на него? Поместье Макдермота достаточно велико. Он вполне мог построить дом миль на пятьдесят — шестьдесят дальше к востоку, у берегов широкой» мелководной реки, текущей через центральную часть континента. Хоулт вежливо высказал свое мнение прибывшим с Земли землемерам и архитекторам, однако Макдермот также вежливо настоял, чтобы дом построили там, где хотел он.

Да, ничего не изменилось — дом по-прежнему торчит на горизонте. Майкл Хоулт смотрел на него, и внутри у него все кипело. Он подошел к пульту управления оружейной панелью и на мгновение положил худые, искривленные пальцы на поблескивающий реостат.

Было что-то почти сексуальное в том, как он ласкал выступающие ручки и рычаги пульта. Этому высокому, сухопарому, с морщинистым лицом, ястребиным носом и удивительно густой копной блеклых рыжих волос мужчине вот-вот должно было исполниться двести, и теперь он редко касался тел своих жен. Но, с другой стороны, он не любил своих жен так сильно, как артиллерийские установки, позволяющие разнести Эндрю Макдермота и его дом на атомы.

«Пусть только спровоцирует меня».

Хоулт закрыл глаза и позволил себе роскошь отдаться мечтам. Он представил, что Эндрю Макдермот нанес ему оскорбление. Не просто затянувшееся оскорбление самим фактом того, что его дом мозолил Хоулту глаза, а прямое, конкретное и, еще лучше, публичное. Вторгся, например, на его территорию. Или послал робота срубить дерево на пограничной полосе. Или соорудил полыхающее неоновое табло, высмеивающее Хоулта тем или иным вульгарным образом. В общем, сделал нечто, что может послужить оправданием ответных враждебных действий.

За этим последует следующее: Хоулт приходит сюда и по радио предъявляет врагу ультиматум.

«Сними это табло, Макдермот, — мог бы сказать он. — Убери своего робота с моей земли. А иначе это будет означать войну».

Макдермот, конечно, ответит потоком вредоносного излучения, потому что по натуре он подлец и вообще мерзкий тип. Отражающие экраны защитных сооружений Хоулта с легкостью выдержат удар, поглотят его энергию и направят ее в генераторы Хоулта.

В конце концов Хоулт нанесет ответный удар. Его пальцы плотно обхватят рычаги управления. Потрескивая, энергия по дуге уйдет в ионосферу, а потом вниз, к дому Макдермота, и прорвется сквозь его жалкие защитные экраны, словно их вовсе нет. Внутренним взором Хоулт видел, как белеют костяшки пальцев, лихорадочно вцепившиеся в рычаги управления, как он обрушивает на врага молнию за молнией, как в конце концов безобразное жилище Эндрю Макдермота на горизонте сначала вспыхивает адским огнем, а потом рушится, а под обломками на снегу образуются темные проталины.

Да, ради такого мгновения стоит жить! Это будет настоящий триумф.

Потом он отойдет от пульта управления, выглянет в окно и увидит на горизонте зарево — там, где совсем недавно был дом-уродина. Он похлопает по рычагам управления, словно по крупу верного старого коня, покинет дом, отправится в поместье Макдермота, увидит обуглившиеся развалины и окончательно убедится в том, что его враг более не существует.

Позже, конечно, будет расследование. Пятьдесят лордов планеты соберутся, чтобы обсудить происшедшее, и Хоулт даст свое объяснение: «Он намеренно спровоцировал меня. Нет нужды объяснять, как меня оскорблял сам факт того, что его дом маячил передо мной, словно бельмо на глазу. Однако на этот раз…»

И лорды, товарищи Хоулта, будут глубокомысленно кивать; они поймут его — потому что и сами высоко ценят ничем не испорченный вид из окон своих жилищ. Его не только оправдают, но даруют часть земель Макдермота, простирающуюся до самого горизонта, чтобы никто и никогда не смог вновь нанести ему оскорбление неприглядным зрелищем.

Майкл Хоулт улыбнулся. Сегодняшние мечты принесли ему чувство удовлетворения. Сердце, возможно, слегка частило, когда воображение рисовало груду дымящегося шлака. Он постарался успокоиться. В конце концов, он стар и слаб, как ни претило ему признавать это, и даже погружение в радужные мечты лишает сил.

Он отошел к окну. Ничего не изменилось. Участок коричневой земли, куда благодаря плавильным аппаратам не попадает снег, потом белое поле и в конце мерзкая пика на горизонте, мерцающая медно-красным в солнечном свете.

Хоулт нахмурился. Мечтай не мечтай — ничего не меняется. На самом деле не было сделано ни одного выстрела. Дом Макдермота по-прежнему оскверняет вид из окна. Хоулт развернулся, медленно зашаркал из комнаты в сторону лифта и опустился на пять этажей.

Зазвенел коммуникатор. Хоулт удивленно посмотрел на экран.

— Да?

— Внешний вызов, лорд Хоулт. Лорд Макдермот, — вежливо произнес металлический голос.

— Ты имеешь в виду, секретарь лорда Макдермота?

— Нет, сам лорд Макдермот, ваша светлость.

Хоулт удивился еще больше.

— Шутишь? Пятьдесят лет он не связывался со мной. Если это шутка, я велю устроить тебе короткое замыкание!

— Я не умею шутить, ваша светлость. Сказать лорду Мак-дермоту, что вы не желаете беседовать с ним?

— Конечно! — взорвался Хоулт. — Нет… постой. Сначала узнай, чего он хочет, а потом скажи, что я не желаю разговаривать с ним.

Хоулт откинулся в кресле перед экраном, локтем нажал нужную кнопку, и крошечные «руки» принялись массировать мышцы спины, которая внезапно одеревенела под воздействием затопившего его яда напряженности.

Макдермот вызывает его? Зачем?

Чтобы пожаловаться, конечно. Может, случайное пересечение границы его владений — достаточно серьезное, раз он звонит лично. Кровь прилила к его лицу, сердце застучало быстрее. Пусть жалуется! Пусть оскорбляет, пусть возмущается! Может, это в конце концов даст повод для враждебных действий. Хоулт жаждал объявить ему войну. На протяжении многих десятилетий он наращивал мощь своего вооружения и теперь не сомневался в том, что в состоянии стереть Макдермота с лица земли одним-единственным выстрелом. Ни один защитный экран во всей вселенной не устоит перед ним.

«Пусть затеет что-нибудь, — молился Майкл Хоулт — О, пусть же он нападет первым! Я готов, более чем готов!»

Снова раздался звонок.

— Я поговорил с ним, ваша светлость, — доложил робот-секретарь, — Он не объяснил мне ничего. Хочет побеседовать с вами.

Хоулт вздохнул.

— Ладно. В таком случае соедини нас.

Пока робот переключался с внутреннего канала на внешний, по экрану бежали помехи. Хоулт напряженно замер, внезапно охваченный тревогой. Странно, но он забыл, как звучит голос врага. На протяжении многих лет связь между ними осуществлялась исключительно через роботов.

Экран вспыхнул, на нем возник тестовый шаблон.

— Хоулт? — произнес хриплый, раздраженный голос. — Хоулт, где ты?

— В своем кресле, естественно, Макдермот. Что у тебя за дело ко мне?

— Включи изображение. Дай мне взглянуть на тебя, Хоулт.

— Ты можешь высказать все, что пожелаешь, не видя меня. Зачем тебе видеть мое лицо? Лишний раз убедиться в моей красоте? Ха-ха-ха…

— Пожалуйста. Сейчас не время препираться. Включи изображение!

— Позволь напомнить, — холодно ответил Хоулт, — что это ты вызвал меня. В этом случае, согласно нормам этикета, мне принадлежит привилегия решать, в какой форме будет происходить наше общение. И я предпочитаю, чтобы ты меня не видел. Я вообще предпочел бы не разговаривать с тобой. Даю тебе тридцать секунд, чтобы высказать свои претензии. Меня ждут важные дела.

Молчание. Хоулт стиснул ручки кресла, давая тем самым знак ускорить массаж. С раздражением осознав, что руки дрожат, он уставился на экран, как будто одного злобного взгляда было достаточно, чтобы выжечь врагу мозги.

Наконец Макдермот снова заговорил.

— У меня нет никаких претензий, Хоулт. Только приглашение.

— На чай?

— Как тебе угодно. Я хочу, чтобы ты пришел ко мне, Хоулт.

— Ты с ума сошел!

— Пока нет. Приходи. Давай заключим перемирие, — прохрипел Макдермот. — Мы оба старые, больные, глупые люди. Пора положить конец ненависти.

Хоулт рассмеялся.

— Ха-ха-ха! Мы оба старые, да. Но я не болен, а если кто и глуп, так это ты. Не поздновато ли для оливковой ветви?

— Никогда не поздно.

— Макдермот, ты же знаешь — мир между нами невозможен. По крайней мере, пока твой дом торчит на горизонте. Нет тебе прощения за то, что ты построил его.

— Когда меня не станет, можешь взорвать его, если это доставит тебе удовольствие. А пока я хочу одного — чтобы ты пришел сюда. Я… я нуждаюсь в тебе, Хоулт.

— Почему бы тебе в таком случае не прийти ко мне? — зло усмехнулся Хоулт. — Я распахну перед тобой двери. Мы посидим у огонька и предадимся воспоминаниям о годах, когда ненавидели друг друга.

— Если бы я мог прийти к тебе… Необходимости встречаться не было бы.

— Что ты имеешь в виду?

— Включи изображение и поймешь.

Майкл Хоулт сердито нахмурился. Он знал, что возраст наложил на него свой мерзкий отпечаток, и не горел желанием демонстрировать свою старость и немощь врагу. Однако увидеть Макдермота без этого невозможно. Резким, импульсивным движением Хоулт нажал вмонтированную в кресло управляющую кнопку. Дымка на экране рассеялась, и появилось изображение.

Хоулт мог видеть лишь лицо — ссохшееся, морщинистое, бледное. Макдермоту уже перевалило за двести, и это было хорошо заметно. На лице практически не осталось плоти — только кости и обтягивающая их, похожая на пергамент кожа. Левая сторона лица перекошена, соответствующая ноздря расширена, веки полуопущены, уголок рта обвис, обнажая зубы. Ниже подбородка ничего не разглядишь; по всей видимости, тело с прикрепленными к нему многочисленными аппаратами плавает в капсуле с питательным раствором. Да, старик очень плох.

— У меня был удар, Хоулт, — пояснил он. — От шеи вниз я парализован. Я не в состоянии причинить тебе вреда.

— Когда это произошло?

— Год назад.

— Ты неплохо скрывал это.

— А ты интересовался? Я умираю, Хоулт, и хочу еще раз встретиться с тобой лицом к лицу. Знаю, ты человек подозрительный. Думаешь, я сошел с ума, раз прошу тебя прийти ко мне? Ну, может, я и впрямь спятил. Я отключу защитные экраны и отошлю за реку всех своих роботов. Я буду здесь совсем один, беспомощный, а ты можешь прихватить всю свою армию, если пожелаешь. Ну, разве это похоже на ловушку, Хоулт? Знаю — я именно так и подумал бы, если бы мы с тобой поменялись местами. Но это не ловушка, можешь поверить. Я открою тебе дверь. Ты можешь прийти и хохотать мне в лицо, пока я, беспомощный, буду лежать здесь. Только приди. Я должен рассказать кое-что, жизненно важное для тебя. Ты не пожалеешь, что придешь, поверь, Хоулт.

Хоулт не отрываясь смотрел на сморщенное лицо на экране, еле сдерживая дрожь. Этот человек точно безумен! Последний раз Майкл Хоулт покидал территорию своего поместья много лет назад. И теперь Макдермот просит его не только выйти в открытое поле, где его без труда можно расстрелять, но и явиться к врагу домой. Иначе говоря, сунуть голову в пасть льву.

Абсурд!

— Позволь мне продемонстрировать тебе свою искренность. Мои защитные экраны отключены. Сделай выстрел по дому. Ударь куда угодно. Давай! Можешь разрушить все, что пожелаешь.

Неужели это мистификация? Испытывая сильное беспокойство, Хоулт поспешил к управляющему пульту. Сколько раз в мечтах он ласкал эти рычаги и ручки, но до реальной стрельбы дело никогда не доходило — если не считать проверочных выстрелов по целям в пределах собственного поместья! И вот наконец он целится не куда-нибудь, а в дом ненавистного Макдермота. Возбуждение нахлынуло на него. Может, в этом и состоит хитрый расчет — заставить его так разволноваться, что это вызовет роковой сердечный приступ?

Он вцепился в рычаги. Может, жахнуть по Макдермоту тысячей мегаватт?

«Нет, начнем с чего-нибудь не столь радикального. Если защитные экраны действительно отключены, это выяснится и после самого слабого удара».

Он прицелился — не в сам дом, а в дерево в пределах внутреннего круга защиты. И выстрелил, почти не веря, что это происходит наяву. Дерево превратилось в пень не выше ярда.

— Видишь? — послышался голос Макдермота. — Продолжай. Выстрели и в дом. Сбей какую-нибудь орудийную башню. Экраны отключены.

«Старческое слабоумие, не иначе».

Сбитый с толку, он прицелился чуть выше и ударил лучом по одному из примыкающих к главному зданию строений. Экранированная стена замерцала, но уже в следующее мгновение луч прошил ее насквозь. Десять квадратных футов жилища Макдермота распались на атомы, разлетевшиеся во все стороны.

Ошеломленный, не веря своим глазам, Хоулт тем не менее осознал, что ничто не препятствует ему полностью уничтожить и Макдермота, и его гнусный дом. Угрозы контратаки не существовало. Не понадобится даже использовать тяжелую артиллерию, которую он так заботливо накапливал в ожидании этого дня. Хватит и лучевого удара.

Хотя… это будет слишком легко.

Что за удовольствие нападать просто так, без всякого повода? Макдермот не провоцировал его; напротив, он сидел в своей капсуле-раковине, распуская нюни и умоляя ненавистного соседа прийти.

Хоулт вернулся к экрану.

— Наверное, я такой же чокнутый, как и ты, — сказал он. — Пусть экраны остаются отключены. Отошли роботов. Я приду к тебе. Не понимаю зачем… но приду.

*

Майкл Хоулт собрал свою семью. Три жены, старшая — его ровесница, младшей всего семьдесят. Семеро сыновей в возрасте от шестидесяти до ста тринадцати. Жены сыновей. Внуки. Правнуки. Роботы высшего разряда.

Он собрал их в главном зале крепости, занял место во главе стола, пробежал взглядам по рядам лиц, так похожих на его собственное, и заявил:

— Я отправляюсь с визитом к лорду Макдермоту.

На их лицах появилось удивленное выражение. Конечно, они были слишком хорошо вымуштрованы, чтобы осмелиться высказывать свое мнение. Он — лорд Хоулт, и его слово — закон. Он мог, если пожелает, приказать убить их всех здесь и сейчас. Как-то, много лет назад, обстоятельства вынудили его проявить свою родительскую власть именно таким образом, и все помнили это.

Он улыбнулся.

— Вы можете подумать, что с возрастом я стал мягче. Не исключено. Но у Макдермота был удар. Он полностью парализован ниже шеи. Он хочет сказать мне что-то, и я собираюсь пойти к нему. Его защитные экраны отключены, он отошлет из дома всех своих роботов. Я мог бы разнести его дом на клочки, если бы захотел.

Желваки заходили на лицах сыновей. Они жаждали остановить его, но не осмеливались.

— Я возьму с собой лишь несколько роботов, — продолжал Хоулт. — Если по истечении получаса после того, как я войду в дом, от меня не будет никакого сообщения, уполномочиваю вас последовать за мной. Если вы не сможете проникнуть внутрь, это будет означать начало военных действий. Однако я не думаю, что возможны осложнения. Любой последовавший за мной до истечения получаса будет казнен.

Хоулт смолк; ответом ему было лишь эхо, наполнившее огромный зал. Он обвел взглядом свою семью. Настал решающий момент. Если у них хватит смелости, они могут решить, что он сошел с ума, и свергнуть его. Такое происходило в прошлом в других семьях. Они могут напасть на него, перепрограммировать всех роботов, чтобы те подчинялись им, а не ему, и посадить его под замок в принадлежащих ему апартаментах. Он только что дал им достаточные доказательства того, что можно расценивать как невменяемость.

Однако они ничего не предприняли; они утратили мужество. Он — глава семьи, и его слово — закон. Жены, дети, внуки, правнуки сидели бледные, дрожащие, оцепенелые, провожая его взглядом.

Через час он был готов отправиться в путь. Сейчас шел четвертый месяц семимесячной зимы, и с момента, как выпал первый снег, Майкл Хоулт не покидал дома. Однако опасаться стихии не было нужды, тем более что контактировать с холодным воздухом он не будет. Он спустился в гараж, сел в темную, блестящую машину каплевидной формы, и спустя минуту она уже скользила по свежему снегу. Хоулга сопровождали восемь роботов — такой небольшой армии вполне достаточно.

Экран в машине показывал ситуацию вокруг поместья Макдермота. Целая армия роботов, похожих на черных муравьев, собралась у ворот, через которые они уходили, двигаясь на восток и постепенно исчезая из виду за домом.

Летящий за их кортежем робот доложил, что они направляются к реке.

Мимо мелькали миля за милей. Черные, искривленные деревья торчали из-под снега. Глубоко внизу под этой белизной лежала плодородная земля. Весной тут все зазеленеет, и листва на деревьях отчасти скроет дом Макдермота, но не целиком. Зимой же безобразное сооружение цвета меди было на виду. Отчасти именно поэтому переносить зимы Хоулту давалось все с большим трудом.

— Приближаемся к пограничной полосе, ваша светлость, — доложил робот.

— Сделай выстрел, чтобы проверить, работают ли экраны или по-прежнему отключены.

— Вы хотите, чтобы я целился в дом?

— Нет. В дерево перед ним.

На глазах у Хоулта невысокое дерево с могучим стволом во дворе Макдермота на мгновение замерцало и исчезло.

— Экраны отключены, — сообщил робот.

— Хорошо. Пересекаем пограничную полосу.

Хоулт откинулся на подушках. Машина рванула вперед, оставила позади границу участка Хоулта, влетела во владения Макдермота. Обычно нарушение границы сопровождалось громким сигналом-зуммером, но… никаких звуков. Видимо, установленные на границе сканеры были отключены. Хоулт сцепил вспотевшие ладони. Никак не избавиться от отчетливого ощущения, что он позволил втянуть себя в ловушку. Но не поворачивать же назад?

«Лучше умереть отважно».

Никогда прежде он не находился так близко к крепости Макдермота. В свое время, построив ее, тот пригласил соседа в гости, но Хоулт, конечно, отказался. Не был он и на праздновании новоселья; все лорды планеты съехались, а он остался дома нянчить свое дурное настроение. Он вообще не мог припомнить, когда в последний раз покидал свои владения. На этой планете с пятьюдесятью огромными, расположенными в умеренном поясе поместьями было не так много мест, куца стоило отправиться. И всякий раз, когда у Хоулта возникало желание пообщаться с кем-нибудь из лордов — что случалось не часто, — ему вполне хватало телеэкрана. Время от времени то один, то другой из них сами приезжали к нему. Было нечто странное в том, что, когда он в конце концов решился нанести кому-то визит, этим кем-то оказался Макдермот.

Приблизившись к жилищу врага, Хоулт, пусть и неохотно, вынужден был признать, что с близкого расстояния дом выглядел не так безобразно, как из его окна. Внушительное, похожее на глыбу здание длиной в несколько сот ярдов, с поднимающейся на северном конце высокой восьмиугольной башней — металлическим пиком не менее пятисот футов высотой. Армированное металлом, оно в полуденном, да еще и отраженном от снега свете казалось покрытым тонким слоем масла.

— Мы внутри внешнего защитного периметра, — доложил робот.

— Прекрасно. Продолжаем движение.

Похоже, роботы были обеспокоены и сбиты с толку. Конечно, они не запрограммированы демонстрировать свои эмоциональные реакции, но Хоулт чувствовал нотки замешательства в том, что и как они говорили. Они не понимали происходящего. Вроде бы это не вторжение во владения Макдермота — что было бы им понятно, — однако и не дружеский визит.

Двери в дом распахнулись, когда они находились на расстоянии около ста ярдов от ворот. Хоулт вызвал Макдермота.

— Проследи, чтобы двери были открыты все время, пока я здесь. Если они закроются, возникнут неприятности.

— Не беспокойся, — ответил Макдермот, — Никаких уловок с моей стороны.

Машина въехала в ворота, подкатила к крытой автостоянке, промчалась через нее и оказалась в гараже, расположенном в цокольном этаже.

— Можно закрыть ворота автостоянки? — спросил Макдермот.

— Нет, — отрезал Хоулт. — Я ничего не имею против холода.

Складной верх его автомобиля откинулся. Роботы помогли Хоулту выйти. Он задрожал, почувствовав прикосновение проникшего на стоянку холодного воздуха. Открылась внутренняя дверь, и в сопровождении двух роботов Хоулт медленно, но с достоинством вошел в дом.

Из громкоговорителя послышался голос Макдермота:

— Я на третьем этаже башни. Если бы я не отослал всех роботов, один из них проводил бы тебя.

— Пошли кого-нибудь из членов своей семьи, — раздраженно предложил Хоулт.

Макдермот продолжал, проигнорировав это замечание:

— Иди по коридору до поворота. Пройди мимо оружейной комнаты. Там будет лифт, который доставит тебя наверх.

Хоулт в сопровождении роботов двинулся по темному коридору со сводчатым потолком. Вдоль стен стояли статуэтки и другие рукотворные изделия, все до одного устарелые и наводящие тоску. Как можно по доброй воле жить в таком музее… или могиле? Хоулт миновал полутемную комнату, где лежало древнее оружие, и непроизвольно прикинул, во что обошлась доставка всех этих бесполезных вещей с Земли, находящейся на расстоянии многих световых лет.

Наконец они добрались до лифта, вошли в него, робот нажал нужную кнопку; лифт бесшумно двинулся вверх, в башню, так долго бывшую предметом ненависти Хоулта. По дороге Макдермот продолжал давать им указания.

Они прошли длинным коридором, унылые темные стены которого выгодно оттенял блестящий пол, выложенный плитами из оникса (или его искусственного аналога). Открылся люк, пропуская их в овальную комнату со стеклянными стенами-окнами. Здесь пахло смертью и разложением. Посреди комнаты в капсуле жизнеобеспечения лицом к ним сидел Эндрю Макдермот, опутанный клубком трубок разной толщины.

О, эти горящие, словно угли, глаза!

— Я рад, что ты пришел, — сказал он.

Сейчас его голос, не усиленный электроникой, казался слабым, тонким и напоминал шелест крыльев.

Хоулт, словно зачарованный, не мог отвести от него взгляда.

— Никогда не думал, что попаду сюда.

— И я тоже не думал, что ты попадешь сюда. Но это хорошо, что ты пришел, Хоулт. Выглядишь неплохо. Для человека твоих лет. — Тонкие губы искривила улыбка. — Конечно, ты еще мальчишка. Даже двухсот не исполнилось. Я старше тебя на тридцать лет.

Хоулт был не в настроении выслушивать старческую болтовню.

— Чего ты хочешь? — без намека на теплоту спросил он, — Вот он я, но торчать тут весь день не входит в мои планы. Ты сказал, что должен сообщить мне нечто жизненно важное.

— Не то чтобы сообщить… Скорее, попросить. Об услуге. Я хочу, чтобы ты убил меня, Хоулт.

— Что?

— Это очень просто. Отсоедини линию питания. Вон она, прямо у моих ног. Просто отключи, и в течение часа я умру. А можно сделать, чтобы это произошло еще быстрее. Отключи мои легкие. Вон выключатель, прямо здесь. Это будет гуманнее.

— Странное у тебя чувство юмора, — пробормотал Хоулт.

— Тебе так кажется? Тогда это лучшая в мире шутка. Поверни выключатель.

— Ты заставил меня проделать весь этот путь, чтобы я убил тебя?

— Да. — Сейчас блестящие глаза Макдермота смотрели, не мигая, — Я уже год как полностью недвижим. Фактически, я превратился в растение. Сижу здесь день за днем. Я могу прожить так еще сотню лет, понимаешь, Хоулт? У меня был удар, да. Я парализован. Но тело по-прежнему сильно. Эта проклятая капсула кормит, тренирует… Как, по-твоему, нравится мне такая жизнь, Хоулт? Тебе понравилась бы?

Хоулт пожал плечами.

— Если хочешь умереть, попроси кого-нибудь из родных отключить тебя.

— Нет у меня никаких родных.

— Как это? У тебя же было пятеро сыновей…

— Четверо умерли, Хоулт. Пятый, младший, отправился на Землю. Я остался один. Я пережил всех. Я вечен, как небеса. Двести тридцать лет! По-моему, хватит. Жены умерли, внуки и правнуки разъехались. Они вернутся только с целью узнать, что досталось им в наследство. Не раньше. Здесь нет никого, кто мог бы повернуть выключатель.

— А роботы?

Снова мрачная усмешка.

— Наверное, у тебя какие-то особые роботы, Хоулт. У меня нет ни одного, которому можно настолько заморочить голову, чтобы он убил своего хозяина. Я пытался. Они знают, что произойдет, если отключить капсулу жизнеобеспечения. И не могут сделать этого. Сделай это, Хоулт. Отключи меня. А потом разнеси к черту башню, если тебе так хочется. Ты победил. Награда твоя.

В горле Хоулта пересохло, грудь сжало. Он пошатнулся. Роботы, необыкновенно восприимчивые к состоянию хозяина, поддержали его, подвели к креслу. Для человека своего возраста он слишком долго пробыл на ногах. Он сидел, не двигаясь, дожидаясь, пока приступ пройдет. Потом сказал:

— Нет, я этого не сделаю.

— Почему?

— Все очень просто, Макдермот. Я слишком долго ненавидел тебя и не могу теперь вот так взять и отключить питание или легкие.

— Тогда обстреляй меня. Взорви башню.

— Без всякой провокации с твоей стороны? По-твоему, я преступник?

— Что я должен сделать, Хоулт, чтобы спровоцировать тебя? — устало спросил Макдермот. — Приказать своим роботам вторгнуться на твою территорию? Поджечь твой фруктовый сад?

— Ничего. Я не хочу убивать тебя. Попроси кого-нибудь другого.

Глаза Макдермота вспыхнули.

— Ты дьявол! Сущий дьявол. Как же сильно ты ненавидишь меня! Я послал за тобой во времена крайней нужды, моля избавить от этой жалкой жизни, и что получил в ответ? О-о, внезапно ты стал таким благородным! Ты не хочешь убивать меня! Ты дьявол, я вижу тебя насквозь. Вернешься к себе и будешь злорадствовать — ведь я теперь живой мертвец. Будешь хихикать, думая, как я одинок, спеленутый в своей капсуле. Хоулт, это нехорошо — ненавидеть так сильно! Признаю, я нанес тебе оскорбление. Нарочно построил эту башню, чтобы задеть твою гордость. Ну так накажи меня! Убей! Разрушь башню. Только не бросай меня в таком состоянии!

Последовала пауза, Хоулт облизнул губы, набрал в грудь воздуха и поднялся на ноги. Он стоял, прямой и высокий, возвышаясь над капсулой, в которую был заключен его враг.

— Поверни выключатель, — умоляюще сказал Макдермот.

— Сожалею. Но не могу.

— Дьявол!

Хоулт перевел взгляд на своих роботов.

— Пора возвращаться.

Машина каплевидной формы неслась по сверкающему снегу. Хоулт молчал. Перед его внутренним взором маячил обездвиженный Макдермот; ни для каких других мыслей не осталось места. Зловоние разложения жгло ноздри. И еще этот безумный блеск в глазах, молящих о забвении.

Сейчас они добрались до пограничной полосы. Когда машина Хоулта пересекла предупредительный барьер, послышался сигнал остановиться и требование идентифицировать себя. Робот произнес пароль, и они поехали дальше, к крепости Хоулта.

Его семья столпилась у входа — все бледные, озадаченные. Родственники явно изнывали от желания обрушить на него вопросы, но никто не посмел даже раскрыть рта. Первое слово всегда оставалось за Хоултом.

— Макдермот — старый, больной, выживший из ума человек, — сказал он. — Его родственники умеряй или уехали. Он вызывает жалость и отвращение. Я не желаю обсуждать этот визит.

Он прошел мимо них и поднялся в командный пункт. Скользнул взглядом поверх снежного поля. На снегу отчетливо выделялся сверкающий в солнечных лучах двойной след — к крепости Макдермота и от нее.

Внезапно дом содрогнулся. Послышалось шипение, потом вой. Хоулт включил коммуникатор.

— Крепость Макдермота атакует, ваша светлость, — сказал робот. — Мы отклонили удар.

— Защитные экраны не пострадали?

— Нет, ваша светлость. Нисколько. Подготовиться к контратаке?

Хоулт улыбнулся.

— Нет. Предпринимайте только меры защиты. Расширьте экранирование до самой границы. Важно не дать Макдермоту причинить нам какой бы то ни было вред. Он стремится спровоцировать меня, но ничего у него не получится.

Высокий старик подошел к пульту управления. Искривленные пальцы любовно поглаживали рычаги и ручки.

«Ну, наконец-то дело дошло до реального столкновения».

Пушка Макдермота ни на что серьезное не способна. Чем бы она ни «плевалась», все с легкостью поглощается. Его огневой мощи недостаточно, чтобы причинить реальный вред.

Руки Хоулта сжали рычаги управления. Он понимал, что сейчас мог бы обратить крепость Макдермота в прах. Но не станет делать этого — как не стал поворачивать выключатель, чтобы положить конец жизни Эндрю Макдермота.

Макдермот так ничего и не понял. Вовсе не жестокость, а простой эгоизм сейчас, как и все эти годы, удерживал Хоулта от того, чтобы прикончить своего врага, развязать войну, которую он, без сомнения, выиграл бы. Он чувствовал легкое сожаление к парализованному человеку, запертому в капсуле жизнеобеспечения, но этого недостаточно, чтобы убить его.

«Если ты уйдешь, Эндрю, кого мне ненавидеть?» — мысленно вопрошал Хоулт.

Вот почему он отказался убить его — и не существовало никаких других причин.

Глядя сквозь непробиваемое стекло окна своего командного пункта, Майкл Хоулт видел зону коричневой земли, заснеженное поле со свежими следами и отливающую медью крепость. От зрелища нелепой башни у него свело внутренности. Он представил, как выглядел горизонт лет сто назад, до того, как Макдермот выстроил здесь это отвратительное уродство.

Старик поглаживал рычаги управления артиллерийскими установками, словно груди юной девушки. Потом отвернулся, медленно, с трудом переставляя нош, пересек командный пункт, опустился в кресло и теперь сидел, вслушиваясь в звуки бомбардировки, не способной пробить защитные экраны крепости Хоулта и не причиняющей ни малейшего вреда. За окном темнело — надвигалась ранняя зимняя ночь.

Вот сокровище…

© Перевод А. Корженевского

Бен Азай был признан достойным, и предстал у врат Шестого дворца, и узрел неземную красоту плит из чистого мрамора. Он открыл уста и произнес дважды: «Воды! Воды!» В мгновение ока его обезглавит и забросали одиннадцатью тысячами железных слитков. Посему пусть знают все грядущие поколения, что никто не имеет права ошибиться, стоя у врат. Шестого дворца.

Малый Гекалот

Вот сокровище, и вот его хранитель. А вот белые кости тех, кто тщетно пытался присвоить это сокровище. Но даже кости, разбросанные у ворот хранилища под ярким сводом небес, кажутся красивыми, потому что сокровище наделяет красотой все вокруг: и разбросанные кости, и мрачного хранителя.

Сокровище находилось на маленькой планете у темно-красной звезды Валзар. Сама планетка чуть больше Луны, об атмосфере и говорить не приходится. Молчаливый, мертвый мир, вращающийся во тьме в миллиардах миль от своего остывающего солнца. Когда-то очень давно здесь остановился путник. Откуда он летел и куда, никому не ведомо. Путник оставил на планете клад, и с тех пор он там и лежит — неменяющийся, вечный клад немыслимой ценности, охраняемый безликим металлическим стражем, который с железным терпением ждет возвращения своего хозяина.

Бывали и те, кто хотел овладеть сокровищем. Они приходили и, поговорив с хранителем, умирали…

На другой планете той же системы Валзара двое людей, которых не обескуражила судьба предшественников, мечтали о кладе и строили планы его захвата. Одного из них звали Липеску — это был человек-гора с золотой бородой и руками-молотами, луженой глоткой и спиной, словно ствол тысячелетнего дуба. Второго звали Бользано — тонкий, как лоза, с ярко-голубыми глазами, мгновенной реакцией и острым, как лезвие, умом. Оба они не хотели умирать.

Голос Липеску громыхал, словно сталкивающиеся галактики. Он обхватил пальцами кружку доброго черного эля и сказал:

— Я отправляюсь завтра, Бользано.

— Компьютер готов?

— Я ввел в него все, что только может спросить это чудовище, — прогремел великан. — Будет полный порядок.

— А если нет? — спросил Бользано, взглянув в голубые, непривычно бледные и неузнаваемо кроткие глаза гиганта. — Если робот убьет тебя?

— Я имел дело с роботами.

Бользано рассмеялся.

— Там вся равнина, друг мой, усыпана костями. И твои лягут рядом с ними. Большие, могучие кости Липеску. Я хорошо это себе представляю.

— Ты здорово меня ободряешь, дружище.

— Я реалист.

Липеску покачал головой.

— Будь ты реалистом, — произнес он с расстановкой, — не полез бы в это дело. Только фантазер способен на такое.

Его огромная рука замерла в воздухе, потом упала на запястье Бользано. Тот дернулся от боли, когда Липеску сжал пальцы.

— Ты не отступишься? Умри я — ты попытаешься еще раз?

— Не отступлюсь, медведь ты этакий!

— В самом деле? Я ведь знаю, ты трус, как все маленькие люди. Увидишь, что я мертв, развернешься и рванешь со всех ног на другой край Вселенной. Нет?

— Я использую твой опыт, твои ошибки, — с раздражением, звонко ответил Бользано. — Отпусти мою руку.

Липеску ослабил хватку. Бользано откинулся в кресле, потирая запястье, отхлебнул эля, потом улыбнулся своему партнеру, поднял кружку и произнес:

— За успех!

— Да. За сокровище!

— И за долгую жизнь!

— Для нас обоих! — прогудел великан.

— Возможно, — сказал Бользано. — Возможно…

Сомнения не покидали его. Ферд Бользано знал, что его компаньон хитер и что это хорошее, редкое сочетание — хитрость при столь могучем теле. Но все же риск был велик. Бользано не мог решить для себя, чего ему хотелось больше: чтобы Липеску добыл сокровища с первой попытки и тем самым без риска обеспечил ему его долю или чтобы Липеску погиб, после чего Бользано пришлось бы рискнуть собственной жизнью. Что лучше? Треть сокровищ, не подвергаясь опасности, или все целиком за высшую ставку?

Бользано был опытным игроком и прекрасно знал ответ. Но все же одной осторожностью его характер не исчерпывался: порой ему до боли хотелось самому рискнуть жизнью на лишенной воздуха планете сокровищ.

Липеску пойдет первым. Таков уговор. Бользано украл компьютер, передал его Липеску, и тот должен сделать первую попытку. Если она удастся, его доля будет вдвое больше доли Бользано. Если же он погибнет — наступит очередь Бользано. Странные партнеры, странные условия, но Липеску отказывался договариваться по-другому, и Ферд Бользано не стал спорить со своим плечистым компаньоном. Липеску хотел вернуться с сокровищем или не возвращаться совсем. Середины не могло быть, в этом они оба были уверены.

Бользано провел трудную ночь. Его квартира в высоком светлом здании на берегу блистающего озера Эрис была слишком удобным жилищем, чтобы покинуть ее без сожалений. Липеску предпочитал жить в вонючих трущобах на южном берегу озера, и, расставшись на ночь, партнеры разошлись в разные стороны. Бользано собрался было пригласить к себе какую-нибудь женщину, но передумал.

Сон не приходил, и он уселся перед экраном телевектора, разглядывая процессию миров, проплывающих в пустоте перед ним, всматриваясь в зеленые, золотые и коричневые планеты. Ближе к утру он решил еще раз просмотреть пленку о сокровище. Ее больше века назад отснял Октав Мерлин, пролетая на высоте шестидесяти миль над маленькой безвоздушной планетой. Сейчас кости Мерлина белеют на равнине, но пленка сохранилась, и контрабандные копии стоят на черном рынке больших денег. Острый глаз камеры увидел многое.

Вот сокровище, а вот его хранитель. Нестареющий, блестящий, величественный десятифутовый робот с угловатым прямоугольным туловищем и маленькой, похожей на человеческую головой, гладкой, без единого выступа. Позади него ворота, открытые настежь, но все равно недоступные. А там дальше — сокровища, плоды мастерства тысяч миров, много-много лет назад оставленные здесь неизвестно почему.

Не просто резные камни. Не просто пошлые куски так называемого драгоценного металла. Богатство заключалось не в самих материалах: последнему варвару не придет в голову переплавить их в мертвые слитки. Здесь хранились филигранные статуэтки, казалось, живые и дышащие. Гравюры на свинце, поражающие разум и останавливающие сердце. Чудесные интальи на агате из мастерских с замороженных миров в полупарсеке от бесконечности. Россыпь опалов, горящих внутренним светом, искусно соединенных в яркие ожерелья. Спираль из радужного дерева. Полоски из кости какого-то животного, изогнутые и вытянутые так, что их сплетение завораживало видениями пространства в ином измерении. Поразительной красоты раковины, вырезанные одна в другой и уходящие в бесконечность. Гладкие листья безымянных деревьев. Отшлифованные камни с неизвестных берегов. Ошеломляющая коллекция чудес, во всем своем великолепии хранящаяся на пятидесяти квадратных ярдах… за воротами.

Грубые люди, которым чуждо понимание прекрасного, заплатили своими жизнями за попытки завладеть этими сокровищами. Не надо большого ума, чтобы сообразить: коллекционеры из любой галактики отдадут все, только бы получить хотя бы малую их толику. Не из золотых слитков складываются истинные сокровищницы, а из подобных вещей. Не поддающихся копированию, почти бесценных…

Охваченный лихорадкой, Бользано взмок от волнения еще на середине пленки. Когда же запись кончилась, он обмяк в кресле, совершенно опустошенный, потерявший последние силы.

Пришла заря. Серебряные луны упали вниз. По небу расплескалось красное солнце. Бользано позволил себе заснуть на часок.

Но только на часок…

Они решили держать корабль на орбите в трех милях от лишенной воздуха планеты. Старая информация не вызывала доверия, никто не мог сказать точно, каков радиус действия хранителя. Если Липеску повезет, Бользано спустится и заберет его. А если погибнет — спустится и попытает счастья сам.

В скафандре гигант выглядел еще более громоздким. На его широкой груди был укреплен компьютер, дополнительный мозг, созданный людьми с такой же любовью, как и каждый предмет в сокровищнице. Хранитель будет задавать вопросы, и компьютер поможет на них ответить. А Бользано будет слушать. Если его партнер ошибется, возможно, эта ошибка поможет ему победить.

— Ты меня слышишь? — спросил Липеску.

— Отлично слышу. Вперед!

— Куда ты меня торопишь? Не дождешься моей смерти?

— Ты настолько в себе не уверен? Давай я пойду первым.

— Балбес, — пробормотал Липеску. — Слушай меня внимательно. Если я умру, то пусть моя смерть не будет бесполезной.

— Какое это может иметь для тебя значение?

Неуклюжая фигура в скафандре повернулась спиной. Бользано не мог видеть лицо партнера, но чувствовал, что Липеску сердит.

— Чего стоит жизнь? Могу же я рискнуть, в конце концов? — угрюмо произнес он.

— Ради меня?

— Ради себя, — ответил Липеску. — Я еще вернусь.

— Тогда иди. Робот уже ждет.

Липеску подошел к шлюзу. Минутой позже он уже оказался снаружи и заскользил вниз, словно человек-ракета с дюзами в ногах. Бользано устроился у экрана и стал наблюдать. Теле вектор автоматически отыскал Липеску как раз в тот момент, когда он, опустившись на столбе огня, совершил посадку примерно в миле от сокровищницы. Липеску отцепил спускаемый аппарат и огромными шагами двинулся к хранителю.

Бользано смотрел и слушал…

От телевектора не ускользала ни одна мелочь, что было на пользу Бользано и тешило тщеславие Липеску, который пожелал, чтобы каждый его шаг был запечатлен на пленке для будущих поколений. Рядом с роботом Липеску смотрелся необычно: черный безликий робот, приземистый и неподвижный, был выше его на три с лишним фута.

— Отойди в сторону, — приказал Липеску.

Робот ответил. Голос его удивительно походил на человеческий, хотя лишен был эмоциональной окраски.

— То, что я охраняю, не подлежит разграблению.

— Я заявляю свои права на эти вещи.

— Так поступали многие до тебя. Но у них не было никаких прав. Как и у тебя. Я не могу пропустить тебя.

— Испытай меня, — сказал Липеску, — и ты узнаешь, имею я права или нет.

— Войти может только мой хозяин.

— Кто твой хозяин? Я твой хозяин!

— Мой хозяин тот, кто мной командует. Но мной не может командовать человек, явивший мне свое невежество.

— Тогда испытай меня, — потребовал Липеску.

— Неправильный ответ наказывается смертью.

— Испытай меня!

— Сокровище не принадлежит тебе.

— Испытай меня и отойди в сторону.

— Твои кости лягут рядом со всеми остальными.

— Испытай меня! — настаивал Липеску.

Бользано наверху напряженно следил за происходящим. Его худощавое тело сжалось в комок. Сейчас может произойти все, что угодно. Робот способен задавать вопросы похлеще, чем Сфинкс Эдипу.

Он может потребовать доказательство какой-нибудь теоремы или перевод неизвестных слов. Это они знали из сообщений о тех, кого постигла здесь злая участь. Один лишь неправильный ответ — и мгновенная смерть.

Вместе с Липеску они перекопали все библиотеки планеты, впихнув в машину, как они надеялись, все возможные знания. Это заняло больше месяца, даже с помощью многоступенчатых программ. Маленький сияющий шар на груди Липеску содержал бесконечное число ответов на бесконечное число вопросов.

Внизу робот и человек молча изучали друг друга.

— Дай определение широты, — наконец произнес хранитель.

— Ты имеешь в виду географическую широту? — уточнил Липеску.

Бользано сжался от страха. Этот идиот просит разъяснений! Он умрет еще до начала испытания!

— Дай определение широты.

Липеску уверенно ответил:

— Широтой называется угловое расстояние до точки на поверхности планеты к северу или к югу от экватора, если измерять его из центра планеты.

— Что более созвучно, — спросил робот, — терция в миноре или шестая доля в мажоре?

Наступила пауза. Липеску абсолютно не разбирался в музыке, но компьютер должен ему помочь.

— Терция в миноре, — ответил Липеску.

Без промедления робот выпалил следующий вопрос:

— Назови все простые числа между пятью тысячами двумястами тридцатью семью и семью тысячами шестьюстами сорока одним.

Липеску с легкостью принялся называть числа, и Бользано, расслабившись, улыбнулся. Все шло нормально. Робот задавал вопросы, касающиеся только каких-нибудь фактов, словно брал их из учебника, и это не представляло для Липеску никаких сложностей. После начального замешательства по поводу широты он, похоже, отвечал все уверенней и уверенней. Бользано, сощурившись, взглянул на экран, туда, где за спиной робота в проеме ворот виднелись беспорядочные горы сокровищ, и подумал: «Интересно, что мне достанется, когда Липеску заберет свои две трети?»

— Назови семь поэтов-трагиков Элиффы, — сказал робот.

— Домифар, Халионис, Слегг, Хорк-Секан…

— Четырнадцать знаков зодиака, видимые с Морниза, — потребовал робот.

— Зубы, Змеи, Листья, Водопад, Пятно…

— Что такое цветоножка?

— Стебель отдельного цветка.

— Сколько лет длилась осада Ларрина?

— Восемь.

— Процитируй плач цветка в третьем канто «Движущихся средств» Сомнера.

— «Мне больно, я плачу, я кричу, я умираю», — прогудел Липеску.

— Каковы различия между пестиком и тычинкой?

— Тычинка это орган цветка, производящий пыльцу, пестик…

И так далее. Вопрос за вопросом. Робот не удовлетворился классическими тремя вопросами древних мифов. Он задал дюжину, потом стал спрашивать дальше. С помощью шепчущего ответы бездонного источника знаний на груди Липеску справлялся с любой проблемой безукоризненно. Бользано старательно вел подсчет: его партнер блестяще разделался уже с семнадцатью вопросами. Когда наконец робот признает поражение? Когда он прекратит этот мрачный турнир и отступит в сторону?

Робот задал восемнадцатый вопрос, на удивление простой. Все, что он хотел, — это формулировку теоремы Пифагора. Для этого Липеску даже не нужен компьютер. Он ответил сам, коротко, сжато и правильно. Бользано испытал прилив гордости за своего партнера.

И тут робот убил Липеску.

Все произошло мгновенно. Липеску ответил и стоял в ожидании очередного вопроса, однако вопросов больше не последовало. Вместо этого на бронированном брюхе робота сдвинулась панель и что-то яркое и гибкое метнулось, раскручиваясь, через десять футов, разделявших испытуемого и хранителя. Это что-то рассекло Липеску пополам и тут же исчезло из виду. Туловище Липеску завалилось набок. Массивные ноги, прежде чем рухнуть, на какое-то мгновение неестественно застыли. Одна нога дернулась, и все затихло.

Совершенно ошарашенный происшедшим, Бользано продолжал сидеть в кабине, сразу ставшей одинокой и чужой. Его била дрожь. Что случилось? Липеску ответил правильно на все вопросы, и тем не менее робот убил его. Почему? Может, его партнер неправильно сформулировал теорему Пифагора? Нет. Бользано слушал внимательно. Ответ был безупречен, как и семнадцать предыдущих. Видимо, робот потерял интерес к игре. Сжульничал. Он намеренно располосовал Липеску, наказывая его за правильные ответы.

«Могут ли роботы жульничать? — подумал Бользано. — Способны ли они на злонамеренность?»

Ни один из роботов, с которыми ему доводилось сталкиваться, не мог реагировать подобным образом. Впрочем, этот робот мало походил на других.

Сгорбившись, Бользано долго сидел в кабине корабля. Искушение стартовать с орбиты и отправиться домой хоть и без добычи, но живым не давало покоя. Но сокровища манили… Какой-то самоубийственный инстинкт заставлял медлить. Словно сирена, робот зазывал его вниз.

«Должен же быть какой-нибудь способ заставить робота повиноваться!» — подумал Бользано, направляя свой маленький корабль к широкой пустой равнине.

Идея с компьютером была хороша во всех отношениях, кроме одного — она не сработала. Точно никто ничего не знал, но считалось, что люди погибали, когда после нескольких верных ответов в конце концов отвечали неправильно. Липеску же ответил правильно на все вопросы. И тем не менее он тоже мертв. Вряд ли для робота отношение квадрата гипотенузы к сумме квадратов катетов было иным, чем для Липеску.

Какой же метод сработает?

Тяжело шагая, он двигался по равнине, приближаясь к воротам и их хранителю. И пока он шел, в его мозгу зародилась идея.

Он знал, что осужден на смерть собственной алчностью и только живость ума может спасти его от судьбы, постигшей Липеску. Обычная рациональность ему не поможет. Одиссеево хитроумие — единственный путь к спасению.

Бользано приблизился к роботу. Вокруг валялись кости, а рядом с ним в луже крови лежало тело Липеску. На огромной бездыханной груди покоился компьютер, но Бользано сдержался: лучше обойтись без него. И чтобы зрелище искалеченного тела Липеску не нарушало холодного течения его мыслей, он отвернулся.

Наконец Бользано решился, но робот не проявлял к нему никакого интереса.

— Отойди, — сказал Бользано. — Я пришел за сокровищем.

— Тебе придется доказать свое право на него.

— Что я должен сделать?

— Представить истину, — сказал робот. — Открыть душу. Продемонстрировать понимание.

— Я готов.

Робот предложил первый вопрос:

— Как называется выделительный механизм почки у позвоночных?

Бользано задумался. О сути вопроса он не имел ни малейшего понятия. Компьютер мог бы ему подсказать, но он на груди поверженного Липеску. Да и не в этом дело. Робот хочет истину, душу и понимание, а все эти вещи далеко не всегда заключены в информации. Липеску уже предлагал информацию, и теперь он мертв.

— Лягушка в пруду кричит лазурным голосом, — сказал Бользано.

Наступило молчание. Бользано следил за роботом, ожидая, что вот-вот отойдет панель на его брюхе и нечто блестящее и гибкое разрежет его пополам.

— Во время Войны Собак на Вандервере-девять, — сказал наконец робот, — обороняющиеся колонисты выработали тридцать восемь догм неповиновения. Процитируй третью, девятую, двадцать вторую и тридцать пятую.

Бользано снова задумался. Перед ним стоял чужой робот, творение неизвестных мастеров. Как работал мозг его создателей? Уважали ли они знания? Ценили ли они факты ради самих фактов? Или робот считает информацию бессмысленной и признает только нелогические процессы, такие как вдохновение? Липеску был логичен. Теперь он лежит разрезанный пополам.

— Живительно и освежающе действие боли, — ответил Бользано.

— Монастырь Квайзон, — произнес робот, — был осажден третьего апреля тысяча пятьсот восемьдесят второго года солдатами Ода Нобунага. Какие мудрые слова изрек аббат?

Бользано отреагировал легко и быстро:

— Одиннадцать, сорок один, слон, объемистый. — Последнее слово вырвалось у него невольно. Слоны действительно бывают объемисты. Вдруг это окажется фатальной ошибкой?

Робот, похоже, не заметил оплошности. Громко и гулко он задал следующий вопрос:

— Каков процент кислорода в атмосфере Мулдонара-семь?

— Клевета скора на расправу.

Робот странно загудел и, лязгая широкими гусеницами, откатился на шесть футов влево. Вход в сокровищницу был свободен.

— Можешь войти, — сказал он.

Сердце Бользано подскочило. Он выиграл! Он получает приз!

Все остальные проиграли, самый последний из них меньше часа назад, и их кости белеют на равнине у входа. Они пытались состязаться с роботом, иногда давая правильные ответы, иногда нет, и все они мертвы. А он, Бользано, жив!

Произошло чудо. Удача? Хитрость? Видимо, свою роль сыграло и то и другое. Он сам видел, как человек дал восемнадцать правильных ответов и умер. Значит, точность их не имеет для робота значения. А что же тогда? Душа. Понимание. Истина.

Очевидно, в случайных ответах может быть и то, и другое, и третье. Где не помогало честное стремление, помогла насмешка. Он поставил свою жизнь на бессмыслицу и сорвал главный приз.

Шатаясь, Бользано двинулся вперед, в хранилище. Даже при такой маленькой силе тяжести нош его, казалось, налились свинцом. Напряжение не оставляло его, и он опустился на колени посреди сокровищ.

То, что зафиксировали пленки, и близко не могло сравниться с великолепием того, что лежало вокруг. В восхищении глядел Бользано на крошечный диск размером не больше человеческого глаза, на котором мириады спиральных линий свивались и изгибались в узорах редкостной красоты. Он задержал дыхание, всхлипывая от пронзившего его ощущения великолепия, когда на глаза ему попался сияющий мраморный шпиль, изогнутый таинственным образом. Туг жук из какого-то матового материала, покоящийся на пьедестале из желтого нефрита. Там ослепительная ткань с флуоресцирующим рисунком. А там… А вот там… А еще здесь…

Вселенная стоит меньше…

Придется не один раз сходить туда-сюда, прежде чем удастся перенести все на борт корабля. Может, посадить корабль поближе к хранилищу? А вдруг, выйдя наружу, он потеряет приобретенное право на вход? Вдруг придется снова добиваться этой победы? И примет ли робот его ответы так же охотно на этот раз?

Придется рискнуть, решил Бользано. Его живой ум тут же выработал план. Он возьмет с собой дюжину — нет, две дюжины — самых прекрасных изделий, столько, сколько сможет унести, не особенно затрудняясь, и вернется на корабль. Затем поднимет его и посадит рядом с воротами. Если робот не пустит его во второй раз, он просто улетит, прихватив то, что смог вынести. Зачем лишний раз рисковать? А когда он продаст свою добычу и у него снова кончатся деньги, всегда можно будет вернуться и попытаться войти еще раз. В том, что за время его отсутствия никто не украдет сокровища, он не сомневался.

А теперь главное — выбрать…

Согнувшись, Бользано принялся отбирать предметы помельче, которые легче будет продать. Мраморный шпиль? Слишком велик. А вот диск со спиралями обязательно, и жука, конечно, и эту маленькую статуэтку в пастельных тонах, и камеи с изображениями сцен, которых никогда не видел человеческий глаз, и это, и это, и это…

Пульс его участился. Взволнованно забилось сердце. Он представил, как путешествует от планеты к планете, предлагая свой товар. Коллекционеры, музеи, представители правительств, отталкивая друг друга, рвутся к его призам. Он заставит их довести предложения до миллионных сумм и только потом продаст. И конечно же, оставит себе один-два сувенира, а может, три или четыре — на память об этом его величайшем приключении.

А когда-нибудь, когда богатство наскучит ему, он вернется и вступит в состязание вновь. И пусть робот спрашивает, он будет отвечать глупости наугад, демонстрируя свое понимание того, что знание — дутая ценность, и робот снова пропустит его в сокровищницу…

Бользано поднялся, осторожно прижимая к груди выбранные предметы, и пошел к воротам.

Все то время, пока Бользано грабил сокровищницу, робот стоял без движения, не проявляя никакого интереса. Но когда Бользано прошел мимо, он спросил:

— Почему ты выбрал именно эти вещи? Зачем они тебе?

Бользано улыбнулся и беззаботно ответил:

— Я взял их, потому что они красивы. Разве может быть лучшее объяснение?

— Нет, — ответил робот, и панель на его черном туловище скользнула в сторону.

Слишком поздно Бользано понял, что испытание еще не закончилось и робот задал вопрос не из праздного любопытства. Но на этот раз ответ его был прямым и логичным.

Он успел вскрикнуть, увидев устремившееся к нему яркое сияние.

Смерть наступила мгновенно.

Пересадочная станция

© Перевод В. Вебера

Много позже Олфайри понял, что ради жизни надо отдать жизнь. Тогда он просто думал о том, как остаться в живых.

Он был l'uomo dal fiioco in bocca, человек с огнем во рту. Рак жег ему горло. Говорил он с помощью механического имитатора, но опухоль грозила прокрасться в мозг, еще немного — и Франко Олфайри перестал бы существовать. Поэтому он обратился к помощи Провала.

У него были деньги. Именно они позволили ему войти в дверь, соединяющую миры. Деньги, много денег. Те, кто управлял Провалом, ничего не делали из альтруистических побуждений. Каждый раз на то, чтобы открыть Провал, уходило три миллиона киловатт. Этой энергии могло бы хватить довольно большому городу. Но цена не смущала Олфайри. Деньги вряд ли понадобятся ему, если существа на другом конце Провала не вернут его к жизни.

— Встаньте на эту пластину, — буркнул механик. — Поставьте ноги вдоль красной полосы. Возьмитесь за поручень. Вот так. Теперь ждите.

Олфайри повиновался. Давно уже к нему не обращались в повелительном наклонении, но он простил механику его грубость. Для механика Олфайри был лишь куском дорогого мяса, в котором уже завелись черви. Олфайри вгляделся в зеркальный блеск остроносых черных туфель и крепче сжал ворсистый чехол поручня. Он ждал прихода энергетической волны.

Олфайри представлял, что должно произойти. В Милане двадцать лет назад, когда создавалось европейское энергетическое кольцо, он был инженером. Он понимал механизм действия Провала так же хорошо, как… ну, как любой другой инженер, но не математик. Олфайри оставил инженерную деятельность, чтобы основать промышленную империю, которая простерлась от Альп до голубого Средиземноморья. Тем не менее он продолжал интересоваться достижениями техники и гордился тем, что, придя на завод, мог подойти к любому станку и сказать, что делает рабочий.

Олфайри знал, что энергетическая волна на мгновение создаст особое состояние, которое называлось сингулярным; в естественном виде оно встречалось лишь в непосредственной близости от звезд в последние мгновения их жизни. Коллапсирующая звезда, бывшая сверхновая, создает вокруг себя искривление пространства, тоннель в никуда, черную дыру. Сжимаясь, звезда своими размерами приближается к сфере Шварцшиль-да, по достижении которой черная дыра поглощает ее. На подходе к критическому диаметру время для умирающей звезды течет гораздо медленней, но ускоряется до бесконечности, когда звезда поймана и заглатывается черной дырой. А если там находится человек? Он тоже проскальзывает сквозь черную дыру. Гравитационные силы невообразимой величины сминают его, он превращается в точку с нулевым объемом и бесконечной плотностью, а затем выбрасывается неизвестно куда.

В этой лаборатории не было умирающих звезд. Но за соответствующую цену тут могли имитировать одну из них. Лиры Олфайри оплачивали искривление пространства и создание крошечного тоннеля, достаточного для того, чтобы протолкнуть его туда, где сходятся сопряженные пространства и можно найти лекарство от неизлечимых болезней.

Олфайри ждал: подтянутый, энергичный мужчина лет пятидесяти, с редеющими волосами, в твидовом костюме, купленном в Лондоне в девяносто пятом году, серо-зеленый галстук, на пальце перстень с небольшим сапфиром. Он не почувствовал, как пришла волна. Пространство раскрылось, и Франко Олфайри исчез в зияющем водовороте.

— Это пересадочная станция, — сказал гуманоид по имени Вуор.

Олфайри огляделся. Внешне ничего не изменилось. Он стоял на такой же пластине, держась за ворсистый поручень. Те же прозрачные стены лаборатории. Но сквозь одну из них на него смотрел инопланетянин, и Олфайри понимал, что находится на другом конце Провала.

Выражение лица гуманоида ничего не говорило Олфайри. Щелочка рта внизу, две щелочки глаз повыше, никаких признаков носа, лишь зеленоватая гладкая кожа, мощная шея, переходящая в треугольное бесплечее тело, веревкообразные конечности. Олфайри приходилось иметь дело с инопланетными существами, и вид Вуора не испугал его, хотя ему и не доводилось встречаться с представителями именно этой цивилизации.

Олфайри покрылся потом. Пламя жгло горло. Боль все нарастала.

— Как скоро я смогу получить помощь? — спросил он.

— Что с вами?

— Рак горла. Вы слышите мой голос? Это машина. Гортани уже нет. Опухоль съедает меня заживо.

Глаза-щелочки на мгновение сомкнулись. Щупальца переплелись. Это могло означать и симпатию, и презрение, и отказ. Пронзительный резкий голос Вуора ответил на вполне приемлемом итальянском:

— Вам известно, что тут мы вам ничем не можем помочь? У нас всего лишь пересадочная станция. Мы определяем, что кому нужно, и отсылаем дальше.

— Знаю, знаю. Вот и отправьте меня туда, где лечат рак. Мне отпущено не так уж много времени. Я страдаю и еще не готов умереть. На Земле у меня полно работы. Capisce?[6]

— Что вы делаете, Франко Олфайри?

— Разве мое досье не прибыло?

— Оно у нас. Расскажите мне о себе.

Олфайри пожал плечами. Он отпустил поручень, с сожалением отметив, что Вуор не предложил ему сесть.

— Я руковожу промышленной компанией, вернее, компанией, владеющей контрольными пакетами акций других компаний. «Олфайри эс-эй». Мы делаем все. Строим энергосистемы, утилизируем отходы производства, создаем роботов. Занимаемся преобразованием обширных территорий. В наших отделениях работают сотни тысяч людей. Мы не просто компания, которая делает деньги. Мы строим новый мир. Мы… — Олфайри замолчал, поняв, что говорит, как сотрудник отдела рекламы, хотя речь шла о его жизни. — Это большая, важная, приносящая пользу компания. Я основал ее. Я ею управляю.

— И вы очень богаты. Поэтому вы хотите, чтобы мы продлили вашу жизнь? Вам известно, что нам всем вынесен смертный приговор. Для одних он приводится в исполнение раньше, для других — позже. Хирурги Провала не могут спасти всех. Число страждущих, что взывают о помощи, бесконечно, Олфайри. Скажите мне, почему спасать надо вас?

Олфайри охватил гнев. Но он не дал воли чувству.

— Я — человеческое существо, у меня жена и дети. Это недостаточно убедительная причина? Я так богат, что могу заплатить за лечение любую цену. Не важно? Разумеется, нет. Хорошо, давайте так. Я — гений. Как Леонардо. Как Микеланджело. Как Эйнштейн. Вам знакомы эти имена? Отлично. Я такой же гений. Я не рисую, не сочиняю музыку. Я планирую. Я организую. Я создал величайшую корпорацию Европы. Я соединял компании, и вместе они делали то, о чем поодиночке даже не мечтали. — Олфайри вгляделся в зеленую маску инопланетянина за прозрачной стеной. — Технология, впервые позволившая Земле войти в Провал, разработана моей компанией. Энергетические установки — мои. Я построил их. Я не хвастаю. Я говорю правду.

— Вы говорите, что заработали на этом много денег.

— Нет, черт побери! Я говорю, что создал то, чего не существовало раньше, нечто полезное, важное не только для Земли, но и для других миров, встречающихся здесь. И мой созидательный заряд не иссяк. У меня есть новые идеи. Мне нужно еще десять лет, а у меня не осталось и десяти месяцев. Можете вы взять на себя ответственность, обрекая меня на смерть? Можете вы позволить выбросить все, что еще есть во мне? Можете?

Звук его механического голоса стих. Олфайри оперся о поручень. Маленькие золотистые глаза в узких щелочках бесстрастно рассматривали его.

— Мы объявим вам наше решение, — после долгого молчания сказал Вуор.

Стены лаборатории потемнели. Олфайри мерил шагами небольшое помещение. Предчувствие поражения вызывало горечь, но почему-то он не злился на то, что проиграл. Волнения остались позади. Они позволят ему умереть. Они скажут, что он выполнил свой долг, создав корпорацию. Все это весьма прискорбно, но они должны учитывать нужды более молодых, мечты которых еще не воплотились в реальность. К тому же, скорее всего, они подумают, что он недостоин спасения, потому что слишком богат. Легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богачу обрести новую жизнь под ножом хирурга другой планеты. И все же он не собирался сдаваться.

В ожидании смертного приговора Олфайри думал о том, как проведет последние месяцы жизни. Естественно, он будет работать до самого конца. Сначала — проект теплоснабжения Шпицбергена, да, это первоочередная задача, а потом…

Стены вновь сделались прозрачными. Вуор вернулся.

— Олфайри, мы направляем вас на Хиннеранг, где вам удалят опухоль и восстановят поврежденные ткани. Но за это придется заплатить.

— Сколько угодно! Триллион лир!

— Не деньгами, — ответил Вуор. — Работой. Пусть ваша гениальность послужит нам на пользу.

— Скажите мне как!

— Вам известно, что сотрудниками пересадочной станции являются представители различных цивилизаций. В настоящее время среди нас нет землянина. Скоро на станции появится вакансия. Вы заполните ее. Проявите здесь ваш организаторский талант. Проведете среди нас пять лет. Потом сможете вернуться домой.

Олфайри задумался. Ему не хотелось потерять целых пять лет. Слишком многое связывало его с Землей. И останься он на пересадочной станции, кто возьмет на себя бразды правления его компаниями? Может оказаться, что, вернувшись, он останется не у дел.

Тут Олфайри осознал абсурдность своих мыслей. Вуор предлагал ему двадцать, тридцать, пятьдесят лет жизни. Стоя на краю могилы, он не имел права цепляться за пять лет, которых требовали его благодетели. Обращаясь с просьбой продлить ему жизнь, Олфайри поставил на карту свои уникальные административные способности. Что удивительного в том, что на пересадочной станции захотели воспользоваться ими?

— Согласен, — кивнул Олфайри.

— Вы получите также и денежное вознаграждение, — добавил Вуор, но последнее волновало Олфайри меньше всего.

Бесконечное число миров встречалось в Провале, как и в любой точке пространства-времени. Однако только Провал позволял осуществить переход из одного мира в другой благодаря имеющимся там механизмам. Паутина тоннелей мгновенного перемещения пронизывала структуру пространства. А пересадочная станция являлась ее центром. Тот, кому удавалось убедить диспетчеров в том, что он имеет право на транспортацию, оказывался на нужной ему планете.

Бесконечность есть бесконечность. Тоннели открывали доступ в мир, свободный от материи, туда, где живые существа молодели с каждым днем и не знали, что такое старение.

И существовали миры, не известные сынам Адама, населенные гуманоидами, чьи головы располагались между плеч, а рот — на груди, одноногими и одноглазыми, со столь маленькими ртами, что им приходилось кормиться через соломинку. А еще были планеты с амебоподобными разумными существами, планеты, где перевоплощение считалось доказанным фактом, планеты, где мечты, словно по мановению волшебной палочки, тут же становились реальностью. Бесконечность есть бесконечность. Но для практических целей лишь две — три дюжины планет представляли какой-либо интерес, так как их связывали общие цели и пути развития.

На одной из них умелые хирурги могли излечить пораженное раком горло. Со временем методику операции передали бы на Землю в обмен на что-то не менее ценное, но Олфайри не мог ждать. Он заплатил назначенную цену, и диспетчеры пересадочной станции отправили его на Хиннеранг.

И снова Олфайри не почувствовал, как черная дыра заглотила его. Он любил новые впечатления, и ему казалось несправедливым, что человека сжимают до нулевого объема и бесконечной плотности, а потом он не может передать свои ощущения. Но изменить он ничего не мог. Вновь для Олфайри создали умирающую звезду, и тоннель черной дыры вынес его в точно такую же лабораторию на Хиннеранге.

Там, по крайней мере, Олфайри видел, что находится на другой планете. Красноватый солнечный свет, четыре луны в ночном небе, сила тяжести вдвое меньше, чем на Земле. Казалось, он может подпрыгнуть и сорвать с неба один из четырех плывущих по нему бриллиантов.

Хиннерангийцы, невысокие угловатые существа с красновато-коричневой кожей и волокноподобными пальцами, раздваивающимися в каждом сочленении так, что на конце образовывался пушистый венчик извивающихся нитей, говорили низким шепотом, а их слова напоминали Олфайри язык басков. Однако маленькие приборчики мгновенно переводили непонятные звукосочетания на язык Данте, если у хиннерангийцев возникала необходимость общения с пациентом. Переводные устройства произвели на Олфайри гораздо большее впечатление, чем сам Провал, его механизм действия представлялся ему достаточно простым.

— Сначала мы избавим вас от боли, — сказал хирург.

— Блокируете мои болевые центры? — спросил Олфайри. — Перережете нервные пучки?

Ему показалось, что хирурга позабавили его вопросы.

— В нервной системе человека нет болевых центров. Есть лишь рецепторы, которые принимают и классифицируют нервные импульсы, поступающие от различных органов. А затем реагируют в соответствии с модальностью полученного сигнала. «Боль» всего лишь обозначение определенной группы импульсов, не всегда неприятных. Мы изменим контролирующий орган, который принимает эти импульсы, так, что они не будут ассоциироваться с болью. Вся информация по-прежнему будет поступать в мозг. Но то, что вы чувствуете, уже не станет ощущаться как боль.

В другое время Олфайри с удовольствием обсудил бы с хирургом нюансы хиннерангийской болевой теории. Теперь его вполне устроило то, что они могли загасить огонь, бушующий в его горле.

И действительно, боль исчезла. Олфайри лежал в люльке из какого-то клейкого пенообразного материала, пока хирург готовился к следующему шагу — удалению поврежденных тканей, замене клеточного вещества, восстановлению пораженных опухолью органов. Олфайри свыкся с блестящими достижениями техники, операции же хиннерангийцев представлялись ему чудом. Вскоре от его шеи осталась лишь тоненькая полоска кожи. Казалось, еще одно движение луча — и голова Олфайри отделится от тела. Но хирурги знали свое дело. Когда операция закончилась, он мог говорить сам, без помощи вживляемого прибора. Олфайри вновь обрел гортань, голосовые связки. И сердце его гнало кровь по новым органам.

А рак? С ним покончено?

Хиннерангийцы не успокоились. Они охотились за дефектными клетками по всему телу Олфайри. Он увидел, что колонии раковых клеток обосновались в его легких, почках, кишечнике. Он увидел, как смертельные раны наносятся здоровым клеткам, превращая их в источник беды. Хиннерангийцы потрудились на славу. Они очистили тело Олфайри. Они удалили ему аппендикс и подлечили печень, чтобы она до конца дней справлялась с белым миланским. Потом его послали на отдых.

Он дышал воздухом Хиннеранга и наблюдал за четырьмя лунами, пляшущими, словно газели, на небе незнакомых созвездий. Тысячу раз в день он прикладывал руку к шее, все еще не веря в тепло вновь обретенной плоти. Он ел мясо неизвестных животных. И с каждым часом набирался сил.

Наконец Олфайри пригласили в лабораторию, и тем же путем он вернулся на пересадочную станцию.

— Вы немедленно приступаете к работе, — сказал Вуор. — Теперь это ваш кабинет.

Они находились в овальной комнате с розовыми, излучающими свет стенами. За одной из них находилась лаборатория, в которую прибывали просители. Вуор показал, как действует переключатель, открывающий визуальный доступ в лабораторию с любой стороны.

— В чем будут заключаться мои обязанности? — спросил Олфайри.

— Сначала я покажу вам пересадочную станцию, — ответил Вуор.

Олфайри пошел следом. Ему показалось, что станция представляет собой вращающееся в космосе колесо, разделенное на многочисленные отсеки. Но отсутствие иллюминаторов не позволяло подтвердить или опровергнуть это предположение. Размеры станции не поражали воображение, она не превосходила здания средних размеров. Значительную часть занимала силовая установка. Олфайри хотел было осмотреть генераторы, но Вуор увлек его дальше, к кафетерию, показал маленькую каюту, где ему предстояло жить пять лет, комнату, предназначенную для отправления религиозных обрядов, другие кабинеты.

Инопланетянин явно спешил. В коридорах им встречались молчаливые фигуры — представители пятидесяти цивилизаций. Почти все могли дышать кислородной атмосферой станции, но некоторым приходилось надевать маски, и оттого они казались еще более загадочными. Они кивали Вуору, с любопытством разглядывали Олфайри.

«Посланцы народов, — думал Олфайри, — выполняющие обычную работу. И теперь я один из них, мелкий бюрократ. Но я жив и готов стать бюрократом в доказательство своей благодарности».

Они вернулись в кабинет с розовыми стенами.

— В чем будут заключаться мои обязанности? — повторил Олфайри.

— Вы будете встречать тех, кто прибыл на пересадочную станцию для того, чтобы попасть на нужную ему планету.

— Но это же ваша работа!

— Была, — ответил Вуор. — Мой срок истек. Моя должность освободилась, и вы займете ее. Как только вы приступите к исполнению своих обязанностей, я уйду.

— Вы говорили, что я буду заниматься административной работой. Организовывать, планировать…

— Это административная работа. В каждом случае вы должны учесть все до мельчайших деталей. У вас неограниченные возможности. И вы должны объективно оценить, кого послать дальше, а кого отправить назад.

У Олфайри задрожали руки.

— Я должен это решать? Я стану говорить «иди домой и догнивай» или «путь открыт»? Я дам жизнь одному и приговорю к смерти другого? Нет. Мне это не нужно. Я не бог.

— Я тоже, — сухо ответил инопланетянин. — Вы считаете, мне нравится эта работа? Но теперь я могу не думать о ней. Мой срок истек. Я был богом пять лет, Олфайри. Но вот пришел ваш черед.

— Дайте мне любую другую работу. Неужели нельзя поручить мне что-то иное?

— Конечно, можно. Но эта должность подходит вам больше всего. Вы отличаетесь решительностью и не боитесь принимать решения. И еще, Олфайри, не забывайте о том, что вы — мой сменщик. Если вы не согласитесь на эту работу, мне придется остаться до тех пор, пока не найдется подходящий кандидат. Я достаточно долго был богом, Олфайри.

Олфайри молчал, вглядываясь в золотистые глаза-щелочки, и впервые, как ему показалось, смог истолковать их выражение. Боль. Боль Атласа, несущего на себе целый мир. Вуор страдал. И он, Франко Олфайри, мог облегчить эту боль, переложив непомерную ношу на собственные плечи.

— Вашу просьбу удовлетворили, приняв во внимание, что вы согласились поработать на пересадочной станции. Теперь вы знаете, что вам надо делать. Это ваш долг, Олфайри.

Олфайри понимал, что Вуор прав. Как бы они поступили, откажись он от предложенной должности? Вернули бы ему опухоль? Нет. Подобрали бы другую работу. А Вуор остался бы в розовом кабинете. Страдающий инопланетянин подарил ему жизнь. И он не мог отплатить злом за добро, хотя бы на час продлив срок Вуора.

— Я согласен, — ответил Олфайри.

И в глазах-щелочках Вуора он явно увидел счастье.

Олфайри пришлось кое-чему научиться, прежде чем он занял розовый кабинет. Он научился. И приступил к исполнению своих новых обязанностей. Жил он в одной комнате, а не в роскошных дворцовых апартаментах. Еду готовил компьютер, а не шеф-повар. Работал он много, а отдыхал лишь по нескольку часов. Но он жил. И мог предвкушать будущее, раскинувшееся за пятью годами.

Олфайри сообщил на Землю, что задерживается, но вернется в полном здравии и вновь возглавит свою империю. Он ввел в действие план А, определяющий порядок управления корпорацией на случай своего длительного отсутствия. Он предусмотрел и такой вариант. Люди, которым он доверял, заменят его на этот срок. У него и так хватало дел.

Просители появлялись один за другим.

Не всем требовалась медицинская помощь, но каждый имел достаточно веские основания для путешествия по Провалу. Олфайри разбирал их просьбы. Его никто не ограничивал. Он мог отправить всех к желанной планете, если бы счел это необходимым, или вернуть назад. Но первое означало безответственность, второе — бесчеловечность. Олфайри судил. Он взвешивал все «за» и «против» и, удовлетворяя просьбы одних, отказывал другим. Число каналов было большим, но не бесконечным. Иногда Олфайри представлял себя регулировщиком транспорта, иногда — демоном Максвелла. Но в основном думал о том дне, когда сможет вернуться на Землю.

Отказы переносились болезненно. Одни просители впадали в ярость и выкрикивали бессвязные угрозы в его адрес. Другие спокойно говорили о вопиющей несправедливости с его стороны. Олфайри привык принимать трудные решения, но его душа не успела окончательно загрубеть, и он сожалел о том, что просители относили отказ на его счет. Однако кто-то должен был выполнять эту работу, и Олфайри не мог отрицать, что находится на своем месте.

Естественно, он не был единственным диспетчером пересадочной станции. Поток просителей направлялся в разные кабинеты. Но в сложных случаях коллеги приносили решение на его суд, и за ним оставалось последнее слово. Он знал обо всем. Он контролировал всех просителей. В этом проявлялся его талант организатора.

Пришел день, когда перед ним появился гуманоид с красновато-коричневой кожей, конечности которого заканчивались венчиком извивающихся щупалец, обитатель Хиннеранга. На одно ужасное мгновение Олфайри подумал, что перед ним — хирург, оперировавший его шею. Но сходство оказалось чисто внешним. Проситель не был хирургом.

— Это пересадочная станция, — сказал Олфайри.

— Мне нужна помощь. Я — Томрик Хориман. Вы получили мое досье?

— Да, — ответил Олфайри. — Вам известно, что тут мы вам ничем не можем помочь? Мы определяем, что кому нужно, и отсылаем дальше. Расскажите мне о себе.

Щупальца извивались от душевной боли.

— Я выращиваю дома, — начал хиннерангиец. — Я перерасходовал капитал. Моя фирма под угрозой краха. Если я смогу попасть на планету, где мои дома вызовут интерес, она будет спасена. Я хотел бы выращивать дома на Мелкноре. Наши расчеты показывают, что там они могут найти широкий спрос.

— Мелкнор не испытывает недостатка в жилищах, — ответил Олфайри.

— Но там любят новизну. Они бросятся покупать. Иначе мою семью ждет разорение, добрый господин! Нас с корнем вырвут из общества. Наказание за банкротство — смерть. Потеряв честь, мне придется убить себя. У меня дети.

Олфайри знал об этом. Как и о том, что хиннерангиец говорил правду. Если путь на Мелкнор будет закрыт, ему не останется ничего другого, как покончить с собой. Как и Олфайри, на пересадочную станцию Томрика Хоримана привела смертельная угроза.

Но Олфайри обладал особым даром. А что мог предложить хиннерангиец? Он хотел продавать дома на планете, которая в них не нуждалась. Он возглавлял одну из многочисленных фирм и к тому же оказался плохим бизнесменом. Он сам навлек на себя беду в отличие от Олфайри, который не напрашивался на раковую опухоль. Да и смерть Томрика Хоримана не стала бы огромной потерей ни для кого, кроме ближайших родственников. К своему сожалению, Олфайри понял, что в просьбе придется отказать.

— Скоро мы объявим вам о нашем решении, — сказал Олфайри.

Он затемнил стены лаборатории и собрал диспетчеров. Они не стали оспаривать мудрость его решения. Поворот переключателя — и перед ним вновь возник хиннерангиец.

— Я очень сожалею, но в вашей просьбе отказано.

Олфайри ждал, какова же будет реакция. Вспышка злобы?

Истерические угрозы? Отчаяние? Холодная ненависть? Раздражение?

Нет, он ошибся. Продавец домов лишь спокойно смотрел на него, и Олфайри, который пробыл среди хиннерангийцев достаточно долго, чтобы правильно истолковывать их невысказанные чувства, ощутил накатывающийся на него вал печали. Томрик Хориман жалел его, диспетчера пересадочной станции.

— Простите меня, — сказал хиннерангиец — Вы взвалили на себя непосильное бремя.

Олфайри потрясла боль, сквозившая в этих словах. Хиннерангиец печалился не о себе, а о нем. И Олфайри едва не пожалел о том, что вылечился от рака. Сострадание Томрика Хоримана оказалось слишком тяжелым для него.

Томрик Хориман сжал поручень и приготовился к возвращению на Хиннеранг. На мгновение он встретился взглядом с землянином.

— Ваша обязанность принимать решения, кому идти вперед, а кому — назад. Такая непомерная ответственность. Скажите, как вы согласились взвалить ее на себя?

— Меня приговорили к ней, — ответил Франко Олфайри. — За жизнь мне назначили цену — мою же жизнь. Я никогда не испытывал таких страданий, будучи всего лишь умирающим человеком.

Олфайри нахмурился и, нажав на кнопку, послал Томрика Хоримана на его родную планету.

Без гарантии

© Перевод О. Зверевой

— Без гарантии, — сказал продавец, засунув большие пальцы за ремень. — Двести пятьдесят баксов — и она ваша. Нет, разумеется, я не говорю, что это отличная машина, но за такую цену, доложу вам, лучше не бывает.

— Без гарантии, — повторил Сэм Нортон. — Без гарантии. Вообще без гарантии.

Он все еще сомневался.

— Может, она и неплохо ездит, но вот багажник не открывается…

— Ну и что? — фыркнул продавец, — Вы же говорили — берете еще прицеп напрокат, чтобы перевезти свое добро в Калифорнию. Так зачем вам багажник? Послушайте, когда окажетесь на побережье, найдите время и загляните в гараж. Че-нибудь им расскажете, и, может, они за пять минут, паяльной лампой…

— А почему вы это не сделали, пока машина стояла у вас?

Продавец замялся:

— У нас нет времени заниматься такими мелочами.

Нортон решил не расспрашивать дальше. Он еще раз обошел автомобиль, внимательно осмотрел со всех сторон. Это был маленький темно-зеленый седан с четырьмя дверцами. Полировка и отделка на уровне плюс вполне приличные шины и общий лоск, какой бывает, когда за машиной следят. Обивка тоже выглядела очень даже пристойно, радиоприемник был на месте, да и с двигателем, насколько он мог судить, все было в полном порядке — во всяком случае, пробный круг прошел без сучка и задоринки. Машина казалась вполне современной, с ремнями безопасности и аварийным маячком.

У нее был только один маленький недостаток: багажник не открывался. И дело тут не в поломанном замке — кто-то специально позаботился о том, чтобы туда нельзя было сунуть нос. Судя по всему, предыдущий владелец воспользовался сваркой, и теперь вдоль дверцы багажника тянулся нечеткий шов.

Ну и черт с ним, с багажником! Во всем остальном автомобиль был в отличном состоянии. Да Нортон и не мог сейчас особо выбирать.

Буквально накануне вечером его перевели в лос-анджелесский офис. Это было неплохо — выбраться из Нью-Йорка в середине нынешней паршивенькой зимы, но не так уж и хорошо, если принять в расчет, как у него обстояло дело с деньгами. Из всех связанных с переездом расходов компания оплачивала только дорогу; ему вручили четыре билета второго класса — вот и все. Так что он посадил Эллен и детей на первый же самолет до Лос-Анджелеса, а свой билет сдал, чтобы на вырученные деньги перевезти все вещи. Он прикинул, как это сделать. Пусть будет медленнее, но дешевле. Взять напрокат прицеп, уместить туда все пожитки и двинуть в Калифорнию по шоссе. И хорошо бы, чтоб Эллен успела подыскать жилье до его приезда. Правда, он не был уверен, дотянет ли всякая рухлядь хотя бы до Парсипанни в Нью-Джерси, а не то что до пустыни Мохаве. И потому пытался подобрать пусть и видавшую виды, но надежную машину баксов за пятьсот — это было все, что он мог заплатить.

А этот торговец подержанными автомобилями предлагал ему очень даже приличную машину — с одним только весьма своеобразным недостатком. Зато всего лишь за две с половиной согни, и у него еще останется приличная сумма, чтобы без проблем пересечь всю страну. Собственно, если он едет в одиночку, то багажник не очень-то и нужен. Чемодан можно положить на заднее сиденье, а все остальное убрать в прицеп. И не так уж трудно будет найти в Лос-Анджелесе механика и вскрыть багажник. С другой стороны, Эллен наверняка поднимет шум из-за покупки машины с дефектом — такое уже бывало после подобных сделок.

А впрочем, ему по душе была таинственность закрытого наглухо багажника. Кто знает, что там обнаружится, когда его взломают? Может, это автомобиль контрабандиста, которому нужно было надежно припрятать какой-то опасный груз, — и багажник набит восхитительными слитками золота, или бриллиантами, или коньяком девяностолетней выдержки? Контрабандист собирался забрать товар через две-три недели, но что-то ему помешало. Или же там, в багажнике…

Продавец прервал его размышления:

— Не хотите ли еще разок прокатиться, на скорости?

Нортон помотал головой:

— Думаю, это лишнее. Я уже понял, на что она способна.

— Тогда пойдемте в офис и заключим сделку.

Нортон сделал вид, что не расслышал, и спросил:

— Так вы говорите, какого она года?

— Э-э… где-то шестьдесят четвертого — шестьдесят пятого.

— Вы не уверены?

— Машина-то не у нас сделана, так что трудно сказать… Понимаете, за рубежом модели выпускают без изменений и по пять, и по шесть, и по десять лет. Ну, разве что заменят какие-то мелкие детали — но это только специалист различит. Возьмем, к примеру, «фольксваген»…

Нортон прервал его:

— Только сейчас сообразил: вы мне так и не сказали, что это за марка.

— «Пежо», наверное, или одна из моделей «фиата», — не очень уверенно ответил продавец. — Где-то так.

— То есть не знаете?

Продавец лишь пожал плечами:

— Ну, мы просмотрели кучу каталогов за несколько лет, но сейчас такая прорва импортных авто… Причем есть модели, которые завозят к нам в страну небольшими партиями — по нескольку тысяч, не больше..! В общем, мы не смогли выяснить.

«Интересно, — подумал Нортон, — и где же мне брать запчасти для машины неизвестной марки и года выпуска?»

Вдруг он понял, что уже считает машину своей. Хотя чем дальше, тем меньше ему нравилась сделка. Но тут ему вспомнились слитки в багажнике. Редкостный коньяк. Чемодан, полный рубинов и сапфиров.

— А в вашем реестре ничего не сказано о годе выпуска и марке? — спросил он.

Продавец переступил с ноги на ногу:

— По правде говоря, у нас нет реестра. Но все совершенно законно. Слушайте, я бы хотел уже сплавить с рук эту машину. Что скажете о двухстах двадцати пяти?

— Как-то все слишком таинственно. И где же вы ее взяли?

— Пригнал сюда один коротышка, год с лишним назад. Кажется, в ноябре прошлого года. Посмотрите, говорит, что у нее с клапанами. Я, мол, вернусь через месяц — сейчас надо срочно отбыть по делам. Заплатил нам вперед за ремонт, за стоянку и все такое. И, как вы уже поняли, больше мы его не видели. Что ж, эта чертова машина торчала у нас бесплатно десять, одиннадцать месяцев… Хватит уже — сколько она будет здесь стоять?! Адвокат сказал, что мы можем забрать ее в уплату стоянки.

— Если я ее куплю, вы мне дадите справку, что имели право ее продать?

— Конечно же!

— А как насчет регистрации? Переписывать страховку с моей старой колымаги? Заниматься всей этой волокитой?

— Я сам все улажу. Только заберите эту машину.

— Две сотни, — заявил Нортон. — Без гарантии.

Продавец вздохнул:

— Договорились. Без гарантии.

Когда тремя днями позже Нортон отправился в долгий путь через всю страну, начал падать легкий снежок. Это был явный знак — вот только чего? Нортон решил, что снег — это последнее прости муторной зимы, от которой он на время избавился. В «Таймс» писали, что вчера в Лос-Анджелесе температура колебалась от шестидесяти шести до семидесяти девяти[7]. Неплохо для января.

Он сел за руль, поставил ногу на акселератор и направился на запад со скоростью сорок пять миль в час. Это было самое большее, на что он мог решиться с громоздким прицепом за спиной. Он вообще не привык ездить с прицепом. Нортон работал продавцом компьютеров, а им не надо возить с собой образцы. Однако очень скоро он вполне освоился: просто на поворотах надо помнить, что позади у тебя еще и прицеп. В любом случае — боже, храни автомагистрали! Просто едешь вперед, и вперед, и вперед, на закат, и на пути лишь с десяток плавных поворотов да полдюжины светофоров.

Снег пошел сильнее. Но машина вела себя отлично — колеса не скользили, а «дворники» исправно очищали ветровое стекло. Для переезда Нортон вовсе не собирался покупать импортное авто, а думал выбрать хороший надежный «плимут» или «чевви». В общем, что-нибудь большое и мощное, способное преодолеть длинный путь до Лос-Анджелеса. Но он не жалел, что приобрел машину поменьше: сил у нее тоже хватало, а с прицепом все равно особенно не разгонишься.

Нортон пребывал в добром расположении духа. Машина была как будто удобной и надежной, она доставит его в тепле и уюте за тысячи миль. Пока еще он недалеко отъехал от Нью-Йорка, так что по радио можно было слушать Моцарта — и это не могло не радовать. Обогреватель работал исправно. Машин на шоссе было немного. Порхающий снег, белый и пушистый, казался еще более красивым при мысли о том, что зима остается позади. Нортону было даже по душе это одиночество. В известной мере такая поездка похожа на отдых — едешь себе по Огайо и Канзасу, Колорадо или Аризоне, по всем штатам, что лежат между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом. Пять-шесть дней тишины и покоя, и не надо вести пустой разговор, и не надо развлекать детей…

Правда, когда Нортон проехал немного по пенсильванской магистрали, безмятежность его начала исчезать. Если у тебя есть время, чтобы подумать, в конце концов вспоминаешь то, о чем следовало позаботиться раньше. Вот и теперь, в это серое безмолвное утро с разгулявшимся снегопадом, в голову начали лезть мысли о машине. Он так спешил отправиться в путь, что просто упустил их из виду. К примеру, что с инструментами? Если лопнет колесо — где раздобыть домкрат и гаечный ключ? От следующей мысли Нортон похолодел: а где же он возьмет запаску? Багажник — это не просто отделение за сиденьями — в большинстве автомобилей там хранятся очень полезные вещи.

И ни одной из них у него нет.

И ни об одной из них он до этого даже не думал.

Нортон представил перспективы поездки от океана до океана без запасного колеса и инструментов — и его хорошее настроение тут же испарилось.

«Доеду до ближайшей станции обслуживания и быстренько куплю запаску, — решил он. — Положу на заднем сиденье, рядом с чемоданом; там есть место. И еще надо будет купить…»

В этот момент прицеп занесло, а вслед за ним и машину. Этот участок шоссе забыли посыпать песком, и Нортон понял, что дело может плохо кончиться.

«Поверни руль по ходу движения», — на удивление спокойно сказал он себе.

Несмотря на вполне естественное желание, он не нажал на тормоз и с тихим ужасом смотрел, как машину с прицепом несет через пустую полосу справа. А потом она ткнулась боком в снежный занос на обочине и остановилась.

Он медленно перевел дух, с силой потер подбородок и осторожно нажал на газ. Колеса с визгом прокрутились в снегу.

Никуда он не поедет. Он застрял.

У маленького человечка были румяные щеки, длинные седые волосы, завивающиеся на концах, и очки в металлической оправе. Он бросил взгляд на занесенные снегом подержанные автомобили, нахмурился и усталой походкой направился в торговый зал.

— Пришел забрать свою машину, — заявил он. — Ремонт клапанов. Я задержался по делам в другой части света.

Продавец заметно смутился:

— Машины тут нет.

— Вижу, что нет. Так доставьте ее сюда.

— Мы ее, так сказать, продали с неделю назад.

— Продали? Продали мою машину? Мою машину?!

— Которую вы бросили. Которую мы держали здесь целый год. Это же вам не стоянка. Так вот, я сперва переговорил с адвокатом, и он сказал…

— Хорошо, хорошо! Кто ее купил?

— Один парень — он переезжал в Калифорнию, и ему срочно нужна была машина. Он…

— Как его зовут?

— Видите ли, не могу сказать. Он купил машину честно. И у вас нет теперь никакого права его трогать.

— Если бы я захотел, — сказал коротышка, — то мог бы вытянуть из тебя его имя, причем разными способами. Ну да ладно. Мне ничего не стоит найти машину. Но ты пожалеешь о том, что столь возмутительно пренебрег своими обязанностями. Уж поверь.

И он, возмущенно ворча, вылетел из зала.

Через несколько минут в небе сверкнула молния.

«Молния? — поразился продавец автомобилей. — В январе? В метель?»

Загремел гром — и все зеркальные стекла в окнах торгового зала вмиг разбились и посыпались на пол.

Машина буксовала, и Сэм Нортон чувствовал, как вскипает в нем ярость. Толку от этого не было — но что поделать? Газуй да надейся на то, что машина таки выкарабкается из снега. А может, проедет дорожный патруль, увидит, как он мается, и вызовет тягач…

Но шоссе было почти вымершим, а редкие авто проезжали мимо без остановки.

Минут через десять он решил выйти из машины и посмотреть, что там можно придумать. Попробовать сгрести ногами снег под задние колеса и утрамбовать, чтобы появилась хоть какая-то точка опоры? Идея слабенькая, но других-то нет…

Он выбрался наружу, сделал несколько шагов и остановился позади машины.

И тут впервые заметил, что багажник открыт.

Крышка застыла примерно в футе над сварным швом. Изумленный Нортон еще немного приподнял ее и заглянул внутрь.

Оттуда пахнуло сыростью и чем-то затхлым. Нортон не мог разобрать, что там лежит, — света было мало, а крышка выше не поднималась. Ему показалось, что там разбросаны какие-то непонятные предметы, неопределенных размеров и формы — но, сунув в багажник руку, он ничего не нащупал. Складывалось такое впечатление, что они тут же откатываются от его пальцев и прячутся по темным углам. Но тут он наткнулся на что-то холодное и гладкое и услышал желанный лязг металла. Нортон вытянул находку наружу.

Это были цепи для колес.

Он засмеялся от такой удачи. Как раз то, что нужно!

Нортон быстро размотал цепи, присел и начал прикреплять их к задним колесам. Пока он трудился, крышка багажника захлопнулась. Видать, петли разболтались, решил он, — но разве это беда?

За пять минут он управился с цепями. Сел за руль, вновь завел машину, добавил газу, мягко выжал сцепление и с силой закусил нижнюю губу, пытаясь вывести машину из заноса. Автомобиль тронулся с места и выехал на дорогу.

Нортон так и поехал с цепями на колесах, пока через восемь миль не добрался до станции обслуживания. Там он их снял, а поднявшись на ноги, обнаружил, что багажник снова открылся. Нортон бросил туда цепи и стал на колени, пытаясь рассмотреть, что же еще лежит в багажнике. Но на этот раз ничего не увидел, даже мельком. Стоило ему дотронуться до крышки, как та со щелчком закрылась и кузов снова казался запаянным.

«Лучше не докапываться до причины», — сказал он себе.

Подойдя к продавцу, Нортон попросил запасную шину и набор инструментов. Тот слегка нахмурился и посмотрел на машину в окно:

— Даже не знаю, что вам предложить. У нас есть стандартные и узкие шины, но ваши — шире узких, но и не стандартные. Право, никогда не видал таких шин.

— Может, посмотрите поближе? — предложил Нортон. — А вдруг это стандартные шины для зарубежного авто, и…

— Не, мне и отсюда видно. Что это за марка? Что-то японское?

— Где-то так.

— Может, найдете шину в Харрисбурте? Там есть станция, где обслуживают импортные авто. У них найдете все, что нужно, — и глушитель, и амортизаторы.

— Спасибо, — сказал Нортон и вышел.

Но когда показался поворот на Харрисбург, он уже не хотел ничего покупать. Пусть ехать без запаски и рискованно, но почему-то Нортон не переживал, как раньше. Когда понадобилось — в багажнике оказались цепи. Кто знает, что еще там может обнаружиться в нужное время.

И он не стал поворачивать.

Поскольку коротышка лишила! собственной машины, ему пришлось искать что-нибудь напрокат. Это не представляло особой сложности — в каждом городе есть такие агентства. Человечек быстро связался с одним из них (причем весьма необычным способом) и объяснил задачу.

— Но есть сложности, — сказал он. — Дело в том, что он выехал несколько дней назад. Я проследил его путь до точки к западу от Чикаго. Сейчас он движется дальше, а вообще проезжает по четыреста пятьдесят миль в день.

— Тогда вам лучше по воздуху.

— Я тоже думал об этом. У вас есть сейчас что-нибудь быстрое?

— Могли бы предложить вам хороший персидский вариант, вот только он сейчас не на ходу — надо перешить кисти. Но вам же не особо нравятся ковры. Как-то вылетело из головы.

— Не доверяю воздушным течениям. Как-то в Сиккиме поймал восходящий поток, а справился с ним только на полпути к Гималаям. Одно время даже казалось, что вообще выйду на орбиту. А что на конюшне?

— Ну, найдется несколько приличных лошадок. Есть первоклассный жеребец — всю зиму простоял без дела. Правда, он немного капризный… Может, возьмете гнедого мерина? Почему бы вам не зайти и самому не выбрать?

— Так и сделаю, — ответил человечек. — Вы по-прежнему принимаете карточки «Дайнерс клаб»?

— Конечно. Принимаем все основные кредитки, как всегда.

Туманным сырым утром Нортон ехал по Южному Иллинойсу, когда в часе» езды до Сент-Луиса у него лопнуло переднее правое колесо. Он ждал этого уже полтора дня, с того времени, как остановился в Алтуне заправиться. Паренек на заправке, постучав по колесу, указал на потертость. Нортон кивнул и поинтересовался, можно ли купить запаску.

Парнишка пожал плечами:

— Тут какая-то странная ширина. Ну, попробуйте в Питсбурге.

Нортон поискал в Питсбурге, убив на это полтора часа, но ему везде вполне авторитетно заявляли, что таких шин вообще не бывает. Не делают такие шины.

«Интересно, — подумал Нортон, — а как же менял их предыдущий владелец? Или ему не доводилось менять?»

Его не покидала неприятная мысль о том, что колесо, несомненно, лопнет до того, как он увидит Лос-Анджелес.

Когда это случилось, Нортон ехал со скоростью тридцать пять миль в час. Он мгновенно понял, в чем дело, и потихоньку сбросил ход, не теряя управления, а потом остановил машину. Обочина здесь была широкой, но все равно Нортон поблагодарил небо за то, что лопнуло именно правое колесо, — нет ничего хуже, чем заниматься ремонтом, находясь спиной к проезжей части. Он мысленно поздравлял себя хоть с таким везением, когда вспомнил, что запаски-то у него нет.

Впрочем, он не стал особенно волноваться. Ежедневно проводить по двенадцать часов за рулем — это явно, действовало успокаивающе. Вот и сейчас его не тревожила перспектива застрять в часе езды до Сент-Луиса. Он просто найдет ближайший телефон, где бы тот ни был, позвонит в местный автомобильный клуб и объяснит, что случилось. Уж они-то придут на помощь — разыщут и привезут к цивилизации. Тогда он денек-другой поживет в мотеле, позвонит Эллен в Лос-Анджелес — она пока устроилась у сестры, — скажет, что с ним все в порядке, но он немного задержится. Залатает шину или же автомобильный клуб найдет в Сент-Луисе место, где все-таки продают именно такие нестандартные размеры, — и все будет хорошо. Так зачем переживать?

Он вышел из машины и посмотрел на пострадавшее колесо. Да, с таким уже никуда не уедешь. Затем Нортон заметил, что багажник опять приоткрылся, и направился к нему. На всякий случай пошарил рукой, думая, что сразу же обнаружит колесные цепи там, где их оставил. Но цепей не было. Вместо этого его пальцы сжали большой металлический брусок. Нортон начал вытаскивать новую находку и обнаружил, что это домкрат.

«Так-так, — подумал он. — А запаска должна найтись прямо за ним, вон там».

Он заглянул в багажник — но крышка приподнялась всего дюймов на восемнадцать, так что ничего такого рассмотреть не удалось. Впрочем, рука нащупала резину. Ну, вот и запаска. Красивая, круглая, совершенно новая, с глубоким рисунком протектора — чудесно!

«А рядом, если удача не отвернется, должен найтись сундук золотых дублонов…»

Дублонов не оказалось.

«Ну, может, в другой раз», — утешил себя Нортон.

Он вытащил шину и следующие полчаса в поте лица своего менял колесо. Управившись с работой, сложил домкрат, гаечный ключ и прохудившуюся шину в багажник — и тот сразу же захлопнулся, оставив на обозрение только привычный шов.

Часом позже, уже без происшествий, он переехал через Миссисипи в Сент-Луисе и снял номер в отличном новом мотеле с видом на арку «Гейтвэй». Принял горячий душ, выпил пару стаканчиков холодного «Гибсона» и за счет абонента позвонил сестре Эллен. Как оказалось, Эллен только что вернулась после неудачных поисков жилья и говорила устало и удрученно. В трубке было слышно, как в комнате верещат дети.

— Ты же аккуратно едешь? — спросила она.

— Ну конечно.

— А как новая машина?

— Ведет себя безукоризненно.

— Сестра хочет узнать, что это за марка? Говорит, «воль-во» — хорошая машина, если предпочитаешь зарубежные авто. Это норвежская машина.

— Шведская, — поправил он.

Он услышал, как Эллен сказала сестре:

— Он купил шведскую машину.

Ответа сестры он не разобрал, но почти сразу же Эллен сообщила:

— Она говорит, ты молодец. Шведы тоже делают хорошие машины.

Полет проходил на небольшой высоте, в густом тумане видно было не дальше чем на полмили. Аэропорты по всей Пенсильвании и восточному Огайо не принимали самолеты. Маленький человечек летел на запад, прямо над пушистой белизной, расстилающейся до горизонта Он быстро оставлял позади милю за милей — и как хорошо, что не надо думать об этих чертовых частных самолетах.

Гнедой мерин оказался выносливым. Правда, ел слишком много. Человечек уныло подумал, что для теперешних коней не хватит и целой горы сена. Все было в упадке, и с этим приходилось мириться.

Поначалу он планировал догнать машину где-то на границе Техаса. Но, подчиняясь внезапному порыву, остановился в Чикаго, чтобы зайти к друзьям. И теперь понимал, что не угонится за автомобилем до самой Аризоны. Он не мог дождаться, когда же снова после стольких месяцев сядет за руль.

Чем больше Сэм Нортон думал о багажнике и о его странных свойствах, тем больше волновался. Цепи, запаска, домкрат — что дальше? В Амарилло он предложил механику двадцать баксов, чтобы тот открыл багажник. Механик пробежался пальцами по гладкому шву, спросил недоверчиво:

— Вы что, с телевидения? Разыграть меня вздумали?

— Вовсе нет. Я только хочу открыть багажник.

— Ну, думаю, если взять ацетиленовый резак…

Нортону стало как-то не по себе от предложения резать машину. Он не понимал, почему это его так напугало, но из Амарилло уехал с целой и невредимой машиной, оставив механика недовольно бурчать и брызгать на ботинки коричневой от жевательного табака слюной.

Через сто миль Нортон добрался до границы штата Нью-Мексико и поехал по унылому, заброшенному, промозглому краю. Здесь он и решил испытать багажник.

«Последняя заправочная станция перед Розуэллом, — предупреждала ободранная табличка. — Заправьтесь сейчас!»

Указатель уровня бензина показывал, что в баке почти пусто. Розуэлл был где-то далеко впереди. И не видать ни души, ни городка или даже какой-нибудь хибары. Идеальное место, решил Нортон, чтобы остаться без топлива.

Он промчался мимо заправки со скоростью пятьдесят миль в час.

Спустя несколько минут он уже был за две с половиной горы от бензоколонки и начал сомневаться не только в мудрости своего поступка, но и в собственном здравомыслии. Ну разве можно назвать разумным решение остаться без бензина? Это еще хуже, чем умышленно не отвечать на телефонные звонки. Десяток раз он приказывал себе вернуться и заправиться и десяток же раз отказывался от этой мысли.

Стрелка все опускалась и опускалась, пока не достигла нуля, а он продолжал ехать вперед. Стрелка скользнула в красную зону ниже нуля. Он использовал даже пару дополнительных галлонов, не указанных на бензиномере, — резерв для безответственных водителей. Теперь того и жди, машина…

…остановится.

Впервые в жизни у Сэма Нортона закончился бензин.

«Ну, багажник, покажи, на что ты способен», — подумал он.

Он открыл дверцу машины, и на него накинулся холодный горный ветер. Вокруг царила зловещая тишина. За исключением серой полосы дороги, мрачный пейзаж выглядел совершенно доисторическим. Полынь да чахлые сосны, и ни следа человека.

Нортон направился к багажнику.

Багажник вновь был открыт.

«Я так и знал. А теперь запущу туда руку и найду десяти-галлонную канистру бензина, которая непонятно откуда там взялась, и…»

В багажнике не оказалось никакого бензина. Он долго шарил там и не нашел ничего, кроме мотка толстой веревки.

Веревка?

Ну и что делать с веревкой тому, кто застрял в глуши без бензина?

Нортон взвесил моток на руке, словно пытаясь найти и не находя ответ. Ему пришло в голову, что, наверное, на этот раз багажник не желает помогать ему. Занос и прокол шины случились не по его, Нортона, вине. Но тут он специально шал машину, пока не кончился бензин, дабы посмотреть, что из этого выйдет. Может, багажник тут помочь не в состоянии.

Ну, хорошо, а зачем веревка?

Какая-то скверная шутка? Багажник предлагает ему повеситься? Но здесь даже не повесишься как следует — ни одного достаточно высокого дерева или хотя бы телефонного столба. Нортону хотелось дать пинка самому себе. Он застрял здесь на многие часы, а то и дни — жди, пока кто-то проедет! Вот так отмочил номер…

Он со злостью запустил веревку в небеса. Она размоталась, натянулась, и теперь походила на длинный столб — один конец висел в ярде от земли, а другой уходил вверх. Над ней возникло легкое бирюзовое облачко, и из него к ошеломленному Нортону спустился тонкий, но жилистый смуглый мальчик в чалме и набедренной повязке.

— Что стряслось? — бесцеремонно спросил он.

— У меня… закончился… бензин…

— Бензоколонка в двадцати милях отсюда. Почему вы там не заправились?

— Я… э-э…

— Ну что за болван! — с отвращением произнес мальчик. — И за что мне такое наказание? Ладно, никуда не уходите, постараюсь что-нибудь придумать.

Он взобрался по веревке и исчез.

А минуты через три вернулся с канистрой. Бросив сердитый взгляд на Нортона, подошел к машине, откинул крышку бака и залил бензин.

— Этого хватит до Розуэлла. И смотрите иногда на приборный щиток. Идиот!

Мальчик вскарабкался по веревке. Когда он исчез, веревка обмякла и упала на землю. Нортон поднял ее трясущимися руками и положил в багажник. Багажник тут же резко захлопнулся.

Только через полчаса Нортон почувствовал, что в состоянии снова сесть за руль. Он сделал уже добрую тысячу кругов вокруг машины, но все никак не мог успокоиться. Наконец, когда уже начало темнеть, он забрался внутрь и включил зажигание. Мотор чихнул и завелся. Нортон направился к Розуэллу, не превышая умеренной скорости пятнадцать миль в час.

Теперь он был готов поверить во что угодно.

Так что его ничуть не обескуражило появление в небесах красивого рыжевато-бурого коня, размахом крыльев не уступающего самолету DC-3, Конь снизился, покружил над машиной и ловко опустился на шоссе бок о бок с ней. И сразу перешел на рысь, Не отставая от авто. Сидящий в седле маленький седовласый человечек прокричал:

— Опустите стекло пониже, молодой человек! Нам надо поговорить!

Нортон подчинился.

— Вы Сэм Нортон? — спросил человечек.

— Точно.

— Тогда слушайте, Сэм Нортон, вы ведете мою машину!

Нортон увидел впереди поворот на грунтовку и свернул. Когда он выбрался из-за руля, пегас взмыл вверх, а потом опустился рядом с машиной, и человечек спешился. Конь еще несколько раз взмахнул огромными крыльями, аккуратно сложил их и принялся уныло щипать траву.

— Да, это именно моя машина, — сказал человечек. — Я специально сделал ее несколько лет назад, когда приходилось много бывать в разъездах. А прошлой зимой поставил ее на ремонт, так как нужно было отлучиться по делам за границу. Но и думать не думал, что они умудрятся продать ее без моего ведома. Вот уж действительно, мир катится в пропасть!

— Ваша… машина… — едва выдавил Нортон.

— Да, да, именно моя. Боюсь, придется ее забрать. Она не для вас — уж больно сложная. Лучше купите приличный обыкновенный автомобиль. Ну а теперь давайте отцепим ваш багаж и…

— Минуточку! — прервал его Нортон. — Я законно купил эту машину. У меня есть копия чека и письмо адвоката продавца, в котором говорится…

— Это ничуть не меняет дела. Один мошенник нанял другого мошенника, чтобы подтвердить свою правоту. Малоубедительно. Я знаю, сынок, что ты тут ни при чем, но факт остается фактом: машина — моя собственность. И надеюсь, мне не придется прибегать к особым методам убеждения, чтобы ты ее освободил.

— То есть вы хотите, чтобы я оставил ее и пошел пешком? Прямо посреди пустыни, на ночь глядя? Чтобы сам тащил этот проклятый прицеп?

— Я как-то об этом не подумал, — признался коротышка. — Это будет несправедливо.

— Да уж. — Нортон немного подумал. — А как же те двести баксов, что я за нее заплатил?

Человечек рассмеялся:

— Ерунда! Я заплатил больше, чтобы взять пегаса и догнать вас! А накладные расходы! Знаете, сколько сена это животное…

— Это ваши проблемы. У меня от другого голова болит: вы хотите бросить меня в пустыне и забрать машину, которую я честно купил за двести долларов. И даже если это волшебный автомобиль, я…

— Не кипятитесь, — успокоил его коротышка. — Все-то вы срываете мои планы, Сэм! Давайте разберемся. Вы едете в Лос-Анджелес, да?

— Д-да…

— Я тоже. Значит, можем поехать вместе. Я довезу вас и ваш прицеп, а потом забираю машину, и вы забываете все, что видели за последние дни.

— А мои двести дол…

— Ладно.

Маленький человечек направился к багажнику. Багажник открылся, и коротышка запустил туда руку. Извлек пачку новеньких двадцаток и протянул Нортону.

— Держите. Тут даже немного больше. Да не смотрите на них с таким подозрением! Настоящие добрые американские доллары. Даже с разными серийными номерами.

Он подмигнул Нортону, направился к пасущемуся пегасу и шлепнул коня по крупу:

— Давай, вперед! Лети домой. Ты мне уже дорого обошелся!

Конь поскакал по дороге, перешел в галоп и расправил великолепные крылья. Они неистово захлопали, и пегас взмыл в воздух. Он улетал все дальше и казался уже не больше ястреба — а потом исчез в темнеющем небе.

Человечек скользнул за руль, нежно погладил его и приглашающе мотнул головой. Нортон сел рядом, и они отправились дальше.

— Слышал, вы торгуете компьютерами, — начал коротышка, когда они проехали пару миль. — Очень интересная штука, эти компьютеры. Знаете, я тоже подумывал о компьютеризации нашего дела. У нас довольно большая контора, консультации по всему миру… Сейчас в основном занимаемся лозоискательством, иногда тауматургией[8], время от времени превращениями и тому подобным. И хотя используем традиционные методы, но не против и научного подхода. Давайте я расскажу немного о нашей работе, и, может быть, у вас, молодой человек, найдется что предложить. Так что, возможно, вы нашли хороший контракт…

Нортон понял в общих чертах, как работает вся система, еще до того, как они очутились в Аризоне. Из Финикса он позвонил Эллен и узнал, что она сняла квартиру рядом с Беверли-Хиллз и что это на первый взгляд ужасно дорогое соседство, но на самом деле это не так, по крайней мере, если сравнить с другими районами, которые она видела, и…

— Хорошо, — прервал ее Нортон. — Я сейчас заключаю довольно крупную сделку. Я… э-э… подобрал «стопщика», и оказалось, что он хочет приобрести компьютеры для одной солидной компании…

— Сэм, ты там не выпил?

— Ни капли.

— Подобрал «стопщика» и продал ему компьютер. Еще скажи, что видел летающую тарелку.

— Не городи ерунды. Летающих тарелок не бывает.

Через два дня, ближе к полудню, они приехали в Лос-Анджелес. К тому времени Нортон уже записал заказ и все было улажено. По его подсчетам, комиссионных хватало для покупки нового автомобиля. Возможно, того самого «волью», о котором говорила сестра Эллен.

Маленькому человечку не составило, казалось, никакого труда найти снятую Эллен квартиру. Он легко и уверенно прокатил по лабиринту улиц и остановился возле нужного дома.

— Было очень приятно с вами ехать, молодой человек. Сегодня же поговорю с моими банкирами о вашем чудо-компьютере. А пока мы расстаемся. Отцепляйте прицеп.

— Моя жена поинтересуется, где машина. Что ей сказать?

— А, да просто скажите, что с выгодой продали ее тому «стопщику». Думаю, она будет довольна.

Они вышли из машины. Пока Нортон отсоединял прицеп, человечек достал что-то из сразу же открывшегося багажника. Оказалось, что это прорезиненный брезент. Коротышка начал натягивать его на машину.

— Не поможете? — обратился он к Нортону. — Расправьте получше, чтобы накрыть крылья и все остальное.

Человечек забрался в машину, а озадаченный Нортон принялся тщательно натягивать брезент.

— И ветровое стекло тоже накрыть? — поинтересовался он,

— Да, всю машину, — подтвердил коротышка.

Нортон выполнил просьбу, и машина полностью скрылась под брезентом.

Раздалось шипение, как будто из шин спускали воздух. Брезент начал опадать, теряя очертания автомобиля. Когда он уже образовал плоскость, из-под него послышался веселый голос:

— Удачи, дружище!

Брезент отделяло от земли не более трех футов. Через мгновение он уже лежал возле тротуара. Машины как не бывало — то ли испарилась, то ли исчезла под землей.

Недоумевающий Нортон медленно сложил брезент, зажал под мышкой и направился к дому, чтобы сказать жене: он прибыл в Лос-Анджелес.

Крылья ночи

© Перевод Я. Забелиной

1

Как известно, город Рум построен на семи холмах. Когда-то, в один из ранних циклов, он даже был столицей человечества. Я, конечно, ничего этого не знал, поскольку моя гильдия занималась дозором, а не запоминанием, и тем не менее, увидев впервые Рум — вечерело, когда мы подошли к нему с юга, — интуитивно понял, что в прошлом этот город мог иметь большое значение. Да и сейчас о нем ходили весьма разнообразные слухи.

Сейчас, в сумерках уходящего дня, решетчатые башни отчетливо выделялись на темном небе, бесчисленные огни соблазнительно мерцали и манили к себе. Тьма уже успела овладеть правой частью неба, а левая сияла великолепными цветами — струящиеся полосы лазури, киновари и яхонта сливались в ночном танце.

Я безуспешно пытался разглядеть те самые семь холмов, но это не мешало мне сознавать, что это тот самый величественный Рум, в котором сходятся все дороги, поэтому я испытывал глубочайшее уважение к трудам наших ушедших отцов, почти священный трепет.

Мы остановились, чтобы передохнуть, на обочине длинной прямой дороги. Отсюда открывался превосходный вид.

— Это большой город. Мы найдем там работу, — произнес я, ни к кому не обращаясь.

Крылья замершей неподалеку Аулуэлы слегка трепетали.

— И пишу? — высоким, словно пение флейты, голосом спросила она, — И кров? И вино?

— Ну да, конечно.

— А сколько времени мы идем, дозорный? — Казалось, ее что-то встревожило.

— Два дня и три ночи.

— Я прилетела бы гораздо быстрее!

— Ты — конечно, — согласился я. — Ты могла оставить нас далеко позади и никогда больше не увидеть. Тебе этого хотелось?

Она шагнула ко мне и погладила грубую ткань моего рукава, затем прижалась, как ласкающаяся кошка. Ее крылья раскрылись в два широких, словно сплетенных из паутины полотнища, сквозь которые я видел и закатное солнце, и вечерние огни — размытые, искаженные и таинственные. До меня донесся запах ее волос цвета полуночи — и, не удержавшись, я обнял стройное молодое тело.

— Ты знаешь, чего я хочу: остаться с тобой навсегда. Навсегда!

— Хорошо, девочка.

— В Руме мы будем счастливы?

— Мы будем счастливы, — подтвердил я и выпустил ее из объятий.

— Давай пойдем туда прямо сейчас!

— Думаю, нам надо дождаться Гормона — он должен скоро вернуться.

Мне не хотелось говорить ей о своей усталости. Она была еще почти ребенком; семнадцатилетняя, что она могла знать об усталости или старости? А я был старым, не как Рум, конечно, но все равно достаточно старым.

— Пока мы ждем его, можно мне полетать? — спросила она.

— Ну конечно, полетай.

Я кивнул и, присев на корточки возле нашей тележки, принялся гpeть руки о горячий корпус генератора импульсов.

Аулуэла готовилась к полету. Сначала она сняла одежду — ее слабые крылья не справлялись с лишним грузом. Изящным движением она стянула с ног прозрачные пузыри, служившие ей обувью, сняла куртку и мягкие пушистые брюки. Свет уходящего дня заставлял сиять ее стройное тело. Как и у всех крылатых, в теле ее не было ничего лишнего: маленькие бугорки грудей, плоские ягодицы, узкие бедра. Весила ли Аулуэла хотя бы сотню фунтов? Сомневаюсь. Глядя на нее, я всегда ощущал себя огромным, неуклюжим существом, отвратительным куском расплывшейся плоти, хотя никогда не считал себя толстяком.

Она встала на колени у края дороги и, опираясь на костяшки пальцев, склонившись к самой земле, начала произносить заклинание. Бе нежные крылья затрепетали, ожили и поднялись над хрупким телом, как плащ, взметенный ветром. Я не мог постичь, каким образом подобные крылья могли поднять даже такое невесомое создание. Они не походили, например, на ястребиные, скорее это были крылья бабочки — прозрачные и с прожилками, украшенные узорами черного, бирюзового, лилового и пунцового цветов. Крылья соединялись крепкими нитями с двумя мускулистыми выступами под острыми лопатками, но ни массивных костей грудной клетки, ни мощных мышц плечевого пояса, необходимых для полета, у моей спутницы не было. Конечно, крылатые для мистического полета используют не только мышцы, но и еще некую таинственную силу. И тем не менее я, дозорный, с некоторым скептицизмом относился к более фантастическим гильдиям.

Аулуэла закончила читать заклинание. Она встала, поймала крыльями легкий ветерок и, поднявшись на несколько футов, зависла в воздухе — крылья ее судорожно трепетали. Ночь еще не наступила — а крылья Аулуэлы были ночными. Днем она не могла летать — мощный поток солнечных лучей просто швырнул бы ее на землю. Да и нынешний момент, промежуток между сумерками и тьмой, был не лучшим для полета. Я смотрел, как она рвалась к погруженному во мрак востоку, а последние отблески света еще играли на небе. Ее руки взмахивали, как и крылья, личико ее было серьезно и сосредоточенно, побледневшие губы шептали заклинания. Она подтянула колени к груди и, резко выпрямившись, словно оттолкнулась от воздуха, переходя в горизонтальное положение. Теперь взгляд ее был устремлен вниз, крылья отчаянно били по воздуху. Вверх, Аулуэла, вверх!

Она начала медленно подниматься, словно усилием воли преодолевая сопротивление догоравших солнечных лучей.

Я с удовольствием смотрел на ее нагое тело, четко обозначившееся на фоне темного неба: я видел ее очень отчетливо — у дозорных чрезвычайно острое зрение. Теперь она поднялась на высоту, раз в пять большую своего роста, раскинула крылья на всю ширину, так что временами они закрывали от меня башни Рума, и помахала мне рукой — в ответ я послал ей воздушный поцелуй. Да, дозорные не женятся и не воспитывают детей, но Аулуэла для меня была как дочь, и я гордился ее полетом. Мы путешествовали вместе всего год — после нашей встречи в Эгупте, — но порой мне казалось, что я знал ее в течение всей долгой жизни. Она придавала особый смысл моему существованию, дарила мне недостающие силы. Не знаю, что привлекало ее во мне: чувство защищенности, мои знания или сам факт моего существования в дни до ее рождения? Я мог только надеяться, что она меня любила так же, как любил ее я.

Теперь она далеко в небе. Она кружилась, парила, ныряла, делала пируэты, танцевала; огромные крылья словно взбивали воздух, сияя в наступившей ночи. Поднимаясь, Аулуэла, казалось, прославляла свое освобождение от уз тяготения и этим заставляла меня сильнее чувствовать свинцовую тяжесть усталых ног. Вдруг, словно стройная живая ракета, она ринулась в сторону Рума. Мелькнули узкие ступни ног, блеснули кончики крыльев — и девушка скрылась из виду.

Я тяжело вздохнул и сунул руки под мышки, пытаясь согреть их. Как получалось, что меня пробирал зимний холод, а юная крылатая с упоением летала в бескрайнем небе обнаженной?

Наступал двенадцатый час из двадцати, очередной час анализа обстановки, час наблюдения, час моего очередного дозора. Я подошел к тележке, открыл сундуки и принялся готовить приборы. Некоторые стекла шкал пожелтели и частично утратили прозрачность, у стрелок указателей осыпалось фосфорное покрытие, пятна от морской воды покрывали футляры — своеобразное напоминание о временах пиратского плена. Истертые и потрескавшиеся рычажки и ручки послушно подчинялись моим прикосновениям, когда я выполнял предварительные процедуры: сначала молитва о том, чтобы ум стал ясным и проницательным, затем достижение единения с приборами. Только после этого начинается собственно работа — поиск врагов человечества в звездных просторах. В этом состояло мое искусство и мое ремесло.

Вцепившись в рычажки и ручки, выкидывая из головы все постороннее, я готовился стать продолжением приборов. Я едва перешел порог слияния с приборами и вошел в первую фазу дозора, как за моей спиной послышался рокочущий звучный голос:

— Ну, как дела, дозорный?

Как подкошенный, я рухнул на тележку. Внезапно прерванная работа вызвала острую физическую боль. На мгновение я почувствовал, как невидимые когти впились прямо в сердце, лицо запылало, горло мгновенно пересохло, перед глазами все поплыло. Я как можно скорее постарался принять соответствующие защитные меры, чтобы ослабить вызванное внезапным вмешательством нарушение обмена веществ, и прервал контакт с приборами. Затем, стараясь изо всех сил скрыть дрожь, обернулся.

Это был Гормон, еще один член нашей маленькой компании. Он стоял в весьма развязной позе и тупо ухмылялся — его забавляло мое расстройство, — но я не имел права на него сердиться. Не следует изливать гнев на изгоя, не относящегося ни к одной из гильдий, что бы тот ни сделал.

Я наконец собрался с силами, чтобы поинтересоваться:

— Ну что, есть какая-нибудь польза от твоего похода?

— Очень большая! А куда делась Аулуэла?

Я показал глазами на небо, и Гормон понимающе кивнул.

— И что же ты нашел? — спросил я.

— Этот город точно Рум.

— В этом и так не было никакого сомнения.

— У меня было. Теперь я знаю точно.

— Вот как?

— Доказательства у меня в сумке. Смотри!

Он вынул из складок своей туники сумку, поставил ее перед собой на мостовую и раскрыл так, чтобы можно было влезть внутрь обеими руками. Крякнув от натуги, Гормон потянул из нее нечто увесистое, сделанное из белого камня, — и я увидел довольно большой кусок изъеденной временем мраморной колонны с продольными канавками.

— Она из храма имперского Рума! — гордо заявил Гормон.

— Тебе не следовало ее брать.

— Ха! Обожди! — вскрикнул он и снова погрузил руки в сумку. На этот раз Гормон выгреб горсть металлических кружков, и они зазвенели и запрыгали по камням мостовой.

— Это монеты! Деньга! Посмотри, дозорный! На них портреты цезарей!

— Чьи портреты?

— Древних правителей. Ты что, совсем не знаешь историю прежних циклов?

Я с любопытством уставился на него.

— Гормон, ты сообщил нам, что не относишься ни к одной гильдии. А может, ты все же историк?

— Посмотри на меня, на мое лицо, дозорный: могу я принадлежать к какой-нибудь гильдии? Кто решится принять мутанта в свои ряды?

— Тоже верно, — согласился я, разглядывая его золотистого цвета волосы, жирную, словно залитую воском кожу, багрово-красные зрачки, рот с неровными губами. Весь его облик был результатом тератогенного влияния каких-то биологически активных веществ. Он был чудовищем, в своем роде совершенным и даже привлекательным, но все же чудовищем, мутантом, стоящим вне законов и обычаев людей Третьего цикла цивилизации. Места для гильдии мутантов в нашем мире не было.

— Вот, еще!..

Сумка его имела неограниченную емкость — возможно, при необходимости в ее серую измятую пасть можно было запихнуть содержимое всего мира. Гормон извлек из ее таинственной глубины детали каких-то машин, свитки пергамента, непонятный угловатый предмет из коричневого металла — возможно, какое-то орудие труда, три квадратика сияющего стекла, пять листов бумаги — бумаги! — и кучу еще каких-то реликвий античных времен.

— Удачный поход, а, дозорный? Это ведь не случайный набор предметов! Все они переписаны, снабжены ярлыками, указан слой, примерный возраст предмета, место. Здесь тысячи лет Рума.

— Следовало ли тебе брать эти вещи?

— Почему бы и нет? Кто их хватится? Кто в этом цикле думает о прошлом?

— Историки!

— Для их работы материальные предметы просто не нужны.

— А тебе-то они зачем?

— Меня интересует прошлое, дозорный. Я — изгой, но стремлюсь достичь вершин учености. Что тут плохого? Уроду нельзя жаждать знаний?

— Нет, конечно. Ищи что хочешь и пополняй свой научный багаж как считаешь нужным. А это, несомненно, Рум. На заре мы окажемся у его стен… И, надеюсь, найдем чем заняться.

— У тебя могут быть проблемы.

— То есть?

— В Руме дозорных и так слишком много, не сомневайся. В твоей работе нужды там нет.

— Я буду искать милости принца Рума.

— Принц Рума — холодный и жестокий человек.

— Ты знаешь его?

Гормон пожал плечами.

— Я немного слышал о нем. — Он принялся складывать находки в свою бездонную сумку, — Но попробуй попьггать счастья и обратиться к нему. У тебя разве есть выбор?

— Никакого.

В ответ Гормон расхохотался, продолжая с увлечением перебирать похищенные артефакты, а мне было не до смеха. Этот мутант-монстр, человек с нечеловеческой внешностью, этот изгой излучал самоуверенность — и это в нашем непредсказуемом мире! Как он мог быть таким холодным, таким бесчувственно-небрежным? Он не знал, что такое тревога, и издевался над теми, кто испытывал опасения.

Гормон сопровождал нас уже девять дней: мы встретили его в древнем городе, у подножия вулкана на берегу моря. Я не предлагал ему присоединиться к нам, можно даже сказать, что он набился нам в компаньоны, но я не мог отказать Аулуэле и согласился на его присутствие. В это время года на дорогах темно и холодно, по окрестностям бродит много опасных хищников, и потому для старика и девушки не было и не могло быть лучшего спутника, чем сильный и здоровый мужчина, пусть и со специфической, как у Гормона, внешностью. Однако порой я жалел о своем решении, и сейчас как раз настал такой момент.

Я медленно побрел обратно к своей тележке. Гормон окликнул меня, словно только теперь до него дошло:

— Послушай, я что, прервал твой дозор?

— Да, помешал. — Я постарался ответить помягче.

— Жаль. Начни снова. Не буду мешать. — И он улыбнулся своей поразительной улыбкой — одной половиной лица, — полной такого очарования, что все подготовленные ругательства так и остались невысказанными.

Я снова коснулся кнопок, установил контакты с узлами и проверил настройку шкал, однако войти в состояние дозора никак не удавалось — я оставался настороже из-за присутствия Гормона, я боялся, что он, несмотря на свое обещание, снова вломится в мою сосредоточенность в самый болезненный момент и разрушит ее. Я отвел взгляд от аппаратуры — мутант стоял на противоположном краю дороги и смотрел вверх, разыскивая Аулуэлу. Заметив, что я обратил на него внимание, он спросил:

— Что-то случилось, дозорный?

— Да нет. Просто момент неподходящий для работы. Я хочу подождать.

— Послушай, а если враги действительно придут со звезд на Землю, твои приборы тебе дадут знать об этом?

— Надеюсь.

— А что потом?

— Я оповещу защитников.

— И на этом дело твоей жизни завершится?

Я кивнул.

— Скорее всего.

— Все-таки зачем нужна целая гильдия? Неужели нельзя создать один крупный центр, откуда бы велось наблюдение? Для чего нужны полчища бродяг дозорных, постоянно перебирающихся с места на место?

— Чем больше векторов обнаружения, тем больше шансов предупредить нападение.

— Значит, отдельный дозорный, включив свои машины, может не заметить, что захватчики высадились прямо перед его носом?

— Не исключено. Поэтому-то в нашем деле избыточность имеет такое важное значение.

— Вы способны довести любую идею до крайности. Во всяком случае, я так иногда думаю. — Гормон рассмеялся. — Ты действительно веришь в предстоящее нападение?

— Да, — сказал я твердо, — иначе моя жизнь напрасна.

— Но зачем Земля обитателям других миров? Что у нас есть, кроме остатков старых империй? Что они будут делать с жалким Румом? С Перрисом? С Жорслемом? С прочими сгнившими городами? С идиотами принцами? Согласись, дозорный: нападение — просто миф, а ты четыре раза в сутки выполняешь бессмысленные телодвижения.

— Мое ремесло — вести дозор. Твое — издеваться, Гормон.

Изобразив на своей физиономии притворную гримасу раскаяния, мутант печально произнес:

— Прости меня. Продолжай свой дозор.

— Ладно.

Обозленный, я повернулся к приборам, решив теперь игнорировать любое вмешательство, каким бы грубым оно ни было.

В небе зажглись звезды. Я смотрел на эти сияющие созвездия и понимал, что мой мозг начал регистрировать бесконечные миры и полностью погрузился в свое ремесло.

Взявшись за ручки, я позволил всплеску энергии пройти сквозь меня, направил разум к небесам и принялся отыскивать враждебные силы. Что за экстаз! Какое невероятное наслаждение! Я, никогда не покидавший эту маленькую планету, брел сквозь черные пространства пустоты от одной пылающей звезды к другой и рассматривал крутившиеся волчками планеты. И с каждым шагом передо мной представали все новые лица, некоторые незрячие, другие — со множеством глаз, и открывалась вся сложность доступных мне населенных галактик. Я разведывал возможные места концентрации враждебных сил, инспектировал их тренировочные площадки и военные лагеря. Я искал — как проделывал это четыре раза в сутки в течение всей моей взрослой жизни — завоевателей, обреченных по предначертанию судьбы захватить наш истерзанный мир.

Я ничего не обнаружил и, когда вышел из транса, мокрый и опустошенный, увидел, как спускается Аулуэла.

Словно перышко, она легко коснулась земли. Гормон позвал ее, и Аулуэла побежала к нему, нагая, маленькие ее груди дрожали; он обхватил ее тельце своими мощными руками, и они обнялись, но не страстно, а как бы играя. Когда мутант отпустил девушку, она повернулась ко мне.

— Рум… — выдохнула она, — Рум!

— Ты видела его?

— Весь! Тысячи людей! Огни! Бульвары! Рынок! Разрушенные дома возрастом в несколько циклов! О дозорный, как прекрасен Рум!

— Значит, твой полет был удачным?

— О, просто сказочным!

— Завтра мы будем в Руме.

— Нет, дозорный, сегодня, сегодня! — Она была по-девичьи нетерпелива, лицо пылало от возбуждения, — Это совсем короткое путешествие! Взгляни, это так близко!

— Нам сначала надо передохнуть. — Я возражал, но мягко. — Мы же не хотим прийти в Рум усталыми.

— Мы сможем отдохнуть, когда придем туда… идемте же! Соберите вещи! Ты ведь провел свой дозор, да?

— Да.

— Тогда идемте! В Рум! В Рум!

Я взглянул на Гормона, ожидая поддержки с его стороны. Наступала ночь, и пора было разбить лагерь и поспать хоть несколько часов. И впервые за все девять дней путешествия Гормон встал на мою сторону. Он сказал Аулуэле:

— Дозорный прав. Нам надо отдохнуть. Двинемся в Рум на заре.

Аулуэла надулась. Сейчас она больше, чем когда-либо, выглядела ребенком. Крылья ее жалобно обвисли, а худенькое тело сжалось. Потом она сердито сложила крылья — они превратились в два горбика на ее спине размерами не больше детских кулачков, и стала собирать свою разбросанную на дороге одежду.

Пока мы устраивали лагерь, Аулуэла оделась. Затем я раздал питательные таблетки, и мы легли спать. Я заснул быстро и увидел во сне юную крылатую на фоне ущербной луны и Гормона, летящего рядом с ней… За два часа до восхода солнца я проснулся и, пока все еще спали, провел первый дозор наступающего дня, затем разбудил своих спутников, и мы отправились в сторону легендарного имперского города, в сторону Рума.

2

Свет утра был таким ярким и резким, словно рождался новый мир. Дорога, впрочем, оставалась пустой — люди не часто путешествуют в наши дни, исключая тех, кто вроде меня странствует по необходимости — или по привычке. Лишь изредка мы отходили в сторону, чтобы пропустить коляску какого-нибудь члена гильдии хозяев, влекомую дюжиной угрюмых нейтеров, запряженных цугом. В первые два часа нас обогнали четыре подобных экипажа; окна были тщательно занавешены, чтобы скрыть горделивую внешность проезжавшего хозяина от взглядов такого простонародья, как мы. Обогнало нас и несколько телег, груженных разной провизией; в небе парило несколько летунов. А в остальном дорога была предоставлена нам.

Окрестности Рума демонстрировали остатки античных времен: то отдельно стоящие колонны, то фрагменты акведуков, идущих из ниоткуда в никуда, то портики разрушенных храмов. Это был самый древний Рум, который мы видели, но попадались и более поздние наслоения из последующих циклов: крестьянские хижины, купола силовых станций, корпуса жилых башен. Видели мы и обгоревшие остовы каких-то древних летательных аппаратов. От внимания Гормона ничего не ускользало, время от времени он собирал нужные ему образцы. Аулуэла смотрела широко раскрытыми глазами и ничего не говорила, словно, зачарованная впечатлениями, всем своим существом вслушивалась в окаменевшую музыку прошлого.

Мы шли и шли, пока перед нами не поднялись стены города. Они были возведены из тщательно подогнанных друг к другу голубых полированных камней и возносились ввысь более чем на восемь ростов человека. Дорога проходила сквозь арку с отворенными настежь воротами. Когда мы приблизились к воротам, навстречу нам вышел очень высокий человек в плаще с капюшоном и маске — мрачном одеянии гильдии паломников. Не следует самому подходить к таким людям, но их зов не должен оставаться без внимания. Паломник заинтересовался нами:

— Вы откуда?

— С юга. Некоторое время я жил в Эгупте, потом по Земному мосту перебрался в Талию, — ответил я.

— А куда держите путь?

— Пока в Рум.

— Как идет дозор?

— Как обычно.

— У вас есть где остановиться в Руме?

Я покачал головой.

— Мы полагаемся на доброту Провидения.

— Провидение не всегда бывает добрым, — спокойно проговорил паломник. — И в Руме нет большой нужды в дозорных. А почему вы странствуете с крылатой?

— За компанию. К тому же она молода и нуждается в защите.

— А кто другой?

— Он мутант и вне гильдий.

— Ну, это-то я заметил. Но почему он с вами?

— Он сильный, а я — старик, потому мы и путешествуем вместе. А куда идете вы, паломник?

— В Джорслем. Разве есть другое место для моей гильдии?

В ответ я только пожал плечами.

— Почему бы вам не пойти в Джорелем со мной? — предложил он.

— Мой путь лежит на север. А Джорелем на юге… Недалеко от Эгупта.

— Вы были в Эгупте и не были в Джорслеме? — Удивление паломника казалось неподдельным.

— Да. Мое время увидеть Джорелем еще не настало.

— Ну так пойдем сейчас. Мы пойдемвместе по дороге, дозорный, и будем беседовать о прошлом и будущем, я буду помогать тебе в дозоре, а ты — в моем общении с Провидением. Согласен?

Соблазн был велик: я мысленно перенесся в Золотой Джорелем, увидел его храмы и святыни, места обновления, где старики становятся снова молодыми, его шпили и шатры крыш. И хотя я уже выбрал свой путь, в этот момент мне захотелось присоединиться к паломнику.

— А мои попутчики…

— Оставьте их. Мне запрещается странствовать с безгильдийными, и я не хочу путешествовать с женщиной. Только ты и я. Мы пойдем в Джорелем вместе.

Стоявшая рядом Аулуэла замерла и молчала в течение всего этого разговора, затем бросила на меня полный ужаса взгляд.

— Я не оставлю их.

— Тогда я иду в Джорелем один, — сказал паломник.

Он протянул костлявую руку; я почтительно коснулся кончиков длинных белых пальцев, и паломник сказал:

— Пусть Провидение окажет тебе милость, дозорный. И если ты окажешься в Джорслеме, разыщи меня.

И он зашагал по дороге.

Гормон не выдержал:

— А ведь ты мог уйти с ним, не так ли?

— Я думал над этим.

— И что бы ты нашел в Джорслеме, чего нет здесь? Священный город? Так и этот тоже священный. Здесь ты сможешь передохнуть. Все равно ты сейчас не в форме.

— Наверное, ты прав, — заключил я и, собрав остатки сил, потащился к воротам Рума.

Внимательные глаза изучали нас через смотровые щели в стене. У ворот нас остановил обрюзгший стражник с изрытым оспинами лицом простолюдина и челюстью сластолюбца и спросил, что привело нас в Рум. Я назвал ему свою гильдию, и он с отвращением фыркнул.

— Иди прочь, дозорный! Здесь нужны только полезные люди.

— Дозор тоже приносит пользу.

— Несомненно, несомненно, — хмыкнул он и покосился на Аулуэлу. — А кто это? Дозорные ведь не вступают в брак.

— Она всего лишь компаньонка по путешествию.

Стражник закатился грубым смехом.

— Бьюсь об заклад, что в такие путешествия ты частенько ходишь! Не то что она! Сколько ей лет — тринадцать, четырнадцать? Ну-ка, подойди, я взгляну, нет ли у тебя чего-нибудь запрещенного.

И он принялся проворно ощупывать Аулуэлу: нахмурился, ощупав ее груди, и искренне удивился, натолкнувшись на холмики крыльев под ее лопатками.

— А это еще что такое? Что такое! Сзади больше, чем спереди! Значит, ты — крылатая? Какая гадость — крылатая спит с мерзким старым дозорным!

Он хмыкнул и снова протянул руки к Аулуэле, что заставило Гормона в ярости рвануться вперед, с жаждой крови в огненных глазах. Я едва успел остановить мутанта, вцепившись изо всех сил в его запястье: последствия его нападения на стражника были бы печальны для всех нас. Гормон едва не свалил меня с ног, дернувшись в сторону, но затем уступил и неожиданно успокоился, ледяным взглядом следя за тем, как этот жирный толстяк искал у Аулуэлы «запрещенное».

Закончив, стражник повернулся к Гормону:

— А ты кто такой?

— Безгильдийный, ваша милость, — резко ответил Гормон-покорный и бессловесный продукт тератогенеза, но тем не менее свободный человек, желающий войти в Рум.

— Разве мы здесь еще нуждаемся в монстрах?

— Я силен и способен к тяжелому труду.

Опасаясь возможной перепалки, я поспешно спросил:

— Ну что? Мы можем войти?

— Подожди. — Стражник надвинул на лоб обруч мысленной связи и прищурил глаза, передавая сообщение о нас в банк памяти: лицо его побледнело и напряглось, затем снова расслабилось — видимо, ему пришел ответ. Мы, естественно, никаких переговоров не услышали, но его разочарованная физиономия говорила, что никаких причин отказать нам в допуске в Рум не нашлось.

— Эй вы, трое, проходите, и побыстрее! — рявкнул он.

Мы прошли в ворота. Гормон со злостью заметил:

— Я мог бы одним ударом развалить его башку пополам.

— И к вечеру ты был бы уже нейтером. Успокойся — мы уже в Руме!

— Как он обращался с ней!

— Ты к Аулуэле относишься как к своей собственности! Крылатая сексуально недоступна безгильдийному.

Гормон игнорировал мой выпад.

— Она возбуждает меня не больше, чем ты, дозорный. Но мне больно видеть, когда с ней так обращаются. Я убил бы его, если бы ты меня не удержал.

Аулуэла решительно сменила тему разговора:

— А где мы остановимся, теперь ведь мы уже в Руме?

— Я зарегистрируюсь на постоялом дворе дозорных. После этого поищем в ложе крылатых пропитания.

— А потом, — сухо продолжил Гормон, — пойдем в трущобы безгильдийных и будем выпрашивать там медяки.

— Я сожалею, что у тебя нет своей гильдии. И все же жалеть себя недостойно мужчины. А теперь идемте.

Мы двинулись от ворот по кривой мощеной улице: это был жилой район из невысоких приземистых домов, над которыми возвышались громады защитных сооружений. Дальше виднелись сверкающие башни — вот их-то мы и видели вчерашним вечером.

Возле угла причудливого здания, построенного — судя по странному резиновому облицовочному материалу — во времена Второго цикла, я увидел висящий под скромным навесом общедоступный обруч мысленной связи и решительно надвинул его на лоб. Туг же мои мысли устремились по проводам к интерфейсу, из которого были направлены непосредственно в один из накопительных мозгов банка памяти. Моему мысленному взору предстали складчатые полушария живого мозга, бледно-серые с белыми прожилками, на темно-зеленом фоне хранилища. Как-то один запоминатель рассказал мне, что много циклов назад люди создали машины, способные думать за них, однако они были дьявольски дорогими, требовали обширных пространств и пожирали массу энергии. Это была не худшая из затей наших предков, но зачем создавать искусственные мозги, если их в изобилии ежедневно высвобождает смерть? Неужели им казалось неподходящим чудо, которое однажды произвела природа, — великолепный человеческий мозг? Чего им не хватало, знаний или здравого смысла? Мне трудно было поверить в ту давнюю историю…

Я передал в банк памяти информацию о себе, запросив при этом адрес постоялого двора дозорных. Искомые координаты я получил почти мгновенно, и мы пустились в путь: Аулуэла с одной стороны, Гормон — с другой, а я, как обычно, катил тележку с приборами.

Город был наполнен людьми. Столько народу я не видел ни в сонном, разомлевшем от зноя Эгупте, ни в любом другом городе, через который лежал мой путь на север. В основном нам встречались паломники, мелькали озабоченные запоминатели и хмурые купцы, изредка нейтеры тащили носилки хозяев. Аулуэла увидела нескольких крылатых, но по канонам своей гильдии не могла приветствовать их, пока не исполнит обряд очищения. Я же должен был с горечью отметить, что встречавшиеся нам дозорные смотрели на меня крайне неприветливо и даже не здоровались. Мне, кроме того, бросилось в глаза множество защитников и порядочное число представителей таких малопочтенных, но, несомненно, необходимых в большом городе гильдий, как лоточники, слуги, ремесленники, стряпчие, рассыльные и грузчики. Естественно, хватало и нейтеров, покорно и безмолвно занимавшихся своими делами. И еще улицы Рума наполняли многочисленные пришельцы из других миров; большинство из них были туристами, хотя, вероятно, некоторые прибыли сюда в надежде наладить деловые связи с обнищавшими жителями Земли. Я заметил множество мутантов, крадучись пробиравшихся через толпу, и ни один из них не имел такой горделивой осанки, какой отличался идущий рядом со мной Гормон. Он был уникально красив, резко отличаясь от прочих представителей своего рода, каких-то уж очень ущербных: от пятнисто-серых до грязно-коричневых, с несимметричными телами; без каких-либо конечностей либо с излишним числом их, деформированных при этом самым невероятным образом, скелетообразных и бочкоподобных; косоглазых громадин и пугливых юрких существ. Они промышляли карманными кражами, мошенничали, предлагали органы, выдавливали из туристов слезы и деньги и продавали миражи, но никто из них не держался прямо, как Гормон, несомненно ощущавший себя полноценным человеком.

Путеводные данные банка мозгов оказались точными, и меньше чем через чае мы оказались на постоялом дворе дозорных. Я оставил своих спутников у ограды и вошел один, вкатив за собой тележку.

В креслах холла, лениво развалившись, сидело по меньшей мере с десяток дозорных. Я приветствовал их ритуальным жестом, они небрежно, словно отмахнувшись, ответили мне. Неужели это и есть защитники, от которых зависит безопасность Земли?

— Я должен зарегистрироваться.

— Новичок! Откуда?

— Из Эгупта.

— Надо было и оставаться там. Здесь нет нужды в дозорных.

— Так все-таки, где мне зарегистрироваться?

Напыщенный юнец показал на экран на стене холла. Я подошел, прижал к экрану пальцы, услышал вопрос, назвал тайное имя, которое дозорный может сообщать только члену своей гильдии. Открылась панель, и на меня с неприязнью уставился человек с опухшими глазами и со знаком дозорного на правой щеке (а не на левой), что говорило о высоком положении моего визави. Он назвал мое тайное имя и сказал:

— Стоило ли приходить в Рум — нас тут и так сверх квоты.

— Тем не менее я прошу ночлега и занятия.

— Человеку с вашим чувством юмора следовало бы родиться в гильдии клоунов, — буркнул мой собеседник.

— Я не шучу.

— В соответствии с законом, принятым нашей гильдией на последней сессии, гостиница не принимает новых постояльцев, если в ней уже достигнута разрешенная вместимость. У нас теперь именно такое положение. Так что прощайте, друг мой.

Я был ошарашен.

— Я ничего не знаю о таком правиле! Это невероятно! Что это за гильдия, которая гонит своего члена из собственной гостиницы, когда он появился, буквально валясь с ног от усталости! Человек моего возраста, прошедший по Земному мосту в Рум из Эгупта, одинокий, голодный…

— Почему же вы сначала не проверили, можем ли мы вас принять?

— Я и понятия не имел, что в этом будет надобность.

— Но новые правила…

— Пусть Провидение засушит ваши правила! — вскричал я, — Я требую крова! Да сгиньте вы со своими новыми правилами! — Ледяная тупость чиновника потрясла меня — Мне нужен кров! Надо же! Выставить того, кто вел дозор еще до твоего рождения…

— Полегче, брат, полегче.

— Наверняка у вас есть закуток, где я могу поспать, и немного хлеба, чтобы утолить голод.

Теперь, когда тон мой изменился с возмущения на мольбу, на безразличном лице моего собеседника проступила пренебрежительная гримаса.

— У нас нет свободной комнаты и нет лишней пищи. Для нашей гильдии наступили тяжелые времена — вы это знаете. Ходят слухи, что нас и вообще распустят, избавятся как от не-1 нужной роскоши, сосущей ресурсы из Провидения. Мы очень ограничены в своих возможностях. И это потому, что в Руме слишком много дозорных, мы получаем теперь жалкие крохи, и каждый лишний рот нам в тягость.

— Но куда же мне идти? Что теперь делать?

— Я советую вам просить милости принца Рума, — ласково сказал чиновник.

3

Я пересказал эту беседу Гормону, и он, сгибаясь от хохота, гогоча так неистово, что борозды на его впалых щеках раскраснелись, как потеки крови, принялся повторять, словно заведенный:

— Надо же, милость принца Рума! Милость… принца Рума!

— А что здесь такого — искать помощи у местного правителя? — холодно заметил я.

— Принц Рума не знает жалости, — голос Гормона стал глуше, — принц Рума накормит тебя твоими собственными конечностями, чтобы утолить твой голод!

Аулуэле быстро надоело слушать этот бессмысленный спор, и она прервала нас:

— Может быть, нам следует разыскать ложу крылатых? Там нас покормят.

— Только не Гормона, — заметил я, — а у нас ведь есть обязательства по отношению друг к другу.

— Мы могли бы вынести ему еду, — жалобно протянула Аулуэла.

Но я уже принял решение:

— Я предлагаю сначала посетить двор. Давайте утвердимся в нашем статусе. А потом, если понадобится, будем устраиваться как-то с жильем.

Она уступила, и мы направились к дворцу принца Рума, массивному зданию на громадной, окруженной массивными колоннами площади, дальняя сторона которой прилегала к реке, разделявшей город на две части. На площади на нас накинулись многочисленные попрошайки. Некто со свисающими, словно веревочными, усиками на бугристом лице без малейших признаков носа бросился на меня и клянчил милостыню, пока Гормон не отшвырнул его прочь. Еще через мгновение второе существо, не менее странное — кожа его была покрыта светящимися лунками, а конечности усыпаны глазами, — обхватило мои колени и во имя Провидения призвало удостоить его милостыни.

— Я всего лишь дозорный, — сказал я, указывая на свою тележку, — и я сам пришел сюда за милосердием.

Но существо продолжало перечислять свои невзгоды неясным шипящим голосом, так что я в конце концов — к крайнему неудовольствию Гормона — бросил несколько пищевых таблеток в его плоскую пустую сумку. Затем мы пробились к дверям дворца. У портика нам предстало еще более жуткое зрелище — искалеченный крылатый с переломанными и неправильно сросшимися руками и ногами, с одним только наполовину сложенным и обломанным крылом. Он бросился к Аулу-эле, назвал ее чужим именем и залил слезами ее брюки так, что мех на них покрылся пятнами.

— Помогите мне деньгами на кров, — просил он. — Меня выкинули на улицу, потому что я калека, но если вы поможете мне…

Аулуэла объясняла ему, что она ничего не может сделать, что она сама — чужая для этой ложи. Но калека не хотел отпускать ее, пока Гормон не поднял его, как кучу сухих костей, и не отнес в сторону. Затем мы шагнули внутрь портика. Путь нам сразу же преградили три нейтора, они осведомились о цели нашего прибытия и быстро отправили нас к следующей линии обороны — паре тощих чиновников. И снова мы услышали тот же вопрос, произнесенный в унисон.

— Мы просим аудиенции, — сказал я. — Это касается милости принца к нам.

— День приема — через четверо суток, — предупредил чиновник, стоявший справа. — Мы внесем вашу заявку в списки.

— Но нам негде спать! — возмутилась Аулуэла. — Мы голодны!

Я стал успокаивать ее. Гормон тем временем покопался в своей сумке, и блестящие монеты засияли в его руке: золото, вечный металл, с отчеканенными на нем остроносыми бородатыми лицами. Он бросил одну монету в сторону отказавшего нам чиновника. Тот ловко поймал ее и мгновенно спрятал в складках одежды. Второй чиновник поднял на нас глаза. Улыбаясь, Гормон протянул ему второй сверкающий кружок.

— Может быть, мы сможем получить особую аудиенцию? — как можно небрежнее проговорил я.

— Не исключено, — согласился один из чиновников. — Проходите.

Мы прошли в неф дворца и оказались в огромном гулком помещении; впереди угадывалась апсида с закрытым тронным залом. Путь к нему преграждала молчаливая стража из безразличных нейторов. Холодная пустота дворца за их спинами лишь подчеркивала многолюдность собравшегося здесь общества.

Я заметил нищих — причем среди них были и такие, кто нищенствовал вполне законно, имея на это занятие наследственную лицензию, — а еще целый сонм паломников, глашатаев, запоминателей, музыкантов, стряпчих и чиновников. Я слышал голоса молящихся, вдыхал запах благовоний, ощущал вибрации подземных гонгов. Гормон рассказал, заставив меня снова заподозрить, что на самом деле он — запоминатель, выдающий себя за мутанта, что в прошлые циклы это здание было храмом одной из древних религий — христеров — и что оно сохраняет часть своей святости даже теперь, когда служит местом пребывания светского правительства.

Но как нам добраться до принца? Слева от входа я заметил небольшую богато украшенную часовню, в которую медленно входила очередь из сытых и внешне довольных купцов и помещиков. Присмотревшись, я увидел вдали три черепа на опрашивающем устройстве — вход банка памяти — и рядом с ним дородного писца. Я встал в хвост очереди, попросив Гормона и Аулуэлу подождать меня в зале.

Очередь двигалась медленно, и прошло не меньше часа, прежде чем я поравнялся с опрашивающим устройством. Черепа тупо пялились на меня пустыми глазницами, внутри них пенились и журчали питательные жидкости, обеспечивая жизнеспособность миллиардов нейронов мертвого, но еще вполне работоспособного мозга, ставшего несравненным запоминающим устройством. Стоявший рядом писец немало поразился, увидев в очереди дозорного, но прежде, чем он успел наброситься на меня с упреками, я выпалил:

— Я пришел как чужой и взываю к милости принца. Я и мои товарищи остались без крова. Моя гильдия прогнала меня прочь. Что мне делать? Как я могу получить аудиенцию?

— Приходите через четыре дня.

— Я спал у дороги гораздо дольше. Теперь я должен отдохнуть в нормальных условиях.

— Обратитесь на постоялый двор.

— Но я же член гильдии! — запротестовал я. — Обычный постоялый двор не примет меня, поскольку дозорные содержат свою гостиницу, но гильдия отказывает мне в праве на место и занятие из-за новых правил! Это безвыходное положение.

Писец поморщился и вяло проговорил:

— Вы можете оставить просьбу об особой аудиенции. Вам, конечно, откажут, но на просьбу вы имеете право.

— Где?

— Здесь. Укажите вашу просьбу.

Я сообщил черепам о своей общественной значимости, назвал имена и статус моих компаньонов и объяснил суть дела. Вся эта информация была поглощена и передана, то есть канула в недра бесчисленных мозговых центров, оборудованных где-то в глубинах города, но ответа пока не ожидалось. Когда я закончил, писец сказал:

— Если ваша просьба будет принята, вам сообщат.

— Так где я должен остановиться?

— Я предложил бы остановиться где-нибудь поближе к дворцу.

Ясно. Присоединиться к легиону несчастных, забивших площадь, — сколько из них просили особой милости принца и теперь месяцы или годы ожидали, когда их пригласят? Сколько времени они спят на камнях, выпрашивают объедки и все еще живут глупой надеждой?

Но я уже истратил все силы. Я вернулся к Гормону и Аулу-эле, рассказал им о ситуации и предложил попытаться поискать какое-нибудь пристанище. Гормон, как безгильдийный, легко мог устроиться на любом постоялом дворе, содержавшемся специально для таких, как он, Аулуэла, скорее всего, сумеет найти прием в ложе гильдии, ну а мне остается ночевать на улице — и не впервые в жизни. Но я надеялся, что нам не придется расставаться, — я уже привык к своим молодым спутникам и воспринимал нашу компанию как семью.

Когда мы подошли к двери, мой хронометр тихонько напомнил, что пришло время очередного дозора — это было правом и обязанностью каждого дозорного независимо от обстоятельств, в которых он оказался. Поэтому я остановился, открыл тележку, включил приборы. Гормон и Аулуэла замерли радом со мной. Я заметил издевательские улыбки и откровенные насмешки на лицах тех, кто входил и выходил из дворца: дозор не пользовался симпатией и доверием, поскольку велся уже целую вечность, а обещанный враг так и не появлялся. Тем не менее для кого-то это занятие было обязанностью, как бы забавно это ни казалось другим. То, что для одних лишь бессмысленный ритуал, для других — смысл жизни.

Я заставил себя войти в состояние дозора. Мир вокруг привычно растаял, и я погрузился в небеса, испытывая привычную радость. Мой разум, преодолевая бесконечность за бесконечностью, обшаривал галактики одну за другой. Не собирается ли где-то могучий межпланетный флот? Не муштруются ли войска? Не готовится ли завоевание Земли? Четыре раза в день я вел дозор, то же самое делали другие члены нашей гильдии, каждый в свое время, так что в любое мгновение чей-то подозрительный разум был настороже. И что здесь странного, и тем более глупого или смешного?

Когда я вышел из транса, то первое, что восприняли мои органы чувств, был громкий крик:

— …принцу Рума! Дорогу принцу Рума!

Я замигал и затаил дыхание, пытаясь стряхнуть последствия своей сосредоточенности. Позолоченный паланкин, несомый фалангой нейторов, продвигался по нефу в мою сторону. Четыре человека в элегантных костюмах и в бриллиантовых масках гильдии хозяев подметали пол, а перед ними шагало трое кряжистых мутантов, у которых горло было изменено таким образом, чтобы имитировать звучащие органы самцов лягушки-быка: на ходу они издавали трубные величественные звуки. Меня поразило, что при дворе принца находятся мутанты, пусть даже и такие необыкновенные.

Моя тележка находилась как раз на пути этой чудесной процессии, и я торопился закрыть ее и откатить в сторону до того, как шествие сметет ее прочь. Возраст и страх заставили дрожать мои пальцы; пока я возился, растерянность моя нарастала, а важно шагавшие мутанты приблизились настолько, что их трубные вопли стали оглушительными. Гормон попытался мне помочь, но дотрагиваться до приборов наблюдения могут только члены гильдии дозора! Я оттолкнул его, и через мгновение первый из нейторов навис надо мной, подняв сверкающий хлыст, собираясь смести меня прочь.

— Во имя Провидения! — закричал я. — Я — дозорный!

И словно божественное эхо, вдруг прозвучал глубокий, холодный, громкий голос:

— Не трогать его. Он дозорный.

Движение прекратилось. Говорил принц Рума.

Нейторы отступили, мутанты прекратили орать, а носильщики поставили паланкин на пол. Все, кто был в нефе дворца, шагнули назад, кроме меня, Гормона и Аулуэлы. Мерцающие занавеси паланкина раздвинулись, двое хозяев поспешили вперед и сунули руки внутрь звукового барьера, предлагая помощь своему монарху. Звуковой барьер упал с жалобным стуком.

И появился принц Рума.

Он был таким юным — мальчик с густыми темными волосами и гладким лицом. Но он был рожден повелевать и, несмотря на молодость, производил впечатление настоящего повелителя. Его тонкие язвительные губы были плотно сжаты, острый орлиный нос придавал лицу агрессивный вид, глубокие холодные глаза напоминали бездонные озера. На нем были одежды гильдии властителей, богато украшенные драгоценными камнями, татуировка на щеке — дважды перечеркнутый крест — указывала на принадлежность к гильдии защитников, а вокруг шеи была повязана темная шаль запоминателей. Властитель мог состоять в любых гильдиях, в каких захотел бы, и было бы странно, если бы властитель не был защитником, но меня поразило то, что принц оказался еще и запоминателем.

Без всякого интереса он глянул на меня и произнес:

— Ты выбрал странное место для проведения своего дозора, старик.

— Время выбрало это место, сир, — ответил я. — Я был здесь, и мои обязанности заставили меня действовать. У меня не было способа узнать, что вы собираетесь выйти.

— Дозор не обнаружил врагов?

— Нет, сир.

Я уже решил воспользоваться подвернувшейся возможностью, открывшейся при неожиданном появлении принца, и попросить его о помощи, но интерес властителя ко мне угас быстрее пламени загашенной свечи, и, пока я стоял, не осмеливаясь обратиться к нему, он перенес внимание на моих спутников. Нахмурившись и теребя подбородок, принц некоторое время с неудовольствием рассматривал Гормона, затем его взгляд упал на Аулуэлу. Глаза принца заблестели, подбородок дрогнул, тонкие ноздри расширились.

— Подойди-ка, маленькая крылатая! Ты — друг этого дозорного?

Перепуганная Аулуэла слабо кивнула.

Принц протянул руку и схватил ее. Она словно подплыла к паланкину, и юный властитель втащил ее сквозь занавес. В ту же секунду двое хозяев кинулись восстанавливать звуковой барьер, но процессия не шелохнулась. Нейторы оттеснили осмелевшую было толпу, угрожающе помахав хлыстами. Я онемел. Гормон замер рядом со мной, его мощное тело напряглось. Секунды шли за секундами. Придворные хранили молчание, тактично отворачиваясь от паланкина. Я откатил тележку в более безопасное место…

Наконец занавеси раздвинулись снова и из паланкина, спотыкаясь, вышла Аулуэла. По бледному лицу струился пот, ресницы трепетали. Она едва не упала, один из нейторов подхватил ее и поставил на пол. Крылья под одеждой Аулуэлы слегка распрямились, отчего девушка казалась горбатой, — это означало, что она находится в крайне подавленном состоянии. Неровными, шаркающими шагами она подошла к нам, дрожащая, безмолвная, кинула на меня короткий взгляд и бросилась на широкую грудь Гормона.

Носильщики тем временем подняли паланкин и двинулись вперед — принц Рума покидал свой дворец.

Когда процессия удалилась, Аулуэла тихо произнесла:

— Принц разрешил нам остановиться в придворной гостинице.

4

Конечно, в гостинице нам не поверили.

Гостей принца поселяли в королевской гостинице, которая размещалась позади дворца, в небольшом садике среди огромных папоротников. Обычными постояльцами этой гостиницы

были хозяева, властители, знатнейшие вельможи или правители; иногда какой-нибудь покой отводили запоминателю особо высокого ранга, появившемуся в Руме для проведения исследований, или высокопоставленному защитнику, приехавшему для обсуждения вопросов стратегического планирования. Указание предоставить кров в этой гостинице крылатой было по крайней мере странным, маловероятным было разрешение войти сюда дозорному, но появление здесь мутанта находилось просто за пределами понимания слуг. Поэтому сначала нас встретили веселым смехом — реакцией на хорошую шутку, затем веселье сменилось раздражением и, наконец, насмешками.

— Пошли прочь! — кричали нам слуги. — Подонки! Уроды!

Расстроенная Аулуэла попыталась объяснить ситуацию и проговорила упавшим голосом:

— Но ведь сам принц направил нас сюда, и вы не можете нам отказать.

— Прочь! Прочь!

Один из слуг — обладатель на редкость кривых зубов — схватил дубинку и принялся размахивать ею перед лицом Гормона, отпуская при этом мерзкие шутки о его безгильдийности. Тот выхватил у него дубинку и ударил обидчика в живот с такой силой, что кривозубый согнулся пополам и в конвульсиях рухнул на пол. На помощь мгновенно примчалась группа нейтеров и кинулась на Гормона. Мутант схватил другого слугу и швырнул его в середину группы, превратив ее в свалку. Дикие крики и ругань привлекли внимание почтенного на вид писца, который вперевалку подошел к двери, приказал замолчать и потребовал у нас объяснений.

— Это же легко проверить, — сказал он, когда Аулуэла поведала ему нашу историю, и презрительно бросил слуге: — Пошлите мысль чиновнику, быстро!

Через некоторое время недоразумение было разрешено, и нас впустили. Нам были предоставлены отдельные, но сообщавшиеся между собой комнаты. В подобной роскошной обстановке я никогда прежде не бывал и вряд ли когда-нибудь окажусь снова. Входить в покои надо было через телескопическую шахту с закрывающимся на замок — для обеспечения уединенности — собственным термальным источником. Свет зажигался в ответ на легкий кивок постояльца — в шарах, свисавших с потолка, и в настенных плафонах находились игольчатые элементы разумной светящейся материи, доставленные на Землю с одного из миров системы Яркой звезды и обученные ценой мучений на выполнение таких команд. Окна открывались и закрывались по капризу постояльца, а когда нужда в них вовсе пропадала, их скрывали полосы способной к ощущениям тончайшей ткани инопланетного происхождения, выполнявшей не только роль гардин, но и действовавшей как устройство, способное источать заказанные приятные запахи. Комнаты были оборудованы индивидуальными обручами мысленной связи, подключенными к главным банкам памяти, а также к слугам, писцам, чиновникам и музыкантам.

