Хестер Д. Дженкинс

Великолепный век Ибрагима-паши

Власть и предательство

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Вступление

Обстоятельно изложить биографию Ибрагима-паши, полную удивительных событий и самой красочной романтики, парадоксальную, почти непостижимую в ее стремительных переменах для европейского человека, очень трудно; однако сама ее необычайность типична для Востока, и, поняв эту достойную пера романиста биографию, вы получили бы ключ ко многим загадкам турецкого образа жизни и мировоззрения. Но единственный шанс разобраться в ней – это изгнать из своего ума западные установки и принять как факт то, что кажется плодом буйной фантазии. Ибрагим-паша по национальности не был турком, что объясняет некоторые парадоксы его жизненного пути, но он всю жизнь прожил в турецкой куль туре, одной из примечательных черт которой является ее способность быстро усваивать и приспосабливать инородные элементы. Размышляя о народе Турции, нужно обязательно иметь в виду, что турки не относятся ни к арийцам, ни к семитам и не связаны ни с персами, ни с арабами, ни с греками, ни с евреями. Коль скоро даже ученые-этнологи не решаются четко определить национальные различия, дилетанту не стоит и пытаться относить турок к урало-алтайской или другой группе, однако мы можем принять за факт, что турки явились в Европу из Центральной Азии и в какой-то степени связаны с татарами и монголами на Востоке и, вероятно, с венграми и финнами на Западе. Тюркские народы Центральной Азии в период с VIII по XI век уже обладали качествами, характерными для турок эпохи, о которой рассказывает эта книга, и для современного народа Турции.

Леон Каон в своей монографии о тюрках и монголах тщательно исследовал эти древние тюркские народы, и я вкратце изложу его взгляды.

Главным качеством тюрков Центральной Азии была их воинственность. Как говорилось в персидском стихе: «Они пришли, разграбили, сожгли, убили, напали и исчезли». От них требовалось одно – подчинение, единственным преступлением была измена. Деятельность для них означала войну, одно слово у них выражало мысль, которая содержится в двух наших словах: «бежать» и «предать мечу». Идеальной смертью считалась гибель в бою, как говорилось в пословице: «Человек рождается в доме, а умирает в поле». В их самых древних культах на первом месте поклонение металлу и мечу.

Вторым заметным качеством был иерархический дух и сильная приверженность дисциплине. Неподчинение начальнику и заговоры всегда карались смертью. О том, каков был их идеальный правитель, свидетельствует надпись с надгробной плиты, обнаруженной в Монголии. Суть этой эпитафии, посвященной в 733 году тюркским каганом своему брату Кюль-тегину, заключается в следующем: «Мы переговорили с моим младшим братом Кюль-теги ном, и, чтобы не пропало имя и слава народа, добытого нашим отцом и дядею, я ради тюркского народа не спал ночей и не сидел без дела днем… Так как на моей стороне было счастье и удача, то я поднял к жизни готовый погибнуть народ, снабдил платьем нагой народ, сделал богатым не имущий народ, сделал многочисленный народ».

Еще одно свидетельство их политических идеалов можно найти в «Искусстве правителя», дидактической поэме, описывающей тюркское общество XI века. В ней говорится: «Разговаривай с людьми по-доброму, но не позволяй им фамильярничать. Давай им еду и питье». Также она побуждает правителя так поступать ради блага бедных.

«Искусство правителя» показывает третье свойство средневекового тюрка: его любовь к образованию. Гражданские чиновники по рангу стоят выше беев (бей – военное звание XI века, примерно соответствующее полковнику или, возможно, более высокому званию). «Честь всегда дружит со знанием». «Помни, в этом подлунном мире есть два вида благородных людей: во-первых, беи, во-вторых, ученые… Первые руководят народом, вторые своими знаниями показывают путь».

Хотя турецкий народ прошел путь развития от варварских племен до цивилизованного государства, Османская империя XVI века основывалась на описанных принципах, и султан Сулейман являл такие же качества и воззрения, которыми обладали Кюль-тегин и его брат.

В конце X века ветвь тюрков, завоеванная арабами, приняла ислам, и с течением времени все тюрки стали мусульманами. Естественно, посредством своей религии арабы оказывали значительное влияние на грубых тюрков, настолько сильное, что тюркская мысль с тех пор уже не была свободна от арабского влияния. Тюрки очень верные люди и всем сердцем приняли навязанную им веру. По природе своей они не фанатичны: напротив, отличаются терпимостью, а там, где фанатизм существовал, он вырос из политических условий или был чужеродной чертой, перенятой вместе с исламом (я основываю этот вывод на личных наблюдениях, а также его поддерживают Леон Каон и другие). Как ни странно и, может быть, прискорбно, когда у тюрков появилась письменность, они подпали не под арабское, а персидское влияние, и в течение нескольких веков, фактически вплоть до нашего времени, турецкая литература была подражанием персидской, очень формальной и риторической. Таким образом, двумя основными силами, сформировавшими турецкий образ мыслей, были арабское богословие и персидская поэзия, и это хорошо видно по большому количеству арабских и персидских заимствований в турецком языке.

В XII веке вторгшиеся в Малую Азию азиатские орды вошли в соприкосновение с греками, но между греками и тюрками интеллектуального взаимодействия не получилось.

В Малой Азии возникло и пало сельджукское царство; затем султан Осман (его имя дало название Османской империи) на его руинах поднялся к власти. Он и его потомки постепенно теснили, пока наконец не подчинили Византию. Османские завоевания продолжились, и через век после падения Константинополя Сулейман привел свои армии к стенам Вены, тем самым отметив самую дальнюю точку турецкого нашествия в Европе. При Сулеймане Турция не только господствовала на Балканском полуострове от Адриатического до Черного моря и до Дуная на севере, но и оказывала большое влияние на остальные европейские страны. Не было ни одного королевского двора в Европе, который мог бы позволить себе не считаться с султаном Сулейманом. Таким образом, жизненный путь Ибрагима, его прославленного великого визиря, не просто увлекательный роман – это жизненный путь, оказавший большое влияние на страхи и надежды Фердинанда Габсбурга, короля Испании Карла V, короля Франции Франциска I и даже короля Англии Генриха VIII, а также папы римского и венецианской синьории.

В расцвете своей мощи турки тем не менее были простым народом. В то время как западное общество шло от сложности к еще большей сложности, турецкое общество сохранило ничем не отягощенную простоту. Они были верны государству, религии, народу, семье, привычке, придерживались строго монотеистической религии, их правительство (вплоть до 24 июля 1908 года) было монархией самого простого типа, самодержавием; по всей видимости, это самый непритворно демократичный народ в мире, так как человек для них есть то, чем он стал благодаря собственным заслугам или удаче, независимо от его происхождения; они стремятся к единству в религии, государстве и обществе. В их морали преобладает такая же простота без всяких мучительных сомнений или софистики. Многое из того, что нам кажется сказкой, для них – бесспорная действительность.

В этой простоте и однозначности они категорически отличаются от арабов халифата, с которыми крепко связаны в сознании западного человека, хотя у них не было ничего общего, кроме религии. Позволю себе повторить, что турки гораздо более простой и воинственный народ, чем любая другая восточная нация.

Источники, рассказывающие о жизни Ибрагима, делятся на три группы: во-первых, это турецкие исторические и биографические сочинения из первых и вторых рук; во-вторых, рассказы европейцев – путешественников и жителей Константинополя, как, например, Мураджа д’Оссон, де Бусбек и венецианские бальи; и в-третьих, дипломатическая корреспонденция и документы того времени из таких собраний, как «Переговоры» Шарьера, «Документы и акты» Гевая, «Коллекция» Норадунгяна и де Тесты.

Ограничиться одними турецкими источниками невозможно, так как, что характерно, в них нет никаких сведений об учреждениях и полностью отсутствуют описания. Абдурахман Шереф, историограф Турции, первый турецкий писатель, который, насколько мне известно, посвящает несколько глав таким общим темам, как «Провинции», «Литература» и тому подобное, в подражание европейским историческим трудам. Исторические трактаты времен Сулеймана – это скорее летописи, не уделяющие большого внимания мелким и личным деталям. Поэтому мы вынуждены обратиться к западным очевидцам в поисках сведений о турецком образе жизни, ведении войны и управлении государством, кроме тех случаев, где можно что-то почерпнуть из турецких законов и поэзии. При этом практически всему, что турки-османы рассказывают о себе и своих правителях, можно доверять всецело, как невозможно доверять западным свидетельствам. Человек, знакомый с Востоком, знает, как рассказ распространяется по базарам и в глубь страны или вверх по Нилу на сотни километров, с удивительной быстротой и еще более невероятной точностью, подобно тому, как рассказчик повторяет сказку теми же словами, которыми когда-то ее рассказывали далекие предки. Так и народ передает предания без прикрас и изменений. Турецкое предание – это выражение искренности и простоты турецкого характера. Турки не являются ни скептиками, ни выдумщиками, поэтому они передают рассказ в том виде, в каком они его услышали.

Конечно, есть и исключения из этого правила: «Послание о победе» Сулеймана местами не лишено преувеличений, а также была найдена история его правления, написанная век спустя в эпическом духе, где события его жизни трудно отыскать среди массы легенд. Но, видимо, это была попытка написать непосредственно эпическое произведение, и она очень отличается от ясного и прямого повествования обычного летописца. Если придворный летописец и украшает текст, то в основном это цветистые красоты слога, вроде «султан Сулейман, чья слава достигает небес, солнце доблести и геройства, тень Бога на земле, да хранит Аллах его душу». Иными словами, украшается стиль, а не факты, а факты передаются так же некритично и прямолинейно, как если бы об этом рассказывал ребенок.

Иногда точка зрения может казаться очень странной, поскольку автор делает ударение на том, что нам представляется не важным, но в таких случаях турецкий образ мыслей может объяснить, почему эта фраза, малозначительная для нас, важна для турецкого автора и читателя. В качестве примера возьмем турецкие отчеты о египетском походе Ибрагима. «Сулейман-наме» и более поздние повествования подробнее описывают трудности путешествия и почести, которыми наградил Ибрагима султан, чем то, как визирь в течение семи месяцев наводил порядок в Египте. Это, конечно, кажется, да и является наивным, но зато показывает, какой нелегкой задачей была морская экспедиция для сухопутного народа, а также что важнейшее значение имела благосклонность монарха, который был волен возвысить или отправить в опалу любого подданного. Кроме того, речь больше идет о напряжении, в котором проходила жизнь придворных и чиновников, чем об управлении провинцией, что, разумеется, напоминает все старинные исторические сочинения.

Глава 1

Возвышение Ибрагима

Ибрагим был христианином низкого рода, сыном греческого моряка из Парги. Он родился в 1494 году[1]. Еще ребенком его захватили турецкие пираты. Вероятно, сначала его продали вдове из Магнесии, которая дала ему хорошую одежду и хорошее образование и, в частности, навыки игры на музыкальном инструменте вроде скрипки, которым он овладел прекрасно.

Из противоречивых источников нельзя установить, то ли Сулейман, сын тогдашнего султана Селима I, познакомился с Ибрагимом и подпал под обаяние его личности и музыкального таланта во время одной из своих экспедиций в Малую Азию, то ли Ибрагима привезли в Константинополь и там продали принцу, но бесспорно известно одно: Ибрагим перешел в собственность Сулеймана[2].

Ибрагим никогда не забывал о своем происхождении и семье. В 1527 году отец приехал погостить к нему в Константинополь, а позднее Ибрагим перевез во дворец мать и двоих братьев. Он смог значительно улучшить жизнь своего отца, сделав его главой санджака (административная единица в Османской империи). Конечно, Ибрагим принял ислам, иначе не о чем было бы и говорить, потому что в то время христианин не мог добиться какого-либо успеха в Турции.

Бодье говорит, что мальчика Ибрагима доставили в Константинополь «те, кто взимает дань христианскими детьми». Эта дань в виде детей христиан взималась со времен правления Орхана (1326 – 1361), именно из них и формировалось грозное войско янычар. Эти дети, оторванные от своих стран и семей, как правило обращенные в ислам, в основном жили и проходили обучение в военных поселениях, и им запрещалось жениться. Поэтому у них не было иных интересов, кроме войны, и они никому не были обязаны верностью, кроме султана. Так из них получилась великолепнейшая из известных миру военная машина, самый совершенный инструмент для завоевателя, однако опасная сила в мирное время.

Иногда взятые таким образом дети воспитывались для невоенного поприща и не попадали в войска янычар. Молдавский господарь Кантемир рассказывает, что Ибрагим был простым янычаром 9-го полка. Я не смогла найти источник этого утверждения, но последующая карьера Ибрагима в качестве полководца султанских войск, кажется, подразумевает какую-то военную подготовку. Однако фон Хаммер считает утверждение Кантемира ошибкой и говорит, что Ибрагим получил невоенное образование.

Первой службой Ибрагима было место пажа при наследнике Сулеймане. Когда тот пришел к власти в 1520 году, он сделал Ибрагима главным сокольничим, а затем быстро возвысил его. Ибрагим прошел через должности хассодабаши, или главного эконома, бейлербея Румелии, визиря, великого визиря и, наконец, сераскира, то есть главнокомандующего вооруженными силами империи, – головокружительное восхождение. В этой связи Бодье рассказывает одну историю, которая вполне может оказаться правдивой, так как она довольно типична, хотя доказать ее достоверность невозможно. История такова: «Быстрое восхождение Ибрагима стало его тревожить. Непостоянство фортуны, как показывает судьба многих великих людей османского двора, внушило ему страх перед опасностями, которые грозят фаворитам, пользующимся наивысшими почестями при дворе, и служило уздой, которая сдерживала его желания. Он просил Сулеймана не возносить его на такую высоту, чтобы падение не стало его погибелью. Ибрагим доказывал ему, что скромное благополучие безопаснее величия, которым тот хотел его одарить; что он будет достаточно вознагражден за службу, если всего лишь получит возможность проводить дни в неге и покое. Сулейман отметил его скромность, но, желая поставить его на главные посты империи, поклялся, что не предаст смерти Ибрагима, пока будет править, какие бы иные перемены ни постигли двор». «Однако, – морализирует Бодье, – обстоятельства жизни царей, которые тоже люди и могут изменить свое решение, заставят Сулеймана нарушить обещание, и Ибрагим, как мы увидим, утратит его доверие и дружбу».

Для того чтобы понять турецкий двор, при котором прошла жизнь Ибрагима, нужно разобраться в тех постах, которые занимал Ибрагим. Подчиненные султана делились на шесть разрядов, или «покоев», заведовавших обслуживанием лично султана, казной, канцелярией, военной кампанией, плюс черные евнухи и белые евнухи. Личные слуги включали главного стремянного, главного ключаря, главного водочерпия, главного кофевара и так далее, всего тридцать девять человек. Старшие из этих «покоев» имели большое количество слуг, немых, карликов, музыкантов и пажей, некоторые пажи служили только лично сановникам государства, занимаясь их трубками, кофе или духами, а другие обслуживали султана. Видимо, Ибрагим сначала был пажом на службе у шехзаде – наследника престола, то есть Сулеймана.

Когда наследнику престола исполнялось тринадцать или четырнадцать лет, он получал собственный дворец, отдельный от отцовского, где его растили до тех пор. Как только он начинал подавать надежды, его посылали в какую-нибудь провинцию, чтобы он получил там опыт управления. Так, Сулейман в царствование его отца Селима был правителем малоазиатской Магнесии, что севернее Смирны, где он, вероятно, и познакомился со своим ровесником Ибрагимом. Шехзаде имел собственный двор с такими же чиновниками и званиями, что и двор султана.

Как раз в то время при дворе Сулеймана в Магнесии Ибрагим и получил место пажа. Пажи при султанском дворе в Константинополе посещали школы, которые были специально предназначены для их обучения, и, когда Ибрагим стал великим визирем, он основал такую школу, которая стала одной из лучших в Стамбуле. Скорее всего, в провинциях не было таких школ, тем не менее Ибрагим получил прекрасное образование либо во дворце, либо раньше в доме магнесийской вдовы.

Он умел читать по-персидски и по-турецки, а также по-гречески (на родном языке) и по-итальянски. Он много читал, предпочитая географию и историю, особенно жизнеописания Александра Македонского и Ганнибала. О его музыкальных способностях мы уже говорили. По окончании школы пажей переводили во дворец, где они проходили через нижние «покои», прежде чем закончить свое обучение в первом «покое». Обычно пажи жили рядом с апартаментами султана в красивых спальнях, у них были отдельная мечеть и бани. Но Ибрагим, будучи любимцем Сулеймана, спал в комнатах своего господина и, как правило, обедал вместе с ним. Брагадино говорит, что когда по утрам они были не вместе, то писали друг другу записки и отсылали их с немыми слугами. Пьетро Дзен пишет, что часто видел, как они катались на маленькой лодке с одним гребцом, приставали у мыса Серальо и вместе гуляли по садам. По словам Дзена, великий господин очень любил Ибрагима, они были неразлучны с детства, и их дружба продолжилась после того, как Сулейман сделался султаном. Эту близость часто отмечают венецианские бальи, но никогда не комментируют турецкие авторы. Она шокировала турок, им казалось в высшей степени неподобающим, чтобы господин выказывал такую благосклонность к своему рабу. Привязанность Сулеймана к Ибрагиму имеет важное значение, так как именно ею и объясняется феноменальный взлет Ибрагима.

Из пажа Ибрагим стал главным сокольничим. Что это такое, объяснять не требуется. Последними двумя «покоями» личных слуг султана были черные и белые евнухи. Черные евнухи, числом несколько сотен, охраняли султанский гарем и поэтому назывались ага гарема[3]. Их начальник назывался кызлар-ага, или смотритель за наложницами, и его должность под разумевала и некоторые другие обязанности, помимо связанных с «девами». Также во дворце жило некоторое количество белых евнухов, начальник которых назывался капу-ага, или начальник ворот. После него главным должностным лицом был хассодабаши. Турецкие историки называют Ибрагима в то время, когда его впервые назначили визирем, хассодабаши. Кантемир называет его «капитаном внутреннего дворца», это очень хороший перевод турецкого термина. Как мы уже сказали, этот чиновник был вторым по старшинству среди белых евнухов. Ему была доверена одна из трех султанских печатей в перстне, которыми помечались ценные вещи, хранившиеся в комнатах султана. Например, фиалы с водой, которую благословляли погружением края мантии Пророка и по приказу султана раздавали знати 15-го числа месяца Рамадана.

Еще он в присутствии султана облачал в кафтаны тех, кого правитель решил удостоить такой награды. У него была еще одна любопытная обязанность: когда султану брили голову, его личные слуги стояли перед ним по стойке смирно, уважительно скрестив руки на кушаках, а хассодабаши становился в нескольких шагах от софы, на которой сидел султан, положив правую руку на жезл, инкрустированный золотом и серебром. Белые евнухи жили за третьими воротами дворца, называвшимися Баб-эль-саадет, или Вратами счастья. Д’Оссон утверждает: «Сераль – их тюрьма и гробница, им никогда не позволяют оттуда выходить. У белых евнухов нет иного будущего, кроме должности начальника школы пажей в Галате».

По всей вероятности, Ибрагим был евнухом. Даниэль Барбариго утверждает это категорически, а если верить д’Оссону, то пост хассодабаши мог занимать только евнух. Кроме того, Солак-заде говорит, что Ибрагима вызвали из султанского гарема, чтобы назначить его визирем, а все служащие гарема обязательно были евнухами. Однако для Ибрагима сераль не был ни тюрьмой, ни гробницей. Он свободно ходил по городу, и его взлету не помешало то, что для многих оказывалось непреодолимым препятствием. Другие евнухи также преодолели свои препятствия, так как д’Оссон упоминает четырех евнухов, кызлар-ага, ставших великими визирями. Еще один знаменитый евнух Гасанбер-ага, венгр, попавший в плен, в детстве прошел обучение пажа во дворце, принял ислам, и так как Селим II, сын и преемник Сулеймана Великолепного, хотел иметь его при своей персоне, добровольно подвергся кастрации, чтобы попасть в разряд белых евнухов. Он занимал должность капу-ага (начальник ворот) в течение тридцати лет и стал очень важным чиновником.

