Норд Наталья

ремя Вспомнить. Хроники Метрополии. Часть 1

Аннотация:

Метрополийская Сага.

Мир изменился, хочешь ты этого или нет. Можно приспособиться и даже неплохо устроиться: выбрать Дар в обмен на призрачное обещание отработать долг после смерти, натравить на докучливого соседа жуткую полумертвую тварь или получить новую плоть взамен старого, потрепанного излишествами, тела. Можно молча уйти, спрятаться в густом лесу или на болотах, где нашли приют потомки древних охотников, можно восстать и поставить на кон собственную жизнь. Но рано или поздно в игру вступят живые боги. Они не спрашивают согласия тех, кто способен играть на их стороне. Они просто выбирают. Тебя.

* - см. 'Метрополия. Мироведение'.

Пролог

Мейри.

412 год от подписания Хартии. (сезон лета).

Стояла первая четверть Дарителя*, было жарко. Восьмилетняя девочка, по прозвищу Блошка, семенила за дедушкой по пыльной сельской дороге. Дед хмурился, сжимал ладошку Блошки так сильно, что пальцы у той слиплись в горячую лепешку и болели. Попа тоже болела. Утром бабушка надавала по ней с такой силой, что отбила руку. Ората* Эгея всерьез разозлилась на внучку, даже попросила мужа взять девочку с собой в Пятихрамье*, чтоб не видеть и не слышать ее хоть полдня, а заодно, чтоб проказница отмолила свои, по мнению бабки, совсем не детские грехи.

Дед тоже злился. На внучку и на то, что пришлось тащиться по жаре на глупую молитву. Богобоязненная супруга потребовала обсудить с сагом* поведение девочки, а храмовников адман* Вала не любил, считал тунеядцами и лицемерами.

Ворчливость была повседневным состоянием деда, но Блошка к этому так и не привыкла. Адман Вала не дрался, но скрипел языком столь неутомимо, что девочка готова была терпеть бабушкины шлепки, лишь бы не слышать долгого, методичного перечисления всех своих проделок и грозящих из-за них семейству Вала бедствий.

Вот и сейчас дед бубнил и бубнил, встряхивая ладонь Блошки в такт словам. Если бы не необходимость время от времени кивать и признаваться в собственной никчёмности, девочка совсем перестала бы обращать внимание на монотонный гул его голоса. Вокруг имелось много чего куда более интересного: жеребята на лугу, томные оранжевые бабочки над кустами маслинника, яркие лягушки в бочаге под мостом. Иногда Блошка прикрывала глаза и слушала, потом открывала глаза и видела. У нее не было мыслей, время для нее текло медленно и сладко, и каждый миг жизни был полон смысла. И если бы не дед, она бы растворилась в сказке жаркого солнечного дня.

Дед Блошки был сельским лекарем. Смыслом жизни любого здравомыслящего человека он считал деньги и почет. Однако ни того, ни другого на его долю много не выпадало, поскольку в работе адман Вала был ленив и небрежен. Он часто повторял, что за то, что делает в деревнях за медь, должно в городе ему платиться золотом. Селяне, с их вечными прострелами, легочными хворями и крикливыми роженицами, раздражали его. Многие пациенты сами были о нем невысокого мнения, и, по возможности, искали другие пути вылечиться, а те немногие, кого он продолжал пользовать, терпели его только лишь по необходимости. Авторитет в глазах самого себя адман Вала повышал путем смакования недостатков других, перемывая по обыкновению кости обидчикам за обеденным столом и вечерними посиделками у печи, и Блошка за годы сознательной жизни слышала от него такие комментарии в адрес пациентов, что считала деда святым в мире грешников. Считала так, пока не подросла и не разглядела родственников поближе.

Блошкой девочку окрестил заезжий торговец, которому адман Вала долго и с большим удовольствием рвал на ярмарке зуб с дуплом. После торговец, подперев щеку, тоскливо наблюдал, как светловолосое семейство Вала усаживается на телегу, а крошечная черноволосая девочка, под недовольное ворчание деда и бабки, скачет по тюкам купленного по дешевке барахла. Насладившись картиной, торговец сплюнул кровавый сгусток и прошамкал:

- Прям как блоха по псине.

Кто-то из местных жителей услышал, и вскоре маленькую внучку лекаря иначе, как Блошкой, никто не называл. Впрочем, сама девочка была не против. Покуда в росистой траве прыгали лягушки, кошка Суша приносила котяток, а на ночном небе высыпали звезды, Блошка любила весь мир.