Я не расспрашивал Аулуэлу, почему принц проявил такую нежданную милость, но догадывался, как, впрочем, и Гормон: едва сдерживаемая ярость мутанта красноречиво говорила о его недопустимой любви к моей хрупкой крылатой.

Когда мы поселились в гостинице, то я первым делом поставил свою тележку у окна, прикрыв ее шторой, в полной готовности для следующего сеанса. Затем смыл с себя дорожную грязь, причем установленные на стенах успокаивающие устройства своей музыкой помогли мне вернуть душевный покой. Затем я поел. А потом ко мне пришла Аулуэла, посвежевшая и отдохнувшая, она сидела рядом, и мы говорили о пережитом. Гормон не появлялся. Я подумал было, что он и вовсе сбежал из этой гостиницы, сочтя ее слишком изысканной для себя, и нашел подходящую компанию среди своих. Но когда в сумерках мы с Аулуэлой вышли во внутренний дворик и поднялись на уклон, чтобы полюбоваться звездами на небе Рума, то там оказался и Гормон. С ним был высокий худой человек с шалью запоминателя на плечах. Они что-то обсуждали тихими голосами. Гормон кивнул мне и сказал:

— Дозорный, познакомься с моим новым другом.

Собеседник мутанта нервно погладил шаль и произнес голосом, слабым, как шорох отслоившегося от стены кусочка фрески:

— Я — Бэзил, запоминатель. Я прибыл из Пэрриса, чтобы погрузиться в тайны Рума. Я пробуду здесь много лет.

— У запоминателя много прекрасных историй, — сказал Гормон, — в своей гильдии он — один из самых выдающихся. Когда вы подошли, он рассказывал мне, как раскрывается большинство тайн древности. Представляешь, они копают сквозь наслоения Третьего цикла, а потом с помощью вакуумных установок по молекуле удаляют землю.

— Мы нашли, — с гордостью сказал Бэзил, — катакомбы имперского Рума и камни времен Смятения, книги, написанные на листах белого металла где-то в конце Второго цикла. Все это мы отправим в Пэррис для изучения, классификации и расшифровки, а потом вернем сюда. А что, тебя тоже интересует прошлое, дозорный?

— Да, до некоторой степени. — Я улыбнулся. — А вот этот мутант… я иногда сомневаюсь в его аутентичности. Можете в нем распознать запоминателя?

Бэзил принялся внимательно рассматривать Гормона: особенно его заинтересовали странные черты лица и исключи* тельная рельефность мышц.

— Нет, он, конечно, не запоминатель, — наконец сказал ученый, — но должен согласиться, что у него повышенный интерес к прошлому. Он задал мне много очень серьезных вопросов.

— Например?..

— Он желает знать, как появились гильдии. Он хотел узнать имя генетика, который создал первых способных к размножению крылатых. Он интересовался, почему существуют мутанты и действительно ли мутанты прокляты Провидением;

— И у вас есть ответы на все эти вопросы?

— На некоторые, — кивнул Бэзил и повторил: — На некоторые.

— О происхождении гильдий?

— Они появились, чтобы придать структуру и значение обществу, пострадавшему от поражения и разрушения. — Запоминатель воодушевился. — В конце Второго цикла царствовал хаос. Ни один человек не осознавал ни своего положения в обществе, ни своего назначения. По миру разгуливали благополучные инопланетяне, которые смотрели на нас как на бессловесных тварей. Требовалось установить жесткие рамки компетенции каждого, благодаря которым человек мог бы осознать свою ценность по сравнению с другими. Так появились первые гильдии властителей, хозяев, купцов, помещиков, лоточников и слуг, потом — писцов, музыкантов, клоунов и грузчиков. Через некоторое время возникла надобность в чиновниках, а потом — в дозорных и защитниках. Годы магии дали нам крылатых и мутантов, впоследствии были созданы ней-торы, так что…

— Но ведь у мутантов нет своей гильдии! — воскликнула Аулуэла.

Запоминатель только сейчас заметил ее.

— Кто ты, дитя?

— Меня зовут Аулуэла, я из гильдии крылатых. Сейчас я путешествую с дозорным и этим мутантом.

— Я уже рассказывал ему, — Бэзил кивнул в сторону Гормона, — что когда-то у мутантов была своя гильдия, но они лишились ее тысячу лет назад по приказу Совета властителей. Это было наказанием за мятеж в Джорслеме: тогда они попытались захватить святыни. С тех пор они безгильдийные, и ниже их по положению только нейгоры.

— Я и не знал об этом.

— Ты же не запоминатель, — самодовольно заметил Бэзил. — Открывать прошлое — наша работа.

Что верно, то верно.

Гормон помедлил и как-то вяло поинтересовался:

— А сколько всего гильдий сейчас?

Бэзил смутился и ответил неопределенно:

— По- крайней мере сотня. Некоторые очень малы, некоторые просто местные. Я же изучаю первоначальные гильдии и их ближайших последователей, а что произошло за последние несколько сотен лет — это область деятельности других. Может, мне запросить эту информацию для тебя?

— Не беспокойтесь. — Гормон тряхнул головой. — Это просто пустой вопрос.

— Твое любопытство радует, — одобрительно заметил запоминатель.

— Я нахожу мир и все, что в мире имеется, исключительно захватывающим. Разве это грех?

— Странно, — сказал Бэзил, — безгильдийные редко заглядывают за пределы своего горизонта.

Появился слуга. Он преклонил колени перед Аулуэлой и сказал уважительно, но одновременно с легким пренебрежением:

— Принц вернулся во дворец. Он желает вашего общества во дворце.

В глазах Аулуэлы отразился ужас.

— Я должна пойти с вами?

— Пожалуйста. Вы должны быть в платье и надушиться. Он также хочет, чтобы ваши крылья были раскрыты.

Аулуэла кивнула. Слуга увел ее.

Запоминатель рассказывал о старых днях Рума, я слушал, а Гормон вглядывался в темноту. Наконец Бэзил пожаловался, что у него пересохло в горле, извинился и торжественно удалился. Несколько мгновений спустя внизу открылась дверь и появилась Аулуэла, она двигалась так, словно принадлежала к гильдии лунатиков, а не крылатых. Укутанное в прозрачные, невесомые одежды, ее хрупкое тело таинственно белело в свете звезд. Крылья ее были раскрыты и медленно трепетали в такт печальным ударам сердца. Слуги поддерживали ее за локти, словно она всего лишь слабая копия живого создания, а не реальная женщина.

— Лети, Аулуэла, лети! — прорычал Гормон. — Улетай, пока можешь!

Она исчезла в боковом входе во дворец.

Мутант посмотрел на меня:

— Она продала себя принцу, чтобы обеспечить нам кров.

— Пожалуй, ты прав.

— Как бы я хотел сравнять с землей этот дворец!

— Ты любишь ее?

— Разве это не очевидно?

— Успокойся, — посоветовал я, — ты необычный человек, но все же крылатая не для тебя. Особенно если она делит ложе с принцем Рума.

— Она перешла к нему из моих рук.

Я был потрясен.

— Ты познал ее?

— И не раз! — рявкнул он с досадой. — В момент экстаза ее крылья трепещут, как листья под порывами ветра.

Я вцепился в ограду, чтобы не свалиться во двор. Звезды и луна с ее бледными спутниками кружились и прыгали перед моими глазами. Я был потрясен и не понимал, что породило в моей душе подобную бурю. Был ли это гнев на Гормона, который посмел нарушить каноны? Или его смелость задела родительские чувства, которые я питал к Аулуэле? А может, меня просто терзала зависть к Гормону, сумевшему получить то, что находилось за пределами моих возможностей, но не за пределами моих желаний!

— За это они могут сжечь твой мозг. Они могут размолоть твою душу. А теперь ты сделал из меня сообщника… — Я поморщился.

— Что с того? Принц командует и получает — но другие были здесь до него. Я должен сказать кое-что.

— Хватит, хватит.

— Мы ее увидим снова?

— Принцы быстро устают от своих женщин. Несколько дней или одна ночь — и он отправит ее обратно. И нам, вероятно, придется покинуть эту гостиницу, — вздохнул я. — По крайней мере, мы будем знать это еще за несколько ночей до того, как окажемся на улице.

— И куда ты потом? — Любопытство Гормона было неподдельным.

— Останусь ненадолго в Руме.

— Даже если будешь спать на улице?

— Я справлюсь. Потом, наверное, пойду в Пэррис.

— Зачем?

— Увидеть Пэррис. А ты? Что тебе нужно в Руме?

— Аулуэла.

— Перестань!

— Очень хорошо. — Он горько усмехнулся. — Но я останусь здесь, пока принц с нею. Она снова будет моей, и мы подумаем, как выжить. Безгильдийные мутанты изобретательны. Пожалуй, мы на время подберем жилье в Руме, а потом последуем за тобой в Пэррис. Если ты, конечно, захочешь путешествовать с монстром и неверной крылатой.

Я пожал плечами:

— Посмотрим, когда придет время.

— А прежде ты бывал в компании с мутантами?

— Нечасто. И не подолгу.

— Я польщен. — Он забарабанил пальцами по перилам. — Не отвергай меня, дозорный. У меня есть причины оставаться с тобой.

— Какие?

— Я хочу увидеть твое лицо, когда приборы покажут, что началось вторжение.

Я покачнулся, съеживаясь как от удара.

— Тогда ты останешься со мной надолго.

— Ты не веришь, что вторжение будет?

— Когда-нибудь. Не скоро.

Гормон хмыкнул.

— Ты ошибаешься. Они уже почти здесь.

— Ты хочешь меня развеселить?

— Дозорный, ты что? Ты утерял свою веру? Это известно уже тысячу лет: другая раса присмотрела Землю, и по договору эта планета принадлежит ей, и когда-нибудь ее посланцы придут, чтобы предъявить свои права. Это было решено в конце Второго цикла.

— Конечно, я это знаю, хоть я и не запоминатель. — Тут я повернулся к нему и произнес слова, которые не думал когда-либо высказать вслух: — Я веду дозор среди звезд уже в течение двух твоих жизней и знаю: то, что делаешь слишком часто, теряет смысл. Произнеси собственное имя десять тысяч раз, и оно станет пустым звуком. Я вел дозор, и вел его хорошо, и в темные ночи я иногда думал, что веду дозор впустую и что я напрасно прожил свою жизнь. В дозоре есть свое удовольствие, но, вероятно, нет реальной пользы.

Он сжал мое запястье.

— Твое признание такое же шокирующее, как и мое. Храни свою веру, дозорный. Нападение близко!

— Откуда ты можешь это знать?

— Безгильдийные тоже владеют неким… искусством.

Разговор беспокоил меня. Я сказав

— Безгильдийным быть плохо?

— Привыкаешь. И есть определенная свобода в качестве компенсации недостаточного статуса. Я могу свободно говорить все и всем.

— Я заметил.

— Я свободно перемещаюсь. Я всегда имею пищу и кров, хотя пища может быть испорченной, а кров — неважным. Женщины тянутся ко мне, несмотря на все запреты. Может быть, именно из-за запретов. Меня не беспокоят амбиции.

— И ты никогда не желал более высокого статуса?

— Никогда.

— Ты был бы счастливее, став запоминателем.

— Я счастлив и теперь. Мне доступны удовольствия запоминателей, но без их обязанностей.

— До чего же ты самодоволен! — воскликнул я. — Гордиться своей безгильдийностью!

— Как же еще можно выдержать волю Провидения? — Он взглянул на дворец. — Униженные — возвысятся, могущественные — падут. Прими это пророчество, дозорный: этот похотливый принц еще до начала лета узнает о жизни кое-что ему неизвестное. Я вырву ему глаза за Аулуэлу!

— Сильно сказано! Жажда мести помутила твой разум!

— Прими это как пророчество!

— Ты не сможешь даже приблизиться к нему, — сказал я. Затем, раздраженный тем, что принимаю всерьез эту глупость, добавил: — Почему ты, собственно, во всем винишь его? Он поступает как все принцы. Вини девушку за то, что пошла к нему. Могла бы и отказаться!

— И потеряла бы свои крылья. Или умерла бы. А вот что сделаю я!

Неожиданным яростным жестом мутант вытянул вперед большой и указательный пальцы с длинными ногтями и ткнул их в воображаемые глаза.

— Обождите. Вы это увидите!

Во дворе появились два предсказателя. Они расставили приборы своей гильдии, зажгли конические свечи, по которым читают события завтрашнего дня. Тошнотворный запах бледного дыма ударил мне в ноздри. Желание разговаривать с мутантом пропало.

— Уже поздно, — сказал я, — мне нужно отдохнуть перед очередным дозором.

— Будь предельно внимателен, — посоветовал мне в спину Гормон.

5

Ночью я провел четвертый и последний за эти сутки дозор и впервые в жизни обнаружил некую аномалию. Я не смог ее объяснить. Это было какое-то темное ощущение, смесь неясных звуков и красок, чувство прикосновения к какой-то колоссальной массе. Обеспокоенный, я прильнул к своим приборам на гораздо большее, чем обычно, время, но более четких признаков к концу сеанса — по сравнению с его началом — так и не получил.

После этого я задумался над своими обязанностями.

Дозорным с детства внушают подать сигнал тревоги, если есть подозрение, что мир в опасности. Обязан ли я оповестить защитников? Четырежды за мою жизнь подавалась тревога, и в каждом таком случае ошибочно, и каждый из дозорных, допустивших необоснованную мобилизацию, испытал страшную процедуру потери своего статуса. Один пожертвовал свой мозг банку памяти, другой от стыда стал нейтором, третий уничтожил свои приборы и сгинул среди мутантов. И только четвертый тщетно пытался продолжить служение. Я не видел смысла в их порицании, но раз такие обычаи заведены в нашей гильдии, я был вынужден считаться с ними.

Оценив свое положение, я решил, что не имею веских оснований поднять тревогу.

Я вспомнил, как в этот вечер Гормон навязывал мне идеи о близости вторжения, что, возможно, и вызвало у меня реакцию на его издевательские речи. Я не мог действовать. Не осмеливался подвергать опасности свое положение поспешным криком тревоги, не доверял своему эмоциональному состоянию.

Взволнованный, колеблющийся, с мятущейся душой, я закрыл тележку шторой и дал себе успокоиться в глубоком сне после таблетки снотворного.

На рассвете я проснулся и бросился к окну, ожидая увидеть на улице захватчиков. Но все было тихо. Над двором нависла сероватая зимняя дымка, и сонные слуги гоняли лениво двигавшихся нейторов. Мне было нелегко провести первый утренний дозор, но, к моему облегчению, странность прошедшей ночи не вернулась; правда, я знал, что в ночные часы моя восприимчивость гораздо сильнее.

Я поел и вышел в сад. Гормон и Аулуэла уже были там. Девушка выглядела усталой и подавленной, истощенной после ночи, проведенной с принцем, но я не сказал ей об этом. Гормон, развалившись небрежно у стены, инкрустированной раковинами светящихся моллюсков, спросил меня:

— Как прошел дозор?

— Хорошо.

— И что теперь?

— Поброжу по Руму, — сказал я. — Пойдете со мной? Аулуэла? Гормон?

— Конечно, — ответил он, а она слабо кивнула, и мы, словно праздные туристы, отправились изучить роскошный город.

Гормон действовал как наш гид по запутанному прошлому Рума, опровергая свои утверждения, что никогда не был здесь прежде. Как настоящий запоминатель, он описывал то, что мы видели, проходя по извилистым улицам. Все рассеянные уровни тысячелетий были раскрыты перед нами. Мы видели силовые купола времен Второго цикла и Колизей, в котором в непостижимо далекие времена человек и зверь встречались лицом к лицу, как обитатели джунглей.

— Они бились, — говорил он, — нагими перед огромными толпами. С голыми руками они выходили на зверей, называемых львами, — огромных волосатых кошек с большими головами; и когда лев падал, залитый собственной кровью, то победитель поворачивался к принцу Рума и просил прощения за преступление, за которое он был отправлен на арену. И если он бился хорошо, то принц подавал знак и победителя льва освобождали.

Гормон показал нам этот знак: движение руки с большим пальцем, направленным вверх.

— Но если человек проявлял трусость или же лев достойно встречал свою смерть, принц подавал другой знак — и человек был приговорен к смерти следующим зверем.

Гормон показал нам и этот жест.

— Откуда все это известно? — спросила Аулуэла, но Гормон предпочел не расслышать вопрос.

Мы увидели ряд пилонов-экстракторов, построенных в начале Третьего цикла для выкачивания энергии из земного ядра, они все еще действовали, хотя уже порядочно проржавели. Разумеется, от нашего внимания не ускользнула сломанная машина управления климатом Земли, кусок колонны высотой не менее полусотни метров. Мы поднялись на холм, покрытый белокаменными развалинами Первого цикла, похожими на узоры инея на стекле. Бродя по городу, мы вышли к ограждению защищающих усилителей, готовых в любой момент обрушить на нападающих всю мощь Провидения. Мы бродили по рынку, на котором туристы из разных миров выторговывали у местных крестьян откопанные реликвии античных времен. Гормон исчез в толпе и сделал несколько покупок. Проголодавшись, мы заглянули в мясную лавку, где можно было купить все: от квазижизни до искусственного льда, — а потом поели в маленьком ресторанчике на берегу реки Твер, где безгильдийных обслуживали без всяких церемоний. По настоянию Гормона мы заказали там пышную мягкую тестообразную массу и терпкое виноградное вино — местные деликатесы.

Затем мы прошли крытую аркаду, в многочисленных закутках которой толстые лоточники предлагали товары с разных планет, дорогие безделушки из Афреек и аляповатые изделия местных умельцев. Затем мы оказались на площади с фонтаном в форме лодки, за которым начиналась лестница с потрескавшимися и побитыми временем ступенями, что вела к пустырю, засыпанному щебнем и заросшему сорняками. Гормон махнул нам рукой, и мы, пробираясь за ним через это безотрадное пространство, вскоре оказались у фасада роскошного дворца, по виду времен начала Второго или даже Первого цикла. Он словно парил над поросшим зеленью холмом.

— Это место называют центром мира, — заявил Гормон. — А в Джорслеме считают, что центр мира там. Правда, это место отмечено на карте.

— Как же у мира может быть центр? — удивилась Аулуэла. — Ведь он круглый.

Гормон рассмеялся. Мы вошли внутрь. Там в затемненном зале высился огромный, освещенный изнутри глобус из драгоценных камней.

— Вот ваш мир, — произнес Гормон и сделал величественный жест.

— О-о, — выдохнула Аулуэла.

Глобус был подлинным произведением искусства. Его поверхность точно передавала рельеф планеты: моря казались глубокими, наполненными водой, пустыни казались настолько высохшими, что хотелось утолить появившуюся жажду из родника, его города бурлили энергией и жизнью. Я увидел континенты — Эйроп, Афреек, Эйс, Стралию. Я видел океан. Я пересек золотую ленту Земного моста, который с таким трудом прошел совсем недавно. Аулуэла бросилась к глобусу и показала Рум, Эгупт, Джорслем, Пэррис. Потом дотронулась до высоких гор к северу от Хинд и тихо сказала:

— А вот тут я родилась, в месте, где живет лед и горы касаются луны. Здесь у крылатых свое королевство. — Она провела пальцем на восток, в сторону Фарса, и за ним — в страшную пустыню Арбан, к Эгупту. — Вот здесь я летела. Ночью, когда я оставила свое девичество. Мы все должны летать, и я летела сюда. Сотни раз я думала, что умру. Здесь, в этой пустыне, песок скрипит в горле, а когда я летела, песок бил в крылья — и мне пришлось опуститься. Я лежала, нагая, на горячем песке несколько дней, и меня заметил другой крылатый, он спустился, пожалел меня, поднял, и, когда я взлетела, силы вернулись ко мне и мы вместе полетели к Эгупту. Но он умер над морем, жизнь его остановилась, а ведь он был так молод и силен, и он упал в море, и я спустилась, чтобы быть с ним. Вода в море была горячей даже ночью. Я плавала рядом, и наступило утро, и я увидела живые камни, растущие, как деревья, в воде, и рыб многих цветов, они подплыли к нему и стали кусать его тело, когда он лежал в воде с раскрытыми крыльями. И я оставила его и толкнула вниз, чтобы он нашел там покой, а сама поднялась и полетела в Эгупт, одинокая и напуганная, и там я и встретила тебя, дозорный. — Она улыбнулась мило и застенчиво. — А теперь покажи мне место, где ты был молодым.

Прежде мне не доводилось рассказывать о своей жизни. С внезапно возникшей болью в коленях я проковылял к дальней части глобуса. Аулуэла последовала за мной. Гормон оставался сзади, как бы не интересуясь ничем. Я показал на разбросанные островки, поднимающиеся двумя длинными лентами из океана, — остатки исчезнувших континентов.

— Здесь. — Я указал на мой родной остров на западе.

— Так далеко! — воскликнула Аулуэла.

— И очень давно, — кивнул я. — Иногда мне кажется, что это произошло в середине Второго цикла.

— Нет! Это невозможно!

Но она посмотрела на меня так, как будто поверила, что мне тысяча лет.

Я улыбнулся и коснулся ее бархатистой щеки.

— Мне просто так показалось.

— А когда ты ушел из дома?

— Я был вдвое старше тебя, когда отправился в путь. Сначала я пришел сюда. — Мой палец коснулся группы островов к востоку, — Десятки лет я был дозорным на архипелаге Палаш. Затем по воле Провидения я пересек океан и попал в Афреек. Какое-то время моим пристанищем были жаркие страны. Потом началось мое путешествие в Эгупт, где я встретил одну маленькую крылатую.

Я замолчал и стал вглядываться в острова, которые были моим домом, и мысленно снова увидел себя не тощим и изможденным, а молодым и сильным. Я взбирался на зеленые холмы, плавал в холодном море и проводил ритуал дозора на белом песке под рев прибоя.

Покая пребывал в этом забытьи, Аулуэла повернулась к Гормону и спросила его:

— Теперь ты. Покажи, где появился на свет ты.

Мутант пожал плечами.

— На этом глобусе такого места нет.

— Этого не может быть!

— Разве? — ухмыльнулся он.

Аулуэла прижалась к нему, но Гормон отодвинул ее, и мы вышли через боковой вход на улицу.

Я уже изрядно устал, но у Аулуэлы появился аппетит к этому городу — ей хотелось поглотить его весь за один послеполуденный срок, поэтому мы пошли дальше сквозь путаницу пересекающихся улиц, через кварталы роскошных особняков хозяев и купцов, минуя район грязных лачуг слуг и лоточников, переходящий в подземные катакомбы, в места, где обитали клоуны и музыканты, а лунатики предлагали свой странный товар. Одна из лунатичек умоляла нас зайти и купить откровение, явившееся ей во время транса, и Аулуэла просила нас сделать это, но Гормон только покачал головой, а я улыбнулся, и мы продолжили свой путь. Теперь мы оказались на краю прекрасного парка недалеко от центра Рума. Здесь местные жители прогуливались, двигаясь с энергией, которую редко заметишь в жарком Эгупте. Мы присоединились к прогуливающейся толпе.

— Посмотрите! — воскликнула Аулуэла. — Какая красота!

Ее восторг вызвала громадная сияющая полусфера, скрывавшая от неумолимого времени какую-то реликвию минувших эпох. Прищурившись, я разглядел под защитной оболочкой растрескавшуюся мраморную стену и горстку людей перед ней. Гормон сказал:

— Это Уста истины.

— Что? — не поняла Аулуэла.

— Идем. Увидишь.

У полусферы стояла очередь. Мы присоединились к ней и вскоре были у входа, глядя в неподвластный времени мир, начинавшийся сразу за порогом. Почему эта реликвия — как и некоторые другие — имеет особую защиту, я не знал и поинтересовался у Гормона, познания которого были, несомненно, так же глубоки, как у каждого запоминателя, и он ответил:

— В этом месте существует только мир определенности, где то, что сказано, абсолютно соответствует тому, что есть на самом деле.

— Я не поняла, — тряхнула волосами Аулуэла.

— В этом месте невозможно солгать, — пояснил Гормон. — Можешь ты себе представить реликвию, заслуживающую большей защиты?

Он шатнул внутрь полусферы и растворился, как в тумане, я торопливо последовал за ним. Аулуэла явно колебалась, и прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она решилась войти, причем задержалась на пороге, словно ей препятствовал ветер, несущийся вдоль невидимой границы, разделяющей внешний мир и эту маленькую вселенную.

Уста истины находились в еще одном внутреннем помещении, и очередь тянулась туда. Поток входящих контролировал чиновник, стоявший у входа в святилище. Прошло некоторое время, прежде чем нам было разрешено войти. Мы оказались перед свирепой головой чудовища в виде горельефа, укрепленной на древней стене со следами, оставленными временем. Челюсти чудовища были раскрыты, пасть — темная и зловещая дыра. Гормон осмотрел эту голову и удовлетворенно кивнул, словно ему было приятно увидеть ее именно такой, какой он себе ее представлял.

— И что нам делать? — спросила Аулуэла.

Гормон сказал:

— Дозорный, вложи правую руку в Уста.

Я подчинился.

— Теперь, — продолжал Гормон, — один из нас задаст вопрос. Ты должен ответить на него. Если ты скажешь что угодно, кроме правды, пасть закроется и повредит тебе руку.

— Нет! — воскликнула Аулуэла.

Я обеспокоенно взглянул на каменные челюсти, касавшиеся моего запястья. Дозорный без рук— это человек без профессии. Во время Второго цикла можно было приобрести протез получше собственной руки, но он давно износился, а такую вещь теперь уже не купить.

— Как такое вообще возможно? — спросил я.

— В пределах этого помещения воля Провидения необычайно сильна, — ответил Гормон. — Оно строго различает правду и ложь. За этой стеной сейчас спят трое лунатиков, через которых говорит Провидение, и они управляют Устами. Ты боишься Провидения, дозорный?

— Я боюсь собственного языка.

— Смелее. Еще никогда перед этой стеной не произносилась ложь. И никто еще не потерял здесь руки.

— Ну, начали. Кто задаст мне вопрос?

— Я, — сказал Гормон. — Ответь мне, дозорный, можешь ли ты сказать, что жизнь, потраченная на дозоры, была прожита мудро?

Я помолчал, перебирая мысли и разглядывая пасть. Наконец я сказал:

— Охранять человечество — это, наверное, самое благородное дело на Земле.

— Осторожнее! — с тревогой воскликнул Гормон.

— Я еще не закончил, — возразил я.

— Продолжай!

— Но посвятить себя делу наблюдения, когда враг — воображаемый, и благодарить кого-то за усилия и время, потраченные на поиски врага, который не приходит, глупо и грешно. Моя жизнь прошла впустую.

Уста Истины не дрогнули.

Я вытащил руку и посмотрел на нее так, словно она только что выросла. Силы вдруг оставили меня. Я вдруг почувствовал себя постаревшим на несколько циклов. Аулуэла стояла с широко раскрытыми глазами, прижав руки к губам: казалось, она была потрясена моим откровением.

— Честно сказано, — констатировал Гормон, — хотя и без особой жалости к себе. Ты слишком сурово судишь себя, дозорный.

— Я говорил так, чтобы спасти руку. А ты хотел, чтобы я солгал?

Он ухмыльнулся. Затем обратился к Аулуэле:

— Теперь твоя очередь.

Заметно напуганная, маленькая крылатая приблизилась к Устам. Ее тонкая белая ручка дрожала, когда она сунула ее между двумя глыбами холодных камней. Я с трудом поборол желание броситься и оттащить ее от искаженной в дьявольской гримасе морды.

— Кто задаст вопрос?

— Я, — сказал Гормон.

Крылья Аулуэлы слегка дрогнули под одеждой. Лицо ее побледнело, ноздри задрожали, верхняя губка скривилась. Она стояла, ссутулившись, у стены и с ужасом смотрела на свою руку. А снаружи помещения глазели нетерпеливые посетители; их губы шевелились беззвучно, но они, несомненно, выражали недовольство нашим затянувшимся пребыванием. Но мы не слышали ничего. Теплый, влажный и затхлый воздух обволакивал нас, он словно поднимался из колодца, пробуренного в пластах времени.

Гормон медленно проговорил:

— В прошлую ночь ты позволила принцу Рума обладать твоим телом. Перед этим ты отдала себя мутанту Гормону, хотя подобная связь запрещена обычаем и законами. Еще раньше была подругой своего крылатого спасителя. Вероятно, были и другие мужчины, но я ничего не знаю о них, и к моему вопросу они имеют малое отношение. Скажи мне вот что, Аулуэла: кто из них доставил тебе самое большое физическое наслаждение, пробудил глубокие нежные чувства и кого бы ты выбрала себе в мужья?

Я хотел протестовать, потому что мутант задал три вопроса, а не один, получив преимущество нечестным путем, но не успел — Аулуэла ответила без колебаний:

— Принц Рума дал мне наибольшее наслаждение тела сравнительно с тем, что я знала прежде, но он холоден и жесток, и я презираю его. Моего умершего крылатого друга я любила сильнее, чем другого человека до или после, но он был слаб, а я не хотела бы иметь слабого друга. Ты, Гормон, кажешься мне почти чужим даже сейчас, и я чувствую, что не знаю ни твоего тела, ни души, и все же, хотя пропасть между нами так велика, именно с тобой я хотела бы провести свои оставшиеся дни.

И она выдернула руку из Уст истины.

— Хорошо сказано! — сказал Гормон, хотя точность ее слов и явственно ранила, и приятно поразила его. — У тебя вдруг появилось красноречие, как только обстоятельства потребовали этого. А теперь моя очередь рискнуть своей рукой.

Я не без язвительности поинтересовался:

— Ты задал первые два вопроса. Хочешь закончить работу и задать еще и третий?

— Вряд ли. — Он сделал пренебрежительный жест свободной рукой, — Подумайте вместе и задайте общий вопрос.

Мы посовещались. С характерной непосредственностью Аулуэла предложила вопрос, и, поскольку меня занимало то же самое, я принял его и предложил девушке озвучить его.

И крылатая спросила:

— Когда мы стояли перед глобусом, Гормон, я попросила показать мне место, где ты родился, ты сказал, что не можешь найти его. Это кажется очень странным. Скажи мне теперь: ты — тот, кем себя называешь? Ты — мутант, который бродит по миру?

Он ответил:

— Нет.

По смыслу того, как Аулуэла поставила вопрос, Гормон на него ответил, но было очевидно, что его ответ неполон, и он, продолжая держать руку в Устах, продолжил:

— Я родился не на этой планете, но в мире под звездой, которую не имею права назвать. И конечно, не являюсь мутантом в вашем понимании этого слова, хотя в определенном смысле и явлюсь им, поскольку мое тело несколько изменено и в своем мире у меня другое тело. А здесь я живу уже много лет.

— Какова же была цель твоего появления на Земле? — спросил я.

— Я обязан ответить лишь на один вопрос, — улыбнулся Гормон, — И все же я удовлетворю твое любопытство. Я был послан на Землю в качестве военного наблюдателя, чтобы подготовить вторжение, которое ты ждешь так давно и в которое давно перестал верить. А оно начнется в ближайшие часы.

— Ложь! — вскричал я. — Ты лжешь!

Гормон рассмеялся и вынул руку из Уст истины, целую и невредимую

6

Ошеломленный, я выскочил вместе со своей тележкой с приборами из этой сияющей полусферы на неожиданно холодную и темную улицу. Ночь наступила с пугающей быстротой, было уже почти девять, и близилось время дозора.

Представление, разыгранное Гормоном, гремело в моей голове. Он все это организовал: он привел нас к Устам истины, он вырвал у меня признание о потере веры и еще одно признание у Аулуэлы, он безжалостно рассказал о том, чего от него не требовалось.

Были эти Уста просто фокусом, надувательством? Мог Гормон солгать и остаться невредимым?

Никогда с начала своей деятельности я не вел дозора в неподобающее время. Но сейчас, перед лицом рушащейся реальности, я не мог дождаться девяти часов. Присев на извилистой улице, я открыл тележку, подготовил приборы и, словно ныряльщик, погрузился в состояние дозора.

Мое обостренное сознание рванулось к звездам.

Словно богочеловек, я плыл в пустоте. Я ощущал порывы солнечного ветра, поднимался, уходя от него, за пределы досягаемости этих злобных частиц света, в черноту за границей пространства, подвластного Солнцу. И вдруг меня коснулось нечто иное, ощущение присутствия посторонней силы.

Приближалась армада звездолетов.

Это не были туристические лайнеры, везущие зевак поглазеть на осколки былого величия Земли. И не зарегистрированные торговые транспорты. И не корабли-мусорщики, занятые очисткой межзвездного пространства. И не корабли-гостиницы, скользящие по гиперболическим орбитам.

Это были военные корабли, сумрачные, чужие, грозные. Я не мог их сосчитать. Я знал только, что они мчатся к Земле со сверхсветовой скоростью, выставив перед собой конус энергии, сметающей все на своем пути. Именно его я почувствовал прошлой ночью, а сегодня эта свирепая волна, прошедшая через мои приборы, проникла в мой мозг и пронзила меня, как солнечный луч — чистое стекло.

Вся моя жизнь прошла в ожидании этого момента.

Я был обучен чувствовать их, эти чужие корабли. Я молился, чтобы мне никогда не довелось ощутить их приближение, а затем, опустошенный, я молился, чтобы этот момент настал. И теперь благодаря мутанту Гормону я в конце концов узнал их — на холодной улице Рума, в неурочное для моего дозора время, неподалеку от Уст истины.

Дозорного учат выходить из состояния транса лишь после тщательной проверки и только тогда объявлять тревогу. Я послушно сделал проверку, переходя с одного канала на другой, провел измерения под разными углами. И постоянно натыкался на присутствие титанической силы, которая неслась к Земле с невероятной скоростью.

Или я обманывался, или же нападение начиналось. Но я никак не мог выйти из транса и объявить тревогу.

Не торопясь, с наслаждением я жадно всматривался в полученные данные в течение, казалось, нескольких часов. Я с любовью поглаживал ручки приборов: я осознавал полное подтверждение правильности моих наблюдений. Слабый голос совести подсказывал мне, что моя обязанность прекратить это постыдное любование итогом своей судьбы и известить защитников.

Я наконец очнулся и увидел мир, который призван был охранять.

Рядом со мной стояла Аулуэла. Она смотрела на меня каким-то бессмысленным взглядом, покусывая костяшки пальцев.

— Дозорный! Дозорный, ты слышишь меня? Что случилось? Что происходит?

— Нападение! Сколько времени я был в трансе?

— С полминуты, наверное. У тебя были закрыты глаза. Я решила, что ты умер.

— Гормон сказал правду- Нападение уже почти началось. Кстати, куда он делся?

— Он исчез, когда мы вышли из того места, где Уста, — прошептала Аулуэла. — Дозорный, мне страшно. Я чувствую, как все рушится. Я должна улететь, я не моту оставаться здесь, внизу!

— Подожди! — Я попытался схватить ее за ускользающую от меня руку. — Не улетай. Я сначала объявлю тревогу, а потом…

Но она уже сбросила одежду, и ее обнаженное по пояс бледное тело засветилось в ночном мраке. А люди вокруг двигались туда и сюда, не зная о том, что вот-вот должно произойти. Я хотел остановить Аулуэлу, но не мог больше медлить и отвернулся от нее к своей тележке.

Словно провалившись в сон, навязанный пересыщенной страстью, я потянулся к прибору, которым никогда не пользовался и который должен был послать сигнал тревоги защитникам по всей планете.

Может быть, тревога уже объявлена? Может быть, другой дозорный почувствовал то же самое, что чувствовал я, и, не настолько парализованный замешательством и сомнением, выполнил свой долг?

Нет и нет. Иначе я бы услышал звуки сирен, несущиеся из усилителей, которые кружатся над городом.

Я взялся за ручку. Уголком глаза увидел Аулуэлу, уже избавившуюся от своих одежд и стоящую на коленях: она начала произносить слова, наполнявшие силой ее нежные крылья. Еще мгновение — и она была бы уже в воздухе, я не смог бы ее задержать.

Быстрым и уверенным движением я включил сигнал тревоги.

И тут я увидел коренастого человека, торопливо направлявшегося к нам. «Гормон», — подумал я и поднялся, чтобы броситься к нему. Но это оказался не Гормон, а толстомордый дворцовый слуга. Он сказал Аулуэле:

— Не спеши, крылатая, опусти крылья. Принц Рума прислал меня за тобой.

Он схватил ее за руку. Маленькие груди Аулуэлы напряглись, глаза сверкнули гневом.

— Отпусти. Я собираюсь летать.

— Принц Рума требует тебя, — повторил слуга, сгребая ее в охапку.

— У принца Рума в эту ночь будут другие развлечения, — бесстрастно сообщил я.

И когда я произнес это, в небе взвыли сирены.

Слуга отпустил Аулуэлу. Губы его беззвучно шевелились, он сделал один из защитных жестов Провидения, потом глянул в небо и пробормотал:

— Тревога! Кто поднял тревогу! Ты устроил это, старый дозорный?

На улицах заметались люди.

Аулуэла, освободившись, поспешила прочь, проскользнув за моей спиной, пешком — крылья ее расправились лишь наполовину, — людской поток поглотил ее. Заглушая душераздирающий вой сирен, уличные громкоговорители стали передавать приказы, регламентирующие порядок на улицах. Долговязый человек со знаком гильдии защитника на щеке промчался мимо меня, выкрикивая нечто невнятное, и исчез в толпе. Мир сошел с ума.

Только я один оставался спокойным. Я смотрел на небо, почти уверенный, что увижу, как над башнями Рума парят черные корабли завоевателей. Но я ничего не увидел, кроме ночных огней и других объектов, которые всегда крутятся в темном небе.

— Гормон, — позвал я, — Аулуэла!

Я остался один.

Странная пустота затопила мою душу. Я объявил тревогу, захватчики на пути к нам. Я потерял свою профессию. Дозорные больше не нужны.

Я нежно погладил усталую тележку, мою многолетнюю верную подругу. Прощаясь, я провел пальцами по ее покрытым пятнами, поношенным приборам, потом отвернулся, с болью в сердце, и по темной улице зашагал вниз. Я чувствовал себя человеком, чья жизнь в один миг обрела и утратила свой смысл, человеком, жизнь которого нашла и одновременно потеряла свое значение. А вокруг меня царил хаос.

7

Понятно, что, когда приблизился момент решающей битвы за Землю, все гильдии должны были быть мобилизованы, за исключением дозорных. Мы, входившие в команду периметра защиты в течение столь долгого времени, в стратегии битвы не учитывались, мы, подав сигнал настоящей тревоги, автоматически исключались из борьбы. Теперь наступило время защитников показать свои способности. Какие планы теперь будут выполняться? Чем они станут руководствоваться?

Моей единственной заботой стало вернуться в гостиницу и переждать там кризис. Не стоило даже думать о том, чтобы отыскать Аулуэлу, и я ругал себя последними словами за то, что дал ей ускользнуть в тот момент замешательства. Куда она держит путь? Кто укроет ее?

Дозорный чуть не сбил меня с ног, толкнув своей тележкой.

— Осторожно! — вскрикнул я.

Он выглядел ошеломленным.

— Послушай, это правда? — спросил он. — Тревога?

— А ты не слышишь?

— И она настоящая!

Я указал на его тележку.

— Ты знаешь, как это определить.

— Говорят, объявивший тревогу человек был пьяница, старый дурак, которого вчера выставили из гостиницы.

— Все может быть.

— Но если тревога настоящая…

Я улыбнулся:

— Если это так, то теперь мы можем отдыхать. Хорошего тебе дня, дозорный.

— Твоя тележка! Где твоя тележка? — закричал он мне.

Но я прошел мимо него к высокой резной каменной колонне из реликвий имперского Рума.

На поверхности камня были высечены картины минувших времен: битвы и победы, плененные иноземные монархи в позорных оковах на улицах Рума, торжествующие орлы, символизирующие имперское величие. Я в странном спокойствии стоял перед этой колонной и любовался ее тонкой резьбой. Мимо рванулась какая-то странная фигура, в которой я узнал запоминателя Бэзила. Я окликнул его:

— Как вы вовремя! Будьте добры, объясните мне эти изображения. Они просто завораживают, и мне любопытно…

— Вы сошли с ума! Неужели вы не слышите сигнал тревоги?

— Это я подал ее.

— Тогда бегите! Завоеватели рядом! Мы должны драться!

— Только не я, Бэзил. Мое время кончилось. Расскажите мне об этих изображениях. Думаю, человеку вашего возраста не стоит лезть в битву.

— Сейчас все мобилизованы!

— Кроме дозорных, — сказал я. — Погодите минутку. У меня пробудился интерес к прошлому, а Гормон исчез. Будьте моим гидом по этим прошедшим циклам.

Бэзил дико затряс головой, обогнул меня и помчался прочь. Пытаясь схватить его костлявую руку, чтобы показать особо заинтересовавшее меня место на барельефе, я ринулся к нему, но он увернулся, и мне удалось поймать лишь его темную шаль, которая легко соскользнула и осталась в моих руках. Сам он, неистово молотя воздух руками, бросился прочь по улице и вскоре скрылся из виду.

Я пожал плечами и осмотрел шаль, так неожиданно доставшуюся мне. Она была прошита блестящими металлическими нитями, собранными в тонкий узор, словно дразнивший взгляд неофита: мне казалось, что каждая нить исчезает в толще ткани, чтобы появиться в другом, неожиданном месте, подобно генеалогическому древу династий, неожиданно возрождающихся в дальних городах. Искусство ткача было выше всяких похвал. Я бездумно набросил шаль на плечи. И отправился дальше.

Мои ноги, едва не отказавшие мне утром, теперь служили исправно. Я снова почувствовал себя молодым и шагал сквозь охваченные хаосом улицы, без труда выбирая дорогу. Я вышел к реке, перешел ее и, оставив Твер вдали, стал искать дворец принца. Ночная тьма становилась непроницаемой, потому что большинство огней были погашены в соответствии с приказом о мобилизации; время от времени над головой слышались глухие разрывы защитных бомб, ставивших дымовую завесу над городом, чтобы она мешала дистанционным наблюдениям вражеской разведки. Пешеходов на улицах становилось все меньше. Вой сирен не затихал. На крышах зданий приводились в действие защитные установки: я слышал писк прогреваемых репеллеров и увидел длинные, напоминающие мохнатые паучьи ноги усилительные заграждения, которые протянулись между башнями и теперь сцеплялись вместе для получения Максимальной силы. У меня полностью отпали сомнения — вторжение действительно началось. Мои приборы могли быть сбиты с толку внешним влиянием, но мобилизация не зашла бы так далеко, если бы первоначальное сообщение не было подтверждено сотнями других членов моей гильдии.

Когда я подходил к дворцу, на меня наскочили два запыхавшихся запоминателя в развевающихся за плечами шалях. Они обратились ко мне со странными словами, которых я не понял, — вероятно, на тайном языке гильдии. Ах да, на мне шага Бэзила! Я не отвечал, и они снова набросились на меня, продолжая что-то бормотать, а затем в нетерпении перешли на обычную речь:

— Почему ты здесь? Немедленно на свой пост! Мы должны записывать! Мы должны комментировать! Мы должны наблюдать!

— Вы ошиблись. Я не запоминатель, — мягким тоном возразил я. — Эта шаль принадлежит вашему брату Бэзилу, который оставил ее, заботясь обо мне. И в настоящее время у меня нет службы.

— А-а, дозорный! — воскликнули они одновременно и помчались дальше. Я засмеялся и пошел к дворцу.

Двери были распахнуты настежь. Нейторы, Охранявшие внешний портал, исчезли, так же как и двое чиновников, стоявших сразу за дверями. Нищие, прежде толпившиеся на площади, теперь протискивались во дворец в поисках убежища, что привело в ярость обладателей наследственных лицензий на нищенство, чье привычное местопребывание в здании было именно здесь, и они обрушились на конкурентов с ненавистью и неожиданной силой. Я видел, как калеки орудовали костылями, словно дубинками, как слепые раздавали удары с подозрительной точностью, как сирые и убогие пускали в ход все виды оружия — от стилетов до звуковых пистолетов. Держась в стороне от этого постыдного спектакля, я проник во внутренние покои и посмотрел в сторону часовни — там я увидел паломника, молитвенно взывавшего к Провидению в напрасных поисках духовного водительства, способного преодолеть конфликт.

Неожиданно я услышал вой труб и выкрики:

— Дорогу! Дорогу!

Группа дюжих слуг ввалилась во дворец и устремилась к покоям принца. Несколько из них тащили отчаянно вырывающуюся, отбивающуюся фигурку с полураскрытыми крыльями.

— Аулуэла!

Мой голос утонул в шуме, и пробиться к моей юной спутнице я тоже не смог, слуги отшвырнули меня. Процессия исчезла в покоях принца, но я успел бросить последний взгляд на маленькое крылатое существо, такое бледное и беззащитное в лапах своих захватчиков.

Я схватил неуклюжего нейтора, который вразвалку двигался за группой слуг.

— Зачем ее притащили сюда?

— Ха… он… они…

— Говори!

— Принц… его женщина…

Я оттолкнул его в сторону и ринулся в апсиду. Бронзовая стена раз в десять выше моего роста оказалась передо мной. Я начал колотить о металл.

— Аулуэла! — громко кричал я, — Ау-лу-эла-а!…

Меня не отбросили прочь и не пустили внутрь. Меня просто не замечали. Бедлам, который творился у западного входа, переместился в неф зала и в его приделы, и, когда разъяренная толпа нищих бросилась в мою сторону, я быстро повернулся и выскочил из бокового входа во дворик, примыкавший к гостинице.

Ослабевший и безвольный, я стоял неподалеку от входа. Какое-то странное электричество потрескивало в воздухе. Я предположил, что это результат излучения одной из защитных установок Рума, что-то вроде лучей, предназначенных для прикрытия города от нападения. И через мгновение понял, что это означает действительный приход захватчиков.

В небе сверкнули звездолеты.

В последнем дозоре они показались мне черными — на фоне черной бесконечности, — но теперь они ослепительно пылали, отражая солнечный свет. Лавина сверкающих сфер прорезала мрак неба, протянувшись с запада на восток непрерывной лентой, заполняя все звездное пространство. Мне показалось, что их внезапное и одновременное появление сопровождалось громким ударом и ревом невидимой симфонии, возвещающей о приходе завоевателей Земли.

Не знаю, как высоко надо мной были эти звездолеты, и сколько их было вообще, и можно ли было рассмотреть их конструкцию… Я знал только, что они уже здесь, во всем великолепии своей мощи, и, будь я защитником, моя душа встрепенулась бы от этого зрелища.

На небе замелькали огни разных цветов — началось сражен ние. Я не мог уяснить себе смысл действий наших защитники и в равной степени был сбит с толку маневрами тех, кто пришел чтобы овладеть нашей планетой с ее историческим прошлые и скромным настоящим. К своему стыду, я не только чувствовал себя вне битвы, как будто это меня не касалось. Я хотел бы чтобы рядом со мной была Аулуэла, но она находилась где-то в глубинах дворца. Пожалуй, я согласился бы даже на присутствие Гормона. Гормон — мутант, Гормон — шпион, Гормон — чудовищный изменник!

И вдруг раздался оглушительный рев нейторов:

— Дорогу принцу Рума! Принц Рума ведет защитников в бой за землю отцов!

В боковой стене дворца распахнулись огромные ворота, и от? туда выплыла сверкающая машина каплевидной формы. В яр? кой металлической крыше было проделано прозрачное окно, позволявшее народу видеть и принимать сердцем своего правителя. За пультом управления сидел гордо выпрямившийся принц Рума, его жесткие юношеские черты застыли в суровой решимости; а рядом с ним я рассмотрел хрупкую фигурку Аулуэлы в пышном наряде императрицы. Казалось, что она в трансе.

Королевский корабль взмыл в небо и исчез во мраке.

Мне показалось, что появился второй корабль и последовал за первым. Затем я снова увидел машину принца, облака голубых искр окутали их, и затем они обе взмыли ввысь и понеслись вдаль, скрывшись за одним из холмов Рума.

Бушевала ли битва по всей планете? Грозила ли опасность Пэррису, священному Джорслему и сонным островам исчезнувших континентов? Где еще летали вражеские звездолеты? Я не знал. Я воспринимал события сражения только в узком сегменте неба над Румом, даже здесь мои опасения за то, что происходит на самом деле, были — при отсутствии должной информированности — смутными и неопределенными. В ярких вспышках ослепительного света я видел батальоны крылатых, мчащиеся по небу, затем вернулась темнота, как будто бархатное покрывало опустилось на город. Я видел вспышки огня с вершин наших защитных башен, но огромные машины оставались невредимыми.

Дворик, в котором я стоял, был пуст, но до меня издали доносились голоса, полные страха и дурных предчувствий, и тонкие пронзительные крики, похожие на птичьи. Изредка все звуки покрывал грохот, сотрясавший весь город. Один раз мимо прошел взвод лунатиков. На площади перед дворцом я заметил какое-то шевеление — оказалось, это группа клоунов развертывала что-то вроде блестящей сетки явно военного назначения. Вспышка света внезапно высветила гравитационную платформу с тремя притулившимися там запоминателями: судя по их движениям, они торопливо писали.

Казалось — хотя я и не был уверен, — машина принца Рума вернулась, пересекая небо, и его преследователь был совсем рядом.

— Аулуэла, — прошептал я, когда две светящиеся точки исчезли из виду.

Высадились ли захватчики со своих кораблей? Что будет, если колоссальные столбы энергетических спиралей с этих ярких объектов на орбите коснутся поверхности Земли? Зачем принц захватил с собой Аулуэлу? Где Гормон? Где действуют наши защитники? Почему вражеские корабли не взрываются в небе?

Словно приросший к древним булыжникам дворика, всю ночь я наблюдал за космической битвой, совершенно не понимая происходящего.

Наступил рассвет. Бледные лучи зимнего солнца коснулись замолкших башен. Я потер глаза и вдруг понял, что последние несколько часов спал стоя. Может, мне стоит попросить членства в гильдии лунатиков? Коснувшись шали запоминателя, я попытался вспомнить, как она у меня появилась. Ответ не заставил себя долго ждать.

Я взглянул в небо.

Чужие корабли исчезли. Надо мной нависло обыкновенное утреннее небо, серое, с розовыми отсветами. Я инстинктивно почувствовал некий внутренний зов и поискал глазами свою тележку, затем напомнил себе, что больше вести дозор не надо… И чувство опустошенности обрушилось на меня.

Закончилась ли битва?

Кто победил?

Неужели корабли завоевателей сбиты и их обломки валяются где-то за пределами Рума?

Ничто не нарушало безмолвия. Небесных симфоний я уже не слышал. А потом из этой жуткой тишины возник новый звук — грохот машин, идущих по улицам. Казалось, невидимые музыканты тянули одну и ту же заключительную ногу, низкую и гулкую, которая вдруг оборвалась, словно сразу лопнули все струны.

Из уличных громкоговорителей донесся спокойный голос:

— Рум пал. Рум пал.

8

Придворная гостиница опустела. Нейторы и слуги исчезли. Защитники, хозяева, властители, скорее всего, с честью пали в бою. Непонятно, куда делись Бэзил и его собратья. Я зашел в свою комнату, умылся, поел, собрал вещи и попрощался с роскошью, которой пользовался так недолго. Жаль, что я так мало побыл в Руме, но, по крайней мере, Гормон был отличным гидом и посмотрел я немало.

Оставаться в завоеванном городе было неразумно. Обруч мысленной связи не отвечал на мои вопросы, но тот факт, что Рум отныне вышел из-под контроля человека, был очевиден, и потому надо было поскорее выбираться отсюда. Я обдумывал, не пойти ли в Джорслем, как призывал меня долговязый паломник, но затем, поразмыслив, выбрал дорогу на запад, в Пэррис: он был ближе, к тому же там находился центр гильдии запоминателей. Мое собственное занятие было похоронено, но в первое утро после завоевания Земли я неожиданно почувствовал сильную и странную тягу к тому, чтобы предложить свою скромную персону запоминателям и искать вместе с ними свидетельства нашего блестящего прошлого.

В полдень я покинул гостиницу. Вначале я прошел через дворец, который так и стоял открытый. На полу главного зала вповалку лежали нищие — кто-то спал, накачавшись наркотиками, но в большинстве своем это были трупы. Причем из поз, в которых они лежали, было ясно, что эти несчастные перебили друг друга, охваченные паникой и яростью. В часовне возле тpex черепов информационного устройства сидел на корточках безучастный чиновник. Когда я вошел, он безнадежно раздел руками и отрешенно произнес:

— Мозг не отвечает. Это конец.

— А принц Рума? Что с ним?

— Мертв. Его машину сбили.

— С ним была юная крылатая. Известно что-нибудь о ней?

— Ничего. Тоже мертва, я думаю.

— А город?

— Пал. Всюду завоеватели.

— Зверствуют?

— Даже не грабят, — ответил чиновник. — Они вежливы и предупредительны. Мы нужны им для коллекции.

— Только в Руме или повсюду?

Он пожал плечами и принялся мерно раскачиваться взад и вперед. Я оставил его и направился к внутренним покоям принца. К моему удивлению, они не были закрыты. Я вошел внутрь и был потрясен непостижимой роскошью драпировок, светильников, мебели. Я двигался из комнаты в комнату, пока наконец не добрался до королевского ложа. Покрывалом ему служила плоть колоссального моллюска с планеты другой звезды, и, когда его двустворчатая раковина раскрылась передо мной, я коснулся бесконечно мягкой ткани, под которой лежал принц Рума, и вспомнил, что и Аулуэла лежала здесь. Будь я молодым, я бы расплакался.

Я покинул дворец и медленно пересек площадь, начиная свое путешествие в Пэррис. Тогда-то я впервые увидел завоевателей. Машина незнакомой конструкции выехала на площадь, и из нее выбрались с десяток существ. Они походили на людей, высоких и широкоплечих, с несколько впалой, как у Гормона, грудью — и только непомерно длинные руки выдавали в них чужаков. Кожа казалась какой-то мятой и темной, а если бы я подошел поближе, то заметил бы, что их глаза, губы и ноздри имеют не совсем привычную форму. Не обращая на меня никакого внимания, они пересекли площадь какой-то развинченной походкой, как у Гормона, и вошли во дворец. Чужаки не казались ни надменными, ни воинственными. Обычные зеваки. Величественный Рум снова продемонстрировал свою магическую силу и власть.

Оставив наших новых хозяев развлекаться, я зашагал прочь, к окраинам города. Незащищенность от вечной зимы вползала в мою душу. Я думал о том, что печалит меня. Падение Рума? Или я скорбел из-за гибели Аулуэлы? Или же я страдал из-за того, что пропустил три дозора подряд, и испытывал боль от невозможности созерцать бескрайнюю черноту между пылающими звездами?

Я решил, что боль моя от всех трех причин, но более всего от последней.

Никто не встретился мне в городе, когда я шел к его воротам. Я предположил, что страх перед новыми хозяевами заставил попрятаться жителей Рума. Время от времени жужжащие машины чужаков проезжали мимо, но мне они были безразличны. Я подошел к западным воротам, когда день начал клониться к вечеру. Они тоже были распахнуты. Впереди виднелся пологий холм, на склоне которого росли деревья с темно-зелеными кронами. Я прошел через ворота и увидел медленно бредущего паломника.

Я легко догнал его.

Осторожная, шаркающая походка показалась мне странной, потому что даже плотное коричневое одеяние не могло скрыть силу и молодость его тела: он держался прямо и плечи его были развернуты, но все же он шел неуверенными, дрожащими шагами, как старик. Догнав его и заглянув под капюшон, я все понял: к бронзовой маске, которую носят все паломники, был прикреплен ревербератор, такой, каким пользуются слепые, чтобы предупреждать их о препятствиях и опасностях. Почувствовав, что он больше не один, странник сказал:

— Я слепой паломник. Я молюсь о том, чтобы ты не повредил мне.

У паломника не могло быть такого голоса. Он был сильным, резким и властным.

Я ответил:

— Я никому не причиню вреда. Я — дозорный, потерявший работу прошлой ночью.

— Многие потеряли работу прошлой ночью.

— Но не паломники.

— Верно, — согласился он.

— Куда ты идешь?

— Прочь от Рума.

— Без какого-то направления?

— Нет. Я просто брожу по свету.

— Вероятно, мы могли бы путешествовать вместе, — сказал я, поскольку считается большой удачей странствовать с паломником. — Я иду в Пэррис. Пойдешь со мной?

— Это место не хуже любого другого, — сказал он горько. — Да. Идем в Пэррис вместе. А что нужно дозорному в этом городе?

— У дозорного нет нигде никакого дела. Я иду в Пэррис, чтобы предложить себя на службу запоминателям.

— А-а, — протянул он. — Я был членом этой гильдии, но только почетным.

— Теперь, когда Земля пала, я хочу узнать побольше о времени ее славы.

— А что, вся Земля пала, а не только Рум?

— Думаю, дело обстоит именно так.

— А-а, — вновь протянул паломник.

Он замолчал, и мы двинулись вперед. Я протянул ему руку, и теперь он больше не шаркал, а шел быстрым шагом молодого человека. Время от времени с его губ срывался то ли вздох, то ли сдавленное рыдание. Когда я спрашивал о жизни паломников, он либо отвечал уклончиво, либо отмалчивался. Спустя примерно час после того, как мы вышли из Рума и вступили под своды леса, он неожиданно сказал:

— От этой маски мне больно. Не поможешь ли мне получше приспособить ее?

И к моему изумлению, он начал стаскивать маску. У меня перехватило дыхание — ведь паломникам запрещено открывать лицо. Может быть, он забыл, что я-то не слепой?

Сняв маску, он сказал:

— Тебе понравится это зрелище.

Бронзовая решетка соскочила со лба, и первое, что я увидел, были его ослепленные глаза: потрясенный, я смотрел на зияющие ямы, в которые проникал не нож хирурга, но скорее длинные когтистые пальцы, — и лишь затем взгляд мой переместился на острый породистый нос и плотно сжатые тонкие губы. Принц Рума.

— Ваше высочество! — воскликнул я.

Следы засохшей крови испачкали его щеки. На рваных глазницах кровь была размазана. Страшные раны покрывала какая-то зеленоватая мазь. Полагаю, он не испытывал особой боли, подавив ее этой зеленой мазью, но боль, пронзившая меня, была реальной и сильной.

— Больше не высочество, — твердо сказал он, — помоги мне с маской.

Руки его дрожали, когда он протянул ее мне.

— Края должны быть пошире. Они сжимают мне щеки. Здесь… и вот здесь…

Все, что было нужно, я сделал быстро, поскольку не в силах был долго смотреть на его обезображенное лицо.

Он надел маску.

— Теперь я паломник, — сказал он тихо. — Рум живет без своего принца. Выдай меня, если хочешь, дозорный. Или помоги мне добраться до Пэрриса, и если я когда-нибудь снова окажусь у власти, ты будешь хорошо вознагражден.

— Я не предатель.

В молчании мы двинулись дальше. Я не видел способа начать легкую беседу с таким человеком. Да, это будет печальное путешествие в Пэррис в качестве проводника слепого принца. Я подумал о Гормоне и о том, что он сдержал свою клятву. Я думал и об Аулуэле. Сотню раз с моего языка был готов сорваться вопрос о судьбе крылатой, о том, как она пережила ночь поражения. Но я так ни о чем и не спросил.

Землю начали окутывать сумерки, но золотисто-красное солнце все еще висело у кромки леса. И вдруг, когда над нами мелькнула тень, я остановился и не смог сдержать возгласа удивления.

Высоко в небе парила Аулуэла. Ее кожа блестела в солнечных лучах, а прозрачные крылья переливались всеми цветами радуги. Она была на высоте, в сотню раз превышавшей рост человека, и продолжала подниматься. С такой высоты я должен был казаться ей смутным пятнышком среди деревьев.

— Что? — спросил принц. — Ты что-то увидел?

— Ничего особенного.

— Скажи, что ты видишь.

Я не мог обмануть его.

— Я вижу крылатую. Стройную девушку высоко в небе.

— Значит, уже наступила ночь.

— Нет. — Я не мог его обмануть. — Солнце еще над горизонтом.

— Как это может быть! У нее ведь ночные крылья. Солнце швырнет ее на землю!

Я колебался. Мне не следовало рассказывать ему, как получалось, что Аулуэла летела днем, хотя у нее были только ночные крылья. Я не должен был говорить принцу Рума, что рядом с нею, без крыльев, летит чужак Гормон и без всяких усилий, придерживая ее за плечи, выравнивая ее полет, помогает сопротивляться давлению солнечных лучей. Я не мог сказать принцу Рума, что это возмездие летит над головой поверженного владыки с его последней возлюбленной.

— Ну? — спросил он требовательно. — Как ей удается летать днем?

— Я не знаю. В этом скрыта какая-то тайна. К сожалению, теперь я многое не в состоянии понять.

Принц, похоже, принял это объяснение.

— Да, дозорный, никто из нас не в состоянии понять то, что произошло.

Он снова замкнулся в молчании. Мне хотелось окликнуть Аулуэлу, но я знал — она не услышит меня. И я шел дальше и дальше, на закат, в сторону Пэрриса, поддерживая слепого спутника. А над нами высоко в небе летели Аулуэла и Гормон, резко выделяясь в свете угасающего дня, и я смотрел на них до тех пор, пока они не поднялись так высоко, что я потерял их из виду.

Наездники

© Перевод Л. Сизого

От меня остались только ошметки. Куски памяти откололись и уплыли прочь, как части расколовшегося ледника. Так происходит всегда, когда Наездник покидает нас. Никогда мы не можем быть уверены в том, что совершали наши одолженные тела. У нас остаются только блуждающие фрагменты, отпечатки.

Точно так, как песок прилипает к выброшенной из океана бутылке. Точно так, как пульсирует боль в ампутированных ногах.

Я встаю. Собираюсь с силами. Мои волосы спутаны. Я расчесываюсь. Все лицо мое в морщинах — я слишком мало спал. Во рту горечь. Может, Наездник ел дерьмо моим ртом? Они это делают. Они делают все.

Утро.

Серое, неопределенное утро. Некоторое время я гляжу в окно, а затем с дрожью распахиваю его и предстаю перед серой, неопределенной поверхностью внутренней панели. Моя комната не прибрана. Здесь была женщина? Во всех пепельницах окурки. Обнаружив их, я вижу на некоторых губную помаду. Да, здесь была женщина.

Я прикасаюсь к простыням. Они еще теплые. Обе подушки скомканы. Она уже ушла, и Наездник тоже, а я сейчас один.

Сколько же все длилось в этот раз?

Беру трубку и звоню в Центральную:

— Какое сегодня число?

Вежливый женский голос компьютера отвечает:

— Пятница, четвертое декабря, тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год.

— Который час?

— Девять пятьдесят одна по восточному стандартному времени.

— Какой прогноз погоды?

— Сегодня температура будет колебаться от тридцати до тридцати восьми градусов. Сейчас тридцать один градус. Ветер северный. Скорость ветра шестнадцать миль в час. Возможны небольшие осадки.

— Что вы предложите от похмелья?

— Вам нужна еда или лекарство?

— Все, что вы предложите, — говорю я.

Компьютер некоторое время раздумывает над моей просьбой. Затем решает, что нужны и еда, и лекарство, и включает мою кухню. Из крана течет холодный томатный сок. Жарятся яйца. Из аптечного отверстия изливается какая-то красноватая жидкость. Центральный компьютер всегда очень заботлив. А Наездники совершают на нем поездки, думаю я. И что восхитительного могут получить они от этих путешествий? Куда более приятно одолжить миллион умов из компьютера, чем временно проживать в несчастной, коротко замкнутой душе гниющего человеческого существа.

Четвертое декабря, как сказала Центральная. Пятница. Итак, Наездник владея мной три ночи.

Я выпиваю красноватую жидкость и полупьяно ощупываю свои воспоминания. Так ощупывают больную мозоль.

Помню утро вторника. Неважное время для работы. Ни одна из карт не получалась. Завотделом в раздражении. Наездники овладевали им три раза в течение пяти недель, и его отдел в результате полностью разболтан, а рождественская премия под большим вопросом. Хотя и принято не наказывать человека за ошибки из-за Наездников — таковы правила системы, — завотделом считает, что с ним обращаются несправедливо. У нас тяжелые времена. Тщательно проверяй карты, крутись с программой, сто раз перепроверяй основные данные. И вот они появились: детальный прогноз изменения цен на предметы первой необходимости, февраль — апрель 1988. Сегодня мы встречаемся, обсуждаем карты-схемы и то, что они нам сулят.

Я не помню полудня во вторник. Наверно, именно тогда мной овладел Наездник. Возможно, на работе, а может быть, в этом зале с панелями из красного дерева во время конференции. Мое лицо все багровеет. Я кашляю, хожу на ощупь, спотыкаюсь.

Они печально кивают головами. Никто ко мне не подходит. Никто меня не останавливает. Слишком опасно общаться с тем, кем овладел Наездник. Очень возможно, что другой Наездник крутится поблизости от телесной оболочки и ищет, кого бы оседлать.

Итак, меня избегают. Я покидаю здание.

А что было потом?

Этим блеклым утром в пятницу я сижу дома, ем яичницу и пытаюсь вернуть память о трех потерянных ночах.

Конечно же, это невозможно. Сознание работает в то время, когда тобой владеет Наездник, но после его ухода исчезают практически все воспоминания. Остаются маленькие осколки памяти, тощее и слабое подобие происшедшего.

Пытаюсь вспомнить.

Девушка? Да — губная помада на окурках. Значит, секс в моей комнате.

Молодая? Старая? Блондинка? Брюнетка? Все в тумане. Как вело себя мое одолженное тело? Был ли я хорошим партнером? Когда я сам по себе, то стараюсь быть таковым. Я держу форму. В свои тридцать восемь могу сыграть три сета летним полднем без напряжения. Я могу заставить женщину сиять, как ей положено. Не хвастаюсь, просто утверждаю. У меня есть способности.

Но как мне говорили, Наездники находят злобное удовлетворение в том, чтобы извращать наши способности. Вполне может быть, что Наезднику очень нравилось, найдя мне женщину, заставлять меня быть импотентом.

Не нравятся мне такие мысли.

Дымка улетучивается из головы. Лекарство, посланное компьютером, действует быстро. Я ем, бреюсь, стою над вибратором, чтобы высохло тело.

Делаю зарядку. Использовал ли мое тело Наездник для зарядки в среду и в четверг? Наверное, нет. Нужно восстановить форму. Я примерно среднего возраста, и мне нелегко восстанавливать форму.

Двадцать раз касаюсь пальцев ног, колени прямые. Двигаю ногами в воздухе. Ложусь и, пыхтя, отжимаюсь. Хотя с телом плохо обращались, оно отвечает. Это — первое яркое мгновение моего пробуждения. Чувствовать внутренний трепет, ощущать, что во мне еще есть сила.

Свежий воздух — вот что мне нужно сейчас. Я наскоро одеваюсь и выхожу. Сегодня не нужно появляться на работе. Все знают, что в полдень во вторник мною овладел Наездник, и им не нужно знать, что он ушел до зари в пятницу. У меня свободный день. Я буду бродить по улицам, разминая конечности, возрождая тело после насилия.

Вхожу в лифт и выбрасываю все, что случилось. Выхожу в декабрьскую унылость.

Вокруг возвышаются башни Нью-Йорка.

По улице мчатся машины. Водители сидят, нахохлившись, за рулем. Никто не знает, когда водитель едущей рядом машины будет оседлан. Всегда какая-то смута в движении, когда появляется Наездник. Из-за этого много жертв на улицах и на дорогах, но Наездник не погибает никогда.

И я начинаю свою бесцельную ходьбу. Пересекаю Четырнадцатую улицу, иду на север, прислушиваюсь к мягкому мощному урчанию электрических подстанций. Вижу парнишку, который бежит трусцой, и ощущаю, что он оседланный. На углу Пятой и Двадцать второй улиц ко мне подходит пузатик, видно, что богатый. Галстук у него набекрень, из кармана торчит утренний «Уолл-стрит джорнел». Он хихикает. Высовывает язык. Он оседланный. Я уклоняюсь от него. Быстрым шагом подхожу к переходу на Тридцать четвертой улице по направлению к Квинсу и останавливаюсь на секунду, чтобы послушать, как ссорятся две взрослые девушки. Они стоят на краю пешеходной дорожки.

Одна из них — негритянка. Другая толкает ее к поручням. Оседланные.

Наездник не помышляет об убийстве, у него на уме только получить удовольствие. Дрожащая негритянка высвобождается, падает, поднимается и бежит. Другая девушка всовывает в рот прядь волос, жует ее и вроде бы приходит в себя. Выгляди? она так, как будто принимала наркотики.

Я отвожу глаза. Не нужно наблюдать, как пострадавший вроде тебя пробуждается к жизни. Это моральные устои оседланных. У нас такое множество племенных обычаев в эти черные дни.

Я спешу дальше.

Почему я так тороплюсь? Я уже прошел больше мили. И вроде двигаюсь к какой-то цели. Так, как будто Наездник все еще сидит в моем черепе и понукает меня. Но это же не так. Я знаю. По крайней мере, сейчас я свободен.

Можно ли быть таким уверенным?

Латинское cogito ergo sum[9] больше не подходит. Мы продолжаем думать даже оседланные. Мы живем в тихом отчаянии, не способные остановить бег жизни, какая бы она ни была страшная и саморазрушительная. Я уверен, что способен различать состояния, когда во мне Наездник и когда я свободен. А может, нет. Может быть, во мне находится Наездник-дьявол, который вовсе не бросил меня, а просто передвинулся в мозжечок, подпитывая меня иллюзией свободы и в то же время побуждая делать то, что он желает.

А вообще, было ли у нас что-либо большее, чем иллюзия свободы?

Но мысль эта беспокоит меня: значит, я оседланный, не ощущая этого. Я начинаю тяжело потеть, но не из-за быстрой ходьбы. Стой! Стой же! Куда ты должен идти? Ты на Сорок второй улице. Вот библиотека. Тебя ничто не толкает идти вперед. Остановись на секунду, говорю я себе. Отдохни на ступеньках библиотеки.

Я сажусь на холодные камни и убеждаю себя, что решение принял сам.

Так ли это? Древнейшая проблема: свободная воля против детерминизма.

А форма, в которой она выражена, — гнуснейшая. Детерминизм — это сейчас не философская абстракция. Это холодные чужие протуберанцы, проникающие сквозь череп. Наездники прибыли три года назад. С тех пор пять раз меня оседлывали. Наш мир совсем изменился. Но мы приспособились даже к этому миру. Прижились. У нас есть свои обычаи. Жизнь продолжается. Правительство управляет, законодательные власти совещаются, на бирже, как обычно, делается бизнес, и у нас есть способы компенсировать случайные разрушения. Другого пути нет. Что же еще можно сделать? Задохнуться от поражения? С этим врагом мы не можем сражаться, а выстоять можем, только перетерпев все. Вот мы и терпим.

Каменные ступени холодят мое тело. Немногие сидят здесь в декабре.

Я говорю себе, что совершил эту длительную прогулку по своей собственной воле и остановился тоже по собственной воле, что сейчас в моем мозгу нет никакого Наездника. Может быть. Не могу же я думать, что я несвободен.

Я размышляю. Наездник мог оставить во мне какой-то дремлющий приказ.

Иди к этому месту, остановись на этом месте. Может быть, и так.

Я оглядываю тех, кто расположился на ступеньках библиотеки. Старик, глаза пустые, сидит на газете. Мальчишка лет тринадцати, ноздри раздуваются. Толстушка. Неужели все оседланные? Ощущение такое, что вокруг меня сегодня все Наездники. Чем больше я изучаю оседланных, тем больше убеждаюсь, что я сейчас свободен. В последний раз я был свободен от Наездников три месяца. А некоторые, говорят, вообще не бывают свободными.

Их телами Наездники очень интересуются, и у них свобода бывает только на день, на неделю, на час. Мы не смогли определить, сколько же Наездников отравило наш мир. Может быть, миллионы? Или, может быть, пять? Сколько же?

Снежинки кружатся в сером небе. Центральная сказала, что вряд ли будут осадки. Они что, и Центральную тоже оседлали этим утром?

Я вижу девушку. Она сидит по диагонали от меня, пять шагов вверх и метров тридцать дальше. Юбка у нее натянута на коленях и видны прекрасные ноги. Молодая. Волосы темно-каштанового цвета. Очень просто одета. Ей до тридцати. На ней темно-зеленое пальто, и на губах помада пурпурного оттенка. Губы полные, нос тонкий, высокий лоб, брови тщательно выщипаны.

Я знаю ее.

Последние три ночи я провел с ней в моей комнате. Это именно она.

Оседланная, она пришла ко мне, и, оседланный, я спал с ней. Я уверен в этом. Завеса памяти приоткрывается, и я вижу ее обнаженное тело на моей постели.

Но как же я могу помнить это?

Воспоминание слишком сильное, чтобы быть иллюзией. Определенно есть что-то, что мне позволили запомнить. Я продолжаю вспоминать. Я вспоминаю, как от удовольствия она издавала мягкие, прерывистые звуки. Я знаю, что мое тело не подвело меня в эти три ночи и я смог ее удовлетворить.

Больше того. Я вспоминаю музыку волнами, запах юности, исходящий от ее волос, шелест зимних деревьев. Каким-то образом она возвращает мне время невинности, время, когда я был еще юным, а девушки — загадочными существами, время вечеринок и танцев, теплоты и секретов.

Теперь меня тянет к ней.

В таких случаях тоже действует этикет. Является плохим вкусом подходить к тому, с кем встречались, когда были оседланы. Подобная встреча не дает никаких преимуществ. Незнакомка остается незнакомкой. И не играет роли, что она делала или говорила во время вашей невольной совместной жизни.

И все-таки меня к ней тянет.

Но зачем нарушать табу? Зачем нужно это серьезное нарушение этикета?

Никогда я не делал ничего подобного. Я всегда был щепетилен. Но я встаю и иду вдоль ступеньки, на которой сидел, оказываюсь ниже ее, гляжу на нее, и она автоматически сдвигает ноги, как будто осознает, что ее поза нескромна. Из этого жеста я понимаю, что сейчас она не оседлана. Мы встречаемся глазами. У нее подернутые дымкой зеленые глаза.

Она красива, и я напрягаю память, чтобы вспомнить больше подробностей нашей страсти.

Взбираюсь по ступенькам и останавливаюсь около нее.

— Привет, — говорю я.

Она глядит безразличным взглядом. Кажется, она меня не узнает. Ее глаза слегка затуманены, как бывает всегда, когда уходит Наездник. Она сжимает губы и долгим взглядом оценивает меня.

— Привет, — отвечает она холодно. — По-моему, мы не знакомы.

— Нет, не знакомы. Но у меня такое ощущение, что именно сейчас вам не хочется одиночества. И мне тоже.

Своим взглядом я пытаюсь показать, что мои побуждения приличны.

— Идет снег, — говорю я, — Мы можем найти место потеплее. Я хотел бы с вами поговорить.

— О чем?

— Давайте пойдем куда-нибудь, и я расскажу. Меня зовут Чарльз Рот.

— Хэлен Мартин.

Она встает. Еще не отбросила холодное безразличие. Она подозрительна, и ей от этого не по себе. Но, по крайней мере, она хочет пойти со мной. Хороший знак.

— Не слишком ли рано, чтобы выпить? — спрашиваю я.

— Не уверена. Даже не знаю, который час.

— Еще нет двенадцати.

— Все равно, давайте выпьем, — говорит она, и мы оба улыбаемся.

Мы идем через дорогу в коктейль-бар.

Сидя лицом к лицу в полумраке, потягиваем наши напитки. Она пьет «дайкири», а я — «кровавую Мэри». Она слегка расслабляется. Я спрашиваю себя, чего же хочу от нее. Разделить с ней постель? Но я три ночи получал это удовольствие, хотя она ничего не знает. Мне хочется чего-то большего.

Чего?

У нее воспаленные глаза. Она мало спала за эти три ночи,

Я говорю:

— Вам было очень неприятно?

— Что именно?

— Наездник.

Ее лицо искажается, как от удара хлыстом.

— Откуда вы знаете, что у меня был Наездник?

— Просто знаю.

— Наверно, не нужно говорить об этом.

— Я без предрассудков, — говорю я. — Мой Наездник по* кинул меня этой ночью. Я был оседлан со вторника.

— А мой, кажется, оставил меня часа два тому назад.

Ее щека розовеет.

Она делает усилие, говоря об этом.

— Я была оседлана в понедельник ночью. Это было в пятый раз.

— И у меня тоже.

Мы прокручиваем свои бокалы. Растет взаимный внутренний контакт, слова почти не нужны. Недавние переживания дают некоторую общность, хотя Хэлен и не представляет, насколько интимными они были.

Мы беседуем. Она дизайнер витрин магазинов. В нескольких кварталах отсюда у нее небольшая квартира. Живет сама. Она спрашивает, чем занимаюсь я.

— Анализ ценных бумаг, — отвечаю.

Она улыбается. Ее зубы безупречны.

Второй раз мы наливаем напитки. Теперь я уверен, что именно эта девушка была в моей комнате, когда я был оседлан.

Во мне начинает теплиться надежда. Счастливый случай свел нас вместе так быстро после того, как мы расстались как во сне. Он же оставил кусочек сна в моем сознании.

Мы пережили что-то, бог знает что, но это было нечто, что сохранило во мне такое яркое воспоминание. И теперь я хочу войти в ее сознание наяву, полностью владея собой. Я хочу возобновить наши отношения, но теперь в реальности. Это неправильно: я использую не свое преимущество, а только то, что мы получили благодаря краткому присутствию в нас Наездников. Все-таки она мне нужна. Я хочу ее. Кажется, я ей тоже нужен, хотя она и не понимает, кто я. Ее сдерживает страх.

Я боюсь испугать ее и не хочу наскоро воспользоваться своим преимуществом. Возможно, она пригласит сейчас меня к себе, а может, нет.

Но я ее не спрашиваю. Мы допиваем напитки. Договариваемся встретиться завтра на ступеньках библиотеки. Какое-то мгновение я глажу ее руку. Затем она уходит.

Я наполнил окурками три пепельницы в ту ночь. Снова и снова я рассуждаю, умно ли то, что я делаю. Может, оставить ее в покое? Я не имею права следовать за ней. В мире, в том состоянии, в котором он оказался, очень трудно будет оставаться одиночками.

И все же, когда я думаю о ней, в память впиваются эти полувоспоминания, затуманенные огоньки потерянных возможностей, девичий смех в коридорах второго этажа, поцелуй украдкой, чаепитие с пирожными. Я припоминаю девочку с орхидеей в волосах, другую в блестящем платье и еще одну с детским лицом и глазами женщины — и все так давно, и все потеряно, и все ушло. И я говорю себе, что этого раза я не упущу, я не позволю, чтобы ее забрали у меня.

Наступает утро, тихая суббота. Я возвращаюсь к библиотеке, почти не ожидая встретить ее, но она там, на ступеньках, и вид ее как будто упрек.

Она выглядит настороженной, обеспокоенной. Очевидно, много думала и мало спала. Вместе мы идем вдоль Пятой авеню. Она идет совсем рядом, но руку мою не берет. Шаги ее быстрые, короткие, нервные.

Я хочу предложить ей пойти к ней домой, а не в коктейль-бар. В наше время надо торопиться, пока мы свободны. Но я знаю, будет ошибкой применять такую тактику. Грубая торопливость может принести мне и победу, и поражение. В любом случае ее настроение ничего хорошего не обещает. Я гляжу на нее, думая о струнной музыке и о новых снегопадах, а она глядит на серое небо.

Она говорит:

— Я ощущаю, что они все время наблюдают за мной. Как грифы в небе, летают и ждут. Готовы наброситься.

— Но есть возможность победить их. Когда они не наблюдают, мы можем чуть-чуть насладиться жизнью.

— Они всегда наблюдают.

— Нет, — говорю я. — Их не может быть столько. Иногда они наблюдают за чем-то другим, и в это время два человека могут сойтись и подарить друг другу немного тепла.

— А какой смысл?

— Вы слишком пессимистичны, Хэлен. Время от времени они месяцами не обращают на нас внимания. У нас есть возможность. Есть.

Но я не могу пробиться к ней сквозь скорлупу страха. Она парализована близостью Наездников и не желает начинать что-либо, боясь, что все будет украдено нашими мучителями. Мы доходим до дома, где она живет, и я надеюсь, что она замешкается и пригласит меня. Мгновение она колеблется, но только мгновение. Она берет обеими руками мою руку, улыбается, но улыбка исчезает, ее нет. Остаются только слова: «Завтра снова встретимся у библиотеки. Днем».

Длинная, холодная дорога домой.

Этой ночью в меня просачивается пессимизм. Наверно, безнадежно пытаться нам спасти что-либо. Более того, с моей стороны плохо искать ее, стыдно предлагать ненадежную любовь, когда я не свободен. В нашем мире, говорю я себе, мы должны избегать других, чтобы никому не причинить вреда, когда нас захватывают и оседлывают.

Я не иду к ней этим утром. Так будет лучше, убеждаю себя. Мне до нее совсем нет дела. Представляю, как она стоит возле библиотеки и думает, почему я опаздываю, становится обеспокоенной, нетерпеливой, раздраженной.

Она разозлится на меня из-за того, что я не пришел на свиданье. Но потом злость утихнет, и она быстро забудет меня.

Наступает понедельник. Я иду на работу.

Естественно, никто не напоминает о моем отсутствии. Все идет так, будто я не исчезал. Этим утром рынок сильный. Работа захватывающая, и только к обеду я вспоминаю о Хэлен. Но как только я начинаю думать о ней, то уже не могу думать ни о чем другом. Моя трусость, из-за которой я не пришел. Инфантильность черных мыслей субботней ночью. Зачем принимать судьбу так пассивно? Я желаю сражаться прямо сейчас и добиться полной уверенности в победе, несмотря ни на какие препятствия. Я глубоко убежден, что это возможно. Может, Наездники больше никогда нами не заинтересуются? А эта беглая улыбка около ее дома тогда, в субботу, эта мгновенная вспышка — ведь это должно было показать мне, что за стеной страха в ней таятся такие же надежды. Она ждала от меня инициативы. А вместо этого я сидел дома.

В обед я иду к библиотеке, убежденный, что напрасно.

Но она там. Ходит вдоль ступенек, а ветер бьет по ее стройной фигурке. Я подхожу к ней.

Некоторое время она молчит. Наконец говорит:

— Привет.

— Извините за вчерашнее.

— Я долго вас ждала.

Я вздрагиваю.

— Я решил было, что не имеет смысла приходить. А затем снова передумал.

Она пытается выглядеть сердитой, но я знаю, что она рада видеть меня снова. Иначе зачем ей было приходить? Она не может скрыть внутреннее удовлетворение. Я тоже. Я указываю рукой на коктейль-бар.

— Выпьете дайкири? — говорю я. — В знак примирения.

— О'кей.

Сегодня бар переполнен, но мы находим свободную кабинку. Ее глаза сверкают, такой я ее еще не видел. Я ощущаю, что барьер внутри нее ломается.

— Вы меня уже меньше боитесь, Хэлен, — говорю я.

— Я никогда вас не боялась. Я боюсь того, что может случиться, если мы все же рискнем.

— Не бойтесь. Не надо.

— Я пытаюсь. Но иногда все мне кажется безнадежным. С тех пор как они прибыли сюда…

— Все равно мы можем попытаться жить, как нам хочется.

— Быть может.

— Мы обязаны. Давайте заключим соглашение, Хэлен. Долой мрачность. Долой беспокойство об ужасах, которые могут прийти. Договорились?

Пауза.

А затем ее прохладная рука накрывает мою.

— Договорились.

Мы допиваем заказанное, я даю кредитную карточку для оплаты, и мы выходим на улицу. Я хочу, чтобы она попросила меня не идти после обеда на работу, а пойти к ней. Ведь это неизбежно, она меня попросит, так пусть это случится как можно скорее.

Мы проходим квартал. Она меня не приглашает. Я чувствую ее внутреннюю борьбу и ожидаю. Пусть борется, это приведет ее к решению без моей помощи.

Мы проходим еще квартал. Она держит меня под руку, но говорит только о работе, о погоде, а это разговор на расстоянии. На следующем углу она сворачивает от своего дома обратно к бару. Я стараюсь быть терпеливым.

Не торопись, говорю себе. Ее тело не является секретом для меня. Мы начали наши отношения шиворот-навыворот, сперва с физической близости.

Теперь нужно время, чтобы вернуться к более трудному, к тому, что некоторые люди называют любовью.

Но конечно, она не осознает, что мы жали друг друга таким вот образом. Ветер швыряет снежинки в наши лица, и постепенно эти холодные укусы пробуждают во мне желание быть честным по отношению к ней.

Я знаю, что должен сказать. Я обязан отказаться от своего нечестного преимущества.

Я говорю ей:

— Когда я был оседлан на прошлой неделе, у меня была девушка, Хэлен.

— Зачем говорить сейчас об этом?

— Я должен, Хэлен. Это была ты.

Она резко останавливается. Поворачивается ко мне. Вокруг спешат люди.

Лицо ее бледнеет, а на щеках появляются багровые пятна.

— Это не смешно, Чарльз.

— Я не шутил. Ты была со мной с ночи вторника до утра в пятницу.

— А как ты можешь знать это?

— Я знаю. Знаю. Моя память чиста. Что-то остается. Я вижу все твое тело.

— Прекрати, Чарльз.

— Нам было очень хорошо вместе, — говорю я. — Мы, должно быть, понравились Наездникам, потому что нам было хорошо. Когда я увидел тебя снова — это было подобно пробуждению, а обнаружить, что сновидение было реальностью, что эта девушка — вот она…

— Нет!

— Пойдем к тебе и начнем все сначала.

Она говорит:

— Ты намеренно говоришь гадости, я не знаю почему, но зачем тебе нужно было все испортить? Может, я была с тобой, может, нет, но ты не мог этого знать, и если ты не знал, тебе следовало держать язык за зубами и…

— У тебя родинка размером с десятицентовик, — говорю я, — три дюйма ниже левой груди.

Она рыдает и набрасывается на меня прямо на улице. Ее длинные серебристые ногти царапают мои щеки, она бьет меня кулачками. Я хватаю ее.

Она пускает в ход колени. Никто не обращает на нас внимания. Все, кто проходит мимо, считают, что мы оседланы, и отворачиваются. Она в слепой ярости, но я держу ее, как клещами, и она может только топать ногами и хрипеть. Она напряжена и в предельном отчаянии.

Тихо, убедительным тоном я говорю:

— Мы победим их, Хэлен. Мы покончим со всем, что они сделали. Не дерись со мной. Нет нужды. Я знаю — это счастье, что я помню тебя, но позволь мне пойти к тебе, и я докажу, что мы с тобой предназначены друг для друга.

— Пусти меня.

— Пожалуйста. Зачем нам быть врагами? Я не хочу причинить тебе боль, я люблю тебя, Хэлен. Когда мы были подростками, мы могли бы играть в любовь. Я играл, и ты, наверно, тоже. Нам было по шестнадцать, семнадцать. Этот шепот, тайные встречи — это была прекрасная игра, мы знали это. Но игра закончилась. Нельзя дразниться и убегать. У нас так мало времени, пока мы свободны… Нужно доверяться, быть открытыми…

— Все это неправда.

— Нет. Только потому, что существует глупый обычай, когда двое людей, сведенных вместе Наездниками, должны избегать друг друга, мы не обязаны этому следовать. Хэлен, Хэлен…

Что-то в моем тоне успокаивает ее. Она перестает сопротивляться. Ее напряженное тело расслабляется. Она глядит мне в лицо, ее заплаканное лицо проясняется, глаза темнеют.

— Доверься мне, — говорю я. — Верь мне, Хэлен!

Она колеблется. Потом улыбается.

В это мгновение я чувствую холод внутри черепа в затылке. Будто стальная игла пронзает кость, мое тело деревенеет. Руки отпускают ее тело.

На мгновение я теряю сознание, а когда туман рассеивается — все изменилось.

— Чарльз? — говорит она. — Чарльз?

Она засовывает кулачки в рот. Я поворачиваюсь и, не обращая внимания на нее, возвращаюсь в коктейль-бар. В одной из передних кабинок сидит молодой мужчина. Блестят его темные, напомаженные волосы. Щеки у него гладкие. Его взгляд встречается с моим.

Я сажусь. Он заказывает выпивку. Мы не разговариваем.

Моя рука падает на его кисть и остается там. Бармен, обслуживающий нас, неприязненно морщится, но ничего не говорит. Мы выпиваем свои коктейли и ставим пустые стаканы.

— Пошли, — говорит молодой человек.

Я следую за ним.

Влюбленный Измаил

© Перевод С. Монахова

Называйте меня Измаилом[10]. Все человеческие существа, которые меня знают, называют меня так. Мой собственный вид не прибегает к использованию единично-структурного определения (имени) для того, чтобы различать индивидов. Но это — имя, данное мне людьми, и я оставлю его за собой. Оно было дано мне мисс Лизбет Колкинс, к которой я испытываю покровительственное рыцарско-сексуальное чувство (любовь). Во время всего повествования подразумевается, что определение «Измаил» относится ко мне, и ни к кому больше.

Я принадлежу к виду разумных водных млекопитающих (не приматов и не гуманоидов) tursiops truncatus — бутылконосых дельфинов. Мне одиннадцать лет, то есть я, так сказать, полностью зрел во всех отношениях. Мой вес сто семьдесят пять килограммов, полная длина два с половиной метра. Я работаю на водоконденсационной станции Жерара Уорзела (Сент-Круа, Виргинские острова) в ремонтной бригаде с 14 августа 1994 года по вашему летоисчислению. С точки зрения моего вида я весьма привлекателен внешне и к тому же уважаем за свои умственные способности. У меня большой словарный запас. Я легко общаюсь с представителями хомо сапиенс. У меня имеются некоторые технические навыки, которые подтверждаются хотя бы моими успехами в обращении с электронно-аккустическим устройством, куда я нашептываю свои воспоминания.

Я из тех млекопитающих, которые готовы на подвиг во имя вашей расы, и самой желанной наградой для меня могут служить только более близкие отношения (любовь) с мисс Лиз-бет Кожине. Я умоляю сострадательных представителей вида хомо сапиенс замолвить за меня слово перед ней. Я верен, надежен, предан, интеллигентен, и мне вполне можно доверять. Я хочу лишь составить ей приятную компанию (счастье) во всех отношениях и насколько это будет в моих силах.

Позвольте же мне перейти к сути дела.

Категория 1

МОЯ РАБОТА

Водоконденсационная станция Жерара Уорзелла находится на северном берегу острова Сент-Круа, Вест-Индия. Ее просто нельзя не заметить. Работает она, как это ясно из названия, по принципу конденсации воды из атмосферы. Все это мне известно от мисс Колкинс (Лизбет), описавшей мне в основных чертах ее работу. Цель нашей установки — добывать пресную воду в количестве двухсот миллионов галлонов в день, содержащуюся в виде паров в нижних слоях атмосферы (высотой до ста метров). Эта слои перемещаются над всей наветренной стороной острова.

Труба диаметром 0,9 метра поднимает холодную морскую воду с глубины около девятисот метров в двух километрах от нашей станции. Труба ежедневно поставляет в конденсатор около тридцати миллионов галлонов воды при температуре +5 "С. Здесь эта холодная вода соприкасается с тропическим воздухом, который имеет температуру +25 °C и влажность от семидесяти до восьмидесяти процентов. Соприкасаясь с холодной водой в конденсаторе, воздух охлаждается до+10 "С и приобретает влажность в сто процентов, что позволяет нам извлекать примерно шестнадцать галлонов воды из кубометра воздуха. Затем вода обессоливается и поступает в главную систему водоснабжения острова, так как Сент-Круа беден собственными водными ресурсами, необходимыми для обеспечения человеческих потребностей. Члены мэрии, посещающие нашу установку во время различных торжеств, часто повторяют, что без нашего завода индустриальное развитие Сент-Круа было бы немыслимым.

Из соображений экономии мы сотрудничаем с акватехническим предприятием (рыбной фермой), пускающим в работу наши отходы. После того как морская вода прошла через конденсатор, ее можно сбрасывать обратно; однако поскольку она взята с морской глубины, то содержит на тысячу пятьсот процентов больше расщепленных фосфатов и нитратов, чем у поверхности. Богатая питательными веществами вода перекачивается из нашего конденсатора в замкнутую круглую лагуну естественного происхождения (коралловый кораль), полную рыбы. Разведение рыбы в такой благоприятной среде становится высокопроизводительным, и добываемого количества ее хватает на то, чтобы окупить работу наших насосов.

(Заблуждающиеся человеческие существа часто сомневаются, этично ли использовать дельфинов для ухода за рыбными фермами. Они уверены, что это низко — заставлять нас выращивать морские существа, предназначенные в пищу человеку. Могу на это заметить, что, во-первых, дельфины не видят ничего неэтичного в поедании морских существ, так как мы и сами питаемся рыбой, а во-вторых, никто из нас не работает по принуждению.)

Я играю важную роль в работе водоконденсационной станции. Я (Измаил) исполняю обязанности десятника в ремонтной бригаде. Я руковожу девятью представителями моего вида. Наша задача — следить за впускными клапанами трубы, по которой поступает морская вода; эти клапаны часто заедает из-за засасывания в них низших организмов, таких как морские звезды или водоросли, что снижает пропускную способность установки. Мы должны периодически спускаться вниз и прочищать клапаны. Это можно делать без участия манипулятивных органов (пальцев), которыми мы, к сожалению, не обладаем.

(Определенные индивидуумы из вашего числа говорят, что вряд ли правильно использовать дельфинов в рабочих целях, тогда как представители хомо сапиенс сидят без работы. Разумеется, возражением на это будет то, что, во-первых, мы самой эволюцией созданы для того, чтобы работать под водой без всякого дыхательного оборудования, и, во-вторых, что только хорошо подготовленное человеческое существо может выполнять наши функции, а такие человеческие существа всегда имеют работу.)

Я занимаю свой пост два года и четыре месяца, и за это время ни разу не было сколь-нибудь заметного снижения пропускной способности клапанов, которые я обслуживаю.

В качестве компенсации за свою работу (жалованья) я получаю обильную пищу. Конечно, за такого рода плату можно нанять обычную акулу. Однако помимо и сверх ежедневной рыбы я получаю также такие мелочи, как дружба с человеческими существами и возможность совершенствовать свои глубокие умственные способности посредством справочных кассет, энциклопедических словарей и различных обучающих устройств. Как видите, я стараюсь использовать каждую возможность совершенствования.

Категория 2

МИСС ЛИЗБЕТ КОЛКИНС

Предваряю свой рассказ выдержками из ее личного дела. Мне удалось заполучить его при помощи читающего устройства, укрепленного на краю спортивного бассейна. С помощью устных указаний я мог найти в картотеке что угодно. Я нашел в картотеке то, что мне было нужно, и устно приказал устройству доставить мне ее дело. Вряд ли кто из людей мог предвидеть, что дельфину захочется почитать их личные дела.

Ей двадцать семь лет. Следовательно, она из того же поколения, что и мои генетические предшественники (родители). Однако я не разделяю бытующего среди хомо сапиенс табу на отношения с женщинами старшего возраста. Кроме того, если принять во внимание межвидовые различия, окажется, что мы ровесники. Она достигла сексуальной зрелости, когда была примерно в два раза моложе, чем сейчас. То же самое и я.

(Я должен согласиться, что она несколько превысила оптимальный возраст, в котором самки людей находят себе постоянного мужа. Я также беру на себя смелость предположить, что она не вступала во временные браки, так как в ее деле нет отметок о воспроизводстве. Однако люди не всегда производят потомство после ежегодных браков, или же браки происходят случайно, непредсказуемо и не имеют никакого отношения к воспроизводству. Мне это кажется странным и несколько извращенным, хотя, по некоторым данным, имеющимся у меня, можно сделать вывод, что такие случаи бывают. В доступных мне материалах слишком мало информации о брачных обычаях людей. Надо бы узнать о них побольше.)

Лизбет, как я позволю себе ее называть, имеет высоту метр восемьдесят сантиметров (люди не измеряют себя длиной) и весит пятьдесят два килограмма. У нее длинные золотистые волосы (блондинка). Ее кожа, хотя и потемневшая от воздействия солнца, все же довольно светла. Радужка глаз голубая. Из разговоров с людьми я усвоил, что она считается красивой. Из слов, которые я услышал, находясь у поверхности, я понял, что большинство мужчин станции испытывает к ней интимное сексуальное влечение. Я тоже нахожу ее красивой, поскольку способен разбираться в человеческой красоте (я так считаю). Я не уверен, испытываю ли я к Лизбет настоящее сексуальное влечение. Скорее всего, то, что не дает мне покоя, сводится к жажде ее присутствия, ее близости, которую я перевел в сексуальные термины просто для того, чтобы сделать свое чувство понятным для себя.

Она, вне всяких сомнений, не обладает теми чертами, которые я обычно ищу в подруге (длинный клюв, гладкие плавники). Любая наша попытка любить друг друга в физиологическом смысле обернулась бы для нее страданием и даже травмой. Мое желание не таково. Физические достоинства, делающие ее такой желанной для самцов ее вида (сильно развитые молочные железы, блестящие волосы, тонкие черты лица, длинные нижние конечности — ноги — и так далее), не имеют для меня большого значения, а в некоторых случаях даже превращаются в недостатки. Как, например, две молочные железы в области груди, торчащие вперед таким образом, что, конечно же, должны мешать ей в воде. Это плохая конструкция, а я никак не способен находить плохую конструкцию красивой. Видимо, Лизбет и сама сожалеет о размерах и расположении этих желез, поскольку всегда заботливо прикрывает их узенькой полоской материи. Остальные на станции (мужчины, которые имеют лишь рудиментарные молочные железы, совершенно не нарушающие контуров их тел) оставляют их открытыми…

В чем же тогда причина моей тяги к Лизбет?

Она выросла из необходимости быть в ее обществе. Я уверен, что она понимает меня, как не понимают даже представители моего собственного вида. Следовательно, с ней я буду счастливее, чем без нее. Это впечатление у меня сложилось уже во время первой нашей встречи. Лизбет, специалист в области отношений между человеком и китообразными, появилась на Сент-Круа четыре месяца назад, и мне велели вывести свою бригаду на поверхность, чтобы представиться ей. Я высоко выпрыгнул в воздух для лучшего обзора и сразу же заметил, что она гораздо лучше тех, кого я видел до сих пор. Ее тело было более тонким, оно выглядело и хрупким, и сильным одновременно, и ее грация приятно отличалась от неуклюжих самцов, которых я знал прежде. К тому же ее тело не было покрыто грубым волосяным покровом, который неприятен всем дельфинам. (Сперва я не знал, что отличие Лизбет от всех остальных происходит из-за того, что она самка, так как до тех пор я никогда не встречался с человеческими самками. Но я быстро догадался об этом.)

Я подплыл, включил акустический транслятор и сказал:

— Я десятник ремонтной бригады. Мое единично-структурное определение ТТ-шестьдесят шесть.

— Разве у тебя нет имени? — спросила она.

— Поясни термин «имя».

— Твое… твое единично-структурное определение… но не просто ТТ-шестьдесят шесть. В нем нет ничего хорошего. Например, мое имя Лизбет Колкинс. И я… — Она покачала головой и взглянула на контролера завода. — Разве у этих рабочих нет имен?

Контролер не мог понять, зачем дельфинам имена, Лизбет понимала — она была великолепным специалистом, — и, поскольку в ее обязанности теперь входило подружиться с нами, она с ходу дала нам имена. Так я был наречен Измаилом. Это было, как она мне сказала, имя человека, который ушел в море, пережил там множество удивительных приключений и записал их все на пленку, которую прослушивал всякий исследователь китообразных. Я прослушал рассказ Измаила — того, другого Измаила — и согласился, что это замечательный труд. Для человеческого существа он довольно проницательно разгадывал повадки китов, вообще-то глупых созданий, которых я не слишком-то уважаю. Я горд, что ношу имя Измаила.

Дав каждому из нас имя, Лизбет прыгнула в море и поплыла с нами. Должен сказать, что большинство из нас испытывает к вам, людям, нечто вроде презрения из-за того, что вы такие плохие пловцы. Я никогда не позволял себе насмешек, что объясняется моим выходящим за обычные пределы уровнем развития и большим, чем у остальных, сочувствием к вам. Я восхищаюсь тем усердием и энергией, которые вы демонстрируете при плавании. Я вижу, что вы преуспеваете в этом, принимая во внимание все, что вам мешает. Как я всегда говорю своим, вы достигли больших успехов в воде, чем мы достигли бы на суше. Лизбет, во всяком случае, плавала хорошо (по человеческим меркам), и мы терпеливо соразмеряли свой ход с ее. Мы немного порезвились в воде. Потом она схватила меня за спинной плавник и попросила:

— Покатай меня, Измаил!

Я и сейчас дрожу, вспоминая соприкосновения наших тел. Она села на меня верхом, ее ноги крепко сжали мои бока, и я рванулся почти на полной скорости, вымахнув высоко над водой. Ее смех был свидетельством ее радости, и я снова и снова бросал свое тело в воздух. Это была демонстрация чисто физических возможностей, и здесь не было места моим необычным умственным способностям. Я, если хотите, просто показывал себя — дельфина. Лизбет была в восторге. Когда я нырнул, опуская ее в такую глубину, что она могла испугаться большого давления, она не ослабила свою хватку и не выказала тревоги. Когда мы вылетели на поверхность, она закричала и засмеялась.

Даже в качестве обычного животного я сумел потрясти ее воображение. Я достаточно знаю людей, чтобы объяснить для себя то возбужденное оживление, которое не сходило с ее лица, пока я нес ее к берегу. Теперь я должен был продемонстрировать ей свои высшие достоинства, показать, что по сравнению с другими дельфинами я необычайно быстро учусь и обладаю необычными способностями к познанию окружающего мира.

Я уже влюбился в нее.

В последующие недели мы много разговаривали. Я ничуть не польщу себе, если скажу, что она быстро поняла мою необычность. Мой словарный запас, который был уже достаточно велик, когда она только что появилась на станции, быстро расширялся благодаря присутствию Лизбет. Я учился у нее; она открыла мне доступ к кассетам, которые не придет в голову прослушивать ни одному дельфину. Я расширил свой кругозор настолько, что это удивляло меня самого. За очень короткий срок я достиг всего, что знаю сейчас. Я думаю, вы согласитесь, что я могу объясняться даже более последовательно, чем многие человеческие существа. Я надеюсь, что компьютер, делая перезапись моих воспоминаний, не исказит их, вставляя ненужные знаки препинания или допуская неправильное написание слов, которые я произношу.

Моя любовь к Лизбет становилась все глубже и богаче. Я впервые познал ревность, увидев ее бегущей с энергостанции по берегу с доктором Мэдисоном рука в руке. Я познал гнев, услыхав бесстыдные и вульгарные замечания самцов-людей вслед проходящей мимо Лизбет. Очарование ею заставило меня изучить многие стороны человеческой жизни. Я не рискнул заговаривать с ней о подобных вещах, но от персонала станции мне удалось узнать об определенных аспектах феноменального человеческого понятия «любовь». Я также выяснил значения вульгарных слов, произносимых мужчинами за ее спиной: большинство из них говорило о желании вступить с Лизбет в брак (как правило, временный). Были здесь и восторженные описания ее молочных желез (интересно, почему это люда постоянно помнят, что они млекопитающие?) и даже округлой области сзади, как раз над тем местом, где ее тело разделялось на две нижние конечности. Соглашусь, что эта область привлекала и меня. Мне кажется таким непривычным, что чье-то тело может расщепляться посредине!

Я никогда в открытую не заявлял о своих чувствах к Лизбет. Я старался медленно подвести ее к понятию того, что я люблю ее. Как только она сама обо всем догадается, думал я, мы сможем вместе начать планировать наше будущее.

Как я был наивен!

Категория 3

ЗАГОВОР

Мужской голос произнес:

— Черт возьми, как ты собираешься подкупить дельфина?

Другой голос, более глубокий и более культурный, ответил:

— Предоставьте это мне.

— Что ты дашь ему? Десять цистерн сардин?

— Это необычный дельфин. Даже особенный. Он образован. С ним можно договориться.

Они не знали, что я слышу их. Я покачивался у поверхности бассейна, отдыхая. У меня был перерыв. У нас, дельфинов, тонкий слух, и я не исключение. Я почувствовал, что что-то не так, но остался на месте и притворился, что ни о чем не подозреваю.

— Измаил! — позвал первый. — Это ты, Измаил?

Я поднялся на поверхность и подплыл к краю бассейна. Там стояли трое мужчин. Один из них был техник станции, двух других я раньше не видел. Тела их были закрыты с ног до головы, из чего было видно, что они здесь чужие. Техника я презирал, потому что он был одним из тех, кто отпускал вульгарные замечания относительно молочных желез Лизбет.

Он произнес:

— Поглядите на него, джентльмены. Кожа да кости! Жертва эксплуатации!

Мне же он сказал:

— Измаил, эти джентльмены — из Лиги противников жестокого обращения с разумными видами. Слыхал о такой?

— Нет, — ответил я.

— Они стараются положить конец эксплуатации дельфинов, преступному использованию рабского труда еще одного по-настоящему разумного вида на нашей планете. Они хотят тебе помочь.

— Я не раб. Я получаю компенсацию за свою работу.

— Кучку тухлой рыбешки! — сказал застегнутый на все пуговицы человек слева от техника. — Тебя эксплуатируют, Измаил! Тебе дали опасную, грязную работу и платят жалкие гроши!

Потом вмешался его товарищ:

— Это надо прекратить. Мы хотим заявить всему миру, что век дельфинов-рабов кончился. Помоги нам, Измаил. Помоги нам, поможешь себе!

Нечего и говорить, что мне не понравились их намерения. Будь на моем месте более ограниченный дельфин, он заявил бы об этом сразу и расстроил бы их планы. Но я решил схитрить и спросил:

— Что я должен сделать?

— Вывести из строя клапаны, — быстро отозвался техник.

Я, не сдержавшись, воскликнул:

— Предать священное доверие? Разве я могу?

— Это ради тебя самого, Измаил. Послушай, что мы задумали: ты со своей бригадой забьешь клапаны, и установка перестанет работать. Весь остров в панике. Ремонтная бригада людей опустится посмотреть, в чем дело, но как только они очистят клапаны, вы вернетесь и забьете их снова. На Сент-Круа возникнут перебои с водой. Это сфокусирует внимание всего мира на том, что остров зависит от труда дельфинов — низкооплачиваемого и непосильного труда дельфинов! А тем временем на сцену выходим мы, чтобы рассказать вашу историю всему миру. Мы заставим каждого человека кричать о грубом попрании ваших прав.

Я не стал говорить им, что не чувствую, чтобы мои права попирались. Вместо этого я рассудительно заявил:

— В этом есть опасность для меня.

— Ерунда!

— Меня спросят, почему я не очистил клапаны. Это моя обязанность. Я вижу в этом затруднения.

Некоторое время мы пререкались. Потом техник сказал:

— Понимаешь, Измаил, мы знаем, что в этом есть некоторый риск. Но мы собираемся предложить за эту работу необычную плату.

— Какую?

— Кассеты. Что ты захочешь, то мы тебе и дадим. Я знаю, у тебя интерес к литературе. Пьесы, поэзия, романы — все, что хочешь. Если ты согласишься, через пару часов мы тебя завалим литературой.

Я удивился их хитроумию. Они знали, чем меня взять.

— Годится, — сказал я.

— Тогда говори, что тебе надо.

— Что-нибудь о любви.

— О любви!

— О любви. О мужчине и женщине. Принесите мне любовную лирику. Принесите мне знаменитые рассказы о влюбленных. Принесите мне описания любовных ласк. Я должен это понять.

— Ему нужна «Камасутра», — сказал тот, что слева.

— Значит, мы принесем ему «Камасутру», — сказал тот, что справа.

Категория 4

МОЙ ОТВЕТ ПРЕСТУПНИКАМ

Они принесли мне «Камасутру» и еще целую кучу других вещей, включая и кассету, на которой был изрядный кусок из «Камасутры». В течение последующих нескольких недель я был полностью погружен в изучение литературы о любви. В текстах были приводящие в бешенство пропуски, и я так до конца и не понял большую часть из того, что происходит между мужчиной и женщиной. Наслаждение тела телом не поставило меня в тупик; но я споткнулся на диалектике преследования, когда мужчина должен быть хищником, а женщина должна притворяться, что избегает его притязаний. Для меня осталась загадкой этичность временного брака как противопоставления постоянному (женитьбе); не ухватил я и сути запутанной системы запретов и табу в области браков, изобретенных людьми. Такие неудачи привели к тому, что к концу изучения я понимал не намного больше, как вести себя с Лизбет, чем до того времени, как заговорщики тайно начали проигрывать мне кассеты.

Вскоре они напомнили мне о моих обязательствах.

Естественно, я не собирался выводить станцию из строя. Я знал, что эти люди на самом деле не были противниками эксплуатации дельфинов, как они себя выдавали. По каким-то своим соображениям они хотели вывести из строя станцию. Вот и все. Они притворялись, что симпатизируют моему виду, чтобы завоевать мое расположение. Но я-то не чувствовал себя эксплуатируемым.

Хорошо ли я поступил, принимая пленки, если не собирался помогать им? Сомневаюсь. Они хотели использовать меня; вместо этого я использовал их. Во имя просвещения высшие виды имеют полное право эксплуатировать низшие.

Они пришли и сказали, что клапаны надо вывести из строя сегодня вечером. Я ответил:

— Я не совсем понял, что мне надо сделать. Вы не повторите мне это еще раз?

Я незаметно включил записывающее устройство, используемое Лизбет для обучения остальных дельфинов. Им пришлось повторить, что порча клапанов вызовет панику на острове и высветит злоупотребление трудом дельфинов. Я постоянно их переспрашивал, вытягивая из них подробности и предоставляя каждому возможность оставить на ленте звук своего голоса. Когда была достигнута полная ясность, я сказал:

— Очень хорошо. Во время следующего осмотра я сделаю так, как вы сказали.

— А твоя бригада?

— Я приказал им покинуть рабочее место для их же безопасности.

Люди ушли, удовлетворенно переглядываясь между собой. Когда они скрылись из виду, я нажал кнопку вызова Лизбет. Она пришла очень быстро. Я показал на кассету в рекордере.

— Прослушай ее, — величественно сказал я. — И можешь вызывать полицию!

Категория 5

НАГРАДА ЗА ГЕРОИЗМ

Были произведены аресты. Этих троих совершенно не заботила эксплуатация дельфинов. Они оказались членами подрывной группы (революционерами), намеревавшимися склонить наивного дельфина помочь им вызвать хаос на острове. Я расстроил их планы благодаря своей порядочности, храбрости и рассудительности.

Лизбет после всего этого пришла отдохнуть к моему бассейну и объявила:

— Ты был великолепен, Измаил. Так разыграть их, заставить записать собственные признания… восхитительно! Ты настоящее чудо среди дельфинов, Измаил!

Я купался в волнах радости.

Вот он подходящий момент. Я с ходу выпалил:

— Лизбет, я люблю тебя.

Мои слова, исторгнутые громкоговорителями, загремели, отражаясь от стенок бассейна. Эхо усилило их и превратило в непривычный грохочущий шум, более присущий какому-нибудь презренному недоумку тюленю.

— Люблю тебя… тебя… тебя…

— Ну, Измаил!

— Я не могу высказать, как много ты значишь для меня. Приди ко мне и будь моей любовью. Лизбет, Лизбет, Лизбет!

Из меня хлынули потоки поэзии. Ураганы страстных признаний рвались из моего клюва. Я молил ее спуститься в бассейн и дать обнять себя. Она засмеялась и сказала, что не одета для купания. Это было правдой: она только что вернулась из города сразу же после ареста. Я настаивал. Я умолял. И она уступила. Мы были одни. Она сняла одежду и шагнула в бассейн. Лишь мгновение я видел ее нагой. Это заставило меня содрогнуться: ужасные покачивающиеся молочные железы, так мудро прикрытые обычно, полоски болезненно-белой кожи в тех местах, куда не могло проникнуть солнце, неожиданное пятно волосяного покрова… Но стоило ей оказаться в воде, как я забыл обо всех этих несовершенствах и ринулся к ней.

— Любовь! — воскликнул я. — Благословенная любовь! — Я прижал к ее телу плавники, копируя объятия. — Лизбет! Лизбет!

Мы оказались под водой. Впервые в жизни я познал истинную страсть, ту, которую воспевают поэты, которая овладевает даже самыми холодными душами. Я прижал ее к себе и почувствовал, что ее окончания передних конечностей («кулаки») колотят меня в области груди, и принял это сначала за знак того, что моя страсть встретила ответное чувство. Потом до моего затуманенного любовью сознания дошло, что ей, возможно, не хватает воздуха. Я поспешно вынырнул. Моя дорогая задыхающаяся Лизбет жадно глотнула ртом воздух и стала отбиваться от меня. Я в удивлении выпустил ее. Она поспешно устремилась к краю бассейна и без сил повалилась на бортик. Ее бледное тело била дрожь.

— Прости меня, — громыхнул я. — Я люблю тебя, Лизбет! Я спас станцию во имя любви к тебе!

Она чуть приоткрыла губы в знак того, что не сердится на меня, и слабым голосом сказала:

— Ты чуть не утопил меня, Измаил!

— Я пошел на поводу у чувства. Приди ко мне. Я буду нежен.

— Измаил, ну что ты говоришь!

— Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Я услыхал шаги. Доктор Мэдисон с энергостанции почти бежал. Лизбет торопливо прижала руки к молочным железам и обмотала раскиданную одежду вокруг нижней половины своего туловища. Мне было больно это видеть, ибо разве то, что она предпочитала прятать от него эти места, эти безобразные части тела, не свидетельствовало о ее любви к нему?

— Что с тобой, Лиз? — спросил он. — Я услышал крик…

— Ничего, Джеф. Это всего лишь Измаил. Он принялся обнимать меня в воде. Он влюбился в меня. Джеф, представляешь! Он влюбился в меня!

И они оба рассмеялись над глупостью влюбленного дельфина.

На закате я был уже далеко в море. Я плыл там, где плавают дельфины, вдалеке от человека и его изобретений. Смех Лизбет все еще стоял в моих ушах. Как она могла быть такой жестокой! Она, которая знала меня лучше остальных, рассмеялась, когда я попал в неловкое положение.

Я пробыл в море несколько дней, залечивая раны, пренебрегая своими обязанностями на станции. Только когда притупилась острая боль, уступив место боли ноющей, я решил вернуться обратно. По дороге я встретил самку своего вида. Она только что достигла зрелости и предложила себя мне. Я велел ей плыть следом, и она подчинилась. Время от времени мне приходилось отгонять самцов, желающих воспользоваться ею. Я привел ее на станцию, в лагуну, отведенную дельфинам для спортивных занятий. Один из моих рабочих подплыл к нам, снедаемый любопытством (это был Мордред). Я велел ему вызвать Лизбет и сказать ей, что я вернулся.

Вскоре она показалась на берегу. Она помахала мне рукой, улыбнулась и позвала по имени.

А я принялся резвиться с моей самкой у нее на глазах. Мы исполняли брачный танец; мы разрезали воду и пенили ее своими хвостами. Мы взмывали в воздух, мы парили в нем, мы кричали.

Лизбет не спускала с нас глаз, и я молил: пусть она испытает ревность.

Я прижался к своей подруге и увлек ее в глубину. Я бурно взял ее и отпустил, чтобы она родила моего ребенка не здесь. Я снова разыскал Мордреда.

— Скажи Лизбет, — велел я ему, — что я нашел новую любовь, но однажды я могу простить ее.

Мордред посмотрел на меня тусклым взглядом и поплыл к берегу.

Мой замысел провалился. Лизбет велела сказать, что меня ждет работа и что она сожалеет, если обидела меня. В ее словах не было и намека на ревность. Моя душа превратилась в кучу гниющих водорослей. Я снова чистил впускные клапаны, подобно дрессированному животному. Я, Измаил, прочитавший Китса и Донна. Лизбет! Лизбет! Можешь ли ты почувствовать мою боль?

Этим вечером я дотемна рассказывал свою историю. Вы, кто слушает ее, кем бы вы ни были, помогите одинокому существу, морскому млекопитающему, желающему более тесного контакта с самкой другого вида. Будьте добры, поговорите обо мне с Лизбет. Восхвалите ей мой ум, мою верность, мою преданность.

Скажите ей, что я даю ей еще один шанс. Я предлагаю уникальный и волнующий эксперимент. Я буду ждать ее завтра ночью за рифом. Пусть она приплывет ко мне. Пусть она обнимет бедного одинокого Измаила. Пусть она скажет мне слова любви.

Из глубины души… из глубины… Лизбет, нежнейшим голосом глубочайшей любви глупое животное желает тебе спокойной ночи.

Что-то ужасное вырвалось на волю

© Перевод С. Монахова

1

Взие попал на земной корабль случайно. В его планы совершенно не входила экскурсия на такую неприятную планету, как Земля. Он находился в фазе метаморфа, претерпевал период неуправляемых изменений, который начинался с наступлением зимы, и был видим только в той части спектра, которая лежит за пределами возможностей человека. Конечно, внимательный наблюдатель мог бы заметить вспыхивающее время от времени едва заметное фиолетовое свечение, когда взие на мгновение выходил из области ультрафиолета, но еще надо было знать, куда и когда смотреть. Ответственный за погрузку и представить себе не мог, что на контейнере с грузом спит нечто невидимое. Он просто прошел вдоль всего ряда, включая флотеры на каждом контейнере и легким толчком заставляя их скользить по гравитационной дорожке к открытому люку. Пятым контейнером был тот самый, на котором дремал взие. Космонавт не мог знать, что он невзначай отправил в свободный полет к Земле чужеродный организм. Не знал этого и взие, пока люк не закрылся и в трюм с шипением не ворвалась кислородно-азотная смесь. Взие не приходилось дышать подобными газами, но в стадии метаморфа он был способен быстро и эффективно приспосабливаться к едким парам, проникающим в его метаболические клетки.

Следующим его шагом было выпустить чувствительные ко всем областям спектра сканеры и изучить окружающее. Спустя несколько минут взие знал…

…что это было обширное темное пространство, заставленное ящиками, содержащими различные минеральные и растительные продукты его родной планеты, в основном ветки деревьев, называемых «зеленый огонь», а также другими предметами, не имеющими для взие никакой ценности…

.. что это пространство ограничивается двойными выгнутыми металлическими стенами…

.. что сразу же за стенами начинается зона безатмосферного пространства, подобная той, которая простирается между планетами…

…что вся эта замкнутая система испытывает ускорение…..что это, следовательно, космический корабль, стремительно удаляющийся от планеты взие, что пропасть пустоты уже достигла десяти диаметров планеты и с нарастающей быстротой ширится с каждой секундой…

…что уже невозможно, даже для взие в фазе метаморфа, покинуть корабль…

…и что если он только не упросит экипаж повернуть обратно, то будет вынужден совершить долгое и унылое путешествие на незнакомую и, возможно, отвратительную планету, жизнь на которой в лучшем случае сопряжена с неудобствами, а то и с опасностями. Он будет оторван от ритма своей цивилизации. Он пропустит Фестиваль Перемен. Он пропустит Святое Затмение. Он не сможет принять участия в весеннем Морском Приливе. Чего только ему не придется вынести.

На корабле находилось шесть человеческих существ. Выдвинув свои перцепторы[11], взие попытался достичь их мозгов. Хотя люди прилетали на его планету вот уже много лет, он никогда не пытался установить с ними контакт; и ему никогда еще не приходилось так трудно. Он выпустил туманное щупальце мысли и двинулся по коридорам, ища следы человеческого разума. Здесь? Свечение электрической активности внутри костяной сферы показывало: мозг, мозг, деятельный мозг. Почему-то он был окружен стеной. Взие попытался пробить ее, но неожиданно был отброшен назад. Это его поразило и выбило из колеи. Что это за существа, что их мозг закрыт для обычного контакта? Взие двинулся дальше. Еще один мозг: снова закрытый. Еще. Еще. Он начал испытывать страх. Его мантия затрепетала: энергия излучения упала до видимой частоты спектра, потом нервно подпрыгнула к более коротким волнам. Даже само его тело, к его величайшему замешательству, претерпело ряд быстрых непроизвольных метаморфоз. Из сферического оно стало кубическим, приняло хаотическую форму, превратилось в клетку из тонких волокон, связанных единственно пульсирующей силой его «я». И он ничего не мог с этим поделать. С усилием преодолевая режущую боль, он снова заставил себя принять сферическую форму и продолжил исследования корабля, мрачно отметив, что теперь от родной планеты его отделяет расстояние в половину звездной единицы. Он потерял всякую надежду и продолжал свои попытки проникнуть в сознание экипажа только для того, чтобы довести дело до конца. Даже если он установит контакт, как он может объяснить бедственность своего положения, и если даже он объяснит, то почему люди должны помочь ему? Все же он продолжал двигаться по кораблю. Вдруг…

Наконец-то! Открытый мозг. Никакой стены. Чудо! Взие обрушился на него, преодолевая радость и удивление, изливая свои горести:

— Выслушайте, пожалуйста. Несчастное негуманоидное существо случайно попало на корабль во время погрузки. Метаболически и психологически оно не приспособлено для длительного пребывания на Земле. Оно просит прощения за беспокойство, умоляет помочь ему вернуться на планету, с которой вы только что стартовали, сожалеет о возможном нарушении расписания, но надеется, что его нижайшую просьбу возможно исполнить. Вы меня поняли? Несчастное негуманоидное существо случайно попало…

2

Лейтенанту Фалькирку полагалось спать сразу же после старта. Это было кстати: Фалькирк вымотался, загружая контейнеры, подключая каждый флотер, составляя декларацию груза для компьютера… Теперь, когда корабль вышел в космос, он мог позволить себе отдохнуть, поручив доделки другим. Поэтому он улегся на кровать сразу же, как только они легли на обратный курс. В его распоряжении было шесть часов. Внизу вращались инерционные поглотители, всасывая инерцию, увеличивая ускорение, и корабль мчался к Земле со скоростью, которая должна была достичь галактической величины еще до того, как он проснется. Он погрузился в дрему. Хороший полет: древесины «зеленого огня» достаточно для того, чтобы разглядеть Землю сквозь дюжину приступов молекулярной чумы, и еще целая куча любопытных растений, да груз интересных минералов, да… Фалькирк заснул. Полчаса спустя он уже видел сладкий сон, его душа освободилась от забот, тело расслабилось.

И тут в мозгу зашевелился черный комок.

Мрачно и жарко светит пурпурное солнце. Что-то легонько касается его головы. Он лежит на большой белой плите посреди выжженной пустыни. Невозможно пошевельнуться. Все труднее дышать. Ужасный пресс гравитации давит и ломает его, крошит кости. Вокруг фигуры в надвинутых на глаза капюшонах. Они тычут в него пальцами, смеются, обмениваются нечленораздельными восклицаниями на незнакомом языке. Кожа его плавится и приобретает новое строение: в теле зарождаются иглы дикобраза, прорывают кожу, появляются из каждой поры. Он весь в огненных тисках. Тонкая алая рука — высохшие пальцы, словно лапы краба, — парит перед самым его лицом. Царапает. Царапает. Царапает. По иглам течет кровь, густая и тягучая. Его бьет дрожь, он старается сесть… поднимает руку, оставляя на плите куски дрожащей плоти… садится…

С криком он проснулся, весь дрожа.

Вопль все еще звучал в его собственных ушах, пока глаза привыкали к свету. Лейтенант — командир корабля — тряс его за плечо.

— Что с тобой?

Фалькирк попробовал ответить, но слова не шли с языка. Галлюцинативный шок, понял он, в то время как одна половина его мозга убеждала другую, что сон кончился. Обученный выходить из кризиса, он быстро пробежал числа в обратном порядке и успокоился, хотя потрясение еще не совсем прошло.

— Кошмары, — сказал он хрипло. — Хорошенькое дельце. Никогда у меня еще не было таких ярких снов.

Командир Родригес облегченно вздохнул. Ясно, не стоит расстраиваться из-за обычного кошмара.

— Дать тебе таблетку?

Фалькирк покачал головой.

— Спасибо. Справлюсь сам.

Но осадок от сна остался. Прошло больше часа, прежде чем он закрыл глаза, но к нему пришла лишь легкая, не приносящая отдыха дрема, словно мозг его стоял на страже, охраняя самого себя от возвращения леденящих кровь фантазий. За пятьдесят минут до запрограммированного времени пробуждения он проснулся от дикого вопля, доносившегося с противоположной стороны каюты.

Лейтенанта-командира Родригеса мучили кошмары.

3

Когда месяц спустя корабль совершил посадку на Землю, то был, как обычно, подвергнут дезинфекции, прежде чем команде было разрешено покинуть космопорт и началась разгрузка. Внешняя обшивка корабля была облита специальной жидкостью: она втягивала в себя и убивала любые микроорганизмы, которые могли быть занесены с других планет. Экипаж прошел через дезинфекционный отсек и проследовал в палату карантина, не выходя наружу; вся атмосфера корабля была пропущена через фильтровальные камеры, где она прошла полную очистку, а все внутренние помещения были подвергнуты шестиэтапной стерилизации, начинающейся с пятидесяти минут полного вакуума и кончающейся часом нейтронного облучения.

Все эти процедуры доставили взие некоторые неудобства. Он и так уже находился в довольно низкой энергетической фазе, к чему привели повторяющиеся неудачные попытки установить контакт с космонавтами. Теперь еще он был вынужден приспосабливаться ко всем этим не слишком-то приятным процедурам, которые сменяли друг друга без всякого перерыва. Даже обладающий самой совершенной приспособляемостью организм может уставать. В то время как дезинфекционная команда космопорта докладывала о том, что корабль полностью очищен от чужеродных форм жизни, взие чувствовал себя неимоверно уставшим.

Трюм вновь заполнился кислородно-азотной атмосферой. Взие воспринял это чуть ли не с радостью; по крайней мере, это было лучше того, что ему пришлось вынести. Люк открылся; вошедшие грузчики подготовили контейнеры для транспортировки их в сортировочный купол. Взие воспользовался этим моментом, чтобы отрастить себе ноги, и выбрался из корабля. Он находился на обширной бетонированной поверхности, окруженной массивными зданиями. В голубом небе сияло желтое солнце, инфракрасные лучи заливали все вокруг, и взие пришлось предпринять необходимые защитные меры, чтобы отразить их излишек. Одновременно он защитился и от покалывающего воздействия этих ужасных гидрокарбонатов атмосферы, дикого шума и растущей ностальгии, грозящей нарушить его органическую стабильность. Ностальгию он испытал при первом же взгляде на незнакомый бесстрастный мир. Как ему вернуться домой? Как установить контакт? Взие не ощущал ничего, кроме закрытых мозгов — закупоренных, словно семечко в кожуре. Правда, время от времени какой-нибудь мозг открывался, но даже тогда, похоже, он не хотел воспринимать его обращение.

Может, здесь будет по-другому. Возможно, космонавты по какой-нибудь причине были плохо приспособлены к контакту, а здесь найдется более подходящий к восприятию мозг. Может быть. Может быть. Взие, близкий к отчаянию, бросился через поле и нырнул в первое же здание, где почувствовал открытый мозг. Здесь было много людей, они занимали несколько этажей, и открытые мозги встречались очень часто. Взие засек ближайший мозг и настойчиво, с надеждой тронул его кончиком своего мозга.

— Пожалуйста, выслушайте. Я не желаю зла. Негуманоидное существо, попавшее на вашу планету благодаря неудачному стечению обстоятельств, всего лишь хочет как можно быстрее вернуться на свою планету…

4

Кардиологическое отделение больницы при лонг-айлендском космопорте помещалось на первом этаже в дальнем углу здания. Даже когда пациенты подвергались гравиотерапии, это не сказывалось на гравитационном поле в остальных частях здания. Как всегда, больница была полна — люди всегда чувствуют себя плохо после полета, и большинство из них госпитализируется прямо в космопорте, — и кардиологическое отделение было переполнено. В нем находилось десять человек с инфарктом, ожидающих имплантации, девять постимплантатов, пять человек с коронарной болезнью в кризисном состоянии, трое, у кого планировалась регенерация желудочка сердца, один пациент с поврежденной аортой и еще девять или десять больных. Большинство пациентов лежало в антигравитационных устройствах, чтобы исключить воздействие силы тяжести на поврежденные органы, больные же с регенерированными органами находились в обычных условиях, чтобы их новые сердца обрели силу и упругость, необходимую им. Больница имела превосходную репутацию и чуть ли не самый низкий уровень смертности во всем полушарии.

Потеря двух пациентов за одно утро была тяжелым ударом для всего персонала.

В девять часов семнадцать минут монитор вспыхнул красным светом для миссис Мальдонадо восьмидесяти семи лет, после имплантации до сих пор она чувствовала себя хорошо. После круиза по системе Юпитера у нее дал себя знать эндокардит, а в ее возрасте в организме уже не хватало жизненных сил, чтобы подвергать ее медленной регенерации сердца посредством генной операции. Поэтому ей пересадили синтетический имплантат, и две недели все шло довольно хорошо. Вдруг управляющий центр больницы получил зловещие телеметрические данные с койки миссис Мальдонадо: сердечная активность — ноль, дыхание — ноль, пульс — ноль, кровяное давление — ноль, абсолютно все — ноль, ноль, ноль. На ленте элекгро-энцефалофафа появился заброс — словно она получила резкий сильнейший шок — с минутой-двумя нерегулярной активности и последующим прекращением мозговой деятельности. Прежде чем кто-нибудь из персонала успел добежать до ее койки, в дело включилась аппаратура электрической и химической реанимации, но безуспешно: сильнейшее кровоизлияние в мозг, происшедшее совершенно неожиданно, привело к летальному исходу.

В девять часов двадцать восемь минут произошел второй случай: мистер Гиннес, пятьдесят один год, третий день после операции — коронарная эмболия. Та же самая последовательность событий. Сильнейшее потрясение нервной системы с немедленной и фатальной реакцией организма. Реанимационные процедуры не помогли. Никто из персонала больницы не мог дать сколько-нибудь приемлемого объяснения этой смерти. Как и миссис Мальдонадо, он мирно спал, все жизненные функции его были в норме до самого момента фатального исхода.

— Словно кто-то подошел и крикнул ему на ухо: БАХ! — пробормотал один из докторов, ломающий голову над историями болезни. Он ткнул пальцем в дикий скачок электроэнцефалограммы. — Или их мучили невыносимые кошмары, с которыми они не могли справиться. Но никто из них не кричал, не звал сиделку. И кошмарами нельзя заразиться.

5

Для доктора Питера Мукерджи, главного невропатолога, утренний обход шестого этажа начался с тихого голоса связника, который он носил за левым ухом, попросившего его немедленно связаться с карантинным блоком. Доктор Мукерджи огрызнулся в ответ:

— Они что, не могут подождать? Я сейчас занят, как никогда…

— Вас просят прийти прямо сейчас.

— Знаешь, у меня здесь девочка в коме, которую через пятнадцать минут подготовят к телетерапии, и она ждет не дождется меня. Я — ее единственная связь с миром. Если я не приду…

— Вас просят прийти немедленно, доктор Мукерджи.

— Чего ради карантинщикам понадобился невропатолог, да еще так срочно? Дайте мне сперва позаботиться о девочке, и через сорок пять минут я в их полном распоряжении.

— Доктор Мукерджи…

Не имело смысла спорить с машиной. Мукерджи подавил вспыхнувший гнев. Его семья славилась вспыльчивыми характерами, любовью к жгучему кари[12] и телепатическим даром. Он сердито схватил интерком, назвал себя и сказал, чтобы управляющий центр перестроил его утреннее расписание.

— Внесите туда какую-нибудь получасовую задержку, — хмуро произнес он. — Ничего не могу поделать, сами видите. Меня забирают карантинщики.

Компьютер оказался достаточно сообразительным, чтобы заказать ему авторолиер. Когда он вышел из больницы, транспорт уже ожидал его. Путешествие по космопорту длилось всего три минуты, и злость доктора не успела пройти. Сканер над дверью опознал его значок, и один из многочисленных динамиков центра управления важно произнес:

— Вас ждут в комнате номер четыреста три, доктор Мукерджи.

Комната № 403 оказалась наблюдательным кабинетом, разделенным пополам толстой стеклянной стенкой. Дальнее помещение было частью самого карантина, а переднее относилось к общей части здания. За стенкой полулежали на койках шестеро изможденных космонавтов, а по переднему помещению прохаживались три человека из карантинного персонала. Раздражение Мукерджи улетучилось, когда он увидел, что один из этих трех — его старый институтский товарищ Ри Накадаи. Миниатюрный японец был годом старше Мукерджи, ему было двадцать девять лет; иногда они встречались за ленчем в универмаге космопорта, а в былые годы напоминали сиамских близнецов. Из-за постоянной занятости теперь не было возможности видеться месяцами. Накадаи сразу же перешел к делу:

— Пит, тебе не приходилось слышать об эпидемии кошмаров?

— Что?

Показав на людей в карантинном помещении, Накадаи сказал:

— Эти парни пару часов назад вернулись из полета к звезде Нортона. Доставили груз древесины «зеленого огня». Физическое состояние их — лучше не бывает, и я давно бы отпустил их, если бы не одна любопытная вещь. Все они находятся в состоянии крайнего нервного истощения, которое, как они говорят, явилось следствием того, что они практически не спали в течение всего полета, длившегося месяц. Причина этого — мучительные кошмары, реальные, выжимающие мозг сновидения каждый раз, как только они ложились спать. Это звучало настолько дико, что я подумал, не подвергнуть ли их неврологическому обследованию. Вдруг они подхватили какую-нибудь церебральную инфекцию?

Мукерджи нахмурился.

— И ради этого ты оторвал меня от обхода своим срочным вызовом, Ри?

— Поговори с ними, — сказал Накадаи. — Может, это тебя хоть немного заинтересует.

Мукерджи взглянул на космонавтов.

— Хорошо. Что там насчет этих кошмаров?

Высокий симпатичный офицер, назвавшийся лейтенантом Фалькирком, сказал:

— Я был первой жертвой. Сразу же после старта. Мне всегда везет в жеребьевке. Это было так, словно что-то коснулось моего мозга, наполнив его жуткими кошмарами. И все абсолютно достоверно. Мне казалось, что я задыхаюсь, что тело превращается во что-то чужеродное, что кровь струится из каждой поры… — Фалькирк поежился. — Словно дурной сон, только раз в десять ярче. Через несколько часов то же случилось с лейтенантом-командиром Родригесом. Другие картины, но тот же эффект. В пятьдесят раз ярче обыкновенного сна. Потом и остальные один за другим стали ложиться и с криком просыпаться. Двое кончили тем, что последние три недели держались исключительно на тонизирующих таблетках. Мы довольно уравновешенные люди, доктор, мы обучены многому. Но я думаю, что какого угодно человека такие сны до добра не доведут. Не столько видения, сколько их интенсивность, их реальность.

— И эти сны возвращались к вам в течение всего полета? — спросил Мукерджи.

— Всякий раз, как кто-то ложился. Дошло до того, что мы боялись задремать, потому что знали, что черти снова примутся скрестись в наших головах, стоит только уснуть. Или пили снотворное. Но даже тогда мы видели сны, хотя мозг был одурманен настолько, что нельзя было себе и представить, что в таком состоянии может что-то сниться. Чума кошмара, доктор. Эпидемия.

— Когда это произошло в последний раз?

— Во время последнего сна перед посадкой.

— И никто из вас не спал с тех пор, как вы покинули корабль?

— Нет, — ответил Фалькирк.

Один из космонавтов вмешался в разговор:

— Может, он сказал не совсем ясно, доктор. Это были сны-убийцы. Они разрушали мозг. Мы рады были бы сойти с ума, если бы это помогло от них избавиться.

Мукерджи побарабанил пальцами по стеклу, мысленно подыскивая похожий случай. Но подобного с ним еще не случалось. Он знал множество случаев с галлюцинациями, эпизоды, когда целые толпы убеждали себя, что видят богов, демонов, чудеса, оживших мертвецов, огненные знаки на небесах. Но последовательная серия галлюцинаций, наблюдаемых во время каждого сна целым экипажем сильных, целеустремленных космонавтов? Это не укладывалось в голове.

Накадаи сказал:

— Пит, у них есть предположение о том, что с ними случилось. Дикая идея, но кто знает…

— Что за идея?

Фалькирк с трудом улыбнулся:

— Вообще-то это просто фантастика, доктор.

— Давайте, давайте.

— Ну, что мы занесли с собой что-нибудь на корабль. Какое-нибудь телепатическое существо, которое ковыряется у нас в мозгах всякий раз, когда мы засыпаем. То, что мы воспринимаем как кошмар, это, возможно, забирающаяся во сне в череп тварь.

— Если она была с нами все это время, — вмешался еще один космонавт, — то она, возможно, еще на корабле… Или убежала теперь в город.

— Невидимая кошмарная угроза? — сказал Мукерджи с чуть заметной улыбкой. — Что-то не верится.

— Но ведь есть же телепатические существа, — возразил Фалькирк.

— Знаю, — бросил Мукерджи. — Мне посчастливилось быть одним из них.

— Простите, доктор, если…

— Но это не заставляет меня искать телепатию под каждым кустом. Я вовсе не собираюсь исключать эту чужеродную опасность, не думайте. Но мне кажется, что, скорее всего, вы подхватили нечто вроде воспаления мозга. Вирусная болезнь, что-то похожее на энцефалит, проявляющий себя в форме хронических галлюцинаций.

Он заметил, что космонавты подавленно переглянулись. Ясно, что для них было предпочтительнее оказаться жертвами неизвестного чудовища, терзающего их снаружи, чем жертвами неизвестного вируса, который завелся внутри их мозгов. Мукерджи продолжал:

— Я не говорю, что так оно и есть. Я просто рассматриваю гипотезы. Мы будем знать больше, когда проведем некоторые исследования. — Взглянув на часы, он сказал Накадаи: — Ри, вряд ли я сейчас смогу обнаружить что-либо важное, а мне пора к своим пациентам. Я хочу, чтобы этих парней подвергли полному неврологическому обследованию. Когда все будет готово, переключи аппаратуру на мой офис. Давай им тесты вразброс и заставляй спать по двое после каждой серии… Я пришлю техников помочь тебе наладить телеметрию. Я должен быть в курсе, если кошмары повторятся.

— Вот это другой разговор.

— Пусть они подпишут согласие на телетерапию. Я сделаю им предварительное зондирование мозга после того, как у меня будут в руках результаты обследования. И разумеется, держи их на строжайшем карантине. Эта штука может оказаться заразной. Надо быть осторожнее.

Накадаи кивнул. Мукерджи улыбнулся космонавтам профессиональной улыбкой и вышел, погрузившись в размышления. Вирус кошмара? Ковыряющийся в мозгах чужеродный организм, которого просто никто не может увидеть? Он не раэобрался, какая из этих гипотез нравится ему больше. Впрочем, возможно, существует какое-нибудь совсем прозаическое объяснение этому месяцу скверных снов: повреждение системы приготовления пищи или шуточки рециклера атмосферы. Простенькое, примитивное объясненьице.

Возможно.

6

Когда это произошло в первый раз, взие даже не понял, что же случилось. Он коснулся человеческого мозга; реакция была немедленной и бурной. Взие был отброшен назад, напуганный неистовой яростью ответного сигнала, а спустя мгновение он уже не мог обнаружить этот мозг. Возможно, подумал взие, это был какой-то защитный механизм, посредством которого люди оберегают свой мозг от непрошеного вмешательства. Но это казалось маловероятным, поскольку человеческий мозг и так надежно защищен большую часть времени. На корабле взие приходилось преодолевать сильную турбулентность всякий раз, как он пытался миновать стену, защищавшую мозги членов экипажа, — словно люди совсем не стремились вступать с ним в ментоконтакт. С таким совершенным отключением, полным прекращением сигнала, он еще не сталкивался. Взие в замешательстве предпринял новую попытку, потянувшись к открытому мозгу, который находился неподалеку от того, который только что пропал.

— Минуточку внимания, выслушайте, будьте добры, несчастный инопланетянин, жертва неудачного стечения обстоятельств…

Снова сильнейшая реакция: неожиданная и ужасная вспышка ментальной энергии, сгусток страха, боль и шок. Мгновение же спустя полнейшее молчание, словно мозг спрятался за непроницаемым барьером. Где вы? Куда вы исчезли? Доведенный до отчаяния, взие рискнул отрастить оптический рецептор, работающий в видимой части спектра, чтобы понять происходящее. Он увидел человека на кровати, окруженного какой-то сложной аппаратурой. То тут, то там вспыхивали какие-то огоньки. Люди с взволнованными лицами бежали к койке. Человек на ней лежал совершенно спокойно. Он не пошевелился даже тогда, когда сверху опустилась металлическая рука и воткнула ему в грудь длинную блестящую иглу.

Внезапно взие понял.

Двое людей прекратили свое существование!

Взие поспешно втянул свой рецептор и забился в укромный уголок, чтобы обдумать случившееся. Дано: умерли два человека. Дано: прекращение их существования наступило непосредственно после передачи взие ментального сообщения. Спрашивается: не является ли ментальное сообщение причиной прекращения существования?

Предположение, что взие стал причиной двух смертей, было для него просто ужасающим, и по его телу пробежал такой озноб, что оно сжалось в тугой тяжелый шар со спутавшимися в клубок мыслями. Ему потребовалось несколько минут, чтобы возвратиться в работоспособное состояние. Если его попытки связаться с людьми приводят к таким ужасным последствиям, понял взие, то его надежды найти здесь помощь весьма шатки. Разве может он идти на контакт с людьми, если…

Появилась спасительная мысль. Взие понял, что слишком поторопился с выводами, приняв во внимание только то, что лежит на поверхности, и проглядел сильный контрдовод. В течение всего путешествия на эту планету взие вступал в контакт с людьми — с шестью космонавтами, — и никто из них не прекратил своего существования. Отсюда со всей очевидностью следовало, что люди могут выдерживать контакт с мозгом взие. Значит, один только контакт не может явиться причиной этих двух смертей.

Возможно, взие оба раза совершенно случайно наткнулся на людей, находящихся на границе смерти. Не было ли это местом, куда собирают людей, чей конец уже близок? Не наступил ли бы конец их существования даже в том случае, если бы взие не пытался установить с ними контакт? Была ли попытка контакта достаточна для того, чтобы лишить людей оставшейся в них энергии и помочь им переступил» роковой порог? Взие этого не знал. Было просто досадно перечислять, скольких важных фактов ему недоставало. Ясно было одно: его время подходило к концу. Если в ближайшем будущем ему не помогут, начнется распад его метаболической системы с последующей потерей метаморфической активности и фатальной утратой приспособляемости с последующим… неизбежным концом.

У взие не было выбора. Продолжать попытки установления контакта с людьми было его единственной надеждой выжить. Взие осторожно и робко взялся за поиски нового чувствительного мозга. Этот заблокирован. И этот. И эти. Ни малейшей лазейки!

Взие начал склоняться к мысли, что все эти барьеры только для того и придуманы, чтобы не допустить воздействия на мозг чужеродного разума или же оградить человека от ментоконтакта любого рода, включая контакты с другими людьми. Однако взие не замечал подобных контактов между людьми ни на корабле, ни здесь. Что за странная раса!

Может быть, имело смысл проверить разные этажи здания? Взие проскользнул под запертую дверь и по служебной лестнице пробрался на следующий этаж. Снова начал свои поиски. Закрытый мозг здесь. И здесь. И здесь. А вот открытый. Взие приготовился к посылке своего сообщения. Безопасности ради он снизил энергию передачи, выпустив лишь маленький мысленный пучочек:

— Вы слышите? С вами говорит попавшее в беду внеземное существо. Оно просит помощи. Желает…

Ответом было резкое, жалящее чувство недовольства, бессловесное, но, несомненно, враждебное чувство. Взие поспешно отступил. Он испуганно ждал, что сейчас последует еще один конец. Нет, человеческий мозг продолжал функционировать, хотя и не был больше открытым, он окружил себя обычным барьером. Удрученный, упавший духом взие пополз в сторону. Снова неудача. Хотя бы секунда осмысленного ментоконтакта! Неужели нет никакого способа связаться с людьми? Взие мрачно продолжил свои поиски чувствительного мозга. Что еще ему оставалось делать?

7

Визит в карантинный блок отнял у доктора Мукерджи сорок минут от утреннего обхода. Это его немного раздосадовало. Он не винил карантинщиков за то, что они так забеспокоились из-за рассказа космонавтов о хронических галлюцинациях, но он не считал, что эта загадочная история настолько серьезна, что стоило его вызывать с такой поспешностью. Что там такое с этими космонавтами — это скоро выяснится; к тому же они надежно изолированы от остальной части космопорта. Накадаи следовало бы сделать небольшой анализ, прежде чем вызывать его. Вместо этого было отнято время у его пациентов.

Мукерджи начал свой запоздалый утренний обход, напоминая себе, что ему следует успокоиться: ни для его пациентов, ни для него самого не будет ничего хорошего в том, что он явится к ним взволнованным и раздраженным. Он должен быть целителем, а не источником беспокойства. Он заставил себя потратить несколько секунд на ритуал успокоения. Входя в дверь первой палаты, где лежала Сатина Рэнсом, он уже полностью расслабился и был дружелюбен.

Сатина лежала на левом боку с закрытыми глазами: хрупкая шестнадцатилетняя девочка с тонкими чертами лица и длинными, мягкими золотистыми волосами. Ее окружала паутина мониторной системы. Она была без сознания вот уже четырнадцать месяцев, двенадцать из них здесь, в неврологическом отделении больницы космопорта, и последние шесть — под наблюдением Мукерджи. Ее родители решили отметить начало каникул тем, что взяли ее на один из курортов Титана; было как раз самое лучшее время, чтобы полюбоваться кольцами Сатурна; с большим трудом им удалось выбить разрешение на посещение заповедника в Куполе Галилея, и они оказались там в тот злополучный день, когда сильнейшее титанотрясение разрушило купол и вышвырнуло тысячу туристов в ядовитую метановую атмосферу ледяного спутника Сатурна. Сатина оказалась одной из тех, кому повезло: она не успела вдохнуть и пары раз, как экскурсовод, с которым она как раз разговаривала, надел ей налицо кислородную маску. Она выжила. Из ее родных не выжил никто. Но сознание так и не вернулось к ней с самого момента катастрофы. Она впала в кому. Тщательное обследование, проведенное на Земле, показало, что, попав внутрь, метан не мог привести к сколько-нибудь серьезным повреждениям мозга; с ее организмом не произошло ничего страшного, но она боялась просыпаться. Это была реакция на шок. Мукерджи был уверен, что она предпочла бы проспать всю жизнь, нежели возвращаться к кошмарной для нее яви. Он научился поддерживать с ней телепатическую связь, но не мог излечить ее от вызванной катастрофой травмы, вернуть ее в мир настоящего.

Он начал подготовку к контакту. Для него телепатия не была легким, самим собой получающимся явлением, «чтение» мыслей было напряженной работой, настолько же трудной и выматывающей, как кросс или запоминание длинного отрывка из «Гамлета». Вопреки опасениям некоторых, он не был способен с первого же взгляда прочесть чьи-то потаенные мысли. Для того чтобы достичь другого мозга, он должен был пройти предварительную процедуру «разогрева» и проникновения, и даже тогда настроиться на чью-то «длину волны» было довольно долгим делом. Связная информация доходила до него только с девятой или десятой попытки. Двенадцать поколений Мукерджи обладали этим даром, поддерживаемым скрупулезно рассчитываемыми браками, чтобы сохранилось благоприятное сочетание генов. Он был одареннее своих предков, хотя понадобилось бы столетие или два, чтобы среди Мукерджи появился настоящий телепат. У него все-таки была прекрасная возможность использовать свой талант для мозгового контакта, что он и делал. Он знал, что многие члены его семьи в

былые времена были вынуждены скрывать свой дар от окружающих даже в Индии, иначе их причислили бы к вампирам и оборотням и изгнали бы из общества. Он мягко положил свою смуглую руку на бледное запястье Сатины. Физический контакт был необходим для того, чтобы упрочить ментальную связь. Он сконцентрировался на проникновении. После нескольких месяцев телетерапии ее мозг был чувствителен к воздействию. Он мог пропускать промежуточные ступени и соединяться с ее мятущейся душой сразу же после разогрева. Глаза его были закрыты. Он видел сгусток серовато-лилового тумана: мозг Сатины. Он сблизился с ним и легко вошел внутрь. Из глубин ее сознания выплыл вопросительный знак.

— Кто это? Доктор?

— Я. Как ты себя чувствуешь, Сатина?

— Хорошо. Совсем хорошо.

— Как тебе спится?

— Здесь такой покой, доктор.

— Да. Могу себе представить. Но видела бы ты, как хорошо здесь. Прекрасный летний день. Солнце в голубом небе. Все в цвету. Подходящий день, чтобы искупаться. Ты любишь купаться? — Он сконцентрировал всю свою силу на картонах купания: холодный горный поток, глубокий водоем, куца обрушивается белопенный водопад, восхитительный холодок внутри, когда уходишь в глубину, хрустальные струи, с журчанием обегающие теплую кожу, смех друзей, всплески, быстрое и сильное течение, несущее ее к другому берегу…

— Мне здесь лучше, — ответила она.

— Может быть, ты больше любишь плавать в воздухе? — Он сосредоточился на прелестях свободного полета: регулятор гравитатора у пояса, она стремительно взмывает на высоту ста футов и летит, летит над полями и долинами, рядом с ней — друзья, ее тело полностью расслаблено, невесомо, парит в восходящих потоках, она поднимается, пока земля под ней не превращается в разводы зеленого и коричневого, глядит на крошечные домики и смешные машинки, пролетает над посверкивающим серебряным озером, парит над темным мрачным лесом тесно прижавшихся друг к другу канадских елей, а теперь просто лежит на спине, нога на ноту, руки за головой, солнечные лучи на щеках, а внизу триста футов пустоты…

Сатина не клюнула на эту приманку. Она предпочитает оставаться там, где она сейчас. Искушение свободным полетом не удалось.

У Мукерджи уже не остается энергии на третью попытку вырвать ее из комы. Вместо этого он возвращается к чисто медицинским задачам и пытается нащупать источник травмы, отрезавший ее от мира. Страх, в этом нет никакого сомнения; эта ужасная трещина в куполе, рассекшая все ее понятия о безопасности, вид родителей и брата, умирающих у нее на глазах; болотный запах атмосферы Титана, ударивший в ноздри… Несомненно, все это вместе. Но люди оправлялись и от худших несчастий. Почему ей так хочется удалиться от жизни? Почему бы ей не покончить с ужасным прошлым и не вернуться к новой жизни?

Она боится его. Она отчаянно защищается. Она не хочет, чтобы он ворошил ее мозг. Все их встречи заканчивались одинаково: Сатина цеплялась за свое убежище, Сатина пресекала любую попытку вызволить себя из этого добровольного заточения. Он продолжал надеяться, что однажды она ослабит свою защиту. Но скоро это не получится. Он осторожно отступил от центра ее мозга и заговорил с ней на более поверхностном уровне.

— Тебе пора возвращаться в школу, Сатина.

— Нет еще. У меня были слишком короткие каникулы.

— Не такие уж и короткие.

— Всего три недели, разве нет?

— Четырнадцать месяцев, а не три недели, — сказал он.

— Этого не может быть. Мы отправились на Титан совсем недавно… за неделю до Рождества, и…

— Сатина, сколько тебе лет?

— В апреле будет пятнадцать.

— Неправда, — сказал он. — Тот апрель уже был и прошел, и следующий уже миновал. Шестнадцать лет тебе исполнилось два месяца назад. Шестнадцать лет, Сатина.

— Этого не может быть, доктор. Для девочки шестнадцатилетие — это особенный день, разве вы этого не знаете? Мои родители собирались пригласить много гостей. И всех моих друзей. И оркестр из девяти роботов с синтезаторами. Я же помню, что ничего этого не было, как же мне может быть шестнадцать лет.

Его силы иссякали. Его ментосигнал ослаб. Он не мог найти в себе энергии, чтобы сказать ей, что она снова блокирует реальность, что ее родители мертвы, что время течет, пока она здесь лежит, что уже слишком поздно для празднования Светлого Шестнадцатилетия…

— Мы поговорим об этом… в другой раз, Сатина… Увидимся… завтра… утром… Завтра… утром…

— Не уходите так быстро, доктор!

Но он не мог больше поддерживать контакт и разорвал его.

Он поднялся и покачал головой. Стыдно, подумал он. Просто очень стыдно. Когда он вышел из палаты, нош его дрожали. Он остановился на минуту в холле, привалившись к закрытой двери, чтобы вытереть пот со лба. Он не продвинулся с Сатиной ни на шаг. Он довольно быстро установил с ней контакт, но дальше не продвинулся. Ослабить интенсивность ее комы ему никак не удавалось. Ей было очень удобно в этом иллюзорном потустороннем мире, и ни телепатически, ни каким-либо другим способом ему не удавалось вытащить ее оттуда.

Он вздохнул и, подавив поднимающееся чувство расхоложенности, открыл дверь следующей палаты.

8

Операция шла как по маслу. Дюжина студентов-медиков с третьего курса занимала галерею операционной, расположенной на третьем этаже больницы космопорта, изучая великолепную технику доктора Хаммонда как непосредственно, так и с помощью индивидуальных экранов. Пациенту, жертве опухоли головного мозга, было под семьдесят. Виднелись только его голова и плечи, торчащие из камеры жизнеобеспечения. Его череп был тщательно выбрит, синие линии и красные точки, нарисованные на нем, показывали внутренние контуры опухоли, со всей возможной точностью определенные коротковолновым генератором звуковых колебаний; хирург заканчивал установку лазеров, которые должны были уничтожить опухоль. Вся трудная работа была позади. Оставалось только лишь дать лазерам полную мощность и направить их тонкие, точные лучи в мозг пациента. Черепная хирургия такого рода совершенно бескровна; нет никакой необходимости разрезать кожу и пилить кость, чтобы обнаружить опухоль, ибо лазерные лучи, сжатые до доли дюйма, проникают внутрь сквозь мельчайшие отверстия и, вонзаясь в опухоль с разных сторон, уничтожают злокачественное образование, не причиняя абсолютно никакого вреда здоровым тканям мозга. В подобных операциях под дается планированию буквально все. Как только определены точные очертания опухоли и хирургические лазеры установлены под нужными углами, работу может закончить любой студент.

Доктора Хаммонда вся эта процедура вгоняла в тоску. За этот год он переделал, наверное, сотню таких операций. Он подал знак; на лазерной панели вспыхнул предупреждающий огонек; студенты подались вперед…

Но как только лучи лазеров устремились к операционному столу, лицо усыпленного пациента дико перекосилось, словно из глубин его напичканного наркотиком мозга выплыло какое-то ужасное видение. Его ноздри затрепетали, губы провалились, глаза широко раскрылись. Он, казалось, пытался что-то крикнуть. Затем он конвульсивно дернулся, повернув голову набок. Лазерные лучи вошли глубоко в левое полушарие его мозга, далеко от обозначенных контуров опухоли. Правая сторона его лица обвисла: паралич. Студенты в замешательстве уставились друг на друга. У ошеломленного доктора Хаммонда все же хватило сообразительности быстрым взмахом руки отключить лазеры. Он в волнении схватился за операционный стол обеими руками, просматривая показания стрелок и лент, говорящих ему о подробностях неудавшейся операции. Опухоль осталась нетронутой, а обширная область мозга оказалась поврежденной.

— Невероятно, — бормотал Хаммонд. — Невероятно. Невероятно.

Он быстрыми шагами подошел к другому краю стола и начал просматривать записи приборов жизнеобеспечения. Вопрос об успешном удалении опухоли больше не стоял; вопрос заключался в том, будет ли пациент жить.

9

К четырем часам пополудни Мукерджи почти закончил свои дела. Он осмотрел всех пациентов, заполнил все истории болезни, ввел программу с прогнозами в головной компьютер управляющего центра больницы- Прежде всего он выкроил время, чтобы перекусить. Обычно следующие четыре часа он отдыхал: возвращался в свою спартанскую комнатку в стоящем на краю космопорта здании для медицинских работников, чтобы вздремнуть, или спускался в спортивный центр, чтобы сыграть пару раундов в гравитеннис, или смотрел объемное шоу, или занимался еще чем-нибудь. Обычно он начинал вечерний обход не раньше восьми. Но сегодня он не мог расслабиться: его слишком беспокоили шестеро находящихся на карантине космонавтов. Накадаи начал присылать результаты обследования с двух часов, и в офисе Мукерджи уже имелось солидное количество данных. Тревожных сигналов не было, поэтому Мукерджи в течение дня позволил информации просто накапливаться. Теперь он почувствовал, что обязан взглянуть на все данные. Нажав на клавиши связи, он включил печатающее устройство, и из прорези начали выскакивать результаты деятельности Накадаи.

Мукерджи перебирал желтые листы. Рефлексы, насыщение синапсов, степень невральной ионизации, эндокринный баланс, скорость реакций, дыхание, кровообращение, деятельность органов чувств, внутримозговой молекулярный обмен, электроэнцефалограмма то повышается, то понижается… Нет ничего необычного. Из обследования явствовало, что шесть космонавтов, возвратившихся со звезды Нортона, просто крайне нуждаются в отдыхе (издерганные нервы, замедленные рефлексы), но не было заметно ничего более серьезного, чем хроническое недосыпание. Он не мог обнаружить ни единого признака нарушения деятельности мозга, заражения, повреждения нервной системы или какого-нибудь другого отклонения от нормы.

Откуда же тогда все эти кошмары?

Он набрал номер офиса Накадаи.

— Карантин, — немедленно отозвался высокий голос, и мгновение спустя на экране появилось худое желтоватое лицо Накадаи. — Хэлло, Пит. Я как раз собирался звонить тебе.

Мукерджи сказал:

— Я освободился совсем недавно. Но успел просмотреть все, что ты прислал. Ничего особенного.

— Я так и думал.

— Как они там? Я полагал, что ты дашь мне знать, если к кому-нибудь вернутся кошмары.

— Их ни у кого не было, — ответил Накадаи. — Фалькирк и Родригес спет с одиннадцати часов. Как сурки. Шмидту и Кэрролу разрешили лечь в тринадцать тридцать. Вебстера и Шивона уложили в три. Все шестеро до сих пор храпят, словно они не спали целые годы. Я обставил их аппаратурой, но все идет совершенно нормально. Послать тебе результаты?

— Зачем? Раз нет галлюцинаций, то и я ничего не увижу,

— Значит, ты вечером собираешься провести зондирование мозга?

— Не знаю, — сказал Мукерджи, пожимая плечами. — Мне кажется, в этом нет смысла, но давай оставим этот вопрос открытым. Около одиннадцати я закончу вечерний обход, и если будет какой-нибудь резон лезть в их черепа, я это сделаю. — Он задумался, — Однако… разве они не говорили, что всех их мучили кошмары всякий раз, как только они ложились?

— Правильно.

— И вот сейчас, за пределами корабля, они спят в первый раз с тех пор, как начались кошмары, но их ничто больше не мучает. Никакого следа нарушения мозговой деятельности вследствие какой-нибудь галлюциногенной инфекции. Ты понимаешь что-нибудь, Ри? Я начинаю склоняться к этой дурацкой гипотезе, которую они выдвинули утром.

— Что галлюцинации вызывает невидимое инопланетное существо? — спросил Накадаи.

— Что-то в этом роде. Ри, в каком состоянии сейчас их корабль?

— Он прошел стандартную обработку, и теперь его загнали в изоляционный сектор, пока у нас не появится какой-нибудь идеи по поводу происходящего.

— Мне разрешат подняться на борт? — спросил Мукерджи.

— Думаю, что да… но… зачем?..

— На тот крайний случай, если эти кошмары действительно вызваны чем-то внешним; это что-то до сих пор может находиться на корабле. И конечно же, телепат моего уровня способен обнаружить его присутствие. Ты не можешь получить разрешение на это прямо сейчас?

— Минут через десять, — ответил Накадаи. — Я за тобой зайду.

Накадаи для скорости взял автороллер. Подъехав к посадочному полю, он протянул Мукерджи похрустывающий космический костюм.

— Для чего это?

— Вдруг тебе захочется подышать в корабле. В нем ведь вакуум, Мы решили, что вряд ли стоит наполнять его воздухом. К тому же там радиация. О'кей?

Мукерджи влез в костюм.

Они подъехали к кораблю. Это была стандартная межзвездная нуль-гравитационная машина. Она казалась маленькой и одинокой в дальнем углу поля. Корабль был окружен кордоном роботов, но они, извещенные центром управления, пропустили двух врачей. Накадаи остался снаружи; Мукерджи с трудом протиснулся в тамбур и, после того как люк подвергся обычной обработке, вошел внутрь. Осторожно, словно человек, идущий по лесу, в котором, как ему сказали, на каждом дереве сидит по ягуару, он пробрался мимо кают. Настороженно оглядываясь по сторонам, он как можно быстрее привел себя в состояние полной телепатической восприимчивости и, широко распахнув мозг, стал ждать телепатического контакта с тем, что могло скрываться на корабле.

— Давай. Делай свои гадости.

Полное молчание на всех ментоволнах. Мукерджи обошел все: грузовой трюм, каюты экипажа, двигательный отсек. Везде пусто, везде спокойно. Он был уверен, что смог бы обнаружить присутствие телепатического существа: каким бы необычным оно ни было, если существо способно добраться до мозгов спящих космонавтов, оно способно добраться и до мозга бодрствующего телепата. Через пятнадцать минут он покинул корабль.

— Ничего там нет, — сказал он Накадаи. — Мы не продвинулись ни на шаг.