Нас не должно удивлять, что Ибрагим женился, поскольку многие отцы отдавали дочерей за евнухов, и такие браки были вполне обычным делом. Иногда сестры султана выходили за евнухов ради их богатства, и в таком случае те, как правило, умирали вскоре после женитьбы; иногда для этих женщин не находилось других подходящих мужей, и их отдавали за евнухов высокого ранга. В исторических сочинениях можно иногда прочесть, что отцы отдавали дочерей в жены евнухам в качестве наказания. Ибрагим, по всей вероятности, женился на сестре Сулеймана, что, как ни странно, было более естественным союзом, чем его брак с женщиной менее высокого положения, так как в Турции всегда считалось нежелательным, чтобы дочери султанов имели детей мужского пола, а если таковые рождались, то их постигала немедленная смерть: им «забывали» перевязать пуповину. Эта мера в правление Ахмеда I стала законом с целью избавить страну от гражданской войны из-за соперничества принцев крови, но, скорее всего, такой обычай существовал еще задолго до легализации. Поэтому Сулейман, возможно, счел, что брак его сестры с человеком такого положения, богатства и обаяния, как Ибрагим, был для принцессы удачной партией, раз она все равно не могла надеяться стать матерью.

Как вы видели, то, что Ибрагим был греком и христианином по рождению, никак не помешало его возвышению, поскольку он принял ислам. Многие великие деятели Турции имели христианское происхождение: например, два великих визиря, пришедшие на смену Ибрагиму-паше, Дамат Рустем-паша и Соколлу Мехмед-паша, считающиеся величайшими визирями Турции, хорваты по национальности. Кроме того, препятствием не стало и то низкое сословие, из которого он вышел, потому что в Турции даже у сапожника и бакалейщика всегда была возможность подняться на самую большую высоту, если его приведет туда удача или выдающиеся таланты.

Мы на Западе сочли бы, что на пути у Ибрагима была и еще одна преграда – положение раба. Как оно сказалось на его карьере? Чтобы понять, каково было быть рабом в Турции XVI века, для начала мы должны признать тот факт, что рабство в Турции кардинально отличалось от рабства на Западе, и тогда мы сможем рассмотреть эту тему без предубеждения.

Единственный вид рабства, дозволенный исламом, – это неверные в силу их мнимой национальной или религиозной неполноценности, и фактически оно никогда не относилось к райятам (подданным христианского вероисповедания), но только к военнопленным. Райят мог не быть рабом, но при этом он не мог иметь рабов, кроме очень редких случаев, до 1759 года, а после этого года не мог иметь совсем.

Существовало два рода легальных рабов – взятых в плен и рабов по рождению. Закон не признавал рабов, купленных и вывезенных из Африки и с Кавказа, тем не менее такое рабство имело место. Также и разбойники иногда захватывали чужестранцев и продавали в рабство. Военнопленные теряли гражданские свободы по исламскому закону. Пророк Мухаммед неоднократно предписывал их уничтожать. По турецкому кодексу, правитель мог навечно оставить их в плену или освободить за выкуп или казнить, если так удобнее. Исключением из этого закона были правоверные мусульмане из других стран, попавшие в руки к туркам, а также крымские татары, которые были шиитами, то есть еретиками, с точки зрения турецких суннитов.

Военнопленные рабы делились на две категории: на государственных и частных. К первой категории относились все солдаты и офицеры и пятая часть остальных рабов или их стоимости. Из них одних обменивали или перепродавали после заключения мира, других устраивали работать во дворце или отдавали. Некоторых отдавали на общественные работы, особенно в адмиралтейство, где они гнули спину вместе с каторжниками. Ко второй категории относились все пленные, не переданные султану, включая захваченных солдатами. Обычно их продавали. Работорговцы покупали их в военных лагерях и продавали по всей империи. Этих рабов, захваченных на войне, в стране было гораздо больше; многих отпускали на свободу еще до того, как у них рождались дети, а ребенок, родившийся от одного свободного родителя и одного раба, считался свободным. Если раб после пленения принимал ислам, это его не освобождало.

Хозяин обладал абсолютной властью над самим рабом, его детьми и имуществом. Он имел право продать, подарить или завещать раба, но не мог убить его без причины. Как естественное следствие такой власти, хозяин нес полную ответственность за своих рабов; он должен был содержать их, выплачивать их долги, отстаивать их во всех гражданских делах и давать согласие на сделки с их имуществом. Раб не мог выступать свидетелем и опекуном. Он полностью зависел от своего хозяина.

До сих пор в теории это походило на западные обычаи, но два обстоятельства меняли всю ситуацию кардинальным образом. Во-первых, то, что рабы недолго оставались в рабстве, а во-вторых, само положение раба не вызывало такого отвращения. Что касается первого обстоятельства, то в Турции считалось негуманным долго держать человека в рабстве, и, как правило, рабов отпускали на волю либо перед их свадьбой, либо на совершеннолетие, либо после достаточно продолжительной службы. Освобождение раба было добровольным и личным делом хозяина, который отпускал раба и переводил его в разряд свободных людей. Кроме того, турки считали это благородным поступком, который особенно приличествует на одре смерти, и умирающие часто освобождали рабов в своих завещаниях. У мусульман отпустить рабов на волю считалось чрезвычайно добродетельным. Была и менее бескорыстная форма освобождения, когда раб выкупал свободу у хозяина за деньги.

В Турции рабы не считали себя предназначенными для рабства по природе и не должны были навечно оставаться в неволе, но могли надеяться стать свободными через несколько лет. Этот факт сам по себе внушал человеку самоуважение и надежду. Одеждой раб никак не отличался от свободного человека, он не носил на себе ни клейма, ни какого-либо другого знака.

В 1850 году сэр Генри Булвер так написал о белом рабстве в Турции: «Оно очень похоже на усыновление, и дети часто становятся первыми сановниками империи». Это же подтверждает и Фатма Алийе Топуз, турецкая писательница, нарисовавшая чрезвычайно привлекательную картину домашней заботы и привязанности, с которыми относятся к рабам, и эту картину я могу удостоверить своими собственными наблюдениями за рабами в Константинополе. По всей видимости, описанная Булвером ситуация была типична и для XVI века. Джордж Янг в своем «Корпусе османского права» говорит о двух системах рабства в Турции – турецкой системе и черкесской системе, которые в наше время слились, но из них во времена Ибрагима существовала только первая. Противопоставляя их, Янг говорит: «Турецкая система по своей умеренности практически не выходила за рамки ученичества, и ее можно поставить в ряд с добровольным временным рабством, которое разрешалось в некоторых европейских колониях. В то время как черкесская система навсегда закрепляла раба в рабском положении, турецкая система всегда разрешала и в некоторых случаях даже предписывала его освобождение. Более того, социальное положение раба при старом режиме в империи благоприятствовало его продвижению даже на самые высокие посты… Турецкая система делала из рабства карьеру… Многие урожденные рабы сыграли важнейшую роль в истории империи». С последим утверждением не поспоришь, но насколько турецкая система благоприятствовала карьере, это требуется рассмотреть поподробнее.

Вернемся к категориям рабов, о которых мы упоминали выше. Часть их, как уже говорилось, отдавали на общественные работы; они не могли сделать карьеру в своем подневольном положении, хотя могли купить или иным образом заработать себе свободу и затем уже сделать карьеру. Другие рабы принадлежали отдельным людям, и у них не было возможности подняться, хотя, проживая в частном доме, как жил Ибрагим у вдовы из Магнесии, раб мог получить необходимую для дальнейшего продвижения подготовку. Но непосредственная возможность добиться успеха была только у раба, служившего в султанском дворце или доме какого-либо важного сановника. Им рабство поистине открывало перспективы в жизни. Мы, пожалуй, не можем согласиться с мистером Янгом в том, что турецкая система «делала из рабства карьеру», но оно определенно не было препятствием для карьеры и даже открывало такие возможности, которые иначе были бы недоступны для юноши-христианина, да и для большинства юношей-мусульман.

Умеренность и даже благотворность восточного рабства подтверждают многие авторы. Бусбек, писавший из Константинополя в царствование Сулеймана, хвалит турецкое рабство из экономических соображений, а потом, тронутый созерцанием этой отеческой системы, бросается на защиту рабства вообще[4].

Роберт Робертс в своей монографии говорит, что условия жизни рабов в современных исламских странах «не так плохи» и что рабство, которое он сам видел в Марокко, «всего лишь формально отличается от услужения у христиан». Барон де Тотт говорит, что видел мусульманских рабов в 1785 году, «хорошо накормленных и одетых, с которыми прилично обращались», и добавляет: «Я склонен сомневаться, что даже у тех, кто тоскует по дому, в целом есть много причин быть довольными, когда их выкупают. Безусловно, возможно, что рабы, проданные во внутренние части страны или отдельным покупателям на рынке, не так счастливы, как те, кому выпал жребий служить правителю или сановнику. Однако можно предположить, что даже жадность хозяина идет рабам на пользу, так как нужно признать, что европейцы – единственный народ, который плохо относится к своим рабам, что бесспорно демонстрирует одну идею: на Востоке рабы составляют богатство человека, а у нас они являются средством накопления богатства. На Востоке рабы – радость скупца; у нас они – лишь инструмент алчности». Что интересно, в пользу мысли де Тотта, восточные рабы порой не хотят быть выкупленными на свободу, выступает тот факт, что после Карловицкого мира, когда Порта заключила договор об освобождении пленных европейцев за выкуп и действительно попыталась это сделать, многие пленные отказались от свободы и от родины.

Возможно, главная причина отсутствия различий между свободным человеком и рабом лежит в том, что турки очень мало задумывались о свободе, и человек юридически свободный практически находился в таком же подчинении, что и раб. Как говорилось во вступлении, верность и подчинение были двумя главнейшими добродетелями в глазах турок, поэтому в идее служения они не видели ничего унизительного. Все, кто служил короне, назывались «куль», то есть рабами султана, и даже великий визирь носил такое звание, которое было гораздо почетнее, чем звание подданного, так как раб султана имел возможность безнаказанно оскорбить подданного, а подданный за малейшую провинность против раба султана подвергался наказанию. Турция была страной рабов с единственным хозяином – султаном, даже братья и сыновья деспота большую часть жизни проводили в заточении. Что касается женщин, то между рабынями и свободными не было никаких достойных упоминания отличий. Мать султана была всегда рабыней; одним из титулов султана было «сын рабыни». Большинство пашей родились от матерей-рабынь, так как у турок рождалось больше детей от наложниц, чем от жен. Из-за всех этих обстоятельств в Турции невозможно было то резкое различие между свободным человеком и презренным рабом, которое существовало на Западе, и раб потенциально стоял наравне с главнейшими людьми страны. Греку Ибрагиму рабство определенно предоставило шансы. Рабство привело его ко двору, познакомило с султаном, дало ему образование, честолюбивые стремления и в конце концов вознаградило их. Никто даже не считает нужным упомянуть, когда именно Ибрагима отпустили на волю; точно до его женитьбы, а возможно, и задолго до нее. Но совершенно очевидно, что тот момент, когда Сулейман сказал Ибрагиму: «Ты свободен, ты больше не раб», не считался чем-то примечательным, достойным запоминания – настолько естественным и неизбежным было его освобождение, когда положение раба перестало помогать его восхождению к вершинам власти.

Поэтому ясно, что низкое рождение Ибрагима, его христианское происхождение, рабское положение и евнушество не были препятствиями для блестящей карьеры. Что же могло способствовать такой карьере? Его необычайное честолюбие, его выдающиеся способности и, прежде всего, невероятная удача, что он попал к султану и завоевал его дружбу, так что Сулейманом двигала любовь к Ибрагиму, и он не мог сопротивляться ни одному капризу фаворита. Это были главные факторы его необычайного возвышения.

Еще в бытность его главным экономом (хассодабаши), венецианские бальи часто называли его Ибрагим Великолепный. Барбариго рассказывает, что дворец султана никогда не был великолепнее, чем в те дни, когда великолепный Ибрагим был одабаши великого господина, а также когда он был главным постельничим. Поскольку прозвищем Великолепный Европа наградила султана Сулеймана, любовь к роскоши и помпе, вероятно, была одним из общих интересов, объединявших султана и его выбившегося в сановники раба. Однако роскошества едва ли подобают простому эконому. Ибрагим должен был подняться до ранга паши.

Паша был чем-то вроде военачальника, хотя этот титул могли давать просто в качестве почетного звания. Так или иначе, это было звание, которое определялось конкретной должностью, на которой находился паша. Обычно паши были очень гордыми и величественными особами с солидными, неторопливыми манерами, их всегда окружало множество пажей и других домашних слуг в богатых одеждах, а когда они выезжали за ворота на великолепных скакунах, перед ними развевались знамена и лошадиные хвосты, и люди отдавали им почести. Но их влияние часто было совсем небольшим, а доход совершенно недостаточным для роскоши, которую они были вынуждены поддерживать.

Знаменитый штандарт с конским хвостом, отличавший высокопоставленного чиновника, появился следующим образом: знамя одного из средневековых турецких принцев погибло в бою, и с ним улетучилась храбрость его солдат; тогда он одним ударом отрубил хвост у коня, привязал его к своему копью и крикнул: «Смотрите, вот мое знамя! Все, кто любит меня, за мной!» Турки сплотились и одержали победу. Знамя назвали тугом. Каждый санджакбей имел право на один конский хвост, и европейцы называли его «пашой одного хвоста»; бейлербей (в буквальном переводе «принц принцев» или «полковник полковников») имел право на два или три хвоста; великий визирь мог похвастаться пятью конскими хвостами, а перед султаном носили семь подобных знамен.

В 1522 году Ибрагим стал Ибрагимом-пашой, великим визирем и бейлербеем Румелии. Турция делилась на европейскую часть Румелию (название произошло от Рима, то есть Византийской империи, чья территория в основном перешла под власть Турции), и азиатскую Анатолию. В царствование Сулеймана двумя частями империи управляли правители, называвшиеся бейлербеями, которые стояли над санджакбеями, управлявшими санджаками, то есть провинциями. Бейлербеи Румелии обычно жили в Монастире или Софии, но Ибрагим и здесь, как видно, был исключением из правил и жил в Константинополе.

Должность визиря была почетной, некоторые приписывают честь ее учреждения пророку Мухаммеду, который назначил первым визирем Али, своего зятя и преемника, а другие приписывают ее первому Аббасиду, который дал этот титул своему первому министру. В обязанности визиря в XVI веке входило следующее: «Визирь командует всеми армиями и единственный, кроме великого господина, имеет власть над жизнью и смертью преступников от одной края империи до другого и может назначать, смещать и казнить любых министров и начальников. Он объявляет все новые законы и заботится об их исполнении. Он является верховным судьей и осуществляет правосудие при помощи и учитывая мнение улемов, знатоков закона. Иными словами, он представляет своего господина в полной мере его достоинства и светской власти не только в империи, но и в иных государствах. Однако насколько эта власть блестяща и обширна, настолько же она опасна и гибельна».

Мурад I (1359 – 1389) был первым султаном Турции, который выбрал себе визиря. Мехмед Завоеватель считал, что пост визиря сосредотачивает слишком много власти в руках одного человека, и хотел упразднить его, но вместо этого оставил его пустующим в течение восьми месяцев. При Селиме I, таком же сильном монархе, как и Завоеватель, место визиря, который делал султана почти излишним, пустовало девять месяцев. Однако его сын Сулейман вскоре после восшествия на трон дал своему фавориту Ибрагиму высочайший пост, находившийся во власти султана, и тот продержался на нем тринадцать лет. Вероятно, имея в виду разделить огромную власть, присущую этому посту, султан увеличил количество визирей до трех, а позднее и до четырех. Из них один назывался великим визирем (визирь азам) и только к нему одному относится данное выше описание. Сначала Ибрагим-паша был третьим визирем, а двумя другими были Пири Мустафа-паша и Ахмед-паша. Между визирями всегда существовала большая зависть. Ахмед-паша, которому не терпелось стать великим, обвинил Пири-пашу в крамоле и добился его краха; но, к невыразимой досаде Ахмеда-паши, султан предпочел ему Ибрагима, которому «передали добрую весть о его назначении великим визирем и принесли радость и свет в диван». Недовольство Ахмеда было так сильно и последующие разногласия в диване настолько серьезны, что Сулейман отправил Ахмеда править Египтом, чтобы освободить место для Ибрагима, который на службе у султана получил драгоценный перстень в знак своей новой власти.

Великий визирь жил в отдельном дворце, построенном по образцу султанского, ему подчинялись такие же категории чиновников и слуг вплоть даже до министров, и все в его хозяйстве было заведено с большой торжественностью. Жалованье Ибрагима по сравнению с жалованьем предыдущего великого визиря увеличилось с 16 до 25 тысяч турецких пиастров, но он получал гораздо больше, распоряжаясь государственными постами, а также получал ценные подарки от подчиненных, хотя это компенсировалось тем, что он сам был вынужден делать большие дары другим людям. После смерти великого визиря вся его собственность переходила в казну, что, несомненно, было одной из причин, почему султан мог позволить себе так щедро одаривать любимого министра, зная, что в конце концов все это вернется в султанские сундуки. В Турции XVI века платье и внешняя форма регулировались строгими правилами. Великий визирь отличался от чиновников рангом пониже тюрбаном, двенадцативесельной баркой с зеленым шатром и штандартами с пятью конскими хвостами, которые носили перед ним. У него было восемь человек почетной гвардии и двенадцать лошадей, которых вели за ним. Когда он выходил на люди, его кавалеристы громко восклицали: «Мир тебе и божья милость!», а солдаты отвечали хором: «Да сопутствует тебе удача, да поможет тебе Аллах, да защитит Всевышний во все дни нашего господина и пашу, да живут они долго и счастливо». Все государственные чиновники, кроме шейх-уль-ислама (титул высшего должностного лица по вопросам ислама), назначались на свои посты великим визирем и в его присутствии получали особый кафтан или партикулярное платье. Великий визирь и шейх-уль-ислам были единственными лицами, которых выбирал сам султан и которые назначались пожизненно.

В диван – совет при султане – входили визири, дефтердар, то есть министр финансов, нишанджи, султанский секретарь, который составлял фирманы и бераты (указы), и шейх-уль-ислам, то есть министр по вопросам религии. Этот совет предназначался для обсуждения и не имел никакой власти.

22 мая 1524 года султан с большой помпой отпраздновал свадьбу Ибрагима-паши. Кто была его невеста, точно сказать нельзя, так как по турецкому этикету строго запрещаются любые упоминания о гареме и всякие публичные заявления о женщине считаются оскорблением ее, поэтому историки лишились драгоценных сведений о таких важных политических фигурах, как Роксолана, оказавшая большое влияние на Сулеймана Великолепного, венецианка Баффа, султанша, и другие. Фон Хаммер говорит, что Ибрагим женился на сестре Сулеймана, но я не могу найти доказательств его утверждения[5]. Свадьба в Турции всегда состояла из двух отдельных празднеств, одного для невесты и ее подруг и другого для жениха и его друзей. В наше время значение женщины в основном возросло, но во времена Ибрагима свадьба или обрезание были поводом устроить большой праздник для мужчин. Как уже говорилось, венецианцы называли Ибрагима-пашу Ибрагимом Великолепным. Если уж авторы уделяли такое внимание великолепию двора великого визиря, то, пожалуй, будет уместно описать это пышное торжество.

