Николай Беспалов

Три метра над небом (сборник)

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Н. Беспалов, 2014

© ООО «Написано пером», 2014

* * *

Если Вы едете в автобусе или троллейбусе. Или ожидаете, не приведи господи, приема у врача. Или пришли домой усталым, и ни о чем не хочется думать. Тогда возьмите в руки эту книгу. Откройте её и начните читать. Гарантируем, через минуту все Ваши треволнения отойдут на задний план.

Может быть, и улыбка окрасит Ваш лик.

Сборник миниатюр состоит из шести вещей. Каждая из них имеет свою интригу, своих оригинальных персонажей. В сборнике найдут свой интерес разные по характеру и своим предпочтениям читатели.

Рисунки Уральского художника Звягина Владимира

Внучок

Рассказ

Лето семьдесят восьмого выдалось замечательным, и я решил месяц посвятить пленеру. Решил: уеду в глушь. Туда, где переливаются рыжими волнами поля ржи. Где на лугах ромашки да Иван-чай. Где нет еще над избами жердей с телеантеннами, а ЛЭП-500 далеко. Как и далеки металлический звон железной дороги и зловонный дух автотрасс. И вот я тут.

Степан, которого я слушаю, не стар. Ему пятьдесят три года. Когда началась война, было ему шестнадцать. В армию забрать – не забрали, а в училище военное определили. И стал он воевать в сорок втором уже командиром взвода. Как выжил, один Бог знает. Жизнь взводного на фронте коротка. Ранен был, но легко и на исходе войны с фашистами. Отлежался в санбате и думал: уж домой отпустят. Ан нет. Одели, обули, напоили, накормили и повезли на восток.

Генерал сказал: «Вам предстоит закончить Вторую мировую войну». Мужики поворчали: «Нам америкашки не очень торопились помочь разбить Гитлера». Но русский мужик таков: надо – сделает. Хоть в лепешку расшибется. Степан в лепешку не расшибся. Более того, на Дальнем Востоке нашел себе зазнобу-кореянку. Дошел почти до Сеула. Но об этом говорить никому было нельзя.

Сидим на лавочке вместе. Рядом со мной рюкзак и этюдник. Степан курит свой табак. Когда я предложил ему своих папирос, он как отрезал.

– Уволь! От твоих папиросок одна чесотка в горле.

Поинтересовался об этюднике. Я пояснил, для чего он предназначен.

– Хитро придумано. У нас хоть и средняя полоса – места красивые.

– Деревня наша небольшая. Как вышла из войны в двадцать дворов, так и живем. Зовется наша деревня Связки. Точно! Свезло нам. С войны вернулись почти все мужики. Двадцать дворов, двадцать семь коров. Дойных. А колхозных и того больше. Богато живем.

Наш председатель говорит: «Мы с вами живем в Средней полосе России. Но жить средне стыдно».

У сына моего друга теперя новая родина. Он теперь в городе. На учебе от колхоза. Тьфу на меня. Все по-старинке – колхоз да колхоз. Совхоз уж у нас.

Так о чем я? Да. О средней полосе. Прочел в книге «География СССР» об этой полосе. Оказывается, о ней упоминается еще при императоре Павле первом. Точнее, в Уставе о лесах аж 1785 года. Я даже наизусть выучил, как тот документ называется – «Обозрение Российской империи в нынешнем её новоустроенном состоянии». И фамилию адъютанта Императора запомнил. Плещеев он был.

Почему я его фамилию-то запомнил? А потому, что к нам стал ездить мужик из района. Я его представителем зову. Он с виду представительный мужчина. Мы его представителем называем. Сам-то он себя прозывает уполномоченным. Так его фамилия как раз Плещеев.

Ну да Бог с ним! Я о нас. О нашей деревне. Пережили мы послевоенное лихолетье. Не так чтобы сильно голодали, но и не жировали. Потом пришел к власти Хрущев. Ну, тут мы попали. Какие сады у нас были! Доходу пшик. Какой навар с антоновской яблони? Или, к примеру, осенней полосатой. А все радость детям. Да и бабам нашим дело. Наливки делать. А этот Хрущев обложил наши сады таким налогом, что пришлось деревья вырубить.

Коли речь зашла о наливках, скажу и о самогонке. Гоним, а что скрывать? Но по уму. К праздникам. Председатель наш специально в район уезжает. На два дня. А нам того достаточно. Гонят самогон только три двора. Кто желает, брагу наварит и тащит ко двору того, кто уж сам продукт делает. Порядок!

Председатель говорит: «Поеду в район получать ценные указания, где и что нам сеять. Им там виднее. Сидят за бюро и кумекают».

Так что, гоним мы только к праздникам. Или у кого свадьба. Или, упаси меня Боже, кого помянуть надо.

Хозяйство мое невелико. Корова и бычок. Так бычка я к новому году забью. Два порося. Кур немного. Зато гусей прорва. Люблю гусятину.

Моя вторая жена из местных. Живуча баба. Не то, что кореянка. Ну та, что я с Дальнего Востока привез.

Кореянке наш климат не подошел. Оно и понятно. Там у них снегов нет. Морозов тоже нет. Вот она и простыла. На все тело простыла. Я её и в бане парил, и травами отпаивал. Ничего не помогло. Умерла по весне.

Со второй женой детей не нажили, как ни старались. У Родиона так все трое детишек. Он как выпьет, мне говорит: «Степан, что за жизнь. Как с женой на полати теплой печи лягу, она несет от меня. Хоть вовсе не ложись. Старшего родила, думали еще одного – и все».

Это он теперь в городе на механика учится. Совхоз ему стипендию платит. Дожили же! За учебу тебе и платят. А говорят, живем в Средней полосе.

Жена зовет. Не даст спокойно с умным человеком побеседовать. Кто тут умный? Спросите. А я, по-вашему, дурной что ли? Другого кого на дворе чего-то не видать.

Степан легко встает с лавки. Рукой зовет: «Пошли за мной». Двор у Степана ухоженный не по-деревенски. Дорожка песком посыпана. По бокам оградка из прутьев.

– Степан! – доносится из избы.

– Жена у меня хороша. Есть на что любо-дорого поглядеть.

– Ты думаешь идти в дирекцию. Все уж комбикорма получили. Одни мы ушами хлопаем. Чем порося кормить собираешься?

С женой не поспоришь. А как с ней спорить, когда у неё образование восемь классов и курсы?

Дальнейшее повествование пойдет от имени Степана. Так будет лучше. Нечего отбирать у него «лавры». Я не то, чтобы неотступно следовал за ним, но если и сам не был рядом, то вечерами, когда мы выходили к лавочке покурить, Степан мне в деталях и весьма артистично рассказывал о событиях дня.

Денек разгулялся что надо. Хорошо бы на речку сходить. Некогда, однако. Сено пора заготавливать. Мне название реки нравится. Черная Калитва.

В дирекции один бухгалтер. Все по полям разошлись. Это директор у нас такой. Не дает засиживаться в конторе.

– Ты, Степан Николаевич, – уважительно так ко мне бухгалтер. Женщина у нас бухгалтер, – Пиши заявление, а мы рассмотрим.

– Чего заявлять-то? – это я так. Для разговору. Уж больно хочется с Милой поговорить. С кем еще разговаривать? Не все же с самим собой.

– Не придуривайся. Знаешь же. Просто языком желаешь почесать? Так мне некогда. Вот ведомости оформлю на зарплату и пойду на ферму твою жену проверять.

Жена моя – бригадир на ферме. Чего её проверять? В теле она и при всем при том. При том, что здоровой бабе полагается. Так и говорю. Для разговору, значит.

– Работу её проверять. А про то, что ты говоришь, найдутся проверяльщики и без меня.

Тут меня задело. Какие такие проверяльшики?! Но развить тему не удалось. Пришел Родион с околицы. Он у нас навроде пограничной стражи. Мимо его избы никто в деревню не проедет.

– Людмила Петровна! – кричит с порога, – Куда наш директор смотрит?

– Куда ему надо, туда и смотрит. Чего раскричался? Тут тебе не базар. Контора тут.

Мила права. Чего орать-то? Родион оглох на фронте. Я что? Я пехота. Он в артиллерии воевал. Там хочешь не хочешь, а оглохнешь.

– Хорошо. Не буду кричать. Но все едино, куда директор смотрит, как общественное имущество гибнет.

Я знаю, о чем печется Родион. Наш тракторист Яша три дня тому поехал на общественном тракторе, то есть совхозном, в поле. За сеном, стало быть, поехал. И все бы обошлось. Но в поле ему повстречался кум его. А у кума одна слава. Пропойца он. Ну и напились. Куму то что? Где пил, там и лег. А Яша задом поехал. И как раз у избы Родиона завалил трактор в канаву. Так тот и лежит. А кто его вытащит? Это какую же силищу надо иметь!

Мы тут в конторе беседы ведем. Мила улыбается. Мне. Не Родиону же. Чего ему улыбаться-то? Он щербатый. Ему как конь саданул в зубы копытом, так все передние зубы и повыбивал. Он смеётся: «Есть чем жевать и ладно».

Может быть, мы и дальше беседовали бы. Да директор ввалился.

– Ты, Родион доиграешься у меня, – сходу на Родиона налетел, как петух на курицу, – Зачем в трактор свинью запихал?

Громче всех смеялась Мила. Молодая еще. Вот и смеется. Родиону не до смеха. Оно и понять можно. Трактор-то железный, а свинья из мяса и сала. Повредиться может. Скотина, но живая тварь.

Бухгалтер, продолжая хохотать, побежала на ферму. Проверять работу моей жены. Родион подхватился и тоже убег. Свинью свою спасать.

В конторе остались мы одни с директором.

– А ты что, Степан Николаевич, тут околачиваешься? Мало дел в мастерской?

– Комбикорма пришел выписать.

– Выписал?

Я головой киваю. Он мне в ответ рукой как махнет. Знай, вали отсюдова, пока цел. Я и побег. Рука у нашего директора тяжелая…

Сенокос закончен. Мне работы прибавилось. Не умеет молодежь технику беречь. Три сенокосилки притащили на тросе. Ремонт надо делать. А директор грозится: «Я вам руки пообрываю».

Это нам-то. Тем, кто косилки поломал, он ни слова. На нас душу отводит.

Жарко и душно нам. Одна радость: в обед жена, у кого добрее. принесет квасу холодного.

Ато и Родион забежит. У того в штанах обязательно фляжка. Тогда совсем ладно. Он все больше о сыне балакает. Понять можно.

Мы с женой погрустили, погрустили и смирились. Выходит, не дано нам иметь детишек…

Июль прет. С ним и первая уборка. Горох поспел. Надо убирать. А у нас еще два трактора стоят без колес. Трактор Яшки после того, как Родион из него добыл свою свинью, какой-то умелец «разул». Снял резину с передних колес.

Директор грозился вызвать из района милицию.

– Я этих варваров найду и им ноги-то пообрываю. Спички вставлю, и бегать заставлю.

Он может. Но, думаю, сняли резину проезжие. Родионова изба на краю деревни. Пса у него нет. Они с женой спят крепко. Условия все. Тяни, что хочешь.

Милиция не приехала. Директор воров не нашел. Не пришлось нам получить удовольствие наблюдать, как воры будут бегать на спичках.

Нам и так весело. Есть у нас настоящий артист. Родители то ли спьяну, то ли по глупости природной нарекли его таким именем, что всем смешно. Абхей он.

(Я потом прочел где-то, что Абхей – это индийское имя, и обозначает оно – храбрый, бесстрашный. Вероятно, родители его смотрели индийское кино. Но это лишь предположение).

Этот, прости Господи, Абхей чего только со своим телом не выделывает. Чисто змея. А еще, стервец, умеет разными голосами говорить. Скажешь ему: «Абхей, скажи что-нибудь по-старушечьи». Он готов. Смеху полные штаны.

Или наша певунья Пелагея. Как начнет петь свои частушки, так хоть стой, хоть падай. Одну скажу: «Едет поезд из Тамбова, буфера белеются. Девки едут без билета на неё надеются». Матерные слова даже мне срамно произносить. А она так и шпарит.

Веселиться, когда уборка начинается, нам некогда.

Как ни чистили мы поля после войны, а железа полно еще. Мины и снаряды те саперы обезвредили. А кто и из наших долбо… Не имею права говорить, кто они. Так эти умники решили вытапливать тротил из снарядов. Рыбу глушить. Одного мы не досчитались в колхозе. Двое инвалидами стали. Давно это было.

Обратно об уборке. Что ни день, то поломка. Скучать нам не приходится. Сын Родиона приехал из района. У него каникулы. А шиш с маслом он не хочет? Отдохнет еще.

Дело быстрее пошло. И дальше бы шло, как по маслу. Так нет.

Случилось то в полдень. Как раз моя жена с фермы ко мне забежала. Жалеет она меня. Покушать принесла.

Отошли мы с ней в сторонку. Сели в тени и кушаем. Молоко и хлеб ржаной. Ну, лук там, картошка с салом. Ничего так обед. Сытный.

Почти все ужо подъели, и тут со стороны ворот крик. Я прислушался. Точно! Родион.

Артиллерия, одно слово.

– Товарищи! – кричит он, – К нам дачники приехали.

Это диво! К нам в глухомань никто из городских не ездит.

Удалось моей жене Родиона усадить. Угомонился он (мы помним, как Степан произносит это местоимение).

– Приехали в нашу деревню, – говорит он, – на машине. И не на какой-нибудь, а на «Волге». Я такую только в кино видал. Женщина молодая и жуть, как красивая. Мужик её солидный. Сразу видать – начальник. Или академик.

Замолчал. Мы с женой ждем. Надо человеку передохнуть. Но он молчит и молчит. Глазами ворочает и молчит.

Первой сообразила жена.

– У нас, Родион, только молоко.

– С вами все ясно. Поспешил я и фляжку позабыл. Баба та беременная. На сносях уже. И чего сюда приехали?

– Глуп ты, Родион, – жена у меня рассудительная, – Тут и рожать лучше. Тут сама природа поможет.

Высказалась моя жена – так и ушла. Дел на ферме невпроворот. Да и у меня нет времени с Родионом балакать.

– Иди к своим дачникам, – он и пошел.

До вечерней зорьки я пробыл в мастерской. Ребята сообразили ужин. Кто откажется? Может быть, кто бы и отказался, но не я.

Вот и вышло, что домой я пришел, когда Луна взошла.

– Жена, дай умыться.

А жена мне кулак в рожу: «Молчи, у нас дачники».

Женщину беременную звали солидно Ольга Игоревна. А её мужика простецки. Иван Иванович.

Жена им уступила самую большую комнату. Белье самое дорогое. Вижу и цветов с клумбы нарвала. Ваз у нас нет. Но и в банке они хорошо смотрятся.

Гости спали, и мы с женой не стали сумерничать. Прыг в кровать – и спать…

Как ни рано просыпается моя жена, а машины во дворе уж и не было.

– Вставай, лежебока. Машины нет во дворе.

– И что? – мне невдомек, что за оказия.

– Так он-то уехал, а её у нас оставил.

– Мало ли. Поехал по делам.

Жена успокоилась и пошла корм моим гусям давать. Такое разделение труда. Она кормит. Я забиваю и ем. Она гусятину не переваривает. Ей бы курятину.

Жена ушла, и тут из комнаты, где дачников мы разместили, голос женский.

– Эй, кто-нибудь. Помогите!

Мне, мужику, несподручно к женщине идти. Зову жену. То ли гуси гогочут сильно. То ли жена глохнуть начала. Но не идет. Хоть тресни.

А дачница уже не кричит. Стонет. Куда денешься? Вошел, а она на кровати лежит. Руки раскинула. Трясется вся.

Скажите, что мне в таком случае делать? Я механик. Фельдшер у нас в соседней деревне. Это пять километров по проселку.

– Чего стоишь столбом? Беги заводи трактор. За фельдшером езжай!

Пять километров мы с Яшкой одолели быстро. Толку-то что? Фельдшер где-то в поле. Выходит, что домой с фельдшером вернулись к полудню.

Женщина родила. Сына родила. А сама умерла. Кровью изошла. А что моя жена могла бы сделать? Вины ей в этом нет. Так и фельдшер сказал.

Долго директор с кем-то из района разговаривал по телефону. Я ждал. Куда мне деваться?

– Сказали, пришлют законника. Если криминала нет, то разрешат захоронить.

– А с ребенком чего делать-то?

– Будем ждать отца. Тот хмырь на «Волге» должен же приехать.

Мы успели закончить уборку яровых, подготовить поля под озимые. А того хмыря так и не дождались.

Человек из района составил какой-то акт и умотал. Мы же деревня Средней полосы.

– Степан Николаевич и Мария Ивановна, данной мне властью записываю мальчика на вас.

К зиме мальчишку мы окрестили. Поп и имя ему дал. Сначала Варламом хотел обозвать. Но жена взъерепенилась.

– Тогда будет он Иваном.

Три десятка яиц, шмат сала. Порося я забил. Тайком от жены сунул попу и литровую бутыль самогона.

Новый год мы с женой встретили счастливые. В избе нашей растет внучок. Такой вот парадокс.

Я уезжал из деревни Связки с десятком картонов пейзажей её окрестностей, с блокнотами рисунков обитателей деревни. Но главное, что я увозил домой, это богатство общения с самобытным мужчиной Степаном и его друзьями. С мужчиной, который на пятьдесят четвертом году жизни «чудесным» образом стал дедом.

Будни

Памфлет

День первый

– Вот ты говоришь, а я что? Я ничего. Мне твои шутки по фигу.

– Вчера дождь был, а сегодня вёдро. Оно, конечно, если так. Но, с другой стороны, все же.

– Они все думают, что так и надо. Пускай, но я так не думаю.

Изба стоит на гранитных валунах, лицом к лесу, сложенная из мореной сосны и крыта шифером. В стороне дровяник и сарай, крыша которого поросла мохом. Избе без малого сто лет, а стоит крепко.

Лес, что за избой, простирается на несколько сот километров: уйдешь в него – и пропадешь. Так и ушел старик неделю назад. До сих пор его нет.

– Ты не думай, я не такая. Это они все полоумные. Я образованная.

– Бредень надо наладить. Рыбы прорва. Ухи хочу.

За избой грохнуло.

– Опять Севка балует. Жопу ему надеру.

– Дитя. Чего с него взять-то. Я рожала, мне и жопу ему драть.

– Родила кобыла жеребца, а ён на одну ногу хромает. Оно конечно, если так. А если иначе, то что?

– Все вы уроды. Кто хром, кто косоглаз. А на уме одно. Блядки.

– Чья бы корова.

Опять грохнуло.

– Оторвет ему бошку-то.

– Язык без костей. Не зря тебя председатель в президиум сажает. Знай, болтай. Сходил бы, поглядел, чего он там грохает.

– А ну его. Хотелка выросла, а ума нет.

Мычание коровы тоскливо и протяжно. Тяжело бедной с полным выменем стоять у жердины.

Баба ушла. В горнице тихо. Сверчок начнет свои рулады ночью.

Тикают ходики. От печи прет духовитый аромат: там томится горшок с мясом. Забили бычка хозяева.

Кто бьет скотину средь лета? Полоумные они. Не далее как вчера он пошел в поле. Косить якобы. А пришел в поле – как сел под кустом, так и просидел до полудня. В полдень кто же траву косит. Он и ушел, так травы и не накосив.

– Если все так, то ещё ничего. А то все, кто как. Как черт им на душу положит. Бога позабыли.

– То-то ты, баба, часто молишься, я погляжу. Мясо спрело уже, а ей хоть кол чеши.

– Оно так, может быть, но все же. Молока много. Куда девать-то?

В избу вбежал мальчишка лет пятнадцати.

– Жрать хочу.

– Это что же такое?! Родители горбатятся на полях и на ферме, а ён целыми днями по лесу шлындрает и хотя бы ягодку в дом.

– Оно конечно, но дитя жо. Ему гулять хочется.

– Баба она и есть баба. Я в пятнадцать лет уже пахал.

– На дядю ты пахал. Мой батя в лес ушел, а ты пахал тута.

– Жрать хочу.

– Жри.

Взрослые ушли из избы. И мы уйдем вслед за ними. Нам воспитание не позволяет смотреть в рот парня, жующего мясо безвременно убитого бычка.

– Оно, конечно, бычка-то нет, но и Машке жевать надо. Где сено? Сено у нас в голове. Оно, конечно, молодой была и глупой. Кто за такого пойдет кроме дуры.

– Вёдро. Рыба так и прет. Пойду на речку. Ушицы хочется. Полбу жрать надоело.

Река недалече и тропка к ней пряменькая, вся в лопухах и крапиве. По бокам кусты малины, но она отошла. Собралась было давеча баба по малину пойти, но по пути встретила товарку – и куда там ягода. У них, то есть у баб, как? А как на собрании – лишь бы языком болтать. Благо он без костей. Без малины осталась баба. А ей что? Ей это по фигу. Малец вырос, носом не хлюпает. А сама, если сопли зимой, то в баню.

– Оно-то конечно. Если свой дом, что казенный, можно и на реку пойтить. Рыба так его и ждет. Рыба тоже дура. А корова пускай от голода подыхает.

– Нет сладу с тобой. Как была пилой, так и есть пила.

– Тебя перепилишь, как же. Об тебя все зубья сломаешь. Зеркало разбилось, а то поглядел бы, на кого похож стал. Жрёшь, жрёшь а все в говно переходит.

– То-то ты зато прешь вширь, как на дрожжах. Скоро в избу не войдешь.

Время идет, скоро солнце скроется за лесом. Голод заставляет обоих вернуться в избу. Так ничего и не решив: ловить рыбу или нет, косить сено или нет. Они к избе, а из неё пулей сын их.

– Куда побёг?

– К тетке Клаве, к её корове быка привели.

– Оно-то, конечно. Дело житейское, но, однако, как-то срамно дитю на такое смотреть.

– Мне-то все равно, но Клавкиной корове не один бык не подойдет. Как и ей нет пары. Двоих в могилу свела, а дитя не нажила. Все в срам да в срам.

– Оно-то конечно, но что-то ты её избу не обойдешь. Кобель. Стыда нет.

– Печь остыла. Мечи на стол.

– И где дед наш шляется. Восьмой день пойдет, как в лес ушёл.

– Не пропадет твой дед.

– Оно-то, конечно. Грибы и ягоды в лесу есть.

Мясо бычка, тушеное с картошкой, остыло, тонкий слой жира покрыл жаркое. Молоко остывает на скамье у окна. Косой свет заходящего солнца осветил икону в красном углу. Откуда-то из-за реки доносится звук мотора трактора. Пашет поле тракторист.

– Остыло, в рот не полезет.

– Оно-то, конечно. У него ничего в рот не лезет без самогонки. Оно-то, конечно, ему лишь бы зенки залить и в койку к бабе под бок.

Замолчали. Хорошо-то как стало! Не ко времени застрекотал сверчок.

Помолчали, помолчали и она сказала так.

– Оно-то, конечно, с самогонкой и сухарь пирогом покажется.

Встала и ушла. У неё, как у самодержца – алкоголь исключительно в её ведении. Гонит самогонку муж, а распоряжается она. Пошла за самогонкой не для того, чтобы мужа ублажить: самой кусок в горло не лезет.