10

Взие все больше впадал в отчаяние. Он лазил по зданию целый день; судя по уменьшению количества солнечной радиации, проникающей через окна, наступала ночь. И хотя на каждом этаже можно было найти открытый мозг, взие не везло с контактом. Правда, больше не было ни одного рокового исхода, но повторялась та же история, что и на корабле: каждый раз, стоило только взие тронуть человеческий мозг, реакция была настолько негативной, что делала всякую связь невозможной. И все же взие пробовал снова и снова, перебирая мозг за мозгом, отказываясь поверить в то, что на целой планете нет ни одного человека, которому он мог бы поведать свою историю. Он надеялся, что не причинял большого вреда тем мозгам, которые трогал. Решалась его судьба.

11

В половине десятого вечера доктор Питер Мукерджи, напряженный, с воспаленными глазами, влачил бремя своих обязанностей. Работы было много. Шизоидный коллапс, кататоническое оцепенение, Сатина с ее комой, с полдюжины банальнейших истеричек, пара случаев паралича, афазия и еще куча больных, процедуры с которыми пожирали по шестнадцать часов в сутки и истощали запасы его телепатической силы до предела. Когда-нибудь он уедет отсюда; когда-нибудь он покинет эту больницу и займется частной практикой на каком-нибудь тропическом островке и сможет летать на уик-энд в Бомбей, вместе с семьей проводить отпуск на планетах далеких звезд, подобно некоторым преуспевающим светилам медицины. Ко-гда-нибудь… Лучше выкинуть эти буйные фантазии из головы. Уж если о чем мечтать, сказал он себе, так это о сне. Поспать. Прекрасный, чудесный сон. А потом, с утра, все начнется снова: Сатина и ее кома, шизоиды, кататоники, афазики…

Он вошел в холл и двинулся от пациента к пациенту, и в это время связник проговорил:

— Доктор Мукерджи, зайдите к доктору Бейли.

Бейли? Главврач неврологического отделения все еще у себя? Чего же ради на этот раз? Конечно же, не могло идти и речи о том, чтобы игнорировать этот вызов. Мукерджи сообщил в управляющий центр, что прерывает обход, и поспешил к покрытой мозаичными узорами двери, на которой висела табличка: СЭМЮЭЛЬ Ф. БЕЙЛИ. Д. М.

Он обнаружил там половину всех невропатологов больницы: четверо из головного института, целая куча из отделения, среди которых несколько докторов высшего класса. Бейли, пухлощекий пятидесятилетний человек с песочного цвета волосами, имеющий большой вес как специалист, барабанил пальцами по листу с цифрами и хмурился. Увидев Мукерджи, он слегка кивнул, приветствуя его. Отношения между ними оставляли желать лучшего. Бейли, представитель старой школы, не слишком-то доверял телепатии как методу лечения расстройств мозга.

— Как я только что выяснил, — начал он, — доклады эти копились весь день и теперь вдруг обрушились на меня один бог знает почему. Слушайте: два сердечника, находящиеся под действием успокоительного, подверглись неожиданному сильнейшему шоку, описанному одним врачом как сенсорная перегрузка. У одного это кончилось остановкой сердца, у другой — кровоизлиянием в мозг. Оба умерли. У пациента, у которого было нарушение эндокринного баланса, уровень адреналина вдруг прыгнул, словно у бегуна на дистанции, и шесть месяцев лечения пошли коту под хвост. Еще один пациент завозился во время операции мозга, несмотря на полную анестезию, и был тяжело поврежден лазерами. И так далее. Аналогичные случаи сегодня происходят по всей больнице. Компьютерная проверка основных параметров электроэнцефалограммы показывает, что четырнадцати пациентам, не говоря уже об упомянутых, в течение последних одиннадцати часов снились необычайно ужасные кошмары, причем почти все настолько реальные, что приводили к некоторому психическому расстройству и почти всегда приносили ощутимый физический вред. Управляющий центр не может припомнить ни одного случая эпидемии кошмаров. Нет также резона считать причиной подобной вспышки испорченную пищу или просто случайность. Тем не менее спящие пациенты продолжают видеть кошмары, и те, чье состояние особенно плохо, подвергаются смертельной опасности. Усыпление пациентов, находящихся в критическом состоянии, должно быть немедленно остановлено, где это еще возможно, где нет — срочно изменить усыпляющие щиты. Если все это продлится до завтрашнего утра, эти меры не выход. — Бейли сделал паузу, скользнул взглядом по комнате и остановил глаза на Мукерджи. — Управляющий центр выдвинул такую гипотезу: в больнице находится психопат с сильнейшими телепатическими способностями, накидывающийся на спящих пациентов и передающий им видения, принимающие форму ужасающих кошмаров. Мукерджи, что вы скажете относительно этой гипотезы?

Мукерджи ответил:

— Все логично, хотя я не могу представить, чего ради телепату внушать эти холодящие кровь кошмары. Кстати, управляющему центру известно о случае в карантинном блоке?

Бейли уставился на лист с цифрами:

— Что еще за случай?

— Шесть космонавтов, прибывших сегодня ранним утром, доложили, что их мучили хронические кошмары в течение всей дороги домой. Доктор Ри Накадаи обследовал их. Он вызвал меня в качестве консультанта, но я ничем не могу ему помочь. Возможно, сейчас ко мне в офис уже поступили последние сообщения от Накадаи, но…

Бейли вмешался:

— Управляющий центр интересуется лишь происходящим в самой больнице, а не по всему космопорту. И если эту шестерку мучили кошмары в пути, то маловероятно, чтобы сходные симптомы проявились…

— Вот то-то и оно, — перебил его Мукерджи. — Их мучили кошмары в космосе. Но сейчас они спят с самого утра, и Накадаи говорит, что они спят крепко. Возможно, отсюда и пошла эта вспышка галлюцинаций. Это значит, что нечто, беспокоившее их во время всего полета, каким-то образом вырвалось на свободу и бродит по больнице. Это существо способно вызвать сновидения настолько ужасные, что они привели наших ветеранов-космонавтов на грань срыва, могут приносить серьезный вред и даже убивать тех, у кого здоровье послабее — Он вдруг заметил, что Бейли как-то странно смотрит на него, и не один только Бейли. Он продолжил, но несколько сдержаннее: — Очень жаль, что это прозвучало слишком фантастично. Я обдумывал эту идею целый день, поэтому у меня было время, чтобы составить хотя бы самое общее представление о происходящем. Только сейчас все начало связываться воедино. Я не говорю, что моя гипотеза абсолютно соответствует истине. Я бы сказал, что это наиболее подходящий вариант, который стыкуется с гипотезой самих космонавтов о том, что причиняло им такие неприятности. Этот вариант объясняет всю ситуацию. Следуя моей гипотезе, мы немедленно должны войти в контакт с этим существом, если только мы намерены прекратить все это безобразие раньше, чем снова будут потеряны человеческие жизни.

— Хорошо, доктор, — неожиданно согласился Бейли. — Как вы предлагаете войти в контакт?

Мукерджи был потрясен. Он ужасно вымотался за день и чуть не падал с ног. И Бейли так вот запросто бросает его в зубы этому охотящемуся чудищу, даже не спрашивая его согласия. Отказаться Мукерджи, естественно, не мог. Среди всего персонала больницы он был единственным телепатом. Если же предполагаемое существо до сих прячется где-то в больнице, кто его сможет обнаружить, как не телепат?

Зажав свою усталость в кулаке, Мукерджи твердо сказал:

— Хорошо. Для начала мне нужен список всех случаев кошмаров, карта с указанием местонахождения каждой жертвы и приблизительное время начала галлюцинаций.

12

Там, дома, все уже готовятся к Фестивалю Превращений, грандиозному празднику завершения зимы. Тысячи взие в фазе метаморфа двинулись в путь к Долине Песка, огромному естественному амфитеатру, где всегда происходят священные ритуалы. Первые участники уже занимают свои места лицом на восток, ожидая восхода. Ряды постепенно заполняются по мере того, как взие прибывают изо всех уголков планеты, пока золотистая долина не заполнится до отказа. Взие постепенно меняют свой энергетический уровень, пространственные очертания, внутренний резонанс, наслаждаясь последними радостными минутами сезона метаморфоз, состязаясь друг с другом в демонстрации неисчислимого разнообразия форм, наиболее динамичных циклов физических превращений… Как только первые красные лучи солнца подкрадываются к Игле, ликующие взие приходят в еще большее неистовство, подпрыгивают, пускаются в пляс, самозабвенно изменяя свою форму, расставаясь с щедротами зимы — сезона метаморфоз, ибо на планете наступает сезон постоянства. Наконец, когда солнце полностью выкатывается из-за горизонта, они поворачиваются друг к другу, вновь обретшие единый вид, обнимаются и…

Взие старался не думать об этом, но было невероятно трудно подавить в себе чувство утраты, сосущую боль ностальгии. Боль росла с каждой минутой. Он уже не надеялся на чудо, которое вернуло бы его домой к началу Фестиваля Превращений, но еще труднее было смириться со своим несчастьем.

Попытки коснуться человеческого мозга оставались безуспешными. Может быть, принять видимую для них форму, дать себя заметить и после этого изъясняться вслух?..

Но взие был так мал, а люди так громадны. Слишком велика опасность. Взие, прижавшись к стене и тщательно сохраняя частоту своего светового излучения выше области ультрафиолета, взвешивал свои шансы и так и не мог ни на что решиться.

13

— Хорошо, — устало сказал Мукерджи, когда до полуночи оставалось совсем чуть-чуть. — Я думаю, у нас теперь есть четкий след. — Он опустился на стул перед огромным, занимающим всю стену экраном управляющего центра, на котором был виден трехмерный план больницы. Ярко-красные точки отмечали каждый случай кошмаров, желтый пунктир — предполагаемое перемещение невидимого инопланетного существа. — Оно проникло сквозь боковую дверь, видимо, прямо с корабля и пробралось сперва в кардиологическое отделение. Вот койка миссис Мальдонадо, вот — мистера Гиннеса. Затем поднялось на второй этаж, повернуло в центральную часть здания, забираясь в черепа людей ют здесь, здесь и здесь с десяти до одиннадцати часов утра. Последующие час десять минут галлюцинаций не наблюдалось, но затем происходит этот неприятный случай в операционной на третьем этаже, а после… — Мукерджи на мгновение прикрыл слипающиеся глаза; точки и пунктиры продолжали рябить перед ним. Он заставил себя продолжать, показывая остаток пути таинственного существа докторам больницы и офицерам безопасности. Наконец он закончил, — Вот так. Я полагаю, существо должно находиться сейчас между пятым и восьмым этажами. Оно движется значительно медленнее, чем утром, вероятно из-за потерь энергии. Что мы должны сделать, так это держать все двери на запорах, чтобы затруднить ему свободу передвижения, если оно вдруг захочет переместиться, и постараться сузить круг наших поисков.

Один из офицеров безопасности чуточку смущенно спросил:

— Доктор, но как мы можем найти невидимое существо?

Мукерджи, с трудом подавив раздражение, ответил:

— Видимый спектр не единственный род электромагнитного излучения во Вселенной. Если эта штука живая — она должна хоть что-нибудь излучать. У нас есть головной компьютер с миллионами чувствительных выводов, разбросанных по всей больнице. Разве нельзя заставить его обнаружить перемещающийся по помещению источник инфракрасного или ультрафиолетового излучения? Или даже рентгеновского. Бога ради, мы же не знаем, что он излучает. Может быть, даже гамма-лучи. Понимаете, что-то ужасное вырвалось на волю и прячется у нас в больнице, человек не может обнаружить его, а компьютер может. Пусть он и поработает.

Доктор Бейли сказал:

— Возможно, энергия, по которой мы сможем обнаружить его, это… э-э… телепатическая энергия, доктор.

Мукерджи пожал плечами:

— Насколько мне известно, телепатические импульсы не имеют никакого отношения к электромагнитному излучению. Но вы, конечно, правы, я мог бы обнаружить нечто в этом роде, и я согласен провести обследование каждого этажа сразу же, как только закончится наше совещание. — Он повернулся к Накадаи. — Ри, что ты нам скажешь про этих космонавтов?

— Все четверо проспали восемь часов, и ни малейшего намека на кошмары. У них были какие-то сны, но все как обычно. В последующие два часа я разговаривал с ними по фону и устроил им беседу с некоторыми пациентами, у которых тоже были кошмары. Они согласились, что сновидения, которые были у них сегодня и у космонавтов, по характеру одни и те же, так же как по структуре и по общей интенсивности ужаса. Лейтмотивом всех кошмаров были картины распада тканей и незнакомые пейзажи в сочетании со всеподавляющим, почти нестерпимым чувством изолированности, одиночества, оторванности от своих.

— Это согласуется с гипотезой об инопланетном существе как причины всего происходящего, — сказал Мартенсон, психолог. — Оно бродит, стараясь связаться с нами, стараясь сказать нам, что ему здесь вовсе не нравится. Его рассказ доходит до человеческого мозга лишь в форме ужасных кошмаров…

— Почему оно обращается только к спящим людям? — спросил какой-то студент.

— Видимо, только с ними оно может контактировать. Возможно, бодрствующий мозг невосприимчив к его сигналам, — предположил Мукерджи.

— Сдается мне, — вмешался офицер безопасности, — что вы громоздите друг на друга предположения, оснований для которых вовсе нет. Подняли шумиху вокруг телепата-невидимки, который нашептывает людям на ушко всякие кошмары. А может, это проникшая в голову зараза, или что-нибудь в пище, или…

Мукерджи ответил:

— Гипотезы, которые вы выдвигаете, уже проверялись и отброшены. Мы разрабатываем данную версию потому, что она связывает все воедино, хотя и звучит фантастически. Так или иначе, она — все, что у нас есть. С вашего позволения, я отправляюсь обследовать здание на наличие телепатического излучения, — И он вышел, сжимая ладонями раскалывающуюся голову.

14

Сатина Рэнсом завозилась, вытянулась и затихла. Она поглядела вверх и увидела изумительное сияние колец Сатурна, просвечивающих сквозь купол смотрового зала. В жизни она не видела ничего более прекрасного. С такого расстояния, всего лишь около семидесяти пяти тысяч миль, она явственно различала зоны колец, вращающихся вокруг Сатурна каждое со своей скоростью, и черноту космоса, видимую в промежутках между ними. И сам Сатурн, сверкающий в небесах, — яркий, огромный…

Что это за раскатистый звук? Гром? Его не может быть здесь, на Титане. Снова грохот. Сотрясение почвы. Трещина в куполе! Нет, нет, нет! Чувствуете, воздух рвется наружу, глядите, вон заползает зеленоватый туман… кругом падают люди… что случилось, что случилось, что случилось? Неужели на нас упал Сатурн? Этот привкус во рту… а… а… а…

Сатина закричала. Закричала снова. И кричала без остановки, проваливаясь во тьму, закутываясь в мягкое одеяло бессознательности, дрожа, благодаря судьбу за то, что ей есть куда спрятаться.

15

Мукерджи в сопровождении трех офицеров безопасности и пары студентов обошел все здание. Он осматривал отделения, о существовании которых даже и не подозревал. Он обследовал подвалы, подвалы под подвалами и подвалы под ними; он побывал в лабораториях и помещениях компьютеров, палатах и приемных покоях. Он все время оставался в состоянии полной телепатической восприимчивости, но не заметил ничего, ни единого всплеска ментопотока. Почему-то это его не удивило. Уже близился рассвет, и он хотел только одного: спать. Проспать бы часов шестнадцать, и больше ничего. И наплевать ему на кошмары. Устал он просто несказанно.

Ужасное существо по-прежнему было на воле, и кошмары продолжались. Этой ночью произошло три инцидента с интервалом в девяносто минут: двое пациентов на пятом этаже и один на шестом проснулись, охваченные ужасом. Их удалось быстро успокоить, и все, казалось, снова было в порядке; но теперь этот странник был рядом с палатами неврологического отделения Мукерджи, и его беспокоила мысль о том, что душевно неуравновешенные пациенты могут подвергнуться такому воздействию. К этому времени управляющий центр перепрограммировал мониторные системы коек пациентов для распознавания первых признаков кошмара — гормональных изменений, биения электроэнцефалограммы, частоты дыхания и так далее — в надежде разбудить жертву до наступления максимума. Все равно Мукерджи хотелось видеть эту тварь пойманной и выдворенной из больницы раньше, чем она доберется до его пациентов.

Но как это сделать?

Он поднимался к себе на шестой этаж, чуть не падая с ног от усталости, и перебирал в уме все, что говорилось на полуночном совещании: бродит по больнице, пытаясь связаться с нами, как говорил Мартенсон. Его обращения превращаются в человеческом мозгу в холодящие кровь кошмары. Видимо, бодрствующий мозг невосприимчив к его сигналам. Даже мозг бодрствующего телепата. Мукерджи даже подумал, не стоит ли ему уснуть специально, в надежде на то, что инопланетянин потянется к нему, а потом он постарается заморочить его, заманить в какую-нибудь ловушку. Но нет. Спящий, он ничем не отличается от прочих. Если он заснет и инопланетянин вступит с ним в открытый контакт, он просто увидит эти чертовы кошмары и проснется. Ни к чему это не приведет. Это не выход. А может, все же ему удастся установить контакт через мозг жертвы кошмаров… человека, которого он использует в качестве телепатического громкоговорителя… человека, который не будет вскакивать с постели, увидев такой сон…

Сатина.

Возможно. Возможно. Конечно, он должен быть уверен, что девочка будет защищена, что ей не будет причинено никакого вреда. В ее голове и так полно всяких ужасов. Но если он передаст ей свою силу, оттянет яд кошмаров, примет удар на себя, воспользовавшись телепатической связью, окажется способным устоять и при этом разговаривать с чужим мозгом, это может сработать. Может…

Он вошел в ее комнату. Сжал ее руку в своих ладонях.

— Сатина!

— Уже утро, доктор?

— Еще слишком рано, Сатина. Но сегодня все не совсем обычно. Нам нужно твое содействие. Ты вовсе не обязана соглашаться, если не хочешь, но я думаю, ты можешь оказать нам неоценимую помощь. А может быть, и себе тоже. Слушай меня, только очень внимательно, и обдумай все, прежде чем ответить «да» или «нет».

«Боже, помоги мне, если что не так», — подумал Мукерджи, но уже на уровне, который находился много ниже уровня телепатического контакта.

16

Дрожащий, одинокий, на грани умственного расстройства от бессилия и безнадежности положения, взие несколько часов даже и не пытался вступить в контакт. Зачем? Результаты были одними и теми же. Он бесполезно растрачивал свои силы и приносил беспокойство людям, и все безрезультатно. Вставало солнце. Взие начинал подумывать, не выйти ли ему из здания под желтое излучение, сняв всю защиту: это была бы быстрая

смерть, конец всем несчастьям и надеждам. Он был просто глупцом, мечтая снова увидеть родную планету.

Но что это?

Зов. Отчетливый, несомненный, вполне осмысленный.

«Иди ко мне».

Открытый мозг где-то на этом этаже, говорящий не на языке людей, не на языке взие, но использующий те бессловесные общедоступные понятия, которые возникают всякий раз, когда мозг общается с мозгом напрямую.

«Иди ко мне. Расскажи мне обо всем. Как мне помочь тебе?»

Охваченный возбуждением, взие скользнул по всему спектру, испустив инфракрасную вспышку, колючий ультрафиолетовый луч, весеннее сияние видимого света, и только после этого овладел собой. Он быстро засек направление, откуда шел зов. Не так уж и далеко: по коридору, пролезть под эту дверь, теперь по этому проходу.

«Иди ко мне».

Да. Да. Вытянув телепатический рецептор, нащупывая верный путь, взие мчался на зов.

17

Мукерджи, подсоединенный к мозгу Сатины, почувствовал неожиданный сокрушающий удар входящего кошмара. Даже в ослабленном виде этот эффект сохранял свою ошеломляющую силу. Он ощутил поразительное воздействие мозга, тронувшего его мозг. А потом в восприимчивом мозге Сатины заклубился…

Стена выше Эвереста. Сатина, пытающаяся добраться до верха, царапает гладкую белую поверхность, вдавливая кончики пальцев в крохотные трещинки. Скатывается на ярд из каждых двух пройденных. Внизу — смутно виднеющаяся яма, выстреливающая язычки пламени, извергающая вонючие газы. Уродливые чудовища с острыми, словно иглы, клыками ждут, когда она свалится вниз. Стена становится все выше. Воздуха почти нет — ей нечем дышать, в глазах все мутнеет, грязная рука сжимает ее сердце, она чувствует, как кровеносные сосуды отделяются от тела, словно проволока, торчащая из развороченного пластикового потолка. Сила гравитации постоянно растет… больно, гортань крошится, лицо отвратительно обвисает… река страха стремительно заполняет мозг…

— Все это ненастоящее, Сатина. Все это иллюзии. Ничего этого на самом деле нет.

— Да, — говорит она, — да, я знаю…

Но Мукерджи отчетливо слышит страх. Ее мускулы подергиваются, на лице проступает румянец и капли пота, глаза трепещут под сомкнутыми веками. Сон продолжается. Сколько она еще выдержит?

— Дай мне, — говорит он. — Дай мне сон…

Она не понимает. Ничего, Мукерджи знает, как это сделать. Он настолько устал, что перестал думать об усталости. Где-то в заколлапсной области он обнаруживает неожиданную силу, которая помогает ему войти в оцепеневшую от ужаса душу и смести там галлюцинации, словно паутину. Теперь они обрушиваются на него. На этот раз непосредственно, а не через мозг Сатины, теперь все эти фантомы резвятся в его черепе. Он чувствует, как расслабляется Сатина, и одновременно сам собирается с силами, чтобы противостоять яростному натиску ужаса, который он вызвал на себя. И он борется. Он отводит от девочки иррациональность и заполняет ею свое сознание, приспосабливается, привыкая мыслить параллельно потоку ужасающих видений.

Он делит с Сатиной то, что предназначено ей одной. Вместе они могут вынести эту ношу. Он несет большую часть ее, но и она, Сатина, несет свою, и никого из них не захлестывает этот парад страшилищ. Они могут смеяться над чудовищами из сна; они могут даже восторгаться ими — ну до чего же буйная фантазия! Вон то существо с сотней голов, этот моток живой медной проволоки, грызущиеся драконы, вон та нечеткая масса острых зубов… разве можно бояться того, что не существует?

Мукерджи посылает сквозь мешанину причудливых видений связную мысль, пропуская ее через мозг Сатины в мозг неизвестного существа.

— Можешь ты убрать эти кошмары?

— Нет, — ответило что-то. — Они в вас, не во мне. Я только даю им необходимый толчок. А вы сами порождаете видения.

— Хорошо. Кто ты и что тебе здесь нужно?

— Я взие.

— Кто?

— Форма жизни с планеты, где вы собираете ветки «зеленого огня». Я попал на вашу планету только по рассеянности.

Рассказ сопровождается чувством грусти, то уменьшающимся, то вновь возрастающим. Здесь и пафос, и жалость к самому себе из-за неустроенности, истощения всех сил. Надо всем этим все еще несется волна кошмаров, но это уже не имеет значения.

Взие продолжает:

— Я хочу всею лишь вернуться домой. Мне не нравится здесь.

«И это наше инопланетное чудовище, — думает Мукерджи. — Это наше страшное, распространяющее кошмары существо со звезд!»

— Почему ты наводишь галлюцинации?

— Не по своей воле. Я просто пытался установить ментоконтакт. Какой-нибудь дефект в чувствительной системе человека, может быть. Не знаю. Не знаю. Я так устал. Ты можешь помочь мне?

— Мы отправим тебя домой, — обещает Мукерджи. — Где ты? Ты можешь показать себя? Дай мне знать, как тебя найти, и я свяжусь с начальником космопорта. Он организует тебе возвращение домой с первым же отправляющимся туда кораблем…

Сомнение. Молчание. Контакт слабее и, похоже, прерывается.

— Ну? — спрашивает Мукерджи немного погодя. — Что случилось? Где ты?

Ответ от взие приходит не сразу.

— Как я могу верить тебе? Может быть, ты просто хочешь уничтожить меня? Я откроюсь…

Мукерджи кусает губы, подавляя бешенство. Запасы его телепатической энергии почти иссякли. Он вполне может вообще потерять контакт. Если он сейчас же не найдет способа уговорить это мнительное существо уступить ему, он может выдохнуться раньше, чем все устроится. Ситуация требует отчаянных мер.

— Послушай, взие. Ни у меня, ни у девочки, которую я использую, не осталось больше сил, чтобы продолжать разговор. Я приглашаю тебя к себе в голову. Я отброшу вею свою защиту, чтобы ты смог увидеть, кто я такой, посмотреть как следует и решить, стоит мне доверять или нет. В конце концов, это же нужно тебе. Я помогу тебе вернуться домой, но только если ты дашь себя увидеть.

Он широко распахивает свой мозг. И остается ментально беззащитным.

Взие обрушивается в мозг Мукерджи.

18

Чья-то рука тронула Мукерджи за плечо. Он что-то недовольно буркнул и замолчал, стараясь собраться с мыслями. Рядом с ним стоял Ри Накадаи. Они находились… где это?.. в палате Сатины Рэнсом. В окно просачивался бледный свет раннего утра; он, должно быть, на минуту задремал. Голова раскалывалась.

— Я обежал все вокруг, разыскивая тебя, Пит, — сказал Накадаи.

— Уже все в порядке, — пробормотал Мукерджи. — Все в полном порядке.

Он потряс головой, чтобы окончательно прийти в себя, и все вспомнил. На полу рядом с койкой Сатины сидело нечто размером с лягушку, но формой, окраской и строением отличающееся от всех лягушек, которых Мукерджи когда-либо видел. Он указал на него Накадаи.

— Это взие, — сказал Мукерджи. — Инопланетный ужас. Мы с Сатиной подружились с ним. Мы уговорили его показаться. Послушай, ему здесь несладко, поэтому, если тебе не трудно, сходи за кем-нибудь из начальства космопорта и объясни, что у нас тут есть существо, которое надо немедленно отправить к звезде Нортона и…

— Вы — доктор Мукерджи? — спросила Сатина.

— Верно. Полагаю, мне надо было представиться, когда… ты проснулась"!

— Ведь уже утро, правда? — Девочка с улыбкой прислонилась к спинке кровати. — Вы моложе, чем я думала. И такой серьезный! А я люблю такой цвет кожи. Я…

— Ты проснулась?

— Мне снился плохой сон, — сказала она. — Или снилось, что мне снится плохой сон… Не знаю. Как бы то ни было, это было очень страшно, и когда все кончилось, мне вдруг стало хорошо… Я подумала, что, если буду спать и дальше, я пропущу очень много хорошего. Надо встать и посмотреть, что происходит в мире… Вы что-нибудь поняли, доктор?

Мукерджи вдруг ощутил дрожь в коленях.

— Шоковая терапия, — пробормотал он. — Мы вышибли ее из комы… даже не подозревая, что делаем. — Он подошел к койке. — Послушай, Сатина. Я не спал, наверное, миллион лет, и я валюсь с ног от усталости. Я хочу поговорить с тобой о тысяче вещей, но только не сейчас. О'кей? Не сейчас. Я пришлю доктора Бейли — это мой босс. Как высплюсь, вернусь — и мы все вместе поболтаем. О'кей? Скажем, часов в пять-шесть вечера. Хорошо?

— Ну, конечно, конечно, — сказала Сатина с промелькнувшей на губах улыбкой. — Если вы чувствуете, что должны бежать в тот самый момент, когда я… Конечно. Идите. Вы выглядите ужасно усталым, доктор.

Мукерджи послал ей воздушный поцелуй. Подхватив Накадаи под руку, повел его к двери. В коридоре он сказал:

— Быстро тащи взие в карантинное отделение и постарайся поместить его в атмосферу, которую он сочтет приемлемой для себя. И организуй его отправку домой. Я думаю, ты можешь выпустить этих космонавтов. Я иду к Бейли… А потом завалюсь спать.

Накадаи кивнул.

— Тебе надо отдохнуть, Пит. Остальное я сделаю сам.

Мукерджи, шаркая ногами, медленно направился к офису доктора Бейли, думая об улыбке на лице Сатины, думая о грустном маленьком взие, думая о кошмарах…

— Приятных снов, Пит, — крикнул ему вслед Накадаи.

Сейчас +tt

Сейчас — п

© Перевод Б. Жужунавы

Все было так просто, так элегантно, так выгодно для нас. И потом мы встретили прекрасную Селену и едва не погибли. Она вошла в нашу жизнь во время регулярного часа передачи в среду, 7 октября 1987 года, между шестью и семью часами вечера по центральноевропейскому времени. Час бизнеса. Мне предстоял контакт с собой и с собой. (Сейчас — п) был на линии первым, а потом я должен был услышать (сейчас +п).

Я всерьез беспокоился. Знал, что надвигаются неприятности, потому что в понедельник, когда я принимал сообщения от себя из среды, произошел неожиданный и необъяснимый разрыв связи. В результате я не получил данных от (сейчас +п) относительно стоимости ценных бумаг в нашем текущем портфеле и, следовательно, не знал, как действовать. Прошло два дня, и я стал мной из среды, который не смог переслать новости мне из понедельника и понятия не имел, почему контакт должен был прерваться. Меньше всего я ожидал появления Селены.

В таких делах, как наши, очень мешают отвлекающие факторы, сексуальные или любые другие. Требуется полная концентрация. Незначительный, но устойчивый контакт между собой мы ощущаем все время — чувствуем успокаивающее присутствие друг друга. Однако передача данных от себя к себе требует полного внимания.

Объясню вам свой метод. Тогда, возможно, моя обеспокоенность станет понятна.

Я занимаюсь инвестициями, и вся моя деловая активность укладывается в тот самый час, когда в Нью-Йорке полдень и Фондовая биржа еще открыта. Это позволяет мне сделать несколько быстрых звонков своим брокерам с указаниями, что продавать или покупать.

На данный момент мой офис находится в отеле «Генрих VIII», к югу от Темзы, в Небесном коктейль-зале. Вообще-то мой офис может располагаться где угодно. Все, что мне требуется, — это телефон. Название для Небесного зала выбрано очень даже подходящее. Он без остановки и совершенно бесшумно движется по кругу по хорошо смазанной колее. В воздухе с мелодичным щебетом проплывают скульптуры в так называемом галактическом стиле, окатывая тех, кто пришел сюда выпить, каскадами полихромного света. За огромным венецианским окном прекрасного зала лежит туманная мгла вечернего Лондона, до которой мне нет никакого дела. Мне все равно — в Лондоне ли я, в Найроби, в Карачи, в Стамбуле или в Питсбурге. Меня волнует лишь удобная окружающая обстановка, воздух, не причиняющий вреда легким, обслуживание в стиле, к которому я привык, и телефонная линия. Индивидуальные характеристики каждого конкретного места меня не колышут. Как и десять планет нашей Солнечной системы, я вечный странник, но не турист, глазеющий на достопримечательности.

Я, который (сейчас — п), готов к получению сведений от меня, который (сейчас).

— Вперед, (сейчас +п), — говорит он мне.

Для него я (сейчас +п). Для себя я (сейчас). Все относительно; в нынешние дни п составляет ровно сорок восемь часов.

— Вперед так вперед, (сейчас — п), — отвечаю я ему.

Я подкрепляю силы вином. «Шато д'Икем» 79-го года в округлом бокале из чешского стекла. Вкус приторный; официант был в шоке, когда я заказал подать его до обеда. Ужас! Может, какой-нибудь аперитив? Однако вино облегчает передачу данных, каким-то образом «смазывает» канал. Я готов.

Мой столик — цельный изящный блок радужного, сверкающего кристалла, который переливается, радуя глаз. На столе лежит сегодняшний европейский выпуск «Гералд трибьюн», еще не развернутый. Я наклоняюсь вперед и достаю из нагрудного кармана листок — список ценных бумаг, которые я купил в понедельник. Мой взгляд скользит по котировкам, напечатанным в газете мелким шрифтом. Я внимательно вчитываюсь в заголовок, чтобы не ошибиться: «Цены на момент закрытия Нью-Йоркской биржи, вторник, 6 октября». Для меня это вчерашние цены. Для (сейчас — п) завтрашние. (Сейчас — п) уведомляет, что изображение отменное.

Я готов передать эти цены себе из понедельника. Улавливаете, каков механизм?

Я изучаю их и отбираю необходимое.

Мне нужны лишь те ценные бумаги, чье движение за день составляет пять или больше процентов. Неважно, поднялись они или упали; движение — вот единственный критерий, и мы играем на повышение или на понижение в зависимости от ситуации. Действовать нужно быстро, потому что в общей сложности в нашем распоряжении лишь девяносто шесть часов, считая от (сейчас — п) до (сейчас +п). Мы не можем позволить себе дожидаться неспешного прироста капитала, мы должны уменьшать риски, охотясь на быстрые, резкие колебания и извлекая свою выгоду, как только они появляются. И это обязательно должны быть именно резкие колебания, иначе комиссионное вознаграждение брокеру съест нашу прибыль.

У меня не возникает никаких сложностей с отбором бумаг, чьи цены я передам себе из понедельника. Это бумаги из списка брокера, те, которые уже куплены; очевидно, (сейчас — п) не купил бы их, если бы я из среды не рассказал ему о них, а теперь я и есть я из среды и должен сделать то, что положено. Вот что я посылаю:

Аризонская агрохимическая компания, 79 1/4 + 6 1/4

Канадская трансмутационная компания, 116 + 4 1/4

Британская телевещательная компания, 12 — 1 1/4

Восточная энергетическая компания, 41+2

Бионика (Великие озера), 66 + 3 1/2

И так далее — до «Западная офшорная корпорация, 99-8». Итак, я передал (сейчас — п) список двадцати компаний вторника с самыми резкими колебаниями. Находясь на торгах понедельника, (сейчас — п) начинает отдавать приказы, захватывая позиции по всем двадцати ценным бумагам. Я знаю, что его действия будут успешны, потому что это подтверждает полученная от моего брокера распечатка всех двадцати покупок, сделанных по самым благоприятным ценам.

Потом (сейчас — п) дает сигнал о конце передачи и появляется (сейчас +п). Он передает из пятницы, 9 октября. Сообщает цены закрытия на четверг по тем же самым двадцати ценным бумагам, от «Аризонской агрохимической» до «Западной офшорной». Он уже знает, какие из них я продам сегодня» но делает мне любезность, не говоря об этом; просто называет цены. И заканчивает передачу. Теперь я, в своей роли (сейчас), самостоятельно принимаю решения. Продаю «Канадскую трансмутационную», «Бионику» и еще пять других; и покрываю нашу срочную продажу «Британской телевещательной» Остальные позиции пока не трогаю, поскольку завтра их можно будет продать по более выгодным ценам — в соответствия с тем, что сообщил (сейчас +п). Займусь ими, когда стану я из пятницы.

Сегодняшний сеанс окончен.

Во время любого сеанса — а обычно их примерно три в неделю — мы, не желая привлекать к себе внимание, оперируем не более чем пятью-шестью миллионами долларов. Наша прибыль без учета налогов составляет около девяти процентов в неделю. Несмотря на разветвленную сеть в Гане, на Фиджи» на Каймановых островах, в Лихтенштейне и Боливии, созданную нами для укрытия от налогов — через нее мы «отмываем свои деньги, — мы можем прогонять через нее лишь около пяти процентов от всего капитала в неделю. Эта система позволяет нашей троице жить вполне прилично. Начав шесть лет назад в возрасте двадцати пяти лет с капиталом пять тысяч долларов, я стал одним из самых состоятельных людей в мире и добился этого исключительно с помощью интеллекта, настойчивости и экстрасенсорной способности получать доступ к завтрашним ценам биржевых бумаг.

Вот-вот наступит время следующего сеанса. Я должен передать (сейчас — п) котировки из вторника на ценные бумаги в портфеле, оставшемся с прошлой недели, чтобы он смог принять решение касательно того, что продавать. Я уже знаю, что он продал, но не стану портить ему удовольствие, сообщая об этом. Мы ведем себя друг с другом по-честному. После того как я закончу транслировать (сейчас — п) эти цены, снова на линии появится (сейчас +п) и передаст мне полностью новый список бумаг, в отношении которых я должен выработать свою позицию до того, как в четверг утром откроется Нью-Йоркская биржа. Тогда в четверг он сможет получить прибыль. Так мы и движемся от дня ко дню, по очереди смещаясь от одной роли к другой.

Однако именно в этот день в нашу жизнь вошла Селена.

Я допил вино, подал знак официанту, и в этот момент в Небесный зал вошла стройная темноволосая девушка. Одна. Высокая, изящная, восхитительная. В дорогом, льнущем к телу мономолекулярном платье. Под воздействием сложных программ смещения длины волн оно непрерывно менялось, включая и состояние полной прозрачности, от которого слепило глаза, и в то же время, поскольку это длилось совсем недолго, одеяние позволяло соблюдать определенную степень скромности. Черты лица под стать роскошному наряду: широко расставленные, блестящие глаза, изящный нос, твердая линия губ, слегка обведенных зеленым. Кожа необычно бледная. Никаких драгоценностей я на ней не разглядел (зачем золотить золото, зачем красить лилию?), но на прекрасной левой скуле был нанесен маленький ультрафиолетовый рисунок, избранный, очевидно, потому, что становился виден только в уникальном освещении этого зала.

Она мгновенно покорила меня. В ней было смешение черт, делающих ее неотразимой: она казалась одновременно застенчивой и необыкновенно сильной, пылкой и уязвимой, уверенной и смущенной. Девушка оглядела зал, по-видимому разыскивая кого-то, но не находя. Ее взгляд встретился с моим и… задержался.

Где-то в сознании (сейчас — п) резко сказал: «Я не воспринимаю тебя, (сейчас +п). Я не воспринимаю тебя!»

Я не обратил на него внимания. Встал. Улыбнулся девушке и жестом пригласил ее за свой столик. Сбросил «Гералд трибьюн» на пол. Бывают мгновения, когда есть вещи поважнее наращивания капитала на пять процентов в неделю. Она с благодарной улыбкой кивнула и приняла мое приглашение.

Когда между нами оставалось шагов двадцать, моя связь с (сейчас — п) и (сейчас +п) исчезла.

Я не имею в виду, что просто возник перерыв в процесс» передачи слов или данных. Я имею в виду, что утратил всякое ощущение присутствия более раннего и более позднего «я»; это теплое, невыразимое словами братство, эта гармония, которую я постоянно ощущал с тех пор, как пять лет назад мы установили между собой контакт, — все исчезло, как будто повернули выключатель. В понедельник, когда прервалась связь с (сейчас +п), контакт с (сейчас — п) по-прежнему сохранялся. Теперь не стало ничего.

Я ощутил ужасное одиночество, ощутил гораздо сильнее, чем это может произойти с обычным человеком, поскольку мне было ведомо чувство товарищества, недоступное простым смертным, и испытал сильный шок от этого внезапного разрыва.

Потом Селена уселась рядом со мной, и ее близость полностью затмила для меня все.

— Не знаю, где он, и мне все равно, — сказала она. — Он слишком часто опаздывает. С ним все кончено. Привет! Я Селена Хьюз.

— Арам Кеворкян. Что будете пить?

— Шартрез со льдом. Зеленый. Я поняла, что вы армянин; едва пройдя половину зала.

Вообще-то я болгарин, в тринадцатом поколении. Армянское имя меня полностью устраивает. Я не стал поправлять ее. К нам заспешил официант; я заказал шартрез для нее и коктейль с сакэ для себя. Ее красота тревожила, ошеломляла, изумляла. Мы подняли бокалы, и в этот момент я на пробу потянулся к (сейчас — п) и (сейчас +п). Молчание. Молчание. Но… здесь была Селена.

— Вы не из Лондона, — сказал я.

— Я много путешествую. Время от времени останавливаюсь и здесь. Вообще-то я из Далласа. Слышите мой техасский акцент? А сейчас только что из Лимы. Каталась на лыжах в июле. А теперь вот Лондон.

— И куда дальше?

— Кто знает? А вы чем занимаетесь, Арам?

— Инвестициями.

— Зарабатываете таким образом на жизнь?

— Можно сказать и так. Стараюсь, по крайней мере. Не хотите ли пообедать со мной?

— Конечно. Здесь, в отеле?

— Снаружи жуткий туман.

— Что да, то да.

«Превосходно».

На вид я дал бы ей двадцать четыре, самое большее — двадцать пять. Возможно, недолгий брак три-четыре года назад. Личный доход не выдающийся, но вполне приличный. Опытная женщина, хорошо знающая мир, но каким-то чудом сохранившая в сердце своем невинность и волшебную мягкость души. Я влюбился в нее мгновенно.

От второго коктейля она отказалась, сославшись на то, что ей нужно в туалет.

— А я пока распоряжусь насчет обеда, — предложил я.

Я провожал ее взглядом. Летящая походка, безупречная осанка, изящные лопатки. Когда она отошла от меня примерно на двадцать футов, я внезапно почувствовал возвращение своих других «я».

— Что происходит? — накинулся на меня (сейчас — п). — Куда ты исчез? Почему не передаешь?

— Пока не знаю.

— Где, черт побери, цены вторника на переходящий остаток наших ценных бумаг с прошлой недели?

— Позже.

— Сейчас! Прежде чем ты снова пропадешь.

— Цены могут подождать, — сказал я, отключил его и обратился к (сейчас +п). — Спокойно. Что тебе известно такого, о чем следует знать мне?

— Мы влюбились, — ответил я, отстоящий от меня теперешнего на сорок восемь часов вперед.

— Это и так ясно. Но что нас разъединяет?

— Она гасит пси-поле. Впитывает всю энергию передачи, которую мы излучаем.

— Немыслимо! Никогда ни о чем подобном не слышал.

— Ты так полагаешь? — вздохнул (сейчас +п). — Брат, начиная со среды, когда с нами случилась эта беда, только сейчас у меня появилась первая возможность пробиться к тебе. Это не случайное совпадение. С вечера среды я практически не расставался с ней, за исключением нескольких двухминутных перерывов, и все это время не мог дотянуться до тебя, поскольку в своем времени ты тоже был с ней. Значит…

— Как это возможно?! — воскликнул я. — Что будет с нами, если?.. Нет! Ты негодяй, ты морочишь мне голову! Я тебе не верю. Чтобы она была причиной этого… просто не может быть!

— Мне кажется, я знаю, как она это делает, — ответил (сейчас +п). — Существует…

В этот момент Селена вернулась, выглядя еще ослепительнее, чем прежде. И тут же воцарилась тишина.

Обед прошел хорошо. Охлажденные кенийские устрицы, салат с анчоусами, «мраморная» говядина из Кобэ с кровью; все это запивалось «Ришбургом» 77-го года. Время от времени я пытался связаться со своими другими «я». Ничего. Меня немного беспокоила проблема передачи (сейчас — п) цен за вторник, но я решил выкинуть ее из головы. Очевидно, передать их ему мне не удастся, поскольку этим вечером я не получил списка продаж, и раз уж я не сумел дотянуться до него, нечего по этому поводу волноваться. Телепатия сквозь время обладает одной замечательной особенностью: она дает ощущение стабильности. Чему быть, того не миновать. И так далее.

После обеда мы спустились на один этаж, в казино — выпить бренди и немного поиграть.

— На две тысячи фунтов, — сказал я роботу-кассиру и приложил подушечку большого пальца к его расходной пластине;

Из щели в его груди посыпались фишки. Половину я отдал Селене. Она играла в «высокая гравитация — низкая гравитация», а я в рулетку. Мы переходили от стола к столу, следуя своему капризу и везенью или невезенью. За два часа она утроил* свои деньги, а я все проиграл. Я никогда не был силен в том, что касается игры в рулетку. Я даже на рынке проигрывал — прежде чем рынок перестал быть для меня «рулеткой». Естественно, я позволил Селене перевести выигрыш на ее собственный счет, а когда она предложила вернуть мне первоначальную сумму, рассмеялся.

Что дальше? Для постели слишком рано.

— Поплаваем в бассейне? — предложила она.

— Отличная идея. — В отеле, как обычно, их было два. — В бассейне для нудистов или для тех, кто в купальниках?

— У кого тут есть купальники? — лукаво спросила она.

Мы рассмеялись и спустились на лифте к бассейну.

Раздевалки были отдельные, «М» и «Ж». Собственно, обнаженные тела никого не смущали, но вот на сам процесс раздевания все еще накладывалось табу. Я быстро снял одежду и ждал Селену около бассейна. И во время этого перерыва снова почувствовал знакомое присутствие своего другого «я», а именно (сейчас — п). Он ничего не передавал, но я знал, что он здесь. А вот (сейчас +п) я не ощущал совсем. Я с горечью начал признавать тот факт, что именно Селена ответственна за мои коммуникационные проблемы. Всякий раз, когда она удалялась больше чем на двадцать футов, мне удавалось прорваться к своим другим «я». Как она это делает? Существует ли способ остановить это? И кто поможет мне, если возникнет необходимость выбирать между заработком и возлюбленной?

Бассейн имел форму огромного восьмиугольника с множеством трамплинов и подводными огнями, создающими эффект разноцветной ряби. Человек пятьдесят плавали, и еще несколько дюжин загорали в шезлонгах. Среди такой массы обнаженных людей выделиться было сложно, и все же, едва Селена вышла из женской раздевалки и медленно направилась ко мне по вымощенному плитками полу, все головы одна за другой начали поворачиваться ей вслед. И не то чтобы ее фигура отличалась какой-то особой сексапильностью, просто Селена обладала тем природным магнетизмом, который присущ лишь истинной красоте. Безупречно стройная, она была изумительно пропорционально сложена — как будто вышла из-под резца самого Фидия. Длинные ноги, длинные руки, узкие запястья, тонкая талия, маленькие высокие груди, чудесно обрисованные изгибы бедер. «Весна» Боттичелли. «Леда» Леонардо. Она несла себя с изумительной грацией. Сердце у меня заколотилось.

Между ее грудей покоилось что-то вроде амулета: диск из красного металла с выгравированными на нем геометрическими знаками. Я не замечал его, пока она была одета.

— Он приносит мне удачу, — объяснила Селена. — Я никогда его не снимаю.

И, смеясь, она побежала к трамплину, и подпрыгнула, и воспарила, и изумительно точным движением вошла в воду. Я прыгнул следом. Мы плавали от края до края бассейна, поддразнивая друг друга, нащупывая пределы возможного и не находя их. Мы ныряли, и встречались глубоко внизу, и сцеплялись руками, и радостно устремлялись вверх. Потом мы лежали под теплыми кварцевыми лампами. Потом отправились в сауну. Потом оделись.

И пошли в ее номер.

Она не сняла амулет, даже когда мы занимались любовью. Обнимая Селену, я грудью чувствовал его холодное прикосновение.

Но как же бизнес? Как же наращивание капитала? Мой милый маленький секрет, джокер в колоде Уолл-стрита, сообщения издалека, с помощью которых я выдаивал миллионы из рынка? На четверг контакт с моими другими «я» не планировался, но если бы это и имело место, я не смог бы его осуществить. Селена полностью рассеивала мое пси-поле. Критическое расстояние составляло двадцать футов. Если мы удалялись друг от друга хотя бы чуть дальше, мне удавалось пробиться, в противном случае — нет. Как это происходило? Как? Как? Как? Случайная несовместимость пси-вибраций? Трагическая потеря моей силы из-за близости к ней? Нет! Нет. Нет…

В четверг мы метались по Лондону, словно разрушительный пожар, врываясь в галереи, бутики, музеи, пабы, кинотеатры, Никогда в жизни я не был так влюблен! Долгие часы я даже не вспоминал о своей проблеме. Разделение с собой, в первое мгновение вызвавшее ощущение шока, сейчас казалось тривиальным. Зачем нужны они, если у меня есть она!

Они были нужны мне, чтобы делать деньги. Страсть делать деньги — болезнь, которую любовь может смягчить, но не вылечить. И если в самое ближайшее время я не возобновлю контакт, может случиться беда.

Ближе к вечеру в четверг, когда мы, пошатываясь, с трепещущими ноздрями, вышли из наркокабачка на Хай-Холборн, я снова ощутил контакт. (Сейчас +п) сумел прорваться ко мне на тот краткий миг, пока Селена рванула через улицу наперерез мчащимся машинам, а я замешкался на этой стороне.

— Все дело в амулете, — быстро произнес он. — Я получил это сообщение от…

Селена ринулась обратно на мою сторону улицы.

— Что ты тут топчешься, глупыш? Пошли!

Два часа спустя, когда она лежала в моих объятиях, я провел рукой от ее атласного бедра до шелковистой груди и двумя пальцами зажал эту напасть из красного металла.

— Дорогая, ты не могла бы снять эту штуку? — с невинным видом спросил я. — Это неприятно — чувствовать между нами кусок холодного, скользкого металла, когда…

В ее темных глазах вспыхнуло что-то похожее на ужас.

— Не могу, Арам! Не могу!

— Ради меня, любимая?

— Пожалуйста. Считай это моим маленьким суеверием.

Ее губы нашли мои. Она искусно сменила направление разговора. Ее явный испуг, даже ужас — это заставляло задуматься.

Позже мы гуляли вдоль Темзы, глядя, как на крыльях туманного рассвета рождается новый день, пятница. Я понимал, что сегодня непременно должен сбежать от нее хотя бы на час, это диктовали законы времени. Ведь в среду между шестью и семью часами вечера по центральноевропейскому времени я принял передачу от себя, бывшего тогда (сейчас +п) и говорящего из пятницы. И вот пятница наступила, и я стал тем самым (сейчас +п), который должен пробиться к своему двойнику из среды, (сейчас — п). Я понятия не имел — да и не хотел узнать, — что произойдет, если мне не удастся организовать эту встречу во времени. Вселенная, надо полагать, ничего не заметит. А вот останусь ли я в здравом уме и смогу ли сохранить свое место в ней… это вопрос.

Всю эту незабываемую пятницу я ломал голову, как разлучиться с прелестной Селеной во время часа коктейлей, который она, естественно, захочет провести со мной. И в конце концов нашел простое решение.

— В семь минут седьмого, когда я буду в Небесном зале, — сказал я консьержу, — пришлите посыльного с сообщением, что срочно требуется мое присутствие в компьютерном зале, где установлена межконтинентальная связь. По чрезвычайно неотложному делу. Понятно?

— Мы можем установить панель коммутации и в Небесном зале, — ответил консьерж.

Я решительно покачал головой.

— Сделайте, как я сказал. Пожалуйста.

И я перекачал на счет консьержа пять фунтов чаевых. Он улыбнулся.

В семь минут седьмого в Небесный зал поспешно вошел робот-посыльный и направился прямиком к столику, за которым сидели мы с Селеной.

— Межконтинентальный вызов, мистер Кеворкян, — заявил робот. — Срочно. Лично. В компьютерном зале.

— Прошу прощения, дорогая, — сказал я Селене. — Мне очень жаль, но я должен идти. Срочное дело. Всего пять минут.

— Дорогой, нет! — Она нежно сжала мою руку, — Вызов подождет. У нас же сейчас юбилей. Сорок восемь часов с тех пор, как мы встретились.

Я мягко высвободил руку и продемонстрировал ей усыпанные драгоценностями часы.

— Еще нет! Еще нет! Мы встретились в среду в половине седьмого. К этому времени я вернусь, и мы отпразднуем. — Я поцеловал ее в изящный носик. — Смотри, не улыбайся незнакомцам в мое отсутствие.

И я выбежал вслед за роботом.

Но пошел вовсе не в компьютерный зал, а в вестибюль, где купил «Гералд трибьюн» и заперся в кабинке мужского туалета. По расписанию предстоял контакт с (сейчас — п) из среды, который не подозревал, какое чудесное приключение ждет его вечером. Я прочел цены на бумаги, двадцать позиций, от «Аризонской агрохимической» до «Западной офшорной». Переключился и взглянул на часы. Теперь (сейчас — п) закрывает семь длинных позиций и осуществляет срочную продажу «Британской телевещательной». Я нынешний попытался установить контакт с (сейчас +п) из вечера воскресенья. Никакой реакции. Вообще ничего.

Теперь я потерял контакт и с (сейчас — п). Что и следовало ожидать, поскольку именно в этот момент в среду я впервые оказался рядом с Селеной, обладающей способностью гасить пси-поле. Я терпеливо ждал. Вскоре (Селена — п) должна отправиться в туалет, и тогда контакт восстановится.

(Сейчас — п) говорит:

— Спокойно. Что тебе известно такого, о чем следует знать мне?

— Мы влюбились, — отвечаю я.

Остальная часть разговора повторяется один к одному. Чему быть, того не миновать. Я рассказываю о предполагаемом воздействии амулета Селены. Следует ли мне поторопиться, опасаясь, что контакт разорвется? Совершенно ни к чему. Беседа протекает, как и в прошлый раз, до того момента, когда я говорю:

— Мне кажется, я знаю, как она это делает. Существует…

Опускается стена молчания. (Селена — п) вернулась к столику (сейчас — п). Следовательно, я (сейчас) могу вернуться к столику Селены (сейчас). Я спешу в Небесный зал. Селена с хмурым видом сидит одна, потягивает вино. При моем приближении ее лицо озаряется.

— Видишь? — восклицаю я. — Успел вовремя. Наш счастливый юбилей, дорогая. Счастливый, бесконечно счастливый!

Проснувшись утром в субботу, мы решили поселиться в одном номере. Пока Селена принимала душ, я спустился в фойе, чтобы организовать еще одну передачу. Конечно, я мог организовать что угодно по телефону, не вылезая из постели, но предпочел сделать это лично, в отсутствие Селены. Сами понимаете почему.

В фойе я связался с (сейчас +п) из понедельника, 12 октября.

— Дело определенно в амулете, — сказал он, — Не знаю, как именно он работает, но, совершенно очевидно, это какое-то механическое устройство для подавления пси-поля. Бог знает, зачем она носит его, но если мне удастся сделать так, что она его лишится, с нами все будет в порядке. Определенно дело в амулете. Передай это дальше.

Эти слова напомнили мне о кратковременном контакте, который произошел в четверг, когда мы с Селеной вышли из наркокабачка. Я понял, что должен передать еще одно сообщение тому, кто теперь стал (сейчас — п).

Позже субботним днем я связался с (сейчас — п) всего на одно мгновение. И снова, чтобы осуществить предначертанное судьбой, пришлось прибегнуть к хитрости. Мы с Селеной стояли в коридоре, дожидаясь лифта. Были там и другие люди. Наконец дверь лифта открылась, Селена вошла, а следом за ней и прочие. Демонстрируя преувеличенно рыцарское поведение, я пропустил вперед остальных и «случайно» не успел войти до того, как дверь закрылась. Лифт с Селеной поехал вниз, я остался в коридоре один. Время было рассчитано точно; спустя мгновение возникло ощущение внутренней теплоты, свидетельствующее о соприкосновении наших разумов — моего и (сейчас — п).

— Все дело в амулете, — сказал я. — Я получил это сообщение от…

И снова возникло ощущение полного одиночества.

Начиная с понедельника 12 октября на протяжении недели я вообще не получал никакой опережающей информации о изменениях на рынке ценных бумаг. Ни разу за последние пять лет я не был до такой степени отрезан от информации. Мимолетные контакты с (сейчас — п) и (сейчас +п) практически ничего не давали. Мы успевали сказать предложение-другое, обменивались несколькими торопливыми словами — и все. Конечно, каждый день случались моменты, когда я не находился в непосредственной близости от прекрасной Селены и, следовательно, мог принять сообщение. Хотя и я, и она были поглощены нашей взаимной страстью, мне удавалось время от времени оказаться за пределами двадцатифутового радиуса действия ее амулета. Беда в том, что моя возможность отправлять сообщения не всегда совпадала с возможностями (сейчас — п) и (сейчас +п) принять их. Мы оставались в связке с шагом в 48 часов, и, чтобы изменить этот шаг, требовались огромная дисциплинированность и весьма тщательная координация. Вот их-то обеспечить на данном отрезке времени мы и не могли. Ведь д ля любого контакта между нами требовалось, чтобы все мы в один и тот же момент находились на значительном удалении от Селены.

Я испытывал острое сожаление по этому поводу. И тем не менее общество Селены меня утешало. Дни и ночи приносили нам лишь радость и удовольствие, а когда уже совсем одолевала усталость, мы на пару часов проваливались в глубокий сон, приходили в себя, и все начиналось сначала. Я достиг пределов экстаза и верил, что она тоже.

Лишенный своего уникального преимущества, я на протяжении этой недели все же играл на рынке. Отчасти потому, что необходимость делать это превратилась в навязчивую идею. А отчасти по настоянию Селены.

— Тебе не стоит из-за меня забрасывать свою работу, — мурлыкала она. — Не хочу мешать тебе делать деньги.

Деньги. Я обнаружил, что они зачаровывали ее почти также сильно, как меня. Еще одно доказательство нашей общности. Она и сама много знала о рынке и в качестве восторженной зрительницы каждый день наблюдала за тем, как я перетасовываю свой портфель акций.

В понедельник рынок был закрыт: День Колумба. Во вторник, действуя на ощупь, во мраке — тошнотворное ощущение, — я продал «Аризонскую агрохимическую», «Объединенную Луну», «Восточную энергетическую компанию», «Западную офшорную» и сделал капиталовложения в «Меккано лизинг» и «Голографическое сканирование». К моей досаде, «Трибьюн» за среду принесла новости о том, что «Объединенная Луна» получила коммерческую концессию Коперника и в последний час торгов во вторник подскочила на 9 3/4 пункта. «Меккано лизинг», правда, дала отпор попытке захвата со стороны «Робомейшн» и поднялась на 4 1/2 пункта с тех пор, как я купил ее. Я поспешно связался со своим брокером и продал «Меккано», чье падение продолжилось и утром. Мои убытки составили 125 000 долларов плюс еще 250 000 долларов, которых я лишился, поторопившись продать «Объединенную Луну». После закрытия рынка в среду директора «Меккано лизинг» неожиданно объявили о процессе раздела корпорации пять за два и О специальных дивидендах один к десяти применительно к наиболее обесценившимся ценным бумагам. В результате «Меккано» восстановила все потерянное за вторник-среду и даже прибавила 5 пунктов.

Эти детали я от Селены утаил. Она видела лишь внешнюю, чарующую сторону моих действий: телефонные звонки, быстрые подсчеты, перемещения сотен тысяч долларов. Я скрывал от нее свои неудачи, опасаясь, что это может подпортить мой имидж.

В четверг, чувствуя себя как побитая собака и рассчитывая, что безопаснее оперировать дешевыми бумагами, я купил акции «Юго-Западной энергетической», 10 000 по 38, всего за несколько часов до взрыва принадлежащей ЮЗЭ магнитогидродинамической генераторной станции в Лас-Крусес. Этот взрыв уничтожил половину округа и откусил от моих инвестиций 90 000 долларов, когда акции ЮЗЭ в конце концов поступили в продажу в пятницу, с небольшой задержкой начала торгов. Я продал их Позже пришло сообщение, что страховка станции покрывает все. ЮЗЭ набрала потерянное, а вот «Голографическое сканирование» упала на 11 1/2, что стоило мне 140 000 долларов. Я не знал, что дочерняя компания «Голографического сканирования» была главным страховщиком ЮЗЭ на случай катастрофы.

Короче говоря, за эту неделю я потерял более 500 000 долларов. Мои брокеры были в шоке. Я имел у них репутацию непогрешимого. Большинство из них разбогатело, просто на свой страх и риск копируя мои финансовые операции.

— Дорогой, что случилось? — спрашивали они меня.

На следующей неделе мои убытки достигли 1 250 000 долларов. И по-прежнему никаких новостей от (сейчас +п)! Брокеры намекали, что мне нужен отпуск. К этому времени даже Селена знала, что я проигрываю по-крупному. Любопытно, но мои неудачи, казалось, лишь воспламенили ее страсть. Может, потому, что из-за серьезных потерь я приобрел трагический, «байроновский» вид.

Мы проводили вместе неистовые дни и еще более неистовые ночи. Я жил в пульсирующем тумане сладострастия. Куда бы мы ни шли, везде к нам было приковано всеобщее внимание. От нас исходило сияние, испускаемое только истинными влюбленными. Мы излучали полный спектр удовлетворенности и счастья.

При этом я продолжал терять миллионы.

Чем больше я терял, тем безрассуднее действовал на бирже — и, соответственно, лишь усугублял свое положение.

Если так будет продолжаться и дальше, мне угрожала реальная опасность разориться.

Я должен был оторвать себя от Селены.

Понедельник, 26 октября. Селена приняла снотворное и уснула крепким сном; ближайшие два часа смоют ее усталость, накопившуюся за три разгульных дня и ночи без отдыха. Я же лишь сделал вид, что принимаю снотворное. Как только она уснула, я встал. Оделся. Упаковал вещи. Нацарапал ей записку. «Деловая поездка. Скоро вернусь. Люблю, люблю, люблю, люблю». И успел на дневную ракету до Стамбула.

Минареты, мечети, византийские храмы. Накачавшись снотворным, следующие полтора дня я провел в постели и самым банальным образом дрых. Когда я окончательно проснулся, прошло ровно сорок восемь часов с тех пор, как я расстался с Селеной. Одиночество! Горькое одиночество! Однако почти сразу же я ощутил в сознании присутствие (сейчас +п).

— Запиши, что я скажу, — бесцеремонно бросает он. — Купи пять тысяч ФСП, восемьсот ККГ, сто пятьдесят ОЛ, двести Т, тысячу ТКН, сто БВИ. Продай двести БА, пятьсот УСМ, двести ЛОК. Понял? Прочти, что записал.

Я читаю и тут же бросаюсь к телефону. Меня ничуть не волнует, какие конкретно компании стоят за перечисленными сокращениями. Раз (сейчас +п) говорит, что это надо сделать, я делаю.

Спустя полтора часа из коммутатора раздается:

— К вам мисс Хыоз, сэр.

Она выследила меня! Полная катастрофа!

— Скажите, что меня нет, — отвечаю я, бегу на крышу й улетаю на вертолете.

Потом коммерческим рейсом отправляюсь в Тель-Авив. Снимаю номер в «Хилтоне», оставляю категорические инструкции «Не беспокоить!». Ем в номере, туда же мне каждый день приносят «Гералд трибьюн» и ни по какому другому поводу не беспокоят.

Изучаю ситуацию на рынке. В пятницу мне удается дотянуться до (сейчас — п).

— Запиши, что я скажу, — бесцеремонно бросаю я. — Купи пять тысяч ФСП, восемьсот ККГ, сто пятьдесят ОЛ, двести Т…

Потом я звоню брокерам. Закрываю длинные позиции среды, выкупаю краткосрочные ценные бумаги. Прибыль выше миллиона. Потери компенсированы. Но мне ужасно недостает Селены.

Уик-энд провожу в номере отеля, в мучительном одиночестве.

Понедельник. Возникает (сейчас +п) из среды с новыми инструкциями. Я все выполняю. Во время ленча под крышкой ячменного супа плавает записка от Селены.

«Дорогой, почему ты бегаешь от меня? Я люблю тебя все сильнее. С.»

Прикинувшись коридорным, покидаю отель и еду в Каир». Напряженный, взвинченный, присоединяюсь к группе туристов, осматривающих пирамиды, хотя во многом выпадаю из общего ряда. Экскурсия организована евреями, обслуживание нормальное. Запираюсь в отеле. «Гералд трибьюн» мне доставляют. В среду посылаю инструкции себе из понедельника, (сейчас — п). И жду инструкций из пятницы, от (сейчас +п). Вместо этого передача оборачивается ничем — шум, помехи. Что происходит? Куда теперь бежать? В Бразилию, Макмурдо-саунд[13], Анкоридж, Иркутск, Маоград? Она везде найдет меня. У нее свои источники. Для того, у кого есть воля, не существует тайн. Как она находит меня?

Она находит меня.

Записка: «Жду тебя на "Абу-Симбел". Будь там в пятницу днем, или на закате я брошусь с крыши. Люблю. В отчаянии. С.»

Я проиграл. Она меня разорит, но без нее я не могу.

В пятницу я отправляюсь к «Абу-Симбел».

Она стояла наверху, такая соблазнительная в развевающемся на ветру белом хлопчатобумажном платье.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она.

— Что еще мне оставалось?

Мы поцеловались. Ее гибкое тело воспламенило меня. Солнце медленно опускалось.

— Почему ты бегаешь от меня? — спросила она. — Что я делаю не так? Почему ты разлюбил меня?

— Я не разлюбил тебя.

— Тогда… почему?

— Ладно, я открою тебе тайну, о которой неизвестно ни одному человеку.

Слова хлынули потоком. Я рассказал ей все. О том, как обнаружил свой дар, о раннем периоде хаотических передач из других времен, о сложности жизни на час впереди времени, на час позади времени и одновременно в настоящем. На то, чтобы развить мой дар, ушли месяцы тренировок. Упорная борьба за расширение области экстрасенсорного восприятия до пяти часов, десяти, двадцати четырех, сорока восьми. Радость от беспроигрышной игры на рынке. Сложная система биржевых спекуляций; ограничения, которые приходится накладывать на себя, чтобы не обанкротить весь мир; удовольствие владеть огромным состоянием. И одиночество. И незабываемый вечер, когда я встретил ее.

— Когда я с тобой, ничего не получается, — закончил я. — Я не могу связываться со своими другими «я». За последние две недели я потерял миллионы, играя на рынке обычным способом. Ты разоряешь меня.

— Амулет, — прошептала она. — Это делает он. Поглощает пси-энергию. Подавляет пси-поле.

— Я так и думал. Но никто никогда не слышал о такой вещи. Откуда он у тебя, Селена? Зачем ты носишь его?

— Я получила его далеко, далеко отсюда. И ношу, чтобы защитить себя.

— Защитить от чего?

— От своего собственного дара. От своего ужасного дара, от своего кошмарного дара, от своего проклятого дара. Однако если приходится выбирать между амулетом и любовью, то это даже не выбор. Я люблю тебя, Арам, люблю тебя, люблю тебя!

Она стиснула металлический диск, сорвала его с цепочки и бросила вниз, на песок. Вспыхнув в сумеречном вечернем свете, он исчез.

Мгновенно я почувствовал возвращение (сейчас — п) и (сейчас +п).

А вот Селена исчезла.

Час я в одиночестве простоял на верхушке «Абу-Симбел», неподвижный, сбитый с толку, ошеломленный. Внезапно Селена вернулась, сжала мою руку и прошептала:

— Быстро! Пошли в отель!

— Где ты была?

— В следующем вторнике. Меня швыряет туда и обратно во времени.

— Что?

— Амулет гасил эти броски, удерживал меня в настоящем; Мне подарил его в две тысячи четыреста пятьдесят девятом году нашей эры человек, которого я хорошо знала там и который очень заботился обо мне. Это был его прощальный подарок. Он сделал его, понимая, что мы никогда больше не вcтретимся. Но теперь…

Она исчезла и отсутствовала восемнадцать минут.

— Теперь я была в прошлом вторнике. Позвонила сама себе и сказала, что ты поедешь сначала в Стамбул, потом в Тель-Авив и потом в Египет. Понимаешь, как я находила тебя?

Мы торопливо зашагали к ее отелю на берегу Нила. Занялись любовью, и за мгновение до кульминации я остался в постели один. Тут же со мной заговорил (сейчас +п).

— Она была здесь со мной, а теперь возвращается к тебе»

Появилась Селена.

— Я была в…

— В ближайшем воскресенье. Знаю. Ты совсем не можешь контролировать свои перемещения?

— Нет. Меня свободно бросает туда и обратно. Когда набирается достаточно мощная инерция, размах колебаний может составлять столетия. Это настоящая пытка, Арам. Жизнь, не имеющая ни упорядоченности, ни структуры. Держи меня крепче!

Мы неистово закончили то, что не успели прежде. И лежали без сил, тесно обнявшись, тяжело дыша.

— Что нам делать? — воскликнул я. — Я не могу допустить, чтобы ты вот так моталась туда и обратно!

— Придется. Я не могу допустить, чтобы ты разорился!

— Но…

Она исчезла.

Я встал, оделся и торопливо вернулся к «Абу-Симбел». В предрассветные часы я ползал по берегу Нила, обыскивая и даже просеивая песок. Когда солнце окрасило розовым вершины гор, я нашел амулет и побежал в отель. Появилась Селена.

— Надень его, — приказал я.

— Не могу. Не могу я лишить тебя…

— Надень его.

Она исчезла. (Сейчас +п) сказал:

— Не волнуйся. Все сработает отлично.

Селена вернулась.

— Я была в пятнице, но не в следующей, а через одну. У меня появилась идея, как все уладить.

— Никаких идей. Надень амулет.

Она покачала головой.

— Я принесла тебе подарок.

Она вручила мне «Гералд трибьюн», датированную пятницей на следующей неделе. И снова исчезла. Вернулась с газетой от 19 ноября. Глаза Селены восторженно сияли. Опять исчезла. Следующий номер газеты был от 8 ноября. Потом от 4 декабря. От 11 ноября. От 18 января 1988 года. От 11 декабря. От 5 марта 1988 года. От 22 декабря. От 16 июня 1997 года. От 14 декабря. От 8 сентября 1990 года.

— Хватит! — закричал я. — Хватит!

Груда газет росла.

— Я люблю тебя. — Тяжело дыша, Селена протянула мне прозрачный кубик высотой в дюйм. — Это «Уолл-стрит джорнал» от девятнадцатого мая две тысячи двести шестого года. Достать механизм, который читает его, я не смогла. Извини.

Она исчезла. И, возвращаясь снова и снова, принесла множество «Гералд трибьюн» за самые разные даты в пределах 1988–2002 годов. Потом микропленку. И наконец рухнула, совершенно без сил.

— Дай мне амулет. Он должен находиться в пределах двенадцати дюймов от тела, чтобы нейтрализовать поле.

Я положил диск в ее протянутую ладонь.

— Поцелуй меня, — пробормотала Селена.

Итак. Она носит амулет, и мы неразлучны. Я не контактирую со своими другими «я». Делая инвестиции, я просто консультируюсь с нужной газетой из той груды, которую натаскала Селена. Я уменьшил их до размера мини-капсулы и прячу внутри своего кольца, украшенного драгоценным камнем. На всякий случай Селена носит его дубликат.

Мы очень счастливы. Мы очень богаты.

Есть лишь одна проблема. Ни я, ни она не используем тот дар, с которым родились. Как известно, эволюция ничего не делает просто так; она не развила бы у нас эти дары, если бы не было нужды ими пользоваться. Чем мы рискуем, нарушая планы эволюции?

Мне очень недостает своей силы, которую разрушает амулет. Даже общество великолепной Селены не в полной мере компенсирует потерю той гармонии, которую создавали (сейчас — п), (сейчас), (сейчас +п).

Я мог бы, конечно, просто организовать дело таким образом, чтобы каждый день расставаться с Селеной на час в один момент, на час в другой и возобновил» наш контакт. Я мог бы даже продолжать играть на рынке, как прежде, в течение часа раз в каждые двое суток, проводя передачу вне пределов досягаемости амулета Селены. Однако по-настоящему мне недостает непрерывного контакта, постоянного присутствия моих других «я». Чтобы я сохранил этот постоянный контакт, Селена должна метаться во времени. Или нам нужно расстаться.

Хотелось бы мне также найти способ сделать так, чтобы ее дар стал не проклятием, а радостью.

Может ли экстрасенсорный дар передаваться при очень близком общении? Еще конкретнее: может ли Селена передать свой дар мне? Я без устали работаю над этим, и она помогает мне. Не далее как сегодня я почувствовал крошечное смещение в будущее, не дольше микросекунды; а потом такое же смещение в прошлое. По словам Селены, я определенно казался как бы нечетким, расплывающимся.

Кто знает, добьемся ли мы успеха?

Мне кажется, да. Мне кажется, любовь победит. Мне кажется, я овладею секретом Селены — и мы с ней будем координировать свои исчезновения, будем перемещаться во времени как одно целое, будем, рука в руке, проноситься сквозь тысячелетия.

Молись за нас, (сейчас +п), брат мой, мое второе «я», и, возможно, в один прекрасный день я приду к тебе и мы пожмем друг другу руки.

На большой дороге

© Перевод О. Зверевой

Лист, удобно растянувшийся рядом с Тенью на груде шкур в уютном отсеке воздушного фургона, услышал, как пошел дождь, и скривился. Похоже, скоро ему придется вставать и брать в руки поводья. Если дождь именно тот, о каком он подумал.

Шел девятый день с тех пор, как Зубы начали опустошать восточные провинции. Воздушный фургон с четверкой беглецов, спасающихся от свирепых захватчиков, на предельной скорости плыл над Паучьей дорогой где-то между Тептисом и Ребром Северянина, направляясь на запад. Беспокойный низкорослый Жало сидел в кабине возницы, посылая мысленные команды шестерке живых кошмаров — черных кобыл, которые тянули повозку. Дюжий Венец не показывался на глаза — наверное, придумывал, как отомстить Зубам; именно этим он и занимался большую часть времени. Так что Лист с Тенью могли полежать спокойно — если бы не этот дождь.

Лист слушал, как яростно барабанят капли по туго натянутому тенту из жилистой кожи прутовиков, и понимал, что это не просто дождь, а мерзкий пурпурный ливень, отравляющий юз-дух и выгоняющий безногих пауков на охоту. Жало не сможет вести фургон под пурпурным ливнем.

«Вот неудача», — подумал Лист, теснее прижимаясь к мягкой пушистой голубой Тени.

Чуть погодя он услышал встревоженное фырканье кошмаров. Фургон дернулся и затрясся. Ага, так и есть: пурпурный дождь и безногие пауки. Вот и отдохнул.

Нет, он не отказывался-выполнять свою часть работы. Но его смена закончилась всего полчаса назад. Он заслужил отдых. Если Жало не может вести фургон в такую погоду, да и Тень тоже — Тень никогда не управлялась с кобылами под пурпурным дождем, — то Венец должен бы сам взяться за вожжи. Но, разумеется, не возьмется. Это был его фургон, и Венец ни разу не садился на место возницы.

— У меня всегда были низшие, чтобы вести фургон, — заявил Венец десять дней назад. Тогда они стояли на главной площади Святого города, а в предместьях горели костры Зубов.

— Все твои низшие сбежали, не дожидаясь хозяина, — напомнил Лист.

— Ну так что? Всегда найдется, кому быть возницей.

— Я должен стать твоим низшим? — невозмутимо спросил Лист. — Помни, Венец, я из рода Чистого Потока.

— Приятель, я вижу это по твоему лицу. Но зачем затевать философский диспут? Вот мой фургон. Захватчики будут здесь уже к ночи. Если хочешь поехать со мной на запад, то это мое условие. Если оно не по вкусу — ладно, оставайся и надейся, что Зубы тебя помилуют.

— Договорились, — сдался Лист.

Так он и попал в фургон вместе с Жалом и Тенью, и управлять повозкой должны были они трое, без Венца. Лист чувствовал себя униженным такой сделкой, ставящей его вровень с низшими, — но что ему оставалось делать? Он был один, вдали от своего народа, он потерял все свои деньги и имущество. Его ждала неминуемая гибель от полчищ Зубов, налетевших на восточные земли. Вот он и принял условие Венца. Аристократ лучше, чем кто бы то ни было, знает искусство уступчивости. Конечно, пока возможно, надо сопротивляться унижению, но потом прими его, прими, прими… Противиться неизбежному — это глупость и позерство. Лист принадлежал к высшей касте, Чистому Потоку, и с детства его приучили быть гибким, как ива под ветром, свободно склоняться по воле Души. Гордыня — опасный грех, равно как и упрямство, но опасней всего глупость. Вот он и работал, пока Венец бездельничал. Но всему есть предел: Лист подозревал, что вскоре его терпение лопнет.

В первую ночь, когда их отделяло от Зубов только две речушки, а в небе металось зарево страшных пожаров в Святом городе, беглецы сделали короткую остановку, чтобы набрать желейных дынь на брошенном поле. И пока они, сидя на корточках, поглощали спелые сочные плоды, Лист поинтересоваяся у Венца:

— Что будешь делать, когда уйдешь от Зубов на ту сторон* Средней реки?

— У меня есть дальние родичи в низине, — ответил Венец. — Я пойду к ним и расскажу, что случилось с народом Темного Озера на востоке. Уговорю взяться за оружие и изгнать Зубов обратно в ледяную пустыню, откуда они и заявились. Это будет армия освобождения, Лист, и я ее возглавлю. — Венец вытер залитый соком подбородок. — А у тебя какие планы?

— Ну, не такие большие. Я тоже буду искать родичей, но не для создания армии. Я просто хочу вернуться к Внутреннему морю, к своему народу, и снова жить в спокойствии. Я так давно не был дома… Сейчас самое время вернуться. — Лист взглянул на Тень. — А ты? Чего ты хочешь?

— Просто идти с тобой — куда угодно.

Лист улыбнулся.

— А ты, Жало?

— Выжить. Всего лишь выжить.

Человечество изменило мир, и этот мир, в свою очереди изменил само человечество. Каждый день фургон привозил беглецов к какому-нибудь новому незнакомому народу. Все эти племена считали себя потомками старинного рода, пусть одни могли дышать под ведой, у других кожа была жесткой и темной, а у третьих росло несколько пар рук. Тем не менее все они были людьми. Во всяком случае, так они утверждали.

«Если вы называете себя людьми, — решил Лист, — то и я буду так называть».

Но все равно тут была своя градация. Лист, принадлежавший к Чистому Потоку, считал себя более человеком, чем те, кто встречался по дороге, и даже более человеком, чем три его попутчика. Иногда он подумывал, что Венец, Жало и Тень очень отличаются от настоящих людей. Мир населяли самые разные племена — и в этом не бьио ничего плохого. Если только одни не начинали вредить другим. Листа научили уважать всех и каждого, даже низших. Несомненно, его спутники не были низшими — они относились к средним кастам, но все-таки недотягивали до уровня Листа. Венец, наиболее рослый, сильный и вспыльчивый из них, был из народа Темного Озера. Тень происходила из племени Танцующих Звезд и была самой изящной и гибкой по натуре из их четверки. И единственной женщиной в фургоне. Жало, выходец из народа Белого Кристалла, отличался быстротой ума и тела, подвижностью и неуловимостью.

«Ну и компания подобралась», — подумал Лист.

Но в тяжелые времена выбирать попутчиков не приходится. Он не жаловался. Оказалось, что со всеми из них можно ужиться, даже с Венцом. Даже с Венцом.

Фургон остановился, как будто натолкнулся на препятствие. Послышался стук копыт, бьющих по мокрому грунту, к нему добавились высокие резкие крики Жала и угрожающий рев Венца, а потом — серия приглушенных свистящих взрывов. Лист неодобрительно покачал головой:

— Тратить боеприпасы на безногих пауков…

— Может, они напали на лошадей, — предположила Тень. — У Венца горячая голова, но он же не глуп.

Лист нежно погладил ее по бедру. Тень старалась всегда быть доброй. Раньше он никогда не влюблялся в Танцующую Звезду, хотя они всегда ему нравились. Это были стройные создания с тонкими, как у птиц, костями и маленькой грудью. От самых лодыжек до хохолков на голове их покрывал густой мех цвета зимних сумерек. Голос у Тени был мелодичный, а движения изящными — прямая противоположность Венцу.

Тут появился Венец, огромный и неповоротливый. Он продрался сквозь блестящие, расшитые бисером занавески, ввалился в отсек и свирепо уставился на Листа. Даже если все шло хорошо, Венец казался разозленным — может, из-за глаз, которые, в отличие от глаз и Листа и большинства других, с обычными белами, были ярко-красного цвета. Настоящий гигант — раза в два шире Листа, да еще и раза в полтора выше, хотя люди Чистого Потока были отнюдь не из мелких. Зеленовато-пурпурная кожа Венца лоснилась и походила на отполированную бронзу, а волос вообще не было. Он представлялся скорее массивной намасленной статуей гладиатора, чем живым существом. Руки его свисали ниже колен и оканчивались ладонями размером с вместительную корзину — отличные орудия убийства. Лист встретил его самой учтивой улыбкой, на какую только был способен. Венец, не улыбнувшись в ответ, пробурчал.

— Ты лучше опять возьми вожжи, Лист. Дорога превратилась в сплошное болото. Лошадям нелегко. Пурпурный дождь..

За девять дней пути Лист привык подчиняться грубым приказам Венца. Вот и теперь он, отстранившись от Тени, уже начал было вставать, как вдруг терпение его лопнуло.

— Моя смена только что закончилась!

Венец сверкнул глазами:

— Знаю. Но Жало не может управлять фургоном в таком хаосе. Я только что прикончил стаю мерзких пауков. Если мы тут застрянем, наползут новые.

— И что?

— Прекрати выкобениваться, Лист!

— Знаешь, я не желаю так быстро снова браться за вожжи.

— Думаешь, Тень может справиться в такой ливень? — холодно спросил Венец.

Лист застыл. Венец был мрачнее тучи, он с трудом сдерживал ярость, и собственное упорство могло обернуться для Листа большими неприятностями. Такая непреклонность шла вразрез со всеми его принципами, но он не собирался уступа» и даже находил в этом какое-то извращенное удовольствие Лист решил рискнуть и посмотреть, как далеко может зайти Венец. Он с вызовом сказал:

— Ты сам можешь взять в руки вожжи, приятель.

— Лист! — в ужасе прошептала Тень.

Лицо Венца стало убийственным. Темные блестящие щеки надулись, глаза вспыхнули, как раскаленный металл, кулаки сжимались и разжимались, в бешенстве хватая воздух.

— Что за бред? Мы же договорились, Лист! Или ты решил, что Чистый Поток выше таких пустяков?

— При чем здесь это, Венец? Я ведь не говорю, что моя принадлежность к Чистому Потоку избавляет от работы. Просто я устал и заслужил отдых.

Тень мягко произнесла:

— Лист, никто не отрицает, что тебе нужен отдых. Но Венец прав, я не могу вести фургон в пурпурный дождь. Если б могла — повела бы. И Жало не может. Остаешься только ты.

— И Венец, — упрямо сказал Лист.

— Только ты, — прошептала Тень. Она всегда старалась уладить споры, — Иди, Лист, пока чего-нибудь не стряслось. Как это все на тебя не похоже…

Но Лист был намерен стоять на своем, как бы опасно это ни было. Он помотал головой и сказал:

— Нет. Веди ты, Венец.

Венец с трудом прохрипел:

— Не зли меня. Мы же договорились!

Лист утратил всю сдержанность, присущую народу Чистого Потока.

— Договорились? Я согласился на то, чтобы делать свою часть работы, но не на то, чтобы меня дергали, когда я отдыхаю! В то время как…

Венец пнул низкий плетеный табурет с такой силой, что сломал его. Он клокотал от ярости, на шее пульсировали вздувшиеся вены. Тем не менее он еще сдерживал себя.

— Убирайся отсюда сейчас же, Лист, или, видит Душа, я отправлю тебя во Всеединое!

— Отлично, Венец. Убей меня, если хочешь. И кто же тоща поведет твой треклятый фургон?

— Позабочусь потом.

Венец шагнул к нему, хватая ртом воздух и сжимая кулаки.

Тень резко толкнула Листа под ребра:

— Это уже неразумно.

Он согласился. Он проверил Венца и получил ответ: тот точно не уступит. Что ж, пора идти на попятную, ведь Венец и убить может. Громадный хозяин фургона навис над ним, воздев свои лапищи, как будто желая обрушить их на голову Листа. Тот поднял руки, скорее признавая поражение, а не защищаясь:

— Погоди. Хватит, Венец. Я поведу.

Венец уже и так опустил руки. Он смог сдержать свой убийственный удар, но при этом потерял равновесие и тяжело качнулся к борту фургона. Потом неуклюже выпрямился, медленно покачал головой и тихо произнес с угрозой:

— Больше так не делай, Лист.

— Это все дождь, — вставила Тень. — Пурпурный дождь. Все ведут себя странно в пурпурный дождь.

— Даже если и так. — Венец уселся на груду шкур, с которой поднялся Лист. — В следующий раз,'Лист, ты так просто не отделаешься. А теперь — вперед. Ступай!

Лист кивнул и взглянул на Тень:

— Пошли со мной.

Она промолчала, и по лицу ее скользнула тень страха.

— Возница делает свое дело без посторонней помощи, — проворчал Венец. — И ты, Лист, это знаешь. Ты что, все еще испытываешь мое терпение? Если так, то скажи прямо, и я хоть буду знать, с кем имею дело.

— Я просто хочу посидеть с кем-то, раз мне снова вести.

— Тень останется здесь.

В отсеке повисла тишина. Тень дрожала.

— Ладно, — наконец согласился Лист. — Тень останется здесь.

— Я немного пройдусь с тобой, — сказала Тень, бросив робкий взгляд на Венца. Тот нахмурился, но промолчал.

Лист вышел из пассажирского отсека. Тень последовала за ним. Там, в узком коридоре, ведущем к центральному салону, Лист остановился. Его била дрожь. Он привлек к себе Тень, и она тесно прижалась к нему своим хрупким тельцем. Они обнялись, крепко и страстно.

Когда Лист разжал руки, Тень спросила:

— Зачем ты старался его разозлить? На тебя это не похоже, Лист.

— Мне просто не хотелось так быстро возвращаться к поводьям.

— Знаю.

— Я хочу быть с тобой.

— Ты будешь со мной чуть попозже. Глупо было спорить с Венцом. У тебя же не было выбора. Тебе все равно пришлось бы вести.

— Почему?

— А то ты не знаешь. Жало не может. Я тоже не могу.

— А Венец?

Она как-то странно взглянула на него:

— Венец? Чтобы Венец взял в руки вожжи?

Из пассажирского отсека донесся гневный рык Венца:

— Ты собираешься торчать там весь день, Лист? А ну, вперед! Тень, давай сюда!

— Иду! — крикнула она.

Лист на миг задержал ее:

— Почему бы и нет? Почему он не мог бы вести? Может, он и гордец, но не настолько же.

— Как-нибудь потом, — сказала Тень и подтолкнула его. — Иди же. Иди. Тебе надо вести фургон. Если будем стоять на месте, на нас нападут пауки.

На третий день пути на запад они добрались до селения Переменчивых. Многие земли, по которым они проезжали, были запущены, хотя Зубы до них еще не добрались. Но жизнь Переменчивых текла своим чередом, как будто в соседних провинциях ничего и не происходило. Это были угловатые голенастые люди с землистой, с зеленым оттенком кожей. Они уступали средним кастам; но стояли над низшими. Этот народ обладал даром перевоплощения — по своей воле Переменчивые могли постепенно размягчать кости и за неделю разительно менять собственную внешность. Впрочем, Лист не заметил ничего такого, разве что несколько детей совершали какие-то странные превращения: у одного руки были, по-видимому, без костей и свисали как плети, у другого до безобразия раздулись плечи, а третий превратил свои ноги в какие-то ходули. Взрослые обступили фургон, мягким воркованием выражая восхищение его красотой. Венец вышел поговорить с ними.

— Я собираю армию, — заявил он. — Вернусь через месяц-другой и приведу родичей из Низины. Будете сражаться в наших рядах? Вместе мы изгоним Зубов и вернем спокойствие в восточные провинции.

Переменчивые от души рассмеялись.

— Да как можно прогнать Зубов? — спросил старик с грязной копной синевато-белых волос. — На то была воля Души, чтобы они стали завоевателями, а никто не может противиться Душе. Зубы останутся в этих краях на тысячу тысяч лет.

— Их можно победить! — вскричал Венец.

— Они сметут все на своем пути, и никто их не остановит.

— Если вы так считаете, то почему не бежите?

— О, у нас еще есть время. Но мы уйдем задолго до твоего возвращения с армией. — (Послышались смешки.) — Зубы нам ничего не сделают. Мы тоже кое на что способны. Мы изменим внешность и ускользнем.

Венец не отступал:

— Мы можем использовать вас против них. У вас необычные способности. Если не хотите быть солдатами — станьте хотя бы шпионами. Мы отправим вас в лагерь Зубов, замаскированными под…

— Нас здесь не будет, — сказал старик, — и никто нас не отыщет.

На этом все и закончилось.

Когда воздушный фургон, управляемый Тенью, отъехал от селения Переменчивых, Лист спросил Венца:

— Ты и правда веришь, что можно одолеть Зубов?

— Я должен.

— Старик сказал, что приход Зубов был волей Души. Ты надеешься помешать ее воле?

— Ливень тоже юля Души, — негромко ответил Венец. — И тем не менее я делаю все, чтобы не промокнуть. И что-то не замечал, чтобы Душа была этим недовольна.

— Но тут другое. Ливень — это отношения между небом и землей. Мы тут ни при чем. И если хотим покрыть головы, то это ничего не меняет в происходящем. А вторжение Зубов — это отношения между племенами, изменение общественного устройства. Если смотреть отстранений, с точки зрения Души, то такое вторжение может быть необходимым процессом, оно имеет смысл, который нам не дано понять. Все события — это частицы какого-то единого целого, и одно явление уравновешивает, дополняет другое. Вот мы жили мирно, а вот пришло время набегов, понимаешь? А раз так — бороться бесполезно.

— Зубы ворвались в восточные провинции, — процедил Венец, — и погубили тысячи людей Темного Озера. Это все, что я думаю о необходимых процессах. Мое племя почти стерто с лица земли. Твое пока в целости и сохранности, живет на своих папоротниковых берегах. Мне помогут, и я буду мстить.

— Переменчивые смеялись над тобой. И другие будут смеяться. Никто не захочет драться с Зубами.

— У меня есть двоюродные братья в Низине. Если больше никто не захочет, они сами пойдут. Они захотят отплатить Зубам за людей Темного Озера.

— Но твои братья могут тебе сказать, что лучше уж отсидеться в безопасности. С чего бы им идти на восток погибать во имя мести? Разве даже самая кровавая месть воскресит кого-то из твоих соплеменников?

— Они будут драться, — заявил Венец.

— Не слишком-то на это рассчитывай.

— Если они откажутся, я сам вернусь на восток и буду сражаться один, пока меня не победят. Но не бойся за меня, Лист. Я уверен, что найду много желающих.

— Ну и упрямый же ты, Венец! Да, у тебя есть серьезная причина ненавидеть Зубов, как и у всех нас. Но стоит ли жертвовать своей единственной жизнью во имя ненависти? Не лучше ли смириться с этой бедой и жить себе за Средней рекой, забыв о желании обратить необратимое?

— Я знаю, что должен делать, — отрезал Венец.

Лист, опустив голову и ссутулившись, брел к кабине возницы, чувствуя, что нош так и просятся пнуть что-нибудь. Настроение у него было неважное. Он позволил себе разозлиться на Венца, что само по себе плохо. Но еще хуже было то, что он вообще позволил себе разозлиться, ведь злость — это отрава для сердца. Не воодушевляла даже красота фургона, а ведь обычно его радовало изумительное устройство этой повозки, ее изящная мебель, меховые портьеры с узорами, ленты из тонкой ткани, замысловатая резьба, красивые нити из сухих семян, кисточки, свисающие со сводчатого потолка. Но сейчас его не занимала эта красота. Нельзя было впускать злость в сердце-

Воздушный фургон был длиннее, чем цепочка из десяти лежащих мужчин Чистого Потока, и таким широким, что занимал почти всю дорогу. Над ним потрудились лучшие мастера из племени Дарителей Цветов. Несомненно, только Дарители Цветов могли создать такую красоту. Лист представил себе десятки хрупких человечков, усердно работающих в течение нескольких месяцев, с улыбками, но в полном молчании, представил их длинные тонкие пальцы, живые блестящие глаза. Человечки творили фургон так же, как кто-то творил бы стихи. На каркас пошло легкое и упругое крылатое дерево. Длинные светлые балки с поперечными широкими выпуклыми пластинами были скреплены бесцветным душистым растительным клеем и связаны гибкими прутьями, принесенными с южных болот. Этот искусно сделанный каркас был обтянут дублеными кожами прутовиков. Кожи крепились с помощью толстых желтых жил, вытянутых из хрящеватых тел тех же прутовиков. На пол пошло ночное цветковое дерево; темные доски были отполированы до блеска и мастерски подогнаны друг к другу. В конструкции фургона не было ни металла, ни искусственных материалов — только то, что дала природа. Фургон выглядел очень внушительно, но был легким, поистине воздушным — он перемещался на столбе теплого воздуха от магнитных роторов, расположенных под днищем. Пока вращается планета, будут вращаться и винты — и фургон мог без труда лететь над дорогой с помощью упряжки кобыл. Это был целый передвижной дворец, а не повозка, и куда бы он ни прибывал, везде вызывал восхищение. Фургон был любовью Венца, радостью Венца, состоянием Венца, его чудесной игрушкой. Наверняка ради его создания Венец многих отправил Во Всеединое — ведь раньше он зарабатывал себе на жизнь ремеслом наемного воина, заказного убийцы, подменяя на дуэлях богатых восточных князьков, слишком слабых или ленивых для того, чтобы самим защищать свою честь. Венец всегда выходил из схватки без единой царапины и получал хорошее вознаграждение, но теперь, с разгулом Зубов на восточных землях, этому пришел конец.

Лист никак не мог забыть о своей несдержанности. Он остановился, чтобы прийти в чувство, и закрыл глаза, ожидая, когда из глубины души зазвучит очищающая мелодия. Вскоре он услышал ее, настроился на эти звуки и позволил музыке очистить себя. Несправедливость Венца не имела теперь никакого значения. Лист снова стал самим собой, внимательным и спокойным, все понимающим и чутким.

Улыбаясь и насвистывая, он быстро прошагал по просторному, комфортабельному, светлому центральному салону, украшенному оружием Венца и прочими зловещими свидетельствами его боев, и вышел в коридор, который вел в кабину возницы.

Жало сидел, согнувшись в три погибели, с поводьями в руках. Белые Кристаллы были энергичным народом, но Жало сейчас казался выжатым досуха и полумертвым от усталости. Это был маленький жилистый человечек, узкоплечий и узкобедрый, с грубой кожей цвета воска, испещренной волосистыми родинками. Его едва заметные мышцы не производили впечатления, лицо было пористым, с крючковатым носом и крохотным подбородком, а из глубоких глазниц смотрели темные, обычно озорные глаза.

Лист тронул его за плечо:

— Все в порядке. Венец послал меня тебе на смену.

Жало слабо кивнул, но не сделал никакой попытки уступить место возницы. Он дрожал, как лягушка. Лист уже привык к стойкости напарника, но сейчас Жало явно упал духом и казался еще более хрупким, чем Тень.

— Давай иди, — тихо сказал Лист. — У тебя несколько часов для отдыха. Тень за тобой присмотрит.

Жало передернул плечами. Потом подался вперед и уныло посмотрел в выгнутое окно, заляпанное мутными пурпурными брызгами.

— Поганые пауки, — сказал он сиплым усталым голосом. — Мерзкий дождь. Слякоть. Взгляни на лошадей, Лист. Они умирают со страху, и я тоже. Мы все погибнем на этой дороге, Лист, если не от пауков, так от ядовитого дождя, коль не от дождя, так от Зубов, а не от Зубов, так еще от чего-нибудь. Тут нет другой дороги, только эта, понимаешь? Вот эта дорога, и мы привязаны к ней, как беспомощные низшие, и на ней и умрем.

— Мы умрем, когда наступит наш черед, как и все остальные, Жало, и ни минутой раньше.

— Наш черед уже наступает. Слишком рано. Слишком рано! Я чую, что духи смерти неподалеку.

— Жало!

Жало издал странный горловой звук, похожий на хриплый всхлип. Лист приподнял напарника, стащил с сиденья возницы и легонько подтолкнул к коридору. Жало казался совсем невесомым. Может, сейчас так и было — он обладал не одним удивительным талантом.

— Иди, — сказал Лист. — Отдохни немного, пока есть возможность.

— Как ты добр, Лист.

— И больше ни слова о духах.

— Хорошо, — кивнул Жало.

Лист смотрел, как напарник борется со страхом, отчаянием и усталостью. На мгновение Жало вроде бы справился с собой, к нему почти вернулась былая живость — но этот проблеск тут же исчез, и Жало, с бледной улыбкой прошептав слова благодарности, вышел из кабины.

Лист занял место возницы.

Окно кабины было затянуто тонкими упругими кусками кожи лучших прутовиков, тщательно подогнанными и совершенно прозрачными. За ним открывалось унылое зрелище. Косой дождь, темный, как кровь, хлестал по раскисшей земле, поднимая фонтанчики грязи. В воздухе витали синеватые испарения, превращаясь в волны темного клубящегося тумана, чей едкий запах уже начал просачиваться в фургон.

Лист вздохнул и взял поводья.

«Духи смерти, — подумал он. — Это одержимость. Бедняга Жало на грани помешательства».

И все же, обдумывая слова напарника, Лист понял: он и сам в эти дни ощущал нечто подобное. Была напряженность, было ощущение собственной управляемости, была одержимость. Одержимость. Как будто рядом парил некто невидимый, насмешливый и враждебный. Духи? Да нет — скорее, отзвук того, через что он прошел со времен первого набега Зубов. Он пережил крах процветающей развитой цивилизации. А сейчас ехал по странному миру, покрытому пеплом и сорной травой. Может, он и был одержим — тяжестью еще не отмершего прошлого, памятью о потерях.

Обряд изгнания духов, сдается, будет к месту.

Лист тихонько произнес:

— Духи, если вы тут есть, то выслушайте меня. Убирайтесь из кабины. Это приказ. Мне нужно работать.

Он рассмеялся, покрепче взялся за поводья и приготовился править упряжкой своих кошмаров.

Ощущение чьего-то незримого присутствия стало непреодолимым.

Лист чувствовал, как что-то полуосязаемое охватило его и начало засасывать.

Это туман, сказал он себе. Темно-синий туман, что плещет в окно и плотно окутывает фургон. Или нет? Некоторое время Лист сидел, не шевелясь, и вслушивался — вокруг царила тишина. Он выпустил из рук вожжи, повернулся и внимательно осмотрел кабину. Никого. Зачем так нервничать?

Но тревога не уходила, и это были уже не шутки. Страхи Жала заразили его и плодили новые, они все росли и росли, и Лист был бессилен перед ними. Но в таком состоянии просто невозможно вести фургон! Нужно успокоиться, и только тогда получится впасть в транс, необходимый для того, чтобы править кошмарами. А пока он затылком чувствует чей-то колючий взгляд, транса ему не видать.

«Дождь, — подумал Лист. — Этот отвратительный дождь. Он кого угодно сведет с ума».

Он четко и твердо произнес:

— Я говорю серьезно. Покажитесь — и убирайтесь из кабины.

Тишина.

Он снова взял в руки поводья.

Бесполезно. Ему не сосредоточиться. Он знал много способов, позволяющих сконцентрироваться, привести себя в полнейшее душевное равновесие, но удастся ли добиться этого сейчас, когда его не отпускает непонятная тревога? Нужно было попытаться. Он должен справиться. Фургон и так слишком долго стоял на месте.

Лист собрал в кулак всю силу воли, постепенно восстановил внутреннее спокойствие и заставил себя погрузиться в транс.

Казалось, все шло как надо. Тьма поманила его. Он стоял на пороге. И уже шагнул было внутрь.

— Что за дурак, что за глупый дурак. — Бесстрастный голос, внезапно прозвучавший из пустоты, вгрызся в уши подобно иглозубым мышам Белой пустыни.

Транс улетучился. Лист вздрогнул, как от удара, и выпрямился. От возбуждения его глаза горели, а лицо залил румянец.

— Кто здесь?

— Положи поводья, приятель. Ехать дальше по этой дороге — только зря время тратить.

— Выходит, ни я, ни Жало не сошли с ума. Тут и правда кто-то есть!

— Дух! Да, дух, дух, дух! — На него обрушился ливень хохота.

Лист почувствовал облегчение. Лучше уж дух, чем фантазия собственного помутившегося сознания. Сумасшествия он боялся гораздо больше, чем каких-то невидимок. К тому же он догадывался, кто это такой.

— Ты где, дух?

— Поблизости. Вот здесь. И здесь. И здесь. — Голос раздавался поочередно из разных углов кабины.

Невидимое создание запело. Это пение, писклявое, с завываниями, немузыкальное, выводило Листа из себя. Он по-прежнему никого не видел, хотя прищурился и старательно обводил взглядом всю кабину. Правда, несколько раз ему что-то почудилось: легкое розовое облачко, скользящее вдоль стен… бледный туман, возникающий то в одном, то в другом месте… едва уловимая масляная пленка, какая бывает на воде… Но как только он начинал вглядываться, смутное образование исчезало.

— И долго ты уже едешь с нами? — наконец поинтересовался Лист.

— Достаточно долго.

— Забрался в фургон в Тептисе?

— А он так называется? — делано удивился дух. — Я и забыл. Трудно все упомнить.

— В Тептисе, — повторил Лист. — Четыре дня назад.

— Может, это был и Тептис. Глупец! Не видишь ничего дальше собственного носа!

— С чего это ты обзываешься?

— Ты едешь мертвой дорогой, глупец, и не собираешься свернуть. — Послышался тихий смешок. — Ты считаешь меня духом, Чистый Поток?

— Я знаю, кто ты.

— Ну и мудрым же ты стал!

— Какой жалкий призрак! Какая несчастная блуждающая тень! Покажись, дух.

Хохот раскатился по всей кабине. А потом возле самого уха Листа сказали:

— Дорога, выбранная тобой, уже убита — там, дальше. Мы тебе об этом уже говорили, когда ты приходил к нам, но ты все равно продолжаешь по ней ехать, К чему такое безрассудство?

— Почему бы тебе не показаться? Воспитанному человеку как-то неловко разговаривать с воздухом.

Через несколько мгновений дух, проявив любезность, слегка обозначил себя. Перед Листом возникло дымчатое малиновое пятно, в котором угадывались расплывчатые, иллюзорные черты — словно луч света упал на туманный экран. Листу показалось, что он различает редкую белую бороду, колючие сверкающие глаза, тонкие изогнутые губы — отталкивающее лицо — и призрачные очертания туловища. Вдруг пятно вспыхнуло алым, и на миг фигура стала отчетливой. Перед Листом, неприятно ухмыляясь, стоял худой, ссохшийся, весь какой-то сморщенный старик. Почти тут же фигура вновь стала туманом, а потом исчез и туман.

— Я помню тебя по Тептису, — сказал Лист, — Ты был в палатке Незримых.

— Что ты будешь делать, когда доедешь до того места, где дорога умерла? Перелетишь через него? Пророешь подземный ход?

— Ты уже спрашивал в Тептисе. Я отвечу так же, как ответил тогда хозяин этого фургона. Мы пойдем вперед, есть ли там мертвое место или нет. Здесь только одна дорога.

Они приехали в Тептис на пятый день пути. Это был большой торговый город, настоящие ворота на запад. Он стоял в том; месте, где одна большая река впадала в другую и где сходилось, множество торговых путей. В счастливые времена кого только; не было в Тептисе: люди Чистого Потока и Белого Кристалла, Дарители Цветов и Песчаные Скульпторы, и еще дюжина других племен. На улицах стояла толкотня, все что-то покупали и продавали, продавали и покупали, но в основном Тептис был городом Пальцев, касты торговцев. Там жили тысячи и тысячи этих предприимчивых толстяков.

В тот день, когда воздушный фургон Венца добрался до Теп-тиса, почти весь город был охвачен пожарами, так что Венец со спутниками расположились поблизости, на широкой равнине, которую рассекал ручей. Беженцы разбили там лагерь, и на лугу в беспорядке были разбросаны черные, золотистые и зеленые палатки. Лист и Венец пошли узнать новости.

— А Зубы учинили разбой и в Тептисе?

— Нет, — ответил им сгорбленный старик из Песчаных Скульпторов.

По слухам, Зубы все еще были далеко на востоке, разоряя прибрежные города.

— А что это за пожары?

Старик покачал головой. Его силы были на исходе. Или его терпение. Или любезность.

— Если хотите еще что-то узнать, — сказал он, — спросите у этих. Они все знают.

И он показал на палатку напротив.

Лист заглянул в палатку, но никого там не обнаружил. Однако, присмотревшись, заметил, что по ней перемещаются вертикальные тени, какие-то почти неуловимые для глаза фигуры. Разглядеть их можно было только благодаря игре света, вызванной движением этих призрачных созданий. Они пригласили его войти, и Венец пошел. В дымном свете разведенного в палатке костра они были заметнее: семь-восемь Незримых, таинственных кочевников, которые могли заставить лучи света огибать или проходить сквозь их тела и потому оставались почти невидимыми. Лист, как и любой из тех, кто не был Незримым, чувствовал себя среди них неуютно. Никто им не доверял, никто не мог предугадать их поступки, ведь эти создания подчинялись лишь своим прихотям и капризам, а может, их логика просто была непонятна другим.

Когда Лист и Венец вошли в палатку, хозяева приняли видимый облик и предложили гостям бутыль вина и блюдо фруктов.

— Кто поджег город? — спросил Венец.

Рыжебородой Незримый хриплым рокочущим голосом пояснил, что на вторую ночь после вторжения Зубов в восточные провинции самые зажиточные из Пальцев запаниковали и, собрав добро, ринулись из города. Не успели их повозки выехать за ворота, как низшие бросились грабить их особняки, и как только они добрались до винных погребов, начались драки и пожары. Никто не мог заставить пожарных делать свое дело — все они были из низших, а их хозяева сбежали. Так что город до сих пор горел, а спасшиеся от огня расположились на этой равнине. Они ждали, когда остынут городские камни и можно будет спасти уцелевшее имущество, и надеялись, что выгребут все из города до прихода Зубов. А что касается Пальцев, добавил Незримый, то все они уже покинули Тептис.

— А по какой дороге они поехали?

Выяснилось, что сначала в основном Пальцы бросились на северо-запад по Закатному пути, но потом там возникли безнадежные заторы из-за массы застрявших повозок. Так что до западных территорий можно было добраться только в объезд, через пески, простирающиеся к северу от города, — а по ним не очень-то проедешь. Узнав о заторах, многие Пальцы повернули свои повозки на юг.

— Почему же никто не поехал на запад по Паучьей дороге? — удивился Венец.

Тут в разговор вступил второй Незримый, с белой бородой. Он сказал, что всего в нескольких днях пути на запад Паучья дорога стала непроходимой — там мертвое место. Теперь это бесполезная дорога.

— Все об этом знают, — добавил белобородый.

— Но нам надо ехать именно по ней, — заявил Венец.

— Не советую. Далеко вы не уедете.

— Мне нужно в Низину.

— Попытайся пробраться через пески, — сказал Незримый с рыжей бородой, — А оттуда выберешься на Закатный путь.

— Мы потеряем две недели, если не больше, — ответил Венец, — Паучья дорога для нас единственный путь.

Он озабоченно посмотрел на Листа, и тот спросил у Незримых, что же все-таки с ней стряслось. Но те только еще раз заявили, что дорогу «убили», и все.

— Мы пойдем вперед, есть ли там мертвое место или нет, — решил Венец.

— Как хотите, — сказал Незримый, подливая им вина.

Оба Незримых уже начали растворяться, и бутыль словно просто висела в дымке. Да и сам разговор стал все больше походить на сон: ответы не соответствовали вопросам, а голоса Незримых звучали как будто из-под толстого слоя шерсти. Наконец в палатке повисла тишина. Лист протянул пустой стакан, но никто не предложил бутыль, и стало понятно, что они с Венцом остались туг одни.

Выйдя из палатки, они стали расспрашивать тех, кто расположился по соседству, о мертвом месте на Паучьей дороге. Но никто ничего не знал: ни стайка молодых Танцующих Звезд, ни три плосколицые женщины из Вододышащих, ни семейство Дарителей Цветов. Насколько можно верить словам Незримых? Что они имели в виду, называя дорогу «мертвой»? Может быть, просто считали, что дорога по какой-то известной только им причине стала нечистой с точки зрения их верований? Но такое утверждение имеет значение только для тех, кто разделяет эти верования. Да и кто вообще мог точно понять смысл слов Незримых? В тот вечер все четверо беглецов, сидя в фургоне, ломали головы над тем, что именно значит утверждение «дорогу убили», но ни интуиция Тени, ни хорошее знание племенных диалектов и обычаев, которым владел Жало, не смогли пролить свет на эту загадку. В конце концов Венец еще раз заявил, что решил продолжать выбранный путь, а значит, ехать из Тептиса по Паучьей дороге.

Двигаясь на запад, они не увидели на Паучьей дороге никого, кто ехал бы навстречу. А ведь если бы впереди действительно оказалось какое-то «мертвое» место, туг бы хоть кто-нибудь да встретился. Из тех, что не смогли проехать. Венца это приободрило, но Лист для себя отметил, что их фургон вообще один-одинешенек на дороге, куда ни смотри, как будто остальные точно знали, что лучше и не пытаться.

Так, в полном одиночестве, они четыре дня и ехали на запад, удаляясь от Тептиса, пока не попали под пурпурный дождь.

— Входи в свой транс и управляй лошадьми, — сказал Листу Незримый. — Я посплю рядом, пока ты не очнешься.

— Я бы хотел побыть один.

— Я тебя не потревожу.

— Прошу тебя уйти.

— Холодно же ты обращаешься с гостями.

— Разве ты мой гость? — спросил Лист. — Что-то не помню, чтобы тебя приглашал.

— Ты пил вино в нашей палатке. Поэтому обязан быть гостеприимным в ответ.

Незримый стал на мгновение полностью видимым, как, скажем, Венец, но тут же полурастворился в воздухе. Дальняя стена кабины просвечивала сквозь его грудь, как будто груди не было вообще. Руки Незримого тоже исчезли, остались только скрюченные длиннопалые кисти. Он ухмылялся, обнажая частые кривые зубы. В кабине витал странный запах, острый, мускусный, напоминающий запах уксуса, смешанного с медом.

— Я еще немного с тобой проедусь, — сообщил Незримый и пропал.

Лист встал и обшарил углы кабины, зная, что Незримого всегда можно нащупать, даже если он скрыт от глаз. Но безрезультатно. Ушел… Может, перенесся в те места, куда уходит отгоревший огонь? Даже запах уксуса и меда стал таять.

— Где ты? — спросил Лист. — Все еще прячешься где-то здесь?

Тишина.

Лист пожал плечами. В кабине вновь преобладала вонь пурпурного дождя. Пора было уносить отсюда нош, есть ли в фургоне новый пассажир или нет. Ветер швырял в окно большие густые капли дождя. Лист вновь взялся за поводья и постарался выбросить Незримого из головы.

Такие пурпурные дожди случались из-за того, что высоко в небесах возникали ядовитые тучи. Газы поднимались в воздух из самых загрязненных, самых зараженных мест планеты и губительной чередой кружили над землей. При столкновении с холодным воздухом такая ядовитая туча извергала ливень зловонных масел и кислот. Проливаясь на землю, эта смесь губила не только травы, кусты и мелких животных, но подчас могла оказаться смертельной и для людей.

При пурпурном дожде из темных укрытий выбирались разные зловещие существа. Полчища падальщиков поспешно подбирали все мертвое и умирающее, а еще более крупные и опасные создания набрасывались на перепуганных, задыхающихся людей. Безногие пауки были едва ли не самыми отвратительными тварями.

Это были мрачные шарообразные существа размером с крупную собаку, ненасытные и беспощадные. У них были жирные тела, покрытые густой бурой шерстью, а над острозубой пастью сверкало восемь глаз. Они на самом деле были безногими, но отнюдь не неподвижными; под брюхом у них росла единственная большая мясистая лапа, похожая на ногу улитки. С ее помощью они и совершали свой медленный неумолимый ход. Пауки не могли никого догнать, и животные легко от них убегали, но для тех, кого отравил пурпурный дождь, они представляли смертельную опасность. Пауки приближались к жертве, и из складки на спине выскакивали и били клешни с ядовитыми шипами. Лист не знал, на самом ли деле они были пауками или кем-то еще. Как и очень многое другое, они мутировали из Душа знает чего во время бурных биологических изменений на закате старой техногенной цивилизации. Их никогда особо не изучали, да и не собирались изучать.

Венец убил четверых пауков. Их тела лежали брюхом вверх на обочине, а перевернутые ноги обмякли и свисали, как сгнившие поганки. Из-за невысоких холмов, окаймляющих дорогу, появился еще с десяток, а то и более пауков. Они медленно приближались к неподвижному фургону. Вот уже передние подобрались к мертвым сородичам, собираясь ими подкрепиться. Еще несколько тварей пожирали глазами лошадей.

Те, не имея возможности вырваться из упряжки, нервно пританцовывали, встревоженно взбивая копытами грязь. Это были крупные выносливые животные, черные, как смерть, с длинными тонкими ушами и высокими лбами, за которыми скрывался мозг, не только не уступающий человеческому, но и превосходящий по развитию разум кое-кого из людей. Дождь досаждал лошадям, но не мог им серьезно навредить, а от пауков они без труда сумели бы отбрыкаться. Им просто не нравилось происходящее.

Лист был намерен как можно быстрее увести их отсюда.

Все, что попало под дождь, покрылось слизью, и дорога превратилась в подобие болота, скользкого как лед. А это было чревато неприятностями. Если лошадь поскользнется и упадет, то может повредить ногу — а от этого пострадает вся упряжка. Пока покалеченные черные кобылы будут метаться в грязи, подоспеют голодные пауки. Взметнутся ядовитые когти, ударят парализующие жала, и лошадям не спастись от острых зубов и крепких челюстей. Чтобы преодолеть этот размокший отрезок дороги, придется постоянно успокаивать и увещевать черных кобыл, передавать им свою силу. Тяжкий труд, подкосивший беднягу Жало.

Лист провел поводьями по лбу и приготовился погрузиться в транс — общения с животными при бодрствующем разуме не получится. Перед этим он осмотрелся: вдруг Незримый вновь даст о себе знать. Нет, никого.

Отлично.

Лист закрыл глаза и представил ход, узкий и темный, уходящий под землю.

Направился к нему.

Задержался на миг.

И вошел.

Он плыл, плыл, увлекаемый теплыми спокойными потоками, медленно кружил по уходящей вниз спирали, как сухой листок на легком ветерке. Мимо скользили стены, вогнутые, кристально прозрачные, светящиеся изнутри. Чем глубже он опускался, тем ярче становилось это свечение. Мерцающие алые и голубые цветы, хрупкие, как стекло, один за другим прорастали из трещин.

Он все погружался и погружался, ничего не касаясь. Ниже, ниже…

Его замедленное падение окончилось в круглом помещении с гладкими стенами. Лист опустился на пол из черного камня, ровный и скользкий, и представил, что пол такой же мягкий, податливый и теплый, как материнское чрево. Все цвета здесь были размытыми, а звуки — приглушенными. Откуда-то издалека доносился бой барабанов: тра-та-та… тра-та-та… бумм… бумм… Теперь Лист мог войти в полный контакт с разумом лошадей.

Его дух полетел к ним, опутал их, вобрал в себя. Лист ощущал сознание каждой кобылы, чувствовал быструю смену их эмоций, хоровод разных образов, страхи. Каждая лошадь по-своему воспринимала дождь, пауков и размытую дорогу. Тревога и страх, ярость и подавленность, возбуждение и оцепенение…

Лист передал им свою силу. Сбил их в одну команду. Ну же, соберитесь, везите нас вперед. Вот дорога, мы должны ехать!

Кобылы начали расшевеливаться.

Они хорошо отреагировали на его мысленное прикосновение. Лист был уверен, что как возница он им нравится больше, чем Тень и Жало: Жало слишком нервный, а Тень слишком мягкая. Лист держал их всех вместе, с легкостью направлял упряжку, а кобылам как раз и надо чувствовать, что ими управляют. Да, они были умны, каждая из них обладала индивидуальностью, имела цели и идеалы. Но они оставались тягловой силой, и Лист никогда об этом не забывал, да и кобылы тоже.

Ну, давайте. Вперед.

Дорога была ужасной. Лошади с трудом продвигались по ней, чавкая копытами по грязи. Лист воспринимал их жалобы: «Нам холодно, мы промокли, нам скучно». Он послал лошадям мыслеобраз крыльев, чтобы им стало легче. Желая успокоить их, он представил, как они скачут легкой рысью по сухой дороге солнечным теплым днем. Передал им образы зеленых холмов и желтых цветов, вообразил трепетание крыльев колибри и жужжание пчел. Он преподнес лошадям ласковое лето, и они успокоились, подняли головы, расправили свои выдуманные крылья и воспрянули духом. Теперь они ничего не имели против того, чтобы тянуть фургон. Роторы радостно гудели, и воздушный дворец продолжал скользить над землей.

Находясь в глубоком трансе, Лист не мог видеть дорогу, но и не нуждался в этом: дорогу видели лошади и посылали ему свои образы. Это были переменчивые, нечеткие картинки окружающего, преломленные их особенным зрением и искаженные при передаче мыслеобразов — шесть картинок одновременно от каждой из кобыл. Он видел дорогу, обсаженную белыми березами. Березы качались от сильного ветра. Видел он и другую картинку — глинистая полоса рассекала лес, и чистый белый снег лежал на ветвях могучих сосен. Еще одна дорога была настоящим чудом — при каждом ударе копыт на ней вырастали все новые и новые ярко-красные маки. Возле нее делали стойку на голове голубые рыбы с мясистыми плавниками. Пузатые торговцы из племени Пальцев расстилали свежевыстиранные яркие скатерти на зеленых обочинах и поедали большеглазых, глядящих с укоризной устриц. Под ногами лошадей метались фигуры в масках. Вот дорога сделала поворот, затем другой, вернулась и самодовольно пересекла сама себя. Лист объединял всю эту ошеломляющую многоцветную круговерть, отделял реальное от выдумки, совмещал образы и усваивал полученные сведения, чтобы ориентироваться самому и управлять лошадьми. Он невозмутимо координировал их движения быстрыми и уверенными мысленными командами, так что каждая кобыла тянула фургон с одинаковой силой. Фургон буквально балансировал на воздушном столбе, и при неожиданном рывке мог угодить в мрачные заросли, обступившие дорогу. Лист посылал мгновенные сообщения по широкому каналу, соединяющему его сознание с сознанием лошадей. «Осторожно там, осторожно! Смотри, там топкое место! Так! Отлично, моя девочка! Внимательней, пауки слева! Хорошо! Да, да, да… так… правильно!» Он мысленно похлопывал их по крутым бокам и в награду придумал им стойло, свежее сено и жеребцов, ждущих в конце пути.

А от них — ведь они любили его, и он знал это — ему достался теплый мыслеобраз дорога, красивой и радостной. Все картинки слились в великолепное в своем совершенстве полотно с величественными рощами крылатых деревьев и широкими лугами, по которым текли прозрачные ручьи. А еще они подарили ему видения из его прошлой жизни, посылая случайные обрывки его же собственного бытия, закопанные в глубине памяти. То, что передавали ему лошади, было просеяно и подправлено их не такими, как у него, чувствами, раскрашено в невероятные цвета, преподнесено в иных формах, но все равно он мог распознать главное в каждой сценке. Детство среди парков и садов на земле Чистого Потока близ Внутреннего моря, годы странствий среди множества далеких, незнакомых, не совсем людских племен, краткая, но счастливая остановка в окутанной туманом западной стране. Путешествие на восток в пору возмужания. И всегда он шел по воле Души, всегда склонялся под ветрами, принимая все, что посылала судьба. Как и сейчас. В восточной провинции, принявшей его, Лист обрел друзей, и они стали ему ближе, чем братья. Там у него был большой деревянный дом на берегу озера, окруженный беседками. А коллекция старинных предметов! Детали механизмов, изящные металлические кольца, ржавые монеты, причудливые статуэтки, какие-то пластмассовые клинья… Коллекция размещалась в отдельном крыле дома и находилась под присмотром хранителя. Погрузившись в видения, Лист забыл, что его дом дотла сожжен Зубами, что друзья его счастливых дней мертвы, владения опустошены, а красивые безделушки разбросаны по мусорным ямам.

Незаметно его видения стали горькими. В них закрались пауки, дождь и грязь. Помрачневшие образы, всплывающие в сознании, напомнили Листу, что его лишили всего. Теперь, уходя от Зубов, он стал всего лишь возницей, которого нанял грубиян из племени Темного Озера, такой же беглец, как и он, Лист.

Управлять лошадьми стало сложнее. Они словно потеряли уверенность в себе и замедлили ход. Их что-то беспокоило, и мыслеобразы были наполнены тревогой и недовольством. Лист уловил их настроение. Он увидел себя, запряженного в повозку вместе с кошмарами. Венец сидел на месте возницы с ужасным кнутом в руке и на бешеной скорости гнал фургон вперед в поисках союзников, которые помогут ему освободить завоеванные Зубами земли. От Венца нельзя было скрыться. Он возвышался над всем окружающим, как столп застывшего дыма, он все рос и рос, пока не затмил небо. Лист пытался придумать, как вырваться от Венца. Тень бежала рядом, гладя его по щекам, перешептываясь с ним. Лист просил ее развязать упряжь, но она отвечала, что не может, потому что их долг — служить Венцу. Лист повернулся к Жалу, который тоже тянул фургон, и попросил о помощи. Но тут просвистел кнут Венца — и Жало, закашлявшись, рухнул в грязь. Никуда не скрыться! Фургон закачался и накренился. Лошадь, бегущую справа, занесло, она чуть не упала, но сумела удержаться на ногах…

Лист понял, что, должно быть, уже устал. Слишком долго пришлось ему сегодня работать возницей, и напряжение не могло не сказаться.

По-прежнему лил дождь. Лист прорвал пелену иллюзий, вихрем промчался по весенним, летним и осенним пейзажам и увидел синевато-черную воду, льющуюся с неба.

Кроме него, больше некому было вести фургон, так что Лист не мог покинуть место возницы.

Он попытался еще глубже погрузиться в транс, чтобы не потерять контроль над кобылами.

Но что-то было не так. Что-то стучалось в его сознание, призывая пробудиться. Это лошади тормошили его, показывая страшные видения. Одна подсовывала ему картинку, на которой фургон подплывал к стене огня. На другой картинке упряжка приближалась к краю глубокой пропасти. Третья кобыла пугала его огромными глыбами на дороге, четвертая показывала ледяную гору, преграждающую путь, пятая — стаю рычащих волков, шестая — ряд закованных в латы воинов с копьями наготове. Несомненно, что-то случилось. Тревога! Тревога! Тревога! Возможно, фургон приблизился к тому самому мертвому месту на дороге. Неудивительно, что Незримый был где-то рядом.

Лист заставил себя очнуться.

Не было никакой стены огня. Ни воинов, ни волков, вообще ничего из того, что показывали ему кобылы. Только частокол из свежесрубленных деревьев в сотне шагов от фургона, в два раза выше Венца. Острые колья были воткнуты в землю и накрепко связаны лозами. Частокол перекрывал дорогу от края до края. Справа тянулся неприступный колючий кустарник, а слева распахнулся крутой овраг.

Их остановили.

Такое препятствие на общедоступной дороге было немыслимым. Лист заморгал, кашлянул, потер ноющий лоб. Последние видения оставили в его голове мрачный след. Эта деревянная стена тоже казалась видением. Дурным сном. Листу почудилось, что он слышит где-то рядом холодный смешок Незримого. Радовать могло только то, что дождь стихал и вокруг не было пауков. Слабое утешение, но все-таки…

Озадаченный Лист выпустил из рук поводья и стал ждать, что будет дальше.

Вскоре он услышал тяжелую поступь приближающегося Венца.

— Что случилось? — спросил великан, входя в кабину. — Почему стоим?

— Мертвое место.

— Ты о чем?

— Сам посмотри. — Лист устало показал на окно.

Венец перегнулся через него и долгим взглядом уставился на преграду, медленно усваивая увиденное.

— Что это? Стена?

— Стена, — подтвердил Лист.

— Стена на дороге? Никогда не слышал ни о чем подобном!

— Наверное, Незримые в Тептисе предупреждали нас именно об этом.

— Стена… Стена! — Венец содрогнулся от недоумения и гнева. — Это нарушает все дорожные обычаи! Душа побери, Лист, общедоступная дорога священна и неприкосновенна!

— Согласен. Но то, что творят на востоке Зубы, тоже нарушает немало обычаев. И территориальную неприкосновенность в том числе. Времена изменились.

Он подумал, стоит ли говорить о том, что в фургоне прячется Незримый. И решил, что пока не стоит — проблемы лучше выкладывать по одной.

— Венец, может, это местные решили защитить свои земли от Зубов?

— Но перекрыть общую дорогу!

— Нас предупреждали.

— Да разве можно было верить Незримым?

— Вот она, стена, — сказал Лист. — Теперь понятно, почему нам никто не встречался. Наверное, заслон соорудили, как только услышали о Зубах, и вся провинция знает, что не стоит ехать Паучьей дорогой. Знают все, кроме нас.

— Что за народ здесь живет?

— Понятия не имею. Жало должен знать.

— Да, Жало знает, — раздался в коридоре высокий резкий голос Жала. Он заглянул в кабину. За его спиной Лист увидел Тень. — Это земли Древесных Жителей. Известны вам такие?

Венец покачал головой, а Лист сказал:

— Не знаю.

— Живут в лесах. Поклоняются деревьям. Маленькие головы и не слишком острый ум. Они опасны в бою — у них отравленные дротики. По-моему, тут живет девять племен с единым вождем. Когда-то они платили дань моему народу, но, полагаю, сейчас такого уже нет.

— Они поклоняются деревьям? — весело переспросила Тень. — Так сколько же своих богов они срубили на эту преграду?

Жало рассмеялся:

— Если уж боги так нужны, то почему бы не пустить их на что-то полезное?

Венец впился в перегородивший дорогу частокол таким же взглядом, каким раньше смотрел на соперников-дуэлянтов. Охваченный яростью, он растолкал всех и начал вышагивать по кабине.

— Нам нельзя здесь торчать! Наверняка Зубы скоро придут сюда. Нам надо добраться до реки, пока еще целы мосты!

— Стена, — сказал Лист.

— Вокруг много хвороста, — заметил Жало. — Можно развести костер и сжечь ее.

— Все отсырело, — возразил Лист. — Ничего не получится.

— У нас есть топоры, — напомнила Тень — Сколько потребуется, чтобы прорубиться сквозь такой частокол?

— Неделя, — ответил Жало, — Но не пройдет и часа, как Древесные истыкают нас дротиками.

Тень повернулась к Листу:

— А ты что скажешь?

— Ну, мы можем вернуться в Тептис и попробовать выйти на Закатный путь через пески. Отсюда к реке есть только два пути — наш и Закатный. Но если мы решим вернуться, то потеряем пять дней. И можем попасть в самую гущу суматохи, что сейчас в Тептисе. Или же застрять в песках. Думаю, единственное, что можно сделать, — это оставить фургон и попытаться обойти стену пешком. Но сомневаюсь, что Венец на это согласится.

— Венец и не согласится, — подал голос великан, до этого напряженно кусавший губы. — Но можно сделать и по-другому.

— Как?

— Найти этих Древесных и заставить освободить дорогу. Дротики там или нет, но неужели человек из племени Темного Озера и человек из племени Чистого Потока не заставят трепетать хоть и двадцать племен тупоголовых лесных жителей?

— А если не заставят? — поинтересовался Лист.

— Очень может быть, что стена эта вовсе не для защиты от Зубов. Просто Древесные Жители воспользовались всеобщей паникой, чтобы брать плату за проезд. Если мы не заставим их расчистить дорогу, то спросим, сколько им нужно. Заплатим — и продолжим путь.

— И это говорит Венец? — поразился Жало. — Говорит о плате лесным низшим? Невероятно!

— Мне не нравится платить кому бы то ни было, — заявил Венец. — Но, возможно, это самый простой и быстрый способ выбраться отсюда. Думаешь, во мне, кроме гордости, ничего нет?

Лист поднялся:

— Если тут и в самом деле берут плату за проезд, то в стене должны быть ворота. Пойду посмотрю.

— Нет. — Венец легонько толкнул его обратно на сиденье. — Тут опасно, Лист. Так что это моя работа.

Он зашагал к центральному салону и некоторое время оставался там. А вернулся в полном боевом облачении: в нагруднике, поножах, шлеме и с защитной маской на лице. Отполированные латы ярко блестели, и даже проглядывающая местами незащищенная кожа казалась частью доспехов. Венец был похож на машину. На поясе у него висела булава, а под правой манжетой пряталась короткая ручка складного ножа, готового в любой момент выскочить на полную длину. Он взглянул на Жало:

— Мне понадобятся твои ловкие ноги. Пойдешь?

— Как скажешь.

— Лист, открой.

Лист протянул руку к панели, расположенной под окном. Дверь в наружной стенке фургона с тихим скрипом откинулась вперед и вверх, а на землю выдвинулась лестница. Венец тяжело спустился по ней. А Жало, пренебрегая лестницей, просто шагнул вниз: Белые Кристаллы умели перемещаться на небольшие расстояния весьма необычными способами.

Жало и Венец осторожно направились к стене. Лист, наблюдая за ними с сиденья возницы, скользнул рукой по талии стоящей рядом Тени и погладил ее лоснящийся мех. Дождь почти кончился, но серая туча все еще висела низко над землей; последние мелкие капли приглушили блеск доспехов Венца. Он и Жало были уже недалеко от частокола. Венец постоянно всматривался в кусты, как будто ждал, что оттуда вот-вот выскочит орда Древесных Жителей. Жало, вприпрыжку шагавший следом, казался каким-то шустрым двуногим зверьком Венцу по пояс.

Они подошли к частоколу. Острые концы кольев были слабо освещены проглянувшим из-за туч солнцем. Жало присел и осмотрел нижнюю часть заграждения, потыкал пальцем грязь и что-то сказал Венцу. Тот кивнул и показал вверх. Жало отошел от забора, сделал короткий разбег и прыгнул так высоко, словно у него выросли крылья. Одним быстрым плавным прыжком он взлетел над частоколом и завис в воздухе, прикидывая, где там можно умоститься. Наконец он кое-как устроился, изогнувшись дугой, держась руками за два острия и втиснув нош между двух других. В такой неудобной позе Жало оставался довольно долго, изучая то, что находилось за частоколом, а потом выпрямился и легко прыгнул назад. И приземлился на прямых ногах, даже не покачнувшись. Они с Венцом о чем-то переговорили и вернулись в фургон.

— Точно, они надумали плату брать, — проворчал Венец. — Средние колья не вкопаны, обрублены у самой земли. А с той стороны на них два запора. В общем, ворота.

— А за стеной я разглядел не меньше сотни Древесных Жителей, — добавил Жало. — У них сарбаканы. И они вот-вот сюда придут.

— Нам нужно вооружиться, — сказал Лист.

Венец только пожал плечами:

— Нам не одолеть такую ораву. По двадцать пять на одного… Даже лучший мастер рукопашного боя бессилен перед лесными коротышками с отравленными дротиками. А если мы не можем силой заставить их открыть ворота, то придется как-то подкупать. Не знаю… Фургон-то в ворота никак не пролезет.

Он оказался прав. За частоколом послышались какие-то звуки, ворота медленно, с громким шорохом отворились — и стало ясно, что в них пройдет любая подвода, но только не роскошный дворец Венца. Чтобы пропустить такую громадину, нужно было убрать по пять-шесть кольев с каждой стороны.

Древесные Жители толпой приблизились к фургону. Это были низкорослые голые человечки с тонкими руками и ногами и гладкой сине-зеленой кожей. Они походили на ожившие небрежно слепленные глиняные статуэтки: узкие вытянутые лысые головы с плоскими покатыми лбами, тонкие длинные шеи, хлипкая грудь и костлявое тело. И мужчины, и женщины были вооружены висящими на бедрах сарбаканами — трубками из тростника с дротиками внутри, которые летели в цель при резком сильном выдохе. Человечки начали танцевать и резвиться возле фургона, а потом завели какую-то нестройную песню, напоминавшую припевки играющих детей.

— Надо выйти к ним, — решил Венец. — Только без суеты, без резких движений. Помните, что это низшие. Если мы будем помнить, что мы — люди, а они всего лишь обезьяны, и дадим им это понять, то будем хозяевами положения.

— Они люди, — тихо сказала Тень. — Такие же, как мы. Они не обезьяны.

— А ты думай о них как об обезьянах. Иначе мы пропали. Пошли.

Они выбрались из фургона: сначала Венец, затем Лист, Жало и Тень. Древесные Жители тут же прекратили свои танцы. Осмотрели приезжих, засмеялись, заверещали, показывая на них пальцами, и принялись кувыркаться и ходить на руках. Они явно не испытывали никакого страха перед чужаками. Для них что, Чистый Поток ничего не значил? И они не боялись великана из племени Темного Озера?

Венец мрачно взглянул на Жало:

— Знаешь их язык?

— Несколько слов.

— Поговори с ними. Пусть пошлют за вождем.

Жало прошел вперед, рупором приложил руки к губам и начал что-то пронзительно выкрикивать. Звуки у него получались отчетливыми, словно он что-то втолковывал слепому или чужеземцу. Древесные Жители захихикали и обменялись радостными криками. Потом один из них, пританцовывая, пробрался поближе, остановился возле Жала и, чуть не тыча носом тому в лицо, повторил то, что сказал Жало, с язвительной точностью передав все интонации.

Жало испуганно отступил на полшага и наткнулся на Венца. Древесный разразился потоком слов, а когда он умолк, Жало вновь произнес свою первую фразу, только уже потише.

— Что такое? — спросил Венец. — Ты что-нибудь понимаешь?

— Немного. Совсем немного.

— Они пойдут за вождем?

— Не уверен. Я даже не знаю, говорим ли мы об одном и том же.

— Ты сказал, что это племя платит дань Белому Кристаллу.

— Платило. Но не знаю, как там сейчас обстоит дело. Думаю, они рады тому, что заставят нас раскошелиться. Кажется, он сказал что-то оскорбительное, но я не уверен. Не знаю.

— Вонючие обезьяны!

— Осторожней, Венец, — прошептала Тень. — Мы не говорим на их языке, но они могут знать наш.

— Попробуй еще раз, — распорядился Венец. — И помедленней. И пусть эта обезьяна тоже говорит помедленней. Нам нужно увидеть вождя, Жало! Давай!

— Могу войти в транс, — сказал Жало. — А Тень поможет понять смысл их слов. Но мне нужно время, чтобы собраться. Сейчас я слишком возбужден.

Как будто в доказательство этого утверждения, Жало прыгнул в сторону и тут же вернулся на место. Древесные Жители визгливо захохотали, захлопали в ладоши и попытались повторить прыжки Жала. Подошли поближе и другие. Теперь перед самым фургоном толпилось больше десятка человечков. Жало судорожно подпрыгнул и вдруг задрожал. Тень подошла и положила тонкие руки ему на грудь, словно пытаясь успокоить. Древесные Жители расходились еще больше, но теперь их игривость была какой-то напускной, напряженной и, казалось, предвещала беду.

У Листа вдруг похолодело в животе. Что-то непонятное почудилось ему там, в толпе Древесных Жителей. Он всмотрелся и заметил синеватый туманный столбик, перемещающийся среди человечков. Незримый? Или только игра предзакатного света, луч, скользнувший сквозь пар, что сгустился после Дождя? Лист попытался вглядеться попристальней, но столбик словно избегал его взгляда и легко исчезал из поля зрения. Вдруг он услышал громкий возглас Венца, обернулся и увидел, как один из лесных Обитателей поднырнул под руку гиганта и юркнул в фургон.

— Стой! — взревел Венец. — Назад!

И, как по команде, еще семь или восемь других гибких человечков ворвались в кабину.

Глаза Венца угрожающе засверкали. Он в ярости махнул рукой Листу и бросился к двери. Лист последовал за ним. Жало, всхлипывая, сжался в комок, даже не пытаясь сдержать поток Древесных Жителей, хлынувших в фургон. Заскочив внутрь, Лист увидел, как они крутятся в кабине, рассматривая и ощупывая каждую деталь и возбужденно переговариваясь. Ну точно как обезьяны! В коридоре Венец возился сразу с четверкой Древесных: в каждой руке зажал по лесовику и пытался стряхнуть с себя двух других, карабкающихся по его закованным в латы ногам. Лист бросился к маленькой глазастой женщине, похожей на гнома. Ее голое тельце блестело от пота. Едва он приблизился, она вытащила из трубки не дротик, а длинный узкий нож и полоснула Листа по руке. Лишь после того, как кровь потекла ручьем, он почувствовал острую боль. Отравленный нож? Тогда, Лист, дорога тебе во Всеединое… Но если там был яд, то почему же пока не действует? Лист выбил нож из руки женщины, вонзил в стену, схватил ее и с легкостью выбросил в открытую дверь.

Больше уже никто из оставшихся снаружи Древесных Жителей не лез в фургон. Лист вышвырнул еще парочку, отодрал одного от потолочной балки и отправил вдогонку и пошел искать других.

Тень, раскинув хрупкие руки, загородила дверь.

«А куда подевался Венец? — подумал Лист и заглянул в центральный салон. — А! Вот он где».

— Схвати их и выкинь отсюда! — крикнул он. — От большинства мы уже избавились.

— Вонючие обезьяны! — ревел Венец, яростно размахивая руками.

Древесные Жители схватили трофеи Венца и с детской радостью рвали кольца какой-то древней кольчуги, вцепившись в нее с двух сторон, словно перетягивали канат. Взбешенный Венец, подлетев, обрушил кулаки на их конусообразные головы.

— Нет! — завопил Лист, опасаясь, что сейчас в ход пойдут дротики.

Но гигант расколол чужие черепа, как орехи. Отбросив бездыханные тела, он поднял с пола кольчугу и со скорбным видом прижал друг к другу края разрыва, словно это могло все исправить.

— Ну и дел ты наделал, — сказал Лист. — Им было просто интересно. А теперь нападения не миновать, и к вечеру мы уже будем мертвы.

— Никогда, — проворчал Венец.

Он выпустил из рук кольчугу, сгреб тела лесных обитателей, пронес по фургону и швырнул на дорогу, словно это были отбросы. И демонстративно остался стоять в дверном проеме, ожидая, что сейчас в него полетят дротики. Но так и не дождался. Пять-шесть Древесных Жителей, оставшихся внутри, вышли притихшие, с пустыми руками и проскользнули мимо гиганта. Лист подошел к Венцу. Рана все еще кровоточила, однако Лист не торопился ее лечить — если на лезвии был яд, пусть выйдет вместе с кровью. Тонкий прямой разрез, глубокий и болезненный, тянулся от локтя до запястья.

Тень тихонько вскрикнула и схватила его за руку. Лист ощутил, как ее теплое дыхание овеяло рану.

— Ты сильно ранен? — шепотом спросила она.

— Не думаю. Вопрос лишь в том, был ли нож отравлен.

— У них только дротики отравлены, — сказал Жало. — Но может начаться заражение. Пусть Тень обработает рану.

— Угу, — отозвался Лист.

Он бросил взгляд на дорогу. Древесные Жители, словно ошеломленные жестокостью, с которой было встречено их краткое нашествие на фургон, замерли в отдалении молчаливыми группками по девять-десять человек. Двое мертвых так и лежали в неестественных позах, как бросил их Венец. Фигура Незримого (теперь не было сомнений, что это он), прозрачная, но с четким тонким контуром, виднелась справа, у кустов. Его глаза горели, а на губах играла странная улыбка. Венец уставился на него, разинув рот. Казалось, все замерло, утонув в чаше времени. Листу эта картина показалась зловещей: полнейшая неподвижность, и только боль продолжает пульсировать в раненой руке. Он и сам застыл в центре картины и ждал, ждал и не мог ничего предпринять, попав, как и все остальные, в ловушку безвременья. И вдруг понял, что, пока они выгоняли Древесных из фургона, на дороге появилась еще одна фигура. В десяти шагах от продолжавшего ухмыляться Незримого стоял еще один лесной житель. Был он выше остальных соплеменников, весь в бусах и прочих дешевых украшениях — судя по всему, важная персона.

— А вот и вождь, — хрипло сказал Жало.

Все ожило. Лист облегченно вздохнул и расслабил мышцы.

Тень потянула его:

— Давай я промою рану.

Вождь Древесных Жителей вскинул три пальца, показывая на фургон, что-то торжествующе выкрикнул резким голосом и медленно и важно зашагал к повозке. В тот же миг Незримый ярко блеснул, как солнце, готовое упасть за горизонт, и полностью исчез.

Венец повернулся к Листу и глухо произнес:

— Бред какой-то… Мне только что показалось, что у кустарника торчит Незримый из Тептиса.

— Тебе не показалось. Он тайком ехал с нами от самого Тептиса. Хотел посмотреть, что случится, когда мы наткнемся на стену Древесных Жителей.

Глаза у Венца округлились.

— И когда ты это обнаружил?

Но тут вмешалась Тень:

— Оставь его, Венец. Пойди переговори с вождем. Если я сейчас не прочищу рану…

— Подожди-ка! Мне нужно все выяснить. Лист, когда ты узнал, что Незримый едет с нами?

— Когда пошел сменить Жало. Незримый был в кабине. Смеялся надо мной, глумился. Ну, как они умеют.

— Но почему ты мне не сказал?

— А когда бы я успел? Он поговорил немного и исчез. Я повел фургон, а потом мы наткнулись на стену, а потом Древесные Жители…

Венец придвинулся вплотную и резко выдохнул в лицу Листу:

— Чего ему от нас надо?

Лист чувствовал себя неважно — его бросило в жар. Он покачнулся и навалился на Тень. Она с удивительной легкостью удержала его от падения.

— Не знаю, — ответил он слабым голосом. — Да разве кто-то знает, чего им надо?

Тем временем вождь Древесных Жителей прошел мимо них и с уверенным видом похлопал по стене фургона, словно это была уже его собственность. Венец рванулся было к нему, но в это время вождь что-то произнес. Голос у него был ровный и спокойный. Венец потряс головой.

— Что он говорит? Жало! Жало!

— Идем, — сказала Тень Листу. — Ну, прошу.

Она повела его в пассажирский отсек. Лист лег на шкуры, а Тень принялась что-то искать в мешочке с мазями и притираниями. Затем подошла, держа в руке длинный зеленый пузырек, и предупредила:

— Сейчас будет больно.

— Подожди.

Он сосредоточился и, насколько мог, ослабил цепь нервных соединений, подающих сигналы боли от руки в мозг. Только когда рана перестала гореть, Лист впервые после потасовки осознал, как же ему было больно. Теперь он бесстрастно следил, как Тень умело обрабатывает его рану, без всякой брезгливости раздвигая края разреза и смазывая кровоточащую плоть. Он чувствовал только слабую щекотку — неприятную, но отнюдь не болезненную. Наконец она подняла глаза и сказала:

— Теперь никакого заражения не будет. Можешь затягивать рану.

Для этого Листу нужно было хоть немного восстановить нервные связи. Справившись с задачей, он чуть не вскрикнул: рана от мази Тени болела еще сильнее. Но Лист быстро заставил кровь свернуться и тут же принялся мысленно лечить пострадавшую руку. Рана начала затягиваться. Тень осторожно стерла остатки крови с его кожи и приготовила припарку. Когда она положила снадобье на руку Листа, глубокий разрез стал уже тонкой красной линией.

— Будешь жить, — сказала она. — Тебе повезло, что их ножи без отравы.

Лист чмокнул ее в кончик носа, и они вернулись в кабину.

Жало стоял возле фургона и что-то обсуждал с вождем Древесных Жителей. Их общение смахивало на пантомиму — Жало вовсю размахивал руками, а вождь лишь щелкал пальцами. Венец темной колонной возвышался рядом, мрачно сложив руки на груди. Завидев выбравшихся из фургона Листа с Тенью, он сообщил:

— У Жала ничего не выходит. Надо продолжать переговоры в трансе, иначе ни этот нас не поймет, ни мы его. Нужна твоя помощь, Тень.

Тень кивнула, и Венец обратился к Листу:

— Как рука?

— Заживет.

— Скоро?

— Через день. А может, через два. Но болеть будет еще неделю.

— Возможно, очень скоро нам вновь придется драться.

— Ты же говорил, что мы не уцелеем в схватке с ними.

— Даже если и так. Но что поделать? Если нет другого выхода, будем драться.

— И погибнем?

— И погибнем, — подтвердил Венец.

Лист медленно направился к кобылам. Уже наступили сумерки. Все следы дождя исчезли, и воздух был чистым, бодрящим, несущим легкую прохладу. С севера дул слабый ветерок, постепенно набирая силу. За кустарником покачивали верхушками похожие на ивы деревья. Осколки луны, похожие на острые белесые кинжалы, медленно кружили в темнеющем небе. Бедная, разбитая вдребезги старушка-луна, напоминавшая о безвозвратно ушедших временах, была подобна давно отслужившему свое зеркалу; там отражалась вся измученная планета с осколками той расы, которая когда-то была человечеством. Лист подошел к смирно стоящим кошмарам и принялся легонько почесывать их шершавые уши и гладить тупые носы. Их влажные умные и внимательные глаза смотрели на него чуть ли не с упреком.

«Ты же обещал нам конюшню, — казалось, говорили они. — Жеребцов, тепло, свежескошенное сено…»

Лист пожал плечами.

«В этом мире, — беззвучно ответил он, — не всегда получается выполнять обещания. Можно стараться изо всех сил, но так и не добиться желаемого».

Он вернулся к фургону. Жало, скрестив ноги, уже сидел на влажной земле. Тень устроилась на корточках рядом с ним. Вождь надменно застыл над ними, а Тень мягкими жестами уговаривала его тоже присесть рядом.

Глаза Жала были закрыты, голова опущена. Он уже находился в трансе. Подняв левую руку, он внезапно обхватил мускулистое пушистое бедро Тени, а правую ладонь протянул вверх. Вождь, немного помедлив, прикоснулся к ней своей ладонью. Контакт был установлен: цепь замкнулась.

Лист понятия не имел, какими мыслями обменивались эти трое, но все же не оставался посторонним. От Жала, Тени и даже от вождя Древесных Жителей исходил такой поток тепла и любви, что Лист тоже ощущал его и был приобщен к участникам переговоров. Венца тоже захватило это единение. Он потерял суровый воинственный вид, и его грозное лицо казалось до странности умиротворенным. Конечно же, крепче всех были связаны Жало и Тень: Тень сейчас была ближе к Жалу, чем когда-либо к Листу, но его это не тревожило. В такой момент не могло идти речи о ревности и соперничестве. Он, Лист, был сейчас Жалом, а Жало — им, Листом, и они вместе были Тенью и Венцом. Между ними не существовало никаких границ, как и во Всеедином, которое ждет каждого из живых: Жало и Венца, Тень и Листа, и Древесных Жителей, и Незримых, и черных кобыл, и безногих пауков.

Они приступили к делу. Лист чувствовал волны сопротивления и противоречий, свидетельствующие о том, что переговоры будут нелегкими. Хотя он пока не знал, о чем идет мысленный разговор, но разобрал, что вождь Древесных Жителей решительно выдвигает какие-то требования, а Жало с Тенью объясняют ему, что Венец не собирается идти на уступки. Больше Лист ничего не понял, даже когда вошел в объединенное сознание погрузившихся в транс. Он не имел представления о том, сколько прошло времени. Повторялось одно и то же: требование, ответ, новое требование, опять отпор — все шло по кругу, не приводя ни к каким решениям.

Наконец Лист почувствовал, что отстраняется от спорящих. Он начал выходить из поля объединившихся сознаний — или же это поле начало выходить из него? Незримые ниточки все еще связывали его с остальными, даже когда Жало, Тень и вождь разделились, но эти нити быстро утончались, а потом и вовсе оборвались.

Контакт прекратился.

Встреча закончилась. За это время пришла ночь, невероятно темная ночь, с неестественно яркими звездами. Обломки луны уже уплыли далеко к горизонту. Да, общение было долгам, но вокруг фургона все вроде бы оставалось без изменений. Венец статуей застыл у двери кабины, Древесные Жители толпились на дороге между фургоном и воротами. И снова окружающее показалось Листу картиной.

«Как легко впасть в неподвижность в это злосчастное время, — подумал он. — Стой и жди, стой и жди…»

Но тут все ожило. Вождь развернулся и молча зашагал к своим. На ходу он подал им знак, и они подобрали мертвых и вместе с ним ушли за частокол. Ворота закрылись, и запоры застучали, возвращаясь на место.

Жало выглядел удивленным. Он прошептал что-то Тени, та кивнула и легко коснулась его руки, и они подошли к двери фургона.

— Ну? — наконец-то подал голос Венец.

— Они нас пропустят, — сказал Жало.

— Очень любезно с их стороны.

— Но они требуют фургон со всем содержимым.

Венец чуть не задохнулся:

— На каком основании?

— На основании пророчества, — вступила в разговор Тень. — Среди них есть прорицательница, старуха, в жилах которой течет кровь Белого Кристалла, Древесных Жителей и Незримых. Она когда-то сказала им, что все грядущие события в мире будут устроены Душой ради обогащения Древесных Жителей.

— Все? Они считают вторжение Зубов Божьей милостью?

— Все, — подтвердил Жало. — Любые потрясения. Всё ради их блага. Все устроено так, чтобы началось массовое бегство. Беженцы привезут сюда разные ценные вещи и отдадут тем, кто, по мнению Души, должен ими владеть, то есть Древесным Жителям.

Венец хрипло рассмеялся:

— Если они хотят прослыть грабителями, то отчего же не начать открыто нападать? Называй все своими именами, а не оправдывай собственную жадность волей Души!

— Они не считают себя грабителями, — заметила Тень. — Несомненно, вождь не хитрил. Он и его народ искренне верят, что Душа устроила так ради их блага, что пришло время…

— Искренне!

— …Древесным Жителям стать состоятельным народом. Поэтому они построили стену через дорогу, и когда появляются беженцы, Древесные Жители освобождают их от имущества с благословения Души.

— Хотел бы я посмотреть на эту прорицательницу, — процедил Венец.

— Я думал, что Незримые не способны вступать в интимные связи с другими племенами, — сказал Лист.

Жало пожал плечами:

— Мы передали только то, что узнали во время мысленного общения с вождем. Он сказал, что в жилах прорицательницы течет кровь Незримых. Может, он ошибается, но не лжет. В этом я уверен.

— Я тоже, — добавила Тень.

— А что они делают с теми, кто отказывается отдавать свое добро? — поинтересовался Венец.

— Древесные Жители считают, что такие противятся воле Души, — ответил Жало. — Поэтому нападают и убивают. А потом все забирают.

Венец беспокойно закружил перед фургоном, выбивая носками ботинок куски из укатанного дорожного полотна. А потом сказал:

— Они раскачиваются на ветках. Тараторят, как глупые обезьяны. На что им сдались вещи нормальных людей? Наши меха, статуэтки, гравюры, наши флейты и одежда?

— Они полагают, что все это делает их равными другим, высшим племенам, — пояснил Жало. — Не сами вещи, а обладание ими, понимаешь, Венец?

— Ничего моего они не получат!

— Так что будем делать? — спросил Лист. — Сидеть здесь и дожидаться дротиков?

Венец тяжело опустил руку на плечо Жала:

— Они дали нам время? Сколько у нас есть до нападения?

— Вождь не ставил нам ультиматум. Кажется, он не хочет вступать с нами в бой.

— Потому что боится за своих!

— Потому что он думает, что волю Души нужно исполнять без насилия, — спокойно ответил Жало. — Так что он намерен ждать, пока мы не отдадим все добровольно.

— Сотню лет будет ждать!

— Нет, несколько дней, — сказала Тень. — А если мы не уступим, то они нападут. Что будешь делать, Венец? Допустим, они согласны ждать сто лет. А ты? Мы же не можем сидеть здесь вечно.

— Ты предлагаешь отдать им все, что они просят?

— Я только хочу узнать, что ты намерен предпринять. Ты сам признал, что в схватке нам их не одолеть. А напугать их так, чтобы они нас пропустили, не получилось. Ты же понимаешь, что любая наша попытка прорваться закончится дротиками. Ты не желаешь повернуть назад и искать другую дорогу на запад. И не собираешься выполнять их требования. Так что же ты думаешь делать, Венец?

— Подождем несколько дней, — глухо сказал гигант.

— Но сюда же идут Зубы! — воскликнул Жало. — Будем туг сидеть, пока они нас не схватят?

Венец помотал головой:

— Задолго до Зубов, Жало, здесь будет полно других беженцев, которые тоже не захотят расстаться со своим добром. Чувствую, они уже в пути. Денька через два, а то и раньше они будут здесь. Вот и объединимся с ними. Может, нам вчетвером и не справиться с кучей ядовитых обезьян, но полсотни или сотня хороших бойцов загонят их обратно на деревья.

— Никто по этой дороге не пойдет, разве что полные дураки, — заявил Лист. — А к чему нам помощь глупцов?

— Но мы же пошли, — сухо сказал Венец. — Значит, мы тоже глупцы?

— Возможно. Нас предупреждали, что по Паучьей дороге ехать не стоит, а мы взяли да поехали.

— Потому что не поверили Незримым.

— Что ж, оказалось, в этот раз Незримые говорили правду. И все в Тептисе это знают. Ни один здравомыслящий не выберет Паучью дорогу.

— Нет, сюда направляются целые сотни, — упорствовал Венец, — Я иногда такие вещи нутром чую. А ты, Жало? У тебя тоже такое есть, да? Они ведь уже идут, правда? Не бойся, Лист. Через денек-другой у нас будет подкрепление. И пусть тогда это лесное ворье поостережется! — Венец угрожающе взмахнул рукой. — Лист, распряги кобыл, пусть пасутся. И всем — в фургон! Запремся и будем всю ночь дежурить попарно. Пришло время бдительности и мужества.

— Пришло время рыть могилы, — горько прошептал Жало, когда они забрались в фургон.

Первыми несли караул Венец с Тенью, а Лист и Жало отправились спать. Лист тотчас провалился в сон и очутился в каком-то огромном восточном городе. Он не знал этих домов и улиц, но сам стиль был, несомненно, восточным: все серое и тяжелое, сплошные парапеты и карнизы. И к этому городу подступали Зубы.

Он видел все из галереи с множеством окон, расположенной под крышей исполинской квадратной кирпичной башни, сохранившейся с каких-то доисторических времен. Сначала с севера донеслась боевая песня захватчиков — какое-то невыносимое жужжание, пронзительное и настырное, как протяжный визг быстро вращающихся шлифовальных кругов по металлу. Заслышав эти жуткие звуки, на улицы хлынули жители города: Дарители Цветов и Песчаные Скульпторы, Белые Кристаллы, Танцующие Звезды и даже Древесные Жители, нелепо выглядевшие в одежде торговцев — будто они были не кем-нибудь, а толстыми горожанами-Пальцами. Все пытались спастись, но ничего не получалось, потому что на улицах царило столпотворение. Люди в давке сталкивались друг с другом и падали, образуя заторы из тел, перекрывая все улицы и переулки.

В этот хаос ворвался передовой отряд Зубов. Зубы ломились вперед в своей особой манере — на полусогнутых ногах, топча упавших горожан. Они походили на каких-то жутких полузверей-полудемонов — приземистые мускулистые создания с плоской головой и вытянутыми то ли лицами, то ли мордами. Были они длинноволосые, голые, с кожей цвета песка, и глаза их горели ненасытным голодом. Спящий разум Листа немного увеличил и исказил их, и в его сне Зубы прыгали, как стая гигантских зубастых лягушек. Прыжок, еще прыжок — голые мясистые нош со шлепками опускались на мостовую, вызывая зловещее эхо, короткие сильные руки чуть ли не забавно раскачивались при каждом прыжке. У этих хищников не было никакого сходства с человеческими племенами. Они так долго просидели в холодных бесплодных горах далеко на северо-востоке, так долго питались жалкими крохами, редкой лесной добычей, что люди стали для них просто мясом, припасенным Душой ко дню воздаяния. И теперь Зубы сразу же начали облаву в захваченном городе. Они хватали всех, кто попадался им на глаза, и запирали оцепеневших пленников в наспех сооруженных загонах: этих съедим сегодня, на вечернем пиршестве, а тех оставим на завтра, на обед; этих засушим — будут провиантом в дороге, а тех убьем для забавы; а вон те сгодятся в рабы. Лист видел, как Зубы доставали длинные вертела и разводили огромные костры. Специальные отряды прочесывали окрестности. Никому не удастся скрыться. Лист вздрогнул и застонал, едва не вынырнул из кошмара, но тут же снова погрузился в сон. Найдут ли они его в башне? Серый грязный дым, поднимаясь из сотни мест, клубился над городом. Полыхали костры. По улицам текли кровавые ручьи. Он задыхался. Ужасный сон… Но только ли сон? Именно так и было в Святом городе через считаные часы после того, как он, Венец, Жало и Тень выбрались оттуда. Конечно, именно так и погибали город за городом на истерзанном побережье. А может, нечто подобное и происходит сейчас где-то. В Костяной гавани? Ведуру? Альсандаре? Он уже чувствовал густой запах жареного мяса. Слышал тяжелый топот патруля Зубов, взбегающего по ступеням башни. Вот он и попался… Зубы врываются в его укрытие и широко ухмыляются: Чистый Поток, они поймали Чистого Потока! Вот повезло! Твари. Твари… Они режут его, пробуют мясо. Что, маловато мяса, да? Слишком худ. Все равно зажарим. От мяса Чистого Потока растет душа, и ты становишься чем-то большим. Вниз его! На вертел, на вертел, на…

— Лист?

— Я же говорил, что тебе не понравится запах…

— Лист, проснись!

— Костры… Ну и вонища!

— Лист!

Это была Тень — она тихонько хлопала его по плечу. Лист заморгал и медленно сел. Раненая рука вновь болела, его трясло от жара. Это были последствия сновидения.

«Сон, — подумал он, — всего лишь сон, не более…»

Он поежился и постарался сосредоточиться, подавить лихорадку, выбросить из головы обрывки кошмара, которые все еще кружили перед глазами.

— С тобой все в порядке? — спросила Тень.

— Мне снились Зубы. — Лист помотал головой, пытаясь прийти в себя. — Пора в караул?

Она кивнула:

— Вперед. В кабину.

— Ничего не случилось?

— Ничего. Вообще. — Она легонько провела пальцами по его щеке. Ее глаза были теплыми и яркими, а улыбка светилась любовью. — Зубы далеко, Лист.

— Может, от нас и далеко. Но не от других.

— Они посланы волей Души.

— Знаю, знаю…

Как часто он проповедовал смирение! Вот воля, и нужно следовать ей. Вот дорога, и нужно идти по ней. Но все же, все же… Он содрогнулся, вновь вспомнив недавний кошмарный сон. Где же справедливость? Во сне Зубы жрали его мясо. Какие-то струны в глубине его души отзывались на вопли тех, кого жарили на вертелах, на страшные звуки раздираемой плоти, на невыносимый дым горящих городов. Всего за десять дней полмира стало руинами. Сколько боли, сколько смертей… Как много прекрасного уничтожено безжалостными дикарями, которые не остановятся до тех пор, пока не насытятся сполна. А когда это случится — Душа его знает… Но они посланы волей Души. Так прими это. Прими.

Лист запутался в собственных противоречивых мыслях. Тень крепко обнимала его. Чуть погодя он немного успокоился, но все равно чувствовал себя разбитым, неспособным сосредоточиться. Здесь, в фургоне, присутствовала только часть его существа — другая же часть была пригвождена к ужасной, покрытой пеплом пустоши, в которую Зубы превратили красивые и изобильные восточные провинции.

Тень отпустила его.

— Иди, — прошептала она. — В кабине тихо. Ты сможешь прийти в себя.

Он молча прошел мимо Жала, сменившего Венца на посту в центральном салоне, и сел на место Тени в кабине возницы.

Полночи уже прошло. Вокруг царило спокойствие, у закрытых ворот никого не было. В холодном свете звезд Лист видел кошмаров, терпеливо пасущихся на обочине. Благородные лошади, почти люди.

«Если я обречен видеть кошмары, — подумал он, — так пусть будут только такие».

Тень оказалась права: в этой тиши Лист успокоился и вновь обрел ясность мысли. Сетованиями не возродить испепеленные восточные земли, и даже всеобщее возмущение не превратит Зубов в прилежных земледельцев. Душа повелела, чтобы пришла разруха. Так тому и быть. Вот наша дорога, и кто отважится спросить, почему мы идем по ней? Когда-то мир был единым целым, а сейчас разлетелся на куски. Это случилось, потому что так должно было случиться.

Лист окончательно обрел душевное равновесие. Сомнения покинули его, и он снова стал самим собой.

Близился рассвет, и окружающее теряло свои четкие в свете звезд очертания. Над фургоном витал легкий туман, а потом землю оросил короткий дождь — чистый, светлый, едва слышный дождь, так не похожий на вчерашний пурпурный ливень. В зыбком предутреннем свете все казалось окутанным нежной перламутровой дымкой. Из этой дымки и выплыла — прямо из закрытых ворот — призрачная бестелесная фигура. Лист подумал, что это Незримый, который скрывался от самого Тептиса, но это была женщина, старая и худая, даже меньше и тоньше Тени. Он понял, кто перед ним — та самая полукровка, прорицательница, провидица, натолкнувшая Древесных Жителей на мысль перекрыть дорогу. Ее кожа была глянцевой, как у людей племени Белого Кристалла; от этого же племени достались ей и космы темных жестких волос. Тело ее походило на фигуры Древесных Жителей — было оно худое и длиннорукое. А от Незримых женщина унаследовала удивительную призрачность — казалось, что она существует где-то на грани иллюзий и реальности, дымки и плоти. Полукровки встречались не часто. Листу иногда попадались такие люди, но ни разу он не видел кого-то, в ком смешалось бы столько племен. Поговаривали, что полукровки обладают особыми талантами. Несомненно, у этой женщины был дар. Как она проникла сквозь стену? Даже Незримым не под силу пройти сквозь цельное дерево. Может, это просто сон? Или она каким-то образом мысленно передает ему свой образ, а сама находится в селении Древесных Жителей? Лист не знал, что и думать.

Он продолжал наблюдать за ней. Теперь она казалась вполне реальной. Остановившись шагах в двадцати от фургона, женщина медленно обвела взглядом окрестности, а потом ее глаза вперились в окно кабины. Несомненно, она знала, что за ней следят, и отвечала твердым взглядом. На какое-то время они замерли. Ее мрачное лицо было непроницаемым, она едва заметно хмурилась. И вдруг, просветлев, ухмыльнулась Листу. Ухмылка была такой проницательной, что он испугался старой ведьмы и пристыженно отвел взгляд, признавая поражение.