Пир или, вернее, несколько пиров проходили на Ипподроме, большой площади неподалеку от Святой Софии, откуда султан мог наблюдать за всем происходящим. На площади установили «блаженный трон счастья», украшенный драгоценным золотым шитьем и роскошным бархатом, а внизу на Ипподроме раскинули живописные шатры разных цветов и устлали землю расшитыми золотом коврами. Помосты, навесы и павильоны для знати возвышались над нижним уровнем, но не достигали террасы, где сидел султан. Серые стены окружающих Ипподром зданий завесили покрывалами из бархата и атласа. Второй визирь Айяс-паша и ага янычар пришли во дворец, чтобы пригласить султана почтить празднество своим присутствием. Сулейман милостиво принял их, произнес помпезный панегирик Ибрагиму и сделал богатые подарки.

На первый праздник пригласили «весь мир»; на семь последующих созвали разные роды войск. Гостями на великолепных пирах были янычары, визири, бейлербеи и санджакбеи. На первый пир пришел Айяс-паша и ага янычар в сопровождении войска из рабов. Дойдя до Баб-эль-саадет, ворот города, которые вели из сераля к Святой Софии, они встретили прославленного султана, «чей трон возвышается до небес». Сопровождавшие его несли алые знамена и почетные одежды, в которые облачили тех, кто вышел им навстречу, а еще с ними были так же богато убранные скакуны в дар Айясу-паше и двум его спутникам, за которые они рассыпались «в бесчисленных благодарностях», как говорит Солак-заде.

На девятый день, накануне того, как невесту должны были привести из ее дворца, Айяс-паша, другие визири, дефтердар и ага янычар пришли к жениху и блестящей процессией провели его по улицам Стамбула. От Баб-и-хумаюн (Высокие врата) до Ипподрома украшенные бурсским шелком и дамасским бархатом улицы «от края до края полнились наслаждениями», по ним шли ряды янычар во главе с визирем, который таким образом почтил Ибрагима-пашу.

Ибрагим в его парчовом платье был стройный, смуглый человек небольшого роста с изящными манерами. Его сопровождали блестящие офицеры на гарцующих скакунах. Трудно придумать более подходящее место для торжественного шествия, чем серые улицы Стамбула под ярким южным небом. Когда процессия приблизилась к трону султана, государственные сановники и знать, пешком подойдя по устланным дорогими коврами улице, пали ниц перед его величеством.

«В тот день они наслаждались безграничными богатствами, ценностями и роскошью». «Особенно пленили гостей ликующие звуки флейт и труб, чья музыка достигала с земли первого свода небес». Мудрые улемы и шейхи тоже присутствовали на торжестве, султан усадил по правую руку от себя почтенного муфтия Али Джемали, а по левую – великого ходжу (учителя) принцев, а других ученых людей поместили напротив его величества. Султан возглавил ученую дискуссию об одном стихе из Корана: «О Дауд, Мы сделали тебя наместником на земле», приличествующее случаю изречение. Гости обсудили его значение, задали вопросы и нашли ответы. После литературной интермедии свое искусство показали латники, борцы и другие атлеты. Потом подали изысканные яства, и Мехмет Челеби имел честь преподнести султану шербет в бесценной чаше, вырезанной из целого куска бирюзы, гордость страны, доставшуюся ей после побед над Персией. Другие пили шербет из фарфоровых кубков, тогда этот материал считался редким и дорогим. Яства султану и улеме подали на серебряных подносах (до того, как турки переняли западный обычай сидеть за столами, а в некоторых домах и до сего дня еду в Турции подают на больших подносах, которые ставят на подставки), и каждый гость забрал с собой по подносу сладостей. С вечера до утра город освещали фейерверки и иллюминация, отражаясь в Босфоре и Мраморном море. По возвращении во дворец Сулейману сообщили о рождении сына, который впоследствии стал султаном Селимом II.

После свадьбы несколько дней продолжались танцы, скачки, соревнования борцов и стрелков, а также состязания поэтов в честь новобрачных. Так проходил публичный праздник в султанском городе в дни правления Сулеймана Великолепного. Он напоминает о Поле золотой парчи[6], богатство которого восхитило французов и англичан примерно в то же время, но примечательным отличием был литературный аспект, присутствовавший на турецком празднестве и отсутствовавший на европейском.

Солак-заде рассказывает интересный случай, произошедший на другом великом празднестве – в честь обрезания трех сыновей Сулеймана. Это было тоже весьма пышное мероприятие, и Сулейман, как говорят, гордо спросил Ибрагима, чей праздник великолепнее, Ибрагима или его сыновей. Ибрагим ответил: «Не было на свете праздника, равного моей свадьбе». Сулейман, несколько обескураженный, осведомился, как же так, на что Ибрагим дал следующий учтивый ответ: «О падишах, мою свадьбу почтил своим присутствием Сулейман, господин века, твердая опора ислама, владетель Мекки и Медины, господин Дамаска и Египта, халиф вышнего порога и владыка небес; но кто же мог явиться на твой праздник такого же высокого звания?» Весьма довольный, падишах ответил: «Тысяча похвал тебе, Ибрагим, что ты разъяснил все, к нашему большому удовольствию».

Много сказано об отношениях Ибрагима и султана. Он тесно сблизился со своим повелителем, ел и спал вместе с ним. Они часто обменивались одеждами, и австрийскому послу Ибрагим сказал, что султан, заказывая одежду себе, всегда заказывает такую же и ему. Венецианцы рассказывали, что были свидетелями того, как оба друга катались на плоскодонке и причаливали к берегу, где им хотелось.

Говорили, что Ибрагим имеет такое влияние на султана, что тот ни в чем не может ему отказать, и с того момента, когда Ибрагим стал великим визирем, он сделался почти верховным правителем страны: как рассказывает фон Хаммер, «с того времени он делил абсолютную власть с Сулейманом». Став великим визирем и председательствуя над диваном, Ибрагим занял высочайшее положение, доступное человеку не из династии Османа. Здесь романтическая история его восхождения переплетается с рассказом о его деяниях на государственном поприще, которые, в свою очередь, стали частью истории Турции и Южной Европы.

Глава 2

Ибрагим-правитель

После 1522 года Ибрагим-паша соединил в своем лице высочайшие административные, дипломатические и военные полномочия. Хотя все они взаимосвязаны, мы рассмотрим их по отдельности и для начала поговорим об административных функциях Ибрагима.

Как уже говорилось, второго визиря Ахмеда-пашу отправили в Египет, когда Ибрагим обошел его и стал великим визирем. Негодование Ахмеда из-за того, как с ним обошелся Сулейман, довело его до измены; он попытался узурпировать Египет. Когда его замыслы сорвались, он пошел на открытый бунт, напал на Каир и захватил городскую крепость. Так он получил власть над побережьем и Александрией и провозгласил себя султаном.

Этот бунт Ахмеда-паши имеет все черты типичного бунта против турецкого султана: внезапная опала высокопоставленного чиновника, его ссылка под предлогом новой должности, манипуляции с войсками провинции (в данном случае с мамлюками), конфликт с верными янычарами, внезапный успех, предательство, быстрое падение и кара и, в конце концов, триумф абсолютизма. Такую же историю, только с другими именами, сотни раз рассказывают турецкие летописи. Единственное, что отличало Сулеймана от большинства султанов в аналогичной ситуации, – это то, что он признал необходимость реорганизации взбунтовавшейся провинции и для этого направил туда своего визиря.

Через четыре месяца после свадьбы Ибрагим-паша отправился в Египет с флотом и армией, чтобы назначить в Каире нового правителя и восстановить в стране прежние законы[7]. Турецкие историки отводят много места великолепному состоянию, в котором Ибрагим оставил Порту, и беспрецедентные почести, которые оказало ему общество султана Сулеймана до Принцевых островов, а также трудностям пути, который несколько раз прерывался из-за бурь. Последняя часть путешествия была проделана по суше. Ибрагим посетил Алеппо и Дамаск, где от имени султана вселял ужас в бейлербеев, которые забывали обо всем, кроме своих собственных интересов. На протяжении всего пути великий визирь получал жалобы и вершил правосудие, заработав благословение народа, который посетил.

Прибытие султанской делегации в Каир проходило с большой помпой, мамлюки и османы показали себя во всем великолепии. «Весь народ Египта вышел навстречу Ибрагиму-паше, – говорит Солак-заде, – каждый согласно своему званию был одет в торжественное платье, из крепостей гремели пушки, и были празднества и пиры».

Ибрагим-паша провел в Египте три месяца, активно налаживая жизнь этой провинции, которую он нашел «нездоровой, но поддающейся умелому лечению ревностного и мудрого врача». Первым делом он покарал сообщников Ахмеда-паши в предательстве, и несколько арабских вождей были публично повешены, и арабы «взрыдали от страха». Затем Ибрагим освободил многих, кто несправедливо пострадал, он лично принимал толпы просителей и отпускал на свободу кого только мог. Среди других актов милосердия было освобождение из тюрьмы трехсот должников с выплатой всего причитающегося их кредиторам. Ибрагим улучшил внешний вид Каира, восстановив некоторые обветшавшие здания, а также построив несколько новых за свой счет. Строительство таких зданий считалось благочестивым делом, поэтому султаны, визири и даже фавориты султанов таким образом приобретали заслуги, как о том свидетельствуют многочисленные мечети и религиозные заведения Турции. Так Ибрагим следовал обычаю. Кроме того, он ввел некоторые правила, касающиеся образования и по печения о сиротах. Но двумя главными достижениями Ибрагима в Египте были восстановление законности и более эффективное управление казной. Ахмед-паша, как, видимо, и несколько его предшественников, пренебрегали законами страны и ослабили их, и Ибрагим взялся восстановить. Он обеспечил соблюдение местных и некоторых общих исламских законов, которые прежде были в небрежении; но при этом, по всей видимости, облегчил их и сделал более умеренными в соответствии с нуждами и желаниями народа, «ибо лучше всего золотая середина», говорит Солак-заде, выражая мысль, настолько несвойственную туркам, что возникает желание отнести его на счет греческого визиря, а не османского летописца. Дальше он говорит, что идеалом, к которому стремился Ибрагим, было единообразие власти для всех жителей Египта.

Провинция уже славилась богатством даже до постройки великих дамб, и одной из важнейших задач великого визиря было позаботиться о том, чтобы налоги как следует взимались и шли в сокровищницу в Каире и чтобы в Порту ежегодно отправлялась соответствующая дань. Вместе с Ибрагимом-пашой в этом походе участвовал султанский дефтердар, или казначей, Искендер Челеби, который, рассчитав стоимость управления, пришел к выводу, что Египет мог ежегодно выплачивать Порте 80 тысяч дукатов. Последнее, что сделал Ибрагим в Египте, – это назначил на пост правителя страны Сулеймана-пашу, бейлербея Дамаска. Видимо, Ибрагим выбрал его по причине его экономических взглядов, так как Солак-заде говорит: «Он наблюдал и отвращал взгляд от тех, кто желал тратить деньги, а потом назначил Сулеймана-пашу».

Вызванный назад в Порту хатти-хумаюном (рескриптом) султана, Ибрагим покинул Египет, подавив бунт, наказав мятежников, облегчив участь угнетенных, отстроив города, восстановив законность и приведя в порядок финансы с пользой для Порты, если не для самого Египта. Ибрагим показал себя разумным, волевым, справедливым и милосердным государственным деятелем, если и не великим созидателем. Он привез в Стамбул большую сумму золотом для султанской казны, и Сулейман принял его с большими почестями.

Возвращение Ибрагима-паши было вызвано восстанием янычар, которые устали от бездействия и устроили беспорядки, разграбив дома великого визиря и дефтердара, пока они были в отъезде, и несколько богатых заведений. Сулейман быстро казнил нескольких самых дерзких главарей и послал за Ибрагимом-пашой, чтобы тот приехал и разобрался с ситуацией. Надев на себя траурные одежды, Ибрагим поспешил назад в столицу. По пути он казнил несколько пленных персов в Галлиполи, так как султан решил успокоить янычар единственным эффективным средством, а именно дав им возможность повоевать и заняться грабежом, и для этого развязал войну с самым подходящим противником, которым в данном случае оказалась Персия.

О войне мы поговорим в свое время. Здесь достаточно сказать, что с того момента Ибрагим был так занят войнами и дипломатией, что его административные функции пришлось в основном передать чиновникам рангом пониже. Тем не менее его власть была очень велика, как видно из указа о введении в должность, изданного султаном перед венской кампанией. Он гласит:

«Назначаем Ибрагима-пашу отныне и навсегда нашим главным визирем и сераскиром (главнокомандующим) во всех подвластных нам землях. Наши визири, бейлербеи, военные судьи, советники-законоведы, судьи, сеиды, шейхи, наши придворные и столпы империи, санджакбеи, военачальники конных и пеших войск… вся наша победоносная армия, все наши рабы высокого и низкого положения, наши чиновники и служители, весь народ нашего государства, наши провинции, горожане и селяне, богатые и бедные, все равно обязаны признать упомянутого великого визиря сераскиром, почитать и уважать его в высоком звании, считая все его слова и повеления все равно что приказом из наших собственных роняющих жемчуг уст. Все должны внимательно слушать его слова, уважительно следовать его советам и не пренебрегать ни одним из них. Он по своему трезвому суждению и дальновидному уму имеет право назначать и смещать бейлербеев и других чиновников и служащих от высочайших до нижайших в нашей благословенной Порте либо в провинциях. Так он будет исполнять обязанности, присущие постам великого визиря и сераскира, давая всем подобающее им звание. Когда наше величество отправится на войну или когда обстоятельства потребуют отправить армию, сераскир остается единственным господином и судьей своим поступкам, и никто не смеет оказывать ему неповиновение, и наше величество заранее одобряет и подтверждает все его распоряжения, которые он сочтет наилучшими, относительно денежных сборов в санджаках, ленах и должностях для увеличения оплаты или жалованья, для раздачи даров, кроме тех, которыми одаривается вся армия. Если, вопреки нашему высочайшему повелению и закону, кто-либо из нашего войска (да избавит Аллах!) воспротивится приказу нашего великого визиря и сераскира, если какой-либо наш раб будет притеснять народ, приказываем сразу же доложить о том в нашу Высокую Порту и воздать виновным, сколько бы их ни было, по заслугам».

Эта поразительная передача власти демонстрирует некоторые отличительные черты Османского государства. Государства как такового, не считая армии. Все невоенные должности имеют военные названия и в основном включают в себя военные обязанности. Популярное изречение о том, что Турецкая империя – это военный лагерь в Европе, содержит много правды. Религия, государство и армия едины, и во главе этого триединства стоит султан. Султан передал Ибрагиму все полномочия полководца и управителя, но он не обладал религиозной властью, за исключением общей власти назначать чиновников и надзирать за их работой. Иными словами, он не назначал шейх-уль-ислама и не был связан с улемами. При этом, как ни покажется странным, один из немногих инцидентов его правления, о котором у нас есть сведения, связан с религиозными делами. Это дело Кабиза.

Кабиз был одним из улемов, то есть толкователей священного закона, который пришел к убеждению, что Иисус превыше Мухаммеда, и таким образом стал вероотступником и изменником по отношению к султану. «Он пал в долину заблуждений и пошел путем погибели и опасности, сойдя со славной дороги истины», – пишет Солак-заде. Привлеченный к военному суду, Кабиз был без лишних церемоний приговорен к смерти, судьи даже не попытались показать ему, в чем его ошибка. Великий визирь упрекнул их, что не следует так относиться к еретику, и сказал, что единственным оружием против ереси должен быть закон и знание. Таким образом, дело попало на рассмотрение в диван, и султан, присутствовавший за своим окошком, остался недоволен снисходительностью Ибрагима, причиной которого, возможно, было то, что тот был христианином по рождению, хотя и стал ревностным мусульманином.

«Как же так, – вопросил султан, – неверный безбожник, посмевший находить недостатки у благословенного пророка, уходит от наказания, даже не убедившись в ошибочности своих заблуждений?» Ибрагим ответил, что судьи недостаточно знают законы шариата, чтобы решить это дело. Тогда вызвали главного судью Стамбула и муфтия, и после долгой дискуссии «язык Кабиза замер, и он опустил голову». Кабиза осудили по законам шариата и казнили.

Этот случай, когда еретика сначала судил военный суд, потом его дело разбирал Государственный совет, и лишь потом его окончательно приговорили к смерти по религиозному закону, показывает все неудобство функционирования государственной системы, где так мало разграничиваются разные функции. Пожалуй, проще всего представить себе великого визиря в качестве наместника султана, как его и называли.

О деталях работы Ибрагима в качестве государственного деятеля есть отрывочные сведения, но нет общей картины. Видимо, он ревностно занялся коммерцией и нажил немалое состояние. Он дал сирийцам монополию торговли, которую после подтвердил султан, и сделал так, чтобы все торговые пути в стране проходили через Константинополь. Он поддерживал торговлю с Венецией и освободил венецианцев от уплаты налога на товары, ввезенные из Сирии. Он всегда был другом Венеции, до конца своих дней способствуя ее торговым отношениям с Портой и не допуская войны.

По рассказам венецианцев мы знаем, какими широкими были интересы Ибрагима: то он надзирает за торговлей зерном, то получает партию фарфора, то занимается строительством канала, то открывает новые торговые пути, то наблюдает, как в Порту приходят новые суда. Он поддерживал торговлю на побережье Далмации. Будучи бейлербеем Румелии, он больше всего был заинтересован в торговых и других отношениях с Европой. В то время в Турции едва лишь зародился экспорт и импорт, хотя московские и другие торговые компании уже обращались с просьбами о концессиях во владениях султана. В этом смысле Ибрагим не придумал ничего великого и не опередил свое время.

В качестве судьи он улаживал споры и завещания к удовлетворению заинтересованных сторон. Каждый посол, прибывавший в Порту по государственным, личным или коммерческим делам, сначала представлялся великому визирю, который мог собственноручно заняться его делом или отослать его к султану. Приемы у визиря проходили очень торжественно, и в письмах венецианцев встречается множество советов о том, как снискать расположение великого министра. Как видно, даже его критики единодушно признавали выдающиеся способности Ибрагима. Все называют его мудрым и одаренным человеком; но у него есть по меньшей мере один суровый критик среди венецианцев, который считал, что его власть – произвол. Даниэлло ди Лудовизи в 1534 году писал так: «Сулейман поручил управлять своей империей другому. Султан со всеми его пашами и придворными не станет даже обдумывать важного дела без Ибрагима, тогда как Ибрагим все сделает без Сулеймана или иного советника. Государству не хватает хорошего совета, а армии – хороших умов. Привязанность Сулеймана к Ибрагиму достойна не похвалы, а порицания».

И дальше:

«Еще один недостаток был у турецкой армии, и причинами его были в первую очередь небрежение султана (который, говоря по правде, не обладает такими талантами, каких требует величие его империи) и во вторую – действия Ибрагима-паши, который при помощи тех же средств, какими он пользовался для возвышения и защиты самого себя, а именно унижения и даже убийства всех, кто внушал ему опасение своими талантами, лишил государство хороших советников и армию хороших военачальников.

К примеру, он обезглавил Ферада-пашу, доблестного военачальника, и был причиной бунта Ахмеда-паши, которого обезглавили в Каире, он же заставил Пири-пашу, старого советника, уйти со своего поста, и некоторые даже обвиняли Ибрагима-пашу в том, что он его отравил. А затем было так, что Рустем, молодой человек, начальник конюшен великого сеньора, познакомился с ним, и Ибрагим, предупрежденный об этом, находясь тогда в Алеппо, отправил его подальше правителем в Малую Азию. Недовольный, Рустем попросил великого сеньора не отпускать его, и тот ответил: «Когда я увижу Ибрагима, я позабочусь, чтобы он сделал так, чтобы ты ко мне вернулся». По этой причине армия осталась без совета, не считая одного Ибрагима, и люди ученые и сильные из страха и подозрительности скрывали свои знания и таланты. Так армия утратила боевой дух и обессилела. Я уверен, что Ибрагим-паша понял это (ибо он был человеком способным, хотя и не таких достоинств, чтобы найти лекарство против таких болезней), но любил себя гораздо больше, чем своего господина, и желал единственным владеть миром, где его весьма почитали».