Как оно водится: после выпивки мужика потянуло на разговор, а женщину, естественно, в постель. И не спать вовсе.

– Они мало о нас думают. У них-то все есть. Им-то что? Они в столицах живут, им-то что.

– Оно-то, конечно, они в корыте не моются. У них водопровод в доме и уборная не на дворе. Оно-то, конечно.

Наконец-то, мнения их сошлись. Вот что значит классовая солидарность. В остальном они оставались на антагонистических позициях. Ему подавай ещё самогону и дай возможность высказаться по поводу действий начальства, где бы оно, это начальство, ни было. Тут, в селе, в райцентре ли или в столице. Когда-то была тут церковь. Теперь хлопочут некоторые люди о том, чтобы её заново отстроить. Тоже тема для разговора. Но баба и есть баба: ей бы бока отлеживать, да под бок этот мужика, что потверезовей, подложить. Лишь бы уложить рядом, а там она уж постарается.

– Тут думай не думай, дела хреновые: пахать не на чем. Скот кормить нечем.

– Оно-то, конечно, особливо, если мужик о рыбалке только и думает. Корова баснями сыта не будет. Бычка скушаем, а как зимой жить будем?

На дворе совсем стемнело, ребенка нет. Но это обстоятельство совсем не волнует родителей. Сева к тетке Клаве забежал, она не обидит. Она вообще никого не обижает, а наоборот – всех привечает. А чего не привечать, если есть чем. Соседи о ней так и говорят:

– Наша Клава своей жопой может покрыть хоть пяток мужиков.

Мясо из горшка съедено, бутылка опорожнена. Разговор тихо затух. Так тухнет костер, если в него дров не подбрасывать.

В отдалении прогудел локомотив. Потянул состав цистерн на Север. Все им, финнам мало. Так и сосут, так и сосут. В дальней стороне села забрехал пес.

– Это у Марка пес брешет.

– Тебе-то что? Оно-то, конечно, ты у нас главный сплетник. Хуже бабы.

– Дура. Информация великая сила. По радио вчера сказали, что человек состоит из воды на девяносто процентов.

– Оно-то, конечно. Но ты состоишь на все сто из самогонки.

Так сказала, и пощупала свой живот.

– Глупости это городские. Было бы так, как бы мы жили. Потекли бы и все.

– Говорю, глупая ты баба. Севка пропал, пащенок.

– Каков пес, таков и пащенок. Если бы не фурункул, ты бы тоже навострился на рыбалку-требалку.

Смеётся женщина заливисто, озорно.

В шестнадцать лет отец ей сказал.

– Хватит тебе, девка, на лавке сидеть. Все при тебе, пора и замуж идтить.

Девка в рев. Насмотрелась она, как мать в замужестве живет. Корова – и та лучше. Но отец как сказал, так и сделал: сразу после уборки урожая (это было пятнадцать лет назад) привел её к дояру Феде, а тот вывел из сарая его, будущего мужа. В семнадцать она родила, ей бы ещё рожать, да муж её молод и силен был. Ударил так, что повредил ей внутренность какую-то. Её даже возили в райцентр.

– Пойди, погляди.

– Где глядеть-то. Село спит. Людей будить.

Равнодушие и лень глубоко засели в народе. А чего ему, народу, беспокоиться? Все едино за него решат, как ему жить. Говорят, у нас демократия. То есть власть народа. А где он народ-то?

– Пойду во двор.

– Дыми курилка.

До армии он не то что не курил, он и спиртное в рот не брал. А как попал в войска, то тут и начал дымить. А как не курить, если табак выдают. Сигареты крепкие, и сначала он кашлял. Но попривык и втянулся.

Опять пес залаял. Непорядок в селе. Кто-то шурует по сараям да лабазам. Повадились дезертиры лазать по селам. Жрать всем хочется. Было бы ружье – подкараулил бы и пристрелил. Кто их хватиться? Нет, ружье-то у него есть. Патронов нет. А ружье без патронов не ружье. В таком случае дрын и то лучше.

Вылезла полная Луна. Нахально осветила село. Красиво! Как в театре, только тут все вживую. Мужик в театре был один раз.

Их взвод повели в Саратовский академический драматический театр имени И. А. Слонова. Он и не только это запомнил, прочел тогда, что этот один из старейших театров в России учредил какой-то Франц Осипович Шехтель. А чего с еврея взять-то? Все они торгаши. А этот выбился в купцы Первой Гильдии.

От света Луны у него озноб по коже. Вернулся мужик в избу: там сверчок вовсю стрекочет и жена рулады выводит. Не дождалась женщина мужа. Синдром апноэ в конце концов приведет её к смерти, но пока она храпит и храпит. Поглядел мужик на распластанное тело женщины – комок к горлу подступил, успеть бы обратно во двор выйти. Успел.

Скоро и он угомонился, перед тем, как заснуть, проговорил четко:

– Как проснусь, уделаю бабу по самое нихочу.

Мужчина не храпел, и это несмотря на то, что курит. Выходит, дело не в курении, а особом строении носоглотки. Умно? А то, как же. И мы не валенки.

Сева вернулся в избу, когда соседский петух встрепенулся и закукарекал. Своего петуха баба зарезала ещё весной. Такие они хозяева.

Уходил из отчего дома мальчик Сева, вернулся мужик Всеволод. Тетке Клаве всего-то двадцать пять годков, а вдова. Мужа её придавило бревном на лесопилке. Он лежит, поперек тулова придавленный, и ничего, не кричит, а только своими голубыми глазами вращает и просит: «Братцы, дайте покурить». А как дали, он одну затяжку сделал и Богу душу отдал. Не успел муж Клавдии ребеночка оставить. От другой бабы имел дитя, а с ней нет. Что-то в Клавином организме не так работает.

Теперь в избе полный набор – муж и жена, их сын, сверчок и тараканы.

Закончился день буден.

Второй день

Над лесом нависли тучи. Обычное явление природы. Но не для сельчан, которые намереваются запастись сеном на зиму. Какая косьба в дождь. Дождя пока нет, но народ уже не то чтобы сильно расстроен, но особой радости не выказывает. В дождь и в лес не пойдешь – вымокнешь, а грибов не наберешь. На реку также нет смысла отправляться. Рыба лучше барометра чувствует давление воздуха и уходит в глубину.

В избе пока тихо, даже сверчок угомонился. Пахнет прелым и кислым.

Мужчина проснулся первым. Росту в нем ровно один метр и семьдесят сантиметров. Ими он и потянулся. Тут-то его ноги уперлись во что-то мягкое и влажное.

– Совсем сдурела баба. Мешок с зерном положила.

Ошибся мужик. То была вспотевшая спина жены. Он же инстинктивно пнул то, что нащупали его ноги.

– Чего дерешься-то? Не ты растил, не тебе пихать. Если куда в другое место, а так оно-то конечно, но зря.

– Кто о чем, а вшивый о бане.

Вовремя вспомнил баню муж, семь дней прошло, как они топили баню. Все сельчане люди как люди: заправляют бани в субботу, а они, ненормальные, средь недели.

– Папаня! – Сева не спит и все слышит, – Давай я воды натаскаю.

– Ты-то. Он натаскает. Гляди-ка, каков битюг.

Удивление отца объяснимо. Воду для бани берут не из колодца: так недолго и осушить его, а таскают с реки. А она, это река, в низине, и, если оттуда брать, то всю дорогу в горку. Для хорошей бани надо не менее дести ведер. На коромысле две? Две. Вот и выходит, что надо пять раз подняться с ведрами вверх по узкой шаткой лесенке.

Отец и сын. Проблема. Не в том смысле, что вывел в романе «Отцы и дети» писателя Тургенева. В этой избе отец для сына, что Чингиз Хан для аратов.

– Оно-то, конечно, но пускай себе таскает. К вечеру как раз успеет.

– Мне все равно, тебе океан нужон для того, чтобы помыться.

– Оно-то, конечно, если мыться, как следует. А то некоторые даже рожу утром не умоют. Страшнее черта.

Они встают с кровати, которая, наверное, помнит изгибы тела убиенной на ней бабки Пелагеи. Не дожила та до ста лет ровно три года. Надоело внуку спать на лавке, захотел на кроватку. Село же. Кто тут станет делать вскрытие столетней старухи. Одна жена знала, как бабка Пелагея отошла в мир иной, но молчала: ей тоже хотелось спать на кровати.

– Ты говори, говори, да не заговаривайся.

– А то что?

– А то, что по харе заеду. Тогда посмотрим, у кого она страшнее будет.

– Оно-то, конечно, сила есть, ума не надо. Ты бы лучше сена накосил. Машке зимой кушать будет нечего. А чем дитя тогда кормить-то?

– Твоё дитя скоро под потолок вымахает, а все к мамкиной юбке льнет.

– Тебе лишь бы спихнуть мово ребенка. И меня заодно с ним. Чего на околицу кажный вечер таскаешься? Я-то знаю. Чешется у него.

За разговорами баба не забывает растопить печь и заправить в неё чугунок с кашей.

Сева подхватил ведра и коромысло, выскочил из избы. Ему бы успеть хотя бы разочек сходить на реку: очень он обожает, когда родитель бьет мамку. Патология? Определенно, но он этого слова не знает.

Пока каша поспевает в печи, баба успевает сходить в огород и надергать лука. Это у них заместо зубного порошка. Полость рта дезинфицирует очень хорошо. А вонь? Так оно же не дерьмом пахнет. У мужика свои заботы. Нет, не побрить щетину и не сходит до ветру. Ему бы успеть хлебнуть бражки. Баба три дня как поставила, подоспела бражка-то.

Сева в этот час корячится с двумя ведрами на коромысле, подымаясь по узкой прогнившей (а кто её ремонтировать-то будет) лесенке. Шаг – скрип, другой – треск. Дотрещался, на одной из ступеней нога парня проваливается в доску, и она больно ранит, до крови, щиколотку мальчишки. Тут уж не до ведер, удержаться бы. Как ни старается Сева, а удержаться не может и кубарем летит вниз. Ведра, разбрызгивая воду, летят следом. Трамтарарам. Но кто услышит, как кричит мальчик и звон ведер? Село-то наверху, и отгорожено от реки кустарником.

Вот ведь загадка, ничуть не менее загадочная, чем идолы острова Пасхи или те же пирамиды фараонов. У нас тут гранитные валуны разбросаны по берегу реки. А она-то в низине. А село-то наверху. Вот мы и спрашиваем, как новоселы (в Америке таких прозвали пионерами) поднимали отсюда громадные булыганы на высоту в три, а то и четыре этажа городского дома для того, чтобы эти камни уложить в фундаменты их изб.

К чему это мы? Ах, да. Сева скатился по лестнице да самого низу, до того места, где эти самые камни лежат. Удар пришелся на позвоночник.

И чтобы вы знали, limbus vertebrae окостеневает за счет самостоятельных ядер окостенения, появляющихся в возрасте 6–8 лет у девочек и 7–9 лет у мальчиков и синостозирущих с телом позвонка в 23–26 лет. Сращение крестцовых позвонков происходит годам к пятнадцати, а то и к двадцати пяти.

Вы ни черта не поняли? А вам и не надо ничего понимать-то. Тут главное в том, что Севе пятнадцать лет. Так что его крестцовые позвонки могли не успеть срастись. И тем более окостенеть. Удар об камень, которому лет тыща, пришелся как раз по крестцу. Сева как упал, так и остался лежать. Речка плёскает, рыбка выпрыгивает – к дождю это, а Сева лежит. Молчком лежит, так как потерял сознание. А тут что: кричи не кричи – никто не услышат. Разве что рыбы и лягушки.

В избе Севиных родителей разворачиваются не менее драматические события. Выпив кружку браги, утерев рот рукавом, мужчина благородно отрыгнул. Лучше бы он сдержался: в избу в тот миг вошла жена его.

– Оно-то, конечно, мы с утра лакаем брагу. Не дождаться, когда самогон будет. А кто сено приготовлять будет? Кто баню топить будет? Спровадил дитя за водой, а сам лакает брагу. И рыгает, как свинья.

Женщина подходит к печи, и ухватом намеревается достать чугунок с кашей. Известно дело, в печи очень жарко, и каша аж парит.

От слов женщины мужчина рассерчал сильно, к тому же вспомнил он её влажную спину и кое-что еще малоприятное.

– Это я свинья-то?!

Он встает, ноги ещё крепки, и идет к жене.

– Это я свинья? Повтори!

– Как есть свинья. Рожу не умыл, а уже пьянствуешь.

– У-у-у сука.

Хотел ударить по лицу, но женщина увернулась, и удар пришелся по горшку. Вся, как есть, каша выплескивается женщине на пузо, и затем на голые ноги.

Тут она закричала.

– У-у-у! Убил!

– Чего орешь, как порося недорезанный. Кто убил-то? Кого убил? Тебя что ли?

За тыном в тот час соседка вышла из своей избы кур кормить: цып-цып-цып.

Она своего петуха сберегла и потому всегда при яйцах.

Услышав крик соседки, она не бросилась на помощь. Зачем это?

– Убьет, как пить дать, убьет. Такой мужик, такой мужик.

Соседке сорок лет, пять лет как муж, собрав котомку, ушел из села, и где он теперь – один Бог знает.

– Убьет и прав будет. Эта сучка совсем оскотинилась. Лень до уборной дойти, тут и ссыт.

Так она рассуждает и кормит кур, а женщина с ошпаренными ногами выбегает из избы. За нею муж.

– Беги, беги. К реке беги.

Так и побежали – она впереди, задрав юбку, и он позади с горшком в руке.

Вторая соседка, что справа, услышав крики, тоже вышла во двор.

– Это чего было, Федора?

Спрашивает соседку, кормящую кур.

– Федул побежал добивать соседку.

– Доигралась Парасковья. Как думаешь, на смерть прибьет? Или так, изуродует только?

– По мне, так пускай уж убил.

– Стерва ты, Федора. Я давно за тобой наблюдаю. Так и норовишь затащить Федула в койку к себе.

Женщины продолжают обсуждать свои насущные проблемы, а Федул догнал-таки жену.

– Стой, дура. Споткнешься, костей не соберешь.

Ох, напрасно так сказал. Как говорится, под руку. Вернее, под ногу. Правая нога Парасковьи попадает в ту щель, в которую раньше попал её сын Сева.

Определенно сейсмологическая станция зарегистрировала малое землетрясение, когда женщина приземлилась рядом с сыном. Ей свезло больше: она о камень не ударилась.

Муж её встал, как столб, когда жена полетела вниз. Досчитал до десяти и не спеша продолжил спуск.

Брага приятно согревает желудок, каша из горшка не вся высыпалась, и теперь Федул пятью пальцами выгребает её и отправляет в рот. Вкусна кашка-то. Что-что, а кашу жена варить умеет. Впрочем, не велико искусство, если печь хороша.

Вот и берег. Такая картина открылась отцу и мужу – у валуна лежит сын, он уже пришел в себя и пытается встать, поодаль распласталась (это её привычная поза) мать его и жена мужа.

– Два сапога пара. Им лишь бы поваляться.

Абсурд! У сына серьезная травма позвоночника, у жены ушиб головы, а муж и отец корит их.

– Батя, я ног не чувствую.

– Отшиб, вставай и иди. Сразу почувствуешь.

– Не могу я.

Сын плачет.

– Придуриваешься, лентяй. Где вёдра?

– Ты, скотина, помоги сыну встать.

Очухалась Парасковья.

Ветер задул. Рябью покрылась река. О чем может думать в этот момент мужчина? Как бы помочь родне? Нет. Он размышляет о том, что рыбу так и не половил, а ухи жуть как хочется.

Парасковья, собрав все силы, встает на колени. Из раны на затылке струится кровь. Ноги распухли, и кожа на них пузырится. Такое впечатление, что женщина боли не чувствует. Она в шоке. Сын рядом корчится, пытаясь встать. Дикость! Добавьте начавшуюся непогоду – и перед вашим взором откроется полная картина трагедии.

В конце концов, сыну удалось докричаться до отца, который находился от него в трех шагах.

– Ты чего на меня кричишь? Я спрашиваю: вёдра где?

Сын мычит в ответ, корчась от боли. Мать его рядом кровью исходит. А их отец и муж печется о ведрах, цена которым на базаре целковый.

Ветер задул сильнее. Федул стал зябнуть и решил, что пора вернутся в избу. Вот и выходит, что природа сильнее человека во сто крат.

Неужели мужчина оставит раненых на берегу реки? Неужели в нем не осталось ни капли сострадания? Да что там! Простого чувства родства. Да и откуда ему взяться?

Тут мы сделаем небольшой экскурс в прошлое. Вернемся в тот день, когда Парасковья и Федул оженились. Свадьбу гуляло все село. Вы тут же и подумали скабрезное. Так нет же. На невесту сельчане практически не глядели, их взоры были устремлены на стол: когда такое изобилие им придется увидеть. Федул не отставал от односельчан и потому, не имея опыта как у них, скоро оказался под лавкой. Конфуз? Ничуть не бывало. А для чего родители. Мамаша, сильна была женщина, отволокла сына в избу и уложила на лавку. Отец принял на себя обязанности жениха. Временно. Но этого времени хватило, чтобы Парасковья, обалдевшая от большого стечения народа, в одночасье, то есть за пятнадцать минут, в укромном уголке двора, сразу за дровяником, была изнасилована отцом жениха. Впрочем, о каком насилии можно говорить, если девушка не очень-то сопротивлялась. Вот и скажите, откуда у Федула могут взяться родственные чувства к Севе? Генетика это вам не прислужница империализма.

– Сама доковылять сможешь?

– Оно-то, конечно, если не умру раньше. Севку дотащи до дома. Он точно тут у реки помрет. Чем его так шандарахнуло? Вроде тихо тута было.

– Откормила бугая, а мне тащить. В нем килограммов пятьдесят пять буде. Пупок развяжется: все вверх и вверх.

А куда деваться? Подхватил Севу, перекинул через плечо как мешок с отрубями и пошагал наверх. Лишь бы не ступить на гнилую ступень. Тогда все семейство покатится вниз, следом идет ушибленная на голову жена.

Обошлось, дошли до избы. Жена сразу, как вошла, буквально упала на кровать. А муж её с сыном, вернее сводным братом через плечо, мнется у порога – куда уложить тело. Потоптался, потоптался и положил рядом с матерью. Она-то ему мать настоящая. Тут не поспоришь, если родила его.

Кровь из головы Парасковьи течь престала, выходит у женщины тромбоцитов в достатке. С одной стороны это хорошо, но с другой плохо. При её весе велика вероятность возникновения тромбов. Сын тоже успокоился. Глядь, а они уже спят.

– Дал Бог семейку.

Брагу он допил. День перевалил за точку противоположную надиру. По-простому говоря за полдень.

– Вёдра сынок утопил. Гадом буду. Чем воду таскать?

Не ведает он, что соседка его Федора все это время наблюдала за происходящим из окна своей избы.

Севка уходил на реку с вёдрами, а вернулись они без них. Оцинкованные вёдра это вещь. По-хозяйски рассуждает она и начинает надевать плисовую кофту. А вдруг её увидит сосед Федул. Видела же соседка, в каком состоянии вернулась домой его жена. Вёдра её тоже интересуют, но и о жизни надо подумать. А то что? Все огород да корова. Редко сходит в лес, и то по грибы или ягоды. А чтобы так просто, для любви, так хрен в руку. Она бы и в руку бы с удовольствием, но кто даст-то?

– Что сын, что мать – одна порода.

Знал бы, что порода-то от отца его так и прет. Ушел неделю назад в лес, и где его черти носят. Федулу нет заботы, как его отец в один в лесу с краюхой хлеба. Все же не малец он: весной стукнуло пятьдесят четыре года.

– Надо идти на реку. Могёт быть вёдра там.

Так сошлись планы мужика и бабы на вёдрах, которым на базаре цена целковый.

– Ой, Федул, а я гляжу, чего это ты свого сына на плечах носишь. Неужто малец напился так? С утра-то.

– Цыц, стерва, не твово ума дело. Если нёс, значит так надо. А ты куда это так вырядилась? Поди, сёдни среда, а не суббота.

– А ты, мужик, тоже с утра не трезв. Все на сенокос ушли, а вы, как не родные, баню затеяли и пьете с утра.

– Молчи, баба. Ты кто? Поп? Агитатор?

Обиделась соседка; агитатором сосед обозвал.

– Сам ты агитатор.

Развернулась и пошла, словно пава в сторону реки.

Вот ведь баба, с восхищением подумал Федул, и пошел за ней.

Интересно, кто из них споткнется на той гнилой ступеньке? Ветер стих, и река внизу текла медленно, водной гладью отблескивая солнечными лучами. Поле на том берегу зеленело и были видны люди, косящие траву.

– Слышь, Федора! А кто тебе сена заготовит?

– Ты и покосишь. Или нет?

Не оборачиваясь, говорит соседка и смеётся своим завлекающим смехом.

– А ху-ху на хе-хе не хочешь?

Федул тоже смеётся.

– Хочу. Чего ждешь? Вон кустики.

Село, одним словом.

Подошли к лестнице.

– Ты что же тоже к реке навострился идти?

– Я-то, да. А тебе чего там надо?

Тут на мужика напала такая злоба, что зубами заскрежетал он. Какого хрена она лезет в его дела. Бабье место у печи. Подступил к ней вплотную – и дохнуло на него чем-то жутко сладким. Не в том смысле, что сладко как сахар, а в том, что сладки губы бабы.

– Задушишь, дурак. А народ увидит? А как твоей жене скажут, что ты со мной целуешься?

– Задушу и в реке утоплю.

Сцепившись в тугой узел, мужик и баба упали в сторону от лесенки, ведущей вниз, к реке.

Только птицы всполошились, и стали кружить над кустами. Да пастух, что пас коров недалеко, услышал стоны и охи.

– Бога на них нет. Сношаются где попало.

И погнал стадо подальше. Нечего скотине слушать эту похабщину.

Прошло минут тридцать. Птицы успокоились, ветви кустов перестали трястись и стоны прекратись. Только из-за реки доносилась песня. Хриплый мужской голос выводил:

– Прощайте, скалистые горы, на подвиг Отчизна зовет…

– Вишь, как Мишка выводит. Значит, накосил травы на всю зиму.

– А у Мишки хрен толще?

– Кто о чем, а вшивый о бане. Не в толщине дело, дурак.

– Пошла ты.

Обиделся Федул и ни с того ни с сего заехал ладонью по щеке Федоры.

– Ага, – радостно отвечала она на удар, – бьешь, значит любишь.

Село! А церковь снесли. Бога позабыли.

До речки они не дошли, опять подул ветер, и с неба начало накрапывать.

Пока Федул ходил к реке за вёдрами, его жена и её сын успели проснуться.

– Мать, чего это со мной?

– А что?

– Ног не чувствую.

– А ты потри их: затекли, наверное. У меня так бывает. Кровь застоялась.

Сын в плач. Воет и слёзы по щекам размазывает.

А у женщины голова гудит и тошнит её. Верные признаки сотрясения мозга. Беда. Но, как говорится: пришла беда – отворяй ворота.