Когда он вновь посмотрел на дорогу, напротив кабины уже никого не было. Он припал к окну, завертел головой и обнаружил женщину возле бока фургона. Она решила поближе рассмотреть и даже потрогать искусную резьбу. Изучив корпус, ведьма направилась к тому месту, где вели переговоры Жало с Тенью и вождь, села, скрестив ноги, и застыла, словно внезапно уснула или погрузилась в транс. Но как только Лист подумал, что она уже никогда больше не шевельнется, старуха достала из мешочка на поясе вырезанную из кости трубку, набила ее серо-голубым порошком и закурила. Лист поискал на ее лице приметы сошедшего откровения, но ничего не обнаружил. Более того, оно стало еще более бесстрастным и непроницаемым. Выкурив трубку, ведьма вновь набила ее порошком и продолжала пускать дым в утреннее небо. Лист неотрывно наблюдал за ней, прижавшись носом к окну. Шея уже начала затекать от неудобной позы. Засияли первые солнечные лучи, розовый цвет быстро превратился в золотой. Чем светлее становилось вокруг, тем больше таяла старуха. С каждым мигом она становилась все прозрачнее, и вскоре от нее остались только трубка и платок. А потом и они исчезли. Длинные тени кобыл темнели на частоколе. Лист склонил голову на грудь.

«Я, наверное, просто дремал, — подумал он. — Уже утро, и все спокойно».

Он пошел будить Венца.

Они ограничились легким завтраком. Лист с Тенью отвели лошадей на водопой к мелкому чистому ручью в пяти минутах ходьбы в сторону Тептиса. Жало отправился в чашу за орехами и ягодами, набрал два ведерка и пошел в задний отсек подремать на шкурах. Венец что-то обдумывал в салоне с трофеями и ни с кем не разговаривал. Из-за стены, с холма, наблюдали за фургоном несколько Древесных Жителей, устроившись на насестах в кронах высоких деревьев с красной листвой.

До середины утра все было спокойно. А затем, когда все четверо находились в фургоне, показалась дюжина новых беженцев — предвестники той волны переселенцев, о которой верно говорила интуиция Венца. Они брели по дороге, пропыленные, усталые, пошатываясь под весом огромных, кое-как увязанных узлов с пожитками и едой. Это были мускулистые люди с квадратными головами, ростом с Листа, а то и выше, и выглядели они как воины — с короткими мечами у пояса и множеством шрамов, как у мужчин, так и у женщин. Их серая кожа чуть заметно отливала зеленью, а на руках и ногах пальцев было больше, чем обычно у людей.

Лист никогда не встречал такого племени.

— Ты их знаешь? — спросил он у Жала.

— Снежные Охотники. Думаю, близкие родичи Песчаных Скульпторов. Средняя каста и, говорят, не любят чужестранцев. Живут к юго-западу от Тептиса, на холмах.

— Я бы сказала, что они там в безопасности, — заметила Тень.

Жало пожал плечами:

— А кто может считать себя защищенным от Зубов? Даже на самых высоких холмах. Даже в непролазных дебрях.

Снежные Охотники побросали свои узлы и осмотрелись. Роскошный фургон Венца сразу привлек их внимание. Они с удивлением разглядывали его, трогали, как до этого делала ведьма, изучали со всех сторон. Заметив, что за ними наблюдают, они принялись легонько подталкивать друг друга, показывать пальцами на окна фургона и перешептываться. Четверка путешественников так и не дождалась от них ни улыбок, ни приветствий. Потом Охотники направились к стене и стали изучать ее с таким же детским любопытством. Частокол явно их озадачил.

Охотники измеряли его раскинутыми в стороны руками, наваливались всем весом, толкали плечами, пробовали крутить колья, дергали крепкие лозы, связывавшие частокол. Тем временем на дороге появилась вторая дюжина их соплеменников. Вновь прибывшие тоже поначалу сгрудились у фургона, а потом направились к стене.

Снежные Охотники все подходили и подходили группками по три-четыре человека. Трое мужчин, державшихся обособленно, были, по-видимому, главными персонами в племени. Они о чем-то совещались, кивали, решительными жестами подзывали и отправляли прочь остальных.

— Пойдем поговорим, — сказал Венец.

Он облачился в лучшие доспехи и достал набор красивого парадного оружия. Жалу он протянул тонкий кинжал. Тень вообще никогда не носила оружия, а Лист решил, что ему хватит имени Чистого Потока. Он уже не раз убеждался в том, что его принадлежность к этому племени защищает в большинстве встреч с чужеземцами не хуже меча.

На дороге уже собралось около сотни Снежных Охотников, а с востока продолжали подтягиваться все новые и новые. Появление из фургона Венца со спутниками вызвало у собравшихся некоторое беспокойство. Внушительная фигура Венца и его вызывающий вид опытного бойца показались этим сильным воинственным людям намного более грозными, чем болтливым Древесным Жителям. Да и присутствие Листа тоже их смущало. Снежные Охотники осторожными шагами приблизились к своим вождям, образовав широкий полукруг, а те шепотом переговаривались, то и дело поднося руки к мечам.

Венец выступил вперед.

— Осторожней, — тихо посоветовал Лист, — Они и так на грани. Не дави на них.

Но Венец, продемонстрировав не свойственную ему дипломатичность, быстро успокоил Снежных Охотников. Он поднял согнутые руки, широко раскрыл ладони навстречу толпе и теплым голосом произнес несколько приветственных слов. В ответ тоже раздались приветствия. Потом начал говорить один из руководящей троицы, суровый мужчина с жесткими глазами и выступающими скулами. Как оказалось, это был командир Небо. Двух других командиров звали Клинок и Щит. Небо говорил тихо и монотонно. Он казался каким-то опустошенным, сожженным дотла, предельно измотанным человеком. Выяснилось, что Снежные Охотники шли почти без привалов три дня и три ночи. На прошлой неделе полчище Зубов направилось на запад по прибрежным низинам в окрестностях Тептиса. Один отряд захватчиков, несколько сотен воинов, сбился с дороги и отклонился на юг, к холмам. Отбившийся отряд бродил по холмам, пока не наткнулся на селение Снежных Охотников. Завязалась ожесточенная битва, в которой полегла половина племени Неба. Выжившие ускользнули в дремучий лес и пробрались к Паучьей дороге. И так, оглушенные ужасом и скорбью, они бездумно брели к Средней реке в надежде найти новые холмы на безлюдных землях дальнего северо-запада. Никогда не вернуться им в родные места, добавил Щит, потому что те осквернены триумфом Зубов.

— Но что это за стена? — спросил Небо.

Венец поведал Снежным Охотникам о Древесных Жителях и их прорицательнице, слова которой были истолкованы как разрешение отбирать у беженцев все пожитки.

— А сейчас они ждут с дротиками наготове, — подытожил Венец. — Вчетвером нам с ними не справиться. Но они не отважатся схватиться с таким воинством, как ваше. Вместе мы к вечеру разнесем эту стену!

— Говорят, Древесные Жители сильные противники, — тихо заметил Небо.

— Обыкновенные обезьяны. Они сиганут на деревья, как только мы обнажим мечи.

— И забросают нас отравленными дротиками, — пробормотал Щит, — Друг мой, мы не годимся для новых схваток. Слишком много наших полегло на этой неделе.

— И что будете делать? — вскричал Венец. — Отдадите им мечи, туники, кольца ваших жен, снимете с ног сандалии?

Небо закрыл глаза, застыл и долго не говорил ни слова. Наконец, не открывая глаз, он произнес голосом, как будто идущим из бездны:

— Мы поговорим с Древесными Жителями и узнаем, что именно они от нас хотят. А после уже решим, что делать дальше.

— Но стена! Если мы будем сражаться вместе, то разрушим стену и откроем проход для всех, кто спасается от Зубов!

Небо с холодным спокойствием ответил:

— Мы вернемся к этому разговору позже. — Он обернулся и посмотрел на соплеменников, — Сейчас надо отдохнуть и подождать, пока Древесные Жители выйдут к нам.

Снежные Охотники рядами выстроились возле частокола, присели на корточки и, опустив головы, замерли в ожидании. Венец мрачно сплюнул, покачал головой и взглянул на Листа:

— Они похожи на настоящих бойцов. Есть нечто, Лист, что выделяет бойца среди других, и уж я-то могу это определить! У Снежных Охотников такое имеется. И сила, и мощь, и боевой дух… Но посмотри, во что они превратились! Сидят и ждут, как перепуганные жирные Пальцы!

— Их сильно потрепали, — ответил Лист. — Вынудили уйти с родных земель. Они знают, каково это: оглядываться на холмы и видеть костры, на которых поджаривают родичей. Это лишает человека боевого духа, Венец.

— Нет. От поражения огонь только разгорается. Ты страстно желаешь отомстить.

— Правда? Что ты знаешь о поражениях? Ты же расправлялся со всеми своими противниками.

Венец свирепо уставился на Листа:

— Я же не о дуэлях говорю! Или ты думаешь, что меня никак не задели Зубы? Так почему же я здесь, на этой грязной дороге, и со мной только то, что уместилось в фургоне? Но я не стал живым мертвецом, как Снежные Охотники! Я не убегаю, а иду собирать войска. А потом вернусь на восток и отомщу! А они испугались каких-то обезьян…

— Они шли день и ночь, — вступила в разговор Тень. — И к тому же попали, наверное, под пурпурный дождь. Выбивались из сил, пока мы ехали в твоем фургоне, Венец. Они немного отдохнут, и тогда, возможно…

— Испугаться обезьян! — Венец возмущенно покачал головой.

Он начал вышагивать взад и вперед возле фургона, колотя кулаками по бедрам. Лист опасался, что он направится к Снежным Охотникам и попытается угрозами принудить их к совместным действиям. Да, они подавлены и измотаны, но могут и показать Венцу, на что способны, если тот их сильно разозлит.

Возможно, дай им немного отдохнуть, как говорила Тень, и они согласятся помочь Венцу. Но не сейчас. Не сейчас.

Ворота в стене открылись. Из них вышло десятка два лесных обитателей, в том числе вождь и старуха-прорицательница. Она окинула взглядом дорогу и во второй раз проницательно и неласково улыбнулась Листу, которого при виде ее охватил благоговейный трепет.

— А эта из каких будет? — спросил Венец.

— Ведьма-полукровка, — пояснил Лист. — Я видел ее на рассвете, когда нес караул.

— Посмотрите! — воскликнула Тень. — Она колышется и растворяется, как Незримые! Но кожа ее, как у тебя, Жало, а фигура похожа на…

— Она меня пугает, — хрипло признался Жало. Его трясло. — Она предсказывает нам смерть. Друзья, у нас осталось мало времени! Она богиня смерти… — Он потянул Венца за руку. — Идем! Назад, по Паучьей дороге! Уж лучше попытать счастья в песках, чем остаться здесь и умереть!

— Тихо! — рявкнул Венец. — Назад ходу нет. Зубы уже в Тептисе. Через день-другой они двинутся по этой дороге. Так что у нас только один путь.

— А стена? — вновь подал голос Жало.

— К ночи От нее ничего не останется, — пообещал Венец.

Вождь Древесных Жителей вел разговор с Небом, Клинком и Щитом. Очевидно, Снежные Охотники немного знали язык Древесных — Лист слышал обрывки фраз, подкрепленные мимикой и жестами. Вождь часто показывал на себя, на стену, на прорицательницу, потом обвел рукой тюки Снежных Охотников и сердито ткнул большим пальцем в направлении фургона Венца. Они общались добрых полчаса и, кажется, сумели договориться. Древесные Жители удалились, но на этот раз ворота остались открытыми. Небо, Щит и Клинок начали расхаживать среди одноплеменников и что-то им объяснять. Потом Охотники вытащили из своих узлов коренья, семена, копченое мясо и молча принялись за еду. Когда все подкрепились, мальчики (во время похода они несли на жердях большие мехи из сшитых шкур, наполненные водой) отправились к ручью, чтобы пополнить запас. Остальные, встав, начали разминаться и кругами ходить по обочине, как будто готовясь продолжить путь.

Венец от нетерпения не мог найти себе места.

— Что это они надумали? О чем договорились?

— Думаю, они согласились на условия Древесных, — сказал Лист.

— Нет! Нет! Мне нужна их помощь!

Венец в расстройстве начал молотить себя кулаками, а потом пробормотал:

— Я должен с ними поговорить.

— Стой! Не дави на них, Венец, — попытался удержать его Лист.

— Зачем они согласились? Зачем?..

Снежные Охотники уже поднимали свои узлы. Несомненно, они собирались уходить. Венец бросился к ним. Небо, деловито строя своих людей, нехотя повернулся к нему.

— Куда вы? — спросил Венец.

— На запад.

— А как же мы?

— Хотите, идите с нами.

— Но мой фургон!

— Ты ведь не сможешь провезти его через ворота, не так ли?

Венец вспыхнул. Казалось, он в ярости набросится на Снежного Охотника.

— Если вы нам поможете, то стена рухнет! Ну подумай, как я могу бросить фургон? Мне нужно добраться до родичей в Низине. Я соберу войско. Вернусь на восток и прогоню Зубов обратно, в их горы. Я и так потерял столько времени… Я должен здесь пройти! Разве вы не хотите, чтобы я разбил Зубов?

— Для нас это не имеет значения, — ровным голосом ответил Небо. — Наши земли навсегда для нас потеряны. Какой смысл мстить? Извини, но мне нужно построить людей.

Когда уже более половины отряда Снежных Охотников прошло за стену, Лист тоже направился туда. Оказавшись по другую сторону частокола, он увидел, что густые заросли вдоль северной обочины расчищены на сотни шагов вперед, а неподалеку стоят невысокие деревянные постройки — то ли постоялые дворы, то ли хранилища. Уходящая на север, в лес, тропа, несомненно, вела в селение Древесных Жителей. Сейчас там было оживленно. Сотни лесных обитателей стекались из селения к дороге, где происходило нечто необычное и неприятное. По очереди каждый Снежный Охотник останавливался, сбрасывал на землю свой узел и развязывал его. Трое-четверо лесных обитателей принимались копаться в содержимом, каждый хватал что-нибудь ценное: нож, гребенку, драгоценное украшение, тонкий плащ — и радостно убегал с добычей. Затем лишившийся самых лучших вещей Снежный Охотник вновь увязывал остатки в узел, взваливал на спину и, понурившись, брел дальше. Дань. У Листа мороз пробежал по коже. Эти гордые воины, лишившиеся дома, отдавали то, что успели взять с собой в дорогу. И кому? Он попытался было запретить себе это определение, но не смог: племени обезьян! Снежные Охотники уходили, униженные, подавленные. Из всего, что он видел с того времени, как Зубы раскололи мир на части, это зрелище было самым печальным.

Лист побрел назад, к фургону. Позади колонны Снежных Охотников шли Небо, Щит и Клинок. Их лица были мертвенно-бледными, они старались не встречаться с ним взглядом. Небо поравнялся с Листом и слабо приподнял руку, прощаясь.

— Желаю вам удачи в пути, — сказал Лист.

— Желаю вам лучшей судьбы, чем сейчас, — глухо ответил Небо и пошел дальше.

Венец, уперев руки в бока, стоял посреди дороги.

— Трусы! — горько крикнул он вслед уходящим. — Слабаки!

— А теперь и наш черед, — сказал Лист.

— Ты о чем?

— Пришло время посмотреть горькой правде в глаза. Мы должны отдать фургон.

— Никогда!

— Согласен, нам нельзя повернуть назад. Но и вперед не получится, пока стоит стена. А если мы останемся здесь, то в конце концов нас убьют Древесные Жители. Если до этого не придут Зубы. Выслушай меня, Венец. Нам не надо отдавать Древесным Жителям все. Только фургон, что-нибудь из прихваченной с собой одежды, две-три безделушки и какую-нибудь мебель из фургона. Остальное погрузим на лошадей, а сами пройдем через ворота пешком.

— И слушать не хочу, Лист.

— Знаю. И понимаю, что значит для тебя фургон. Я и сам бы хотел, чтобы он оставался у тебя. Думаешь, я предпочел бы не ехать на запад с удобством, а брести под дождем и в стужу? Но мы не можем сохранить его. Не можем, Венец, — в том-то и весь вопрос. Мы можем вернуться в нем на восток и застрять в песках. Можем сидеть здесь и ждать, когда у Древесных Жителей лопнет терпение и они нас убьют. А можем отдать фургон и убраться отсюда целыми и невредимыми. Большой у нас выбор? Нет у нас выбора. Я повторяю это уже второй день. Будь же благоразумным, Венец!

Венец холодно взглянул на Жало с Тенью:

— Разыщите вождя и снова войдите с ним в транс. Скажите ему, что я отдам мечи, доспехи, и все, что ему понравится в фургоне. А он уберет часть стены и даст нам проехать.

— Мы ему уже предлагали вчера, — уныло признался Жало.

— Ну и?

— Он хочет фургон. Старая ведьма пообещала, что это будет его дворец.

— Нет! — воскликнул Венец. — НЕТ! — Его дикий рев эхом раскатился по холмам.

Немного погодя он, слегка успокоившись, сказал:

— Ладно, попробуем по-другому. Лист, Жало, со мной! Ворота открыты. Мы пойдем в селение и заберем ведьму. Схватим, пока никто не сообразил, что происходит. Они не осмелятся нас трогать, пока она в наших руках. А потом ты, Жало, скажешь вождю, что, если ворота не откроют, мы ее прикончим. — Венец хохотнул. — Когда ведьма поймет, что мы не шутим, она прикажет им выполнить наше требование. Даже старики желают жить вечно. И они выполнят ее приказ, готов держать пари. Выполнят! Пошли.

Венец решительно направился к воротам. Сделав десяток шагов, он остановился и оглянулся. Ни Лист, ни Жало не пошевелились.

— Ну? Чего не идете?

— Я не пойду, — устало Сказал Лист. — Это безумие, Венец. Она же ведьма, в ней течет кровь Незримых. Она уже знает, что ты задумал. А может, знала еще до того, как тебе такое пришло в голову. Ну как нам ее схватить?

— Я об этом позабочусь.

— Даже если и так — все равно нет, Венец. Нет. Я в такие игры не играю. Это безрассудная затея. Пусть даже мы ее схватим, приставим меч к горлу — а вождь махнет рукой, и в нас полетит сотня дротиков. Мы и шелохнуться не успеем. Это чистое безумие. Венец.

— Я прошу тебя пойти со мной.

— Я тебе уже ответил.

— Тогда я пойду без тебя.

— Как хочешь, — тихо сказал Лист. — Но больше ты меня не увидишь.

— Что?

— Я возьму свои вещи, и пусть Древесные Жители забирают у меня, что хотят. А потом догоню Снежных Охотников и где-то через неделю буду у Средней реки. Тень, пойдешь со мной или хочешь остаться и погибнуть с Венцом?

Танцующая Звезда опустила глаза:

— Не знаю. Дай мне немного подумать.

— А ты, Жало?

— Я с тобой.

Лист взглянул на Венца:

— Пожалуйста. Приди в себя, Венец. В последний раз прошу… Отдай фургон — и пойдем все вместе.

— Я вас презираю!

— Тогда тут мы и расстанемся. Желаю удачи. Жало, пошли, заберем вещи. Тень, ты с нами?

— У нас есть обязательства перед Венцом.

— Да, помогать ему вести фургон. Но не умереть ради него глупой смертью. Венец потерял фургон, Тень, хотя не может пока с этим смириться. А если фургон не его, то и никаких обязательств больше не существует. Надеюсь, ты пойдешь с нами.

Лист забрался в фургон и направился в центральный салон, где в шкафу лежали те немногие вещи, которые ему удалось захватить с востока. Пара блестящих сапог из кожи палочников, две старинные медные монеты, три резных медальона из слоновой кости, темно-красная шелковая рубашка, тяжелый, богато украшенный пояс — добра уцелело маловато… Он быстро собрался, прихватил кусок вяленого мяса и немного хлеба — дня на два растянет, а потом научится у Жала или у Снежных Охотников добывать пропитание в пути.

— Ты готов?

— Как всегда, — отозвался Жало. Его мешок был почти пуст: смена одежды, топорик, нож, немного копченой рыбы — и все.

— Тогда пошли.

У выхода они встретили Тень, только что поднявшуюся в фургон. Она выглядела обеспокоенной и грустной, ее расширившиеся ноздри шевелились, втягивая воздух. Опустив глаза, она молча прошла мимо Листа и начала собирать мешок. Лист ждал.

Вскоре она подошла к нему и прошептала:

— Бедный Венец! Неужели не пойдет?

— Ты же слышала…

Они вышли на дорогу. Венец, как изваяние, стоял на том же месте между фургоном и частоколом. Лист вопросительно посмотрел на него, как будто пытаясь узнать, не передумал ли тот, но Венец сделал вид, что ничего не заметил. Лист пожал плечами, обошел его и направился к кустарнику, где жевали листья черные кобылы. Он с нежностью протянул руку, чтобы погладить длинную шею ближайшей лошади, как вдруг Венец ожил.

— Это мои лошади! — закричал он. — Не смей их трогать!

— Я просто с ними прощаюсь.

— Думаешь, я позволю тебе их забрать? Думаешь, я совсем спятил, Лист?

Лист с грустью посмотрел на него:

— Венец, мы собираемся идти пешком. Я просто прощаюсь. Я с ними подружился. Ты можешь это понять?

— Не подходи к ним! Не подходи!

Лист вздохнул:

— Как скажешь.

Тень, как всегда, была права: бедный Венец…

Лист поудобней устроил мешок на плече и направился к частоколу. Тень шла рядом, а Жало чуть позади. Приблизившись к воротам, Лист оглянулся: Венец снова застыл у фургона, а Жало остановился, сбросил мешок и опустился на колено.

— Что-то не так? — спросил Лист.

— Шнурок порвался, — пояснил Жало, — Идите, я сейчас.

— Мы можем подождать.

Лист и Тень стояли у ворот, пока Жало возился со шнурком. Наконец он поднялся и вновь взял мешок:

— До вечера продержится, а потом, если увижу, что не могу…

— Берегись! — закричал Лист.

Венец внезапно стряхнул оцепенение и, дико взревев, с бешеной скоростью бросился к Жалу. Тот даже не успел отпрыгнуть — Венец схватил его, поднял высоко над головой, как ребенка, и с яростным рыком швырнул в глубокий овраг. Размахивая руками и ногами, Жало описал в воздухе высокую дугу, словно исполняя странный танец, — и пропал из виду. Из оврага донесся долгий удаляющийся крик, а потом он прервался и наступила тишина. Тишина…

Лист окаменел.

— Уходим! — выдохнула Тень. — А то он и нас…

Венец, круто развернувшись и громыхая доспехами, как машина смерти, уже направлялся к ним. Его безумные, налитые кровью глаза яростно пылали. Лист не мог пошевелиться. Тень настойчиво трясла его, пока он наконец не пришел в чувство. Они ухватились за створки ворот и захлопнули их перед самым носом гиганта. Лист задвинул неподатливые запоры. Венец ревел и таранил ворота, но не мог прорваться за стену.

Тень дрожала и плакала. Лист прижал ее к себе и почти тут же сказал:

— Надо идти. Догонять Снежных Охотников.

— Жало…

— Знаю. Знаю… Идем.

У деревянных построек их уже поджидали с полдюжины Древесных Жителей. Они ухмылялись и тараторили, показывая на мешки.

— Ладно, — сказал Лист. — Подходите. Берите, что хотите. Берите все, что понравится.

Лесные жители начали деловито копаться в их мешках. У Тени забрали парчовую ленту и гладкий плоский зеленый камешек. У Листа — один медальон из слоновой кости, обе монеты и сапог. Дань. День за днем прошлое ускользало у него из рук. Лист вытащил из мешка второй сапог и предложил Древесным, но они только захихикали и замотали головами.

— Один мне не нужен, — сказал Лист.

Но они так и не забрали сапог, и Лист зашвырнул его в траву у дороги.

Дорога плавно повернула к северу и пошла на подъем. Она тянулась мимо лесистых холмов, где обитали Древесные Жители. Лист и Тень бездумно шагали, почти не общаясь друг с другом. Везде на дороге виднелись следы Снежных Охотников, но сами они ушли далеко вперед и догнать их пока не удавалось.

Ближе к полудню небо вновь прояснилось и стало неожиданно тепло. Через час пути Тень сказала:

— Мне нужно отдохнуть.

У нее стучали зубы. Она села у обочины и обхватила себя руками. Покрытые густым мехом Танцующие Звезды обычно носили одежду только в злейшие зимы, но сейчас и мех не спасал ее от озноба.

— Ты заболела? — спросил Лист.

— Пройдет. Это реакция… Жало…

— Понятно.

— И Венец, Мне его тоже жалко.

— Он сумасшедший. Убийца.

— Не суди его так запросто, Лист. Он обречен и знает об этом. И потому страдает. А когда страх и боль стали невыносимыми, он и набросился на Жало. Он не знал, что творит. Ему нужно было кого-нибудь сокрушить, уничтожить, чтобы облегчить боль.

— Все мы когда-нибудь умрем. Но обычно это не заставляет нас убивать друзей.

— Я не говорю о «когда-нибудь». Венец погибнет уже сегодня или завтра.

— Почему?

— Что он может сделать, чтобы спастись?

— Он может уступить Древесным Жителям и пойти пешком, как и мы.

— Но ты же знаешь, что он никогда не откажется от фургона.

— Ну, тогда он может повернуть своих лошадей к Тептису. И у него будет шанс добраться до Закатного пути.

— И этого он не сделает.

— Почему?

— Он не может вести фургон.

— У него нет иного выхода. Для него это вопрос жизни и смерти. Придется ему хоть раз умерить свою гордыню и…

— Я не о том, что он не будет вести, Лист. Я сказала: «Не может». Венец на это не способен. Он не в состоянии установить внутреннюю связь с кошмарами. Как ты думаешь, почему он всегда нанимал возниц? Почему так настаивал, чтобы в пурпурный дождь вел ты? Он не может передавать мысли. Ты когда-нибудь видел, чтобы человек из племени Темного Озера управлял кошмарами? А?

Лист изумленно воззрился на нее:

— И ты об этом все время знала?

— Да, с самого начала.

— И поэтому не решалась оставлять его одного у ворот? Когда говорила о наших обязательствах перед ним?

Она кивнула:

— Покидая его, мы, все трое, тем самым приговорили его к смерти. Древесные Жители его не пропустят, если он не отдаст фургон. А он не отдаст. И тогда они его убьют. Сегодня, завтра или через день…

Лист закрыл глаза и покачал головой:

— Мне стыдно… Значит, мы оставили его на верную смерть… Но почему он не сказал?

— Венец слишком горд.

— Да. Да… Именно поэтому и скрывал… У нас у всех есть обязательства друг перед другом. Но ни ты, ни я, ни Жало не давали обязательства погибать только потому, что Венец не может расстаться со своим чудесным фургоном. Но все же… — Он с силой сцепил руки. — А почему же ты все-таки решила оставить его?

— Ты сам только что сказал. Я не хотела, чтобы Венец погиб, но не обязана умирать из-за него. Да и ты заявил, что в любом случае уйдешь.

— Бедняга… Безумец…

— А потом он убил Жало. Жизнь за жизнь, Лист. Никаких обязательств больше нет. Я не чувствую себя виноватой.

— Я тоже.

— Кажется, озноб проходит.

— Отдохни еще немного.

Прошло еще более часа, прежде чем Лист увидел, что Тень в состоянии продолжить путь. Теперь дорога все время шла в гору. Подъем был не крутой, но отнимал силы, так что передвигались они чуть ли не черепашьим шагом. День уже клонился к вечеру, когда они добрались до верхней точки и вновь остановились на отдых. Отсюда было видно, что впереди извилистая лента дороги ныряет в живописную зеленую долину. Далеко внизу расположились у широкого ручья Снежные Охотники — они тоже отдыхали.

— Дым, — сказала Тень. — Чувствуешь?

— Наверное, костры Охотников.

— Разве они развели костры? Не вижу ни одного.

— Значит, Древесные Жители.

— Ну и большущий же у них, должно быть, костер!

— А нам-то что? Пошли дальше?

Вдруг откуда-то раздался голос:

— Вот так и заканчивается обычный путь — глупостью и смертью, и все больше растет Всеединое.

Лист вскочил и обернулся. С холма долетел смех, кустарник зашевелился и там появилась смутная, едва очерченная фигура. Фигура направилась к ним, и Лист понял, что это Незримый. Несомненно, тот самый, что пробрался в фургон еще в Тептисе.

— Чего ты хочешь? — спросил Лист.

— Я? Хочу? Да ничего я не хочу. Просто проходил мимо. — Незримый ткнул пальцем через плечо. — С вершины того холма далеко видно. Ваш друг-великан храбро сражался, он убил многих, но дротики, дротики… — Незримый расхохотался. — Он умирал, но все равно не хотел отдавать им фургон. Такой упрямец. Такой глупец. Что ж, счастливого вам пути.

— Постой! — воскликнул Лист.

Но очертания Незримого уже пропали. Остался только смех, но вскоре и он стих. Лист продолжал звать Незримого, но ответа не было. Тогда он бросился к холму и устремился вверх, хватаясь руками за густой кустарник. Добравшись до вершины, он остановился, с трудом переводя дух и обводя взглядом глубокую лощину и только что пройденный участок дороги. Отсюда ему было видно все: и скрывающееся в лесу селение Древесных Жителей, и Паучью дорогу, и строения на обочине, и стену, и расчищенный от кустарника участок возле нее. И фургон. Крыши на нем не было, боковины рухнули. Яркие языки пламени взмывали высоко вверх, и черным облаком клубился в воздухе дым.

Лист долго стоял и смотрел на погребальный костер Венца, а потом вернулся к Тени.

Они спустились к ручью, где недавно делали привал Снежные Охотники. Тень прервала долгое молчание:

— Были же времена, когда мир был иным. Одинаковые люди… Жили мирно… Давно ушедший золотой век. Почему же все изменилось, Лист? Как мы дошли до такого?

— Ничего не изменилось, кроме нашей внешности, — ответил Лист. — А внутри мы остались прежними. Никогда не было никакого золотого века.

— Раньше не было Зубов.

— Зубы существовали всегда, только назывались как-то иначе. А по-настоящему мирные времена бывали не часто. Жадность и ненависть неистребимы.

— Ты действительно в это веришь?

— Да. Верю, что человечество — это человечество. Мы все одинаковы, как бы ни выглядели. Все перемены в нашей внешности — пустяки. И лучшее, что мы можем сделать, — найти свое счастье, какими бы темными ни были времена.

— Эти времена темнее прочих, Лист.

— Возможно.

— Это злые времена. Близится конец света.

Лист улыбнулся:

— Пусть близится. Нам выпало жить в эти времена, и не надо спрашивать почему, и не стоит грустить о хорошем прошлом. Боль отступает, когда приходит смирение. Вот все, что у нас есть. И мы должны смириться. Это дорога, по которой мы идем. День за днем мы теряем то, что никогда нам и не принадлежало, день за днем мы приближаемся к Всеединому, и ничего не имеет значения, Тень, ничего, кроме умения принимать судьбу.

— Верно, — признала она. — Сколько еще до Средней реки?

— Несколько дней.

— А оттуда до твоих родичей у Внутреннего моря?

— Не знаю. Сколько бы ни было — все наше. Очень устала?

— Думала, будет хуже.

— Стоянка Снежных Охотников должна быть не так уж далеко. Сегодня отоспимся.

— Венец… Жало…

— Что?

— Они уже спят.

— Во Всеедином. И ни о чем не тревожатся. И не чувствуют боли.

— А прекрасный фургон превратился в обуглившиеся обломки!

— Если бы Венец соблаговолил отдать его, когда понял, что умирает… Но это был бы уже не Венец, да? Бедный Венец… Бедный безумный Венец…

Вдруг он заметил какое-то движение впереди.

— Смотри! Снежные Охотники нас заметили! Вон Небо… Клинок…

Лист с призывным криком помахал им рукой. Небо поднял руку в ответ, за ним Клинок и другие воины.

— Можно с вами переночевать? — прокричал Лист.

Небо что-то ответил, но ветер унес слова.

«Кажется, он согласен, — подумал Лист, — Кажется, согласен».

— Идем, — сказал он.

И они с Тенью поспешили вниз по склону.

Дом Двух Разумов

© Перевод Б. Жужунавы

Они приводят новеньких, весенний урожай десятилетних — шесть мальчиков, шесть девочек, — и оставляют со мной в общей спальне, которая станет их домом на последующие двенадцать лет. Комната практически пустая, аскетичная, с черным полом и грубыми кирпичными стенами; из мебели в ней лишь койки, шкафы для одежды и еще кое-какие мелочи. Воздух прохладный, а дети обнажены и поэтому съеживаются.

— Я сестра Мимайз, — говорю я. — Я буду вашим руководителем и советчиком первые двенадцать месяцев вашей новой жизни в Доме Двух Разумов.

Я живу здесь восемь лет, с тех пор как мне исполнилось четырнадцать, и уже пятый год на мое попечение отдают новых детей. Если бы я не была левшой, то в этом году закончила бы полный курс прорицания, но я не предпринимаю попыток как-то продвинуться. Забота о детях сама по себе является наградой. Они приходят тощие и испуганные, а потом начинают медленно раскрываться: расцветают, созревают и устремляются навстречу своей судьбе. Каждый год среди них попадается один особенный для меня ребенок, в некотором роде любимчик, доставляющий мне ни с чем ни сравнимую радость. В первой группе, четыре года назад, это была длинноногая, жизнерадостная Джен, моя теперешняя возлюбленная. Год спустя — нежная и прекрасная Джалил, а потом Тимас, который, как мне казалось, мог стать одним из самых выдающихся оракулов; однако по прошествии двух лет обучения он сломался и был отбракован. В прошлом году появился ясноглазый Рунильд, проказливый Рунильд, мой любимец, мой дорогой мальчик, даже более одаренный, чем Тимас, и, боюсь, даже менее стабильный. Я гляжу на новеньких, задаваясь вопросом, кто из них в этом году станет для меня особенным.

Дети бледные, худые, скованные; из-за того что волосы у всех обриты, они выглядят совсем обнаженными. Движутся неуклюже — результат того, что сделали с их мозгом. Левая рука болтается, как будто они совсем не помнят о ней, при ходьбе дети клонятся набок и слегка приволакивают ноги. Эти проблемы вскоре исчезнут. Последнюю операцию в этой группе сделали всего два дня назад — невысокой, широкоплечей девочке, у которой уже начали наливаться груди. Все еще заметна узкая красная линия там, где луч хирурга взрезал череп, разделяя полусферы мозга.

— Вы были избраны, — заговорила я звучным, официальным тоном, — для самого высокого, самого священного служения в нашем обществе. Начиная с этого момента и до достижения совершеннолетия ваша жизнь и энергия будут сконцентрированы на одной цели: обретении навыков и мудрости, необходимых оракулу. Поздравляю вас с тем, что вы продвинулись так далеко.

«И завидую вам».

Этого я вслух не говорю.

Я испытываю зависть и жалость одновременно. Я видела, как дети приходят и уходят, приходят и уходят. Из поступающей каждый год дюжины один или два обычно умирают по естественным причинам или в результате несчастного случая. По крайней мере трое сходят с ума под ужасным давлением обучения и отбраковываются. В общем, только около половины группы завершают двенадцатилетний курс обучения, и большинство из них не имеют серьезной ценности как оракулы. Бесполезным позволят остаться, конечно, но их жизнь практически лишена смысла. Дом Двух Разумов существует намного дольше ста лет; сейчас здесь всего сто сорок два оракула — семьдесят семь женщин и шестьдесят пять мужчин, из которых все, кроме примерно сорока, бесполезные трутни. Не так уж много осталось от тысячи двухсот новичков — примерно столько их было, если считать от начала.

Эти дети никогда прежде не встречались. Я прошу их представиться. Тихо, застенчиво, опустив взгляды, они называют свои имена.

Тот, кто назвался Дивваном, спрашивает:

— Скоро нам позволят носить одежду?

Обнаженность смущает и тревожит их. Они поджимаются, принимают странные позы, стараются не касаться друг друга и прикрывать свои недоразвитые причинные места. Они поступают так, потому что чужие друг другу. Пройдет совсем немного времени, и они забудут свой стыд. Через несколько месяцев они станут ближе, чем братья и сестры.

— Сегодня вам одежды не выдадут, — отвечаю я ему. — Но одежда не должна быть важна для вас, поскольку не существует причины, по которой вам нужно желать прикрыть свое тело.

В прошлом году, когда возник тот же вопрос — он всегда возникает, — озорник Рунильд предложил, чтобы я в качестве жеста солидарности тоже разделась. Конечно, я так и сделала, но это оказалось ошибкой: вид тела взрослой женщины встревожил их даже больше, чем собственная обнаженность.

Наступает время первых упражнений, которые позволят им понять, как операция на мозге изменила реакцию тела. Я наугад выбираю девочку по имени Хирола и прошу ее выйти вперед, а остальных образовать вокруг нее круг. Она высокая, болезненная на вид; наверно, это мука для нее — осознавать, что все взгляды прикованы к ней.

Я улыбаюсь и мягко говорю:

— Подними руку, Хирола. — Она поднимает руку. — Согни колено.

Только она начинает выполнять мое указание, как в комнату врывается жилистый обнаженный мальчик, быстрый, как паук, и дикий, как обезьяна. Он влетает в центр круга, плечом отталкивая Хиролу. Снова Рунильд! Странный, переменчивый и чрезвычайно умный ребенок, который в последнее время — он уже второй год здесь — ведет себя безрассудно и непредсказуемо. Он обегает круг, по пути быстро хватает за руки некоторых новичков, приближая свое лицо к их лицам и с безумным напряжением вглядываясь в глаза. Они в ужасе отшатываются от него. Какой-то миг я слишком ошеломлена, чтобы что-то предпринять, но потом подхожу к нему и хватаю за руку.

Он яростно вырывается. Плюется, шипит, царапает мне руки, издает хриплые, бормочущие, бессвязные звуки. Постепенно я обретаю контроль над ним и говорю негромко:

— Что с тобой, Рунильд? Ты ведь знаешь, что не должен быть здесь!

— Отпустите меня!

— Ты хочешь, чтобы я доложила о тебе брату Стану?

— Я просто хочу взглянуть на новичков.

— Ты пугаешь их. Через несколько дней ты сможешь встретиться с ними, но расстраивать их сейчас не позволено.

Я тяну его к двери. Он продолжает упираться и едва не вырывается. Одиннадцатилетние мальчики поразительно сильны иногда. Он яростно бьет меня ногой в бедро; можно не сомневаться, вечером проступят фиолетовые синяки. Он пытается укусить меня за руку. Так или иначе, я выдворяю его из комнат ты. В коридоре он внезапно обмякает и начинает дрожать, как будто у него был припадок, который теперь закончился. Я тоже дрожу и говорю хрипло:

— Что с тобой происходит, Рунильд? Хочешь, чтобы тебя отбраковали, как Тимаса и Джурду? Так не может дольше продолжаться! Ты…

Он смотрит на меня, широко распахнув глаза, и начинает что-то говорить, но потом обрывает себя, разворачивается и удирает. Миг — и он исчез, только смуглая обнаженная фигура мелькнула в конце коридора. Меня охватывает ужасная печаль. Рунильд — мой любимец, и теперь он явно сходит с ума и его придется отбраковать. Я должна немедленно доложить об этом инциденте, но не способна заставить себя сделать это. Говоря себе, что дела новичков важнее, я возвращаюсь в общую спальню.

— Ну, у него сегодня определенно игривое настроение! — оживленно говорю я. — Это был Рунильд. Он на год обгоняет вас. Немного позже вы встретитесь с ним и остальными из его группы. А теперь, Хирола…

Дети, больше всего озабоченные своим изменившимся состоянием, быстро успокоились, похоже, вторжение Рунильда взволновало их гораздо меньше, чем меня. Я неуверенно начинаю все сначала — прошу Хиролу поднять руку, согнуть колено, закрыть глаз. Благодарю ее и вызываю в центр круга мальчика по имени Миллиам. Предлагаю ему поднять одно плечо выше другого, дотронуться рукой до щеки, сжать кулак. Потом вызываю девочку по имени Фьюм и прошу попрыгать на одной ноге, завести руку за спину, потрясти в воздухе ногой.

— Кто из вас заметил одну особенность всех этих реакций? — спрашиваю я.

Несколько человек отвечают сразу же:

— Это всегда была правая сторона! Правый глаз, правая рука, правая нога…

— Верно. — Я обращаюсь к маленькому смуглому мальчику по имени Блосс: — Почему так? Думаешь, это случайное совпадение?

— Ну, все здесь праворукие, — отвечает он, — потому что леворукие не могут стать оракулами. Поэтому, наверно, все склонны использовать правую сторону…

Блосс смолкает, заметив, что все вокруг отрицательно качают головами.

В разговор вмешивается Галайн, девочка с уже начавшей развиваться грудью.

— Все дело в операции! Правая половина мозга не очень хорошо понимает слова, а именно она управляет левой стороной тела. Поэтому, когда вы пользуетесь словами, чтобы велеть нам сделать что-то, вас понимает только Левая половина и отдает приказ мышцам правой стороны тела. Правая половина не может ни говорить, ни понимать слова.

— Очень хорошо, Галайн. Все правильно.

Я даю им возможность как следует осознать услышанное. Теперь, когда связи между половинами их мозга разрушены, Правая оказалась в изоляции и не может воспользоваться языковыми навыками соответствующего центра в Левой. Дети только сейчас осознают, что это означает — когда одна половина мозга оказывается, грубо говоря, невежественной и немой, а другая половина, Левая, ведет себя так, будто она и есть весь мозг, напрямую направляя приказы мышцам.

— Означает ли это, что мы никогда больше не сможет использовать левую сторону тела? — спрашивает Фьюм.

— Вовсе нет. Правая половина не парализована и не беспомощна. Она просто не слишком преуспела в использовании слов. Поэтому, когда дается словесная инструкция, Левая pearирует быстрее. Однако, если указание выражено не словами, Правая в состоянии среагировать и отдать приказ.

— Как это — указание выражено не словами? — спрашивает Миллиам.

— Есть самые разные способы. Можно нарисовать картинку, или сделать жест, или использовать какой-то символ. Я снова объясню вам на опыте. Иногда я буду давать инструкцию словесно, а иногда показывая, что нужно сделать. Повторяйте то, что увидите. Понятно?

Некоторое время я выжидаю, давая Правой половине, замедленно усваивающей словесную информацию, проникнуть в суть сказанного.

Потом говорю:

— Поднимите руку.

Они поднимают правую руку. Я велю согнуть колено, и они сгибают правое колено. Но когда я, не говоря ни слова, закрываю левый глаз, все в точности подражают мне и тоже закрывают левый. Если инструкция дается не в словах, Правая половина в состоянии управлять мышцами не хуже, чем прежде, до операции.

Я проверяю способность Левой половины взять верх над нормальными двигательными функциями Правой, веля — словесно — приподнять левое плечо. Правая половина, сбитая с толку моими словами, ничего не предпринимает и тем самым заставляет Левую выйти за пределы обычной для нее сферы влияния. Медленно, с огромным трудом некоторым детям удается приподнять левое плечо. Другие способны лишь на судорожный рывок. Фьюм, Блосс и Миллиам, чьи лица отражают мучительные усилия, не могут даже пошевелить левым плечом.

Я говорю, что можно расслабиться. Дети расходятся и с облегчением вытягиваются на своих койках.

Беспокоиться не о чем, объясняю я. Со временем двигательные функции обеих половин тела полностью восстановятся. Если детей не сведет с ума феномен разрезанного пополам мозга, добавляю я мысленно, но, конечно, вслух этого не произношу.

— Еще одна демонстрация на сегодня, — продолжаю я.

Это должно иным способом показать им, насколько сильно разделение полусфер воздействует на умственные процессы. Я прошу Гиболда, самого маленького из мальчиков, занять место за испытательным столом в дальнем конце комнаты. На этом столе установлен экран, и я всего на долю секунды вызываю в левую часть экрана изображение банана.

— Что ты видишь, Гиболд?

— Ничего, сестра Мимайз, — отвечает он.

Остальные дети изумленно открывают рты. Однако «я», которое говорит, всего лишь Левая половина мозга Гиболда, получающая визуальную информацию через правый глаз; этот глаз действительно не видит ничего. Тем временем Правая половина мозга Гиболда отвечает на мой вопрос единственным доступным ей способом: левая рука мальчика шарит среди нескольких лежащих на столе, скрытых за экраном предметов, находит банан и с триумфом поднимает его. Таким образом, с помощью зрения и движений Правая половина мозга Гиболда преодолевает свою бессловесность.

— Замечательно.

Я забираю у него банан, завожу его левую ладонь за экран, так что он не может видеть ее, вставляю в нее стакан, сжимаю пальцы и прошу Гиболда назвать объект в его руке.

— Яблоко? — неуверенно говорит он, но, заметив мои нахмуренные брови, быстро предпринимает новую попытку. — Яйцо? Карандаш?

Дети смеются.

— Он просто пытается угадать! — говорит Миллиам.

— Верно. Но какая часть мозга Гиболда пытается угадать?

— Левая! — восклицает Галайн. — Однако только Правая знает, что в руке у него стакан.

Все возмущаются тем, что она выдала секрет. Гиболд вытягивает руку из-за экрана и удивленно таращится на стакан, безмолвно артикулируя губами название.

Я провожу через аналогичные эксперименты Херика, Чиэ, Сими и Клейна. Результаты всегда одни и те же. Если карта», ка появляется перед правым глазом или предмет помещается в правую руку, дети называют их правильно. Однако, если информация доступна лишь левому глазу и левой руке, дети не могут с помощью слов обозначить предмет, который видит или ощущает Правая половина мозга.

На данный момент достаточно. Теперь детям нужны тишина и возможность остаться наедине с собой. Я знаю, они обдумывают все, что видели и слышали, проводят небольшие собственные эксперименты, проверяют себя, пытаются осознать диапазон и глубину порожденных операцией изменений. Переводят взгляд с руки на руку, сгибают пальцы, что-то шепотом высчитывают.

Поначалу не стоит позволять им надолго углубляться в подобного рода исследования. Я отвожу их в кладовую, где они получают новую одежду — простые серые монашеские одеяния, которые мы носим, чтобы отличаться от обычных людей в городе. И потом они свободны, могут бродить на просторных, заросших мягкой травой полях позади жилого дома, расслабляться и играть. Может, из них уже и начали лепить оракулов, но они, в конце концов, просто десятилетние дети.

Для меня наступает время дневного отдыха. Когда по темным прохладным коридорам я иду в свою комнату, меня останавливает брат Стил, один из старших оракулов, высокий седоволосый мужчина мощного телосложения. Его голубые глаза функционируют почти независимо друг от друга, постоянно, но по отдельности сканируя окружение. Стил неизменно относился ко мне исключительно тепло и по-доброму, и все же я всегда боялась его, полагаю, скорее от благоговения перед его должностью, чем из страха перед ним самим. Вообще-то я испытываю робость перед всеми оракулами, поскольку знаю, что их разум действует иначе, чем мой, и что они видят во мне то, чего я сама не вижу.

— Я заметил, что сегодня утром в коридоре у тебя возникли сложности с Рунильдом, — говорит Стал. — Что произошло?

— Я проводила установочное занятие, и он забрел туда. Я попросила его выйти.

— Что он сделал?

— Сказал, что хочет посмотреть на новых детей. Но, конечно, я не могла позволить ему беспокоить их.

— И он начал драться с тобой?

— Никакого особого беспокойства он не причинил.

— Он дрался с тобой, Мимайз.

— Скорее, вел себя непослушно.

Левый глаз Стила впивается в мой. Меня пробирает озноб. Это взгляд оракула, всевидящий взгляд.

— Я видел, как ты боролась с ним, — говорит Стил.

— Он не хотел уходить, — Я отвожу взгляд, разглядывая свои голые ноги. — Путал новичков. Да, когда я попыталась вывести его из комнаты, он прыгнул на меня. Но он не причинил никакого реального вреда, и все тут же закончилось. Рунильд горячий мальчик, брат.

— Рунильд беспокойный ребенок, — веско говорит Стал. — Он вызывает тревогу. Становится диким, словно зверь.

— Нет, брат Стил. — Просто нет сил смотреть в этот ужасный глаз! — Он необычайно одарен. Вы знаете — конечно, не можете не знать, — что таким детям требуется время, чтобы стабилизироваться, прийти к согласию с…

— Его советник, Вори, жалуется на него. Она говорит, что у нее просто руки опускаются.

— Это временно. Вори отвечает за него всего пару недель. Как только она…

— Я понимаю, ты хочешь защитить его, Мимайз. Однако не позволяй любви к мальчику влиять на твои суждения. Думаю, здесь повторяется история с Тимасом. Это старая, старая схема — блистательный новичок, неспособный совладать с происходящими в нем переменами, который…

— Вы хотите отбраковать его? — вырывается у меня.

Стил улыбается и берет мои руки в свои. Меня затопляет волна его силы, его мудрости, его власти. Я ощущаю бездонный поток эмоций, перетекающий из его мистической Правой половины в спокойную, аналитическую Левую.

— Если ситуация с Рунильдом будет ухудшаться, я буду вынужден сделать это. Мне нравится мальчик. Я признаю за ним большой потенциал. Что, по-твоему, нам делать, Мимайз?

— Что я могу…

— Выскажись. Дай мне совет.

Полагаю, старший оракул разыгрывает со мной маленький спектакль. Я пожимаю плечами.

— Очевидно, всеми этими безумными выходками Рунильд пытается привлечь к себе внимание. Нужно постараться достучаться до него и выяснить, чего он хочет на самом деле. Может, нам удастся дать ему это просто путем нескольких бесед. Я поговорю с Вори. Я поговорю с его сестрой Китрин. И завтра же я поговорю с самим Рунильдом. Думаю, он мне доверяет. Мы с ним были очень близки весь прошедший год.

— Знаю, — мягко отвечает Стал. — Хорошо, посмотрим, что тебе удастся сделать.

В тот же день, когда я пересекаю внутренний двор, Рунильд выскакивает из дома для второгодков и бросается ко мне. Лицо у него пылает, голая грудь блестит от пота. Он вцепляется в меня, подтягивает до своего роста, заглядывает в глаза. Его глаза уже немного начали блуждать; однажды они станут совсем как у Стала.

Думаю, он хочет извиниться за сегодняшнее вторжение. Однако ему удается лишь выпалить:

— Мне очень жаль вас! Вы так хотели быть такой же, как мы!

И он убегает.

Быть такой же, как они. Да. Кто же не захочет жить в Доме Двух Разумов, вдали от шума и хаоса мира, посвятив себя мудрым размышлениям оракула и служению роду человеческому? Сестра моего деда по матери была из этого высокого общества, и в раннем детстве я часто посещала ее. Какой трепет и благоговение это вызывало — находиться в присутствии ее всезнающей Правой половины, чувствовать поток тепла и понимания, который излучал ее мудрый взгляд! Я мечтала оказаться здесь вместе с ней; мечта, вдвойне несбывшаяся, поскольку она умерла, когда мне было восемь, а к тому времени факт моей леворукости уже неопровержимо установили.

Левшей никогда не подвергают операции, в результате которой из них можно сделать оракулов. Половинки нашего мозга слишком похожи друг на друга: у большинства левшей в обеих половинах есть центры речи, и поэтому мало вероятности, что у нас разовьется дисбаланс умственной силы, которым должны обладать оракулы. Правши тоже рождаются с симметрично функционирующими половинами мозга, каждая из которых развивается независимо и дублирует действия другой. Однако к двум годам их Правая и Левая половины уже связаны таким образом, чтобы обеспечить им общий резерв навыков, и, следовательно, в дальнейшем каждая половина может развивать свои собственные, особые способности.

К десяти годам этот процесс специализации завершается. Язык, логическое мышление, все аналитические и мыслительные функции сосредоточены в Левой половине. Чувственное и художественное восприятие, музыкальные навыки, интуиция сосредоточены в Правой. Мозг Левой половины — ученый, архитектор, полководец, математик. Правая половина — поэт, скульптор, прорицатель, фантазер. Обычно обе половины действуют как одно целое. Правая испытывает всплеск поэтического озарения, Левая облекает его в слова. Правая видит узор фундаментальных связей, Левая отображает его в последовательности теорем. Правая намечает общие контуры симфонии, Левая переносит на бумагу ноты. Если между половинками мозга существует подлинная гармония, возникают гениальные творения.

Слишком часто, однако, управление захватывает одна сторона. Если доминантной становится Правая половина, мы получаем танцора, атлета, художника; испытывая некоторые проблемы со словами, они выражают себя исключительно невербальными способами. Однако гораздо чаще — поскольку мы, люди, поклоняемся слову — главенство захватывает Левая половина, заставляя подчиненную Правую погрязнуть в словесном анализе и комментариях, препятствуя интуитивному восприятию, замедляя его. В результате общество приобретает методичность и рациональность, но зато проигрывает в проницательности и милосердии. Мы не в состоянии повлиять на этот дисбаланс — только использовать преимущество его существования, дополнительно обостряя и углубляя его.

И вот дети приходят сюда, двенадцать самых лучших каждый год, и наши хирурги рассекают перешеек нервной ткани, связывающий Левую и Правую половины. Связь некоторого рода между половинками мозга сохраняется — каждая из них по-прежнему осознает, что в данный момент испытывает вторая, основываясь на накопленных воспоминаниях и навыках. Однако теперь Правая свободна от тирании «одурманенной» словами Левой. Левая рутинным порядком продолжает руководить всем, что касается чтения, письма, разговора и вычислений, а Правая, теперь сама себе хозяйка, наблюдает, регистрирует и анализирует способом, для которого не требуются слова.

Поскольку ее вербальные навыки чрезвычайно слабы, новоиспеченной независимой Правой приходится отыскивать другие средства выражения результатов своего восприятия, и после двенадцати лет обучения в Доме Двух Разумов некоторым детям удается этого достигнуть. Они способны — не знаю, как именно, никто, кроме оракулов, не знает, как именно! — передавать уникальные озарения, посещающие полностью зрелую и совершенно независимую Правую половину, своей Левой, а та передает их всем остальным. Это трудный и далеко не совершенный процесс, но он дает нам доступ к таким уровням знания, которые раньше были открыты только единицам. Те, кто владеет этим умением, и есть наши действующие оракулы. Они обитают в царстве мудрости и красоты, куда в прошлом были допущены лишь святые, пророки, величайшие творцы и некоторые безумцы.

Я тоже, если б смогла, вступила бы в это царство. Однако я уже из утробы матери вышла левшой, и мой мозг, во всем прочем вполне достойный, лишен требуемой асимметрии. Если я неспособна бьггь оракулом, решила я, то, по крайней мере, могу служить им. И вот еще девочкой я пришла сюда и сказала, что хочу быть полезной, и со временем мне поручили важную задачу введения новых детей в их новую жизнь. Таким образом я познакомилась с Джен и Тимасом, и с Джалил, и с Рунильдом, и с другими; некоторым из них предстоит жить среди самых выдающихся оракулов, а сегодня я приветствовала Хиролу, Миллиама, Гиболда, Галайн и их товарищей. Довольно с меня и этого.

Вечером мы, как обычно, собираемся на обед в главном зале. До этого момента моя новая группа не оказывалась в поле зрения старших, поэтому, когда я веду новичков на место, все внимательно разглядывают их, и они, естественно, смущаются. Группа каждого года сидит за отдельным круглым столом. Мои двенадцать обедают вместе со мной. За столом слева располагается моя прошлогодняя группа, ныне передоверенная Вори. Рунильд сидит среди них спиной ко мне, и само его присутствие заставляет меня испытывать напряженность, как будто от него исходит электричество. За столом справа сидит группа третьего года, сейчас сократившаяся до девяти человек — из-за смерти двоих и отбраковки Тимаса; группа четвертого года — прямо передо мной, а группа пятого, и среди них моя дорогая Джен, позади. Старшие дети сидят в центре. У стен большого зала стоят столики для преподавателей, которые ведут общеобразовательные занятия, а старшие оракулы обедают за длинным столом в дальнем конце зала, укрываясь за яркими красно-зелеными флагами.

Стил произнес короткую приветственную речь, обращенную к моим двенадцати подопечным. Потом начали разносить еду.

Я послала Галайн к Вори с запиской: «После обеда жду тебя на крыльце».

Аппетит у меня плохой. Я быстро ем и отодвигаю тарелку, но остаюсь со своими подопечными, пока не наступает время отпустить их. Все дети отправляются в зал развлечений. Идет мелкий теплый дождик; мы с Вори укрываемся под карнизом. Она гораздо старше меня, коренастая женщина с вьющимися рыжими волосами. Год за годом я передаю ей своих новичков. Она сильная, умелая, невозмутимая, бесстрастная. Рунильд ставит ее в тупик.

— Он прямо как обезьяна, — говорит она. — Бегает голышом, разговаривает сам с собой, поет безумные песни, откалывает всякие номера. Уроков не делает. Даже тренировками пренебрегает. Я не раз предупреждала, что его могут отбраковать, но ему, похоже, все равно.

— Чего, по-твоему, он добивается?

— Чтобы все заметили его.

— Да, конечно, но почему?

— Потому что он от природы озорной мальчик, — с хмурым видом отвечает Вори. — Мне уже не раз попадались такие. Они думают, что правила писаны не для них. Еще две недели такого поведения, и я буду рекомендовать отбраковку.

— Он слишком способный, чтобы вот так впустую расходовать его талант, Вори.

— Он сам расходует его впустую. Как можно стать оракулом, если не тренироваться? И он отвлекает других. Моя группа уже страдает, а теперь он взялся за твоих. Отбраковка, Ми-майз, вот к чему все идет. Отбраковка.

Разговор с Вори ничего не дает. Я иду в зал развлечений, где уже сидит моя группа.

В постель самые юные ложатся раньше. Я развожу своих ребят по комнатам, после этого я свободна до полуночи. Возвращаюсь в зал развлечений, где старшие дети и свободные от обязанностей преподаватели отдыхают, играют в игры, танцуют, а иногда уходят, разбившись на парочки. Китрин, сестра Рунильда, все еще здесь. Я отвожу ее в сторону. Это стройная, изящная девочка четырнадцати лет, ученица пятого года. Я испытываю к ней теплые чувства, потому что она была в моей первой группе, но она всегда ведет себя со мной недоверчиво, уклончиво, замкнуто. И сейчас больше, чем когда бы то ни было.

Я расспрашиваю ее о поведении брата, а она отвечает пожатием плеч и нечеткими, незаконченными предложениями — короче, искусно ускользает от ответа. Рунильд неуправляем? Ну, конечно, многие мальчики неуправляемы, говорит она, в особенности такие одаренные. Тренировки кажутся ему скучными. Он намного опережает группу… ну, вы же знаете, Мимайз. И так далее в том же духе. Результат фактически нулевой — если не считать отчетливого ощущения, что она чего-то недоговаривает. Мои попытки выспросить ее терпят неудачу; Китрин еще дитя, но уже на полпути к тому, чтобы стать оракулом, и это дает ей преимущество надо мной в любой ментальной дуэли. Мне удается прорваться сквозь ее защиту, только сообщив, что в самом ближайшем будущем Рунильду угрожает опасность отбраковки.

— Нет! — От страха она широко распахивает глаза, кровь отливает от щек. — Этого нельзя делать! Он должен остаться! Он станет могущественнее любого из них!

— Он причиняет слишком много беспокойства.

— Ему просто нужно через это пройти. Он успокоится, обещаю.

— А вот Вори так не считает. И намерена потребовать отбраковки.

— Нет, нет! Что будет с ним, если его отбракуют? Он просто создан быть оракулом. Вся его жизнь пойдет прахом. Мы должны спасти его, Мимайз!

— Это удастся только в том случае, если он будет контролировать себя.

— Утром я поговорю с ним, — обещает Китрин.

А я ломаю голову над вопросом: что же такого она знает о Рунильде, о чем не хочет рассказать мне?

В конце вечера я привожу Джен к себе в комнату, как делаю три-четыре раза в неделю. Она высокая, гибкая и выглядит старше своих четырнадцати лет. По словам советников, ее послушничество протекает успешно и она будет выдающимся оракулом. Мы лежим — губы к губам, грудь к груди, мы ласкаем, гладим и легко касаемся друг друга, мы с улыбкой в глазах проходим через все ритуалы любви. Позже, в расслабленном состоянии, которое следует за страстью, она обнаруживает на моем бедре синяк, возникший в результате утреннего «сражения», и спрашивает, откуда он.

— Это Рунильд.

Я рассказываю Джен о его эксцентричном поведении, о беспокойстве Стила, о разговоре с Вори.

— Его нельзя отбраковывать, — серьезно говорит Джен. — Знаю, с ним много хлопот. Но он прокладывает путь, который очень важен для всех нас.

— Путь? Что за путь?

— Ты не знаешь?

— Я ничего не знаю, Джен.

Она задерживает дыхание и откатывается в сторону, внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Рунильд может заглядывать в сознание, — говорит она наконец. — Когда его голова приближается к голове другого человека, происходит передача. Без использования слов. Это… это что-то вроде телепередачи. Его Правая может считывать информацию с Правых других оракулов, вроде того как ты открываешь книгу и читаешь ее. Если он сумеет достаточно близко подойти, скажем, к Стилу или к любому из них, то сможет читать в их Правых.

— Что?

— Мало того, Мимайз. Его собственная Правая тем же способом общается с Левой. Он может быстро передавать любые сообщения от одной половины к другой так, как не умеет ни один оракул. Он имеет полный доступ к тому, что воспринимает его Правая. Все, что видит и понимает Правая, включая то, что поступает от других Правых, может быть передано его Левой и выражено словами гораздо яснее, чем на это способен сам Стил!

— В это невозможно поверить, — лепечу я.

— Это правда! Это правда, Мимайз! Он еще только осваивает свои возможности и потому так возбужден, так неуправляем. Неудивительно, если представить, сколько всего обрушивается на него. Он пока не научился справляться со всем этим, вот почему ведет себя так странно. Но когда он начнет контролировать свою силу…

— Откуда тебе все это известно, Джен?

— Ну, Китрин мне рассказала.

— Китрин? Я разговаривала с Китрин, и она мне даже не намекнула…

— Ох! Наверно, мне не следовало рассказывать. Даже тебе, надо полагать. Ох, теперь у меня возникнут неприятности с Китрин, и…

— Никаких неприятностей. Ей необязательно знать, каков источник моих сведений. Но… Джен, как такое возможно? Как человек может обладать такой силой?

— Рунильд может.

— Так он говорит? Или Китрин, в его интересах?

— Нет, — твердо заявила Джен. — Он может. Они показывали мне, он и Китрин. Я чувствовала, как он прикасается к моему сознанию. Чувствовала, как он читает меня. Он любого может прочесть. И тебя тоже, Мимайз.

Я должна поговорить с Рунилвдом. Но осторожно, осторожно и, главное, в подходящий момент. Утром мне предстоит сначала встретиться с новой группой, провести детей через серию упражнений второго дня. Эти последние предназначены продемонстрировать, что их Правая половина, пусть немая, в данный момент изолированная и по всем меркам низшая, обладает такими способностями, которые в некотором смысле выше доступных Левой.

— Никогда не считайте Правую ущербной, — предостерегаю я их. — Воспринимайте ее скорее как чрезвычайно умное, необычное животное. Животное сообразительное, быстро реагирующее, одаренное богатым воображением, с одним-единственным недостатком — чрезвычайно бедным словарным запасом, не более чем несколько простых слов, и то в лучшем случае. Никто не испытывает жалости к тигру или орлу только потому, что они не могут говорить. И существуют способы дрессировки тигров и орлов, позволяющие общаться с ними, не используя слов.

Я вызываю на экран фотографию дома и прошу детей скопировать его, сначала используя левую руку, а потом правую. Хотя все они правши, то, что им удается изобразить правой рукой, лишь чуть-чуть лучше простого, топорного двумерного изображения. А вот рисунки, сделанные левой рукой, выполненные нетвердыми линиями из-за некоторой относительной отсталости мышечного развития и регуляции моторики, свидетельствуют о полном понимании методов перспективы. Правая рука владеет физическими навыками, но именно левая, черпая образы из Правой половины мозга, обладает художественными способностями.

Я прошу детей расставить разноцветные пластиковые кубики в соответствии со сложным узором на экране. Левой рукой они делают все быстро и точно. Взявшись же выполнять упражнение правой рукой, выглядят сбитыми с толку, хмурятся, кусают губы, надолго задерживают кубик в руке, не понимая, куца его опустить, и в итоге расставляют их в хаотическом беспорядке. Клейн и Босс сдаются через пару минут; Миллиам упорствует, как человек, полный решимости взобраться на слишком крутую для него гору, но добивается немногого; левая рука Лубет мечется взад-вперед в попытках выполнить задачу, которая ей явно не по силам, словно девочка воюет сама с собой. Чтобы вообще хоть как-то продвигаться, ей даже приходится держать нетерпеливую левую руку за спиной. Правой рукой никто не может в точности повторить узор, а когда я позволяю детям действовать обеими руками, руки буквально сражаются друг с другом за контроль. Прежде доминирующая правая неспособна смириться со своим более низким нынешним положением и сердито выбивает кубики у левой, которая пытается поставить их на место.

Мы переходим к упражнениям на разделенном экране дисплея с узнаванием лиц и анализом узоров, потом к музыкальным упражнениям и всем остальным, предписанным распорядком второго дня. Дети зачарованы той легкостью, с какой их Правые действуют во всем, кроме того, что связано со словами. Обычно и мне доставляет огромное удовольствие наблюдать, как раскрепощенные Правые пробуждаются к жизни и заявляют о своей силе. Однако сегодня меня гложет нетерпение, и я уделяю работе лишь поверхностное внимание — так хочется поскорее заняться Рунильдом.

Наконец занятия закончены. Дети уходят в классы, где их ждут обычные школьные уроки. Группа Рунильда до полудня тоже в школе. Может, я сумею отозвать его в сторону после ленча? Но мне как будто бы удалось вызвать его силой своего желания, я нахожу его сейчас в полном одиночестве, кувыркающимся на лугу среди алых цветов, рядом со зданием зала развлечений. Он тоже видит меня, прекращает свои прыжки, подмигивает, улыбается, вскидывает руку и посылает мне воздушный поцелуй. Я подхожу к нему.

— Тебя отпустили с уроков? — с притворной строгостью спрашиваю я.

— Цветы такие красивые.

— Цветы будут такие же красивые и после уроков.

— Ох, не будьте такой занудой, Мимайз! Я знаю все, чему там учат. Я умный мальчик.

— Может, слишком умный, Рунильд?

Он усмехается. Меня он не боится. Даже как будто покровительствует мне; он выглядит одновременно и слишком юным, и слишком мудрым для своих лет. Я мягко беру его за руку и тяну вниз. Мы усаживаемся рядышком на траве. Рунильд срывает цветок и дарит мне… с кокетливым видом. Я принимаю и цветок, и это выражение лица. Отвечаю теплой улыбкой и сама кокетничаю. Его обаяние неодолимо. Мне никогда не удается одержать над ним верх, выступая в роли фигуры, облеченной властью, только в качестве соучастницы. В наших взаимоотношениях всегда есть оттенок сексуальности и даже кровосмешения, как если бы я была его старшей сестрой.

Мы добродушно поддразниваем друг друга. Потом я говорю:

— В последнее время с тобой происходит что-то непостижимое, Рунильд. Это несомненно. Открой мне свою тайну.

Поначалу Рунильд отрицает все. Изображает невинность, но позволяет мне понять, что это лишь притворство. Его выдает улыбка. Он говорит таинственные, двусмысленные фразы, намекая на какое-то секретное знание и подталкивая меня выпытывать у него подробности. Я играю по его правилам, выгляжу то заинтригованной, то напряженной, то настроенной скептически, то вроде бы совсем равнодушной: мы ходим кругами, и оба понимаем это. Его взгляд оракула пронзает меня. Он играет со мной так искусно, что, глядя на его худое, лишенное волос тело, приходится напоминать себе — передо мной всего лишь ребенок. Я не должна ни на мгновение забывать, что ему всего одиннадцать. В конце концов я еще раз откровенно «давлю» на него, спросив напрямую, что за новый дар у него открылся.

— Вам не понравится это знать! — восклицает он с возмущенным видом и стремительно убегает.

Однако возвращается. Теперь разговор идет на более серьезном уровне. Рунильд признается в том, какое открытие сделал несколько месяцев назад: он не такой, как другие дети и даже как старшие оракулы, у него есть особый талант, сила. Она беспокоит и одновременно воодушевляет его. Он все еще исследует, где заканчиваются ее пределы. Он не склонен описывать эту силу в конкретных терминах. Конечно, от Джен мне известна ее природа, но я предпочитаю умолчать об этом.

— Когда-нибудь расскажешь мне? — спрашиваю я.

— Не сегодня.

Постепенно я завоевываю его доверие. Время от времени мы встречаемся, в коридорах или во дворе, и обмениваемся любезностями, как бывает со всеми моими бывшими подопечными. Рунильд проверяет меня, пытаясь понять, друг я или просто шпионка Стала. Я не скрываю, что беспокоюсь за него. Не скрываю и того, что эксцентричное поведение может обернуться для него отбраковкой.

— Думаю, такое вполне возможно, — мрачно говорит Рунильд. — Но что я могу поделать? Мне не нравятся другие. Мне трудно долго сидеть на одном месте. Внутри моей головы все время что-то скачет и содрогается. Зачем мне арифметика, если я могу…

Он замолкает, внезапно снова насторожившись.

— Если ты можешь что, Рунильд?

— Вы знаете.

— Нет.

— Ну, значит, узнаете, и скоро.

Бывают дни, когда Рунильд выглядит спокойным. Однако его выходки продолжаются. Он находит бедную сестру Сестойн, самую старшую, самую слабую из оракулов, касается своим лбом ее лба и делает с ней что-то такое, отчего она целый час заливается слезами. Сестойн не говорит, что происходило в момент контакта, и спустя какое-то время, похоже, забывает об этом эпизоде. Лицо Стала мрачнеет. Он предостерегающе смотрит на меня, как бы говоря: «Время истекает; мальчик должен уйти».

Идет проливной дождь. В середине дня я сижу у себя в комнате, и вдруг неожиданно входит Рунильд, весь промокший, с облепившими голову волосами. С него тут же натекает лужа. Он раздевается, я вытираю его полотенцем и ставлю перед огнем. Все это время он не произносит ни слова, он напряжен, взвинчен, как будто изнутри его распирает мощное давление, которое пока рано выпускать на волю. Вдруг он резко поворачивается ко мне. Глаза выглядят странно: они перебегают с предмета на предмет, они подрагивают, они сверкают.

— Подойдите ближе! — Он шепчет хрипло, таким тоном, словно мужчина, зовущий женщину в постель.

Он хватает меня за плечи, давит на них, опуская до своего уровня, и грубо прижимает свой пылающий лоб к моему. Мир мгновенно изменяется. Я вижу языки пурпурного пламени. Я вижу открывающиеся в земле расселины. Я вижу поглощающие берега океаны. Образы текут мощным потоком; волна яростной энергии буквально сметает меня.

Я понимаю, что это такое — быть оракулом.

Мои Левая и Правая половинки разделены. Это не то же самое, будто один мозг расщеплен надвое; это похоже на то, словно имеешь два мозга, независимых и равных. Я чувствую, как они работают, точно двое часов тикают невпопад. Левая: тик-так, тик-так, с механической точностью, а Правая скачет, и танцует, и парит, и поет в сумасшедшем ритме. Однако на самом деле это вовсе не сумасшедший ритм, поскольку яростная пульсация несет в себе некую закономерность неправильности, узор отсутствия узора. Я начинаю привыкать к этой странности, чувствую себя спокойно внутри обоих разумов. Левый воспринимаю как «себя», и правый тоже как «себя», но измененную, незнакомую «себя» и к тому же безымянную.

В Правом мозге для меня открыты самые ранние воспоминания. Я вглядываюсь в царство теней. Я снова дитя; могу заглянуть в первые дни и первые годы своей жизни, когда слова ничего для меня не значили. Все довербальные данные покоятся в Правом мозге: формы, структуры, запахи, звуки. Нет нужды давать чему бы то ни было названия, различать и анализировать, я нуждаюсь лишь в том, чтобы чувствовать, переживать заново. Все очень ясно и резко. Я понимаю, что все это всегда было внутри меня, что этот намертво вписанный опыт направлял мое поведение, воздействуя на него не меньше, чем опыт более поздних лет. Сейчас я могу воспринимать эту скрытую прежде реальность, и осознавать ее, и использовать.

Я чувствую, как от Правого мозга к Левому течет поток данных — бессловесных, интуитивных, быстрое спонтанное понимание сущностей. Мир обретает новые смыслы. Я думаю, но не словами, я разговариваю с собой, но не словами, и Левый мозг, действуя на ощупь и запинаясь (поскольку у него отсутствуют нужные навыки), подыскивает слова (и иногда находит их), чтобы выразить то, что в него поступает. Вот, значит, что делают оракулы. Вот что они чувствуют. Вот знание, дарованное им. Я видоизменилась. Мои мечты воплотились в реальность; Правая половина отделена от Левой; я стала одной из них. И никогда больше не буду такой, как прежде. Смогу думать в звуках и красках, открою для себя царства, недоступные тому, кто намертво прикован к словам. Буду жить в стране музыки. Буду не только говорить и писать: буду понимать и чувствовать!

Вот только потом все эти ощущения бледнеют.

Сила покидает меня. Я владела ею всего мгновение, и чья это была сила — моя собственная или всего лишь отблеск силы Рунильда? Я цепляюсь за нее, пытаюсь удержать, но она уходит, уходит, уходит… и я остаюсь с клочками и обрывками, а потом нет даже их, только послевкусие, эхо эха, гаснущий луч еле различимого света. Мои глаза открыты, я на коленях, тело покрывает пот, сердце бешено колотится. Надо мной стоит Рунильд.

— Теперь понимаете? — спрашивает он. — Понимаете? Для меня примерно вот так все время. Я могу связывать разумы. Могу устанавливать между ними соединение, Мимайз!

— Сделай это снова, — молю я.

Он качает головой.

— Слишком много может повредить вам, — говорит он и уходит.

Я рассказала Стилу о том, что узнала. Сейчас они забрали мальчика к себе во внутренний дом оракулов, и все девять высших оракулов допрашивают его, подвергают испытаниям. На мой взгляд, их реакция должна бьггь однозначна: порадоваться его дару, оказать ему особые почести, помочь пройти через бурный период взросления, чтобы он мог занять среди оракулов приличествующее ему высокое место. Однако Джен считает иначе. Она считает, что им неприятно, когда он роется в их сознании в своих, пока неумелых попытках осуществить контакт, и они будут опасаться его, как только в полной мере поймут, на что он способен. Еще она считает, что он угрожает их авторитету, поскольку то, как он может напрямую соединять восприятие своей Правой половины с аналитической мощью Левой, намного превосходит их собственные трудоемкие методы. Джен считает, что они наверняка отбракуют его и могут даже казнить. Как можно поверить в такое? Сама она пока не оракул. Она еще девочка, она вполне может ошибаться. Собрание все длится, час за часом, и никто не покидает дом оракулов.

Вечером они выходят. Дождь прекратился. Я вижу, как старшие оракулы пересекают двор. Рунильд среди них, очень маленький рядом со Стилом. Их лица бесстрастны. Взгляд Рунильда встречается с моим; его глаза пусты, их выражение прочесть невозможно. Неужели, пытаясь спасти мальчика, я невольно предала его? Процессия приближается к дальней стороне четырехугольного двора. Там ждет автомобиль. Рунильд и два старших оракула садятся в него.

После ужина Стил отзывает меня в сторону, благодарит за помощь, объясняет, что Рунильда отправили в институт далеко отсюда, где его будут изучать эксперты. Его способность устанавливать контакт между разумами исключительна и требует продолжительного анализа.

Я кротко спрашиваю, не лучше ли дня него оставаться здесь, в месте, которое стало для него домом, и позволить экспертам изучать его в Доме Двух Разумов. Стил качает головой. Экспертов много, оборудование для тестирования нетранспортабельно, тесты займут уйму времени.

У меня возникает вопрос, увижу ли я когда-нибудь Рунильда снова.

Утром в обычное время я провожу занятия со своей группой. Они живут здесь уже несколько недель, и прежние опасения покинули их. Мне во многом ясно, как будут складываться их судьбы: у Галайн быстрый, но неглубокий ум, Миллиам и Чиз труженики, Фьюм, Хирола и Дивван имеют потенциал оракулов, остальные середнячки. Заурядная группа. Моей любимицей, возможно, станет Хирола. Среди них нет ни Джен, ни Рунильдов.

— Сегодня мы рассмотрим идею невербальных слов, — начинаю я. — Например, если мы договоримся: «Пусть этот зеленый шар означает слово одинаковые, а вон та голубая коробка слово разныето можно…

Мой голос звучит монотонно, дети спокойно слушают. Обучение в Доме Двух Разумов идет своим чередом. Под сводом моего черепа спящая Правая тихонько пульсирует, как будто заново переживая миг свободы. По коридорам, за пределами класса, ходят оракулы, углубленные в свои размышления, окутанные пеленой непостижимой мудрости, и мы, те, кто покорно служит им.

Море лиц

© Перевод Б. Жужунавы

Не эти ли фрагменты, плавающие в море бессознательного, называются фрейдистскими кораблями?

Джозефина Сакстон. Падение

Это очень похоже на медленную смерть, мне кажется. Осознание того, что спуск бесконечен и помощи ждать неоткуда. Со всех сторон небо. Внизу нет ни суши, ни моря, только цвет без формы, такой далекий, что я даже не в состоянии определить, какой именно это цвет. Пронзая космос, я падаю головой вперед, неистово вращаясь, центробежная сила прижимает серое вещество мозга к ушам. Я падаю, словно Люцифер. «Он будто бы летел с утра до полдня и с полдня до заката, как звезда падучая»[14]. Это Мильтон. Даже сейчас мое давнишнее гуманитарное образование подбирает достойное сравнение. «И вот он пал, он пал, как Люцифер, навеки, без надежд»[15]. Шекспир. Все это часть одного и того же. Вся английская литература написана одним-единственным человеком, чей убедительный голос звучит внутри моей головы, пока я падаю. Дай бог мне мягко приземлиться.

— Она немного похожа на тебя, — рассказывал я Ирэн. — По крайней мере, так кажется на один краткий миг, когда она поворачивается к окну в моем офисе и солнце высвечивает ее лицо. Конечно, это исключительно поверхностное сходство, вызванное костной структурой, расположением глаз, стрижкой. Однако у тебя на эти чисто внешние проявления накладывается твое выражение, твоя внутренняя сущность, и в целом сходство отсутствует. Ты, Ирэн, излучаешь безграничное здоровье и жизненную силу, а она с удивительной легкостью соскальзывает в классические шизоидные фантазии. Глаза то сонные, то мечутся из стороны в сторону, лоб бледный, в каплях пота. Очень беспокойная девица.

— Как ее зовут?

— Лаури. Эйприл Лаури.

— Прекрасное имя. Молодая?

— Около двадцати трех.

— Как печально, Ричард! Шизоидные фантазии, ты сказал?

— Она без всякой внешней причины проваливается в никуда. Бог знает, что является спусковым крючком. Когда это происходит, она может за шесть или восемь месяцев не произнести ни слова. Последний такой приступ был год назад. Сейчас она чувствует себя гораздо лучше и даже по доброй воле немного рассказывает о себе. Говорит, что как будто у нее в мозгу существует некая зона слабости, отверстие, люк, воронка… ну, что-то в этом роде, и время от времени ее душу неудержимо затягивает туда, и она исчезает бог знает где, и здесь ничего не остается, кроме оболочки. В конце концов она возвращается через тот же самый проход. При этом она убеждена, что когда-нибудь не сможет вернуться.

— Можно как-то помочь ей? — спросила Ирэн. — Что ты будешь попробовать? Лекарства? Гипноз? Шок? Сенсорную депривацию?[16]

— Все это уже было испробовано.

— Тогда что, Ричард? Что ты предпримешь?

Допустим, способ существует. Притворимся, что существует. Это приемлемая гипотеза? Ладно, просто притворимся. Давайте просто притворимся и посмотрим, что получится.

Безбрежный океан внизу занимает все поле моего зрения. Поверхность у него выпуклая, в центре выступающая вверх, а по периферии головокружительно изгибающаяся прочь от меня; изгиб такой крутой, что невольно возникает вопрос, почему вода не сбегает к краям и не сливается за горизонт. Неглубоко под мерцающей выпуклой поверхностью виден гигантский узор из штриховки и неясных структур, похожий на огромную фреску, плавающую под водой.

В какой-то момент узор внезапно становится отчетливо различимым: я вижу лицо Ирэн. Спокойная бледная маска, взгляд голубых глаз преданно прикован ко мне. Она заполняет собой океан. Ее изображение покрывает площадь больше любого континента. Твердая линия подбородка, полные губы, изящный, сужающийся к кончику нос. Она излучает безмятежную ауру спокойствия, поддерживающую меня, словно невидимая сеть: теперь я падаю легко, спокойно, широко раскинув руки, лицом вниз, все тело расслаблено. Как она прекрасна! Я продолжаю падать, и узор разрушается; внезапно море оказывается полно металлических осколков и обломков, ярко вспыхивающих золотом сквозь толщу голубовато-зеленой воды; потом, когда я, возможно, пролетаю еще тысячу метров, узор неожиданно видоизменяется.

Снова гигантское лицо. Я думаю, что это Ирэн, и радуюсь ее возвращению, но нет, это лицо моей молчаливой и печальной Эйприл. Призрачное лицо, полное теней: темные испуганные глаза, трепещущие ноздри, ввалившиеся щеки. Над тонкой нижней губой виден краешек переднего зуба. О моя бедная, милая молчальница! Искры отраженного солнечного света мерцают в ее рассыпавшихся по воде волосах. Появление Эйприл вытесняет безмятежность, которая сменяется беспокойством. Я снова в космической центрифуге, дыхание перехватывает, озноб ужаса пробегает по телу. В отчаянии я пытаюсь восстановить устойчивость и равновесие. И в конце концов обретаю их и бросаю взгляд вниз. Узор снова распался; там, где была Эйприл, я вижу лишь концентрические круги янтарного света, искаженные преломлением в покрывающей море зыби. На его поверхности теперь отчетливо видны крошечные белые точки — острова, надо полагать.

Что за странное сходство временами возникает между Эйприл и Ирэн!

Как удивительно для меня — путать их. И как опасно.

— Это самый рискованный вид терапии из всех возможных, доктор Бьернстренд.

— Рискованный для меня или для нее?

— Я бы сказал, для вас и для вашей пациентки.

— Ну, это не новость.

— Вы хотели узнать мою беспристрастную оценку, доктор Бьернстренд? Если вас не интересует мое мнение…

— Я высоко ценю ваше мнение, Эрик.

— И тем не менее собираетесь прибегнуть к этой терапии, как и планировали?

— Конечно.

Наступает момент приводнения.

Я вхожу в сверкающую поверхность моря с хирургической точностью, под великолепным углом. Ухожу на глубину пятидесяти метров, восьмидесяти, ста… Точно нож, прорезаю сначала «кожу» океана, потом его прочную «мускулатуру». Отлично сделано, доктор Бьернстренд. Высший класс.

Наверно, теперь глубины достаточно.

Я переворачиваюсь и бью ногами, ориентируясь по свету над головой. И осознаю, что, возможно, немного переоценил свои силы. Легкие горят огнем, а небо, недавно бывшее моим домом, кажется ужасно далеким. Однако, яростно молотя по воде руками и ногами, я заставляю себя двигаться вверх и в конце концов, словно пробка, выскакиваю из воды.

Восстанавливая дыхание, я некоторое время просто пассивно дрейфую, распластавшись на воде. Потом оглядываюсь. С высоты позднего утра на меня глядит яростный глаз солнца. Теплое и спокойное море чарующе покачивает. Всего в нескольких сотнях метров от меня в стороне виден остров: манящий берег со светлым золотистым песком, ряд пальм вдали. Я плыву к нему. По мере приближения бездонная, темная глубина уступает место песчаной отмели, а цвет моря меняется с темно-голубого на светло-зеленый. Плыть, однако, дольше, чем я предполагал. Видимо, моя оценка расстояния была слишком оптимистична; вопреки моим усилиям остров, кажется, не становится ближе. Временами возникает ощущение, что на самом деле он удаляется от меня. Руки наливаются тяжестью, ноги движутся все медленнее. Я тяжело дышу, хриплю, отплевываюсь; в голове возникает пульсация. Внезапно я вижу прямо под собой прочерченный полосками света песок. Ноги касаются дна. Я устало добираюсь до берега и падаю.

— Можно мне называть вас Эйприл, мисс Лаури?

— Как вам угодно.

— По-моему, это не такой уж страшный уровень интимности между врачом и пациентом?

— Это не имеет значения.

— Вы всегда пожимаете плечами, отвечая на вопрос?

— Я не замечала, что делаю это.

— Да, пожимаете плечами. И стараетесь, чтобы ваше лицо ничего не выражало. Хотите быть недоступной для понимания.

— Может быть, так я чувствую себя в большей безопасности.

— Но кто враг?

— Вам об этом известно больше, чем мне, доктор.

— Вы действительно так считаете? Наверно, это преувеличение. Внутри вашей головы вы, а не я. Вы знаете о себе больше, чем я когда-либо узнаю о вас.

— Вы всегда можете проникнуть внутрь моей головы, если пожелаете.

— И вас это не испугает?

— Это может убить меня.

— Я удивлен, Эйприл. Вы гораздо сильнее, чем сами о себе думаете. Вы также очень красивы, Эйприл. Знаю, это не имеет отношения к делу. Но так оно и есть.

Остров очень маленький. Я могу судить об этом по резкому изгибу береговой линии. Я без сил распростерся на отмели, лицом вниз, погрузив пальцы в теплый влажный песок. Солнце палит нещадно; я чувствую, как волны жара обрушиваются на голую спину. На мне лишь оборванные, выцветшие голубые джинсы, очень тесные, грубо обрезанные на уровне колена. Пояс пропитался водой, на нем скопились кристаллы соли, как-будто я дрейфовал в море несколько дней. Может, так оно и было. Здесь трудно сохранить верное ощущение времени.

Нужно встать. Нужно исследовать остров.

Поднимаюсь. Легкое головокружение? Да. И все же я упорно иду вверх по некрутому склону побережья. Пятьдесят мет» ров вглубь, светлые тени на светлой песчаной почве, нечетко очерченные; из песка торчат округлые белые коралловые валуны. Иссохшая почва. Тем не менее какая буйная тут растительность! Сплетенные вьющиеся растения стоят стеной. Длинные гладкие тропические листья с округлыми концами и большими прожилками. Сморщенные стволы пальм. Негромкий шум прибоя — вш-ш-ш! вш-ш-ш! — создает фон для всего остального. Какое голубое море. Какое зеленое небо. Вш-ш-ш!

И что это за лицо в небе?

Женское лицо. Ирэн? Эйприл? Черты лица расплываются. Но я определенно вижу его, да, оно парит в нескольких сотнях метрах над водой, как будто отраженное от пронизанной прожилками света поверхности океана: отблеск, излучение. Что бы это ни было, оно имеет форму изящного лица — ноздри, губы, брови, щеки. Определенно лицо, причем не одно. Мой напряженный взгляд заставляет его раскалываться снова и снова, так что в результате в воздухе повисает целый их ряд, десять, сотня, тысяча лиц, вокруг меня повсюду лица, море лиц. Они кажутся такими серьезными. Улыбнитесь! Словно по команде» лица улыбаются. Так гораздо лучше. От этой улыбки сам воздух становится радостнее. Лица сливаются, делаются то неясными, то отчетливо различимыми, частично перекрывают друг друга, пляшут, плывут, плавятся, текут. Миражи, порождаемые жарой. Очень милые миражи. Дочери солнца. Мой взгляд скользит мимо них, выше, в ясную голубизну безоблачного неба.

Ястребы!

Ястребы здесь? Может, это чайки? Птицы безостановочно кружат, темные силуэты на фоне слепящего неба, крылья широко раскинуты, перья напоминают пальцы, клювы свирепо изогнуты. Они ловят в горячем воздухе крупных насекомых и улетают прочь. И снова нет никаких птиц, только лица, по-прежнему улыбающиеся. Я поворачиваюсь к ним спиной и медленно бреду через подлесок, чтобы лучше ознакомиться с островом, который подарило мне море.

Пока я держусь неподалеку от моря, идти не составляет труда, другое дело, если я попытаюсь углубиться в плотно заросшую внутреннюю часть. Я потихоньку продвигаюсь влево, следуя за обглоданной морем линией берега, но не успеваю пройти и ста шагов, как делаю новое открытие: остров дрейфует.

Бросаю взгляд в сторону моря и на горизонте вижу темную линию дальнего берега, окаймленную горными пиками, в од-ном-двух днях плавания отсюда. Минуту назад в этом направлении я видел лишь море. Можно, конечно, предположить, что горы только что выросли, но более вероятно, что течение, медленно поворачивая остров, лишь сейчас позволило заметить их. Да, так оно, видимо, и есть. Я надолго застываю на одном месте, и возникает ощущение, что я вижу горы сначала под одним углом, а потом немного под другим. Как еще объяснить такой эффект параллакса?[17] Остров определенно смещается по глади беспредельного моря, и я вместе с ним.

Выдающийся молодой американский психиатр Ричард Бьернстренд начал свое экспериментальное лечение мисс Эйприл Лаури 3 августа 1987 года. За пятнадцать дней удалось выявить ключевую точку расстройства, и доктор Бьернстренд рекомендовал погружение вглубь сознания пациентки — метод, все более популярный в Соединенных Штатах. Врач мисс Лаури поначалу выступал против такого лечения, но последующие консультации убедили его в ценности этого подхода, и 19 сентября начало было положено. Мы рассчитываем по мере развития проекта ознакомиться с отчетами доктора Бьернстренда.

— А если ты влюбишься в нее? — спросил Леон.

— И что с того? — сказал я. — Психиатры всегда влюбляются в своих пациенток. Рейх женился на одной из своих пациенток, и Фенихел тоже, и десятки более ранних психиатров имели романы со своими пациентками, и даже Фрейд, к которому это не относится, известен тем, что заглядывался на…

— Фрейд жил в незапамятные времена, — сказал Леон.

Сейчас я уже полностью обошел остров. По моей оценке, это заняло четыре часа, поскольку вначале солнце было почти прямо над головой, а сейчас на полпути к горизонту. Мне казалось, в этих широтах солнце даже летом садится рано, возможно, где-то в половине седьмого.

Все время, пока я обходил остров, он двигался устойчивым курсом, повернувшись одной стороной к морю, а другой к темной гряде гор. И все же остров продолжал дрейфовать, поскольку горы чуть-чуть меняли свое расположение относительно него и сам далекий берег становился все ближе. (Хотя это могло быть иллюзией.) В нижней части неба лица появлялись, исчезали и появлялись вновь: Эйприл, Ирэн, Эйприл, Ирэн, Эйприл, Эйприл, Ирэн. Иногда они улыбались мне. Иногда нет. Я видел, как одна из Ирэн подмигнула мне; когда я снова посмотрел на нее, это уже была Эйприл.

На этом маленьком острове тем не менее присутствовало несколько отчетливо различимых географических зон. На той стороне, где я в самом начале выбрался на берег, близко друг к другу росли пальмы, позади которых берег мягко спускался к морю. Я совершенно произвольно обозначил эту сторону как восточную. Западная сторона низкая, высохшая, заросшая густо переплетенным кустарником. На севере высокий коралловый гребень, изогнутый, с плоскими склонами, круто обрывающийся к воде. Белые пенистые волны без устали обрушиваются на закругленные пики и купола испещренной кавернами коралловой стены. На южном берегу дюны, прямо как в Сахаре; их желтовато-розовые гребни смещаются прямо у меня на глазах. В центре остров вздымается к пику высотой около пятидесяти метров над уровнем моря, и, очевидно, в его порах существуют глубокие «карманы», в которых задерживается дождевая вода, поскольку растительность здесь богатая и сильная. В нескольких точках я попытался пробиться внутрь острова и в одном месте наткнулся на болотистую область засасывающего зыбучего песка, в другом — на прохладную, темную прогалину с туннелями и муравьиными курганами, а в третьем — на рощу широко раскинувших ветки низких фруктовых деревьев.

В целом здесь прекрасно. Еды и воды мне хватит, укрыться тоже есть где. Тем не менее я уже страстно жаждал конца путешествия. Голые остроконечные горы становились все ближе; когда наконец я до них доберусь, начнется настоящая работа.

Суть такого рода терапии — риск. Психиатр должен быть готов к столкновению с силами, которые намного превышают его собственные, должен отдавать себе отчет в том, что эти силы могут одержать над ним верх. Что касается пациентки, она должна смириться с фактом: вторжение психиатра в ее сознание может сильно изменить ее личность, и не всегда в лучшую сторону.

Этот день привел меня в замешательство. Сначала алый рассвет с прожилками фиолетового — высокое, гротескное, «раненое» небо. Потом поднялся дующий поверху ветер; пальмы сильно качались, от них отрывались огромные узорчатые листья. Затем наступило временное затишье. Опасаясь падающих деревьев и приливных волн, я полчаса шел вглубь острова и в конце концов устроился в чем-то вроде амфитеатра из мертвого, старого, обветренного временем коралла в форме чаши, давным-давно прибившегося сюда из моря. К полудню небо затянули плотные темные облака. Возникло чувство опасности; казалось, что-то непреодолимое собирается с силами. Примерно то же ощущение возникает временами, когда я слушаю тот напряженный оркестровый пассаж «Торжественной мессы» Бетховена, которой начинается после слов «Агнец Божий». Спустя несколько мгновений сверху обрушился град, мокрый снег, дождь, сильнейший ветер, яростная жара — в общем, вся палитра погоды сразу. Казалось, вот-вот земля разверзнется и оттуда хлынет магма. Однако спустя пять минут все было кончено, не осталось и следа бури. Облака разошлись, появилось солнце, мягкое и невинное; в воздухе, издавая радостные трели, носились разноцветные птицы. Лица Ирэн и Эйприл — их определенно стало больше — то появлялись, то исчезали на, фоне ясного неба. Берег с горами застыл на горизонте, не приближаясь и не удаляясь, как будто дневная непогода так напугала остров, что он решил пустить корни прямо на месте.

Ночью дождь, теплый, насыщенный испарениями. Тучи москитов. Зловещее жужжание, сильно резонирующее, всепроникающее. В конце концов я заснул. Проснулся от звука, похожего на раскат грома, и увидел, как на востоке медленно поднимается громадное, искаженных пропорций солнце.

Мы сидели за столом из красного дерева в патио Дональда; Ирэн, Дональд, Эрик, Поль, Анна, Леон и я. Поль и Эрик пили бурбон, остальные потягивали «Сияние», новый напиток, состоящий (как я думаю) из имбирного пива и земляничного сиропа с примесью марихуаны. Мы уже были хорошо под кайфом.

— С какой стати отказываться от применения последних технологических разработок? — сказал я. — Эта несчастная девушка страдает от непреодолимого, калечащего сознание психологического расстройства. У меня есть шанс проникнуть ей в душу и…

— Проникнуть ей во что? — спросил Дональд.

— В ее сознание, в ее внутреннюю сущность, в ее душу, в ее разум… называй, как хочешь.

— Не перебивай его, — попросил Леон Дональда.

— Ты, по крайней мере, покажешь ее Эрику, чтобы он высказал свое беспристрастное мнение? — предложила Ирэн.

— Что заставляет тебя считать Эрика беспристрастным? — поинтересовалась Анна.

— Ну, я стараюсь быть таким, — холодно отреагировал Эрик. — Да, приведи ее ко мне.

— Я и так знаю, что ты скажешь.

— Тем не менее.

— Это не слишком опасно? — спросил Леон. — В смысле… а вдруг твой разум увязнет в ее мозгах, Ричард?

— Увязнет?

— А что, такое невозможно? Я вообще-то не знаю ничего об этом процессе, но…

— Я проникну в нее исключительно в метафорическом смысле этого слова, — ответил я.

Ирэн засмеялась.

— Ты и впрямь веришь в это? — спросила Анна и бросила лукавый взгляд на Ирэн.

Та покачала головой.

— Что касается верности Ричарда, тут мне беспокоиться не о чем, — сказала она, растягивая слова.

Сегодня ее лицо заполняет все небо.

Эйприл. Ирэн. Кем бы она ни была. Затмевая солнце, она освещает день, испуская собственное сияние.

Остров снова пришел в движение, но теперь в сторону моря. На протяжении трех дней горы становились все меньше. Видимо, течение изменилось; или, может, ближе к берегу существуют зоны отталкивания, предназначенные для того, чтобы удерживать на расстоянии странствующие острова вроде моего. Нужно найти способ преодолеть это. Я твердо убежден, что не смогу ничего сделать для Эйприл, если не доберусь до гор.

Мы вошли в спокойное место, где море как зеркало и жаркий воздух отражает образы в непредсказуемой и странной последовательности. Сейчас я не вижу никаких лиц, кроме своего собственного, но зато его я вижу везде. Миллионы моих двойников пляшут в насыщенной парами дымке. На подбородке у меня щетина, на носу и в верхней части щек яркие красные пятна солнечных ожогов. Я усмехаюсь, и многочисленные изображения усмехаются в ответ. Я тянусь к ним, и они тянутся ко мне. Не видно ни суши, ни других островов — фактически ничего, лишь эта стена отражений. Возникает ощущение, будто я заперт внутри коробки из полированного металла. Мои сияющие изображения наводняют пылающую атмосферу. Постоянное ощущение удушья, ужасная слабость; я молюсь об урагане, ливне, сотрясении океанского дна — о чем угодно, что разрушило бы это жуткое напряжение клаустрофобии.

Ирэн — моя жена? Любовница? Компаньон? Друг? Сестра?

Я внутри сознания Эйприл, и Ирэн всего лишь фантазия.

Мелькает мысль, что, возможно, пациент я, а не Эйприл.

Еще многое предстоит сделать, чтобы я смог добраться до суши. Всю эту неделю я старательно валил пальмы с помощью чего-то вроде тупых, непрочных топоров, которые представляют собой осколки мертвого коралла. Оттащив стволы к мысу на южном берегу острова, я с помощью лиан связал их, но не слишком тесно, и спустил на воду таким образом, чтобы они выступали с обеих сторон мыса, как весла галеры. Через центр всей конструкции проложена особенно прочная лиана, и, натягивая ее, я могу заставить бревна работать как весла. Эту центральную лиану я привязал к очень прочной, растущей на мысу пальме. Мое сооружение фактически представляет собой возвратно-поступательный механизм; течение, шевеля густые кроны срубленных мною пальм, натягивает соединяющие их лианы, и противодействие большого центрального дерева натяжению главной лианы заставляет поваленные деревья загребать воду, подтаскивая весь остров в сторону берега. Путем целенаправленной деятельности, как говорил Гёте, мы оправдываем свое существование в глазах Бога.

Мои «весла» работают хорошо. Я все ближе и ближе к суше.

Двигаюсь очень быстро. Похоже, слишком быстро. Может, остров подхватило мощное течение?

Это определенно так, и волей-неволей нас несет очень быстро. Я приближаюсь к острову, где меня поджидает Сцилла[18]. Конечно, то создание впереди — Сцилла. Ее не избежать. Течение неумолимо, и мои весла беспомощно повисли. Монстр с множеством голов, свернувшись кольцами, сидит на голой скале и ждет. Вон он, я его вижу. Где укрыться? Может, забраться в заросли кустов и затаиться там, пока меня не пронесет мимо нее? Гляньте только: шесть голов, каждая с тремя рядами острейших зубов, и двенадцать змееподобных конечностей. Наверно, я могу спрятаться, но так трусливо, так неумело. Нет, пусть видит меня. Не скрываясь, я стою на берегу. Слышу ее устрашающий лай. Как мне защититься от клыков Сциллы? С низких курчавых облаков улыбается Ирэн. Как будто хочет сказать, что способ есть. Я подтягиваю облако и сооружаю из него некое подобие себя. Смотри: вот здесь стоит второй Бьернстренд, обожженный солнцем, наполовину обнаженный. Создаю вторую копию, третью, наношу последние мазки в виде щетины и пятен солнечных ожогов. Леплю целую дюжину. Безразличные, пустые, бездушные. Смогут ли они обмануть ее? Посмотрим. Сейчас лай становится угрожающе яростным. Она близко. Мой остров мчится через пролив. Бей, Сцилла! Бей! Длинные шеи поднимаются и опадают, поднимаются и опадают. Я слышу крики своих двойников; вижу, как они молотят руками и ногами, когда она хватает и поднимает их. Пожирает их. Меня она пощадила. Я без всякого вреда для себя проплываю мимо отвратительного чудища. Лицо Эйприл надо мной, многократно сдублированное на голубом своде, улыбается. Благодаря этому столкновению я стал сильнее. Больше можно ничего не опасаться: я стал неуязвим. Делай что хочешь, океан! Неси меня к Харибде. Я готов. Да. Неси меня к Харибде.

Целое, как писал Д. Г. Лоуренс, есть странное собрание несочетаемых частей, скользящих мимо друг друга. Согласен. Но, конечно, эта несочетаемость не столько реальная, сколько кажущаяся, а иначе целого не было бы.

Я считаю, что теперь имею над островом полный контроль. Могу переконструировать его под свои нужды, и я придаю ему обтекаемую форму, похожую на корабль — с остроконечным носом и тупой кормой. Срубленные пальмы, которые рассекают море, неудержимо продвигая меня к суше, я заменил гибкими проекциями разных материалов, найденных на острове. Тени широколиственных деревьев делают дневную жару более переносимой. По моему приказу из песка бьют ключи свежей воды, прохладной и сверкающей.

Постепенно я распространяю сферу своего влияния за пределы острова. Внутри охватывающего побережья рифа создаю зону, куда не заплывают акулы. Теперь мне ничто не угрожает, и, проголодавшись, я голыми руками ловлю мелкую рыбешку.

Леплю образы из облаков: Эйприл, Ирэн. Копирую на небесах черты лица доктора Бьернстренда. Совмещаю образы Эйприл и Ирэн, они расплываются и становятся одной женщиной.

Я уже совсем близко к берегу. Еще день-два, и я окажусь там.

Вот и берег. Я завожу свой остров в широкую гавань в форме полумесяца, над которой, словно черные зубы, нависают огромные голые скалы. Остров выбрасывает прочный древесный трос, который крепит его к причалу; используя его как трап, я схожу на берег. Здесь воздух прохладнее, растительность реже, вроде кактусов: толстые, утыканные колючками багряные бочкообразные стволы, в основном выше человека. Я бью по одному палкой, и оттуда потоком льется бледно-розовая жидкость. Я пробую ее на вкус и нахожу прохладной, сладкой, слегка хмельной.

Соком этих кактусов я подкрепляюсь на протяжении пятидневного путешествия к вершине ближайшей горы. Голые ноги шлепают по голым камням. Жара днем, лунная прохлада ночью; валуны издают резкие свистящие звуки, когда испускают тепло. За моей спиной раскинулось море, бесконечное и молчаливое. Воздух усеян хмурыми лицами женщин. Я медленно поднимаюсь по спиральной тропе, часто останавливаюсь, чтобы передохнуть, а потом заставляю себя продолжить путь.

И вот наконец я стою на самой высшей точке горного хребта. Склон круто обрывается внутрь, спускаясь к долине мучительно изломанной формы, усыпанной валунами и льдом, разрезанной сверкающими белыми озерами, похожими на раны.

Позади долины зона низких округлых холмов, густо поросших лесом и тянущихся к низменной центральной части страны, над которой взлетает пульсирующий фонтан света — фосфоресцирующие взрывы голубого, золотого, зеленого и красного, изящные и бессмысленные. Я не осмеливаюсь идти к фонтану; я знаю, что его яростная энергия поглотит меня, поскольку это логово, где укрывается сущность Эйприл, дикая сердцевина ее души, куда никому другому вторгаться не позволено.

Я поворачиваюсь к морю и смотрю на побережье. Поначалу не вижу ничего необычного: ряд изрезанных бухт, между ними полоски песчаного берега, белая линия прибоя, кружащая в воздухе стая темных птиц. Однако потом я замечаю далеко на побережье нечто привлекающее мое внимание. Два длинных узких мыса, похожие на кривые пальцы, большой и указательный, и в широком заливе между ними море яростно вспенивается, как будто кипит. В центре этого водоворота, однако, все спокойно. Вот оно! Харибда! Этот водоворот!

Чтобы добраться туда по суше, уйдет много дней, по морю быстрее. Я торопливо спускаюсь с горы, возвращаюсь к своему острову и перерезаю канат, связывающий его с берегом. Он тут же срастается снова. Какое-то недоброе воздействие сводит на нет мою силу. Я разрезаю; половинки троса воссоединяются. Я разрезаю; он восстанавливается. Снова, снова и снова. В раздражении я велю трещине пронзить остров от края до края в том месте, где укоренился трос; весь сегмент, окружающий якорь, выламывается и застревает в гавани, а оставшаяся часть острова дрейфует в открытое море.

Процесс раскола по инерции продолжается дальше. Остров идет трещинами, словно льдина, распадается на большие куски, которые уносит прочь море. Я отчаянно перепрыгиваю через быстро расширяющиеся расселины, все время держась самого большого фрагмента и стараясь восстановить свой плавучий дом. Потом до меня доходит, что от острова не осталось ничего хоть сколько-нибудь значительного, только беспрерывно уменьшающийся кусок коралловой скалы. Сейчас мой остров размером не больше десяти квадратных метров. Нет, пяти. Меньше пяти. Все. Не осталось ничего.

Я всегда боялся океана. Огромная чаша холодной воды, резонирующая грозными рокочущими звуками, кишащая водорослями, населенная зубастыми чудищами — она терзает мою душу, высасывает силы, наполняет себя мною. Конечно, это северное море — то, которое я знал и терпеть не мог, тусклый, грязный Атлантический океан, вкрадчиво лижущий побережье Массачусетса. Черная скалистая береговая линия, непостижимое таинство воды, полоса утреннего мусора, загромождающего скудные песчаные бухточки, повсюду ползают крабы и какие-то более мелкие создания. Плывя, я представлял себе хищных морских животных, обнюхивающих мои болтающиеся ноги. Я с отвращением вглядывался в этот подводный мир — мерцающий, суетящийся, волосатый, с клешнями, в эту фантасмагорию из мерзких волокнистых нитей и попискивающих тварей. И больше всего я боялся медленного, ленивого шевеления гигантского спрута, неторопливо протягивающего свои огромные щупальца к судам на поверхности. И вот теперь я плыву по глади моря. Лицо Эйприл в небе улыбается. Лицо Ирэн подмигивает мне.

Меня притягивает к водовороту. Плыть нет смысла, вода сама целенаправленно несет меня туда, куда нужно. И все же я плыву гребок за гребком, не желая поддаваться воздействии} моря. В поле зрения появляется первый мыс. Я плыву все более энергично. Я не позволю водовороту захватить меня; я должен отдаться ему добровольно.

Теперь я плаваю кругами во внешних слоях Харибды. Это и есть место, через которое высасывается душа: я вижу мертвенно-бледное лицо Эйприл, похожее на опустошенную пластиковую маску. Оно нависает над водой, оно притягивается вниз, подбородком вперед погружается в центр водоворота, исчезает, снова появляется, снова уходит вниз — бесконечный цикл погружения-исчезновения и возвращения-возрождения. Я должен последовать за ней.

Сейчас нет смысла делать вид, что плывешь. Можно просто прижать руки и ноги к телу, прекратить сопротивление и, прорезая водоворот, опускаться все ниже и ниже, пока не достигнешь сердцевины воронки, а потом — фьюить! — последний спуск. Я лечу вниз. Падение продолжается целую вечность. «Он будто бы летел С утра до полдня и с полдня до заката…» Захваченный кружением огромной всасывающей воронки, я лечу сквозь полое сердце водоворота и вдруг оказываюсь в области холодной, спокойной воды, гораздо ниже поверхности моря. Легкие горят, трудная клетка, в тщетной попытке втянуть воздух, посылает болезненные импульсы в подмышки. Я скольжу вдоль гладкого вертикального склона подводной горы. Нога нащупывает выступ; я вслепую двигаюсь вдоль него и наконец добираюсь до входа в пещеру, под острым углом прорезанного в каменной стене. И вползаю туда.

Внутри пространство, наполненное воздухом, влажное, скользкое, освещаемое необъяснимым внутренним мерцанием. Здесь Эйприл, она скрючилась в дальнем конце пещеры. Она обнажена, дрожит, влажные пряди волос облепили бледную шею. Увидев меня, она поднимается, но не делает ни шага вперед. Груди у нее маленькие, бедра узкие, тело как у ребенка.

— Пошли. Давай вместе уплывем отсюда, Эйприл. — Я протягиваю ей руку.

— Нет. Это невозможно. Я утону.

— Я буду с тобой.

— Все равно. Я знаю, что утону.

— Что в таком случае ты собираешься делать? Просто оставаться здесь?

— Какое-то время.

— До каких пор?

— Пока не станет безопасно выйти, — отвечает она.

— Когда это произойдет?

— Я пойму.

— Я подожду вместе с тобой. Хорошо?

Я не тороплю ее. Наконец она говорит:

— Теперь можно идти.

На этот раз, к собственному удивлению, именно я колеблюсь. Как если бы между нами произошел обмен силой и теперь я слабее. Я отступаю, но она берет меня за руку и решительно ведет к выходу из пещеры. Я вижу, как снаружи пенится в водовороте вода, но к нам не приближается, потому что воздух внутри пещеры не подпускает ее. Эйприл движется по влажному ходу, уводящему нас от пещеры. Она возбуждена, сияет, глаза горят, груди подскакивают.

— Идем! — восклицает она. — Вот, сейчас!

Мы вместе выскальзываем из пещеры.

Вода обрушивается на меня. Я хватаю ртом воздух, задыхаюсь, спотыкаюсь. Давление ужасающее. Барабанные перепонки жалобно стонут, в ноздри неудержимо проникает вода: Я чувствую, как надо мной в безумном танце кружит водоворот. Охваченный паникой, я поворачиваюсь и пытаюсь вернуться в пещеру, но она не впускает меня. И я позволяю воде поглотить меня. Видимо, я тону. Глаза ничего не видят. Я смутно осознаю, что Эйприл хватает меня, держит меня, тащит меня вверх. Что она делает? Хочет пробиться сквозь водоворот снизу? Кругом мрак. Единственное ощущение — прикосновение ее руки. Я изо всех сил стараюсь сфокусировать взгляд и в конце концов вижу ее сквозь фиолетовую дымку. Как сильно ока похожа на Ирэн! Кто она, Ирэн или Эйприл? Вряд ли это важно. Я тону, вот что сейчас занимает меня. Скоро все будет кончено. Отпусти меня, говорю я ей, отпусти, дай утонуть, и дело с концом. Спасай себя. Спасай себя. Но она не обращает внимания и продолжает тащить меня.

Мы вырываемся к солнечному свету.

И, вынырнув на поверхность, радуемся благословенному теплу.

— Смотри! — кричит она. — Вот остров! Плывем, Ричард, плывем! Мы будем там через десять минут и сможем отдохнуть.

Лицо Ирэн заполняет все небо.

— Плыви! — повторяет Эйприл.

Я пытаюсь, но у меня нет сил. Несколько взмахов, и я впадаю в ступор. Эйприл, по-видимому, не осознает этого и намного опережает меня. Эйприл, зову я! Эйприл! Эйприл, помоги мне. Я думаю о береге, о теплом влажном песке, о ряде пальм, о замысловатой структуре белесых кораллов. Да. Пора домой. Там меня ждет Ирэн. Эйприл! Эйприл!

Она выбирается на берег. Ее худощавая обнаженная фигура блестит в жарком солнечном свете.

Эйприл?

Я во власти моря. Словно обломок кораблекрушения, я медленно дрейфую в сторону водоворота.

Вниз. Вниз. Это непреодолимо. Эйприл исчезла. Я вижу лишь мерцающую в волнах Ирэн. Вниз.

Холодная темная пещера.

Где я? Не знаю.

Кто я? Доктор Ричард Бьернстренд? Эйприл Лаури? Оба вместе? Ни один из них? По-моему, я Бьернстренд. Был. А сейчас просто Дики[19], Дики, Дики.

Как выбраться отсюда? Не знаю.

Что же, подожду. Рано или поздно я стану сильнее и выплыву отсюда. Раньше. Позже. Посмотрим.

Ирэн?

Эйприл?

Я Дики, Дики, Дики.

Где?

Я.

Странствия

© Перевод О. Зверевой

Имеет ли этот путь сердце? Все пути одинаковы: они ведут в никуда. Это пути, ведущие человека через кусты или в кусты. Я могу сказать, что в своей жизни я прошел длинные-длинные дороги. Но я не нахожусь где-либо… Имеет ли этот путь сердце? Если он его имеет, то этот путь хороший. Если он его не имеет, то толку от этого пути нет. Оба пути ведут в никуда, но один имеет сердце, а другой — нет. Один путь делает путешествие по нему приятным столько, сколько ты по нему идешь, ты с ним одно целое. Другой путь заставит тебя проклинать свою жизнь…

К. Кастанеда. Учение дона Хуана. Перевод Д. Боровик

1

Второе место, куда ты попал, — когда первое не подошло — это город, очень похожий на Сан-Франциско. Возможно, это он и есть — устроился на полуострове между океаном и заливом, и его белые здания карабкаются по невероятно крутым холмам. Он значит для тебя не менее, чем твой родной Сан-Франциско, пусть ты даже не знаешь его названия. Впрочем, скоро узнаешь.

Ты отправляешься бродить по городу. Поначалу знакомое кажется чужим, а потом наоборот: все непривычное, что попадается тебе на глаза, кажется до боли знакомым.

Например, автомобили. Их тут много, и все полугусеничные. Приземистые гладкие стильные седаны с броским детройтским дизайном: обилие хрома, обтекаемая форма, покатые, отражающие свет окна. А колеса всего два, оба спереди, а сзади непрестанно крутится пара гусениц. Удобно ли вот так ездить по городу? Кто его знает… Видимо, тут считают, что удобно.

А газеты? Формат привычный, узкие колонки, кричащие заголовки, целые мили черных букв на низкосортной сероватой бумаге, но имена и названия другие. Просматриваешь первую страницу газеты в окошке торгового автомата на краю тротуара. Большое фото председателя Де Грассе, принимающего посла Патагонии. Репортаж о межплеменной резне на Джунгарском нагорье. Подробный рассказ об опустошительной эпидемии в Персеполе.

Когда полугусеничные застревают на склонах холмов, что случается нередко, другие машины мелодично сигналят, вежливо выражая свое нетерпение. Люди, смахивающие на индейцев навахо, распевают на перекрестках что-то похожее на сутры. А огни светофоров — синие и оранжевые. Одежда большей частью будничная — серая и темно-синяя, но покрой мужских курток придает ей чопорность, официальность, чуть ли не напыщенность восемнадцатого века.

Поднимаешь с тротуара блестящую монету: она вроде бы и металлическая, но ее можно сжать пальцами, как резину. На ее широком ребре выбита надпись: «Богу вверяем мечи свои».

Кварталом дальше полыхает приземистая двухэтажная контора, а вокруг бестолково мечутся взбудораженные служащие. Пожарная машина ярко-зеленого цвета, ее помпа выглядит как некая причудливая дьявольская пушка. Пушка извергает блестящую желтую пену, которая пожирает огонь и, окислившись, тонкой синей струйкой медленно стекает в канаву.

И все тут носят очки, буквально все.

В уличном кафе под открытым небом белые официантки подают кружки с горячим молоком, и молчаливые, погруженные в себя посетители добавляют туда корицу, горчицу и что-то похожее на острый соус табаско. Ты отдаешь монету, делаешь такую же смесь — и все окружающие катятся со смеху. Девушка за стойкой подталкивает тебе сдачу — толстую пачку купюр. На каждой значится: «Соединенная Федеральная Колумбийская Республика. Для одного размена». Неразборчивые подписи. Изображение первого руководителя республики, настолько известного, что имя его не указано; он в парике, глаза косят, лицо восторженное. Ты, дуя на молоко, прихлебываешь из кружки. Там уже образуется пенка. И вдруг — вой сирен. Люди, пьющие молоко рядом с тобой, нервно вздрагивают. Это приближается парад. Трубы, барабаны, отдаленное пение. Смотри! Четверка обнаженных мальчиков несет парчовый паланкин с раздвинутыми в стороны занавесками. Там покоится огромный кусок льда — заиндевевший куб, таинственный, непроницаемый.

— Патагония! — уныло восклицают зрители. В их возгласе слышится боль. — Патагония!

Следом, держась особняком, шествует епископ в митре, одетый во все зеленое. Он раздает поклоны направо и налево и осыпает толпу благословениями, словно цветами:

— Да забудутся грехи ваши! Да простятся долги ваши! Все обновилось! В мир пришло добро!

Ты с трепетом смотришь ему в глаза, когда он приближается, надеясь, что он заключит тебя в объятия. Он очень высок, седовлас, но почему-то кажется хрупким, несмотря на всю его подвижность и энергию. Он напоминает Нормана, старшего брата твоей жены. А возможно, это и есть Норман, Норман этих мест. Интересно, а может ли он рассказать об Элизабет, здешней Элизабет? Но ты молчишь, и он проходит мимо. Тут появляются огромные деревянные подмостки на колесах, настоящая колесница Джаггернаута[20]. Там высится черная каменная статуя полного мужчины со странно сложенными руками. Вид у мужчины умиротворенный, от него веет настоящим шумерским спокойствием. Судя по лицу, это статуя того самого председателя Де Грассе.

— Не выдержит и первой метели, — бормочет человек слева от тебя.

Другой, резко повернувшись, напористо возражает:

— Нет, все сделано как надо. Дотянет до конца, как и задумано, держу пари!

И вот они уже стоят лицом к лицу, меряются взглядами, а затем заключают пари. Это напряженный, сложный ритуал — тут и хлопки по ладоням друг друга, и обмен какими-то бумажками, и обязательные плевки, и громогласные призывы в свидетели.

Кажется, местные жители чересчур эмоциональны. И ты решаешь двигаться дальше. Осторожно покидаешь кафе и осматриваешься.

2

Еще до начала странствий тебе говорили, как важно определить собственный статус. Кем ты хочешь быть — туристом? Исследователем? Проникателем? Такой выбор стоит перед каждым, кто появляется в новом месте. И каждый выбирает свое.

Выбрать роль туриста — значит пойти самым легким, но и самым презренным путем. В конце концов он в каком-то смысле становится и самым опасным. Приходится принимать все неизбежные в таком случае эпитеты: тебя будут считать глупым туристом, невежественным туристом, вульгарным туристом… В общем, не более чем туристом. Ты хочешь, чтобы тебя принимали именно за такого? Тебя это устраивает? Неужели таким ты себя представляешь — сбитым с толку, смущенным, вечно всеми обманутым? Ты готов пуститься по определенному не тобой маршруту, таскать с собой путеводители и фотоаппараты, ходить по соборам, музеям и рынкам и всегда быть посторонним. Видеть много, но не познать ничего. Пустая трата времени! Ты думал, что это странствие пойдет тебе на пользу — но не тут-то было. Туризм опустошит и иссушит твою душу. Всюду одно и то же: гостиница, улыбчивый смуглый экскурсовод в черных очках, автобус, площадь, фонтан, рынок, музей, собор. Ты превратишься в слабое иссохшее существо, склеенное из туристических проспектов. У тебя нет ничего, кроме множества виз. Весь жизненный опыт, что ты приобретешь в таких странствиях, всего лишь коробка с какой-то мелочью из множества потусторонних стран.

Стать исследователем — это выбрать путь мачо. Ты ходишь по новому миру, нацеленный на победу, ведь любое открытие — это своего рода победа. Как и обыкновенный турист, ты остаешься далек от постижения сути здешней жизни, но не стыдишься этого. Турист, по сути, инертен, он идет туда, куда его ведут, а исследователь действует сам; исследователь намерен докопаться до сути, ухватить ее за хвост, стиснуть обеими руками. Выбрав роль исследователя, ты должен выглядеть самоуверенным типом с кучей денег и кредитных карточек. И извлекать выгоду из своего положения — местных всегда пленяют чужеземцы.

Любопытство твое безмерно — ты беззастенчиво выпытываешь о самом сокровенном, глядя прямо в глаза собеседнику. Взламываешь двери и включаешь свет в темных комнатах. Ты Магеллан, ты Малиновски, ты — капитан Кук. Ты многое обретешь, но — всему своя цена! — тебя будут ненавидеть и бояться, и ты никогда не доберешься до самой сути. Но это еще не самое худшее. Вспомни, что Магеллан и капитан Кук расстались с жизнью на далеких берегах. Бывает, что местным надоедают исследователи.

А как насчет роли проникателя? Она самая трудная, но и стоит того. Итак, в проникатели? Подумай. Ты должен быстро освоиться в новых краях: разобраться в здешних законах, изучить окрестности не хуже старожила, разузнать, где находятся магазины, шоссе и гостиницы, выяснить, что за деньги в ходу и как туг общаются друг с другом. Все эти сведения надо добывать тайком, наблюдая за местной жизнью в одиночку, молча, не привлекая внимания, и никогда не просить ни у кого подсказки. Ты должен стать частью этого мира, и задача тут одна: внушить всем, что ты ему принадлежишь и всегда принадлежал. Куда бы ты ни попал, ты должен помнить, что жизнь текла здесь уже миллионы лет, и будет так же течь — с тобой ли, без тебя… Ты здесь чужой и, чтобы не чувствовать себя инородным телом, должен приспособиться к новому месту.

Конечно, это непросто. У проникателя нет возможности жить спокойно, прикидываясь дурачком. Ты не спросишь: «А сколько стоит проехать на фуникулере?» Не скажешь: «Я оттуда-то, и вот эти деньги, что я с собой захватил: доллары, четвертаки, пятицентовики, пенни — они у вас в ходу?» Ты ни за что не назовешь себя человеком не из этого мира. Если ты не используешь местные идиомы или не так ставишь ударение, то можешь сказать, что вырос за городом, — но не больше! Правда — это твоя вечная тайна, даже когда ты в беде. Особенно — когда ты в беде. Когда тебя припрут к стенке, ты не станешь говорить: «Погодите, я вообще не из этого мира, я просочился из другого места, так что простите-извините-пощадите!» Нет-нет, такое ты не скажешь. Они не поверят, а если и поверят, то это только усугубит твое положение. Коль решил стать проникателем, Кэмерон, то придется постоянно прикидываться здешним. Ты ведь это знаешь. Выбора-то нет.

Да, проникновение чревато опасностями. Они возникнут, как только тебя раскусят, а тебя раскусят в любом случае. Здешние, глубоко уязвленные таким обманом, с яростью набросятся на тебя. Если же повезет, то ты скроешься до того, как они узнают о твоей волнующей маленькой тайне. До того, как найдут разговорник, который ты бросил в комнате пансионата, до того, как наткнутся на вырванные странички из твоего дневника. Они тебя раскусят. В любом случае. Но к тому времени ты надеешься оказаться там, где тебя не настигнут их гнев и обида, где-то далеко-далеко…

3

Покажу вам для первого примера реакцию Кэмерона на чрезвычайную ситуацию. Можете поставить себя на его место и проверить собственную способность быстро восстанавливать душевное равновесие.

То, что ощутил Кэмерон, было похоже на гибель Вселенной: громовой удар, все чернеет, пустота — и больше вообще ничего. Затем свет возник вновь, он захлестнул Кэмерона, как прилив на небесном берегу. Это был неодолимый поток всепоглощающего сияния…

Кэмерон, застигнутый врасплох, ошеломленный, стоял на высоком голом склоне холма под лучами теплого утреннего солнца. Его дом — доски из красного дерева, венецианское окно, деревянные скульптуры, картины, книги, пластинки, холодильник, бутыли с красным вином, ковры, черепица, кусты авокадо в деревянных кадках, навес для автомобиля, дорога — все исчезло. Исчезли и соседние дома. И извилистая улица. И эвкалиптовый лес, который должен был начинаться за спиной Кэмерона и подниматься к вершине холма. Внизу больше нет Окленда, нет Беркли, лишь разрозненные неказистые лачуги колонистов сбегают к чистому голубому заливу. Не видно над водой моста Бэй-бридж, а на другом берегу нет и Сан-Франциско. Мост Золотые ворота не соединяет город с мысом Марин.

Кэмерон был поражен. Не то чтобы он не был готов к переменам, но не представлял, что все изменится до такой степени. Как там сказал старик? «Если тебе наскучил этот мир, просто брось его. Освободись от него, оставь позади. Разве тебе это не по силам?»

Конечно, по силам. Вот Кэмерон и освободился. Теперь он в совершенно другом месте. И каким бы оно ни было — это не его дом. Все города и городишки, рассыпавшиеся вокруг залива, исчезли, как будто и не существовали никогда. Прощайте, Сан-Леандро, Сан-Матео, Эль-Церрито, Уолнат-Крик. Перед ним — пологие голые холмы, широкие луга, сухая бурая летняя трава. Лишь кое-где видны следы присутствия человека.

Он начал привыкать к новому месту. В конце концов, он получил именно то, чего больше всего хотел. И хотя перемещение стало основательной встряской, Кэмерон быстро пришел в себя. Он знал, что нормально устроится в новом мире, и уже чувствовал себя его частью. Он начнет изучать эти места и, если они придутся ему по душе, найдет здесь уголок для себя.

Воздух так сладок. Небо безоблачно. А он и в самом деле перенесся в новый мир или остался на месте — только то, что было здесь раньше, исчезло?

Все просто. Он исчез. И все остальное исчезло. Вселенная стала меняться. Нет больше ничего устойчивого. С этой минуты само существование Кэмерона весьма спорно и может измениться в любой момент. Что говорил старик? «Иди куда хочешь. Вообрази мир по душе и иди туда. А если он тебе не по нраву или не нужен — ступай в другое место. Вся Вселенная — бесконечные странствия. Что в ней еще? Ничего, кроме странствий. Только странствия. Вот то, что тебе нужно, друг мой. Новые горизонты, новые миры! Новые!»

4

Слева раздался звук, похожий на треск сухой ветки под ногой. Кэмерон повернул голову и увидел, что к нему со стороны восходящего солнца приближается всадник. Кажется, он был высок и строен, так же как сам Кэмерон, разве что чуть пошире в плечах. И волосы у него были тоже золотистые, но намного длиннее; они ниспадали на плечи и спускались до груди. Мягкая курчавая пышная борода выглядела неухоженной, но чистой. Широкополая шляпа, штаны из оленьей кожи и легкая темно-желтая кожаная куртка с бахромой. Солнце светило прямо в глаза, и Кэмерон поначалу не смог разглядеть лицо всадника. А чуть позже определил, что оно очень похоже на его собственное: тонкие губы, длинный, с горбинкой нос, ямочка на подбородке, спокойные голубые глаза под густыми бровями. Разумеется. Твое лицо — это мое лицо. Ты и я, я и ты очутились в одном и том же месте в одно и то же время по ту сторону множества миров. Кэмерон не ожидал этой встречи, но сейчас ему казалось, что она была неизбежной.

Они смотрели друг на друга. Ни один не говорил ни слова. Пока они молчали, Кэмерон представил, что может произойти дальше.

Двойник спешится, с удивлением будет рассматривать его, ходить вокруг, всматриваться в лицо, изучать черты, хмуриться, качать головой. Наконец усмехнется и скажет:

— Чтоб мне провалиться! Никогда не знал, что у меня есть брат-близнец. И вот — ты… Я словно смотрю в зеркало.

— Мы не близнецы.

— У нас одинаковое лицо. Все одинаковое! Чуть подрезать волосы — и никто не отличит нас друг от друга. Если мы не близнецы, то кто же?

— Мы ближе, чем братья.

— Не пойму, о чем ты, дружище?

— Дело вот в чем. Я — это ты. Ты — это я. Одна душа, одна личность. Как тебя зовут?

— Кэмерон.

— Конечно. А имя?

— Кит.

— Сокращенно от Кристофер. Я тоже Кэмерон. Крис. Сокращенно от Кристофер. Говорю тебе, мы один и тот же человек, из двух разных миров. Мы ближе, чем братья. Ближе, чем кто бы то ни было.

Однако ничего этого не было сказано. Человек в кожаном медленно подъехал ближе, приостановился, пристально, но без интереса взглянул на Кэмерона и проронил:

— Приветствую. Погожий день.

И поехал дальше.

— Подождите, — сказал Кэмерон.

Всадник остановился. Оглянулся.

— Что?

«Никогда не проси ни у кого подсказки. Постоянно прикидывайся здешним. Веселая улыбка, твердый прямой взгляд».

Да. Кэмерон помнил об этом. Вот только почему-то в городе легче быть проникателем. Там можно слиться с толпой. А здесь, в безлюдном месте, такое невозможно.

Кэмерон начал в небрежной манере, надеясь, что его произношение достаточно нейтрально:

— Я из центральных штатов. Проделал долгий путь.

— Хм… Я и не думал, что ты местный. Твоя одежда…

— Так у нас одеваются.

— И говор у тебя… Не такой. Ну и?

— Я здесь новичок. Может, подскажете, где можно снять комнату на первое время?

— Ты что, пешком оттуда пришел?

— У меня был мул. Только он потерялся в долине. Я вообще потерял все пожитки.

— Хм… Индейцы опять распоясались. Только дай им немного джина, как они тут же сходят с ума.

Всадник слегка улыбнулся, но улыбка сразу исчезла, и он снова невозмутимо застыл в седле, положив руки на бедра. Лицо его превратилось в маску, изображающую терпение, но под ней могло скрываться не только нетерпение, но и что-нибудь похуже.

«Индейцы?»

— Ну и задали они мне жару, — начал фантазировать Кэмерон.

— Хм…

— Обчистили меня и отпустили.

— Хм… Хм…

Кэмерон ощущал, как тает чувство родства со встречным. Ничем его не проймешь.

«Я — это ты, ты — это я, однако ты до сих пор не заметил, что у меня твоя внешность. Кажется, я тебя вообще не интересую. Или же ты искусно скрываешь интерес».

— Так где можно найти жилье? — спросил он.

— Тут его раз, два и обчелся. По-моему, по эту сторону залива поселенцев совсем немного.

— Я крепкий. Могу работать кем угодно. Может, пригожусь вам для…

— Хм. Нет. — В холодных глазах блеснул отказ, и Кэмерон спросил себя: а часто ли люди в мире его прежней жизни видели такой же взгляд у него?

Всадник дернул поводья. Твое время вышло, чужеземец. Конь повернул и начал грациозно удаляться по тропе.

— Еще пару слов! — в отчаянии крикнул Кэмерон.

— Хмм?

— Тебя зовут Кэмерон?

В глазах мелькнул интерес:

— Допустим.

— Кристофер Кэмерон. Кит. Крис. Так?

— Кит.

Всадник сверлил его взглядом. Губы сжались в тонкую ниточку — нет, он не сердился, а изучал прохожего и размышлял. И напряженно сжимал поводья. Наконец-то Кэмерон почувствовал, что пробил стену отчуждения.

— Да, Кит Кэмерон. А что?

— Ваша жена… Ее имя Элизабет?

Напряжение усиливалось. Здешний Кэмерон не говорил ни слова, и это молчание было чревато взрывом, там нарастало что-то ужасное. И — взорвалось! Всадник сплюнул, нахмурился и ссутулился в седле.

— Моя жена умерла, — тихо сказал он. — Кто ты такой, черт тебя побери? Чего ты от меня хочешь?

— Я… я… — Кэмерон запнулся. Его переполняли страх и сострадание. Плохое начало, прискорбное начало.

Его била дрожь. Он не думал, что столкнется с чем-то подобным. С трудом взяв себя в руки, Кэмерон с нажимом сказал:

— Я должен знать! Ее звали Элизабет?

Вместо ответа всадник яростно впился шпорами в бока скакуна и помчался прочь, как будто столкнулся с самим сатаной.

5

«Иди, — сказал старик. — Ты знаешь, что к чему. Вот так и устроен мир: все случайно, и нет ничего непреложного, кроме того, что мы хотим сделать непреложным. Но даже тогда мир не остается таким постоянным, неизменным, как мы полагаем. Так что иди. Иди».

«Иди», — сказал он, и, конечно, услышав эти слова, Кэмерон пошел. Что он еще мог сделать, когда обрел свободу, но оставил свой родной мир и прибыл в другой? Заметьте, я не сказал «в лучший», просто — «в другой». Или в два, три, пять других миров. Настоящая авантюра! Можно потерять все самое важное и не получить ничего стоящего. Ну и что? Каждый день полон таких азартных игр: ты рискуешь жизнью, выходя из дому. Ты никогда не знаешь, куда ведет тебя дорога, — и все равно выбираешь игру. Как можно рассчитывать, что достигнешь всего, на что способен, если всю жизнь провести в собственном дворе? Иди. Путешествуй. Время разветвляется снова, и снова, и снова. Новые миры появляются от каждого твоего шага. Поворот налево, направо, сигналишь, мчишь под светофор, нажимаешь на газ, тормозишь — и каждое действие порождает мириады возможностей. Мы движемся сквозь гущу бесконечностей. И если даже каждый наш чих порождает иную реальность, то что тогда говорить о действительно весомых поступках — об убийствах и зачатиях, обращении в иную веру и отречениях? Иди. И в странствиях своих хорошо поразмысли над этим. Отчасти игра состоит в том, чтобы разгадать, какие факторы сделали мир, в который ты попал, именно таким. Что туг за история приключилась? Грязные дороги, телеги с ослами, сшитая вручную одежда. Здесь не было промышленной революции — так, что ли? Изобретатель парового двигателя, как там его — Сэвери, Ныокомен, Уатт, — умер в младенчестве? Никаких шахт, фабрик, сборочных конвейеров, никаких мрачных дьявольских заводов. Воздух столь чист, что уже из этого можно сделать вывод: мир туг попроще.

Отлично, Кэмерон. Ты быстро схватываешь общую картину. Но взгляни на это по-другому. Здесь тебя отвергла твоя же собственная личность; кроме того, в этом мире нет Элизабет.

Закрой глаза. Призови молнию.

6

То, что творилось вокруг из-за парада, все больше походило на неистовство. Марширующие люди и платформы заполонили проспект и прилегающие улицы, и некуда было скрыться от исступленного восторга толпы. Транспаранты развевались в окне каждой конторы, огромные фотографии председателя Де Грассе в мгновение ока прорастали на стенах, как темные пятна лишайника. Какой-то мальчишка придвинулся к Кэмерону, разжал кулак: на его ладони лежала блестящая яйцевидная шкатулка для ювелирных изделий, с ноготь величиной.

— Споры из Патагонии, — сообщил мальчуган. — Десятка — и они ваши.

Кэмерон вежливо отказался.

Женщина в сине-оранжевом платье дернула его за руку и затараторила:

— Знаете, слухи оказались истинной правдой! Только что все подтвердилось! И что теперь собираетесь делать? Что собираетесь делать?

Кэмерон пожал плечами, улыбнулся и высвободился.

Мужчина с переливающимися пуговицами спросил:

— Как вам праздник? Я продал все и в следующий богодень пойду к шоссе.

Кэмерон кивнул и пробормотал поздравления, надеясь, что они придутся к месту.

Он свернул за угол и вновь увидел епископа, так похожего на брата Элизабет. И подумал, что епископ и есть ее брат.

— Да забудутся грехи ваши! — продолжал восклицать епископ, — Да простятся долги ваши!

Кэмерон просунул голову меж двух толстушек, стоявших у края тротуара, и попытался окликнуть епископа. Но голос подвел, превратившись в хрип, — и тот пошел дальше.

«Идти дальше, перемещаться — хорошая мысль», — подумал Кэмерон.

Он устал от этого мира. Он слишком рано сюда попал, и ему больше не хотелось иметь дело с этой безумной суматохой.

Кэмерон отыскал тихий переулок и прижался щекой к прохладной кирпичной стене. Постоял, глубоко дыша, пока не почувствовал себя достаточно успокоившимся для того, чтобы уйти.

Все в порядке. Вперед!

7

Голая степь простиралась до самого горизонта. Это могла быть Гоби. Тут не видно ни больших городов, ни городков, ни даже деревень — только шесть-семь приземистых черных палаток устроились широким кругом в седловине между двумя серо-зелеными пригорками в нескольких сотнях ярдов от того места, где стоял Кэмерон. Он продолжал оглядывать слегка всхолмленную равнину и на самом пределе зрения различил темные силуэты. С десяток коней стояли в ряд, голова к голове, бок о бок. Десяток коней с седоками. Или это стадо кентавров? И такое возможно. Но Кэмерон все же решил, что это индейцы; возможно, вооруженный отряд юных смельчаков, разбивших лагерь посреди этой голой степи. Они ею видят. Вероятно, заметили еще раньше, чем он их. Всадники, ломая строй, поскакали к нему.

Он не тронулся с места. С чего бы ему спасаться бегством? Да и где тут можно укрыться?

Кони перешли с рыси сначала в легкий галоп, а потом понеслись стремглав, приближаясь с пугающей поспешностью. Всадники в кожаных куртках нараспашку и грубых штанах из сыромятной кожи были вооружены копьями, луками, алебардами и длинными кривыми мечами. Они скакали на маленьких проворных лошадках ростом чуть повыше пони — этаких неутомимых сгустках энергии. Всадники окружили Кэмерона, остановились, а их норовистые лошадки начали тихо ржать и вставать на дыбы. Воины разглядывали Кэмерона, показывали на него пальцами, смеялись, что-то грубо и насмешливо говорили на своем непонятном языке. Потом принялись степенно кружить вокруг него. Это были плосколицые бородатые люди с маленькими носами и широкими выступающими скулами. Макушки у них были выбриты, но на уши и затылки падали длинные черные пряди. Из-за тяжелых складок на верхних веках казалось, что все они косоглазы. К медному цвету кожи примешивался какой-то золотистый оттенок, как будто это были совсем не индейцы, а… кто? Японцы? Корпус самураев? Нет, наверное, не японцы. Но и не индейцы.

Они продолжали кружить вокруг него, все быстрее и быстрее, переговариваясь друг с другом, а иногда бросая и Кэмерону какие-то фразы, похожие на вопросы. У него создалось впечатление, что они хоть и в восторге от такой встречи, но относятся к нему с пренебрежением. Внезапно, демонстрируя искусство верховой езды, один из всадников выскочил из круга, галопом промчался мимо Кэмерона, наклонился и ткнул его пальцем в предплечье. Потом то же самое проделал еще один и еще. Воины поочередно выскакивали из круга, толкали его, дергали за волосы, щипали, чуть ли не сбивали с ног. Со свистом рассекали мечами воздух прямо над его головой. Угрожали ему копьями — или только делали вид, что угрожают. И, проделывая все это, не переставали смеяться. Кэмерон продолжал стоять на месте, подозревая, что это испытание на смелость. В конце концов он прошел такую проверку. Безумная скачка закончилась, и несколько воинов спешились.

Они оказались невысокими, ему по грудь, но шире в груди и плечах. Один из них взял кожаный бурдюк и вполне понятным жестом предложил: бери, пей. Кэмерон осторожно глотнул густую сероватую кисло-сладкую жидкость. Сквашенное молоко? Он с усилием, внутренне содрогнувшись, сделал еще один глоток. Воины внимательно наблюдали за ним. Во второй раз напиток уже не показался таким неприятным. Третий глоток дался без труда, и Кэмерон с надлежащей неторопливостью вернул бурдюк. Все вновь засмеялись, уже не насмешливо, а одобрительно, и воин, предложивший питье, с восхищением похлопал Кэмерона по плечу. Затем бросил ему бурдюк, вскочил в седло — и всадники помчались прочь.

«Это монголы», — понял Кэмерон.

К горизонту удалялись воины Чингисхана.

Мировая империя? Да, и эти края для них — Дикий Запад, фронтир, где юноши превращаются в мужчин. В Европе, за семь веков монгольского господства, они осели в городах, обзавелись хозяйством, превратились в выпивох и театралов, стали садоводами — но здесь шли по стопам своих предков-завоевателей.

Кэмерон повел плечами. Здесь ему делать было нечего. Он еще раз глотнул молока и бросил бурдюк в высокую траву.

Вперед!

8

А в этом месте травы не было. Он видел руины домов, обугленные стволы деревьев, груды битой черепицы и кирпичи. В воздухе витал запах смерти. Все мосты были разрушены. С залива тянулся густой маслянистый туман, он был подобен экрану, на котором двигались какие-то фигурки. Да, среди этих руин теплилась жизнь. Там копошились люди. Живые мертвецы.

Кэмерон вглядывался в туманную мглу и как будто сам oщущал ударную волну и бьющий по коже град альфа-частиц. Он представлял, как оставшиеся в живых выбираются из разрушенных домов и бродят по тлеющим улицам, голые, оглушенные. Их тела обожжены, глаза остекленели, волосы в огне. Ходячие мертвецы. Никто ничего не говорит. Никто не спрашивает, почему так случилось.

Он смотрел немое кино. Здесь на землю пришел карающий небесный огонь, и земля запылала. Планета горела синим пламенем! Пришел день Страшного суда, день гнева…

Он слышал ужасную музыку, похоронный марш, хор виолончелей и басов, безнадежные звуки: «Оммм… оммм… оммм… оммм… оммм…» Темп нарастал, музыка превращалась в танец смерти, неровный и быстрый. Танец по-прежнему был мрачным, с траурными ритмами: «Оммм… оммм… оммм-де-оммм… де-оммм… де-оммм… де-омм-де-оммм…», танец был отрывистым и хаотичным, в нем чувствовалось веселье безумия и то и дело прорывалась искаженная мелодия «Оды к радости».

Умирающие люди протягивали к нему бесплотные руки. Кэмерон отрицательно качал головой. Чем он мог помочь? Он чувствовал себя виноватым, туристом в краю чужой скорби. В их глазах читался упрек. Он прижал бы их к груди — но боялся, что они превратятся в прах от прикосновения. И пропустил процессию мимо, не пытаясь преодолеть бездну, отделяющую его от живых мертвецов.

— Элизабет? — тихо позвал он, — Норман?

У людей не осталось лиц, только глаза.

— Чем я могу помочь? Я не могу ничем вам помочь.

Они даже не заплачут.

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы»[21].

Но в этом мире нет места для любви.

Кэмерон отвел взгляд.

Появилось солнце и туман рассеялся. Видения медленно исчезли. Перед ним только мертвая земля, прах, руины.

Ладно. Здесь нет города, но в другом мире мы его найдем.

Вперед. Вперед!

9

И вот, после череды коротких незначительных остановок, Кэмерон оказался в городе, который несомненно был Сан-Франциско. Не каким-то другим городом на месте Сан-Франциско, а настоящим Сан-Франциско, узнаваемым Сан-Франциско. Кэмерон обнаружил, что стоит на самой вершине Русского холма в разгар ослепительного безоблачного дня. Слева, внизу, находилась Рыбачья пристань, впереди возвышалась башня Койт. А вот и Ферри-билдинг, и Оклендский мост. Знакомые ориентиры — но как же странно выглядит все остальное! Где поражающий взор небоскреб «Трансамериканская пирамида»? Где громад ный мрачный перст Американского банка? В общем-то, понял Кэмерон, странность заключалась не столько в замене, сколько в отсутствии. Не видно ни большого района вдоль автострады Эмбаркадеро, ни отеля в Чайнатауне, ни жалких щупалец надземных трасс. Кажется, нет ничего построенного за последние двадцать лет. Это был старый приземистый Сан-Франциско из его детства, сверкающий миниатюрный городок, не ставший подобием Манхетгена, не разросшийся до горизонта. Судя по всему, он вернулся в город, каким тот был в сонных 1950-х, в тихие годы Эйзенхауэра.

Он спустился с холма и разыскал газетный киоск — ярко-желтую металлическую коробку на углу Гайд-стрит и Норт-пойнт. «Сан-Франциско кроникл», десять центов. Десять центов? Разве такие цены были в пятьдесят четвертом? Кэмерон опустил в автомат десятицентовую монетку с Рузвельтом.

Оказалось, что газета вышла во вторник, 19 августа 1975 года. В том мире, который Кэмерон считал подлинным — теперь уже с некоторой иронией, — и от которого он целый день удалялся, совершая скачок за скачком, сегодня тоже был вторник, 19 августа 1975 года. Так что он вовсе не попал в прошлое. Он попал в Сан-Франциско, где время, кажется, застыло на месте. Но почему?

Он начал в замешательстве просматривать первую страницу.

Заголовок размером в три колонки гласил: «Фюрер прибыл в Вашингтон». Слева под ним трое мужчин на фотографии обменивались ослепительными улыбками. Подпись поясняла» что это президент Кеннеди, фюрер Геринг и посол Японии Тогараши во время встречи в розарии Белого дома.

Кэмерон закрыл глаза. Исходя только из заголовка и подписи, он попытался состряпать правдоподобное предположение.

И решил, что попал в мир, где во Второй мировой войне победили страны Оси. Соединенные Штаты — колония Германии. И высотных зданий в Сан-Франциско нет потому, что американская экономика, подорванная поражением, не смогла даже за тридцать лет мира окрепнуть настолько, чтобы позволить себе их строительство. Или, может, под давлением финансовых министров Третьего рейха (Хьялмар Шахт? Имя всплыло из глубин памяти) американский капитал теперь идет в Европу. Но как такое могло случиться? Кэмерон отлично помнил военные годы, помнил всплеск патриотизма, широкую мобилизацию, помнил, как все силы страна отдавала борьбе. Помнил «Клепальщицу Рози» с военного плаката и надпись на сигаретных пачках, поменявших зеленый цвет на белый: «Зеленая "Лаки страйк" ушла на войну». «Не забудем Перл-Харбор, как не забыли форт Аламо». Он не представлял, каким образом Германия могла поставить Америку на колени. Разве что…

«Бомба, — подумал он. — Нацисты создали бомбу в сороковом, Вернер фон Браун изобрел трансатлантическую ракету, и Нью-Йорк с Вашингтоном были уничтожены атомным оружием за одну ночь. Вот и все. Всего нашего патриотизма не хватило, мы отступили и капитулировали в течение недели. И поэтому…»

Он рассматривал фотографию. Улыбающийся президент Кеннеди стоял между рейхсфюрером Герингом и учтивым моложавым японцем. Кеннеди? Тед? Да нет, это Джек, тот самый Джек. У него двойной подбородок, тяжелые мешки под глазами, лицо в глубоких морщинах — ему, должно быть, уже под шестьдесят, и близится к концу его второй президентский срок. Жаклин нетерпеливо ждет его наверху. «Дорогой, заканчивай со своими япошками и нацистами, и пойдем немного выпьем перед концертом». Да… И Джон-Джон с Кэролайн где-то неподалеку, любимцы нации, пример для всей молодежи. Да… А Геринг? Действительно, тот самый Геринг! Ему уже далеко за восемьдесят, он безобразно разжирел, отрастил каскад подбородков. Широкая грудь сплошь увешана медалями, маленькие озорные глазки блестят — верно, вспоминает все удовольствия своей долгой жизни. Каким счастливым он выглядит! Каким добродушным! Геринга невозможно ненавидеть, как, скажем, Геббельса, Гиммлера или Штрайхера. У Геринга было обаяние, жестокое обаяние священного чудовища, Нерона, Калигулы. И вот эта бессмертная гора мяса живет в семидесятых. Он пережил Адольфа, чтобы стать, как предположил Кэмерон, вторым фюрером, которого с помпой принимают в Белом доме, никак не меньше. Может быть, завтра вечером состоится банкет на высшем уровне: рольмопс[22], зауэрбратен[23], свиные ребрышки, кенигсбергские клопсы[24] в совокупности с бутылками «Доктор Бернкастлер» урожая шестьдесят девятого года и «Шлосс Йоханнисберг» семьдесят первого. Или фюрер предпочитает пиво? У нас есть лучшие сорта: «лёвенбрау», «вюрцбургер хофбрау»…

Хотя стоп! Камерон почувствовал, что его построения не слишком правдоподобны. Он не мог представить Джона Ф. Кеннеди в роли приспособленца, согласного быть президентом-марионеткой в управляемой нацистами Америке, выполнять приказы какого-то прилизанного гауляйтера с жесткими глазами и прыгать на задних лапках при появлении фюрера. Бомба там или нет, но все равно возникло бы сильное движение сопротивления, десятилетия партизанской войны, нестерпимая ненависть к захватчикам и их прислужникам. Значит, Америка не капитулировала. Страны Оси победили, но Соединенные Штаты остались независимыми.

Кэмерон начал обдумывать другую версию. Допустим, подумал он, Гитлер в этом мире не порвал договор со Сталиным и не напал на Россию летом сорок первого, а направил войска через Ла-Манш, чтобы уничтожить Англию. А японцы оставили в покое Перл-Харбор, так что Соединенные Штаты не были втянуты в войну, которая завершилась довольно быстро — скажем, к сентябрю сорок второго. И теперь немцы правят Европой от Корнуолла до Урала, а японцы господствуют на всем Тихом океане к западу от Гавайев. Соединенные Штаты из-за своего недальновидного нейтралитета стали изолированной страной, этакой огромной Португалией — застойная экономика и практически полная оторванность от мировой торговли. Сан-Франциско остался без небоскребов, поскольку нет смысла что-либо строить в этой стране. Да? Именно так?

Он устроился на ближайшем крыльце и продолжал изучать газету. В этом мире был, пусть и слабенький, фондовый рынок. Индекс Доу-Джонса равен 354,61. В списке несколько хорошо знакомых названий — IBM, AT&T, «Дженерал моторе», — но о многих он никогда не слышал. Нет «Литгона», «Синтекса» и «Поляроида», как и «Ксерокса», но в газете упоминается предшественник «Ксерокса» — «Галоид». Есть две бейсбольные лиги, в каждой по восемь команд. «Бостон брейвз» перебрались в Милуоки, а в остальном список команд такой же, как в сороковых. «Бруклин» лидирует в Национальной лиге, «Филадельфия» — в Американской.

В разделе новостей тоже попадались знакомые имена: сенатор от штата Нью-Йорк — Рокфеллер, от Массачусетса — Кеннеди. (Очевидно, Роберт. Сейчас он в Италии. Вчера посетил величественный мавзолей Муссолини, сегодня у него аудиенция у Папы Римского Бенедикта.) Реклама призывала жителей Сан-Франциско летать в Нью-Йорк на великолепных новых «старлайнерах» компании «Трансуорлд эйрлайнз» — теперь всего лишь за двенадцать часов, с одной короткой остановкой в Чикаго. Посмотрев на рисунок, Кэмерон подумал, что самолет уже почти достиг уровня DC-4 — или это DC-6? С таким-то количеством пропеллеров?

Зарубежные новости были пресными и скудными: ни словечка о конфликте между Израилем и арабами, перебранках африканских стран, о Китайской Народной Республике или войне в Южной Америке. Из прочитанного можно было предположить, что все выжившие евреи живут сейчас в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, Африка — огромная немецкая колония с небольшими зонами влияния Италии, в Китае правят японцы, а не преемники председателя Мао, народы же Южной Америки пребывают в спячке. Так?

Газета оказалась пока самым странным из всего, что увидел здесь Кэмерон. Вроде бы и страницы были обыкновенными, и стиль привычным, и вся газета представлялась вполне правильной, но все-таки присутствовали там некоторые нюансы, события преподносились в каком-то непривычном ракурсе. Она казалась сном, но никогда еще сон не был настолько реальным.

Кэмерон сложил газету и неторопливо направился к заливу. За квартал до берега он обнаружил филиал Американского банка — бывает кое-что, не подверженное переменам! — и решил разменять деньги. Рискованный шаг, но на что только не пойдешь из любопытства. Кассир без колебаний взял его пятидолларовую купюру и выдал взамен четыре по доллару и горстку мелочи. Оказалось, что доллары остались неизменными. И на монетах достоинством в один, пять и двадцать пять центов Линкольн, Джефферсон и Вашингтон занимали все те же знакомые места. Однако на десятицентовике был изображен Бен Франклин, а на пятидесяти центах — незнакомый Кэмерону добродушный человек, моложавый и круглолицый, с копной густых волос.

Он отправился дальше и, дойдя до угла, зашел в публичную библиотеку. Здесь можно будет проверить свои предположения. Вот справочник! Да, список президентов выглядел необычно. Кэмерон узнал, что Рузвельт ушел в отставку из-за слабого здоровья в сороковом. Кажется, именно там был начальный пункт расхождения этого мира с миром Кэмерона. Остальное оказалось вполне предсказуемым. На выборах в сороковом Уэн-дел Уилки победил Джона Нэнса Гарнера и придерживался политики строгого нейтралитета, в то время как — да, именно это Кэмерон и предполагал! — немцы и японцы быстро захватили большую часть мира. Уилки умер в своем кабинете во время президентской кампании сорок четвертого… Ага! Так это Уилки на пятидесяти центах! Некоторое время у власти находился вице-президент Макнери, который не собирался становиться президентом; поэтому срочно созванный съезд республиканской партии выдвинул кандидатуру Роберта Тафта, Тот победил Джеймса Бернса и оставался на посту президента два срока. За ним на два срока пришел Томас Дьювей. Долгое правление республиканцев закончилось наконец в шестидесятом, когда к власти пришел сенатор Линдон Д жонсон из Техаса. Вице-президентом при Джонсоне стал сенатор от Массачусетса Джон Ф. Кеннеди. («Занятная перестановка», — подумал Кэмерон.) После традиционных двух сроков Джонсон ушел в отставку, и в шестьдесят восьмом на выборах победил вице-президент Кеннеди. Естественно, его переизбрали в семьдесят втором; в этом бесхитростном мире всегда выигрывал тот, кто находился у власти.

Тут, разумеется, нет существовало Организации Объединенных Наций, не было войны в Корее, антиколониального движения и космических исследований. Из справочника Кэмерон узнал, что Гитлер прожил до шестидесятого, а Муссолини до пятьдесят восьмого… Мир, казалось, с удивительной легкостью приспособился к правлению стран Оси, хотя в Англии до сих пор находились немецкие оккупационные войска.

Кэмерону хотелось продолжать сравнивать историю, изучать изменившиеся судьбы Хьюберта Хамфри, Дуайта Эйзенхауэра, Гарри Трумэна, Никиты Хрущева, Ли Харви Освальда, Хуана Перона. Но тут им овладело любопытство иного рода. В вестибюле он просмотрел телефонный справочник Окленда (со всеми номерами графств Аламеда и Контра-Коста. Сам справочник был гораздо тоньше того, который в мире Кэмерона содержал только номера Окленда) и обнаружил две дюжины Кэмеронов. Однако ни один из них не проживал по тому адресу, где жил в своем мире Кэмерон. Среди этих двух дюжин не было не только Кристофера и Элизабет, но и ничего похожего на такие имена. Движимый предчувствием, он заглянул в справочник телефонов Сан-Франциско. Хотя результат также оказался отрицательным, Кэмерон решил поискать Элизабет под ее девичьей фамилией, Дадли. И точно! Элизабет Дадли жила по тому же знакомому адресу у лагуны.

Он затрепетал от такого открытия. Нашарил в кармане десятицентовик с Беном Франклином и бросил в щель телефона-автомата. Дождался длинного гудка, извещающего о том, что линия свободна, и набрал номер.

10

Квартира, насколько он мог разглядеть из-за ее плеча, была очень похожа на ту, что он помнил: старенькие бордовые кушетки и темно-зеленые стулья, белые стены, искусно вырезанные деревянные скульптуры — творения Элизабет, — большие папоротники в висячих горшках. При виде этих знакомых вещей в другом мире Кэмерон потерял ощущение реальности и на него нахлынула почти невыносимая ностальгия. Послеlний раз он был здесь (если слово «здесь» уместно в данном случае) в шестьдесят девятом году. Квартира настолько напоминала ту, сохранившуюся в его памяти, что он почувствовал себя попавшим в прошлое.

Она стояла в дверях и изучала его с некоторым любопытством и подозрением. Одежда ее была самой обычной — свободная белая блузка с вышивкой и короткая голубая юбка плиссе. И хотя ее золотистые волосы потускнели и были причесаны явно наспех, она оставалась именно той женщиной, с которой он прожил последние семь лет. Красивой женщиной, высокой женщиной, почти одного с ним роста — а иногда казалось, что даже выше, — с безмятежной улыбкой, спокойными зелеными глазами и гладкой упругой кожей.

— Да? — не очень уверенно произнесла она. — Это вы звонили?

— Да. Я Крис Кэмерон. — Он попытался отыскать в ее глазах хотя бы проблеск узнавания, — Вы меня не знаете? Совсем?

— Совсем. А должна?

— Вероятно. А может, и нет. Трудно сказать.

— Мы когда-то встречались? Да?

— Я не представляю, как описать наши отношения…

— Вы это уже говорили по телефону. Наши отношения? Какие могут быть отношения у незнакомцев?

— Это сложно. Мне можно войти?

Она нервно засмеялась, словно ее в чем-то уличили.

— Конечно, — Она окинула его быстрым взглядом, явно прикидывая, насколько это будет рискованно.

Квартира и правда осталась почти такой же, какой он ее помнил. Вот только вместо стереопроигрывателя стояла громоздкая древняя радиола, да и коллекция пластинок выглядела на удивление скудной. И книг оказалось меньше, чем было бы у его Элизабет.

Они стояли друг напротив друга и чувствовали некоторую скованность. Наконец Элизабет решила растопить лед, предложив выпить немного вина.

— Вам красного или белого? — спросила она.

— Красного, если можно.

Она подошла к низкому серванту и достала два дешевых неказистых стакана. Затем без усилий подняла с пола галлонную бутыль и отвинтила крышку.

— Вы были ужасно таинственны по телефону, — сказала она. — Да и сейчас тоже. Что привело вас сюда? У нас есть общие друзья?

— Думаю, можно сказать, что есть. По крайней мере, в некотором роде.

— Ваши ответы необычайно уклончивы, мистер Кэмерон.

— Пока ничего не могу с этим поделать… И пожалуйста, зовите меня Крис.

Она наливала вино, а он пристально смотрел на нее, думая о другой Элизабет, его Элизабет. Он так хорошо знал ее: играющие гибкие мышцы, гладкая кожа, упругое тело… Внезапно ему вспомнилась их первая — необычная и до смешного романтичная — встреча. В том июне он на неделю отправился в одиночку в горы Сьерра-Невада. Бродил там, минуя кучки камней, которые, как он ошибочно думал, указывают маршрут, и сошел с тропы. И очутился где-то на частной земле, возле холодного темного ледникового озера, окруженного искрящимися полянками позднего снега. Кэмерон решил устроиться там и вдруг увидел, что ярдах в тридцати от него лежит чей-то рюкзак, а по берегу разбросана одежда. А потом увидел ее. Она подплыла к берегу возле склонившейся сосны и начала выходить из воды, как обнаженная Венера. Заметила его и сначала испугалась, но тотчас же успокоилась и улыбнулась. Без тени смущения стояла в холодной воде и приглашала его поплавать вместе…

Воспоминания о первой встрече и обо всем дальнейшем ужасно взволновали Кэмерона. Ведь сейчас перед ним была та самая Элизабет, что он любил, родная, связанная с ним общим прошлым — и шесте с тем иная, совершенно незнакомая, от которой можно ждать свежих впечатлений, той восхитительной новизны, что уже не найдешь в его прежней Элизабет.

Он смотрел на ее плечи и спину с дикой, неодолимой страстью. Она повернулась к нему с наполненными стаканами в руках. Кэмерон не успел погасить взгляд — и она все поняла и туг же отпрянула от него. Нет, это была не та Элизабет с горного озера. Кажется, она не знала, что делать с таким неожиданным накалом. Элизабет судорожно протянула ему стакан. Ее руки так дрожали, что вино пролилось на рукав блузки. Кэмерон взял стакан и отошел, сам изумленный бешеным всплеском собственных эмоций.

Ему с трудом удалось успокоиться.

Они пили вино в неловкой тишине. Когда страсти улеглись, их место заняла этакая деловая учтивость.

После второго стакана Элизабет произнесла:

— Так. Откуда вы меня знаете и что вам нужно?

Кэмерон на миг закрыл глаза. Что ей сказать? Как объяснить? Он не готовил заранее никаких объяснений. Если один только неосторожный взгляд так ее взволновал, то как же она отнесется к тому, что представляется полнейшим бредом? Но он никогда не прибегал к каким-то ухищрениям в отношениях с Элизабет, никогда не использовал иного приема, кроме абсолютной искренности. А перед ним — именно Элизабет.

И он медленно начал:

— В другой жизни мы с вами муж и жена, Элизабет. Мы живем на холмах Окленда и безумно счастливы.

— В другой жизни?

— Да, в мире, отличном от этого, где три с половиной десятка лет назад история пошла другим путем, где страны Оси проиграли войну, где Джон Кеннеди был президентом в шестьдесят третьем и его убили, где мы с вами встретились у озера Сьерре и полюбили друг друга. Элизабет, нас окружает бесконечное множество миров, в которых сбываются все возможный варианты всех событий. Есть миры, где мы с вами счастливы в браке, есть другие, где мы поженились и развелись, есть и такие; где нас с вами вообще не существует, или где вы существуете, а я нет, или где мы встретились и возненавидели друг друга, где… где… В общем, Элизабет, для любого варианта событий есть свой мир. А я путешествую по этим мирам. Я видел дикую степь на месте Сан-Франциско, и встречал монгольских конников на истбейских холмах, и видел, как вся эта местность разрушена ядерной войной, и… Вам это кажется бредом сумасшедшее го, Элизабет?

— Чуточку, — улыбнулась она. Да, это была та же Элизабет, невозмутимая, рассудительная, обладающая чудесным качеством принимать невероятное ради занятной беседы. — Но продолжайте. Вы прыгаете из мира в мир. Даже не буду спрашивать как. И от чего вы бежите?