Позднее эту критику Ибрагима-паши, но в более общей форме, повторил некий Когабей, который подал султану Мураду IV докладную записку об упадке Османского государства. Первые две причины, которым он приписывал этот упадок, состояли в том, что султан уже не возглавлял диван лично и назначал фаворитов на место великого визиря по обычаю, заведенному Сулейманом I, который вознес своего любимца Ибрагима из дворцовых слуг до государственного совета. Такие визири, объяснял Когабей, плохо представляют себе дела страны в целом. Как правило, их ослепляет великолепие собственного положения, и они отказываются советоваться с умными людьми о делах государства, и таким образом государство приходит в беспорядок из-за их беспечности.

Обычай назначать фаворитов на самые высокие посты империи, безусловно, плох, но Ибрагим показал себя более результативным правителем, чем можно было ожидать от человека с такой подготовкой, и стоит в ряду величайших визирей Османской империи.

Глава 3

Ибрагим-дипломат

А сейчас давайте перейдем от внутренних дел Турции к внешним. Турецкая политическая история XVI века так переплетена с историей европейских государств, османское вмешательство в войны и переговоры между христианскими владыками было настолько велико, что изучение иностранных дел султана Сулеймана почти превращается в изучение современной ему Европы. Два преемника султана Мехмеда Завоевателя не сумели расширить власть Турции в Европе, Баязиду не удалось ничего завоевать, а Селим отвернулся от Европы в сторону Востока. Таким образом, возник переходный период, подготовивший грандиозные события в царствование султана Сулеймана.

Когда Сулейман воссел на трон, у Турции уже существовали определенные отношения с Рагузой и Венецией, двумя центрами коммерции в Адриатике, для которых по причине их обширной торговли «сердечное согласие» с Портой было очень желательно. Рагуза стала первым иностранным государством, которое поздравило нового султана с восшествием на престол, и султан вновь пожаловал Рагузской республике торговые привилегии, которыми она раньше пользовалась в Египте.

После того как в 1499 году Турция разгромила Венецию в морской битве при Сапьенце и венецианцам пришлось просить мира, они получили следующий ответ от тогдашнего великого визиря: «Можете сказать дожу, что хватит ему обручаться с морем, теперь наша очередь»[8]. Это хвастливое заявление постепенно стало претворяться в жизнь по мере новых турецких завоеваний в Средиземноморье, и вскоре Венеция поняла, что сможет сохранить свободу на море, только поддерживая добрые отношения с турками, которых она не могла победить. Напрасно она искала помощи против мусульман, напрасно вела единоличную борьбу с их нашествиями, заслужив себе прозвище «бастион христианства». Если бы Венеция «не научилась целовать руку, которую не могла отрубить», она не смогла бы оставаться даже второсортной державой в Леванте, в которую ей пришлось превратиться. Из Венеции в Порту часто присылали посольства, и там постоянно пребывали венецианские бальи. Эти бальи проявили себя мудрыми государственниками и не только сохраняли хорошие отношения Венеции с Турцией в течение тридцати трех лет, но и внесли бесценный вклад в историческую науку благодаря частым и подробным отчетам, которые они отправляли на родину.

Когда Турция продемонстрировала свою силу, захватив Белград и Родос, Россия тоже прислала в Порту свое посольство; и русский царь, осознавая, насколько ценен союз с Портой, дважды пытался заключить его, но безуспешно. Сулейман не видел выгоды в таком союзе, хотя и не испытывал вражды к России, которая в то время еще не обладала заметным влиянием. В письме, написанном во второй половине своего правления, султан упоминает о дружественных отношениях между Портой и Россией и рекомендует турецким купцам покупать меха и товары в Москве.

Поскольку победы Сулеймана, естественно, столкнули его с домом Габсбургов, уместно будет коротко рассмотреть политическую ситуацию в Священной Римской империи того времени.

В октябре 1520 года, того же года, когда Сулейман взошел на престол, испанский король Карл V стал императором Священной Римской империи. Испытывая постоянные трудности из-за немецких князей, за безопасность и процветание которых император всецело брал на себя ответственность, не получая взамен никакой сравнимой пользы, Карл V являл собой полный контраст с Сулейманом, чье слово имело силу закона во всех его обширных владениях. Вместе с империей Карл приобрел противника в лице короля Франции Франциска I, его неудачливого соперника и с тех пор заклятого врага. Еще одним соперником, на первый взгляд не столь опасным, хотя ему суждено было стать источником тревог и слабостей империи, был брат императора Фердинанд. Как говорят, советник Карла де Шьевр по поводу Фердинанда сказал ему так: «Не бойся ни короля Франции, ни иного правителя, кроме твоего брата». Честолюбие Фердинанда проявилось очень рано. Его дед Фердинанд Арагонский пытался создать для него итальянское королевство, но без успеха. Карл после избрания императором передал Фердинанду прежние австрийские провинции, чтобы удовлетворить его жажду власти, и потом женил его на Анне, наследнице Венгрии и Богемии, чей король Людовик (Лайош) был еще ребенком, слаб физически, и ему не суждено было долгое царствование. Это открыло перед Фердинандом простор для действий на юго-востоке и заставило его столкнуться с неуклонно наступающим Сулейманом; в конце концов он отдал этому все свои силы и стал не чем иным, как источником постоянной слабости империи.

Так Карл V, номинально император государства в Центральной Европе, противостоял четырем соперникам, желающим заставить его поделиться верховной властью: беспощадному противнику Франциску I, честолюбивому претенденту Фердинанду, Сулейману-завоевателю и мятежным протестантам. Слабость и разногласия в христианском мире сыграли на руку Сулейману, который был слишком умен, чтобы не воспользоваться ими.

На самом деле прошло уже много лет с тех пор, когда Европа объединялась ради совместной борьбы с турецким нашествием. Самыми упорными врагами турок в Европе были римские папы, в частности Каликст III, который в 1453 году напрасно старался спасти Запад от победоносных армий Мехмеда; Пий II, который ради освобождения Европы от ислама призывал к всеобщему крестовому походу и даже пытался письмами обратить Мехмеда в христианство; Павел II, который оказывал щедрую помощь Скандербегу и его армиям в Венгрии и Албании в борьбе с турецким нашествием; Александр VI, который держал в заложниках принца Джема, мятежного брата султана Баязида, ради дружественных отношений с султаном, на которого он напал после смерти Джема; и Юлий II, который собирал крестовый поход в начале XVI века, но не смог его осуществить. Все это время турецкие завоевания продолжались практически беспрепятственно. К концу XV века религиозные интересы начали уступать политическим, и Европа приняла турок в качестве постоянного политического фактора. Тем не менее когда Карл стал кандидатом в императоры Священной Римской империи, он подчеркивал свою готовность к этому высокому посту тем, что, получив обширные имперские владения, сможет успешно противостоять туркам. Однако из-за внезапного распространения ереси и мятежа в самой христианской церкви страх перед исламом отошел на второй план даже после потери Белграда и Родоса. По крайней мере, так было с Карлом V и немецкими князьями, но совершенно иначе с юным королем Людовиком, который с ужасом смотрел на приготовления турецких завоевателей к войне с Венгрией не на жизнь, а на смерть.

Если завоевания Сулеймана сделали его естественным врагом Австрии, то в лице Франциска I он прибрел такого же естественного союзника. Дружба между Портой и Францией не была чем-то невиданным, хотя религиозные французы весьма не одобряли ее. Торговые соглашения между обоими государствами существовали уже какое-то время. Воцарение Франциска 1 января 1515 года стало вехой в вопросе отношений Европы с Востоком. Восточная политика Франциска начиналась как обычно: он заключил договор со Львом X о том, чтобы изгнать турок из Европы, но отказался помогать Венгрии в этой задаче. Папа призвал европейские государства к миру и крестовому походу против общего врага, но смерть Максимилиана и начало Реформации не дали осуществиться этому плану. Единственным результатом стало расширение сферы европейской политики, которая включила в себя восточный вопрос и Османскую империю и заставила все западные державы заняться восточными делами. Самые дальние державы начали втягиваться в турецкие дела; Франция, Испания и даже Англия оказались в сфере восточного влияния.

Битва при Павии ознаменовала кризис в европейских отношениях. Пленение французского короля, то, что он попал в руки своего злейшего врага Карла Габсбурга, лишило французский двор последних моральных сомнений относительно помощи со стороны турок. Первая французская миссия к Сулейману I не доехала до Порты, потому что посол был убит в пути. За первой попыткой последовала вторая. Хорват Франжипани привез султану два послания, одно от Франциска, написанное в мадридской тюрьме, другое от его безутешной матери, королевы-регентши. Франциск также обратился с письмом к Ибрагиму-паше, который впоследствии рассказал об этом посольстве посланникам Фердинанда Корнелию Дуплицию Шепперу и Иерониму фон Царе.

Франжипани потребовал, чтобы Сулейман предпринял военный поход на суше и на море, дабы освободить короля Франции, который в противном случае заключит договор с Карлом V, и тот станет властелином мира. Это в точности совпадало с планами Сулеймана, чьи европейские кампании были направлены против владений Габсбургов; поэтому он милостиво согласился на все просьбы французской миссии. Позднее Ибрагим утверждал, что это посольство подвигло султана немедленно приготовить армию к венгерскому походу[9]. Успех этого посольства был одной из причин, заставивших Карла V подписать Мадридский договор в январе 1526 года. Подписывая его, Франциск обещал послать пять тысяч конников и пятнадцать тысяч пеших солдат против своих недавних союзников – турок, но, разумеется, он и не собирался сдерживать обещание.

С тех пор как турки в 1521 году захватили Белград, враждебные действия на венгерской границе не прекращались, и турецкая опасность постоянно занимала умы рейхстага и папы. В апреле 1526 года Сулейман с большой армией отправился в свою первую регулярную венгерскую кампанию. Венгерские дворяне, которые постоянно дрались друг с другом, оказались совершенно не готовы к сопротивлению, да и казна была пуста. Первым пал город Петроварадин, который штурмом взял Ибрагим-паша. Потом пали Илок и Осиек. Однако решающей победой в кампании стала битва при Мохаче 29 августа 1526 года. В этой короткой, но кровопролитной стычке погиб юный король Людовик, и страна открыла свои ворота перед султаном. Ему вручили ключи от столицы Венгрии Буды, и 1 сентября он вошел в город. Несмотря на категорический запрет султана, его солдаты, для которых война была возможностью для грабежа, сожгли два городских квартала с большой церковью, а акынджи (легкая конница) сожгли соседние деревни и перерезали крестьян. Последовали новые победы, пока наконец султан не пообещал венграм, что их королем будет Янош Запольяи, и не увел армию в Константинополь, унося с собой огромную добычу.

Смерть короля Людовика, не имевшего прямых наследников, в Мохаче оставила пустыми троны Венгрии и Богемии. Эрцгерцог Фердинанд, муж сестры Людовика и его преемник, согласно эдиктам императора Карла, изданным в Вормсе и Брюсселе 28 апреля 1521 года и 18 марта 1522 года, был законным наследником престола. Но на место короля также претендовал воевода Трансильвании Янош Запольяи, человек энергичный и беспринципный политик. В Венгрии признали обоих претендентов и короновали железной короной (Запольяи в ноябре 1526 го да, а Фердинанда 3 ноября 1527 года), и они оба обратились с просьбой поддержать их притязания к Сулейману, невзирая на возможную утрату независимости. Сулейман, завоеватель венгерских твердынь и арбитр между соперниками, считал, что в его власти распорядиться короной. Сам он не хотел ее носить. Он со всей ясностью заявил, что вторгся в Венгрию, чтобы отплатить за оскорбления, а не отнять королевство у Людовика; но смерть того заставила его выбирать между двумя конкурирующими претендентами. Он дал слово Запольяи, и неприязнь к Габсбургам и дружба с французским королем побуждали его сдержать свое слово.

Фердинанд и Запольяи поспешили отправить послов к туркам. Фердинанд первым предпринял некоторые шаги. Он отправил своих представителей в Верхнюю Боснию и Белград, чтобы просить тамошних правителей отказать в помощи Запольяи, предлагая им от трех до шести тысяч дукатов за сотрудничество. Один правитель умер, прежде чем посланцы добрались до него, и посланцы ничего не добились ни от одного из них. В то же время Фердинанд напал на Запольяи, выгнав его из Буды назад в Трансильванию. Оказавшись в беде, Запольяи отправил свое первое посольство в Порту во главе с Иеронимом Лашки, поручив ему добиваться оборонительного и наступательного союза с султаном. Посольство добилось успеха, Сулейман принял верность Запольяи и пообещал ему венгерскую корону и защиту Порты от его врагов.

Хотя посольство Запольяи проходило в строжайшей тайне, скоро о нем стало известно Фердинанду, и он, как давно собирался, отправил своих послов в надежде нейтрализовать ход Запольяи. Одно посольство не достигло Константинополя, и первыми представителями эрцгерцога австрийского, которые в мае 1528 года добрались до Порты, были Йохан Хоборданаш и Зигмунд Вейксельбергер. Они потребовали венгерского королевства для своего господина Фердинанда и возвращения Венгрии всех захваченных Сулейманом территорий. Султан отказал им в обоих требованиях и в свою очередь предложил заключить мир после уплаты дани. Послы ничего не добились, и результатом стала венгерская кампания 1529 года. За три дня до того, как дать окончательный ответ Фердинанду, Сулейман при полном диване назначил Ибрагима на пост сераскира, то есть главно командующего походом против Габсбургов. Камбрейский мир 1529 года развязал австрийцам руки, чтобы сражаться с турками.

Тем временем французы активно вели дипломатию. Франциска I обеспокоили итоги вторжения в Венгрию, которому он сам способствовал, так как королевства Венгрии и Богемии, казалось, должны были попасть в руки его врагов австрийцев. Больше чем когда-либо ему нужен был союз с османами, и он решил договориться с Запольяи. Франциск отправил к тому посла Ринкона, чтобы заключить оборонительно-наступательный союз, и за просил в качестве вознаграждения отдать венгерское королевство его второму сыну Генриху, если Запольяи умрет без наследников. 20 сентября 1528 года султан Сулейман продлил действие прежнего указа, названного «купеческим» старинными французскими историками, который давал коммерческие привилегии каталонским и французским купцам в Средиземноморье и ставил все французские фактории, консулов и паломников под защиту Высокой Порты. Французы, таким образом, снова могли уверенно чувствовать себя в Леванте, где их с радостью встретили восточные христиане. Возобновились па лом ничест ва в Иерусалим. Даже Франциск выразил желание отправиться в Святую землю и посетить по пути «дорогого покровителя и друга Сулеймана». В то же время Франциск поставил вопрос относительно святых мест в Палестине, что имело огромное значение, так как ознаменовало начало цепи событий, в результате которых появилась концепция защиты турецкоподданных-христиан европейскими державами. Франциск и Венеция вместе ходатайствовали перед султаном, чтобы один иерусалимский храм, давно превращенный в мечеть, возвратили христианам. Ибрагим ответил, что, если бы король Франции потребовал себе провинцию, Турция не отказала бы ему, но раз дело касается религии, выполнить его желание невозможно. Тем не менее султан дал обещание общего характера, которое впоследствии католики использовали в качестве основания для дальнейших требований. Он написал Франциску: «Христиане будут жить мирно под сенью нашей защиты, им будет позволено восстановить двери и окна; они сохранят в целости молельни и заведения, которыми владеют сейчас, и никому не будет позволено противиться или досаждать им».

10 мая 1529 года Сулейман отправился силой улаживать дела с Карлом V. В конце августа большое войско турок снова расположилось лагерем на роковом поле у Мохача. Там Янош Запольяи встретился со своим господином и принес ему присягу. Через три дня турки пошли в наступление на Буду, отняли ее у Фердинанда и во второй раз короновали Запольяи в столице. 27 сентября Сулейман уже стоял у Вены.

19 октября 1529 года Фердинанд в несчастье написал своему брату-императору; описав ужасные последствия осады Вены, он сказал: «Я не знаю, что он [Сулейман] намерен делать, то ли удалиться домой, то ли остаться в Венгрии и усилить ее крепости с намерением вернуться следующей весной и вторгнуться в христианские страны, как он и поступит, по моему твердому убеждению. Поэтому молю тебя войти в мое бедственное положение и не покинуть меня в нужде, а помочь деньгами».

Вторжение в Австрию убедило Карла, что он должен поддержать Фердинанда в борьбе против Турции, и братья договорились о том, как будут действовать в отношении Востока, а именно добиваться мира практически любой ценой. С этой целью они снарядили еще одно посольство и отправили его на переговоры с Сулейманом. 17 октября 1530 года Николас Юришиц и Йозеф фон Ламберг прибыли в Константинополь. Они получили почти такие же инструкции, что и в предыдущем году. Миссия была безнадежной с самого начала, поскольку послы могли согласиться на мир только при условии выхода турок из Венгрии, а об этом султан не хотел и слышать.

Однако Фердинанду, который совершил неудачную попытку атаковать с войсками Запольяи и заключил перемирие, не на что было надеяться, кроме еще одного посольства в Турцию. Поэтому он отправил туда графа Леонгарда фон Ногаролу и Йозефа фон Ламберга, которые должны были попытаться купить мир ценой ежегодных денежных выплат Сулейману и Ибрагиму. Султан уже выступил из Константинополя во главе огромной армии в пятую венгерскую кампанию, и в лагере у Белграда его перехватили австрийские посланники. Единственным итогом этого посольства стало письмо Фердинанду от Сулеймана, где говорилось, что султан отправляется в Буду, где будет лично договариваться с Фердинандом, и эту угрозу он выполнил без промедления.

В апреле 1531 года Сулейман был готов отомстить за свою венскую неудачу. В Белграде его встретил французский посол Ринкон. Франциск отчаянно хотел помешать походу султана в Австрию, но не в интересах Габсбургов, а им во вред, так как он опасался, что из-за турецкой угрозы германские католики и протестанты объединятся перед лицом общего врага всех христиан. Сулейман приветливо принял Ринкона, но заверил его, что тот явился слишком поздно, ведь как бы он ни хотел оказать услугу своему другу, королю Франции, он уже не может отказаться от похода, чтобы в мире не подумали, будто он испугался «короля Испании», как он неизменно называл Карла V.

Османская армия вошла в Венгрию. По мере ее наступления четырнадцать крепостей прислали Сулейману свои ключи. Однако армия не пошла на Вену, как ожидали враги, а повернула в Штирию и осадила небольшой город Кёсег. Три недели семьсот храбрых защитников удерживали небольшую крепость в борьбе с мощной турецкой армией и наконец сдались на почетных условиях. Разграбив и опустошив страну, великая армия Сулеймана вернулась в Константинополь. На этот ход Сулеймана толкнули активные действия Карла и Фердинанда, которые готовились встретить его в Вене, и морские успехи адмирала итальянского флота Андреа Дориа в Средиземноморье. Таким образом, то, что обещало стать грандиозным поединком между двумя «властелинами мира», превратилось в грабительский поход с попустительства их обоих.