Бабушка Эгея заставляла девочку изучать счет и письмо. Блошке было скучно, и она убегала в лес или к деревенским ребятишкам. Бабушка ловила ее, пугала нехорошим будущим, наказывала розгой и приобщала к нудной домашней работе. Иногда ората Вала, накричавшись и напричитавшись, садилась понуро у окна на кухне, и девочка знала, что бабушка вспоминает свою прежнюю жизнь и дочь, маму Блошки...

****

В тот год лето было очень жарким. Адмана Вала вызвали к госпоже Локришиэ, жене важного чиновника, имеющего сельский дом в долине реки Неды. Личный врач госпожи задержался в городе, и раздувшийся от гордости адман Вала пару раз появился в поместье с каплями от женского недомогания. С собой он брал двенадцатилетнюю дочку, Дарину. Дарина владела грамотой и помогала отцу вести учет пациентов. Голубоглазая спокойная девочка, с трогательно острыми коленками из-под детского платьишка и волосами цвета спелой пшеницы, настолько приглянулась госпоже, что та несколько раз приглашала ее в поместье. В моде было, уподобляясь королеве Магрете*, брать на воспитание девочек из небогатых, но почтенных семей, обучать их наукам, вышиванию, искусству составления букетов и прочим полезным премудростям. Так Дарина стала компаньонкой госпожи Локришиэ, на довольствии и с окладом. Адман Вала бурчал, причитал, что лишился помощницы, отбирая у дочери заработанное, чтоб не потратила 'на глупости'.

Госпожа Локришиэ забрала девочку в Коксеаф. Дарине исполнилось семнадцать, когда хозяйка скончалась от кровотечения - очередное женское недомогание оказалось давно запущенной болезнью. На маленькое наследство от покровительницы девушка смогла купить в Коксеафе эпистолярную лавочку. Она продолжала помогать отцу и матери, теперь высылая ежесезонно солидную сумму. Адман Вала, все чаще посиживая в корчме, жаловался односельчанам на скупость дочери. Он раздобрел, разленился, покрикивал на пациентов, разругался с несколькими старыми клиентами - теперь ората Эгея, торгуя травяными настоями и порошками, приносила в дом больше денег, чем он. Ората скучала по дочери. Но почитание мужа все так же заслоняло ей все остальное в жизни.

Через два года Дарина вышла замуж за школяра, такшеарца из почтенной семьи, приехавшего в Коксеаф учиться в университете. Адман Вала впал в ярость, чуть не слег, костеря на чем свет стоит Такшеар, школяров и свою дочь. Но Дарина, хоть и писала после свадьбы редко, а к себе не приглашала, деньги высылала регулярно. Через год после замужества она родила дочь, которой по южному обычаю не стала сразу давать имя. Еще через два года Дарина вдруг вернулась в село с маленькой дочкой на руках. На все вопросы она лишь мотала головой и повторяла, что ушла от мужа, поскольку тот оказался плохим человеком. Лавочку ей пришлось продать, чтобы насовсем уехать из Коксеафа - муж не давал ей проходу. Дарина оставила родителям деньги на малютку и отправилась в столицу - начинать все с чистого листа. Два года подряд она исправно писала и высылала содержание дочери, каждый раз в письмах умоляя родителей не отдавать ребенка отцу, если тот их разыщет.

Семейство Вала тяготилось не в меру живой и непоседливой внучкой и уговаривало дочь забрать девочку, ссылаясь на возраст и старческие болячки. Научившись ходить, внучка сразу стала бегать, научившись говорить - болтала без умолку. Девочка, по словам бабушки, однажды навестившей дочь после свадьбы, была точной копией бывшего зятя - темноволосой, смугловатой и кареглазой. Прозвище Блошка прилипло к девочке безоговорочно.

Адман лекарь вел привычный образ жизни, сам выбирал пациентов, посиживал в корчме, бранил соседей, пока судьба не умерила его спесь. Взявшись лечить от фурункулов помощника сельского управителя, лекарь с пьяных глаз перепутал очищающий кровь отвар с настойкой болиголова. Жена помощника к свалившемуся на нее вдовству отнеслась крайне неодобрительно: не стала выслушивать слезливое покаяние, на золотые монеты в дрожащей руке даже не взглянула, а сразу пожаловалась управителю, который отправил донесение в столицу и стал дожидаться мортальных* дознавателей, наказав лекарю с места не сниматься и пациентов не пользовать.

Собирались в спешке, в густой темноте. Управитель с калитки приставил соглядатая, потому лекарь выломал огородный плетень и телегу выкатил на дно низенького оврага за домом. Ората Вала скрепя сердце бросила на разграбление все, что было чуть поношено и попользовано: кухонную утварь, одежду, половики. Лишь пару лофрадских ковров оставить жадным до чужого добра соседям рука у нее не поднялась - их постелили на дно телеги, Блошка накидала сверху подушечек и заснула спокойным и доверчивым детским сном. По малолетству она не поняла, о чем громким шепотом спорили дед с бабкой на кухне перед отъездом. А ведь адман Вала всерьез подумывал о том, чтобы оставить внучку в селении, а Дарине послать весточку по пути. Но ората Эгея заупрямилась и настояла на том, чтобы забрать ребенка: девочку могли отдать в прислужницы вдове умершего помощника управителя за потерю кормильца.