Уходя из дома, Федул искурил самокрутку. И все бы было ничего, но газета, из которой он её скрутил, иссохла так, что ломалась. Покурил и по давней привычке не выбросил окурок в ведро или хотя бы в окно, а положил на подоконник у занавески. Она тоже солнцем выжжена. Тлел, тлел окурок и поджог ткань, а она уж вспыхнула.

Пожар в деревне издревле страшнее Мамаевого нашествия. Тут пожарных нет. Народ из села уехал утром на покос, остались старики и дети малые.

Как раз к тому часу, как мать и сын очухались, окурок-то и запалил занавеску.

– Сева! – кричит Парасковья, – горим. Бежать надо, а не то заживо сгорим.

– Батя прав, дура ты мамаша.

– Твой батя неделя как уж в лесу болтается. А тот, которого ты отцом называешь, нас и подпалил.

– Идти не могу. Сгорю же.

А огонь разгорается, он уже лижет дерево. А оно сухое, лето вёдренное, вот все и высохло.

Соседка, что с курами, как мы знаем в это время выходит из кустов, а другая спит без задних ног. Другие сельчане в селе остались далече, и пока о начавшемся пожаре не знают.

Так и выходит – спасайтесь, граждане сами.

С гудящей головой Парасковья встает и делает единственно верное: она плескает из бадьи водой на огонь. Мал и слаб он, потому этого хватило, чтоб он потух.

Пар с дымом наполняют избу, не продохнуть. Тут женщина поступает неверно. Она распахивает окно. Чистый воздух, богато обогащенный кислородом, вливается в избу и огонь, затухавший уже, вспыхивает. Воды больше нет и нечем его залить.

Парасковья выбегает во двор и кричит что есть силы.

– Горим!

Но кто услышит? Три их избы стоят на отшибе, вплотную к лесу. Если только зверье в лесу. Не одни звери услышали крик Парасковьи, отец Федула как раз подходил к опушке, откуда видна изба.

– Парасковья вроде орёт.

Прислушался промысловик и сел на пенёк. Закурил. Последний табак вытряс из кисета.

– Кричит Парасковья, а дыма нет. Опять сучка самогонки напилась до чёртиков.

Тяжелый короб стоит поодаль. Он полон лесного трофея. Будет чем зимой отпоить хворых.

А Парасковья все блажит. А дыма-то нет. А народ все также безмолвствует.

Оно все логично. Парасковья по своей природе блажиха. Народ в селе ей не верит. Свекор тем более. Тем более дыма-то нет.

А почему дыма нет? А все просто: занавеска сгорела, а маренная сосна так просто не поддается. Тем более что Парасковья воды плеснула полный ушат.

Сорвав горло, женщина уселась на завалинку. Отдышалась, огляделась, а дыма-то нет. Догорела занавеска и дым выветрился в открытое окно.

Сидит женщина, ушибленная головой, покачиваясь телом и тихо-тихо подвывает.

– У-у-у. Будь она проклята эта жизнь. У-у-у, чтоб вы все подохли.

Кому она желает смерти, Парасковья не уточняет.

А свекор к тому часу, накурившись до того, что дым из ушей мог попереть, подхватил короб и пошагал в село.

Шел не спеша, но пришёл вовремя: Парасковья как раз собралась вернуться в избу.

– Чего блажила-то, невестушка?

До сих пор свекор помнит шелк кожи молодой невестки, что отдалась отцу мужа беспрекословно и даже с большим удовольствием.

– Али кто насильничает над тобой? Так ты не сопротивляйся, прими, как дар Божий.

– Стар стал уже, а ума не нажил. Все об одном.

– Так оно же соль земли. Если бы не это, то что бы с нами, людишками, стало бы. Вымерли бы.

А Федул в этот час продолжал лупить Федору. А как иначе, если она такое сказала: тебе не с женщиной трахаться, а с козой.

Она выворачивается, пытаясь увернуться, и это распаляет мужика ещё пуще.

В медицине есть несколько понятий агрессии. Все перечислять мы не станем, нам кажется, что Федул проявляет один из наиболее распространенных типов агрессии – сексуальной. Корни её в детстве. Да черт с ними!

Федорино лицо опухает, глаза затекли, волосы растрепались. Страшный вид.

Как бы нам сладко не пели женщины – женщина всегда провоцирует интересного ей мужчину на агрессию. Часто – неосознанно. Откуда у Федоры сейчас сознание? Если бы Федул никак не отреагировал на слова Федоры, она бы перестала воспринимать его как сексуально привлекательный объект.

Но вот кулаки Федула заболели, а кое-что другое пришло в состояние, пригодное для забивания гвоздей. И опять всполошились птицы, и пастух, далеко не отогнавший стадо, костит греховодников.

– Совсем народ оскотинился. Вместо того, чтобы делом заниматься, они грешат где попало.

Время неумолимо. Косари вернулись в свои дворы, их жены готовят ужин. Пастух пригнал стадо в село, пришло время вечерней дойки.

А в семье Парасковьи и Федула полный разлад.

Сева успел обмочиться, его дед-отец выпить припасенную им самогонку, сама хозяйка еле-еле добрела до кровати и рухнула рядом с сыном. Сотрясение мозга все-таки.

А что Федул и соседка? А чего им? Они утомленные лежат на траве. Удовлетворенные и умиротворенные. А побои? Заживет! Главное они довольны собой. Кто-то испытывает удовлетворение от того, что создал нечто полезное обществу, кто-то от того, что написал роман или, на худой конец, принес в дом копейку.

– Вёдра надо бы найтить.

– Сдались тебе эти вёдра.

– Тебе-то что, ты мужик. А нам, бабам, без ведёр никак в хозяйстве не обойтись. Молоко куда доить-то? А корм свиньям, где запаривать? Никак нельзя.

– Так вёдра-то не твои, а мои.

– А ты думаешь, к дуре Парасковье вернешься?

– Почему нет то?

– А потому, что Парасковья твоя не с одним тобой трахается в доме своем.

– Мели, да знай меру.

– Дурак ты, Федул. Как ты за околицу на свою рыбалку, они с твоим отцом в кровать другой рыбалкой заниматься. И Севка от него, а не от тебя. Так что как ни крути, а чужой ты в своей избе. Папаша твой тот ещё ходок был. Полсела от него понесло.

От удара Федула Федора на этот раз увернулась. Страсть-то прошла. Сколько можно?

– Беги, беги, лахудра. Ищи мои вёдра. Все равно отберу. Право имею.

– А ты беги к своей бочке с говном. Парашка скоро лопнет.

Разошлись недавние партнеры по сексу. Это мы так выражаемся. У них для этой ситуации есть другое определение, но мы воздержимся его произносить.

В избе Парасковьи смрадно. Пахнет мочой и дымом. К этому добавим запах перепрелого пуха матраса и тяжелого перегарного от самогона. Отец Федула зашел в избу и тут же вышел.

– До чего оскотинилась баба. Спалю к ё-ной матери избу. Не отмоешь уже.

Все бы кое-как, но корове не объяснишь же, что у людей такая вот закавыка в жизни вышла, что хозяйка головой стукнулась и что изба чуть не сгорела. Ей с полным выменем стоять тяжело. Ждала, ждала и не утерпела – начала мычать, что выть.

– Что баба, что скотина, один черт, им бы повыть.

Отец Федула, выпив самогону, вышел из избы и теперь курит. Корова мычит, надрывается, а свекор дымит и в ус не дует. До чего же у него нервы крепкие. Он таков был и тогда, когда пятнадцать лет назад, застав жену свою в сарае с соседом в неприличном виде, то есть жопа соседа была усыпана прыщами, ни один мускул у него на лице не дрогнул, всадил нож промеж его ягодиц и ещё повернул пару раз для пущего эффекта. А жену отволок в избу и бил долго. До тех пор бил, пока у неё изо рта кровь не пошла. В ту пору как раз родился Севка. Сын его от Парасковьи, а Федул, тоже сын, но от жены, тот год как раз уехавши был с мужиками на шабашку, не в том смысле, что воровать, а в том, чтобы на стороне деньгу заработать. Так что хозяину, по ту пору единоличному, от болезни жены убытку не было – невестка восполняла.

Кстати, Парасковьей её обозвал он, на самом деле имя ей Параскева.

Мычание коровы услышала другая соседка, та, чья изба слева.

– Христа на вас нет. Почто животное мучите?

– Кто её мучает? Я доить не приспособлен, а Параскева в доме, сама должна слышать.

– Знаю я, к чему ты, старый хрыч, приспособлен. Девок портить ты приспособлен. Одной ногой в могиле стоишь, а туда же, все под юбку норовишь залезть.

– К тебе под юбку залезешь, ни в какой бане не отмоешься.

– Не тебе говорить. Я твой хрен ни в жизнь к себе не пущу. Помоечник ты, пихаешь в любую щель.

Ограниченность интересов сельчан обусловлена их почти абсолютной оторванностью от внешнего мира. Как в прошлом году после урагана оборвало электричество, так до сих пор оно не восстановлено. Денег, видишь ли, нет. На все есть деньги, а на столб и провода – нет. Зато в остатке раз в неделю завозят сюда водку и вино. Хватает ровно на два дня. Но это не огорчает сельчан. А для чего картошка?

Нет в селе другого развлечения, кроме как выпить и заняться блудом. Одно странно – как бы много времени они не занимались сексом, а детей мало. Не родят бабы, и все тут. Мудра мать Природа.

– Папаша, Вы что тута сидите? Чего в избу не идете?

Подошел Федул. У него ноги и кулаки болят, у него желание крепко выпить и завалится спать.

– Не твоего ума дело. Где хочу, там и сижу. Лучше на свою жену погляди. Избу чуть не спалила, сына изуродовала. Шляешься незнамо где.

За сыном не заржавеет. Куда ушли обычаи пращуров – уважительно относиться к родителям?

– Это ты шляешься по лесу. А мы тута работаем.

– Оно и видно, как вы работаете. Корова не доена, сена нет. Огород зарос. Как зимой жить-то будете? Крыша и та шифером крыта. Раньше солому скармливали.

Из избы послышался голос Параскевы.

Что-то голосит, а что не разобрать.

– Во, вишь, как голосит, как нетельная корова.

Темнело, село затихало. И лишь на подворье Федула и Параскевы неспокойно. Мужики ругаются между собой, баба голосит в избе, а корова изошлась мыча. Мальчик Сева затих, и невдомек матери поглядеть, что с сыном-то.

И одна Федора находится в состоянии благости. И она не минула той злосчастной ступеньки, но так как весом она уступает Параскеве, то «полет» её вниз происходил легче. Ну и что, что слегка ударилась головой. Но и голова у неё крепче. Приложила к затылку холодный окатыш и отпустило.

Сидит она на валуне, на берегу реки, ноги опустила в воды её и тихо напевает песенку:

– Топится, топится в огороде баня. Женится, женится мой милёнок Ваня. А у кого какая баня, у меня с белой трубой. У кого какой залётка, а мой самый дорогой. Не успела моргануть, да убежал уже к другой. До свиданья, Ванечка, да я тебе не парочка.

Сверху донеслось:

– Сидит Ванька у ворот, широко разинув рот, а народ не разберет, где ворота, а где рот.

Это пастух, отогнав стадо в село, вернулся к реке искупаться.

– Отдыхаешь, Федора, от трудов праведных? То-то я гляжу, рожа у тебя такая, будто телега по ней проехала.

– С лица не пить. Тебе чего надо-то?

– Вот искупаюсь, а потом скажу, чего надо.

– Мне ли не знать, чего вам, кобелям, надо. У тебя не смылится, а у меня не порвется.

– Сама сказала.

Купаться в реку пастух полез через двадцать минут. Силы в нем много, да и Федора не промах.

– Ты вёдер не видал?

Спрашивает Федора пастуха, который плескается недалеко.

– Вёдра сына Параскевы?

– Они самые.

– Ты, Федора, все-таки баба глупая. Ты же на них сидишь. Глянь себе под ноги.

Точно! Вёдра бултыхаются у валуна, на котором сидит баба.

– Своровать хошь?

– Чего своровать-то? Они бесхозные. Севка бросил.

– Глупая ты баба.

Пастух выходит из воды в чем мать родила. Наградили его родители фигурой атлета, заглядишься. Кожа гладкая, волосы только там, где без них никак нельзя. За лето он успел загореть тем загаром, что прозвали загаром косаря. Торс его коричнево-шоколадный, а что ниже – белее белья стиранного. У Федоры дух зашелся. Оно как? Когда он её любил, то она его не видела. Полностью не видела. То он лицом к лицу и так близко, что в глазах рябит, то она к нему спиной. Тут уж совсем его не видать – одни ступни ног. Понимать надо.

Хорош конь. И ведь холост. Как бы его захомутать и к себе в стойло завести? Тяжело размышляет Федора.

– Иди в реку-то, обмоешься.

Пастух стоит по колено в воде, а то, что есть суть мужская, болтается у него между ног так привлекательно. Какая баба устоит. И пускай в реке вода прохладная, и бабе совсем не хочется раздеваться и лезть в воду, но вид Аполлона Приведенского – так село их называется – Приведенское, – манит неудержимо. Федору любили в бане, но в реке ещё нет.

– Фрол, а Фрол.

Мнется Федора.

– Чего, Фрол? Я тридцать лет, как Фрол. Чего топчешься. Дождешься, солнце зайдет за лес. Позже нельзя. Сыпью пойдешь.

Пугает мужик бабу, а она верит. Боязно, но и хочется же.

Не знали, не ведали они, что в это время отец и сын разругавшись в пух и прах, сиганули в разные стороны. Отец пошел в сторону леса, он для него роднее родной избы стал, а сын по привычке к речке.

Федул спустился по лесенке, на этот раз не оступившись, как раз в тот момент, когда Фрол, согнувшись почти пополам, старался достать чрево Федоры тем, чем детей делают. В воде сделать это очень не просто.

И, так как Фрол стоял спиной к берегу, и его широкая спина полностью скрывала фигуру Федоры, то Федул решил, что пастух так руками промышляет рыбу. Как же не помочь товарищу.

– Фрол, ты её двумя руками, пальцы-то растопырь и хватай за жабры.

Фрол, решив, что под жабрами друг подразумевает уши женщины, сильно схватил Федору.

– Ой, – кричит женщина, – оторвешь же, гад!

Перепил я сегодня, решает Федул, это же надо, чтобы рыба говорила. И все же не оставляет друга.

– Держи крепче, я иду.

Припозднившийся косарь переправлялся на своей плоскодонке с дикой головной болью, вызванной тем, что он уснул пьяным под кустом жимолости, правя на ориентир, кривую сосну на том самом берегу, где два мужика что-то невероятное вытворяли с бабой. Из-за копешки, которую косарь взгромоздил на нос лодки, обзор ограничен, но звуки отлично, по воде-то, доходили до ушей его. Федора к этой минуте перешла от крика к звериным воплям. Как же иначе, если теперь уже двое пытаются её «усмирить»?

Село…

Когда же, наконец, лодка пьяного косаря доплыла до того места, откуда ему открылась картина «морского боя», он от удивления встал. Одно неверное его движение – и плоскодонная лодка переворачивается.

Теперь над водной гладью вечерней реки раздается три голоса. По очереди приведем их. Первый, это голос Федоры:

– Подлецы, вы мне все уши ободрали. Ни хрена не можете. А туда же, к бабе лезете.

Мужской дует:

– Стой, кобыла, а не то уши отдерем!

И третий где-то недалеко и очень жалобно:

– Тону, братцы, тону!

А село? А ничего. От реки оно стоит далеко, но даже если кто и услышал крики, не вылез бы из избы. Как говорят на Украине – моя хата с краю. Тут вам не окраина какая-нибудь. Тут сердцевина России. Тут леса такие, что в жизнь не обойдешь. Тут и реки полноводны.

Параскева спит и храпит. Севка, описавшись, тоже уснул. Вонь в избе невероятная. Ну и что? Кто нюхать будет? Старик годов от роду пятидесяти шести ушел в лес, там и заночует. Ему ночная прохлада не страшна. Запалит свой костерок, наломает лапника и уляжется на него. И не нужны ему перины.

Село спит. Только у реки продолжается возня. Пьяный косарь побарахтался, побарахтался и доплыл до отмели. Федора, Фрол и Федул наконец-то угомонились и теперь сидят на валуне. Обсыхают.

– Мужики! – кричит косарь, с трудом различая фигуры людей, – помогите выбраться на берег.

– Его мне не хватало, – рассудительно говорит Федора, ощупывая бока и кое-что другое, изрядно пострадавшее от рук мужиков.

– А чо? Свежечка не желаешь? Вишь, как волнуется Фадей. Сено утопил. Утешить надо бы.

Смеётся Фрол.

– Сам не утоп, и то хорошо. Замерз, наверное, – Федул серьезен, – Ты согрей его.

Фадей с отчаяния начинает прыгать. А отмель-то узка, и допрыгался – окунулся с головой.

– Утоп все-таки, – почти радостно говорит Федул.

– Дурак ты, Федул, – Федора готова жалеть любого мужика.

Село спало.

– Мужики, пора по домам, – сказала немного утомленная Федора. Молчание было ей в ответ. Мужики уснули там, где сидели.

– Не мужики, а тюки с соломой. Перевелись мужики-то. По-настоящему не могут одну втроем (!) уделать, как следует.

Федора подоткнула подол юбки и начала подниматься по лестнице. А темно уже. Как в темноте углядишь сгнившую ступеньку?

Что свалилось на них, спящие Фрол, Фадей и Федул сходу не поняли, и начали пинать ногами это. Истошный вопль «О! Больно!» – остановил их. Слава Богу, Федора ничего не переломала и не сильно ушиблась.

Спит село и спят они: одна баба и трое мужиков.

Небо чисто. Полная Луна освещает землю. На реке, зацепившись за затонувшую корягу, медленно вращается копна сена с лодки пьяницы косаря Фадея.

В лесу спит Порфирий, ему тепло.

Кто проснется поутру?

День третий

Сегодня пятница, скоро праздник великий – преображение Господне. А пока…

Дни убывают, но жара прибывает. С Велесова дня начинают косить, заготавливать сено. Коси коса, пока роса – роса долой, и мы домой!

– Мужики, – с трудом ворочая языком начал Фрол, – а чего вчерась-то было? Или мне приснилось, что тут баба была.

– Была.

Федул лежит на траве рядом с Федорой.

Фадея рядом нет. Нужда малая погнал его за камень. Но разговор он слышит и потому вступает.

– А кто с тобой рядом лежит? Не баба разве?

– Тьфу ты, черт. Она самая.

Федул спросонья решил, что это его жена Параскева.

Мужик вскочил и отпрыгнул в сторону.

– Дома от неё житья нет, и тут она.

Домой пошли трое мужиков, что провели ночь на берегу реки. Федора осталась лежать на клочке травы у камня.

Мы ж не позабыли, что баба головой стукнулась. Как бы ни было крепко здоровье женщины, а травма головы дело серьезное. Может быть, что в первое время травма себя не проявляет особо, но, если не предпринять особых мер, если не соблюдать особый режим, то последствия могут быть очень серьезны и пагубны для здоровья.

Иногда, казалось бы, незначительная травма головы приводит к тяжелому повреждению мозга. У некоторых людей после нее особенно часто развивается кровотечение в пространстве вокруг головного мозга (субдуральная гематома). Повышенный риск подобного кровотечения имеют также люди, принимающие лекарства, которые снижают свертываемость крови (антикоагулянты). Федора никаких лекарств не принимала. А самогон? То-то. Не зря сельчане, которые тоже гонят из картошки самогон, говорят:

– Наша Федора настоящий мастер, самогонка у неё самая забористая.

Медицина говорит, что у человека с травмой головы может измениться подвижность, чувствительность, речь, зрение и слух. Распространенное рассеянное повреждение мозга нередко ведет к расстройству памяти и сна, а также к спутанности сознания и, в конечном счете, к коме.

Какой нормальный человек, то есть не стукнутый головой, полезет в холодную воду с одной целью – совокупиться с мужиком?

Трое мужиков медленно (сказывается та нагрузка, которая выпала на их долю вчера вечером) подымаются по крутой лесенке. Где та злосчастная ступенька? И кто из них ступит на неё, чтобы скатиться вниз? Хорошо, если это будет замыкающий шествие. А если первый? Тогда кубарем покатятся все.

Ждем. Шаг за шагом подвигаются мужики по лестнице. Пройдена треть. От реки веет утренним ветерком, слышно, как плескается рыба.

– Чтоб я сдох, но пойду с бреднем. Ухи хочу.

– Не спеши, успеешь подохнуть. Сам не помрешь, тебе помогут, – смеётся пастух. Он что – провидец? Поживем – увидим.

– С тобой пойду. Сено утопил, так рыбы наловлю.

– Ты, Фадей, как был недоумком, так им и остался. Корову рыбой станешь кормить?

Пастух в селе по своему положению и разумению слывет человеком рассудительным. Что-то вроде попа раньше.

– Тебе хвосты коровам крутить сподручнее, так и крути их.

Пройдено две трети пути, пройдена гнилая ступенька. Казалось бы, обошлось. Нет! Лестница-то сгнила вся! Первым идет Федул весом в восемьдесят килограммов. Его товарищи тоже не какие-нибудь хиляки.

Теперь напрягите свое воображение и представьте, что мужчина весом в 80 килограммов оступается и секундой позже опрокидывается назад прямиком на идущего следом и ниже пастуха Фрола. Фролу удалось выплыть из реки и не утонуть. Помогла сноровка. Но что он может противопоставить силе падающей массы? Однако мы не учли вес другого фигуранта, а именно косаря Фадея. Сложим их массы, и выходит, что восьмидесяти килограммам Федула противопоставлены сто семьдесят килограммов двух битюгов.

Эта масса приняла тело Федула и погасила её.

– Ты сдурел, – хрипел косарь.

Ему вторил пастух.

– На селе все знают, что ты дурак, но что ты такое можешь учудить – в жисть не поверят.

– Хватит языком молоть. Давай, братцы, распутываться.

Резонно. Лежать в сцепке на лестнице не сподручно как-то.

– Мужики, вы не суетитесь, – продолжает он, – тут сплошь труха. Подломится, полетим вместе, внизу костей не соберем.

Лучше бы он этого не говорил. У нас как? Скажут народу: не делай этого, он обязательно сделает. А потом всех чертей повесит на предостерегавшего: зачем запрещал.

Точно не установить, чье неловкое движение подломило опору, но известно, что она сломалась и открыла тем путь для спонтанного неуправляемого спуска трех тел мужских особей.

Ударяясь боками, руками и ногами, летит группа вниз. И что удивительно, летит тихо. Ни звука не издают они.

Скажите, сколько раз наш главный герой лестница к реке будет своей «игрой» нарушать плавное течение повести?

В самом конце пути к реке троица расцепилась. Первым достиг цели… Кто бы вы думали? Совершенно верно. Тот, кто тяжелее. Пастух. И прямиком на лежащее тело Федоры. От такого удара кто не вскинется? Кто-кто, но не Федора. В беспамятстве она.

Лестница собирает свой жуткий «урожай». Мужик траву на сено косит. Смерть косит людей.