Персидские дела требовали присутствия Сулеймана, а когда адмирал Дориа захватил Корон и Патры, султану пришлось внимательнее прислушаться к мирным предложениям. Карл и Фердинанд воспользовались ситуацией, чтобы в 1533 году отправить Иеронима фон Цару и Корнелия Дуплиция Шеппера в Порту. Послы проявили терпение и находчивость, и через несколько недель им удалось выудить у Сулеймана мирный договор, который сохранял силу до тех пор, пока Фердинанд не начнет военные действия. Фердинанд сохранял за собой крепости, которые захватил в Венгрии, а Запольяи сохранял остальные; император Карл мог заключить мир, прислав в Порту свое собственное посольство. Как только Фердинанд получил известие об этом унизительном успехе, он известил все королевство, Крайну, Хорватию, Далмацию и Славонию, что любое нарушение перемирия будет строго наказано. Таковы были унизительные условия первого мира, заключенного австрийской династией с Портой в 1533 году.

Вскоре после посольства фон Цары и Шеппера Сулейман ушел из Европы, чтобы вести войну с персами. Как обычно, планируя кампанию по одному направлению, он постарался устроить так, чтобы на других границах все было спокойно. Он заключил тайный договор с Франциском I, с тем чтобы Барбаросса со своим флотом разграбил берега Священной Римской империи; это был грандиозный успех французской дипломатии, так как всю выгоду получила Франция. Потом Сулейман, опасаясь, как бы в его отсутствие соперничающие претенденты на венгерский трон не договорились и не пошатнули его власть, послал Луиджи Гритти определить границы между владениями двух королей. Это был умный ход, потому что из-за него интриги между королями-соперниками продолжились до возвращения султана. Успехи Барбароссы, победы и поражения Карла V в Средиземноморье и французская дипломатия не относятся к предмету нашего разговора, который прекращается со смертью Ибрагима-паши в 1536 году. Гевай сохранил несколько писем Фердинанда Ибрагиму, написанных в 1535 – 1536 годах с целью сохранить мир в Венгрии, последнее да тировано 14 марта 1536 года. Последнее международное соглашение, в котором принимал участие Ибрагим-паша, – это знаменитый торговый договор с Францией, заключенный в 1535 году.

Франциск I принял турецкое посольство, хотя и не от высокомерного султана, но от его адмирала Барбароссы, и в ответ король отправил ловкого дипломата ла Форе, чтобы поблагодарить Барбароссу за любезно предложенную помощь и потом отыскать султана в Персии и заключить с ним договор. Сулейман принял ла Форе в военном лагере и продержал его при себе до возвращения в Турцию в 1535 году.

Договор датирован февралем 1535 года и составляет основу экономического, религиозного и политического протектората Франции в Леванте. По нему французы могли продолжать торговлю в Леванте, выплачивая такие же налоги, как и подданные султана, а турки получали такие же права во Франции. Судить французов должен был их консул в Александрии или посол в Константинополе. Этот договор положил конец торговому превосходству Венеции в Средиземноморье. С тех пор всем христианам, кроме венецианцев, пришлось искать защиты под французским флагом, который единственный гарантировал неприкосновенность. Эти добытые Францией коммерческая свобода и политическое влияние также означали некоторую экономическую протекцию и дополнялись религиозным покровительством католикам в Леванте и паломнических местах.

Обрисовав таким образом дипломатические отношения между Портой и двумя соперничающими державами в Европе – домом Габсбургов и домом Валуа, – мы теперь можем рассмотреть значение этих отношений и некоторые подробности, которые прояснят роль Ибрагима в турецкой дипломатии и его личные дипломатические качества.

Более или менее дружественные дипломатические отношения между Портой и Европой, отличные от отношений победителя и побежденного, начались при Сулеймане I, и уже описанное первое французское посольство 1526 года положило начало кардинальному перевороту в позиции Европы относительно Турции. До той поры на первом месте стояли религиозные разногласия между мусульманами и христианами, но теперь политические интересы начали отодвигать религиозные соображения на задний план. Европейские народы все еще боялись исламского нашествия на север, но оно уже не было реальной угрозой. Общий подъем христиан, например крестовый поход, уже был не нужен, чтобы остановить турок; было достаточно обычных средств и усилий нескольких объединенных государств, как доказало успешное сопротивление Кёсега и Вены. Указом было постановлено, что турки не пройдут Вены. Поэтому Франциск мог искать дружбы с Османской империей, не предавая дела христианства. Правда, многие христиане возвышали голос против безбожного союза лилии и полумесяца, но в основном протест носил политический характер, и, как мы уже видели, вскоре и австрийцы стали искать мира с турками.

После восшествия на престол Сулейман вплотную занялся делами управления, но к 1526 году возложил почти все обязанности на плечи великого визиря Ибрагима. Послы, прибывавшие в Порту, всегда первым делом встречались с Ибрагимом, после чего иногда их приглашали на аудиенции к другим визирям. Обычно султан дозволял послам поцеловать ему руку на официальной церемонии, после которой делами занимался Ибрагим. Сулейман тайно присутствовал на некоторых аудиенциях у великого визиря, спрятавшись за маленьким окошком, но чаще его там не было вообще.

В начале своей дипломатической карьеры Ибрагим, чувствуя недостаток опыта, обращался за помощью к Луиджи Гритти, внебрачному сыну матери-гречанки и Андреаса Гритти, посла и бывшего дожа Венеции. Луиджи Гритти немало послужил Ибрагиму, так как был умен и опытен, особенно в делах с христианами, толков, талантлив и тактичен. Лашки, посол Запольяи, зная это, убедил Гритти взяться за его дело, надеясь через него перетянуть на свою сторону Ибрагима, а через Ибрагима и Сулеймана. Ибрагим честно признал влияние на него Гритти, когда сказал Лашки: «Без дожа Гритти и его сына мы бы уничтожили и силу Фердинанда, и твоего хозяина [Запольяи], ибо распря между двумя врагами, которые губят друг друга, всегда выгодна третьему, который остается цел и невредим».

Некоторое представление об образе действий послов в Порте, как и о функциях и качествах Ибрагима в роли дипломата, можно получить из отчета Хоборданаша Фердинанду. Хоборданаш отправил своему господину подробный официальный отчет, написанный на латыни и сохранившийся в «Документах и актах» Гевая.

Послы Хоборданаш и Вейксельбергер по приезде в Константинополь были с блеском встречены почетной гвардией из четырехсот рыцарей и сразу же провожены к великому визирю. Этот пышный прием вселил в Хоборданаша большие надежды. Приветствуя Ибрагима, венгры предложили ему дары и затем удалились в отведенные им покои. На третий день сорок всадников проводили королевских посланников в султанский дворец. На Хоборданаша произвел большое впечатление великолепный строй янычар и гвардии в богатых костюмах. Их приняли три визиря – Ибрагим, Касим и Айяс-паша, а из-за своего окошка за аудиенцией невидимо следил сам его величество.

Среди глубокого молчания Ибрагим-паша обратился к первому послу и любезно спросил его, хорошо ли их устроили, на что Хоборданаш ответил, что у них всего в избытке, как и подобает в столь великолепном дворце. Затем Ибрагим стал задавать вопросы об их путешествии и короле, объяснив, что спрашивает не о короле Венгрии, так как Людовик Венгерский погиб в бою, а о короле Богемии и Германии. Венгерский посол воспользовался шансом похвалиться величием Фердинанда, чем вызвал улыбку Ибрагима. Хоборданаш сказал, что они пришли выразить свое восхищение султану Турции и поздравить его с тем, что Бог сделал его более близким соседом Фердинанда, чем раньше. Он сказал, что император Максимилиан отдал Венгрию Фердинанду, после чего вмешался Ибрагим: «По какому праву, раз султан Сулейман покорил Венгрию?» Ибрагим спросил послов, разве не знают они, что султан был в Буде. Венгры грубо ответили, что им трудно было бы не заметить прихода Сулеймана, потому что вся страна лежала в разрухе. Ибрагим продолжал: «Стоит ли еще крепость Буды?» «Она цела и невредима», – ответили ему. Когда он спросил почему она не разрушена, послы усмотрели причину в том, что это королевский замок. Ибрагим отрицал это, сказав, что она стоит потому, что султан пощадил цитадель для самого себя и намерен сохранить ее с Божьей помощью. Здесь Ибрагим объяснил, что ни Сулейман, ни он сам не желали, чтобы Венгрия понесла такой ущерб, и строго приказали солдатам не сжигать Буду и Пешт, но не сумели удержать их от разграбления. Естественно, эта тема была неприятна венграм, которые, выразив восхищение беспрекословным подчинением, которое они увидели в Турции даже в отсутствие султана, упрямо спросили, почему же он не мог спасти Буду и Пешт. Такое впечатление, что это уже было слишком для Ибрагима, который заметил: «Не будем говорить об этом». Обратившись к более приятной теме, он процитировал турецкую пословицу: «Где ступил копытом конь султана, эта земля принадлежит ему». Хоборданаш довольно саркастически ответил, что такое мнение султана им известно, но даже Александр Македонский не смог исполнить все свои замыслы. Решив покончить со всеми этими общими рассуждениями, Ибрагим резко сказал: «Так вы говорите, что Буда не принадлежит Сулейману!» Хоборданаш сдержанно ответил: «Я не могу сказать ничего, кроме того, что мой король владеет Будой». Ибрагим сказал: «Почему же тогда он прислал тебя просить мира и дружбы, если он владеет Будой, которую султан захватил?» Посол рассказал длинную историю о том, как Запольяи узурпировал трон, и о заслугах Фердинанда, на что Ибрагим язвительно заметил: «Ты много говоришь о достоинствах своего господина! Прекрасно, если все это правда!» Потом он спросил Хоборданаша, не родственник ли он Фердинанду и сколько лет он служит эрцгерцогу. Посол ответил, что служит ему с тех пор, как тот стал королем Венгрии. «Тогда, – торжествующе сказал паша, – если ты служишь ему так недолго, откуда тебе известно, что он так мудр, добродетелен и могуч?» Дальше последовало любопытное соревнование остроумий, не приведшее ни к каким практическим результатам.

Ибрагим. Поведай нам, какую мудрость ты видишь в Фердинанде и откуда ты знаешь, что он мудр.

Хоборданаш. Его мудрость следует из того, что, когда он одерживал великие победы, он приписывал славу Богу.

Ибрагим. В чем же, по-твоему, состоит мудрость?

Хоборданаш. В наших книгах, как и в ваших, сказано, что основание мудрости – страх Божий.

Ибрагим. Верно, но какую иную мудрость ты находишь в Фердинанде?

Хоборданаш. Он трудится с упорством и прозорливостью и прислушивается к советам, а также не начинает дел, которые не может закончить.

Ибрагим. Если он так поступает, он достоин похвалы. Ну а какую же смелость и отвагу ты в нем находишь?

На следующий вопрос о победах Фердинанда Ибрагим получил обстоятельный и умный ответ. Потом Ибрагим осведомился о богатстве Фердинанда. Хоборданаш заявил о том, что его господин владеет бессчетными сокровищами. Тогда Ибрагим спросил: «Что ты можешь сказать о могуществе своего господина?» Хоборданаш ответил, что у Фердинанда много влиятельных друзей и соседей, а величайший из них – его брат Карл. Тут Ибрагим нанес один из своих мастерских ударов: «Мы знаем, что эти так называемые друзья и соседи на самом деле его враги». Венгр ответил изречением: «Несчастен тот король, который не имеет противников и всем приятен». В конце концов Ибрагим прекратил дискуссию о достоинствах Фердинанда, сказав: «Если все это правда, очень хорошо». Потом он спросил, с чем они пришли, с миром или, войной, на что Хоборданаш ответил, что Фердинанд желает дружбы со всеми своими соседями и не хочет враждовать ни с кем.

После такой энергичной разминки Ибрагим повел блестящую процессию к султану. Там янычары приняли дары для султана от посольских слуг и показали их всем по очереди; в соседней комнате семь евнухов взяли дары и разложили на столах. Трое пашей первыми вошли приветствовать Сулеймана, а послы остались перед дверями. Потом Ибрагим-паша и Касим-паша, держа послов за две руки, подвели каждого по очереди поклониться султану, который сидел, положив руки на колени, и осмотрел их с головы до ног. Поприветствовав султана, они вернулись на свое место у двери, где стоял переводчик. Хоборданаша весьма раздосадовало то, что переводчик, знакомый с цветистой и церемонной восточной манерой, несколько разукрасил короткое обращение венгра, но Ибрагим велел переводчику в точности повторить слова посла. Потом он попросил Хоборданаша изложить его дело. Выслушав желания Фердинанда, Сулейман подозвал к себе Ибрагима и что-то прошептал ему на ухо. Затем Ибрагим возобновил переговоры, а Сулейман смотрел на них.

Опять решив взяться за Фердинанда, Ибрагим осведомился, как, обращаясь к султану, Фердинанд посмел заявлять о своем могуществе, тогда как другие правители довольствовались тем, что рекомендовали себя Сулейману, просили его покровительства и предлагали ему службу. На вопрос Хоборданаша, кто они, Ибрагим назвал правителей Франции, Польши и Трансильвании, папу римского и венецианского дожа и прибавил, что все это (помимо воеводы Трансильвании) величайшие правители Европы. Видимо, австрийский посол был потрясен, да и в самом деле его слова внушали благоговение и, более того, подкреплялись фактами. Тогда Хоборданаш заговорил весьма смиренно и выразил желание своего господина дружить с султаном, если на то будет его воля. «А если не будет, – резко спросил Ибрагим, – что тогда?» Хоборданаш, к которому вернулось присутствие духа, надменно ответил: «Наш господин никому не навязывается в друзья». Затем Ибрагим попрощался с ними со словами, что султана ждут гораздо более важные дела. Больше они султана не видели. Ибрагим сообщил им, что его господин занят личными делами, а их делом будет заниматься он, великий визирь. Этот рассказ показывает соответствующие роли Ибрагима и Сулеймана в государственных делах. Безусловно, у султана была определенная стратегия дружбы с Запольяи и вражды с Фердинандом, но можно сказать вполне уверенно, что он позволил Ибрагиму-паше полностью взять на себя всю конкретную дипломатию.

На последующих аудиенциях у великого визиря Хоборданаш выразил надежду, что Фердинанд, Карл V и Сулейман смогут стать добрыми друзьями и соседями. Ибрагим презрительно осведомился, откуда же возьмется такая дружба. Хоборданаш ответил, что его задача – предложить дружбу, и ему кажется, что влияние Ибрагима может быть выгодным для обеих сторон. Ибрагим опять полюбопытствовал, как именно это может произойти: «Твой король захватил наше королевство, и, однако, он ищет дружбы, как же так?» Посол сказал, что знает, что все в Порте делается по воле и власти Ибрагима, и полагает, что он может послужить их делу. Тогда Ибрагим предложил мир при условии, что Фердинанд уйдет из Венгрии. Хоборданаш, со своей стороны, просил заключить мир на несколько лет и вернуть Фердинанду те части Венгрии, которые захватил Сулейман, представив список из двадцати семи крепостей. Ибрагим пришел в бешенство. «Странно, что твой господин не просит и Константинополя», – сказал он. Он попытался выудить из посла признание, что Фердинанд попытается силой взять эти крепости, если их ему не уступят. «Как он надеется вернуть себе крепости, – осведомился Ибрагим, – если знает, что султан взял их с большим кровопролитием?»

Зашел разговор о компенсации за крепости, и Ибрагим негодующе вскричал, что султан не так беден, чтобы продавать то, что перешло в его руки. Он театрально распахнул окно и сказал: «Видишь эти семь башен! Они наполнены золотом и сокровищами»[10]. Потом речь зашла о военном искусстве, и Ибрагим, похвалив доблесть немцев, сказал: «Вы знаете, какое острое и дальнобойное оружие у турок, ведь вы бежали от него не раз». Хоборданаш сдержанно согласился, но похвалил военную доблесть своего владыки. В конце концов Ибрагим перебил его: «Так, значит, твой господин желает оставить себе эти крепости?» Хоборданаш предложил компромисс, но великий визирь решительно ответил: «Иного пути нет, кроме как если твой король оставит Буду и Венгрию, а потом уж мы договоримся с ним по поводу Германии». На отказ Хоборданаша рассматривать такие условия Ибрагим заявил: «Я победил Людовика и Венгрию, а теперь я построю мосты для султана и расчищу его величеству дорогу в Германию». Под конец разговора он обвинил Фердинанда и Карла в том, что они не держат слово, и сказал, что даст послам окончательный ответ через три или четыре дня.

Третья аудиенция состоялась во дворце во главе с Ибрагимом при тайном присутствии Сулеймана и проходила примерно так же, как и предыдущие. Ибрагим сообщил венграм, что их господин только что потерпел поражение от войска Запольяи из тридцати шести тысяч человек, но Хоборданаш позволил себе усомниться, сказав, что если бы даже Запольяи собрал в свое войско всех трансильванских петухов и куриц, то и тогда бы у него не набралось тридцати шести тысяч. Послы и великий визирь не могли договориться об условиях союза; на требования австрийцев Ибрагим нетерпеливо воскликнул: «Что еще хотят император Карл и твой хозяин? Править всем миром? Может быть, они считают себя подобными богам?» Естественно, такие упреки ничего не достигли, и в конце концов Сулейман закончил аудиенцию и, отправив послов восвояси, пригрозил: «Ваш господин еще не почувствовал нашу дружбу и соседство, но скоро почувствует. Можете прямо передать ему, что я сам со своими силами приду к нему, чтобы лично отдать Венгрии крепости, которых он требует. Скажите ему, пусть готовится хорошенько меня принять».

Так закончилась мирная миссия Фердинанда. Она с самого начала была совершенно безнадежной. Сулеймана и Ибрагима невозможно было привлечь на сторону Фердинанда, а если бы и была такая возможность, то резкий и независимый Хоборданаш был не тем человеком, который мог завоевать расположение людей Востока. Такое впечатление, что Ибрагим с удовольствием воспользовался шансом отточить свои когти на противнике и показать европейцам собственную силу и силу своего хозяина. Послы, должно быть, чувствовали себя очень неудобно, и их неприятности еще не кончились, так как некий венецианский враг Фердинанда сказал Ибрагиму, что они не послы, а шпионы, и уговаривал посадить их в тюрьму, пока они еще в Турции. Послов пять месяцев продержали в заключении, после чего между ними и нетерпеливым эрцгерцогом, который так надеялся на это посольство, еще лежал долгий путь.

Такое отношение к королевским послам как шпионам не было необычным для Порты. Королю Польши пришлось жаловаться на грубое обращение с его послами султану Баязиду (деду Сулеймана), которых не только продержали несколько месяцев взаперти, прежде чем дали аудиенцию, но и бросили в тюрьму, а вместо того, чтобы принять их как представителей короля, которые, естественно, ожидали к себе от ношения, подобающего отпрыскам знатнейших родов, к ним отнеслись как к преступникам. Обещания, которые давали таким послам, часто нарушали. Бусбек, который тоже был послом и несколько месяцев находился под пристальным наблюдением, вспоминает еще один случай с Мальвецци, на которого султан возложил ответственность за то, что его хозяин Фердинанд нарушил слово, и, когда Фердинанд взял Трансильванию в 1551 году, бросил Мальвецци в тюрьму. В Турции считалось, что послы отвечают за сказанное их хозяевами и что, будучи заложниками, должны искупать нарушение слова; кроме того, считалось, что послу присуща власть, и, следовательно, его долго удерживали в надежде принудить согласиться на нужные условия. Такое отношение при всей своей наивности и несправедливости тем не менее было шагом вперед по сравнению с тем, как приняли в Венгрии посла, явившегося объявить о восшествии Сулеймана на престол, – ему отрезали нос и уши. Еще одна иллюстрация того, как относились к послам в Европе, – убийство французского посла Ринкона, подстроенное Карлом V, и убийство посланного в Порту испанца Мартинеса, инспирированное Фердинандом.