Лекарь запрягал старого конягу и сокрушался так, что сердце у него в грудине трепыхалось, болело и проваливалось куда-то, в низ солидного брюха. Сожалел он о покидаемом доме, о том, что деньги, присланные дочерью по незнанию, отданы будут в уплату вдовьей потери жене умершего, о том, что не догадался списать врачебную ошибку на шуструю свою внучку: мол, бегал ребенок, скляночки переставил, и тут тебе и того...что дитю-то сделают? А он бы каялся и волосы на себе рвал, что не усмотрел и сунул в короб похожую бутылочку, да не ту. Хотя с рук ему смерть почтенного адмана не сошла бы, позору было б меньше, может и штрафом бы отделался, а не мортальным расследованием. Может не поздно еще пойти и вдуть в уши управителю придуманную историю? Услышав идею мужа, ората Эгея вытаращилась на него, как на сумасшедшего. Лекарь выругался и пошел в дом за оставшимися вещами.

Какого страху натерпелось семейство Вала, передвигаясь по сельским большакам и опасаясь погони, словами было не передать. В одном селении лекаря узнали бывшие пациенты, заставив его в панике сняться с места, не подкупив даже провизии в дорогу. И зла-то они ему не хотели, а могли выдать случайно, ведь новости по документариям рассылались со скоростью конного кликуна*, и неизвестно было, по каким дорогам направил управитель родного села приметы беглого отравителя. Адман Вала услышал в дороге о том, что переселенцам (на освоение недавно отвоеванных у бершанцев земель) королева Магрета выделяла землю, деньги на обустройство и даже лошадей с поросятами. Переправившись с семейством через Неду на пароме, отчаявшийся лекарь внаглую заявился в королевскую службу в ближайшем селении и, представившись аптекарем и травоведом адманом Тофром Рецом, получил жетон на участок земли на восточном побережье. Ората Эгея диву давалась смелости мужа, а тот, в одночасье уверовав, что удача любит наглецов, всерьез решил податься в новые земли. А тут еще вдогонку им пришла новость, что очередной паром через непредсказуемую Неду потонул из-за непогоды. Сгинул в реке целый обоз, погибло несколько человек. Беглое семейство стало надеяться, что следы его затеряются в общей неразберихе.

Путь их лежал мимо столицы. Людных дорог лекарь опасался, но, затершись в хвосте обоза с юга, сумел подъехать почти к самому Патчалу. Ората Эгея отправилась в город искать дочь. Она вернулась через пять дней ни с чем. Адрес, с которого приходили жетоны на деньги, оказалось принадлежал одному из столичных банков, эпистолярные лавочки женщина обошла все, но ни в одной об орате Дарине не слышали. Расспрашивать много она не решилась. Семья лекаря продолжила путь. Адман Вала похудел и поутих под грузом бедствий, свалившихся на семью по его же вине. Блошка смотрела на проплывающий мимо мир из под навеса, сооруженного лекарем над телегой и превратившего скрипящую колымагу в уютный фургончик. Она привыкла спать у костра или на постоялом дворе на полу в общей зале, подросла за лето и совсем не скучала по старому дому. Ей исполнилось пять лет, когда семейство Вала добралось до восточного берега.

****

До Пятихрамья путь был не близкий. Ората Вала не разрешила брать Кустика, даренного на новоселье коня, чтобы внучка в поученье протопала весь путь до молитвенного места. От строгости бабушки страдал лишь дед, а внучка надеялась, что по возвращении их с дедом домой бабушка успокоится и напечет блинчиков. Если Блошке достанется хоть пяток, она обязательно поделится с Лофом, соседским мальчиком, в знак примирения. Так она и сделает, а бабушка будет довольна. Блошка приободрилась. Именно из-за Лофа с утра девочка получила таких шлепков, что и сейчас, бредя по дороге, потирала место пониже спины. Родители Лофа, переселенцы с Коровьего Ряда, считавшие адмана Вала важным человеком, травоведом из столицы, дружить мальчику с Блошкой неуверенно, но разрешали, тем более что сам Лоф, на год старше девочки, смотрел на ту с обожанием. За что и получал неоднократно.

****

Он пришел утром, как всегда с полотняным мешочком на плече (в мешочке были деревянные человечки и лошадки), сунул голову во двор и, увидев Блошку, чинно сидящую на крыльце, поинтересовался:

― Ты бить меня не будешь?