– Мужики, – первым пришел в себя после спуска с лестницы самым быстрым способом Федул, – жив кто?

– Все живы. Это что было?

Косарь укатился дальше всех.

Фрол продолжает лежать на Федоре.

– Что, что? Наш Федул сдурел совсем. Не пойду с ним на рыбалку. Утопит.

Через пять минут мужики собрались в кучку.

Луга за речкой подернуты туманом, гладь реки нерушима даже малой рябью. Плоскодонка Фадея выплыла-таки, и теперь стукает бортом о каменюгу. Копешку сена смыло.

– В селе бабы коров начали выгонять. Пора мне, братцы, в село вертаться.

– Иди уж, коровий генерал. А мы тут ещё посидим. Федору разбудим.

Федул не теряет надежды получить от неё порцию ласки. О Фроле и говорить не приходится.

– По лестнице не пойду. Ну её к ляду.

– Ты, Фрол, ползи по склону. Дольше, но вернее.

У кого-то забурчало в животе.

– Пожрать бы, – мечтательно говорит Фадей.

– Тогда и нам надо с Фролом в село.

Федул как всегда рассудителен.

– А Федора?

Фадей не оставляет надежды на близость с бабой. Что же, это так естественно. У косаря жена с зимы лежмя лежит на печке. Какая-то болезнь нервная одолела её. Иссохла вся, как плотва вяленая. Какой от неё прок? А мужские силы у Фадея гуляют.

– Будить надо.

У Федула мысли другие.

– А если не будить? Начнет трындеть. Весь смак испортит.

– Ты голова.

В это время Федул, что за черт, совсем запутались мы в мужиках, Фрол карабкается по склону. Уже видны кусты на обрезе, ещё немного. И надо же случиться такому, его правая нога попадает на неверно сидящий в грунте камешек. И чтобы вы думали? Точно. Фрол срывается вниз.

Его товарищи как раз начали приспосабливаться к той части тела Федоры, что наиболее выступает. И в такой ответственный момент на них сваливается Фрол.

– Ты совсем сдурел.

Сердится Федул.

– Тоже захотелось бабы утром отведать, – сделал свой вывод Фадей.

Поразительный медицинский факт: Федора очнулась.

– Мужики, выпить нечего?

– Ну вот, всю мазу испортила, – Федул сильно расстроен, – Черт с вами.

И ушел. По лестнице. Мало ему.

Мужики смотрят ему вслед.

– Как думаешь, когда он на нас свалится?

У Фадея нет сомнения, что Федул наступит на гнилую ступеньку.

– А вдруг проскочит.

– Тогда и мы пойдем.

– Мужики, выпить дайте.

– Ты, Федора, глаза разуй. Мы на реке.

– Черти.

Федора следует за соседом.

Мужики, не сговариваясь, смеются.

– Теперь жди обоих.

– Надо бы укрыться где, – Фадей прав. Надоело испытывать на себе силу падающих телес.

Отошли мужики за самый большой камень. Сидят. Туман рассеялся – и луга засверкали зеленым цветом разнотравья.

– Завтра сено поеду косить, – говорил Фрол.

– Поспевай. Скоро травы в ость пойдут. Я так заготовил столько, что в конце зимы смогу приработать на нем.

– Известно дело, ты маклак.

– А ты дурак и лодырь.

Без единого слова, звука Фрол, не вставая, бьет Фадея в скулу. Тот кубарем летит с камня к реке. И тут же сверху валится Федора. Мало ей показалось одного удара по голове. Поразительно! Она в сознании.

– Прибью его.

– Кого? – справедливо спрашивает Фрол.

– Соседа своего.

Начинает казаться, что этим людям никогда уже не избавиться от напастей коварной лестницы.

Фадей, не вставая, так опасается второго удара, как будто жуя что-то, говорит.

– Без тебя обойдется, баба. Эта лестница нас всех угробит.

– Так что же нам тута всем и жить?

Заголосила баба.

– Не ори. Рыбу распугаешь.

Федул протягивает руку Фадею.

– Опять бить будешь? – со страхом спрашивает тот.

– А хошь? Врежу.

Надо думать, что столь тонкий юмор все понимают. Люди на берегу заняты своими насущными проблемами, а природа живет своей жизнью, в ритме, заданном Всевышним. Солнце взошло и начало нагревать атмосферу, влага, испарявшаяся из водоемов, подымаясь в небеса, кучкуется в облака, перепады давления создают потоки воздуха и они, эти потоки, образуют ветры. Воды реки текут все также под уклон, и нет у них намерения противиться всемирному тяготению и потечь вспять. И люди подвержены влиянию определенных природных сил. Одно то, что они дышат воздухом, где присутствует кислород, сильнейший окислитель, и этот факт стимулирует пищеварительный процесс, говорит за это.

– Как жрать хочется.

Фрол и Фадей опять сидят рядышком. Федора ощупывает свое тело: тут болит, а тут не болит.

Оставим их на берегу реки, а сами поднимемся в село. Благо нам нет необходимости топать по прогнившим ступням лестницы.

Федул все-таки добрался до своей избы. Он не спешит войти. Сел на завалинку и закурил. По его мнению, табак глушит аппетит.

Коровы надрываются, бабы ругаются матерно: где этот подлец пастух.

– Дуры. Чего орать-то? Пастух у реки с косарем. И хрен они доберутся до села до обеда.

Докурив самокрутку, Федул, не заходя в избу, собрал снасть, надрал в огороде лука, набрал картофелин и двинул в обратный путь. К реке. По лестнице не пойду, думает он. Пацаны к реке ходят по тропке и ничего – шей не ломают.

Не судьба Федулу сегодня вернуться на речку. Не успел он дойти до самого крайнего в селе колодца, как его окликнули.

– Опять на речку навострился?

Отец его и его сына Порфирий, к этому часу хорошо поспавший и сытно поевший, решил проведать родню в селе. Дело в том, что окромя Федула и Севки живет в селе, на другом его конце, женщина по имени Пелагея, и не одна живет, а с дочерью Фросей, Ефросиньей то есть. Лет той Фросе все семнадцать. Вот и считайте, в какую пору она родилась.

– А то.

– То-то и оно. Изба разваливается, а он на рыбалку.

Отец прав. Шифер на крыше прохудился, кое-где венцы стали подгнивать.

– Один я что ли живу в ней?

Поразительно! Лень поразила практически всё село. Откуда у людей, прежде работящих, появилась эта апатия? Отчего им кроме самого жизненно необходимого ничего стало не нужно? Кнута нет? Пропал стимул к продуктивной жизни? А что есть стимул? Деньги? Так у них никогда денег много не было, а то, что они зарабатывали, им хватало на безбедную жизнь. Тот же Фрол. До того, как пойти в пастухи, трудился на ферме, получал деньги и даже купил мотоцикл с коляской. Где он теперь? Федул что ли всегда был таков? А знаете ли вы, что он имеет высшее образование? Бухучет его специальность. Не стало чего учитывать.

Другой был какой-то стимул. Но кто скажет, какой? А может быть, то было ощущение общности. К ним и автобус ходил. Ну и что, что два раза в день, но ходил же. И мост через ту речку был исправен. Смешно сказать, автолавка приезжала. Но об этом мы уже, кажется, говорили.

– Не один, а если поглядеть, то один. Все мы в селе жить стали поодиночке.

– Вы, папаша, ещё вспомните, как у нас председательствовали.

– Власть была, а я народом во главе был поставлен. А ныне что? Какого-то болвана старостой назначили. Ей Бо, при немцах умней было, они дураков в старосты не назначали. Сволоту всякую, но не дураков.

– Рыбы наловлю, ухи сварим, папаша, Вы и подобреете.

– Дурак ты, Федул. Разве я злой?

– Злой. Еще какой злой. Отчего все время в лесу обитаете? Людей сторонитесь.

– А на что мне люди? Они с утра пьяные. А напьются, кто послабее – на сеновал спать, а у кого сила ещё сохранилась – или в драку или на бабу. Разврат везде.

Они говорят, а время идет, вот и солнце набрало высоту, бабы, отчаявшись дождаться пастуха, сами погнали коров в поле. Задымили трубы. Всем кушать хочется, а без печи и каши не сваришь.

Под тяжелым взглядом отца Федул повернул назад. Так и вошли на подворье: впереди насупившийся великовозрастный сын и за ним ухмыляющийся отец его и его сына.

– Все равно на рыбалку пойду, – бубнит себе под нос Федул.

– Пойдешь, пойдешь. Когда крышу починишь.

Смеется Порфирий, отец Федула и Севы.

Парадокс!

Оба не знали, что ждет их в избе. Прошло более двенадцати часов, как они ушли отсюда.

Войдя в сени первым, Федул сморщил нос: ну и вонь. Отец выразился конкретнее.

– Стухло что-то. Хозяева! – и выругался крепко, матерно.

Вспомним, что перед тем, как Параскева убежала из избы, спасаясь от кулаков мужа, печь была крепко натоплена. Поинтересоваться бы у патологоанатома, через какое время в минутах труп начинает разлагаться и издавать зловонье, но нет тут такого специалиста. Село.

Черепно-мозговая травма в сочетании с синдром апноэ – дело очень опасное.

Вот что мы прочли в одном справочнике.

Сужение верхних дыхательных путей во время сна предрасполагает к обструктивным апноэ. При апноэ длительностью более 10 секунд возникает состояние гипоксии и гиперкапнии с метаболическим ацидозом, с увеличением выраженности изменений по мере нарастания длительности апноэ. На определённом пороге этих изменений наступает пробуждение или переход в поверхностную стадию сна, при которой повышается тонус мышц глотки и рта с восстановлением проходимости глотки. Это сопровождается серией глубоких вдохов, обычно с сильным храпом. По мере нормализации показателей газового состава крови наступает более глубокая фаза сна.

У больных обструктивными апноэ не происходит снижения артериального давления во время сна, во время эпизода апноэ оно, напротив, резко повышается. В связи с этим, обструктивные апноэ во сне являются фактором риска заболеваний сердечно-сосудистой системы – артериальной гипертензии (у 40–90 % больных), ишемической болезни сердца, инсульта.

Хватило терпения прочесть? Нет. Тогда мы своими словами объясним, что произошло с Параскевой.

Перехватило ей глотку, а тут вдобавок ЧМТ. А ожирение? Ну, ударил женщину Кондратий.

С этим мы разобрались. А что же Сева? У Севы нет сил даже стонать. Бедный мальчик.

– Открой окна.

Командует отец и сын подчиняется.

Соседка, что слева, увидела в окошко, что хозяева вернулись. Доняло её мычание коровы, она её увела за тын. Там Машка пасется. Если бы так. Машка корова вздорная и смышленая. Пощипала, пощипала травку, да и пошла туда, где пастух их пас. Этого соседка не знала, и потому решила оповестить соседей о местонахождении их скотины.

Подходит к избе ихней, а оттуда вонь.

– До чего оскотинились люди, – громко говорит она.

– Ты чего ругаешься?

Федул на полкорпуса высунулся из окна.

– О людях надо думать. Не одни живете. Вашу Машку я выгнала на луг за тыном.

– Эка чего надумала, чужой скотиной распоряжаться.

Это соседи. Нет у них чувства общины. Все порознь. Отчего так произошло? Может быть, оттого, что мост разрушился? Или потому, что прервалось автобусное сообщение? Или оттого, что сами же селяне своровали провода? Но ведь кто-то дал разрешение открыть рядом с селом пункт по приему металлов. В селе – и такое? Не прямое ли это вредительство?

– Иди со двора.

Груб Федул. И отец его не отстает.

– Иди, иди пока я тебя оглоблей не огрел.

– Попробуй. Я твою избу ночью спалю.

Сказав это, что, по сути, подпадает под статью Уголовного Кодекса, соседка, что живет слева, важно ступая, ушла, шипя:

– Спалю, точно спалю.

У таких людей так и бывает: втемяшит себе в голову какую мысль зловредную – не отступится, пока не исполнит. Вернувшись в избу, она достанет из буфета графин, который раньше ставили на стол президиума собрания, нальет из него чистейшей самогонки в фарфоровую чашку с павлином и выпьет. При этом опять прошипит:

– Спалю.

– Чем крышу-то править? Шиферу нету.

– Толь возьми. Скоро дожди пойдут. Хочешь в хляби жить?

Родичи беседуют у окна. Вонь выветривается – и им нипочем, отчего вонь эта. Обернулся хотя бы муж, да посмотрел на кровать, где в свое время умерла бабка.

– А ты чего пришел-то?

– Не твое дело, – отвечает отец сыну, – Надо и пришел. Ступай во двор и ладь крышу.

Федул ушел. Тут Порфирий и обернулся.

– Святые угодники, что же это творится?

Тело Параскевы начало распухать. Рядом, калачиком свернувшись, Сева. А вонь так и прет.

– Померла. Федул придушил, не иначе. Ну их к черту. Пущай сами разбираются.

Порфирий вышел и, не окликая сына, который возился у сарая с рулоном толи, быстро зашагал в сторону леса. Там его крепость, там его настоящий дом. Проходя мимо копны сразу за околицей села, он увидел, как от реки медленно идут трое. Это, несмотря ни на что, взобрались Фрол, Фадей и Федора. Оклемалась русская женщина. О таких писал поэт.

– Что за народ? Двое мужиков на одну бабу, и с утра.

Плюнул себе под ноги и ускорил шаг. Лес чист. Там животные, ягоды и грибы. Даже поганки можно применить с пользой, если с умом.

Наш синклит собрался во дворе дома Федула.

Сели на бревно, что хозяин приготовил для укрепления сгнившего венца, мужики закурили, а Федора стала себя ощупывать.

– Какое гадство, – сказала она после того, как закончила, – все тело болит, а в голове гудеж такой, будто там рой пчёл поселился.

– Самогонка протухла, вот после неё и болит, – откашливаясь, говорит пастух.

– Ты бы за своими коровами пошел, а не умничал тут.

Фадей определенно был не в духах. Иначе и быть не могло: сено утопил, лодку тоже, дома не ночевал, голод гложет. А дома жена, старая карга, ждет. Старой карге двадцать восемь лет. И не ждет она мужа. Есть у неё более важные занятия.

Голоса товарищей услышал Федул. Все веселее.

– Не померли? Лестница вас не угробила?

Ему весело. Это при том, что в доме покойник и инвалид сын. Село.

– Самогонка есть? – спрашивает Фрол, которому надо идти искать коров, но как он пойдет, когда ноги-руки дрожат.

– Я что тебе сельмаг?

– Жмот ты.

– А по харе?

– С тебя станется. Одно и умеешь, что драться.

Диалог Федула и Фрола прерывает Федора.

– Хватит вам лаяться. У меня есть, пошли ко мне.

– А жрать есть? – Фадею пойти бы домой и там просить жену, но боязно.

– В огород сходи и нарви чего жрать-то.

Встают и гуськом идут к дому Федоры. Не знают они, что из-за занавески за ними наблюдает та соседка, что слева. Она уже выпила половину содержимого графина со стола президиума, и теперь жаждет исполнить свой замысел.

– Где-то у меня был керосин.

Такая она хозяйка: днем с огнем не отыщешь того, что надо в доме её. Лампа и та стоит не там, где положено и с разбитым стеклом.

Она ищет банку с керосином, а голодные односельчане ищут в огороде соседки, чего бы такого, что не надо готовить, а сразу в рот положить и жевать. Оголодали они, натерпелись с этой проклятой лестницей.

Федора тем временем в своей избе отливает из трехлитровой банки в бутылку из-под вина плодово-ягодного самогон и приговаривает.

– Они все рады вылакать. Я им не сельмаг.

Наконец, все собрались за столом.

– Это что? – вопрошает пастух, – Тут и на одного мало будет.

– Ты это выпей, – злится хозяйка, соседка Федула.

Через тридцать минут, когда бутылка была опорожнена, пастух Фрол нетвердой походкой пошел искать стадо.

За столом остались Федора, Федул и Фадей, который сильно опасался идти домой.

– Ну-ка, мужики, отвернитесь.

– Раздеваться будешь? – с детской радостью отреагировал Фадей, у которого от самогона взыграло мужской начало, да так взыграло, что больно стало сидеть.

– Ещё чего! Ты губу-то не раскатывай. Не ты тесто замешивал, не тебе пироги в печь ставить.

Мужики отвернулись и стали смотреть в окно. Повернись они к окну чуть раньше, увидели бы, как соседка, чей дом слева, проскочила к избе Федула. А так они увидели пробивающийся в щели дымок.

– Заслонку не закрыла, дура, – спьяну Федул позабыл, что жена его лежит мертвая.

– Ничего, не угорят, – успокоил товарища Фадей.

От созерцания начавшегося пожара их отвлек окрик хозяйки.

– Налетай, подешевело.

Вторую бутылку самогона они пили медленно. А огонь в избе Федула разошелся и уже жег потолок и стены. Дуновение ветра с реки и он вспыхнул на крыше. Высохший шифер горел, трещал и стрелял. Повалил черный смолянистый дым.

В центре села забили в рельсу. Толку-то что?

– Братцы! – кричит Федул, – моя изба горит.

– Поздно, – медленно сказала Федора и поникла головой.

– Все равно, тушить нечем, – сказал Фадей и присоединился к женщине.

– Ну и хрен с вами! – Федул грубо выругался и бросился из дома.

Нестерпимый жар ударил ему в лицо. От него занялась пламенем березка, растущая рядом с избой. Это дерево Федул посадил в год рождения Севы.

– Все сгорели, – Федул заплакал.

А когда к горящей избе прибежали люди, огонь перекинулся уже на дровяник.

Мечутся селяне, кричат, ругаются, а сделать ничего не могут. Вот уже языки пламени подобрались к избе соседки поджигательницы.

– Ратуйте, граждане!

Она выскакивает из избы в юбке, но без кофты, в руке бутылка. Объемная её грудь колышется, вызывая у мужской части населения естественные плотские желания.

– Так все село сгорит, – спокойно говорит Порфирий, который, увидав дым, прибежал из леса.

– Не сгорит, – возражает один из селян, – Они хутором жили.

– А ну бери лопаты, копать ров будем, – командует Порфирий.

Народ разбежался и скоро вернулся с лопатами.

К трем часам ров был прорыт, а к тому времени три избы сгорели дотла. Торчат три трубы, а над ними кружат вороны. Жуткая картина.

Когда солнце коснулось вершин сосен, все население собралось у колодца на окраине села.

– Помянем ушедших в мир иной, – начал тризну Порфирий.

Будни закончились. Впереди праздники.

О том, как они пройдут в селе, мы расскажем, Бог даст, позже.

Стр:

Бредятина

Мистификация

Бред I

На часах со светящимися стрелками и цифрами три часа сорок минут. Рубеж между утром и ночью.

Ступни приятно холодит паркетный пол. Длинные космы волос противно щекочут голые плечи. Трехдневная щетина сковывает кожу лица. Взгляд в окно. Пусто и темно. Подслеповатые глаза различают отблеск фонаря.

Шаг и еще. Это дверь уборной типа сортир. Спасибо таджику. Он работает.

Тусклый свет бра едва освещает два десятка дециметров клеёнки. Стакан с недопитым пивом и крошки черного хлеба на ней.

– А где крыса?

Голос сипл и тих.

На такой зов отзывается большой рыжий кот. Он приплелся за косматым существом.

– Чего на меня смотришь? Это я тебя спрашиваю.

Кот отвечает пакостным мяуканьем. И слышится в этом кошачьем голосе встречный упрек:

– На себя погляди. Ты когда под душ вставал?

Выдохшееся пиво вызывает у косматого отрыжку сероводородом. Кот возмущенно рычит.

– Не рычи. Ты не пес.

Темень за окном нарушается проблесками проезжающих по улице фар автомобилей.

Косматый и кот возвращаются в комнату, где они изволят почивать.

Первым на кровать забирается кот. Он не прыгает, как предназначено ему природой. Нет. Он именно забирается.

– Ты ожирел, кот. Прав сосед. Я закормил тебя.

Косматый ложится в койку.

Стрелки подошли к цифре четыре.

– Спим, – говорит косматый и слышит в ответ:

– Если ты не пострижешься, я спать с тобой не стану. От твоих волос у меня развилась астма.

За окном темень. Пропали отблески фар проезжающих по улице автомобилей.

Сон вошел в комнату тихо, мелкой сапой. Так крадутся диверсанты, облаченные в камуфляжные костюмы и с рожами, испачканными мазками сажи.

Бред II

Солнце нехотя выползало из-за облаков. Облака никак не хотели выпускать светило из своих объятий. Ветер дул натужно. Ему не хватало перепада давления.

Косматый мужчина босыми ногами шагал по асфальту. В обеих руках у него по мусорному пакету. Оба они полны. Позади лениво шел кот. Он бормотал себе в усы: только он может в такую рань ходить на помойку. Чтобы он ногу порезал об вон то стекло.

– Хрен с редькой тебе. Сам не порежься.

У мусорного короба ходит ворона. Она первая пришла сюда с инспекцией. Увидев косматого и его спутника, ворона щелкнула клювом: чего не спится? Ходют тут всякие. Мешают работать.

Ворона была в отличие от своих сородичей малообразованна.

Зато кот исключительно наслышан. Читать он не может по причине косоглазия. Но слушать-то ему никто не запретит. Косматый как утром включит экран, так до вечера тот и светит. Светит и говорит.

– Грибы пошли.

Кот принюхался. Не ошибся косматый. Он помешался на грибах. Куда бы ни пошли, косматый все о грибах. В лавке, где рожа торчит, он тоже спрашивает:

– Грибов у вас нет?

Ворона медленно отошла и, вспрыгнув на кучу мусора, стала наблюдать за непрошеными гостями.

Сейчас я её прогоню. Так решает кот. Но косматый упреждает его: пошли домой. Не будем мешать птице.

Косматый шлепает босыми ногами, и все время говорит:

– Грибы пошли.

– И куда они пошли? – Спрашивает кот.

– Бестолочь ты, кот. Ничего не смыслишь в грибах.

Кот не обижается. Что взять с придурошного? К нему намедни женщина пришла. Пахнет она хорошо. Не в пример косматому. Она косматому говорит:

– Я нашла в Вас то, что всю жизнь искала.

Коту эти слова знакомы. Не то, чтобы какая кошка такое ему лично бы сказала. Это так в телевизоре говорили.

А косматый женщине в ответ опять о своих грибах:

– Я не гриб, чтобы меня искать.

Ну не придурошный ли? Впустил бы женщину в свой дом. Глядишь, и помылся бы. И волосы постриг бы.

На дворе полдень. Кто что делает. Кто и работает даже. Но в основном все торгуют. Ворона и та работает. Она о себе говорит: я санитар двора.

Косматый мало что дурной. Он и лентяй. Возьми веник подмети в комнате. Нет! Он достал дурацкую треногу. На неё установил площадку и ну давай на неё глины набрасывать. Грязь разводить.

– Сейчас вылеплю твой портрет. Продам и куплю себе туфли.

Шипит кот. Кто у тебя купит мой глиняный портрет?

Косматый мнет глину. Кот спит. Двор шумит трактором. Приспичило им что-то возить туда-сюда.

Когда же они, кот и косматый, едят?

– Был бы ты умным, послал бы я тебя за пивом.