Как правило, Ибрагим начинал аудиенцию с того, чтобы запугать посла, и он часто позволял себе сарказм и презрительные насмешки. В присутствии послов Фердинанда в 1532 году он ругал Фердинанда и «его фокусы» и насмехался над его вероломством. «Как может человек называться королем, если он не держит слова?» – говорил Ибрагим. Ламбергу и Юришицу (1530) он говорил о ссорах между христианскими правителями и упрекал присутствовавших в том, как обошелся Карл с папой и Франциском I, заявляя, что турки никогда бы не поступили «так бесчеловечно», а после этого завел долгий разговор, «полный насмешек и сарказма».

Ибрагим был невероятно любознательным. Казалось, он видел в иностранном посольстве шанс узнать всевозможную информацию. Иногда он спрашивал о таких практических вещах, как укрепление крепостей, иногда задавал такие тривиальные вопросы, как, например, сколько лет правителям и как произносятся их имена. Однажды он заметил, что человек, который не старается узнать все, ни на что не годен. Несколько раз он хвалился тем, что в Турции известно обо всем, что происходит в Европе.

Как мы уже видели, обычно он вел себя резко и бесцеремонно, но мог быть весьма обходителен, когда хотел угодить, как, например, когда принимал посольство от «доброго друга» Франциска I и венгерское посольство 1534 года. Он неизменно был хвастлив; в первые годы хвастался султаном, его силой и богатствами, потом хвалился самим собой.

Одним из важнейших дошедших до нас документов, которые дают представление об Ибрагиме, был отчет о мирном посольстве 1533 года, который составил на латыни Иероним фон Цара в сентябре для Фердинанда. Он, как никогда, ярко изображает Ибрагима и показывает некоторые черты его характера, которые все более усугублялись с тех пор, как он приобрел огромную власть, – честолюбие и непомерную гордость.

Ибрагим, в роскошном платье, принял послов на первой аудиенции, даже не вставая. Он взял привезенные ему драгоценные дары и назначил дату для переговоров. В назначенный день послам разрешили поцеловать край одежды великого визиря, и они приветствовали его как брата их господина Фердинанда и королевы Марии Венгерской. Прежде Ибрагим никогда не признавал власти Фердинанда и всегда, к удивлению послов, говорил о нем, не называя королем. В этой же беседе и на протяжении всех переговоров Ибрагим называл Фердинанда своим братом и сыном Сулеймана. Это было не просто личное тщеславие; тем предлогом, что у отца и сына общие интересы, он прикрыл узурпацию Венгрии султаном, а называя Фердинанда братом, Ибрагим завуалированно унизил его тем, что поставил на одну доску с визирем[11]. Однако, произнося перед послами длинную речь, Ибрагим-паша не скрывал своей спеси. Процитируем: «Я, и никто другой, правлю этой обширной империей. Если я велю делать, это делается; вся власть, все посты, все правительство в моих руках. То, что я пожелаю дать, отдается и уже не может быть взято назад; то, чего я не даю, никто не даст. Если великий султан захочет дать или даст что-нибудь вопреки моему желанию, это не будет исполнено. Все в моих руках, мир, война и богатство. Я говорю это не просто так, а чтобы побудить вас говорить свободно».

Когда ему показали письма императора Карла, он проверил печати и заметил: «У моего повелителя две печати, одна из них всегда при нем, а вторая доверена мне, ибо он желает, чтобы между ним и мной не было никакого различия; и если ему шьют одеяние, то он велит сшить такое же для меня; он не позволяет мне тратить на строительство; этот зал построил он».

Кажется, Ибрагим потерял голову к тому времени, когда принимал свое последнее посольство, и произнес то, что было опасно произносить любому подданному деспота на Востоке, даже самому безумному. То ли он говорил из чистого безумия, которое боги насылают на того, кого хотят погубить, то ли он всерьез хотел открыто и явно присвоить себе власть, которой владел по факту, сказать невозможно. По всей видимости, даже будучи великим визирем Турции, Ибрагим никогда не забывал, что он грек. Годами он не замечал этого и вел себя как турок и правоверный мусульманин, но когда в своем высоком положении почувствовал себя увереннее, то забыл об осторожности и разговорил с этими послами христиан с присущей грекам гордостью и тщеславием. Спросим себя, существовал ли хоть один грек, начиная с падения Византии и заканчивая нашим временем, который в глубине души не чувствовал бы, что его народ превосходит завоевавших его мусульман и что ему подобает править Восточной империей. Именно это чувство стало причиной некоторых самых запутанных осложнений в ситуации с младотурками 1911 года. Естественно, турки всегда категорически отвергали такое мнение; поэтому Ибрагим подвергал серьезной опасности расположение к нему османского султана, когда вспоминал, что он по рождению грек и христианин.

Многие при дворе немедленно воспользовались его промахом. Придворных уже давно шокировало, с какой вольностью паша обращается с султаном, и ходили слухи, что Ибрагим околдовал Сулеймана. В том же разговоре с послами он притчей показал свои отношения с повелителем: «Самого свирепого зверя, льва, нужно побеждать не силой, а умом; едой, которую дает ему хозяин, и влиянием привычки. Его смотритель всегда должен носить при себе палку для устрашения и быть единственным, кто его кормит. Лев – это правитель. Император Карл – лев. Я, Ибрагим-паша, управляю своим хозяином, султаном Турции, палкой правды и справедливости. Посол Карла тоже должен управлять им таким же образом».

После притчи он продолжил разглагольствовать о своей власти: «Могущественный султан турок дал мне, Ибрагиму, всю власть и полномочия. Я один делаю все. Я выше всех пашей. Я могу сделать конюха пашой. Я даю королевства и провинции кому пожелаю, не спрашивая даже своего господина. Если он отдает приказ, а я не одобряю, приказ не выполняется; но, если я приказываю, а он не одобряет, приказ выполняется все равно. В моих руках вести войну или заключать мир, я могу раздать все богатства. Царство, земля, сокровища моего господина – все доверено мне».

Еще он хвастал своими прошлыми свершениями, говоря о себе так, будто он победил Венгрию, принял послов и заключил мир. Если Сулейман и знал об этих похвальбах, он ни единым знаком не показал недовольства, но продолжал относиться к Ибрагиму с тем же доверием, что и раньше, но придворные решили использовать это в подходящий момент.

Иностранные правители и послы не сомневались в важности и влиянии Ибрагима. Во всех инструкциях послам Фердинанд велит им сначала встретиться с Ибрагимом, ему же писала и королева-регентша Франции, когда обращалась к султану. В собраниях Гевая и Шарьера есть письма от Фердинанда и Франциска к Ибрагиму. Венецианские бальи вели все свои дела с Ибрагимом и посылали на родину много отчетов о его власти в государстве и влиянии на султана. Послы привозили ему ценные подарки, которые он принимал без колебаний. Он любил получать драгоценности. Когда-то на пальце Франциска I красовался знаменитый рубин, который первый французский посол отправил в Порту (сам посол был убит в Боснии) и который каким-то образом оказался у Ибрагима, когда пашу Боснии вызвали в Константинополь отчитаться по поводу убийства.

Но хотя Ибрагим принимал дары и даже гневался, если их ему не предлагали, он неизменно отвергал попытки его подкупить. Фердинанд поручал трем своим миссиям предложить ежегодные выплаты Сулейману (иными словами, дань, но под другим названием, не таким оскорбительным для Фердинанда) и такие же ежегодные выплаты великому визирю. Когда Юришиц и Ламберг предложили Ибрагиму от пяти до шести тысяч венгерских дукатов в год за его помощь в заключении мира, он отверг их с таким негодованием, что послы извинились и взяли предложение назад. Ибрагим сказал, что прошлые послы Хоборданаш и Вейксельбергер предлагали ему сто тысяч флоринов за протекцию, но он сказал тогда и повторит сейчас, что никакие дары не заставят его действовать против интересов своего господина и что он скорее попытается завоевать весь мир, чем посоветует султану вернуть завоеванную территорию.

Процитированного выше пассажа будет достаточно, чтобы опровергнуть утверждение тогдашних европейских историков, будто бы Ибрагим-паша снял осаду Вены, потому что послы подкупили его золотом. Сулейман дал ему все, о чем он мог мечтать, гораздо больше, чем мог ему дать какой бы то ни было европейский монарх. Ибрагим скопил огромное богатство, но нет никаких фактов, которые позволяли бы предположить, что его верность Сулейману можно было купить за деньги, и в то время как турецкие историки часто говорят о жадности его преемника Рустема-паши, они никогда не приписывают этого качества Ибрагиму. Если Ибрагим и продавался, его цена была слишком высока для Фердинанда.

Из вышесказанного очевидно, что дипломатические приемы Ибрагима не отличались деликатностью, но это было и не нужно. Поскольку дипломатия Порты обычно бывала либо вступлением, либо заключением военной кампании, неудивительно, что, как правило, она достигала своей цели. Так как благосклонности Порты добивались Франция, Венеция, Польша, Россия, Венгрия и Австрия, Ибрагиму не нужны были дипломатические тонкости, чтобы разговаривать с их послами. Он держал в руках все козыри, и ему не обязательно было быть искусным дипломатом, чтобы вести удачную игру. Он мог грубить и хвастать сколько угодно, и послы все равно умоляли бы его приложить влияние, чтобы договориться о мире. Они оба, Сулейман и Ибрагим, весьма надменно относились к Фердинанду и Карлу V и тем не менее одерживали полный успех; Франция, с другой стороны, вела тонкую игру и очень многого добилась от Порты. Такое впечатление, что успех турецкой дипломатии лежал не в ее методах, а в общем плане и ведущих принципах. Тогда перед нами встает вопрос, каковы же были цели и успехи турецкой дипломатии между 1525 и 1540 годами.

У Сулеймана было две цели: во-первых, расширить военное влияние в Европе, и, во-вторых, помочь Франциску I в борьбе против Габсбургов. И в том и в другом он добился успеха. Его империя существенно увеличилась за время его правления, как и ее влияние, тогда как сила соперничающего дома Габсбургов неуклонно слабела и сужалась. Однако то, что сделало этот период эпохой европейской политической истории, это не территориальное расширение Турции, не признание ее мощи Европой, а то, что Турция впервые вышла на европейскую арену, если воспользоваться современным термином, и что на Турцию стали смотреть не просто как на иноверцев и врагов христианства, а как на политических союзников или противников и возможный фактор в европейской политике. В конце правления Селима Мрачного Турция, хотя и одержала военные победы, все еще была в Европе инородным телом. Но настала пора, когда ей пришлось вмешаться в дела северных наций, и Сулейман, отличавшийся необычной терпимостью к Западу, с большими замыслами о судьбах Турции и при помощи своего великого визиря-христианина оказался готов к этому, и за время его правления все королевские дворы континента почувствовали его присутствие и все европейские правительства были вынуждены с ним считаться. Но вследствие этого Турция уже никогда после не была свободна от европейского влияния. Тонкий клин французского вмешательства впервые вбил ла Форе в договоре 1535 года, и сегодня консервативные турки видят в «капитуляции» Сулеймана начало бесконечных бед для Турции, тогда как Франция до сих пор радуется успехам проницательного и дальновидного Франциска I. В течение четырех веков Франция оставалась самым весомым иностранным игроком в Порте. Более широкий смысл, по выражению лорда Стратфорда де Редклиффа, лежит во «внекораническом» характере уступок, сделанных при Сулеймане, введении «внекоранического» права как во внутренних, так и внешних делах, помимо принципов и законов шариата. Турция начала осознавать, что современному государству недостаточно одного коранического права.

Насколько Ибрагим-паша повлиял на политику Сулеймана в этой области? Безусловно, он держал все в своих руках, но он ли был вдохновителем плана? Вероятно, нет. Сулейман хорошо знал, чего хотел, и он проводил ту же политику с тем же успехом и после смерти Ибрагима. Современники Ибрагима считали его головой и движущей силой турецкой дипломатии, и последующие историки относят политическую эволюцию исключительно на его счет. Однако точка зрения Целлера, что роли Ибрагима-паши, возможно, придают слишком большую важность, представляется более убедительной. Тем не менее Целлер во вступлении к «Французской дипломатии» отдает Ибрагиму ровно ту честь, которой он заслуживает, если мы правильно оценили труды великого визиря. Целлер говорит: «Сулейман был не менее просвещенным, чем Франциск, он, как и Франциск, понимал, в чем его интересы, и был отчасти свободен от предрассудков своего народа… В то же время у нас нет сомнений, что великий визирь, о чьих талантах и учености свидетельствуют все послы, сыграл свою роль в том, что ум его господина начал воспринимать инородные идеи, что он вошел в европейскую политику и увидел опасность растущей власти Карла V и собственные интересы, ради которых он должен был поддержать Францию». В необычайной свободе мыслей и не скованности предрассудками, которые Сулейман выказал в сношениях с Европой, мы видим влияние его умного фаворита.

Так эти двое вместе, Сулейман и Ибрагим, или Ибрагим и Сулейман, как часто говорил о них Фердинанд, отправили Османскую империю с одинокой дороги независимости и полуварварства в запутанные тупики и шумные улицы европейской политики.

Глава 4

Ибрагим-полководец

Правление Сулеймана проходило в постоянных войнах и, главным образом, завоеваниях. Двумя его заклятыми врагами были гяуры венгры и еретики персы. Его первая большая кампания была направлена против Белграда, который он и взял в 1521 году. За этой победой быстро последовала успешная осада Родоса в 1522 году. В обеих кампаниях Ибрагим, по всей видимости, не принимал участия, хотя, будучи фаворитом Сулеймана, сопровождал его на Родос. Но уже в первой венгерской кампании великий визирь Ибрагим был вторым человеком в командовании войсками, а возглавил поход сам султан.

Д’Оссон рассказывает о том, что в Турции обычно предшествовало войне. Он говорит, что Порта всегда находила юридический повод для войны, и шейх-уль-ислам на Большом совете оглашал соответствующую фетву, после чего шейхи главных мечетей собирались в зале дивана и слушали главу из Корана, посвященную военным походам. Первым делом после объявления войны происходил арест посла той страны, на которую предполагалось напасть, и того помещали в замок Едикуле (Семь башен). На следующий день оглашали манифест и рассылали его всем иностранным посланникам, после чего султан издавал хатти-шериф (указ, имеющий силу закона), по которому великий визирь назначался главнокомандующим. Вместе с назначением на великолепной церемонии он получал богато убранного скакуна и драгоценную саблю. Обычно войну объявляли осенью, зима уходила на подготовку, и кампания начиналась весной. В день и час, назначенный придворным астрологом, знамя империи поднимали во дворце великого визиря или султана, а имамы возглашали благословения и молитвы. Через сорок дней с новыми церемониями разбивали первый лагерь.

Великолепием турецких шатров, вооружения и платья восторгались все очевидцы. В турецком лагере царило оживление, его наполняли муллы, дервиши, авантюристы и рекруты, солдаты нерегулярных войск, слуги, шатры и багаж, а на обратном пути прибавлялись рабы и трофеи.

Турецкая армия в то время была лучшей в Европе и по количеству, и по дисциплине. Турки были воинственным народом, который силой оружия упорно отвоевывал себе место и наращивал мощь с тех самых пор, когда полководец Осман вмешался в конфликт сельджуков, и до тех, когда армии Сулеймана повергали в ужас Европу и несколько сотен шатров Османа превратились в обширную и могущественную Османскую империю. Армия росла и развивалась в зависимости от потребностей государства, ибо, как говорилось выше, армия и была государством. Как сказал Уркхарт: «Военные силы включают в себя все государство. Армия была сословиями царства, армия имела собственный суд, и ее действия на поле боя никогда не зависели от капризов двора или правительства».

Уркхарт делит турецкую армию на три главные категории:

1. Постоянные войска: янычары, наемная кавалерия и полки сипахов с крупной артиллерией и т. д.

2. Войска феодальных ленов.

3. Войска провинций (эялет аскери).

По его подсчетам, количество войск в конце XVI века было следующее:

Постоянные войска:

Янычары ..................... 50 000

Сипахи ..................... 250 000

Артиллерия, оружейники и т. п. . .................... 50 000

Гвардия, помимо набранных из янычар и сипахов, военный призыв:

Акынджи ..................... 40 000

Айябы ...................... 100 000

Эялет аскери (кавалерия) ...... 40 000

Мири аскери (пехота) ........ 100 000

Имеет смысл объяснить кое-какие из этих терминов. Войска ленов и провинций набирались из тех, кто был военнообязанным в силу феодальной собственности на тимары, то есть военные лены. Знаменитый корпус сипахов набирали из тимаров, при этом предпочитали сыновей сипахов, они должны были следовать за знаменем самого султана. Акынджи – легкая конница, наводившая ужас на немцев и венгров. Айябы – пехота, что-то вроде пеших казаков, как акынджи были чем-то вроде конных казаков, они не получали платы, как янычары, и не владели тимарами, как сипахи. Ядро армии составляли прославленные войска янычар, самых привилегированных, самых грозных, самых действенных воинов. Их набирали из детей, взятых в качестве «дани крови» у подвластных христианских государств, по тысяче в год, и обращенных в ислам. Из казны платили только янычарам, артиллерии и гвардии. У турецких завоевателей война платила сама за себя, так как они жили за счет побежденной страны и привозили домой огромную добычу. В конце своего подробного обзора Уркхарт проводит интересное различие между янычарскими и турецкими принципами. Он утверждает, что у первых это «насилие, коррупция и ослабление военной силы, истощение казны, сопротивление всяким переменам, в том числе и выгодным». Турецкие принципы, по его словам, совершенно иные, более тонкие.

У турок была весьма внушительная артиллерия. Именно при помощи артиллерии и мин они взяли Белград и Родос. Постоянного военного флота империя не имела. Она могла располагать некоторым количеством пиратов и каперов, которые на службе у султана выиграли несколько весьма важных морских сражений, но они не относились к регулярным турецким силам.

Турки придерживались постоянного боевого строя. Войска азиатских провинций формировали правый фланг, а европейских – левый, центр состоял из регулярной кавалерии и пехоты, впереди располагались янычары. В Европе местный контингент занимал правый фланг. Так профессиональные и дисциплинированные пехотные и конные войска сочетались с войсками нерегулярными: военнообязанными из ленов и провинций и рекрутами, набранными по призыву и завербованными. При помощи такой организации султан мог собрать одновременно три огромные армии в сердце Европы и Азии.

Довольно оригинальное описание дисциплины в турецкой армии 1585 года дает некий Уильям Уотермен в своей книге «Поведение наций», который считал, что скорость, храбрость и дисциплина турецких солдат легко объясняет их большие успехи в войне в течение двухсот лет, и утверждал, что они не знали мятежей и «беспорядков».

Очевидно, Уотермен говорит не о привилегированных янычарах, так как они весьма активно предавались мятежам и «беспорядкам». Они понимали, какой огромной силой обладает армия и что сам султан полностью в их руках. Эта часть армии, расквартированная в Константинополе в качестве султанской гвардии, могла потребовать смещения и казни любого ненавистного им сановника, и обычно эти требования удовлетворялись. На основании законов их предшественников и своих собственных они могли даже бросить в тюрьму самого султана, предать его смерти и посадить на трон его родственника. Если вся эта военная сила в Константинополе объединится под фетвой улемов, которая придаст вес закона их делу, то деспотичный султан отправится с трона в тюремную камеру, где его скоро постигнет загадочная и противозаконная смерть. Об этой силе свидетельствует длинный список смещенных султанов. Поэтому неудивительно, что Сулейман, наказав взбунтовавшихся янычар в 1525 году, решил немедленно использовать их в военной кампании.