― Нет, ― заверила мальчика Блошка. На ней был бабушкины фартук и косынка. Блошка вытаскивала косточки из вишен и складывала очищенные ягоды в большой чан для варенья. ― Видишь, я бабушке помогаю.

Чан наполняться не спешил, зато губы девочки были измазаны соком.

Лоф протиснулся в калитку и осторожно подошел к Блошке, настороженно на нее уставившись. Поиграть хотелось очень, но и риск был велик. Никто из друзей Лофа не мог лучше Блошки придумывать разные игры и превращать в игрушки самые неожиданные вещи. Мальчик присел на траву, продолжая наблюдать за подружкой. Та признаки душевной борьбы на лице соседа не замечала. Девочка озадачено разглядывала ягодку в пальцах. Вишня была переспевшая, чуть увядшая с бока. Бабушка наказала в чан отправлять только хорошую. Блошка вздохнула и положила ягодку в рот - та была вкусная, сладкая, но во рту все равно было уже кисло и терпко. Девочка перевела взгляд на Лофа - тот уже с упоением играл: выставлял на камень фигурки и лупил по ним прутиком. Блошка хотела сходить в дом за куколками, но в доме была бабушка, а в миске - нечищеная вишня.

― Смотри, ― сказала Блошка, садясь на корточки и что-то выискивая в траве. ― Это - чудовище.

Чудовище - жук с зеленоватой спинкой - недовольно шевелило лапами, и вместо того, чтобы нападать на крошечного деревянного охотника, стремилось сбежать с камня. Блошка подталкивала его стебельком. В конце концов, жуку удалось увернуться и соскользнуть в траву. С крыльца за детской возней с интересом наблюдала рыжая кошка Суша.

― Гляди, охотник* гонится за тварью, ― Лоф тыкал деревянной игрушкой, пытаясь раздавить удирающего жука.

― Не убивай, не убивай, жалко, ― Блошка липкой рукой ловила ладонь Лофа с человечком, но сосед увлекся и пополз вокруг камня, азартно лупя по траве.

Блошка потянула мальчика за рубаху, Лоф оглянулся, и жук сбежал.

― Теперь охотник будет выслеживать тварь, ― объявил мальчик.

Блошка молча села на землю, скрестив ноги. Лоф пару минут шуршал коленками по траве, устал и вернулся к камню.

― Будем играть в замок и окаянников*? ― спросил мальчик.

― Будем, ― эхом отозвалась Блошка.

Лоф притащил камушков и наковырял у колодца мокрой глины для постройки замка. Девочка следила за сооружением крепости и молчала.

― Ну ты что, играть-то собираешься? ― недовольно поинтересовался Лоф, не дождавшись помощи.

Он поднял глаза на девочку, та посмотрела на него, моргнула и врезала кулачком ему в нос. Услышав вопль, Суша прижала уши, привычно скользнула в кусты у забора и села там, водя по лапке розовым языком. Будь она собакой, моталась бы, наверное, под ногами, усиливая суету, и сама схлопотала бы под горячую руку, а так просто придет ночью повылизывать маленькой хозяйке соленый нос. Суша в обход двора отправилась мышковать в сарай. Миска вишни на крыльце так и осталась недочищенной.

****

― И главное, мальчик говорит, безо всякого повода, ― жаловался адман лекарь сагу, хрупкому, живенькому старичку с обманчиво мягким взглядом.

Саг Берф разглядывал собеседника. Семья Рец появилась в Кувшинках почти четыре года назад, сразу же после того, как первые жители-переселенцы закончили постройку скромного глинобитного Пятихрамья. Ората Рец бродила по окрестностям, не страшась коварных болот, в поисках лечебных трав, а муж ее торговал настойками да торчал в корчме, молча опрокидывая стопки и сторонясь местных выпивох. Дом им дали один из лучших, управитель обрадовался, что в селении появился хоть травовед: из лекарей на границу с Бершей никто так и не захотел приехать.

В рощице возле Пятихрамья собрались жители Четырех Сел, велись неспешные разговоры, люди не торопились расходиться. Общая молитва прошла хорошо, даже самые равнодушные почувствовали отклик стихий*, и все пришедшие находились в благодушном настроении. В небе клубились сероватые тучки, давая надежду, что стихии приняли молитву и дадут местности дождь. Гость храма, молодой саг Реман (из старого Пятихрамья Восьми Сел у озера Ло-Пар, недавний новис, приехавший на обучение к старшему сагу), ходил среди собравшихся, знакомился и отвечал на вопросы. Саг Берф, кивая на каждую жалобу адмана Реца, краем глаза следил за Блошкой, гуляющей по роще - девочка была совсем не похожа на деда и бабку, и старика так и подмывало спросить у травоведа, родной ли внучкой она ему приходится.