— Никогда не рассматривал свои путешествия с такой стороны. Я бегу навстречу.

— Навстречу чему?

— Бесконечному множеству миров. Навстречу бессчетным впечатлениям.

— Ну, это чересчур. Неужели одного мира недостаточно?

— Нет, недостаточно.

— У вас бесконечное множество миров. Однако же вы пришли именно сюда, ко мне. Предположим, я единственная, кого вы знаете в этом ином, непривычном для вас мире. Но зачем вообще было идти сюда? В чем смысл ваших блужданий, если вы ищете знакомое? Если вам всего лишь нужно вернуться к своей Элизабет, то зачем было ее покидать в том, первом мире? Так ли вы счастливы с ней, как говорите?

— Я могу быть с ней счастлив, но все же хочу обладать ею в разных мирах.

— Вы кажетесь одержимым.

— Нет. Не более, чем Фауст. Я считаю поиск образом жизни. Не поиск чего-то, а просто поиск. Я не могу остановиться. Остановиться — значит умереть, Элизабет. Возьмите Фауста, который двигался вперед и вперед, дошел до самой Елены Троянской, изведал все, что можно, но всегда искал что-то новое. И когда Фауст наконец воскликнул: «Вот оно, вот то, что я искал, и здесь я хочу остановиться», Мефистофель выиграл.

— Но это был для Фауста момент высшего счастья.

— Верно. Но когда он достиг его, то проиграл свою душу дьяволу, помните?

— Итак, вы идете вперед и вперед, из одного мира в другой, ищете сами не знаете что, просто — ищете и не можете остановиться. И еще говорите, что не одержимы.

Кэмерон отрицательно покачал головой:

— У машин нет выбора. У животных нет выбора. А я — свободный человек и действую по собственной воле. Я странствую не потому, что надо, а потому, что сам того хочу.

— Или думаете, что хотите.

— Меня ведут чувства, а не расчеты и четкие планы.

— Звучит как хорошо продуманное обоснование.

Кэмерона уязвили эти слова, и он перевел взгляд на свой пустой стакан. Элизабет жестом показала, что он может налит» еще вина.

— Извините. — Ее тон немного смягчился.

— Как бы то ни было, я заглянул в библиотеку и нашел вас в телефонном справочнике. В моем мире вы жили здесь же, до того как мы поженились. — Он замялся. — А можно вас спросить?..

— О чем?

— Вы не замужем?

— Нет. Я одна. И не жалуюсь.

— Вы всегда были независимы.

— Вы говорите так, будто хорошо меня знаете.

— Я женат на вас уже семь лет.

— Нет. Не на мне. Вовсе не на мне. Вы вообще меня не знаете.

Он кивнул:

— Вы правы. Я на самом деле не знаю вас, Элизабет, как бы ни говорил себе, что знаю. Но хочу узнать. Меня тянет к вам так же сильно, как тянуло к другой Элизабет в тот день, в горах. Что может быть лучше начала, когда два незнакомых человек| тянутся друг к другу, когда между ними проскакивает искра.

Он помолчал и осторожно спросил:

— Можно остаться у вас на ночь?

— Нет.

Почему-то он не удивился.

— Когда-то вы мне ответили иначе…

— Не я. Другая.

— Простите. Мне сложно отделять вас от нее, Элизабет. Но прошу, не прогоняйте меня. Я пришел из такой дали, чтобы быть с вами…

— Вы пришли без приглашения. Да и я чувствую себя с вами как-то неловко… Зная, что вы все время думаете о ней, сравниваете нас, ищете различие, сходство…

— Почему вы так решили?

— Потому что знаю.

— Не слишком-то веская причина для того, чтобы меня прогнать.

— Тогда вот вам другая. — Ее глаза озорно блеснули. — Я никогда не связываюсь с женатыми.

Она поддразнивала его. Он засмеялся, уверенный, что она готова уступить.

— Элизабет, это самый надуманный довод, какой я только слышал!

— Да? Но я чувствую какое-то особое родство с вашей женой. Я всей душой за нее. Зачем мне помогать вам ее обманывать?

— Обманывать? Какое старомодное слово! Думаете, она против? Она и не ожидает от меня целомудренного поведения в этих странствиях. И будет польщена и рада, когда узнает, что я вас тут разыскал. Ей будет страшно интересно услышать обо всем, что между нами произошло. Ну как ее может обидеть то, что я был с вами, если вы и она…

— И тем не менее я хочу, чтобы вы ушли. Будьте добры.

— Но вы не назвали ни одной убедительной причины…

— А этого и не нужно.

— Я люблю вас. Я хочу провести с вами ночь.

— Вы любите женщину, похожую на меня. Я постоянно об этом твержу. Так или иначе, я вас не люблю. Вы мне не нравитесь. К сожалению.

— Да? Ей нравлюсь, а вам… нет… Понимаю. И какой же я, по-вашему? Некрасивый? Властный? Отталкивающий?

— Вы возмутитель спокойствия. Немного пугающий. Слишком настойчивый, слишком зацикленный. Быть может, даже опасный. Не мой тип. Да и я, наверное, не ваш. Не забывайте, я не та Элизабет, которую вы встретили у горного озера. Может, в противном случае я была бы счастливее, но я не она. И больше сюда не приходите. Прощайте.

11

Вперед.

Вокруг сияли башни и возвышались ажурные мосты, и город был похож на яркую фантазию. Высоко над головой Кэмерона проплывали блестящие пузыри — этот беззвучный транспорт перевозил двух-трех пассажиров, сидящих в расслабленных, полных изящности позах. Обнаженные юноши и девушки с телами цвета бронзы лежали у фонтанов, из которых бил» в небо бирюзово-алая пена. Гигантские орхидеи с тропическим сладострастием обвивали стены исполинских отелей. Мелкие механические птички со сладким щебетом мелькали в теплом воздухе, как золотистые пули. С крыш самых высоких зданий доносилась музыка помрачнее: остинато нарастающих басов, обрамляющих настойчивый рокот.

Этот мир был по крайней мере лет на двести старше мира Кэмерона. Здесь вряд ли удастся стать не то что проникателем, но даже туристом. Единственная доступная роль — это роль дикаря, этакого Джемми Баттона[25], оказавшегося в Лондоне. И какая же, в конце концов, постигла его участь? Отнюдь не счастливая.

«Патагония! Патагония! Этот билет больше не годится здесь.,

В небе плясали разноцветные лучи: красные, зеленые, голубые — они распускались, как цветы, и проливались на город причудливыми узорами.

Кэмерон улыбнулся. Нет, его не ошеломит это зрелище, пусть оно и похлеще, чем мир полугусеничных машин. Он беззаботно расположился в небольшом парке, который с двух сторон обтекали бесшумные потоки уличного транспорта. Это был типичный «английский парк», поросший зубчатыми оранжев» ми папоротниками и колючими башнями кактусов. Тут и там, держась за руки, прогуливались парочки. Они то предлагали друг другу сделать глоток из блестящих запотевших зеленых бутылок, похожих на цилиндры из отполированного нефриту то изящно помахивали перед губами партнера гроздьями черного винограда; партнер игриво улыбался, вытягивал шею внезапно хватал приманку губами. А потом они весело смеялись, обнимались и падали в густую влажную траву, которой тут же начинала колыхаться и тихонько бренчать.

Это место ему нравилось. Он бродил по парку, думая о Элизабет, думая о молодости… И наконец вышел к извилистом) ручью. Перевернутые отражения самых высоких городских башен казались в нем иголками. Кэмерон опустился на колени, чтобы напиться. Вода была прохладной, сладкой, терпкой, почти как молодое вино. Но едва он сделал глоток, как из рыхлой земли выскочило какое-то устройство, состоящее из пяти тонких металлических колонок. На трех из них во все стороны торчали видеосенсоры, одна была оснащена решеткой, а на пятой мигали разноцветные огни. Из-за решетки послышались непонятные слова, и тон был явно угрожающим. Кэмерон догадался, что перед ним полицейский робот, требующий предъявить удостоверение личности.

— Извините, — сказал он. — Я не понимаю, что вы говорите.

Тут же прямо из деревьев, из-под дна ручья, из гущи папоротников выскочили и другие механизмы.

— Все в порядке, — успокоил их Кэмерон. — Я не замышлял ничего дурного. Просто дайте мне выучить язык, и обещаю, что стану полезным обществу.

Одна из машин выпустила в него густое лазурное облачко. Вторая уколола тонкой иголкой в руку и взяла каплю крови. Вокруг собиралась толпа. Люди показывали на него пальцем, хихикали, подмигивали. Музыка с вершин небоскребов стала громкой и зловещей; она сотрясала напоенный ароматами воздух и угрожала лично ему.

— Позвольте мне остаться, — начал упрашивать Кэмерон, но музыка подталкивала его, выдавливала сильной неодолимой рукой, непреклонно выдворяла из этого мира.

Он, Кэмерон, был слишком примитивен для них. Второй сорт, да еще напичканный всякими давно исчезнувшими у них микробами. Ладно. Если им так хочется, он уйдет — не из страха, не потому, что они так его напугали, а всего лишь из вежливости.

Он картинно попрощался — согнулся в поклоне, достойном Рэли[26], послал воздушный поцелуй металлическим колонкам и улыбнулся, пританцовывая.

Прощайте. Прощайте.

Музыка взвилась в неистовом крещендо. Он услышал небесные трубы и далекий гром.

Прощайте.

Вперед!

12

Это был какой-то восточный базар времен Средневековья, с отвратительными запахами и толкотней. Смуглые седобородые старцы в просторных плотных серых одеждах терпеливо сидели возле развязанных мешков с пряностями и зерном. Повсюду бродили прокаженные и калеки, назойливо выпрашивая милостыню. Стройные голенастые краснокожие мужчины в узких набедренных повязках, позвякивая яркими медными серьгами, обособленной группой пробирались сквозь толпу. Они ничего не покупали и ни к чему не приценивались. Их узкие красивые лица казались выточенными из камня. Они шествовали, как принцы инков. Возможно, это и в самом деле были принцы инков.

В шуме и гаме базара Кэмерон не мог уловить ни одного знакомого слова. Он видел блеск золотых монет, которыми расплачивались за покупку. Женщины несли на головах огромные тюки и ослепительно улыбались, блестя зубами. Здесь ходу были лоскутные юбки, закрывающие лодыжки, зато груда оставалась обнаженной. Некоторые бросали на Кэмерона нескромные взгляды, но он не решался отвечать на эти соблазнительные знаки внимания — сначала нужно было разобраться, что здесь дозволено, а что нет.

В дальнем конце грязной площади он увидел женщину, похожую на Элизабет. Она стояла спиной к нему, но эти выразительные плечи он бы узнал где угодно, как и прямую осанку и длинные золотистые волосы. Он направился к ней, с трудом прокладывая себе дорогу в толпе, и, преодолев полпути, увидел, что рядом с ней стоит мужчина в свободном черном халате, примерно одного с ним роста и сложения. Нижнюю часть его лица закрывал темный платок. Глаза у мужчины были мрачными, а левую щеку до самых волос рассекал ужасный шрам со следами ниток. Он что-то шепнул женщине, которую Кэмерон принял за Элизабет, и та кивнула и повернулась. Теперь Кэмерон видел ее лицо: да, похоже, это была именно Элизабет, но с таким же, как у мужчины, воспаленным уродливым шрамом на правой щеке.

У Кэмерона перехватило дыхание. Мужчина в черном вдруг показал на него и что-то крикнул. Краем глаза Кэмерон уловил какое-то движение сбоку от себя, повернул голову и увидел, что к нему несется невысокий толстяк, бешено размахивая ятаганом. Камерону вдруг представилось, что он рассматривает фотографию: у него было достаточно времени, чтобы обстоятельно изучить умащенную бороду нападающего, его крючковатый нос с торчащими из ноздрей волосками, желтые зубы, дешевые тусклые камни на рукояти сабли. Потом убийца осыпал Кэмерона какой-то бранью — возможно, арабской, — и страшное лезвие начало опускаться.

Мрачное получалось приветствие. Оно не оставляло никакой возможности продолжить знакомство с этим миром. За миг до того, как быть рассеченным надвое, Кэмерон с сожалением покинул его.

13

Вперед. В мир, где не было ничего твердого, где не было и самой Земли, так что он просто плавал в космическом пространстве, парил в пустоте. Все вокруг заливал яркий зеленый свет, он исходил отовсюду сразу, как послание от Вселенной.

Кэмерон, охваченный величайшим спокойствием, погружался в это радующее душу сияние дни напролет — если можно говорить здесь о днях, — медленно плыл, поворачивал, подправляя свой курс легкими движениями локтей и коленей. Впрочем, направление не имело значения: все здесь было одинаковым. Зеленое сияние поддерживало и питало его и служило для него развлечением. Кэмерон играл с ним. Из этой лучистой субстанции он творил образы, лица, орнаменты, создавал для себя Элизабет, лепил собственные резкие черты, наполнял небеса легионом марширующих китайцев в конусообразных соломенных шляпах, а потом вычеркивал их резкими диагоналями. По его желанию река серебра текла через все небо и низвергала свои сверкающие воды на склон горы высотой в тысячу миль.

Он кружил. Он плавал. Он скользил. Он давал волю всем своим фантазиям. В этом неземном мире царила абсолютная свобода. Но этого было недостаточно. Ему наскучила пустота. Ему наскучила безмятежность. Он выжал из этого мира все возможное — но слишком быстро! Он не знал, в нем ли тут дело или в здешнем мире, но чувствовал, что должен уйти. А потому — вперед!

14

Когда Кэмерон возник среди крестьян, те с испуганными криками бросились врассыпную. Он оказался в какой-то деревне на восточном берегу залива: вокруг зеленели ухоженные поля, от центральной площади лучами расходились ряды низких плетеных хижин, плакали голые малыши, едва научившиеся стоять на ногах, группами бродили деловитые козы, гуси и куры. Был полдень, и в оросительных канавах отражалось солнце.

Люди трудились тут в поте лица. Разбежавшись от него поначалу, они теперь осторожно, пригнув головы, возвращались, готовые дать стрекача при новых чудесах. Это был еще один из тех буколических миров, где никто и не слыхивал о Сан-Франциско.

Кэмерон не мог понять, к какому народу принадлежат эти поселенцы и каким ветром их сюда занесло. Они не были ни индейцами, ни китайцами, ни перуанцами — скорее уж, европейцами, какими-нибудь славянами… но что славянам делать в Калифорнии? Может, это русские крестьяне, пришедшие заселять здешние земли, как когда-то заселили Сибирь? Такое; предположение показалось ему вполне правдоподобным — они были крепкими и коренастыми, с темными грубыми лицами. Однако выглядели на удивление первобытно — полуголые, В меховых штанах, а то и вовсе без штанов, — словно не подданными царя они были, а, скорее, скифами или киммерийцами, перебравшимися сюда из доисторических болот у Вислы.

— Не бойтесь, — сказал он и простер к ним руки.

Казалось, они потихоньку одолели страх и робко приблизились, рассматривая его большими темными глазами.

— Я вас не обижу. Я просто пришел в гости.

По толпе прошел приглушенный шум голосов. Женщина храбро подтолкнула к нему ребенка, девчушку лет пяти, голенькую, с черными засаленными кудряшками. Кэмерон подхватил ее на руки, погладил, пощекотал и легко опустил на землю. Тотчас все племя окружило его. Они больше не боялись: трогали его за руку, опускались на колени, гладили его ноги. Мальчик принес ему кашу в деревянной миске. Старуха протянула кружку сладкой медовухи. Стройная девушка набросила ему на плечи темно-рыжую шкуру. А потом они начали петь и танцевать — страх обернулся любовью, и Кэмерон стал их почетным гостем. И даже более того — богом.

Они повели его в свободную хижину, самую большую в деревне. Почтительно поднесли дары — пахучую смолу вроде ладана и желуди. Когда стемнело, поселенцы разожгли на площади большой костер, так что Кэмерон забеспокоился: уж не им ли они намерены полакомиться, когда чествование завершится? Но дело ограничилось козами, и ему подносили лучшие куски.

Позже все они стояли у него под дверью и нестройно, но с чувством пели ему хвалу. А на ночь прислали трех девушек — несомненно, самым красивых в селении девственниц…

Утром Кэмерон обнаружил на пороге охапки свежих цветов. Потом два местных мастера — один хромой, а другой слепой — взялись за инструменты и принялись вытесывать огромную и замечательно похожую на него статую из стоящей в центре площади колоды калифорнийской секвойи.

Так он был обожествлен. На миг он представил себя Фаустом, что живет среди этих трудолюбивых людей, обучает их новейшим методам сельского хозяйства и в итоге приводит к технике, к современной медицине, ко всем преимуществам высокоразвитого общества, но без его недостатков. Ведет их к свету, лепит, создает их. В этом мире, в этом селении хорошо было бы остановить свой бег через бесконечность, если он хочет такой остановки. Бог, пророк, король в мирной стране, учитель, основатель цивилизации… Его существование обретет подлинный смысл!

Но останавливаться ему просто нельзя. Он знал это. Превращать счастливых первобытных земледельцев в многомудрых фермеров двадцатого века в конечном счете такое же бесполезное занятие, как обучать блох прыгать через обруч. Хоть и заманчиво жить как бог, но даже божественностью можно пресытиться. Да и опасно привязываться к удовольствиям иных миров, как и к чему бы то ни было. Важен сам путь, а не прибытие. Всегда.

Так что Кэмерон оставался божеством не так уж долго. Хотя такое положение было приятным и вполне его удовлетворяло. Он наслаждался своей божественностью до тех пор, пока не почувствовал, что восхваления становятся для него слишком важны. И тогда он торжественно отрекся от божественности.

А затем — вперед!

15

А это место он узнал сразу. Вот его улица, дом и сад, вот его зеленый автомобиль под навесом и желтый автомобиль Элизабет. Кэмерон не думал, что так скоро вернется в родной мир. Однако он знал, что каждое его перемещение каким-то образом подчинено его выбору. Судя по всему, некий скрытый в нем механизм, управляющий этими перемещениями, решим отправить его домой.

«Ладно, вернулся — значит, вернулся, — сказал он себе. — Нужно обдумать свои похождения, проанализировать, переварить впечатления, а для этого как раз и полезна короткая остановка. А потом можно снова уйти».

Он вставил ключ в дверной замок.

Из проигрывателя звучал квартет Моцарта. Элизабет, свернувшись калачиком на диване у окна гостиной, листала журнал. День клонился к вечеру, и небоскребы Сан-Франциску по ту сторону залива сияли в лучах заходящего солнца. На cтoлике из красного дерева стояли в хрустальной вазочке свежие цветы, и в комнате витал аромат гардений и жасмина. Она неторопливо подняла голову, взглянула на него с теплой улыбкой и сказала:

— Ну, здравствуй.

— Здравствуй, Элизабет.

Она подошла к нему:

— Я не ожидала, что ты вернешься так быстро, Крис. Собственно говоря, даже не знаю, ожидала ли, что ты вообще вернешься.

— Так быстро, говоришь? И сколько же я, по-твоему, отсутствовал?

— С утра вторника по вечер четверга. Два с половиной дня. — Она окинула взглядом его отросшую жесткую щетину и поношенную, выгоревшую рубашку. — Для тебя прошло больше времени, да?

— Несколько недель! Точно не знаю. Я побывал в восьми или девяти мирах, а в последнем немного задержался. Там живут крестьяне, земледельцы, какое-то примитивное славянское племя. У залива. Я был у них богом, но мне надоело.

— Тебе все быстро надоедает, — сказала она, и засмеялась, и взяла его за руки, и притянула к себе. Прикоснулась губами к его губам, легонько, играючи, это было у них обычным первым приветствием. Потом их поцелуй стал более страстным, они прижались друг к другу, и языки их соприкоснулись. Сердце Кэмерона учащенно забилось, он чувствовал такое знакомое волнение…

Когда их объятия разомкнулись, у Кэмерона слегка кружилась голова. Он отступил на шаг и сказал:

— Элизабет, я скучал по тебе. Даже и не подозревал, что способен на такое, пока не понял там, в других мирах, что могу тебя больше не увидеть.

— Тебя это на самом деле тревожило?

— Очень.

— А вот я и не сомневалась, что мы снова будем вместе, так или иначе. Милый, ведь бесконечность — это такая штука, где может быть все, что угодно. Ты бы нашел путь ко мне или к другой, очень на меня похожей. И кто-то похожий на тебя нашел бы путь ко мне, даже если бы ты не вернулся. Как думаешь, сколько Крисов Кэмеронов путешествуют сейчас между мирами? Тысяча? Триллион триллионов?

Она повернулась к серванту и без всякой паузы спросила:

— Хочешь вина?

И начала наливать красное вино из полупустой бутыли.

— Расскажи, где ты был.

Он подошел и положил руки ей на плечи. Потом провел вниз по спине, обтянутой шелковой блузкой. Обнял за талию. Поцеловал в затылок.

— Я был там, где разразилась атомная война, а еще там, где у Ливермора до сих пор рыщут индейцы, и там, где полным-полно фантастических роботов и невиданных вертолетов, где Джонсон был президентом перед Кеннеди, а Кеннеди до сих пор жив и теперь ходит в президентах и где… А! Поподробнее расскажу потом. Сначала надо прийти в себя.

Он убрал руки с талии Элизабет, поцеловал в ушко и взял у нее бокал. Они отсалютовали друг другу бокалами и залпом выпили вино.

— Как хорошо быть дома, — расслабленно сказал он. — И уходить в другие миры хорошо, и возвращаться…

Она снова наполнила его бокал. Знакомый домашний ритуал: красное вино было их особым напитком, дешевое красное вино в галлонных бутылях. Символ, более дорогой его сердцу, чем дым жертвоприношений его недавних поклонников.

Наполовину опорожнив второй бокал, он предложил:

— Пойдем в спальню.

Простыни на кровати были свежими и прохладными. На тумбочке лежали три толстые книги: в его отсутствие Элизабет взялась за серьезное чтение. Здесь тоже были свежие цветы, их благоухание разливалось по комнате.

Они медленно разделись. Элизабет потрогала его щетину и издала смешок: колючая! Кэмерон поцеловал ее гладкое прохладное бедро и легонько потерся о него щекой, ласково щекоча кожу. Потом она притянула его к себе, и их тела слились, и он вошел в нее.

Дальнейшее произошло быстро, слишком быстро. Он так долго не был с ней, что теперь в ее теле, ее движениях чувствовалось что-то незнакомое. И это ускорило наступление момента его высшего наслаждения. Он тут же почувствовал легкое сожаление, но не более: все это было поправимо, и они оба это знали.

Не произнося ни слова, они расслабленно обнимали друг друга, пока наконец желание не вспыхнуло с новой силой — на этот раз все было так, как и должно быть. А потом они задремали…

Когда Кэмерон открыл глаза, над городом растекался великолепный закат. Они поднялись с постели и вместе приняли душ, вовсю хихикая и резвясь.

— Давай махнем через залив и устроим себе отменный ужин, — предложил он. — «Трианон», «Голубой песец», «У Эрни» — куда угодно. Выбирай. Хочу отпраздновать возвращение.

— Я тоже, Крис.

— Хорошо быть снова дома.

— Хорошо, что ты здесь, — Она принялась искать сумочку. — А когда собираешься снова уйти? Нет, я тебя не подгоняю, но…

— Ты думаешь, я уйду?

— Конечно.

— Да. Ты правильно думаешь.

Она никогда не сомневалась в том, что он не прекратит своих странствий. Каждый из них старался считаться с желаниями другого; они всегда были на равных и могли делать что хотели.

— Я не знаю, сколько еще буду здесь, — сказал Кэмерон. — Вероятно, недолго. Я же вернулся так быстро по чистой случайности. Намеревался-то идти все дальше и дальше, из одного мира в другой. Никогда не планировал каждый следующий скачок; во всяком случае, сознательно не планировал. Просто прыгал. И почему-то последний прыжок перенес меня прямо к порогу собственного дома. Вот я и вошел. И ты меня встретила с радостью.

Она сжала его руку и произнесла с легкой грустью:

— Ты не дома, Крис.

— Что?!

Он услышал, как входная дверь открылась. В прихожей раздались чьи-то шаги.

— Ты не дома, — повторила она.

Его охватило смятение. Он подумал о том, что было между ними этим вечером.

— Элизабет! — позвал из гостиной низкий голос.

— Я здесь, милый. У нас гости.

— Да? Кто же?

Мужчина вошел в спальню, остановился и улыбнулся. Он был гладко выбрит и одет так же, как во вторник был одет Кэмерон. Во всем остальном они выглядели близнецами.

— О, привет! — доброжелательно сказал мужчина, протягивая руку.

Элизабет объяснила:

— Он пришел из мира, который, должно быть, очень похож на наш. Он тут с пяти, и мы как раз собирались отправиться поужинать. Хорошо провел время?

— Отлично провел, — ответил второй Кэмерон. — Потом расскажу. Ну, идите, не буду вас задерживать.

— Вы могли бы к нам присоединиться, — беспомощно пробормотал Кэмерон.

— Да Все в порядке. Я только что подкрепился. Грудка странствующего голубя — еще не везде они вымерли. Жаль, что нельзя прихватить с собой — и в холодильник! Так что отправляйтесь вдвоем и хорошо проведите время. Еще увидимся. Надеюсь, что вернетесь вы оба. Погостите у нас? Можем сравнить наши впечатления.

16

Он поднялся перед рассветом, когда за окном стояла тишина и землю окутывал легкий туман. Кэмероны оказались на редкость гостеприимными людьми, но ему надо было двигаться дальше. Он быстро написал слова благодарности и просунул записку под дверь их спальни.

«Давайте встретимся еще. Где-нибудь. Как-нибудь».

Они хотели, чтобы он остался на неделю-другую. Однако он все равно чувствовал себя незваным гостем — да и вся Вселенная ждала его. Надо идти. Важен сам путь, а не прибытие. А иначе зачем все эти странствия?

Уходить оказалось неожиданно больно, но он знал, что это пройдет.

Он закрыл глаза. Он поднял якоря. Он снова отдался знакомому высокому беспокойству.

Вперед. Вперед.

«До свидания, Элизабет. До свидания, Крис. Увидимся».

Вперед.

Мадонна динозавров

© Перевод В. Постникова

21 августа. 07.50. Десять минут назад расплавился модуль. Отсюда мне не видно обломков, но я чую запах, горький и кислый во влажном тропическом воздухе. Я отыскала расщелину в камнях, нечто вроде пещеры, где какое-то время буду в безопасности. Расщелина прикрыта густыми зарослями папоротника, к тому же она слишком мала, чтобы в нее могли влезть крупные хищники. Но в конце концов мне понадобится пища, и что тогда? Оружия у меня нет. Сколько может продержаться беспомощная женщина на острове Динозавров — искусственно созданной среде обитания не более полутора километров в диаметре — вместе с уймой голодных динозавров?

Я продолжаю твердить, что ничего этого на самом деле не происходит, да только никак не могу себя убедить.

При воспоминании о том, что я едва избежала смерти, меня бросает в дрожь. Мне постоянно мерещится странный булькающий звук, который послышался, когда начал перегреваться крошечный преобразователь тока. Примерно за четырнадцать секунд мой симпатичный модуль превратился в груду расплавленных обломков. Пропали запас пищи, передатчик, лазерный пистолет и все остальное. Если бы я не услышала этот шипящий звук, то тоже оказалась бы в этой груде хлама.

Стоит мне закрыть глаза, и я вижу на орбите в каких-нибудь ста двадцати километрах от себя другой подобный спутник, Вронски. Какое прекрасное зрелище! Стены отсвечивают платиной, большое зеркало направляет солнечный свет в окна, сельскохозяйственные спутники носятся вокруг Вронски, словно крошечные луны. Мне хотелось протянуть руку, коснуться оболочки, постучать по ней и попросить: «Помогите, прилетите, спасите!» Однако для них я была все равно что за тридевять земель, хотя сидела на соседнем участке пояса Лaгранжа. Как только я выйду из этой расщелины, я отдам себя на милость моих ящеров, а их милость вряд ли будет нежной.

Начинается дождь — искусственный, как и все остальное на острове Динозавров. Но мокнешь от него, как от естественного. И становишься такой же липкой. Фу-у.

Господи Иисусе, что же делать?

08.15. Дождь временно прекратился. Он пойдет снова через шесть часов. Дышать — это все равно что выполнять тяжелую работу, и у меня такое чувство, будто даже в легких капли воды. Я так скучаю по чистому, прозрачному, вечно весеннему воздуху на Вронски. В прошлые прилеты на остров Динозавров мне было наплевать на климат. Я находилась под надежной защитной оболочкой совершенно независимого модуля, изолированного от каких-либо контактов с этим местом и населяющими его существами. Как говорится, бродячий глаз, путешествующий по моему желанию, невидимый, неуязвимый. Могут они учуять меня здесь?

Мы считаем, что чувство обоняния у них не очень развито. В данный момент над всем островом ужасный запах гари от обломков. Но я, наверное, вся изошла сигналами страха. Сейчас-то я спокойна, но можете представить, что было, когда выбралась из модуля. Готова спорить, что от меня по всему острову пошли феромоны[27].

Движение в зарослях папоротника. Что-то лезет в пещеру. Длинная шея, маленькие, как у птицы, ноги, тонкие цепкие ручки. Ничего страшного. Всего-навсего струтиомимид — изящный динозаврик, хрупкое птицеподобное существо не больше двух метров в высоту. Влажные золотистые глаза серьезно глядят на меня. Он, подобно страусу, вертит головой, будто решает, стоит ли подходить ко мне ближе. Прочь! Иди поклюй стегозавра. Отстань от меня.

Он уходит, издавая тихие клохчущие звуки. Сроду еще не была в такой близости от живого динозавра. Хорошо хоть он не такой большой.

09.00. Испытываю чувство голода. Что же мне есть? Говорят, жареные шишки папоротников не так уж и плохи. А сырые? Многие растения съедобны в вареном или жареном виде и ядовиты в сыром. Я как-то над этим никогда не задумывалась. Поскольку мы живем в маленьких антисептических средах обитания L5, от нас, собственно, и не требуется, чтобы мы разбирались в вопросах жизни на открытом воздухе. Во всяком случае, перед самой расщелиной висит крупная, съедобная с виду шишка. Деваться некуда — можно попробовать и сырую.

Чтобы сорвать шишку, требуется проделать определенную работу: крутить, вертеть, дергать, тянуть — ну вот, наконец-то. Не такая уж она и сочная, как казалась. Ощущение, словно жуешь резину. Впрочем, довольно вкусная. И наверное, содержит какие-нибудь полезные гидрокарбонаты.

Шаттл должен прилететь за мной только через тридцать суток. До тех пор никому и в голову не придет искать меня или даже думать обо мне. Я полностью предоставлена самой себе. Такая тонкая ирония: мне жуть как хотелось убраться с Вронски, уйти от всех этих дрязг, перепалок и маневров, бесконечных заседаний и памятных записок, притворства и контрпритворства, от всего этого мерзкого политического дерьма, в котором погрязают ученые, когда становятся администраторами. Тридцать дней благословенного одиночества на острове Динозавров! Наконец-то перестанет стучать кровь в висках от ежедневной молчаливой борьбы с директором Сарбером. Снова чистая наука! Но тут эта авария, и вот я трусливо прячусь в зарослях, гадая, что произойдет раньше: умру ли я от голода, или меня сожрет какой-нибудь клонированный тираннозавр.

09.30. В голову пришла странная мысль: уж не саботаж ли это?

Сами посудите. Много недель мы с Сарбером враждовали по поводу открытия острова Динозавров для туристов. В следующем месяце должно состояться голосование коллектива, которое будет иметь решающее значение. Сарбер заявляет, что программа турпоездок с гидами может принести нам несколько миллионов в год для расширения исследований, мы даже сможем сдавать остров в аренду кинокомпаниям. А я утверждаю, что это рискованно как для динозавров, так и для туристов, что это разрушение научных ценностей и предательство научных интересов. Эмоционально сотрудники на моей стороне, но Сарбер подсчитывает, какую мы получим прибыль, «соблазняет» цифрами. Страсти кипят. Сарбер в дикой ярости, что ему возражают. Он едва в состоянии скрыть свое презрение ко мне. Ходят слухи, будто, если я не перестану ему мешать, он погубит мою карьеру, Пусть он выше меня по званию, но реальной власти надо мной у него нет. А тут еще вчера он со своей вежливостью (вчера? А кажется, будто прошла вечность) улыбается мне вкрадчиво, надеется, что я изменю свою позицию во время наблюдательной поездки на остров. Желает мне добра. Неужто это он подстроил аварию моего энергоблока? По-моему, это не так трудно, если немного разбираешься в технике. А Сарбер разбирается. Поставил таймер, который пробил изоляцию? Самому острову не будет нанесено никакого ущерба, произойдет лишь быстрая локализованное катастрофа со взрывом внутрь. Пассажир сгорит вместе с модулем. Весьма сожалеем, ужасная научная трагедия, какая потеря! А если я каким-то чудом и выберусь из модуля, то мои шансы продержаться здесь месяц были бы довольно призрачными, верно? Верно.

Меня так и коробит, когда я думаю, что из-за разногласий в политике кто-то хотел бы меня убить. Это же варварство. К тому же немодно.

11.30. Не сидеть же мне до конца дней своих в этой расщелине? Обследую-ка я остров Динозавров и найду укрытие получше. Теперешнее никуда не годится, поскольку приходится сидеть скорчившись. Да и страх уже почти прошел — не то что после аварии. Теперь я понимаю, что не за каждым деревом прячется тираннозавр. Даже если я с ним и повстречаюсь, вряд ли он польстится на такое низкорослое существо.

Во всяком случае, я — высший примат. Если мои робкие млекопитающие предки семьдесят миллионов лет назад умели прятаться от динозавров, выжили и стали хозяевами земли, я тоже не дам себя съесть. Я обследую остров, как бы ни был велик риск. Никто еще не жил среди динозавров.

У меня остался карманный диктофон, когда я выпрыгнула из модуля. Если меня не съедят динозавры, попытаюсь записать некоторые полезные наблюдения.

18.30. Уже сгущаются сумерки. Я стою у экватора в приле-пушке, образованной сбившимися в кучу ветвями древовидного папоротника, — весьма ненадежном укрытии — и, если повезет, до утра продержусь. Только что съела еще одну шишку вместе с нежными побегами. Скудная еда, но она создает иллюзию, что я сыта.

В вечерней дымке наблюдаю, как брахиозавр — явно еще недоросль, но уже колоссальных размеров — объедает листья с верхушки деревьев. Угрюмый трицератопс стоит рядом, а несколько страусоподобных струтиомимидов с деловым видом что-то выискивают внизу. Вероятно, охотятся. За весь день никаких признаков тираннозавров. Впрочем, их здесь не так уж и много, и я надеюсь, что все они отсыпаются в другом полушарии после сытной пищи.

До чего же фантастическое место!

Усталости я не чувствую. И даже страха уже не ощущаю, но соблюдаю осторожность.

Более того, я испытываю небывалый подъем.

Я выглядываю из-за вайя, и моему взору предстает картина доисторических времен. Какая блестящая идея — поместить всех динозавров, восстановленных по методу Олсена, на крошечную L5, выпустить их на свободу и таким образом воссоздать мезозой! После несчастного случая с тираннозавром в Сан-Диего держать их на Земле стало политически неблагоразумно, но все же эта программа гораздо лучше. За семь с лишним лет остров Динозавров обрел иллюзию реальности. В этой насыщенной СО, атмосфере все растет удивительно быстро. Разумеется, мы не сумели воссоздать мезозойскую флору в полном объеме, но все же многого достигли, использовав ботанические реликты: папоротники, древовидные папоротники, хвощи и пальмы, гинкго и акарии. Землю покрывали толстые ковры из мхов, селагинелл и печеночников. Все перемешалось и пышно разрослось. Трудно представить, каким голым был этот остров. Сейчас он словно гобелен из зеленого и коричневого, густые джунгли, прерываемые лишь ручьями, озерами и лугами. Остров заключен в металлическую стенку окружностью около пяти километров.

И животные, эти удивительные, фантастические, гротескные животные!

Мы знаем, что в настоящем мезозое никогда не наблюдалось такого смешения фауны, какое предстало сегодня моему взору: стегозавры и коритозавры бок о бок, трицератопс с хмурым видом смотрит на брахиозавра, струтиомим сосуществует рядом с игуаноидом, мешанина из триаса, юры и мела, сто миллионов лет правления динозавров сразу в одной куче. Мы берем то, что можем взять. Компьютерный синтез для воссоздания реликтовых животных по методу Олсена возможен лишь в том случае, если в ископаемых останках содержится ДНК в достав точном количестве, а ее нам удалось пока обнаружить лишь в останках двадцати видов. Чудо уже то, что мы на основе весьма скудной информации воссоздали полную молекулу ДНК, весьма тонко провели имплантацию яиц рептилий, проследили за зародышами, пока они достаточно не окрепли. Единственное подходящее здесь слою — «невероятно». Пусть наши динозавры взяты из периодов, разделенных миллионами лет. Мы делаем все, что в наших силах. Если у нас нет птерозавра, ал-лозавра и археоптерикса — ну что ж, возможно, они у нас еще будут. Даже с теми, которые у нас есть, работы хоть отбавляй; В один прекрасный момент появятся различные спутники — среды обитания по триасскому, юрскому и меловому периодам. Правда, до этого, как мне кажется, не доживет ни один из нас.

Уже совсем стемнело. Раздаются загадочные скрежещущие и шипящие звуки. Пополудни, осторожно перебираясь от места аварии к моей теперешней стоянке у экватора — иногда в пятидесяти или в ста метрах от живых динозавров, — я пребывала чуть ли не в экстазе. Теперь мои страхи возвращаются, а с ними и злость, что я так глупо села на мель. Мне мерещится, как ко мне со всех сторон тянутся копи, а над головой раскрываются страшные челюсти.

Вряд ли мне удастся ночью уснуть.

22 августа. 06.00. Розово-палевая заря ступила на остров Динозавров, а я все еще жива. Я немного поспала — вспоминаются какие-то обрывки снов. Естественно, о динозаврах. Будто они сидят небольшими группами, одни играют в пинокль, другие вяжут свитера. Хорал, динозаврское переложение «Мессии»[28] или 9-й симфонии Бетховена, не помню, чего именно. По-моему, я схожу с ума. Я постоянно настороже, сгораю от любопытства, испытываю страшное чувство голода. Мы завезли на остров лягушек, черепах и другую мелкую живность, чтобы обеспечить крупным животным сбалансированный рацион. Сегодня мне придется поймать лягушку, как бы ни была омерзительна перспектива есть сырые лягушачьи ножки.

Об одежде я уже не думаю. Когда четыре раза в сутки идут ливни, лучше ходить голой. Мама Ева мезозойской эры — это я! И без лишней туники тепличная атмосфера этой среды обитания мне уже не так противна, как прежде.

Надо пойти и поискать чего-нибудь.

Динозавры встали — и вот уже повсюду крупные травоядные знай себе жуют, хищники выслеживают добычу. У всех такие аппетиты, что они не могут дождаться восхода солнца. В дурные старые времена, когда динозавров считали ящерами, мы полагали, что они будут лежать, как чурки, пока дневной свет не нагреет их тела до функционального уровня. Но в том-то и была одна из больших радостей данного проекта восстановления, что он подтвердил предположение о динозаврах как о теплокровных животных, активных, быстрых и довольно-таки умных. Это вам не лежебоки крокодилы! Вот было бы здорово, если бы они были именно такими, пусть даже ради моего спасения.

11.30. Беспокойное утречко. Первая встреча с главным хищником.

На острове девять тираннозавров, включая трех, родившихся за последние полтора года (оптимальное соотношение «хищник — жертва». Если тираннозавры будут продолжать размножаться и не начнут поедать друг друга, нам придется их отстреливать. Одна из проблем закрытой экологии заключается в том, что естественные проверки и сбалансированность применимы здесь далеко не в полном объеме). Рано или поздно я должна была повстречаться с кем-то из них, но все же надеялась, что это произойдет позже.

Я ловила лягушек на берегу озера Коуп. Мудреное занятие: требует хитрости и быстроты реакции. Я помню с детства: ладошка чашечкой, молниеносный прыжок, — но почему-то за последние двадцать лет делать это стало гораздо труднее. Вероятно, лягушки в наши дни поумнели. Я стояла на коленях в грязи, шлепала и не попадала. В озере чихал какой-то крупный динозавр, скорее всего наш диплодок; в купе деревьев гинкго аккуратно слизывал дурно пахнущие желтые фрукты коритозавр. Шлеп — мимо. Шлеп — мимо. Я так увлеклась, что старый тираннозавр мог запросто подкрасться ко мне. Вдруг я что-то почувствовала, движение в воздухе, что ли. Подняв глаза, увидела, что коритозавр встал на задние ноги и тревожно оглядывается по сторонам, принюхивается, глубоко вдыхая воздух в узкую грудную клетку, где у него находится система раннего оповещения: «Внимание! Хищники!» Коритозавр, вероятно, почуял, что в нашу сторону движется что-то дурное, ибо он резко повернулся между двумя деревьями гинкго и уже хотел было дать деру. Слишком поздно. Верхушки деревьев разошлись, гигантские ветви повалились, и из леса вышел наш первый косолапый тираннозавр, которого мы зовем Белшаззаром; он двигался тяжело и неуклюже, массивные ноги напряжены, хвост ходит из стороны в сторону. Я скользнула в озеро и зарылась поглубже в теплую грязь. Коритозавру спрятаться было некуда. Невооруженный, без брони, он лишь издавал громкие блеющие звуки, в которых были и ужас, и вызов. Убийца же несся на него.

Мне непременно нужно было понаблюдать за всем. Я сроду не видела, как одно животное убивает другое.

Тираннозавр впился когтями задних конечностей в землю, удивительно быстро повернулся и, используя массивный хвост как противовес, сшиб коритозавра изумительным боковым ударом громадной головы. Я этого не ожидала. Коритозавр повалился на бок и лежал, ревя от боли и слабо дрыгая конечностями. Тут последовал смертельный удар задними ногами, прекративший страдания жертвы, и уж только потом в дело пошли челюсти и крошечные ручки — Белшаззар принялся разрывать тело на куски. Зарывшись по подбородок в грязь, я наблюдала за этой сценой, испытывая и страх, и жуткое восхищение. Среди наших ученых есть те, кто доказывает, будто плотоядных нужно сегрегировать, поместив их на отдельный остров. Это, мол, блажь, чтобы животных, воссозданных с таким трудом, уничтожили подобным образом. Вероятно, в самом начале такие суждения были не лишены смысла, но только не теперь, когда остров, благодаря естественному приплоду, быстро населяется молодыми динозаврами. Если мы хотим что-то узнать об этих животных, то должны воссоздать для них естественную среду обитания. Да и потом, разве не было бы жестокой насмешкой, если бы мы стали кормить наших динозавров гамбургерами и селедкой?

Убийца насыщался больше часа. Потом настал пугающий момент: Белшаззар, заляпанный кровью и раздувшийся, с трудом склонился над водой, чтобы напиться. Он стоял в десяти метрах от меня. Я как можно более правдоподобно изобразила гниющее бревно. Белшаззар вроде бы и впрямь разглядывал меня глазом-бусинкой, но уже успел утолить голод. После его ухода я еще долго оставалась в грязи, опасаясь, как бы он не вернулся — за десертом. И вскоре в лесу снова послышался треск и топот — правда, на этот раз явился не Белшаззар, а экземпляр помоложе, с тоненькими ручками. Он издал нечто похожее на ржание и принялся обрабатывать скелет коритозавpa. Ничего удивительного: из наблюдений нам уже было известно, что тираннозавры не гнушаются падалью.

Как оказалось, не погнушалась ею и я.

Когда молодой тираннозавр ушел, я выползла на берег и увидела, что после пира этих двух тираннозавров осталось много мяса. Голод не знает гордости и угрызений совести. Пользуясь ракушкой как лезвием, я принялась срезать мясо с туши.

У мяса коритозавра сладковатый привкус, оно отдает мускатным орехом, гвоздикой и слегка корицей. Первый кусок никак не лез в глотку. Ты — первый человек, сказала я себе, сблевывая, который ест динозаврятину. Да, но почему она должна быть сырой? Выбора нет. Подави свой рвотный рефлекс или умри в попытках сделать это. Я притворилась, будто ем устриц. На этот раз мясо пролезло в глотку, но до желудка не дошло. Ну что ж, мрачно сказала я себе, тогда ешь вайя и лягушек. Правда, до сих пор ни одной не поймала. Я попробовала снова. Ура!

И все-таки пустыня не место для разборчивых едоков.

23 августа. 13.00. В полдень я оказалась в Южном полушарии, на краю Марш-марш, примерно в сотне метров от экватора. Наблюдаю за поведением стада джинозавров: пять брахиозавров, двое взрослых и трое молодых, идут группкой, маленькие в центре. Маленькие — это те, кто всего десять метров в длину, от носа до кончика хвоста. Поскольку у динозавров такие аппетиты, нам вскоре придется уменьшить численность и этой популяции, особенно если мы хотим ввести в колонию маску диплодока. Два вида динозавров, размножающихся и питающихся подобным образом, могут опустошить остров за три года. Никто и не предполагал, что динозавры будут плодиться как кролики, — еще один довод в пользу того, что они теплокровные. Правда, при таком обилии ископаемых останков, мы могли бы и догадаться об этом. Если столько костей осталось после катастроф за сто с лишним миллионов лет, как же, наверное, велика была популяция мезозоя! Раса, вызывающая благоговейный ужас не только из-за своей физической массы.

Я сама могла уменьшить численность популяции. В губко-образной почве прямо у меня под ногами что-то зашевелилось. Глянув вниз, я увидела, как вылупляются из яиц птенцы трицератопса. Семь храбрых маленьких существ, уже рогастых и клювастых, выкарабкались из гнезда и вызывающе озирались по сторонам. Не больше котят, но быстрые и крепкие с момента рождения.

Мясо коритозавра, наверное, уже испортилось. Более практичный человек, весьма вероятно, пополнил бы свой рацион одним или двумя трицератопсятами. Я, однако, не смогла заставить себя сделать это.

Они улепетнули в разные стороны. Я даже подумала, а не прихватить ли с собой одного в качестве любимца. Глупая мысль.

25 августа. 07.00. Начался пятый день. Я уже трижды обошла остров Динозавров. Пешком в пятьдесят раз опаснее, чем курсировать в модуле, зато и в пятьдесят тысяч раз полезнее. Каждую ночь я останавливаюсь в новом месте. Влажность уже особенно не мучает. Несмотря на скудную диету, чувствую себя достаточно здоровой. Сырая динозаврятина гораздо вкуснее сырой лягушатины. Я становлюсь специалистом по падали — шум пробирающегося по лесу тираннозавра теперь стимулирует мои слюнные железы, а не надпочечные. Ходить голой тоже здорово. Я уже научилась ценить свое тело.

И все же постоянно пытаюсь придумать какой-нибудь способ сообщить на Вронски, чтобы прислали помощь. Может, послать световой SOS с помощью зеркал? Звучит-то заманчиво, но я даже не знаю, где находятся контрольные приборы, не говоря уже о том, как ими управлять. Хочется надеяться, что удача будет сопутствовать мне еще три с половиной недели.

27 августа. 17.00. Динозавры знают, что я какое-то необычное животное. Это кажется сверхъестественным. Как эти огромные бессловесные твари могут что-то знать? У них же такой маленький мозг. Впрочем, при протеиново-целлюлозном рационе и мой собственный мозг, похоже, размягчается. Тем не менее у меня зарождаются какие-то необычные чувства к этим животным. Я вижу, что они наблюдают за мной. У них странный понимающий взгляд. Они, уставившись, смотрят на меня, а мне представляется, что они кивают друг другу, улыбаются и обмениваются взглядами, сплетничают обо мне. Наблюдать за ними полагается мне, но, по-моему, они тоже каким-то образом наблюдают за мной.

Нет, это же чушь собачья. Меня так и подмывает стереть эту запись. Но я ее, пожалуй, оставлю, пусть даже всего лишь как демонстрацию изменения моего психологического состояния.

28 августа. 12.00. Новые фантазии о динозаврах. Я решила, что ключевую роль на острове играет огромная брахиозавриха Берта. Сама она передвигается мало, но вокруг нее постоянно крутятся динозавры поменьше. Общение с помощью глаз между динозаврами? Именно так я воспринимаю то, чем они занимаются. Я чувствую, что тут происходит коммуникация, модулирование на какой-то волне, которую я не в состоянии обнаружить. А Берта, похоже, является центром этой связи, своего рода громадным тотемом, эдаким… э-э… коммутатором. Что это я такое несу?

30 августа. 09.45. Ну и дура же я набитая! Так мне и надо, раз превратилась в грязного вуайериста. Взобралась на дерево, чтобы понаблюдать за спариванием игуанодонов у водопада Бэкеер. Б момент кульминации обломилась ветка, и я сорвалась с высоты в двадцать метров. Хорошо еще, ухватилась за нижнюю ветку, иначе была бы уже мертва. Костей вроде бы не поломала, но левая нога меня не держит, а спина в ужасном состоянии. Неужели есть и внутренние повреждения? Не уверена. Я заползла в небольшую каменную расщелину у водопада. По-моему, у меня жар. Скорее всего, от страха. Вот теперь точно придется поголодать. Оказаться съеденной тираннозавром — это же честь, но умереть после падения с дерева — просто унизительно.

Между прочим, спаривание игуанодонов — впечатляющая картина. Но сейчас я не в состоянии описывать ее.

31 августа. 17.00. Окоченевшая, больная, голодная, испытываю страшную жажду. Нога по-прежнему отказывает, а когда пытаюсь проползти хоть несколько метров, у меня возникает такое чувство, будто сейчас разорвусь пополам. Сильный жар.

1 сентября. 07.00. Проснулась и увидела три разбитых яйца. Зародыши, вероятно стегозавра, были все еще живые. Первая еда за двое суток. Неужели яйца выпали из гнезда над головой?

Бог с тобой, дурашка, да разве стегозавры делают гнезда на деревьях?

Жар спадает. Все тело ноет. Доползла кое-как до ручья и сумела зачерпнуть водицы в ладошку.

13.30. Подремала. Проснулась и увидела неподалеку кусок свежего мяса, до которого можно было доползти. По-моему, ножка струтиомима Отвратительный кислый привкус, но съедобна. Поела немного, еще поспала, снова поела. Недалеко от меня пасется пара стегозавров, глазки-бусинки неотрывно следят за мной. Динозавры поменьше проводят нечто вроде конференции у больших папоротников. А брахиозавриха Берта жует себе на лугу, благожелательно за всем наблюдая.

Это абсолютно не лезет ни в какие ворота.

По-моему, динозавры заботятся обо мне. Но зачем им это?

2 сентября. 09.00. Нет никаких сомнений — они приносят мне яйца, мясо, даже шишки папоротников и вайя. Сначала они доставляли мне все это, когда я спала. Теперь же подскакивают на задних конечностях прямо ко мне и сваливают у моих ног. В роли носителей выступают струтиомимы — самые маленькие и шустрые слуги. Они кладут свои подношения, смотрят мне прямо в глаза, будто ждут чаевых. Другие динозавры наблюдают издали. Кажется, что даже тираннозавры приберегают для меня отборнейшие кусочки. Галлюцинации? Фантазии? Горячечный бред? Я чувствую, что в мыслях у меня ясность. Жар спадает. Я по-прежнему как деревянная, очень слаба и почти не могу передвигаться, но, по-моему, уже поправляюсь после падения. Не без помощи моих друзей.

10.00. Прослушала последнюю запись. Пожалуй, я не спятила. Если я в здравом уме тревожусь, то чокнутая. Или просто дурачу себя. Я догадываюсь, что здесь происходит, но все это противоречит нашей логике.

15.00. Сегодня пополудни приснился необыкновенный сон. Я видела, как все динозавры собрались на лугу. Они связаны друг с другом блестящими нитями наподобие телефонных проводов, какие были в старину, причем все эти нити сходились на Берте. Будто она — коммутатор. И телепатические послания передавались через нее другим. Экстрасенсорные связи, мощные импульсы, идущие по проводам. Мне снилось, что ко мне подошел маленький динозаврик, протянул провод и жестами показал, как подсоединиться. Когда я взяла этот провод, по мне прокатилась необъяснимая волна радости. А воткнув штекер в гнездо, я почувствовала глубокие мысли динозавров, их неторопливые и восторженные философские замечания, адресованные друг другу.

Когда я проснулась, сны представлялись мне странной реальностью. Вызванные ими мысли никак не хотели уходить. Животные на острове предстали вдруг передо мной совершенно иными. Казалось, это не зоологическая исследовательская экспедиция, а община, поселение, единственный аванпост какой-то чужой цивилизации — чужой, но все-таки родной для Земли.

А, хватит. У этих животных крошечные мозги. Они проводят свои дни, уминая зелень. Другие уминают их самих. По сравнению с динозаврами коровы и овцы — настоящие гении. Я уже кое-как передвигаюсь.

3 сентября. 06.00. Тот же самый сон повторился и прошлой ночью, сон о всеобщей телепатической связи. Чувство теплоты и любви течет от динозавров ко мне.

А утром я увидела рядом свежие яйца тираннозавра.

5 сентября. 11.00. Я быстро поправляюсь. Уже встаю, двигаюсь, боли почти не чувствую. Хотя пищу по-прежнему таскают струтиомимы, динозавры покрупнее теперь тоже подходят ко мне. Один стегозавр тыкался в меня носом, как гигантский пони, и я похлопала его по грубому чешуйчатому боку. Диплодок растянулся во всю длину и, казалось, хотел, чтобы я погладила его по огромной шее.

Если это сумасшествие — да будет так. На острове, скорее всего, община, любящая и умеренная в своих запросах. Даже хищники составляют ее часть. Поедающие и поедаемые являются двумя сторонами одного и того же, инь и ян, женское начало и мужское начало. Передвигаясь в своих модулях, мы бы сроду такого не заподозрили.

Они постепенно вовлекают меня в свою общность. Я ощущаю проходящие между ними импульсы. Вся душа моя трепещет от этого нового чувства. Кожа у меня прямо горит.

Они приносят мне пищу, наблюдают за мной и молча настоятельно советуют мне выздороветь. Они чего-то от меня хотят.

Но что же им от меня нужно?

6 сентября. 06.00. Всю ночь я бродила по лесу в состоянии, которое иначе как экстатическим не назовешь. Огромные фигуры, чудовищные формы, едва различимые при тусклом мерцании, приближались ко мне и отдалялись. Я ходила час за часом, и никто меня не трогал, но я чувствовала, как наша общность усиливается. Я бродила, едва сознавая, где нахожусь, пока наконец, совершенно разбитая, не пришла отдохнуть сюда, на этот мягкий мшистый ковер, и в первом свете зари увидела гигантскую фигуру брахиозаврихи, высящуюся, подобно горе, на противоположной стороне реки Оуэн.

Меня тянет к ней. Я готова молиться на нее. По громадному ее телу ходят мощные токи. Она — усилитель. Благодаря ей мы все связаны. Святая матерь всех нас. От гигантской массы ее тела исходят мощные излечивающие импульсы.

Вот отдохну немного, переберусь через реку и подойду к ней.

09.00. Мы стоим глаза в глаза. Ее голова на пятнадцать метров выше моей. Прочитать ее мысли невозможно. Я верю ей и люблю ее.

Позади нее на берегу реки собрались брахиозавры поменьше. Чуть поодаль — неподвижные, молчаливые — расположились динозавры других видов.

В их присутствии я почтительна и смиренна. Они — представители динамичной, более высокой расы, которая, если бы не жестокий несчастный случай в космосе, правила бы Землей и по сей день; и я пришла поклониться им, засвидетельствовать их величие.

Задумайтесь: они продержались в постоянно обновляющейся мощи сто сорок миллионов лет. Они справились со всеми вызовами, которые бросала им эволюция, кроме одного: неожиданного и катастрофического изменения климата, от которого их ничто не могло защитить. Они размножались и приспосабливались, господствуя на земле, в воде и в воздухе. По сравнению с ними наши собственные тщедушные и презренные предки были никем. Кто знает, чего бы достигли эти динозавры, если бы рухнувший астероид не погасил их свет? Какая жуткая ирония: миллионы лет господства, а потом за одно поколение все превратилось в прах.

Всего лишь звери, говорите? Откуда такая уверенность? Нам ведь почти не известно, каким мезозой был на самом деле. Перед нами лишь тонюсенький срез, голые кости в буквальном смысле. За сто миллионов лет могут исчезнуть следы любой цивилизации. А что, если у них были язык, поэзия, мифология, философия? Любовь, мечты, сильные желания? Нет, говорите вы, это были всего лишь звери, тяжеловесные и глупые, которые жили бездумной животной жизнью. А я отвечаю, что мы, тщедушные волосатики, не имеем никакого права навязывать им свои ценности. Нам понятна лишь цивилизация, созданная нами. Мы воображаем, будто наши собственные тривиальные достижения являются определяющим аргументом в споре, а компьютеры, космические корабли и бройлерные сосиски ставят нас на вершину эволюции. Но теперь я думаю иначе. Достижения людей удивительны, даже невероятны, это да. Но мы бы никогда не появились на свет, если бы этой величайшей из рас было позволено выполнить свое предназначение.

Я чувствую, как от высящегося надо мной титана исходит огромная любовь, а контакт между нашими душами все усиливается и углубляется. Рушатся последние барьеры. И я наконец-то все понимаю.

Я — избранная. Я несу возрождение. Я любимая, нужная. «Мадонна динозавров» — вот кто я такая, священная, пророчица, жрица.

Это сумасшествие? Ну что же, пусть будет сумасшествие, и я его принимаю.

Почему мы, маленькие волосатики, вообще существуем? Теперь я знаю. Благодаря нашей технике и технологии мы вернули к жизни этих великанов. Они погибли несправедливо. И вот благодаря нам их воскресили на поверхности этого крошечного шарика в космосе.

Я вся дрожу, сознавая их потребность во мне.

— Я вас не подведу, — говорю я стоящим передо мной огромным динозаврам, а они передают мои мысли остальным…

20 сентября. 06.00. Тридцатый день. Сегодня с Вронски прибывает шаттл, чтобы забрать меня и доставить сюда очередного исследователя.

Я жду у транзитного люка. Вместе со мной ждут сотни динозавров. Здесь собрались волки и овцы, они стоят, прижавшись друг к другу, их внимание сосредоточено только на мне.

Шаттл прибывает точно вовремя, следует стыковка. Открываются двери отсеков. Появляется чья-то фигура. Сарбер собственной персоной! Прилетел удостовериться, что я погибла, либо же прикончить меня.

Он замирает в проходе и смотрит на скопление безмятежных динозавров, расположившихся громадным полукругом возле нагой женщины, которая стоит у обломков модуля. Он будто язык проглотил.

— Энн, — говорит он наконец. — Бога ради, что все это…

— Вам никогда не понять, — отвечаю я.

Я подаю условный знак. Белшаззар бросается вперед. Сарбер вскрикивает, поворачивается и бежит к шлюзу, но путь ему преграждает один из стегозавров.

— Нет! — кричит Сарбер, когда тираннозавр резко бьет головой. Мгновение — и все кончено.

Возмездие свершилось! Какая радость!

И это лишь начало. Вронски в ста двадцати километрах. По всему поясу Лагранжа разбросаны сотни других сред обитания, пригодных для завоевания. Да и до самой Земли рукой подать. Я еще четко не представляю, как этого добиться, но успех нам обеспечен, и я послужу орудием, благодаря которому это будет сделано.

Я простираю руки к окружающим меня могучим существам. Я чувствую их силу, их мощь, их гармонию. Я сливаюсь с ними, а они — со мной. Великая раса вернулась, и я — ее жрица! Пусть дрожат маленькие волосатики!

Папа и шимпанзе

© Перевод А. Корженевского

Случилось это в начале прошлого месяца. Мы с Уэнделмансом работали в обезьяньем заповеднике, и вдруг он сказал.'

— Кажется, я сейчас потеряю сознание.

Стоял май, и утро действительно выдалось жаркое, но Уэн делманс никогда не обращал внимания на жару, и я просто не помню, чтобы погода его вообще когда-нибудь беспокоила. В тот момент я «разговаривал» с Лео, Мимси и дочерью Мимси, Маффин, поэтому никак не прореагировал на сказанное} хотя в памяти что-то отложилось. Если часто и подолгу общаешься на языке жестов — а именно этим мы и занимаемся в рамках проекта, — иногда бывает нелегко сразу переключиться на разговорную речь.

Но когда Лео несколько раз подряд показал мне знак «тревога», я обернулся и увидел, что Уэнделманс стоит в траве н» четвереньках. Лицо его побелело, дышал он с трудом, на лбу выступили капли пота. Несколько других менее восприимчивых и понятливых шимпанзе решили, что это новая игра, и тут же принялись имитировать Уэнделманса, упираясь кулаками в землю и падая на колени.

— Мне плохо… — проговорил Уэнделманс. — Чувствую себя… ужасно.

Я позвал на помощь, и Гонцо с Конгом приподняли его за руки. Весил Уэнделманс прилично, но мы все же сумели вынести его с территории заповедника и поднять по склону холма к главному корпусу. По дороге он начал жаловаться на боли в позвоночнике и под мышками. Я понял, что плохо ему стало совсем не от перегрева. А через неделю прислали диагноз.

Лейкемия.

Уэнделмансу назначили химиотерапию и гормональные препараты, а через десять дней он вернулся к работе и бодро рассказывал всем подряд:

— Они остановили развитие болезни, и все уже проходит. Мне еще жить лет десять или двадцать, а может, и больше. Так что теперь я смогу продолжить свою работу.

Но он сильно похудел, лицо стало бледным, руки дрожали. В его присутствии все чувствовали себя настороженно. Может быть, ему удавалось обманывать себя — хотя в этом я тоже сомневаюсь, — но никак не нас: его воспринимали как олицетворение memento mori, как ходячее напоминание о смерти. В том, что большинство людей считают, будто ученые относятся к подобным вещам гораздо проще, я склонен обвинять Голливуд. Могу сказать вам, что это совсем не легко — работать бок о бок с умирающим человеком или даже с женой умирающего: в испуганном взгляде Джуди Уэнделманс мы без труда читали всю ту тревогу, все горе, что сам Хэл Уэнделманс пытался скрывать. Очень скоро и слишком неожиданно судьба отбирала у нее любимого мужа, даже не отпустив времени, чтобы привыкнуть к мысли об этой потере, и поэтому ее боль ощущалась всеми и постоянно. А то, как умирал Уэнделманс, тоже никого не могло оставить равнодушным: всегда такой здоровый, крепкий, подвижный гигант, словно сошедший со страниц романа Рабле, в какое-то неуловимое мгновение вдруг превратился в тень. «Перст господень, — сказал Дэви Йост. — Зевс только шевельнул пальцем, и Хэл тут же сморщился, как целлофан в горящем камине». Уэнделмансу не было еще и сорока.

Шимпанзе тоже что-то подозревали.

Некоторые из них, такие как Лео и Рамона, — это уже пятое поколение, владеющее языком жестов. Селекция, направленная на развитие интеллекта, сделала свое дело, и они довольно хорошо разбираются в тонкостях и нюансах человеческого поведения. «Почти как люди», — часто говорят посетители заповедника. Нам это сравнение не особенно нравится, потому что самое важное здесь как раз то, что шимпанзе совсем не люди, что они особый вид разумных существ. Но я понимаю, что имеют в виду посетители. Самые сообразительные из наших питомцев сразу же заметили что-то неладное и принялись обсуждать Уэнделманса. «Большой человек — гнилой банан», — сказала Рамона, обращаясь к Мимси, когда я был неподалеку. «Он становится пустой», — сказал Лео уже мне, увидев бредущего мимо Уэнделманса. Метафоры, которыми они пользуются, никогда не перестают меня удивлять. Гонцо спросил Уэнделманса напрямик: «Ты скоро уходишь?»

«Уходить» вовсе не означает у шимпанзе «умирать». В представлении наших питомцев люди вообще не умирают. Вот шимпанзе — другое дело. А люди уходят. Такое представление сложилось с самого начала. Никто этого специально не оговаривал, но подобные правила игры обычно устанавливаются сами собой. Первым из научной группы погиб в автомобильной катастрофе Роджер Никсон. Это случилось в самом начале эксперимента, задолго до того, как я подключился к работе, и, очевидно, никто просто не захотел волновать или запутывать шимпанзе объяснениями. Позже, когда я проработал тут два или три года, из-за аварии на горном подъемнике погиб Тим Липпингер, и снова нам показалось проще не углубляться в детали, А когда четыре года назад разбился на вертолете Уилл Бехстейн, такая политика стала уже правилом: мы специально делали вид, что относимся к его исчезновению из группы так, словно он не умер, а ушел от нас, например, на заслуженный отдых. Шимпанзе, конечно же, знают, что такое смерть. И, как свидетельствует вопрос Гонцо, даже могут связать это понятие с понятием «уходить». Но если это так, они наверняка видят кончину человека как нечто совершенно отличное от смерти шимпанзе. Как переход в какое-то иное состояние, вознесение на огненной колеснице. Йост полагает, что у них вообще нет представления о человеческой смерти, а потому они считают нас бессмертными, то есть богами.

Уэнделманс больше не притворяется здоровым. Лейкемия заметно обострилась, и он тает буквально на глазах. Поначалу он еще пытался сделать вид, будто ничего страшного не происходит, но потом все-таки признал неизбежное, хотя этот шаг сделал его мрачным и озлобленным. Прошло всего четыре недели с того момента, как болезнь проявила себя впервые, но через какое-то время ему придется лечь в больницу.

Он хочет рассказать шимпанзе, что скоро умрет.

— Но они не знают, что люди могут умирать, — сказал Йост.

— Тогда пора им узнать, — огрызнулся Уэнделманс, — Зачем добавлять в эту кучу мифологического дерьма? Зачем мы позволяем им думать о нас как о богах? Надо сказать им, что я умру точно так же, как умер старый Эгберт, как умерли Салами и Мортимер.

— Но они умерли естественной смертью, — возразила Джейн Мортон.

— А я, по-твоему, умираю неестественной?

Она покраснела и заерзала.

— Я имею в виду, от старости. Их жизненные циклы безусловно и однозначно подошли к концу, они умерли, и все остальные шимпанзе поняли это. А ты… — Джейн запнулась.

— А я умираю чудовищной, жуткой смертью, едва дожив до середины отпущенного мне срока, — закончил Уэнделманс.

Фраза далась ему нелегко, однако усилием воли он все же справился с собой. Но туг расплакалась Джейн, и получилась довольно неприятная сцена. Положение спас Уэнделманс.

— Возможность узнать, — продолжил он, — как шимпанзе отреагируют на вынужденную переоценку представлений о человеке, будет иметь большое философское значение для нашего проекта. До сих пор мы избегали подобных осложнений, хотя уже были ситуации, когда мы могли помочь им понять природу человеческой смерти. И я предлагаю использовать меня в качестве примера, демонстрирующего, что и люди, и шимпанзе подчиняются одним и тем же естественным законам. Необходимо дать им понять, что мы вовсе не боги.

— И тем самым внушить им, — сказал Йост, — что существуют капризные и непредсказуемые боги, для которых мы значим не больше, чем для нас шимпанзе?

Уэнделманс пожал плечами.

— Им вовсе не обязательно знать обо всем этом. Но, на мой взгляд, давно пора дать им понять, кто мы такие. Да и нам пора узнать, как много они уже понимают. Давайте воспользуемся моей смертью, чтобы прояснить этот вопрос. Они впервые находятся рядом с человеком, который умирает прямо у них на глазах. Во всех остальных случаях наши сотрудники погибали вне заповедника.

— Хэл, — спросил Берт Кристенсен, — ты им что-нибудь уже говорил о…

— Нет, — ответил Уэнделманс. — Конечно нет. Ни слова. Но я вижу, что они обсуждают меня между собой. Они знают.

Споры затянулись до ночи. Нам необходимо было продумать все вопросы очень тщательно, потому что любые перемены в метафизических представлениях наших питомцев могли вызвать далеко идущие последствия. Шимпанзе жили в замкнутом окружении десятки лет, и созданная ими культура явилась продуктом тех представлений, которые мы сами сочли необходимым передать Им. Разумеется, все это они пропустили через себя, через свое обезьянье естество и добавили туда те наши представления о себе и о них, что мы передали им уже невольно. Любой понятийный материал радикального характера, который мы внушаем шимпанзе, должен быть тщательно взвешен, поскольку его воздействие необратимо и те, кто будет работать над проектом позже, не простят нам глупых ошибок и непродуманных экспериментов. Основная задача проекта состояла в наблюдении за сообществом разумных приматов на протяжении нескольких человеческих жизней и в изучении изменений их интеллекта по мере роста лингвистических способностей, поэтому мы постоянно должны были заботиться о том, чтобы они открывали для себя что-то новое. Но, подбросив им нечто такое, с чем они по своим умственным способностям еще не в состоянии справиться, мы могли бы просто запороть эксперимент.

С другой стороны, Уэнделманс умирал сейчас, и нам представлялась драматическая возможность передать шимпанзе концепцию человеческой смерти. Времени, чтобы этой возможностью воспользоваться, оставалось от силы неделя или две, а другого такого случая пришлось бы ждать, возможно, годы.

— Что вас так беспокоит? — требовал ответа Уэнделманс.

— Ты боишься смерти, Хэл? — спросил Йост.

— Она злит меня, ноя не боюсь умирать. Просто очень многое хотелось еще сделать, а я уже не успею… Почему ты спрашиваешь?

— Потому что, насколько мы знаем, шимпанзе считают смерть — их смерть — всего лишь частью большого жизненного цикла. Как тьму, сменяющую свет в конце дня. А вот смерть человека станет для них шокирующим откровением, и если они уловят хотя бы тень твоего страха или озлобления, кто знает, какой импульс это даст их образу мышления.

— Вот именно. Кто знает? Я предлагаю вам шанс узнать.

В итоге нам пришлось голосовать, и решение о том, что Хэл

Уэнделманс может поделиться с шимпанзе новостью о своей близкой кончине, победило с очень небольшим преимуществом. Почти у всех у нас были свои сомнения. Но Уэнделманс явно решил умереть с пользой, со смыслом. Смотреть своей судьбе в лицо он мог, только отдав ее в дар эксперименту. И я думаю, большинство из нас проголосовало за идею Уэнделманса главным образом из сострадания.

Распорядок работ мы перекроили так, чтобы выделить Уэн-делмансу побольше времени для общения с нашими подопечными. Нас было десять, их — пятьдесят. Каждый из нас занимался своей особой областью исследований — теорией чисел, синтаксическими нововведениями, метафизическими представлениями шимпанзе, семиотикой, использованием орудий труда и так далее, — и все мы работали с отобранными для этих целей шимпанзе, разумеется учитывая изменяющиеся внутри-племенные связи между отдельными особями. Однако в данном случае все согласились, что Уэнделманс должен предложить свои откровения нашим альфа-интеллектуалам — Лео, Рамоне, Гримски, Алисе и Атилле, для чего их необходимо было освободить на время от всех других мероприятий. Лео, например, в те дни занимался с Бет Ранкин обсуждением концепции циклической смены времен года. Но поскольку Лео играл в задуманном опыте ключевую роль, Бет более или менее добровольно передала отведенные ей на Лео часы в распоряжение

Уэнделманса. Мы ухе давно поняли, «по любую важную новость нужно сообщать сначала альфам, а они в свою очередь передадут ее остальным. Смышленый шимпанзе знает о том, как обучать своих менее способных собратьев, гораздо больше самого умного человека.

На следующее утро Хэл и Джуди отвели Лео, Рамону и Атиллу в сторону и довольно долго с ними беседовали. Я был занят с Гонцо, Мимси, Маффин и Чампом в другом конце заповедника, но время от времени поглядывал в их сторону, пытаясь понять, что там происходит. Хэл Уэнделманс сиял, как Моисей, только что спустившийся с горы после беседы с Господом. Джуди тоже старалась, но ее горе то и дело прорывалось наружу: один раз я заметил, как она отвернулась от шимпанзе и закусила костяшки пальцев, словно таким образом ей удавалось удерживать горе в себе.

После этого в дубовой роще состоялся длительный разговор между Лео и Гримски. Йост и Чарли Дамиано наблюдали за ними в бинокли, но поняли не особенно много. В разговоре между собой шимпанзе используют слегка модифицированные жесты, гораздо менее точные, чем те, какими они говорят с нами. Мы до сих пор не знаем, означает ли это, что шимпанзе создали свой «внутренний» язык именно для тех случает, когда не хотят, чтобы мы их понимали, или это просто свидетельство того, что наши питомцы полагаются на дополнительные незнаковые способы общения. Как бы там ни было, мы с трудом понимаем язык жестов, которым они пользуются, общаясь друг с другом, особенно если разговаривают альфы. Кроме того, Лео и Гримски то и дело скрывались за стволами деревьев, словно знали, что мы Наблюдаем, и действительно хотели сохранить содержание разговора в тайне от нас. Чуть позже, днем, точно так же встретились Рамона и Алиса, и теперь все пятеро наших интеллектуалов, очевидно, уже познакомились с откровениями Уэнделманса.

Затем новости просочились и к другим шимпанзе. Увидеть сам акт передачи новой концепции мы так и не смогли, но заметили, что на следующий день шимпанзе стали проявлять к Уэнделмансу гораздо больше внимания. Когда он передвигался по заповеднику, медленно и с заметным усилием, его сразу же обступали небольшие группы. Гонцо и Чамп, которые прежде непрерывно ссорились, теперь вдруг замирали рядом и подолгу не сводили с Уэнделманса внимательного взгляда. Обычно стеснительная Чикори вдруг завела с ним разговор. О созревающих в саду яблоках, как сообщил потом Уэнделманс. Шем и Шон, младшие двойняшки Анны-Ливии, взобрались по одежде и уселись у него на плечах.

— Они хотят узнать, что представляет собой умирающий бог, — тихо сказал Йост.

— А посмотри вон туда, — посоветовала Джейн Мортон.

У Джуди Уэнделманс тоже появилась компания: Мимси,

Маффин, Клавдий, Бастер и Конг. Они словно зачарованные смотрели на нее широченными глазами, открыв при этом рты и пуская в задумчивости слюну.

— Они, наверное, думают, что Джуди тоже умирает? — предположила Бет.

Йост покачал головой.

— Скорее всего, нет. Им хорошо известно, что физически она в полном порядке. Но они чувствуют ее грусть, ее мысли о смерти.

— Есть ли у нас основания полагать, что шимпанзе знают о семейном союзе Хэла и Джуди? — спросил Кристенсен.

— Это не имеет значения, — сказал Йост. — Они просто видят, что Джуди расстроена. И это интересует их, даже если они не могут понять, почему Джуди расстраивается больше остальных.

— Еще одна загадка. — Я указал на лужайку, где, стоя в гордом одиночестве, размышлял о чем-то Гримски.

Гримски — самый старый наш шимпанзе, уже седой и лысеющий. Наш мыслитель. Он участвовал в проекте почти с самого начала — более тридцати лет, — и за это время мало что ускользнуло от его внимания.

Еще дальше от нас, слева, точно так же размышляя в одиночестве, стоял под большим буком Лео. Ему двадцать. Альфа, самый сильный самец в поселении. Умом он тоже намного опередил всех своих соплеменников. Вид этих двоих, углубившихся в какие-то свои размышления и застывших каждый в своей изолированной зоне, словно стражники или статуи острова Пасхи, производил весьма странное впечатление.

— Философы, — пробормотал Йост.

Вчера Уэнделманс вернулся в больницу насовсем. Перед отъездом он попрощался со всеми пятьюдесятью шимпанзе, даже с детенышами. Последняя неделя его особенно изменила: от человека осталась слабая выцветшая тень. Джуди сказала, что, возможно, он протянет еще несколько недель.

Сама она тоже уехала и вернется, наверно, только после смерти Хэла. Интересно, что подумают шимпанзе о ее «уходе» и последующем возвращении?

Джуди сказала, что Лео уже спрашивал, не умирает ли и она тоже.

Возможно, теперь все вернется здесь на круги своя.

— Ты заметил, что последнее время они втискивают понятие «смерть» буквально в любой разговор? — спросил меня Кри-стенсен сегодня утром.

Я кивнул.

— Вчера Мимси спросила меня, умирает ли луна, когда встает солнце, и умирает ли солнце, когда появляется луна? Мне это показалось такой тривиальной, примитивной метафорой, что сначала я даже не понял, в чем тут дело. Но Мимси слишком молода, чтобы так свободно пользоваться метафорами, да и не особенно сообразительна. Должно быть, старшие шимпанзе часто обсуждают смерть и что-то доходит до всех остальных.

— Мы с Чикори занимались вычитанием, — добавил Кристенсен, — и она знаками передала мне такую фразу: «Берешь пять, смерть двух, остается три». А позже воспользовалась глаголом: «Берешь три, умирает один, остается два».

У всех остальных происходило нечто похожее. Но никто из шимпанзе не говорил о Уэнделмансе или о том, что должно с ним случиться. И никто из них не задавал вопросов о смерти в открытую. Насколько мы могли судить, весь этот комплекс понятий сместился у них в область метафорических изысканий, что само по себе уже свидетельствовало об одержимости навязчивой идеей. Как большинство одержимых, они пытались скрыть то, что волнует их сильнее всего, и, очевидно, думали, что это им неплохо удается. Не их вина, что мы догадывались об их мыслях. В конце концов — и нам иногда приходилось напоминать себе об этом, — они всего лишь шимпанзе.

Они начали проводить в дальнем конце дубовой рощи, где протекает небольшой ручей, какие-то сходки. Говорят по большей части Лео и Гримски, а остальные собираются вокруг и сидят очень тихо, внимая им. Участвуют в каждом из таких собраний от десяти до двадцати шимпанзе. Нам не удалось узнать, что они обсуждают, но мы, разумеется, могли догадаться. Когда кто-то из нас приближается, шимпанзе тут же разбиваются на несколько отдельных групп и принимают совершенно невинный вид. «Мы просто так, босс, погулять вышли».

Чарли Дамиано хочет установить в роще аппаратуру для слежки. Но как можно подслушать группу существ, если они разговаривают только на языке жестов? Камеру спрятать гораздо труднее, чем микрофон.

Мы пытаемся наблюдать за ними в бинокли, но то немногое, что удается заметить и понять, только прибавляет нам вопросов. Знаки «внутреннего» языка, которыми они пользуются на своих сходках, стали еще более запутанными и невразумительными. Словно они говорят, прибегая к какой-то варварской латыни, или речь их полна двусмысленностей, или у них выработался какой-то новый вариант «внутреннего» языка.

Завтра прибудут двое специалистов, которые должны установить в роще телекамеры.

Вчера вечером умер Уэнделманс. По словам Джуди, которая звонила Дэви Йосту, он не сильно страдал и скончался спокойно. Сразу после завтрака мы сообщили об этом нашим альфам. Никаких эвфемизмов, голый факт. Района заскулила, и вид у нее был такой, словно она вот-вот заплачет. Но она оказалась единственной, кто не сдержал своих чувств. Лео долго и внимательно смотрел на меня — я почти уверен, с состраданием, — потом подошел и крепко обнял. Гримски отступил в сторону и принялся разговаривать сам с собой на новом языке жестов.

Последний раз шимпанзе собирались неделю назад, а теперь снова возобновили сходки в дубовой роще.

Камеры давно установлены. Даже если мы не сумеем расшифровать новые знаки сразу, они будут зафиксированы, а позже подвергнуты анализу с помощью компьютера. До тех пор, пока мы их не поймем.

Мы уже просмотрели первые записи сходки в дубовой роще, но я бы не сказал, что они что-то прояснили.

Прежде всего, шимпанзе сразу вывели из строя две камеры, Атилла заметил их на деревьях и велел Гонцо с Клавдием сорвать. Остальные, к счастью, остались незамеченными, но то ли случайно, то ли умышленно шимпанзе расположились так, что не попадали в нужный ракурс. Нам удалось записать несколько фрагментов из речи Лео и обмен репликами между Алисой и Анной-Ливией. Пользовались они стандартными и новыми жестами, но, не зная контекста, мы не сумели понять их разговор как что-то связное и вразумительное. Случайно встречающиеся символы типа «рубашка», «шляпа», «человек», «перемена» и «банановая мушка» были густо пересыпаны знаками, не поддающимися расшифровке. Все это означало что-то вполне конкретное, но никто не мог догадаться, что именно. Ни ссылок на Хэла Уэнделманса, ни прямых упоминаний о смерти мы не заметили. Возможно, мы обманываемся насчет важности происходящего.

Но возможно, и нет. Кое-какие новые знаки нам удалось зафиксировать, и днем я спросил Рамону, что означает один из них. Она засуетилась, заскулила, явно испытывая неловкость, что в общем-то было вполне объяснимо: я задал ей сложную абстрактную задачу — дать определение. Района беспокойно вертелась и посматривала по сторонам, потом наконец отыскала взглядом Лео и изобразила знак, о котором я спрашивал. Лео тут же приблизился, оттолкнул ее в сторону и начал рассказывать мне, какой я умный, хороший и добрый. Возможно, он среди них гений, но гений у шимпанзе это все-таки шимпанзе, и я сказал ему, что меня все эти льстивые речи не обманывают. Затем спросил, что означает новый знак.

— «Прыгнуть-вверх-вернуться-снова», — изобразил Лео.

Простая фраза, обозначающая веселые развлечения шимпанзе? Так я поначалу и решил. К такому же выводу пришли мои коллеги. Но Дэви Йост засомневался.

— Почему тогда уходила от ответа Рамона?

— Ей не так-то легко дать определение, — сказала Бет Ран-кин.

— Но Рамона одна из самых сообразительных. Она на это способна. Особенно если знак может быть выражен четырьмя другими уже устоявшимися символами, как показал Лео.

— Что ты имеешь в виду, Дэви? — спросил я.

— Возможно, «прыгнуть-вверх-вернуться-снова» и означает какую-нибудь их игру, — сказал Йост, — но с таким же успехом это может быть эсхатологическим термином, священным знаком, краткой метафорой, описывающей смерть и воскрешение. Вы не согласны?

Майк Фалкенбург насмешливо фыркнул.

— Боже, Дэви, надо же так вывернуть все наизнанку!

— Но ты все-таки подумай.

— Полагаю, ты впадаешь в крайность, приписывая их символам слишком глубокое содержание, — сказал Фалкенбург. — Уж не хочешь ли ты сказать, что у шимпанзе есть теология?

— Мне думается, что сейчас у них идет процесс формирования религии, — ответил Йост.

Возможно ли такое?

Иногда, как заметил Майк, при работе с шимпанзе мы действительно теряем ощущение реальности, переоценивая порой их умственные способности. Но я думаю, что столь же часто мы их недооцениваем.

«Прыгнуть-вверх-вернуться-снова».

Да уж. Тайные священные речи? Теология у шимпанзе? Вера в загробную жизнь? Религия?

Они знают, что у людей существует целый комплекс ритуалов и верований, который называется религией, хотя трудно сказать, как много из всего этого они понимают. Концепцию религии преподнес им уже довольно давно Дэви Йост во время метафизических дискуссий с Лео и другими альфами. Для простоты он предложил им иерархическое устройство мира, которое начиналось с Бога. Ниже шли люди, потом шимпанзе, потом собаки, кошки и так далее до лягушек и насекомых. Что-то вроде великой цепочки жизни, упрощенной для понимания шимпанзе. Они, разумеется, уже видели насекомых, лягушек, кошек и собак, поэтому захотели, чтобы Дэви показал им Бога. Ему пришлось объяснять, что Бог неосязаем, недоступен и живет высоко наверху, хотя Его естество пронизывает весь окружающий мир. Сомневаюсь, чтобы они многое поняли. Однако Лео, постоянно поражающий нас своим умом, захотел узнать, как мы общаемся с Богом, если Его нет рядом с нами и Он не делает знаков. Йост ответил, что у нас, мол, есть такая штука, которая называется религией и представляет собой методику общения с Богом. На этом дискуссия многолетней давности и завершилась.

Теперь мы начали с особым вниманием следить за любыми возможными проявлениями религиозного сознания у наших питомцев. Даже пессимисты — Майк Фалкенбург, Бет и в какой-то степени Чарли Дамиано — отнеслись к этому очень внимательно. Ведь в конечном итоге одна из глобальных задач проекта состояла в том, чтобы понять, каким образом первые представители семейства гоминид сумели преодолеть интеллектуальную границу, которая, как принято думать, отделяет животных от людей. Мы не имеем возможности воссоздать для изучения австралопитеков, но мы можем наблюдать, как группа шимпанзе, наделенных своего рода даром речи, строит некое подобие первобытного человеческого общества, и это наиболее доступное нам приближение к путешествию назад во времени. Мы с Йостом считаем — и Кристенсен тоже склоняется к этой мысли, — что, позволив шимпанзе увидеть, как их боги, то есть мы, могут быть повержены и уничтожены еще более могучими существами, мы невольно зародили в их сознании понятие божества как таинственной силы, которой нужно поклоняться.

Доказательств пока немного. Внимание, которое они уделяли Хэлу и Джуди; появившаяся у Лео и Гримски привычка подолгу размышлять в уединении; большие сходки в роще; резко участившиеся случаи использования модифицированного языка жестов в разговорах между собой; потенциальное эсхатологическое содержание, подмеченное нами в знаке, который Лео перевел как «прыгнуть-вверх-вернуться-снова». Вот, пожалуй, и все. Для тех из нас, кто согласен считать такой набор фактов адекватной основой религии, это достаточно убедительно. Остальным же наши доводы кажутся либо выдумкой, либо просто цепочкой совпадений. Основная проблема заключается в том, что мы имеем дело с разумом, отличным от человеческого, и должны быть предельно внимательны, чтобы наши собственные логические построения не заслоняли реальных фактов. Мы никогда не уверены до конца, насколько та система ценностей, которой мы пытаемся оперировать, близка к системе ценностей шимпанзе. А присущая грамматике жестов неоднозначность усложняет проблему еще больше. Возьмите, например, символ «банановая мушка», который использовал Лео в своей речи — или проповеди? — во время сходки в роще, и вспомните, что Рамона назвала больного Уэнделманса «гнилым бананом». Если учесть, что знак «мушка» может быть использован и в качестве глагола «летать», фразу «банан улетает» вполне можно счесть метафорой, описывающей вознесение Уэнделманса на небеса. Если же это существительное, тогда Лео, возможно, имел в виду обыкновенную мушку дрозофилу, которая кормится гниющими плодами, и фраза опять-таки может служить метафорой для разложения плоти после смерти. Хотя в данном случае Лео мог просто излагать свои мысли относительно санитарного состояния нашей мусорной свалки.

Мы договорились оставить наших питомцев на какое-то время в покое и ни о чем их не расспрашивать напрямую. Принцип Гейзенберга — одно из основных здешних правил: слишком легко наблюдатель может повлиять на наблюдаемое явление. Поэтому для получения данных нам приходится использовать только самые деликатные методы. Разумеется, даже наше присутствие среди шимпанзе оказывает на них определенное влияние, но мы как можем стараемся его уменьшить, избегая наводящих вопросов и молча наблюдая за происходящим.

Сегодня сразу два необычных явления. По отдельности они были бы любопытны, но не более. А вот если посмотреть на каждое из них с учетом другого, они предстают в совершенно ином свете;

Первое, что мы все заметили, — это значительное усиление вокализации среди шимпанзе. Известно, что в естественных условиях они пользуются своего рода рудиментарным языком: приветственные и воинственные крики, возгласы удовлетворения, означающие «мне нравится вкус вот этого», территориальные заявки самцов, которые тоже подаются голосом, и тому подобное. Ничего особенно сложного, и качественно такая «речь» ненамного отличается от звуков, издаваемых птицами или собаками. Помимо этого, шимпанзе располагают довольно богатым «бессловесным» языком, словарь которого включает в себя жесты и гримасы. Но до начала первых экспериментов с использованием человеческих жестов несколько десятилетий назад никто не подозревал, что они обладают такими богатыми лингвистическими способностями. Здесь, на нашей исследовательской станции, шимпанзе практически всегда общаются при помощи жестов, как их обучали несколько поколений подряд и как они сами учат своих младенцев. К визгам и крикам они прибегают только в самых простых ситуациях. Работая среди шимпанзе, мы тоже разговариваем друг с другом по большей части жестами, и даже на рабочих совещаниях, где присутствуют только люди, мы в силу многолетней привычки нередко пользуемся жестами столь же активно, как и речью. Но ни с того ни с сего шимпанзе вдруг начали общаться друг с другом с помощью звуков. Странных, незнакомых звуков, напоминающих, можно сказать, дикую, неуклюжую имитацию человеческой речи. Разумеется, понять мы ничего не могли. Ведь голосовые связки шимпанзе просто не способны воспроизводить фонемы, которыми пользуется человек. Но эти новые вскрики и вымученные обрывки звуков, без сомнения, были попытками имитировать человеческую речь. Когда мы просматривали пленку, отснятую во время сходки в дубовой роще, Дамиано первым заметил и показал нам фрагмент записи, где Атилла пальцами выгибал губы, явно стараясь добиться звучания, на которое способен голос человека.

К чему бы это?

Второе необычное явление заключалось в том, что Лео начал носить рубашку и шляпу. В самом этом факте нет ничего примечательного: хотя мы и не поощряем здесь подобной антропоморфизации, многие наши питомцы в разное время проявляли интерес к тем или иным предметам одежды, выпрашивали их у владельцев и носили по нескольку дней или даже недель. Но в данном случае новизна заключалась в том, что и рубашка, и шляпа принадлежали раньше Хэлу Уэнделмансу и Лео надевал их только во время сходок в дубовой роще, которую Дэви Йост с некоторых пор стал называть «святыми кущами». Одежду Лео нашел в стоящем за огородом сарае с инструментом. Рубашка велика ему размеров на десять, поскольку Уэнделманс обладал завидной комплекцией, но Лео накидывает ее на плечи, завязывает рукава на груди и носит, словно мантию.

Как нам все это расценивать?

Джейн у нас специалист по речевым процессам шимпанзе, и сегодня вечером во время совещания она сказала:

— Мне кажется, они пытаются копировать ритмику человеческой речи, хотя сами звуки воспроизвести не могут. Они играют в людей.

— Или говорят языком богов, — добавил Дэви Йост.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Джейн.

— Шимпанзе разговаривают руками. Люди, когда говорят с шимпанзе, тоже, но между собой мы общаемся голосом. Люди для них как боги, не забывайте. И способность говорить подобно богам — один из способов уподобиться им, приобрести божественные атрибуты.

— Чушь какая-то, — сказала Джейн. — Я не представляю себе…

— Ношение человеческой одежды! — перебил я ее, возбужденно вступая в разговор. — Это тоже приобретение божественных атрибутов в самом буквальном смысле. Особенно если одежда…

—.. принадлежала Хэлу Уэнделмансу, — закончил за меня Кристенсен.

— Умершему божеству, — сказал Йост.

Все ошарашенно посмотрели друг на друга.

Чарли Дамиано, выступавший обычно в роли скептика, удивленно спросил:

— Дэви, ты хочешь сказать, что Лео у них вроде священника и это его ритуальный наряд?

— Не просто священника, — ответил Йост. — Священника высшего ранга, я думаю. Папы. У шимпанзе появился Папа.

*

Грмски за последнее время здорово сдал, причем как-то сразу, неожиданно. Вчера мы заметили, как он в одиночестве медленно пересек лужайку и пошел дальше, обходя территорию заповедника. Шимпанзе добрел до пруда с небольшим водопадом, затем приковылял, вышагивая тяжело и немного торжественно, к месту сбора шимпанзе в дальнем конце рощи. Сегодня он тихо сидел у ручья, время от времени раскачиваясь вперед-назад и обмакивая нош в воду. Проверив нашу картотеку, я обнаружил, что ему сорок три года — для шимпанзе это уже немало, хотя известно, что некоторые из них живут по пятьдесят лет и больше. Майк хотел отвести его в стационар, но потом мы раздумали: если он собрался умирать — а по всему было заметно, что так оно и есть, — пусть у него будет возможность завершить жизнь с достоинством и так, как ему самому хочется. Джейн отправилась с визитом в рощу и сообщила, что никаких явных признаков заболевания у него не нашла. Просто годы совсем иссушили Гримски, и час его был уже близок.

При мысли о нем у меня возникает ощущение огромной утраты, потому что Гримски — это острый ум, поразительная память, изобретательность и вдумчивость. Долгие годы он был единственным самцом-альфой, но десять лет назад, когда достиг зрелого возраста Лео, Гримски без всякого сопротивления уступил ему власть. За сморщенным его лбом покоится, должно быть, настоящая сокровищница тонких и удивительных прозрений, концепций и догадок, о которых мы можем только догадываться. И очень скоро все это исчезнет. Остается только надеяться, что он сумел передать свою мудрость Лео, Атилле, Алисе и Районе.

Сегодня еще одна странность: ритуальная раздача мяса.

Мясо не играет в диете шимпанзе большой роли, но они его любят, и, сколько я помню, среда всегда была у нас мясным днем, когда мы выдавали им говядину на ребрах, или куски баранины, или еще что-нибудь в таком духе. Процедура дележки сразу выдает дикую наследственность шимпанзе: первыми, пока остальные смотрят, наедаются самцы-альфы, затем просят свою долю и получают разрешение более слабые самцы, и лишь после этого набрасываются на остатки самки и молодняк. Сегодня у нас мясной день. Лео, как обычно, урвал себе первый кусок, но дальше произошла совершенно удивительная вещь. Он позволил поесть Атилле, после чего велел ему предложить кусок Гримски. Тот совсем уже ослабел и, видимо, поэтому отпихнул мясо в сторону. Затем Лео надел шляпу Уэнделманса и принялся раздавать небольшие куски всем остальным. Шимпанзе подходили к нему один за другим, сохраняя установленный иерархический порядок, и исполняли обычную просительную пантомиму, прикладывая руку к подбородку ладонью вверх, после чего Лео вручал каждому полоску мяса.

— Как святое причастие, — пробормотал Чарли Дамиано. — И Лео служит у них мессу.

Если наши предположения хоть в чем-то верны, то у нас тут появилась настоящая религия, очевидно разработанная Гримски под началом Лео. И выцветшая синяя рабочая шляпа Хэла Уэнделманса служит им тиарой Папы.

Бет Ранкин разбудила меня рано утром.

— Идем скорее. Они что-то очень странное проделывают со стариком Гримски.

Я мгновенно вскочил и оделся. Теперь у нас постоянно действующая кабельная система, которая позволяет видеть, что происходит в дубовой роще. Все мы собрались перед экраном. Гримски с закрытыми глазами и почти неподвижно стоял на коленях у самой воды спиной к ручью. Лео в шляпе с торжественным видом завязывал на плечах Гримски рубашку Уэнделманса. Вокруг них расселись на корточках больше десятка взрослых шимпанзе:

— Что происходит? — спросил Берт Кристенсен. — Лео делает из Гримски папского ассистента?

— Думаю, Лео напутствует его перед кончиной, — сказал я.

А что еще это могло быть? Лео в своем священном головном уборе довольно долго говорил, вовсю используя новые жесты — язык священнодействия, ставший у шимпанзе своего рода эквивалентом латыни, иврита или санскрита, — и, пока тянулось выступление, конгрегация периодически откликалась всплесками, как мне показалось, одобрения, выражаемого то жестикуляцией, то невразумительными псевдочеловеческими звуками, которые Дэви Йост считал подобием голоса богов. Гримски все это время сидел молча, отрешенно. Лишь изредка он кивал, бормотал что-то и легонько постукивал себя по плечам — тоже новый жест, значения которого мы не знали. Церемония продолжалась больше часа. Затем Гримски вдруг рухнул лицом вперед. Конг с Чампом подхватили его под руки и аккуратно уложили на землю.

Две, три, пять минут все шимпанзе сидели неподвижно. Наконец Лео подошел к Гримски, снял шляпу и положил ее рядом. Потом очень осторожно развязал на Гримски рубашку. Тот не шевелился. Лео накинул рубашку себе на плечи и снова напялил шляпу, затем повернулся к наблюдающим за ним собратьям и изрек, используя старые, абсолютно понятные нам жесты:

— Теперь Гримски будет человек.

Всех нас это буквально потрясло. Кто-то всхлипнул. Мы переглядывались, но никто не проронил ни слова.

Похоронная церемония тем временем, по-видимому, завершилась, и шимпанзе стали расходиться. Лео тоже побрел прочь. Шляпу он небрежно держал в одной руке, другой волочил по земле рубашку. Вскоре у ручья остался только Гримски. Мы выждали минут десять и отправились к роще. Казалось, Гримски мирно спит, но он действительно был мертв, и нам пришлось забрать его с собой. Весил он совсем мало, и мы с Бертом отнесли тело в лабораторный корпус для вскрытия.

Через несколько часов небо потемнело и над северными холмами сверкнула молния. Почти сразу же загрохотал гром и хлынул дождь. Джейн показала рукой в сторону лужайки, и и мы увидели, что все самцы исполняют какой-то странный гротескный танец. Они ревели, раскачивались, топали ногами, колотили руками по стволам деревьев, обрывали ветви и хлестали ими по земле. Печаль? Ужас? Радость от того, что Гримски перешел в божественное состояние? Никто, конечно, не мог этого объяснить. Никогда раньше мне и в голову не приходило бояться наших питомцев. Я слишком хорошо знал их и относился как к братьям нашим меньшим. Но сейчас они производили действительно устрашающее впечатление. Такую сцену можно было, наверно, увидеть только на заре времен. Гонцо, Конг, Атилла, Чамп, Бастер, Клавдий и сам Папа Лео — все они, несмотря на бешеный ливень, как одержимые продолжали отплясывать свой непостижимый ритуальный танец.

Гроза кончилась так же неожиданно, как и началась. Дождь переместился на юг, а плясуны, крадучись, удалились в рощу, где каждый влез на свое любимое дерево. К полудню снова стало тепло и солнечно, как буд то ничего особенного у нас не произошло.

Через два дня после смерти Гримски меня снова разбудили рано поутру. На этот раз Майк Фалкенбург. Он тряхнул меня за плечо и заорал, чтобы я просыпался, а когда я сел, хлопая глазами, в постели, сказал:

— Чикори мертва! Я сегодня встал пораньше — хотел прогуляться — и нашел ее неподалеку от того места, где умер Гримски.

— Чикори? Но ей всего…

— Одиннадцать, двенадцать или что-то около того. Я знаю.

Пока Майк будил остальных, я быстро оделся, и мы двинулись к ручью. Чикори лежала на земле, раскинув руки, но это совсем не походило на мирный сон: из уголка рта у нее сбегал запекшийся ручеек крови, в широко раскрытых глазах застыл страх, пальцы скрючились, превратив ладонь в когтистую лапу. Вокруг на влажной земле отпечатались многочисленные следы. Я пытался вспомнить, бывали ли в племени шимпанзе убийства, но ничего похожего на память не приходило. Ссоры — да, и затянувшиеся случаи вражды, и время от времени драки, порой довольно жестокие, с серьезными увечьями. Но такого здесь никогда не было.

— Ритуальное убийство, — пробормотал Йост.

— Или, может, жертвоприношение? — предположила Бет Ранкин.

— Что бы это ни было, — сказал я, — они учатся слишком быстро и проигрывают всю эволюцию религии, включая самые отвратительные ее моменты. Нужно будет поговорить с Лео.

— Стоит ли? — спросил Йост.

— А почему нет?

— До сих пор мы не вмешивались. И если мы хотим увидеть, чем все это обернется…

— Сегодня ночью, — сказал я, — Папа и его кардиналы набросились на молодую добродушную самку шимпанзе и убили ее. Возможно, сейчас они где-нибудь прячутся и готовятся отправить в обезьяний рай Алису, или Рамону, или двойняшек Анны-Ливии. Я думаю, мы должны решить, стоят ли наблюдения за эволюцией религии у шимпанзе потерь незаменимых членов этого уникального сообщества. Предлагаю позвать Лео и объяснить ему, что убийство — поступок порочный.

— Он это знает, — сказал Йост. — Должен знать, по крайней мере. У шимпанзе не принято убивать.

— Но Чикори мертва.

— А если они считают это священнодействием? — настаивал Йост.

— Тогда мы по одному потеряем всех наших питомцев и останемся в конце концов с двумя или тремя выжившими святошами. Ты этого хочешь?

Поговорили с Лео. Когда они хотят, шимпанзе умеют хитрить, умеют управлять событиями в собственных интересах, но даже самые умные из них — а Лео среди шимпанзе настоящий Эйнштейн — не научились лгать. Когда мы спросили его, где Чикори, он сказал, что Чикори теперь человек. Мне стало немного не по себе. Гримски теперь тоже человек, говорил Лео. Мы спросили, откуда он знает, что они превратились в людей, и Лео ответил:

— Они ушли, куда ушел Уэнделманс. Когда уходят люди, они становятся богами. Когда уходят шимпанзе, они становятся людьми. Верно?

— Нет, — сказали мы ему.

Доказать шимпанзе несостоятельность его логики не так-то просто. Мы попытались объяснить Лео, что смерть приходит ко всем живым существам, что она естественна и свята, но только Бог может решать, когда ей приходить. Бог, говорили мы, призывает к себе свои создания по очереди. Бог призвал Хэла, Бог призвал Гримски, Бог призовет когда-нибудь Лео и всех остальных. Но он не призывал Чикори. Лео захотел узнать, чем плохо, что Чикори отправилась к Богу раньше времени. Разве ей от этого не стало лучше? Нет, сказали мы, это только повредило Чикори. Она была бы гораздо счастливее, если бы жила здесь, с нами, а не отправилась к Богу так рано. Похоже, Лео это не убедило. Чикори, сказал он, может теперь говорить слова ртом и носить на ногах ботинки. Он очень завидует Чикори.

Тогда мы сказали, что Бог рассердится, если будут умирать другие шимпанзе. И что мы тоже рассердимся. Нельзя убивать шимпанзе, твердили мы ему. Бог хочет от Лео совсем не этого.

— Я говорить с Богом, узнать, что он хочет, — ответил Лео.

Сегодня утром мы нашли на берегу пруда мертвого Бастера. По всему было видно, что это еще одно ритуальное убийство. Спокойно выдержав наши взгляды, Лео объяснил, что Бог приказал, чтобы все шимпанзе стали людьми как можно скорее, а достичь этого можно только опробованным на Чикори и Бастере способом.

Сейчас Лео сидит в изоляторе. Выдачу мяса мы тоже отменили. Йост голосовал по этим двум пунктам против, утверждая, что мы рискуем наделить Лео ореолом религиозного мученика и тем самым укрепить его и без того значительное влияние на остальных шимпанзе. Но эти убийства нужно как-то прекратить. Лео, конечно, знает, что нам не нравятся его действия. Но если он уверует в справедливость своего пути, никакие наши слова или поступки не смогут его переубедить.

Сегодня звонила Джуди Уэнделманс. Сказала, что более или менее справилась со своими переживаниями, скучает по работе, скучает без шимпанзе. Как мог осторожно, я рассказал ей, что у нас происходит. Она молчала довольно долго — Чикори была одной из ее любимиц, а горя в это лето ей и без того хватало, — потом наконец сказала:

— Кажется, я знаю, что нужно делать. Прилечу завтра дневным рейсом.

Во второй половине дня мы обнаружили Мимси, убитую так же, как Чикори и Бастер. Лео по-прежнему отбывает наказание в изоляторе — уже третий день, — но, очевидно, конгрегация сумела совершить обряд и без своего вожака. Смерть Мимси сильно меня расстроила, да и не меня одного. Все мы выбиты из колеи, работа буквально валится из рук. Возможно, нам придется разбить устоявшееся сообщество шимпанзе, чтобы спасти их от самих себя. Может быть, мы сумеем разослать их по разным исследовательским центрам — по трое, по пятеро, как получится, — и продержать там до тех пор, пока все это не уляжется. Но что будет, если не уляжется? Что будет, если те, кого мы разошлем, обратят всех остальных обезьян в исповедуемую Лео веру?

По прибытии Джуди первым делом попросила выпустить Лео.

— Мне необходимо с ним поговорить, — сказала она.

Мы открыли изолятор, и Лео выбрался наружу, жмурясь от яркого света. Настороженно и немного смущенно он поглядел сначала на меня, затем на Йоста и Джейн, словно пытался угадать, кто из нас будет устраивать ему разнос. Потом взгляд шимпанзе остановился на Джуди. Казалось, он увидел привидение. Издав горлом какой-то глухой хриплый звук, Лео попятился. Джуди сделала приветственный жест и протянула ему руки. Совершенно потрясенный, Лео стоял на месте и мелко вздрагивал. Шимпанзе привыкли, что время от времени мы уезжаем в отпуска и возвращаемся через месяц-другой, но, надо полагать, он совсем не ожидал снова увидеть Джуди. Скорее всего, он решил, что она ушла туда же, куда отправился ее муж, и ее появление ввергло его в крайнее смятение. Очевидно, Джуди все это поняла и тут же воспользовалась ситуацией, прожестикулировав Лео:

— Хэл просил меня поговорить с тобой.

— Говори, говори, говори!

— Пойдем прогуляемся, — предложила Джуди.

Она взяла Лео за руку и повела на территорию заповедника, где они спустились по склону холма и направились в сторону лужайки. Я наблюдал за ними, оставшись наверху: высокая, худощавая женщина и плотный, мускулистый шимпанзе шли рядом, держась за руки. Время от времени они останавливались, чтобы переброситься репликами: несколько знаков Джуди, потом суматошная жестикуляция Лео в ответ; снова Джуди — на этот раз она говорила долго, а Лео, наоборот, ответил что-то совсем краткое; еще один каскад жестов Джуди, и Лео уселся на корточки, дергая стебельки травы и качая головой. Сначала он долго хлопал себя по локтям, что говорило о его смятении, потом уткнулся в ладонь подбородком, задумался и наконец снова взял Джуди за руку. Отсутствовали они больше часа, но за все это время никто из шимпанзе не решился подойти к ним. Неторопливо поднявшись по склону холма и по-прежнему держась за руки, Джуди и Лео вернулись к главному корпусу. Глаза у Лео светились, как и глаза Джуди.

— Теперь все будет в порядке, — сказала Джуди, — Правда, Лео?

— Бог всегда прав, — ответил он.

Джуди сделала знак «можешь идти», и Лео медленно побрел к заповеднику. Едва он скрылся из виду, Джуди отвернулась от нас, всхлипнула, но потом справилась с собой и попросила чего-нибудь выпить.

— Посланник Бога — не самая легкая работа, — произнесла она.

— Что ты ему сказала? — спросил я.

— Сказала, что была в раю, навещала Хэла. Что Хэл постоянно смотрит вниз, на землю, и очень гордится Лео, но его беспокоит, что Лео отправляет к нему слишком много шимпанзе и делает это слишком рано. Сказала, что Бог не был готов принять Чикори, Бастера и Мимси, что теперь придется очень долго держать их в специальной кладовой и ждать, пока не наступит их время, а им от этого плохо. Еще я сказала, что Хэл просил передать Лео, чтобы он сам больше не посылал к нему шимпанзе. Потом подарила ему старые наручные часы Хэла, чтобы он мог надевать их во время отправления службы, и Лео пообещал подчиниться желаниям Бога. Вот и все. Подозреваю, что тем самым я добавила к происходящему здесь новый большой пласт мифологии, но надеюсь, вы не осудите меня за это. Думаю, убийств больше не будет.

Во второй половине дня мы заметили, что шимпанзе снова собрались у ручья. Лео поднял руку, и в золотой полоске на его волосатом запястье ослепительно блеснуло солнце. Конгрегация отозвалась громкими выкриками на «языке богов» и пустилась в пляс вокруг Лео. Потом Лео надел священную шляпу, накинул священную рубашку и принялся выразительно двигать руками, а шимпанзе с трепетом внимали тайным знакам священного языка жестов.

Убийств действительно больше не было. И я думаю, не будет. Возможно, через какое-то время наши шимпанзе потеряют интерес к религии и займутся чем-нибудь еще. Но пока все остается по-прежнему. Церемонии продолжаются и становятся день ото дня сложнее. У нас уже тома уникальных наблюдений. Бог смотрит на все это с небес и довольно улыбается. А Лео с гордостью носит свои папские атрибуты и раздает в «святых кущах» благословения прихожанам.

Аманда и пришелец

© Перевод О. Зверевой

Аманда встретила пришельца в пятницу, во второй половине дня, у телецентра на Саут-мейн. Он старался выглядеть непринужденным, но все-таки чувствовалась в нем некоторая растерянность и скованность. Чужак смахивал на семнадцатилетнюю девушку из мексиканок — смуглая кожа, иссиня-черные волосы, — но Аманда, которой тоже было семнадцать, сразу распознала фальшивку. Некоторое время она, чтобы развеять последние сомнения, рассматривала чужака с противоположной стороны улицы, а потом подошла к нему и заявила:

— Ты плохо замаскировался. Любой дурак тебя раскусит.

— Отцепись, — процедил пришелец.

— Что, хочешь снова угодить в изолятор?

Чужак смерил Аманду холодным взглядом:

— Не знаю, о чем ты.

— Прекрасно знаешь, — возразила Аманда. — Врать у тебя не получается. Я хочу тебе помочь, потому что тебя облапошили. Знаешь, что такое «облапошили»? Пошли-ка со мной, научу, как сойти за человека. Все равно у меня целый уик-энд свободен.

В темных холодных глазах незнакомки вспыхнул интерес — и тут же погас.

— Ты чокнутая? — спросила она.

Аманда пожала плечами:

— Ну и черт с тобой, пришелец со звезд! Позволь им снова тебя сцапать, позволь воткнуть тебе в задницу электроды. Я просто хотела помочь.

Она засунула руки в карманы и, не оглядываясь, направилась дальше, к своему автомобилю. Три шага, четыре, пять…

«Неужели я ошиблась? — подумала она. — Да нет же, нет!»

Да, можно кое в чем ошибаться. Например, что Чарли Тейлор проведет с ней уик-энд. Но только не в этом. Кудрявая цыпка, несомненно, была тем самым сбежавшим инопланетянином.

Об этом шумела вся округа: смертельно опасное нечеловеческое существо вырвалось из изолятора в Трейси и теперь может объявиться где угодно — в Уолнат-Крик, Ливерморе или даже в Сан-Франциско… Монстр, способный поглотить человека и принять его облик!

И вот, пожалуйста, он здесь, возле телецентра.

— Постой, — наконец подал голос пришелец за спиной Аманды.

Аманда сделала еще шаг-другой и оглянулась:

— Ну?

— Как ты догадалась?

— Легко! — усмехнулась Аманда. — Кто же носит здесь плащ в сентябре? Дожди-то польют только через месяц, а то и два. У тебя старомодные брюки — в твоем возрасте не носят хлам из спандекса. А лицо? Тональный крем такой, как у девчонок в Сан-Хосе, а румяна — как в Беркли… И это всего лишь три прокола, которые я заметила сразу. Можно найти и другие. У тебя все не пляшет. Словно ты прикинул, в чем можно появиться на людях, а потом попробовал всего понемножку. Чем больше я на тебя смотрю, тем больше замечаю. Вот, смотри, у тебя наушники, звук включен — а кассеты нет. И что же ты слушаешь — музыку небесных сфер, что ли? FM-станции эта модель не ловит. Усек? Так что ты ошибаешься, если думаешь, что ловко замаскировался.

— Я могу тебя уничтожить, — заметил пришелец.

— Что? Ах, ну да, конечно. Сожрать прямо здесь, на улице, за полминуты. Мокрое пятно у двери — и дальше идет уже новая Аманда. Ну и что потом? Чего ты этим добьешься? Ты ведь так и не будешь знать, что к чему. Уничтожать меня не в твоих интересах, если ты не полный идиот. Я не собираюсь тебя сдавать.

— Почему, я должен тебе доверять?

— Потому что я болтаю с тобой уже пять минут и до сих пор не позвала копов! А ты знаешь, что тебя ищет пол-Калифорнии? Читать-то умеешь? Ну-ка, иди сюда.

Аманда под тащила пришельца к газетному автомату на обочине.

— Вот, смотри. — Она ткнула в шапку вечерней «Игзэмннер».

«К поискам сбежавшего пришельца привлечена морская пехота. Власти призывают население сохранять спокойствие».

Аманда взглянула на чужака:

— Понимаешь? Это про тебя. У них огнеметы, шприцы с транквилизаторами, сети и бог знает что еще. Уже вторые сутки все от страха с ума сходят, а ты стоишь здесь с дурацким макияжем! Господи, что делать-то думаешь? Куда бежать?

— Домой, — ответил пришелец. — Но сначала мне нужно попасть в то место, где меня подберут.

— Это где?

— Ты меня за дурака принимаешь?

— Черт! Да если бы я хотела тебя сдать, то уже сдала бы пять минут назад! Ладно, мне плевать, где там это твое место. Я просто говорю, что ничего у тебя не выйдет, потому как весь Сан-Франциско стоит на ушах. Это просто чудо, что тебя до сих пор не поймали!

— Ты мне что, на самом деле поможешь?

— Да я уже пытаюсь! Давай-ка убираться отсюда. Поедем ко мне домой и там кое-что у тебя подправим. Моя машина на стоянке, за углом.

— Хорошо.

— Уф-ф! — выдохнула Аманда. — Господи, некоторых приходится еще и уламывать…

Пока они ехали из центральной части города, Аманда то и дело посматривала на чужака, в напряженной позе сидящего сбоку от нее.

«Маскировка, в принципе, неплохая», — думала она.

Да, кое-что было не так, но тем не менее пришелец и выглядел как человек, и говорил как человек, и даже пахло от него человеком. Возможно, он ввел бы в заблуждение девяносто девять человек из согни — но Аманда всегда умела подмечать детали. И с момента их встречи на Саут-мейн была настороже и все-все улавливала, словно антенна.

Выдавать чужака она и впрямь не собиралась — он был для нее просто развлечением, возможностью слегка встряхнуться и заполнить ту зияющую пустоту, что оставил ей на уик-энд Чарли Тейлор.

Целый месяц она строила планы насчет того, как проведет уик-энд с Чарли! Родители на три дня укатили на озеро Тахо, младшая сестра увязалась с ними, так что весь дом остался в распоряжении Аманды и кота Макавити. И Чарли. Он собирался приехать сегодня, и они вместе приготовили бы обед, а потом побаловались бы ее припрятанным отменным порошком, и просмотрели пять-шесть родительских кассет с «клубничкой». А в субботу — в город, прошвырнуться по злачным местам, а потом — в купальню на Фолсом, где все раздеваются догола и забираются в большущую джакузи. А в воскресенье… Впрочем, что уж теперь — ничего этого не будет… Чарли позвонил в четверг и дал отбой. «Случилась одна важная штука», — сказал он, и Аманда прекрасно поняла, что речь идет о его двоюродном брате, который временами прилетал из Нового Орлеана и сваливался как снег на голову. Этот мерзавец Чарли даже не подозревал, как сильно Аманда ждала уик-энда, как много он для нее значил и как ей больно оттого, что ее отшили. Аманда не раз и не два мысленно проживала эти выходные, они стали для нее уже почти свершившимися — но все пошло прахом…

Три дня без семейства, весь дом в ее распоряжении, семестр только начался, и не надо ломать голову над домашними заданиями — а Чарли так ее кинул! Ну и что теперь прикажете делать? Отчаянно обзванивать весь город, чтобы вытащить какого-нибудь старого дружка для компании? Или подцепить кого-нибудь прямо на улице? Аманде претило связываться с незнакомцами. Конечно, можно было выйти в город и пусть будет что будет, да только там сплошные идиоты и подонки — ясно, чего от них можно ожидать… Какая жалость, что нет Чарли! Аманда была готова убить его за украденный уик-энд.

Впрочем, теперь у нее был пришелец.

Дюжина этих космических существ прибыла на Землю в прошлом году, но не на летающей тарелке, как можно было ожидать, а в маленьких капсулах, похожих на семена. Капсулы приземлились на широкой дуге между Сан-Диего и Солт-Лейк-Сити.

Своей настоящей внешностью инопланетяне, если верить слухам, походили на огромных медуз с целым рядом блестящих пурпурных глаз под волнистой бахромой и, судя по всему, действовали на других планетах следующим образом: нападали на аборигенов, пожирали их и принимали их форму. Правда, поначалу пришельцы совершили промашку: один из них превратился в медведя, другой уподобился рыси. Вероятно, они сочли этих зверей господствующими формами земной жизни. Остальные же обрели человеческие тела — погубив по меньшей мере десяток людей.

Затем они отправились искать контакт с правительством. Их, разумеется, очень быстро задержали и доставили кого в психиатрическую больницу, кого в полицию, а потом — когда выяснилось, кто они такие на самом деле, — засадили в специзолятор на севере Калифорнии.

Да, поначалу инопланетяне всех переполошили. О них трубили газеты, их обсуждали в метро. Строились различные предположения об их разуме, причинах посещения Земли, устройстве организма. Говорили и о том, что часть пришельцев затаилась где-то в других местах, замышляя бог знает что, и еще много всякой всячины. Затем правительство прикрыло эту тему, и все официальные сообщения свелись к тому, что с визитерами «ведутся переговоры». Позднее все вылилось просто в дурацкие шутки о пришельцах и маски космических захватчиков в Хеллоуин. В конце концов шумиха полностью улеглась и толпа забыла о пришельцах.

И не вспоминала до тех пор, пока не последовало сообщение: одному из этих созданий удалось каким-то образом ускользнуть из изолятора, и теперь оно свободно разгуливает где-то в пределах ста миль от Сан-Франциско. Даже поглощенная мыслями о бессердечности Чарли Аманда не могла пропустить такую новость. И вот чужак сидит в ее собственном автомобиле! Так что в конце концов и ей будет чем развлечься в выходные…

Аманда нисколько не боялась этого существа со звезд. Кем бы ни был пришелец, он явно не дурак, если его направили в полет через пол-Галактики. Не в его интересах причинять ей вред. Чужак без нее не обойдется, и ему это ясно. Да и ей он, кажется, очень даже может пригодиться…

Она остановила машину возле своего дома — небольшого уступчатого строения на западной окраине:

— Приехали.

Жаркий воздух дрожал, и холмы за домом, опаленные долгим засушливым летом, напоминали своим цветом львиную шкуру.

Макавити, старый полосатый кот Аманды, распластался на неподстриженной лужайке в тени каллистемона. Как только Аманда с чужаком приблизились к нему, кот приподнялся, прижал уши и зашипел. Чужак тут же принял оборонительную стойку, втягивая в себя воздух.

— Это всего лишь домашнее животное, — сказала Аманда. — Знаешь, что это такое? Ничего опасного. Но незнакомцам не доверяет.

Она покривила душой. И землетрясение не заставило бы Макавити проснуться, и он бы и ухом не повел, даже если бы мышь пустилась в пляс на его собственном хвосте. Аманда успокаивающе погладила Макавити, но тот явно не хотел иметь никакого дела с чужаком и угрюмо, крадучись удалился в кусты. Инопланетянин пристально следил за котом, пока тот не скрылся из виду-

— А на твоей планете водится кто-нибудь вроде кошек? — спросила Аманда, когда они вошли в дом.

— Были когда-то мелкие дикие животные. Они оказались ненужными.

— А-а… — протянула Аманда, тут же потеряв к этому интерес.

В доме было душно, и Аманда включила кондиционер.

— А где находится твоя планета?

Чужак подчеркнуто проигнорировал этот вопрос. Он прошелся по гостиной крадущейся кошачьей походкой, внимательно осмотрел стереосистему, телевизор, кресла, кофейный столик и вазу с засушенными цветами.

— Это типичное жилище землян?

— Более-менее— ответила Аманда. — По крайней мере, типичное для этих мест. Я живу в пригороде, так это называется. Отсюда по шоссе полчаса езды до Сан-Франциско. Вот там — настоящий город. Если тебе интересно, прокатимся туда вечерком или завтра, сам увидишь.

Она включила музыку, довольно громко. Пришелец, казалось, не имел ничего против, и Аманда еще добавила звук.

— Пойду приму душ, — сказала она — И тебе тоже не мешало бы.

— Душ? Ты имеешь в виду дождь?

— Я имею в виду, что нужно помыться. Мы, земляне, любим мыться, чтобы не ходить потными, грязными и вонючими. Быть вонючим неприлично. Пойдем, покажу, как мыться. Ты должен делать то же, что и я, если хочешь остаться на свободе. Понятно?

Она повела пришельца в ванную.

— Первым делом сними одежду.

Инопланетянин разделся. Под плащом обнаружились грязноватая футболка с надписью «Рыбачья пристань» и видом на Сан-Франциско и незастегнутые джинсы. А еще на пришельце был черный лифчик, тоже не застегнутый, надетый задом наперед, так что чашечки оказались на лопатках, и черные блестящие трусики с красным сердечком на левой ягодице. У чужака было тело худощавой, но крепкой девушки со шрамом на руке.

— Кстати, а тело-то у тебя чье? — поинтересовалась Аманда. — Ты знала ее?

— Она работала в изоляторе. На кухне.

— Знаешь, как ее звали?

— Флорес Консепсьон.

— Наверное, наоборот: Консепсьон Флорес. Я буду звать тебя Конни, если не захочешь сказать свое настоящее имя.

— Пусть будет Конни.

— Ну и отлично, Конни. Теперь смотри: включаешь воду, вот здесь, и смешиваешь горячую и холодную, по своему вкусу. Потом повернула эту ручку — и встала под струю. Обливаешь тело, намыливаешь, а потом смываешь мыло. Затем вытерлась и надела чистую одежду. Ее тоже нужно время от времени стирать, иначе она начнет пахнуть. А окружающим это не нравится. Смотри, как я буду мыться, а потом сделаешь то же самое.

Аманда мылась быстро, и мысли роились в ее голове. Чужаку долго не продержаться в теле Консепсьон Флорес. Рано или поздно кто-нибудь заметит, что одна из кухарок пропала, и тогда поднимут тревогу. Интересно, понял ли это пришелец? Он должен как можно скорее найти новое тело.

«Но не мое, — сказала она себе, — Только не мое!».

— Твоя очередь, — небрежно бросила она, выключая воду.

Пришелец, немного повозившись с краном, снова включил ее и встал под душ. Тут же повалили клубы пара, и кожа чужака покраснела, словно ошпаренная, но это ничуть его не обеспокоило. Он что, не чувствовал боли?

— Погоди, — сказала Аманда. — А ну-ка, посторонись.

Она отрегулировала воду.

— Ты сделала слишком горячую. Так можно испортить тело. Слушай, если не отличаешь горячее от холодного, принимай холодный душ, договорились? Это безопаснее. Вот холодная, с этой стороны.

Она оставила пришельца под душем и пошла искать чистую одежду. А вернувшись, обнаружила, что тот все еще стоит под ледяными струями.

— Довольно, — сказала Аманда. — Вот, надевай.

— Прежде у меня было больше одежды.

— Футболка и джинсы — это все, что тебе нужно в такую жарищу. С твоей фигурой можно обойтись и без лифчика. Все равно ты вряд ли сможешь его правильно застегнуть.

— А теперь будем красить лицо?

— Пока мы дома, можно обойтись и без этого. Вообще-то, совершенно дурацкое занятие, дикарство! Если куда-нибудь пойдем, то, думаю, раскрасим тебя в тона Уолнат-Крик. Консепсьон предпочитала Сан-Хосе — но мы же хотим запутать следы. Как насчет наркоты?

— Что это такое?

— Травка. Марихуана. Наркотик, очень популярный в этих краях у землян нашего возраста.

— Мне не нужны наркотики.

— Да мне тоже. Но хотелось бы чуточку. А тебе стоит научиться — мало ли что… Вдруг попадешь в такую компанию?

Аманда достала пачку «Филтер голдз» и вытащила косячок. Со знанием дела щелкнула зажигалкой и сделала затяжку.

— Вот так, — сказала она, протягивая косячок чужаку. — Держи, как я. Сожми губами и вдыхай. Втягивай дым.

Пришелец сделал затяжку и закашлялся.

— Не так глубоко, — посоветовала Аманда. — Вдохни чуть-чуть. Задержи дым. Выдохни. Ну вот, гораздо лучше. А теперь передай мне. Надо все время передавать друг другу. Это важно. Что-то почувствовала?

— Нет.

— Сразу можно и не уловить. Не беспокойся. Есть хочешь?

— Пока нет.

— А я — да. Пошли на кухню.

Сооружая сэндвич из пшеничного хлеба с арахисовым маслом, авокадо, помидором и луком, Аманда спросила:

— А что едят ваши парни?

— Живое.

— Живое?

— Мы не питаемся мертвечиной. Наша пища — только живое.

Аманда едва сдержала дрожь.

— Понятно. Все, что угодно, лишь бы живое?

— Мы предпочитаем животных. Но если что — сойдут и растения.

— Ага. М-да… И когда ты проголодаешься?

— Может, ночью, — ответил чужак. — Или завтра. Желание поесть возникает внезапно.

— Ну, тут не так уж много подходящей для тебя еды. Но я что-нибудь придумаю.

— Маленькое пушистое животное?

— Нет-нет, мой кот для обеда не годится! Выбрось это из головы. И я тоже не гожусь. Я твой защитник и проводник, слопать меня было бы неблагоразумно. Ты понимаешь, что я тебе втолковываю?

— Я же сказал, что пока не голоден.

— Ладно, только дай мне знать, когда захочешь. Я найду тебе пишу.

Аманда начала делать второй сэндвич. Пришелец тем временем бродил по кухне, изучая кухонную утварь.

«Наверняка примечает дизайн нашей раковины и микроволновки, — подумала Аманда. — Чтобы потом скопировать у себя дома».

— А вообще зачем вы сюда заявились? — спросила она.

— Таково было наше задание.

— Ну да, понимаю. Но с какой целью? Что вам надо? Хотите захватить наш мир? Украсть наши научные секреты?

Пришелец, не отвечая, начал снимать с полки баночки со специями. Осторожно лизнув палец, он макнул его в орегано, попробовал, затем перешел к тмину.

— Или вы хотите заставить нас не лезть в космос? — продолжала расспрашивать Аманда. — Считаете нас опасными и хотите изолировать на нашей собственной планете? Давай колись, я ведь не тайный агент правительства.

Пришелец продолжал снимать пробы с эстрагона, базилика, шалфея. Когда он потянулся за карри, его рука внезапно так сильно дернулась, что открытые баночки с орегано и эстрагоном упали, рассыпая приправы.

— Эй, с тобой все в порядке? — спросила Аманда.

— Кажется, я начинаю чувствовать голод. Это что, тоже наркотики?

— Это специи, — объяснила Аманда. — Мы добавляем их в пищу, чтобы было вкуснее.

Чужак выглядел очень странно: его взгляд остекленел, щеки горели, на лбу проступил пот.

— Тебе плохо, что ли?

— Я чувствую возбуждение. Эти порошки…

— Они тебя зацепили? А какой именно?

— Кажется, вот этот. — Пришелец указал на орегано. — Это был либо первый, либо второй порошок.

— Ага, орегано. Да, это такая штука, что действительно может вставить.

Уж не начнет ли буйствовать поймавший кайф пришелец? Или от орегано у него разыграется аппетит? Нужно быть начеку!

«Рискованное дело я затеяла», — подумала Аманда.

Она быстро прибрала рассыпавшиеся специи и закрыла баночки крышками.

— Тебе надо быть поосторожнее, — заявила она. — Эта штука непривычна д ля твоего организма. Даже щепотка может действовать очень долго.

— Дай мне еще немного.

— Попозже. Ты же не хочешь перебрать?

— Еще!

— Успокойся. Поверь, я знаю эту планету лучше тебя и не хочу, чтобы ты вляпался в историю. Я дам тебе еще орегано, но только когда придет время. Вон, посмотри, как тебя колотит! И пот течет вовсю…

Положив баночку с орегано в карман, Аманда вновь повела чужака в гостиную.

— Садись. Расслабься.

— Еще. Пожалуйста…

— Ценю твою вежливость. Но сначала нам нужно поговорить о серьезных вещах, а потом я дам тебе еще немного. Хорошо?

Аманда задернула окно, в которое било жаркое солнце. Пятница, шесть часов — если бы все пошло как надо, Чарли вот-вот бы уже приехал. Ну что ж, она нашла себе другое развлечение. Уик-энд простирался перед ней широкой дорогой, ведущей в Страну чудес. Пришелец открывал перед ней самые разнообразные возможности, и у нее будет чем позабавиться в эта выходные — надо только пораскинуть мозгами.

Повернувшись к чужаку, Аманда спросила:

— Ну как, успокоился? Отлично! Так вот: в первую очередь тебе нужно раздобыть другое тело.

— Почему?

— Есть причины. Во-первых, полиция, скорее всего, уже разыскивает ту девушку, которую ты слопал. Я вообще с трудом понимаю, как тебе удалось забраться так далеко и никто, кроме меня, тебя не раскусил. Во-вторых: к девушке, путешествующей в одиночку, будут постоянно приставать, а ты понятия не имеешь, как себя вести в сложной ситуации. Знаешь, о чем я толкую? Начнешь добираться «стопом» в Неваду, Вайоминг, Юту — или где там еще это твое чертово место встречи? — и люди будут к тебе постоянно цепляться. На кой тебе это надо? И между прочим, не так-то просто сойти за девчонку. Нужно знать, как краситься, как себя держать, что значит твой стиль одежды и все такое прочее. У парней манеры гораздо проще. Найди себе мужское тело — большое, сильное, — и за всю дорогу к тебе никто не пристанет. Можно просто держаться в стороне, ни на кого не пялиться, не улыбаться — и тебя оставят в покое.

— В этом есть смысл, — сказал чужак— Хорошо. Голод становится уже очень сильным. Где мне достать мужское тело?

— В Сан-Франциско. Там полно мужчин. Чуть попозже двинем туда и найдем тебе хорошего здоровяка; Если повезет, нам может подернуться и не гей, и тогда мы с ним сначала немножко позабавимся. А потом ты заберешь его тело — что заодно на какое-то время решит и проблему с едой, правильно? И продолжим с тобой развлекаться, у нас будет на это целый уикэнд! — Аманда подмигнула чужаку. — Годится, Конни?

— Годится. — Пришелец тоже подмигнул, неумело ей подражая, сначала одним глазом, затем другим. — А теперь ты дашь мне еще орегано?

— Попозже. И когда подмигиваешь, делай это только одним глазом. Вот так. Но не думаю, что тебе стоит слишком часто подмигивать. Это очень двусмысленная штука, и можно нажить неприятности. Понятно?

— Здесь у вас столько всего надо понимать…

— Так ты же на чужой планете, детка! Неужели думал, что тут все будет, как дома? Так вот, продолжаю. Следующее, что я хотела сказать: когда уйдешь в воскресенье, тебе нужно будет…

Зазвонил телефон.

— Что это за звук? — спросил пришелец.

— Устройство для связи. Сейчас вернусь.

Аманда вышла в прихожую, представляя себе самое худшее; например, это звонят ее родители, чтобы сообщить, что сегодня вечером уезжают с озера Тахо… Какая-нибудь путаница с бронированием мест или что-нибудь еще.

Но это оказался Чарли! Она не могла поверить в это после того, как он запросто лишил ее выходных. Еще труднее ей было осознать, ради чего он звонит. На прошлой неделе он оставил у нее полдюжины своих лучших кассет — «Золотой век рока», «Эбби-роуд», Хендрикс, Джоплин и прочее. А сейчас он едет в Монтеррей на фестиваль и хотел бы взять их в дорогу. Не станет ли она возражать, если он заскочит через полчасика, чтобы забрать кассеты?

«Ну и сволочь! — подумала Аманда. — Полнейшее дерьмо!»

Сначала раздолбал весь ее уик-энд и даже не извинился, а теперь сообщает, что валит с какой-то своей подружкой в Монтеррей, чтобы там оттягиваться! И ничего, мол, если побеспокоит ее со своими кассетами? Неужели думает, что она бесчувственная?

Она смотрела на телефонную трубку так, словно оттуда выползали жабы и скорпионы. Очень хотелось просто дать отбой.

Но она справилась с этим желанием и ответила:

— Знаешь, я и сама сейчас сматываюсь на весь уик-энд. Но тут будет одна подруга, я попросила ее присмотреть за котом. Оставлю твои кассеты ей, годится? Ее зовут Конни.

— Прекрасно! Просто отлично! — отозвался Чарли. — Спасибо большущее, Аманда.

— Не за что.

Пришелец уже снова был на кухне и принюхивался к полке со специями. Но баночка с орегано лежала в кармане у Аманды.

— Я устроила доставку твоего нового тела, — сообщила она.

— Да?

— Крупный, здоровый, молодой парень. Как раз то, что тебе надо. Он скоро будет здесь. Я пока поеду покатаюсь, а ты разберись с ним до моего возвращения. Сколько тебе нужно времени, чтобы кого-то слопать?

— Это делается очень быстро.

— Ну и хорошо.

Аманда нашла кассеты Чарли и положила на столе в гостиной.

— Он придет сюда, чтобы забрать вот эти шесть коробочек — это такие штуковины для хранения музыки. Когда зазвонит дверной звонок, ты ему откроешь, скажешь, что тебя зовут Конни и что его вещи вот тут, на столе. А потом делай свое дело. Справишься?

— Конечно.

— Заправь футболку поглубже. Когда она туго натянута^ сиськи выпирают, и это его отвлечет. Может быть, даже решит за тобой приударить. А что случится с телом Конни, когда ты слопаешь парня?

— Его здесь не будет. Я просто сольюсь с новым телом, все черты Конни исчезнут, и появятся другие.

— Ага. Очень ловко. Знаешь, ты действительно Кошмарное существо. Просто ходячий фильм ужасов. На вот, прими еще дозу орегано, пока я не ушла.

Она насыпала щепотку пряности на ладонь чужаку.

— Чтоб чуток тебя разогреть. Потом, когда управишься с делом, дам еще, побольше. Увидимся через часок, хорошо?

Она вышла из дома. Макавити сидел на крыльце с недовольным видом и хлестал хвостом из стороны в сторону. Аманда присела перед ним на корточки и почесала за ухом. Кот утробно заурчал, и это не было похоже на его обычное мурлыканье.

— Ты недоволен, да, парнишка? — спросила Аманда. — Ну, ничего, не волнуйся. Я сказала чужому, чтобы он тебя не трогал. Даю слово, что с тобой все будет хорошо. Просто Аманда нашла себе развлечение на вечер. Ты же не против, чтобы Аманда немного поразвлекалась, правда?

Макавити мрачно засопел.

— Слушай, а может попросить чужого сотворить для тебя пятнистую милашку? Этакую горячую, готовую помяукать с тобой на пару. Тебе бы это понравилось, парень? А? Попробую, когда вернусь. А сейчас мне нужно сматываться отсюда, пока Чарли не заявился.

Она села в машину и направилась к шоссе. Была пятница, половина седьмого вечера, и солнце висело еще высоко над заливом. На восток машины шли сплошным потоком — припозднившийся на работе люд возвращался домой. Да и противоположная сторона шоссе начинала понемногу заполняться желающими поужинать в Сан-Франциско. Аманда проехала через туннель и повернула на север, в сторону Беркли, намереваясь просто покататься по городу. Без десяти семь. Чарли уже должен приехать. Она представила себе Конни — в облегающей футболке, потную и одуревшую от орегано… Чарли разглядывает ее, начинает прикидывать — а не удастся ли тут кое-чем попользоваться, прежде чем свалить со своими кассетами? Конни ведет его в гостиную, Чарли начинает свои подъезды… и тут — потрясение! Чарли внезапно понимает, что превращается в чужой ужин.

«Может быть, это происходит прямо сейчас, — бесстрастно думала Аманда. — Ничего другого этот урод и не заслуживает, правильно?»

Она давно подозревала, что Чарли был ее большой ошибкой. А уж после его вчерашнего отбоя окончательно убедилась в этом. Да, ничего другого он и не заслуживал.

А вдруг он заявится со своей подружкой?

Аманда похолодела. Она как-то и не подумала о таком варианте! А ведь это могло все испортить.

Конни не сможет слопать сразу двоих. А вдруг они опознают в ней того самого сбежавшего инопланетянина и с воплями бросятся за полицией?

Да нет, подумала она. Даже у Чарли не хватит наглости притащить к ней домой свою девку. И кроме того, он никогда не смотрит новости и не читает газеты. Он даже не заподозрит, кто такая Конни на самом деле, а потом будет уже поздно…

Семь часов. Пора двигать домой.

Солнце клонилось к горизонту у нее за спиной, когда она повернула на автостраду. Через четверть часа Аманда подъехала к дому. У крыльца стояла старая красная «хонда» Чарли.

Припарковав машину на другой стороне улицы, Аманда осторожно вошла в дом. Остановилась сразу же за входной дверью и прислушалась.

Тишина.

— Конни?

— Я здесь, — отозвался голос Чарли.

Аманда вошла в гостиную. Чарли с удобством развалился на диване. Никаких следов Конни не было видно.

— Ну как? — спросила Аманда. — Как все прошло?

— Проще простого, — сказал пришелец, — Он как раз запустил руки мне под футболку, когда я нанес уничтожающий удар.

— Ага. Уничтожающий удар.

— Потом я поглотил его и вычистил ковер. Ох, как же хорошо снова не чувствовать себя голодным! Ты не представляешь, как тяжело было подавить желание поглотить тебя, Аманда. Последний час я только и думал о еде, еде, еде…

— Очень мило, что ты удержался.

— Я знал, что ты хочешь мне помочь. Это разумно — не уничтожать своих союзников.

— Безусловно. Ну что, теперь ты сыт? Он был хорошей едой?

— Крепкий, здоровый, питательный — конечно!

— Рад а, что Чарли оказался хоть для чего-то хорош. И когда ты снова проголодаешься?

Пришелец пожал плечами:

— Через день или два, А может, через три. Дашь еще орегано, Аманда?

— Конечно, — сказала она. — Конечно.

Она ощущала легкое разочарование. Не то чтобы ее мучила совесть из-за Чарли, но все случившееся представлялось каким-то слишком простым и Обычным, и она чувствовала себя обманутой. Наверное, нужно было остаться и посмотреть, как все это произойдет. Впрочем, уже поздно.

Она достала из сумки орегано и дразняще потрясла баночкой:

— Вот он, малыш! Но сперва его нужно заработать.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что собиралась отменно провести уик-энд с Чарли. И вот он уик-энд. И вот он Чарли — ну, более-менее, — И я готова поразвлечься. Давай, покажи, на что ты способен, крепыш!

Она сунула в магнитофон оставленную Чарли кассету с Хендриксом и включила на полную громкость.

Пришелец выглядел озадаченным. Аманда начала стягивать с себя одежду.

— Ты тоже, — заявила она. — Давай раздевайся. Тебе не надо забираться слишком глубоко в мозги Чарли, чтобы понять, что надо делать. Ты будешь моим Чарли на эти выходные, понятно? Мы с тобой займемся тем, чем собирались заняться с ним. Хорошо? Ну, давай же. Давай! — Она поманила его руками.

Пришелец снова пожал плечами и начал снимать с себя одежду Чарли, с трудом справляясь с незнакомыми пуговицами и «молнией». Аманда, усмехнувшись, притянула чужака к себе и увлекла на пол гостиной. Потом взяла его руки и положила туда, куда ей хотелось. Она шепотом инструктировала пришельца, и тот покорно выполнял желаемое.

Он был похож на Чарли. От него пахло; как от Чарли. А после ее подсказок его телодвижения вполне напоминали движения Чарли.

Но это был не Чарли, вовсе не Чарли, и после первых же мгновений Аманда поняла, что натворила бед. Такие вещи имитировать невозможно. Заниматься любовью с пришельцем — все равно что заниматься любовью с умной машиной или с собственным отражением в зеркале. Это было пусто, бессмысленно и глупо.

Она мрачно дошла до конца. Они откатились друг от друга, тяжело дыша и истекая потом.

— Ну? — спросил чужак. — Получила удовольствие?

— Да. Да, это было обалденно… Чарли…

— А теперь орегано?

— Разумеется, — сказала Аманда.

Она взяла баночку.

— Я всегда держу слово, малыш. На, держи. Оттягивайся. Только не забывай, что для парней с вашей планеты это очень крутая штука, понял? Если откинешь копыта, оставлю валяться прямо здесь, на полу.

— Не бойся за меня.

— Ну, хорошо. Развлекайся. Я немного приберусь, а потом, может, двинем в Сан-Франциско глотнуть ночной жизни. Тебя это интересует?

— Еще бы, Аманда! — Пришелец подмигнул, сначала одним глазом, потом другим и хватанул добрую щепоть орегано. — Звучит заманчиво.

Аманда собрала свою одежду, поднялась наверх, по-быстрому приняла душ и оделась.

Вернувшись, она обнаружила, что чужак уже ополовинил банку с орегано. Он сидел, опираясь на диван, с выпученными глазами и поникшей головой и что-то немузыкально мычал себе под нос.

«Отлично, — подумала Аманда. — Хорошо накачался, дорогуша…»

Взяв на кухне переносной телефон, она зашла в ванную, заперлась и тихонько набрала номер полиции.

Пришелец ей наскучил. Игра очень быстро стала нудной. И было бы просто безумием, подумала она, провести выходные бок о бок с опасным неземным созданием, если это уже не сулит никаких развлечений. Теперь-то она уже знала, что тут ловить нечего. Кроме того, через день-другой чужак снова проголодается…

— У меня тут ваш инопланетянин, — сказала она. — Сидит в моей гостиной в полном отрубе. Перебрал орегано… Да, абсолютно уверена. Сначала он был в теле мексиканки, Консепсьон Флорес, а потом напал на моего парня, Чарли Тейлора, и… Да-да, я в безопасности. Заперлась в сортире. Просто пришлите кого-нибудь сюда поскорее… Хорошо. Я буду на связи… Как это было? Я заметила его в городе, у телецентра, и он меня заставил пойти с ним ко мне домой…

Захват произошел в считаные минуты. Но после того как отряд полиции утащил пришельца прочь, Аманду не оставляли в покое еще несколько часов. О событии пронюхали средства массовой информации — сначала команда второго оклендского канала, за ней несколько парней с радио, потом из «Кроникл» и, наконец, целая армия репортеров аж из Сакраменто. А еще были звонки из Лос-Анджелеса и Сан-Диего и — уже где-то в три утра — из Нью-Йорка.

Аманда снова и снова повторяла свою историю, пока ее не начало тошнить от этого. И только на рассвете она выпроводила последних газетчиков и заперла дверь.

Ей вовсе не хотелось спать. Она чувствовала себя взвинченной и подавленной одновременно. Пришельца больше не было, Чарли не было, и она осталась совсем одна. Конечно, на несколько дней она превратится в знаменитость — но эта мысль не помогала. Все равно она будет одна.

Некоторое время она бродила по дому, рассматривая все глазами пришельца, словно никогда раньше не видела стереосистемы, или телевизора, или полочки со специями. Везде стоял запах орегано, его следы все еще оставались на полу. Аманда включила радио и попала на утренние новости: «…чрезвычайное положение отменено благодаря отважной школьнице из Уолнат-Крик, которая заманила в ловушку и перехитрила самую опасную из известных форм жизни во Вселенной…»

Аманда покачала головой.

— Ты думаешь, это правда? — спросила она кота. — Самая опасная форма жизни во Вселенной? Я так не думаю, Макавити. Кажется, я знаю кое-кого гораздо опаснее. А, детка? — Она подмигнула коту. — Если бы они только знали. Если бы они только знали…

Она подняла кота и прижала к себе. Кот замурлыкал.

Может, пойти вздремнуть? А потом надо будет придумать, как же провести оставшиеся выходные.

Плавание в Византий

© Перевод А. Руденко

Он встал чуть свет и вышел на террасу, желая посмотреть на Александрию — город, в котором прежде не был. Они с Гайойей прибыли вчера после заката и тут же легли спать, утомленные длительным перелетом из заполярного Асгарда, и теперь, в нежно-абрикосовом свете зари, грозные шпили и зубчатые стены покинутого города казались ему сном, а отнюдь не воспоминанием. После холодной строгости Асгарда глазу непросто было привыкать к знойной нарядности Александрии. По слухам, дни Асгарда сочтены: снесут и возведут— в других краях — Мохенджо-Даро. Поскольку городов всегда не более пяти, их постоянно заменяли. В этом году был настоящий коктейль из эпох, реалий и культур: Чанъань, Асгард, Нью-Чикаго, Тимбукту и Александрия.

Он помнил времена, когда вместо Чанъаня существовал Рим Цезарей; Александрия же сменила Рио-де-Жанейро.

С моря тянуло свежим, хоть и жарким ветерком, донося своеобразный запах воды; зеленовато-голубая зыбь размеренно плескалась у пирсов.

Их гостиница находилась в живописном месте: высоко на северном склоне Панеиума — огромного рукотворного холма, посвященного козлоногому богу. Отсюда город виден был как на ладони: широкие бульвары, высокие обелиски и памятники, дворец Адриана, величественная библиотека, храм Посейдона, многолюдный базар, дом Марка Антония, нашедшего здесь приют после поражения в битве при Акции. И разумеется, маяк, седьмое чудо света, громадный столп из мрамора, известняка и пурпурно-красного асуанского гранита, горделиво вздымавшийся на дальнем конце узкой дамбы, на милю вдававшейся в море. С его вершины, где размещалась камера сигнального огня, клубился черный дым.

Город просыпался. Появились эфемеры в белых складчатых юбчонках и принялись подстригать густую живую изгородь, разделявшую общественные здания. Вышли на улицы и редкие горожане в просторных одеждах наподобие греческих.

Повсюду, куда ни посмотри, призраки, химеры, фантасмагории. На склоне холма паслись два изящных кентавра, самец и самка. На крыльцо храма Посейдона вышел, блестя голыми ляжками, дородный мечник и, ощерившись, принялся размахивать отрубленной головой Горгоны. Внизу, у самых ворот гостиницы, зевали и потягивались три небольших, величиной с домашнюю кошку, сфинкса; потом они деловито зашмыгали по тротуару. Сфинкс повзрослее, размером со льва, заботливо следил за ними с парковой аллеи — наверняка их мать. Даже на террасе было слышно ее довольное мурлыканье.

Он всматривался из-под козырька ладони в морскую даль за маяком, тщетно стремясь разглядеть туманный берег Крита или Кипра или темный извив Анатолии.

«За весла, и в прекрасный Византий, — пришло на ум, — вперед и с песней в край старинный»[29].

Ничего, кроме безбрежья водной глади, слепящего отсветом утренней зари. Да и не было там того, что он искал взглядом. Материки давно уж находились не на своих положенных местах, у него была возможность увидеть все это сверху благодаря Гайойе, которая тогда взяла его на борт своего суденышка. Рожок Южной Америки скосился, сместившись далеко в океан; значительно уменьшилась Африка; Европу с Азией расклинило море. Австралия исчезла без следа: возможно, этот континент употребили на неведомые нужды. Пропал бесследно мир, что был ему известен. Пятидесятый век — но от чего вели отсчет? Он спрашивал не раз, но, видимо, никто не знал ответа или не хотел отвечать.

— Ну, как Александрия, бесподобна? — окликнула из комнаты Гайойя.

— Иди сюда, посмотри.

Гайойя, заспанная, вышла нагишом; мягко ступая по белым плиточкам террасы, приблизилась к нему и ловко поднырнула под руку.

— Ого! — скупо восхитилась она. — Бесподобно, правда? Надо же: дворец, библиотека, маяк!.. Куда отравимся вначале? Пожалуй, на маяк, ага? После чего побродим по базару — хочу на египетских факиров поглядеть. Потом на стадион… Как думаешь, сегодня будут состязания? Ах, Чарльз, хочу все увидеть!

— Все сразу? В первый же день?

— Вот именно. Все сразу, все за день.

— У нас ведь уйма времени, Гайойя.

— Да?

Он улыбнулся и притянул ее к себе.

— Времени на все хватит.

Чарльзу нравились ее нетерпение, безудержность, пыл и задор — этим Гайойя разительно отличалась от прочих, но в остальном была такой же, как все. Невысокая, гибкая, стройная, темноглазая, смуглая, узкобедрая, широкоплечая… как тьма-тьмущая неотличимых друг от друга братьев и сестер, средиземноморцев, шаловливых и непоседливых, словно созданных для проказ и авантюр, любителей бело-сладкого вина днем и терпко-красного ночами. Все как один стройные, все как один ротастые, все как один глазастые. Чарльз ни разу не видел среди них кого-то на вид младше двенадцати или старше двадцати. Гайойа чем-то отличалась, но чем, он в точности не знал, зато прекрасно понимал, что любит он ее как раз за эту неуловимую, но примечательную непохожесть. Как и она его, наверное…

Чарльз не спеша прошелся взглядом с запада на восток, от Лунных врат, что на широкой улице Канопус, до гавани, и дальше — до гробницы Клеопатры в конце протяженной косы Локиас. Все выглядело подлинным, казалось достоверным: обелиски и статуи, мраморные колоннады и внутренние дворики, усыпальницы и рощи, роскошный и сверкающий языческий город. Не обошлось и без курьезов: вблизи общественного парка виднелась мечеть, а неподалеку от библиотеки — не что иное, как христианский храм. А краснопарусные, ощетинившиеся мачтами корабли в гавани явно относились к Средним векам, причем к позднему Средневековью. Подобные анахронизмы встречались во всех прочих городах. Ну и что? Всем это нравилось. Уж если веселиться, так с размахом. Рим, Александрия, Тимбукту — а почему бы и нет? Создать Асгард — полупрозрачные мосты, дворцы, мерцающие в объятиях льда, а потом, когда прискучит, все разрушить, заменив низкими строениями Мохенджо-Даро? Почему бы и нет? Однако ему было жаль уничтожения изящных скандинавских чертогов ради кирпичиков припавшего к земле, невзрачного, иссушенного солнцем городишки.

«Все у них не как у людей».

В Асгарде краем уха он слыхал, что вскоре разберут Тимбукту, взамен которого построят Византий. Какие проблемы в пятидесятом веке? Но — не более пяти городов одновременно.

— Важное ограничение, — прокомментировала Гайойя данное явление в их первую совместную поездку, когда речь зашла об этом. Но почему, видно, сама не знала, а может, не считала нужным сообщить.

И снова Чарльз стал всматриваться в море. Представил, что туман на горизонте вдруг сгустился, став новым городом: стремящиеся в небо башни, сверкающие купола дворцов… Что ж, этим людям сотворить подобное несложно. Просто возьмут и вытащат из соответствующей эпохи весь город целиком, с императором на троне и с хмельною солдатней, на улицах творящей безобразия, с перезвоном соборных колоколов… А почему бы и нет? Тимбукту есть. Александрия есть. Константинополя хочется? Пожалуйста, вот вам Константинополь! Да хоть Лeмурия, или Авалон, или Атлантида! Все по Шопенгауэру: мир как воля и представление. Именно так! Без устали шныряют эти люди из дива в диво. И отчего бы не возникнуть Византию?

«Здесь места дряхлым нет, — неожиданно всплыли в памяти строки. — Зато в разгаре неистовые игрища юнцов; реликты птичьих стай в любовной яри…»

Да-да! Вот именно! Они ведь могут сотворить все, что угодно. Да хоть и его самого. И тут Чарльз не на шутку испугался.

Вновь проклятые вопросы, которые давно перестал себе задавать: «Кто я? Как тут оказался? Откуда эта женщина рядом со мной?»

— Чарльз? Язык проглотил? — накинулась не выносившая молчания Гайойя. — Поговори со мной. Скажи хоть слово, не молчи! На что ты там глазеешь?

— Да так… — Он пожал плечами. — Ни на что.

— Как это?

— Ну, так… Ни на что конкретно.

— Мне кажется, ты что-то там увидел.

— Византий, — поделился Чарльз. — Пытался разглядеть константинопольские стены.

— Вот как. Ты бы его отсюда не увидел. Нет, правда, ты не смог бы разглядеть.

— Я знаю.

— К тому же Византий не существует.

— Пока. Но скоро сотворят. Стоит на очереди.

— Да ну? Ты точно знаешь? Это факт?

— Источник достоверен. Сам слышал в Асгарде. Но даже если б и не слышал… Византий неминуем, разве нет? Куда ж он денется! Скажи, неужели есть причина не выстроить Византий? Всего лишь вопрос времени. А времени у нас навалом.

Тень проскользнула по лицу Гайойи.

— Не знаю…

Он знал о себе очень мало, но точно знал одно: здесь он чужой. Это знание не подвергалось сомнению. Ему наверняка было известно, что зовут его Чарльз Филлипс и до того, как тут оказаться, он жил в 1984 году, в эпоху компьютеров и телевизоров, бейсбола и реактивных самолетов… И его мир был полон городов: Нью-Йорк, Лондон, Париж, Йоханнесбург, Бангкок, Ливерпуль, Сан-Франциско, Буэнос-Айрес и множество других, причем существовавших одновременно. Тогда мир населяли четыре с половиной миллиарда человек, теперь же вряд ли наберется четыре с половиной миллиона. Просто уму непостижимо насколько теперь почти все изменилось. Луна как будто бы осталась прежней, солнце тоже, но тщетно Чарльз искал ночами знакомые созвездия. Опять же Чарльз не знал, зачем и как его переместили в это время. Расспрашивал, но без толку. Никто ему не отвечал; казалось, что никто из них вообще не понимает сути вопроса, что именно ему не терпится узнать. Со временем он перестал спрашивать, со временем расхотелось знать ответ.

Они с Гайойей поднимались на маяк. Она по своему обыкновению стремительно неслась вперед, а он, в своей извечной флегматической манере, плелся далеко позади. Туристы, группками по двое-трое, шутя и хохоча, взбирались по широкому пандусу из больших, плотно пригнанных плит. Иные, заметив Чарльза, изумленно замирали, таращась и показывая пальцем. Он к этому привык — улыбался, иногда неосознанно кивал. Что поделать, он гораздо выше ростом, чем любой из них.

Нижний ярус маяка не произвел на него впечатления: гигантская, футов под двести высотой, прямоугольная постройка, составленная из больших мраморных блоков. В ее прохладных затхлых галереях зияли сотни темных комнатушек — каморки смотрителей и механиков, гарнизонные казармы, стойла для трехсот ослов, доставлявших в световую камеру дрова.

Чарльз мерной поступью шел вверх, вперед, без остановок, пока не вышел на межъярусный балкон. Отсюда маяк начинал сужаться, его фасад, теперь гранитный, восьмигранный, в изящных канелюрах, нависал над головой.

На балконе его ждала Гайойя.

— Держи. — Она вручила деревянный шампур с кусочком мяса. — Жареная ягнятина. Пальчики оближешь. Я уже стрескала кусочек, пока тебя ждала. И вот еще.

В протянутой пиале плескался прохладный зеленый шербет.

— Пойду поищу фанат, — сообщила она и удалилась.

Мясо, обугленное снаружи, оказалось розовым и приятно сочным внутри. Пока он жевал, подошел один из эфемеров — их здесь было несколько десятков, торговавших всевозможной снедью и напитками.

Смуглый коренастый самец в изжелта-красной набедренной повязке нагловато-заискивающе заглянул Чарльзу в лицо.

— Я продаю мясо. Прекрасно обжаренная ягнятина. Отдам за пять драхм.

Чарльз указал на поедаемый кусок.

— Уже не надо.

— Отменное мясо, нежнейшее. Три дня мариновалось в соках…

— Спасибо, — кивнул Филлипс, — но мяса мне уже не надо. Будьте любезны, пройдите дальше.

На первых порах эфемеры ставили его в тупик, да и теперь он испытывал замешательство, сталкиваясь с ними. С виду создания из плоти и крови, однако и не люди, во всяком случае, за людей их здесь не считали. Скорее всего, это продукта технологии настолько совершенной, что не бросается в глаза их искусственность. Иные казались смышленей прочих, хотя все они вели себя так, будто самостоятельности у них не больше, чем у актеров на театральной сцене. Впрочем, как раз на сцене все они и находились. Каждый из пяти городов кишел бесчисленными эфемерами во всевозможных амплуа: пастухи и свинопасы, дворники и торговцы, лодочники, разносчики питья и снеди, базарные перекупщики, школьники, возничие колесниц, полицейские, погонщики, гладиаторы, монахи, ремесленники, проститутки, карманники, моряки и прочая шагая — все, кто необходим для поддержания иллюзии оживленного, процветающего города. Соплеменники Гайойи не выполняли никаких общественно полезных функций. Их было недостаточно для под держания городской жизни, к тому же все они — туристы, странники, ради любопытства кочующие из города в город, из Чаньаня в Нью-Чикаго, из Ныо-Чикаго в Тимбукту, из Тимбукту в Асгард, из Асгарда в Александрию — без передышки, неустанно.

Эфемер вовсе не собирался оставлять его в покое: Чарльз отошел в сторону, но существо увязалось за ним и буквально приперло к парапету балкона. Прошло несколько минут, уже появилась Гайойя, мило испачкавшаяся гранатовым соком, а этот эфемер по-прежнему назойливо кружил вокруг Филлипса, предлагая шашлык. Подступая к Чарльзу буквально впритык, эфемер заглядывал грустными телячьими глазами ему в лицо и монотонно гундосил, расписывая прелести товара. Наконец Гайойя прикоснулась к локтю существа и произнесла отрывистым и резким тоном, какого прежде Чарльз у нее не замечал:

— Ему не надо. Отвали — Создание тотчас повиновалось. А Филлипсу она сказала: — Не церемонься с ними. Сразу отшивай.

— Я так и сделал. Он и ухом не повел.

— Ты приказал ему убраться, а он ослушался?

— Я был вежлив. Ну, может, слишком вежлив.

— Надо же, — удивилась она. — Они должны повиноваться человеку — в любом случае.

— А может, он не счел меня за человека, — предположил Чарльз. — Из-за моей внешности. Рост, цвет глаз… Возможно, он подумал, что я своеобразный эфемер.

— Нет, — нахмурилась Гайойя. — Эфемер не станет приставать к другому эфемеру. И ни за что не ослушается человека. Различия столь велики, что перепутать совершенно невозможно. Просто немыслимо, что он не отвязался.

«Вид у нее встревоженный, даже слишком. Ну, произошел сбой — что тут такого?»

Гайойя, видимо, пришла к тому же умозаключению. Пожав плечами, она произнесла:

— Бракованный, наверное. Возможно, эти случаи не редкость, мы попросту не знали о таком.

Какая-то натянутость сквозила в ее тоне, и Чарльз обеспокоился. Она улыбнулась и протянула ему гранат.

— На, Чарльз, кусни. Чудесно сладкий. Они ведь исчезающие, в курсе? Ну что, айда наверх?

Восьмиугольный маяк тянулся ввысь на несколько сот футов. Восхождение совершалось жутко медленно: впереди них тяжело взбиралась по пандусу ослиная упряжка, навьюченная вязанками дров для поддержания сигнального огня. В конце концов, когда у Филлипса уже началась одышка и закружилась голова, они с Гайойей вышли на второй балкон, обозначавший переход на третий ярус.

Гайойя сильно перегнулась за перила.

— Ах, Чарльз, ты только посмотри! Какая красотища!

Вид действительно впечатлял. Глянешь на юг ~ Александрия вся как на ладони и заболоченное озеро Мареотис; за ним — пустыня. Глянешь на север — куда хватает глаз, слегка волнующееся Средиземное море. Чарльз указал на бесчисленные рифы и мели, нашпиговавшие вход в гавань.

— Неудивительно, что здесь построили подобный маяк. Не будь здесь эдакой гигантской вехи, кораблям в гавань не зайти.

Над головой вдруг что-то засипело, потом раздался оглушительнейший храп. Чарльз дернулся и глянул вверх. На этом ярусе из каждой грани выпирали огромные статуи тритонов-трубачей; громогласный звук исторг ближайший. Сигнал-предупреждение кораблям, достигшим сложного прохода в гавань. Но как его можно произвести? Наверное, все дело в паровых машинах. У основания каждого тритона — топка. За пламенем следят бригады эфемеров. И снова Чарльзом овладел восторг. Ах, до чего ж искусно эти люди сработали под старину! Но любопытно, имитация ли это? Как бы там ни было, ему казалось, что он находится в подлинной Александрии, извлеченной из соответствующей эпохи тем же способом, каким выудили и его. Вполне возможно, что он стоит на маяке-оригинале. Хотя любой из этих вариантов не менее чудесен, чем другой.

— Как же забраться наверх? — спросила Гайойя.

— Сюда, наверное. Вот какая-то дверь.

Винтовых гужевых пандусов здесь уже не было. К сигнальному огню топливо доставлялось размещенным в центральной шахте подъемником. Посетителям приходилось взбираться по крутой узкой лестнице, на которой не разминуться и двоим.

Гайойя резво понеслась наверх. Чарльз с трудом карабкался, хватаясь за перила, и, чтобы хоть немного скрасить скуку восхождения, подсчитывал щели-оконца. Насчитав под сотню, внезапно оступился, оказавшись на площадке сигнальной камеры. Внутри толпилось свыше дюжины посетителей.

Интересно, насколько высоко они оказались? Пятьсот футов, шестьсот, семьсот? Тесную, но далеко уходящую ввысь сигнальную камеру делили на две секции поперечные мостки. Внизу эфемеры сгружали с подъемника поленья и бросали их в огонь. Стоя на краю платформы, с которой свисало гигантское зеркало из полированного металла, Чарльз ощущал исходивший от сигнального огня жар. Пламя, бушуя и танцуя перед зеркалом, отражалось слепящим лучом далеко в море. Дым выходил через отдушину. Венчал маяк грозный Посейдон — чудовищных размеров статуя, смутно маячившая в зыбком мареве над головой.

Гайойя, бочком передвигаясь по мосткам, приблизилась к Чарльзу.

— Пока ты добирался, экскурсовод нам кое-что рассказал. — Она указала вниз. — Видишь то местечко внизу? Там всегда кто-то стоит и пялится в зеркало, высматривая в море корабли, не видимые невооруженным глазом. Экскурсовод утверждает, что это зеркало — увеличительное.