В понедельник 23 апреля Сулейман отправился из Константинополя со стотысячным войском и 300 пушками. Его великий визирь выступил на неделю раньше в авангарде армии, в основном конницы. В Софии обе армии стали лагерем, причем шатер великого визиря, по словам очевидцев, был похож на «тюльпан в пурпурной вуали». Потом две армии разделились. Ибрагим-паша навел мост через Саву и наступал на Петроварадин, естественную крепость у подножия гряды Фрушка-Гора, которую защищала тысяча плохо экипированных солдат. Сулейман приказал Ибрагиму-паше взять Петроварадин, уверив его, что этого куска хватит на один зуб перед тем, как они будут завтракать в Вене. Затем султан пошел на Белград. Великий визирь начал готовиться к осаде, выставил штурмовые лестницы, 15 июля состоялся первый штурм и был отбит с потерями. На следующую ночь Ибрагим отправил войска на другой берег Дуная, и бой продолжался весь следующий день до вечера, на реке и на берегу, так как на Дунае была флотилия небольших судов. Во время второго штурма турки ворвались в нижний город, но снова были отбиты. Ибрагим, убедившись, что взять город будет не так просто, как он думал, приготовился к настоящей осаде. Через несколько дней боев в крепости было разрушено большое здание, и в нескольких местах крепостной стены образовались бреши. Тем не менее осажденные выдержали еще два штурма, сделали вылазку и нанесли туркам большие потери. В конце концов Ибрагим заложил мины под стенами крепости, и 23 июля, через двенадцать дней после первой атаки, раздался взрыв, за которым последовал штурм и тяжелый бой, и крепость была взята. Ее защитников осталось всего лишь девяносто человек. Потери турок также были тяжелыми.

Эта успешная осада, как и, несомненно, богатая награда от повелителя побудила Ибрагима-пашу осадить Илок на Дунае, который он взял за семь дней. Тогда султан объявил, что конечная цель похода – Буда. Турецкая армия наступала вдоль Дуная, опустошая по пути страну, и вышла на болотистую равнину Мохача. Здесь произошла битва, имевшая важнейшие политические следствия, как уже говорилось выше, так как в ходе ее была разгромлена венгерская армия, убит король Людовик, и Венгрия оказалась в руках Сулеймана. Это была короткая и кровопролитная битва, продолжавшаяся всего два часа. Печеви изображает живописные сцены перед битвой и говорит, что «священное войско» охватило большое воодушевление, а Кемаль-паша-заде особенно наслаждался «кровавым праздником». Султан вместе с великим визирем, который накануне вечером несколько раз посетил своего господина, составил план боя. На рассвете 29 августа 1526 года турецкая армия вышла из леса и предстала перед венграми. Впереди шла армия Румелии, янычары и артиллерия под командованием Ибрагима-паши. Дальше следовали 10 тысяч янычар и артиллерия из Анатолии под началом Бехрама-паши; за ним шел султан со своей личной гвардией, янычарами и всадниками.

К полудню султан занял высоту над городом и увидел выстроившегося перед ним врага. Первыми атаковали венгры, и не без успеха, поскольку сумели посеять смятение в турецких рядах. Но турки смогли собраться, и акынджи отразили атаку. Ибрагим неизменно был впереди, воодушевляя своих солдат и «сражаясь, как лев». «Проявляя бесстрашие, он вырвал из сердец своих героев стрелы страха смерти. Он вновь поднял их павший дух. Перед лицом самого страшного оружия он не моргнул и глазом». Король Людовик с тридцатью храбрыми приверженцами пробивался к султану в отчаянной попытке убить его, но только сам юный король[12] пал в ужасном сражении. Первый же залп артиллерии произвел смятение и испуг в рядах противника, особенно на левом фланге. Правый фланг венгров, окруженный со всех сторон, дрогнул, бежал и был перебит турками или утонул в болоте. Резня была страшная, так как пленных не брали. Битва стала для венгров такой трагедией, что до сего дня, если кого-то в Венгрии постигает несчастье, ему говорят: «Ничего, на Мохачском поле больше потеряли».

По всей видимости, артиллерия под командованием великого визиря перевернула ход сражения и позволила туркам одержать решительную победу. На следующий день Сулейман, сидя в алом павильоне на доставленном из Константинополя золотом троне, получал поздравления от своих визирей и бейлербеев и собственной рукой возложил эгретку из алмазов на го лову своего великого визиря. Мрачным контрастом этому великолепию служила пирамида из тысячи голов знатных венгров, сложенная перед султанским шатром. Мохач сожгли, и акынджи подвергли страну чудовищному разграблению, тогда как основная часть армии отправилась на Буду. Там Сулейману вынесли ключи от города, и кампания закончилась, не считая возвращения в Константинополь с резней и грабежом по пути.

Три весьма уважаемых авторитета приписывают честь успешной венгерской кампании великому визирю. Сам Ибрагим в речи перед послом фон Царой утверждает, что победил Венгрию; султан в победном послании к провинциям ставит успех в заслугу Ибрагиму; и шейх-уль-ислам Кемаль-паша-заде в своей эпической истории битвы при Мохаче осыпает похвалами великого визиря как военачальника. «Небеса не видели и не увидят битвы, – славословит он, – равной битве этого вождя поборников веры, Асафа мудрости, опытного военачальника, Арташира с сердцем льва. Я говорю об Ибрагиме-паше. Враг врагов священной войны, в один миг он отразил сонмище врагов веры».

Сулейман в своем послании приписывает Ибрагиму честь взятия Петроварадина и Илока. О Мохаче он говорит так: «Проклятый король [Людовик] с воинами погибели пал перед румелийской армией во главе с бейлербеем Румелии, нашим великим визирем, Ибрагимом-пашой (да прославит его Аллах во веки веков!). В этой битве герой показал всю свою доблесть». А первый раз в этом послании об Ибрагиме говорится такими словами: «Леопард силы и доблести, тигр в лесу отваги, герой, исполненный священного рвения, Рустем на поле победы, лев возвращения владений, драгоценная жемчужина океана всевластия, поборник веры, великий визирь, бейлербей Румелии, Ибрагим-паша». Понятно, что риторика султана была несколько цветистой, однако весьма примечательно, что Сулейман признает роль Ибрагима в победах, поскольку в своих победных письмах он обычно приписывает всю честь Аллаху и самому себе.

Следующим военным предприятием Ибрагима была венская кампания. Как раз перед этим походом Сулейман назначил великого визиря сераскиром.

Вот что говорит Печеви: «Однажды, идя из дивана к визирю Хане, великий господин и победитель призвал своих рабов и обратился к ним с красноречивыми словами роняющих жемчуг уст и дивными манерами и сказал так: «Ничто не мешает нам дотянуться руками одновременно до всех краев наших земель, но мы не можем лично вести все дела. Поэтому мы издали указ, чтобы сераскиру Ибрагиму-паше оказывали всецелое повиновение и почет».

Дальше Печеви приводит указ, который мы цитировали в главе 3, и затем описывает великолепные подарки, присланные Ибрагиму вместе с указом, и поздравления от всех улемов и визирей. По словам д’Оссона, церемония назначения Ибрагима сераскиром была необычайно великолепна и торжественна. Он рассказывает о шествиях по улицам и посещениях дворца и о том, что торжества продолжались и после того, как армия выступила в путь. Когда послы приходили поздравить Ибрагима и пожелать ему успеха, он всегда отвечал: «Находясь под Божьей защитой, под сенью священного знамени, под щитом величайшего и могущественнейшего из государей, я надеюсь одержать блестящие победы над врагами империи и вскоре вернуться с триумфом».

Знаменитой первой осаде Вены посвящены целые трактаты, поэтому здесь невозможно рассмотреть ее во всех подробностях. Рассказ о ней вынужденно будет кратким. 28 сентября 1529 года Ибрагим-паша подошел к Вене со своими румелийскими войсками, вскоре основной корпус армии во главе с султаном уже стоял лагерем ввиду города. Оборона Вены была слаба – всего лишь 16 тысяч человек и 72 пушки против 300-тысячной турецкой армии. Гарнизоном командовал Филипп Баварский. Фердинанд оставался в Линце, надеясь получить помощь от немецких принцев. Защитники города предприняли отчаянные усилия, чтобы укрепить его: разрушили дома, стоявшие слишком близко к стенам, сровняли с землей окраины, где мог укрыться враг, и возвели земляные укрепления и новые стены, где необходимо. Чтобы избавить стариков, женщин и детей от ужасов осады, их отправили прочь из города. Сулейман полагал, что взять эту цитадель будет просто, и предложил гарнизону сдаться, а если они откажутся, то послезавтра он будет завтракать в Вене и не пощадит никого. Но наступило послезавтра и многие другие дни, а турки все делали подкопы под башни и стены и закладывали мины. Из-за сильных дождей им пришлось оставить позади осадные орудия, и у них остались только полевые пушки и мушкеты. Осажденные отвечали на мины контрминами и сорвали все турецкие планы. Штурмовые отряды турок встречали вылазки осажденных, и завтрак Сулеймана, как презрительно сказали ему венцы, успел остыть. Неустрашимые австрийцы заделали бреши, проделанные в стенах 9 и 11 октября, и продолжали вести оборону, и 14 октября, после беспримерной попытки штурмовать город и равно беспримерного, но более успешного сопротивления, султан был вынужден снять осаду. Это было первое поражение Сулеймана, и ему было трудно с ним смириться, но наступала зима, провизии не хватало на такую долгую кампанию, армия утратила боевой дух, а кроме того, стало известно, что со всех сторон к осажденному городу шли подкрепления. 14 октября был отдан сигнал к отступлению. Турецкая армия понесла огромные потери, тогда как потери венцев были гораздо меньше.

Ибрагим-паша командовал военными действиями во время осады и часто отправлялся осматривать укрепления в цветном тюрбане вместо обычного бело-золотого. Плененный турками граф Христофор фон Цедлиц сказал: «В этом походе главным был Ибрагим-паша, который на этой войне распоряжался и руководил всем». Во время осады, как и во всех кампаниях, военачальники часто старались щедрыми подарками поддержать храбрость солдат. Великого визиря окружали мешки с золотом, которое он раздавал пригоршнями, когда ему приносили голову врага или брали в плен важного человека. Когда золота было недостаточно, чтобы поднять упавший дух солдат во время затянувшейся осады, офицеры с великим визирем во главе заставляли их идти вперед ударами палок, хлыстов и сабель. 12 октября Ибрагим собрал беев Румелии, откровенно рассказал о недовольстве и голоде среди солдат и убеждал предпринять еще одну попытку штурма, обещав, что независимо от его успеха или неудачи после штурма протрубят отступление. Как уже говорилось, штурм состоялся и потерпел провал, осада была снята, и армия отступила. Когда Сулейман покинул Вену, великий визирь оставался некоторое время с конницей недалеко от города, отчасти для прикрытия отступления, отчасти чтобы собрать акынджи, которые разбрелись грабить страну. Также он получил предложение обменять пленных, на что ответил так:

«Ибрагим-паша, милостью Божьей первый визирь, секретарь и главный советник прославленного, великого и непобедимого императора, султана Сулеймана, глава и министр всех его владений, его рабов и санджаков, генералиссимус его армий:

Высокородные, благородные начальники и командиры, получив ваше послание, доставленное вашим гонцом, мы рассмотрели его содержание. Знайте, что мы пришли не затем, чтобы взять ваш город, но только за вашим эрцгерцогом Фердинандом, которого, однако, мы не нашли и потому прождали столько дней, но он так и не объявился. Кроме того, вчера мы освободили трех ваших пленников, на что вам подобает сделать то же с теми, кто находится в ваших руках, какое желание мы выразили вашему гонцу, дабы он объяснил вам на словах. Поэтому вы можете прислать сюда одного из ваших людей, чтобы найти соотечественников, и не тревожьтесь о нашей доброй воле, ибо то, что случилось с людьми из Пешта, не наша вина, а их собственная».

В этом письме Ибрагим подтверждает официальное заявление Сулеймана, а именно что турки желали не взять Вену, а только встретиться с Фердинандом. В полутора километрах от лагеря султан остановился и принял поздравления, как если бы он победил, и раздал награды, причем великий визирь получил четыре драгоценных плаща и пять кошелей (каждый с пятьюстами пиастров).

Следующей крепостью, которую предстояло осадить Ибрагиму-паше, был Кёсег в 1532 году. Это был решающий момент пятой венгерской кампании Сулеймана. Сначала султан без своего визиря занял около тридцати мелких крепостей и затем вместе с фаворитом приступил к большой осаде. Небольшую крепость Кёсег блестяще оборонял Николас Юришиц, который прежде уже встречался с Ибрагимом, будучи послом в Порте.

9 августа великий визирь стал лагерем перед Кёсегом, а три дня спустя прибыл Сулейман. Во время осады применялось много маленьких пушек, самая большая из них стреляла ядрами размером с гусиное яйцо и тем не менее весьма эффективно разрушала укрепления. Помимо непрерывных атак, турки вели подкопы, но прошло двенадцать дней, прежде чем Ибрагим предложил упрямому Юришицу сдаться. Тогда потребовалось произвести еще один штурм, который сначала чуть не провалился из-за одного любопытного эпизода. Находившиеся в городе старики, женщины и дети увидели знамена янычар на стенах и так пронзительно закричали от ужаса и горя, что нападающих охватила паника, как будто им угрожало что-то сверхъестественное, и они бежали. Однако они вернулись с такой яростью, что проделали брешь в стенах, и отважный Юришиц, раненый и беспомощный, был вынужден согласиться на условия Ибрагима. Он воспользовался тем, что узнал характер великого визиря во время посольства в Порте, сыграл на его тщеславии и добился весьма неплохих условий. Кёсег не разграбили, он лишь официально капитулировал, и десяти янычарам позволили на час остаться в городе, чтобы поднять турецкий флаг. «Всемогущий Господь избавил меня и народ от рук тирана, чего я не заслужил и всей моей жизнью», – писал Юришиц в отчете Фердинанду.

Задержка и фактическое поражение в Кёсеге вместе с разгромом другой турецкой армии, которая должна была войти в Австрию через перевал Земмеринг, оказались спасением для Вены. Сулейман объявил, что и не собирался нападать на Вену в эту кампанию; однако его тщательная подготовка и контрподготовка Карла V и Германии предполагала более амбициозную кампанию, чем та, которая в итоге получилась. Как бы то ни было, Сулейман решил уйти, и сразу же после осады Граца, который хорошо оборонялся, он отказался от дальнейших планов и вернулся в Порту.

Заключив мир с Фердинандом в 1533 году, султан временно прекратил действия на северной границе и обратил внимание на два других направления, а именно на усиление военно-морской мощи и покорение Персии. Романические истории о подвигах великого флотоводца Хайр-ад-Дина Барбароссы не относятся к нашей теме, но персидская кампания будет нашей следующей целью.

Со времени воцарения Сулеймана Порта находилась в натянутых отношениях с шахом Персии. Единственная причина, по чему это не привело к открытой войне, состояла в том, что Сулейман больше интересовался венгерскими делами. Но на границах постоянно происходили стычки. Когда шах Тахмасп стал преемником своего отца Исмаила, он не торопился склониться перед турецким самодержцем и потому отмахнулся от заносчивого письма Сулеймана с угрозами. Казалось, наконец настал благоприятный момент привести эти угрозы в исполнение. Предлогом послужило то, что хан Битлиса изменил османам и перешел на сторону персидского шаха, в то время как персы были в ярости из-за того, что персидский правитель Азербайджана и Багдада перешел к туркам и принес им ключи от Багдада. Правителя убили, и персы снова взяли Багдад, и тогда Сулейман решил немедленно начать войну.

Ибрагима, снова назначенного сераскиром, султан отправил в Персию вернуть Битлис и Багдад. Он с армией дошел до Конии, где ему принесли голову Шереф-бея, после чего он отправился в Алеппо, чтобы остановиться на зиму. Зимой в свободное время он взял несколько соседних крепостей. Затем он планировал идти на Багдад, но дефтердар Искендер Челеби, который тоже участвовал в походе, убеждал немедленно наступать на Тебриз, недавно оставленный шахом, говоря, что падение Тебриза гарантирует взятие Багдада. Ибрагим согласился с предложением Искендера и подошел к Тебризу 13 июля 1534 года. Покорив по пути множество крепостей, он с триумфом вошел в персидскую столицу. Чтобы не предавать ее ужасам турецкой оккупации, он назначил в Тебризе судью и оставил сильную охрану, проявив этим необычайное самообладание для турецкого завоевателя. В тот раз он потерял одну из своих армий в теснине Кисельджедаг, но в остальном одерживал лишь победы.

27 сентября Сулейман присоединился к великому визирю в Ауджане и сразу же наградил его и других бейлербеев за успехи. Объединенные армии продолжили поход к Хамадану. Осенняя погода очень затруднила переход через горы. Многие вьючные животные умерли, артиллерия застревала на плохих дорогах. В таком тяжелом положении армию атаковал противник, и турки потеряли много людей и припасов.

Наконец армия достигла Багдада. Правитель прислал гонца с известием, что он сдается, и потом, чтобы наверняка остаться целым и невредимым, бежал. Великий визирь сразу же занял город, закрыл ворота, чтобы предотвратить разграбление, и послал ключи от города Сулейману, который еще не подошел. Багдад был ключевым пунктом Персидской империи и имел величайшее военное значение. Армия пробыла там четыре месяца, пока султан готовил новые завоевания. 2 апреля 1535 года турецкая армия отправилась назад в столицу, за три месяца дошла до Тебриза и оттуда через шесть месяцев вернулась в Стамбул.

В этой кампании Ибрагим сражался мало и мало применял артиллерию и мины, в чем был так силен. Успехом кампания была обязана ужасу, который внушала турецкая армия, и терпению, с которым она совершала свои грозные походы, равные прославленным походам античных полководцев. Фердинанд написал Ибрагиму и поздравил его с успехом.

Это была последняя кампания Ибрагима. Его жизненный путь оборвался в этой точке. Во время персидской экспедиции с великим визирем кое-что произошло, но это относится не к теме его полководческих талантов, а к следующей главе, где мы будем говорить о его крахе.

Во всех кампаниях Ибрагим-паша показал себя одаренным и, как правило, успешным военачальником. Из всех битв и осад он потерпел поражение только в Вене и в Кёсеге, хотя номинально победил. Он блестяще руководил атакой, особенно артиллерией, как показывает битва при Мохаче. Он превосходно разбирался в минах, подкопах и осадах, даже если ему не удалось покорить Вену. Он сохранял силу в дальних походах, как свидетельствует персидская экспедиция. Как правило, он уверенно держал в руках своих солдат, хотя в Вене ему не удалось воодушевить их на большие свершения. Сам он был смел и бесстрашен и лично вел войска, невзирая ни на какие опасности. Кажется, он был менее жесток, чем турецкие завоеватели, хотя его войска и совершали ужасные зверства. Он, по заведенному обычаю, позволял грабить страну, что делало войну такой привлекательной для турецкого солдата. Он ценил доблесть даже во врагах, как показывает случай с Цедлицем, взятым в плен и потом освобожденным. Честь за победы этого периода нужно разделить между султаном Сулейманом и его великим визирем, который смог довести до удачного завершения все планы Сулеймана, как военные, так и дипломатические.

Глава 5

Крах Ибрагима

5 марта 1536 года Ибрагим-паша отправился в султанский дворец в Стамбуле, чтобы отобедать с султаном и провести ночь в его покоях, по давнишнему обыкновению. Утром нашли его мертвое тело, отметины на котором показывали, что его задушили в ходе яростной борьбы. Лошадь с черной упряжью привезла обесчещенный труп домой, и он был немедленно похоронен в монастыре дервишей в Галате, и даже надгробие не отмечало место его последнего пристанища. Все его огромное состояние перешло в руки султана, и об Ибрагиме-паше, могущественном великом визире, прекратили говорить и думать, как если бы он не правил империей тринадцать лет.

Чем вызвано это внезапное охлаждение Сулеймана к бывшему фавориту? Разумеется, у Ибрагима было множество врагов, и самыми влиятельными среди них были дефтердар Искендер Челеби и Роксолана, любимая жена Сулеймана. Кажется, они вдвоем годами трудились над тем, чтобы настроить Сулеймана против великого визиря, но очень долго без успеха. В чем же они могли обвинить его?