Блошке было скучно. Рощицу всю вытоптали молящиеся, даже букашки в траве не ползали. Друзей и подруг пришло мало: немногие по жаре взяли с собой детишек - молитва творилась во вторую четверть после полудня, в позднее утро, в самое пекло. Синеносый Лоф косился на Блошку и жался к родителям, а те, высказав с утра накипевшее орате Эгее, делали вид, что соседей не замечают. Отец Лофа так вообще пристыдил мальчика за то, что тот позволяет себя бить девчонке. Теперь Лоф внимательно следил за передвижениями обидчицы. Когда ему казалось, что девочка подходит слишком близко, он дергал отца за рукав, пытаясь привлечь его внимание. Блошка, растеряв благие мысли о перемирии, тайком показала мальчику кулак. Саг, продолжавший незаметно следить за маленькой озорницей, притворно закашлялся, пряча в усах улыбку.

Блошку заинтересовал стоявший невдалеке темноволосый мужчина. Она несколько раз видела его в Пятихрамии с девочкой чуть помладше себя. На этот раз господин был один, без дочери. Жаль. Блошка сейчас бы с ней поиграла или хотя бы поговорила, давно хотела. В кустах позади темноволосого пофыркивал стреноженный гнедой. Селяне кланялись мужчине. Несколько раз к нему подходил пожилой человек с вышитым на куртке деревом, управитель Четырех Сел. Блошка подобралась поближе к темноволосому и принялась его рассматривать. Длинный жакет с вышивкой и двумя рядами серебряных пуговиц, кружевные манжеты, яркий шейный платок, сапоги с блестящими пряжками - красиво одетый господин казался среди селян королем. Даже пыль на жакете и сапогах, и волосы, слипшиеся от пота, не умаляли великолепия. Темноволосому было жарко, но с места он не двигался и плотного на вид жакета не снимал, не хотел, видно, важность терять перед селянами. Он тревожно следил за сагом Реманом, а тот заметив, что его ждут, кивнул собеседникам и подошел к господину. Они вполголоса заговорили. Саг Реман в разговоре посуровел лицом, несколько раз с силой провел ладонью по лбу.

― Сегодня, господин Фосваж, ― расслышала Блошка слова молодого сага.

Господин Фосваж кивнул, пошел к коню. По дороге его остановила худощавая женщина, госпожа Мелея, жена управителя - господина Тобора, по слухам, отправленного на восточное побережье за чиновничьи провинности на прежнем месте.

―Господин Фосваж, ― пронзительным голосом заговорила она, ― как вы, как вы, мой добрый друг?

Мужчина что-то ответил, по-светски уклончиво. Госпожа Мелея заговорила потише, придерживая собеседника за локоть, Блошке пришлось подойти ближе, чтобы расслышать. Говорящие не обратили на девочку внимания, господин Фосваж стремился вырваться из рук жены управителя и тоскливо косился на сага Ремана.

― Ох, я слышала о ваших неприятностях, ― сочувственно вздергивая брови, затараторила госпожа Мелея. ― Надо же, такое несчастье! В этом богами забытом месте нет ни лекарей, ни хороших травоведов, тупой необразованный народ, мы Тоборчиком живем только надеждой, что все эти козни против него, подстроенные при дворе, обернуться против самих злопыхателей, и Тоборчика немедленно отзовут назад. Здесь же невозможно жить! Ни театра, ни балов, даже балаганы объезжают эти места стороной, а вам бы девочку показать хорошей чародейке, но они, видите ли, бояться бершанцев! А мы не боимся? Одно утешение - ваше с дочуркой общество. Сколько раз говорила мужу, почаще приглашай господ владетелей. Я ведь знаю, вы такой скромный господин, вы построили себе такой скромный дом. Вы уверены, что вам будет удобно там с вашей малышкой? Как же вы там устроились?

― Молитвами и надеждой, ― сухо отвечал господин Фосваж. ― А сейчас, позвольте...

― Я сразу сказала Тоборчику, раз уж нам пришлось пройти через все эти несчастья, нам нужен здесь хороший дом, в два этажа. Я не переезжала, пока дом не был построен, мы истратили на него все сбережения, но ведь, хороший дом - это самое главное, не так ли?

― Простите великодушно...

― Четыре храма и пятый, ваша бедная девочка, такой цветочек, я просто проливаю слезы денно и нощно, как подумаю о ней...Такая юная, чем могло прогневить богов такое невинное создание? О, я знаю, что такое терять детей, мой третий ребенок, сын, умер через неделю после рождения...