От таких слов проснется даже мумия. Кто изогнул спину.

– Шипи, шипи. Не боюсь я тебя. Я и то не испугался, когда меня вели на расстрел.

– Ври, ври. Кто и когда вел тебя на расстрел? Я бы сбегал за пивом и молоком. Но как я их донесу?

Умный все-таки кот.

Тарахтит трактор. Под его аккомпанемент переругиваются уборщики. Кто-то на крыше гремит листами кровли. Музыка города.

Кот спит. Косматый ваяет. Уверенно он наносит на каркас шлепок за шлепком влажной глиной. Каждое его движение говорит о большом мастерстве косматого.

Уехал трактор, увозя с собой тарахтение и кузов мусора. Отругались уборщики того мусора. Кто-то неизвестный косматому слез с крыши. Жди протечки.

Косматый наносит последний штрих.

– Получилось.

То, что получилось, это портрет красивой и молодой женщины.

Босыми ногами шлёп-шлёп: косматый уходит в уборную типа сортир. В стенном шкафу рядом с бутылками чистящих жидких средств притаилась бутылка водки. Лишь бы кот не обнаружил. Он на «химию» не полезет. Отпивает косматый водки и не морщится. Привычка.

Скоро на лоскутном коврике спали двое – кот и косматый.

На часах фосфорицирующие стрелки показывают пять часов сорок минут. Граница между днем и вечером.

В тишине слышно:

– Этот гад анестезиолог ошибся в чем-то и вот результат – я кот.

Мелодичный женский голос плохо сочетается с храпом косматого.

Кот поворачивается на другой бок.

Бред III

Трактор, вывозящий мусор, устал невероятно. Пять лет назад его сделали белорусские сябры, и вот он тут, на русской земле, занят грязной работой. А как мечталось! Он будет ездить по полям. Весной пахать и сеять. Летом косить траву. А осенью помогать собирать урожай.

Мало того, что работа грязная, так его и содержат хуже свиньи. Как тут не зарычишь?

Косматый знать не мог, что тревожит трактор «Беларусь», и потому сильно сердился, когда тот громко тарахтел во дворе.

Чего ему ночью потребовалось у меня во дворе?

Кота рядом нет. Убег, неженка. Лежать на лоскутном коврике жестко. Бока отлежал косматый.

Кот убег от храпа косматого: терпеть уже стало невозможно. Косматый как бы ни был уставшим или пьяным, но коту в миске оставлял молока. Подкисло оно. Но это даже лучше. Для пищеварения. Напрасно что ли я пятнадцать лет проработала диетологом.

Косматый встает. Трудно разгибая ноги и растягивая поясницу. Надо по утрам делать зарядку. Тоска нахлынула на косматого. Кот покинул его. Трактор перестал тарахтеть. На станке стоит, укрытый влажной тряпицей вылепленный им, косматым, женский портрет. Косматый старается не смотреть в ту сторону. Она глядит на меня. С укором. Но не я виноват, что анестезиолог ошибся. И некому теперь корить косматого за лень.

Ночью голод ощущается сильнее. Жадно пьет косматый прокисшее молоко. Кот употребил такой напиток минутами раньше.

Косматый глядит в окно и кажется ему – он летит. Такое чувство посетило его. Легкости. Луна рядом ему подмигивает. Облачко лохматые свои ручки к нему протягивает. И вдруг говорит женским голосом:

– Ты портрету фигуру приделай.

Косматому обернуться бы. Нет. Он продолжает глядеть в окно. Облако закрыло Луну и та перестала улыбаться косматому.

А кот за спиной косматого улыбается. Прокисшее молоко подействовало – напрасно что ли я работала диетологом.

Остаток ночи косматый и кот спали в постели. Храп косматого не беспокоил кота.

Бред IV

Луна в эту ночь с удивлением наблюдала странную картину на Земле. Я-то сателлит, на мне жизни нет, но и на планете не жизнь. Зорким взглядом спутника Луна видит, как из окна вылетает кот. Тут невольно вспомнишь кота Бегемота из «Мастера и Маргариты». Но там-то кот не летал.

Летит кот и напевает:

– Легко на сердце от песни веселой

Она скучать не дает никогда,

И любят песню деревни и села,

И любят песню большие города.

Нам песня строить и жить помогает,

Она, как друг, и зовет, и ведет,

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет.

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет.

Хорошо бы один кот полетел. Так нет же. Следом за ним вылетает мужчина. Космы развеваются. Руками он машет. Как будто стилем брас плывет.

Такая картина вконец смутила Луну, и она поспешила укрыться за облаком.

– Вы, облако, ближе к Земле. Вам виднее. Такое там часто случается?

– Был случай, но давно. И там летала одна женщина.

Луна продолжила свой путь. Внимательнее надо быть, госпожа Луна. И повернуться бы другой стороной. Глядишь, больше бы увидели на Земле. Как ни вертитесь, а Вы спутник её.

Кот тем временем полетал вокруг дома, из окна которого он вылетел, допел песню и вернулся в дом. Косматый следом.

Минута – и в доме косматого полная тишина. И сам косматый не храпит. Кот не поет. А вода в трубах не урчит.

Один глиняный портрет тихо-тихо что-то говорит речитативом. Так тихо, что не расслышать. Это нам не слышно. Кот все слышит:

– Женой была недолго я. Но верно я служила мужу. Теперь меня он изваял из влажной глины. Без плеч и рук. Без ног и зада. И головою не кручу. Сижу, как турок, на колу я.

«Странно все это. – Думает кот, зевая. – Глина, а говорит. У меня печень не зашлакована, селезёнка работает нормально. И ЖКТ в норме. Склерозом не страдаю. А что глина? Обыкновенная речная глина. Не каолин какой-нибудь, а обычная глина. Каолиновая порода. Что с неё взять? А туда же. Заговорила.»

Кот повернулся на другой бок. И тут же услышал голос косматого.

– Чего крутишься? Спать не даешь. До марта далеко.

Глупый он. Причем тут март? Мое либидо независимо от времен года исправно посылает в мой мозг сигналы. Уметь надо управлять своими эмоциями.

– Ты отчего среди ночи в окно полетел? Я знаю. Партнершу искать. Вот для чего.

Кот справедливо в ответ возражает:

– И ты полетел. Тоже партнершу искать?

Они бы и дальше спорили, но сон сильнее. Они незаметно для себя уснули.

Глине не спится. Томима глина подспудными желаниями. Косматый, когда лепил бюст женщины, сильно волновался. В определенной точке его организма отражалось его волнение. Вот и перешло это волнение на глину. Как тут уснуть? Голова-то есть. А остальное, чем можно было бы выразить волнение, отсутствует.

О, эта пытка! Быть глиной бессловесной и чувствовать волненье женщины в страданье желания быть поверженной любовью.

Ни кот, ни косматый этих слов не слушали. Полнолунье…

Сгущение астрального тела налицо. Как иначе объяснить тот факт, что глина, пускай и сгруппированная косматым в нечто похожее на лик человека, заговорила?

Луна завершает свой ход по небосклону северного полушария Земли. Солнце готовится заступить на вахту. Пора бы и косматому просыпаться. Что он и делает.

– Голод не тетка. Если голод не тетка, то и тетка – не голод?

Таким вопросом начал утро косматый. Кот притворяется спящим. Не имеет смысла покидать теплую постель. Все равно еды пока нет. Кислое молоко все выпито. Другой еды у косматого нет. Он опять пойдет в ближайший пункт питания, и там начнем жевать что-то непотребное. И название тому ужасное. Гамбургер. Не жалеет косматый свой организм. Мне тоже даст кусок. Кого благодарить, что сыру, а не этой отравы? Так рассуждает кот.

– Не притворяйся. Пойдем на рынок. Сегодня устроим праздник. Куплю курицу.

Поразительно! Косматый изменил себе.

Куриц на рынке не было. Перевелись куры на селе. Все перевелось. Один борщевик царствует.

– Что кушать будем, кот?

Народ оборачивается на косматого. Что за сумасшедший? Но еще больше они удивились бы услышав, что ответил косматому кот.

– Молоко опять.

– Нет. Куплю капусты. Отварим и обжарим.

– Но с молоком.

Настаивает кот.

– Уловил. С молоком.

Побрели косматый с котом прочь с рынка.

За поворотом тот самый пункт питания с обшарпанной надписью – гамбургеры.

Сейчас он зайдет туда. Я останусь тут. Убегу. Коту обидно.

Никуда кот не убежит. Дождется косматого, и они вместе вернутся домой.

Потом они будут есть отварную капусту с молоком. Косматый начнет читать свои стихи. Кот уляжется на лоскутный коврик и с большим удовольствием станет слушать косматого. И косматый, и кот совсем позабудут о глиняном бюсте. Тряпица высохла. Глина рассохлась и поясной протрет женщины покрылся глубокими трещинами. Он состарился и умер.

Глубокой ночью кот вылез на крышу. Полнолунье же. Там его и ударила молния…

Полный бред.

Две тысячи сто тридцать пятый год по старому летоисчислению и по новому «отапокалипсическому» – пятьдесят третий.

Мужчина с голым черепом и бритым лицом и женщина с копной шикарных белых волос сидят на берегу водоема.

– Помнишь, косматый, как мы с тобой летали в Таиланд?

– Где он теперь?

– Где весь Индокитай?

– Там царствуют головоногие. Я принял информацию, что их промысел стал выгодным бизнесом.

– Косорукие в этом доки.

– Ловля головоногих – единственное, что могут косорукие.

– Нам бы тоже надо наведаться на остров. Созрели уже листочлены.

– И мои пупырчатые рукохваты набрали товарный вес.

Водоем источает заметный запах йода.

– Пора возвращаться. Координатор может наложить штраф.

Мужчина встает первым.

Они уходят. Мы смотрим им вслед и без особого удивления наблюдаем, какая происходит с ними метаморфоза. У мужчины отрастают волосы, и они начинают развеваться космами, а женщина уменьшается в размерах и скоро рядом с косматым шествует кот.

Стр:

Вещица

Сказка

Эту вещицу я «пас» довольно долго. Разглядывал её и так и этак. Прикидывал место в своей квартире, где она может стоять. И, наконец, сразу после майских праздников решился и купил её.

– Удачный выбор, – сказал продавец комиссионного мебельного магазина, что на Садовой улице. – Поздравляю.

Он помог мне погрузить её в автомобиль и сильно волновался, не поцарапается ли столешница при поездке. Я, как мог, успокаивал его. Что я, мол, водитель со стажем и езжу очень осторожно. Но он никак не хотел успокоиться. Мзда моментально успокоила мужчину, и он, удовлетворенный, скрылся за дверями магазина.

Ломберный столик я, естественно, не предполагал использовать для игры в карты. Даже если бы меня кто-нибудь и не обучил играть в ломбер, я не стал бы этого делать.

Мало ли, что я в годы своей бурной юности на пляжах Сочи, Мацесты, Хосты и других курортов тех мест слыл отважным каталой, и не раз только хорошо натренированные мышцы ног спасали меня от кулаков, а то и заточек недовольных граждан. Не подумайте, что был я профессиональным шулером. В те годы я был обыкновенным студентом. Студентом истфака ЛГУ. На море я проводил лишь каникулы первых трех курсов. Потом я куролесил по стране в составе археологических экспедиций. Наверное, именно тогда появилась во мне страсть к старинным вещицам. К тем предметам обихода, от которых веет ароматом прошлого.

Вообще, со второго курса я стал придавать своему облику черты старомодности. Вошли в моду брюки «дудочки». Я пошел к знакомой портнихе и заказал брюки. Почти клеш. Пацаны взбивали волосы в коки а ля Элвис Пресли. Я стриг волосы под бокс. Джаз еще играл один Утесов и Лундстрем, а у меня на «костях» – пьесы в исполнении Луи Армстронга и Дези Гиллеспи.

Я узнал, что настоящее имя этого музыканта Джон Беркс. Что родился он двадцать первого октября 1917, в городке Чероу, штата Южная Каролина.

Как был удивлен мой отец, когда я принес домой тромбон.

– Ты собираешься освоить этот инструмент?

Я кивнул.

– И играть тут?

Я кивнул.

– Надеюсь соло?

Я кивнул.

– Тереза! Наш сын онемел, зато скоро мы будем наслаждаться его игрой соло на тромбоне.

Мама, аккомпаниатор Филармонии, рассмеялась.

– Соло на тромбоне? Это авангард какой-то.

Как давно это было. К тому времени, когда мне и моим сокурсникам предстояло писать дипломную работу, я уже освоил не только тромбон. Я имел разряд по боксу, умел работать ключом на рации, водил мотоцикл и легко мог переплыть Неву в самой её широкой части.

Моя страсть к вещицам определилась в экспедициях с археологами. Свою первую вещицу я привез из экспедиции в Марийскую республику. Помню, как я был приятно удивлен, когда узнал, что дословно название этой страны можно перевести, как Мужская республика. Именно оттуда я привез свою первую вещицу. Малюсенькую фигурку женщины из необожженной глины. Как сказал профессор, она может датироваться концом пятнадцатого века. Он благосклонно разрешил мне взять её:

– Пускай это будет мое первое и единственное должностное преступление.

Так оно и было. Больше никому и никогда он не разрешал подобного.

Я не утверждаю, что моя квартира подобна музею. Но и жилищем большинства обывателей, в истинном понимании этого определения, её назвать нельзя. Видал я квартиры современных мещан. Тома собраний сочинений подобраны не по интересам обитателей, а под цвет обоев. Вместо старинного торшера, где основой служила ваза китайского фарфора, стоял одноногий уродец с тряпичным абажуром ярко-оранжевого цвета в подсолнухах. Ширму, каркас которой был изготовлен из тика, а ткань из настоящего китайского шелка с росписью в стиле художника Ци Байши, выбросили на свалку. На её место водрузили колченогий трехногий столик. ETC!

А отреставрированная ширма отгораживает от всего остального пространства в кабинете кресло качалку. Тоже «вещица» та еще. Сядешь в него с бокалом токайского вина вечерком и уносишься в бесконечную даль фантазий.

Как положено, после окончания Университета я отработал три года по распределению. В архиве при Обкоме КПСС. И не жалею о тех годах, проведенных среди томов архивных документов, отражающих подлинные, а не интерпретированные, события быстротекущего времени. Я черпал «горстями», так сказать, первичную информацию. Вчитывался в решения съездов, постановлений Пленумов. Особое мое внимание привлекали речи лидеров партии. При всей их официозно однообразной лексике, у каждого оратора я находил свой стиль. Так родилась тема моей будущей диссертации.

– Вы, товарищ Поспелов, отважились на весьма опасную затею, но я поддержу Вас, – произнес доктор исторический наук, покрутил прядь седых волос у виска и добавил: – Подумайте и над таким казусом: как менялся стиль и лексика наших партвождей по мере продвижения страны к заветной цели.

А что, если тогда и родился тот анекдот: Коммунизм близко, за горизонтом…

Справка: горизонт – условная линия, по мере приближения к которой та отдаляется.

Мне исполнилось двадцать пять лет, когда мой научный руководитель, седой доктор исторических наук, объявил во всеуслышание, что на небосклоне богини Клио взошла новая звезда. Через неделю в кулуарах поползли слухи – наш мэтр сошел с ума. Не желала элита исторической науки принимать «новую звезду». Защитить диссертацию мне не дали. Под разными предлогами, но она была не допущена до защиты. Так и пылятся листы, отпечатанные на американской пишущей машинке Ундервуд, в ящике письменного стола, купленного мной во все том же комиссионном магазине на Садовой улице.

Но до сих пор помню я наши с профессором дискуссии по поводу переименования РСДРП сначала в РКП (б), а затем в ВКП (б).

– Молодой человек, может быть, Вы и правы, утверждая, что включив в наименование партии понятие коммунизм, большевики допустили стратегическую ошибку. Но Вы не учитываете политической обстановки.

Мы спорили горячо, но в пределах приличий.

Спустя год после того, как мой оппонент вышел из клиники психозов, он сам нашел меня. И только для того, чтобы сказать одну фразу:

– Вы были правы в нашем споре о наименовании партии. Думаю, Сталин позже пожалел, что поддался давлению со стороны Троцкого и не сумел убедить Ленина, что такое переименование оттолкнет многих социал-демократов за пределами России.

О его судьбе в дальнейшем мне ничего не известно.

«Ах, как годы летят… Мы грустим, седину замечая». Я не седел. Я лысел. Где-то прочел, что это признак активного либидо.

Что скрывать, женщины не обделяли меня своим вниманием.

Мы выехали из Кондопоги рано утром и рассчитывали преодолеть сорок пять километров до Нигозера максимум за час.

Небо, серое в зените, к горизонту краснело. Гребенка дальнего леса зеленела, отдавая в синь. В ложбинах пластался утренний туман. Издали доносилось тарахтение трактора.

Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. В нашем случае продолжительность пути определило разгильдяйство шофера. Не успел старенький УАЗик выехать за пределы города, как «полетел» правый задний скат. Запаска в наличии, а домкрата нет. Ждать встречной или попутной машины – дело гиблое. Мой спутник – майор ВВС, это на его машине мы отправились порыбачить на Нигозере, крепко выматерил бойца и послал его искать домкрат.

– Без домкрата не возвращайся. Пристрелю.

И было чем пристрелить. СКС лежал рядом со мной в чехле. Самозарядный карабин Симонова мне был хорошо знаком. Сколько кабанов я подстрелил в парме в Юганском заповеднике!

Сорок минут мы потеряли из-за нерадивости шофера. Пропустили утренний клев.

– Я заставлю тебя, боец, своими подштанниками рыбу нам на уху наловить.

Такая угроза молодого солдата не испугала.

– И що? Мы с пацанами у нас на Язве реке так рыбу и ловили.

– Видите, профессор, с кем приходиться служить. У него и река не река, а Язви его в душу.

Майор возвысил меня в звании. В то время я имел звание доцента, и то вот уж год, как не преподавал в ВПШ при Ленинградском Обкоме партии.

Боец убежал в ту сторону, откуда раздавалось тарахтение трактора. Скоро он также бегом вернулся с домкратом в руках.

Мы же с майором, пока боец менял колесо, прошлись вдоль дороги. Майор, человек военный, уставной, молчал, полагая, что я старше его по званию. Я молчал, потому что мне просто не хотелось говорить. Наговорился.

Нагнал переобутый вездеход.

– Прошу садиться, – на испачканном лице юноши белозубая улыбка смотрелась несколько картинно, – карета подана.

На Нигозере нас ждали.

– Я уж хотел высылать техпомощь, – встретил нас отставной старшина у въезда на базу отдыха.

Узнав о причине задержки, мужчина в ватнике и резиновых сапогах спокойно заметил.

– Утреннюю зорьку вы пропустили, но я кукан вытащил. На ушицу достанет.

Белесое утреннее небо стало окрашиваться в теплые оттенки. От краплачного до алого. Лес проявился оттенками зеленого. Гладь озера иногда поддергивала рябь. Три лодки, причаленные к сходням, покачивались на ряби, и стук от ударов бортами разносился над озером.

Мы расположились за столом в беседке, сооруженной на выступающей над водой террасе.

– Грамм по сто моей самогонки не помешает, – предложил хозяин, и мы с майором согласились.

Боец-шофёр возился с машиной.

– Отдыхайте. Рыба ушла на дно. Теперь только вечером можно будет выйти на лодке в озеро. – Отставной старшина повел нас к дому в отдалении от берега озера.

Звуки природы убаюкивают. Скоро я уснул. Снился мне какой-то человек. Невысок ростом и одет как-то странно. Он стоял надо мной и молча смотрел мне в глаза. Что он хотел спросить или сказать? Этого я не узнал. Меня разбудили.

– Чайку попьем и пойдем на озеро.

Отставной старшина переоделся в черный бушлат. На ногах флотские ботинки с резиновыми вкладышами по бокам.

Была и рыба, был и ужин с нею, копченой. В потреблении самогона мы себя не ограничивали, но не усердствовали.

Утро следующего дня. Сильный ветер гнал волну по Нигозеру. На лодке не выйдешь. А тут и дождь пошел.

Майор и старшина, позавтракав, легли отдыхать. Я хорошо выспался ночью. По давней привычке меня потянуло на поиски чего-нибудь из прошлого.

Дождь прекратился. Ароматы наполнили атмосферу. Голова закружилась. Берег озера то опускался к обрезу берега и воды, то подымался вверх. По нему-то, пробивая канавки, и стекала дождевая вода.

Одно мое неосторожное движение – и я съезжаю на пятой точке к воде. Вода преследует меня. Сижу с промокшей, простите, попой на песке и наблюдаю, как вода размывает песок. Забавно! Ручейки песка, извиваясь, стекают в озеро. Опять зарядил дождь. Промокший насквозь, решаю взбираться по откосу. Довольно приключений! Обдирая кожу пальцев, карабкаюсь наверх. Песок – не лучшая опора для восхождения. Но упорен человек, обреченный на восхождение. Не пропадать же в озере? Пройдена треть пути к высшей точке цели. Тут песок размыт сильнее всего. Цепляться все труднее. Был момент, когда мне казалось, что сорвусь. Но тут… Как в сказке, но наяву. Пальцы моей правой руки зацепились за что-то более надежное, чем плывущий песок.

Зацепился. Примостился поудобнее. Отдыхаю. Теперь-то я доберусь до верха.

И опять это сказочное, но тут… Дождь прекратился. Задул ветерок. Небо стало очищаться от облаков, и выглянуло солнце. В этот момент я понял наших пращуров, имевших Главного Бога. Бога Солнца Ра. Радость посетила меня!

«Хватит тебе отдыхать», – командую себе и собираюсь совершить последний рывок наверх. Но природное любопытство заставляет меня получше рассмотреть то, за что я уцепился. Тащу. Песок осыпается. Рискую свалиться в озеро. Но упорен черт, сидящий во мне: тащи, интересно же узнать, что это за фиговина.

Соорудив себе подобие рабочего места, я принялся вытаскивать это. Через минут десять я понял. Передо мной древнее убранство воинов. Кольчуга.

Долго сказка сказывается? Наверное. Никогда не складывал сказки. Но одно точно. В дом отставного старшины я вернулся с трофеем. Кольчугой.

– Профессор, Вы, случайно, не на Чудское озеро сбегали? – проявил свою эрудицию майор.

Мне было не до шуток. Продрог ужасно. Бьет озноб. Глаза текут.

– Оставьте товарища в покое. – Отставной старшина берет бразды в свои руки. – Раздевайтесь.

Потом меня обтерли спиртом и напоили горячим чаем с медом. Проспал я до вечера.

Наш ужин был обилен и долог. Беседа велась в основном о рыбалке. Отставной старшина увлекательно рассказывал о своих рыбацких удачах.

Я же думал о своей находке. Мне не терпелось отмыть её от песка и начать изучать «вещицу».

В тот день мне не удалось исследовать находку: куда уж там, если выпито было немало. Но на следующий день я проснулся раньше всех, наскоро перекусив, взял ком железа и пошел к озеру. Какую красоту застал я там! Куинджи, Саврасов, Поленов, Левитан. Кого не увидишь в той картине, что открылась мне!

Почти полчаса я любовался ею. Поражался переходам от одного состояния к другому.