— И ты поверила?

Она кивнула в сторону экскурсовода.

— Он так сказал. А еще — если посмотреть в известном направлении, увидишь Константинополь.

Чарльз возразил:

— Сама же утром говорила, что мне его отсюда не увидеть. К тому же Константинополя не существует.

— Ну так появится. Ведь сам же этим утром говорил. А как появится, то станет отражаться в маячном зеркале. Да, это факт. Нисколько не сомневаюсь, — Внезапно она повернулась к выходу. — О Чарльз, ты только посмотри! Сюда идут Ниссандра с Арамэйном! А вон и Хоук! И Стенгард! — Улыбаясь, Гайойя принялась махать руками, подзывая новых посетителей. — Ну надо же, все в сборе! Все до одного!

Новоприбывшие напирали; их было так много, что посетителям, стоявшим в дальнем конце зала, пришлось отступить вниз по лестнице. Гайойя крутилась в толпе, то и дело оказываясь в чьих-то объятиях, раздавая и принимая поцелуи. Фил-липс не отличал их друг от Друга. Он даже не мог в точности сказать, кто из них женщина, а кто мужчина, поскольку все они носили однообразную просторную одежду; впрочем, по имени он кое-кого знал. То были лучшие друзья Гайойи, ее кампания, те, с кем она путешествовала из города в город в бесконечном круговороте веселья, задолго до того, как в ее жизни появился Чарльз. Некоторых из них он встречал и раньше: в Асгарде, в Рио, в Риме. Экскурсовод, коренастый широкоплечий старичок-эфемер, с покрытой лавровым венцом плешью, снова взялся что-то рассказывать, но его никто не слушал: все были слишком заняты приветствиями, объятиями, гоготанием. Протолкавшись к Филлипсу, новоприбывшие становились на цыпочки и трогали пальцами его щеки, здороваясь на свой диковинный манер.

— Ча-арлис, — вальяжно произносили они. — Мы так рады снова тебя видеть. Как здорово. Вы с Гайойей такая чудесная пара. Так хорошо подходите друг другу.

Но так ли это? Впрочем, он считал, что да.

Зал гудел, словно улей. Стенгард с Ниссандрой были в Нью-Чикаго и видели там танцы на воде… Арамэйн присутствовал на чанъаньском пире, длившемся — вы не представляете! — двое суток подряд!.. Хоук и Гекна ненадолго слетали в Тимбукту поглазеть на прибытие каравана с солью — и теперь их тянет обратно… Грядет прощальный вечер в ознаменование конца Асгарда, ни в коем случае не пропустите… Ну а как насчет этого нового города, Мохенджо-Даро, какие у вас планы?.. Мы уже забронировали места на церемонию открытия — нельзя упускать такую возможность… Ну да, Константинополь скоро будет, непременно. Проектанты уже вовсю штудируют про Византию… Как здорово, что мы здесь повстречались, ты выглядишь отлично, как всегда… Была уже в библиотеке? В зоопарке? Храм Сераписа посетила?..

За общим гомоном экскурсовода было не слышно.

— Чарлис, ну как тебе наша Александрия? Такая же, какой была и в прошлом? Ты ведь в свое время там бывал?

Откуда им знать, что в то столетие, в котором жил Чарльз Филлипс, подобная Александрия существовала только как легенда. Они, видимо, считали, что все воссозданные ими города более-менее друг другу современны. Рим цезарей, Александрия Птолемеев, Венеция дожей, Чанъань эпохи Тан, Асгард богов-асов — в любом из них реальности и вымысла не больше и не меньше, чем в прочих. Любой из городов для них — частица равно незапамятных времен, фантазия на тему прошлого, жемчужина, добытая со дна темной пучины. Им незнакома хронология, неведом исторический контекст. Все прошлое для них — раздольное безвременное царство. Так как же он, житель Нью-Йорка образца 1984 года, мог не видеть в свое время этот маяк? Юлий Цезарь и Ганнибал, Елена Троянская и Кард Великий, Рим гладиаторов и Нью-Йорк «Янкиз» и «Мэтс», Гильгамеш и Тристан, Отелло, Робин Гуд, Джордж Вашингтон, королева Виктория — для них все эти города и люди в равной степени реально-нереальны. Минувшее для них — большое равномерное пространство, где можно запросто перемещаться из точки в точку. Так отчего же он не видел маяк раньше? Чарльз не пытался объяснял, им — в сотый раз. Он сделал проще. Он сказал:

— Понятия не имею. В Александрии я впервые.

Они провели в городе всю зиму, возможно захватив и часть весны. Там, где находится Александрия, сезонные различия весьма условны. Да и течение времени для людей, вся жизнь которых состоит из одного только путешествия, почти неуловимо.

Каждый день город чем-то удивлял. Взять тот же зоосад: чудесный пышный парк, насыщенно-зеленый, что удивительно для столь засушливых краев. Его вольеры были так просторны, что обитавшему в них необычному зверью жилось не хуже, чем на воле. Наряду с африканской фауной — верблюдами, носорогами, газелями, львами, страусами, дикими ослами — здесь содержались единороги, василиски, гиппогрифы и даже огнедышащий дракон с радужной чешуей. Неужели в зоопарке подлинной Александрии были драконы и единороги? Сомнительно. А здесь — пожалуйста! Похоже, здешним неведомым умельцам все равно, что производить: мифических созданий или верблюдов и газелей. Но что ни говори, а для Гайойи и прочих горожан все жившие в зверинце существа равно мифичны. Носорог внушал им благоговейный трепет не меньший, нежели гиппогриф. Насколько Филлипс мог судить, почти все представители его эпохи из числа млекопитающих и птиц к этому времени повымирали, осталась, может быть, лишь горстка кошек и собак, однако многих воссоздали.

А библиотека! Утерянная сокровищница, вырванная из пасти времени! Громадные колонны и стены из мрамора, высокие своды просторных читальных залов, смутные извивы простирающихся в бесконечность стеллажей. Папирусные свитки на полках, ощетинившиеся семьюстами тысячами черенков из слоновой кости. Тихонько копошащиеся там и сям улыбающиеся библиотекари и грамотеи, витающие в эмпиреях.

Сплошь эфемеры, понял Филлилс. Всего лишь декорации детали миража. А свитки тоже иллюзорны?

— У нас хранится полное собрание трагедий Софокла, — заявил экскурсовод, небрежным жестом указывая на уходящие ввысь полки с текстами. После череды пожаров, последователю учинявшихся римлянами, христианами, арабами, уцелели только семь из его ста двадцати трех пьес. Неужели здесь найдутся утерянные «Триптолемей», «Навсикая», «Язон» и все прочие? А также чудесным образом добытые из прошлого мемуары Одиссея, Катонова история Рима, Фукидидово жизнеописание Перикла, пропавшие тома Тита Ливия? Но когда Чарльз спросил, нельзя ли отыскать эти свитки, экскурсовод виновато улыбнулся и сообщил, что в данный момент все библиотекари слишком заняты.

— А если я зайду попозже?

— Все может быть, — опять улыбнулся гид.

«Собственно, какая разница? Даже если этим людям удалось вернуть пропавшие античные шедевры, каким же образом я их прочту? Древнегреческий мне не знаком».

Жизнь в городе била ключом. Потрясающе красивые места: вся красная от парусов обширнейшая гавань, широкие прямые улицы, проложенные строго с севера на юг и с запада на восток, белокаменные дворцы богов и правителей, от которых едва ли не со звоном отскакивал солнечный свет. Бесстрастные торговцы на базаре горланили на полудюжине загадочных наречий, предлагая эбеновое дерево, фимиам, нефрит, леопардовые шкуры… Гайойя купила драхму[30] душистого парфюма в изящно заостренном стеклянном флакончике. Заклинатели, фокусники и каллиграфы зычно зазывали прохожих, выклянчивая минутку внимания и горстку монет за труды. Связанных между собой рабов заставляли напрягать мышцы и скалить зубы, оголять груди и бедра, дабы привлечь потенциальных покупателей. Обнаженные атлеты в гимнастическом зале метали копья, диски и с ужасающим рвением состязались в борьбе. Подскочил один знакомый Гайойи, Стенгард, подарил ей золотое ожерелье, каковым не побрезговала бы и сама Клеопатра. Через час Гайойя его потеряла, а может, и передарила, пока Чарльз на что-то отвлекался. На следующий день она купила другое, даже лучше. Каждый мог иметь сколько угодно денег, только попроси, словно они брались прямо из воздуха.

«Да-а, здесь почище, чем в кино».

Премьера каждый день, и пусть сюжет не блещет, зато настолько потрясающие спецэффекты, такое скрупулезное внимание к деталям. Мегафильм, бесконечная всеохватывающая постановка, в которой задействовано все население Земли. Все так непринужденно, словно смотришь фильм, не думая о том, что создавался он несметным множеством закадровых специалистов: операторов, звукорежиссеров и костюмеров, декораторов и электриков.

Все ощущалось будто наяву. Так наяву и есть! Вот, скажем, если прыгнуть с верхотуры маяка, наверняка же разобьешься. Хотя, наверное, навеки не помрешь: у них ведь точно есть какой-то воскресительный приемчик, вопрос лишь в том, захотят ли применить. Похоже, смерть как основной движущий фактор ныне отсутствует в жизни людей.

Днем они с Гайойей осматривали достопримечательности, а вечером развлекались — когда в гостинице, когда в прибрежных виллах, а временами во дворцах знати в компании все тех же: Хоука и Гекны, Арамэйна, Стенгарда, Шелимира, Ниссандры, Асока, Афонсо, Протея… Во время этих сборищ на каждого приходилось пять — десять эфемеров, выступавших в роли слуг, затейников или даже суррогатных приглашенных, раскованно и даже с наглецой игравших роль хозяев. Свой статус Чарльз определял как промежуточный. Определенно, к нему относились с учтивостью, коей никто и никогда не удостоит эфемера, однако некая снисходительность, сквозившая в общении с ним, ясно давала понять: никто его не воспринимает своим. То, что он любовник Гайойи, безусловно, придавало ему веса в их глазах, но это мало радовало, ведь очевидно, что ему навеки суждено быть среди них курьезом, забавной ископаемой диковиной. К тому же он заметал, что к Гайойе, несомненно принадлежавшей к их роду-племени, они относятся словно к чужой, как будто она правнучка лавочника, затесавшаяся к Плантагенетам. Часто она с большим опозданием узнавала о самых развеселых вечеринках; на ее кипучие приветствия друзья отвечали гораздо прохладнее, а порой он был свидетелем тому, как Гайойя по крупицам собирала какую-то сплетню, каковую ей не удосужились сообщить целиком. Может, все потому, что она сошлась с ним? А может, наоборот: она выбрала его как раз потому, что и сама им всем не ровня?

По крайней мере, благодаря своей ископаемосги он без проблем мог поддержать беседу на вечеринках. Расскажи про войну, просили окружающие, расскажи про выборы. Про деньги. Про болезни. Им хотелось знать все, впрочем, слушали не особо внимательно — их глаза быстро тускнели. Он живо описывал им транспортные пробки и политические проблемы, дезодоранты и витаминки-драже. Рассказывал о сигаретах и газетах, метрополитенах, телефонных справочниках, кредитных карточках и баскетболе. «А ты сам из какого города?» — спрашивали они. «Из Нью-Йорка», — отвечал он. «А из когдашнего? Ты вроде говорил, семнадцатый век, да?» — «Двадцатый», — поправлял он. Они переглядывались и кивали. «Обязательно надо соорудить, — говорили они. — Всемирный торговый центр, Эмпайр-стейт-билдинг, Ситикорп-центр, собор Святого Иоанна Богослова — просто чудесно! Стадион "Янки". Мост Верразано. Мы все это сделаем. Но сначала — Мохенджо-Даро. А потом, пожалуй, Константинополь. В твоем городе жило много людей?» — «Семь миллионов, — отвечал он, — Причем только в пяти центральных районах». Они кивали, любезно улыбались, отнюдь не устрашенные числом. Им что семь, что семьдесят семь — безразлично. Просто наплодят сколько угодно эфемеров. Но… насколько хорошо у них получится? Он ведь не мог в полной мере судить по Александрии и Асгарду. В здешнем зоопарке у них единороги и гиппогрифы, живые сфинксы шастают по помойкам, и его это не особо смущает. Эта их причудливая Александрия почта совершенна в историческом плане, а то и лучше. Но как печально, как неприятно будет, если в вызванном из небытия Нью-Йорке Гринвич-Виллидж окажется в центре, Таймс-сквер — в Бронксе, а сами ныойоркцы, спокойные и вежливые, будут изъясняться со слащавым акцентом саваннцев или новоорлеанцев. Перед этим народом раскрыто все необъятное прошлое, им есть из чего выбирать: Ниневия, Мемфис фараонов, Лондон Виктории, Шекспира, Ричарда Третьего; Флоренция Медичи, Париж Абеляра и Элои-зы или Луи Четырнадцатого, Монтесумов Теночтитлан, Атау-альпов Куско; Дамаск, Санкт-Петербург, Вавилон, Троя. Опять же города вроде Нью-Чикаго — грядущие для Чарльзовой эпохи, но старина глубокая для них. При таком богатстве, такой безграничности выбора даже грандиозному Нью-Йорку еще долго ждать своей очереди. И будет ли он еще среди этих людей, когда они соорудят Нью-Йорк? Быть может, Чарльз им к тому времени наскучит и будет возвращен туда, откуда взят? Или, того гляди, он просто постареет и умрет. Ведь даже здесь, как он подозревал, он мог внезапно умереть. Хотя пока что вроде бы никто не умер. Неизвестно. Чарльз осознал, что в общем-то он ничего толком не знает.

Весь день дул северный ветер. Городское небо застлали несметные полчища покидавших теплые края птиц. Священные ибисы с визгом носились по небу, тысячами спускались вниз и шастали по всем дорогам, хватая пауков, жуков, мышей, отходы мясных лавок и пекарен. Прекрасные, но отвратительно вездесущие, плюс ко всему загадившие все и вся; каждое утро эскадроны эфемеров заботливо очищали стены зданий от птичьего помета. Гайойя почти не разговаривала с Филлипсом. Замкнулась, охладела, помрачнела. Временами даже казалось, что она приболела. Он ощущал, что дело тут сугубо личное, не стоит донимать ее расспросами. Она вдруг стала религиозной и оставляла дорогие подаяния в храмах Сераписа, Изиды, Посейдона, Пана. Однажды трижды за день взбиралась на маяк и даже не запыхалась.

Как-то вечером Филлипс вернулся из библиотеки и увидел, что Гайойя сидит на террасе нагишом, с ног до головы измазанная каким-то ароматным зельем. Неожиданно она произнесла:

— По-моему, пора отсюда сваливать, как ты считаешь?

Гайойя порывалась посетить Мохенджо-Даро, но тот пока что для туристов был закрыт. Пришлось лететь восточнее — в Чанъань, где они давно не были. Филлипс сам предложил: он надеялся, что красочный космополитизм старой танской столицы поднимет настроение Гайойе.

На этот раз им выпала редкая честь погостить у самого императора. Обычно прошение подается заблаговременно, но Филлипс поговорил с влиятельными Гайойиными друзьями, намекнув, что у нее хандра, и те быстренько все уладили. У южных Врат добродетельной мудрости их встретили три беспрестанно кланяющихся чиновника, наряженных в струящиеся желтые одежды, подвязанные пурпурными кушаками. Они провели Чарльза и Гайойю в предоставленный им павильон, который находился рядом с императорским дворцом, неподалеку от Запретного сада. Внутри было светло и просторно: оштукатуренные стены, потолочные балки из какой-то темной пахучей древесины. На изжелта-зеленой черепичной крыше играли рециркуляционные фонтаны, обеспечивая бесконечный прохладный ливень. Балюстрады резного мрамора, золотые дверные ручки…

Каждому отвели отдельные многокомнатные покои, но драпированная парчой спальня посреди павильона оказалась единственной. Едва переступив порог, Гайойя заявила, что ей необходимо принять ванну и переодеться.

— Сегодня вечером нас ждут на официальном приеме во дворце, — сказала она. — Говорят, это нечто невообразимое. Пойду прихорашиваться.

Она сообщила ему, что император и все его советники примут их в Зале высочайшего правления; предстоит банкет на тысячу лиц; выступят персидские танцоры и знаменитые чанъ-аньские жонглеры. Затем всех проведут в Запретный сад полюбоваться фейерверком и гонкой на драконах.

Чарльз удалился в свои покои. Две миниатюрные изящные служанки раздели его и выкупали, обтерев благоухающими мочалками. Вместе с павильоном в распоряжение Чарльза и Гайойи поступили одиннадцать эфемеров — ненавязчивые, грациозные, что-то мелодично мурлыкающие слуги-китайцы, весьма достоверно сработанные: прямые черные волосы, лоснящаяся кожа, эпикантусы. Филлипс частенько задумывался о том, куда деваются городские эфемеры после того, как город отслужил свое. Что, если в этот самый миг неистовых норманнов Асгарда перерабатывают в жилистых темнокожих дравидов для повторного употребления в Мохенджо-Даро? Неужели когда пробьет час Тимбукту, то и его красочно разряженное черное войско преобразуют в византийскую массовку, чтоб запрудить торговые ряды Константинополя? А может, от старых эфемеров просто избавляются, как от избыточного реквизита, где-то складируя, и переходят к выпуску нужного количества новых моделей? Неизвестно. Однажды Чарльз спросил об этом у Гайойи, однако в ответ получил лишь безралично-отсутствующий взгляд. Ей претили его попытки хоть что-то выведать; как он подозревал, из-за того, что ей самой по сути нечем поделиться. Этих людей, казалось, не волнуют вопросы мироздания. Ему частенько говорили — как этим людям свойственно, немножко свысока, — мол, любознательность твоя, приятель, типичный бзик двадцатого столетия.

Во время омовения Чарльз вдруг подумал: а что, если спросить прислужниц, растиравших его мочалками, где те служили раньше, до Чанъаня? В Рио? В Риме? В Багдаде Гарун аль-Рашида? Но расспрашивать о чем-то эфемеров не столько неприлично, сколько нелепо, сродни допросу багажа.

Искупавшись, облачившись в красные шелка, он немного побродил по павильону, восхищаясь бренчащей занавеской из зеленого жадеита, полированными золотисто-каштановыми опорами, радужной окраской замысловато переплетающихся балок, поддерживающих крышу. Затем, насытившись одиночеством, подошел к бамбуковой занавеске, за которой находились покои Гайойи. Отодвинув ее, он наткнулся на привратника и горничную. Они жестами показали, что сюда нельзя, но он скорчил такую свирепую физиономию, что слуг как ветром сдуло. Чарльз шел на тонкий странный запах и вскоре достиг самой дальней из комнат — гардеробной. И замер на пороге.

Гайойя сидела нагая перед густо заставленным всякой всячиной туалетным столиком из красного дерева, инкрустированного изжелта-зеленым камнем. Она внимательно смотрела в зеркало из полированной бронзы, которое удерживала одна из ее служанок, и перебирала пальцами волосы, как это обычно делают женщины, выискивая седину.

Что-то тут не так. У Гайойи и вдруг седина? Они ведь вечно молодые. С виду Гайойя — девочка девочкой. Лицо гладкое, без морщин; кожа упругая, волосы темные — впрочем, они все такие. Но все же не возникало ни малейшего сомнения в том, что сейчас делала Гайойя. Она находила волосок, морщилась, крепко его сжимала и вырывала. Затем еще один. Еще. Вдавливала кончиком пальца щеку, словно проверяя ее на упругость. Оттягивала вниз кожу под глазами. До боли знакомые телодвижения, совершенно неуместные здесь, думал он, в этом краю вечной молодости. Гайойя озабочена старением? Неужели он просто не замечал в ней возрастных перемен? Или же она тайно и упорно работала над собой, чтобы скрыть от него таковые? Возможно, так оно и есть. А что, если он вообще ошибается? Что, если эти люди стареют, как их предки из менее благополучных эпох, но просто умело это скрывают? Так сколько же ей лет на самом деле? Тридцать? Шестьдесят? Триста?

Но вот Гайойя поднялась из-за столика, кивнула в сторону нарядов. Филлипс, так и стоявший на пороге незамеченным, рассматривал ее с восхищением: попка маленькая, кругленькая, изящная осанка. Все то же девчоночье тело. Она такая же, как и в день их знакомства, а это было очень давно, даже не вспомнить когда — здесь очень непросто следить за временем, однако он был уверен, что они вместе уже несколько лет. Вся эта седина, все эти морщины и складки, которые она только что выискивала с таким отчаянным тщанием, всего лишь плод ее воображения, не более чем рудимент мнительности. Выходит, даже в этом невообразимо далеком будущем мнительность еще не изжита. Ему казалось странным, что Гайойя так увлеклась боязнью постареть. Мнительность? А может, эти вечные люди испытывают некое извращенное удовольствие, раздразнивая себя вероятностью того, что могут постареть? Или же это личный страх Гайойи, еще один симптом хандры, напавшей на нее в Александрии?

Чарльз побоялся, что Гайойя подумает, будто он подглядывал, тогда как он просто хотел с ней повидаться, поэтому он тихонько ускользнул к себе принаряжаться к пиру.

Она явилась в его покои часом позже, закутанная от подбородка до лодыжек в парчу ярких расцветок с позолотой; лицо накрашено, волосы туго стянуты кверху и скреплены гребнями из слоновой кости — ни дать ни взять придворная дама. Над Чарльзом слуги также потрудились: расшитая золотыми драконами накидка с черным отливом поверх широкой, сверкающей белым шелком мантии длиною до пола, ожерелье и кулон из красного коралла, пятиугольная шляпа из серого фетра, торчавшая на голове, как зиккурат. Гайойя, усмехаясь, прикоснулась кончиками пальцев к его щеке.

— Роскошно выглядишь! Как важный мандарин!

— А ты вылитая императрица из какой-нибудь далекой страны. Из Персии там, Индии… Прибыла с официальным визитом ко двору Сына Небес.

Он, схватив ее за запястья, привлек к себе, насколько это позволяли их величественные наряды. Удивительное дело: слой белой пудры, покрывавший ее лицо, вместо того чтобы скрадывать рельефность кожи, наоборот, излишне преувеличивал, выделял, подробно подчеркивал то, на что раньше Чарльз не обращал внимания. Он заметил лучики-морщинки, веером расходившиеся из уголков ее глаз, и след от складки на левой щеке, чуть пониже рта, и вроде как намек на горизонтальные бороздки, словно она только что хмурила свой безупречный лоб. Так, значит, вовсе не мнительность виной тому, что она столь внимательно изучала себя в зеркале. Годы и впрямь не проходят для нее бесследно, а он-то уж совсем поверил, что эти люди не стареют. Но уже в следующий миг он засомневался. Гайойя плавно увернулась от него, отступив на шаг в сторону, — должно бьггь ее обеспокоило то, как он на нее пялился, — и морщины, которые, как ему казалось, он явственно видел, исчезли. Он снова присмотрелся: гладкая девичья кожа. Обман зрения? Плод воспаленного воображения? Чарльз не знал, что и предположить.

— Пойдем, — сказала она — Нельзя заставлять императора ждать.

Пять усатых воинов в доспехах и семь музыкантов, игравших на флейтах и цимбалах, сопроводили их в зал. Там уже толпились придворные всех мастей: принцы и советники, знатные вельможи, монахи в желтых одеждах и целый рой императорских наложниц. На почетном месте, по правую руку от царских кресел, золоченым эшафотом возвышавшихся над всеми прочими, разместилась небольшая группа облаченных в иноземные костюмы людей с постными лицами — послы Рима и Византии, Аравии и Сирии, Кореи, Японии, Тибета, Туркестана… В расписных медных кадильницах курился фимиам. Перебирая струны небольшой арфы, загундосил что-то свое бард. И тут вошли император с императрицей — крохотные старички, словно слепленные из воска; они шествовали бесконечно долго, семеня подобно детишкам. Когда стали подниматься на престол, заиграли трубы. Усевшись, маленький император (казавшийся снизу всего лишь куклой — старой, выцветшей, ссохшейся, — но так или иначе воспринимавшийся как человек, наделенный безграничной властью) вытянул вперед руки — и тут же ухнули громадные гонги.

Да ведь они все эфемеры, внезапно осенило Филлипса. Он заметил лишь горстку людей — восемь — десять, ну, может, дюжину, — стоявших порознь там и сям в этом огромном зале. Он узнавал их по глазам — темным, ясным, осмысленным. Они наблюдали не только за имперским спектаклем, но и за ним с Гайойей. Таинственно улыбаясь, его спутница едва заметно им кивала, отмечая их присутствие и значимость.

Да-да, все эти разодетые в пух и прах придворные, великие мандарины и паладины, правители, хихикающие наложницы, напыщенно-высокомерные послы и даже престарелая императорская чета всего лишь составные части декорации. Видел ли мир прежде столь грандиозную постановку? Чтобы с подобной помпой, шиком-блеском творилось волшебство всего лишь на потеху десятка с лишним зрителей?

Все люди сели за отдельный стол — круглую плиту из оникса, покрытую полупрозрачным зеленым шелком. Оказалось, что их семнадцать, включая Гайойю. Она, казалось, знала их всех, хотя Филлипс не заметил среди них никого из тех, с кем он встречался раньше. Во время еды было просто невозможно беседовать: зал гудел и рокотал. Играло три оркестра сразу, не говоря уже о сновавших между столиками труппах бродячих музыкантов и вереницах монахов, размахивавших курильницами и во все горло распевавших сутры под оглушительный аккомпанемент барабанов и гонгов. Император не соизволил спуститься с престола, дабы присоединиться к пиру. Казалось, он заснул, хотя время от времени и помахивал рукой в такт музыке. Смуглые полуобнаженные великаны рабы бесконечно подносили всяческую снедь, очевидно доставая ее из рога изобилия: хрупкие алебастровые блюда ломились от горок павлиньих языков и грудинок фениксов с гарниром из горячего риса цвета шафрана. Вместо столовых приборов выдали тонкие палочки из темного жадеита. Терпкое сладкое вино с привкусом изюма разливали в искрящиеся хрустальные бокалы, причем ни один бокал не оставался пустым дольше секунды.

У Чарльза закружилась голова. Когда персидские танцовщицы в муслиновых вуалях устроили замысловатую круговерть, он уже не мог точно сказать, пять их или пятьдесят. Их сменили чанъаньские жонглеры, заполнив пространство кривыми ножами, пылавшими факелами, живыми зверушками, редкими фарфоровыми вазами, розовыми жадеитовыми топориками, серебряными колокольчиками, позолоченными чашами, тележными колесами, бронзовыми сосудами — причем ни разу ничего не уронили. На людей это не произвело большого впечатления, но они вежливо поаплодировали. Снова появились танцовщицы, но на этот раз танец исполнялся на ходулях. Слуги разносили на больших блюдах дымящееся лиловатое мясо, вполне возможно верблюжье филе, окорок гиппопотама или драконью вырезку. Принесли еще вина — золотисто-зеленого, терпкого. К нему подали промороженное арктическим холодом серебряное блюдо, полное ледяной стружки, пропитанной какой-то крепкой, с привкусом дыма настойкой. Чарльз заметил, что жонглеры выступают уже по второму кругу.

«Сейчас меня стошнит».

Он беспомощно взглянул на Гайойю. Та казалась трезвой, но невероятно оживленной, глаза ее сверкали, как рубины. Она ласково коснулась его щеки. По залу загулял холодный сквознячок: отодвинули целую стену, явив присутствующим сад, ночь и звезды. А еще — колоссальное колесо из промасленной

бумаги, растянутой на деревянных спицах. Должно быть устанавливали его не меньше часа — в высоту оно было футов сто пятьдесят, если не больше, и с него свисали тысячи фонарей, мерцая гигантскими светлячками.

Гости потянулись из зала; Филлипс позволил людскому потоку увлечь его в сад, где под желтой луной зловеще маячили странные деревья, скрюченные ветви которых покрывали частые темные иглы.

Гайойя взяла его под руку. Они спустились к озерцу из булькавшей малиновой жидкости и засмотрелись на алых фламингоподобных птиц футов десяти в высоту, брезгливо протыкавших клювами бирюзовых угрей. Затем постояли, благоговея, перед семидесятифутовой статуей пузатого Будды. Мимо прогарцевал златогривый конь, и каждый раз, как его копыта касались земли, зрителей обдавал сноп ярко-красных искр.

В рощице лимонных деревьев, которые, казалось, могут по собственной воле размахивать ветвями, Филлипс наткнулся на самого императора, который одиноко стоял, перекатываясь с носков на пятки. Старик схватил Чарльза за руку и что-то сунул ему в ладонь, крепко стиснув его пальцы своими. Когда чуть позже Филлипс разжал кулак, он увидел на ладони множество серых жемчужин неправильной формы. Гайойя отобрала их у него и швырнула в воздух, где они сверкнули разноцветным фейерверком. А потом вдруг осознал, что где-то лишился одежды. Гайойя, тоже нагая, мягко повалила его на ковер из влажного синего мха.

Они занимались любовью до самого рассвета, поначалу яростно, затем спокойно, вяло, сонливо. На восходе он, взглянув на нее с нежностью, внезапно обнаружил, что рядом с ним другая.

— Гайойя? — неуверенно спросил он.

Она улыбнулась.

— Да нет же. Гайойя этой ночью с Фенимоном. Я Белилала.

— С каким еще… Фенимоном?

— Это ее старый знакомый. Они сто лет не виделись.

— Ясно. А ты… э-э…

— Белилала, — повторила она, касаясь пальцами его щеки.

Такое у них в порядке вещей, объяснила Беяилала. Сплошь и рядом. Необычно как раз то, что подобное не произошло с ним раньше. Двое сходятся, какое-то время путешествуют вместе, затем расходятся, потом нередко сходятся вновь. Это вовсе не значит, что Гайойя покинута его на веки вечные. Просто сейчас ее выбор пал на Фенимона. Возможно, Гайойя вернется. В любом случае одиноким он не останется.

— Мы с тобой как-то встречались в Ныо-Чикаго, — напомнила Белилала. — А потом еще раз в Тимбукту. Неужели забыл? О да, вижу ты и впрямь забыл! — Казалось, ее это ничуть не задело.

Внешне она казалась родной сестрой Гайойи. Но несмотря на внешнюю схожесть — и он очень скоро в этом убедился, — женщины разительно отличались друг от друга. Белилала была само спокойствие и безмятежность, тихая заводь в отличие от резвой, непостоянной, бурлившей нетерпением Гайойи. Гуляя с Белилалой по запруженным улицам Чанъаня, он не чувствовал в ней столь привычного ему лихорадочного стремления узнать, что же там дальше, а что там, а вон там… После того как они осмотрели дворец Цинь Ши, Белилала не стала тут же — как это, несомненно, сделала бы Гайойя — искать дорогу к фонтану Сюань Цзуна или к пагоде Диких Гусей. Белилалу, в отличие от Гайойи, не снедало любопытство. Она не сомневалась, что у нее вдоволь времени и она еще сто раз успеет повидать все, что душе угодно. Случались дни, когда Белилала и вовсе никуда не выходила, оставаясь в павильоне, где с удовольствием раскладывала пасьянс из плоских фарфоровых фишек или просто созерцала цветы в саду.

Красивая, добрая, уравновешенная, терпеливая — слишком уж хороша для него. Она попросту казалась ненастоящей, своим блестящим совершенством напоминая одну из тех сунских селадоновых ваз, которые выглядят столь безупречными, что кажется, будто их создавали не человеческие руки. В Белилале ощущалась некая неодушевленность: безукоризненность снаружи и пустота внутри. Чарльз мог вместе с ней осматривать павильоны и дворцы Чанъаня, вести вежливую беседу за обедом, ему определенно нравилось с нею совокупляться, но он не то что не любил ее, ему даже в голову не приходило думать на эту тему. Просто непредставимо, чтобы Белилала изучала себя в зеркале, отыскивая морщинки, седину. Она никогда не станет старше, чем теперь, а равно и моложе. Совершенство не двигается вдоль оси времени. Но глянцевое совершенство внешней оболочки мешало Чарльзу постичь ее внутреннюю сущность. Гайойя ранимее, с очевидными изъянами — беспокойство, капризность, мнительность, страхи — и поэтому доступнее его крайне несовершенному восприятию образца двадцатого века.

Как-то они слонялись по городу, и Чарльз случайно увидел Гайойю. Или обознался. Он видел ее мельком среди чудо-торговцев персидского базара, и на пороге зороастрийского храма, и потом еще раз — у пруда в Змеином парке. Но всякий раз он не был твердо уверен в том, что это действительно Гайойя, и ни разу он не смог приблизиться к ней настолько, чтобы убедиться наверняка. Она словно растворялась в воздухе, стоило ему только двинуться в ее сторону, как будто он пытался догнать сказочную Лорелею, манившую его за собой все дальше и дальше. Прошло какое-то время, и Чарльз понял, что не найдет Гайойю до тех пор, пока она сама не захочет отыскаться.

Чарльз потерял счет времени. Недели, месяцы, годы? В этом городе экзотической роскоши, тайн и волшебства, постоянной текучести и переменчивости поток времени был прерывист и непостоянен. Постройки, а то и целые кварталы сносились среди бела дня, а через несколько дней восстанавливались где-нибудь в другом месте. Величественные пагоды росли, как грибы, за ночь. Люди, прибывавшие из Асгарда, Александрии, Тимбукту, Нью-Чикаго, оставались здесь на какое-то время, и снова уезжали, и опять возвращались. Постоянная круговерть дворцовых приемов, пиров, театральных представлений, ничем друг от друга не отличавшихся… Празднества в честь былых императоров и императриц, казалось бы должные приурочиваться к определенным датам, проводились в случайном порядке: церемония поминовения Тайцзуна, если Чарльз не ошибался, происходила дважды за год, зимой и летом. А вступление на престол императрицы By вообще праздновалось четыре раза в течение трех месяцев. Может быть, конечно, он чего-то недопонимал. Зато прекрасно знал, что задавать кому-нибудь какие-то вопросы бесполезно.

Однажды Белилала вдруг спросила:

— А не слетать ли нам в Мохенджо-Даро?

— Даже не знаю, готов ли он для посетителей, — ответил Чарльз.

— Конечно же готов! Уже давно.

Он колебался. Предложение застало его врасплох. Он нерешительно сказал:

— Знаешь, мы с Гайойей собирались съездить туда вместе.

Белилала мило улыбнулась, словно затронутая тема нисколько не важнее обсуждения вопроса, куда сходить пообедать. Он продолжал:

— Мы договорились с ней еще в Александрии. И если я туда с тобой… Даже не знаю, Белилала, что и сказать. — Филлипс не на шутку разнервничался. — Понимаешь, я хочу туда съездить. С тобой. Но, с другой стороны, меня не покидает чувство, что я на это не имею права.

«До чего же глупо все это звучит. Как-то неуклюже, оправдываюсь, будто подросток».

Он вдруг понял, что не может посмотреть Белилале в глаза. Наконец он с трудом, даже с каким-то отчаянием в голосе произнес:

— Я ей обещал… Это обязательство, понимаешь?.. Нерасторжимый договор о том, что мы с ней поедем в Мохенджо-Даро только вместе…

— Да, но Гайойя уже там! — без обиняков сообщила Белилала.

Словно пощечина. Чарльз так и сел с отвисшей челюстью.

— Что?

— Она отправилась туда одной из первых, как только город был открыт. Несколько месяцев назад. А ты не знал? — спросила она, будто удивляясь, впрочем, не особенно, — Ты что, действительно не знал?

Это выбило его из колеи. Запутавшийся, преданный, взбешенный, он покраснел и, ловя воздух ртом, принялся качать головой, словно пытаясь навести порядок в мыслях. Прошло немало времени, прежде чем он смог хоть что-нибудь произнести.

— Уже там? Не дождавшись меня? Наплевав на то, что мы собирались туда вместе… На договоренность…

Белилала рассмеялась.

— Да, но как бы она смогла воспротивиться желанию увидеть новый город? Ты ведь знаешь, до чего Гайойя нетерпелива!

— А как же.

Чарльз впал в ступор. Голова отказывалась думать.

— Как и все краткосрочники, — продолжала Белилала. — Носится как угорелая — туда, сюда. Непременно должна заполучить все и сразу, тут же, сейчас же, мигом, без промедления. Напрасно ты надеялся, что она будет тебя дожидаться. Уж если ей приспичит — только ее и видели. Но ты ведь и сам все это прекрасно знаешь.

— Краткосрочники?.. — Подобного определения он еще не слышал.

— Ага. Ты ведь понимал. Не мог не понять. — Лицо Бели-лалы озарилось улыбкой. Ни намека на то, что ей известно, как его ранят все эти слова. Взмахнув рукой, она произнесла: — Ну, что теперь? Летим или не летим в Мохенджо-Даро?

— Само собой, летим, — уныло отозвался Филлипс.

— А когда?

— Сегодня вечером, — ответил он и, чуть помедлив, спросил: — Белилала, а как это понимать — краткосрочник?

Она залилась краской.

— Что ж тут непонятного?

Пятнало ли когда-нибудь лицо планеты что-нибудь гаже, чем этот городок Мохенджо-Даро? Такое и представить невозможно. Почему из всех возможных городов был избран для восстановления вот этот?

Он стоял на крепостной стене с множеством башен и с дрожью разглядывал пугающие нагромождения Мохенджо-Даро. Оцепенелый, унылый городишко более всего напоминал какое-то доисторическое исправительное учреждение. Скученный, съежившийся, припавший к земле, словно опасливая черепаха, примостившаяся у неизменно серых вод Инда; мили темных стен из обожженного кирпича заключали в себе мили ужасавших своей прямизной улиц, формировавших жуткий, маниакально выверенный узор — огромную решетку-жаровню. Не менее зловещими и отталкивающими казались и дома — кирпичные хибары, кустившиеся вокруг затхлых внутренних двориков. Окна у жилищ отсутствовали, а небольшие двери выходили отнюдь не на широкие бульвары, а на какие-то невразумительные тропки, петлявшие между постройками. Кто ж выстроил себе такую монструозную столицу? Какие мрачные, озлобленные души нужно иметь, каким быть страшным и вместе с тем запуганным народом, чтобы на пышных, изобильных землях Индостана соорудить такое.

— До чего же красиво, — шептала Белилала. — Очаровательно!

Он поглядел на нее с изумлением.

— Очаровательно? Ну да, согласен. Ухмылка кобры может так очаровать,

— А что такое кобра?

— Ядовитая змея, — объяснил Филлипс. — Возможно, вымершая. Или экс-вымершая — пожалуй, так будет точнее. Не удивлюсь, если десяток воскресили и выпустили здесь, в Мо-хенджо, для оживления пейзажа.

— В твоих словах такая злоба…

— Разве? Нет, это не злоба.

— А что же это?

Филлипс задумался.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Потерянность, пожалуй. Оторванность от дома.

— Бедный Чарльз.

— Стоя здесь, в этом мерзком казарменном городке, да еще и слушая, как ты восхищаешься его красотой, я особенно сильно ощущаю, до чего же я одинок на этом свете.

— Ты соскучился по Гайойе, да?

Он вновь взглянул на девушку с недоумением.

— При чем здесь Гайойа? Она наверняка сейчас в таком же, как и ты, экстазе от Мохенджо-Даро. Как и все вы. Пожалуй, я единственный не вижу здесь красоты. Единственный, кто, глядя на все это, ужаснулся, кто удивляется тому, что остальные этого не понимают. Как могут люди выстроить такое для развлечений, ради удовольствия?

Глаза у Белил алы заблестели.

— Ты злой!

— Тебя и это очаровывает, да? — рявкнул Филлипс. — Откровенная демонстрация простейших эмоций, старомодный, типичный для двадцатого века взрыв чувств. — Он судорожно мерил бастион короткими шагами. — Ага! Ну да! Понятно! Все с вами ясно, Белилала. Конечно! Я тоже часть вашего цирка, звезда интермедий. Первый подопытный грядущей постановки. Точно-точно!

Глаза Белилалы расширились. Казалось, что внезапные грубость и ярость в его голосе одновременно пугали и возбуждали ее. Это еще больше разозлило Чарльза. Он продолжал возмущаться:

— Понавытаскивали из прошлого городов, да только не хватает достоверности, да? По какой-то причине вам не удается прихватить заодно и население, не выходит у вас загрести несколько миллионов древних египтян или там греков, индусов и вывалить их здесь; думаю, потому, что черта с два вы сможете их контролировать. Или потому, что, раз попользовавшись, потом мороки с ними не оберетесь. Поэтому для заселения древних городов вы решили штамповать эфемеров. Ну а теперь у вас есть я! Некто реальней эфемера, и это вам в новинку, а новизна — именно то, чего вы жаждете больше всего на свете. Возможно, это вообще единственное, чего вы жаждете. И вот он я — замысловатый, непредсказуемый, раздражительный, способный гневаться, бояться, горевать, любить, и прочая, и прочая, все экс-вымершие чувства. Зачем довольствоваться одной лишь живописной архитектурой, когда вдобавок можно посмотреть и живописные эмоции! Ну, если вы и впрямь считаете, что я занятная вещица, так, может, лучше вы отправите меня туда, откуда взяли, вместо меня опробовав еще каких-ни-будь древнейших типов — римского гладиатора, к примеру, священника эпохи Ренессанса, а может, даже парочку неандертальцев…

— Чарльз, — кротко сказала она. — Ах, Чарльз, Чарльз, Чарльз! Как же тебе одиноко, как неуютно, как тяжело! Простишь ли ты меня? Простишь ли всех нас?

В который раз она его сразила. Звучало совершенно искренне, слышалось живейшее участие. Но искренна ли она? Действительно сочувствует? Он очень сомневался. До сих пор он не замечал и намека на искренность ни у кого из них. Даже у Гайойи. Не мог он доверять и Белилале. Она его пугала, как все они, их уязвимость, хитрость, утонченность его страшили. Хотелось бы сейчас к ней подойти, обнять, зарыться в нее лицом, да только он не мог — в данный момент он ощущал себя доисторическим мужланом, стеснявшимся искать такого утешения.

Он отвернулся и побрел к краю огромной крепостной стены.

— Чарльз?

— Оставь меня хоть на минуту одного.

Он продолжал идти. Сердце колотилось. Жара, душевное смятение, отталкивающий городской пейзаж…

«Попытайся это принять. Расслабься. Разберись в себе. Постарайся приятно провести время в Мохенджо-Даро».

Он осторожно заглянул за край стены. Подобных стен он раньше не видал — футов сорок толщиной в основании, прикинул он, а то и больше, и все кирпичи идеальной формы, идеально пригнаны. За грандиозным бастионом — сплошь топи, чуть не до самых до окраин, хотя ближе к стене болота запрудили, дренировав для земледелья. Он видел гибких смуглых фермеров, копошившихся в посевах ячменя, пшеницы и бобовых. А за полями выпасали буйволов и прочий скот. Воздух сырой, тягучий, влажный. Все неподвижно. Неподалеку жалобно бренчали струны и кто-то монотонно напевал.

Исподволь в Чарльза проникла какая-то благость. Злость улетучилась. Снова взглянул на город: строгие взаимозамы-кающиеся улицы, лабиринт внутренних тропок, миллионы образцов аккуратной кирпичной кладки.

«Это просто чудо, — сказал он себе, — что этот город существует здесь, на этом месте, в это время. И просто чудо, что я нахожусь здесь и могу все это видеть».

Словно прозрев средь этого унылого пейзажа, он осознал, что начинает понимать восторг и трепет Белил алы. Он пожалел, что был с ней резок. Город жил. Неважно, настоящий это был Мохенджо-Даро, существовавший миллионы лет назад, выдернутый из прошлого какими-то невообразимыми клещами, или же просто умелая репродукция. Настоящий или нет, все равно это Мохенджо-Даро. И его воссоздание не бог весть каким достижением не назовешь. Пусть этот ненадолго воскрешенный город зловещ и производит угнетающее впечатление. Никто никого не заставляет в нем жить. Те времена давно прошли, и все эти малорослые темнокожие крестьяне, ремесленники и лавочники на городских улицах всего лишь эфемеры, неодушевленные творения, зомби, созданные колдовством почище вуду для усиления иллюзии.

Чарльз Филлипс понимал, что должен благодарить судьбу за то, что ему выпала возможность все это увидеть. В один прекрасный день этот сон закончится, хозяева вернут его в мир подземок и компьютеров, подоходного налога и кабельного телевидения, и тогда он вспомнит, как осматривал под темным небом величественные стены из плотно пригнанных друг к другу бурых кирпичей, и в памяти останется лишь красота этого места.

Оглянувшись, он поискал глазами Белилалу, но никак не мог ее найти. Наконец заметил, что она спускается по узкой крутой лестнице, выбитой на внутренней стороне крепостной стены.

— Белилала! — громко позвал он.

Она остановилась и глянула в его сторону из-под козырька ладони:

— Ну, ты как, все нормально?

— Все в порядке. Ты куда?

— В баню, — ответила она. — Хочешь со мной?

— Да, — кивнул он. — Подожди меня, ладно? Я мигом.

И Чарльз побежал по крепостной стене.

Бани примыкали к цитадели: огромный открытый чан размером с плавательный бассейн, обложенный кирпичной кладкой, покрытой для водонепроницаемости асфальтом; севернее, под прикрытием сводчатой галереи, находилось еще восемь чанов поменьше. Чарльз предположил, что в те далекие времена весь комплекс имел какое-то ритуальное значение — большим чаном пользовалась чернь, а отдельные комнатки были предназначены д ля уединенных омовений священников и знати. Судя по всему, ныне бани функционировали исключительно ради удовольствия приезжих. Поднимаясь к главному банному залу, Филлипс насчитал пятнадцать — двадцать посетителей, барахтавшихся в воде или же томно в ней кисших, в то время как эфемеры темнокожего мохенджодарского типа предлагали им напитки и благоухающие ломтики приправленного специями мяса, словно здесь была не баня, а какой-то фешенебельный курорт. Эфемеры носили белые набедренные повязки из хлопка, а люди ходили нагишом. В прошлой жизни во время поездок в Калифорнию и на юг Франции Чарльзу доводилось встречать компании непринужденно чувствующих себя на публике обнаженных людей, и всякий раз ему было немного не по себе. Но тут он стал к такому привыкать.

От дворика, в центре которого располагался главный чан, расходились ряды узких ступеней, отделявших крохотные, сложенные из кирпичей закутки раздевалок. Они вошли в одну из них, и Белилала быстро сбросила просторную хлопковую хламиду, которую надела утром, едва они прибыли в город. Скрестив руки на груди, она прислонилась к стене, ожидая Чарльза. Он поспешно разделся и последовал за ней на выход. Оттого что приходится расхаживать в чем мать родила на открытой местности, слегка кружилась голова.

По пути к главному банному залу они проходили мимо приватных кабинок. Казалось, ни одна из них не занята. Это были со вкусом сооруженные отсеки с полами из аккуратно пригнанных друг к другу кирпичей и умело спроектированной дренажной системой, выводящей излишки воды в проход, ведущий к основному водостоку. Филлипс пришел в восторг от находчивости доисторических инженеров. Он заглядывал по пути то в один, то в другой отсек, чтобы рассмотреть расположение водовода или воздуховода. Но как же он был смущен и удивлен, когда оказалось, что самая последняя кабинка, в которую он вторгся, занята. В небольшом чане, радостно оскалив зубы, плескался вместе с двумя женщинами широкоплечий, невероятно мускулистый крепыш с волнистыми, до плеч, рыжими волосами и огненной бородкой клинышком. Краем глаза Филлипс заметил шевеление спутанного клубка рук, ног, грудей и ягодиц.

— Простите, — пробормотал он, покраснел и вышел, путано мямля на ходу оправдания: — Думал, не занято… не хотел помешать…

Белилала продолжала спускаться по проходу. Филлипс поспешил за ней. За спиной грянул веселый хохот, сменившийся игривым повизгиванием и плеском воды. Похоже, они его даже не заметили.

Прокрутив в памяти то, что он мельком подглядел в кабинке, Чарльз вдруг застыл как вкопанный. Что-то не так. Те маленькие, стройненькие темновласые шалуньи — и это ясно как день, — стандартные люди. А мужчина? Эта роскошная копна рыжих спутанных волос? Эти волосы до плеч не отращивают. К тому же рыжие! Не говоря уж о том, что он ни разу не встречал такого здоровенного, такого мускулистого мужчину. К тому же бородатого. Опять же, вряд ли то был эфемер. Филлипс не находил ни единого разумного объяснения тому, зачем в Мохенджо-Даро мог понадобиться эфемер с типично англосаксонской внешностью. Да и вообще, просто немыслимо, чтоб эфемер подобным образом развлекался!

— Чарльз?

Он посмотрел вперед. Белилала стояла в конце прохода в ореоле яркого солнечного света.

— Чарльз? — позвала она снова. — Ты что, заблудился?

— Здесь я, иду за тобой, — откликнулся он, — Совсем рядом.

— Кого-то повстречал?

— Мужчину с бородой.

— С чем?

— С бородой, — повторил он. — С лицом, заросшим рыжими волосами. Интересно, кто он.

— Я таких не знаю. — Белилала пожала плечами. — Единственный человек с волосами на лице, которого я знаю, — это ты. Но твои черные, и ты их каждый день сбриваешь. — Она рассмеялась. — Давай же, идем! Я вижу у бассейна знакомых!

Он поравнялся с ней, и они, взявшись за руки, вышли во двор. К ним тут же подскочил подобострастный эфемер с полным подносом напитков. Филлипс отогнал его взмахом руки и направился к бассейну. Он чувствовал себя так, словно его выставили напоказ. Ему казалось, будто горожане специально собрались здесь, чтобы поглазеть на него, подивиться его примитивному волосатому телу, словно Чарльз какой-нибудь мифический зверь, минотавр там или оборотень, призванный их потешать. Белилала отошла, чтобы потрепаться с какими-то знакомыми, а Филлипс погрузился в воду, довольный, что в ней можно замаскироваться. Тепло и уютно. Несколько быстрых и мощных взмахов руками — стиль брасс, — и Чарльз у противоположного края бассейна.

Мужчина, живописно восседавший у бассейна, улыбнулся:

— А-а, Чарлис, ты все-таки приехал!

Чар-лис. Два слога. Кто-то из Гайойиной компании: Стен-гард, Хоук, Арамэйн? Он не мог сказать наверняка, слишком все они похожи друг на друга. Филлипс улыбнулся в ответ, лихорадочно размышляя, что бы такое сказать. Наконец спросил:

— А ты здесь давно?

— Несколько недель. А может, и месяцев. Какое же все-таки выдающееся достижение этот город, да, Чарльз? Такое совершенное единство атмосферы… Такое абсолютно уникальное утверждение безыскусной эстетической…

— Да Слово «безыскусный» подходит, — сухо ответил Чарльз.

— Кстати, это слова Гайойи. Я лишь цитировал.

Гайойа! Чарльза словно током ударило.

— Давно ты разговаривал с Гайойей? — спросил он.

— Не я, вообще-то. С ней виделась Гекна. Ты же помнишь Гекну? — Он кивнул в сторону двух обнаженных женщин, стоявших неподалеку. Те болтали, изящно поедая мясо. Похоже, близнецы.

— Это Гекна рядом с твоей Белилалой.

Ага, Гекна. Стало быть, это Хоук, если, конечно, недавно не произошел очередной обмен парами.

— До чего ж она красива, твоя Белилала, — продолжал Хоук. — Гайойя сделала мудрый выбор, подобрав ее тебе.

Еще один удар, только разряд сильнее.

— Так, значит, вот как оно было, — произнес Чарльз, — Гайойя подобрала мне Белилалу?

— А как же иначе? Ты думал, что Гайойя просто уйдет и оставит тебя наедине с собой?

— Вряд ли. Только не Гайойя.

— Она такая чуткая, такая кроткая.

— Ты имеешь в виду Белилалу? Да, весьма, — осторожно произнес Филлипс. — Милая женщина, поразительная женщина… Но все же я надеюсь, что скоро воссоединюсь с Гайойей. — Он помолчал. — Говорят, она в Мохенджо-Даро чуть ли не со дня его открытия.

— Да, она была здесь.

— Была?

— Ох, ну ты же знаешь Гайойю, — мягко сказал Хоук. — Естественно, она уже отправилась дальше.

Филлипс подался вперед.

— Естественно… — Его голос задрожал от напряжения, — И где же она теперь?

— В Тимбукту, наверное. Или в Нью-Чикаго. Признаться, забыл, где именно — или там, или там. Говорила, что надеется попасть на вечеринку в честь закрытия Тимбукту. Но Фенимон выдвинул разумный довод насчет посещения Нью-Чикаго, и… не помню, на чем они остановились. — Хоук печально развел руками. — Как бы то ни было, жаль, что она уехала из Мохенджо до того, как прибыл новый гость. В конце концов, ей пошло на пользу время, проведенное с тобой… Уверен, она бы нашла чему поучиться и у него.

Незнакомый термин тревожным звоном отозвался в глубинах сознания Филлипса.

— Гость? — переспросил он, наклонив голову и подавшись вперед, словно собрался боднуть Хоука. — О каком госте речь?

— Так ты его еще не видел, что ли? Ну да, вы же только прибыли.

Чарльз облизнул мгновенно пересохшие губы.

— Думаю, имел честь. Длинные рыжие волосы? И вот такая бородка?

— Точно! Назвался Уиллоби. Он этот… как его… варяг. Это такой пират или вроде того. Ужасно силен, энергичен. Поразительная личность. Надо бы нам побольше гостей. Они намного превосходят эфемеров, любой вам скажет. Разговаривать с эфемером — все равно что болтать с самим собой. У них ничего не почерпнешь в смысле просвещения. Однако гость — некто вроде этого Уиллоби… или тебя… — действительно может изменить чье-нибудь мировоззрение…

— Прошу прощения, — сказал Чарльз. В висках запульсировала боль. — Бьггь может, продолжим этот разговор в другой раз, хорошо? — Он оперся ладонями о теплые кирпичи и резво выскочил из воды. — Может, за обедом… или как-нибудь потом… ладно? Нормально? — И он сорвался с места и припустил мелкой рысью к проходу, ведущему к приватным кабинкам.

У него пересохло в горле и сдавило грудь. Но он набрался смелости и заглянул в кабинку. Бородач по-прежнему был там — восседал в чане по грудь в воде, облапив женщин и скалясь от феерического самодовольства. Его глаза ярко мерцали в тусклом свете. Гость казался воплощением силы, самоуверенности и жизнелюбия.

«Лишь бы он был тем, о ком я думаю, — взмолился Филлипс, — А то я сыт по горло одиночеством среди этих людей».

— Можно войти? — спросил он.

— Эгей, приятель! — громогласно воскликнул мужчина в чане. — Входи и прелестницу свою веди! Разрази меня гром, да окромя нас в сию бадью поместится орава!

Заслышав громогласный рык, Филлипс ощутил мощный прилив бодрости. А эти архаизмы! «Разрази меня гром». Здесь так не говорят.

Выходит, это правда! Какое облегчение! Не одинок! Еще один реликт былой эпохи… Товарищ по несчастью… Путешественник, занесенный штормами времени из более отдаленной, нежели его, Чарльза Филлипса, эпоха.

Между тем бородач, добродушно ухмыляясь, продолжал:

— Давай, приятель, присоединяйся к нам! Приятно видеть обычного человека средь этих мавров и плутоватых португальцев! Но где твоя прелестница? Девиц-то вдоволь не бывает никогда, согласен?

Невероятно мощен, энергичен, даже с избытком. Ревет, рычит, рокочет. Похож на персонаж из старой киноленты про пиратов: такой неистовый и неподдельный, что кажется надуманным.

Охрипшим голосом Филлипс спросил:

— Ты кто?

— Я? Сын Неда Уиллоби из Плимута, звать Фрэнсис. И до недавних пор я преданно служил ее величеству, покуда не был подлым образом похищен силой зла и брошен к этим вот арапам или индусам. А сам кем будешь?

— Чарльз Филлипс. — Замешкавшись на миг, продолжил: — Из Нью-Йорка.

— Нового Йорка? Это где ж такой? Приятель, свято уверяю, не слыхал!

— Город в Америке.

— Город в Америке, ну кто бы сомневался! Да это просто чудо из чудес! В Америке, как же. Не на Луне, чай, не на дне морском. — Уиллоби обратился к девушкам: — Слыхали? Из города в Америке явился! В обличье англичанина, хотя диковинны манеры и говор тоже странноват. Город в Америке! Именно город. Чтоб я истлел, что ж я услышу дальше?

Филлипс почувствовал благоговейный трепет. Возможно, этот человек ходил по Лондону шекспировских времен. Подняв свой кубок, чокался с Марло, Эссексом, Уолтером Рэли. Видел в Ла-Манше неповоротливые корабли Армады. У него перехватило дух от этих мыслей. От жаркой, душной банной атмосферы все поплыло перед глазами. Теперь уж Чарльз не сомневался: он не единственный реликт — не одинокий гость, — затерянный в пятидесятом веке. Эксперимент успешно продолжают. Ноги подкосились, и Филлипс ухватился за косяк. Собравшись с силами, спросил:

— Когда ты упомянул ее величество, уж не Елизавету ли Первую имел в виду?

— А то! Елизавету! Насчет же Первую, стоит ли сие упоминать? Заведомо она одна-единственная. Первая и Последняя, боже ее храни, и других нет!

Филлипс опасливо рассматривал бородача. Он понимал, что действовать следует осторожно. Один неверный шаг, и он поплатится тем, что Уиллоби перестанет воспринимать его всерьез. Насколько этот человек восприимчив к абстрактным понятиям? Что он знает — что кто-нибудь из его столетия знал — о прошлом, настоящем и будущем и вероятности того, что каким-то образом можно переместиться из одного времени в другое так же просто, как из графства Суррей в графство Кент? Ведь это идея двадцатого века, в лучшем случае — девятнадцатого: фантастическое допущение, которое вряд ли всерьез рассматривалось до Уэллса, который послал своего путешественника во времени наблюдать красное солнце мирового заката. Мир Уиллоби — мир протестантов и католиков, мир королей и королев, мир парусников, шпаг; мир, который Филлипсу гораздо чужеродней и непонятней, чем этот мир, населенный вечными туристами и эфемерами. Велик риск того, что Уиллоби просто не воспримет того, что хотел ему сообщить Филлипс.

Но этот человек и Чарльз — союзники, вынужденные противостоять миру, в котором они неуместны. Надо рискнуть.

— Елизавета Первая — королева, которой ты служишь, — сказал он. — Придет время, и в Англии будет править королева с тем же именем. Вернее, уже правила.

Уиллоби замотал головой, словно озадаченный лев.

— Другая Елизавета, говоришь?

— Просто вторая королева с тем же именем, ничего общего с первой. Она будет править спустя много-много лет после королевы-девственницы, в те дни, которые ты назвал бы грядущими. Я это знаю наверняка.

Англичанин, нахмурившись, уставился на него.

— Ты видишь будущее? Ты прорицатель, да? Или колдун? А может, ты один из тех нечистых, которые меня сюда забросили?

— Ни то, ни другое, ни третье, — спокойно сказал Филлипс. — Такой же заблудший, как ты.

Чарльз вошел в загородку и присел у чана. Обе женщины смотрели на него с легким изумлением. Не обращая на них внимания, он спросил у Уиллоби:

— Ты хоть имеешь представление, где очутился?

Англичанин довольно верно угадал, что в Индии.

— Сдается мне, этот мавроподобный народец — какие-то хиндустанцы, — сказал он.

Это уменьшало шансы Филлипса втолковать Уиллоби, что с ним произошло на самом деле. Англичанину и в голову не пришло, что он далеко не в шестнадцатом веке. И конечно же, он даже не подозревал, что мрачный город, в котором он находится, — явление прошлой эпохи, даже более отдаленной, чем его собственная.

«Есть ли хоть какой-то способ объяснить ему все это?» — размышлял Филлипс.

Бородач в этом мире три дня. Убежден, что его перенесли сюда демоны.

— Они пришли за мной, когда я спал. Меня сцапали адские прихвостни — один Господь знает за что — и в мгновение ока перебросили в это знойное царство из Англии, где я мирно почивал среди друзей и родни. В аккурат, когда я отдыхал после очередного морского похода. Знаешь Дрейка, славного Фрэнсиса, моего тезку? Тысяча чертей, вот всем морякам моряк! Мы снова должны были выйти в море, он и я, но вместо этого я очутился здесь… — Уиллоби придвинулся поближе и произнес: — Позволь спросить тебя, провидец, как это возможно, чтобы человек заснул в Плимуте, а проснулся в Индии? Чертовски странно.

— Верно, — согласился Филлипс.

— Но кто умеет веселиться, тот горя не боится. Верно подмечено? — Фрэнсис кивнул в сторону женщин. — По крайней мере, даже в варварском краю нашел себе я утешение, балуясь с этими вот португалками…

— Португалками?

— А кто ж они по-твоему, если не португалки? Кто держит побережье Индии, как не Португалия? Ну, смотри, здесь два типа людей — смуглокожие и другие, белотелые — полновластные хозяева, возлежащие в этих купальнях. Ежели они не хиндустанцы — а я так мыслю, что нет, — значит, они, само собой, португальцы. — Он рассмеялся, притянул женщин к себе и принялся потрясать их грудями, словно гроздьями фруктов, — Ну, вы это или не вы, голенькие папистские шлюшки?

Женщины захихикали, но не ответили.

— Нет, — сказал Филлипс. — Это Индия, но не та Индия, которая тебе известна. А эти женщины не португалки.

— Не португалки, — озадаченно повторил Уиллоби и потрепал себя за бороду. — Вынужден признать, мне поначалу они тоже показались довольно странными для португалок. Я не слыхал из их уст ни одного слова по-поргугальски. Довольно странно и то, что они бегают в этих купальнях нагие, как Адам и Ева, да еще и дозволяют мне щупать их женщин, что, Господь свидетель, в их краю неслыханно. Но я подумал, что это ведь Индия и они решили здесь жить по-иному…

— Нет. Я тебе говорю, этот народ не португальцы и даже не из числа любого европейского народа, тебе известного.

— Прошу, пожалуйста! А кто ж они такие?

«А вот теперь следует действовать тактично. И осторожно».

— Не будет таким уж преувеличением считать их некими духами… а то и демонами. Или же чародеями, выколдовавшими нас оттуда, где нам надлежит быть. — Он помолчал, подыскивая такие понятия, чтобы Уиллоби мог хоть примерно осознать размах мистерии, в которую их втянули. Затем глубоко вздохнул. — Они перенесли нас не только через моря, но и через годы. И тебя и меня закинуло далеко-далеко в грядущие дни.

Фрэнсис Уиллоби окинул его недоуменным взглядом.

— В грядущие дни? В еще не наступившую годину, что ли? Как так, не понимаю!

— А ты попробуй. Приятель, нас смыло за борт, и теперь мы оба в одной шлюпке. И для того чтоб мы могли помочь друг другу, тебе необходимо уяснить…

Мотая головой, англичанин пробормотал:

— Увы, друг мой, я нахожу твои слова полнейшим вздором. Сегодня есть сегодня, завтра будет завтра. И как же может человек шагнуть из одного в другое, чтоб завтра превратилось вдруг в сегодня?

— Понятия не имею, — ответил Филлипс.

На лице Уиллоби отчетливо читалась внутренняя борьба. Но вряд ли он осознавал хоть смутно, хоть в самых общих чертах то, к чему его подводил Чарльз.

— Зато я знаю вот что… Твое столетие и все, что в нем было, исчезло, прошло. Как и мое, хоть я и родился на четыреста лет позже тебя, во времена второй Елизаветы.

Уиллоби презрительно хмыкнул:

— Четыреста…

— Ты должен мне поверить!

— Не-е!

— Это правда. Твоя эпоха — для меня уже история. А моя и твоя — история для них… Древнейшая история. Они называют нас «гости», но мы здесь пленники. — Филлипс вдруг понял, что весь дрожит от возбуждения, пытаясь втолковать все это Уиллоби. Он сознавал, насколько дико, должно быть, все это звучит для англичанина Елизаветинской эпохи. Ему и самому стало казаться, что он несет полную чушь. — Они выдернули нас из наших эпох… выкрали, словно цыгане в ночи…

— Окстись, приятель! Ты бредишь!

Филлипс помотал головой. Он вьггянул руку и сильно сжал запястье пирата.

— Клянусь тебе! Послушай!

Женщины пристально за ним наблюдали, шушукались, прикрывая рты руками, и похохатывали.

— Спроси у них! Пусть ответят, какое на дворе столетие! Думаешь, шестнадцатое? Спроси у них!

— Побойся бога! Какое может быть столетье, коль не шестнадцатое!

— Они тебе ответят: пятидесятое!

Рыжебородый посмотрел на Чарльза с сожалением.

— Приятель, ох, приятель, как же тебя угораздило тронуться умом! Пятидесятое, гляди! — Он рассмеялся. — Дружище, а теперь меня послушай. Есть лишь одна Елизавета, жива-здорова и сейчас на троне в Вестминстере. А это — Индия. Год одна тысяча пятьсот девяносто первый от Рождества Христова. Так что давай, приятель, уведем корабль у этих португальцев, вернемся в Англию, ну а оттуда ты, даст бог, отправишься в свою Америку…

— Но Англии здесь нет.

— Э-э, сказать такое и не быть безумцем?

— Известные нам города, народы — все исчезли. Эти люди живут как волшебники, Фрэнсис. — «Бессмысленно что-то утаивать». — Они колдовством вызывают города из далекого прошлого, возводя их то тут, то там ради своей утехи, а потом, когда они им наскучат, разрушают их и начинают все сызнова. Здесь нет Англии. Европа безлюдна, безлика, пуста. Знаешь, какие здесь есть города? Лишь пять на весь мир. Египетская Александрия. Тимбукту в Африке. Нью-Чикаго в Америке. Величественный город в Китае… И этот город, так называемый Мохенджо-Даро, который гораздо древнее и Греции, и Рима, и Вавилона.

На что Уиллоби спокойно произнес:

— Совсем ты забрехался. Сначала говоришь, что мы в далеком завтра, потом, что мы обосновались в каком-то городе давно минувших лет.

— Всего лишь чары! — в отчаянии произнес Чарльз. — Подобие древнего города, которое эти люди сотворили, чтобы развлечься. И мы с тобой здесь тоже — ты и я, — чтоб развлечь их. Просто развлечь.

— Твой разум явно помутился.

— Тогда пойдем со мной. Поговоришь с людьми у общего бассейна. Спросишь у них, какой нынче год. Спросишь про Англию. Спросишь, как ты здесь очутился. — Филлипс снова схватил Фрэнсиса за запястье. — Мы должны стать союзниками. Если мы будем действовать сообща, то, возможно, узнаем, как отсюда выбраться и…

— Оставь меня, приятель.

— Прошу…

— Оставь меня! — заорал пират, отдергивая руку. Его глаза пылали гневом. Встав во весь рост, он, казалось, в гневе ищет оружие. Женщины, съежившись, отпрянули подальше, но в то же время упоенно взирали на вышедшего из себя детину. — Вон! Убирайся в свой Бедлам! Оставь меня, безумец! Оставь меня!

Расстроенный Филлипс несколько часов одиноко бродил по пыльным немощенным улочкам Мохенджо-Даро. Неудача с Уиллоби подкосила его, повергла в уныние. Чарльз надеялся, что плечом к плечу с пиратом они прижмут этих туристов, но оказалось, что совершенно невозможно донести до Уиллоби простую истину о том, какая участь их постигла.

В душной жаре Чарльз шел наобум, плутая среди нагромождений безликих, лишенных окон домов и голых неприглядных стен, пока не выбрался на широкую базарную площадь. Вокруг него неистово бурлила городская жизнь, точнее, псевдожизнь — замысловатое взаимодействие тысяч эфемеров. Тут вам и торговцы, предлагающие прекрасные клейма из резного камня с изображениями тигров, обезьян и странных горбатых коров, и горластые женщины, торгующиеся с ремесленниками за украшения из черного дерева, золота, меди и бронзы. Изнуренные на вид женщины сидели на корточках за необъятными курганами свежеобожженных розовато-красных черно-узорчатых гончарных изделий. Никто не обращал на Чарльза внимания. Он здесь изгой, они же — часть всего этого.

Филлипс шел дальше, мимо громадных зернохранилищ, где грузчики бессмысленно выгружали на огромные округлые платформы из кирпича тележки с пшеницей и прочими злаками. Забрел в общественную столовую, забитую безмолвным, безрадостным народом, где получил плоскую хлебную лепешку вроде тортильи или чапати, фаршированную какой-то острой начинкой, которая, словно огнем, обожгла губы. Затем спустился по широкой и пологой деревянной лестнице в нижний город, где в тесных, подобных сотам в улье каморках ютились крестьяне.

Угнетающий город, но не запущенный. Просто поражало, с какой щепетильностью здесь заботятся о санитарии: повсюду колодцы, фонтаны, общественные уборные; от каждого дома отходят выложенные кирпичом водостоки, ведущие в крытые сточные колодцы. Ни одной открытой выгребной ямы или сточной канавы, что по-прежнему, насколько Чарльз жал, можно увидеть в Индии его времени.

«Любопытно, действительно ли древний Мохенджо-Даро был таким чистюлей?»

Возможно, туристы перепроектировали город, подогнав его под свои собственные представления о чистоте. Нет! Скорее всего, то, что он видит, — аутентично. Будь Мохенджо-Даро запаршивленной, замызганной дырой, эти люди непременно восстановили бы его как есть, чтобы наслаждаться изумительным зловонием клоаки.

Не сказать, что Чарльз замечал излишнюю озабоченность аутентичностью: Моженджо-Даро, подобно прочим городам, которые он посещал, был походя напичкан анахронизмами. Время от времени Филлипсу попадались на глаза изображения Шивы и Кришны на стенах зданий, которые он принимал за храмы, местами сверху грозно нависало добрейшее лицо богини-матери Кали. Безусловно, эти божества возникли в Индии намного позднее, уже после упадка цивилизации Мохенджо-Даро. А может, туристы получают какое-то нездоровое удовольствие от смешивания эпох — мечеть и христианский храм в древнегреческой Александрии, индуистские боги в доисторическом Мохенджо-Даро? Или все их сведения о прошлом испещрены неточностями, накопившимися за эти тысячи лет. Он бы не особо удивился, увидев сейчас на улице процессию с лозунгами и транспарантами на которых изображены Ганди и Неру. Не обошлось здесь и без всевозможных фантомов и химер, словно история и миф дня туристов одно и то же: слоно-воголовые толстячки Ганеши небрежно окунали хоботы в фонтаны, а на балконе преспокойно загорала шестирукая трехглавая женщина. А почему бы и нет? Несомненно, именно таков девиз этих людей: «Почему бы и нет?» Они могут сделать все, что захотят, и они это делают. Гайойя как-то сказала: «Ограничения весьма важны». Но в чем еще они себя ограничивают, кроме как в количестве городов? Быть может, существует квота на количество изъятых из прошлого «гостей»? До сих пор Чарльз думал, что он здесь единственный гость. Теперь ему известно о существовании еще как минимум одного. А может быть, их больше, может быть, в двух-трех шагах впереди или позади него по этой улице шагают другие гости, бесконечно наматывающие вместе с туристами круги: Нью-Чикаго — Чанъань — Александрия…

«Нам следует объединиться, чтобы заставить этих людей вернуть нас в наши эры».

Заставить? Как? Подать групповой иск? Устроить демонстрацию протеста?

«Возможно, вместе мы смогли бы вызвать сочувствие этих людей».

Однако ему не удалось найти общий язык с Уиллоби, который так и не смог понять, что добродетельная королева Бесс и все, что в ее власти, находится за временным барьером толщиной в сотни лет. Он предпочитает верить в то, что Англия в нескольких месяцах плавания отсюда и все, что ему нужно, — это разжиться кораблем, поднять паруса и взять курс домой. Бедняга Уиллоби — возможно, он так и не увидит родной дом.

И тут же пришло в голову. «Ты тоже!»

Следом — другая мысль: «А если бы имелась возможность возвратиться, ты бы и правда захотел?»

Как только Чарльз здесь очутился, одна из первых посетивших его мыслей была о том, что он по сути ничего не помнит о своем прошлом. Хотя сознание и было напичкано подробностями о Нью-Йорке двадцатого столетия, он очень мало знал конкретно о себе, а именно: что звать его Чарльз Филлипс и он из 1984 года Профессия? Возраст? Имена родителей? Женат ли? Есть ли дети, кот, пес, хобби? Данные отсутствуют. Быть может, перетащив его сюда, все это извлекли из памяти, чтобы избавить Чарльза от тоски по дому? Они способны и не на такое! Но стоит ли ему стремиться вернуть себе все то, о чем он не имеет отчетливого представления? Вот Уиллоби, похоже, знал о своем прошлом много больше, поэтому он и более целеустремлен. А Филлипс обделен. Так почему бы не жить здесь, чтобы вновь и вновь летать по городам, разглядывая прошлые эпохи? А почему бы и нет? Что тут такого? Тем более что у него вообще нет выбора.

Белилала, казалось, и не заметила, что он весь день где-то бродил. Она сидела на террасе, безмятежно попивая густой молочный напиток до черноты сдобренный пряностями. Она предложила ему отпить, но Чарльз отказался.

— Помнишь, я утром говорил, что видел человека с рыжей бородой? — спросил Филлипс. — Он гость. Мне сказал Хоук.

— Правда?

— Из эпохи на четыреста лет ранее моей. Я поболтал с ним. Он думает, что его перенесли сюда демоны, — Филлипс внимательно посмотрел на Белилалу, — Я тоже гость?

— Конечно, любовь моя.

— А как меня сюда перенесли? Тоже призвав демонов?

Белилала безучастно улыбнулась.

— Спроси у кого-нибудь другого. Скажем, у Хоука. Я во все это не очень углублялась.

— Ясно. А знаешь сколько всего гостей?

Вяло пожав плечами, она ответила:

— Не так уж много. Кроме тебя, слыхала о троих. Но, думаю, сейчас должно быть больше. — Она накрыла его ладонь своей. — Как провел время в Мохенджо, Чарльз?

Он пропустил ее вопрос мимо ушей.

— Я спрашивал Хоука насчет Гайойи.

— Да?

— Он сказал, что здесь ее нет. Отправилась то ли в Тимбукту, то ли в Ныо-Чикаго. Точно не знает.

— Похоже на правду- Все знают, что Гайойя надолго нигде не задерживается.

Филлипс кивнул.

— На днях ты назвала Гайойю краткосрочником. Значит, она постареет и умрет, да?

— Я думала, ты это понял, Чарльз.

— Несмотря на то что ты не постареешь? Как и Хоук, и Стенгард, и все прочие из вашей компании?

— Мы живем столько, сколько пожелаем, — ответила Белилала, — Но мы не стареем, нет.

— А отчего становятся краткосрочниками?

— Видимо, такими рождаются. Какой-то ген отсутствует или, наоборот, лишний. Признаться, толком и не знаю. Эти случаи чрезвычайно редки. И никто ничем не может им помочь. Оно довольно долго протекает, это старение. Но прекратить его нельзя.

Филлипс кивнул.

— Должно быть, очень неприятно, — сказал он, — быть одним из немногих подверженных старению людей в мире, где правит вечная молодость. Неудивительно, что Гайойя столь нетерпелива. Неудивительно, что она носится с места на место. Неудивительно, что она так быстро прикипела к волосатому варвару из двадцатого века, из того времени, когда абсолютно все были краткосрочниками. У нас с ней есть кое-что общее, ты не находишь?

— В каком-то смысле — да.

— Мы миримся со старением. Мы миримся со смертью. Скажи мне, Белилала, Гайойя очень скоро умрет?

— Скоро? Скоро? — Белилала смотрела на него как ребенок, широко раскрытыми глазами. — Как это — «скоро»? Как я могу знать? То, что под «скоро» подразумеваешь ты, вовсе не то, что под «скоро» подразумеваю я. — Но тут в ее поведении что-то изменилось, словно она только что услышала заданный вопрос. Спокойным тоном она сказала: — Нет, Чарльз, не думаю, что она очень скоро умрет.

— Когда она покинула меня в Чанъане, не значило ли это, что я ей надоел?

Белилала покачала головой:

— Ей просто тревожно. Ты тут ни при чем. Ты никогда ее не тяготил.

— Тогда лечу ее искать. Где бы она ни была: в Тимбукту, Нью-Чикаго… Я найду ее. Мы с ней созданы друг для друга.

— Возможно, ты прав, — отозвалась Белилала. — Да-да, думаю, ты прав. — Ее слова звучали равно беззаботно, непреклонно и безучастно. — Чарльз, во что бы то ни стало лети за ней. Следуй за ней. Найди ее. Где бы она ни была.

Когда Филлипс добрался до Тимбукту, город уже начали сносить. Еще на подлете, когда пыльную темно-желтую равнину сменило то место, где река Нигер встречается с песками Сахары, и он увидел квадраты серых, безликих, невыразительных домишек великой пустынной столицы, его обуял сильный восторг. Но едва он приземлился, как тут же увидел блестевших металлокожей роботов, снующих там и сям; целые орды носились повсюду, словно гигантские сверкающие насекомые, раздирая город на части.

О роботах Чарльз ничего не знал. Так вот как осуществляются все эти чудеса — армией услужливых машин. Он живо представил, как они суетливо выбираются из-под земли в любом из мест, где требуются их услуги, выползая из какого-то подземного хранилища, чтобы возвести вплоть до мельчайших мелочей Венецию или Фивы, Кнос, Хьюстон или любой другой затребованный город, чтобы потом, чуть позже, снова вернуться и по камню разнести его. И вот они старательно крушат саманные постройки, уничтожают тяжеленные, обитые металлом ворота, ровняют бульдозерами изящный лабиринт из улиц и каналов, сносят базар. В последний раз, когда он был в Тимбукту, этот базар переполняли орды скрывавших лица туарегов, чванливых мавров, черных суданцев, пронырливых сирийских торгашей, и все они со знанием дела торговали верблюдами и лошадьми, ослами, плитами соли, огромными зелеными дынями, серебряными браслетами, Коранами в роскошных переплетах… Теперь живописной толпы смуглых эфемеров не было. Как, впрочем, и туристов. Только клубилась в воздухе густая пыль разрухи.

К Филлипсу приблизился один из роботов и скупо произнес скрипучим голосом насекомого: «Сюда нельзя. Город закрыт». Чарльз уставился на ряды сканеров и сенсоров, мигавших и жужжавших на блестящем конусовидном рыльце создания.

— Я пытаюсь кое-кого разыскать, женщину, которая, возможно, недавно здесь была. Ее зовут…

— Город закрыт, — твердо произнес робот. — Нельзя остаться даже на час. Пищи нет, воды нет, крова нет. Здесь места нет. Вам здесь нельзя оставаться. Вам здесь нельзя оставаться. Вам здесь нельзя оставаться.

«Здесь места нет».

Что ж, возможно, они встретятся в Нью-Чикаго…

Чарльз вновь поднялся в воздух и полетел над пустошью на северо-запад. Бесплодная и голая земля под ним скрывалась, изгибаясь, в дымке горизонта. Что они сделали с остатками прежнего мира? Велели металлическим жукам прибрать все начисто? Ни обломка Рима, ни черепка Иерусалима, ни кирпича Пятой авеню? Хоть где-нибудь имеются старинные руины? Внизу сплошной пустырь — пустая сцена в ожидании декораций. Он сделал большой крюк, чтоб облететь по краю африканский выступ и теперь летел над тем, что он считал южной Европой.

Вдалеке виднелась темная крылатая капелька, контрастно выделявшаяся в ясном небе. Еще один путешественник… Чарльз хотел было выйти с ним на связь, но не знал, с чего начать. Ему просто хотелось услышать человеческий голос. Одиночество. Как будто он последний живой человек на Земле. Филлипс закрыл глаза и стал думать о Гайойе.

— Вот так? — спросил Филлипс. Стоя в обитом черным деревом овальном зале на шестидесятом этаже над уровнем слабо мерцавших улиц Нью-Чикаго, он приложил прохладный пластмассовый тюбик к верхней губе и нажал на загогулину в его основании. Сначала он услышал шипящий звук, а затем в ноздри ударил синий пар.

— Да, — сказала Кантилена. — Все верно.

Он распознал слабый аромат корицы, гвоздики и чего-то еще, что могло быть вареным раком. Затем внезапно закружилась голова, нахлынули видения: готические соборы, пирамиды, заснеженный Сентрал-парк, кирпичные трущобы Мохенджо-Даро и пятьдесят тысяч прочих мест одновременно — американские горки сквозь пространство и время. Казалось, это длилось века. В конце концов в голове прояснилось, и он, моргая, огляделся, тут же осознав, что это наваждение длилось только миг. Кантилена так и стояла рядом с ним. Другие туристы, находившиеся в зале, — пятнадцать — двадцать человек — едва сдвинулись со своих мест, а стоявший у дальней стены странный человечек с селадоновой кожей все также неотрывно глазел на Чарльза.

— Ну, — спросила Кантилена, — что скажешь?

— Невероятно.

— И весьма аутентично. Это настоящий нью-чикагский наркотик. Точная формула. Хочешь еще?

— Нет, не сейчас.

Его мутило, и все свои силы он бросил на то, чтоб устоять на ногах.

«Напрасно я нюхал эту дрянь».

В Нью-Чикаго Филлипс находился примерно неделю, а может быть и две. Этот город по-прежнему вызывал в его сознании какой-то странный и мучительный разлад. До этого он был здесь трижды, и каждый раз город был прежним. Нью-Чикаго — единственный из восстановленных городов, чья первоначальная инкарнация существовала после Чарльзовой эпохи. Для него он был частью непостижимого будущего, а для горожан — диковинной копией из археологического прошлого. Этот парадокс вызывал в голове сумятицу и невыносимый внутренний конфликт.

Разумеется, ему не удалось выяснить, что случилось со старым Чикаго. Несомненно было лишь то, что он исчез без следа: не было ни водонапорной башни, ни Марина-сити, ни Хэнкок-центра… ни фрагмента, ни атома. Но безнадежно спрашивать кого-то из миллиона с лишним обитателей Нью-Чикаго о городе-предшественнике — все они эфемеры и знали ровно столько, сколько должны знать, а именно: с какой последовательностью и какие выполнять действия, чтобы создавалось впечатление подлинности города. Познания в истории Древнего мира им были ни к чему.

Само собой, столь же напрасно пытаться выведать хоть что-то и у туристов, которые, похоже, не очень налегали на школьные предметы. Но наверняка где-то есть те, кто специализируется на глубоком изучении древних, исчезнувших с лица земли цивилизаций, иначе откуда бы взялись все эти дотошные реконструкции?

«Проектанты, — как-то услышал Филлипс слова то ли Ниссандры, то ли Арамэйна, — уже вовсю читают про Византию».

Но кто же эти проектанты? Он знал только о роботах. Возможно, роботы и есть действительные мастера этой эпохи, усердно воссоздающие все эти города не столько с целью развлечения людей, сколько в попытке самим разобраться в жизни исчезнувшего мира. Дикое предположение, но что-то в этом есть.

Веселье вечеринки вдруг стало угнетать Чарльза.

— Глотну свежего воздуха, — сказал он Кантилене и направился к окну.

В небе виднелся четкий серп луны, дул легкий ветерок. Он засмотрелся вниз, на этот странный город. Кроме названия, Новый Чикаго не имел ничего общего со старым. По крайней мере, они построили его на западном берегу большого внутреннего озера, которое, вполне возможно, даже является Мичиганом. Впрочем, когда Чарльз пролетал над ним, оно показалось ему более широким и менее продолговатым, чем то, которое он помнил. Сам же город — фантасмагорическое кружево из высоченных, торчавших под всевозможными углами светлых зданий, соединенных между собой паутиной замысловатых надземных переходов. Протяженные улицы, начинаясь и заканчиваясь у самого озера, изгибались дугой в сторону запада. Меж грандиозных бульваров сновал общественный транспорт — округлые зеленовато-голубые пузырьки, скользящие бесшумно на колесах. По сторонам каждой дороги зеленели пышные лесопосадки. Изумительно красиво, но как-то… невесомо, что ли? Казалось, город выстроен из солнечных лучей и шелка.

Внезапно Чарльз услышал участливый вопрос:

— Вам нездоровится?

Филлипс повернулся. Рядом с ним стоял тот самый села-доновый человек: коренастый и подтянутый, напоминавший жителей стран Дальнего Востока. У него была странная серовато-зеленая, чрезвычайно гладкая кожа.

Чарльз покачал головой.

— Так, слегка подташнивает… — ответил он. — Мне в этом городе всегда не по себе.

— Да, полагаю, он способен привести в замешательство, — согласился человечек. Его голос был мягок, со странной модуляцией. — Гость, да?

Филлипс помедлил с ответом, рассматривая собеседника:

— Да.

— Я тоже.

— Вы?

— Ну да! — Человечек улыбнулся. — Дайте-ка угадаю ваш локус. Я бы сказал, двадцатый век. Максимум двадцать первый.

— Я из тысяча девятьсот восемьдесят четвертого. Нашей эры.

Еще одна улыбка, на этот раз самодовольная.

— Что ж, угадал. — Человечек проворно отвесил поклон: — Йанг-Йеовиль.

— Прошу прощения?

— Йанг-Йеовиль. Мое имя. Бывший полковник третьей септентриады Йанг-Йеовиль.

— Это где-то на другой планете? — спросил опешивший Филлипс.

— Нет, что вы! Вовсе нет, — развеселился собеседник, — Этот же мир, уверяю вас. Я вполне человеческого происхождения. Гражданин республики Верхняя Хань, уроженец города Порт-Су. А вы… прошу прощения… как вас?..

— Филлипс. Чарльз Филлипс. Из Нью-Йорка далекого прошлого.

— О-о, Нью-Йорк! — Поначалу лицо Йанг-Йеовиля озарилось узнаванием, но быстро потускнело, — Нью-Йорк… Нью-Йорк… знаю-знаю…

Как странно… Селадоновый человек попал сюда из времени, которое по отношению к нему, Чарльзу, — далекое будущее, настолько далекое, что его представитель с трудом припоминает Нью-Йорк. Должно быть, Йанг-Йеовиль современник Нью-Чикаго (интересно, находит ли он эту версию аутентичной), и тем не менее для туристов он тоже ископаемое, археологический курьез…

— Нью-Йорк — крупнейший город Соединенных Штатов Америки, — напомнил Филлипс.

— Да-да, конечно…

— Однако, смею предположить, полностью забытый к тому времени, как возникла республика Верхняя Хань.

Йанг-Йеовиль, явно испытывая неловкость, произнес:

— Между нашими эпохами произошло немало катаклизмов. Надеюсь, из моих слов относительно вашего города у вас не создалось ошибочного впечатления, будто бы…

Внезапно все звуки в комнате заглушил смех. К вечеринке присоединились пять или шесть новоприбывших. Когда Филлипс их увидел, у него перехватило дух и учащенно забилось сердце. Безусловно, один из них Сгенгард… А рядом с ним Ара-мэйн… А женщина, мелькавшая за их спинами…

— Простите, я на минутку… — сказал Филлипс и рванул прочь от Йанг-Йеовиля, — Простите, пожалуйста… Гайойя? — позвал он, — Гайойя, это я! Подожди! Подожди!

Женщина застыла на полпути к двери, словно затравленный олень.

— Не убегай, — сказал он, хватая ее за руку.

Его поразила ее внешность. Сколько прошло с того нелепого расставания таинственной чанъаньской ночью? Год? Полтора? А может, он потерял счет месяцам? В этом мире чувство времени его подводит…

Гайойя выглядела на десять — пятнадцать лет старше. Может, так оно и было, может, годы здесь пролетают как во сне, а он об этом даже не подозревал. Гайойя казалась поблекшей, ветхой. Исхудало, странно изменившись, лицо, на котором блестели, едва ли не со злобой глядя на него, глаза, как будто укоряя: «Видишь? Видишь, в какую образину я превратилась?»

Он сказал:

— Я гоняюсь за тобой уже… Даже не знаю, сколько это длится, Гайойя. В Мохенджо, в Тимбукту, теперь здесь. Я хочу быть с тобой.

— Это невозможно.

— В Мохенджо Белилала мне все объяснила. Я знаю, что ты краткосрочник… Я знаю, что это значит, Гайойя. Ну и что тут такого? Просто ты постепенно стареешь. Ну и что? У тебя будет в запасе еще триста или четыреста лет вместо вечности. Ты ж не думаешь, будто я не понимаю, что это значит — быть краткосрочником? Вспомни, я примитивный человек из двадцатого века. Шестьдесят, семьдесят, восемьдесят лет — вот все, что нам отпущено. Мы оба страдаем от одного и того же недуга, Гайойя. Именно это и притянуло тебя ко мне в первую очередь. То, что я смертен. А значит, мы должны быть вместе. Остаток того, что нам отмерено, мы должны прожить вместе, понимаешь?

— Ты ничего не понимаешь, Чарльз, — спокойно ответила она.

— Может быть. Может быть, я по-прежнему ничего толком не знаю об этом проклятом мире. Зато я знаю, что ты и я… Что я люблю тебя… И думаю, ты тоже меня любишь…

— Да, я люблю тебя. Но ты не понимаешь. Ведь именно из-за того, что я люблю тебя, мы… мы не можем…

Он было снова потянулся к ней, но Гайойя оттолкнула его и быстро попятилась в коридор.

— Гайойя?

— Прошу тебя, — сказала она. — Не надо. Я бы никогда сюда не пришла, если бы знала, что ты здесь. Не разыскивай меня. Пожалуйста. Умоляю.

Она развернулась и побежала.

Чарльз долго стоял, провожая ее взглядом. Подошли Кантилена и Арамэйн, улыбаясь ему так, словно ничего не произошло. Кантилена предложила ему пузырек с какой-то искристой янтарной жидкостью. Чарльз грубо отмахнулся. Что делать? Он снова протолкнулся в самую гущу кипевшей весельем вечеринки.

К нему приблизился Йанг-Йеовиль.

— У вас очень расстроенный вид.

Филлипс вспыхнул:

— Оставьте меня в покое.

— Возможно, я мог бы чем-то помочь.

— Тут уже ничем не поможешь, — отмахнулся Филлипс.

Он резко повернулся, схватил с подноса один из пузырьков

и глотнул его содержимое. И тут же ощутил раздвоение — казалось, два Чарльза стоят по каждую сторону от Йанг-Йеовиля. Он сделал еще один глоток. «О, теперь нас четверо».

— Я влюблен в туристку, — выпалил он. Прозвучало, словно хоровая декламация.

— Любовь. О-о. А она вас любит?

— Я думал, да. Думаю, да. Но она краткосрочник. Вы знаете, что это значит? Она не бессмертна, как прочие. Она стареет. Выглядит все старше и старше. Поэтому она меня избегает. Не желает, чтобы я видел, как она меняется. Видимо, считает, что это меня отвратит. Минуту назад я пытался ей втолковать, что я тоже смертен и что мы должны состариться вместе, но она…

— О нет, — спокойно сказал Йанг-Йеовиль. — С чего вы взяли, что постареете? Разве с тех пор, как вы здесь оказались, вы хоть немного постарели?

Филлипс пришел в замешательство.

— Разумеется, постарел. Я… я…

— Неужели? — улыбнулся Йанг-Йеовиль. — Вот. Взгляните на себя.

Он замысловато пошевелил пальцами, и в пространстве между ними возник мерцающий зеркальный участок. Филлипс уставился на собственное отражение. А на него, в свою очередь, уставилось молодое лицо. Значит, это правда. Просто он об этом не задумывался. Сколько лет он провел в этом мире? Время просто пролетело — изрядное количество секунд, минут, часов, дней… но он не мог сказать, сколько именно. Казалось, никто из окружающих не озабочен хоть приблизительным его подсчетом, как не озабочен был он сам. Все эти бесконечные вояжи по всему миру… Все эти города, появляющиеся и исчезающие… Рио, Рим, Асгард — первые три, что сразу же пришли на ум… А также прочие… Всех даже не упомнить. Годы. Его лицо совсем не изменилось. Время жестоко обработало Гайойю, но Чарльз оставался таким же, каким был.

— Не понимаю… — пробормотал он. — Почему я не старею?

— Потому что вы ненастоящий, — ответил Йанг-Йеовиль. — Неужели вы не догадались?

Филлипс часто заморгал.

— Не… настоящий?

— Вы полагали, что вас перенесли из другого времени физически? Э-э, нет. Нет, они на это не способны. На самом деле мы не путешественники во. времени — ни вы, ни я, ни прочие гости. Я думал, что вы это осознаете. Хотя, наверное, в вашу эпоху подобное казалось бы непостижимым. Мы очень хитро сделаны, друг мой. Мы — хитроумные конструкции, чудесным образом нафаршированные мыслями, отношениями и событиями наших эпох. Мы — их самое выдающееся достижение, понимаете? Мы гораздо сложнее любого из этих городов, мы на порядок выше эфемеров. Даже выше, чем на порядок, гораздо выше. Те действуют лишь по инструкции, и круг их деятельности чрезвычайно ограничен. Вообще-то, они всего лишь машины. А вот мы — автономны. Мы действуем по собственной воле: мы думаем, говорим, даже, насколько я понял, влюбляемся. Но мы не стареем. Как же мы можем постареть? Нас ведь нет. Искусное сплетение ментальных откликов. Обыкновенная иллюзия, созданная так ловко, что мы и сами обманываемся на свой счет. Вы этого не знали? Неужели не знали?

Оторвавшись от земли, Чарльз выбрал направление полета, нажав случайным образом несколько клавиш. Но вскоре выяснилось, что он опять летит в Тимбукту. «Город закрыт. Здесь места нет». Ему-то что?

В нем росли гнев и удушливое чувство отчаяния.

«Ненастоящий. Очень хитро сделанный. Хитроумная конструкция. Обыкновенная иллюзия».

Следов Тимбукту с воздуха не наблюдалось. Чарльз все равно приземлился. Серая песчаная поверхность была гладкой, первозданной, как будто здесь никогда ничего не было. Кое-где возились роботы, завершая какие-то рутинные операции, связанные с закрытием городского сезона. Двое из них подкатили к Чарльзу. Огромные серебристые насекомые. Недружелюбные.

— Здесь нет города, — сказали они. — Здесь недозволенное место.

— Кем недозволенное?

— У вас нет оснований здесь находиться.

— У меня вообще нет оснований где-либо находиться, — возразил Чарльз. Роботы встряхнулись, тревожно загудели, угрожающе защелкали, навострили антенны.

«Похоже, им не понравилась моя позиция. Возможен риск того, что с меня сейчас снимают данные для института, в котором производится отладка непокорного программного обеспечения».

— Все, я ухожу, — сказал он роботам. — Спасибо. Большое вам спасибо.

Чарльз попятился и нажал наобум кнопки выбора маршрута.

«Мы действуем по собственной воле: мы думаем, говорим, даже влюбляемся».

Он приземлился в Чанъане. Город вроде бы стал больше и краше: новые пагоды, новые дворцы. Ощущалась зима: дул холодный пронизывающий ветер, на ослепительно прозрачном небе ни облачка. На ступенях Серебряной террасы Чарльз наткнулся на Фрэнсиса Уиллоби, разодетого в пух и прах, в сопровождении двух эфемерочек — изящных, как нефритовые статуэтки, зажатые в огромные лапищи.

— Диво дивное! Блаженный олух тоже здесь! — проревел Уиллоби — Ты только посмотри! Мы оба добрались аж до Ка-тая!

«Никуда мы не добрались», — про себя произнес Филлипс, а вслух сказал комплимент:

— В этом наряде, Фрэнсис, ты выглядишь как император.

«Мы обыкновенная иллюзия, созданная так ловко, что и сами обманываемся на свой счет».

— А то! Как архиепископ Иоанн! — вскричал Уиллоби. — Как сам Тимур! А то! Ужель я не величествен? — Он радостно хлопнул Чарльза по плечу.

Сложившись вдвое, Чарльз захлебнулся в кашле.

— Мы летели по воздуху, словно орлы, иль демоны, иль ангелы! Парили, словно ангелы! Как ангелы! — Он подошел поближе, нависнув над Филлипсом. — Я хотел было смыться в Англию, но девица Белилала сказала, что на меня наложили заклятие, каковое покамест меня туда не пускает, так что мы прилетели в Катай. Скажи-ка, дружище, ты засвидетельствуешь мои рассказы, когда мы вновь увидим Англию? Ты поклянешься, что все те приключения, кои мы пережили, и в самом деле с нами приключились? А то, боюсь, они там скажут, что я безумен, подобно Марко Поло, едва я заикнусь про перелет в Катай.

— Один безумец ищет помощи другого? — спросил Филлипс. — Ну что тебе сказать? По-прежнему считаешь, что сможешь попасть в Англию? Эх, Фрэнсис, Фрэнсис… Знаком ли ты с тем, что в твое время писал Шекспир? Ходил ли ты на его спектакли? Мы нереальны. Мы не существуем. Мы созданы из вещества того же, что наши сны[31]. Вот что мы такое. Какая еще Англия? Где? Нет никакой Англии. Нет Фрэнсиса Уиллоби. Нет Чарльза Филлипса. О дивный новый мир![32] Мы лишь…

— Оставь его в покое, Чарльз!

Он повернулся. Одетая как императрица, Белилала спускалась по ступеням Серебряной террасы.

— Я знаю правду, — горько сказал Чарльз. — Ее сообщил мне Йанг-Йеовиль. Гость из двадцать пятого столетия. Я познакомился с ним в Нью-Чикаго.

— Ну а с Гайойей повидался? — спросила Белилала.

— Мельком. Выглядит намного старше.

— Да, я знаю. Она была здесь.

— Наверное, уже и след простыл?

— Точно. В Мохенджо подалась. Лети за ней, Чарльз. Оставь беднягу Фрэнсиса в покое. Я ей сказала, чтоб она тебя ждала. Сказала, что вы нуждаетесь друг в друге.

— Как ты добра. Но стоит ли, Белилала? Я ведь даже не существую. А она скоро умрет.

— Ты существуешь. Как ты можешь сомневаться по поводу своего существования? Ты ведь испытываешь чувства? Ты страдаешь. Ты любишь. Ты любишь Гайойю, разве не так? И ты любим Гайойей. Разве Гайойя полюбила бы что-то нереальное?

— Думаешь, она меня любит?

— Я знаю это. Лети за ней, Чарльз. Вперед! Я сказала ей, чтобы она ждала тебя в Мохенджо.

Филлипс тупо кивнул. А что ему терять?

— Лети к ней, — настаивала Белилала. — Сейчас же.

— Да, — сказал Филлипс. — Уже лечу. — Он повернулся к Уиллоби. — Дружище, если когда-нибудь мы встретимся в Лондоне, я выступлю твоим свидетелем. Не бойся. Чему быть, Фрэнсис, того не миновать.

Оставив их, он взял курс на Мохенджо-Даро, почти уверенный в том, что встретит там лишь роботов, рушащих город. Однако же Мохенджо стоял на месте, ничуть не изменившийся. Чарльз пошел в баню, надеясь, что Гайойя окажется там. Но…

— Она отправилась в Александрию, — сказал ему Фенимон. — Хотела посмотреть ее в последний раз перед закрытием.

— Уже почти готов к открытию Константинополь, — пояснил Стенгард. — Это столица Византии, понимаешь? Огромный город. Взамен Александрии откроют Византий, понимаешь? Говорят, это будет нечто бесподобное. Мы, естественно, увидимся на открытии, да?

— Естественно, — ответил Филлипс.

Чарльз чувствовал себя всеми покинутым, измотанным.

«Все безнадежно и нелепо. Я попросту марионетка, которую дергают за ниточки».

Он полетел в Александрию. И где-то над Аравийским морем он вдруг постиг всю глубину слов Белилалы, и тут же стали улетучиваться горечь, отчаяние и гнев.

«Ты существуешь. Как ты можешь сомневаться по поводу своего существования? Разве Гайойя полюбила бы что-то нереальное?»

Конечно. Разумеется. Йанг-Йеовиль ошибался: гости нечто более существенное, чем иллюзии. Выходит, что Йанг-Йеовиль, описывая наше состояние, и сам не понимал, что говорит: «Мы думаем, мы разговариваем, мы влюбляемся». Да! Вот в чем соль. Может, мы, гости, и ненатуральные, но это вовсе не означает, что мы нереальные. Вот что пыталась втолковать ему тем вечером Белилала.

«Ты страдаешь. Ты любишь. Ты любишь Гайойю. Разве Гайойя полюбила бы что-то нереальное?»

Он, разумеется, реален. Во всяком случае, достаточно реален. Да, он нечто странное, возможно, даже непостижимое уму людей двадцатого столетия, которых создан представлять. Но это вовсе не означает, что он нереален. Что, скажете, реален только тот, кого родила женщина? Нет, нет и нет. Он в своем роде вполне реалистичен. Ему тут нечего стыдиться. И, осознав все это, Чарльз понял, что Гайойе не обязательно стареть и умирать. Есть способ ее спасти, но захочет ли она им воспользоваться?

Приземлившись в Александрии, он немедленно отправился в гостиницу на склоне Панеиума, в которой они вместе останавливались в прошлый раз. Как давно это было! Гайойя была там. Тихонько сидела во дворике с видом на бухту и маяк. Умиротворенная, безропотная. Смирилась, что ли? Даже не порывалась от него скрыться.

— Гайойя, — сказал он с нежностью.

Она выглядела старше, чем в Нью-Чикаго. Лицо стало морщинистым, землистым, глаза запали, целые пряди седины контрастно серебрились в черной шевелюре. Он сел рядом, взял ее за руку, окинул взглядом обелиски, дворцы, храмы, маяк. Прошла минута, прежде чем он произнес:

— Теперь я знаю, кто я.

— Правда, Чарльз? — уточнила она абсолютно безучастно.

— В мое время такое называлось программным обеспечением. Я всего лишь набор команд, откликов, перекрестных ссылок, управляющих неким искусственным телом. Настолько совершенной программы мы не могли себе даже представить. Но мы ведь только начали разрабатывать нечто подобное. Меня напичкали факторами двадцатого века. Соответствующие настроения, соответствующие аппетиты, соответствующий иррационализм, соответствующая агрессивность. Кто-то неплохо разбирается в том, каким должен быть человек двадцатого века. Да и над Уиллоби они неплохо потрудились — вся эта елизаветинская риторика, чванливость. Наверное, и Йанг-Йеовиль сделан на славу. Кажется, он сам так считает, а кто лучший судья? Двадцать пятый век, республика Верхняя Хань, люди с зеленоватой кожей, полукитайцы-полумарсиане — вот все, что мне известно. Но кто-то знает все. Здесь есть великолепный программист, Гайойя.

Она на него даже не взглянула.

— Мне страшно, Чарльз. — Все тот же отчужденный голос.

— За меня? Из-за того, что я наговорил?

— Нет, не за тебя. Ты видишь, что со мной происходит?

— Вижу. Ты изменилась.

— Я очень долго жила с мыслью: когда же это начнется? Думала, быть может, россказни все это, я не подвержена старению. Кто же поверит в свою старость? Но это началось. Как раз когда мы с тобой впервые приехали сюда, в Александрию. В Чанъане стало еще хуже. Ну а сейчас… сейчас…

У Чарльза вырвалось вдруг:

— Стенгард сказал, что вскоре откроется Константинополь.

— Ну и что?

— Неужели ты не хочешь попасть на открытие?

— Чарльз, я становлюсь уродливой старухой.

— Отправимся в Константинополь вместе. Завтра же, да? Что скажешь? Наймем корабль. Плыть недалеко — всего лишь пересечь Средиземное море. Плавание в Византий! Знаешь, в мое время была поэма с таким названием. Получается, до сих пор не забыта, раз кто-то ввел ее мне в память. Спустя все эти тысячелетия кто-то еще помнит старину Йейтса. «Зато в разгаре неистовые игрища юнцов; реликты птичьих стай в любовной яри». Плыви со мной в Византий, Гайойя.

Она пожала плечами.

— С таким лицом? Старея с каждым часом? Тогда как все они навеки молодые? Тогда как ты… — Она запнулась и умолкла.

— Заверши фразу, Гайойя.

— Прошу тебя, оставь меня одну.

— Ты хотела сказать: «Тогда как ты навеки молод, Чарльз». Верно? Ты всегда знала, что я не постарею. Я этого не знал, но ты ведь знала.

— Да, знала. Я притворялась, что это неправда… Что ты стареешь так же, как и я. Страшно глупо с моей стороны. Когда в Чанъане я впервые заметила не вызывавшие сомнений признаки… Тогда-то я и поняла, что не могу с тобой оставаться. Потому что, глядя на тебя, вечно молодого, а потом на себя, я… — Она взмахнула рукой. — В общем, я вручила тебя Белилале и сбежала.

— Зря ты это сделала, Гайойя.

— Я так не думаю.

— Но ведь тебе не обязательно стареть. Ты можешь не стареть, если захочешь!

— Не будь таким жестоким, Чарльз, — невыразительно произнесла она. — То, что со мной творится, — неизбежно.

— Есть способ избежать.

— Ты в этом ничего не смыслишь.

— Да, смыслю мало, — согласился Чарльз. — Зато я знаю: способ есть. Может, мой план и примитивен, безыскусен, типичен для двадцатого столетия, но я уверен, что осуществим. Я все обдумал, пока летел сюда. Скажи, Гайойя, почему бы тебе не обратиться к программистам, мастерам или проектантам — даже не знаю, как их называть. Короче, к тем, кто создает все эти города, эфемеров и гостей. И воплотиться с их помощью в нечто вроде меня!

Она в испуге подняла глаза:

— Что ты такое говоришь?

— Они ведь слепили, по сути, из обрывков сведений человека двадцатого века, ион получился приемлемым. И прочих гостей из различных эпох. Тот же англичанин — аутентичен, убедителен. Так почему бы им не сделать то же самое с тобой? Получится ведь даже лучше! Произвести Гайойю настолько достоверную, что и сама Гайойя не ощутит разницы. С одним только отличием — новая Гайойя не постареет. Гайойя — конструкт, Гайойя — программа, Гайойя — гость! А почему бы и нет? Скажи мне, почему бы и нет, Гайойя?

Женщину заметно трясло.

— Просто неслыханно!

— Но как ты думаешь, это возможно?

— Откуда мне знать!

— Понятно, что возможно. Раз уж они создают гостей, то могут взять и туристку и тем же способом сделать дубликат…

— Такого еще не было. Уверена. Просто представить не могу, чтобы кто-то из нас пошел на такое. Лишиться тела… позволить превратить себя в… в…

Она покачала головой, впрочем, скорее изумленно, нежели отрицательно.

— Вот именно, — сказал он. — Лишиться тела. Естественного тела — стареющего, ссыхающегося, отказывающего тела краткосрочника. Что в этом такого ужасного?

Гайойя побледнела:

— Это безумие, Чарльз. Давай закроем эту тему.

— Безумие? Я так не считаю.

— Просто тебе не понять.

— Это мне-то не понять, каково бояться смерти? Это мне-то не понять, какою дряхлеть среди вечно юных? Чего я не могу понять, так это почему ты даже не желаешь рассмотреть предложенный мной…

— Нет, — отрезала она. — Я уже сказала, это безумие. Они меня засмеют.

— Кто?

— Все мои друзья. Хоук, Стенгард, Арамэйн… — Она снова отвела взгляд. — Они могут быть очень злыми, даже не осознавая этого. Они презирают все, что кажется им неизящным, — все суетливое, безысходное, трусливое. И знаешь, как это будет выглядеть? Притворство на притворстве! Они будут ужасно снисходительны. О да, они будут со мной милы: правильно, Гайойя, как здорово придумано, Тайшет… Но за глаза будут надо мной смеяться. Будут говорить обо мне всякие гадости. Я этого не вынесу.

— А, ну да, они могут себе позволить смеяться, чего уж там! Легко быть храбрым и шутить со смертью, зная, что никогда не умрешь. Ах, как это с их стороны изящно! Но почему ты должна быть единственной, кто постареет и умрет? Да и потом, вряд ли они будут смеяться. Напрасно ты их считаешь злыми. Может, поверхностные, недалекие, но не злые. Они будут рады, что ты нашла выход и спаслась. Во всяком случае, они больше не будут испытывать из-за тебя чувство вины, это их примирит. Ты сможешь…

— Хватит!

Она встала, подошла к перилам и загляделась в море. Чарльз подошел к ней. Красные паруса в бухте, солнечные блики на граните маяка, дворцы Птолемеев, белеющие на фоне неба. Он положил руку ей на плечо. Гайойя поначалу дернулась, словно пытаясь увернуться и уйти, но все-таки осталась.

— Ну, раз такие дела, есть другой вариант, — сказал Филлипс. — Если ты не пойдешь к проектантам, к ним пойду я. Скажу, перепрограммируйте меня. Настройте меня так, чтобы я старел с той же скоростью, что и Гайойя. К тому же это будет более аутентично — ведь я создан исполнять роль человека из двадцатого столетия. Мало-помалу мое лицо покроется морщинами, волосы поседеют, мне с каждым годом будет все трудней передвигаться… Мы постареем вместе, Гайойя. К черту твоих бессмертных друзей. Нам хватит нас самих. Друзья нам будут не нужны.

Она внезапно повернулась к нему лицом. Глаза от ужаса широко раскрыты.

— Ты это серьезно, Чарльз?

— Конечно.

— Нет, — пробормотала она. — Нет. Все, что ты сегодня наговорил, — жуткая ересь. Ты сам-то это понимаешь?

Он протянул руку и легонько стиснул ее пальцы своими.

— Я просто хочу найти возможность остаться вместе с…

— Ни слова больше! — выпалила она. — Прошу тебя. — Резко, словно обжегшись, она высвободила пальцы и спрягала руку за спину. И хотя между их лицами было всего лишь несколько дюймов, казалось, между ними пролегла пропасть. С минуту они неотрывно глядели друг другу в глаза, затем Гайойя шагнула в сторону, обошла Чарльза и покинула дворик.

Остолбенев, Филлипс смотрел, как она удаляется по мраморному коридору, скрываясь из глаз. Было бы глупо пускаться в погоню. Он ее потерял — это ясно и обсуждению не подлежит. Он вселил в нее ужас. Так зачем терзать ее дальше? Вдруг Чарльз осознал, что бежит через залы гостиницы, а потом по извилистой садовой тропинке, углубляясь в прохладную рощу Панеиума. Ему показалось, что Гайойя стоит на портике Ад-рианова дворца, но, заскочив туда, он застал в пустующих каменных палатах лишь эхо. Он спросил у эфемера, подметавшего ступени:

— Ты не видел, сюда женщина не заходила?

Ответом был тупой угрюмый взгляд.

Филлипс выругался и ринулся в город.

— Гайойя, — кричал он. — Подожди! Вернись!

Может, она зашла в библиотеку? Он промчался мимо библиотекарей, что-то укоризненно бормотавших, пронесся между стеллажей и, выглядывая из-за кучи свитков, стал таращиться в темный коридор. «Гайойя? Гайойя!» Просто свинство вести себя так в этом тихом месте. Впрочем, в данный момент ему на это было наплевать.

Выскочив из боковой двери, он спустился к гавани. Маяк! Им овладел ужас. Она, возможно, уже в ста шагах выше по пандусу и вот-вот выйдет на балкон, а с него бросится вниз, в море! Раскидывая туристов и эфемеров, словно они всего лишь чучела или манекены, он влетел внутрь. Поспешил наверх и лез без передышки, хотя его синтетические легкие молили о пощаде, а гениально спроектированное сердце выскакивало из груди. На первом же балконе он вроде бы мельком заметил ее, но лишь напрасно обежал по кругу весь маяк. Вперед, наверх! Вот он в сигнальной камере — Гайойи нет. Неужели спрыгнула? Или спустилась по другому пандусу, пока он мчался вверх по этому? Чарльз бросился к перилам и глянул вниз, вглядываясь в подходы к маяку, осматривая прибрежные скалы, дамбу. Нет.

«Она где-то здесь, и я обязательно ее найду. Не успокоюсь, пока не найду».

Он бросился вниз по пандусу, выкрикивая ее имя. Спустившись, помчался в центр города. Куда теперь? В храм Посейдона? В гробницу Клеопатры?

Так и стоял в раздумьях посреди улицы Канопус, едва удерживаясь на ногах, как вдруг услышал ее голос:

— Чарльз?

— Ты где?

— Здесь, рядом.

Казалось, она возникла ниоткуда. Лицо не раскраснелось, нет признаков испарины. Неужели он по всему городу гонялся за фантомом?

Гайойя подошла к нему, взяла за руку и мягко, с нежностью произнесла:

— Ты это серьезно? Действительно попросишь их запрограммировать тебя на старение?

— Да, если больше ничего не остается.

— Но то, что остается, Чарльз, ужасно.

— Неужели?

— Ужаснее некуда, Чарльз.

— Ужаснее, чем старость? Чем смерть?

— Не знаю, — ответила она. — Думаю, нет. В одном лишь я уверена: я не хочу, чтобы ты старел.

— Но мне ведь не придется. Верно? — спросил он, неотрывно глядя ей в глаза.

— Да, верно, — ответила она. — Тебе не придется. Никто из нас не постареет.

Филлипс улыбнулся, помолчал.

— Пора нам сваливать отсюда, — сказал он. — Курс на Византий, да, Гайойя? Явимся к открытию. Там будут все твои друзья. Расскажем им, что ты решила сделать. Они выяснят, как это устроить. Наверняка кто-нибудь знает, как это все осуществить.

— Звучит так странно, — сказала Гайойя. — Превратиться в… в гостя? Гостить в своем же мире?

— Ты ведь всегда была здесь гостьей.

— В каком-то смысле — да. Зато, по крайней мере, я реальна.

— То есть я — нет?

— А что, разве реален?

— Да. Столь же реален, как и ты. Я поначалу непомерно огорчился, когда вдруг выяснил, кто я таков. Понадобилось время, чтоб все переосмыслить. И когда я летел сюда из Мохенджо, я вдруг понял, что со мной все в порядке — я воспринимаю вещи, я формирую идеи, я делаю умозаключения. Я отлично спроектирован, Гайойя. Я не вижу существенной разницы между бытием в своем нынешнем виде и бытием во плоти. Ведь я реально существую. Я мыслю, чувствую, испытываю радость и грусть. Я настолько реален, насколько мне это нужно. И ты будешь реальна. Ты не перестанешь быть Гайойей, понимаешь? Просто отбросишь это тело, сыгравшее с тобой такую злую шутку. — Он погладил ее щеку. — Все уже сказано до нас, давным-давно:

Мне не дает неверный глазомер

Природе вторить с должною сноровкой;

Но способ есть — на эллинский манер

Птах создавать литьем и тонкой ковкой…

— Это та самая поэма? — спросила она.

— Да, та самая поэма. Древняя, но все еще не забытая поэма.

— Дочитай, Чарльз.

Он продолжил:

Во злате и финифти, например,

Что с древа рукотворного так ловко

Умеют сладко василевсам петь

О том, что было, есть и будет впредь.

— До чего красиво. А что это значит?

— Это значит, что необязательно быть смертным. Что мы можем себе позволить соединиться с вечностью искусственным путем, что мы можем преобразиться, что мы можем развоплотиться. Йейтс, конечно, имел в виду вовсе не то, что я… Признаться, он бы даже не понял, о чем мы тут с тобой рассуждаем… Но подтекст тот же. Живи, Гайойя! Со мной! — Он повернулся к ней и увидел, как на ее впалых щеках заиграл румянец. — Ведь все, что я сказал, имеет смысл, не так ли? Ты попытаешься, да? Создатели гостей смогут переделать и тебя. Верно? Как ты считаешь, смогут? Гайойя?

Она еле заметно кивнула.

— Думаю, да… Довольно необычно. Но, думаю, это возможно. А почему бы и нет, Чарльз? Почему бы и нет?

— Да, — сказал он. — Почему бы и нет?

Утром они наняли в гавани лодку — утлую плоскодонку с кроваво-красными бортами. Кормчий — эфемер с бандитской физиономией — так улыбнулся им, что трудно было устоять. Филлипс из-под козырька ладони глядел в морскую даль. Казалось, он вот-вот увидит огромный город, раскинувшийся на семи холмах, — Константинов Новый Рим у Золотого Рога: громадный купол Айя-Софии, мрачные стены цитадели, дворцы и храмы, ипподром, а над всем этим — триумфального и лучезарного, покрытого мозаикой Христа.

— Византий, — сказал Филлипс. — Доставь нас туда как можно скорее.

— С превеликим удовольствием, — неожиданно любезно сказал лодочник.

Гайойя улыбнулась. Давно Чарльз не видел ее такой оживленной, пожалуй, с того императорского пира в Чанъане. Он взял ее за руку — пальцы женщины мелко дрожали — и помог ступить на борт.

Торговец индульгенциями

© Перевод А. Мирера

Шестнадцатая позиция, Омикрон Каппа, алеф второго разряда, — вот так я доложился сторожевой программе у ворот «Альгамбра» в Стене города Лос-Анджелеса.

Программы по сути своей не подозрительны. Эта вообще была не слишком умна. Она сидела на здоровенных биочипах (я ощущал, как они вибрируют под электронным потоком), но сама-то была заурядной поделкой. Типичный софт привратников.

Я стоял и ждал. Пикосекунды щелкали — миллион за миллионом. Наконец привратник потребовал:

— Назовите свое имя.

— Джон Доу[33]. Бета Пи Эпсилон, десять-четыре-три-два-четыре-икс.

Ворота открылись. Я вошел в Лос-Анджелес.

Это было простенько. Все равно что сказать «Бета Пи».

Толщина Стены, окружающей Лос-Анджелес, метров 30–50. Проходы в ней смахивают на туннели. Когда убедишься, что стена окружает весь Л.-А. с окрестностями, от Сан-Габриэль-Вэлли до Сан-Фернандо-Вэлли, что она тянется через горы, вниз к побережью и к дальнему концу Лонг-бич и что в ней не меньше двадцати метров в высоту, что она везде одинаково мощная, — вот тогда до тебя доходит, сколько в ней веса. И ты соображаешь, какой в нее был вложен чудовищный труд — человеческая работа и человеческий пот, пот и работа. Я об этом не раз думал.

На мой взгляд, стены, построенные вокруг городов, в основном служат символами. Определяют разницу между городом и сельской местностью, между гражданином и негражданином, между порядком и хаосом — точно так, как это было 5000 лет назад. Но главное их назначение — напоминать нам, что теперь мы в рабстве. Стену нельзя не замечать. Нельзя притвориться, что ее нет. «Мы вам велели нас построить, — говорят стены. — И не забывайте об этом. Никогда». Тем не менее в Чикаго нет стены высотой в 20 метров и толщиной в 50. И в Хьюстоне нет. И в Фениксе. В этих городах обошлись меньшим. Но Л.-А. — главный город. Я думаю, что лос-анджелесская Стена служит декларацией: МЫ ЗДЕСЬ ХОЗЯЕВА.

Стену воздвигли не потому, что существа опасались нападения. Они знают о своей неуязвимости. Мы тоже об этом знаем. Они просто захотели малость украсить свою столицу. Мерзавцы — не они потели на строительстве. Потели мы. Конечно, не я, но все же мы.

Прямо за стеной бродило несколько существ, занятых, как всегда, неизвестно чем и не обращающих никакого внимания на людей. Это были существа низкой касты — те, у которых по бокам светящиеся оранжевые пятна. Я обходил их стороной. У них есть милая манера — подхватывать человека своим длинным языком, как лягушка муху, поднимать в воздух, и пусть качается, пока не рассмотрят его желтыми глазами размером с блюдце. Это не по мне. Вреда никакого, однако мало удовольствия, когда тебя подвешивает над землей этакая диковина вроде пятиметрового осьминога, стоящего на кончиках щупальцев. Однажды меня прихватили — в Сент-Луисе, очень давно, — и я не спешу пережить подобное ощущение снова.

Оказавшись в Л.-А., я первым делом нашел машину. Всего в двух кварталах от Стены, на бульваре Вэлли, увидел «тошибу эльдорадо» 2031 года, она мне понравилась, так что я определил частоты ее замка, проскользнул внутрь и потратил еще 90 секунд, чтобы ввести в программу управления данные своего обмена веществ. Предыдущий владелец, кажется, был жирный, как бегемот, и к тому же диабетик — невероятный уровень гликогена и ужасающие фосфины.

Неплохой мобильчик, правда, с неважной приемистостью, но чего можно ожидать, если на нашей планете последние автомобили были выпущены в 2034 году? Я распорядился:

— На Першинг-сквер.

У машины была отличная информационная емкость: наверное, около 60 мегабайт. Она сейчас же свернула к югу, нашла старое скоростное шоссе и покатила к центру города. Я собирался между делом поторговать (соорудить две-три индульгенции, чтобы не терять навыка), найти гостиницу, поесть и, возможно, нанять себе кого-нибудь для компании. А затем подумать, что делать дальше. Была зима, лучшее время для жизни в Лос-Анджелесе. Золотистое солнышко и теплый ветер, стекающий из ущелий.

Долгие годы я не бывал на Западном побережье. В основном работал во Флориде, в Техасе, иногда в Аризоне, то бишь на Юге. Терпеть не могу холодов. В Л.-А не появлялся с тридцать шестого года. Порядочный срок, но, возможно, я намеренно держался отсюда подальше. Точно не знаю. От последней поездки в Л. -А. остались тягостные воспоминания. Одна женщина хотела получить индульгенцию, а я продал ей фальшивку. Время от времени приходится обманывать покупателей, иначе окажешься чересчур хорошим, а это опасно, и вот, она была юная, миловидная и так на меня надеялась, а я мог обдурить еще кого-то вместо нее, но поступил так, как поступил. Временами вспоминал об этом, и на душе становилось скверно. Возможно, это и держало меня в стороне от Л.-А, все последние годы.

В центре города, километрах в трех к востоку от большой развязки, движение замедлилось. Может, впереди что-то случилось, может, дорожная застава. Я велел «тошибе» съехать со скоростного шоссе. Понимаете, это скучное и трудное дело — пробираться через дорожный контроль. Хоть я и знаю, что могу обдурить любую программу на контрольном пункте и уж наверняка обману полицейского-человека, но зачем нарываться на неприятности, если их можно миновать?

Я спросил у машины, где мы находимся. На экране появилась надпись: «Аламеда, вблизи от Бэннинга». Пешком до Першинг-сквера далековато. Я вышел из мобиля на Спринг-стрит и распорядился:

— Заберешь меня в восемнадцать тридцать. На углу… Шестой и Хилл.

Машина уехала на стоянку, а я направился к скверу — торговать индульгенциями вразнос.

Хорошему торговцу индульгенциями нетрудно найти покупателей. Их можно определить по глазам: едва сдерживаемый гнев, затаенное негодование. И еще что-то неуловимое — чувствуется, что в человеке остался один-другой лоскут честности, искренности, и это заявляет о себе напрямую. Перед тобой человек, готовый многим рискнуть ради относительной свободы.

Через 15 минут я уже был занят делом.

Первый оказался бывалым серфингистом — выгоревший на солнце парень, грудь колесом. Дело в том, что существа уже 10–15 лет не разрешали серфинга. Выцеживая из моря необходимые им белки, они понаставили неводов для планктона прямо у берегов, от Санта-Барбары до Сан-Диего, так что все местные парни, любители попрыгать по волнам, кипели от злости. А этот человек был сущим дьяволом в своем деле. Стоило на него посмотреть — как он шел через парк, слегка покачиваясь, словно компенсируя неправильности вращения Земли, — и становилось понятно, каков он некогда был на воде.

Парень сел рядом со мной и принялся за свой ленч. Мощные, огрубевшие руки. Строитель Стены. Желваки ходили ходуном — в нем клокотал гнев: еще градус, и вскипит.

Я подтолкнул его к разговору. Да, серфингист. Все ушло, все позади. Вздыхая, он стал рассказывать о легендарных пляжах, где волны свивались в туннели и серфингисты проскакивали их насквозь.

— Трестл-бич, — бормотал он. — К северу от Сан-Онофре. Мы туда пробирались через Кэмп-Пендлетон. Моряки иногда постреливали, просто для предупреждения. Или Холисгер-ранч, рядом с Санта-Барбарой… — Его бледно-голубые глаза затуманились. — Хантингтон-бич. Окснард. Приятель, я побывал везде. — Он взмахнул огромным кулаком. — И теперь эти долбаные существа заграбастали все побережье. Ошалеть можно! Это их собственность, понимаешь? А я, как дурак, буду десять лет строить Стену — уже второй срок, семь дней в неделю!

— Десять лет? — переспросил я. — Поганые дела.

— А у кого дела не поганые?

— Кое-кто откупается.

— Верно.

— Это можно устроить.

Подозрительный взгляд. Неизвестно, кто может оказаться боргманом. Эти вонючие предатели шастают повсюду.

— Как устроить?

— Нужны деньги, — сказал я.

— И торговец.

— Правильно.

— Которому можно доверять.

Я пожал плечами и ответил:

— Тебе придется ему поверить, приятель.

— Да. — Он помолчал. — Я слышал об одном Парне, он купил индульгенцию на три года вместе с пропуском за Стену. Уехал на север, устроился на траулер и зарулил в Австралию, к Большому рифу. Никто не собирается его искать. Он выпал из системы. Просто выпал из их долбаной системы. По-твоему, сколько это стоит?

— Примерно двадцать штук.

— Круто! Полагаешь, так много?

— И я не могу ничего устроить насчет траулера. Будешь сам за себя отвечать, когда окажешься за Стеной.

— Двадцать штук только за то, чтобы выйти за Стену?

— И освобождение от работы на семь лет.

— Мне выпало десять, — пробормотал он.

— На десять не получится. Программа этого не допускает, понимаешь? Но семи достаточно. За это время ты сумеешь убраться так далеко, что они тебя потеряют. Черт побери, хватит времени, чтобы вплавь добраться до твоей Австралии. Спускайся к югу, за Сидней, там нет неводов… Могу я проверить твои активы?

— У меня семнадцать с полтиной. Полторы тысячи живых, остальное под залог. Что можно получить за семнадцать с полтиной?

— Как сказано: пропуск за Стену и освобождение на семь лет.

— Эй, а как же условия сделки?

— Возьму то, что можно получить. Давай сюда свое запястье.

Я нащупал его имплантат — вживленный банк данных — и соединил со своим. Как он и сказал: полторы тысячи в банке и шестнадцать тысчонок залоговых денег. Теперь мы оба пристально смотрели друг на друга. Как я вам говорил, никогда не знаешь, кто окажется боргманом.

— Ты можешь это сделать прямо здесь? В парке? — спросил он.

— Вполне. Откинься и закрой глаза, будто дремлешь на солнышке, Делаем так: сейчас я беру тысячу наличными и пять штук из залоговых прямой долговой распиской. Когда пройдешь за Стену, я получаю пятьсот наличными и еще пять тысяч — плата за безопасность. Остальное будешь выплачивать, где бы ты ни был, по три тысячи в год длюс проценты поквартально. Я все запрограммирую, включая напоминание о сроке выплаты. Твое дело, как устроить себе путешествие, — помни, я делаю индульгенции и пропуска за Стену, и только. Я ведь не бюро путешествий. Договорились?

Он откинул голову, закрыл глаза и проговорил:

— Действуй.

Работа была самая привычная — прямая эмуляция, мой обычный хакере кий прием. Я выудил идентификационные коды серфингиста, под ними вошел в центральный банк данных, отыскал его файлы. Действительно, парень влип — от него ожидался налог на зарплату за десять лет работы на Стене. Я выписал индульгенцию на первые семь лет. По чисто техническим причинам пришлось сохранить запись о трех последних годах, однако через семь лет компьютеры не смогут его отыскать. Кроме того, я выписал парню пропуск за Стену: для этого пришлось присвоить ему новую квалификацию — программиста третьего разряда. Он был совсем не похож на программиста, но электронная охрана Стены ничего не понимает в таких вещах. Итак, я сделал парня членом привилегированной группы, горстки людей, которая может свободно входить в города, обнесенные стенами, и выходить из них, когда пожелает. В обмен на эту маленькую любезность я перевел все, что он накопил за свою жизнь, на разные счета. Частичная оплата сейчас, остальное потом. У парня не оставалось и пяти центов за душой, зато он стал свободным человеком. Не такая уж плохая сделка.

К тому же индульгенция была действующая. Я решил не жульничать здесь, в Лос-Анджелесе. Искупление — сентиментальное, можно сказать, — того, что я сделал с одной женщиной много лет назад.

Понимаете, время от времени абсолютно необходимо выписывать фальшивки. Чтобы не выглядеть чересчур добросовестным, чтобы не дать существам повода открыть на тебя охоту. И нельзя выписывать слишком много индульгенций.

Конечно, я бы мог вообще не возиться с этими индульгенциями. Мог бы просто велеть системе платить мне в год, скажем, 50 или 100 штук и жить себе спокойненько. Но это скука смертная.

Так что я зарабатывал на индульгенциях, но ровно столько, сколько мне нужно на жизнь, и временами оформлял фальшивки, чтобы казаться таким же неумелым, как остальные, — чтобы существа не начали меня выслеживать, фиксируя характерные приемы моей работы. Угрызения совести меня не слишком донимали. В конце концов, это вопрос выживания. Кроме того, большинство индульгентщиков — окончательные мошенники. Со мной, по крайней мере, у вас куда больше шансов получить то, за что вы заплатили.

Следующей была японка классического типа — тонкая, хрупкая куколка. Она столь неистово рыдала, что я было подумал, не переломит ли ее пополам. Седовласый старик в потрепанном деловом костюме (по виду дед этой женщины) пытался ее успокоить. Прилюдный плач — верный показатель, что у человека серьезные неприятности. Я спросил: «Нужна помощь?» Они даже не пытались осторожничать.

Старик оказался отчимом, а не дедом. Ее мужа убили грабители год назад. Она осталась с двумя малышами. Сегодня вытянула уведомление о новой работе. Испугалась, что ее собираются послать на строительство Стены. Конечно, это вполне возможно, назначения сплошь и рядом делаются наобум, но существа не сумасшедшие: какой толк заставлять женщину весом с перышко ворочать каменные блоки? У старика были осведомленные друзья, которым удалось прочесть код на уведомлении. Компьютеры не посылали эту женщину на Стену, нет. Ее послали в Пятый район. И дали классификацию Т. Н. У.

— На Стену было бы лучше, — сказал старик. — Там бы сразу поняли, что она не годится для тяжелой работы, и нашли бы что-нибудь полегче. Но Пятый район… Оттуда живыми не возвращаются.

Я спросил:

— Вам известно, что такое Пятый район?

— Зона медицинских экспериментов… И еще эта пометка, Т. Н. У. Я знаю, зачем ее ставят.

Женщина снова начала плакать. Я не мог ее осуждать. Т. Н. У. означает «тест на уничтожение». Существа хотели установить, сколько работы мы в состоянии выполнить, и решили, что единственный способ — пропускать нас через проверки, показывающие предел физических возможностей.

— Я погибну, — сквозь рыдания кричала она. — А мои дети?

— Вы знаете, что такое индульгентщик? — спросил я у мужчины.

Мгновенная взволнованная реакция: дыхание перебилось, глаза блеснули, голова резко вскинулась. Столь же быстро волнение исчезло, уступив место отчаянию.

— Все они обманщики, — пробормотал он.

— Не все.

— Откуда мне знать? Берут деньги, а взамен — пустышка.

— Вы же знаете, что это неправда. Бывает так, бывает иначе. Словом, за три тысячи долларов я могу убрать Т. Н. У. из ее уведомления. Еще за пять могу сделать освобождение от работы до времени, когда ее дети пойдут в старшие классы.

Сентиментальность. Скидка в 50 процентов — а я даже не проверил его счета. Сначала мне показалось, что этот ее отчим — миллионер. Но тогда бы он добывал индульгенцию, а не сидел в Першинг-сквере.

Он смерил меня долгим, внимательным, недоверчивым взглядом — обывательская практичность взяла свое. Спросил:

— Как нам убедиться в этом?

Можно было ответить, что перед ними король в своей профессии, лучший из всех индульгентщиков, гениальный хакер с магической хваткой, который может войти в любой компьютер и заставить его плясать под свою дудку. И это было бы чистой правдой. Но я сказал одно: они должны решать сами, а я не могу предъявить никаких удостоверений и рекомендаций, но, если он пожелает, могу все сделать, хотя, с другой стороны, мне все равно, если его дочь останется при своем Т. Н. У.

Они отошли в сторону и минуту посовещались. Вернулись. Он молча отвернул рукав и подставил свой имплантат. Я проверил его кредитный счет: 30 штук. Восемь переправил на свои счета — половину на счет в Сиэтле, половину на лос-анджелесский. Затем взял запястье женщины — оно было не толще двух моих пальцев, — вошел в ее компьютер и внес туда индульгенцию, которая спасала ей жизнь. Для пущей уверенности дважды проверил надежность записи — ведь можно обмануть клиента совершенно случайно. Правда, со мной такого еще не бывало, но я не хотел, чтобы эта клиентка стала первой.

— Уходите, — сказал я. — Поезжайте домой. Ваши ребятишки проголодались.

— Если бы я могла вас отблагодарить…

— Мой гонорар уже в банке. Уходите. Если повстречаемся, не здоровайтесь.

— Это сработает? — спросил старик.

— Вы сказали, у вас есть друзья, которые кое-что могут. Обождите семь дней, затем сообщите в банк данных, что дочь потеряла уведомление. Получите новое и попросите своих приятелей его декодировать. Тогда и убедитесь.

Думаю, он не поверил. Думаю, он был почти уверен, что я отжулил четверть того, что старик накопил за долгую жизнь. Его глаза сверкали ненавистью. Что ж, мне не привыкать. Через неделю узнает, что я действительно спас жизнь его падчерице, и рванет в сквер, чтобы извиниться за свое гнусное отношение ко мне. Но тогда я буду уже не здесь, а далеко-далеко.

Они потащились к восточному выходу из парка, раза два останавливались и оглядывались, словно я мог обратить их в соляные столбы.

Этих заработков мне должно было хватить на неделю, которую я собирался провести в Л.-А. Однако я стал оглядываться, надеясь подработать еще немного. И зря.

Этот клиент был настоящей серой мышкой — из тех людей, которых вы ни за что не выделите в толпе: серые редеющие волосы, кроткая, извиняющаяся улыбка. Но в глазах некое сияние. Не помню, то ли он первым заговорил со мной, то ли я с ним, но и минуты не прошло, как мы стали обиняками прощупывать друг друга. Он сказал, что живет в Сильвер-Лейк. Я ответил безразличным взглядом. Откуда мне знать всю эту кучу лос-анджелесских пригородов? Он добавил, что приехал, чтобы встретиться кое с кем в доме правительства на Фигероа-стрит. Очень хорошо: видимо, подает апелляцию. Клиент?

Затем он пожелал узнать, откуда я прибыл.

— Путешествую, — сообщил я. — Ненавижу сидеть на одном месте.

Чистая правда. Мне необходимо пиратствовать, иначе я рехнусь, но если стану работать в одном месте, то фактически приглашу полицию выйти на мой след, и тогда все, мне конец. Этого я ему не сказал. Ответил:

— Приехал из Юты вчера вечером. До того был в Вайоминге. Может, поеду в Нью-Йорк. — И то, и другое, и третье было ложью.

Он взглянул на меня так, словно я собрался на Луну. Здешние не часто выбираются на восток. В наше время большинство никуда не ездит.

Зато он понял, что у меня есть пропуск либо я могу каким-то образом получить его. Именно это он и хотел вызнать. Минуты не прошло, а мы уже приступили к делу.

Он сказал, что вытянул новое направление на работу — шесть лет, мелиорация соляных залежей около Моно-Лейка. Народ мрет, как мухи.

Чего он хочет? Направления в пристойное место вроде Отдела эксплуатации и развития, непременно внутри Стены, предпочтительно в каком-нибудь округе у океана, где воздух чист и прохладен.

Я назвал цену, и он без колебаний согласился.

— Давайте свое запястье, — велел я.

Он протянул мне правую руку, вверх ладонью. Пластинка имплантата у него была установлена на обычном месте — бледно-желтая, но более округлая и с чуть более гладкой поверхностью, нежели стандартные. Я не придал этому значения. Приложил свою руку к его руке, как делал тысячу раз до того. Запястье к запястью, контактная зона к контактной зоне. Наши биокомпьютеры соединились, и я мгновенно понял, что попал в беду.

Люди имплантировали биокомпьютеры лет 40 назад — во всяком случае, задолго до вторжения существ, и большинство принимает их как данность, вроде следов от прививок оспы. Используют компьютеры в тех целях, для которых они предназначены, и секунды лишней о них не думают. Для обычных людей биокомпьютер всего лишь бытовой инструмент, вроде ложки или лопаты. Надо иметь психологию хакера, чтобы превратить свой биокомпьютер в нечто большее. Поэтому, когда явились существа, и подмяли нас, и заставили возводить стены вокруг наших городов, люди в большинстве повели себя просто как овцы, как стадо — позволили себя огородить и веж-ливенько оставались внутри ограды. Теперь свободно передвигаться можем только мы, хакеры; только мы умеем манипулировать большими компьютерами, с помощью которых нами управляют существа. Нас немного. И я сразу определил, что попался на удочку хакера.

В самый момент контакта он ворвался в меня, словно ураган.

По силе сигнала я понял, что встретился с чем-то особенным. А главное, он и не собирался покупать индульгенцию. Он искал дуэли. Хотел показать новому мальчику, какие фокусы знают в этом городе.

Никогда еще ни одному хакеру не удавалось со мной совладать. Ни разу. Мне было жаль этого парня, но не слишком.

Он бабахнул в меня пакетом сигналов — закодированных, но простых, — определяя мои параметры. Я перехватил сигналы, запомнил и прервал его. Теперь моя очередь запустить проверку. Пусть он посмотрит, кого пытается одурачить, Но едва я начал процедуру, как он заткнул меня. Такого еще никогда не случалось. Я взглянул на него с некоторым уважением.

Обычно любой хакер оценивал мой сигнал за первые же 30 секунд и прерывал состязание. Ему становилось понятно, что продолжать незачем. Но этот парень либо не сумел оценить меня, либо ему было наплевать, кто я такой. Поразительно! И поразительные штуки он пустил в ход.

Принялся прямо за дело, по-настоящему пытаясь взорвать мою систему. Поток сигналов хлынул в меня, прямо в гигабайтную зону.

ДКОСТЛЬ АБ МАРКЕР. ЧДНВШИ ИЗУМЛГР.

Я парировал и ударил вдвое сильнее.

МАКСЛЯГУШ. МИНХИТР НАБЛДТ ДКОСТЛЬ.

Он ничего не имел против.

МАКСДОЗ НПАКЕТ.

МПАКТ.

ПРЕПАК.

НЕПАК.

Ничья. Парень все еще улыбался. Ни капельки не вспотел. В нем появилось что-то жуткое. Странное. И я внезапно понял: это хакер-боргман. Работает у существ, прочесывает город, ищет вольных стрелков вроде меня. Хотя он и был мастером, настоящим мастером, я его презирал. Хакер, ставший боргманом… По-настоящему гнусный тип. Надо его осадить. Прикончить. В жизни не испытывал такой ненависти.

Но я ничего не мог с ним поделать.

И это я — владыка информации, мегабайтное чудище! Всю свою жизнь мне не составляло труда свободно плавать по миру, закованному в цепи, и открывать любой замок. И сейчас из меня вил веревки этот серенький. Он парировал любой мой удар и давал все более причудливые ответы. Использовал алгоритмы, с которыми я прежде не сталкивался; их едва удавалось распутывать. Скоро я перестал понимать, что он со мной делает, не говоря уже о том, как надо защищаться. Да что там — я едва мог пошевелиться.

Он неотвратимо толкал меня к крушению.

— Кто ты?! — завопил я.

Он только рассмеялся.

И продолжал лить в меня это. Оно грозило целостности моего имплантата, проникало на микроскопический уровень, атаковало сами молекулы. Сковыривало оболочки электронов, меняло заряды, уродовало валентности, превращало мои сети в желе. Компьютер, вживленный в мозг, представляет собой множество органических молекул. Но и мозг построен из них же. Если боргман будет продолжать, полетит мой компьютер, за ним последует мозг, и остаток жизни я буду пускать слюни в желтом доме.

Это не было спортивным состязанием. Дело шло к убийству.

Я бросился за резервами, пустил в ход все доступные мне защитные средства. В жизни их не использовал, но они были на месте и утихомирили его. На момент он перестал лупить меня и даже отступил, и я смог вздохнуть и подготовить несколько защитных комбинаций. Но прежде чем смог их запустить, он снова сшиб меня и опять потащил к обрыву.

Что-то невероятное!

Я заблокировал его. Он вернулся. Я врезал наотмашь — он направил удар в какой-то нейтральный канал и там загасил.

Еще удар. И снова полная блокада.

А затем уже он врезал мне: я полетел кувырком и едва смог собрать себя из кусочков, когда оставалось три наносекунды до края пропасти.

Я начал готовить новую комбинацию. Но в это же время разбирался в тонусе его информационного багажа и обнаружил абсолютную и холодную уверенность. Он был готов к любому моему ходу. Среднее между простой уверенностью в себе и совершенной самоуверенностью.

Вот что получалось: я был способен не давать ему разрушить меня, но с отчаянными усилиями. Взять его самого за глотку не мог. Казалось, у него неистощимые ресурсы. Он был неутомим. Он спокойно принимал все, что я мог выдать, и колотил меня сразу с шести сторон.

Впервые до меня дошло, как чувствовали себя хакеры, которых я мутузил. Некоторые, наверное, воображали себя настоящими боевыми петухами, пока не нарывались на меня. Тяжело проигрывать, когда думаешь, что ты мастер. Когда знаешь, что ты мастер. Людям такого сорта, если они проигрывают, приходится перепрограммировать все свое восприятие Вселенной.

У меня были две возможности. Сражаться, пока не кончатся силы и он не меня добьет. Или сдаться сразу. В конце концов, ведь все сводится к «да» или «нет», к единице и нулю, не правда ли?

Я глубоко вздохнул. Уставился в пропасть. И сказал:

— Ладно. Я проиграл. Сдаюсь.

Оторвал свое запястье от его руки, согнулся и рухнул наземь. Меня трясло. Через минуту подскочили пятеро легавых и скрутили меня, как индейку. Руку с имплантатом оставили вне упаковки — с браслетом безопасности на запястье, словно боялись, что я начну вытягивать информацию прямо из воздуха.

Место, куда меня отвезли, — здание на Фигероа-сгрит, черного мрамора, в 90 этажей, — было домом марионеточного городского правительства. Наплевать. Я впал в оцепенение. Хоть в канализацию спускайте, мне наплевать. Повреждений я не получил (автоматический контроль системы работал, все в норме), но оскорблен был невыносимо. Чувствовал себя сокрушенным. Уничтоженным. Хотел только одного: узнать имя хакера, который со мной расправился.

В здании на Фигероа-стрит помещения высотой в шесть метров, так что существа могут свободно ходить по всем комнатам. В такой кубатуре голоса людей реверберировали, как в пещере. Легавые посадили меня в коридоре, по-прежнему связанного, и куда-то надолго ушли. Неясные звуки прокатывались по длинному коридору. Хотелось от них спрятаться. Мозг буквально саднило. Вибраций я нахватался выше крыши.

Временами через холл парами проходили существа, огромные, как башни. Громко переговариваясь, шли с обычной своей странной грацией на кончиках щупальцев. За ними семенила небольшая свита из людей, которых они, как всегда, полностью игнорировали. Они знали, что мы обладаем разумом, но не снисходили до разговоров с нами. Переговоры поручали своим компьютерам — через интерфейс Боргмана, продавшего нас всех… чтоб его сигнал навсегда заглох! Да, они все равно покорили бы нас, но Боргман невероятно облегчил задачу, показав им, как соединять наши малые биокомпьютеры с их огромными машинами. Могу поспорить, он даже гордился собой: хотел убедиться, что его изобретение работает, и плевать ему на то, что он продал нас в вечное рабство.

До сих пор никто не представляет себе, зачем явились существа и чего они хотят. Они здесь, и все тут. Осмотрелись. Покорили. Реорганизовали. Заставили нас работать — выполнять чудовищную и непостижимую задачу. Как в дурном сне.

И не находилось никакого способа от них защититься. Поначалу мы петушились, хотели начать партизанскую войну и вымести мерзавцев с планеты, но скоро стало понятно, что надежды нет, что они нас подмяли. Не осталось людей, имевших хотя бы видимость свободы, кроме горстки хакеров. Но у нас не хватало куража для серьезного бунта. Мы чувствуем себя триумфаторами уже потому, что можем прокрадываться из города в город, не нуждаясь в разрешении.

Похоже, для меня это время кончилось. Но в тот момент я чихать на все хотел. Все еще пытался сообразить, как вышло, что меня побили. Не оставалось во мне мегабайтов, чтобы разработать программу для предстоящей жизни.

Кто-то спросил:

— Где индульгентщик?

— Вот он.

— Она хочет его видеть. Немедленно.

Рука на моем плече. Мягкий толчок, приказ:

— Вставай, приятель.

Я прошаркал по коридору к огромной двери, ведущей в гигантский кабинет с таким высоким потолком, что любому существу не пришлось бы пригибаться. В дальнем конце за широким столом сидела женщина в черном шитье. В этой колоссальной комнате стол казался игрушечным. И женщина казалась игрушкой. Полицейские оставили меня наедине с ней. Я был так обмотан, что не представлял для нее опасности. Она спросила:

— Джон Доу?

Я стоял посреди комнаты.

— Для программы привратника не имеет значения, какое имя я назвал.

— Итак, вы ввели стражу в заблуждение. Должна вас предупредить, вы находитесь под следствием.

— Вам известно все, что я могу рассказать. Ваш боргман-хакер поплавал в моих мозгах.

— Будет лучше, если вы согласитесь сотрудничать. Человека, назвавшегося именем Джон Доу, обвиняют в незаконном входе в город, незаконном использовании транспортного средства и незаконном пользовании интерфейсами. Хотите сделать заявление?

— Нет.

— Вы отрицаете свою торговлю индульгенциями?

— Не отрицаю и не подтверждаю. Какой смысл?

— Посмотрите на меня, — сказала она. В ее голосе была странная взвинченность, — Мы знаем, что вы индульгентщик. И я знаю, кто ты такой. Ты…

И она назвала имя, которым я очень давно не пользовался.

Я смотрел на нее. Таращился. Тяжко было поверить в то, что я видел. Воспоминания обрушились, затопили. Мысленно я редактировал ее лицо — где-то убрал несколько морщинок, поубавил немного плоти в нескольких местах, а кое-где добавил. Снимал годы, как одежду.

— Да, — проговорила она, — Именно так. Это я.

У меня отвисла челюсть. Это было хуже, чем нападение хакера. Гораздо хуже.

— И вы на них работаете? — спросил я.

— Индульгенция, которую ты мне продал, никуда не годилась. Ты ведь это знал? В Сан-Диего меня ждал один человек, но когда я попыталась пройти за Стену, меня тут же схватили. Я просто визжала. Готова была тебя убить. Ведь я должна была уехать в Сан-Диего, мы собирались пробраться на Гавайи в его лодке.

— Я не знал насчет парня в Сан-Диего.

— С какой стати? Тебя это не касалось. Ты взял деньги за индульгенцию. Мы заключили сделку.

У нее были серые глаза с золотыми искорками. Больших усилий стоило смотреть в эти глаза.

— Все еще хотите меня убить? — спросил я. — Сейчас?

— Нет и нет, — ответила она и снова назвала меня по имени. — Сказать не могу, как я удивилась, когда тебя ввели. Мне доложили: индульгентщик, Джон Доу. Торговцы индульгенциями — это мой отдел. Их всех приводят ко мне. Когда-то давно я все думала, что будет, если притащат тебя, но потом сообразила: нет, невозможно, он за миллион миль и никогда сюда не вернется. Но вот они приводят Джона Доу, и я вижу тебя.

Я спросил:

— Вряд ли вы поверите, но я чувствовал себя виноватым. Вы точно не поверите. Но это правда.

— Убеждена, что ты терпел нескончаемые муки…

— Поверьте, пожалуйста. Верно, я многих людей обманывал, иногда жалел их, иногда — нет, но вас я забыть не мог. Это правда.

Она задумалась. Не знаю, поверила ли она мне хоть на долю секунды, но задумалась — я это видел. Потом спросила:

— Почему ты это сделал?

— Я обманываю людей потому, что не хочу казаться совершенством. Выдаешь индульгенцию, и каждый раз идет молва. Постепенно ты становишься известен. О тебе узнают повсюду, и раньше или позже существа тебя хватают. Так что я постоянно делал кучу фальшивок. Говорил людям: сделаю все, что смогу, но не даю никаких гарантий — иногда не срабатывает.

— Ты сознательно меня обманул.

— Да.

— Так я и думала. Ты выглядел таким спокойным. Настоящий профессионал. Мастер. Уверена была, что индульгенция действующая. Представить не могла, что она не сработает. Но у Стены меня схватили. И я подумала: этот подонок меня продал. Он слишком хорош для того, чтобы обмишулиться. — Она говорила спокойным тоном, но в глазах все еще был гнев, — Ты что, не мог обжулить еще кого-нибудь? Почему выбрал меня?

Я долго смотрел на нее. Потом ответил:

— Потому что я вас любил.

— Чушь. Ты меня совсем не знал. Я была случайным человеком, который тебя нанял.

— Именно так. Но я вдруг размечтался — безумные фантазии насчет вас, неизвестно откуда они взялись, я был готов перевернуть свою чудесную, благоустроенную жизнь ради вас, а вы видели только исполнителя. Я не ведал о парне в Сан-Д ие-го. Знал только, что я вас хочу. Или, по-вашему, это не любовь? Ладно, называйте по-другому, как понравится. До тех пор я не позволял себе таких чувств. Думал, это неумно: связывает по рукам и ногам, риск слишком велик. Но увидел вас, поговорил с вами немного и подумал, что между нами может что-то возникнуть; я стал меняться, я подумал: да, да, пусть случится на этот раз, все может быть по-иному на этот раз. А вы ничего не видели, ничего — только лепетали, как важна для вас индульгенция. Потому я вас обманул. Но потом подумал: Господи, я загубил эту девочку, и всего лишь потому, что вышел из себя, а сделать-то было нужно какой-то пустяк. И с тех пор все время… Конечно, вы не верите. Я же не знал насчет Сан-Диего. Из-за этого мне еще хуже.

Она ни слова не проронила в ответ, молчание становилось невыносимым. Так что через секунду я попросил:

— Ответьте мне на один вопрос. Этот парень, что разделался со мной на Першинг-сквере. Кто он такой?

Она сказала:

— Никто.

— Что это значит?

— Он не «кто». Он — «что». Это андроид, мобильное устройство для ловли индульгентщиков, напрямую соединенное с большим компьютером существ в Калверт-сити. Новые устройства, мы выпускаем их в город.

— Вот как…

— В отчете сказано, что ты задал ему трепку.

— Скорее, наоборот. Чуть мозги мне не расплавил.

— Ты пытался выпить море через соломинку. И было похоже, что тебе это удастся. Наверное, ты действительно хороший хакер.

— Почему вы пошли на них работать? — спросил я.

Она пожала плечами.

— На них работают все. Кроме таких, как ты. Ты взял все, что у меня было, и не дал мне индульгенции. Что мне оставалось делать?

— Понимаю.

— Это не такая уж плохая работа. По крайней мере, не работа на Стене. И не отослали на Т. Н. У.

— Да, — сказал я. — Наверное, неплохое занятие — если вы согласны работать в комнате с высоким потолком… Значит, вот что ожидает меня? Пошлют на Т. Н. У.?

— Не будь дураком. Ты слишком ценный работник.

— Для кого?

— Систему надо постоянно совершенствовать. Ты это знаешь лучше, чем любой из них. Будешь работать на систему.

— Й вы думаете, я соглашусь стать боргманом? — изумленно спросил я.

— Тогда Т.Н. У.

Я умолк. Ее предложение — полная ерунда. Они будут ослами, если доверят мне хоть какую-нибудь ответственную работу. И окончательными ослами, если подпустят меня к своему компьютеру.

— Хорошо. Я буду работать. При одном условии. Позвольте мне сыграть еще раз с этим вашим андроидом. Мне надо кое-что проверить. А потом можем обсудить, для какой работы я больше подойду.

— У тебя не такая ситуация, когда можно выдвигать условия.

— И все же это моя ситуация. То, что я делаю с компьютерами… называйте это творчеством. Вы не заставите меня делать подобную работу против моей воли.

Она обдумала мой ответ.

— Зачем тебе это нужно?

— Меня никто не мог одолеть. Хочу попробовать еще раз.

— Но зачем?

— Давайте вашего андроида, и я покажу зачем.

Она уступила. Может быть, из любопытства, может, по другой причине. Словом, она соединилась с компьютером, — не прошло и минуты, как привели андроида, с которым я состязался в парке. Или другого с такой же физиономией. Он оглядел меня с симпатией, но без малейшего интереса.

Кто-то вошел, снял с моего запястья браслет безопасности и удалился. Женщина проинструктировала андроида, он подставил мне запястье. Мы вошли в контакт, и я сразу прыгнул в глубину.

Меня шатало и качало, я был изрядно помят, но знал, чего хочу, и знал, что должен действовать быстро. Задача: полностью игнорировать андроида — он был просто терминалом, прибором — и прорваться к тому, что помещалось за ним. Так что я обошел собственную программу андроида, она была толковая, но поверхностная. Миновал ее, пока андроид строил свои комбинации, нырнул в глубину, мгновенно ушел с уровня внешнего устройства на уровень большой машины и сердечно пожал лапу главного компьютера, что в Калверт-сити.

Господи, вот было удовольствие!

Там восседала сама власть, все эти миллионы мегабайтов, и я в них ворвался! Конечно, я чувствовал себя мышью, оседлавшей слона. Но вышло здорово. Может, я и был мышью, но она попала на роскошные гонки. Я вцепился покрепче и летел вместе с ураганным ветром.

И на лету обеими руками отрывал от компьютера Куски и разбрасывал в стороны.

Я не заметил, как прошла добрая десятая часть секунды. Так огромна была эта штуковина. Я был в ней и выхватывал большие блоки информации, радостно выдергивал и раздирал. А машина не замечала этого, потому что самый замечательный компьютер все-таки ограничен скоростью света, сигнал не может идти быстрей чем 300 ООО километров в секунду, так что минует порядочное время, пока колокол тревоги пройдет по всем нейронным каналам. Эта была громадная штуковина. Я сказал — мышь на слоне? Нет, больше похоже на амебу, оседлавшую бронтозавра.

Один бог знает, сколько вреда я смог причинить. Конечно, защитные цепи сработали. Внутренние ворота захлопнулись, чувствительные области закрылись, и слон с величайшей легкостью сбросил меня со спины. Не было ощущения, что заготовлена ловушка, так что я спокойно вышел на свободу.

Андроид рухнул на ковер. Теперь это была пустая оболочка.

На стене кабинета вспыхивали огни.

Женщина была в смятении.

— Что ты натворил?

— Одолел вашего андроида. Это оказалось нетрудно, поскольку я знал, кто он такой.

— Ты повредил главный компьютер!

— На самом деле — нет. Просто малость пощекотал. Он удивился, когда понял, что я в нем орудую, вот и все.

— Тогда вопрос: почему ты не испортил его? Почему не сокрушил программы?

— Вы думаете, я способен на такие вещи?

Она изучающе посмотрела на меня.

— Думаю, да.

— Ну, может, и так. Или не так. Но понимаете, я не борец со злом. Мне нравится мой образ жизни. Это тихая жизнь. Я не затеваю революций. Если мне хочется фокусничать, я это делаю — но в меру. И существа даже не знают обо мне. Но если я всуну палец куда не надо, они мне палец откусят… Так что я ничего не делал.

— Но можешь сделать, — проговорила она.

Мне стало неуютно.

— Не понимаю — о чем вы? — спросил я неуверенно.

— Тебе не нравится риск. Ты не хочешь находиться под подозрением. Но если мы отберем у тебя свободу, привяжем к Л.-А. и заставим работать, какого дьявола тебе останется терять? Тогда ты и ввяжешься. Начнешь фокусничать во имя добра. — Некоторое время она молчала. — М-да. Это реальный вариант. Теперь я понимаю, что у тебя есть такие возможности и здесь ты сумеешь их использовать.

— Что?

— Ты так поработаешь с их компьютером, что существам придется начинать все сначала. Разве я не права?

Она видела меня насквозь. Я не ответил. А она продолжала:

— Но я не дам тебе такой возможности. Я не сумасшедшая. Здесь не будет никаких революций, и я не собираюсь становиться героиней, а ты не годишься в герои. Теперь я в тебе разобралась. С тобой опасно связываться. Если тебя задеть, ты непременно возьмешь реванш, не думал о том, какую беду принесешь другим. Ты можешь испортить компьютер, но тогда существа на нас напустятся и нам будет еще тяжелей, чем сейчас. Все будут страдать, но тебя это не затронет. Нет, нет… Моя жизнь не так ужасна, чтобы я позволила тебе ее перевернуть. Однажды ты это сделал. С меня хватит, — Она твердо смотрела мне в глаза, и казалось, ее гнев улетучился, осталось только презрение, — Ты можешь подключиться еще раз и устроить фокус с записью о твоем аресте? Стереть ее?

— Да.

— Сделай это. И уходи. Убирайся ко всем чертям, и быстро.

— Это серьезно?

— Вполне.

Я покачал головой. Все понятно. Я знал, что одновременно победил и потерпел поражение. Она нетерпеливо махнула рукой, словно отгоняла муху.

Я ощущал себя совсем маленьким. Кивнул и пробормотал:

— Хочу сказать… Ну, насчет того, как я жалею о том, что натворил, — все это правда. До последнего слова.

— Может, и так. Слушай, отключайся и двигай отсюда. Из этого здания. Из города. И по-настоящему быстро.

Я порылся в уме — что бы еще сказать, но ничего не отыскал. Подумал: уходи, если получил шанс. Она протянула мне руку, и я соединился с ее имплантатом. Когда наши запястья соприкоснулись, она задрожала. Совсем немного, но я это почувствовал. Думаю, теперь буду чувствовать каждый раз, когда замыслю обман, — каждый раз. Кого бы ни решил обжулить.

Вошел, отыскал запись об аресте Джона Доу, уничтожил. Затем раскрыл ее файл государственного служащего, повысил ее в должности на два разряда и удвоил жалованье. Не такая большая компенсация. Но, черт побери, большего сделать я не мог. Затем уничтожил свои следы и вышел из программы:

— Все в порядке. Сделано.

— Прекрасно, — сказала она и вызвала своих легавых.

Передо мной извинились за неверную идентификацию, вывели из здания и выпустили на Фигероа-стрит. Наступил вечер, темнело, воздух стал холодным. Зима есть зима, хоть она в Лос-Анджелесе — на свой лад. Я подошел к уличному терминалу, вызвал «тошибу» со стоянки. Через десяток минут машина прикатила, и я велел держать на север. Ехал медленно — час пик, обычные дела, — но сейчас это оказалось к месту. Приехал к Стене, к воротам Сильмар, километрах в 80 от города. Привратник спросил, как меня зовут.

— Ричард Роу, — сказал я. — Бета Пи Эпсилон, десять-четыре-три-два-четыре-икс, место назначения Сан-Франциско.

В Сан-Франциско зимой сильные дожди. Но город все равно чудесный. В это время года я предпочел бы Лос-Анджелес, но черт с ним. Никому не удается постоянно все делать по-своему. Ворота отворились, и «тошиба» покатила за Стену. Это было просто. Все равно что сказать «Бета Пи».

Слоны Ганнибала

© Перевод Б. Жужунавы

День, когда пришельцы приземлились в Нью-Йорке, — это, конечно, пятое мая 2003 года. Такие исторические даты помнят все: 4 июля 1776 года, 12 октября 1492 года и — ближе к тому, о чем мы говорим, — 7 декабря 1941 года[34]. К моменту вторжения я работал на «Метро-Голдвин-Майер» и Си-би-эс, был женат на Элейн и жил на Восточной Тридцать шестой улице в одной из первых «складных» квартир: одна комната днем и три ночью, кошмар за три тысячи семьсот пятьдесят долларов в месяц. Нашим соседом во времени и пространстве был деятель шоу-бизнеса по имени Бобби Кристи. Он работал с полуночи до рассвета — очень удобно для всех заинтересованных лиц. Каждое утро перед тем, как мы с женой уходили на службу, я нажимал кнопку, стены раздвигались, пятьсот квадратных футов нашей квартиры разворачивались и на следующие двенадцать часов оказывались в распоряжении Бобби. Элейн этого терпеть не могла.

— Это невыносимо — вся чертова мебель на рельсах! — говорила она. — Я не привыкла так жить.

Из-за смещающихся стен мы каждое утро находились на грани развода. В остальном наш брак тоже не походил на крепкий союз. Думаю, раздвижная квартира стала последней каплей: с таким объемом нестабильности Элейн не смогла справиться.

Утро того дня, когда появились пришельцы, я потратил на обмен и пересылку данных в Акрон, Огайо, и Коломбо, Шри-Ланка. Помнится, речь шла об «Унесенных ветром», «Клеопатре» и ретроспективе Джонни Карсона[35]. Потом, как всегда по понедельникам, я отправился в парк на свидание с Марантой. К тому моменту мы с Марантой уже шесть месяцев были любовниками. В Беннингтоне она жила с Элейн в одной комнате и вышла замуж за моего лучшего друга Тима; можно сказать, мы были обречены стать любовниками. Такие вещи случаются сплошь и рядом. По понедельникам и пятницам мы, если позволяла погода, романтически обедали в парке, а каждую среду в течение девяноста минут оттягивались до полного изнеможения в комнатушке моего кузена Николаса на дальнем конце Вест-сайда, на перекрестке Тридцать девятой и Кох-Плаза. Я был женат три с половиной года и впервые завел интрижку на стороне. Все, что происходило между Марантой и мной, казалось самым важным событием в обозримой вселенной.