― Сочувствую, но моя дочь всего лишь приболела, я надеюсь...

― О да, надежда - это все, что нам остается в эти трудные времена. Жаль, что мои дети уже взрослые, они бы составили компанию вашей девочке, подумать только, как мало у нее утешений! Я так вам сочувствую, так сочувствую. Я знаю, что это такое, когда все друзья от вас отвернулись, и жить здесь, после всего, что вы имели...и ваша бедная жена, она, наверное, была так мила...эти простые девушки, юные ораты, они такие чувственные, простодушные...вам надо показать дочь прорицателям, вы знаете, столько случаев, когда в роду у матерей проявляются, знаете, такие болезни простонародья.

Лицо господина Фосважа окаменело, он уставился на госпожу Мелею тяжелым, мрачным взглядом и разомкнул сжатые губы, готовясь заговорить, но госпожа Мелея вдруг завопила так, что немногие, кто еще оставался в роще, разом обернулись в ее сторону.

― Дрянь такая, ты ударила меня!

Перед ней, потопывая после неслабого пинка и с любопытством взирая на ударенную госпожу, стояла Блошка. Девочка примерилась и еще раз пнула госпожу Мелею туда, где под юбкой угадывались костлявые коленки.

― Ай! Ах ты...

Госпожа Мелея с неожиданным проворством ринулась к отскочившей девочки и попыталась ее схватить. Блошка бросилась наутек, петляя между деревцами. Госпожа Мелея захромала и застонала, картинно опустившись на сухую траву.

― Нога, она сломала мне ногу...

Со всех сторон к женщине подбежали селяне. Адман Вала, ныне адман Рец, которого от очередной выходки внучки пробил холодный пот, изрыгая проклятия, ловил девочку между деревьями, обещая ей немедленную смерть и все божьи кары. Этот дурачок, соседский мальчик Лоф, еще куда ни шло, но жена самого управителя! Если обратит на деда невоспитанного ребенка пристальное внимание, то и дознаться может, кто на самом деле скромный торговец снадобьями. Господин Фосваж, воспользовавшись суматохой, бросив на госпожу Мелею холодный взгляд, а на Блошку - благодарный, вскочил в седло и ускакал. Саг Реман растерянно утешал 'раненую', а саг Берф, потирая бородку, задумчиво смотрел на взобравшуюся на сук Блошку. Сама девочка, с тревогой наблюдая за попытками дедушки сорвать ее с дерева, сидела на ненадежной ветке и поглядывала вверх на случай дальнейшего отступления.

****

Саг посадил девочку на деревянный стол, чтоб хорошо видеть ее лицо, принес из погреба холодной воды, дал гостье напиться и сам утолил жажду, затем спросил, не строго, но с упреком:

― Ты зачем госпожу Мелею ударила? Женщина она уважаемая, а ты ее пнула.

― Я не хотела ее пинать, ― ответила Блошка, она держала стакан обеими руками и вкусно причмокивала.

― Вот как? А зачем же по коленке ударила? ― простодушно поинтересовался Берф.

― Потому что до рта не достала бы, а палки не было.

Саг Берф чуть за сердце не схватился, представив себе, что было бы, отыщи девочка в рощице подходящую палку.

― Так, за что?

― Просто, ― девочка поставила стакан и завертела головой, оглядывая скромное жилище сага.

Берфу больших трудов стоило уговорить адмана Реца и госпожу Мелею не наказывать Блошку поркой. Хорошо, что на его сторону встал господин управитель, которого, судя по притворно скорбному лицу, но довольным глазкам, происшествие с женой немало позабавило. Саг обещал обиженной госпоже, что поговорит с девочкой с глазу на глаз и накажет ее, но не битьем, поскольку это, как сам адман Рец согласился, ни разу нисколько не помогало. Госпожа Мелея утверждала, что маленькая дрянь одержима, и ее надобно запереть, не давая приближаться к почтенным людям. Дед оправдывался слабоумием внучки. Девочка упорно молчала, не обращая внимания на угрозы и упреки.

― А мальчика за что побила, тоже просто?

― Ага, ― Блошка увидела на подоконнике клетку с кенарем и глядела теперь только туда.

― Дедушка твой ждет тебя во дворе храма. Очень сердится. У него могут быть неприятности. Госпожа Мелея - супруга самого управителя Четырех Сел.

Блошка равнодушно дернула плечом.

― Да, не получается у нас разговора, ― саг отошел от стола, девочка спрыгнула и пошла разглядывать птичку.