Ибрагим, как мы помним, был по рождению христианином и, по всей вероятности, лишь формально принял ислам, а не по убеждению. На протяжении его жизни в нем то и дело проявлялись христианские склонности и каждый раз вредили его репутации. Например, как в случае с еретиком Кабизом, в излишней снисходительности к которому обвиняли Ибрагима. Еще одной иллюстрацией того, что он не разделял мусульманских предрассудков, был случай, когда он привез домой три статуи из королевского дворца в Буде и установил их на Ипподроме. Это противоречило исламскому запрету на изображение чего бы то ни было на небе вверху, на земле внизу и в воде ниже земли. Хотя отличавшийся терпимостью султан поддержал Ибрагима, окружающие с ужасом возроптали. Ибрагима называли идолопоклонником, и поэт Фигам Челеби сочинил против него сатирическую эпиграмму, которую так и не забыли. Она гласила:

Два Ибрагима пришли в мир;

Один разрушил идолов, другой их установил[13].

Дерзкий поэт поплатился за свое остроумие жизнью, но эпиграмма ушла в народ. По мере роста его могущества Иб рагим все больше терял осторожность в религиозных вопросах. Современник писал: «Своевольный паша в начале своего восхождения во всех отношениях соблюдал священный закон, а также обыкновенно советовался с мудрецами во всех своих делах; и его вера в ислам была так крепка, что, если кто-нибудь приносил ему Коран, он вежливо поднимался на ноги, целовал его, прикладывал ко лбу и держал не ниже груди. Но позднее, когда он отправился сераскиром в Багдад и стал якшаться с бесстыдниками и глупцами, его характер изменился так, что он ценил жизнь невинного человека не выше пыли, и, если кто-то приносил ему в дар Коран или прекрасно написанную рукопись, то, видя его приближение, Ибрагим приходил в гнев и отвергал подарок, говоря: «Зачем ты несешь это мне? У меня без счета хороших книг», а иногда он поносил этого человека».

Венецианцы, по-видимому, считали, что Ибрагим к ним благоволит, и в нужде христиане империи обращались к нему за помощью, и иногда он избавлял их от заключения и смерти. Его родители так и оставались христианами. Сомнительно, что все это могло бы сыграть против великого визиря; но с его стороны было очень неразумно проявлять вышеописанное неуважение к чувствам мусульман, которое дало бы его врагам предлог очернить его, хотя маловероятно, что это само по себе сильно повлияло бы на доверие к нему султана, правителя, известного терпимостью к другим религиям. Но Ибрагим позволил себе другой опрометчивый поступок, гораздо более опасный.

Рассматривая жизненный путь Ибрагима, мы видели, как он постепенно приобрел огромную власть и с каким удивлением европейские послы выслушивали речи Ибрагима о его положении в государстве. Он фактически управлял Османской империей, но забыл об одном важном обстоятельстве: он полностью находился в руках султана, который мог по собственному капризу отправить его в опалу или казнить: визирь был всего лишь тенью «тени Бога» на земле[14].

Во время персидского похода он допустил серьезную ошибку: принял титул сера скира-султана. Хотя, как говорит фон Хаммер, мелкие курдские князьки страны, в которой тогда находился Ибрагим, именовали себя «султанами», в Константинополе был только один султан, и присваивать его титул означало навлечь на себя обвинения в противозаконных притязаниях. Тем более что Ахмед-паша назвал себя султаном, когда поднял мятеж в Египте, и такой поступок наверняка был прочно связан с изменой в уме Сулеймана. Множество придворных готовы были именно так представить перед султаном поступок Ибрагима. На такое обвинение Сулейман едва ли закрыл бы глаза, даже если бы не сразу в него поверил.

Непосредственной причиной гибели Ибрагима стал его конфликт с Искендером Челеби. Между ними много лет назад сложились отношения взаимной неприязни. Когда Ибрагима отправили в Египет, с ним был и Искендер. Богатство и могущество Ибрагима были источником зависти для дефтердара, тогда как великий визирь недолюбливал его как человека. Во время персидского похода тлеющая ненависть прорвалась открытым пламенем. Когда Ибрагим собрался взять титул сераскира-султана, дефтердар попытался отговорить его и этим вызвал гнев Ибрагима. Кроме того, и дефтердар, и великий визирь напоказ щеголяли своим богатством и старались посылать в армию больше солдат в более богатой экипировке, чем другой, и оба считали друг друга скупыми. Дело дошло до взаимных оскорблений. В конце концов Ибрагим обвинил дефтердара в том, что тот взял деньги из султанской казны, и привел свидетелей, давших показания против него. Вероятно, свидетели были подкуплены Ибрагимом. Так вражда превратилась в смертельную войну. Ибрагим, безусловно, понимал, что если Искендер уцелеет, то погибнет он сам. Поэтому он добился того, чтобы казначея постигло бесчестье и казнь, но этим не гарантировал собственной безопасности. Искендера Челеби обвинили в интригах против султана и в растрате государственных средств и повесили в Багдаде. По дороге к виселице он сделал последний выстрел в своего убийцу. Челеби попросил перо и бумагу и написал показание о том, что не только он виновен в заговоре с персами, но и сам Ибрагим, и что визирь, соблазненный персидским золотом, задумал устроить покушение на Сулеймана. Как бы мы ни сомневались в честности этого заявления Искендера, которое должно было привести его врага к погибели, турецкий султан вряд ли стал бы сомневаться, так как у турок слова умирающего или ведомого на казнь на суде перевешивали показания сорока обычных свидетелей[15].

Находчивый совет «ученого человека» о том, как одновременно нарушить и не нарушить клятву, кажется правдоподобным, так как вполне соответствует турецким обыкновениям, но Бодье не ссылается ни на какие источники, и я не нашла ни одного упоминания об этом ни в одном другом документе.

Как рассказывают турецкие летописцы, Сулейман еще больше убедился в виновности великого визиря после видения, в котором ему явился казненный дефтердар в ореоле ангельского света. Он упрекнул Сулеймана, что тот слишком отдался во власть визиря, и потом набросился на султана, как бы желая его задушить. Сулейман, сразу же убедившись в виновности Ибрагима и в угрозе, которую тот представлял для его власти, предпринял тайные шаги, ничего не сказав визирю. Он не стал открыто предъявлять обвинения фавориту и не дал ему шанса оправдаться, а быстро избавился от него. Как сказал Ламартин: «Жизнь Ибрагима закончилась без превратностей и, возможно, без иных преступлений, кроме величия». Блестящая тринадцатилетняя карьера, даже если она окончилась внезапным бесчестьем и смертью, – такой судьбе могут позавидовать многие. Скоропостижная гибель Ибрагима имеет не одну параллель в турецкой истории, полной сенсационных взлетов и падений. Даже в течение только его жизни мы видели пример Ахмеда-паши в Египте и Искендера Челеби, которые вознеслись на большую высоту, откуда быстро рухнули к позору и смерти. Именно такая почти безграничная возможность возвышения в сочетании с постоянным риском краха, делала притягательной жизнь турецкого государственного деятеля. Едва ли могла найтись слишком высокая преграда, которая помешала бы человеку достичь величия. С другой стороны, никто не мог быть уверенным, что в один день не лишится власти, богатства и титулов из-за минутного каприза государя, который мог резко положить всему конец. Даже сам султан мог внезапно оказаться в тюрьме или могиле, в то время как его преемника возьмут из тюрьмы или гарема и возведут на высокий трон. Нигде жизнь с ее возможностями не была такой же непредсказуемой, как на османском троне или вблизи него.

В заключение давайте посмотрим на отношение Ибрагима к Сулейману. Был он изменником или нет? Бодье рассказывает, что Сулейман предъявил Ибрагиму его собственные письма Карлу V и Фердинанду и что у Ибрагима были тайные сношения с австрийцами. Среди документов в коллекции Гевая, которая представляется довольно полным собранием корреспонденции между Ибрагимом и австрийцами, нет таких писем, их нет и ни в одной другой коллекции, да и сами австрийцы о таких документах не упоминают. При этом, напротив, у нас есть депеши от Фердинанда Ибрагиму от 23 марта 1535 года, 5 июля 1535 года и 14 марта 1536 года, где он выражает надежду на то, что Ибрагим и дальше будет занимать свой пост, и благодарность за его старания по сохранению мира между двумя их странами.

Обвинение в тайной договоренности с австрийцами, о котором говорилось в связи с осадой Вены, мы можем отбросить, так как для него недостаточно данных. Что бы выиграл Ибрагим, согласившись на деньги или почести от Карла? Разве мог Карл дать ему хотя бы половину того, чем пожаловал его султан? Аналогичное обвинение, высказанное Искендером Челеби перед эшафотом, – якобы персы золотом подкупили Ибрагима, чтобы он совершил покушение на султана, – не выдерживает критики по следующим причинам: во-первых, отсутствуют какие бы то ни было другие свидетели, кроме Искендера, во-вторых, нельзя доверять свидетельству самого заклятого и смертельного врага, и, в-третьих, персы не в состоянии были предложить Ибрагиму ничего сравнимого с богатством и властью, которыми он обладал в качестве великого визиря.

Думаю, можно уверенно отмести обвинения в подкупе Ибрагима персами или австрийцами. Но остается еще самое серьезное обвинение. Хотел ли он свергнуть своего повелителя и сам стать султаном? И снова источники молчат или говорят двусмысленно. Давайте справимся у турецких историков. «Он попал в сеть фантазии о монаршей власти и положении», – говорит Осман-заде, и, возможно, он имеет в виду не более чем манию величия, признаки которой проявлялись у визиря. Садулла Саид-эфенди выражается так же туманно: «Возможно, Ибрагим запутался в сети мыслей о сотовариществе с султаном». Шереф считал смерть Ибрагима справедливым наказанием за то, как он поступил с Искендером, но обходится без категорических обвинений. Венецианцы лишь очень невразумительно говорят, что «он любил себя больше своего господина и желал единолично владеть миром, где пользовался большим уважением».

Гийом Постель берет некоторые обвинения против Ибрагима и разбирает их следующим образом: 1. Соучастие вместе с дефтердаром в грабежах и мародерстве. С этим Постель соглашается, рассказывая, сколько награбил Ибрагим во всех своих походах.

2. То, что он был христианином. У нас нет необходимости углубляться в этот вопрос.

3. Договоренности с императором. 4. Договоренности с шахом Персии. 5. Желание стать султаном. 6. Желание посадить на трон сына Сулеймана Мустафу. По мнению Постеля, Ибрагим определенно не имел договоренностей с императором, и это доказывается тем, что Карл не воспользовался беспрецедентной возможностью напасть на Турцию, когда та вела войну с Персией. Аргумент кажется нам убедительным. Кроме того, Постель прибавляет слабый довод, что Ибрагим не выносил, когда при нем говорили об императоре. Обвинение в связях с шахом возникло из-за первых потерь в персидской кампании, и Постель его отметает, потому что Ибрагим в них не виноват. Обвинять его в желании посадить на трон Мустафу безосновательно и бессмысленно, поскольку великий визирь ничего бы не выиграл от такой перемены. Что касается обвинения в желании самому сесть на трон, то Постель опровергает его одним доводом: это было слишком опасно, чтобы даже пытаться.

В отсутствие каких-либо фактов, говорящих о том, что Ибрагим хотел узурпировать трон, мы можем рассуждать только о вероятностях. Это правда, что он любил власть и был очень честолюбив. Был ли он настолько безумен, чтобы думать, будто он мог бы сменить Сулеймана на троне, который до тех пор занимали исключительно представители династии Османа, и будто он мог бы удержаться на нем наперекор возмущению народа, мусульманского до глубины души, а также и армии и религиозных вождей; мог ли он настолько потерять разум, чтобы думать, будто он, будучи рабом и родившись христианином, может занять более выгодное положение, чем то, которое он уже занимал по милости Сулеймана, – на эти вопросы мы можем ответить только тем, что в государственных делах он по-прежнему показывал ясный и хладнокровный ум. Если он и забыл о верности своему повелителю и другу, то это похоронено вместе с ним в галатском монастыре.

Блестящий путь Ибрагима-паши оборвался. Каковы были результаты тринадцати лет его власти? Он привел турецких солдат к вратам Вены на западе, Багдада и Тебриза на востоке, его почти неизменно успешное военное руководство внесло свой вклад в великую славу османской армии. И в одиночку, и под началом султана он показал себя способным стратегом и бесстрашным воином. Он установил дипломатические отношения с Европой, одним из его наименьших свершений был первый договор с французами, и он показал себя умным, верным интересам Сулеймана и сильным, если и не очень тонким дипломатом. В роли администратора он мудро использовал свое короткое пребывание в Египте, он управлял Румелией умело и уверенно, даже если и не сумел заметно подняться над уровнем своего времени. В нем было достоинство, внушительность и блеск, которые он делил со своим государем султаном. Он, конечно, не забывал о своих интересах, приобрел огромное богатство и влияние, но нет никаких доказательств, что он когда-либо пренебрегал интересами господина, и он не раз доказывал свою верность и неподкупность.

Значение Ибрагима в турецкой истории отчасти в том, какие грандиозные дипломатические перемены и завоевания он осуществил вместе с Сулейманом, отчасти в том, что он был первым великим визирем из народа, который обладал огромной властью, и что с него началось правление визирей и фаворитов, сыгравших важную роль в последующей истории Турции. Хотя мы и признаем опасности фаворитизма, однако мы должны признать, что Турция имела гораздо больше возможностей при таких способных визирях, как Соколлу Мех мед-паша и Кёпрюлю, чем под властью случайных султанов Османской династии, которые после Сулеймана Великолепного дали стране мало великих правителей.

Западу история Ибрагима интересна не только тем, что Турция вошла в дружественный контакт с Европой, но, может быть, больше тем, что она является ярчайшей и подробнейшей иллюстрацией любопытных аномалий, романтических возможностей и странностей турецкого режима, и еще тем светом, который жизнь Ибрагима проливает на европейских правителей и армии той эпохи.

Примечания

1

Он лично говорил послу Царе в 1532 году, что родился в одну неделю с Сулейманом. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Гийом Постель (1560) рассказывает немного другую версию. По его словам, в правление Селима I Ибрагима отдали в солдаты, а потом продали Искендеру Челеби, казначею Анатолии. Это интересно ввиду его последующих отношений с Искендером, но не подтверждается другими документами.

3

Ага – титул начальника янычар или некоторых групп придворных слуг.

4

«В Турции мало нищих, потому что те, кто просит подаяния у христиан, у турок занимаются рабской работой. Если раб охромеет, его хозяин обязан содержать его, однако и самый хромой из них приносит хозяину некоторую прибыль».

Здесь пропустим защиту рабства. Бусбек продолжает: «Турки делают большую выгоду на рабах; ибо если обычный турок приводит домой одного или двух рабов, которых он взял в плен на войне, то он считает, что неплохо повоевал и добыча стоила стараний. Обычного раба продают у них за 40 – 50 крон, но если он молод и красив и имеет навыки в каком-нибудь занятии, то цена его вырастает вдвое. По этому можно судить, насколько выгодны для турок их набеги, когда из одного похода они приводят в страну от пяти до шести тысяч пленников» (1774 г.).

5

Ср. также у Кантемира: «Сулейман отдал Ибрагиму свою сестру в жены». Йорга, с другой стороны, говорит, что Ибрагим женился на дочери Искендера Челеби, но я больше нигде не видела такого же утверждения, кроме одного двусмысленного пассажа у Солак-заде: «Между Искендером и Ибрагимом-пашой существовали отношения отца и сына». Абдурахман Шереф пишет: «Некоторые историки говорят, что Ибрагим был зятем султана». Пенчеви и венецианский бальи Брагадино и Пьетро Дзен, подробно рассказывая о свадебном пире, ничего не говорят о невесте.

6

Так прозвали место мирных переговоров Генриха VIII Английского и Франциска I Французского, проходивших с 7 по 24 июня 1520 года, и саму эту встречу из-за необыкновенной роскоши свиты обоих королей.

7

Сухейла в «Истории Египта» говорит, что первоначально сам Сулейман хотел отправиться в Египет, но великий визирь сказал: «Если нами будет руководить справедливый правитель, то и нас будет достаточно для этого дела», после чего был назначен главой похода.

8

В Венеции существовала традиция: дож бросал в воду перстень, обручаясь с морем. Церемония символизировала морское могущество Венеции и должна была обеспечить благоприятные условия для венецианского флота.

9

Солак-заде пишет: «Король Франции возжелал расширить свои владения и намеревался вырвать корону Венгрии из рук венгерского короля, и в конце концов они много воевали друг с другом. После этого при помощи короля Испании Франциск был взят в плен и несколько крепостей захвачено, и он бежал, но в такой крайности был пойман и заперт в неприступной крепости. Желая отомстить врагу, он не нашел иного средства, кроме как обратиться к падишаху ислама. Он отправил посла в благословенную Порту с письмом, где в самых уничижительных словах говорилось так: «Если благословенный султан покарает короля Венгрии, мы встанем против короля Испании, чтобы отомстить ему. Мы молим и призываем султана всего мира отказать этому гордецу. А после того мы будем рабами его превосходительства падишаха, господина времени и пространства и могущественного властелина». Султан в своей милости и славе сжалился над ним и в ответ на эту смиренную мольбу и просьбу решил пойти войной на этого короля, полного жестоких умыслов, как мы увидим дальше».

10

«В дни Османской империи, – пишет об этом периоде Мензис, – каждая из семи башен древнего Византийского замка имела свое назначение: в одной хранилось золото; в другой – серебряные монеты; в третьей – золотая и серебряная утварь и драгоценности; в четвертой – ценные древности; в пятой – древние монеты и другие предметы, которые в основном собрал Селим I во время походов в Персию и Египет; шестая была чем-то вроде арсенала; а седьмую отвели под архивы. После Селима II семь башен использовались в качестве тюрьмы для высокопоставленных осужденных, а также в качестве арсенала».

11

Послу фон Царе он сказал: «У моего повелителя много санджакбеев, которые гораздо могущественнее Фердинанда, и у них больше земли, власти и подданных, чем у него».

12

Королю Людовику было в то время 20 лет.

13

Ибрагим в исламе соответствует библейскому Аврааму.

14

«Тень Бога» – обычный титул султана.

15

Бодье рассказывает следующую историю, которая, вероятно, является легендой: «Мать Сулеймана и его жена Роксолана, слыша людской ропот против фаворита и то, что говорят о нем мудрецы, рассказали обо всем Сулейману. Больше того, когда они трудились над тем, чтобы лишить его величия, они узнали, что паша благоволит к австрийцам и ведет тайную переписку с Карлом V. Когда об этой измене рассказали Сулейману, он решил предать Ибрагима смерти, но потребовал освободить его от клятвы, данной Ибрагиму, что не подвергнет его немилости до конца своей жизни. Один ученый человек посоветовал ему удобное средство освободиться от паши и при этом сдержать слово. «Ты поклялся, государь, не предавать его смерти, пока жив, так вели задушить его во время твоего сна. Жизнь – это действие в бодрствовании, а тот, кто спит, как бы и не жив; так что ты можешь наказать его за неверность и не нарушить клятвы». Сулейман послал за Ибрагимом и после ужина показал ему его же преступления в письмах к Карлу V и Фердинанду, упрекнул его в неблагодарности и приказал своим немым задушить фаворита, пока он сам будет спать. После чего удалился в спальню».

Content

Хестер Д. Дженкинс
Великолепный век Ибрагима-паши
Власть и предательство

Вступление

Глава 1 Возвышение Ибрагима

Глава 2 Ибрагим-правитель

Глава 3 Ибрагим-дипломат

Глава 4 Ибрагим-полководец

Глава 5 Крах Ибрагима

Примечания