«Довольно бездельничать», – приказал я себе и выбрал место для работы.

Кольчуга весила, навскидку, килограммов пять. Промыть её от песка – дело весьма непростое. Руки холодит вода. Тяжесть утомляет. Одному такую работу провести затруднительно. Но кое-что проясняется. Защитная одежда древних воинов сохранилась прекрасно.

Я не знаток древних видов оружия и защиты от него. Для чего библиотека? Вернусь в Питер и засяду за книги.

Солнце поднялось над лесом. Дымка, что стелилась над водой, рассеялась. Стало даже припекать. То, что я съел рано утром, успело раствориться в желудочном соке, и теперь этот желудок начал сердито бурчать. Мои товарищи как будто услышали его. От дома донеслось:

– Ау! Искатель! Марш домой! Кушать подано. Садитесь жрать, пожалуйста!

Я в замешательстве. Забрать с собой кольчугу или оставить тут? Долго пребывать в сомнениях мне не пришлось – сверху раздался голос отставного старшины.

– Прикройте лапником – и всех делов. У нас тут воров нет. Помочь? – Он протягивает руку.

Обильный и сытный завтрак не располагал в работе. Было решено еще чуть-чуть вздремнуть, а потом уж отправиться на берег озера и совместными усилиями отчистить кольчугу.

К полудню кольчуга была отчищена настолько, насколько это можно было сделать в тех условиях.

– Домой приедете, там помоете эту железку в стиральном порошке. Как новая будет.

Майор был прав. Кольчуга на удивление прекрасно сохранилась. Она практически не имела повреждений.

Три дня мы с майором рыбачили. Коптили рыбу и варили уху. Кажется, рыбы я наелся тогда на всю жизнь.

Боец за это время привел в полный порядок вездеход, и потому обратный путь в Кондопогу мы проделали без приключений.

Домой я вернулся не скоро. Дела в Петрозаводске задержали меня.

Зачем я так подробно окружаю словами факт находки артефакта? Можно было бы ограничиться констатацией сего – и всего-то. Но мне кажется, даже плохонькая картина требует багета. Может быть, я не прав.

Вернувшись домой и смыв «пыль дорог», я тут же отправился в библиотеку. Мне хотелось как можно больше узнать о своей находке.

Рабочую неделю, то есть с понедельника по субботу, я провел в библиотеках. Сфотографировав свою находку в разных ракурсах и масштабах, я мог сравнивать ее с тем, что обнаруживал в литературе.

В конце концов, я пришел к выводу, что моя «вещица» есть байдана.

Она «соткана» из крупных шайбовидных колец, которые были изготовлены путем штамповки.

В «Энциклопедии Оружия» Бехайма автор итальянскую разновидность байданы, именуемую maglia ghiazzerina (итал. яцериновое плетение или просто «яцерин»), сравнивает с чешуёй, кроме того, он же неверно называет такую кольчугу разновидностью карацены.

Это меня не интересует. А вот о России. «На Руси «боданы бесерменьскыя» впервые упоминаются в Кирилло-Белозерском списке Задонщины (1470 годы). С XVI века отмечено их конкретное применение, однако, встречались они редко».

И еще интересный факт. Кольчуга Бориса Годунова упоминается в описи 1589 года: «Байдана мисюрская с сеченым кольцом, с мишенью без ожерелья, ворот и рукава, и по подолу пущена в три ряда медью золоченою». На кольцах надпись: «С нами Бог ни кто, же на ны», а с другой: «Мати Божия буди с нами».

Кроме байдан в описях упоминаются полубайданы: согласно одному мнению, так называли укороченные байданы длиной немного ниже пояса, согласно другому – дело не в длине доспеха, а в кольцах таких же пропорций, но меньшего размера.

Сделав несколько снимков с иллюстраций, я, удовлетворенный своими изысканиями, двинул… Нет, не домой. Прямиком в ресторацию. Так положено: отметить событие доброй порцией вина.

Байдана, что я нашел в песке берега Нигозера, теперь красуется на манекене у меня в кабинете. Вещица заняла свое законное место лишь тогда, когда по ней мой товарищ, мастер, театральный макетчик, изготовил торс «добра молодца».

Иногда, притомившись от трудов праведных в поисках крупиц истины в массе информации, я гляжу на «идола» и говорю с ним. Я не сошел с ума. Просто в моем характере засел вирус спорщика.

Как-то поздно вечером, когда после рюмки Scotch whisky я опять стал вести дискуссию с манекеном, он мне пожаловался:

– Голова моя без шелома. В сече порубят мою добру головушку.

Дело было зимой, в день Крещения. Стояли, как и положено, Крещенские морозы, и о поездке куда-нибудь на поиски очередной «вещицы» речи быть не могло.

До весны все мои мысли были заняты одним: как бы закончить статью для журнала «Вопросы истории». А чувства отданы особе женского пола с милым именем Полина.

Манекен нет, нет, да намекнет мне о шеломе.

– Он меня пугает, – жаловалась Полина, и я её понимал. Стоит половина мужика в железе. Мало что его половина, так голова его лыса и блестит мерзко.

– Поедешь со мной в экспедицию? – сгоряча спросил я юную деву с бюстом четвертого размера.

– На море? – Я понял, она со мной не поедет. Намерен я уехать на Валдай. А там, как известно, моря нет.

Как известно также, Валдайская возвышенность дает начало многим рекам. Волга и Западная Двина, Ловать и Мета, Сясь и Молога. По опыту своих археологических экспедиций в студенческие годы знаю: по берегам рек можно найти редкие «вещицы». Подготовкой к этой экспедиции я занялся загодя. С особой тщательностью собирал я инструменты. Скребки, лопатки, ломики. Тара тоже играла немаловажную роль. Одна – для твердых «вещиц», другая – для артефактов хрупких и бьющихся. Припас и мешочки для сыпучих «вещиц». О своем пропитании я не озабочивался. Буду жить по принципу – будет день, будет пища. В подборе напитков я поступил, как истинный гурман. Чай только крупнолистовой байховый. Обязательно в металлических коробках. Кофе беру в ограниченных количествах. Пить кофе для поддержания тонуса? Ложное представление. Только сердце «раскачивать».

К середине мая все было готово. Но вновь, как в сказке, случилось то, что надолго отложило мою экспедицию на Валдайскую возвышенность. Неведомый грипп свалил меня в постель. И не просто в постель, а на больничную койку в больнице имени Боткина. «Боткинские бараки».

На третий день моего пребывания в клинике, когда врачам удалось «сбить» температуру, я получил записку от Полины: «Милый, срочные дела вынудили меня уехать из города, но я с тобой. Скоро вернусь. Не скучай, твоя Полина».

Три недели я пробыл в больнице. За время лежания на больничной койке я прибавил в весе. Удалось даже написать небольшое эссе об исторической необходимости создания в Советском Союзе такого института государственного управления, как система ГУЛАГ.

Во второй половине июня, когда белые ночи были на исходе, я вернулся домой. С каким наслаждением я вдыхал воздух своей квартиры. Я обходил её, задерживаясь то у одной, то у другой «вещицы». Воспоминания, воспоминания…

Каково было мое удивление, когда я не обнаружил мои припасы для экспедиции. Зато увидел листок из блокнота: «Милый, прости, что я без спроса забрала твои запасы. Лето же. Пропадут. Прости, люблю. Полина».

Я вспомнил, что когда меня собирались увезти в больницу, я передал дубликат ключей моей милой подруге.

Двое суток я приходил в прежнюю норму жизни. На третий день поехал в магазин спортивных принадлежностей. Гантели на два и три килограмма, эспандер. Подержал в руке гирю. Нет. Благодарю покорно. Я вам не Жаботинский и не Власов.

– Решил заняться бодибилдингом? – Я чуть не упал. Рядом Полина.

Задавать вопрос, как она тут оказалась, зряшное дело. Сама скажет.

– Дорогой мой, я знаю, что ты меня спросишь, как я тут оказалась. – А что я говорил? – Я «вела» тебя прямо от парадной твоего дома. Грешна, думала, что ты идешь к любовнице. Решила глянуть, каков вкус у моего друга.

Пояснение от меня. Полина когда-то служила в милиции. Оттуда и сленг.

С двумя парами гантелей и эспандером мы пошли искать место, где можно было бы утолить голод.

– Дома я поражу твое воображение одним сюрпризом, – говорит Полина, утирая рот салфеткой после съеденного пломбира с шоколадной крошкой.

– Ты сделала пластическую операцию, и теперь у тебя нет пупка?

– Мое зачатие порочно, как и твое. Ты извращенец? Оплати по счету и пошли.

Во время обеда я не спрашивал, где была Полина все то время, пока я лежал на койке в больнице. Сама расскажет, если сочтет нужным.

Напольные часы пробили восемь раз.

– Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, – протянула томно Полина. – Напои меня глинтвейном – и тогда я расскажу тебе, где я была и что делала там.

– Не по сезону пить горячее вино.

– Ты жадный или зануда? Хочу глинтвейна.

Горячее вино со специями не только согревает. Оно и возбуждает.

Напольные часы пробили десять раз.

– С тобой я получу психическое истощение, – постанывая, говорит Полина и больно щиплет меня.

– Зарежу, труп расчленю и растворю в серной кислоте, – отвечаю я.

– Дело номер триста пять. Убийство с особой жестокостью. Я его успешно довела до суда. Преступник получил двадцать лет в колонии строгого режима.

В моем шлафроке и босая Полина села на пуф.

– В прихожей сак. В нем пакет. В пакете мой сюрприз.

Так как Полина забрала мою домашнюю одежду, а облачаться в партикулярное платье было не время, я, как был в плавках, пошел в прихожую. Паркет приятно холодит ступни ног, от двери веет. У нас в доме как? На улице жара, а входишь в парадную – там прохлада. Ищу сак. Нашел с трудом. Полина умудрилась запихнуть его на антресоли шкафа-купе. Ожидая очередного розыгрыша от бывшего следователя, я, намереваясь снять сак с полки, напрягся. А он легок, и снять его не представило никого труда. Одним пальцем, выражаясь образно, я сак спустил на пол.

Открываю с особой осторожностью. Открыл. В саке пусто.

Из комнаты смех Полины:

– Нашел?

Что ответить? Молча возвращаюсь.

Вхожу – и тут же вижу манекен в кольчуге и со шлемом на голове.

Озорница это Полина.

Уснули мы под утро. Был последний день июня. Через десять дней Полина оставила на кухонном столе записку: «Вы прекрасный человек. Вы и любовник отменный. Но Вы никогда не сможете быть хорошим мужем. А мне, девушке, пора и замуж».

Что же, милая девушка Полина, я не в обиде, хотя и попривык к тебе. Может быть, это чувство легкой обиды подвигло меня на вторую поездку в Марийскую республику. Что-то неосознанное мною звало меня туда. Жажда найти очередную «вещицу»? Этого я не исключаю. Но было и нечто другое.

Закончив дела в городе, поручив квартиру надзору соседки и попрощавшись с манекеном, я налегке полетел в Йошкар-Олу. В столице Мари отоварился всем необходимым и на взятом в прокате автомобиле поехал, куда глаза глядят. А глаза мои глядели в сторону реки Юшут.

Погоды стояли прекрасные. Лето набирает силу. Поля по сторонам дороги желтеют колосьями. По обочине в деревнях женщины, вернее бы сказать бабы, торгуют огурчиками, редисочкой, молочком. Кое-где вижу и первую ягоду малину.

Автомобиль послушный и исправный. Забот нет. Одна забота, где притулиться? Скоро стемнеет, а я страсть как не люблю ездить ночью.

Указательный щит – Мочалище. Мне так понравилось название населенного пункта, что я затормозил.

Выйдя из автомобиля, встал у щита. Солнце начинало припекать. От земли шел духовитый запах.

– Не решаетесь въехать? – мелодичный женский голос позади. Я не спешу оборачиваться. Такая игра. Попытаться по голосу представить, как выглядит человек. Определенно, это женщина. До идиотизма простой вывод. Она образована. Она молода.

– Мочалище примет вас с должной гостеприимностью. Отелей у нас нет, но кров вы найдете.

Оборачиваюсь. Карие раскосые глаза внимательно смотрят на меня. Черные прямые волосы подстрижены в каре. Челка прикрывает высокий лоб. Ярко выраженные азиатские черты ничуть не портят лицо девушки. Широкие, но не уродующие фигуру плечи, длинная шея и гордо сидящая голова. Вот что я вижу.

– Я Лайла. А вас как зовут? – Девушка протягивает ладошку.

И я называюсь.

– Я ночь, а ваше имя что значит? – поразительная непосредственность.

– Я восходящий. От слова восход, – все, что я знаю о своем имени.

– Сначала была ночь, но пришел восход – и все засияло. – Я продолжаю держать руку девушки в своей. Хотите – верьте, хотите – нет, но я чувствую, как от неё в меня вливается некая сила.

– Решайтесь. Мочалище приютит вас.

Через десять минут я останавливаю машину у одноэтажного дома. Лайла едет со мной.

– Посидите минуту. Я маму предупрежу. У неё сердце слабое, – Лайла выпархивает из машины.

Как все просто. Явилась девушка с раскосыми глазами и чуть кривоватыми ножками, и я повержен.

Нервничаю. Курю. Мимо прошествовала пара гусей. Гусак косо глянул на мою машину, что-то крякнул и повел подругу дальше по улице.

Загляделся на гусей и не заметил, как к машине подошла женщина.

– Вы что ли будете гость из столицы? – Строгий взгляд, уверенный тон.

– Если иметь в виду, что Петербург когда-то был столицей, то ваше предположение верно.

– За словом в карман не лазаете. Это хорошо. Не терплю мужиков рохлей. Я в Питере училась в Университете. Дочь говорит, вы на постой проситесь. На постой или приударить за Лайлой хотите?

– Сначала на постой, а потом поглядим.

– Удалец. Заводи таратайку во двор. Нечего отсвечивать. Мы с Лайлой одни живем. Некому за нас постоять. У наших баб языки, что помело.

Так, друзья мои, и вошла в мою жизнь девушка-марийка Лайла. Как тут не сказать – судьба!

Три недели провел я в республике Мари. Лайла взяла на работе отпуск за свой счет, и мы вместе объездили почти всю республику.

Провожая нас в поездку, мама Лайлы произнесла знаковую фразу:

– В пути люди сходятся быстрее, но и связь такая непрочная. Но мне кажется, вас с моей дочерью свяжут крепкие узы. И дело не в том, что Лайлина бабушка была колдуньей, и она унаследовала от неё дар приворота. Просто вы и она – две половинки одного целого.

– Вы довольны путешествием? – спросила меня Лайла по истечении десяти дней непрерывного движения с остановками только на ночлег.

Ответить отрицательно – значит обидеть девушку. Но и сказать, что я был полностью удовлетворен, я не мог. Я летел за сотни километров сюда за артефактами. Как я выражаюсь, вещицами. А не сделал ни одной раскопки.

– Вы недовольны. Я вижу. Скажите, какую цель вы преследовали, летя сюда?

Я рассказал о своем увлечении.

– Так бы и говорили, – Лайла обижено сжала губы. Помолчала километров с семь-десять и уже весело продолжила: – Скоро будет село, за ним с шоссе направо проселочная дорога. По ней доедем до реки Ветлуги, а от неё течет Выжума. Бабушка рассказывала, что на берегах Выжумы она в юности колдовала, и там у неё сокрыт клад. Бабушкин клад не станем трогать, а другие, более древние, поищем.

И я поверил. Старый дурак поверил девчонке.

Разбили лагерь на берегу симпатичной речки. Вспомнил Нигозеро под Кондопогой и нашу рыбалку с майором. Давненько то было.

– Сейчас наловлю рыбы. – Недаром Лайла – внучка колдуньи. – Сварим уху. Вы подобреете. Все мужчины добреют, когда поедят.

Хотел спросить, каков у неё опыт общения с мужчинами, но поостерегся. Нравится мне она, а услышу, что у неё есть мужчина, сильно расстроюсь, а пить мне тут никак нельзя. Такое имя у меня. Обидчивый я и склонный к алкоголю.

Девушка достала телескопическую удочку. Быстро наладила её и на обычную нитку мулине стала ловить рыбу. Чудо! Рыба сама лезла ей на крючок.

Она и костер разожгла сама.

– Вы городской. Я быстрее разожгу, – отстранила меня Лайла.

Уха обжигала губы, но была так вкусна, что мне было не до этого.

– Дома мама бы налила своей настойки. Моя мама учитель. Строгая. А по хозяйству настоящий мастер. Отец умер, когда мне было три года. С тех пор мы с мамой одни живем. Сколько раз я говорила маме: выходи замуж. Она не хочет: «Нет такого мужчины, которого бы я в свой дом привела».

Я уже знал, кем работает Лайла. О матери её узнаю сейчас и от неё.

Военная палатка, которую мне подарил старинный приятель пограничник, была настолько вместительна, что между нашими спальными местами можно было бы разместить еще одно.

Отвечаю на немые вопросы любителей «клубнички» – две недели, что мы путешествуем с Лайлой, я не позволил себе ни одной вольности. Для меня она оставалась ребенком. Взрослым ребенком. Кроме того, я не забывал напутственные слова её матери.

Прохлада, идущая от реки, бодрит. Впору вместо «доброе утро» говорить «бодрое утро». Что и сделала Лайла.

– Бодрое утро, мужчина.

Если бы ко мне обратились в такой форме где-нибудь в Питере, списал бы на плохое воспитание говорящего. Но памятуя изначальное значение слова мари, согласился с таким обращением. Тем более что оно исходило от Лайлы. Я все больше проникался к ней симпатией, граничащей с обожанием.

– Пробежимся?

Мы побежали. Петляя между деревьями, перепрыгивая через кочки. Пробежка не утомила меня. Она вызвала аппетит. Но до завтрака еще далеко. Теперь водные процедуры. Холодная вода Выжумы обожгла кожу. Барахтались в воде недолго.

Лайла была прекрасна. На гладкой смуглой коже блестели капли воды. Черные волосы намокли и стали еще чернее. Рот приоткрылся и обнажил ряд крупных белых зубов. Движения её рук пластичны. Пританцовывая на одной ноге, девушка пытается выбить воду из уха. И эту вполне обычную процедуру она проделывает артистично.

Колдовство очарования проникло в меня. Теперь даже изъян во внешности девушки мне будет казаться признаком особой красоты.

– Вы сыты?

Как можно остаться голодным после котелка каши с тушенкой и большой кружки чая с хлебом?

– Тогда я пошла. Вскрывать тайники шаманов нельзя в присутствии посторонних. Вы для нас сторонний. Не ходите за мной.

Гляжу ей вслед. Угораздило тебя, старый, увлечься девочкой. Корю себя, а сам, честно говоря, вожделею Лайлу. Знал бы я в тот момент, что за каверзу затеяла эта марийская девчонка!

Дабы не «перегреться», решаю пройтись по лесу. Лес смешанный. То и дело попадаются кустики земляники. Она уже отошла, но кое-где ягодки остались и краснеют, дразня меня. Вот и первые грибы. Красные шляпки сыроежек.

Вспорхнула какая-то крупная птица. Перепел, наверное. Прогулка по лесу придала мне новые силы. Захотелось чего-то необычного. Из ряда вон выходящего. Как говорят в Одессе: их есть у меня. У нашего бивуака меня ждала Лайла. И не просто девушка, а чудо, наряженное в необычайный наряд. На разноцветное платье Лайлы было надето что-то вроде халата. Буйство цветов и узоров. Голову покрывала косынка, завязанная узлом на затылке.

Лайла стояла простенько, опустив руки вдоль тела, слегка наклонив голову. И взгляд её тих и смиренен. Пригляделся. Ткань не тронута временем. Блестит вышивка из бисера. Гарус обрамляет халат по бортам.

– Нравится? – В словах девушки меньше вопроса, чем утверждения.

– Нравится, – отвечаю Лайле и задумываюсь: спрашивать или нет о возрасте наряда. Спрошу – внучка колдуньи найдет достойный ответ, а я окажусь в неловком положении.

– Это бабушкин наряд. В древних все истлело.

Верить? Не верить? Досужие вопросы. Все равно правды не найду.

– Отвернитесь! – Что меня теперь ждет? Неужто увижу обнаженную Лайлу? От нее всего можно ждать.

– Можете повернуться! – Девушка в обычном платье. Но что-то не то в нем, чувствую я.

– Ты ласковый. Мне было хорошо.

Полог палатки слегка колышется от ветерка с реки. Я в полной прострации. Она настоящая колдунья.

Мой опыт общения с женщинами на уровне интимного не то чтобы велик, но и монахом себя не назову. То, что я испытал минутами назад, было во всем необыкновенно. Лайла была неистово ласкова и нежно страстна.

На следующий день мы с берегов Выжумы уехали. Мы едем к реке Сугрюм. Она ближе к Ветлуге, конечной цели нашего вояжа. Мы едем к истоку реки в селение Красное Иваново. Там живет какая-то родственница Лайлы.

– Тетя Маша очень добрая. Они с мужем держат фазанью ферму. И баня у них шикарная.

И тетя Маша с мужем были добрыми, и баня шикарная. Но главное, Лайла превзошла все мои ожидания. Сколько страсти!

Три дня я прожил в состоянии эйфории. И что характерно, ни капли спиртного.

– Приезжайте ещё. Ты, Лайлушка, привози его. Он настоящий, – так проводила нас тетя Маша.

Вот и закончился моя поездка в Марийскую республику. Я возвращаюсь домой. Я везу туда самую драгоценную вещицу, что доставалась мне в жизни. Она сидит рядом. Спит марийская девушка Лайла, а в моих ушах звучит голос её мамы: «На свадьбу не забудьте пригласить. И вот что еще прошу. Пускай Лайла наденет тот наряд. Я его шила специально для её свадьбы».

«Ах, как годы летят…»

Мне тридцать пять. Спасибо зарядке, я не потерял спортивной формы и могу без труда отжаться от пола раз сто. Могу пробежать пять километров и после этого не умереть. И в сфере умственной деятельности со мной все в порядке. Читаю лекции в Гуманитарном университете. Что удивительно, на них приходят не только студенты.

Помаленьку пишу. Мой «старик» Ундервуд отправлен на пенсию, и ныне я набиваю тексты на электрической машинке. У неё нет обычной каретки. Шарик какой-то вместо неё.

За всю свою профессиональную жизнь я написал более тридцати научных работ – эссе, статей, и даже одну книгу.

Теперь я пишу сказку. Сижу в кресле работы немецких мастеров XIX века, справа от меня стоит манекен в кольчуге и шлеме. С некоторых пор он имеет имя – Спиридон. И кажется мне, что Спиридон нет, нет, да подмигнет мне.

За стеной детский голос выводит:

– Солнечный круг, небо вокруг —

Это рисунок мальчишки.

Нарисовал он на листке

И подписал в уголке:

Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо,

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду я.

«Ах, как годы летят…».

Нашему с Лайлой сыну семь лет.

Это не вещица. Это штучка. Взрывная штучка!