Берф на всякий случай придвинулся поближе к клетке, выглянул в открытое окно. Во двор въезжал господин Фосваж Лоир, держа перед собой на седле дочку, юную владетельницу Малану. Девочка покорно дала себя ссадить и застыла посреди двора, безвольно опустив руки. Отец, присев перед ней на корточки, что-то объяснил дочке, та кивнула и осталась безучастно стоять, глядя перед собой. К господину Фосважу подошел конюх, забрал коня, саг Реман поприветствовал госпожу Малану и повел ее отца за собой, но девочка продолжала стоять, уперев взгляд в землю. Она была бледна и мелко дрожала.

― Бедная девочка, ― вслух произнес саг.

Блошка впервые за весь разговор взглянула на сага с интересом, и, проследив за его взглядом, выглянула из окна.

― Какое красивое у нее платье, ― с восторгом прошептала она. ― Я знаю эту девочку. А почему она бедная?

― Она больна, ― объяснил саг. ― Отец привез Малану, чтобы мы ее вылечили. С бедняжкой приключилась неизвестная хворь, господин Фосваж возил ее к знаменитым лекарям, но никто не смог помочь. Теперь он надеется только на помощь сагов.

― Нет, ― вдруг с силой произнесла Блошка.

― Что нет?

― Она не больна.

В голосе сага зазвучал неприкрытый интерес:

― Как ты можешь знать? Девочка задыхается, плохо ест, худеет, почти не разговаривает. Все признаки болезни налицо. Мы будем молиться, чтобы изгнать болезнь и отпугнуть смерть.

― Не больна, ― выговорила Блошка, просовывая в клетку тоненький пальчик.

Беспокойная птица (подарок сага с Восточных островов), не заметалась, как обычно, от резкого движения, а прошлась по жердочке к самым прутьям, наклонив золотистую головку и изучая гостью. Берф потер бородку.

Господин Фосваж вернулся во двор, подхватил безвольную ладошку дочери и повел ее к зеленым клумбам, где в тени ив тек ручеек, и среди роз и цветущего кустарника в выложенном камнями небольшом углублении жили маленькие оранжевые рыбки.

― Пойдем, ― саг поманил Блошку рукой, не совсем уверенный, что поступает правильно.

Девочка послушно последовала за ним. Саг размышлял, пока они шагали по дорожкам. Странность внучки травоведа поставила его в тупик. Поначалу он думал, что при подобном грубом и нечутком воспитании, как это часто бывает, Домом* девочки завладел кусочек тьмы, и какая-нибудь нечисть толкает ее на жестокие проделки. Но чем дальше он вглядывался в это безмятежное личико и искренние глаза, тем яснее понимал, что девочка не одержима. Сага охватывал трепет, когда он думал, что догадывается, что могло побудить ее совершать странные, с точки зрения окружающих, ненормальные, поступки.

― У девочки нет мамы, ― сказал саг Блошке по дороге.

― Я знаю, ― серьезно кивнула та. ― Она умерла.

― Да, ― саг помолчал. ― Я знал когда-то госпожу Палину Лоир. Она была чудесной женщиной, простой, но очаровательной оратой, родом из тех же мест, что и я. Господин Фосваж взял ее в жены, но им пришлось жить очень замкнуто, потому как общество не приняло этот неравный брак. Узнав, что я еду на восток, Фосваж переехал сюда сам, подальше от слухов.

Саг вдруг понял, что говорит с восьмилетней девочкой как с равной, а та внимательно и понимающе его слушает. Они подошли к отцу и дочери, Блошка положила свою ладошку на плечо Маланы, и та вдруг затряслась и заплакала. Господин Фосваж, извинившись, взял дочь на руки и, отойдя на посыпанную песком дорожку, принялся ходить взад-вперед, убаюкивая малышку. Блошка и саг присели на скамью в тени деревьев.

― Видишь теперь, она не болеет, ― снисходительно произнесла Блошка.

― Вижу, ― ответил саг. ― Это называется пленс*. Не боишься?

― Нет, ― Блошка помотала головой. ― Я только пауков боюсь. Больших.

Блошка показала пальчиками, каких.

― Пленсы тоже как пауки, ― сказал Берф. ― Только настоящие пауки хоть мух ловят, а от этих пользы в Доме никакой. Только силы у человека сосут, да Дом рушат. Садятся на потоки силы и сосут, а человеку, чтоб не жаловался, подкидывают умения всякие, видения, мысли. А у детей в материнской утробе могут все здоровье забрать. И рождается такой ребенок или никчемышем*, или калекой. Вот только у Маланы пленс не с рождения, недавно он к ней пришел. Испугалась чего-то, в беспамятство впадала, или грех какой на их семье, вот и подхватила...паразита.

― Нет.

― Что нет? Не боишься пленсов?