Стоял один из тех чудесных, золотисто-голубых, жизнерадостных дней, какие Нью-Йорк иногда дарит в мае, словно приоткрывает окошко между сезонами мерзкого холода и липкой жары. Я шагал в сторону парка по Седьмой авеню с песней в сердце и бутылкой охлажденного шардоне в руке, лелея мысли о маленькой круглой груди Маранты. Однако постепенно я осознал, что впереди нарастает какой-то шум.

Я слышал завывания сирен и автомобильные гудки — не обычные ежедневные, которые как бы спрашивают: «Ну когда же мы тронемся с места?» — а особые, ритмичные, словно восклицающие: «Ох, ради Христа, что там такое теперь?» В душе шевельнулся страх. По Седьмой авеню навстречу мне мчались люди с обезумевшими лицами, как будто из обезьянника в Центральном парке только что вырвался Кинг-Конг и теперь гнался за ними. А другие бежали в противоположном направлении — в сторону парка, как будто им абсолютно необходимо увидеть то, что там происходит. Ну, вы понимаете, таковы жители Нью-Йорка.

Маранта обычно ждала меня около пруда; сейчас складывалось впечатление, что именно там и происходит заваруха. Перед моим мысленным взором мелькнул образ: я карабкаюсь по стене Эмпайр-стейт-биддинга[36] — или, по крайней мере, по стене Эману-Эль[37],— чтобы вырвать Маранту из лап огромной обезьяны. Гигантский зверь останавливается, осторожно опускает ее на ненадежный край, свирепо смотрит на меня, яростно колотит себя в грудь… «Конг! Конг! Конг!»

Я преградил путь одному из бегущих из парка и спросил:

— Что, черт побери, происходит?

Это был мужчина в костюме и при галстуке, с вытаращенными глазами и одутловатым лицом. Он замедлил движение, но не остановился. Я подумал, что он вот-вот собьет меня с ног.

— Вторжение! — завопил он. — Твари из космоса! В парке!

Тут мимо пробежал другой, на вид деловой человек, тащивший по портфелю в каждой руке.

— Полиция уже там! — прокричал он. — Они блокируют район!

— Вот дерьмо, — пробормотал я.

Я мог думать лишь о Маранте, о нашем пикнике, солнечном свете, шардоне — и о разочаровании.

«Что за чушь собачья! — вот так я думал. — Почему, к дьяволу, они не могли появиться во вторник?»

Когда я добрался до конца Седьмой авеню, полиция с помощью силового поля перекрыла вход в парк. Вдоль южного края от Плаза до площади Колумба стояли машины с сиренами и мигалками, чрезвычайно затруднявшие дорожное движение.

— Но мне обязательно нужно найти свою девушку! — выпалил я. — Она ждет меня в парке.

Коп пристально посмотрел на меня. Его холодные серые глаза, казалось, говорили: «Я честный католик и не собираюсь потворствовать твоим внебрачным связям, богатенький безнравственный ублюдок!» Но вслух он ответил мне:

— Через силовое поле вам не пройти, мистер. И поверьте, вам совсем не понравится то, что сейчас происходит в парке. Не беспокойтесь о вашей девушке. Парк очистили от всех человеческих существ.

Именно так он и выразился — «от всех человеческих существ». Какое-то время я в ошеломлении бродил вокруг, но в конце концов вернулся в офис и нашел там сообщение от Маранты. Оказывается, она покинула парк, как только началась эта заваруха. Славная шустрая Маранта. Она понятия не имела, что происходит, хотя все выяснила, как только оказалась в своем офисе. Она просто почувствовала — что-то назревает — и убралась подальше. Мы договорились встретиться в половине пятого в баре «Рас тафари». Это одно из наших местечек на углу Двенадцатой и Пятьдесят третьей.

Начало вторжения заметили семнадцать человек. Вообще-то на полянке в момент появления пришельцев людей было больше, но многие не обратили внимания на происходящее. По словам очевидцев, все началось со странного бледно-голубого мерцания на высоте примерно тридцать футов над землей. Это мерцание быстро вращалось, словно вода, утекающая в водосток. Потом подул легкий ветерок, становившийся все сильнее. Он срывал с людей шляпы и носил их по спирали над бледно-голубым воздушным водоворотом. Одновременно возникло чувство усиливающегося напряжения, будто вот-вот что-то должно было произойти. Все это продолжалось около сорока пяти секунд.

Потом послышались звуки — хлопок, свист и тяжелый удар; по словам очевидцев, именно в такой последовательности. И мгновенно возник космический корабль пришельцев, по форме напоминавший яйцо. Он парил — как и в следующие двадцать три дня — на высоте примерно полдюйма над свежей весенней травой Центрального парка. Незабываемое зрелище: гладкая серебристая оболочка, странный угол наклона от широкой верхушки к узкому днищу, еще более странные, вызывающие беспокойство иероглифы на боках — они неясным образом ускользали от взгляда, если смотреть на них чуть дольше одного короткого мгновения.

Открылся люк, и оттуда вышли пришельцы — около дюжины. Или, скорее, выплыли. Как и корабль, они никогда не соприкасались с землей.

Выглядели они… странно. Чрезвычайно странно. У них имелась единственная овальная нижняя конечность толщиной около пяти дюймов и диаметром в ярд, скользящая над землей. На этом широком основании держалось тело, похожее на привязанный воздушный шар. Ни рук, ни ног, ни какой-либо различимой головы — лишь широкая верхушка в форме купола, сужающаяся к нижнему концу, который напоминал прикрепленную к «ноге» веревку. Бледно-лиловая кожа гладкая, с металлическим отливом. Время от времени на теле появлялись пятнышки вроде глаз, но они быстро исчезали. Никаких ртов. Казалось, что существа стараются не касаться друг друга при движении.

Первое, что они сделали, — поймали шесть белок, трех бродячих собак, подобрали мяч для софтбола и пустую детскую коляску. Что они творили дальше, не узнает никто и никогда — свидетелей не было. Парк мгновенно опустел, полиция быстро приехала и установила заграждение. На протяжении трех часов поляна оставалась в полном распоряжении пришельцев. Потом туда послали целую сеть летающих камер-шпионов, и они успели кое-что снять для вечерних новостей, пока пришельцы не поняли, что это такое, и не сбили их. На экране можно было увидеть, как призрачно светящиеся существа бродят в радиусе около пятисот ярдов вокруг своего корабля и собирают газеты, автоматы для продажи безалкогольных напитков, забытые предметы одежды и что-то еще — по общему мнению, более всего напоминающее зубные протезы. Добычу они помещали в нечто вроде подушки из мерцающей материи той же текстуры, что и их тела, и вместе с грузом она сразу уплывала к люку корабля.

Когда я пришел в бар, люди там сгрудились у стойки, отчаянно пили и таращились на экран. Видеосъемку пришельцев крутили снова и снова. Маранта была уже там. Глаза ее сияли. Она страстно прижалась ко мне.

— Господи, — воскликнула она, — это ли не чудо! Марсиане здесь. Или откуда они там… Давай-ка выпьем за марсиан.

Мы выпили, и немало, нужно признать. Тем не менее я каким-то образом прибыл домой к семи, как положено. Наша квартира все еще имела конфигурацию однокомнатной, хотя, согласно контракту с Бобби Кристи, стены следовало сдвигать в половине седьмого. Элейн категорически отказывалась делать это сама. По-моему, она боялась, что допустит какую-нибудь ошибку и стены раздавят ее. Ну или вроде того.

— Слышал? — спросила она. — Про пришельцев?

— Я был недалеко от парка во время ланча, — ответил я. — Когда это случилось, я шел в ту сторону.

Она широко распахнула глаза.

— Значит, ты видел, как они приземлились?

— Хотелось бы. Но когда я подошел ко входу, копы уже все перекрыли.

Я нажал кнопку, и стены сдвинулись. Гостиная и кухня переместились от Бобби Кристи к нам. В этот момент я заметил в дальнем конце Бобби. Он одевался, собираясь выйти, и с улыбкой помахал мне рукой.

— Космические монстры в парке, — сказал он. — Надо же! Оказывается, тут у нас как в джунглях, представляешь?

А потом стены скрыли его от меня.

Элейн включила телевизор, и я снова увидел, как пришельцы бродят по аллеям, подбирая куртки и обертки от конфет.

— О! — сказал я — Мэр должен заплатить им за уборку.

— Интересно, что ты делал около парка во время ланча? — спросила Элейн.

На следующий день приземлился второй корабль и появились настоящие космические монстры. Лично мне первые пришельцы вообще не казались монстрами: чудовища должны быть огромными, а те инопланетяне были не крупнее нас с вами.

Однако вторые оказались совсем другими. Чудища. Космические слоны. Конечно, они напоминали слонов только размерами. Большие? Нет, огромные. Увидев, как колоссальные создания сходят с нового корабля, я невольно вспомнил о вторжении Ганнибала в Рим. Будто Вторая Пуническая война началась снова — Ганнибал и его слоны.

Помните, как это было? Когда Ганнибал покинул Карфаген и отправился завоевывать Рим, он взял с собой фалангу слонов. Тридцать семь огромных серых исполинов, обученных для сражений. В те дни использование слонов в бою было делом обычным — что-то вроде первой модели танка, — но одновременно они предназначались для устрашения мирных жителей. Странные, колоссальные, вонючие существа тяжело и неодолимо шагали по пригородам, хлопая огромными ушами, издавали жуткие трубные звуки, возвещавшие смерть, и заваливали розовые кусты экскрементами.

И теперь случилось то же самое. Однако с единственной разницей: римские лучники перестреляли слонов Ганнибала задолго до того, как их трубный рев достиг стен Рима, а наши пришельцы без всякого предупреждения материализовались в самой середине Центрального парка, на большой поляне, заросшей травой, между Семьдесят второй стрит и южной границей парка. А это, сами понимаете, совсем другое дело. Невольно возникал вопрос: как все обернулось бы для римлян, если бы в одно прекрасное утро они проснулись и обнаружили, что армия Ганнибала разбила лагерь прямо на Форуме, а тридцать семь страшных слонов шаркают толстенными ногами, хлопают ушами, сопят, фыркают и испражняются прямо на мраморных ступенях храма Юпитера?

Новый космический корабль появился точно так же, как первый, — хлопок, свист, тяжелый удар, — и оттуда, словно кролики из шляпы фокусника, вышли чудовища. В вечерних новостях показывали, как все происходило. Запустили новую сеть летающих камер-шпионов, на этот раз на высоте полумили. Корабль издавал звук, напоминающий отрыжку, и внезапно на аллее появлялось это существо с вытаращенными глазами и разинутым ртом. Потом новая «отрыжка» — и еще одно существо. Так оно и шло, пока их не стало две или три дюжины. Никто не мог предположить, что в этот маленький корабль поместится хотя бы один монстр. Корабль был не больше школьного автобуса, поставленного на попа.

Чудища выглядели точно двугорбые голубые среднего размера горы с ногами. Как раз нош больше всего и напоминали о слонах — толстые, с грубой кожей, словно древесные стволы. Они были, так сказать, «раздвижные»: могли быстро убираться в тело. Вообще-то каждый монстр имел по восемь ног, но все восемь одновременно не видел никто: при ходьбе одну пару они обычно поджимали. Время от времени эта пара ног опускалась на землю и поджималась другая, причем никакой закономерности здесь не наблюдалось. Иногда чудовища поджимали сразу две пары и опускались до уровня земли, как верблюд становится на колени.

Поверхность их чудовищных округлых тел состояла из плотной материи, напоминавшей нечто среднее между мехом и перьями, а вдоль спины тянулась ложбина глубиной около двух футов. На одном конце тела имелись три желтых глаза размером с блюдо, а на другом — три жестких фиолетовых выступа, похожих на стержни семь-восемь футов длиной. Рот располагался на животе; если они хотели съесть что-нибудь, то одновременно втягивали все ноги и ложились на это. Рот был достаточно велик, чтобы одним махом проглотить очень большое животное — например, бизона. Это последнее обстоятельство выяснилось довольно скоро.

Они были громадные. Громадные! Точно определить их размеры было технически трудно, как вы понимаете. По самым правдоподобным оценкам, их рост составлял от двадцати пяти до тридцати футов, а длина — от сорока до пятидесяти. Это не только существенно больше любого слона, но даже больше, чем те дома на две семьи, что все еще встречаются в окраинных районах Нью-Йорка. К тому же дома на две семьи из Квинса или Бруклина — хотя такое сравнение, возможно, оскорбит ваше эстетическое чувство — не разгуливают, где им вздумается, не испускают скверные запахи и жуткие звуки, не ложатся на бизонов и не пожирают ни их, ни вас самих. Говорят, что рост африканских слонов на уровне плеч составляет десять-одиннадцать футов, а рост самого крупного из ныне вымерших мамонтов был лишь на три-четыре фута больше. Когда-то на Земле обитали животные под названием гигантские индрикотерии, чей рост составлял около шестнадцати футов. Это самое крупное млекопитающее из всех, когда-либо живших на Земле. Космические существа были почти вдвое больше. По всем трем измерениям.

Центральный парк имеет несколько миль в длину, но ширина его весьма скромна — всего лишь от Пятой авеню до Восьмой. Его создатели не рассчитывали, что две-три дюжины животных, каждый из которых больше дома на две семьи, буду] свободно разгуливать по городскому парку шириной в три квартала. Уверен, размеры этого «пастбища» создали для гигантских пришельцев серьезные неудобства. Как, впрочем, и для нас.

— Наверно, это исследовательский отряд, — сказала Маранта. — Как ты считаешь?

Мы перенесли свои совместные ланчи по понедельникам и пятницам из Центрального парка в Рокфеллеровский центр, но в остальном старались вести себя так, будто ничего необычного не происходит.

— Это не может быть вторжением. Один маленький космический корабль с пришельцами не в состоянии завоевать целую планету.

Маранта неизменно весела и полна оптимизма. Она маленькая, энергичная, с коротко остриженными рыжими волосами и зелеными глазами — одна из тех женщин мальчишеского типа, которые, кажется, никогда не стареют. Я люблю ее оптимизм. Хотелось бы мне заразиться им от нее, как корью.

— Здесь два космических корабля с пришельцами, Маранта, — ответил я.

Она состроила гримасу.

— Ох, эти слоны. Они просто бессловесные косматые монстры. Не вижу в них никакой угрозы.

— Может быть, ты права. Однако мелкие… они, по-видимому, высшая раса, так сказать. По сравнению с людьми. Ведь это они пришли к нам, а не мы к ним.

Маранта рассмеялась.

— Какой абсурд! В Центральном парке полно каких угодно созданий…

— А если они хотят завоевать Землю? — спросил я.

— Ах! Не думаю, что дело дойдет до таких ужасов.

Более мелкие пришельцы потратили первые несколько дней на установку в аллее рядом с кораблем множества таинственных приборов: странные, сложные блестящие конструкции, как будто позаимствованные из скульптурного парка Музея современного искусства. Никаких попыток вступить в контакт с людьми инопланетяне не предпринимали, вообще не проявляя к нам ни малейшего интереса. Отреагировали они только на появление наших летающих камер-шпионов. Час или два они терпели их, а потом сбили потоками розового света. Небрежно, точно прихлопнули муху. Телевизионщики — а потом и правительственные надзирающие органы, вмешавшиеся в ситуацию, — с каждым днем посылали летучих шпионов все выше и выше, но пришельцы без труда обнаруживали их и никогда не промахивались. Спустя неделю мы были вынуждены получать информацию со спутников-шпионов, следящих за парком из космоса, и от вооруженных биноклями наблюдателей, расположившихся на верхних этажах окрестных домов и отелей. Правда, толку от этого было немного.

А «слоны» в те дни довольствовались тем, что бесцельно бродили по парку к югу от Семьдесят второй улицы, сбивали ногами деревья и опускались к земле, чтобы съесть их. Каждый пожирал в день два-три дерева целиком, со стволом, ветками и листьями. Растения быстро исчезали, и стало ясно, что совсем скоро монстры начнут расширять свое «пастбище».

Тут же в защиту парка подняли голос озабоченные экологи.

— Нужно что-то делать, — твердили они. — Мэр должен заставить монстров уйти в другое мест. В Канаду, может быть, там полным-полно деревьев.

Мэр ответил, что изучает проблему, но пока не уяснил, как лучше действовать.

Его главная цель — постараться удержать ситуацию как она есть сейчас. В конце концов, мы даже не знаем, что это, вторжение или дружеский визит. Чтобы избежать излишнего риска, полиции приказали замкнуть защитные силовые ограждения вокруг парка. Для этого потребовались огромные затраты энергии, и компания коммунального энергоснабжения сочла необходимым на десять процентов сократить поставки для остального города, что вызвало массовое недовольство. Особенно сейчас, когда погода вынуждает людей пользоваться кондиционерами.

Полиции все это тоже не слишком нравилось: дни и ночи напролет стоять на страже перед невидимым электронным барьером на расстоянии чиха от прожорливых монстров. Время от времени кто-нибудь из голубых гигантов подходил к барьеру и выглядывал из-за него. Силовое ограждение чуть более десяти футов высотой не создает ощущения безопасности, когда над ним возвышаются животные в два или три раза выше ростом.

Поэтому копы потребовали повышения зарплаты в полтора раза. В сущности, они хотели получать «боевые». В городском бюджете денег на это не было, особенно если учитывать тот факт, что никто не знал, как долго продолжится оккупация парка. Начали поговаривать о забастовке. Мэр обратился к Вашингтону, но там упорно делали вид, будто появление инопланетян в центре Манхэттена — сугубо муниципальная проблема.

Президент изучил конституцию и решил задействовать Национальную гвардию. Это были обычные гражданские люди, время от времени с радостью облачавшиеся в военную форму. Гвардия не призывалась со времен болгарского дела в 94-м, поэтому ее нынешний состав хорошей подготовкой не отличался. Пришлось спешно проводить обучение на местах. Так случилось, что Тим, муж Маранты, был офицером в 107-м пехотном подразделении, на которое и была возложена обязанность защитить Нью-Йорк от космических созданий. Его жизнь внезапно сильно изменилась, и жизнь Маранты тоже; а вместе с ними и моя.

Как и всех остальных, меня тянуло к парку, чтобы хотя бы мельком увидеть пришельцев. Однако на расстоянии пятидесяти футов от места событий по периметру были возведены баррикады, а в окружавшие парк высокие здания допускали только тех, кто там жил. За этим следили вооруженные охранники — иначе туда явились бы орды любопытных.

Однако мне удалось увидеть Тима. Он возглавлял импровизированный командный пункт на пересечении Пятой и Пятьдесят девятой, около стоянки конных экипажей. Моложавые мужчины, похожие на биржевых маклеров, подбегали к нему с рапортами на подпись, и он расписывался энергично и решительно, даже не читая. В своей жесткой желто-коричневой форме и блестящих сапогах он, наверно, воображал себя обреченным на смерть доблестным офицером из старого кино, этаким Гэри Купером, Кэри Грантом или Джоном Уэйном, собирающим волю в кулак в ожидании кавалерийской атаки или нападения обезумевших сипаев. Бедный придурок!

— Эй, старина! — Он улыбнулся мне доблестной и обреченной улыбкой. — Пришел полюбоваться на цирк?

Вообще-то мы уже не были лучшими друзьями. Не берусь сформулировать, кем мы стали теперь друг для друга. Пообедать вместе — теперь даже это стало для нас редкостью. (Как устроить такой обед, скажите не милость? Три дня в неделю я был занят с Марантой.) Мы не встречались в гимнастическом зале. Со своими личными проблемами или за советом по поводу инвестиций я обращался не к Тиму. Какую-то связь мы еще не утратили, но, мне кажется, в ее основе лежала ностальгия. Однако автоматически я по-прежнему считал его лучшим другом.

— Можешь прогуляться на Плаза, выпить со мной? — спросил я.

— Хотелось бы, но я освобожусь только в двадцать один ноль-ноль.

— В девять часов, иначе говоря?

— В девять, да. Что с тебя взять, гражданский хренов.

Времени было только половина девятого. Бедный придурок!

— А что случится, если ты покинешь свой пост раньше?

— Меня могут расстрелять за дезертирство, — ответил он.

— Серьезно?

— Серьезно. Особенно если монстры именно в этот момент решат сбежать из парка. Это война, старина.

— Ты и на самом деле так считаешь? А вот Маранта так не думает, — сказал я и тут же спохватился, стоило ли упоминать о Маранте. — По ее мнению, они просто исследуют галактику.

Тим пожал плечами.

— Она известная оптимистка. Там, в парке, военный отряд пришельцев. Можешь не сомневаться, вскоре наступит день, когда они заиграют на сигнальной трубе и выйдут оттуда с лучевыми пистолетами на изготовку,

— Прорвутся сквозь силовое ограждение?

— Просто перешагнут через него, — ответил Тим. — Или переплывут, насколько мне известно. Война будет обязательно; Первая межгалактическая война в человеческой истории. — Он снова одарил меня ослепительной улыбкой Кэри Гранта. Бенгальские уланы ее величества готовы к действию. — Будет что рассказать внукам. Знаешь, каков план игры? Прежде всего мы пытаемся вступить с ними в контакт. Это уже происходит, но они, похоже, не обращают на нас никакого внимания. Если все же удастся наладить с ними связь, мы постараемся подписать мирный договор. Потом предложим им часть Невады или Канзаса в качестве анклава — и наконец-то выставим из Нью-Йорка. Однако я не верю, что у нас что-нибудь получится. Думаю, сейчас они изучают ситуацию, а как только закончат с этим, нападут с оружием, о котором мы даже представления не имеем.

— И если это произойдет?

— Мы используем ядерную бомбу, — ответил Тим. — Тактическую, точно рассчитанную на размер Центрального парка.

Я вытаращил на него глаза.

— Нет. Это невозможно. Ты шутишь.

«Ага, проняло наконец!» — такой у него сделался вид. Очень довольный.

— Вообще-то да, шучу. По правде говоря, никто понятия не имеет, что со всем этим делать. Не думай, что ядерная стратегия не рассматривается. И кое-что еще более безумное.

— Не рассказывай мне ничего, — сказал я. — Послушай, Тим, а нельзя мне как-нибудь проникнуть за эти баррикады?

— Ни малейшего шанса. Даже тебе. Мне вообще не разрешается разговаривать с гражданскими.

— С каких это пор я стал гражданским?

— С тех пор, как вторжение началось.

К Тиму подошли еще несколько младших офицеров с бумагами на подпись. Он извинился и занялся рапортами. Потом пять минут разговаривал по полевому телефону. Его лицо все более и более мрачнело. В конце концов он посмотрел на меня и сказал:

— Видишь? Началось.

— Что?

— Они в первый раз пересекли Семьдесят вторую улицу. Наверно, в силовом заграждении есть прореха. Или они перепрыгнули через него, как я и предполагал. Трое больших движутся по Семьдесят четвертой, вокруг восточного конца озера. Люди в музее Метрополитен чертовски напуганы, просят разместить на крыше пулеметные установки и готовят эвакуацию наиболее ценных предметов искусства.

Полевой телефон замигал снова.

— Извини, — сказал Тим. Он всегда такой любезный, наш Тим. Спустя какое-то время он воскликнул: — О господи! Похоже, дело дрянь. Я должен идти туда прямо сейчас. Не возражаешь?

Через перевал вот-вот проскачут десять тысяч кровожад ных индейцев-команчей, но мы готовы встретить их! Он большими шагами удалился по Пятой авеню.

Вернувшись в офис, я нашел сообщение от Маранты. Она предлагала мне сегодня вечером на пути домой заглянуть к ней.

«Тим до девяти будет играть в солдатиков», — писала она.

«До двадцати одного ноль-ноль», — мысленно поправил я ее.

Прошло еще несколько дней, и мы привыкли к происходящему. Начали воспринимать пришельцев в парке как часть нормальной нью-йоркской жизни, вроде снега в феврале и лазерных дуэлей в подземке.

Однако в сознании каждого горожанина они, несомненно, занимали центральное место. Таинственно проникая по эту сторону силовых заграждений, они каким-то хитрым, неуловимым способом совершали великие перемены в наших душах. Сама странность их присутствия взбадривала нас. Их появление разрушило гнетущий однообразный ритм жизни, наладившийся в нашем прекрасном новом столетии. Мне с некоторых пор казалось — как, наверно, казалось людям и в эпоху кроманьонцев, — что в последнее время вкус жизни изменился к худшему, что он становится кислым и мерзким, что век наш тусклый, убогий, мрачный, бездуховный и мелочный. Вам наверняка знакомо это ощущение. И появление пришельцев привело к тому, что оно исчезло. Они вторглись к нам сверхъестественным способом и заставили почувствовать, что существует нечто неизведанное и потому достойное интереса. Произошло что-то вроде раскрепощения, что-то вроде возрождения. Да, поистине.

Некоторые изменились весьма заметно. Взять хотя бы Тима: современный бенгальский улан, непреклонный и дисциплинированный офицер. В этом состоянии души Тим продержался около недели. Потом как-то вечером он позвонил мне и сказал:

— Эй, дружище, не хочешь пойти в парк и позабавиться с чудищами?

— О чем ты?

— Я знаю способ проникнуть внутрь. Мне известен код силового заграждения на Шестьдесят четвертой улице. Я могу отключить его, и мы проскользнем в парк. Это рискованно, но неужели ты устоишь?

Где Гэри Купер? Где Джон Уэйн?

— Ты с ума сошел? — спросил я. — На днях ты даже не позволил мне приблизиться к баррикадам.

— Это было на днях.

— Ты называл меня «гражданским».

— Ты и есть гражданский. Но одновременно ты мой старый приятель, а я хочу проникнуть туда и посмотреть пришельцам в глаза, но предпочел бы сделать это не в одиночку. Так ты пойдешь со мной или нет?

— Как в те времена, когда мы воровали бочонки с пивом у Сигмы Фрэп? Как в те времена, когда мы подбрасывали скорпионов в девичью душевую?

— Ну, наконец-то дошло, дружище.

— Тим, мы больше не ученики колледжа. Это же межгалактическая война, черт бы ее побрал. Помнишь? Ты сам говорил. За Центральным парком круглосуточно наблюдают разведывательные спутники НАСА, способные разглядеть с высоты пятидесяти миль кошачьи усы. Ты входишь в военный отряд, защищающий нас от инопланетян. И теперь ты собираешься нарушить свой долг и проникнуть в самый центр сил вторжения, словно это просто забава?

— Да, именно это я и собираюсь сделать, — ответил он.

— В высшей степени дурацкая затея.

— Абсолютно. Ты идешь со мной?

— Конечно, — отозвался я. — Ты же знаешь, что иду.

Я сказал Элейн, что мы с Тимом встречаемся за поздним обедом, чтобы обсудить кое-какие дела, и я вернусь домой не раньше двух-трех часов ночи. Никаких проблем. Тим ждал меня за нашим обычным столиком в «Перуджино» с бутылкой амароне и был уже навеселе. Вино оказалось отличным, мы заказали вторую бутылку вместе с телячьей пиццей, а потом и третью. Не сказал бы, что мы упились «в дым», но в глазах определенно двоилось. Примерно в полночь мы отправились в парк.

Все было спокойно. Пятую улицу патрулировали сонные дозорные. Мы пошли прямо в командный пункт на Пятьдесят девятой. Тим решительно отсалютовал, чего, по-моему, делать не следовало, поскольку он был не в форме. Он представил меня кому-то как «доктора Притчетта из Бюро иностранных дел». Это звучало по-настоящему круто и правдоподобно — «Бюро иностранных дел».

Потом мы пошли по Пятой, и Тим на ходу читал мне небольшую лекцию.

— Видите ли, доктор Притчетт, эта первая линия зоны изоляции представляет собой баррикады, занимающие авеню до середины. — Мужественный, энергичный голос, достаточно громкий, чтобы его было слышно за полквартала. — Они удерживают на расстоянии зевак. За ними, доктор, установлен следующий уровень защиты, а именно силовое и лучевое ограждение, новая модель «Дженерал дайнэмикс» тысяча сто. Позвольте продемонстрировать, как все это увязано со сканированием с использованием программных средств перехвата и тройной линии устройств связи производства «Хьюлетт-Паккард»…

И так далее и тому подобное, несмолкающий поток уверенно звучащей лабуды. Тим достал фонарик и таскал меня туда-сюда, показывая усилители, датчики и черт знает что еще, все время повторяя «доктор Притчетг» да «доктор Притчетг»; а потом я вдруг осознал, что мы уже с внутренней стороны баррикад. Его манера держать себя, его убедительность — это было потрясающе. «Видите вот это, доктор Притчетт?» и «Позвольте обратить ваше внимание вот на это, доктор Притчетт». Внезапно в его руке оказалась крошечная цифровая клавиатура вроде маленького калькулятора, и он принялся нажимать на ее кнопки.

— Порядок. Между нами и входом в парк на Шестьдесят пятой улице поле отключено, но я стер сигнал прерывания луча. Любой, кто заинтересуется, решит, что поле в полном порядке. Пошли.

И мы вошли в парк к северу от зоопарка.

Уже на протяжении пяти поколений первое, чему учат нью-йоркских детишек, — даже прежде, чем завязывать шнурки и спускать за собой воду в туалете, — это чтобы ночью они в Центральный парк ни ногой. А мы оказались здесь, игнорируя самые первые, можно сказать, базовые «ни-ни». Но чего теперь бояться? Нас учили опасаться бандитов, а не существ с края галактики.

В парке стояла сверхъестественная тишина. Иногда со стороны зоопарка доносилось редкое фырканье, но больше ничего. Мы в молчании двинулись во тьму. Спустя какое-то время мой нос уловил странный запах — влажный, мускусный, кисловатый, неприятный. Но это лишь приблизительные характеристики. Он был не похож ни на что, с чем мне приходилось сталкиваться прежде. Вдохнув его один раз, я увидел алое небо и пылающее в нем огромное зеленое солнце. Следующий вдох — и все звезды расположились по-другому. Третий вдох — и я стоял, глядя на искаженный странный ландшафт, где деревья напоминали огромные копья, а горы походили на кривые зубы.

Тим ткнул меня локтем.

— Ага, — сказал я. — Я чувствую этот запах.

— Слева от тебя, — прошептал Тим. — Посмотри влево.

Я поглядел влево и увидел три огромных желтых глаза. Они смотрели на меня с высоты двадцати футов, словно прожектора, установленные на дереве. Однако они были установлены не на дереве. Они были установлены (если можно так выразиться) на чем-то косматом, массивном, больше дома на две семьи; это что-то стояло на расстоянии примерно пятидесяти футов от нас, полностью перегораживая восточную аллею парка.

Именно в тот момент до меня дошло, что три бутылки вина — это маловато.

— В чем проблема? — спросил Тим. — Разве не за этим мы сюда пришли, дружище?

— И что нам теперь делать? Забраться ему на спину и покататься?

— Ты осознаешь, что ни один человек никогда не видел это существо так близко, как мы сейчас?

— Да. Я осознаю, Тим.

Оно стало издавать звуки. Примерно такие, какие мог бы издать кусок мела двенадцати футов толщиной, если вести им по школьной доске неправильно. Когда я услышал эти звуки, возникло чувство, будто меня за волосы тащат через всю галактику. Голова ужасно закружилась. Потом создание втянуло все свои ноги и рухнуло на землю; после чего оно распрямило переднюю пару ног, потом следующую и медленно, грозно двинулось в нашу сторону.

Позади первого я заметил второе создание, еще более крупное. И возможно, третье, чуть-чуть дальше. Они тоже направлялись к нам.

— Дерьмо! — пробормотал я. — Это была чертовски глупая идея!

— Брось. Это будет незабываемая ночь.

— Если доживем.

— Давай подойдем к ним поближе. Они так медленно движутся.

— Нет, — сказал я. — Давай прямо сейчас рвать когти из парка.

— Мы только что пришли.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Мы сделали это. А теперь сваливаем.

— Эй, глянь-ка! — Тим вскинул руку. — Вон, правее.

Я проследил взглядом за его указующей рукой и увидел два мерцающих «привидения», парящие над самой землей примерно в трехстах ярдах от нас. Другие пришельцы, меньше размером. Плывут к нам, грациозные, как воздушные шары. Я представил себе, как меня заворачивают в блестящую подушку и отсылают плыть к их кораблю.

— Ох, дерьмо! Бежим, Тим!

Спотыкаясь на каждом шагу, я рванул к воротам парка, даже не подумав о том, как пройду сквозь силовое заграждение без этой штуковины Тима. Однако он, оказывается, был прямо у меня за спиной. Мы вместе добежали до силового барьера, Тим набрал нужные цифры на маленькой клавиатуре, заграждение открылось, мы выскочили, и поле закрылось за нами. Мы рухнули на землю прямо у выхода из парка, задыхаясь, истерически хохоча и хлопая по тропинке руками, как сумасшедшие.

— Доктор Притчетт, — фыркал Тим— Управление иностранных дел! Черт, как от них воняло! Черт!

Я смеялся по дороге домой. И продолжал смеяться, залезая в постель. Элейн с подозрением посмотрела на меня. Ей явно было не смешно.

— Этот Тим! — сказал я. — Он просто ненормальный, этот Тим!

Она видела, что я слегка пьян, поэтому грустно покивала головой — мальчишки всегда остаются мальчишками и так далее — и снова заснула.

На следующее утро я узнал, что произошло в парке после того, как мы дали оттуда деру.

Оказывается, нами заинтересовались несколько крупных пришельцев. Они преследовали нас до ворот, а потом потеряли из виду, почему-то свернули вправо и наткнулись на зоопарк. Он занимает очень мало места, и, пока чудища бродили вокруг, они ухитрились сбить ногами большую часть ограды. В мгновение ока тигры, слоны, обезьяны, носороги и гиены разбежались по парку.

Оказавшись на свободе, животные растерялись. Они метались по сторонам, ища, где бы спрятаться.

Львы и койоты просто свернулись под кустами и снова уснули. Обезьяны забрались на деревья. Водяные звери устремились к озеру. Один носорог забрел в аллею, где стояло оборудование пришельцев, и носом сбил хрупкий механизм. Механизм разбился на множество кусков, а носорог исчез во вспышке желтого света и клубах зеленого дыма. Что касается слонов, то они встали тесным кружком, в полном изумлении и смятении разглядывая гигантских пришельцев. Как, наверно, это было для них унизительно — чувствовать себя маленькими!

Потом случилась эта история с бизонами. Их было небольшое стадо, дюжина или около того, — такие шелудивые, запущенные, с клочковатой вылезшей шерстью. Они все рванули в направлении площади Колумба: очевидно, решили, что если будут бежать, опустив головы и не привлекая к себе внимания, то смогут вернуться в Вайоминг. По какой-то причине один из монстров решил попробовать, каковы бизоны на вкус. Он подошел к ним и опустился на последнего, и бизон исчез под ним, словно мышь под гиппопотамом. Чавканье, глоток — и все кончено. На протяжении следующих пяти минут пять гигантов расправились еще с пятью бизонами. Уцелевшие сгрудились в конце парка около силового заграждения, жалобно мыча. Одна из маленьких трагедий межзвездной войны.

Я нашел Тима в его командном пункте на Пятьдесят девятой улице. Он посмотрел на меня так, словно я был посланником сатаны.

— Мне нельзя разговаривать с тобой, пока я на службе, — заявил он.

— Слышал о зоопарке?

— Конечно, — произнес он сквозь стиснутые зубы. От недосыпания глаза у него покраснели. — Как безответственно мы с тобой поступили!

— Послушай, откуда нам было знать…

— Непростительно. Ужасная ошибка. Теперь пришельцы чувствуют угрозу со стороны людей, посягнувших на их территорию, и ситуация в целом изменилась. Мы побеспокоили их, и они выходят из-под контроля. Я подумываю о том, чтобы написать на себя рапорт. Пусть меня судят военным судом.

— Не глупи, Тим. Мы пробыли на их территории три минуты. Им на это наплевать. Может, они забрели бы в зоопарк, даже если бы мы и не…

— Убирайся! — буркнул он. — Мне нельзя разговаривать с тобой, пока я на службе.

Господи! Можно подумать, я втянул его во все это! Ну, теперь он вернулся к своему киношному образу: прославленный вояка, непостижимым образом совершивший непростительную ошибку, за что всю оставшуюся жизнь будет вынужден провести под холодным и пристальным взором собственного осуждения. Бедный придурок. Я попытался уговорить его не принимать случившееся слишком близко к сердцу, но он отвернулся от меня. Я пожал плечами и пошел к себе в офис.

Тем днем некоторые сердобольные граждане потребовали отключить силовое ограждение, чтобы звери смогли уйти из парка. Фактически они оказались там в ловушке вместе с пришельцами.

Еще одна головная боль для мэра. Он потерял бы очень много очков, если бы вечерние новости продолжали показывать, так наших обожаемых белых медведей, енотов, кенгуру и прочих заглатывают, словно таблетки, инопланетные монстры. Но если отключить силовое ограждение, то целая орда леопардов, горилл и росомах разбежится по улицам Манхэттена — не говоря уж о пришельцах, которым ничто не мешало последовать за ними. Мэр, естественно, тут же создал комиссию по изучению ситуации.

Мелкие пришельцы держались около космического корабля и ни в какое общение с нами по-прежнему не вступали. Продолжали возиться со своими машинами, производящими странные звуки и удивительно окрашенный свет. Однако гиганты слонялись по парку и в своих бесцельных блужданиях причиняли ему серьезный ущерб. Вдребезги разбили щиты бейсбольных полей, свалили в озеро фонтан Вифезды, перевернули и разбросали кресла и столики в «Таверне на траве» и натворили много чего еще. Однако никто не возмущался, кроме типов вроде «Друзей парка». Думаю, все были слишком потрясены присутствием самых настоящих галактических тварей. Нам льстило, что они избрали Нью-Йорк местом первого контакта. (Но где еще?!!)

Никто, естественно, не мог объяснить, как гигантам удалось проникнуть сквозь силовое заграждение на Семьдесят второй улице, но на Семьдесят девятой установили новый барьер, и этого вроде бы оказалось достаточно, чтобы сдерживать их. Бедняга Тим двенадцать часов в день патрулировал оккупированную зону по периметру. Я стал больше времени проводить с Марантой, не ограничиваясь обычными ланчами. Элейн что-то заметила. Но я не заметил, что она заметила.

Однажды в воскресенье на рассвете один из гигантов возник у музея Метрополитен и заглянул в окно египетского внутреннего дворика. Поначалу власти решили, что в силовом ограждении на Семьдесят девятой улице тоже возникла щель, как когда-то на Семьдесят второй. Потом пришло сообщение о другом пришельце около Риверсайд-драйв и о третьем — у Линкольн-центра. Стало ясно, что силовые заграждения их не удерживают. Прежде они просто не давали себе труда выходить за них.

Считается, что контакт с силовым заграждением чрезвычайно неприятен для любого организма с нервной системой сложнее, чем у кальмара. Все нейроны вопят от боли. Вы непроизвольно отрыгиваете назад, повинуясь неодолимому рефлексу. С того дня, названного нами Безумным Воскресеньем, гиганты-пришельцы начали пересекать силовые поля, будто их и вовсе не было. В инопланетянах главное то, «то они инопланетяне. Они не обязаны следовать нашим ожиданиям.

В те выходные настала очередь Бобби Кристи получить всю квартиру целиком в свое распоряжение. В такие дни мы с Элейн предпочитали вставать пораньше и проводить день вне дома, поскольку это слегка угнетало — торчать в квартире, сплошь заставленной мебелью из трех комнат. Мы шли по Парк-авеню в направлении Сорок второй, когда Элейн внезапно спросила:

— Слышишь что-то странное?

— Странное?

— Словно какие-то беспорядки.

— Сейчас девять часов воскресного утра. Никто не станет учинять беспорядки в девять часов воскресного утра.

— Нет, ты прислушайся.

Характерные звуки большой взволнованной толпы узнавались безошибочно теми из нас, кто рос и воспитывался в последние годы двадцатого столетия. С раннего детства наши уши впитывали музыку беспорядков, сборищ, демонстраций и прочего в том же духе. Мы знали, что это означает — когда отдельные выкрики гнева, негодования или тревоги сливаются в симфонию, в общий пульсирующий рев, похожий на рокот прибоя. Именно это я и услышал сейчас. Никакого сомнения.

— Это не беспорядки, — сказал я. — Это большая толпа. Тут есть тонкая разница.

— Чего?

— Пошли. — Я побежал рысцой, — Спорю, пришельцы опять вышли из парка.

Большая толпа, да. Спустя несколько мгновений мы увидели тысячи и тысячи людей, заполнивших Сорок вторую улицу и продолжавших подходить со всех сторон. Они разглядывали — указывали пальцами, изумленно таращились, вскрикивали — косматое голубое существо размером с небольшую гору, неуверенно шагавшее по автомобильному виадуку вокруг центрального железнодорожного вокзала. Вид у существа был несчастный. Оно явно пыталось сойти с виадука, заметно провисавшего под его тяжестью. Люди теснились вокруг, больше десятка карабкались по его бокам, словно скалолазы, и забирались на спину. Внизу тоже были люди, они толклись между огромными ногами.

— Ох, смотри! — воскликнула Элейн, вздрогнув и сжав мои пальцы. — Он что, ест их? Как бизонов?

Как только она сказала это, я осознал: да, гигант время от времени быстро падал и поднимался знакомым движением — «раз-два, лечь и сожрать».

— Какой ужас! — пробормотала Элейн. — Почему они не разбегаются?

— Думаю, просто не могут, — ответил я. — На них напирают стоящие сзади.

— И толкают прямо в пасть отвратительному монстру. Или что там у него, если не пасть.

— Не думаю, что он хочет причинить кому-то вред, — сказал я. Интересно, как я это понял? — Думаю, он ест их просто потому, что они теснятся вокруг ротового отверстия. Типа автоматической реакции. Он кажется ужасно глупым, Элейн.

— Почему ты защищаешь его?

— Ну послушай, Элейн…

— Он ест людей, а ты говоришь так, будто жалеешь его!

— А почему бы и нет? Он далеко от дома, в окружении десяти тысяч вопящих идиотов. Думаешь, ему приятно?

— Это отвратительный, гадкий зверь! — Она пришла в ярость — челюсть выставлена вперед, в глазах дикий огонь, — Надеюсь, военные скоро будут здесь. Надеюсь, они взорвут его и разнесут на мелкие куски!

Ее гнев испугал меня — такую Элейн я практически не знал. Я снова начал приводить доводы в оправдание жалкого, загнанного животного на виадуке, и она посмотрела на меня с нескрываемой ненавистью. Отвернулась и ринулась вперед, потрясая кулаком, выкрикивая угрозы и проклятия пришельцам.

Внезапно до меня дошло, что случилось бы, если бы Ганнибалу удалось сохранить своих слонов и войти с ними в Рим. Почтенные римские матроны ярились и вопили бы с крыш домов с неистовством банши. Это так напугало бы и сбило с толку слонов, что рано или поздно их загнали бы в Колизей, где низкорослые мужчины с копьями терзали бы и мучили их под восторженный рев толпы.

Ну, я тоже могу реветь, если уж на то пошло.

— Давай, бегемот! — завопил я во все горло. — Ты можешь сделать это, Голиаф!

Предатель рода человеческого, вот кем я тогда был.

В конце концов прибыл отряд гвардейцев с минометами, ружьями и, насколько я знал, тактическим ядерным оружием. Однако, ясное дело, атаковать зверя в гуще толпы они не могли. Пришлось прибегнуть к мощным сиренам, чтобы разогнать людей силой звука, после чего военные установили небольшое силовое заграждение, разрезавшее Сорок вторую улицу пополам. Последнее, что я видел, — монстр потрусил в направлении старых зданий ООН, а гвардейцы осторожно следовали позади. Толпа разошлась; я стоял перед зданием вокзала рядом с дрожащей и рыдающей Элейн.

Так протекало Безумное Воскресенье по всему городу; и понедельник, и вторник тоже. Гиганты покинули парк и разбрелись от Гарлема до Уолл-стрит. Повсюду они собирали огромные толпы, и везде люди лезли к ним и на них, пренебрегая опасностью. Именно в эти дни появились знаменитые фотографии: три ухмыляющихся черных парня свисают с трех фиолетовых выступов, похожих на стержни, на перекрестке Седьмой и Сто двадцать пятой; акробаты выстроили пирамиду на спине зверя в Таймс-сквер; маленький итальянец стоит перед своим домом в Гринвич-виллидж и пытается удержать космического зверя на расстоянии с помощью садового шланга.

Точное число пострадавших не было установлено. Примерно пять тысяч человек погибли, растоптанные пришельцами или раздавленные толпой. От трехсот пятидесяти до четырехсот человек сожрали монстры. По-видимому, так они себя ведут, когда нервничают: падают и едят — если поблизости есть что-либо съедобное. Это их успокаивает. Мы заставляли их сильно нервничать, вот они и съели много.

Среди погибших на второй день разгула оказался и Тим. Он храбро охранял Музей Гуггенхайма, на который напали пять гигантов. Спиральная форма здания неудержимо притягивала их. Неизвестно, чего они хотели — то ли поклоняться ему, то ли спариваться с ним, то ли разнести его на куски, но они нападали снова и снова, бросались на здание, бились об него. Тим пытался удержать их с помощью слезоточивого газа и воя сирен; ну, его и проглотили. Он не дрогнул, стоял насмерть и погиб на боевом посту. Президент запретил гвардейцам применять смертоносное оружие. Маранта относилась к этому с возмущением и горечью.

— Если бы им разрешили хотя бы использовать гранаты!.. — говорила она.

Я попробовал представить себе, каково это — быть проглоченным и переваренным вместе со щегольской формой и всем прочим. Думаю, для Тима это было искупление. Он снова вернулся в кинофильм с Гэри Купером и с радостью расплатился за собственную халатность.

Днем во вторник буйство неожиданно подошло к концу. Один за другим гиганты падали на землю и через несколько часов уже были мертвы. Некоторые говорили, будто дело в жаре — в понедельник и вторник температура поднялась выше тридцати градусов, — а другие считали, что они слишком переволновались. Биолог из Университета Рокфеллера высказал мысль, что сыграли роль оба эти фактора плюс острое несварение: в среднем каждый Пришелец сожрал десять человек, и их пищеварительная система не выдержала.

Произвести вскрытие оказалось невозможно. Едва наступала смерть, какие-то внутренние энзимы тут же начинали действовать, растворяя плоть, кости, кожу и все остальное до состояния клейкой желтой массы. К вечеру не осталось вообще ничего, кроме еле заметных пятен на мостовой.

«Жаль», — подумал я.

Ни скелета для музея, ничего, что напоминало бы о столь важных событиях. Бедные монстры! Интересно, я единственный, кто сожалел о них? Вполне возможно, да. И я не собираюсь оправдываться. Что чувствовал, то и чувствовал.

Все это время другие пришельцы — маленькие, мерцающие, похожие на привидения — отсиживались в Центральном парке, занятые своими недоступными нашему пониманию исследованиями. Казалось, они даже не заметили, что гиганты отправились бродить по городу.

Однако теперь ими овладело возбуждение. На протяжении двух-трех дней они суетились, как перепуганные пингвины, демонтировали свои приспособления и убирали их внутрь корабля. Потом они разобрали на части второй корабль — тот, на котором прибыли исполины, — и погрузили детали на борт. Возможно, они пали духом. Как напавшие на Рим карфагеняне после того, как умерли их слоны.

Жарким июньским полднем инопланетный корабль отбыл. Но не сразу к себе домой. Он промчался по небу и приземлился на Файер-Айленде[38], точнее говоря, в Черри-Гроув. Пришельцы завладели побережьем, расставили свои приборы вокруг корабля и даже отважились приблизиться к воде, скользя и прыгая над поверхностью волн, как сумасшедшие серфингисты. Проведя там пять-шесть дней, они перелетели на один из островов около Хамптона, а затем на остров Мартас-Виньярд в Атлантическом океане, и везде вели себя одинаково. Может, это было для них чем-то вроде отпуска после трех недель в Нью-Йорке. И только потом они улетели насовсем.

— У тебя роман с Марантой, правда? — спросила меня Элейн в тот день, когда пришельцы покинули Землю.

— Не стану отрицать.

— Той ночью, когда ты пришел поздно и от тебя пахло вином, ты был с ней?

— Нет. Я был с Тимом. Мы с ним проскользнули в парк и смотрели на пришельцев.

— Не сомневаюсь.

Элейн подала на развод, и через год я женился на Маранте. Это наверняка случилось бы раньше или позже, даже если бы существа из космоса не вторглись на Землю и не сожрали Тима. Однако, без сомнения, вторжение ускорило развитие событий.

А теперь они опять здесь. Спустя четыре года после первого приземления — снова-здорово: хлопок, свист, тяжелый удар. И снова в Центральном парке. На этот раз три корабля: один с «привидениями», другой с «бегемотами» и третий с военными пленниками. Разве можно забыть тот миг, когда люк распахнулся и наружу вышли от трехсот пятидесяти до четырехсот человек, марширующих, словно зомби? А вместе с ними стадо бизонов, штук шесть белок и три собаки. Они не были ни сожраны, ни переварены; гиганты просто вбирали их в себя и каким-то образом мгновенно пересылали в родной мир пришельцев. Там всех тщательно изучали. А теперь они вернулись.

— Это же Тим, да? — воскликнула Маранта, глядя на экран.

Я кивнул. Определенно Тим. С ошеломленным видом человека, видевшего чудеса, выходящие за пределы его понимания.

С тех пор прошел месяц, но правительство все еще не отпускает вернувшихся, продолжая их допрашивать. Никому не позволено встречаться с ними. Прошел слух, что примут специальный закон, улаживающий проблемы тех супругов пленников, кто за время отсутствия вступил в новый брак. Маранта говорит, что останется со мной в любом случае, а я уверен, что, если до Тима в его лагере дойдет весть о Маранте и обо мне, он лишь подожмет губы. Что касается пришельцев, то они засели в Центральном парке, заняли все пространство от Девяносто шестой до Сто десятой и по-прежнему не общаются с нами. Гиганты время от времени ходят к пруду, чтобы немного поваляться в нем, но теперь они не покидают парка.

Я часто думаю о Ганнибале, о дилемме «Карфаген versus[39] Рим» и о том, как закончилась бы Вторая Пуническая война, если бы у Ганнибала была возможность вернуться домой и раздобыть новых слонов. Вероятнее всего, Рим бы так или иначе победил. Но мы не римляне, пришельцы не карфагеняне, а эти лохматые гиганты, плещущиеся в пруду Центрального парка, не слоны.

— В какое интересное время мы живем! — часто повторяет Маранта. — Уверена, они не хотят причинить нам вреда. Как по-твоему?

— Люблю тебя за оптимизм, — отвечаю я.

А потом мы включаем телевизор и смотрим вечерние новости.

Костяной дом

© Перевод А. Новикова

После ужина Пол начинает постукивать по барабану и негромко напевать.

Марти подхватывает ритм, подпевает, и вскоре они начинают новую главу племенного эпоса. Такое, чуть позднее или чуть раньше, происходит каждый вечер.

Их песнь наполнена напряженностью и эмоциями, но о ее смысле я могу лишь догадываться. Они поют на религиозном языке, который мне выучить не разрешили. Полагаю, к повседневному языку он имеет такое же отношение, как латынь к французскому или испанскому. Но это язык священный, только для своих. А не для таких, как я.

— Давай, рассказывай! — вопит Би Джи.

— Валяй дальше! — подхватывает Дэнни.

Пол и Марти разошлись вовсю и парят на крыльях вдохновения. Но тут в дом с воем врывается порыв ледяного ветра — приподнимается закрывающая вход оленья шкура, и входит Зевс.

Зевс — вождь. Рослый дородный мужчина, начинающий полнеть. Как и полагается вождю, вид у него грозный. В густой черной бороде заметны седые волоски, цепкие глаза рубинами поблескивают на лице, которое ветер и годы изрезало глубокими морщинами. Несмотря на холод палеолита, у него на плечах лишь небрежно наброшенный плащ из черного меха. Густые волосы на мощной грудной клетке тоже начали седеть. На его власть и положение указывают целые гирлянды украшений: ожерелья из ракушек, костяные и янтарные бусы, подвеска из желтых волчьих зубов, пластинка из мамонтовой кости в волосах, костяные браслеты, пять или шесть колец.

Внезапная тишина. Обычно Зевс заглядывает в дом Би Джи немного побалагурить, выпить, потрепаться и щипнуть кого-нибудь из женщин пониже спины, но сейчас он пришел без своих жен, а вид у него встревоженный и угрюмый. Он тыкает пальцем в Джинни.

— Это ты сегодня видела чужака? Как он выглядит?

Целую неделю вокруг деревни кто-то бродит, повсюду оставляя следы — отпечатки ног на вечной мерзлоте, торопливо присыпанные землей кострища, осколки кремня, кусочки подгоревшего мяса. Все племя взволновано.

Незнакомцы тут очень редки. Последним был я, полтора года назад. Одному богу известно, почему они приняли меня — наверно, из-за моего жалкого, по их понятиям, вида. Но этого чужака, если судить по разговорам, они убьют, как только увидят. На прошлой неделе Пол и Марта сочинили «Песнь чужака», а Марта два вечера подряд пел ее у костра. Песня тоже была на религиозном языке, так что я ни слова в ней не понял, но звучала она угрожающе.

Джинни — жена Марта. Сегодня днем она сумела хорошо рассмотреть чужака, когда ловила в реке сетью рыбу на обед.

— Он невысокий, — говорит она Зевсу. — Ниже любого нашего мужчины, но с большими мускулами, как у Гебравара.

Гебраваром Джинни зовет меня. Мужчины в племени сильны, но они, в отличие от меня, не «качали железо» еще с подросткового возраста. Мои мускулы их восхищают.

— Волосы у него желтые, а глаза серые. И он урод. Гадкий. Большая голова, большой плоский нос. Когда ходит, то плечи свисают, а голова опущена. — Джинни вздрагивает от отвращения. — Он похож на кабана. Настоящий зверь. Гоблин. Пытался украсть рыбу из сети. Но убежал, когда увидел меня.

Зевс слушает, хмурится, задает вопросы: говорил ли чужак что-нибудь, как был одет, раскрашивает ли он кожу? Потом поворачивается к Полу.

— Как думаешь, кто он такой?

— Дух, — отвечает Пол.

Эти люди повсюду видят духов, А Пол, бард племени, думает о них постоянно. Его поэмы полны духов. Ему кажется, что мир духов окружает людей со всех сторон.

— У духов серые глаза, — добавляет он. — У того человека глаза тоже серые.

— Да, возможно, он дух. Но какой дух?

— Что значит «какой»?

Глаза Зевса вспыхивают.

— Лучше слушай собственные песни! — рявкает он. — Неужели не понял? Вокруг нас бродит человек-стервятник. Или дух одного из них.

Все вскрикивают и что-то бормочут.

Я оборачиваюсь к Сэлли. Это моя женщина. Мой язык еще не поворачивается назвать ее женой, но по сути так оно и есть. Я зову ее Сэлли, потому что дома у меня была девушка с таким именем, на которой я собирался жениться.

Но это было далеко отсюда и в другой геологической эпохе.

Я спрашиваю Сэлли, кто такие люди-стервятники.

— Это очень древние люди. Они жили здесь, когда мы пришли в эти края. Но теперь они все умерли. Они…

Больше она ничего не успевает сказать, потому что внезапно надо мной нависает Зевс. Он всегда относился ко мне со смесью восхищения и сдерживаемого презрения, но сейчас я читаю в его глазах нечто новое.

— Есть дело, которое ты должен сделать для нас, — говорит он мне. — Чтобы отыскать чужака, нужен другой чужак. Вот твоя задача. Дух он или человек — мы должны узнать правду. И завтра ты пойдешь, отыщешь его и поймаешь. Понял? Ты пойдешь искать на рассвете и не вернешься, пока его не отыщешь.

Мне хочется что-то сказать, но губы отказываются шевелиться. Впрочем, мое молчание, кажется, вполне удовлетворяет Зевса. Он улыбается, кивает, резко поворачивается и выходит в ночь.

Все собираются возле меня, охваченные тем возбуждением; которое приходит, когда кого-то из твоих знакомых выбирают для совершения важного дела. Я никак не могу понять, завидуют они мне или же сочувствуют. Би Джи меня обнимает, Дэн-ни тыкает в плечо, Пол отстукивает нечто веселое на барабане. Марта извлекает из своего мешка зловеще острый каменный нож дюймов девяти длиной и вкладывает его мне в руку.

— Вот. Держи. Он может тебе пригодиться.

Я смотрю на нож так, словно у меня в руке живая граната.

— Слушай, — говорю я. — Я понятия не имею, как нужно выслеживать и ловить людей.

— Ерунда, — вставляет Би Джи. — Разве это трудно?

Би Джи — архитектор. Пол — поэт. Марта поет лучше Паваротги. Дэнни рисует и вырезает статуэтки. Я считаю их всех своими закадычными приятелями. Всех их с натяжкой можно назвать кроманьонцами. Но не меня.

Тем не менее они относятся ко мне как к соплеменнику. Мы пятеро — одна шайка-лейка. Без них я давно бы свихнулся. Потерявший все, отрезанный от всего, к чему я привык и что знал.

— Ты сильный и быстрый, — говорит Марти. — Справишься.

— И очень умный. Правда, по-своему, — поддакивает Пол. — Умнее его. Мы совсем за тебя не боимся.

Иногда они говорят со мной снисходительно, как с ребенком. Полагаю, я этого заслуживаю. В конце концов, каждый из них — умелая и талантливая личность, гордая плодами своего труда. Я в их глазах слегка слабоумный и до сих пор не могу к такому отношению привыкнуть, потому что дома — там, откуда я прибыл — меня тоже считали умелым и опытным.

— Идите со мной, — говорю я Марта. — Ты и Пол. Я сделаю все, что полагается, но хочу, чтобы вы были рядом.

— Нет, — отвечает Марти. — Ты пойдешь один.

— Би Джи? Дэнни?

— Нет, — отвечают они.

И их улыбки становятся натянутыми, а глаза ледяными. Внезапно мне перестает здесь нравиться. Быть может, мы и приятели, но идти я должен один. А может, я вообще неправильно понял ситуацию и мы вовсе не такие уж и большие приятели. Как бы то ни было, мне предстоит пройти своего рода тест. Или ритуал посвящения, инициацию.

Не знаю. Стоило мне начать думать, что они, за исключением нескольких пустяковых различий в обычаях и языках, точно такие же люди, как и мы, как я осознал, насколько они, в сущности, чужие. Не дикари, вовсе нет. Но они даже отдаленно не напоминают современных людей. Они нечто совершенно другое. Их тела и умы — чистейшие homo sapiens, но их и наши души разделяют двадцать тысяч лет.

— Расскажи мне о людях-стервятниках, — прошу я Сэлли.

— Они как животные, — отвечает она, — Они умеют разговаривать, но уханьем и хмыканьем. Они плохие охотники и едят всякую падаль, если найдут, или же крадут добычу у других.

— От них воняет отбросами, — добавляет Дэнни. — Как от старой кучи мусора, где все сгнило. И они не умеют рисовать или вырезать фигурки.

— А трахаются они вот так, — говорит Марти, хватает ближайшую женщину, ставит ее на четвереньки и изображает, будто заходит в нее сзади. Все смеются, гикают и притоптывают.

— Вот как они ходят, — продолжает урок Би Джи, горбится по-обезьяньи, шаркает ногами и бьет себя кулаками в грудь.

Мне еще много чего рассказывают об уродливых, грубых, тупых, вонючих и отвратительных людях-стервятниках. Какие они грязные, какие примитивные.

Как их беременные женщины носят ребенка в животе двенадцать или тринадцать месяцев и дети рождаются уже покрытыми шерстью и с полным ртом зубов. Все это древние байки, перелагаемые из поколения в поколение племенными бардами вроде Пола. Никто из них не видел стервятника своими глазами, но все дружно ненавидят.

— Они все мертвы, — поясняет Пол. — Мы убили их очень давно, когда перебрались сюда. Должно быть, возле нас бродит дух.

Конечно, я уже догадался, кто он такой. Я никакой не археолог. Я четвертый в нашей семье, закончивший Вест-Пойнтскую военную академию. Моя область — электроника, компьютеры, физика перемещений во времени.

Археологи развели такую запутанную политическую возню из-за права побывать в прошлом, что в результате никто из ни» не добился успеха, а отдуваться пришлось военным. Все же меня успели накачать сведениями по археологии в достаточной мере, чтобы я понял — стервятники есть те, кого мы называем неандертальцами, раса неудачников, проигравшая на скачках эволюции.

Выходит, здесь, в Европе эпохи ледникового периода, и в самом деле прошла война на уничтожение между тугодумами-стервятниками и умными homo sapiens. Но несколько проигравших, должно быть, уцелело, и один из них бог знает почему бродит теперь возле нашего поселка.

Теперь мне предстоит найти этого уродливого чужака и поймать его. Или, не исключено, убить. Этого ли от меня хочет Зевс? Обагрить мою голову кровью чужака? Да, они очень цивилизованное племя, хотя охотятся на огромных мохнатых мамонтов и строят дома из их костей. Настолько цивилизованное, что не хотят убивать сами, а посылают на грязную работенку меня.

— А я не думаю, что он стервятник, — говорит Дэнни. — Наверное, он пришел из Наз-Глесима. У людей там серые глаза. К тому же зачем духу понадобилась рыба?

Наз-Глесимом они называют земли на северо-востоке, примерно в том месте, где когда-нибудь построят Москву. Даже в палеолите мир разделен на тысячи маленьких наций. Дэнни однажды совершил в одиночку великое путешествие по окрестным землям и приобрел репутацию местного Марко Поло.

— Смотри, чтобы тебя не услышал вождь, — предупреждает его Би Джи, — Он тебе яйца оторвет. К тому же в Наз-Глесиме люди не уродливые. Они такие же, как мы, только глаза у них серые.

— Да, это так, — признает Дэнни. — Но все же я думаю…

Пол качает головой. Этот жест тоже очень древний.

— Это дух стервятника, — настаивает он.

Би Джи смотрит на меня.

— А ты как думаешь, Пумангиап?

Таким именем он меня называет.

— Я? Что я могу об этом знать?

— Ты пришел издалека. Видел когда-нибудь таких людей?

— Да, я видел много уродливых людей.

Люди в этом племени все высокие, худощавые, с темными волосами и такими же глазами, широкими лицами и крепкими скулами. Будь у них зубы получше, получились бы просто красавцы.

— Но о таких я ничего не знаю. Мне нужно его увидеть.

Сэлли приносит новую миску жареной рыбы. Я нежно провожу ладонью по ее обнаженному бедру. В доме из мамонтовых костей никто не носит лишней одежды, потому что вся конструкция хорошо изолирована и в ней тепло даже в разгар зимы. В моих глазах Сэлли самая красивая женщина в племени: высокие крепкие груди, длинные гладкие нош, живое, любознательное лицо. Она была женой человека, которого прошлым летом пришлось убить из-за того, что в него вселились духи. Дэнни, Би Джи и двое других проломили ему голову, убив быстро и милосердно, а потом все племя шесть дней бодрствовало возле тела, приплясывая и завывая. От нее отвернулась удача, поэтому племя и отдало меня Сэлли (или наоборот), рассудив, что на блаженном дурачке вроде меня наверняка лежит благословение богов. Мы с Сэлли воистину обрели друг друга. Когда нас свели, мы были двумя потерянными душами, и каждый из нас помог другому не погрузиться во мрак еще глубже.

— Все будет в порядке, — говорит Би Джи. — Справишься. Боги тебя любят.

— Надеюсь, — отвечаю я.

Ночью мы с Сэлли обнимаем друг друга так, словно каждый из нас понимает — эта ночь может оказаться нашей последней. Сэлли ласкает меня, горячая и нетерпеливая. В костяном доме уединение невозможно, и нас слышат остальные — четыре другие пары и множество детей, но нам все равно. В доме темно, и постель из лисьих шкур становится нашим маленьким миром.

Кстати, нет ничего особенного и в том, как эти люди занимаются любовью.

Число возможных способов соединения мужского и женского тел не так уж и велико, и все они, кажется, были изобретены еще в ледниковую эпоху.

На рассвете с первыми лучами солнца я отправляюсь в одиночную охоту на человека-стервятника. Выхожу из костяного дома, провожу для удачи ладонью по его странной шершавой стене и делаю первый шаг.

Поселок протянулся на несколько сотен ярдов вдоль берега холодной быстрой реки. Три круглых костяных дома, где живет большинство из нас, стоят рядком, а чуть в отдалении — четвертый, продолговатый, в котором обитает Зевс со своей семьей. Он также служит святилищем и местным парламентом. Еще дальше виден новый, пятый дом, он строится уже целую неделю. Следом расположены мастерские, где делают орудия и инструменты и скребут шкуры, затем бойня для разделки туш, а рядом с ней — гигантская мусорная куча и целая гора мамонтовых костей для будущих строительных проектов.

На восток от поселка стоит редкий хвойный лес, а за ним начинаются холмы и равнины, где пасутся мамонты и носороги. В реку никто не заходит, потому что вода слишком холодная, а течение очень быстрое, так что река не хуже стены служит нашей западной границей. У меня есть желание когда-нибудь научить соплеменников делать каяки, а заодно попробовать научить их плавать. А еще через пару лет попытаюсь уговорить их срубить несколько деревьев и сделать мост. Интересно, не свалятся ли у них штаны от удивления, когда я предложу все эти полезные штуковины? Они держат меня за идиота, потому что я не разбираюсь в свойствах грязи и замерзшей земли, в оттенках черноты древесного угля и понятия не имею о применении и качестве оленьих рогов, костей, жира, шкур и камня. Они жалеют меня, убогого и ограниченного, но в то же время и любят. Да и боги меня любят. Так, по крайней мере, думает Би Джи.

Я начал поиски, отправившись вниз по реке, потому что именно там Джинни вчера видела стервятника. Утреннее солнце в этот осенний день ледниковой эпохи грустным лимончиком висит где-то далеко на небе, но ветра почти нет.

Оттаявшая за лето земля еще мягкая, и я начинаю искать следы. Вечная мерзлота сковала все на глубину пять футов, но верхний слой уже в мае становится упругим, превращаясь к июлю в грязевое месиво. Потом он снова каменеет и к октябрю твердеет не хуже стали. Но в октябре мы уже почти не выходим из домов.

На берегу множество отпечатков ног. Мы ходим в кожаных сандалиях, но многие предпочитают ходить босиком даже сейчас, накануне заморозков. У людей из племени пятки длинные и узкие, с высоким подъемом стопы, но у самой воды, возле сетей я отыскал и другие следы — короткие, широкие, почти плоскостопные, с поджатыми кончиками пальцев. Должно быть, это и есть мой неандерталец. Я улыбаюсь и чувствую себя Шерлоком Холмсом.

— Эй, Марти, посмотри, — обращаюсь я к спящему поселку. — Я отыскал след старого уродца. Би Джи? Пол? Дэнни? Посмотрите-ка на меня. Я отыщу его быстрее, чем вам думается.

Все их имена не настоящие. Я просто зову их так — Пол, Марти, Би Джи, Дэнни. Здесь каждый дает другому свой личный набор имен. Марти называет Би Джи Унгклава. Дэнни он зовет Тисбалалаком, а Пола — Шипгамоном. Пол называет Марти Долибогом, а Би Джи — Каламоком. И так далее во всем племени, тонны имен, сотни и сотни всего для сорока или пятидесяти человек. Запутанная система, но у них есть для этого удовлетворяющие их причины. Постепенно к ней привыкаешь.

Человек никогда не открывает другому свое истинное имя, то, которое мать прошептала ему на ухо при рождении. Его не знает даже отец или жена.

Можете положить человеку между ног раскаленные камни, и он все равно не выдаст свое настоящее имя, потому что в противном случае на него сразу накинутся все до единого духи от Корнуолла до Владивостока. В мире полным-полно злых духов, которые ненавидят живых людей и готовы прыгнуть на любого, кто приоткроет им щелочку, и терзать его подобно пиявкам, клопам и любому другому злобному и отвратительному кровососущему паразиту.

Судя по ландшафту, мы живем где-то на территории западной России, возможно, в Польше: плоская, унылая и холодная травянистая степь с редкими дубами, березами и соснами. Разумеется, в ледниковую эпоху так выглядела почти вся Европа, но главное в том, что эти люди строят дома из мамонтовых костей. Это делали только в Восточной Европе, по крайней мере, так утверждают специалисты. Возможно, это древнейшие в мире настоящие дома.

Меня глубоко поразила протяженность этой доисторической эпохи, ее растянутость во времени. Для нас отравиться в Англию и полюбоваться на собор, которому тысяча лет, — событие. А люди охотились в этой степи в тридцать раз дольше. Вы можете представить себе тридцать тысяч лет? Для вас Джордж Вашингтон жил невероятно давно, и скоро исполнится триста лет со дня его рождения. Сложите книги стопкой в фут высотой и скажите себе, что эта стопка соответствует времени, прошедшему со дня рождения Вашингтона в 1732 году. Теперь начинайте класть на стопку новые книги. Когда у вас получится стопа высотой с десятиэтажный дом, это и будет тридцать тысяч лет.

Меня от вас в эту самую минуту отделяет стопка лет почти такой же высоты. Когда мне плохо, когда одиночество, страх, боль и воспоминания обо всем утраченном начинают меня одолевать, мне кажется, что эта стопка лет давит на меня и весит не меньше горы. Я сопротивляюсь, не даю ей меня раздавить. Но вес дьявольски велик, и время от времени он вдавливает меня прямо в промерзшую землю.

Цепочка плоскостопных следов ведет меня на север, в обход мусорной кучи и дальше в сторону леса. Потом я теряю след — он начинает кружить вокруг поселка, возвращается к мусорной куче, потом к бойне, потом вновь к лесу, затем выводит к реке. Я не могу уловить смысла в перемещениях. Кажется, несчастный тупица попросту бродит поблизости, роется в мусоре, отыскивая что-нибудь съедобное, потом вновь уходит, но недалеко, возвращается в надежде поживиться рыбой, украденной из сети, и так далее.

Где же он спит? Полагаю, под открытым небом. Что ж, если верно то, что я вчера узнал, то он волосат, как горилла. Наверное, холод ему нипочем.

Теперь, потеряв след, я получил возможность поразмыслить о своей миссии, и мне становится все тоскливее и тоскливее.

У меня большой каменный нож. Я вышел, чтобы убить. Профессию военного я выбрал давным-давно, но вовсе не из-за желания кого-либо убивать, и уж тем более не в драке лицом к лицу. Наверное, я воображал себя представителем цивилизации, ее защитником, но уж никак не убийцей, крадущимся по лесу с намерением вонзить острый кремневый нож в жалкого бродягу-одиночку.

Но убитым вполне могу оказаться и я. Он дикий, он голодный, испуганный, примитивный. Возможно, он не очень-то умен, но, по крайней мере, оказался достаточно умен, чтобы не умереть молодым, а сюда он явился раздобыть пропитание хитростью и силой. Это его мир, не мой. Я выслеживаю его, а он в это время, возможно, выслеживает меня, и когда мы столкнемся, он станет драться, не соблюдая никаких привычных мне правил. Хороший аргумент, чтобы немедленно вернуться.

С другой стороны, если я вернусь целым и невредимым, а стервятник будет по-прежнему бродить вокруг, Зевс за непослушание повесит мою шкуру на стену костяного дома. Да, мы тут все закадычные приятели, но когда вождь приказывает, следует выполнять приказ, иначе будет хуже. Так было с самого начала истории, и у меня нет причин сомневаться, что здесь все по-другому.

Я просто должен убить стервятника. Выбора у меня нет.

Я не хочу, чтобы меня прикончил в лесу дикарь, равно как не хочу, чтобы меня казнили по решению племенного суда. Я хочу остаться в живых и вернуться в родную эпоху. Я все еще цепляюсь за слабый шанс и надеюсь, что радуга когда-нибудь вернется за мной, вытянет отсюда и предоставит возможность поведать о своих приключениях в те времена, которые я уже привык мысленно называть будущим. Мне хочется написать отчет.

А вам, людям будущего, я хочу сообщить новость о том, что эти обитатели ледниковой эпохи вовсе не считают себя примитивными. Они знают, и знают абсолютно точно, что они и есть венец творения. У них есть язык — фактически, два языка, — есть история, музыка, поэзия, технология, искусство и архитектура. Есть религия. Есть законы. Есть образ жизни, оправдавший себя за тысячи лет и который будет оправдан еще тысячи. Если вы думаете, что здесь только рычат и дерутся, то вы ошибаетесь. Я могу сделать этот мир реальным для вас — если сумею вернуться.

Но даже если мне это не суждено, дел у меня здесь предостаточно. Я хочу выучить их эпосы и записать тексты, чтобы вы когда-нибудь их прочитали. Хочу научить их делать каяки и мосты, а может, и еще что-нибудь. Хочу завершить строительство костяного дома, которое мы начали на прошлой неделе. Хочу бродить по лесам с моими приятелями Би Джи, Дэнни, Марти и Полом. Хочу Сэлли. Господи, да ведь у нее от меня могут быть и дети, и тогда я волью свои футуристические гены в генофонд ледниковой эпохи.

И я не хочу умереть сегодня в холодном и унылом доисторическом лесу, пытаясь выполнить дурацкий приказ об убийстве.

Воздух становится теплее, но все же теплым его не назовешь. Я вновь отыскиваю след — или думаю, что отыскал его, — и иду на северо-восток, в лес.

За спиной слышатся смех, крики и песни — там строят новый дом, но вскоре я ухожу далеко и перестаю их слышать. Нож я теперь держу в руке, готовый ко всему. Здесь есть волки, а также испуганный получеловек, который может попытаться убить меня прежде, чем я убью его. Я начинаю гадать, какова вероятность того, что я ею отыщу. А заодно и о том, сколько времени мне отведено на поиски — несколько часов, день, неделя? Чем я должен питаться? Как не отморозить ночью задницу? Что скажет или сделает Зевс, если я вернусь с пустыми руками?

Сейчас я брожу наугад. Больше я не считаю себя Шерлоком Холмсом.

Сейчас я с удовольствием помог бы строить костяной дом. Наступает зима, а племя стало слишком большим, чтобы разместиться в четырех имеющихся домах. Би Джи руководит строительством, Марти с Полом поют, читают стихи и играют на барабане и флейте, а еще человек семь выполняют тяжелую работу.

— Складывай челюсти подбородками вниз! — кричит Би Джи, когда я пытаюсь положить челюсть в фундамент, но неправильно. — Подбородком вниз, тупица! Так-то лучше.

Пол отбивает на барабане радостную дробь, аплодируя мне за вторую, удачную попытку. Марти начинает сочинять балладу о моей тупости. Все смеются, но смех доброжелательный.

— А теперь клади туда хребет! — кричит мне Би Джи. Я вытягиваю из огромной кучи длинное бревно мамонтова позвоночника. Кости в куче старые и белые, они пролежали уже немало лет и стали плотными и тяжелыми. — Ну-ка, вставь его туда, да покрепче! Плотнее! Плотнее!

Я пыхчу и отдуваюсь под весом тяжеленной кости, даже немного пошатываюсь, но все же ухитряюсь вставить ее на нужное место и вовремя отскочить — Дэнни и двое других мужчин уже подносят гигантский череп.

Зимние дома — хитроумные и сложные конструкции, и их проектирование и возведение требует истинной гениальности. Не исключено, что Би Джи в эту эпоху — лучший архитектор из всех, каких только знал мир. Он носит с собой костяную пластинку с чертежом дома и постоянно проверяет, правильно ли помощники устанавливали кости, черепа и бивни. Строительного материала у него с избытком. После тридцати тысяч лет охоты на мамонтов тут скопилось достаточно костей, чтобы построить город размером с Лос-Анджелес.

Дома получаются теплыми и уютными. Они круглые и куполообразные, словно большие костяные иглу. Выложенные по окружности черепа мамонтов образуют фундамент, на который хитроумно, «елочкой», укладывают около сотни челюстей — это стены. Крышу делают из шкур, куполом натянутых на закрепленные вверху изогнутые бивни. Всю конструкцию поддерживает деревянный каркас, отверстия в стенах закрывают мелкими костями и замазывают красной глиной. Вход сделан из вкопанных в землю гигантских берцовых костей. Описание дома может показаться вам несколько зловещим, но в нем есть какая-то дикая красота, а когда в него входишь, то сразу забываешь, что снаружи завывают ледяные ветры плейстоцена.

Племя полукочевое и живет охотой и собирательством. Во время короткого двухмесячного лета они бродят по степи, убивают мамонтов, носорогов и мускусных быков, собирают ягоды и орехи, чтобы продержаться зиму. Если я правильно угадал месяц, то уже в августе становится холодно и племя откочевывает обратно в поселок из костяных домов, охотясь по дороге на оленей. Когда наступает по-настоящему плохая погода, они уже готовы переждать зиму, имея шестимесячный запас мяса, сложенный в выкопанные в вечной мерзлоте ямы. Ритмичная, упорядоченная жизнь. У них здесь настоящая община. Мне хочется назвать ее цивилизацией. Но — выслеживая свою человеческую добычу холодным утром — я напоминаю себе, что жизнь здесь суровая и странная. Чужая. Как вы полагаете, быть может, я придумал все эти приятельские прозвища только ради сохранения собственного рассудка? Не знаю.

Если мне суждено быть сегодня убитым, то больше всего я стану жалеть о том, что так и не выучил их секретный религиозный язык и не сумел понять длинные исторические саги, которые поют каждый вечер. Они просто не захотели учить меня этому языку. Очевидно, чужакам его знать не полагается.

Эти саги, как сказала мне Сэлли, вобрали в себя огромный перечень всего, что когда-либо происходило: «Илиада», «Одиссея» и «Британская энциклопедия», сведенные воедино; протяженнейший рассказ о богах, царях, людях, войнах, переселениях, исчезнувших империях и великих бедствиях.

Текст настолько велик, а Сэлли пересказывала его настолько кратко, что я получил лишь самое общее понятие о содержании, но, услышав, отчаянно захотел понять. Это подлинная история позабытого мира, летопись племени за тридцать тысяч лет, пересказываемая на забытом языке, и вся она потеряна для нас, как прошлогодние сны.

Если я смогу выучить ее, перевести и записать, то через тысячи лет археологи, возможно, найдут мои записи. Я уже начал описывать этих людей, пояснив предварительно, как попал к ним. Пока что скопилось двадцать табличек, сделанных из той же глины, которую племя использует для изготовления горшков и скульптур, и обожженных в той же ульеобразной печи.

Маленьким костяным ножом на глиняной плитке пишется ужасно медленно. Обожженные плитки я закапываю под выложенным булыжниками полом дома. Когда-нибудь, в двадцать первом или двадцать втором веке, их выкопает русский археолог и подскочит от изумления. Но об истории этих людей, их мифах и поэзии я не имею ни малейшего понятия, потому что не знаю второго языка. Ни малейшего.

Полдень наступает и проходит. Я набредаю на куст с глянцевитыми листьями, среди которых висят белые ягоды. Я срываю несколько штук и, поколебавшись секунду, отправляю их в рот. Ягоды чуть-чуть сладкие. Я обираю весь куст, но остаюсь голодным.

Если бы я сейчас был в поселке, то в полдень мы прервали бы работу и перекусили сушеными фруктами и полосками вяленой оленины, запивая их из кувшинов слегка перебродившим фруктовым соком. Полагаю, брожение происходит случайно — просто сок так хранят. Здесь, очевидно, тоже есть дрожжи, и мне хочется попробовать заново изобрести вино и пиво. Глядишь, меня за это еще обожествят. В этом году я изобрел письменность, но сделал это для себя, поэтому они не очень-то заинтересовались. Полагаю, пиво произведет на них гораздо большее впечатление.

С востока налетает резкий неприятный ветер. Сейчас сентябрь, долгая зима стремительно приближается. За полчаса температура падает на пятнадцать градусов, я начинаю мерзнуть. На мне меховая парка и брюки, но резкий ледяной ветер пронзает их насквозь. Он срывает тонкий подсохший слой почвы и швыряет в лицо пыль. Когда-нибудь эта бледно-желтая пыль укроет тридцатиметровым слоем поселок, а вместе с ним Би Джи, Марти, Дэнни и Пола. Вероятно, и меня тоже.

Вскоре работа на сегодня закончится. Если не помешают ранние бураны, то через восемь — десять дней строительство дома завершится. Я уже представляю, как Пол шесть раз от души лупит по барабану, заводя всех, и его соплеменники, радостно вопя, наперегонки несутся ко входу в новый дом. Они тут все веселые — подпрыгивают, кричат, поюг, игриво тычут друг друга, напропалую хвастают тем, каких богинь трахали и каких носорогов убивали на охоте. Но они далеко не дети. По моим прикидкам, средний возраст — лет двадцать пять, старшим мужчинам около тридцати. Кажется, продолжительность жизни здесь лет сорок пять. Мне тридцать четыре года, и у меня в Иллинойсе бабушка. Здесь этому вряд ли кто-нибудь поверит. Тот, кого я называю Зевсом, самый старый и богатый мужчина, выглядит на пятьдесят три, но на самом деле он, вероятно, моложе. Его считают любимцем богов, потому что он прожил так много. По характеру он вспыльчивый старикан, но все еще полон прыти и энергии и хвастает тем, что даже в таком возрасте всю ночь не дает скучать двум своим женам. Народ здесь крепкий и здоровый. Жизнь у них тяжелая, но они об этом не знают и поэтому их души не очерствели.

Следующим летом обязательно попробую угостить их пивом — если доживу и сумею воссоздать технологию. Наверняка получится замечательная вечеринка.

Иногда я никак не могу отделаться от ощущения, что в моем времени про меня забыли. Знаю, что это ощущение иррационально и в прошлом я затерялся совершенно случайно. Но время от времени, когда я представляю, что в 2013 году люди просто пожали плечами и забыли обо мне, когда эксперимент не удался, меня охватывает гнев, который я с трудом подавляю. Я профессионально подготовленный крутой парень, но меня забросило на двадцать тысяч лет от дома, и временами боль становится невыносимой.

Возможно, в пиве я не найду утешения, и мне требуется что-нибудь покрепче вроде самогона. Сварганю какое-нибудь пойло, и тогда мне хоть немного полегчает, когда начнут прорываться гнев и по-настоящему тяжелая обида.

Полагаю, сперва племя воспринимало меня как идиота. Конечно же, я был потрясен. Путешествие во времени оказалось куда более жестоким, чем мы считали после экспериментов с кроликами и черепахами.

Я появился в прошлом голым, ошеломленным, моргая и задыхаясь. Кружилась голова, меня мутило. В воздухе стоял какой-то кисловато-горький запах — ну кто мог предположить, что воздух в прошлом будет пахнуть иначе? — и он оказался настолько холодным, что обжег мне ноздри. Я сразу понял, что очутился не в благословенной Франции времен кроманьонцев, а намного восточнее, на более суровых территориях. Поначалу я еще видел радужное свечение кольца Зеллера, но оно быстро меркло и вскоре погасло.

Племя наткнулось на меня десять минут спустя, совершенно случайно. Я мог бродить здесь месяцами, видя только оленей и бизонов. Мог замерзнуть, мог умереть с голоду. Но мне повезло. Те, кого я потом назову Би Джи, Дэнни, Марти и Полом, охотились неподалеку от того места, гае я свалился с неба, и внезапно заметили меня. Слава богу, они не видели моего появления, иначе решили бы, что я существо сверхъестественное, и стали бы ждать от меня чуда, а я не умею творить чудеса. Вместо этого они приняли меня за какого-то несчастного придурка, который забрел настолько далеко от дома, что уже не помнит, кто он такой. В сущности, они оказались совершенно правы.

Должно быть, я показался им почти безнадежным идиотом. Я не говорил на их или любом знакомом им языке. У меня не было оружия. Я понятия не имел о том, как сделать из кремня орудие, сшить меховую парку, соорудить западню для волка или загнать в ловушку стадо мамонтов. Я не знал ничего, не имел ни единого полезного навыка. Но вместо того чтобы проткнуть меня на месте копьем, они отвели меня в поселок, накормили, одели и научили своему языку. Обнимали меня за плечи и говорили, какой я отличный парень. Сделали меня одним из них. Это было полтора года назад. Я для них нечто вроде блаженного дурачка, священный идиот.

Предполагалось, что я останусь в прошлом всего на четыре дня, а затем радуга «эффекта Зеллера» вспыхнет вновь и вернет меня домой. Разумеется, через несколько недель я догадался, что в будущем что-то пошло не так, эксперимент оказался неудачным, а мне, вполне вероятно, уже никогда не попасть домой. Подобный риск имелся всегда. Что ж, я здесь и останусь здесь. Сперва, когда до меня окончательно дошла истина, были жалящая боль, гнев и, полагаю, печаль. Ныне осталась лишь глухая тоска, которая всегда со мной.

Во второй половине дня я натыкаюсь на человека-стервятника. Это чистое и откровенное везение. След его я давно потерял — лесная подстилка здесь усыпана мягкими сосновыми иголками, а я недостаточно опытный охотник, чтобы отличить в таких условиях один след от другого, — и я бесцельно бродил по лесу, пока не заметил сломанные ветки, потом почуял дымок, поднялся, следуя за этим запахом, ярдов на двадцать или тридцать по склону пологого холма, и вот он: сидит на корточках возле костерка из торопливо накиданных хворостинок и жарит на зеленом прутике пару куропаток. Может, он и стервятник, но коли говорить об умении ловить куропаток, то здесь он опытнее меня.

Он и в самом деле уродлив. Джинни вовсе не преувеличивала.

Голова у него огромная, сильно скошенная назад. Рот напоминает звериную пасть, подбородок едва заметен, косой лоб переходит в огромные, как у обезьяны, надбровные валики. Волосы как солома, они растут по всему телу, но мохнатым его не назовешь — он не более волосат, чем многие из людей, которых я знал. Глаза у него серые, маленькие и глубоко посаженные.

Тело низкое и широкое, как у штангиста-олимпийца. Вся его одежда состоит из обрывка шкуры на поясе. Это самый что ни на есть настоящий неандерталец, только что из учебника, и, когда я его разглядываю, по спине у меня пробегает холодок, словно до этой минуты я не верил до конца, что попал на двадцать тысяч лет в прошлое, и лишь сейчас, разрази меня гром, эта мысль окончательно обрела реальность.

Он принюхивается, улавливает мой запах, принесенный ветром, и его огромные брови сходятся, а тело напрягается. Он смотрит на меня, изучает, оценивает. В лесу очень тихо, и мы, исконные враги, стоим лицом к лицу.

Никогда прежде я не испытывал такого чувства.

Нас разделяет футов двадцать. Я ощущаю его запах, а он — мой, и оба мы пахнем страхом. Никак не могу предугадать его действия. Он слегка покачивается вперед-назад, словно готовится вскочить и напасть. Или убежать.

Но не делает ни того ни другого. Первый момент напряженности проходит, он расслабляется. Он не пытается напасть, не собирается и убегать. Он просто сидит, терпеливо и устало, смотрит на меня и ждет моих действий. А я гадаю, уж не дурачит ли он меня, готовясь внезапно напасть.

Я настолько замерз, проголодался и устал, что начинаю сомневаться, смогу ли убить его, если он подойдет ко мне. На какое-то время меня это перестает волновать.

Потом мне становится смешно — надо же, жду проницательности и хитрости от неандертальца. Проходит неуловимое мгновение, и он больше не кажется мне угрозой. Да, он не красавец, но и не демон, просто уродливый коренастый человек одиноко сидящий в холодном лесу.

И еще я знаю наверняка, что не стану пытаться убить его. Не потому, что он настолько страшный, а как раз наоборот.

— Меня послали убить тебя, — говорю я, показывая каменный нож.

Он не сводит с меня глаз. С тем же успехом я мог говорит! на английском или санскрите.

— Но я не стану этого делать, — продолжаю я. — Вот главное, что тебе следует знать. До сих пор я никого не убивал и не собираюсь открывать счет убийством совершенно незнакомого человека. Ты меня понял?

Он произносит что-то в ответ. Говорит он тихо и неразборчиво, но мне ясно, что язык его мне совершенно незнаком.

— Я не понимаю того, что ты мне говоришь, а ты не понимаешь меня. Так что мы в равном положении.

Я подхожу к нему на пару шагов. Нож все еще у меня в руке. Он не шевелится. Теперь я вижу, что он безоружен, и, хотя он очень силен и наверняка способен за считаные секунды оторвать мне руки, я все же успею опередить его и ударить ножом. Я указываю на север, в противоположную от поселка сторону, и взмахиваю вытянутой рукой.

— Ты умно поступил, направившись в эту сторону, — произношу я очень медленно и громко, как будто так он поймет мои слова. — Уходи из наших мест. Иначе тебя убьют. Понимаешь? Capisce?[40] Verstehen Sie?[41] Уходи. Сматывайся. Я не убью тебя, но другие убьют.

Я опять жестикулирую, пытаясь красноречивой пантомимой указать ему путь на север. Он смотрит на меня. Смотрит на нож. Его огромные ноздри-пещеры расширяются и трепещут. На мгновение мне кажется, что я ошибся в нем как последний идиот и он просто выгадывал время, чтобы прыгнуть на меня, едва я кончу говорить.

А потом он оторвал кусок мяса от жареной куропатки и протянул его мне.

— Я пришел убить тебя, а ты со мной делишься едой?

Он не опускает руки. Взятка? Или он умоляет не убивать его?

— Не могу. Я пришел убить тебя. Послушай, я сейчас повернусь и уйду, хорошо? Если меня спросят, то я тебя не видел.

Он помахивает куском мяса, и у меня начинают течь слюнки, словно мне предлагают фаршированного фазана. Нет и еще раз нет. Я не могу лишить его обеда. Я тыкаю пальцем в него, потом на север и еще раз пытаюсь ему втолковать, чтобы он не попадался никому на глаза. Потом поворачиваюсь и делаю первый шаг. А вдруг он сейчас вскочит, набросится на меня сзади и задушит?

Пять шагов, десять. Я слышу, как он шевелится у меня за спиной.

Вот и все. Теперь нам придется драться.

Я резко оборачиваюсь с ножом на изготовку. Он смотрит печальными глазами на нож, а в руке у него все еще зажат кусок мяса. Он твердо решил отдать его мне.

— Господи, — доходит до меня. — Да ты просто одинок…

Он что-то тихо и невнятно бормочет на своем языке и протягивает мне мясо. Я беру его и быстро проглатываю, хотя оно еще полусырое. От спешки я едва не давлюсь. Он улыбается. Мне все равно, как он выглядит, но если кто-то улыбается и делится едой, то для меня он человек. Я улыбаюсь в ответ. Зевс меня убьет. Мы садимся рядышком, ждем, пока поджарится вторая куропатка, потом молча делим ее пополам. Заметив, что ему трудно оторвать от тушки крыло, я протягиваю ему нож. Он. неуклюже отрезает крыло и возвращает нож.

Когда все съедено, я поднимаюсь и говорю:

— Теперь я ухожу. И очень желаю тебе добраться до холмов быстрее, чем тебя поймают.

Потом поворачиваюсь и ухожу.

А он идет за мной. Словно пес, только что отыскавший нового хозяина.

Вот так я и прихожу с ним в поселок. Избавиться от него попросту невозможно, разве что избить, но этого я делать не собираюсь. Когда мы выходим из леса, по моему телу прокатывается волна тошнотворной слабости.

Сперва я думаю, что это просится обратно полусырая куропатка, но потом понимаю — нет, это самый обычный страх, потому что стервятник явно намерен оставаться со мной до самого конца, а конец мне светит невеселый. Я уже представляю себе пылающие глаза Зевса, его гневный оскал. Оскорбленный вождь ледниковой эпохи в припадке ярости. А раз я не справился с делом, они закончат его за меня. Убьют его, а возможно, и меня, потому что я продемонстрировал себя в роли опасного идиота, приводящего домой каждого врага, которого его послали убить.

— Придурок ты несчастный, — говорю я неандертальцу. — Зря ты за мной увязался.

Он вновь улыбается. Ты ведь ни хрена не понимаешь, верно, приятель?

Мы проходим мимо мусорной кучи, потом мимо бойни. Би Джи и его команда строят новый дом. Би Джи поднимает голову, видит меня, и его глаза блестят от изумления.

Он толкает Марти, Марти толкает Пола, а тот хлопает по плечу Дэнни. Они тычут пальцами в меня и неандертальца. Переглядываются. Открывают рты, но ничего не говорят. Перешептываются, покачивают головами. Слегка пятятся, потом окружают нас и пялятся, разинув рты.

Боже, начинается…

Представляю, о чем они думают. Они думают, что я окончательно свихнулся. Пригласил духа в гости пообедать. А если не духа, то врага, которого полагалось убить. Думают, что я законченный сумасшедший, полный идиот и что теперь им придется самим завершать грязную работу, на которую у меня не хватило ума. И я гадаю, стану ли я защищать от них неандертальца, и если да, то как это будет происходить. Мне что, накидываться на всех четверых разом? А потом извиваться на земле, когда четыре моих закадычных приятеля навалятся и пришлепнут меня к вечной мерзлоте? Да. Если они меня вынудят, клянусь, я так и поступлю. И выпущу им кишки длинным каменным ножом Марти, если они попробуют сделать что-нибудь со мной или с неандертальцем.

Я не хочу об этом думать. Я вообще ни о чем подобном думать не хочу.

Потом Марти показывает пальцем, хлопает в ладоши и подпрыгивает на три фута.

— Эй! — вопит он. — Посмотрите-ка! Он привел с собой духа!

И они набрасываются на меня, все четверо — окружают, смыкают тесное кольцо, молотят. Я даже не могу пустить в ход нож, все происходит слишком быстро. Я делаю все, что в моих силах, локтями, коленями и даже зубами. Но они лупят меня со всех сторон — ладонями по ребрам, руками по спине. У меня перехватывает дыхание, и я едва не падаю, когда на меня со всех сторон обрушивается боль. Я собираю все силы, чтобы не рухнуть, и думаю о том, как глупо умирать забитым до смерти пещерными людьми за двадцать тысяч лет до рождения Христа.

Но после первых нескольких секунд я чувствую, как их азарт немного стихает, ухитряюсь немного их растолкать и даже от души врезать Полу. Тот катится по земле с разбитой в кровь губой, я разворачиваюсь к Би Джи и начинаю обрабатывать его, решив оставить Марти на закуску. И туг понимаю, что они больше не дерутся со мной, да и вообще, по сути, не нападали.

До меня доходит, что, хлопая меня, они улыбались и хохотали, что глаза их были полны веселья и любви и что если бы они и в самом деле захотели меня убить, то шутя справились бы с делом за считаные секунды.

Они просто веселились. Может, и грубовато, зато от души.

Потом они расступаются, и мы все стоим, тяжело дыша и потирая ушибы и ссадины. Меня вновь мутит, но я сдерживаюсь.

— Ты привел с собой духа, — повторяет Марти.

— Не духа, — возражаю я. — Он настоящий.

— Не дух?

— Нет, не дух. Он живой. Он сам пошел за мной следом.

— Представляете! — восклицает Би Джи. — Живой! Пришел следом! Взял и пришел с ним прямо к нам!

Он поворачивается к Полу, глаза его блестят, и мне на секунду кажется, что сейчас они набросятся на меня снова. Если они это сделают, вряд ли я сумею отбиться. Но он говорит:

— Сегодня вечером должна прозвучать новая песня. Тут особый случай.

— Надо отыскать вождя, — говорит Дэнни и убегает.

— Послушайте, мне очень жаль, — говорю я. — Я знаю, чего хотел от меня вождь. Но я не смог этого сделать.

— Что сделать? — спрашивает Би Джи.

— Ты о чем говоришь? — удивляется Пол.

— Убить его. Он просто сидел у костра, жарил двух куропаток, предложил мне кусок, и я…

— Убить его? — переспрашивает Би Джи. — Ты собирался его убить?

— Разве я не должен был…

Он смотрит на меня выпученными глазами и собирается что-то сказать, но прибегает Зевс, а вместе с ним почти все племя, включая женхцин и детей, и они захлестывают нас волной. Радостно крича, вопя и приплясывая, они с хохотом тузят меня, выплескивая свою радость. Потом окружают неандертальца и дружно размахивают руками. Да, это праздник. Даже Зевс ухмыляется. Марти затягивает песню, Пол ударяет в барабан, а Зевс подходит ко мне и стискивает в объятиях, словно большой старый медведь.

— Я все неправильно понял? — спрашиваю я позднее Би Джи. — Вы мне, разумеется, устроили испытание. Но только не моих охотничьих способностей.

Он смотрит на меня непонимающе и молчит. И это Би Джи, чей разум архитектора схватывает все на лету?

— Вы хотели проверить, действительно ли я человек? Способен ли я на сочувствие, смогу ли я обращаться с незнакомцем так, как обращались со мной?

Пустые взгляды. Бесстрастные лица.

— Марти? Пол?

Они пожимают плечами. Постукивают себя по лбу: жест старый, как мир.

Меня что, разыгрывают? Не знаю. Но я уверен в своей правоте. Если бы я убил неандертальца, они почти наверняка убили бы меня. Вот в чем суть. Я должен поверить, что суть именно в этом. Я мысленно поздравлял их с тем, что они вовсе не такие дикари, какими я их представлял, а они все это время гадали, насколько силен дикарь во мне. Они проверяли глубину моей человечности, и я выдержал испытание. Наконец и они увидели, что я тоже цивилизованный человек.

Во всяком случае, человек-стервятник теперь живет с нами. Не как член племени, разумеется, а как своего рода священная игрушка, ручной шимпанзе.

Вполне возможно, он последний неандерталец — или один из последних, и, хотя в глазах племени он существо придурковатое, грязное и вызывающее сочувствие, его никто не обижает. Для них он жалкий немытый дикарь, который приносит удачу, если с ним хорошо обращаться. Он отпугивает духов.

Черт, уж не из-за этого ли и меня приняли в племя?

Что касается меня, то я давно уже расстался с надеждой на возвращение. Радуга Зеллера никогда не перенесет меня домой, в этом уверен. Ну и пусть. Я уже изменился, и эти изменения меня устраивают.

Вчера мы закончили новый дом, и Би Джи доверил мне установить на место последний бивень — тот, который они называют костью духов, она не дает злым духам проникнуть в дом. Очевидно, мне оказали большую честь. Потом четверо мужчин спели «Песнь дома» — нечто вроде посвящения. Как и все их песни, она прозвучала на древнем языке, тайном и священном. Я не мог петь вместе с ними, не зная слов, но что-то подпевал, и, кажется, весьма успешно.

Я сказал всем, что, когда мы построим следующий дом, я сделаю пиво и мы сможем отметить это событие как полагается.

Конечно же, они не поняли, о чем я говорю, но вид у них был весьма довольный.

А завтра, как сказал мне Пол, он начнет учить меня другому языку.

Секретному. Который позволено знать только соплеменникам.

Железная звезда

© Перевод Б. Жужунавы

Я начал наблюдение, и тут из-за дальнего края нейтронной звезды показался корабль пришельцев. Он сам немного напоминал миниатюрную нейтронную звезду: шар идеальной формы, металлический, темный. Правда, у нейтронных звезд нет шести дерзко торчащих маленьких растопыренных ног, а у этого корабля они были.

Пока я стоял перед экраном, пришельцы проплыли по диагонали вверх, прорезая полоску тьмы в ослепительно сверкающем звездном небе, словно быстро движущаяся черная дыра. Они даже ненадолго заслонили настоящую черную дыру, расположенную на расстоянии тридцати световых минут отсюда.

Я смотрел на это странное судно, одновременно зачарованный и раздосадованный. Мне хотелось, чтобы я никогда не видел его, чтобы оно тихо и неожиданно исчезло. Наша задача и без того существенно осложнилась — не хватало только инопланетного корабля. На протяжении пяти дней мы вместе с этими пришельцами кружили вокруг нейтронной звезды по встречным орбитам, разведенным на сто восемьдесят градусов. Они ничего не говорили нам, а мы не знали, как сказать что-либо им. Ситуация вызывала не слишком приятное ощущение. Я люблю, чтобы все было ясно, конкретно, понятно.

Лина Сорабджи, изучавшая снимки, сделанные нашей импровизированной археологической станцией, подняла взгляд от своей работы и заметила мой хмурый вид. Лина — стройная смуглая уроженка Мадраса, ее предки были священниками и учеными в то время, когда мои охотились на бизонов на Великих равнинах.

— Не принимай все так близко к сердцу, Том, — сказала она.

— Знаешь, какое чувство у меня возникает каждый раз, когда они пересекают экран? Как будто с краю поля зрения все время маячит какое-то маленькое пятнышко. Это раздражает, огорчает, сводит с ума — и, главное, от этого абсолютно невозможно избавиться.

— Тебе так хочется избавиться от него?

Я пожал плечами.

— Перед нами и без того достаточно трудная задача, не так ли? Мы пытаемся добыть образец ядра нейтронной звезды. На кой черт нужно, чтобы во время работы нам через плечо заглядывал чужеземный корабль?

— Может, это вовсе не космический корабль, — жизнерадостно сказала Лина. — Может, это какой-то гигантский космический жук.

Полагаю, она пыталась развеселить меня. Однако я не развеселился. Случившееся, конечно, могло обеспечить мне место в истории космических исследований: глава первой экспедиции Земли сталкивается с представителями разумной внеземной жизни. Отлично. Однако компания «Ай-би-эм / Тошиба» наняла меня не за тем. И я был гораздо сильнее заинтересован в выполнении своей задачи, чем в том, чтобы творить историю. За сотворение истории денег не платят.

Пришельцы отвлекали от настоящей работы — точно так же, как обнаруженная в прошлом месяце в соседней солнечной системе погибшая цивилизация, фотографии которой Лина Сорабджи сейчас изучала. Предполагалось, что наша экспедиция создана с целью очень рискованного предприятия с экспериментальным использованием новой технологии, а вовсе не ради археологических исследований или упражнений в межвидовой дипломатии. И я знал, что прямо сейчас где-то в гиперпространстве болтается корабль, посланный компанией «Эксон / Хёндай» с той же задачей, что и мы. Если они обгонят нас, «Ай-би-эм / Тошиба» «потеряет лицо», что считается серьезным ущербом в корпоративном мире. А что плохо для «Ай-би-эм / Тошиба», то в высшей степени плохо для меня.

Я сердито смотрел на экран. Наш корабль по своей орбите удалялся от пришельцев, и вскоре они исчезли из виду. Но ненадолго, я знал.

Открывая после сна вахтенный журнал, я спросил Лину:

— Есть сегодня что-нибудь новенькое?

Три последние недели она анализировала информацию, поступающую из погибшего мира. Никогда не знаешь, что корпорации могут счесть потенциально выгодным.

— Сейчас я уже проникла на стометровую глубину. Вся планета покрыта системой широких, похожих на червоточины туннелей. Думаю, это что-то вроде пневматической транспортной сети. Взгляни-ка.

В воздухе между нами возникло голографическое изображение — результат гидролокационного сканирования, сделанного с расстояния в десять тысяч километров, с проникновением неглубоко под поверхность мертвого мира. Я увидел расходящиеся под разными углами туннели, выложенные светящимися плитками. Спустя столетия после катаклизма, уничтожившего здешнюю жизнь, они все еще ослепительно пульсировали яркими красками. Стены туннелей украшали изумительные узоры из цветных линий, которые перекрывали друг друга и сплетались, зачаровывая взгляд и создавая ощущение некоего пограничного измерения.

Повсюду в туннелях стояли брошенные составы, состоящие из блестящих, коротких и широких повозок. Внутри и вокруг них лежали скелеты — тысячи, миллионы, целый мир пассажиров. Они погибли, когда дожидались на станции утреннего экспресса. Лина прикоснулась к голограмме, и она увеличилась. Мы рассматривали двуногих существ с широкими черепами, резко сужавшимися с боков. У них были длинные семипалые руки наподобие обезьяньих, с чем-то вроде отставленных в сторону больших пальцев, а кости таза переходили в своеобразный костный гребень, далеко выдающийся из бедер. Эти существа умерли несколько столетий назад. И умерли все одновременно.

Я грустно покачал головой.

— Вон те туннели — там наверняка можно было устроить отличные убежища от радиации. Если, конечно, имелись какие-то признаки того, что надвигается.

— Они так и не поняли, что произошло.

— Да, — согласился я. — Они ничего не поняли. Сверхновая звезда взорвалась не так уж далеко, и они, видимо, не были способны высчитать, к чему это приведет.

Лина вызвала второе изображение, потом третье. За время нашего короткого сближения с этой планетой на протяжении последнего месяца датчики зафиксировали и передали изумительное панорамное изображение погибшей цивилизации: широкие улицы, просторные парки, величественные общественные здания, импозантные частные дома, удивительные произведения искусства. Причудливая архитектура: в ней использовались странные углы и выступающие гребни, как у самих создателей, но, без сомнения, она была грандиозной, выдающейся, впечатляющей. Во всем чувствовался острый ум и высокий артистизм. Все замечательным образом сохранилось в целости и сохранности, если сделать скидку на естественное вторжение природы и воздействие погоды. Очевидно, это было богатое, сильное общество, стабильное и уверенное в себе.

И в один миг оно было остановлено на своем пути, стерто, ликвидировано, уничтожено. Возможно, на протяжении этого краткого мига они осознавали, что надвигается конец их мира, но не более того. Можно было разглядеть тесно сгрудившиеся семьи, сцепившиеся вместе скелеты — по три, четыре, пять. Можно было разглядеть то, что я принял за пары: их семипалые руки сплелись в последнем порыве любви. Можно было разглядеть и других: они стояли на коленях с прижатыми к телу локтями. Их странная поза означала… что? Молитву? Отчаяние? Смирение?

Солнце взорвалось, и этот великолепный мир погиб. Я представил себе его конец и содрогнулся, уже не в первый раз.

И виной всему даже не их собственное солнце. Взорвавшееся небесное тело отстояло от них на сорок световых лет — возможно, оно и стало нейтронной звездой, вокруг которой мы вращались. Когда-то оно было в три или четыре раза больше земного светила. А может быть, взорвалось второе солнце здешней бинарной системы, в тридцати световых минутах от первого, — гигантская пылающая молодая звезда-спутник, оставившая после себя черную дыру. В данный момент мы не могли определить, какая из двух звезд первой стала сверхновой. Но эта звезда произвела мощный радиоактивный взрыв, смертоносный поток космических лучей, способный уничтожить большую часть или даже все формы жизни в радиусе пятидесяти световых лет.

Планете с подземными туннелями и величественными зданиями просто не повезло: она оказалась на пути этого потока. Одно из двух солнц дошло до такого состояния, когда «топливо» в его ядре полностью израсходовалось: водород превратился в гелий, гелий в углерод, углерод в неон, кислород, серу и кремний. Наконец в ядре Осталось лишь чистое железо. Ни у одного элемента нет более сильно связанного атомного ядра, чем у железа. Теперь звезда не могла освободиться от энергии путем синтеза и, как только выброс энергии прекратился, не выдержала гравитационного давления собственной гигантской массы. В один миг, в мгновение ока ядро сжалось, не имея возможности возвратиться в точку равновесия. И взорвалось. И послало во все стороны мощную ударную волну со скоростью пятнадцать тысяч километров в секунду.

Материю звезды разорвало на части. Энергии при этом высвободилось больше, чем от миллиарда солнц.

Ударная волна распространялась все дальше и дальше, неся с собой осколки звезды, межзвездный газ и яростный поток радиации: космические лучи, рентгеновские лучи, радиоволны, гамма-лучи и прочее, по всему спектру. Если в системе солнца, превращающегося в сверхновую звезду, есть планеты, то ближайшие из них просто мгновенно испаряются, а более далекие «поджариваются».

По-видимому, обитатели этого мира, находящегося на расстоянии сорока световых лет, на протяжении жизни целого поколения ничего не знали о случившемся взрыве. И все это время свет взорвавшейся звезды летел к ним со скоростью триста тысяч километров в секунду, а однажды ночью с губительной, ужасающей яростью неожиданно вспыхнул в небе. И почти в то же самое мгновение — поскольку рожденные взрывом смертоносные космические лучи распространялись примерно со скоростью света — на мир обрушилась убийственная волна жесткого излучения. Люди и все живое погибли в смертоносном огне.

Все это произошло на расстоянии тысячи световых лет от Земли. Понадобится еще шесть столетий, прежде чем поток радиации доберется до нашего мира. Пройдя такой путь, космические лучи уже не смогут причинить нам вреда, или очень незначительный вред. Но умершая звезда еще очень долго будет сиять в нашем небе — так ярко, что будет видна даже днем. А ночью она будет отбрасывать густые и темные тени, длиннее лунных теней.

Землю все это ждет в будущем. Здесь же взрыв роковой сверхновой и второй, очень быстро последовавший за ним, произошли четыреста лет назад. Сейчас мы имеем дело с нейтронной звездой, образовавшейся после первого катаклизма, и черной дырой — после второго. Плюс душераздирающие останки великой цивилизации на выжженной планете, вращающейся вокруг своего солнца. А теперь еще этот корабль пришельцев. Подумать только, какой оживленный уголок галактики! И какое беспокойное время для экипажа «Бен-вах Мару», гиперпространственного корабля компании «Ай-би-эм / Тошиба».

Я все еще читал отчеты, накопившиеся на моем столе за время сна, — показатели массы и излучения нейтронной звезды, рапорты о ходе подготовительных процедур перед отбором образцов материи, прочие рутинные материалы — когда передо мной замигал огонек переговорного устройства. Я включил связь. Кэл Бьернсен, наш коммуникационный гуру, звонил из центра внизу, где установлен Главный мозг.

Бьернсен — черный африканец с примесью скандинавских генов. Вся левая сторона его лица представляет собой киборг-протез, результат подростковой беспечности. История такая: он увлекался гравитационными прыжками и на шестидесяти метрах потерял полярность. Соединение черной кожи, голубых глаз, светлых волос и титана, восполняющего потерянную часть лица, выглядит довольно странно, но я видел много физиономий куда менее дружелюбных, чем у Кэла. Он хороший человек, просто с небольшим добавлением электроники.

— По-моему, они пытаются послать нам сообщение, Том, — сказал Кэл.

Я выпрямился в кресле.

— Что-что?

— Вот уже девяносто минут мы ловим сигналы, не похожие на случайные, хотя полной уверенности у нас нет. Около дюжины различных частот вверх и вниз по всему спектру, в основном в радиодиапазоне. Еще мы получили инфракрасные импульсы и какую-то вспышку в ультрафиолетовой зоне.

— Уверен?

— Компьютер пока пережевывает информацию, — ответил Бьернсен, нервно поглаживая пальцами правой руки гладкую металлическую щеку. — Но уже видно, что есть повторяющиеся структуры.

— С чего ты взял, что сигналы исходят от них?

— Никто пока этого не утверждает. Однако передачи смолкают, когда мы теряем их из виду, и возобновляются, едва они снова появляются в поле зрения.

— Сейчас спущусь.

Бьернсен — человек спокойный, но когда три-четыре минуты спустя я добрался до Главного мозга, африканец бегал, описывая неистовые круги. На всех мониторах плясали волны-синусоиды и другие узоры. Бьернсен уже вызвал специалистов — всех астрономов, двух математиков, двух человек из команды внешнего обслуживания и кое-кого из инженеров. А обо мне, значит, он вспомнил последним. Кто, интересно, командир этого корабля?

Они говорили все разом.

— Ряд Фурье, — сказал один.

Другой закричал в ответ:

— Фактор Дирихле!

А третий добавил:

— Явление Гиббса!

Энджи Серафин твердил с упорством маньяка:

— …Непрерывный, за исключением ограниченного количества ограниченных разрывов в интервале от пи до пи в…

— Хватит! — воскликнул я. — Что происходит?

Новая волна голосов. Я снова заставил их успокоиться и повторил вопрос, на этот раз адресовав его конкретно Бьерн-сену.

— Анализ закончен, — ответил он.

— И?

— Понимаешь, это только предположения, но 1 лавный мозг редко ошибается в своих предположениях. Судя по всему, они хотят, чтобы мы связались с ними по радио на определенной волне и говорили бы что угодно, а они в это время подключат нечто вроде анализатора языка, способного «выучить» человеческую речь и в дальнейшем служить переводчиком.

— Именно это, по мнению Главного мозга, они и говорят?

— Такова наиболее правдоподобная расшифровка семантических образцов их передачи, — ответил Бьернсен.

Мне стало не по себе. У пришельцев есть обучаемый анализатор чужого языка? У нас ничего подобного нет. Главный мозг — очень умный компьютер, и если он считает, что правильно расшифровал входящее сообщение, то так, скорее всего, и есть. Потрясающее достижение — взять кучу соединенных инопланетным разумом нулей и единиц и извлечь из них смысл.

Однако даже Главный мозг не в силах понять неизвестный язык. У нас нет никакой техники, способной это сделать. Сообщение пришельцев наверняка задумано таким образом, чтобы его можно было легко прочесть: скорее всего, это компьютерный эквивалент пиктографического письма. Любая раса, осуществляющая полеты к звездам, должна иметь достаточно мощный компьютер, умеющий уловить суть такого рода сообщения; так и произошло. Дальше этого, однако, мы пойти не можем. Если бы энтропия чужеземного сообщения — то есть все неожиданности и непредсказуемость семантического содержания — поднялась хотя бы чуть-чуть выше уровня пиктографического письма, Главный мозг оказался бы бессилен. Компьютер, знающий французский, сумеет расшифровать испанский. Может быть, греческий. Но китайский? Маловероятно. А чужеземный язык? Даже если языки возникают на основе логики, в дальнейшем своем развитии они ее не придерживаются. И когда основополагающие грамматические посылки компилируются существами, чья нервная система организована совершенно иначе, чем у нас… ну, идея расшифровки кажется безнадежной.

Тем не менее наш компьютер сказал, что их компьютер готов проанализировать нашу речь и сделать перевод. Это устрашало.

С другой стороны, если мы не сможем вступить в диалог с ними, то так и не узнаем, что они здесь делают и какую угрозу для нас представляют — если вообще представляют. Делая свой язык доступным для них, мы, возможно, предоставляем им некоторое преимущество, однако я не был в этом уверен и решил, что стоит рискнуть.

Тут меня осенило, что я могу заручиться кое-какой поддержкой. Я больше десяти лет командовал космическими кораблями самых разных компаний и хорошо знал протокол. Вы поступаете так, как считаете правильным, но в сложной ситуации не обязаны действовать самостоятельно, если есть возможность обратиться за помощью.

— Свяжись с руководством компании, — сказал я Бьернсену.

Это не столько научная проблема, сколько политическая. Ученые, скорее всего, будут рваться вперед, чтобы установить контакт. Но я хотел услышать мнение людей из «Тошибы» и людей из «Ай-би-эм» и военных. Мы соберем их вместе, я обрисую им ситуацию и попрошу принять решение на основе общего мнения. Пусть поломают головы.

Мнения сразу разошлись. Людей из «Тошибы» пришельцы пугали до дрожи.

— Мы должны быть крайне осторожны, — сказала Накамура.

— Осторожность, да, это прежде всего, — добавил ее всегдашний сторонник Наги-Сабо. — Здесь может крыться опасность для Земли. Мы не знаем ни целей, ни мотивов этих существ. Избегайте всякого контакта с ними.

Накамура пошла еще дальше.

— Вы должны немедленно покинуть этот район, — заявила она, — и вернуться на Землю за дополнительными инструкциями.

Все эти заявления вызвали горячее сопротивление Йорген-сена и Каллиотиса, людей из «Ай-би-эм». Они признавали необходимость проявлять осторожность, но упорно настаивали на продолжении миссии и горой стояли за контакт с чужим кораблем. Не исключено, что у них уже мелькнула мысль о маркетинговых перспективах инопланетян. Хотя, может быть, я несправедлив к ним. Может быть.

Мнения военных практически поровну разделились между этими двумя полюсами. Двое из них, педанты и карьеристы, выступали за гарантированно безопасные действия и настаивали, чтобы мы как можно быстрее убрались оттуда. Другие двое, герои типа «волков бояться, в лес не ходить», решительно защищали идею контакта — и плевать на риск

Совершенно очевидно, что консенсусом тут и не пахло. Стало ясно, что решение придется принимать мне.

По натуре я человек осторожный и потому был готов присоединиться к Накамуре в пользу немедленного ухода отсюда. Но… такое решение заставило взвыть живущего во мне древнего хладнокровного индейца-сиу. Тем не менее окончательно меня убедил аргумент Брюса Вильямсона — одного из самых отчаянных вояк. Он сказал, что, если мы подожмем хвост и удерем домой, не установив контакта, пришельцы воспримут это иди как враждебность, или как глупость, но в любом случае смогут прицепить к нам «жучок» и отследить расположение нашей планеты.

— Подлинная осторожность, — заявил он, — состоит в том, чтобы попытаться выяснить, кто они такие, а уж потом думать, уходить или нет. Нельзя взять и сбежать, так же как нельзя проигнорировать их.

Я долго молчал, взвешивая все доводы.

— Ну? — спросил Бьернсен. — Что ты решаешь, Том?

— Пошлите им радиопередачу. Типа приветствие от имени Земли и ее обитателей. Добавьте к этому теплые пожелания от совета директоров «Ай-би-эм / Тошиба». А потом подождем и посмотрим.

Мы ждали. Довольно долго, надо сказать.

Два дня и еще немного. Мы вращались вокруг нейтронной звезды, они вращались вокруг нейтронной звезды, но никаких попыток связаться с нами не предпринимали. Мы посыпали им самые разные сообщения на самых разных частотах — в радиодиапазоне, в инфракрасной и ультрафиолетовой частях спектра, так что им хватало над чем работать.

«Возможно, их анализатор языка не так уж совершенен, — с надеждой говорил я себе. — Возможно, он надорвался, пытаясь расшифровать милые маленькие пакеты семантических данных, которые мы посылаем».

На третий день молчания я почувствовал беспокойство. Под наблюдением пришельцев мы не могли заниматься тем, ради чего сюда прибыли. Люди из «Тошибы» — сверхосторожная фракция — нервничали все больше и больше. Представители «Ай-би-эм» тоже задергались. Я спрашивал себя, прав ли был, отказавшись от политики «никаких контактов». Хотя наши контролирующие компании никогда всерьез не рассчитывали, что мы столкнемся с пришельцами, в инструкциях такая возможность предусматривалась. В частности, там говорилось: оказавшись под наблюдением пришельцев, мы должны свести свои действия к минимуму. Однако отзывать сообщения было уже поздно, и я еще горел желанием узнать, что произойдет дальше. Поэтому мы наблюдали и ждали, а потом ждали и наблюдали, снова и снова облетая нейтронную звезду.

Мы находились на орбите около нейтронной звезды уже десять дней. Орбита была рассчитана таким образом, чтобы мы не приближались к звезде более чем на девять тысяч километров. С этого расстояния мы вполне могли выполнить свою задачу, не опасаясь неприятностей, связанных с приливным эффектом.

Нейтронная звезда возникла в результате взрыва сверхновой, уничтожившего меньшее из двух солнц в здешней системе двойной звезды. В момент катаклизма вся материя небесного тела устремилась к его центру с такой силой, что электроны и нейтроны вдолбило друг в друга и они превратились в «суп» из чистых нейтронов. Эти последние, в свою очередь, оказались сжаты так плотно, что фактически вошли в контакт друг с другом, создав гладкий шар из того странного материала, который мы называем нейтрониумом, — в миллиард миллиардов раз плотнее стали и в сто миллиардов миллиардов раз устойчивее перед дальнейшим сжатием.

Этот крошечный шарик из нейтрониума, тускло мерцавший на наших экранах, и есть нейтронная звезда. Он всего восемнадцать километров в диаметре, но его масса больше, чем у земного Солнца. Он создает гравитационное поле в четверть миллиарда миллиардов раз более мощное, чем земное. Если бы мы каким-то образом сумели встать на этот шар, в результате колоссального приливного эффекта нас просто сплющило бы, тут же мгновенно превратив в пыль, — так воздействовала бы на нас разница гравитационного потенциала между подошвами ног и макушкой головы, одновременно притягивая к центру нейтронной звезды и отталкивая от него с силой 18 миллиардов килограммов.

Нейтронную звезду окружает призрачный ореол электромагнитной энергии: рентгеновские лучи, радиоволны, гамма-излучение и маслянистое, потрескивающее фиолетовое световое мерцание. Нейтронная звезда совершает вокруг своей оси пятьсот пятьдесят оборотов в секунду, и при каждом повороте с ее магнитных полюсов бьют мощные струи электронов. Они, словно бакены, посылают по всему космосу пульсацию, которую люди смогли засечь еще в середине двадцатого столетия.

Под этой зоной яростно вырывающейся наружу радиации лежит атмосфера нейтронной звезды: оболочка газообразного железа в несколько сантиметров толщиной. Под ней, согласно данным сканирующих устройств, двухкилометровая корка обычной материи: только тяжелые элементы, от молибдена до трансурановых, с атомными числами не меньше 140. А еще дальше вглубь зона нейтрониума — голые ядра железа, невообразимо плотно спрессованные. Противоестественный океан глубиной девять километров. Что кроется в его центре, можно только догадываться.

Мы прибыли сюда, чтобы погрузить зонд в зону нейтрониума и зачерпнуть ложку звездной материи весом сто миллиардов тонн на кубический сантиметр.

Ни о каком приземлении на нейтронную звезду не могло быть и речи; это даже не обсуждалось. Не только из-за гравитационного потенциала, выходящего за пределы нашего понимания, — если бы некое тело сумело противостоять приливному эффекту, оно должно было бы справиться и со скоростью убегания, тянущей его прочь и равной двумстам тысячам километров в секунду, то есть двум третям скорости света, — но еще и из-за температуры на поверхности нейтронной звезды, превышающей три миллиона градусов. Поверхностная температура земного Солнца шесть тысяч градусов, и нам в голову не приходит попытаться приземлиться на него. Даже на том расстоянии, где мы сейчас находились, наши тепловые и радиационные экраны работали на пределе своих возможностей, не давая нам зажариться. И приближаться мы не собирались.

«Ай-би-эм / Тошиба» хотели, чтобы мы вывели на орбиту вокруг нейтронной звезды миниатюрный гиперпространственный корабль: изумительное маленькое судно не больше сжатого кулака, с уменьшенной версией того двигателя, что перенес нас через пространство-время сюда, на тысячу световых лет, всего за дюжину недель. Этим крошечным кораблем мы могли управлять с «Бен-вах Мару». Вернее, это делал бы Главный мозг. С помощью маневра, программирование которого потребовало пятидесяти компьютерных лет, мы собирались отправить наш миниатюрный корабль в гиперпространство и вывести его оттуда прямо внутри нейтронной звезды. Он должен был остаться там на миллиардную долю секунды — этого достаточно, чтобы зачерпнуть ложку нейтрониума, ради чего все и затевалось. Потом мы полетели бы домой, а крошечный корабль следовал бы в нашем кильватере по проторенному гиперпути.

Мы полетели бы домой — если, конечно, даже столь короткое внедрение нашего кораблика в нейтронную звезду не освободило бы разрушительные силы, способные размазать нас по галактике. Вообще-то в «Ай-би-эм / Тошиба» не думали, что такое может произойти. Теоретически нейтронная звезда — одно из самых стабильных тел во вселенной, и математические расчеты подтверждают, что изъятие крошечной части ее вещества не может создать никаких проблем. Этот район вселенной уже выработал свою квоту разрушительных взрывов.

Тем не менее в принципе такая опасность оставалась. В особенности с учетом того, что в тридцати световых минутах отсюда находилась черная дыра — «подарочек» от гораздо более мощного взрыва второй сверхновой, случившегося в недавнем прошлом. Задерживаться рядом с черной дырой — все равно что иметь в игре лишнюю карту непредсказуемого достоинства, о чьем существовании игроки не знают до какого-то абсолютно случайного момента игры. Если мы все же дестабилизируем нейтронную звезду — каким образом, ученые Земли не могли предположить, — то рискуем оказаться не на пути домой, а внутри сферы Шварцшильца[42] А может быть, и нет. Был только один способ выяснить это.

Кстати, я понятия не имел, зачем контролирующим компаниям понадобился нейтрониум, ради добычи которого нас наняли. Надеялся лишь, что у них имелась достаточно веская причина.

Но мы не могли заниматься делом, пока поблизости болтался чужой корабль. Оставалось одно — ждать. И смотреть; но это потом. А пока просто ждать.

Два дня спустя Кэл Бьернсен сказал:

— Мы получили от них сообщение. Звуковое. По-английски.

Мы ждали этого, мы даже надеялись на это. Тем не менее я испытал шок.

— Давай прослушаем.

— Канал семь радиорелейной связи.

Я настроил канал. Зазвучал явно синтетический голос — никаких полутонов или обертонов, очень ровные интонации. Ритмически они пытались подражать нашей речи — на основе того, что мы им послали — и, по-моему, проделали прекрасную работу, но все же звучание было безусловно механического происхождения.

«Может, на борту их корабля вообще нет никого, кроме компьютера или роботов», — подумал я.

Хорошо, если бы они оказались роботами.

Это походило на сон. На немного неуклюжем, несовершенном, но фантастически узнаваемом английском языке звучало первое приветствие чужеземной расы людям планеты Земля.

— Говорит Первый с Девятого Спаджа, — сказал голос.

Девятый Спадж, как мы вскоре поняли из контекста, — это название их планеты. Первый — возможно, имя говорящего или его — ее? — звание; этого мы так и не поняли. На неуклюжем пиджин-английском[43], который тем не менее мы понимали без особого труда, Первый выразил благодарность за наши радиопередачи и попросил послать новые тексты. Фактически он просил послать словарь: теперь, когда у них был алгоритм нашей речи, требовался новый материал, чтобы наполнить его содержанием. Это позволит нам обмениваться более сложными предложениями, чем «привет» и «как поживаете».

— У нас есть курс обучения английскому, можно скормить его им, — сказал Бьернсен. — Тридцать тысяч слов, это существенная помощь. Отослать?

— Не так быстро, — ответил я. — Сначала его нужно отредактировать.

— На предмет чего?

— Нужно убрать все, что может подсказать им, где находится Земля. Об этом сказано в нашей инструкции, в разделе «Возможный контакт с инопланетянами». Ты знаешь, что Накамура и Наги-Сабо дышат мне в затылок. Они постоянно твердят, что у нас тут целый корабль черт знает каких чудищ и мы не должны иметь с ними никаких дел. Лично я такие считаю. Однако пока мы не знаем, насколько дружествен этот Спадж. Одно несомненно: мы ни в коем случае не должны притащить их за собой на Землю.

— Но как словарь может…

— Допустим, Солнце — наше Солнце — определено там как желтая звезда класса G-два, — ответил я. — От этого уже можно отталкиваться. Или описание созвездий, как они видны с Земли. Не знаю, Кэл. Просто хочу удостовериться, что мы не отдадим этим существам дорожную карту к нашей родной планете — до того, как вьисним, что они собой представляют.

Втроем, подключив Главный мозг, мы полдня тщательно изучали словарь. В итоге удалили семь слов — вы будете смеяться, узнав, каких именно; но мы хотели полностью застраховать себя. Остальное послали спаджанам. Они молчали часов девять-десять. Когда наконец они возникли вновь, то уже несравненно увереннее объяснялись по-английски. Это пугало. Вчера Первый говорил как турист, использующий программу «Пятьдесят полезных фраз». Спустя день он изъяснялся по-английски как образованный японец, проживший в Соединенных Штатах лет десять — пятнадцать.

Это был напряженный, осторожный разговор. Почему-то у меня возникло ощущение, что Первый — мужчина; во всяком случае, его манера говорить казалась по-мужски резкой и прямой. Может быть, я ошибался.

Первый хотел знать, кто мы такие и что здесь делаем. Прямо с этого и начал. Я невольно почувствовал себя коллекционером бабочек, которого допрашивает охранник, застукавший его в запретной зоне. Однако я постарался по возможности сохранить нейтральный тон и соответственно строил фразы. Сказал Первому, что наша планета называется Земля и что мы здесь с исследовательской миссией.

И они тоже, сообщил мой собеседник. Где находится Земля?

Тоже очень прямолинейно, без обиняков. Я ответил, что затрудняюсь объяснить ему галактические позиции нашей планеты в терминах, доступных его пониманию. И добавил, что могу сказать одно: Земля отсюда далеко.

Он не настаивал и задал следующий сам собой напрашивающийся вопрос: какими именно исследованиями мы занимаемся?

— Изучаем свойства сжатых звезд, — после короткого мгновения колебания ответил я.

Какие свойства?

— Это тоже трудно объяснить, не владея специальными терминами, — ответил я.

Капитана с Девятого Спаджа как будто устроили мои уклончивые объяснения. Он помолчал, давая понять, что теперь моя очередь спрашивать. Что же, справедливо.

Я спросил его, что он делает здесь. Он ответил без тени уклончивости — по крайней мере, на первый взгляд: их цель — исторические исследования. Я попросил уточнить детали.

— Исследования имеют отношения к нашим предкам, — ответил он. — Когда-то мы жили в этой части галактики, еще до великого взрыва.

Он сообщил это без малейшего колебания. Возникло ощущение, что Первый менее осторожен, отвечая на мои вопросы, чем я — отвечая ему. Хотя как понять, говорит ли он правду?

— Хотелось бы узнать об этом больше, — сказал я, скорее для проверки. — Как давно ваши люди сбежали от великого взрыва? И как далеко отсюда ваш теперешний мир?

Долгое молчание — несколько минут. Может, я перегнул палку? Если они тоже не хотят, чтобы мы обнаружили их планету, мне не следовало на него давить, чтобы не выжать слишком бурную реакцию. Вдруг они решат, что безопаснее всего разнести нас на клочки, выкачав всю возможную информацию.

Однако Первый задал лишь один вопрос:

— Хотите установить визуальный контакт?

— А это возможно?

— Мы полагаем, да, — ответил он.

Я задумался. Не даст ли наш вид намек на то, где расположена Земля? Такое опасение казалось надуманным. Пускай они узнают, что мы существа на углеродной основе, дышащие кислородом. И что? Мы тоже узнаем, как они выглядят. Честный обмен.

Вообще-то я сомневался, что их система передачи изображения будет совместима с нашей системой получения изображений. Тем не менее я ответил Первому, что согласен, и предоставил решать проблему связистам. Они сражались с ней полтора дня. Послать сигнал туда и обратно труда не составляло, другое дело — проанализировать его и превратить в информацию, которая позволит получить картинку на электронно-лучевой трубке. Связисты с обеих сторон вели бесконечные переговоры, а я терзался, не слишком ли много технических сведений мы открываем спаджанам. Работа продолжалась, но на экране не появлялось ничего, кроме горизонтальных линий. Мы послали дополнительные данные о том, как работает наша телевизионная система. Спаджане учли это и переделали свои передатчики. Результат: точки вместо линий. Мы отправили новую информацию. Может, они морочат нам голову? Чтобы вытянуть из нас побольше. В конце концов я пришел к выводу, что попытка наладить видеосвязь — плохая идея. И только собрался выложить это связистам, как экран вдруг очистился от мелькающих точек, и я оказался лицом к лицу с пришельцем.

Это и впрямь было лицо инопланетянина. Абсолютно чужое лицо. Внезапно наше общение поднялось на совершенно новый уровень.

Лишенная волос клиновидная голова, плоская и широкая наверху, резко сужающаяся книзу. Морщинистая кожа — толстая, как грубая резина. Два холодных глаза в центре широкого лба и еще два на его краях. Три рта — вертикальные щели, расположенные рядом: один для того, чтобы говорить, а два других, возможно, для раздельного поглощения жидкой и твердой пищи. Голова держалась на трех длинных, похожих на колонны шеях толщиной с мужское запястье, разделенных открытым пространством сантиметра два-три шириной. То, что находилось ниже шеи, мы так и не увидели. Впрочем, с нас хватило и головы.

Думаю, что мы показались им не менее странными.

Как только видеосвязь наладилась, мы с Первым продолжили наш диалог с того места, на котором прервали его день назад. И снова мой собеседник был достаточно откровенен.

Он сумел подсчитать в наших единицах времени, как давно великий взрыв заставил его людей покинуть родной мир: триста восемьдесят семь лет назад. Он не использовал слово «сверхновая», потому что оно отсутствовало в том словаре из тридцати тысяч слов, который мы послали им. Но, без сомнений, именно это он подразумевает под словами «великий взрыв». Время — триста восемьдесят семь лет — хорошо совпадало с нашими собственными расчетами, основанными на анализе поверхностной температуры и скорости вращения нейтронной звезды.

Обитатели Девятого Спаджа заранее заметили, что их солнце ведет себя странно — первые признаки нестабильности проявились более чем за сто лет до взрыва, — и несколько поколений трудились не покладая рук, чтобы подготовить планету к эвакуации. Мне показалось, что путь до нового мира, где они решили обосноваться, занял у них много лет. Означает ли это, спрашивал я себя, что их способ межзвездных перелетов гораздо медленнее нашего и что им потребовались десятилетия или даже столетие на преодоление расстояния в пятьдесят или сто световых лет? В таком случае Земля может спать спокойно. Даже имей они в отношении нас дурные намерения, добраться до Земли им будет нелегко — за тысячу световых лет. А может, их новый мир действительно очень далеко — на другом конце галактики или вообще в другой галактике? Если так, то мы имеем дело со значительно превосходящими нас в техническом отношении существами. Однако прояснить все это я мог, лишь рассказав ему о нашем гипердвигателе и расстоянии до нашей планеты, что, понятное дело, не входило в мои планы.

Процесс обустройства в новом мире был труден и занял много времени, продолжал Первый. Но в итоге обитатели Девятого Спаджа наладили новую жизнь и сочли возможным попытаться выяснить, как обстоят дела с их прежней планетой. Поэтому и послали экспедицию к месту «великого взрыва».

— Однако здесь мы столкнулись с загадкой, — признался Первый, и мне показалось, что в его механический голос вкрались нотки печали и недоумения. — Мы уверены, что это то самое место. Однако все здесь оказалось не таким, как должно быть. Мы нашли лишь маленькую железную звезду и ни следа нашей планеты.

Я смотрел на его необычное, непостижимое четырехглазое лицо, на три шеи, на узкие вертикальные рты и, к собственному удивлению, ощутил, как во мне пробуждается что-то вроде сочувствия. Я относился к этому созданию как к потенциальному врагу, способному привести в мой родной мир военные армады и завоевать Землю. Но он, возможно, всего лишь ученый исследователь, совершающий ностальгическое паломничество и столкнувшийся при этом с проблемами. Я решил немного расслабиться.

— Вам не приходило в голову, что вы действительно прибыли не туда? — спросил я.

— Что вы имеете в виду?

— На пути к тому, что вы называете железной звездой, — сказал я, — мы обнаружили планету в сорока световых годах отсюда. Там, без сомнения, когда-то существовала великая цивилизация, и она находилась достаточно близко к взорвавшейся звездной системе, чтобы все живое на ней погибло. У нас имеются фотографии. Возможно, именно это и есть ваш родной мир?

Не успев договорить, я сам понял, насколько это нелепая идея. Скелеты, сфотографированные нами в мертвом мире, имели широкие конусообразные головы. Даже если они похожи на голову Первого, никаких намеков на конструкции из трех шей у них не было. Кроме того, Первый сказал, что его люди на протяжении нескольких поколений готовились к эвакуации. Неужели они улетели, оставив умирать миллионы соотечественников? На погибшей планете повсюду валялись скелеты — значит, тамошние обитатели понятия не имели, какая судьба ждет их в тот день. И наконец, я вспомнил слова Первого, что взорвалось их собственное солнце, а не какая-то соседняя звезда. Взрыв сверхновой произошел здесь. Солнце же мертвого мира по-прежнему мирно сияло.

— Можете показать мне эти фотографии? — спросил он.

Это казалось бессмысленным. Но сначала предложить, а потом ответить «нет»… это было бы чересчур. В свете возникшего между нами взаимопонимания я не видел никакого вреда в том, чтобы согласиться.

Кэлу Бьернсену не составило труда переслать фотографии Лины Сорабджи на инопланетный корабль.

Капитан с Девятого Спаджа рассматривал их без комментариев.

Потом он сказал:

— Нет, это не наш мир. Это мир гарвалеккинонов.

— Гарвалеккинонов?

— Мы знали их. Соседняя, но не родственная нам раса. Иногда, в редких случаях, мы с ними торговали. Значит, они погибли, когда взорвалась звезда. Очень жаль.

— Все выглядит так, будто они ни о чем не догадывались, — сказал я. — Видите, как они стоят и ждут на станциях?

Все три рта затрепетали; может, у обитателей Спаджа это заменяет наш кивок головой?

— Да, полагаю, они не знали, что надвигается взрыв.

— Вы хотите сказать, что ничего не сообщили им?

Все четыре глаза одновременно мигнули. Явное выражение недоумения.

— Не сообщили им? Почему мы должны были сообщать им? Мы были слишком заняты подготовкой, чтобы тратить на них время. Конечно, излучение причинило бы им вред, но нам-то какое до этого дело? Они не родственная нам раса. Они для нас никто.

Я даже засомневался, что правильно расслышал его. Соседи. Время от времени — торговые партнеры. Ваше солнце вот-вот взорвется, и естественно предположить, что ближайшие солнечные системы пострадают. У вас в запасе еще пятьдесят или сто лет, и вы не можете выбрать время, чтобы предупредить о надвигающейся беде других?

— Вы не чувствовали необходимости предостеречь их? — сказал я. — Мне это трудно понять.

Четыре глаза снова мигнули.

— Я ведь вам уже объяснил, — сказал Первый. — Они не нашего рода. Они для нас никто.

Под каким-то пустячным предлогом я прервал контакт, а потом долго сидел и думал. Слова капитана с Девятого Спаджа эхом отдавались в сознании. Я размышлял о миллионах скелетов, разбросанных, словно солома, по туннелям погибшего мира, «поджаренного» сверхновой. Целый народ оставили умирать только потому, что не потрудились потратить пять минут и послать им сообщение. Или потому, что это никому даже в голову не пришло.

Семьи, жмущиеся друг к другу. Дега, в страхе тянущие руки к родителям. Мужья и жены, сплетающие руки в последнем «люблю».

Мир деятельных, счастливых, умных людей. Проспекты и храмы. Парки и сады. Картины, скульптуры, поэзия, музыка. История, философия, наука. Но внезапно в небе вспыхивает звезда — и в одно мгновение все кончено.

«Почему мы должны были сообщать им? Они для нас никто».

Я знаю кое-что об истории Земли. У нас тоже бывало, что люди истребляли друг друга. Но когда белые поселенцы поступали так с моими предками, они делали это, чтобы захватить нашу землю.

Вот когда я по-настоящему понял смысл этих слов — «чужак», «пришелец».

Я включил внешний экран. На хорошо знакомом небе нейтронная звезда была едва видна — тусклый красный шарик далеко внизу от левого квадранта. И черная дыра гораздо выше.

Когда-то обе они были звездами. Какой хаос произвело их разрушение! Первым, наверно, взорвалось солнце Спаджа — именно оно стало нейтронной звездой. А потом, пятьдесят или сто лет спустя, тот же путь проделала другая, более крупная звезда. Еще одна гигантская сверхновая, еще одна яростная вспышка убийственного света. Но конечно, первый взрыв уже уничтожил все в радиусе сотен световых лет вокруг.

Второе солнце было слишком велико, чтобы от него осталась нейтронная звезда. Его масса была так огромна, что процесс схлопывания продолжался и перешел за стадию нейтронной звезды. Материя сдавливала и сдавливала себя, пока не проломила барьеры обычного пространства и не приняла странную, почти невообразимую форму, создав на месте звезды объект бесконечно малого объема, но бесконечно большой плотности: непостижимую черную дыру.

Я пристально вглядывался в нее.

Конечно, видеть ее я не мог. Поверхностная гравитация этого гротескного образования была так велика, что оно «не отпускало» от себя ничего, даже электромагнитного излучения, даже крошечной частицы света. Бесконечно глубокую дыру пространства окутывала полная невидимость.

Но хотя сама черная дыра невидима, это не относится к эффектам ее присутствия. Ужасающий гравитационный потенциал разрывает на части и поглощает любой твердый предмет, подошедший слишком близко. Поэтому дыра окружена ярким кольцом из пыли и газа в несколько сот километров в поперечнике. Сверкающие частицы все время падают в ее ненасытный «рот», сталкиваясь и ударяясь, пока по спирали летят вниз, и испускают фонтаны радиации, докрасна раскаляются и переходят в видимый спектр: ярко-зеленые от гелия, пурпурные от водорода, темно-красные от кислорода. Эти выбросы энергии — смертный крик обреченной материи. Радужный водоворот ослепительного света указывает на утробу черной дыры.

Странно, но смотреть на нее — это действовало утешительно. Зона вечного покоя, откуда не вырваться. Вглядываться в суровую и безответную бесконечность было более успокаивающим занятием, чем думать о мире деятельных людей, обреченных на смерть безразличием своих соседей. Черная дыра не содержит в себе ни возможности выбора, ни сложностей, ни намека на несогласие. Она абсолютна.

«Почему мы должны были сообщать им? Они для нас никто».

Спустя какое-то время я возобновил контакт с кораблем Девятого Спаджа. Первый мгновенно возник на экране, исполненный готовности продолжить разговор.

— Без сомнений, когда-то наш мир находился здесь, — с места в карьер заявил он. — Мы не раз проверяли и перепроверяли координаты. Однако произошли экстраординарные изменения.

— Какие?

— Когда-то здесь были две звезды, наша и ослепительно голубая рядом с ней. Наша история очень точна в этом вопросе: да, была ослепительно голубая звезда, заливавшая светом все небо. А сейчас осталась только железная звезда. По-видимому, она возникла на месте нашего солнца. Но куда девалась голубая? Может, взрыв уничтожил и ее?

Я задумался. Неужели они и впрямь не знают? Возможно ли, чтобы раса, способная совершить межзвездный перелет и изобрести переводное устройство для представителей разных видов галактических существ, не понимала космогонической концепции «нейтронная звезда — черная дыра»?

Почему бы и нет? Они же чужие, инопланетяне. Они шли к пониманию вселенной отличным от нас путем. И вполне возможно, кое-что упустили.

— Голубая звезда… — начал я.

Однако Первый прервал меня.

— Это тайна, и на разгадку ее мы готовы бросить все свои силы, иначе наша миссия бессмысленна. Однако давайте поговорим о другом. Вы мало рассказали мне о вашей миссии. И о вашем родном мире. Я преисполнен любопытства, капитан.

«Не сомневаюсь», — подумал я.

— Мы совсем недавно возобновили космические перелеты, — продолжал Первый, — и до сих пор не сталкивались ни с одной разумной расой. И потому рассматриваем нашу встречу как большую удачу. Мы не зря пошли на контакт с вами. Похоже, некоторые аспекты вашей технологии имели бы для нас большую ценность. А вы наверняка могли бы немало позаимствовать у нас. Мы были бы рады установить с вами торговые отношения.

«Как с гарвалеккинонами», — напомнил я себе.

— Давайте обсудим это завтра утром, капитан. Сейчас я устал, — ответил я. — Но прежде чем мы прервем контакт, позвольте мне изложить вам одно соображение. Оно касается исчезновения голубой звезды. Отталкиваясь от него, вы, возможно, разгадаете эту тайну.

Все четыре глаза широко распахнулись, а щелевидные рты приоткрылись, явно в волнении.

— Вам что-то известно об этом?

Я сделал глубокий вдох.

— Это пока не уточненные сведения. Видите вон то место напротив железной звезды, где энергия бурлит и кружится в водовороте? Войдя в эту систему, мы обнаружили там некие свидетельства, объясняющие судьбу вашего бывшего голубого солнца. Вы поступите мудро, если сосредоточите свои исследования в том месте.

— Мы очень благодарны вам, — ответил Первый.

— А теперь, капитан, позвольте пожелать вам доброй ночи. До завтра.

— До завтра, — ответил пришелец.

Посреди нашей так называемой «ночи» меня разбудили Лина Сорабджи и Брюс-Вильямсон. Лица у обоих были красные и возбужденные. Я сел, моргая и тряся головой.

— Этот чужой корабль! — выпалил Брюс-Вильямсон. — Он направляется к черной дыре.

— Что, прямо сейчас?

— Он уже подошли опасно близко, — сказала Лина. — Как, по-твоему, зачем? Неужели они не знают?

— Наверно, нет. Думаю, они направляются туда с исследовательскими целями.

— Это ты послал их туда? — недоверчиво спросила она.

— Я всего лишь сказал, что там они, возможно, найдут разгадку того, куда подевалось их пропавшее солнце. Полагаю, они решили проверить, прав ли я.

— Нужно остановить их, — сказал Брюс-Вильямсон. — Пока не поздно. В особенности если они полетели туда из-за нас. Они придут в ярость, когда поймут, что мы заранее не предупредили их об опасности.

— К тому времени, когда они поймут это, — спокойно произнес я, — будет слишком поздно. И тогда какое нам дело до их ярости? Они уже не смогут выразить свое возмущение. И, если уж на то пошло, не смогут сообщить на родную планету, что столкнулись с разумными пришельцами, которых стоит использовать.

Он бросил на меня странный взгляд — кое-что до него дошло.

Я включил внешние экраны и увеличил изображение района черной дыры. Да, вон он, корабль пришельцев — маленький металлический шарик с шестью странными растопыренными «ножками». Сейчас он находился в критической точке и уже еле двигался. Корпус его расплывался, а движение все замедлялось. Гравитационное поле поймало его и принялось втягивать в себя. Совсем скоро корабль попадет в зону, откуда не доходит свет, и вообще исчезнет из поля зрения. В зону, откуда нет возврата.

За спиной у меня заплакала Лина. Брюс-Вильямсон забормотал что-то. Может, молитву.

— Кто знает, что при своем поверхностном и безразличном подходе они сделали бы с нами, если бы добрались до Земли? — заговорил я. — Теперь нам точно известно: обитателей Спаджа волнуют только они сами. Все остальные — что-то вроде мебели. — Я покачал головой. — Черт с ними. Они сгинули, а вселенная так велика, что наши пути вряд ли когда-нибудь снова пересекутся. И хорошо. Для нас лучше всего не иметь с ними никакого дела.

— Но умереть вот так… — пробормотала Лина. — Вслепую влететь в черную дыру…

— Это величайшая трагедия, — сказал Брюс-Вильямсон.

— Трагедия для них, — ответил я. — А для нас помилование, как мне кажется. Завтра мы приступим к осуществлению нашего проекта.

Я еще увеличил изображение на экране. Клубящееся облако материи вокруг «рта» черной дыры яростно полыхало, но корабля чужаков больше не было видно.

«Да, величайшая трагедия, — думал я. — Доблестная исследовательская экспедиция, отправившаяся на поиски останков старого мира Девятого Спаджа, сгинула без следа. Никакой надежды на спасение. Жаль, что они не знали, как опасны черные дыры. Но почему мы должны были сообщать им? Они для нас никто».

Раз солдат, два солдат…

© Перевод О. Зверевой

Наверное, он оказался на небесах. Во всяком случае, уж точно не в Испании и вряд ли — в Перу. Он как будто парил, плыл в пустоте. Высоко над ним раскинулось золотистое небо, а далеко внизу колыхалось туманное море белых облаков. Его руки и ноги свисали в бездонную пропасть, словно он был безвольной тряпичной куклой. От такого зрелища к горлу подступила тошнота, но в желудке было пусто. Он вообще чувствовал себя совершенно пустым, словно сотканным из воздуха. И не было застарелой боли в колене, и прошло постоянное жжение в руке, куда угодила короткая индейская стрела — еще давно, на берегу жемчужного острова к северу от Панамы.

Было такое ощущение, что он родился заново: хоть ему все те же шестьдесят, но тело освободилось от всех болезней и бесчисленных ран, да и сам он почти освободился от тела.

— Гонзало? — позвал он. — Эрнандо?

Ему ответило лишь неясное слабое эхо. А потом вновь стало тихо.

— Матерь Божья, я умер?

Нет. Нет. Он никогда не мог представить, что такое смерть. Конец всех стремлений? Место, где ничто не движется? Безбрежная пустота, бездонная пропасть? Значит, вот это место, где он сейчас оказался, и есть смерть? Он не мог ответить на собственный вопрос. Нужно было спросить у святых отцов.

— Эй, слуга, где мои священники? Слуга!

Он поискал глазами мальчика-слугу. Но увидел только ослепительные световые спирали, со всех сторон убегающие в бесконечность. Это было красиво, но жутковато. Тяжело отрицать, что ты умер, если вот так паришь в царстве воздуха и света. Умер и попал на небеса. Да, это небеса, конечно же, конечно! А что же еще, если не Царствие Небесное?

Значит, и вправду, если не пренебрегал мессой, и преданно хранил Христа в своем сердце, и верно Ему служил, то избавишься от грехов, будешь прощен и очистишься. А раньше он в этом сомневался… Но все-таки он еще не был готов умереть! Мысль об этом была отвратительной и приводила в ярость. Столько еще надо сделать. Он даже не мог припомнить, что болел.

Он осмотрел себя в поисках ран. Да нет, никаких ран. Ни одной царапины. Странно. Он снова обвел взглядом окружающее. Он был здесь один. И никого другого — ни слуги, ни родного брата, ни Де Сото, ни священников. Вообще никого.

— Брат Маркое! Брат Висенте! Вы меня слышите? Черт возьми, где вы? Матерь Божья! Пресвятая Дева, благословенная среди жен! Черт возьми, брат Висенте, скажи мне… скажи мне…

Его голос был каким-то странным: слишком искаженным, слишком зычным, совсем чужим. Слова давались с трудом, и с губ его слетало что-то искореженное и изувеченное. Это был не хороший испанский, на каком говорили в Эстремадуре, а нечто смехотворное, напоминающее щегольское лопотанье Мадрида, а то и мягкий говорок Барселоны. А его речь сошла бы даже за португальский — так жестко и грубо он привык бросать слова.

Он произнес осторожно и медленно:

— Я правитель, генерал-капитан Новой Кастилии.

Получилось ничуть не лучше — жалкое бормотание.

— Наместник… Верховный судья… Предводитель конкистадоров…

Из-за странного нового говора его титулы звучали как оскорбления. Он стал каким-то косноязычным и даже взмок от усилий правильно выговаривать слова. Он прикоснулся ко лбу, чтобы вытереть пот, пока тот не залил глаза, и ему показалось, что лоб совершенно сухой. Хотя он вообще не был уверен в том, что почувствовал собственное прикосновение.

Он набрал в грудь воздуха и прокричал:

— Я Франсиско Писарро! — Слова вырвались из него, словно поток, проломивший непрочную дамбу.

И эхо вернуло слова, гулкое, грохочущее, насмешливое:

«Франтитко… Питарро…»

Ну вот, снова. Его собственное имя было по-дурацки искажено.

— О великий Боже! Святые и ангелы!

Новый поток искаженных звуков. Он ничего не мог произнести так, как надо. Он никогда не был сведущ в искусстве чтения и письма, а теперь, похоже, его лишили и умения правильно говорить. А действительно ли это небеса, озаренные божественным сиянием? На язык его наложили заклятие. Наверное, какой-то бес вцепился в язык своими когтями. Значит, это ад? Такое красивое место — но все-таки ад?

Он пожал плечами. Рай или ад — какая разница? И начал постепенно успокаиваться, смиряться и приглядываться. Он уже давным-давно понял, что ничего не добьешься злобой на неизбежное и еще меньше — паникой перед неизведанным. Он оказался здесь, и только это было важно. Какая разница, где именно, главное — найти тут себе пристанище. Но только не висеть в пустоте.

Ему уже доводилось бывать в преисподних, преисподних поменьше, на земле. На голом острове Галло, под палящим солнцем, где из еды были только крабы, чей вкус похож на собачье дерьмо. В жутком болоте в устье Виру, где дождь лил рекой, а острые ветки деревьев могли проткнуть насквозь, как шпаги. В горах, по которым он шел со своим отрядом, где снег был обжигающе холоден, а воздух при каждом вдохе резал горло, как кинжал. Он выжил там, где было гораздо хуже, чем здесь. Тут не было боли и не было опасности. Только успокаивающий свет и непривычное отсутствие каких бы то ни было неприятных ощущений.

Он двинулся вперед. Он шел по воздуху.

«Вот, полюбуйтесь, — подумал он, — я иду по воздуху!»

И повторил вслух:

— Я иду по воздуху!

И засмеялся над собственным странным произношением.

— Сантьяго! Иду по воздуху! Почему бы и нет? Я же Пи-сарро!

Он крикнул что есть мочи: «Писарро! Писарро!» — и подождал, пока отзовется эхо.

«Питарро… Питарро…»

Он засмеялся и продолжил путь.

Таннер сидел, подавшись вперед, в большой сверкающей сфере — лаборатории визуализации на девятом этаже и смотрел, как в центре расположенной поодаль голокамеры степенно вышагивает и прихорашивается маленькая фигурка. Лу Ричардсон согнулся рядом. На руки он натянул информационные перчатки для передачи команд в сеть. Казалось, он даже не дышал, чуть ли не полностью слившись с сетью.

«Это на него похоже, — подумал Таннер. — Полное погружение в поставленную задачу».

Таннер мог только позавидовать Ричардсону — они были очень разными. Ричардсон буквально жил программированием и ничего другого не замечал. Программирование было его всепоглощающей страстью. Таннеру никогда до конца не удавалось понять людей, ведомых великими страстями. Ричардсон был чем-то наподобие мостика в прошлую эпоху, когда все в мире действительно имело значение, когда верилось в то, что твои стремления действительно к чему-то приведут.

— Как тебе латы? — спросил Ричардсон. — Думаю, хороши. Мы создали их по старинным гравюрам. У них и впрямь особый стиль.

— В самый раз для тропического климата, — ответил Таннер. — Чудесный жестяной костюм и шлем под стать.

Он закашлялся и раздраженно поерзал в кресле. Демонстрация длилась уже полчаса, и пока не появилось ничего хоть сколько-нибудь стоящего — только крохотное изображение бородатого человека в испанских латах, расхаживающего туда и обратно по светящемуся полю. Таннер начинал терять терпение.

Казалось, Ричардсон не заметил ни резкости в голосе коллеги, ни его нетерпеливых движений. Он продолжал вносить коррективы. Ричардсон был невысок, аккуратен и щепетильно относился к одежде и тому, как он выглядит. У него были светлые, словно выцветшие, волосы, бледно-голубые глаза и тонкие, как ниточки, губы. Таннер чувствовал себя неуклюжей громадиной рядом с ним. Теоретически Таннер руководил исследовательскими проектами Ричардсона, а на практике позволял тому делать все по собственному разумению. Но на этот раз, пожалуй, придется его немного обуздать.

Это была уже двенадцатая или тринадцатая демонстрация Ричардсона с того времени, как он начал свои забавы с историческим моделированием. Все предыдущие так или иначе окончились неудачей, и Таннер полагал, что та же учесть постигнет и эту. И вообще, Таннер начал разочаровываться в проекте, который сам же когда-то одобрил. Все сложнее было поверить, что вся эта возня принесет хоть какую-то пользу. Почему группе Ричардсона вот уже несколько месяцев позволяют тратить на нее столько времени и средств из бюджета лаборатории? Какую ценность этот проект может составить хоть для кого-нибудь? Где можно применить его результаты?

«Это же просто игра, — подумал Таннер, — Еще один отчаянный и ненужный технический трюк, еще один бесцельный пируэт в бессмысленном балете. Трата больших средств на изобретение ради изобретения — вот и все. Точно: мы живем в период упадка».

Крошечная фигурка в голокамере внезапно начала терять цвет и очертания.

— О-ох, — вздохнул Таннер. — Вот и приплыли. Как всегда.

Но Ричардсон помотал головой:

— На этот раз не так, Гарри.

— Думаешь?

— Мы его не теряем. Он движется по собственной воле и выходит за пределы нашего обзора. А значит, мы добились высокого уровня автономии, чего и добивались.

— Воля, Лу? Автономия?

— Ну да. Мы же ставили именно такую цель.

— Я знаю, какую мы ставили цель, — с некоторым раздражением произнес Таннер. — Только не уверен, что потеря фокусировки — это доказательство свободной воли.

— Хорошо, — кивнул Ричардсон. — Подключаю программу стохастического слежения. Пусть он идет куда угодно, а мы последуем за ним.

И добавил в компьютерный рецептор на лацкане, ткнув пальцем в индикатор уровней:

— Усилить картинку.

Фигурка в богато украшенных латах и остроносых сапогах снова обрела форму. Таннер видел самые мелкие детали облачения, шлем, украшенный пером, конические наплечники, шарниры на локтях, изысканный эфес шпаги. Воин размеренно шел слева направо, высоко поднимая нош, как человек, который взбирается на самую высокую гору в мире и не желает остановиться, пока не доберется до вершины. То, что передвигался он по воздуху, его, кажется, ничуть не смущало.

— Вот он, — торжественно произнес Ричардсон. — Мы вернули его, не так ли? Завоеватель Перу прямо перед тобой. Во плота, так сказать.

Таннер кивнул. Да, перед ним был Писарро. И ему оставалось признать, что зрелище было впечатляющим и даже несколько трогательным. Настойчивость, с которой фигурка в латах шла сквозь сияющее перламутровое пространство голо-камеры, вызывала симпатию. Человечек был всего лишь движущимся образом, но, кажется, этого не знал. А если и знал, то не считал уважительной причиной для того, чтобы остановиться хоть на миг. Он упорно шел вперед и вперед, как будто намеревался и в самом деле куда-нибудь прийти. Увлеченный наблюдением Таннер вдруг с удивлением обнаружил, что в Нем просыпается интерес к проекту.

— А можешь его увеличить? — спросил он. — Хочется увидеть его лицо.

— Могу сделать в натуральную величину, — ответил Ричардсон. — И даже больше. Каким хочешь. Вот.

Он сделал движение пальцем — и голограмма Писарро мгновенно выросла до двух метров. Испанец замер на полушаге, как будто знал, что размеры его тела меняются.

«Это невозможно, — подумал Таннер. — Он же не обладает сознанием. Или все же?..»

Писарро стоял в воздухе, сердито щурясь, как будто всматривался в ослепительное сияние. Вокруг него плавали яркие полосы света, подобные утренней заре. Это был высокий худощавый пожилой мужчина с седеющей бородой и суровым угловатым лицом. У него были тонкие губы, острый нос и холодные проницательные глаза. Таннеру показалось, что взгляд испанца остановился на нем.

«Господи, — вздрогнув, подумал Таннер. — Да он ведь настоящий!»

Изначально это была французская программа, разработанная в Лионе, в Мировом центре программирования, в 2119 году. Тогда во Франции было немало действительно блестящих компьютерщиков. Они создавали поразительные программы, которые потом никто не использовал. Это было одним из проявлений периода упадка, наступившего в XXII веке.

Французские программисты задумали использовать голограммы исторических личностей — одетых в костюмы тех эпох и разговаривающих, — для того чтобы привлечь туристов к великим памятникам своей культуры. Они намеревались создать не просто запрограммированных роботов наподобие тех, что были в старом Диснейленде, которые, стоя у Нотр-Дам, Триумфальной арки или Эйфелевой башни, предложат туристам один и тот же заготовленный текст. Нет, речь шла о зримых воплощениях подлинных знаменитостей прошлых веков — они могли бы свободно расхаживать, разговаривать, отвечать на вопросы и даже острить. Представьте себе Людовика XIV, показывающего фонтаны Версаля, говорили программисты, или Пикассо, проводящего экскурсии по парижским музеям, или Сартра, сидящего в своем любимом кафе на левом берегу Сены и обменивающегося экзистенциальными остротами с прохожими! А Наполеона! Жанну д'Арк! Александра Дюма! И кто его знает, вдруг этим моделям удастся пойти еще дальше; может быть, они будут так совершенны, что сумеют приумножить и обогатить достижения оригиналов новыми свершениями, картинами, романами, философскими трудами и архитектурными шедеврами.

Суть этого замысла была достаточно проста. Создается саморазвивающаяся программа, которая способна воспринимать информацию, усваивать и перерабатывать ее и генерировать новые программы, основанные на исходной задаче. Ничего сложного. А потом в программу вводятся произведения — если таковые имеются — моделируемого человека. Это даст программе возможность усвоить не только общий смысл его идей и взглядов, но и то, что скрывается за ними: отношение к жизни, стиль мышления — а ведь, в конце концов, le style est l'homme meme[44]. Если же какие-то произведения безвозвратно утеряны, то можно найти письменные свидетельства современников и использовать их. Затем добавить множество исторических сведений о деятельности этой личности, включая все значительные последующие научные исследования — с учетом расхождений в трактовке, а то и используя такие несовпадения для создания более многогранного образа, полного неоднозначности и противоречий, присущих каждому человеку. Потом создать фон из общего культурного пласта соответствующего исторического периода, дабы модель обладала необходимым набором сведений для осознания своего положения во времени и пространстве и могла продолжать творить. Запуск. Et voila![45] Подключить сложные изобразительные программы — и получается модель, способная думать, общаться и вести себя как оригинал.

Разумеется, для этого требовалась мощная компьютерная техника. Но разве это проблема в мире, где стопятидесятигигафлопсовые сети входили в стандартное оборудование лабораторий и десятилетней давности переносные компьютеры размером с ручку обладали возможностями неизмеримо большими, чем их громоздкие прапрапрагцуры. Нет, не было таких проблем, из-за которых французский проект мог бы провалиться. Как только лионцы разработали основную саморазвивающуюся программу, оставалось написать дополнения — и все должно было пройти без сучка и задоринки.

Проект потерпел неудачу по двум причинам. Во-первых, из-за непомерного честолюбия первых программистов — может быть, таковы были особенности французского национального характера. А во-вторых, из-за неумения принимать поражения и делать из них выводы, что вообще было присуще всем великим нациям середины XXII века, французам в том числе.