Искус. Изыск. Исход

Басня

Петр Петрович Олонецкий, практикующий врач, вдовствующий молодой мужчина тридцати семи лет от роду, живущий на съемной квартире в районе новостроек, был приглашен к Анне Ивановне Бородиной, в девичестве Ачинской, на громкое чтение её нового романа «Вилла Кокто» к семи часам после полудня. «Прошу не ужинать. После читки будет накрыт стол», – добавила к приглашению сестра Анны Серафима Ивановна Ачинская.

Свой род сестры ведут с той поры, когда на берегах основных водных путей Иртышского, Обского и Енисейского бассейнов стали основываться русские казачьи охранные крепости – остроги, а Киргизские кочевники, жившие разбоем, вытеснялись на юг отрядами казаков томских воевод. Те же основывали все новые и новые крепости. 25 июля 1641 года был основан Ачинский острог на реке Белый Июс. А после пожара 1683 года перенесён на реку Чулым (приток Оби) при впадении в неё речки Ачинки. Оттуда и название города. Третьего по величине в Красноярском крае.

Если Анна Ивановна успела сходить замуж, развестись и обрести поклонника, то сестра её, на год младше, по сию пору пребывала в девках. Не то, чтобы она была девицей. Отнюдь. Её привлекательность известна была далеко за пределами мастерской, где она расписывала ткани батиком, и квартиры, где она жила с сестрой.

Обе отличались великим ростом, хорошим костяком и классическими формами. В Анне было метр семьдесят сантиметров. Сима была на два сантиметра ниже.

Анна вот уже семь лет занята писательством. Издательство «Ретропроктим» издало её книгу стихов «Три метра над небом». Ныне Анна пишет роман.

Господин Бородин, чью фамилию она носит, оставив её как жену, не оборвал с ней сношений как с литератором. Он ссуживал её деньгами, помогал с поездками в Западную Европу.

Серафима сестре не завидовала: «Иждивенчество и от него зависимость претит мне, как потомку казака ачинского». Так говорила и старалась скрыть глаза.

Петр Петрович специально закончил прием больных на два часа раньше, отказав двум ранее записанным пациенткам, чтобы успеть домой и переодеться. Если на службу в частной клинике молодой вдовец ходил в обычном партикулярном платье (костюм «двойка», светлая сорочка и галстук, повязанный строгим двойным узлом), то на квартиру к сестрам он надевал вельветовую толстовку, рубашку с воротом апаш, под которым повязывался шелковый платок.

Считалось, что рубашки с таким воротником носила Парижская шпана, апаши.

Брюки кроя полуклеш и ботинки типа Джимми дополняли наряд Петра Петровича, направляющегося в компанию сестер Ачинских.

Серафима Ивановна Ачинская трудилась в мастерской по раскраске тканей батиком и потому, а может быть из-за чрезмерного курения, постоянно подкашливала. Знакомые жалели её и старались при посещении дома сестер чем-нибудь угостить вкусненьким сестру Серафиму, забывая о сестре Анне. Серафима в мастерской, дома Сима особо любила рахат-лукум и козинак.

Петр Петрович загодя ехал в центр. Там в магазине, отчего-то названным как дом свиданий – «Восточные сладости», покупал эти сласти.

На башне бывшего Городского Собрания, где теперь расположились Агентства по недвижимости и турпоездкам, часы показывали без двадцати семь вечера, когда Петр Петрович в коротком плаще, в кепи на голове и с пакетом в руке сошел с троллейбуса.

Моросил дождь. Влажность воздуха превышала все допустимые санврачом нормы. Прохожий городской народ, не задерживаясь у светящихся витрин, спешил, спешил.

Петр Петрович не спешил. Ему надо еще купить цветы для Анны Ивановны.

«Сласти для Симы, цветы для Ани», – напевает про себя практикующий врач гинеколог. Отчего ему дождь и ветер не помеха? Он в предвкушении встречи с сестрами. Нет. Он не влюблен в них. Ему ли, врачу, не знать, что есть влюбленность и чем она чревата? Если Анна вызывает у него чувство трепета, как перед вазой тонкого костяного фарфора, то сестра её Серафима определенно носит в себе мощный заряд эротики. Североамериканцы, yankee, это обозвали как многое другое, по-собачьи. Sexapply.

Петр Петрович при виде всего лишь лодыжки Серафимы готов припасть к её устам в долгом страстном поцелуе.

Объяснимо то состояние, в котором находиться мужчина, направляющийся в гости к ним.

В павильоне, где девушка Маша торгует цветами, парит и приторно душно.

– Как вы просили, мы заказали орхидею. А вы так взволнованы! – Все женщины тонко чувствуют это состояние мужчины. Нюх у них, что ли, такой?

Скоро совершив покупку, Петр Петрович благодарит Машу продавца.

Маша остается в душном павильоне, а Петр Петрович, нагруженный вдобавок к пакету коробочкой с цветком, уходит. На башенных часах без пяти семь вечера. А дождь все сыплет с неба свою мокрую пыль. А прохожие все спешат мимо Петра Петровича. Мимо, мимо.

Дом на улице, которую за двести лет переименовывали трижды, как будто врос в землю – таковы «культурные» наслоения веков. Изначально тракт. И был он грунтовый. Потом брусчатка. За ней деревянные плашки, которые уплыли в наводнение. И, наконец, асфальт. Была она трактом и имела имя Саарский тракт. Стала улицей, и обозвали её Гренадерским проездом. Пришли к власти рабочие и крестьяне. Дали ей имя одного из вождей Французской революции – Робеспьера.

Вход в квартиру, где живут сестры, особый. Дверь врезана впритык к стене. Так получилось вследствие «уплотнения», когда огромную во весь бельэтаж барскую квартиру разделили на две. Стену, разделяющую две половины прежних хором, поторопились сложить горе строители, и потому в ней остались прорехи. По законам гидроакустики эти лакуны превратились в превосходные передатчики звуков. И что характерно – звуки проникали в половину, где жили сестры. Не наоборот. А так как за стеной жил музыкант, то сестры постоянно слушали рояль.

– Серафима, ты верно указала время, когда мы ждем Петра Петровича? – Анна старше сестры и считает, что вправе командовать Серафимой.

– Сударыня-барыня, как велели, так и наказала гостю прийти к семи вечера, – Серафиме вовсе не обидно быть в некоем подчинении у старшей сестры.

После гибели родителей в автокатастрофе сестры дали друг дружке обещание никогда не ссориться. А то, что Анна стала главенствовать, так то получилось само собой.

Сестры обмениваются любезностями, а Петр Петрович, стоя перед дверью, ведущей в квартиру, где обитают две столь милые его существу женщины, собирается с духом. Ему предстоит сейчас встреча с сестрами. Что скажет он им? Обеим и каждой по отдельности.

Поворот витиеватой ручки – и за дверью тренькнуло. Тут же послышалось цоканье каблучков. Петр Петрович не настолько был знаком с женщинами, чтобы определить, кто идет к дверям. Анна или Серафима?

Дверь открывается – и гостю являются обе сестры.

– Милый доктор, вы как всегда точны, – Анна улыбается по-своему, одними уголками губ. Глаза раскосы. Прямые брови чуть-чуть вскинуты в вопросе. Все в облике Анны изыскано. И голос её идет из глубины веков. Приглушенный, вибрирующий.

Петр Петрович склоняет голову и прикладывается к руке Анны.

Очередь Серафимы.

– Наш Петр Петрович претендует на роль короля? – Серафимина улыбка сошла с обложки «глянцевого» журнала. Такие же, как у сестры, чуть раскосые глаза излучают радушие на грани призыва к близости. Искусительница!

Петр Петрович смущен.

– Ну что же вы? Снимайте ваш плащ и проходите в комнаты, – на правах старшей предлагает Анна Ивановна. Она первой уходит из прихожей. Походя, пальцами левой руки проводит по корешкам книг, что заполнили стеллаж от пола до потолка.

Следом идет гость. А замыкает шествие Серафима. Она напевает:

– Давайте восклицать, друг другом восхищаться,

Высокопарных слов не надо опасаться.

Давайте говорить друг другу комплименты,

Ведь это все любви счастливые моменты.

– Серафима, что подумает о нас гость?

– Гость, что вы о нас подумаете? – Серафима начала свою игру в «кошки-мышки». Одно не ясно. Кто в ней мышка? Потому что Петр Петрович кроме лечения женских болезней занимается вопросами сексологии.

Он мог бы прямо сейчас, по ходу в комнаты квартиры сестер сказать им, что согласно теории родительского вклада Роберта Трайверса самцы и самки имеют разные репродуктивные и брачные стратегии. Самцы биологически и поведенчески инвестируют в потомка меньше, чем самки. Кроме того, они потенциально способны зачать много потомков, тогда как женское потомство ограничено. В результате у мужчин развилась более «количественная» репродуктивная стратегия, тогда как для женщин важнее «качество». Но его опережает все та же бойкая Серафима.

– Сестра моя, да будет тебе известно, что согласно науке сексологии мужчины больше женщин заинтересованы в случайном сексе. Они менее обязательны в своих сексуальных установках и поведении. Я права, Петр Петрович?

Петр Петрович опешил. Он пуще прежнего жаждет общения с Серафимой наедине. Искушение велико.

– Друзья мои, – они вошли в гостиную, – прошу садиться, где вам будет удобно. Я буду читать стоя. – Анна Ивановна Бородина достает листы бумаги. Их нельзя назвать рукописью в полной мере, ибо отпечатаны они на принтере с текста, что сохранен на компьютере.

Серафима уселась с ногами на софу. Петр Петрович устроился в кресле у торшера. Он боялся уснуть в полумраке гостиной.

Анна Ивановна начала читать: «Особняк был построен тогда, когда эта земля принадлежала финскому государству и жил в нем управляющий имением финского помещика. Пожилой финн в жены себе взял француженку. Звали парижанку Колет. Помещик же окликал её Кокто. Скоро прислуга и прочий придомовой люд стал называть особняк виллой Кокто».

Жужжание невесть откуда попавшей в межоконное пространство мухи, приглушенный свет торшера и монотонное чтение действовали успокаивающе, и скоро Петр Петрович задремал. И снится вдовцу его бывшая жена. Он знает, что перед ним его Ольга. Но почему она в обличии Серафимы?

– Петя, Петя, – шепчет Серафима Петру Петровичу на ухо.

Анна Ивановна прерывает чтение романа на полуслове: «Он был страстно влюблен в Колет, а она играла с ним как кошка с мышкой».

– Серафима, в театре просят отключать мобильные телефоны. Тебя надо просить отключить твой голосок? – вопрошает старшая сестра.

– Что поделать, Аня, если у гостя урчит в животе, – тут же сочиняет Серафима.

Громкое чтение нового романа Анны Бородиной на этом закончилась. Пока. Ужин оказался очень кстати. Анна и Серафима ели рано утром. А их гость «перехватил» горячий бутерброд в буфете при частной клинике. Владелица клиники – женщина разворотливая – копейку не упустит. Буфет «записан» на мужа.

Исходя из вышеизложенного, в животе Петра Петровича не должно бы урчать. Но он молчит. Он твердо убежден, что книгу надо читать самому. Общение с книгой – дело интимное. И нечего между читателем и книгой ставить кого бы то ни было. На сцене читающий актер навязывает свое видение образов. Петр Петрович мужчина самостоятельный. Он и сам с усам.

Так какого черта он пришел сюда? Приглашение было на громкое чтение автором своего романа. Для того и пришел, чтобы с автором пообщаться. Увидеть. Вдохнуть аромат её кожи. И получить наслаждение от созерцания её куртуазного в понимании средневековья облика. Еще стимул. Сильнейший стимул, заточенный до остроты иглы. Серафима! Имя его.

Изыск и искус. Две ипостаси обреченного на муки влечения Петра Петровича.

Паровые котлетки из домашнего фарша филея.

Не подумайте, что Серафима, а она у сестер была кухаркой, сотворила фарш из мяса сына Авгия, отца Мегеса Филея. Того, что был участником Калидонской охоты. А потом, когда выступил свидетелем в защиту Геракла, отец изгнал его на Дулихию, где он и стал жить.

Нет. Серафима на ручной мясорубке измельчила в фарш филей курицы.

К котлеткам в качестве гарнира – листья спаржи. В колбе соевый соус. Белый хлеб пресный. Серафима пекла его сама.

Морс из ягод черной смородины налит в кувшин из богемского стекла.

Наливая морс в бокал Петра Петровича, Анна не упустила случая блеснуть эрудицией:

– Этот кувшин изготовлен не тогда, когда о богемском стекле было упомянуто в летописях. Но он тоже старинный.

– В одиннадцатом веке такой способ обработки стекла в Богемии еще не знали, – утер нос изыску Петр Петрович.

– Фи, какой. Мог бы промолчать, – Анна надула губки.

Что за прелесть эти губки. А зубки-то, зубки. Истинно жемчуг.

На десерт Серафима приготовила клубничный мусс.

– Раньше, когда мы с Анной были детьми, на даче мама нам готовила такой мусс. Но это летом. А теперь и осенью можно.

Серафима умеет так улыбнуться, что самый ярый противник женщин растает, как снежная баба под лучами солнца. Петр Петрович не страдал всякого рода фобиями, и потому улыбка Серафимы попала точно в цель.

– Мусс муссом, а слушать мой роман вы намерены дальше? – В Анне заговорил автор. Точнее, ее авторское честолюбие.

– Конечно, – неуверенно отвечает Петр Петрович.

– Издашь свой конгениальный роман, тогда и почитаем. Ты, как все авторы, читаешь так заунывно, что глаза слипаются.

– Петр Петрович! – восклицает Анна Ивановна. Изгиб её губ вопиёт: защити, меня обидели. – Скажите! – Теперь и брови включись. – Я заслужила это?

У доктора гинеколога голова идет кругом. Перед ним две женщины. И обе ему более чем симпатичны. Искус и изыск. Как романтично и одновременно интригующе.

Анна продолжает изгибать нитку рта в причудливой кривой. Серафима складывает губки бантиком. Мгновения – и снаружи кончик языка. Дразнит Петра Петровича стервочка.

По окнам лупит косой дождь. Доносятся отдаленные звуки города.

Анна Ивановна встает во весь рост. Какая стать! Полет рук и неожиданно звучит приглушенный, доносящийся будто из глубины веков голос:

«Когда внезапно возникает

еще неясный голос труб,

слова, как ястребы ночные,

срываются с горячих губ;

мелодия, как дождь случайный,

гремит и бродит меж людьми

надежды маленький оркестрик

под управлением любви».

«Они помешались на песнях Окуджавы», – решает Петр Петрович и неожиданно для себя продолжает песню:

«В года разлук, в года смятений,

когда свинцовые дожди

лупили так по нашим спинам,

что снисхождения не жди,

и командиры все охрипли…

Тогда командовал людьми

надежды маленький оркестрик

под управлением любви».

Гость не успевает закончить куплет, как младшая сестра продолжает:

«Надежды маленький оркестрик

под управлением любви.

Кларнет пробит, труба помята,

фагот, как старый посох, стерт,

на барабане швы разлезлись…

Но кларнетист красив, как черт!

Флейтист, как юный князь, изящен.

И в вечном сговоре с людьми

надежды маленький оркестрик

под управлением любви».

– Господа! – прерывает пение Анна Ивановна. – Не кажется ли вам, что наш вокал затянулся?

– Это означает, что я должен раскланяться. – Петр Петрович предпочитает уйти самому, нежели быть выгнанным.

– Дорогой доктор, вы неправильно поняли мою сестру, – Серафима, наверное, для убедительности своих слов облизала нижнюю губу язычком, – Анна просто не желает больше петь.

Анне Ивановне согласиться бы. Вопрос об уходе Петра Петровича Олоневского был бы решен тотчас.

Вероятно, Анна Ивановна, как и её младшая сестра, имела к Петру Петровичу что-то еще сказать или, что не исключено, сделать, так как она слов сестры не стала ни подтверждать, ни отрицать. Она выразилась по-своему.

– Желаю пить чай, – изогнула линию губ в улыбке, придала своим глазам выражение радушия и для большего эффекта повела рукой в области бюста. Движение её руки было подобно взмаху крыла.

– Чай, чай, – пропела Серафима и, в отличие от старшей сестры, открыла рот в широкой улыбке. Руки её оставались там, где были и раньше. То есть на бедрах.

Изыск и искус. А перед ними он. Кто жаждет быть изыскано искушенным.

Питиё чая растянулось до позднего вечера. До того часа, когда по «спецканалу» начали демонстрировать программу «Дом-2». Ксения Собчак и группа молодых развратников глумилась над всеми мыслимыми и немыслимыми нормами нравственности.

– Фу, какая мерзость, – заявила Анна Ивановна, автор сборника стихов и одного романа.

– Кому-то может нравиться. – Серафима терпимее сестры.

Петр Петрович, хорошо знавший свой предмет – гинекологию, и изучавший сексологию, молчит. Он мог бы сказать, что нормы нравственности меняются от века к веку. Что, к примеру, наряд Серафимы в XVIII веке вызвал бы шок у публики. Или песенка на стихи Окуджавы: «За что ж вы Ваньку-то Морозова? Ведь он ни в чем не виноват. Она сама его морочила, а он ни в чем не виноват. Он в старый цирк ходил на площади и там циркачку полюбил. Ему чего-нибудь попроще бы, а он циркачку полюбил».

Да за такое, пропетое где-нибудь на площади Мадрида «Plaza de la Puerta del Sol», с ходу отволокли в инквизицию.

– Почему вы молчите, милый доктор? – спрашивает Анна Ивановна, месяц назад проходившая обследование у Петра Петровича и помнящая до сих пор неудобство позы в кресле гинеколога. «Фи, как неудобно»…

– Я придерживаюсь того мнения, что человек сам выбирает то, что ему читать, смотреть или слушать. Я прохожу мимо зала, где вывешены картины абстракционистов.

– Даже если там картины Пикассо? – мило возмущается «изыск».

– Даже если там висит сама «Герника», – спокойно отвечает Петр Петрович.

– Уважаю, – резво вступает «искус».

– Скажи еще respect, – презрительно морщит носик «изыск».

– Скажу уважуха. Надо жить в ногу со временем. Абстракционизм – век прошлый. Теперь в моде инсталляции. Правда, Петр Петрович? – «искус» ищет поддержки у Петра Петровича.

– Неправда, Серафима Ивановна. Я приверженец консерватизма во всем. Умеренного консерватизма. А ваши инсталляции не более чем выставленная на просмотр свалка.

В окно забарабанил дождь. Звуки мегаполиса микшировались, и стало слышно, как за стеной музыкант играл на рояле концерт для фортепьяно ля минор с оркестром Эдварда Грига без оркестра.

– Первый раз слышу, чтобы так играли, – индифферентно заметил Петр Петрович.

– Он репетирует так.

– Я могу ему помочь, – искренне говорит врач гинеколог.

– Он мужчина, – резонно замечает «изыск». Вы уже привыкли к тому, что Анну Ивановну мы называем «изыском», а сестру её Серафиму Ивановну «искусом»?

– Анна, ты думаешь, кто-то понял, для чего ты уточнила пол нашего соседа? – Серафима язвит. Соперничество «искуса» и «изыска».

– Сударыни, вы подумали не о том. – В тот же миг «искус» и «изыск» зарделись лицами. И в Анне и в Серафиме сохранилась ребячья непосредственность. – Я мог предложить вашему соседу запись оркестрового сопровождения концерта для фортепьяно ля минор с оркестром Эдварда Грига.

«Искус» и «изыск» открыли рот от удивления – он знает Грига.

– Пойдемте сейчас, – Серафиме невтерпеж.

– Зачем? – задает вопрос Петр Петрович. – У меня запись дома.

В какой-то момент показалось, что он пригласит сестер к себе.

Звуки рояли стихли. Нормальные люди готовятся ко сну. Моют руки и лицо. Чистят зубы. У кого кровоточат десны, употребляют пасту из рекламы – Лакалут Актив. Отдельные чистоплотные личности встают под душ.

Дождь перестал атаковать стекла окон. Городские шумы ушли куда-то вдаль.

Петр Петрович вышел из дома по улице Робеспьера ровно в полночь. «Искус» и «изыск» смотрели на него в окно.

– Бессердечно было выставлять его на улицу в столь поздний час, – тихо говорит Серафима.

– Серафима! Тебе напомнить случай, который произошел летом?

«Искус» замахала руками.

– Какая ты! Это нечестно напоминать мне тот несчастный случай.

Сестры говорят о случае, который произошел в июле. Анна Ивановна уехала в поселок Комарово на неделю. Там известный престарелый писатель проводил семинар с молодыми и подающими надежды поэтессами и писательницами. В то время, когда старшая сестра постигала тайны стихосложения и секреты композиции романа, младшенькая наслаждалась свободой. Она, подобно некоторым малым странам, неожиданно и не по собственной воле получивших суверенитет, устроила в квартире нечто вроде клуба – заходи, не пожалеешь.

Бурная энергия Серафимы требовала выхода. За пять рабочих дней у неё в гостях побывали:

а) Молодой филолог-неудачник. Его Серафима согрела своим вниманием и теплом;

b) Мужчина в возрасте, представившийся как владелец художественной галереи. Ему Серафиме пришлось вызывать Неотложную медицинскую помощь. Силы у них оказались неравны;

И последний гость под латинской буквой «си» был самым колоритным типом.

– Мадам, – он галантно склонял голову и целовал руку Серафимы, – ваше место в Париже на сцене Мулен Руж. Обязательно в следующем сезоне ангажирую вас.

При этом мужчина хитро улыбался. Но, ослепленная помпезным видом псевдоимпрессарио, Серафима ничего не замечала. А если бы она умела читать мысли, то услышала бы это: «С твоей попой и ногами как раз танцевать канкан».

Чего этот мошенник подмешал в бокал Серафимы, один он и знает.

Предусмотрительность старшей сестры спасла их от полного обнищания. Уезжая в Комарово, Анна сдала наиболее ценные вещи и пять картин подледников на хранение к подруге.

– Анна, ты злопамятна и хочешь опять сделать мне больно, – Серафима мастерица «пускать слезу».

– Прости меня, Сима, – Анна готова расплакаться. Но нельзя. Она старшая.

Неожиданно Анна Ивановна, набросив на плечи пелеринку, выскочила из дома. Петра Петровича она догнала на углу улицы и проспекта.

– Это было с нашей стороны бессердечно – отпускать вас в ночь.

– Но мне оставаться у вас было бы неприлично, – Петр Петрович думает другое. Но с «изыском» иначе нельзя.

– Какой вы, однако, церемонный, – «изыск» изгибает линию губ в скромной улыбке, – Но идемте уж, – Анна Ивановна решается взять Петра Петровича за руку. Та у него холодная. Успел продрогнуть врач гинеколог на осеннем ветру.

Они так и вошли, держась за руки, в квартиру, когда-то выделенную из огромных барских хором.

– Вы опять подружились? – спрашивает Серафима, и слышится в её вопросе подвох.

– Мы и не ссорились, Серафима Ивановна, – скромно потупив глаза, отвечает Петр Петрович.

– У него руки ледяные. Надо сварить грог, – «изыск» озабочен здоровьем Петра Петровича.

– У тебя есть ром?

– О, боже! Возьми водки, – Анна Ивановна продолжает держать руку Петра Петровича. Это виднее видного сильно раздражает Серафиму Ивановну.

– Тогда это будет не грог, а пойло для осла.

– Фи, Сима. Какие слова. Пойло. Осёл.

– Сударыни, не хлопочите. Я горячего чаю попью и согреюсь, – корчит из себя скромника врач гинеколог, хотя очень хотел бы выпить стопку просто водки.

Серафима удалилась на кухню, которая в этой квартире располагалась на три ступни ниже основных помещений. Загадка строителя.

– Пройдемте в гостиную, – предложила Анна Ивановна. Рука Петра Петровича дернулась, – Не бойтесь. Читать свой роман не буду.

Какие метаморфозы произошли с губами «искуса» – известно. Читать роман Анна Ивановна не стала. Она взяла стопку бумаг и переложила его на столик для компьютера. Петр Петрович посмотрел на листки, как смотрят боязливые люди на ядовитую змею. Это не преминула заметить Анна Ивановна.

– Милый доктор, мой роман так плох?

Петр Петрович открыл рот, чтобы солгать, но тут из кухни донесся голос Серафимы и запах жженого сахара: «Барыня и барин, грог готов! Идите жрать, пожалуйста». Странное сочетание звуков и запаха подействовало Анну Ивановну также странно. Она начали громко смеяться. Ночь. За окнами тишина спящего города. И это полуистерический смех.

– Грог, – «искус» смеется, – грог и чай, – смех переходит во всхлипывания.

«У неё истерика», – определяет врач и с размаху бьет по щеке Анну.

Грог пил один Петр Петрович. Сестры пили чай с «таком». Анна Ивановне было стыдно за приступ. Серафима желала услышать хвалебные речи от доктора. Петр Петрович под действием горячей смеси водки и жженого сахара с корицей мучился дилеммой – кому из сестер, как говорят по обозначению НАТО, «искусу» или «изыску», отдать предпочтение.

Естество взяло верх. Всем захотелось спать. Проведем рекогносцировку квартиры, где живут сестры. Как везде в русских домах, она начинается с прихожей. На селе это сени. Следом идет коридор, по одной стене которого стеллаж от пола до потолка. Наследие отца Анны и Серафимы. По другую сторону – три двери. Там комнаты. Они создают анфиладу, но каждая комната имеет свой вход. Средняя, самая большая комната, – это гостиная. Три других – две спальни и одна приспособлена под кабинет. Она имеет эркер. Эркер усилиями Серафимы превращен в цветник.

Вопрос – куда сестры уложат спать гостя?

– Серафима, как ты думаешь, папа не обидится, если мы постелим Петру Петровичу у него в кабинете?

– Папа не обидится. Ему на том свете все равно, – «искус» сказал это так, что было ясно: самой Серафиме такое предложение не нравится. Отчего? А просто это исходит от символа, который олицетворяет Серафима.

– Я могу лечь и на кухне. – Петр Петрович – сторонник мирного разрешения проблем.

– Как это будет выглядеть? – «изыск» изображает руками статую Христа́-Искупителя.

Можно напомнить, что знаменитая статуя Иисуса Христа с распростертыми руками на вершине горы Корковаду является символом Рио-де-Жанейро и Бразилии в целом. Избрана одним из Новых семи чудес света.

– Прекрасно будет выглядеть, – говорит «искус», втайне надеясь на то, что гостю ночью станет холодно, и он попросит её согреть его. Холодно на кухне, где горел газ?

Спать Петра Петровича уложили в гостиной рядом с компьютерным столиком. Часы пробили два часа ночи, когда все наконец-то угомонились.

И снится Петру Петровичу страшный сон. Он в маленькой комнате без окон. Дверь заперта. Вокруг него вьются «стаи» листков – бумажки с текстом нового романа Анны Ивановны.

Они больно бьют его по щекам. Он пытается от них отмахнуться, но руки связаны.

– Не деритесь. Вы так страшно кричали.

Ласковые руки обнимали Петра Петровича со всех сторон. Какая-то многорукая Шива.

Кто покинул гостиную под утро – тайна ночи.

Одно точно известно – исход Петра Петровича из обители «искуса» и «изыска» состоялся тихо под звуки начавшегося дождя.

P.S.

Анна Ивановна дописала роман «Вилла Кокто», и его издали в знакомом издательстве «Ретропроктим».

Серафима Ивановна скоро выйдет замуж, и станут они жить в деленной квартире втроем. До поры, до времени. До той поры, когда в срок, природой предначертаный, сестры не родят.

Дух

Миф

Дарий Хровас, сын Урия, шел медленной уверенной походкой опытного путешественника. Отец его Урий служил викарием и исходил пешком пол страны. Дарий Урьевич такой цели перед собой не ставил. Он просто шел по дорогам страны, которая в этот миг была его родиной.

Скоро он придет в заведение, где учат творить красоту. Там в светлых комнатах молодые люди, юноши и девушки, карандашами, кистями рисуют на холстах, картонах и прочих поверхностях. Дарий определенно знает: есть среди них юноша, обладающий даром творить красоту. Но нет в нем того духа, что красоту ту делает живой. Потому и торопится сын викария туда, под остекленную крышу мастерской.

Как ни спеши, а спешить Дарий не любил, а раньше чем через двое суток он не попадет в город на реке, что берет свое начало на южном плато и течет, пересекая всю страну, где учится создавать красоту юноша с именем, однозвучным стране, где рожден был.

Голод не остановит путника. Привык Дарий к аскезе в пище. Сон – вот та сила, коей не может противостоять Дарий.

Придорожная гостиница «Постоялый двор» приютит путника. Хозяин напоит его горячим вином с корицей и жженым сахаром. Угостит дневной лепешкой с сыром и предложит постель, при этом хитро улыбнувшись, спросит:

– Сударь не желает, чтобы ему девушка согрела постель?

И сильно удивится, получив отказ. За всю свою долгую жизнь корчмарь в четвертый раз получает отказ от столь заманчивого предложения.

– Я премного благодарен вам, сударь, за столь заманчивое предложение, но я спешу вдохнуть дух в юношу, которому уготована судьба великого творца.

Корчмарь проводил постояльца взглядом, полным сожаления и удивления.

Один, который также отказался от тепла тела юной девы, болел грудью. Все время кашлял. Двое других подобных просто были так стары, что сил мужских у них не осталось вовсе.

Солнце не успело выйти из-за холма, ярусами засеянного лозами винограда, как Дарий продолжил свой путь. До города, куда он стремится, идти осталось одни сутки пути. Напевая веселую песенку собственного сочинения, шагает пилигрим:

– Шагаю я по матушке земле, и взор мой ясен. Шагаю я туда, где ждет меня познанье счастья красоты.

Легче шагается под песню. Дарий шагает не спеша, так не спеша, что скоро его обгоняет взвод солдат.

– Буря море вздымает,

А ветер волны подымает:

Сверху небо потемнело,

Кругом море почернело,

Почернело, —

поют солдаты в запыленных ботфортах.

Они идут учиться убивать. Я иду, чтобы вдохнуть жизнь в картину. Как противоречива и многообразна жизнь.

Одинокий странник – это ли не добыча дорожных татей? Вдали показалась вершина главного Храма, когда из-за кустов вышли они. Оборванцы в стоптанных башмаках и грязных колпаках.

Денег у Дария не было, и воры удовлетворились куском сыра, что дал в дорогу страннику корчмарь.

– Ты сумасшедший, – сказал главарь, когда узнал, что странник вина не пьет. – Как же ты живешь? Вокруг одна мерзость человеческая, а ты не пьешь, чтобы не так сильно отчаиваться.

– Мерзость мы и творим. Ты со своими товарищами разве не творите эту мерзость? – спрашивает спокойно Дарий.

– Не тебе меня судить, убогий. Держи свой сыр.

Беседа путника и дорожных татей закончилась совместной трапезой.

– Куда и зачем ты идешь? – спросил самый молодой вор. Дарий ответил.

– Я с тобой пойду. Хочу посмотреть, как ты будешь дух вселять в кусок тряпки с краской.

Вожак одобрил намерения молодого вора.

– Заодно присмотри жирного кота, который намерен покинуть город.

Шайка без одного своего члена осталась сидеть под кустом на обочине, а Дарий и молодой вор пошли под горку к городу.

В город пропускали не всех. Такое было время. Дария и молодого вора сначала не хотели пускать: «Рвань и беднота, что с вас взять?» – сказал старший стражник.

– Возьми это, – юноша протянул золотой кулон. Его он припрятал от вожака.

– Ты иди, а он не пойдет, – стражник спрятал кулон в карман куртки.

– Этот кулон, заговоренный колдуньей. Если ты не пропустишь нас обоих, заболеешь проказой, и нос твой провалится, и член твой отсохнет.

Стражник выбросил кулон и побежал от путников: «Сгинь, сатана! Сгинь!»

– Как темен народ. Ты, юноша, сказал неправду о колдунье, а он, взрослый муж, сбежал, как полоумный.

– Откуда знаешь, что я солгал?

– Это кулон моего друга. Вы его обокрали на прошлой неделе. Он же астроном и с колдунами дел не имеет. Он звезды изучает.

В беседе незаметно пройден путь от границы города до первого дома.

– Теперь куда? – спрашивает юноша вор. Ему не терпится увидеть, как Дарий начнет вселять дух в картину.

– Теперь будем искать место постоя. Я намерен провести в этом городе не один день.

Юноша встал, где сделал последний шаг. И этот шаг пришелся на середину улицы.

– Вы рискуете быть сбитым, – предупредил Дарий, перешедший улицу и теперь дожидавшийся вора.

– А как же вселение духов?

– Юноша, вступите на мостовую, и я вам расскажу, чего я добиваюсь.

Городская суета, гомон и запахи отвлекали Дария от вдумчивого рассказа о цели его визита в город.

– Найдем кров. Устроимся. Смоем пыль дорог и попьем водицы, тогда, юный слуга Гермеса, я поведаю тебе, что мне предстоит.

Место, где путик и его новый друг нашли приют, было в доме на узкой улочке в центре города. Хозяйка дома предложила гостям комнату на втором этаже:

– Тут вам будет хорошо. Меньше шума от рынка. И воздух чище.

– Чистый воздух и чистое постельное белье, о чем еще может мечтать путник?

Договорился Дарий и о цене за постой.

– Если вы, судари, станете у меня завтракать, то за это плата отдельная.

С таким предложением хозяйки Дарий согласился, но обговорил, что завтрак должен быть горячим.

Сон в шумном городе неспокоен. Даже ночью тут находятся люди, желающие развлекаться. Дарию пришлось затыкать уши, чтобы уснуть.

– Где ты, юный друг? Куда сбежал? – вопрошает утром Дарий.

– Так оно и есть, сударь. Вор, ваш товарищ, украл у меня кусок сыра и ломоть хлеба и был таков.

– Я заплачу, но вы не судите так о человеке по одному поступку. Может быть, у юноши в городе дела неотложные.

– Знаю я их дела. Какие честные и праведные дела могут быть ночью? Знамо дело, к гулящим девкам побежал ваш товарищ.

Не возразит Дарий хозяйке, а он слышал, как вожак наставлял своего молодого подельника. Дела мирские не интересуют странника. Был бы глоток воды и краюха хлеба. А ночевать он может и в поле. Зимой труднее, но и это одолимо.

Свой завтрак Дарий съел в одиночестве. Он не торопился, тщательно пережевывая каждый кусок, думал о красоте. Что есть красота? Красив ли лист придорожного лопуха? Другой скажет, что в нем красивого? А ты потрудись. Приглядись. Нет и людей некрасивых. Рана изуродует лицо человека? И все равно он остается красивым. В природе все красиво. Человек создает свою природу. Из дерева и камня он строит себе жилища. Мебель. Шьет из тканей одежды. Модник навертит на себя невесть что и думает: это красиво. Павиан павианом. Сам-то павиан в своей среде красив. А человек в его обличии смешон и некрасив.

Допито молоко и съедена последняя крошка хлеба. Пора уходить в город. Шумный, суетный. Но надо.

– Сударыня, не подскажите, где у вас в городе школа рисовальщиков находится?

– А у нас каждая шпана рисовальщик. Все стены непристойностями разрисовали. И вы, сударь, туда же. А с виду приличный человек.

– Мой друг настоящий барин. Не глядите, что он скромно одет, – ворвался юноша вор.

– Избави меня Бог от таких друзей, – хозяйка перекрестилась и ушла.

– Женщина в чем-то права, юноша. Звание друга надо заслужить. Мы же с вами совсем не знакомы.

Дарий уже обулся в уличные башмаки, надел длинную куртку из тонкой шерсти. Он готов идти в город искать училище рисования и живописи.

– Не хотите, чтобы я звал вас моим другом, извольте. У меня в друзьях важные персоны. Не думаете ли вы, что я с детства промышляю грабежом на дорогах? Я хотел сказать вам, где находится школа изящных искусств. Не это ли вы идете искать?

Юноша хитро улыбается.

– Вы завтракали? – сменил гнев на милость Дарий.

– О, да! Мой господин. Добрые женщины на рынке угостили меня.

– Они были настолько добры, что не заметили пропажи?

– Опять вы хотите обидеть меня.

Примирение состоялось уже на улице.

Вот оно! То здание, где молодые люди учатся рисовать, живописать и ваять.

– Подождите меня тут, – Дарий секунду подумал, и добавил: – А лучше погуляйте по городу. У вас есть чем заняться.

Дарий имел в виду задание вожака шайки.

– Я знаю, на что вы намекаете. Жирного кота я успею подобрать на выходе из города. Лучше я поищу веселую вдовушку.

«А ты, брат, хват,» – по-доброму думает Дарий. И когда юноша оборачивается и уходит, крестит его.

В мастерских в основном юноши. Стараясь не мешать ученикам, Дарий обходит их. Тут рисуют орнаменты. Тут – ордера колонн.

Пройдя анфиладу мастерских, Дарий нашел то, что искал. Чутье подсказало ему: это тот юноша, которого Бог одарил щедро. Уверенные штрихи его карандаша выдавали в нем мастера. Красиво. Нет слов. Но что-то в его рисунке настораживало. Нет! Скорее отталкивало. Не было в изображении тепла.

Духа нет!

Город жил своей жизнью. Купцы торговали, горожане покупали. Политики строили интриги и составляли заговоры. Любовники предавались страстным утехам. Мужья изменяли женам, а те старались не отставать от мужей. Дети резвились и учились грамоте. Кузнецы выковывали и орала, и мечи. Печники чистили трубы, чтобы они зимой не дымили внутрь.

Дарий творил таинство вселения Духа в картину молодого художника. И она ожила. Глядите!

Дарий прощался с городом. Город прощался со странником фейерверком. Город праздновал день Святых Апостолов Петра и Павла.

– Теперь куда пойдете, почтенный? – спросил юноша-вор, когда они дошли до того места, где шайка пыталась ограбить Дария.

– Далеко, милый вор. Так далеко, что твоей жизни не хватит, чтобы ты смог дойти туда.

– Чудак вы. А вашей жизни хватит?

– Моей хватит. – Дарий обнял юношу, закинул котомку за спину и пошагал на Восток.

– Дмитрий Устинович! Дмитрий Устинович! – дежурившая в этот день постовая сестра теребит за плечо мужчину, лежащего в спецкойке.

– Что тебе, дева юная, от меня надо?

– Таблетки принять надо. Время.

– Что есть время? Я прошагал семь тысяч триста три дня, чтобы вы меня уложили в койку.

Сестра с жалостью глядит на мужчину: не так уж стар, а как болезнь его скрутила! Врач говорит, что больной Дмитрий Устинович Храбров вряд ли поправится. Был бы он буйным, была бы надежда…

Набросок одним мазком обнаженной женщины на пляже

Притча

В десяти метрах от воды, покосившись, понуро стоит кабинка для переодевания. Рядом стройный шест пляжного зонта воткнут и гордо реет лоскутами на ветру. То, что раньше было лежаком, лежит, бездыханно раскинув планки, как сломанные руки. Вселенская тоска веет над ними.

И только один западный ветер, как и положено, в этом мире, весело воет, развевая песок и мусор по поверхности пляжа. У них там, на Западе, хоть кризис, а веселится народ приезжий.

Зонт постоял, постоял и, не выдержав напора ветра, упал на бок.

– Лег отдохнуть, – проскрипела кабинка для переодевания. – Мне бы так.

Тут-то из неё и вышла Она. Женщина.

Ветру нечего на ней трепать. Она обнажена. А волосы её пострижены коротко. Как у новобранца в былые времена.

– Какая глупая женщина, – ворчит старая кабинка. – При таком сильном ветре и выходить из меня голой.

– Может быть, – зонт и не пытается подняться и говорит лежа, – она морж.

– Моржи купаются зимой, а сейчас ещё лето, – шипит кабинка.

– Тогда в чем проблема? – Лежак провожает обнаженную женщину своими органами зрения.

Поясняем для несведущих – у лежаков органами зрения являются сучки на планках.

Но куда же шагает обнаженная женщина? Вы подумали, в сторону моря? Вы ошиблись. Женщина, подгоняемая западным ветром, идет в сторону небольшого строения, что скромно примостилось у старой корявой сосны. Сосне той почти сто лет. Много пришлось ей повидать за это время. Видала она, как году этак в двенадцатом века двадцатого тут купались барышни. В воду вошли в рубахах из тонкой матери. А вышли как бы в чем мать родила. Материя намокла и стала прозрачной.

Веселились гимназистки. Не меньше было веселья у «чижиков-пыжиков», учащихся Императорского училища правоведения. Носили студенты этого училища мундиры зеленого цвета с желтыми обшлагами, как у птичек чижей, а шапки у них были пыжиковые.

Отсмеялись чижики-пыжики и сами полезли в воду. Когда ж они вышли из воды, то от смеха животики надорвали уже барышни. Трусики-то у чижиков-пыжиков из той же материи. Теперь напрягите свое воображение. Если у особ женского полу на просвет видно одно и вполне благопристойное, то у мужчин высвечивается совсем уж неприличное.

Сосна от таких воспоминаний сильно взволновалась и шумно затрепетала хвоей.

А теперь женщина шествует к морю. Нет ситцевой рубашки и нет того, кто мог бы восхититься или возмутиться сим видом. Сосну в расчет принимать нельзя. Безголосая она.

Ветер, что неистовствовал минуту назад, и тот притих, пораженный видом женщины. Возмущена ветром вода, бьется о прибрежные валуны, помнящие оледенение. Птицы чайки изо всех своих птичьих сил сопротивляются порывам западного пришельца. Старуха сосна теряет иглы с хвои и тихо стонет.

Ничего этого не замечает женщина, идущая уже по воде. Плещется чудо образование со странной формулой H2O. Слышится в плеске оксида водорода нежное: приди, я приму тебя и успокою.

Дальше и дальше уходит женщина в море. Скрылись икры ног её. Она останавливается и оглядывается. Всматривается вдаль, будто ищет там что-то.

Ветер продолжает сердито дуть. Он желает воспрепятствовать женщине войти в воду.

Женщина, постояв минуту, продолжает свой путь. Где его конец?

Сосна стонет. И не понять, отчего ей больно. То ли от порывов ветра. То ли от того, что видит она.

Зонт лежит. Он молчит. Ему-то не видно, что происходит на море. Зато кабинке кое-что видно.

– Что за странная женщина. Ушла. Бросила одежды и что-то написала на моей стенке.

Придет тот час, и уборщик мусора прочтет на стенке: «Ухожу туда, откуда явилась».

Не мог знать старик, что эти слова написаны стойкой губной помадой стоимостью в восемьсот рублей и носящей длинное имя – Clarins Rouge Prodige True-Hold Colour & Shine Lipstick. Не мог он знать и того, какие слова произнес тот, кто подарил женщине эту помаду. Мы тоже пока не знаем. Но, надеемся, придет время и нам откроется этот секрет.

Вода скрывает бедра, живот. Подступает к груди. А женщина упорно подвигается все дальше. Туда, где вода кипит под порывами ветра.

Небо темнеет. Кучевые облака затеяли адский танец. Тревога повисла в воздухе.

Шаги женщины трудны. Химическое соединение H2O уже кричит: «Ну, иди же скорее! Я истомилась, ожидая принять тебя!»

Женщина слышит воду и ускоряет, как может, шаг.

Сосна уже не видит женщину, но чувствует всеми своим иглами, она близка к погружению в море. И шепчет старуха: «Иди, оно ждет тебя».

Чу! Женщина услышала реликт, и уже как может, поспешает. Ветер поражен. Она его не боится! Он пытается набрать сил побольше и вернуть упрямицу на берег. Но она уже скрыта водой почти полностью.

У женщины нет сил оглянуться. Она вскидывает голову – и в следующее мгновения вода поглощает её.

Тут тот, кто знал женщину, мог бы сказать: sic transit Gloria mundi. И был бы прав!

Пятого августа врач ординатор явился к Главному врачу психиатрической больницы номер пять. Какое совпадение!

– Больная из палаты номер пять, – опять это число, – сбежала.

– Такого не может быть, коллега. У нас лучшая охранная система.

– Но, коллега, это факт. Накануне, по вашему указанию, я дал ей свидание.

– Только не надо сваливать вину за то, что больной сбежал, на меня.

– Позвольте, я и не сваливаю. Я констатирую факты. Думаю, это он посодействовал ей. Есть свидетель, который видел женщину, очень похожую на Ольгу Чехову, на остановке маршрутного такси.

– Напомните мне её диагноз.

– Паранойя. У неё стойкий бред. Она возомнила себя Афродитой.

Главный врач встал. Прошелся по кабинету.

– Вчера какой ветер был, а сейчас полный штиль. Как вы думаете, коллега, а не ушла ли наша дочь Зевса и Дианы в море?

Врач ординатор молчит. Бедный наш главный, так долго работать в психушке. Сам сошел с ума.

Эпилог.

Ольга Чехова, тезка известной русской актрисы, эмигрировавшей в Германию, ставшей любимицей Гитлера, также была артисткой. Но, увы. Бог не дал ей столько таланта, чтобы стать известной.

Честолюбие, претензии и тонкая психика. Прибавить неудачную любовь. И вот вам психическое расстройство.

Тот, кому главный врач разрешил свидание с несчастной, принес ей партикулярное платье, ту самую губную помаду. Он и надоумил Ольгу сбежать из больницы.

Остальное сделала болезнь.

Николай Алексеевич Беспалов

родился 11 ноября 1944 года в семье военнослужащего.

В 1962 году окончил школу рабочей молодежи и в том же году поступил в Ленинградское высшее художественно-промышленное училище им. В.И.Мухиной (Художественно-промышленная академия им. Штиглица).

Окончив в 1967 году училище, работал дизайнером на ПО «Арсенал» им. М.В.Фрунзе. Потом он на комсомольской работе в том же объединении. А с 1975 по 1997 года на государственной службе.

Писать начал в 2006 году. Публиковался в журнале «Аврора».

Content

Николай Беспалов
Три метра над небом (сборник)

Внучок

Будни

День первый

Второй день

День третий

Бредятина

Бред I

Бред II

Бред III

Бред IV

Вещица

Искус. Изыск. Исход

Дух

Набросок одним мазком обнаженной женщины на пляже