Первым ударом стала губительное изменение направленности проекта уже в самой начальной стадии. В Париж с официальным визитом прибыл король Испании, и программисты решили по такому случаю создать Дон Кихота — он стал бы первой моделью. Хотя саморазвивающаяся программа была задумана для моделирования только реально существовавших личностей, никто не видел причины, по которой нельзя создать настолько тщательно выписанного персонажа, как Дон Кихот. Ведь был же толстенный роман Сервантеса, были точные сведения о среде, в которой «жил» персонаж, и великое множество литературы, посвященной роману и яркой, незаурядной личности Дон Кихота. Так почему возрождение Дон Кихота должно отличаться от моделирования, например, Людовика XIV, Мольера или кардинала Ришелье? Конечно, все они когда-то на самом деле жили, а рыцарь из Ла-Манчи — просто вымысел. Но разве Сервантес не рассказал о внутреннем мире Дон Кихота гораздо больше, чем известно о Ришелье, Мольере или Людовике XIV?

Конечно рассказал. Дон Кихот, подобно Эдипу, Одиссею, Отелло, Дэвиду Копперфильду, гораздо более реален, чем большинство действительно живших в те времена людей. Подобные персонажи уже не воспринимаются как литературные герои. И все-таки они не настолько реальны, чтобы компьютер мог создать по-настоящему убедительные модели. Он сотворил лишь подобие Дон Кихота — голографического костлявого чудака с безукоризненными манерами, фигуру, которая вела длинные витиеватые речи, поминая и Дульсинею, и Росинанта, и шлем Мамбрина.

Испанского короля модель впечатлила и позабавила. Но для французов это был крах. Они создали Дон Кихота, безнадежно застрявшего в Испании конца шестнадцатого века и в книге Сервантеса. Он не мог самостоятельно жить и мыслить, познавать новый мир, породивший его, не мог судить об этом мире или стать его частью. В модели не было ничего нового и интересного. С таким же успехом любой актер мог облачиться в латы, приклеить жидкую бородку и декламировать отрывки из Сервантеса. То, что смог сделать компьютер за три года, оказалось всего лишь предсказуемой обработкой введенной в него информации, обработкой сухой и банальной.

Это и заставило Мировой центр программирования сделать еще один пагубный шаг: от проекта попросту отказались. Р-раз — и проект закрыли и больше не делали попыток его продолжать. Никаких новых Пикассо, никаких Наполеонов и Жанн д'Арк. После провала с Дон Кихотом все как-то скисли и не решались работать дальше. Проект оказался неудачным, а Франции, так же как и Германии, и Австралии, и Коммерческой сфере Хань, и Бразилии, как и любому динамично развивающемуся региону современного мира, неудачи были ни к чему. Неудачи — удел отсталых или умирающих стран, таких как Исламский Социалистический Союз, СССР или этот сонный гигант — Соединенные Штаты Америки. Так что проекту пришел конец.

Собственно говоря, французы не особо печалились и, после того как программа пролежала без дела несколько лет, продали ее группе американцев. Те что-то слышали о проекте и решили, что с этим было бы интересно повозиться.

— На этот раз у тебя получилось, — сказал Таннер.

— Да. Думаю, вышло. После стольких неудач.

Таннер кивнул. Сколько раз он приходил в эту комнату, полный надежд, а видел только ерунду, безделицу, очередной тягостный промах! У Ричардсона всегда было наготове объяснение. Шерлок Холмс не удался, потому что он слишком книжный, просто необходимая перепроверка французского Дон Кихота. Она доказала, что литературные герои не обладают должной реальностью, чтобы их можно было использовать в программе. В них недостаточно глубины, не хватает противоречий, присущих человеческой натуре. Король Артур провалился по той же причине. Юлий Цезарь? Пожалуй, слишком давнее прошлое — недостоверные данные, граничащие с литературным вымыслом. Моисей? Ditto[46]. Эйнштейн? Может, слишком сложная натура для данной стадии проекта — сначала нужно набраться опыта. Королева Елизавета Первая? Джордж Вашингтон? Моцарт?

«Каждый раз мы узнаем что-то новое, — упорно повторял Ричардсон после каждого провала. — Мы же все-таки не черной магией занимаемся. Мы не некроманты, а программисты, и нам нужно понять, как ввести в программу необходимые данные».

И вот Писарро…

— Почему ты хочешь работать над ним? — спросил Таннер полгода назад. — Жестокий средневековый испанский империалист, это я помню со школьных лет. Кровожадный разрушитель великой цивилизации. Человек без принципов, чести, веры…

— Может, ты к нему несправедлив, — возразил Ричардсон, — Многие столетия о нем говорят только дурное. Но в нем есть черты, которые меня восхищают.

— Например?

— Напористость. Смелость. Абсолютная уверенность в себе. Обратная сторона жестокости, ее хорошая сторона — это полнейшая преданность своему делу, неприятие любых преград. Можно не одобрять то, что он совершил, но как не восхищаться человеком, который…

— Ладно. — Таннер внезапно почувствовал, что устал от этого проекта. — Делай Писарро. Делай вообще кого хочешь.

Прошли месяцы. Ричардсон в весьма расплывчатых фразах извещал его о том, что дело движется, но особой надежды эти слова не вызывали. И вот сейчас Таннер взирал на самоуверенного Писарро в голокамере и все больше убеждался в том, что Ричардсон добился наконец от программы желаемого результата.

— Выходит, ты его заново создал? Человека, жившего пятьсот лет назад?

— Он умер в тысяча пятьсот сорок первом, — заметил Ричардсон.

— Значит, почти шестьсот.

— Он не похож на предыдущих — это не просто копия известной исторической личности, способная общаться с другими только в пределах того, что предусмотрено программой. Если я не ошибаюсь, то перед нами искусственный интеллект, способный мыслить вполне самостоятельно. Иными словами, он знает больше, чем мы в него вложили. Это весомое достижение! Это качественный скачок, на который мы и нацеливались, когда приступали к делу. Использование одной программы для создания новых, способных на действительно самостоятельные рассуждения. Получилась программа, мыслящая, как Писарро, а не на основе знаний Лy Ричардсона о каком-нибудь историке, который поведал о возможных мыслях, Писарро.

— Вот так, — сказал Таннер.

— А значит, мы получим не только ожидаемое и предсказуемое. Будут неожиданности. Сам знаешь, все познается именно благодаря неожиданностям, непредсказуемым соединениям известных компонентов во что-то совершенно новое. Именно это, сдается мне, нам и удалось получить. Гарри, нам, возможно, удался самый успешный в истории прорыв в сфере искусственного интеллекта!

Таннер задумался. Неужели все так и есть? Неужели у них действительно получилось?

А если получилось…

У него вдруг возникла новая тревожная мысль — гораздо позже, чем следовало бы. Таннер уставился на голографическую фигуру, парящую в центре камеры, на свирепого пожилого мужчину с суровым лицом и холодными жестокими глазами. Что это был за человек? Человек, пожелавший отправиться в Южную Америку в пятьдесят, шестьдесят или сколько-то там лет. Невежественный, безграмотный испанский крестьянин в панцире не по фигуре, с ржавой шпагой, отправившийся завоевывать великую империю с многомиллионным населением, что простиралась на тысячи миль. Таннер задавался вопросом, какому же человеку под силу такая задача.

А сейчас этот человек смотрел на него, и Таннеру было нелегко выдержать неумолимый взгляд Писарро.

Он не выдержал и отвел глаза. Левая нога задрожала. Он с беспокойством повернулся к Ричардсону:

— Посмотри на эти глаза, Лу. Боже, ужас какой-то!

— Знаю. Я сам создавал их по старинным гравюрам.

— Как ты думаешь, он нас видит сейчас? Он на такое способен?

— Гарри, это всего лишь программа.

— Похоже, он понял, что ты увеличил изображение.

Ричардсон пожал плечами и сказал:

— Это очень хорошая программа. Я же говорю, он стал самостоятельным, у него есть воля. Электронный разум. Он мог почувствовать мгновенный скачок напряжения. Но все же его возможности не безграничны. Не думаю, что он может видеть то, что находится за пределами голокамеры. Вот если бы в программу изначально вложили такую возможность… Но такого не было.

— Не думаешь? То есть ты не уверен?

— Гарри, успокойся.

— Этот человек завоевал огромную империю инков, имея под началом всего полсотни солдат.

— По-моему, их было сто пятьдесят.

— Пятьдесят, сто пятьдесят — какая разница? Кто знает, кого ты там создал? А вдруг ты добился даже большего, чем намеревался?

— О чем ты?

— О том, что мне как-то тревожно. Я долго полагал, что эта затея вообще ни к чему не приведет. А туг мне вдруг подумалось, что она может привести к такому, с чем мы не справимся. Мне совершенно не хочется, чтобы какая-нибудь твоя чертова модель выбралась из камеры и принялась завоевывать нас.

Ричардсон повернулся к нему. Он побагровел, но улыбался:

— Гарри, Гарри! Ради бога! Лишь пять минут назад ты думал, что у нас есть только маленькая картинка, да и та не в фокусе. А теперь вдруг ударился в крайность и вообразил, что…

— Я вижу его глаза, Лу. И боюсь, что он тоже видит меня.

— Но у него же нет настоящих глаз! Там, в голокамере, всего лишь демонстрируется графическая программа. У которой, понятное дело, нет зрения. Его глаза начнут видеть, только если я этим займусь. А пока он слеп.

— Но ты можешь сделать так, чтобы он меня увидел?

— Я могу сделать так, чтобы он видел все, что я захочу. Я создал его, Гарри.

— Со свободной волей. Самостоятельного.

— Мы столько времени этим занимаемся, и лишь теперь ты забеспокоился?

— Именно моя голова полетит, если что-то выйдет из-под контроля у вас, техников. Из-за этой его независимости у меня неспокойно на душе.

— Информационные перчатки пока на мне, — заметил Ричардсон. — Одно движение пальца — и он танцует. Помни, в камере не настоящий Писарро. И не монстр Франкенштейна. Это просто модель. Это просто некоторое количество информации, пучок электромагнитных импульсов, и я могу в любой момент вырубить ее.

— Давай.

— Что, вырубить? Но я только начал показывать тебе…

— Выключи его, а потом снова включи, — потребовал Таннер.

— Как хочешь, Гарри, — недовольно отозвался Ричардсон.

Он пошевелил пальцем — и образ Писарро исчез из голокамеры. На секунду в ней взметнулись серые вихри, а потом все заполнила белая дымка. Таннер почувствовал себя виноватым, как будто только что приказал казнить человека в средневековых латах. Ричардсон сделал еще одно движение — в камере вспыхнул свет, и Писарро появился вновь.

— Я просто хотел посмотреть, насколько он независим, — пояснил Таннер. — А вдруг бы он успел тебе помешать и сбежал по какому-то каналу до того, как ты отключил питание.

— Ты что, совсем не понимаешь, как это работает, Гарри?

— Я просто хотел посмотреть, — мрачно повторил Таннер. Й, помолчав, добавил: — Ощущаешь себя Богом?

— Богом?

— Ты вдохнул в него жизнь. Ну, в каком-то смысле жизнь. И наделил его свободной волей. Не к этому ли сводился весь эксперимент? Все твои разговоры о воле и независимости? Ты пытаешься воспроизвести человеческий разум, то есть создать его заново. Самостоятельный разум, способный по-своему реагировать на разные ситуации, — возможно, даже не так, как предполагалось… Да что там! Скорее всего, не так, как предполагалось изначально. Последствия могут оказаться самыми нежелательными и печальными, но ты пошел на риск, как пошел и Господь, наделяя людей свободной волей. Он знал, что наверняка увидит, как воля Его творений принесет много зла…

— Гарри, да прошу тебя…

— Послушай, а я могу поговорить с твоим Писарро?

— Зачем?

— Хочу понять, что он такое. Ужать из первых рук, чего мы достигли. Или, если угодно, просто хочу проверить качество модели. Выбирай любое объяснение. Я буду чувствовать себя более причастным к эксперименту, лучше разбираться в происходящем, если смогу пообщаться с твоим Писарро. Ничего не случится, если я попробую?

— Конечно, не случится. Попробуй.

— А говорить с ним на испанском?

— Да на каком хочешь. Это же компьютерная модель. Он все равно будет думать, что слышит родной язык, испанский шестнадцатого века. И будет отвечать тебе, думая, что говорит по-испански, но ты будешь слышать английский.

— Уверен?

— Конечно.

— Так ты не против, если я пообщаюсь?

— Да общайся на здоровье.

— Не собью какие-нибудь там настройки?

— Да не будет никакого вреда, Гарри!

— Прекрасно. Тогда дай мне с ним поговорить.

Воздух перед ним задрожал и завихрился, как маленький смерч. Писарро остановился и начал ждать, что будет дальше. Может, сейчас появится бес и начнет мучить его. Или ангел. Что бы там ни затевалось, он был готов ко всему.

И вдруг из смерча раздался голос. Слова на кастильском наречии звучали так же комически утрированно, как недавно и у самого Писарро.

— Вы меня слышите?

— Да, слышу. Но не вижу. Ты где?

— Прямо перед вами. Секундочку. Сейчас покажусь.

Из смерча возникло странное лицо, повисшее прямо в пустоте. Лицо без тела, худое, чисто выбритое, без бороды и усов, с короткими волосами и темными, близко посаженными глазами. Никогда в жизни Писарро не видел подобных лиц.

— Ты кто? Бес или ангел?

— Ни то ни другое. — В голосе и впрямь не было ничего бесовского. — Человек, как и вы.

— По-моему, не совсем как я. У тебя есть только лицо или еще и тело?

— А вы видите только лицо?

— Да.

— Секундочку.

— Я могу ждать сколько угодно. У меня времени хоть отбавляй.

Лицо исчезло. И снова появилось, но уже вместе с телом крупного широкоплечего мужчины. Мужчина был облачен в свободную серую одежду наподобие монашеской сутаны, но более нарядную, переливающуюся яркими искорками. Потом тело пропало, и перед глазами Писарро вновь осталось только лицо. Он ничего не понимал в происходящем и только теперь начал представлять, что чувствовали индейцы, когда на горизонте впервые показались испанцы на конях, с ружьями и в латах.

— Ты очень странный. Может, ты англичанин?

— Американец.

— А! — сказал Писарро с такой интонацией, словно это меняло дело. — Американец. И что это значит?

Лицо дернулось и на миг расплылось. Белый туман вокруг него снова непонятно почему пришел в движение. Затем лицо вновь стало четким.

— Америка — это страна к северу от Перу. Очень большая страна, там живет много людей.

— Ты имеешь в виду Новую Испанию, бывшую Мексику, где генерал-капитаном Кортес?

— На север от Мексики. Далеко на север.

Писарро пожал плечами:

— Мне ничего не известно об этих краях. Или почти ничего. Там есть остров Флорида. Поговаривают о городах из золота, но, думаю, это всего лишь легенды. Я нашел золото в Перу. Я нашел столько золота, что можно подавиться. Скажи мне, я сейчас на небесах?

— Нет.

— Тогда в преисподней?

— И не в преисподней. Вы… это очень трудно объяснить…

— Я в Америке.

— Да. В Америке. Именно.

— И я мертв?

На миг повисла тишина.

— Нет, не мертвы. — Это прозвучало как-то неуверенно.

— Думаю, ты лжешь.

— Как бы мы разговаривали, если бы вы умерли?

Писарро хрипло рассмеялся:

— Ты меня спрашиваешь? Я вообще не понимаю, где я и что я! Где мои священники? Где мой слуга? Пришлите ко мне брата! — Он пристально всмотрелся в туман. — Ну? Почему же ты не приведешь их ко мне?

— Их здесь нет. Вы здесь один, дон Франсиско.

— В Америке. Абсолютно один в твоей Америке. Так покажи мне твою Америку! Она существует? Или Америка — это только облака и круговерть света? Где Америка? Дай мне увидеть Америку. Докажи, что я в Америке!

И вновь наступила тишина, и длилась она дольше. А потом лило исчезло, белый туман вскипел и начал быстро вращаться. Писсаро вглядывался в него с любопытством и досадой. Лицо не появлялось. Он вообще больше ничего не видел.

Он стал чьей-то забавой. Его держали в плену в каком-то странном месте и обращались как с ребенком, как с собакой, как… как с индейцем! Может, это была расплата за то, что он сделал с правителем Атауальпой, с этим благородным наивным глупцом, который так просто дал себя схватить и которого он предал смерти, чтобы завладеть золотом инков.

«Что ж, — подумал Писсаро, — да будет так. Атауальпа принял свою судьбу без жалоб и страха, и я поступлю так же. Христос защитит меня, а если здесь нет Христа, то меня никто не защитит — и да будет так. Да будет так».

Внезапно из туманного вихря раздался голос:

— Взгляните, дон Франсиско. Это Америка.

На туманной стене появилось изображение. Никогда раньше Писарро не видел такого. Оно распахнулось перед ним, как врата, и увлекло внутрь, и перед ним возникли меняющиеся картины, нарисованные яркими блестящими красками. Он как будто мчался высоко над землей и видел внизу беспредельную череду чудес. Он видел огромные города без защитных стен, дороги, разворачивающиеся подобно нескончаемым клубкам белых лент, большие озера, полноводные реки, высокие горы — все пролетало под ним так быстро, что он едва мог разглядеть хоть что-то. Все смешалось у него в голове: здания выше шпилей самых высоких соборов, потоки людей, блестящие металлические повозки без лошадей. Изумительные картины, множество новых впечатлений… Вид этих чудес пробудил в нем хорошо знакомое чувство: ему хотелось завладеть этой странной огромной землей, вцепиться в нее, притянуть к себе и забрать все ценное. Мысль об этом не давала ему покоя. Взгляд его затуманился, а сердце забилось так сильно, что казалось, будто он почувствует стук, приложив руку к панцирю. Он отвернулся и пробормотал:

— Хватит. Хватит…

Ошеломляющие картины исчезли. Постепенно сердце успокоилось.

И тогда он расхохотался.

— Перу! — кричал он. — Перу ничто по сравнению с твоей Америкой! Перу просто дыра! Перу — грязь! Каким я был темным! Я отправился в Перу, когда была Америка, в тысячу раз богаче! Интересно, что бы я нашел в Америке? — Он причмокнул, подмигнул и издал довольный смешок. — Но не бойся. Не буду я завоевывать твою Америку. Я уже слишком стар. А может быть, Америка была бы мне не по зубам и раньше. Может быть.

Он с холодной усмешкой взглянул на озабоченное лицо коротковолосого безбородого человека, американца.

— Я на самом деле мертв, правда? Я не чувствую ни голода, ни боли, ни жажды. Я прикладываю руку к телу и не ощущаю его. Я словно во сне. Но это не сон. Я призрак?

— Не совсем.

— Не совсем призрак! Не совсем! Даже тупица с мозгами свиньи не скажет такого! Что это значит?

— Это нелегко объяснить понятными вам словами, дон Франсиско.

— Ну конечно! Все знают, что я непроходимо глуп и завоевал Перу только по своей непроходимой глупости. Ладно. Я не совсем призрак, но все-таки мертв, правильно?

— Ну…

— Итак, я мертв. Но каким-то образом не попал ни в ад, ни в чистилище, а все еще на земле, но в какие-то более поздние времена. Я спал, как спят мертвецы, а теперь проснулся в каком-то году далеко в будущем, и это эпоха Америки. Разве не так? Кто сейчас король? Кто Папа? Какой сейчас год? Тысяча семьсот пятидесятый? Тысяча восьмисотый?

— Две тысячи сто тридцатый, — немного поколебавшись, ответил американец.

— А… — Писарро задумчиво подергал нижнюю губу. — Ако-роль? Кто король?

Ответ последовал после долгой паузы:

— Альфонсо.

— Альфонсо? Так зовут королей Арагона. Отец Фердинанда был Альфонсо. Альфонсо Пятым.

— Сейчас король Испании Альфонсо Девятнадцатый.

— Вот как? А Папа? Кто Папа?

И опять возникла пауза.

Не сказать сразу, как зовут Папу? Странно! Демон или не демон, но уж точно дурень!

— Пий, — наконец сообщил голос. — Пий Шестнадцатый.

— Пий Шестнадцатый, — мрачно повторил Писарро. — Иисус и Дева Мария, шестнадцатый Пий! Что со мной случилось? Да я давно уже мертвец! И грехи мои до сих пор не отпущены! И сейчас я их чувствую, они присохли к коже, как грязь…

Американец, ты колдун, ты оживил меня! Да? Что скажешь? Так это или нет?

— Ну, что-то в этом роде, — признало лицо.

— Ты говоришь по-испански так странно потому, что уже не знаешь, как правильно произносить слова. Да? Даже я говорю по-испански не так, и голос кажется не моим. Никто больше не говорит по-испански, да? Правда? Только по-американски. Да? Но ты пытаешься говорить на испанском, однако звучит твоя речь по-дурацки. И меня заставил изъясняться так же, потому что думал — именно таков мой язык. Но ты ошибаешься. Согласен, ты можешь сотворить чудо, но, сдается мне, не все ты способен делать идеально. Даже в этой земле чудес в две тысячи сто тридцатом году. Да? Да? — Писарро вопрошающе подался вперед. — Что скажешь? Ты считал меня глупцом, потому что я не умею читать и писать? Но я, выходит, не так уж и глуп. Я быстро схватываю, что к чему.

— И правда, очень быстро.

— Но ты знаешь много такого, что мне неведомо. Например, ты должен знать, как я умер. Мне странно говорить о собственной смерти, но ты же знаешь, что там стряслось, да? Когда я умер? Как? Во сне? Нет-нет, это исключено. Во сне можно умереть в Испании, но не в Перу. Так как же это произошло? На меня напали трусы? Какой-нибудь братец Атауальпы подстерег меня, когда я вышел из дому? Раб, посланный Манко, или один из тех, других? Нет. Нет… Индейцы не напали бы на меня, даже несмотря на то, что я им устроил. Меня прикончил молодой Альмагро, не так ли? Он мстил за отца, Хуана де Эр-раду, я прав? Или, возможно, даже Пикадо, мой секретарь… нет, не Пикадо — он всегда был мне верен… Может, Альвара-до… Молодой Диего… Кто-то из них… Напали исподтишка, иначе я бы им показал… Я прав? Верно я говорю? Скажи мне. Ты знаешь. Скажи, как я умер.

Писарро не получил ответа. Он заслонился рукой от света и всмотрелся в ослепительную перламутровую белизну. Лицо американца пропало.

— Ты здесь? Куда ты подевался? Ты мне просто пригрезился? Американец! Американец, куда ты подевался?

Контакт прервался внезапно. Таннер сидел неподвижно, стиснув зубы и стараясь унять дрожь в руках. Писарро в голокамере превратился в маленькое пятнышко, не больше пальца. Он продолжал жестикулировать среди туманных завихрений. Его энергия, высокомерие, настойчивое любопытство, лютая ненависть и зависть, его сила, столь внезапно проявившаяся и приведшая к триумфу, все, что составляло Франсиско Писарро, что Таннер ощущал несколько секунд назад, — все исчезло после того, как Ричардсон пошевелил пальцем.

Вскоре Таннер пришел в себя и повернулся к Ричардсону:

— Что случилось?

— Мне пришлось вытащить тебя оттуда. Я не хотел, чтобы ты рассказал ему о его смерти.

— Я не знаю, как он умер.

— Вот и он не знает, и я решил не рисковать. Неизвестно, как такое сообщение скажется на его психике.

— Ты говоришь о нем как о живом человеке.

— А разве он не живой?

— Если бы я заявил такое, ты обвинил бы меня в невежестве и ненаучном подходе.

Ричардсон слегка улыбнулся:

— Ты прав. Но почему-то мне кажется, я знаю, о чем говорю. Разумеется, я не считаю его живым в полном смысле слова. А что ты думаешь по этому поводу?

— Он поразительный. Поразительный! Его сила… я чувствовал, как она накатывается на меня волнами. А как умен! Так быстро соображает… Догадался, что находится в будущем. Хотел знать, кто сейчас Папа Римский. Хотел посмотреть на Америку. А его самонадеянность! Сказал мне, что не будет завоевывать Америку. Он, мол, попытался бы это сделать — вместо Перу, — но только на несколько лет раньше, не сейчас. Сейчас он, мол, староват для этого. Невероятно! Он даже хотел узнать, как умер! — Таннер сдвинул брови. — А кстати, сколько ему? Какой возраст ты вложил в программу?

— Лет шестьдесят. Пять-шесть лет после завоевания Перу и год-два до смерти. Вершина власти.

— Полагаю, нельзя, чтобы он узнал о своей смерти. А то будет слишком смахивать на призрака.

— Так мы и решили. И смоделировали его таким, каким он был, когда уже сделал все главное в своей жизни, став тем Писарро, которого мы знаем. Но предсмертных впечатлений подлинного Писарро у смоделированного Писарро нет. Ему не нужно о них знать. Никому не нужно. Потому я тебя и отключил, понимаешь? А вдруг ты знаешь об обстоятельствах его смерти и собирался ему сказать.

Таннер покачал головой:

— Если и знал, то забыл. А как он умер?

— Именно так, как он и предполагал: от рук собственных соратников.

— Значит, он видел, к чему все идет.

— В том возрасте, в каком мы его создали, он уже знал, что в Южной Америке вспыхнула гражданская война, что конкистадоры ссорятся из-за дележа добычи. Мы вложили в него и эти знания. Он знает, что его сподвижник Альмагро выступил против него и он, Писсаро, разбил Альмагро в битве и казнил. А вот о том, что сторонники Альмагро намереваются ворваться в нему в дом и убить, он не знает — но наверняка предполагает такую возможность. Прикинул, как все могло случиться. Собственно, так оно и вышло.

— Невероятно. Какая проницательность!

— Конечно, он был негодяем. Но и гениальным человеком.

— На самом деле? Или это ты с помощью программы сделал его гениальным?

— Все, что мы в него вложили, — это факты из его биографии, схемы событий и реакций на них. Плюс информация современников Писарро и позднейших историков — чтобы углубить характер. Вложите достаточное количество таких сведений — и получится цельная личность. Это не моя личность, Гарри, и никого другого из тех, кто работал над проектом. Вложи в модель набор событий и реакций, присущих Писарро, — и получишь Писарро. Как с его жестокостью, так и с его гениальностью. Вложи другой набор — и получится кто-то другой. И на этот раз мы наконец убедились: если все делать правильно, то компьютер выдаст нечто большее, чем простая сумма вложенных данных.

— Ты уверен?

— Заметил, как он был недоволен тем испанским, на котором, по его мнению, ты говорил?

— Да. Он сказал, что язык звучит странно и что, кажется, больше никто не знает, как правильно говорить по-испански. Я особо не обратил внимание. А твой интерфейс говорит на плохом испанском?

— Конечно, на плохом испанском шестнадцатого века. Никто ведь не знает, как правильно звучал испанский язык в шестнадцатом столетии. Мы можем только предполагать. И, судя по всему, наши предположения не совсем верные.

— Но откуда он знает? Ведь это ты его создал! Если ты не знаешь, как звучал испанский в то время, то откуда знать ему? Все его знания об испанском — да и о чем угодно! — это лишь те знания, которые ты в него вложил,

— Совершенно верно, — подтвердил Ричардсон.

— Тогда как такое может быть, Лy?

— А еще он заявил, что и сам говорит не на правильном испанском и что голос у него тоже неправильный. Мол, мы заставили его разговаривать именно так, поскольку считали, что именно так он и говорил, — но ошибались.

— Откуда он знает, как звучал его голос, если это всего-навсего модель, созданная людьми, которые понятия не имеют, что же у него был за голос?..

— У меня нет ответа, — тихо сказал Ричардсон, — Но он знает.

— А знает ли? Может, он затеял какую-то дьявольскую игру в духе Писарро, чтобы заставить нас понервничать — потому что именно таким ты его создал.

— Думаю, он знает, — повторил Ричардсон.

— Ну и как он пронюхал?

— Из программы. Мы понятия не имеем, где там есть такое, а он раскопал. В тех данных, что мы закачали по сети. Мы не знаем, что это, и даже если захотим — не сможем найти. А он — может. Конечно, не создает такую информацию с помощью магии, а собирает по крупицам то, что нам кажется незначительным, анализирует — и делает собственные выводы. Это и называется искусственным интеллектом, Гарри. Наконец у нас появилась программа, которая работает, как человеческий мозг с помощью интуиции. Такие озарения приходят столь внезапно и бывают столь неожиданными, что их невозможно объяснить и вычислить. Просто невозможно. Мы загрузили уйму сведений* так что он может объединять их как угодно, даже если они как будто ничем не связаны друг с другом, — и тем самым создавать и усваивать новую информацию. В этой камере не просто кукла-чревовещатель. Там некто, считающий себя испанцем Писарро, думающий, как Писарро, и знающий то, что знал Писарро, а мы не знаем. А это значит, что мы вышли на качественно новый уровень в разработке искусственного интеллекта. Что и было целью проекта. Это здорово! У меня аж мурашки бегут по спине!

— У меня тоже, — сказал Таннер. — Но больше не от восторга, а от опасения.

— От опасения?

— Мы знаем, что его возможности выходят за рамки, предусмотренные программой. Есть ли полная уверенность в том, что он не подчинит себе твою систему и не сбежит?

— Технически это невозможно. Он весь состоит из электромагнитных импульсов, и в любой момент я могу его обесточить. Так что повода для паники нет. Поверь, Гарри.

— Стараюсь.

— Могу показать тебе схемы. Да, мы получили феноменальную модель. Но это всего лишь модель, не более. Не вампир, не оборотень — ничего сверхъестественного. Это просто лучшая в мире компьютерная модель.

— Она меня беспокоит. Он меня беспокоит.

— Так и надо. В нем столько силы, неукротимости… Как ты думаешь, почему я выбрал именно его, Гарри? Потому что в нем есть то, чего уже нет у нас. Нам нужно изучить его, попытаться понять природу этой настойчивости и решимости. Вот ты поговорил с ним, почувствовал силу его духа — и, ясное дело, он тебя поразил. Он излучает великую уверенность, колоссальную веру в себя. Такие люди могут достичь всего, чего пожелают, даже завоевать целую империю инков, имея под рукой всего полторы сотни солдат — или сколько их там было. Но я не боюсь того, что мы получили. И тебе не стоит бояться. Надо гордиться этим, черт побери! И тебе, и техникам. И ты будешь гордиться!

— Надеюсь, ты прав, — ответил Таннер.

— Вот увидишь.

Некоторое время Таннер рассматривал безмолвную голограмму Писарро.

— Ладно, — сказал он наконец. — Может, я слишком остро реагирую. Может, рассуждаю как невежда и дилетант — а в данном случае так оно и есть. Поверю на слово, что вы способны удержать джиннов в бутылках.

— Удержим.

— Будем надеяться. А что дальше?

Ричардсон озадаченно взглянул на Таннера:

— В каком смысле?

— Что делать с проектом дальше? Куда с ним пойдешь?

— Пока нет официальных предложений, — неуверенно ответил Ричардсон. — Мы думали, что надо подождать и получить твое одобрение на первом этапе работы, а уж потом…

— А как тебе такое? Я хочу, чтобы вы прямо сейчас занялись новой моделью.

— Ну… Да, да, конечно…

— А потом, когда создашь ее, Лу, сможешь поместить в эту же камеру к Писарро?

Ричардсон изумленно поднял брови:

— Ты имеешь в виду, чтобы они могли пообщаться?

— Да.

— Думаю, это возможно, — осторожно сказал Ричардсон. — Должно получиться. Да. Да. По правде говоря, очень любопытное предложение.

Он неуверенно улыбнулся. До сих пор Таннер держался в стороне, осуществлял только общее руководство, наблюдал, но ни во что не вмешивался. А теперь сам ставил задачу, и Ричардсон попросту не знал, как это принимать. Таннер молча смотрел, как коллега ерзает в кресле.

Наконец Ричардсон спросил:

— И чью именно модель ты бы хотел от нас получить?

— Вы уже готовы применить этот ваш параллакс? Который должен выправлять искажение времени и убирать всякие позднейшие мифологические наслоения?

— Почти. Но мы еще не пробовали…

— Отлично. Вот и попробуете. Как насчет того, чтобы создать Сократа?

Под ним простиралось белое море — со всех сторон, как будто весь мир был сделан из овечьей шерсти. А может, это снег? Снег ему доводилось видеть нечасто. Да, случалось такое иногда в Афинах, но то был легкий пушок, туг же тающий под утренним солнцем. Конечно, видел он и много снега, когда воевал на севере, в Потидее, во времена Перикла. Но это было так давно. И тот снег — он хорошо помнил — был совсем не таким, как сейчас. От белого моря, раскинувшегося внизу, не веяло холодом. Это вполне могли быть и облака.

Но как облака оказались под ним? Ведь они состоят только из паров, воздуха и воды, нет в них ничего твердого. Значит, место им вверху. Облака, которые образуются под ногами, не могут быть настоящими!

Снег, но не холодный? Облака, но не парящие в вышине? В этом месте, казалось, ничто не обладало обычными свойствами. Он куда-то шел, но под ногами не было никакой опоры. Он шел прямо по воздуху! Но как можно ходить по воздуху? Аристофан поиздевался над ним в своей комедии, послав парить в облаках подвешенным в корзине и изрекать: «Паря в пространстве, мыслю о судьбе светил»[47]. Хоть Аристофан и насмехался, но обижаться на него не стоило — а вот друзья оскорбились. Но то была всего лишь пьеса.

А здесь все выглядело вполне настоящим.

Может, он спит и видит сон, в котором действительно летает в облаках, как у Аристофана? Что там были за прелестные строчки?

Чрезмерно разум напрягать не должен ты,

Направь свободно мысль свою по воздуху…

…Бессильна мысль

Проникнуть в тайны мира запредельного,

В пространствах не повиснув и не будучи

Соединенной с однородным воздухом.

Старина Аристофан! Для него нет ничего святого! Разумеется, кроме поистине святых вещей: мудрости, истины, добродетели.

Нет, находясь внизу и взоры ввысь вперив,

Я ничего б не понял.

Сила земная

Притягивает влагу размышления.

Не то же ли случается с капустою?

Сократ рассмеялся.

Он выставил руки перед собой и начал их рассматривать: короткие крепкие пальцы, широкие сильные запястья. Да, это его руки. Его старые, натруженные руки, которые хорошо служили ему всю жизнь: когда он работал каменотесом, как и отец, когда воевал за свой город, когда упражнялся в гимнасии. Он притронулся к собственному лицу — но не ощутил его. Вот тут должен быть подбородок, тут лоб, и короткий толстый нос, и мясистые губы. Но ничего не было. Вместо лица — воздух. Руки его свободно прошли сквозь то место, где должно быть лицо. Он попытался обхватить голову, изо всей силы сжал руки — и ничего не почувствовал.

«Это очень странное место», — подумал он.

Возможно, он попал в мир чистых идей, о которых так любил рассуждать молодой Платон, где существуют только образы и нет ничего реального.

«Тут находятся идеи облаков, а не сами облака. Я иду по идеальному воздуху. И сам я — идеальный Сократ, свободный от своего грубого обычного тела. Возможно ли это? Видимо, да».

Он немного постоял, размышляя об этом. И подумал, что такой может быть жизнь после жизни. А значит, не исключено, что он встретит каких-нибудь богов, если туг есть боги и если он сможет их найти.

«Я был бы не прочь, — подумал он. — Может, они захотят поговорить со мной. Афина будет рассуждать о мудрости, или Гермес о быстроте, или Арес о природе храбрости, или Зевс о… ну, о чем пожелает. Конечно, я покажусь им полнейшим глупцом, но ничего страшного: любой, кто думает, что будет разговаривать с богами на равных, глуп. Я не питаю таких иллюзий. Если боги вообще существуют, они, несомненно, гораздо выше меня во всех отношениях. Иначе стали бы люди считать их богами?»

Безусловно, он сильно сомневался в самом существовании богов. Но если они есть, было бы разумно полагать, что их можно найти именно в таком месте.

Он поднял глаза. Небо сияло золотом. Он вздохнул полной грудью, улыбнулся и зашагал над белой пустотой, надеясь найти богов.

— А теперь что ты думаешь? — спросил Таннер. — Все еще сомневаешься?

— Пока рано о чем-то говорил», — хмурясь, ответил Ричардсон.

— Но он же выглядит как Сократ.

— Ну, с этим мы справились легко. У нас много описаний Сократа, оставленных людьми, знавшими его: приплюснутый широкий нос, лысая голова, толстые губы, короткая шея. Обычное лицо Сократа, знакомое каждому, как и внешность Шерлока Холмса или Дон Кихота. Мы ничего не выдумывали. Но это не главное. Только то, что происходит у него в голове, покажет, получился ли у нас настоящий Сократ.

— Он там преспокойно бродит, и настроение у него, по-моему, хорошее. Как и должно философу.

— Писарро выглядел таким же философом, когда мы запустили его в камеру.

— Может, Писарро и был таким же философом, — сказал Таннер. — Подобные люди не будут паниковать, если окажутся в непонятном месте.

Скептицизм Ричардсона начинал действовать ему на нервы. Они как будто поменялись ролями: теперь Ричардсон не верил в возможности собственной программы, а Таннер толкал его к новым достижениям.

— У меня все еще есть сомнения, — бесцветным голосом сообщил Ричардсон. — Да, мы использовали новые параллакс-фильтры. Но, боюсь, столкнулись с той же проблемой, что и французы с Дон Кихотом. Да и у нас было нечто подобное при разработке Холмса, Моисея и Цезаря. Данные слишком загрязнены мифами и домыслами. В нашем Сократе столько же выдуманного, сколько и реального; а может, его личность вообще целиком выдумана. Платон мог нафантазировать о нем все, что угодно, — таким же образом Конан Дойл сотворил Холмса. И, боюсь, мы получим что-то вторичное, безжизненное, без малейшего проблеска самостоятельных мыслей, которые нам хотелось бы получить.

— Но новые фильтры…

— Возможно. Возможно…

Таннер упрямо мотнул головой:

— Холмс и Дон Кихот — полностью выдуманные фигуры. Они существуют только в одном измерении, созданном авторами. Можно пробиться сквозь искажения и фантазии, внесенные через какое-то время читателями и комментаторами, но под ними обнаружится только вымышленный персонаж. Платон мог, по каким-то своим соображениям, многое о Сократе придумать — но и оставить многое от реального Сократа. Сократ-то на самом деле жил! Активно участвовал в общественной жизни Афин пятого века. И упоминается в произведениях многих других современников, не только в диалогах Платона. Что и дает нам тот самый параллакс, на который ты надеешься, не правда ли? Мы в состоянии представить Сократа не только с точки зрения одного автора.

— Возможно, так оно и есть. А может, и не так. С Моисеем у нас ничего не вышло. Он тоже выдуманная фигура?

— Кто может сказать? Тебе пришлось руководствоваться только Библией. Ну и тоннами комментариев к ней, если они хоть чего-то стоят. Как видишь, не так уж и много.

— А Цезарь? Ты же не скажешь, что никакого Цезаря на свете не было. Но то, что мы знаем о нем, несомненно, забито всякими выдумками. Когда мы его сотворили, у нас вышла карикатура, да и только. И думаю, помнишь, как быстро вся его речь скатилась к абсолютной тарабарщине.

— Это ничего не значит, — возразил Таннер. — Цезарь был одной из первых моделей. Сейчас ты гораздо больше знаешь о том, что делаешь. Думаю, с Сократом все пойдет как надо.

Таннер решил, что устойчивый пессимизм Ричардсона служит тому защитой, созданной, чтобы отгородиться от возможной новой неудачи. В конце концов, не Ричардсон выбирал

Сократа. Кроме того, от впервые использовал параллакс — последнее новшество в программе создания моделей.

Таннер взглянул на него. Ричардсон молчал.

— Давай, действуй, — сказал Таннер. — Вводи Писарро и дай им пообщаться. Тогда и поймем, что за Сократ у тебя получился.

Вдали снова завихрился воздух, и на перламутровом горизонте показалось маленькое темное пятнышко, словно какой-то изъян в ослепительной белизне.

«Еще один демон, — подумал Писарро. — А может, все тот же, американец, предпочитающий показывать только свою голову, без бороды и с короткими волосами».

Но когда демон приблизился, Писарро обнаружил, что это другой, невысокий и крепко сбитый, с широкими плечами и грудью. Незнакомец был почти лысым, но с бородой — густой и неухоженной. Выглядел он лет на шестьдесят — шестьдесят пять и внешность имел безобразную: глаза навыкате, приплюснутый нос с широкими ноздрями, а шея была так коротка, что непомерно большая голова росла, казалось, прямо из туловища. Вся его одежда состояла из тонкой рваной коричневой рубахи, а на ногах ничего не было.

— Эй ты, — позвал Писарро. — Ты! Демон! Ты тоже американец, демон?

— Извиняюсь. Ты сказал: «Афинянин»?

— Я сказал: «Американец». Тот, что был перед тобой. Ты тоже оттуда, демон? Из Америки?

Незнакомец пожал плечами:

— Нет. Думаю, не из Америки. Я из Афин. — В глазах демона мелькнули насмешка и любопытство.

— Грек? Ты — демон-грек?

— Я из Афин, — повторил безобразный старик. — Меня зовут Сократ, сын Софрониска. Я не знаю, кто такой грек, а потому вполне могу им оказаться. Но я так не думаю, разве что греком ты называешь жителя Афин.

Говорил он медленно, с трудом подбирая слова, словно тупоумный. Писарро приходилось иметь дело с такими людьми, и он знал по собственному опыту, что подчас они не так глупы, как прикидываются. С ними нужно держать ухо востро.

— К тому же я не демон, а простой смертный, — продолжал незнакомец. — Как видишь, очень простой.

Писарро фыркнул:

— Ты любишь играть словами, да?

— Друг мой, это не худшее развлечение, — сказал незнакомец и, непринужденно заложив руки за спину, начал спокойно раскачиваться на пятках, с улыбкой глядя вдаль.

— Ну? — нарушил молчание Таннер. — Разве это не Сократ? По-моему, самый настоящий Сократ.

Ричардсон поднял глаза и кивнул. Похоже, у него отлегло от сердца, и он повеселел.

— Должен признать, пока все идет хорошо. Он выгладит реальным и действительно самым настоящим Сократом.

— Именно.

— Вероятно, мы таки справились с проблемой информационного загрязнения, из-за которого не удались ранние модели. Сейчас такого искажения нет.

— А у него есть характер, да? Без всякого смущения подошел прямо к Писарро. Совсем не боится.

— Почему он должен бояться? — поинтересовался Ричардсон.

— А ты бы не боялся? Если бы очутился бог весть где, в каком-то необычном месте, не зная, где ты и как сюда угодил, — и вдруг увидел перед собой свирепого вояку типа Писарро, в латах и при шпаге… — Таннер покачал головой. — Хотя он, может, и не испугался. В конце концов, это Сократ, а Сократ не боялся ничего, кроме скуки.

— Писарро всего лишь модель. Не более чем программа.

— Слышал от тебя уже не раз. Но Сократ-то этого не знает.

— И то верно, — согласился Ричардсон и задумался. — Возможно, это и опасно.

Таннер недоуменно хмыкнул.

— Если наш Сократ похож на описанного Платоном, — начал пояснять Ричардсон, — а он просто обязан быть таким, то может нарваться на неприятности. А вдруг Писарро не по нраву придутся его словесные игры? Не примет он эти игры и, теоретически, может отреагировать весьма агрессивно.

Пораженный Таннер резко повернулся к Ричардсону:

— Ты хочешь сказать, что он способен прирезать Сократа?

— Кто знает? — ответил Ричардсон, — В реальном мире одна программа уж точно может уничтожить другую. А если то же самое касается и моделей? Для всех нас это совершенно новая область, Гарри. Включая тех, кто в камере.

Высокий седеющий мужчина сказал, нахмурившись:

— Ты говоришь, что ты афинянин, но не грек. Как прикажешь это понимать? Я мог бы спросить у Педро де Кандии, он грек, но не афинянин. Но его здесь нет. Так, может, ты просто глупец? Или меня считаешь глупцом.

— Я понятия не имею, кто ты. Может быть, ты бог?

— Бог?

— Да, — кивнул Сократ, невозмутимо разглядывая человека с суровым лицом и холодными глазами, — Может быть, ты Арес. У тебя свирепый, воинственный вид, и на тебе лага, но таких я раньше не видел. Думаю, это место настолько странное, что вполне может оказаться обителью богов и на тебе могут быть доспехи бога. Если ты Арес, то я приветствую тебя с должным почтением. Я Сократ из Афин, сын каменотеса.

— Ты несешь чепуху. Я не знаю твоего Ареса.

— Ты что, это же бог войны! Все это знают. Конечно, кроме варваров. Так значит, ты варвар? Должен отметить, говоришь ты, как они. Правда, я и сам говорю, как варвар, хотя всю жизнь говорил на языке эллинов. Действительно, тут какое-то загадочное место.

— И снова проблема с языком, — отметил Таннер. — Ты что, не сумел вложить в него правильный древнегреческий? Или они общаются на испанском?

— Писсаро полагает, что на испанском, а Сократ — что на греческом. И конечно, греческий неправильный. Мы не знаем, как звучал любой язык, когда не было звукозаписи. Можем только предполагать.

— А разве ты не можешь…

— Тсс, — оборвал его Ричардсон.

— Может, я и негодяй, но не варвар, — заявил Писарро. — Так что попридержи язык, приятель. И чтоб я больше не слышал от тебя богохульства.

— Если я богохульствовал, проста. Это по неведению. Скажи, где я перешел черту, и я больше так не буду.

— Твои бредовые речи о богах. Меня назвал богом. Такое может говорить язычник, но не грек. Или ты греческий язычник? Тогда тебя нельзя винить. Язычники всюду видят богов. Я кажусь тебе богом? А я — Франсиско Писарро из Трухильо в Эстремадуре, сын знаменитого солдата Гонсало Писарро, полковника пехоты; он служил в войсках Гонсальво де Кордовы, которого называли великим капитаном. Я и сам не раз участвовал в войнах.

— Значит, ты не бог, а просто солдат? Хорошо. Я тоже был солдатом. Мне больше по душе общаться с солдатами, чем с богами, как, думаю, и большинству людей.

Писарро усмехнулся:

— Солдат? Ты?

Этот невзрачный старикашка, более грязный, чем любой мало-мальски уважающий себя конюх?

— И где же ты воевал?

— Я участвовал в войнах, которые вели Афины. Сражался в Потидее, когда у нас возникли трудности с коринфянами — они отказались платить нам полагающуюся дань. Там было очень холодно, а осада оказалась долгой и унылой, но мы исполнили свой долг. Еще через несколько лет я снова воевал — против беотийцев, у Делии, под командованием Лaxeca. Удача отвернулась от нас, и мы с боем отступили. А потом, — продолжал Сократ, — когда Бразид захватал Амфиполис, а Клеона послали выбить его оттуда, я…

— Хватит! — Писарро нетерпеливо махнул рукой. — Эти войны мне неизвестны.

Перед ним, несомненно, был солдат, обычный солдат.

— Что ж, наверное, это место, куда отправляют мертвых солдат, — сказал он.

— Значит мы мертвы?

— Давным-давно. Король здесь Альфонсо, а Папа — Пий, и ты не поверишь, какие по счету. Кажется, демон сказал — Пий

Шестнадцатый. А еще американец говорил, что сейчас две тысячи сто тридцатый год. Последний год на моей памяти был тысяча пятьсот тридцать девятый. А у тебя?

Человек, назвавшийся Сократом, снова пожал плечами:

— У нас в Афинах другой счет времени. Но давай считать, дабы продолжить беседу, что мы мертвы. По-моему, это вполне правдоподобно, учитывая, какое странное тут место и каким бесплотным представляется мне собственное тело. Итак, мы умерли и сейчас у нас жизнь после жизни. Интересно, а сюда посылают добродетельных людей или наоборот? Или после смерти все попадают в одно и то же место, независимо от того, каков ты был при жизни? Как ты считаешь?

— Пока не понял, — сказал Писарро.

— Так… Ты вел добродетельную жизнь или нет?

— То есть грешил ли я?

— Да, можно использовать и это слово.

— Он хочет знать, грешил ли я! — поразился Писарро. — Спрашивает, был ли я грешником? Вел ли добродетельную жизнь? Да какое ему дело?

— Сделай милость, ответь, — попросил Сократ. — И ради нашей беседы позволь задать еще несколько вопросов…

— Начинается, — сказал Таннер. — Видишь? У тебя получилось! Сократ втягивает его в диалог!

Глаза Ричардсона сияли.

— Именно! Гарри, это же чудесно!

— Сократ его запутает.

— Не уверен, — возразил Ричардсон.

— Я стараюсь не оставаться в долгу, — начал Писарро. — Если меня бьют, я даю сдачи. Разве это грех? Это здравый смысл. Мы делаем то, что нужно, чтобы выжить и сохранить свое место под солнцем. Да, случается мне и забыть о постном дне, и поминать имя Господа всуе — полагаю, что это грешно, ведь брат Висенте всегда меня корил. Но разве это делает меня грешником? Как только у меня находится время, я каюсь. Наш мир греховен, и я ничуть не хуже других — так за что же меня винить? А? Бог создал меня таким. Я сотворен по образу Его и подобию. И верю в Сына Божьего.

— Так значит, ты добродетельный человек?

— Уж во всяком случае, не грешник. Я же сказал, что если и грешил, то каялся, и мое покаяние очищало меня от греха, словно того и не было.

— Согласен. Значит, ты добродетелен, и я попал в хорошее место. Но хочу окончательно убедиться. Скажи еще раз: твоя совесть совершенно чиста?

— Ты кто, исповедник?

— Всего лишь невежда, стремящийся к пониманию. И ты мне поможешь его обрести, изучая это место со мной. Если я попал в мир добрых людей, то и сам был добродетелен при жизни. Так что облегчи мою задачу, расскажи, есть ли на твоей совести что-то такое, в чем ты раскаиваешься?

Писарро неловко повел плечом:

— Ну, я убил правителя.

— Злого? Врага твоего города?

— Нет, он был мудрым и добрым.

— Тогда у тебя есть причина раскаиваться. Действительно, это грех — убить мудрого правителя.

— Но он был язычником.

— Кем?

— Он не верил в Бога.

— Он не верил в своего бога? — спросил Сократ. — Тогда, возможно, не так уж грешно было его убить.

— Нет. Он не верил в моего. Поклонялся своим богам. А значит был язычником. Как и весь его народ, коль разделял веру правителя. С этим нельзя было мириться. Из-за того что подданные разделяли его веру, они могли быть осуждены на вечные муки. Я убил его ради спасения душ его людей. Я убил его из любви к Богу.

— А ты согласен с тем, что все боги — отражение одного?

Писарро задумался:

— Похоже, что в чем-то так оно и есть.

— А разве служение Богу само по себе не праведно?

— Как же может быть иначе, Сократ?

— А ты не считаешь, что тот, кто служит верой своему богу согласно учению этого бога, поступает праведно?

Писарро сдвинул брови:

— Ну… при таком подходе — да…

— Тогда, думаю, убитый тобой правитель был праведным человеком, и, убив его, ты согрешил перед Богом.

— Подожди-ка!

— Подумай сам: служа своему богу, он тем самым служил и твоему. Ведь каждый такой человек служит Богу истинному, который заключает в себе всех наших придуманных божков.

— Нет, — угрюмо отрезал Писарро. — Как он мог быть слугой Господа? Он ничего не знал об Иисусе. Он не понимал Троицу. Когда священник дал ему Библию, он с презрением швырнул ее на землю. Это был язычник, Сократ! Как и ты. Ты вообще не разбираешься в таких вещах, если называешь Атауальпу праведником. Или если считаешь, что сможешь меня в этом убедить.

— Безусловно, я очень мало знаю. Но ты говорил, что он был мудрым и добрым?

— Для язычника — да.

— И хорошим правителем для своего народа?

— Похоже, да. Они процветали, когда я к ним пришел.

— Но все-таки он не был праведником.

— Я же объяснил. Он никогда не принимал причастия. По правде говоря, отвергал до самого дня смерти. И только тогда принял крещение. И вот тут-то и стал праведником. Но его уже собирались казнить, и было поздно его спасать.

— Крещение? Расскажи мне о нем, Писарро.

— Это таинство.

— Что такое таинство?

— Священный обряд. Он проводится священником с помощью святой воды. Человек тогда приходит в лоно Святой Матери-Церкви и обретает прощение всех грехов — и первородного, и своих собственных — и приобщается к Святому Духу.

— Потом ты мне расскажешь об этом побольше. Итак, благодаря крещению, ты сделал этого доброго правителя праведником? А потом убил его?

— Да.

— Но он же был праведником, когда ты убил его. Так что, несомненно, это убийство было грехом.

— Он должен был умереть, Сократ!

— А почему? — спросил афинянин.

— Сократ доиграется, — сказал Таннер. — Писарро его убьет. Ты только посмотри!

— Смотрю, — откликнулся Ричардсон. — Только никто никого не убьет. У них слишком разные воззрения.

— Вот увидишь.

— Ты думаешь?

— Я тебе уже объяснил, почему он должен был умереть, — продолжал Писарро. — Потому что его народ разделял его верования. Они поклонялись солнцу, потому что правитель сказал: «Солнце — Бог». Если бы мы позволили им и дальше вытворять то же самое, их души попали бы в ад.

— Но если они во всем следовали ему, то обязательно тоже приняли бы крещение и стали праведными, что порадовало бы и тебя, и твоего бога! Разве не так?

Писарро запустил пальцы в бороду:

— Нет!

— Почему ты так думаешь?

— Потому что правитель согласился принять крещение только после того, как мы приговорили его к смерти. Он стоял у нас на пути, разве не понимаешь? Он нам мешал! И мы от него избавились. Сам он никогда бы не обратил свой народ в истинную веру. Вот почему мы убили его. Но мы не хотели убивать его душу, как собирались убить тело, а потому сказали: «Послушай, Атауальпа, мы собираемся казнить тебя, но если ты примешь крещение, то мы тебя просто быстро задушим, а если нет, то сожжем живьем и смерть твоя будет медленной». Конечно, он согласился на крещение, и мы задушили его. А что поделать? Он должен был умереть. Конечно, мы знали, что он не обрел истинной веры и в душе остался таким же язычником. Но все-таки он умер христианином.

— Кем?

— Христианином! Христианин! Тот, кто верит в Иисуса Христа, Сына Божьего!

— Сын Божий. — Сократ казался озадаченным. — А христиане верят и в Бога тоже или только в его сына?

— Ну ты и глуп!

— Не буду отрицать.

— Есть Бог Отец, Бог Сын, и еще Святой Дух.

— Ага, — кивнул Сократ. — И в которого из них верил твой Атауальпа, когда вы его задушили?

— Ни в одного.

— И все же он умер христианином? Не веря ни в одного из твоих трех богов? Как это понимать?

— Он же был крещен, — Писарро начал раздражаться. — Не все ли равно, в кого он верил? Священник окропил его водой! Священник произнес нужные слова! Если обряд проведен правильно, то душа спасена независимо от понимания и веры! А как крестят детей? Младенец ничего не смыслит и ни во что не верит — но становится христианином, когда вода касается его!

— Многое из твоих слов загадка для меня, — сказал Сократ, — Но я понимаю, что ты считал убитого правителя не только мудрым, но и благочестивым, потому что он был омыт водой, как того требуют твои боги. Значит, ты убил доброго правителя, которого после крещения приняли твои боги. Мне это кажется дурным поступком. И значит, здесь вовсе не то место, куда добродетельных людей посылают после смерти. Так что или я и сам недобродетелен, или не понимаю ничего в этом месте и в причинах нашего здесь появления.

— Черт побери, ты хочешь свести меня с ума? — рявкнул Писарро. Он выхватил шпагу и яростно рассек воздух. — Если ты не заткнешься, я покрошу тебя на кусочки!

— О-о, — протянул Таннер. — Это уже чересчур для диалектической беседы.

— Друг мой, у меня и в мыслях нет раздражать тебя, — мягко сказал Сократ. — Я просто пытаюсь разобраться.

— Ты глупец!

— Несомненно, так оно и есть, я уже признавал это несколько раз. Что ж, если хочешь пустить в ход свой меч — давай. Но не думаю, что у тебя получится.

— Катись ко всем чертям, — проворчал Писарро. Он посмотрел на шпагу и покачал головой. — Нет. Ничего не выйдет. Пройдет сквозь тебя, как сквозь воздух. А ты будешь стоять и смотреть, как я пытаюсь тебя проткнуть, и даже глазом не моргнешь. Правильно? — Он вновь покачал головой. — Нет, ты не глуп. Ты споришь как самый умный монах из всех, кого я когда-либо знал.

— Я действительно глуп, — сказал Сократ. — Я знаю ничтожно мало. Но всегда стремлюсь глубже познать мир или хотя бы постичь что-то в себе самом.

Писарро пристально посмотрел на него:

— Нет. Меня не проведешь. Старик, я немного разбираюсь в людях. Я понял твою игру.

— Что же это за игра, Писарро?

— Я вижу твое высокомерие. Вижу, что ты считаешь себя величайшим мудрецом в мире, призванным ходить и поучать жалких драчливых дурней вроде меня. Ты выставляешь себя глупцом, чтобы обезоружить своих противников, а потом унизить их.

— Один — ноль в пользу Писарро, — сказал Ричардсон. — Он таки заметил уловки Сократа.

— Может, он читал Платона, — предположил Таннер.

— Писарро не умел читать.

— То было раньше. А мы говорим о сейчас.

— Невиновен, — тоном судьи провозгласил Ричардсон. — Дело только в его крестьянской проницательности, и ты это прекрасно знаешь.

— Да это я так… — Таннер подался вперед, вглядываясь в голокамеру. — Боже, как удивительно наблюдать за их спором! Они кажутся совершенно настоящими.

— Так оно и есть.

— Нет, Писарро, я отнюдь не мудр, — сказал Сократ. — Но даже при всей своей глупости я могу быть не самым последним из мудрецов.

— Так ты думаешь, что умнее меня, да?

— Откуда мне знать? Сначала расскажи о своей мудрости.

— Я достаточно умен, чтобы начать жизнь свинопасом, а закончить наместником Перу.

— О, тогда ты, должно быть, очень мудр.

— Думаю, да,

— Но ты все же убил мудрого правителя, ибо он был недостаточно мудр, чтобы поклоняться Богу так, как ты хотел. Мудро ли ты поступил, Писарро? Как народ воспринял известие об убийстве своего правителя?

— Они подняли мятеж против нас. Разрушили собственные храмы и дворцы, и спрягали от нас золото и серебро, и сожгли мосты, и ожесточенно бились с нами.

— Как ты думаешь, а не лучше ли было не убивать его? Он мог быть полезным.

— В конце концов мы покорили их и обратили в христианство. А именно этого мы и добивались.

— Но этого же можно было добиться и другим, более мудрым способом?

— Возможно, — нехотя признал Писарро. — Но у нас, так или иначе, все получилось. А это главное, согласен? Мы справились с задачей, пусть даже был лучший способ. Это ангелы делают все идеально. Мы же не ангелы, но добились того, чего хотели, и да будет так, Сократ. Да будет так.

— Похоже, ничья, — заметил Таннер.

— Согласен.

— Великолепная игра!

— Интересно, кого бы пустить в нее играть следующим? — промолвил Ричардсон.

— Интересно, как это можно использовать, если отбросить в сторону игры? — откликнулся Таннер.

— Позволь мне рассказать один случай, — попросил Сократ. — Однажды Дельфийский оракул сказал моему другу: «Нет никого мудрее Сократа». Но я очень сомневался в справедливости этого утверждения. Меня удивили эти слова, которые, как я знал, были очень далеки от истины. И я решил поискать человека намного умнее меня. Жил в Афинах политик, известный своей мудростью, и я пришел к нему и задал множество вопросов. Послушав его, я пришел к выводу: хотя многие люди, и особенно он сам, считали этого политика мудрецом, он отнюдь не был мудр. Он только мнил себя мудрецом. И я понял, что, вероятно, более мудр, чем он. Ни он, ни я не знали ничего действительно стоящего. Но он не знал ничего и думал, что знает. Я тоже ничего не знал, но не считал себя сведущим. И хотя бы в этом я был мудрее: я не думал, что знаю то, чего не знал.

— Ты хочешь осмеять меня, Сократ?

— Друг Писарро, я испытываю к тебе лишь глубочайшее уважение. Но дай мне договорить. Я пошел к другим мудрецам. Они тоже были уверены в собственной мудрости, но не смогли дать ни одного вразумительного ответа. Те, кто слыли величайшими мудрецами, вовсе таковыми не оказались. Я пошел к знаменитым поэтам и драматургам. В их произведениях была мудрость, потому что их вдохновили боги, но сами поэты и драматурги не были мудры. Я пошел к каменотесам, гончарам и прочим ремесленникам. Они были искусны в своем деле, но большинству из них казалось, что это делает их мудрыми во всем. Однако они заблуждались. Я продолжал поиски, но не мог найти ни одного настоящего мудреца. Так что оракул, может, и был прав: хоть я и невежда, но нет человека мудрее меня. Оракулы зачастую правы, хотя их слова не всегда важны. Думаю, пифия имела в виду, что среди людей вообще нет мудрецов, а мудрость присуща только богам. Что скажешь, Писарро?

— Скажу, что ты большой дуралей, да и настоящий урод к тому же.

— Ты говоришь правду. Значит, все-таки ты мудр. И честен.

— Честен, говоришь? Я на это не претендую. Честность для дураков. Я лгал, когда было нужно. Я мошенничал. Я не держал слова. Учти, я этим не горжусь. Просто иначе в этом мире ничего не достичь. Думаешь, я хотел всю жизнь убирать за свиньями? Я жаждал золота, Сократ! Я жаждал власти над людьми! Я жаждал славы!

— И ты получил все это?

— Получил.

— Ты удовлетворен, Писарро?

Писарро пристально поглядел на Сократа, а потом скривил губы и сплюнул:

— Все это оказалось никчемным.

— Ты так думаешь?

— Да, никчемным. У меня нет иллюзий на этот счет. Но все же лучше, когда они есть, чем когда их нет. Вся наша возня тщетна, старик. Чего бы мы ни добились — все равно умрем, честные и негодяи, короли и шуты. Жизнь — обман. Нам говорят: борись, завоевывай, хватай — а для чего? Зачем? Чтобы несколько лет пускать пыль в глаза. А потом все уходит, будто никогда и не было. Говорю тебе — обман.

Писарро помолчал. Посмотрел на свои руки так, словно никогда их раньше не видел.

— И что я тут наговорил? Разве я это имел в виду? — Он расхохотался. — Что ж, думаю, именно это. Но как бы там ни было, жизнь — это все, что у нас есть, так что пытаешься получить от нее как можно больше. То есть золото, власть и славу.

— Что у тебя и было. И очевидно, больше нет. Друг Писарро, где мы находимся?

— Хотел бы я знать.

— И я, — сдержанно сказал Сократ.

— Он настоящий! — восхитился Ричардсон. — Они оба настоящие. Теперь система налажена, и мы получили захватывающее зрелище. И оно будет пенным не только для ученых. Думаю, мы создали потрясающее развлечение, Гарри!

— Гораздо больше, — загадочно сказал Таннер.

— Что ты имеешь в виду?

— Я пока не уверен. Но тут, несомненно, кроется что-то значительное. Это пришло мне в голову только сейчас и пока до конца не оформилось. В твоей затее есть нечто, способное изменить весь наш постылый мир.

Ричардсон был поражен и озадачен.

— Да какие, к черту, изменения, Гарри?

— Может, это новый способ улаживать политические разногласия. Как тебе идея этакого единоборства между двумя странами? Что-то наподобие средневекового турнира. Стороны используют бойцов, которых мы для них создадим: величайшие умы прошлого вновь оживут и будут состязаться… — Таннер неопределенно повел рукой. — Что-то в этом роде. Я знаю, тут работы еще невпроворот. Зато какие перспективы!

— Средневековый турнир… Единоборство моделей… Так ты выразился?

— Словесное единоборство. Не настоящий турнир, боже упаси!

— Я пока не представляю себе, как… — начал было Ричардсон.

— Я пока тоже. Зря я вообще завел этот разговор.

— Но…

— Потом, Лу. Потом. Мне нужно все обмозговать.

— У тебя есть хоть какие-то догадки насчет этого места? — спросил Писай».

— Никаких. Но уверен: это не тот мир, в котором мы жили. Выходит, мы мертвы? Откуда нам знать? Мне ты кажешься вполне живым.

— И ты мне.

— Но, думаю, мы живем теперь какой-то иной жизнью. Дай-ка руку. Чувствуешь мою?

— Нет, ничего не чувствую.

— И я тоже. Но вижу, как наши руки сомкнулись. Два старика стоят на облаке, пожимая руки, — засмеялся Сократ. — Ну ты и плут, Писарро!

— Конечно. Но скажу тебе кое-что, Сократ. Ты тоже. Болтливый старый плут. Ты мне нравишься. Подчас твоя болтовня просто сводит с ума, но ты меня и развлекаешь. Ты и в самом деле был солдатом?

— Когда это нужно было моему городу.

— Должен сказать, для солдата ты слишком наивен относительно того, как все устроено в мире. Но, думаю, я смогу тебя кое-чему научить.

— Научишь?

— С удовольствием.

— Буду перед тобой в долгу.

— Вот возьмем Атауальпу, — начал Писарро. — Как тебе растолковать, что его необходимо было убить? Нас было менее двух сотен, а их — двадцать четыре миллиона! Его слово было законом, и когда он умер, некому стало командовать. Так что, конечно, мы должны были от него избавиться, если хотели их покорить. Так мы и сделали и в результате добились победы.

— Как у тебя все просто.

— Не у меня, а на самом деле просто. Послушай, старик, он бы все равно умер, рано или поздно, правильно? А так я сделал его смерть полезной всем: Богу, Церкви, Испании. И Франсиско Писарро. Можешь это понять?

— Думаю, да. А вот понял ли правитель Атауальпа?

— Любой правитель поймет такое.

— Тогда он должен был убить тебя, как только ты ступил на его землю.

— Да, если бы Богу не было угодно, чтобы мы их завоевали, и Он позволил бы Атауальпе это понять. Но случилось именно так, как случилось.

— Если он тоже попал сюда, мы могли бы с ним поговорить, — сказал Сократ.

Глаза Писарро сверкнули:

— Матерь Божья, конечно! Отличная мысль! И если он не понял, то я попытаюсь ему объяснить. Может, с твоей помощью. Ты знаешь, как говорить, как играть словами. Ну, что? Поможешь?

— Если мы встретим его, я с удовольствием с ним побеседую. Очень хотелось бы узнать, согласен ли он с тобой, что его смерть была полезна.

Писарро ухмыльнулся и сказал:

— Ну, ты и скользкий тип! Но ты мне по душе. Очень по душе. Пошли. Будем искать Атауальпу.

Сон и забвение

© Перевод Б. Жужунавы

— Ченнелинг?[48] — спросил я. — Ради всего святого, Джо! Ты притащил меня сюда ради подобной чепухи?

— Это не ченнелинг, — ответил Джо.

— Парень, который вез меня из аэропорта, сказал, что у вас тут есть машина, умеющая разговаривать с покойниками.

Лицо Джо медленно побагровело от злости. Он — маленький, ладно сложенный человек с очень гладкой кожей и тонкими чертами лица. Когда он сердится, то раздувается, словно африканская гадюка.

— Пустая болтовня!

— Этим ты здесь занимаешься? — спросил я. — Экспериментами с ченнелингом?

— Забудь это мерзкое слово, Майк! — нетерпеливо и раздраженно воскликнул Джо. Однако в его глазах появился странный блеск, свидетельствующий… о чем? О неуверенности? Об уязвимости? В моем понимании эти характеристики никак не соотносились с Джо Хедли, а ведь мы знакомы уже тридцать лет. — Мы и сами не вполне понимаем, каким дерьмом тут занимаемся. Подумали — может, ты подскажешь.

— Я?

— Ну да, ты. Вот, надень шлем. Давай, надень его, Майк. Пожалуйста.

Я сердито смотрел на него. Итак, ничего не изменилось. С самого детства Джо вечно обращался ко мне то с одной дурацкой затеей, то с другой, когда хотел получить трезвое суждение на основе здравого смысла. Он вываливал на меня всевозможные странные замыслы и выслушивал мое мнение — по-видимому, это помогало ему правильнее оценивать свои идеи.

Шлем был сделан из золотистой проволочной сетки, усеянной микроволновыми датчиками размером с десятицентовую монету, и на уровне висков имел два присасывающихся электрода. Очень похоже на снаряжение для приговоренных к смерти.

Я провел по нему рукой.

— И сколько электричества он пошлет через мою голову?

Джо разъярился еще сильнее.

— Ах, черт тебя побери, перестраховщик несчастный! Я когда-нибудь просил тебя о чем-то, что может тебе повредить?

Я вздохнул с ангельским терпением.

— Хорошо. Как он надевается?

— Натяни на голову, от уха до уха. Электроды подогнаны специально под тебя.

— Может, объяснишь, для чего это?

— Мне требуется непредвзятое мнение. Это для науки, Майк. Я ученый, тебе известно об этом?

— Надо же, так вот ты кто.

Джо выхватил шлем, натянул его мне на голову, прижал электроды к вискам.

— Ну, как сидит?

— Как перчатка.

— Ты всегда носишь перчатки на голове?

— Ты, похоже, чертовски нервничаешь, если думаешь, что это остроумно.

— Так оно и есть, — сказал он. — И ты, видимо, тоже, если так ведешь себя. Но ты не пострадаешь. Это я тебе обещаю, Майк.

— Порядок.

— Просто сиди спокойно. Нужно кое-что проверить, а потом приступим.

— Хотелось бы все же хоть немного понимать, о чем…

— Пожалуйста.

Сквозь стеклянную перегородку он подал знак лаборантке в соседней комнате, и она принялась накручивать шкалы и щелкать тумблерами. Это походило на кино, самое идиотское, с безумными докторами в белых халатах и искрящимися электрическими приборами. Время шло. Опасения и раздражение постепенно оставили меня, и я погрузился в серую безмятежность вроде медитации в дзен-буддизме, как я иногда делаю, сидя в кресле дантиста и ожидая, пока он начнет ковыряться у меня во рту.

Сквозь окно лаборатории был виден цветущий на склоне холма под ослепительным калифорнийским солнцем желтый гибискус на фоне целого моря алой бугенвиллии. Когда этим февральским утром я ехал в аэропорт Сиэтла-Такомы — на тысячу триста миль к северу отсюда, — было холодно и дождливо. Лаборатория Джо находится неподалеку от Ла-Джоллы, на высоком песчаном утесе над голубым Тихим океаном. Мы с ним выросли в Санта-Монике, и в детстве такие ясные зимние дни были обычным делом. Однако потом я двадцать лет прожил на Северо-Западе и теперь не мог отделаться от мысли, что меня занесло в Эдем. Я любовался яркими красками на склоне холма, пока они не начали расплываться перед глазами.

— Ну вот, начинаем, — откуда-то из-за левого плеча произнес голос Джо.

Это было все равно что войти в большую клетку, полную сумасшедших попугаев и майн. Я слышал пронзительные царапающие звуки, нечто вроде безумного смеха в диапазоне трех-четырех октав, какое-то низкое зловещее бормотание — как будто вот-вот взорвется некое гидравлическое устройство. Я слышал дикий визг, стихающий вдали, точно звук уходил в бесконечную бездну. Я слышал шипение.

Потом, совершенно неожиданно, над этим шумовым фоном отчетливо прозвучало:

— Онудор…

Я вздрогнул.

Бессмысленное слово? Только не для меня. Для меня оно было преисполнено смысла. Слово из загадочного языка, который, так уж случилось, я понимал.

«В тот день» — вот что означало это слово. На языке халха. Моя сфера деятельности. Но это чистое безумие — то, что машина говорит со мной на языке халха. Скорее всего, это совпадение, случайный набор звуков, а я автоматически перевел его в осмысленную форму. Сам себе задурил голову. Или это особо изощренная шутка Джо. Правда, вид у него был уж очень серьезный.

Я напряженно вслушивался. Бессмысленное бормотание, и только.

Потом сквозь хаос прозвучало:

— Усан дир…

Снова на языке халха: «по воде». Это не могло быть совпадением.

Опять шум: скрип, визг, шуршание, бормотание.

— Аава намаиг уавуулава…

«Отец послал меня».

Писк. Шорох. Скрежет.

— Продолжай, — сказал я, чувствуя, как по спине стекает пот. — Отец послал тебя… куда? Куда? Кхаана? Скажи куда.

— Усан дир…

«По воде», да.

Визг, грохот, лязг, шипение.

— Акханартан…

«К своему старшему брату».

Я закрыл глаза, внимательно прислушиваясь. Море шумов, больше ничего. Время от времени слог, часть слога или обрывок слова, практически лишенный смысла. Голос был отрывистый, звучный — словно голос сержанта-инструктора, — с оттенком едва сдерживаемого гнева.

Кто-то очень рассерженно говорил со мной на забитом помехами канале, через огромное расстояние, на языке, о котором в Соединенных Штатах вряд ли кому-нибудь вообще известно, — халха. Говорил немного странно, с незнакомой интонацией, но распознать слова было можно.

Я сказал очень медленно, тщательно пытаясь подражать этой интонации:

— Я слышу и понимаю тебя, но мешают очень сильные помехи. Повторяй все по три раза, я постараюсь вникнуть.

Я ждал, но в ушах стоял лишь ревущий шум. Даже скрипы и бормотание смолкли.

Я поднял взгляд на Хедли, словно вышел из транса.

— Ничего.

— Уверен?

— Совсем ничего не слышно, Джо.

Он стащил с меня шлем и надел его на себя, характерными для него нервными, но точными движениями приладив электроды. Несколько мгновений хмуро вслушивался и кивнул.

— Видимо, спутник-ретранслятор сейчас по другую сторону от Солнца. Теперь несколько часов бесполезно и пытаться.

— Спутник-ретранслятор? Откуда, черт побери, идет эта передача?

— Минуточку. — Джо снял шлем. Глаза у него отливали металлическим блеском, рот перекосился, точно его хватил удар. — Ты действительно понял, что он сказал?

Я кивнул.

— Я так и думал, что ты поймешь. Он говорил по-монгольски?

— На языке халха, да. Главный монгольский диалект.

Его лицо прояснилось. Он одарил меня теплой, почти нежной улыбкой.

— Я не сомневался, что ты поймешь. У нас был един человек из университета, с кафедры сравнительного языкознания, — ты, наверно, с ним знаком, его зовут Мамстром. Так он сказал, что это похоже на алтайский или, может быть, на тюркский — правильно я говорю, тюркский? — но больше всего напоминает один из монгольских языков. И как только он это произнес, я подумал: «Ага! Майк — вот кто нам нужен…» — Он помолчал. — Это язык, на котором сейчас говорят в Монголии?

— Не совсем. Акцент у него был немного странный. Что-то тяжеловесное, архаичное.

— Архаичное?

— Так кажется. Не могу объяснить почему. Что-то формальное, старомодное, что-то… ну…

— Архаичное, — повторил Хедли.

Внезапно на глазах у него выступили слезы. Не помню, чтобы когда-нибудь я видел его плачущим.

«У них есть машина, — сказал парень, что вез меня из аэропорта, — умеющая разговаривать с покойниками».

— Джо, — сказал я, — Ради бога, Джо, что все это значит?

Тем вечером мы обедали в фешенебельном ресторане на фешенебельной улице Лa-Джоллы — на тихой улице с изысканными магазинами и тенистыми деревьями. Мы были вдвоем, впервые за очень долгое время. В последнее время мы виделись не чаще одного-двух раз в год, и Джо, постоянно пребывавший в состоянии между свежим разводом и новым браком, обычно приводил свою последнюю подругу — ту, что должна была наконец принести в его бурную жизнь порядок, стабильность и все такое. И чтобы продемонстрировать очередной пассии, какой он замечательный человек, Джо обычно устраивал целое представление — для нее, для меня, для официантов, для посетителей за соседними столиками. Чаще всего это делалось за мой счет, поскольку по сравнению с Хедли я — человек степенный и добродетельный, восемнадцать лет женатый на одной и той же женщине, и Джо, похоже, хотелось внушить мне, будто здесь есть что-то неправильное. Я ни разу не видел его дважды с одной и той же женщиной — за исключением тех периодов, когда он был на ней женат.

Однако сегодня вечером все было по-другому. Он пришел один, и беседа протекала в мягкой, немного грустной манере, пока мы вспоминали наше общее прошлое, общие шутки и забавы. Джо сожалел о тех моментах, когда обстоятельства долгое время не позволяли нам видеться. Говорил главным образом да, как обычно. Болтая, мы прикончили три четверти бутылки бархатистого каберне, прежде чем Джо наконец заговорил о своем эксперименте. Я не хотел его подталкивать.

— Это было случайное открытие, — сказал он. — Ну, ты понимаешь — вечно находишь то, чего не ищешь. Мы пытались решить кое-какие проблемы с радиопередачами с ретрансляционной станции Икарус, которую японцы и французы запустили вокруг Солнца внутри орбиты Меркурия. Пробовали так и эдак, посылали всевозможные тестовые сигналы на самых разных частотах, и вдруг словно ниоткуда до нас дошел голос. Мужской голос, говоривший на странном языке. Как выяснилось, это был английский времен Чосера.

— Что-то вроде научной шутки?

Джо как будто почувствовал раздражение.

— Не думаю. Дай мне договорить, Майк, ладно? Ладно? — Он хрустнул пальцами и поправил узел галстука. — Слушали мы этого парня, слушали и постепенно начали кое-что понимать. Связались со студентом магистратуры Калифорнийского университета в Сан-Диего, и он подтвердил: да, это английский тринадцатого столетия. Ну, мы просто отпали. — Джо потянул себя за мочки ушей и снова поправил галстук, — Прежде чем у нас возникли хоть какие-то мысли о том, с чем мы столкнулись, англичанин исчез и мы поймали женщину, говорившую на средневековом французском. Как Жанна д'Арк, понимаешь? Я не хочу сказать, что это была именно она. Мы слышали ее всего с полчаса, с жуткими помехами, и потом вспышка на Солнце — и связь прервалась. Когда мы снова поймали волну, то услышали быструю речь, как выяснилось позже, на арабском. Потом снова средневековый английский, но говорил уже кто-то другой, а на последней неделе — Что-то абсолютно непонятное, про что Мамстром предположил, а ты сейчас подтвердил, что это монгольский. Монгол оставался на связи дольше, чем все остальные, вместе взятые.

— Подлей мне еще вина, — попросил я.

— Я понимаю тебя. Мы сами чуть с ума не сошли. Лучшее объяснение, которое мы сумели этому дать, вот такое. Наш луч проходит через Солнце, в котором — о чем, думаю, ты знаешь, хотя изучаешь китайскую историю, а не физику, — чрезмерная концентрация массы создает необычное напряжение в материи континуума. Релятивистская сила особого рода искажает этот сигнал, а поле Солнца закидывает его черт знает куда, и мы получаем телефонную связь со Средними веками. Знаю, тебе это кажется тарабарщиной. Представь только, чем это кажется нам. — Все это Хедли говорил, не поднимая головы и без конца перекладывая столовые приборы с одной стороны тарелки на другую. — Понимаешь теперь, какой тут ченнелинг? Это не просто дурацкая шутка. Черт, это и вправду ченнелинг, причем самый настоящий!

— Понимаю, — ответил я. — Значит, в какой-то момент вы свяжетесь с министром обороны и скажете… ну, что-то вроде:

«Пользуясь лучом Икаруса, мы установили телефонную связь с Жанной д'Арк». И они тут же прикроют вашу лабораторию, а тебя отправят подлечить голову.

Он сердито уставился на меня, презрительно раздувая ноздри.

— Не так. Совсем не так. У тебя нет никакого чутья. А что такое сенсация, ты когда-нибудь слышал? Нет. Конечно нет. Где тебе! Послушай, Майк, если я пойду к ним и скажу, что мы можем разговаривать с покойниками и в состоянии доказать это, они будут нам задницы целовать. Тебе непонятно, какая будет дьявольская сенсация? Из правительственной лаборатории выйдет нечто доступное пониманию простых людей, и они, естественно, воспримут эту новость с ликованием. Телефонная линия в прошлое! Сам Джордж Вашингтон говорит с мистером и миссис Америка! Авраам Линкольн! Прямо как со страниц «Нэшнл инкуайрер», только на самом деле, сечешь? Все мы станем героями. Но это и впрямь должно быть проверено. Рациональное объяснение происходящего нам не требуется, по крайней мере сейчас. Важно, чтобы все это не оказалось шуткой. Господи, девяносто девять процентов людей не знают, почему вспыхивает электрическая лампочка, когда нажимаешь выключатель! Мы должны выяснить хота бы приблизительно, с чем на самом деле столкнулись, и быть уверенными в себе на двести процентов. Тогда можно идти в Вашингтон и заявлять: «Вот что мы сделали, вот чего добились, даже если это кажется бредом». Но пока мы не выяснили точно, с чем столкнулись, нужно помалкивать. Если мы все сделаем правильно, станем королями мира. Нобелевская премия — это лишь начало. Теперь понимаешь?

— По-моему, нужно заказать вторую бутылку, — ответил я.

Где-то к полуночи мы снова были в лаборатории. Я шел следом за Хедли через лабиринт темных комнат, где зловеще поблескивало таинственное оборудование.

Около дюжины сотрудников оставались на посту. Они вымученно улыбнулись Хедли, как будто это обычное дело — его возвращение на работу в такой час.

— Они что, совсем не спят? — спросил я.

— Информация поступает круглосуточно, — ответил Джо-Через сорок три минуты мы снова поймаем луч Икаруса. Хочешь пока послушать более ранние записи?

Он нажал кнопку. Из невидимого громкоговорителя полились потрескивания, скрипы, а потом раздался молодой женский голос — сильный, немного хрипловатый. Зазвучали отрывочные восклицания на необычном напевном французском. Я понимал далеко не все.

— У нее ужасный акцент, — сказал я. — Что она говорит?

— Слишком фрагментарно, чтобы понять все в полном объеме. В основном это молитвы. Пусть король будет жив, пусть Господь укрепит его руку, что-то в этом роде. Судя по всему, это действительно Жанна д'Арк. Связная речь без перерывов обычно длится у них не дольше нескольких минут. Как правило, гораздо меньше. За исключением этого монгола. Он говорит и говорит. Как будто не хочет уходить от телефона.

— А это и в самом деле телефон? — спросил я. — В смысле, они могут слышать нас?

— Трудно сказать. Мы не сразу врубаемся, что они говорят, а к тому времени, как расшифруем, связь теряется. Но это должен быть двусторонний контакт. Что-то отсюда до них доносится, потому что мы каким-то образом способны привлечь их внимание и они отвечают нам.

— Они принимают ваши сигналы без шлема?

— Шлем изготовлен исключительно ради тебя. Реальный сигнал с Икаруса поступает в цифровом виде. Шлем — это посредник между нашим компьютером и твоими ушами.

— У средневековых людей не было цифровой техники, Джо.

У него на скулах заиграли мышцы.

— Конечно, не было. Для них это, наверно, вроде голоса с небес. Или он звучит внутри головы. Но они слышат нас.

— Как?

— Откуда мне знать? Ты хочешь во всем найти смысл? Нет тут никакого смысла, Майк! Вот тебе пример. Ты разговаривал с этим монголом. Ты задал ему вопрос и он ответил тебе?

— Да, но…

— Дай мне закончить. О чем ты спрашивал его?

— Он сказал, что отец послал его куда-то. Я спросил куда, и он сказал: «По воде. К своему старшему брату».

— Он ответил тебе сразу же?

— Да.

— Ну, на самом деле это невозможно. Икарус находится на расстоянии девяноста трех миллионов миль отсюда. В радиопередаче должна возникать примерно восьмиминутная задержка. Понимаешь? Ты задаешь ему вопрос. Восемь минут на то, чтобы луч достиг Икаруса, и еще восемь минут, чтобы ответ вернулся обратно. Он никак не мог разговаривать с тобой в реальном времени. И все же, по твоим словам, так оно и было.

— Может, это только кажется. Может, это совпадение — то, что его слова кажутся ответом на мой вопрос.

— Может быть. Или петля во времени, создающая этот эффект, каким-то образом съедает задержку. Я хочу сказать, что искать смысл тут бесполезно. Тем или иным способом луч доносит логически последовательную информацию. Не знаю, как это получается. Это просто есть. Если имеешь дело с невероятными вещами, возможно любое объяснение. Почему бы не предположить, что наши голоса они слышат из воздуха? — Хедли нервно рассмеялся или закашлялся. — Однако монгол остается на линии дольше всех других, поэтому ты нам нужен — чтобы попытаться установить с ним реальную связь. Ты говоришь на его языке. Ты можешь подтвердить, что все наши заявления — чистая правда, как бы дико это ни звучало. Ты можешь побеседовать с парнем, который живет шестьсот лет назад, узнать, где он на самом деле и что, по его мнению, происходит. А потом рассказать обо всем нам.

Я украдкой взглянул на настенные часы. Половина первого. Не припомню, когда я в последний раз бодрствовал в такой поздний час. Я веду спокойную, размеренную жизнь, я уже тринадцать лет как профессор, у меня докторская степень, Вашингтонский университет, кафедра китаистики.

— Надевай шлем, — сказал Хедли. — Мы вот-вот поймаем сигнал.

Надевая шлем, я думал об этом маленьком спутнике связи. О том, как он трудолюбиво кружит вокруг Солнца, пролетает сквозь невообразимый жар, немыслимые волны жесткого излучения, но тем не менее остается цел. О том, что сейчас он находится на дальней стороне орбиты и делает невероятное: посылает электромагнитные сигналы из далекого прошлого в мою голову.

Потрескивание и скрип возобновились. Потом из шума и мрака прорезался голос монгола. Он звучал ясно и четко.

— Где ты, голос? Говори со мной.

— Здесь, — ответил я. — Ты меня слышишь? Скрип, визг, шипение. Потом:

— Голос, что ты такое? Смертный или князь Господина? Последние слова поставили меня в тупик. Я достаточно хорошо владею языком халха, но возможности говорить на нем имел мало. К тому же здесь существовала проблема контекста.

— Какой господин? — спросил я в конце концов. — Какой князь?

— Есть только один Господин, — с невероятной силой и убежденностью ответил монгол, выделяя каждый слог; в его тоне отчетливо прозвучала и заглавная буква. — Я Его слуга. Ангелосы — его князья. Ты ангелос, голос?

Ангелос? Это греческий. Монгол спрашивает меня, являюсь ли я ангелом Божьим?

— Я не ангел, нет, — ответил я.

— Тогда как же ты можешь вот так со мной разговаривать?

— Это как бы… — Я замолчал. Не мог вспомнить, как на языке халха будет «чудо». В конце концов нашел выход. — Это по высокой милости небес. Я говорю с тобой издалека.

— Насколько издалека?

— Скажи мне, где ты. Хрип, треск, свист.

— Повторяю. Где ты?

— Новый Рим. Константинополь. Я удивленно вытаращил глаза.

— Византия?

— Византия, да.

— Я очень далеко оттуда.

— Насколько далеко? — настойчиво повторил монгол.

— Много-много дней езды верхом. Очень много. — Я заколебался. — Скажи, какой сейчас год там, где ты.

Визг, скрежет, бормотание.

— О чем вы разговариваете? — спросил Хедли.

Я сердито замахал на него рукой — дескать, молчи.

— Год, — повторил я, — Скажи, какой сейчас год.

— Все знают, какой сейчас год, голос, — презрительно ответил монгол.

— Скажи мне.

— Год тысяча сто восемьдесят седьмой от Рождества нашего Спасителя.

Я вздрогнул. Нашего Спасителя? Все более и более жутко. Монгол-христианин? Говорит со мной по космическому телефону из двенадцатого столетия? Помещение вокруг стало расплываться, теряя материальность, словно было соткано из дыма. Локти болели, в левой щеке возникла пульсация. Для меня эти сутки были ужасно долгими. Я устал до того предела, когда стены плавятся, а кости размягчаются. Джо дергался передо мной, словно в пляске святого Вита.

— Как твое имя? — спросил я.

— Петрос Алексиос.

— Почему ты говоришь на халха, если ты грек?

Долгое молчание, нарушаемое только адскими статическими помехами.

— Я не грек, — пришел наконец ответ. — По рождению я монгол-халха. Но меня вырастили христиане среди христиан. С одиннадцати лет, с тех пор, как отец послал меня к воде и я был взят. Раньше меня звали Темучин. Теперь мне двадцать, и я познал Спасителя.

Хватая ртом воздух, я прижал руку к горлу, будто его пронзило прилетевшее из тьмы копье.

— Темучин… — с трудом выговорил я.

— Мой отец, Есугей, был вождем клана.

— Темучин, — повторил я, качая головой. — Сын Есугея.

Вой. Бульканье. Шипение.

Потом ни помех, ни голоса, лишь мертвая тишина.

— С тобой все в порядке? — спросил Хедли.

— Похоже, пропал контакт.

— Да, только что прервался. Ты выглядишь так, будто у тебя закоротило мозг.

Я дрожащими руками стянул с себя шлем.

— Знаешь, может быть, та французская женщина — действительно Жанна д'Арк.

— Что?

— Это вполне возможно, — устало ответил я. — Все возможно, не так ли?

— Черт побери, что ты хочешь сказать, Майк?

— Почему бы ей не быть Жанной д'Арк? Послушай, Джо. Теперь я тоже свихнулся, прямо как ты. Знаешь, что только что случилось со мной? Я разговаривал по твоему треклятому телефону с Чингисханом.

Я сумел урвать несколько часов сна, отказавшись рассказывать Хедли что бы то ни было, пока не отдохну. Мой тон не оставил ему выбора, он понял это мгновенно. В отеле я погрузился в сон, словно кит в морские глубины, надеясь не вынырнуть на поверхность до полудня. Однако укоренившаяся привычка взяла свое, и я проснулся в семь, окончательно и бесповоротно, не чувствуя себя отдохнувшим. Позвонил в Сиэтл и сказал Элейн, что задержусь в Лa-Джолле немного дольше, чем рассчитывал. Она забеспокоилась. Не из опасения, что я могу пуститься во все тяжкие — нет, только не я! — но потому, что голос у меня звучал как с похмелья.

— Ты же знаешь Джо, — сказал я. — У него здесь информация поступает круглосуточно.

Больше ничего я ей говорить не стал. Когда полчаса спустя я спустился к завтраку, голубой лабораторный фургон уже ждал меня у отеля.

Хедли, похоже, спал прямо в лаборатории. Взъерошенный, с покрасневшими глазами, он тем не менее был готов действовать и метался по комнате, как маленькая собачка.

— Вот распечатка ночного разговора, — заявил он, едва я вошел. — Расшифровка выглядит глупо, прости. Компьютер монгольского не знает. — Он сунул мне распечатку. — Загляни в нее и подумай, слышал ли ты в действительности все то, что тебе слышалось.

Я пробежал взглядом по длинному листу. В нем через слово стояли «бармаглоты»[49], но едва я понял компьютерную систему фонетических эквивалентов, текст стал достаточно читабелен, На мгновение я поднял взгляд, ощущая сильную внутреннюю дрожь.

— А я-то надеялся, что все это мне приснилось. Оказывается, нет.

— Объяснишь?

— Не могу.

Джо нахмурился.

— Я не прошу тебя производить фундаментальный анализ. Просто переведи, идет?

— Это пожалуйста.

Он выслушал меня с напряженным и страстным вниманием, которое прикрывало тревогу и сильнейшее возбуждение. Когда я закончил, он сказал:

— Хорошо. А что ты плел о Чингисхане?

— Темучин — таково настоящее имя Чингисхана. Он родился около тысяча сто шестьдесят седьмого года, и его отец Есугей был мелким вождем где-то в Северо-Восточной Монголии. Когда Темучин был мальчиком, его отца отравили враги. Темучин сбежал, но к пятнадцати годам начал собирать союз монгольских племен, целые сотни, и в конечном счете завоевал все, что только можно.

— Как же так? Наш монгол живет в Константинополе, по твоим словам. Он христианин, и у него греческое имя.

— Он Темучин, сын Есугея. Ему исполнилось двадцать ровно в тот год, что и Чингисхану.

— Какой-то другой Темучин! — агрессивно заявил Хедли, — Какой-то другой Есугей.

— Вслушайся в то, как он говорит. Это впечатляет, разве нет? Даже не понимая ни слова, нельзя не почувствовать исходящей от него силы. Клокочущего гнева. Это голос человека, способного завоевать континенты.

— Чингисхан не был христианином. Его не выкрали чужаки и не увезли в Константинополь.

— Знаю, — ответил я и, к собственному изумлению, добавил: — Но не исключено, что это все же он.

— Господи всемогущий! Что ты имеешь в виду?

— Я не уверен.

Глаза Хедли остекленели.

— Надеюсь, ты поможешь нам решить проблему, а не создашь новую, Майк.

— Мне надо хорошенько подумать.

Я замахал руками, призывая его проявить терпение. Джо смотрел на меня с ошеломленным видом. Глазные яблоки у меня пульсировали, вдоль позвоночника пробегала дрожь, мозг от недосыпа был перенасыщен адреналином. В сознании, словно газы над сточными водами, поднимались дикие, фантастические идеи.

— Ладно, попробую, — начал я. — Допустим, существует множество возможных миров. Мир, в котором ты — король Англии. Мир, в котором я играю третью базу[50] за янки. Мир, в котором древние ящеры не вымерли и каждое лето в Лос-Анджелес вторгаются голодные тираннозавры. И мир, в котором Темучин, сын Есугея, попадает в Византию двенадцатого столетия и становится христианином, а не основателем монгольской империи. Именно с этим Темучином я и разговаривал. Этот ваш долбаный луч пересекает не только временные линии, но и вероятностные, и мы наткнулись на альтернативную реальность, которая…

— Ушам своим не верю, — сказал Хедли.

— И я тоже, по правде говоря. Я не настаиваю. Просто предлагаю одну возможную гипотезу, способную объяснить…

— Я не про твою проклятую гипотезу. Не верится, что это именно ты, мой старый приятель Майк Майклсон, сидишь здесь и болтаешь чушь, превращая таинственное событие в чертовски абсурдное. Ты, старый добрый здравомыслящий, уравновешенный Майк, вешаешь мне на уши лапшу о бешеных тираннозаврах в Лос-Анджелесе…

— Это лишь пример того…

— Плевал я на твой пример! — взорвался Хедли. Его лицо потемнело от раздражения на грани ярости. Казалось, он вот-вот перейдет на крик, — Твой пример — полная чушь. Твой пример — дрянь несусветная. Чтобы услышать всю эту новомодную чепуху, мне не нужно было разыскивать кого-то в Сиэтле. Альтернативная реальность! Третья база!

Из ниоткуда возникла девушка,

— Сигнал вернулся, мистер Хедли.

— Следующим самолетом я лечу на север, идет? — предложил я.

Лицо Джо залилось краской, снова начало раздуваться, как у африканской гадюки, адамово яблоко выпучилось, словно стремясь прорваться наружу.

— Я не пытался задурить тебе голову, — продолжал я. — Извини, если так получилось. Забудь все, что я только что наговорил. Надеюсь, хотя бы отчасти я тебе помог.

Выражение глаз Джо слегка смягчилось.

— Я чертовски устал, Майк.

— Понимаю.

— Я не хотел кричать на тебя.

— Никаких обид, Джо.

— Но эта твоя теория альтернативной реальности… Думаешь, мне легко было поверить, что мы разговариваем с людьми из прошлого? Но я сумел убедить себя, как бы дико это ни выглядело. А теперь ты вываливаешь на меня еще более дикое объяснение, и это уже чересчур. Нарушено мое ощущение правильного, подобающего, разумного. Ты же знаешь, что такое «бритва Оккама»? Старая средневековая аксиома: «Не умножай гипотезы без необходимости. Всегда выбирай самую простую». Здесь эта «самая простая» и так на грани безумия. А ты заводишь ситуацию еще дальше.

— Послушай, — сказал я, — может, кто-нибудь из твоих сотрудников отвезет меня в отель…

— Нет.

— Heт?

— Дай-ка я подумаю. Тот факт, что это не имеет смысла, еще не означает, что это невозможно. И если у нас есть одна невозможная вещь, почему бы не принять вторую, шестую, шестнадцатую? Правильно? — Глаза у него стали как две черные дыры, на дне которых мерцали холодные звезды. — Черт, на этом этапе нам нет нужды задаваться объяснениями. Сначала надо понять главное. Майк. Я не хочу, чтобы ты уезжал. Хочу, чтобы ты остался здесь.

— Что?

— Не уходи. Пожалуйста. Кто-то же должен продолжить разговор с этим монголом. Пожалуйста, останься, Майк, Пожалуйста.

Времена, рассказывал Темучин, сейчас очень тяжелые. Неверные под управлением Саладина разбили силы крестоносцев на Святой Земле, и Иерусалим пал под натиском мусульман. Повсюду христиане оплакивают погибших. Похоже, что Византию — где Темучин был капитаном гвардии в личной армии принца Теодора Ласкариса — оставила Божья благодать. Огромную империю штормит. В результате мятежей за последние четыре года свергли двух императоров, а нынешний слаб и робок. Провинции Венгрия, Кипр, Сербия и Болгария восстали. Норманны Сицилии отрезают у Византии Грецию, на другом конце империи турки вгрызаются в Малую Азию.

— Это время жестокости, — сказал Темучин, — но меч Господний победит.

От него исходила потрясающая энергия. Главное не то, о чем он рассказывал, а то, как яростно и резко он говорил. Каждый слог дышал этой невероятной силой. Темучин метал слова, как из катапульты. Они буквально несли на себе электрический заряд. Беседовать с ним было — как держать в руках оголенные электрические провода.

Хедли беспокойно сновал по лаборатории, время от времени останавливаясь и глядя на меня с выражением благоговейного ужаса и удивления, как будто хотел сказать: «Неужели ты и впрямь во все это врубаешься?» Я улыбался ему. Я чувствовал себя неестественно спокойно и почти не волновался, хотя сидел с какой-то электронной штукой на голове, позволяя ужасающей силе затоплять мое сознание, и обсуждал политику двенадцатого века с невидимым византийским монголом. Вел светский разговор с Чингисханом. Все нормально. Я справлюсь.

Я знаком дал понять Хедли, что мне нужна бумага, и нацарапал на листке, не прерывая разговора с Темучином: «Добудь описание обстановки в мире во второй половине двенадцатого столетия. В особенности нужна византийская история, священная война против неверных и т. д.».

Короли Англии и Франции, продолжал Темучин, поговаривают о новом крестовом походе. Однако сейчас они воюют между собой и потому вряд ли способны на совместные действия. Могущественный император Германии Фридрих Барбаросса тоже подумывает о крестовом походе, но это принесет больше неприятностей для Византии, чем для сарацинов, потому что Фридрих — друг врагов Византии в мятежных провинциях, а на пути в Святую землю ему предстоит пройти через них.

— Да, тяжелые времена, — согласился я.

И внезапно почувствовал, что начинаю уставать. Необходимость разбирать скорострельную речь Темучина изматывала; к тому же он говорил по-монгольски с византийским акцентом, сыпал именами императоров, принцев и названиями стран, ничего для меня не значившими. Также приходилось сопротивляться воздействию его мощной силы — она обрушивалась, словно лавина, — и ярости. Причем то, что выплескивалось наружу, казалось лишь малой толикой того, что разъедало его изнутри: злость, гнев, разочарование. Трудно чувствовать себя непринужденно с тем, кто вот так клокочет. Внезапно мне захотелось уйти куда-нибудь отсюда и прилечь.

Но тут кто-то положил передо мной распечатанные листы, плотно забитые колонками из «Британской энциклопедии». Перед глазами поплыли имена и названия: Генрих II, Барбарорса, Стефан Неманья, Исаак II Ангел, Гай, король Иерусалима, Ричард Львиное Сердце, Антиох, Триполи, Фессалоники, Венеция. Я кивнул в знак благодарности и отодвинул листы в сторону.

И принялся осторожно расспрашивать Темучина о Монголии. Выяснилось, что он не знал о ней почти ничего. Контакт с родиной прервался для него в возрасте одиннадцати лет, когда византийские торговцы увезли его в Константинополь. Его страна, отец, братья, девушка, с которой он был обручен еще ребенком, — они стали для него просто далекими забытыми фантомами. Однако наедине с собой он все еще говорил на халха; это все, что у него осталось.

К 1187 году Темучин, которому предстояло стать Чингисханом, уже правил половиной Монголии. И конечно, слава о нем должна была дойти до космополитической Византии. Как такое возможно — чтобы этот Темучин ничего не знал о том? Ну, я нашел одно объяснение, однако Джо отверг его. И даже для меня оно звучало совершенно по-дурацки.

— Не хочешь выпить? — спросил Хедли. — Транквилизаторы? Аспирин?

Я покачал головой и пробормотал:

— Я в порядке. — И добавил, обращаясь к Темучину — У тебя есть жена? Дети?

— Я дал клятву не жениться, пока Иисус не вернется на свою Святую землю.

— Значит, ты собираешься отправиться в очередной крестовый поход?

Ответ Темучина заглушили помехи.

Тр-р-р-р. Вжи-и-и-и. Ш-ш-ш-ш-ш.

И потом тишина, продолжавшаяся целую вечность.

— Сигнал ушел, — сообщил кто-то.

— Вот теперь я бы выпил, — сказал я. — Скотч.

На лабораторных часах было десять утра, а я чувствовал себя так, словно наступила полночь.

Прошел час. Сигнал не появился.

— Ты действительно думаешь, что он Чингисхан? — спросил Хедли.

— Я действительно думаю, что он может им быть.

— В каком-то другом параллельном мире.

— Не хочется снова расстраивать тебя, Джо, — осторожно сказал я.

— Я и не собираюсь расстраиваться. Почему бы, черт возьми, не поверить, что мы врубились в альтернативную реальность? Это не глупее всего остального, Но скажи мне вот что: все, что он говорит, согласуется с историей Чингисхана?

— Имя совпадает. Возраст. Детство до того момента, как он наткнулся на караван бродячих византийских торговцев и они увезли его с собой в Константинополь. По характеру он явно воин. Однако с того момента линия его жизни, видимо, полностью отклоняется в сторону. Как и вся линия развития мира. И в этом мире он становится не Чингисханом, правителем Монголии, а Петросом Алексиосом, капитаном гвардии личной армии принца Теодора Ласкариса.

— И он понятия не имеет, кем мог бы стать?

— Откуда? Он даже не мечтал об этом. Он родился в мире, где Чингисхану появиться не суждено. Помнишь стихи?

Родившись, мы в забвеньи видим сны.

Душа, которой наше тело дышит,

Нисходит с запредельной стороны,

Даруя предназначенное свыше[51].

— Очень мило. Это Йейтс? — спросил Хедли.

— Вордсворт. Когда вернется сигнал?

— Через час, два или три. Трудно сказать. Если хочешь, вздремни пока, а мы тебя разбудим, когда поймаем его.

— Я не хочу спать.

— Вид у тебя измученный.

Я не доставил ему такого удовольствия.

— Со мной все в порядке. Потом буду неделю отсыпаться. А что, если вы не поймаете его больше?

— Ну, это всегда возможно. Он у нас на линии уже в пять раз дольше, чем все остальные, вместе взятые.

— Он очень решительный человек, — сказал я.

— Так и должно быть. Ведь он Чингисхан, черт бы его побрал.

— Верни его. Не хочу, чтобы вы потеряли его. Хочу еще поговорить с ним.

Утро плавно перетекло в день. В ожидании я дважды позвонил Элейн и долго стоял у окна, сутулясь и глядя, как тени приближающегося зимнего вечера затягивают гибискус и бугенвиллию. Я пытался притянуть сигнал исключительно силой внутреннего желания. Мысль о том, что Темучин пропал навсегда, вызывала странную тоску. Я уже чувствовал себя связанным с этим сверхъестественным, бестелесным, яростным голосом, исходящим из потрескивающей тьмы. В середине дня мне показалось, будто я начинаю понимать, что вызывает у Темучина такой гнев, и мне захотелось высказать ему кое-что по этому поводу.

«Может, и впрямь нужно немного поспать», — сказал я себе.

В половине пятого кто-то подошел ко мне и сказал, что монгол снова на линии.

Помехи были ужасные, но голос Темучина прорвался сквозь них. Я услышал его слова:

— Святую землю необходимо отвоевать. Я не могу спать, пока она в руках неверных.

Я сделал глубокий вдох.

И как бы со стороны с удивлением наблюдал, как собираюсь сделать то, чего никогда прежде не делал.

— Ты сам должен отвоевать ее, — твердо сказал я.

— Я?

— Слушай меня, Темучин. Представь себе мир где-то очень далеко от твоего. В этом мире тоже есть Темучин, сын Есугея, муж Бортэ из хунгиратского рода.

— Другой мир? О чем ты говоришь?

— Слушай. Слушай. Он великий воин, этот другой Тему-чин. Никто не в силах противостоять ему. Братья склоняются перед ним. Вся Монголия склоняется перед ним. Его сыновья похожи на волков, они скачут по всей земле, и никто не может противостоять им. Этот Темучин — хозяин Монголии. Он великий хан, Чингисхан, правитель вселенной.

Последовало молчание. Потом:

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Он и есть ты, Темучин. Ты Чингисхан.

Снова молчание, более долгое, прерываемое лишь визгом и скрипом помех.

— У меня нет сыновей. Я не видел Монголию много лет и даже не думал о ней. О чем ты говоришь?

— О том, что в своем мире ты можешь быть так же велик, как тот, другой Темучин в своем.

— Я византиец. Христианин. Монголия для меня — ничто. Зачем мне властвовать в этой дикой стране?

— Я говорю не о Монголии. Ты византиец, да. Ты христианин. Но ты рожден, чтобы царить, сражаться и завоевывать. Что это за роль для тебя — капитан гвардии, охраняющий чужой дворец? Ты впустую растрачиваешь свою жизнь, и понимаешь это, и сходишь из-за этого с ума. У тебя должна быть собственная армия. Ты должен возглавить священный поход на Иерусалим.

— Новый крестовый поход возглавляют люди, постоянно ссорящиеся между собой. Он закончится бедой.

— Может, и нет. Фридриха Барбароссу не остановить.

— Вместо того чтобы сражаться с мусульманами, Барбаросса нападет на Византию. Это всем известно.

— Нет.

Внутренняя мощь Темучина нарастала и нарастала, как ветер набирает силу, чтобы стать ураганом. Я взмок от пота и смутно осознавал, что остальные смотрят на меня так, будто я лишился рассудка. Странное возбуждение овладело мной, и я с радостью ринулся дальше.

— Император Исаак Ангел договорится с Барбароссой. Германцы прошагают через Византию и пойдут дальше, в Святую землю. Однако Барбаросса погибнет, а его армия рассеется — если тебя не будет рядом, если ты не станешь его правой рукой, не возьмешь командование на себя, когда он падет, и не поведешь войска на Иерусалим. Ты, непобедимый Чингисхан.

На этот раз молчание длилось так долго, что я испугался, не прервалась ли опять связь.

Потом Темучин вернулся.

— Ты пошлешь своих солдат сражаться на моей стороне?

— Этого я сделать не могу.

— Знаю, у тебя есть власть послать их, — сказал Темучин. — Ты говоришь со мной из воздуха. Знаю, ты ангел, а если нет, то демон. Если ты демон, заклинаю тебя именем Христа Пантократора — изыди! Но если ты ангел, то можешь послать мне помощь. Пошли ее, и я приведу твои войска к победе. Отберу Святую землю у неверных. Создам в мире империю Иисуса и завершу все, что должно быть сделано. Помоги мне. Помоги мне!

— Я сделаю все, что смогу, — ответил я. — Остальное зависит от тебя.

Снова молчание.

— Да, — произнес наконец Темучин. — Понимаю. Да. Да. Остальное зависит от меня.

— Господи, какой у тебя странный вид. — Джо Хедли смотрел на меня почти со страхом. — Никогда тебя таким не видел. Ты словно в исступлении.

— Правда? — спросил я.

— Ты, наверно, смертельно устал, Майк. Засыпаешь на ходу. Послушай, ступай в отель и немного отдохни, а потом пообедаем, ладно? Позже расскажешь мне, о чем вы только что болтали. Сначала расслабься. Монгол ушел, и до утра мы его не поймаем.

— Он больше не вернется.

— Ты так считаешь? — Он наклонился, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Эй, с тобой все в порядке? Твои глаза… лицо… — Мышца у него на щеке задрожала. — Не знай я тебя так хорошо, решил бы, что ты пьян.

— Я только что изменил мир. Это, знаешь ли, нелегко.

— Изменил мир?

— Не этот. Тот, другой, — Мой голос звучал резко и хрипло. — Послушай, у них никогда не было Чингисхана, а значит, никогда не было монгольской империи. Вся история Китая, России, Ближнего Востока и множества других стран шла совсем по-другому. Но я только что разжег в этом Темучине огонь Чингисхана — христианского Чингисхана. В Византии он стал таким заядлым христианином, что забыл, каков он внутри. Но я напомнил ему. Рассказал, как он может выполнить свое предназначение. И он понял. Он снова обрел свое подлинное «я». Он будет сражаться во имя Иисуса, создаст империю, которая скушает мусульманские войска на завтрак, а потом сметет Византию, Венецию и пойдет дальше, бог знает куда еще. Скорее всего, он успеет завоевать Европу. И это сделал я. Я привел это в движение. Он обрушил на меня всю свою энергию, всю клокотавшую у него внутри мощь Чингисхана, и я решил хоть что-то сделать для него. Хотя бы отчасти исправить случившееся, вернуть его к самому себе и сказать: «Эй, иди и будь тем, кем тебя создала судьба».

— Майк…

Я встал, нависая над ним. Он поднял на меня недоумевающий взгляд.

— Ты ведь не думал, что я на такое способен, да? Ах ты сукин сын! Ты всегда воображал, будто я робок, как черепаха. Твой добрый старый приятель, здравомыслящий закоснелый Майк. Что ты знаешь обо мне? Что, черт возьми, ты знаешь? — Я расхохотался. Джо выглядел ужасно потрясенным. Я решил, что должен как-то успокоить его, и мягко коснулся его плеча. — Мне нужен душ и глоток спиртного. А потом можно подумать и об обеде.

Он вытаращился на меня.

— А что, если ты изменил вовсе не другой мир? Что, если ты изменил наш?

— Ну, допустим, — ответил я. — Давай подумаем об этом позже. А сейчас все, что мне нужно, — это душ.

Зовите меня титаном

© Перевод Г. Корчагина

— Неужели тебе удалось освободиться? — спросила Афродита.

— Удалось, как видишь. И вот я здесь.

— Да, — сказала она. — Ты — последний. Последний в этом чудном краю. — Взмахом руки она указала на блистающую лазурь моря, на сверкающую полоску пляжа, на беленные известью дома. Да, остров Миконос — настоящая жемчужина. — И что теперь намерен делать?

— То, для чего я создан, — ответил я. — Ты же знаешь.

Мои слова заставили ее призадуматься. Мы пили охлажденное вино-в гостиничном патио, среди утесов, за шеренгами сохнущих рыбацких сетей.

Через несколько секунд она рассмеялась — о, этот чарующий звонкий смех! — и чокнулась со мною.

— Удачи, — сказала она.

То была Греция. А до Греции были Сицилия, гора, извержение…

Гору трясло, колыхало, пучило, а затем по опаленным склонам с прогоревшей насквозь вершины потек жидкий огонь, и в первые же десять минут извержения погибли шесть селений. Надо быть безумцем, чтобы строить себе жилье на склоне вулкана. Но безумцы находились. Правда, теперь их гораздо меньше.

Пламенный вал неудержимо мчался вниз. Еще два часа, и он доберется до города Катанья и сотрет с лица земли всю его северо-западную часть, а завтра Сицилия облачится в траур. Ибо на этом острове, где извержения не редкость, столь мощного все-таки не бывало со времен динозавров.

Сам я между тем еще не знал, что происходит на вершине. Не знал, потому что находился в недрах горы, в трех милях от поверхности.

Но и в своей темнице под корнями гигантского вулкана, носящего имя Этна, я по грохоту, тряске и жару определил, что это стихийное бедствие отнюдь не из рядовых. Вот и настал в конце концов обещанный мне Час Освобождения. Пятьсот веков пробыл я пленником Зевса…

Я потянулся, перевернулся на спину и сел впервые за пятьдесят тысяч лет.

Ничто на меня не давило.

Мой уродливый тюремщик Гефест когда-то построил кузницу прямо на мне. Наковальню поставил на мою спину и безжалостно от зари до зари ковал бронзу и железо. Великим искусником был этот колченогий мастер. Где он сейчас? Где его наковальня?

Не на мне. Уже давно.

До чего же это приятно — когда больше ничто не давит на тебя!

Я разминаю плечевые мышцы, вправляю суставы. Дело это долгое. Да и вы бы не сразу управились, будь у вас сотня голов плюс-минус четыре.

— Гефест! — кричу я в сотню глоток. И чувствую, как надо мной содрогается и корчится гора, и знаю, что от одного моего голоса десятки раскаленных валунов срываются и катятся, катятся, катятся вниз.

Не отвечает Гефест. Не стучит его молот. Нет моего палача нигде.

Нет так нет. Попробуем кликнуть кое-кого поважнее.

— Зевс!

Молчание.

— Зевс, ты меня слышишь?

Ответа нет.

— Эй, да куда же та подевался? Где вся честная компания?

Снова только вулкан отозвался адским ревом.

Ладно, не хотите, не отвечайте. Я медленно поднялся на ноги, выпрямился во весь свой изрядный рост. Скальная толща разверзлась надо мною. Делать подобные фокусы я еще не разучился.

Стоять прямо — тоже дело приятное. Полежали бы вы с мое пятьдесят тысяч лет, поняли бы, что я имею в виду. Да где уж вам, малявки.

Еще одна попытка.

— Зевс! — хором выкрикнула это имя сотня моих ртов. Фортиссимо-фортиссимо. По недрам горы разбежалось эхо. За эти века заново отросли все мои головы. Я залечил нанесенные Зевсом раны. Знать, что я исцелился, приятнее всего. Подумать только, еще совсем недавно мне казалось, что все кончено!

Ну что ж, похоже, никто не откликнется. Нет смысла продолжать кошачий концерт. Главное свершилось: наступил Час Освобождения. Цепи мои распались, как по волшебству, взамен отрубленных голов выросли новые. Пора выбираться отсюда.

Я прошел сквозь гору, как сквозь воздух. Скала для меня не преграда. Беспрепятственно миновал разломы, где кипела рвущаяся наверх, в жерло магма, и очутился под солнцем, на засыпанном пеплом склоне Этны. Затем поднялся на самый верх плюющегося огнем конуса и оттуда заглянул в раскаленное добела чрево горы. Сотня драконьих морд расплылась в сотне ухмылок, а вокруг бушевал жгучий ветер, огненный смерч овевал меня, и потоки лавы выплескивались на склоны горы. С вершины вулкана зрелище открывалось поистине жуткое. Но до чего же отрадно было видеть перед собой мир после многих веков заточения во тьме!

Внизу, далеко на западе, раскинулось кишащее рыбой море. Позади жались друг к другу покрытые лесом холмы. А надо мной пламенело солнце.

До чего же все это прекрасно!

— Хоо-ха! — прокричал я.

Мой торжествующий рев подобно сотне ураганов промчался по склонам величавых сицилийских гор. Он выбил оконные стекла в Риме, снес лачуги в селах Сардинии и разрушил десяток мечетей в тунисской Сахаре. Но самая мощная звуковая волна помчалась на запад, к Греции. Она пересекла море и точно коса прошлась вдоль побережья, срубив верхушки с половины деревьев от Айоса-Николаоса в Ионии до Афин на берегу Эгейского моря, и понеслась дальше, в Турцию.

И это были только цветочки. Я сам направился туда — свести кое-какие древние счеты.

Я быстро спускался с горы. Оранжевая лава чавкала под могучими стопами, а мне все нипочем!

Зовите меня Тифеем! Зовите меня титаном!

Наверное, я привлек к себе внимание, пока спускался огненными склонами к цепочке симпатичных морских курортов, где в те минуты царили паника и истерия, и входил в море на полпути между Фьюмефреддо и Таорминой. Как ни крути, для вас я что-то вроде чудовища: рост четыреста футов, уйма драконьих голов, глаза, мечущие молнии, густые черные перья по всему туловищу и огромные ядовитые гады вместо ног. В свое время даже боги, едва завидев меня, обращались в бегство. Однажды некоторые из них драпанули до самого Египта, стоило мне крикнуть: «Вот я вам!»

Впрочем, извержение вулкана сопровождалось землетрясением, а потому охваченные ужасом жители западной Сицилии могли и не заметить меня. Или не поверить собственным глазам — мало ли что померещится в такой кутерьме? А может, они просто кивнули и сказали: «Ну да! А почему бы и нет?»

Я вбежал в море, нырнул со всеми головами и доплыл в холодной синеве до самой Греции. Даже ни разу не поднялся на поверхность, чтобы глотнуть воздуху. Да и на что мне воздух, насыщенный гарью и ядовитыми газами вулкана? К тому же я спешил.

«Зевс! — думал я. — Я иду к тебе. Ну, держись, мерзавец!»

Вы уже знаете, что я титан. Это не синоним слову «великан», а родовое имя. Мы, титаны, — старейшие из расы богов, нас, так сказать, первыми призвали в ряды тех, кому спокон веку поклоняются люди. И нас, титанов, Зевс наголову разбил задолго до того, как с горы Синай спустился Билл Гейтс со своим MS-DOSom. Задолго до того, как Гомер впервые взялся за арфу Задолго до Великого потопа. Задолго до всего, что ныне имеет для вас хоть какой-то смысл.

Матерью моей была Гея. По-вашему — Земля. Если уж на то пошло, она породила нас всех.

А на заре мира обширное чрево Геи породило всех богов, гигантов и чудовищ. Из него вышел зоркий Уран, или небо, и вместе с Геей они сотворили первую дюжину титанов и титанид, в том числе Океана, Кроноса и Рею.

От первых двенадцати титанов произошло много других: Атлас, который ныне подпирает мир; искусник Прометей, научивший людей пользоваться огнем и поплатившийся за это самой острой формой цирроза из известных медицине; недотепа Эпиметей, свалявший дурака с Пандорой, и другие. Были великаны со змеиными конечностями, такие как Порфирион и Алкионей, и сторукие пятидесятиглавые твари вроде Бриарея, Котта и Гиеса, и прочие верзилы наподобие трех одноглазых циклопов, Аргуса — повелителя бурь, Бронта — властелина грома, Стеропа, коему подчинялись молнии. Сами видите, родня у меня была та еще.

Нянькой нам была вселенная. Так мне говорили. Похоже, намучилась она с каждым из нас в отдельности и со всеми вместе. Когда царствовал Уран, меня еще на свете не было. В ту эпоху Уран повздорил со своим отпрыском Кроносом, и для папаши дело кончилось плохо — сынишка, недолго думая, полоснул серпом по родительским ядрам и стал верховным богом всего сущего. И жил припеваючи, пока не дал маху, позволив родиться Зевсу. Его пример — другим наука: глаз да глаз нужен за не в меру честолюбивыми детками. Кронос глотал своих новорожденных детей, чтобы не поступили с ним, как он с родным батькой, но Зевс, самый младший, избежал участи братьев. Не повезло Кроносу, что и говорить.

Ладно, это дело семейное. Грязное белье.

Что же касается Зевса, то он, сами видите, поднялся на сцену с опозданием, но сразу взял быка за рога. Зевс — сын моей двоюродной сестры Реи, так что можете считать его моим племянником. Сам я его зову своим роком.

Прикончив Кроноса, Зевс взялся за остальных титанов и расколошматил их в череде свирепых войн. Кипели моря, рикошетили молнии, пламя охватывало целые континенты.

Некоторые из нас блюли нейтралитет, а иные даже приняли сторону Зевса. Конец известен. Когда улеглась вся эта суматоха, уйма титанов оказалась распихана по разным «санаториям» вроде моего каменного мешка под Этной, а в родовом гнезде стал командовать Зевс со своими прихлебателями — Гадесом, Посейдоном, Аполлоном, Афродитой и прочими.

Я — результат последнего эксперимента Геи в области материнства. На свет я появился под самый занавес войны богов и титанов. Кое-кто называет меня последним из чудовищ — за необычную внешность и размеры. Мой отец — Тартар, то есть подземный мир. Я рожден неуемным. И опасным. Мне поручено отомстить Зевсу за все надругательства над моей родней. В прошлый раз мне это едва не удалось.

А теперь, похоже, судьба предлагает вторую попытку.

И здорово же изменилась Греция за все эти тысячелетия! В мое отсутствие родилась так называемая цивилизация: скоростные автомагистрали, бензоколонки, телефонные столбы, рекламные щиты, многоэтажные гостиницы и еще много всякой занятной всячины.

Да и природа выглядит неплохо: густая небесная синь, золотые блестки звезд, сверкающая белизна прибоя. Крашенные известью домики лепятся к коричневым склонам острых, как ножи, отрогов. Мило, что тут говорить.

Я вышел из моря на острове Закинфе, на обращенный к Пелопоннесу берег. Передо мной раскинулся симпатичный приморский городок: древние крепости на вершинах холмов, вокруг — оливы и кипарисы. Похоже, геологическая катастрофа, связанная с моим побегом, не причинила здесь особого вреда.

Я решил, что показаться здешним жителям на глаза в моем настоящем обличье не самая лучшая идея. Достаточно вспомнить, каким чудовищем считали меня смертные в далеком прошлом и сколько было с этим хлопот. Поэтому, прежде чем выйти из воды, я приглядел тело, что плескалось перед одной из прибрежных гостиниц.

Мне оно показалось вполне подходящим: мужское, атлетически сложенное, высокое, немолодое, но весьма энергичное, с волевым подбородком, длинным острым носом и высоким лбом. Я заглянул в разум. Проницательный, ясный, быстро схватывающий. И битком набитый знаниями, как стандартными, так и всякой головоломной эзотерикой. Ну, я имею в виду эту дребедень насчет Билла Гейтса, Гомера, пятизвездочных гостиниц и телефонных столбов — все это я почерпнул оттуда. А еще я узнал, как здесь подобает себя вести человеческим существам. И много чего еще намотал на ус — запас есть не просит.

Пытливый и творческий ум. Хорошая личность. Мне понравилась. Я решил ею попользоваться.

В мгновение ока я уподобился этому человеку и пошел в город, а он так и остался в воде, ни о чем не подозревая. Да если бы и заметил своего двойника, что с того? Мало ли в Греции похожих людей? И если случай свел двоих в одном месте в одно и то же время — что теперь, кричать об этом на каждом углу?

Я еще покопался у него в уме и узнал, что он иностранец, турист. Женат, трое детей, дом на холме в засушливой стране, чуток похожей на Грецию, но далекой. Говорит на так называемом английском, может сказать несколько слов на других языках. Греческим почти не владеет. Ничего страшного, у меня свои способы общения.

Я уже понял: чтобы ходить по суше, не привлекая к себе излишнего внимания, нужно иметь одежду, деньги и паспорт. Всем этим я туг же и обзавелся — что может быть проще? Для таких, как мы, это не проблема.

Затем я снова копнул в разуме двойника — не знает ли он случайно, где обретается Зевс?

Очень упорядоченный ум. Сведения о Зевсе там хранились на отдельной полочке под названием «Греческая мифология».

Мифология?!

Да. Да! Он знал о Гее, Уране и склоке Урана и Кроноса. Знал и о других титанах, по крайней мере о нескольких: Прометее, Рее, Гиперионе, Иапете. Где-то что-то читал о гигантах и разномастной орде сторуких чудовищ, о войне между Зевсом и титанами и о полном разгроме последних. И о том, как славный победитель со своей шайкой — Посейдоном, Аполлоном, Аре-сом и К0 — прибрал к рукам всю власть. Но для моего симпатичного двойника все это были байки. Сказки. «Мифология».

Не буду скрывать, в этом недурственном архиве я поискал и упоминания о себе. И нашел такие сведения: «Тифон, сын Геи. Его часто путают с младшим титаном Тифеем, сыном Геры и Тартара».

Увы, это так. Имена похожи, но все-таки Тифон — это раскормленная драконица, которую прирезал в Дельфах Аполлон[52]. А я — это я.

Плохо, очень плохо. Не пристало хорошо организованному разуму слепо копировать чужие заблуждения. Позор, я бы сказал. Конечно, в истории мироздания я не такая крупная фигура, как Кронос или Уран, но ведь и у меня был звездный час, когда я с голыми руками вышел против Зевса и едва не победил. Но хуже всего — несказанно хуже! — то, что все наше славное жизнелюбивое племя, от великой владычицы Геи и ее небесного консорта до последнего сатира и лесной нимфы, ныне считают персонажами «мифологии».

Что же приключилось с миром и его богами, пока я маялся под Этной?

Это предстоит выяснить. И для начала поисков, на мой взгляд, вполне подходит гора Олимп.

Беда в том, что я оказался на другом конце Греции, в юго-западном краю, тогда как Олимп находится далеко на севере. Но я не растерялся и, упакованный в человеческое тело и человеческую одежду, сел на грузовой катер на подводных крыльях и добрался до Патры, затем на другом катере пересек Коринфский залив и высадился в Нафрактосе, а оттуда поездом и автобусом доехал до Фессалии, где стоит Олимп. Кроме этого названия, все остальные были мне внове. Катеров, поездов и автобусов в годы моей молодости тоже не существовало.

Но я легко приспосабливаюсь. Я ведь как-никак сверхъестественное существо. Если уж на то пошло, я — своего рода бог.

Все-таки интересно было сидеть среди вас, смертных, в автобусах и поездах. В былые времена я уделял вам не больше внимания, чем муравьям, шмелям или тараканам. На заре мира людей было мало, да и те представляли собой плоды бессистемных экспериментов богов. Сами знаете, вас создал Прометей по каким-то одному ему ведомым причинам; вылепил из глины и ила, и вдохнул жизнь, и выпустил на волю, дабы вы украсили ландшафт. И вам это удалось.

Так вот, сидя в битком набитых чесночных вагонах, дыша вашими выделениями, я не мог не оценить по достоинству целеустремленность и упорство, с какими вы, люди, покрыли столько земли жилыми домами, магистралями, супермаркетами, парками аттракционов, стадионами, высоковольтными линиями и мусором. Мусором — в особенности. Мало что из всего вышеперечисленного можно назвать украшением ландшафта, но факт остается фактом: вы потрудились на совесть. Прометей должен вами гордиться. Кстати, любопытно, где он сейчас? До сих пор мается на цепи, а орел Зевса клюет его внутренности?

Я порылся в умах попутчиков, но они оказались не столь эрудированны, как мой пляжный избранник, и ровным счетом ничего не знали о Прометее. Да и обо всех моих современниках, за исключением Зевса, Аполлона, Афины и еще нескольких божков-последышей. Их тоже считали «мифологией». Похоже, Греция успела поменять своих богов. Теперь здесь к месту и не к месту поминают некоего Христа, его папашу с мамашей и всякую небесную шелупонь, чье родство с высшими богами проследить ох как нелегко.

Кто же вы, новые боги? Откуда взялись? Приятно, конечно, было узнать, что Зевс слетел с трона от Христова пинка, как сам в свое время поступил со стариной Кроносом, но когда и при каких обстоятельствах это случилось?

Найду ли я Христа на вершине Олимпа, во дворце Зевса?

Не найду. Очень скоро я выяснил, что на вершине Олимпа вообще никто не живет.

Местечко нисколько не утратило былой красы, и спасибо вам, люди, за это от всей души. Широченное плато, над которым высится гора, вы содержите в безупречной чистоте. Олимп все такой же величавый и гордый, все так же надменно глядит на дикие, безлюдные пустоши, его отроги — великолепный природный амфитеатр, его верхние террасы эффектно окутаны облачной вуалью.

Правда, на горе появилось несколько дорог. У подножия я остановил машину, чтобы определиться, какая дорога верная, затем проехал две трети пути к вершине, до хижины отшельника в елово-ореховом лесу (сейчас она служит приютом восходителям). Там я простился с шофером, сказав, что остаток пути одолею пешком. Он как-то странно на меня посмотрел — наверное, для покорения вершины мне следовало иначе одеться и запастись специальными снастями.

Когда машина скрылась с глаз, я сбросил человеческую личину и опять сделался выше самого высокого дерева в мире, и обзавелся привычными крыльями с черными как смоль перьями, и вознесся в ту сферу, где воздух прозрачен и сладок и где некогда сидел на троне Зевс.

Ни трона, ни Зевса.

В войне богов моим кузенам Оту и Эфиальту пришлось обрушить гору Пелион на вершину горы Оссы, чтобы взобраться на Олимп, но они там не удержались. Я же на этот раз беспрепятственно поднялся на заиндевелый пик и стоял там, гоняя пышные облачные руна, готовый к битве, но никто не бросил мне вызов.

— Зевс?! Зевс?!

Да, однажды я уже побывал здесь. В тот раз уста мои исторгали грозный драконий рык, очи излучали горгоний свет, и божки из шайки Зевса разбегались, обмочившись от страха. Он расстрелял меня крупнокалиберными молниями, обратил в пепел, растоптал в пыль, а то, что осталось, утопил в толще скал под огнедышащей Этной, велев божественному ремесленнику Гефесту придавить меня мастерской со всеми инструментами, и я пролежал пятьдесят тысяч лет, кляня своего врага и обещая восстать из праха и отомстить.

И вот я восстал и требую реванша. Этна изрыгаегг огненные реки на прекрасные сицилийские долины, а я вновь на свободе. Но где же мой недруг?

— Зевс! — кричу я в пустоту.

Я позвал на пробу Христа — интересно же, что это за новая метла. Он тоже не ответил. Олимп по-прежнему великолепен, но никто из богов им больше не пользуется.

Пришлось слететь к приюту альпинистов и вновь обернуться поджарым, высоколобым и длинноносым американским туристом. Кажется, три спортсмена-ходока стали невольными свидетелями моей метаморфозы. Во всяком случае, когда я подошел к ним, они стояли с выпученными глазами и отпавшими челюстями — мой облик почище взгляда Медузы заставил их окаменеть.

— Привет, ребята, — поздоровался я, — Денек-то, а?!

А они молчат и таращатся. Я спустился ельником в глубокую долину и там, как заправский проголодавшийся смертный, заказал в ресторанчике долму, жареную кефаль и мусаку и залил все это несколькими литрами рецины. А потом, как неутомимейший из смертных, прошагал через полстраны до Афин. Шел я много дней и отдыхал лишь два-три часа еженощно. На тело грех было жаловаться — крепкое оказалось, я ведь его не больно-то берег. Долгая выдалась прогулка. Все дело в том, что до меня уже доходило: спешить-то больше некуда. А значит, можно полюбоваться красотами.

Афины — кошмар наяву. Царство Гадеса, поднявшееся на поверхность земли. Шум, толчея, вездесущее запустение, неописуемое уродство, убожество, ветхость и такое плотное зловоние, что можно ногтем процарапать на нем свои инициалы. Если, конечно, у вас имеются ногти и инициалы.

Я уже понимал, что вряд ли найду в этом городе кого-нибудь из пантеона. Ни один бог в здравом рассудке не провел бы там и десяти минут. Но Афины — это город Афины, а она, как известно, богиня знаний, и я не оставлял надежды разведать, как, когда и при каких обстоятельствах всемогущие греческие божества перешли в разряд мифологических и где можно их найти, по крайней мере одного из них.

Я рыскал по улицам из кошмаров. Куда ни глянь — пыль, песок и бетонные блоки, и ржавые металлические балки без всякого смысла валяются на обочинах дорог, и стоят обветшалые дома. Транспортные средства суетливы и безжалостно стремительны (люди, как вы все-таки ошиблись, отказавшись от воловьих упряжек!). Невзрачные лавчонки с дрянными и дешевыми товарами. Полчища тощих длинноногих кошек — каждая сочла своим долгом зашипеть на меня. Я тоже шипел в ответ. Мы с ними понимали друг друга.

В центре всего этого убожества и кутерьмы, на вершине холма» стоят древние мраморные храмы. Место носит имя Акрополь, в городе оно самое высокое и самое священное.

Храмы недурны по сравнению с другими постройками смертных, но содержатся в ужасном небрежении: повсюду валяются колонны, выветривание превратило изящных кариатид в бесформенные пятна. Люди, да разве можно так наплевательски относиться к лучшим творением ваших же рук? Не пойму я вас, хоть убейте.

На всякий случай я решил туда подняться — вдруг повстречаю какого-нибудь затаившегося бога или полубога. Я долго бродил по развалинам некогда величественного храма Парфенон за человечком, который прятал глаза за большими стеклами и рассказывал толпе точно таких же, как он, смертных о том, как выглядело сооружение в годы своей наивысшей славы, когда в городе правила Афина. Говорил он на языке, в котором мое тело не смыслило ни бельмеса, но я-то все понял без труда. Эх вы, смертные, за столько веков даже общего языка не сумели создать! Вот мы в наше время говорили на одном, и это всех устраивало. Правда, мы все-таки боги.

Ну так вот, иду я за экскурсоводом и слышу: «А сейчас мы посетим святилище Зевса. Сюда, пожалуйста».

Святилище Зевса я увидел сразу за Парфеноном, но от него мало что осталось. Поводырь прочитал небольшую лекцию насчет исторической роли Зевса как отца богов, при этом наврал с три короба.

«Давайте-ка лучше я расскажу вам про Зевса, — так и вертелось у меня на языке. — Например, о том, как он шулерил с картами. Как не давал проходу девицам. Или о том, как он стонал и рычал, когда мы с ним сцепились в первый раз и я сначала придушил его своими ногами-змеями, а потом вырезал сухожилия, чтобы не рыпался, и запер его в киликийской пещере».

Но я промолчал. Судя по облику этих людей, они не были расположены слушать комментарии незнакомца. Вдобавок, рассказав свою историю, я был бы вынужден заодно объяснить, как это плюгавому гаденышу Гермесу удалось залезть в пещеру и починить Зевса. И как потом Зевс нашел меня и поджарил молниями, после чего я — живая головешка — тысячелетиями оклемывался в кутузке под Этной.

Что ни говори, одну тоску наводит этот ваш Акрополь.

Я спустился с холма в Плаку и облюбовал ресторанчик с видом на руины. С человеческим телом уйма хлопот, день-деньской надо в него еду запихивать. Ну, что там в меню? Шашлык из рыбы-меч с луком и помидорами, рецина, фрукты и сыр. Годится. Ммм, а ведь вкусно!

Заморив червячка, я направился в Национальный музей. Два часа ходьбы, пыль, пот. Там я полюбовался разбитыми статуями и купил путеводитель, где объяснялось, какому богу какая статуя посвящена. Ни малейшего сходства во всех без исключения случаях. Да неужто вы всерьез вериге, что этот дюжий бородатый молодец — Посейдон? А дама в жестяной шляпке — Афина? А юн тот хвастун — Зевс? Не смешите меня. Забыли, что мой смех рушит города?

И ни одного представителя титанов на весь музей. Только Зевс, Аполлон, Афродита, Посейдон и иже с ними, из молодых да ранних, холуи бесхребетные. Целая толпа — яблоку упасть негде. Как будто само наше имя напрочь соскоблено со скрижалей истории.

Это, мягко говоря, досадно. Впрочем, я и так пришел в музей далеко не в лучшем расположении духа.

Из путеводителя я узнал, что в городе есть храм Зевса-Олимпийца, где-то неподалеку от Акрополя. Я все еще не оставлял надежды учуять след моего врага, а потому решил обойти его капища.

Но храм Зевса-олимпийца — всего лишь уродливый частокол полуразрушенных колонн, учуять там удалось только запахи тления и запустения. К тому времени уже стемнело, и тело мое вновь проголодалось. Опять — в Плаку. Жаркое, вино, сладкий пудинг.

Потом я бесцельно брел по извилистым улочкам к новым кварталам и вдруг услышал слабый голос. «Помогите! Умоляю, помогите!» — взывали из переулка на родном языке моего тела.

В этот мир я прибыл без намерения кому-либо помогать. Но тело, которое я скопировал, чтобы упростить свое пребывание в современной Греции, явно принадлежало существу доброму и отзывчивому. Его рефлексы мигом взяли верх и увлек-

ли меня в переулок — посмотреть, что я могу сделать для столь жалобно молящего незнакомца.

Я увидел его в густой тени. Точнее, ее — это была женщина. Она лежала на земле, в чем-то похожем на лужу крови. Я опустился радом с ней на колени, и она бессвязно залепетала насчет нападения и ограбления.

И тут мне в плечи неласково вцепились чьи-то руки и что-то острое и твердое уперлось в хребет, а окровавленная и избитая женщина вмиг перестала нуждаться в моей помощи. Она проворно откатилась подальше от меня и преспокойно встала на ноги. А затем хриплый голос не терпящим возражений тоном изрек мне в левое ухо: «А ну, фраерок, сымай котлы и выкладывай лопатник, и все будет путем».

Признаюсь, сначала я растерялся. Я ведь еще не привык к людским повадкам, и часто приходилось рыться в мозгах моего носителя, чтобы понять, чего от меня хотят.

Но довольно скоро я выяснил, что в вашем мире существует так называемая преступность и я столкнулся с одним из ее проявлений. Женщина в переулке — приманка, я — добыча. И еще двое соучастников держатся за моей спиной.

Можно было бы отдать им часы и бумажник, и пусть бы шли с миром. Ну в самом деле, что для меня часы? И точно таких же бумажников я могу сделать хоть тысячу — кстати сказать, я их потом сделал. И жалким ножиком трудно испугать того, кто не устрашился молний Зевса. Надо было, пожалуй, с божественной невозмутимостью простить этих ничтожных вымогателей…

Но, к несчастью для них, у меня был очень неудачный день. И к тому же очень жаркий. Я устал от духоты и вездесущей вони. И не следовало, наверное, чересчур щедро поить рециной мое тело. А может, всему виной раздражительность смертных.

— Ну, держитесь, глупцы! — проговорил я.

И показал им, каков я на самом деле.

Да, я встал перед ними во всей своей красе — громадное, как гора, чудовище о ста головах и двухстах пылающих глазах, на туловище — жесткие черные перья, вместо ног — огромные корчащиеся гадюки. Когда-то даже у богов при виде меня душа уходила в пятки.

Вы, конечно, скажете, что вырастать до небес в тесном переулке не самая лучшая идея, нет простора для маневра и все такое. Но вы забыли, что мне, в отличие от смертных, доступны иные измерения. Что такое проницаемость, знаете? Впрочем, трое жуликов явно этого не знали, они чуть не померли от страха, когда я сбросил перед ними личину.

Я поднял ногу и размазал их по мостовой, словно омерзительных червей.

А потом в мгновение ока снова превратился в стройного, худощавого американского туриста средних лет, с редеющей шевелюрой и дружелюбной улыбкой и даже взглядом не удостоил три мокрых пятна в переулке.

Ладно, согласен: я маленько перестарался. Но и вы меня поймите: за весь день — одни огорчения. Как, впрочем, и за все последние пятьдесят тысяч лет.

Все-таки в Афинах жизнь адская, я не раз и не два вспоминал настоящий ад — царство Гадеса. Туда-то я и направился, решив, что мертвые должны знать больше, чем живые.

Для меня подобный визит не проблема Я создал вихрь, пробурил им земную твердь, прыгнул в отверстие, и вот передо мной черные тополя и ивы рощи Персефоны, а сразу за ними врата Гадеса.

— Цербер! — позвал я. — Где ты, песик? Ца-ца-ца! Церберчик, что ж ты прячешься? А ну-ка, выйди к папочке и скажи «здрасьте»!

Куда подевалась любимая собачка, родное мое дитятко?

Да-да, это я произвел на свет трехглавого стража врат Аида, когда стал любовником моей сестры, чешуйчатой Ехидны, дочери Тартара и Геи. Еще мы с нею сделали гарпий, химеру, сциллу и лернейскую гидру — целый выводок ярких и веселых чудовищ. Но особенно я гордился Цербером — за его преданность. До чего же отрадно было смотреть, как он вприпрыжку несется на мой зов! Как я любил гладить его шерстку, где вместо волос — змеи, и слушать звонкий, как бронза, лай и клацанье капающих черным ядом зубов!

Но в этот день мне пришлось идти по миру мертвых без собаки-поводыря. Я так и не дождался Цербера, не нашел у врат

Аида даже его сверкающих экскрементов. Врата Аида были отворены нараспашку, во всем чертоге Гадеса — ни души. Ни перевозчика Харона на смоляной глади Стикса, ни Персефоны, ни царской свиты, ни душ усопших, коим надлежало там ютиться. Только пустые и пыльные бараки. Меня пробрали тоска и жуть, и я поспешил вернуться на солнечный свет.

Я решил наведаться на остров Дилос — вдруг найду там Аполлона? Полсотни тысячелетий назад Дилос был вотчиной этого типа, коего я всегда считал самым хладнокровным и уравновешенным из шайки Зевса. Что, если эти качества помогли ему пережить благословенную катастрофу, стершую с лица земли олимпийских богов? А если он жив, я сумею вытрясти из него нужные мне сведения насчет Зевса.

Какой сюрприз! Остров Дилос есть, Аполлона нет!

Очередное унылое путешествие по жалким развалинам былого величия Греции… В этот раз я летел, только не на красивых черных крыльях, а на умной машине — металлической трубе под названием самолет. Она была под завязку набита людьми, очень похожими на мое тело. Самолет с ужасающим ревом взмыл над Афинами, повернул к югу, набрал высоту над морской лазурью, испещренной желто-коричневыми архипелагами, и очень скоро приземлился на небогатом растительностью островке под названием Миконос. Там я купил билет на катер, который несколько раз в день возил пассажиров на близлежащий Дилос.

На Дилосе я обнаружил только залежи щебня, развалины храмов и почти сравнявшиеся с землей пеньки колонн. Среди них каким-то чудом остались целы — сравнительно целы — несколько каменных львов. Все они поджары, сидят на задних лапах и выглядят очень голодными — кажется, вот-вот прыгнут. А кроме них, смотрел, почти не на что. Куда ни глянь, везде мрачный покров тления, черная аура смерти.

Тем же катером я вернулся на Миконос и поселился в небольшой гостинице неподалеку от уютного прибрежного городка с узкими улицами. Поужинал и выпил вина в ресторанчике для смертных. Тело вроде бы осталось довольно.

А еще на Миконосе я нашел Афродиту.

Точнее, это она меня нашла.

Я тихо сидел в гостиничном баре на свежем воздухе, думал о своих делах, рассеянно поглядывал на мозаичные плитки патио, на ограду, украшенную сетями, веслами и иными атрибутами рыбачьего промысла, и пропускал уже третий бокал охлажденного вина за час, позабыв о скромных возможностях позаимствованного тела. Внизу плескалось лазурное море, рокот прибоя настраивал на безмятежный лад. Скажете, «лазурное море» — избитое клише? Не буду спорить. Но Греция всех заставляет говорить подобными штампами, а я стараюсь не привлекать к себе внимания.

Ну так вот, сижу я, и вдруг ко мне подходит шикарная длинноногая блондинка и спрашивает сочным грудным голосом:

— Что, морячок, недавно в городе?

Я изумленно посмотрел на нее.

От нее так и веяло божественной силой. Мой внутренний счетчик Гейгера, настроенный на богов, зашкалило вмиг.

Оставалось лишь недоумевать, как это я не уловил ее эманаций, когда в первый раз высадился на Миконосе. Да и сейчас узнал ее, только когда подошла вплотную.

Она-то меня, между прочим, издалека заметила.

— Ты кто? — выпалил я.

— Гляди, какой шустрый? Может, сначала предложишь даме присесть?

Я вскочил как ужаленный, с шумом придвинул шезлонг к столику и усадил блондинку. Потом замахал официанту.

— Что будешь пить? — спросил я незнакомку, запинаясь от волнения. Во рту пересохло. Я мысленно обругал себя: суетишься, как школьник!

— То же, что и ты.

— «Паракало» со льдом, — заказал я.

У нее были пышные золотистые кудри до плеч, и желтые, как у кошки, глаза, и полные спелые губы совершенно непринужденно растягивались в теплейшую из улыбок. Ее аромат наводил на мысли о молодом вине, о зеленых полях на рассвете, о быстрых горных потоках, а еще о лаванде, летнем зное, ночном ливне, бьющих в берег волнах и штормовых ветрах.

Я понял, что передо мной враг. Но не испугался.

— Ты кто? — повторил я.

— Догадайся.

— Афродита? Нет, это было бы слишком просто. Ты, наверное, Арес, или Гефест, или Посейдон.

Мое предположение вызвало смех — мелодичную каденцию бьющего через край веселья, а затем она проговорила с чувственными обертонами:

— Ты переоцениваешь мои артистические способности. Но вообще-то мне нравится ход твоей мысли. Арес в юбке! Посейдон с чисто выбритой физиономией! Гефест в белом парике! — Она наклонилась ко мне. Ее запах стал сокрушительней урагана. — Ты угадал с первого раза.

— Афродита?

— И никто иной. Я теперь живу в Лос-Анджелесе. Решила погостить на родине. А ты? Ведь ты — из старших?

— Почему ты так решила?

— От тебя веет древностью. Доолимпийским прошлым, — Она задумчиво позвякала кубиками льда в бокале, сделала большой глоток и посмотрела мне прямо в глаза. — Прометей? Титий?

Я отрицательно покачал головой.

— Ну, все равно ты из этого племени. Я думала, вы все давным-давно исчезли, ан нет… Титана за версту узнаешь — вибрация у них особая. И все-таки, кто именно? Наверное, из самых малоизвестных. Тавмант? Форкий?

— Еще малоизвестнее, — усмехнулся я.

Она сделала еще несколько попыток. Холодно. Холодно. Холодно…

— Тифей, — признался я наконец.

Ужинать мы пошли в город. На узких улочках на нас оглядывались прохожие. Точнее, на Афродиту. На ней было просвечивающее оранжевое платьице, а под ним — ничего, и тем, кто оказывался восточнее нее на ведущей к закату улице, открывалось то еще зрелище.

— Так ты в самом деле не веришь, что я ищу Зевса? — спросил я.

— Скажем так: я верю, что у тебя есть дело, которое ты считаешь важным.

— Ладно, так и скажем. Я должен его найти.

— Зачем?

— Так надо, — ответил я. — Тут ничего личного. Просто я родился мстителем. Мое единственное предназначение в жизни — отплатить Зевсу за войну с детьми Геи. Ты же знаешь.

— Тифей, война давным-давно закончилась. Что было, то быльем поросло. Да и недолго Зевс радовался победе.

Мы шли по лабиринту извилистых улочек города Миконос. Она указала на симпатичный ресторанчик «У Катерины».

— Зайдем? Я тут вчера ужинала, знаешь, понравилось.

Мы заказали бутылку белого вина.

— А ты неплохое тело выбрал, — сказала она. — Не красавец, конечно, но симпатичен. Особенно глаза удачные. Взгляд ласковый, искренний, но при этом еще и умный, проницательный.

Я не из тех, кого легко отвлечь от важной темы.

— Что случилось с олимпийцами?

— Почти все вымерли. Один за другим. От забвения. И от голода.

— Ерунда. Боги бессмертны.

— Некоторые — да, некоторые — нет. Ты ведь и сам это знаешь. Разве стоглазый Аргус не убил твою Ехидну? А она после этого разве ожила?

— Да, но главные боги…

— Если и живы, то забыты, а забвение — все равно что смерть. Пока ты лежал под Этной, пришли новые боги. Даже войны не было. Просто они появились, а нам пришлось исчезнуть. Уступить им место.

— Это я уже заметил.

— Да. Мы оказались не удел. Ты видел, в каком состоянии наши храмы? Видел, чтобы кто-нибудь сжигал требы на алтарях? Нет, для нас все в прошлом — и поклонение, и жертвоприношения. В далеком прошлом. Мы всем скопом, до последней мелкой сошки, отправились в изгнание, рассеялись по миру. Мне думается, большинство из нас просто взяло и померло, хоть мы и бессмертны в принципе. Я уже тысячи лет никого не встречала.

— А в последний раз кого видела?

— Аполлона. Он был седой и обрюзгший. И разок заметила Гермеса… да, наверное, тот дряхлый маразматик был Гермес. Он хромал.

— А Зевс? — допытывался я. — Он тебе нигде не попадался с тех пор, как ты покинула Олимп?

— Нет. Ни разу.

Я поразмыслил над услышанным.

— Ну а тебе как удалось сохранить такой цветущий вид?

— Я же Афродита. Сила жизни. Красота. Страсть. Все это еще долго не выйдет из моды. Да я и сама стараюсь беречь форму.

— Н-да… Похоже на то.

Вокруг нас порхала официантка. Меня переполняли вопросы, но настало время заказывать. Мы и заказали: виноградные листья с фаршем, жареную рыбу, крошево из овощей. Обычную греческую еду. И еще бутылку вина. У меня уже гудело в голове. В ресторане было тесно, сутолочно, шумно.

Перед глазами все плыло. Изумительные ощущения!

Спустя некоторое время я сказал:

— И все-таки я убежден, что Зевс где-то рядом. Я его найду и на сей раз надеру ему задницу. Теперь его очередь корчиться под Этной.

— Удивительно, до чего же напоминают мальчишек иные бессмертные боги. Даже такие здоровенные и грозные, как ты.

Я густо покраснел. И промолчал.

— Забудь ты о нем, — убеждала она. — И Тифея забудь. Останься человеком. Ешь, пей, веселись.

У нее блестели глаза. А у меня возникло такое чувство, будто я неудержимо клонюсь вперед, падаю в сладкую бездну меж ее грудей.

— Можем вместе попутешествовать. Я тебя научу наслаждаться своим телом. И моим. Скажи, ты когда-нибудь влюблялся?

— Да. Мы с Ехидной…

— С Ехидной! Как же, помню. Вы с ней наплодили целую свору чудищ вроде тебя самого, о многих головах и с ядовитыми когтями. Нет, говоря о любви, я имела в виду вовсе не Ехидну. Мы с тобой — на земле. Я — женщина, а ты — мужчина.

— Но Зевс…

— Зевс! — Она состроила гримаску. В ее устах имя владыки Олимпа звучало как непристойное словечко.

Я заплатил за ужин, мы вышли в теплую и ветреную ночь и минут пятнадцать — двадцать бесцельно брели извилистыми улицами. Они нас привели к берегу, в темный, безлюдный квартал, где стояли длинные складские строения, где ширина улиц между ветхими белеными стенами не превышала пяти футов.

Она вдруг повернулась ко мне лицом, порывисто обняла и привлекла к себе. В ее глазах полыхали озорные огни. Ее губы нашли мои. Тихонько шипя, она клонила меня назад, пока я не уперся лопатками в стену. Она прижималась ко мне изо всех сил, и потоки энергии, способные изжарить целый континент, кочевали по нашим телам. Наверное, никто, будь он человеком или богом, не отказался бы в ту минуту поменяться со мной местами.

— Быстро! — прошептала она. — В гостиницу!

— В гостиницу!

Пешком? Еще чего! Вспышка — и нет нас в лабиринте портовых улочек, мы уже в гостиничном номере. И до рассвета мы генерировали эротическую энергию такой мощности, что весь островок гудел, и дрожал, и тонул в сладостной буре. Мы извивались, бились, стонали и рычали, с нас текли реки пота, сердца стучали, точно молот Гефеста, а глаза закатывались от упоительного изнурения. Мы позволили себе такую роскошь, как границы возможностей, чтобы наши смертные тела сами переступили эти границы. Зато мы вновь и вновь пополняли их силы и много раз испытали наивысшее блаженство, прежде чем на востоке, над высоким частоколом стен, заря взялась розовыми пальцами за краешек неба.

Обнаженные, но невидимые для чужих любопытных глаз, мы с Афродитой рука об руку бродили по залитому утренним солнцем берегу кишащего рыбой моря, и она шепотом рассказывала о том, где нам предстояло побывать, и о том, что нам предстояло испытать.

— Тадж-Махал, — говорила она. — Летний дворец махараджи в Удайпуре. Персеполь, весенний Исфахан. Баальбек. И конечно, Париж. Каркассон. Водопад на реке Игуасу. Синяя мечеть, фонтаны голубого Нила. Мы будем любить друг друга в вилле Тиберия на Капри, и между лапами Сфинкса, и в снегах на вершине Эвереста…

— Да, — сказал я. — Да. Да. Да. Да.

И думал при этом: «Зевс. Зевс. Зевс. Зевс».

И мы с Афродитой странствовали по всему миру, и видели все его красоты и чудеса, и было их не перечесть. Короче говоря, она заставила меня не думать о моем предназначении. Путешествовать с Афродитой, скажу я вам, — это настоящая сказка. Поэтому я позволил себе отвлечься.

Но не забыл, для чего я рожден на свет.

Я — воплощенное беспокойство и всесокрушающая сила. Таким меня создали. Того, с кем я должен поквитаться, поблизости нет. Но он жив, я это знаю. Он прячется под чужой личиной. Притворяется смертным — может, потому, что и ему это нравится, а может, у него просто нет выбора. Как ни крути, в этом лучшем из миров бродит тот, кого Зевсу надо бояться, от кого надо скрываться. Тот, кто сильнее Зевса, как Зевс был сильнее Кроноса, как Кронос был сильнее Урана.

Но я его разыщу. И когда это случится, я сброшу маску и явлюсь таким, каков есть. Ростом с высоченную гору. И вы увидите сотню моих голов, и ярость моя вырвется на свободу. И снова мы с Зевсом сойдемся в рукопашной, и на этот раз победа будет за мной.

Это я вам обещаю, милые смертные малыши. Можете считать мои слова предостережением.

Когда грянет битва, погибнут многие из вас. Как это ни печально. Да, человеческий разум в моем нынешнем теле мало-мальски научил меня состраданию, а потому хочу заранее попросить прощения за ущерб, который неизбежно вам нанесу. Мне очень жаль, честное слою, но чему быть, того не миновать. Ничто не заставит меня отказаться от возмездия.

Зевс! Ты слышишь? Это Тифей, последний титан, вызывает тебя на бой!

Зевс, где же ты?!

Примечания

1

«Божественная комедия» Данте: «Ад», песнь тридцать четвертая, строки 28–31. Перевод М. Лозинского.

2

Героиня стихотворения английской писательницы С. К. Мартин (1768–1826), в вольном переводе С. Маршака известном как «Пудель».

3

Аарон Бурр (1756–1836) — государственный деятель США, вице-президент. (Примеч. перев.)

4

Граничных условий (лат.).

5

До бесконечности (лат.).

6

Понимаешь? (ит.)

7

По Фаренгейту. (Примеч. перев.)

8

Тауматургия — чудотворство, магия крови. (Примеч. перев.)

9

Я думаю — значит, я существую (лат.).

10

Первые слова романа американского классика Германа Мелвилла «Моби Дик».

11

Органы ощущения.

12

Приправа из куркумового корня, чеснока и пряностей (Индия).

13

Макмурдо-саунд — американская база в Антарктике. (Примеч. ред.)

14

Дж. Мильтон. Потерянный рай, кн. 1. Перевод А. Штейнберга.

15

У. Шекспир. Король Генрих VIII, акт 3, сцена 1. Перевод В. Томашевского.

16

Сенсорная депривация — продолжительное, более или менее полное лишение человека сенсорных впечатлений, осуществляемое с экспериментальными целями. (Примеч. ред.)

17

Параллакс — кажущееся смещение рассматриваемого объекта, вызванное изменением точки наблюдения. (Примеч. перев.)

18

Сцилла и Харибда — согласно древнегреческому мифу, два чудовища, обитавшие на прибрежных скалах по обе стороны Мессинского пролива и пожиравшие мореплавателей; выражение «меж Сциллой и Харибдой» означает безвыходное положение, когда опасность угрожает с обеих сторон. (Примеч. перев.)

19

Дики (Дик) — уменьшительное от Ричард. (Примеч. перев.)

20

Символ непреклонно надвигающейся слепой колоссальной силы. (Примеч. перев.)

21

I Кор. 13:1–3. (Примеч. перев.)

22

Сельдь под маринадом, блюдо немецкой кухни.

23

Тушеная говядина под изюмным соусом с яблочным пюре.

24

Биточки, приготовленные из жирного говяжьего и телячьего фарша. Здесь и выше перечислены традиционные блюда немецкой кухни.

25

Житель Огненной Земли, захваченный в заложники во время картографирования острова в XIX веке и привезенный в Англию. (Примеч. перев.)

26

Сэр Уолтер Рэли — английский авантюрист, поэт, драматург и историк XVI–XVII вв., фаворит королевы Елизаветы I. (Примеч. перев.)

27

Феромоны — химические вещества, вырабатываемые экзокринными железами животных; выделяясь во внешнюю среду одними особями, феромоны оказывают влияние на поведение, а иногда на рост и развитие особей того же вида. К феромонам относятся половые аттрактанты, вещества тревоги, сбора и др. (Примеч. перев.)

28

«Мессия» — оратория Георга Фридриха Генделя (1685–1759), немецкого композитора и органиста.

29

Строки из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса «Плавание в Византий» (здесь и далее в переводе Е. Витковского).

30

Драхма — единица массы, веса, вместимости, в различных системах от 3,5 до 4 граммов.

31

У. Шекспир. «Буря», IV, 1. Перевод М. Донского.

32

Там же, V, 1.

33

Джон Доу — в США соответствует русскому обороту «имярек». (Примеч. перев.)

34

День принятия Декларации независимости США; день, когда Христофор Колумб достиг острова Сан-Сальвадор и открыл Америку; день нападения на Перл-Харбор. (Примеч. перев.)

35

Джонни Карсон (1925–2005) — популярный американский комик и телеведущий.

36

Именно на крыше этого стодвухэтажного нью-йоркского небоскреба происходило сражение с гигантской гориллой в фильме о Кинг-Конге. (Примеч. перев.)

37

Синагога в Нью-Йорке, одна из крупнейших в мире. (Примеч. перев.)

38

Файер-Айленд — узкая песчаная отмель, тянущаяся вдоль южного берега острова Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк. (Примеч. перев.)

39

Против (лат.).

40

Понимаешь? (ит.)

41

Понимаешь? (нем.)

42

Сфера Шварцшильда — воображаемая сфера вокруг черной дыры, за пределы которой не может вырваться никакое излучение. (Примеч. перев.)

43

Пиджин — особого рода язык, развившийся для удовлетворения потребности в межэтническом общении, не являющийся родным для тех, кто его использует. (Примеч. перев.)

44

Стиль — это сам человек (фр.). (Примеч. перев.)

45

И вот! (фр.) (Примеч. перев.)

46

То же самое (лат.). (Примеч. перев.)

47

Здесь и далее перевод А. Пиотровского. Что касается контекста цитаты, то на самом деле в комедии Аристофана «Облака» Сократ не летает по небу в корзине, а лежит в гамаке, в доме.

48

Ченнелинг — контактерство, организация устойчивого канала связи с представителями внеземных цивилизаций, древними богами, душами умерших и т. п. Людей, участвующих в ченнелинге, обычно называют каналами, а тех, кто передает им информацию, — посланиями, наставниками. (Примеч. перев.)

49

Бармаглот (англ. Jabberwocky) — фонетическое чудище из книга Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье». Видимо, текст в компьютерном переводе для героя выглядит таким же бессмысленным, как герой Кэрролла. (Примеч. перев.)

50

В бейсболе базами называют любой из четырех внутренних углов бейсбольного паля; третья база — последняя перед «домом», завершающая круговую пробежку. (Примеч. перев.)

51

Из поэмы У. Вордсворта «Воспоминания о раннем детстве», перевод В. Иванова. (Примеч. перев.)

52

Эта драконица известна нам по имени Пифон. (Примеч. перев.)

Content

Роберт СИЛЬВЕРБЕРГ
Железная звезда

Дорога на закат © Перевод А. Орлова

Абсолютно невозможно © Перевод В. Вебера

Двойной вызов © Перевод А. Корженевского

Ловушка Венеры © Перевод А. Орлова

Слабак © Перевод В. Вебера

Нейтральная планета © Перевод В. Вебера

Одиночное заключение © Перевод В. Вебера

Восход на Меркурии © Перевод А. Орлова

Теплый человек © Перевод А. Орлова

Элари © Перевод О. Зверевой

Железный канцлер © Перевод А. Корженевского

Озимандия © Перевод А. Лещинского

Паспорт на Сириус © Перевод Б. Жужунавы

Контракт © Перевод А. Ленинского

Телефонный звонок © Перевод В. Вебера

Тихий вкрадчивый голос © Перевод Н. Евдокимовой

Увидеть невидимку © Перевод В. Баканова

Сосед © Перевод Б. Жужунавы

Вот сокровище… © Перевод А. Корженевского

Пересадочная станция © Перевод В. Вебера

Без гарантии © Перевод О. Зверевой

Крылья ночи © Перевод Я. Забелиной

Наездники © Перевод Л. Сизого

Влюбленный Измаил © Перевод С. Монахова

Что-то ужасное вырвалось на волю © Перевод С. Монахова

Сейчас +tt Сейчас — п © Перевод Б. Жужунавы

На большой дороге © Перевод О. Зверевой

Дом Двух Разумов © Перевод Б. Жужунавы

Море лиц © Перевод Б. Жужунавы

Странствия © Перевод О. Зверевой

Мадонна динозавров © Перевод В. Постникова

Папа и шимпанзе © Перевод А. Корженевского

Аманда и пришелец © Перевод О. Зверевой

Плавание в Византий © Перевод А. Руденко

Торговец индульгенциями © Перевод А. Мирера

Слоны Ганнибала © Перевод Б. Жужунавы

Костяной дом © Перевод А. Новикова

Железная звезда © Перевод Б. Жужунавы

Раз солдат, два солдат… © Перевод О. Зверевой

Сон и забвение © Перевод Б. Жужунавы

Зовите меня титаном © Перевод Г. Корчагина

Примечания