Девочка уже сидела у прудика с рыбками спиной к собеседнику. Саг Берф никак не мог понять, в какой момент общения девочка начинала замыкаться, напрочь теряя интерес к собеседнику. Вот она смотрит в упор умными черными глазками в обрамлении пушистых ресниц, а вот уже отрешенно почесывает болячку на ноге или ковыряется в носу, и со стороны - чистый никчемыш.

- Нет.

- Что?

- Просто.

- Опять просто?

Блошка молчала.

Саг, кряхтя, полуприсел рядом с прудиком, ласково заглянул девочке в глаза.

- Я знаю, что ты об этом ни с кем не говоришь, но мне - можно. Я саг, я тоже чувствую мертвых, их неупокоенные души, я могу освобождать Дома людей от их присутствия. Расскажи мне, что чувствуешь ты. Поверь, мы можем помочь маленькой Малане.

- Как?

- Проведем обряд и выгоним пленса.

- Как?

- Призовем стихии. Его может поглотить огонь или земля, или воду, выдуть ветер. Так или иначе, тварь отправится в ад. И Малана будет здорова и весела, как прежде.

- Нет! - девочка резко развернулась к старику и схватила его за руки, так что от неожиданности он упал на колени и чуть было не свалился в прудик. - Нельзя!

- Что ты, маленькая, - растерянно забормотал саг, мягко сжимая крохотные пальчики в своих ладонях, решив, что девочку испугалась за свою ровесницу, - мы не сделаем больно Малане, это всего лишь стихии, такой обряд: свет солнца, течение вод ...

- Нельзя! - Блошка умоляюще смотрела на сага, в глазах ее стояли слезы. - Нельзя в ад...она же...нельзя...

- Тебе...тебе жалко пленса, - догадался саг. - Да, понимаю тебя...это - душа, тоже душа...

Девочка разрыдалась и уткнулась лицом в грудь старика.

-...несчастная душа, потерявшая правильный путь...

- Нет, нет, - шептала девочка.

-...самоубийца или кто-то, попавший в руки бесовиков...

- Нет, не-е-ет!

Саг отстранил Блошку от себя, держа за плечи, и строго сказал:

- Расскажи мне, что ты знаешь. Почему тебе так жалко пленса, мучающего эту бедную девочку? Кто это? Если не расскажешь, я не смогу помочь.

- Не мучает, не мучает...она...она, ― Блошка всхлипывала, ― не нарочно...

- Расскажи, - потребовал саг. - Кто она?

- ...вы ее прогоните в а-а-ад...

- Нет, если ты объяснишь, почему я не должен этого делать.

- Это ее...Палина... - выдохнула Блошка.

- Кто?

- Ее мама...Она сказала, что она ее мама...госпожа Лоир...

****

- Что теперь? - спросил Реман.

Утомленные дневными событиями, саги сидели на лавке у храмов. Молодой саг без тени смущения кутался в пеструю женскую шаль, оставленную кем-то из селянок, круглая голова смешно торчала из складок вязаного полотна. Несмотря на теплые вечера Дарителя, Реман постоянно мерз. Он еще не привык - не мог приноровиться к жизни служителя Пятихрамья, открытой для каждого желающего. Люди шли и шли к нему, пользуясь его незащищенностью, уходили после долгих разговоров, смакования своих проблем и болячек, довольные и 'сытые', а молодой саг, оправдываясь перед пожилым учителем, обещал следить за расходом энергии и эмоций, а пока каждый раз истощался, вечерами мерз и запихивал в себя, по настоянию Берфа, питательную мясную пищу. У Ремана даже саднило горло от долгих разговоров.

― Поговорю с ее дедом, ― промолвил Берф. ― Нельзя её в семье оставлять. Она сагиня или толковательница, сгубят они ее, или сама она от них уйдет. Они люди приземленные, поступков девочки не понимают. А та не сдержана, видит в людях зло, а вытерпеть не может. Сколько таких из-за непонимания уходят в балаганы чародейками, сами с пленсами союзы заключают, чтобы за предсказания деньги брать...Говорит, мальчик тот, соседский, пленса в себе имеет из-за прабабки, ведьмы, которая зналась с мертвыми, он не виноват-то, да только время придет, скажется на нем. А вот госпожа Мелея не противилась паразиту никогда, тот слился с ней, где она, где пленс - не отличить уже, и знала ведь, что не так с ней что-то, не боролась, а пестовала только.

- А Малана? - хрипло спросил молодой саг.

- Ей три было, когда несчастье случилось с госпожой Палиной, какое, дух матери не помнит, и где тело покоится, тоже не знает. Сказала она Блошке только, что сгубили ее люди, поклоняющиеся смерти, вроде как в жертву принесли.

- Бесовики? - удивился Реман. - Я думал, Добрейшая их приструнила.

- Может бесовики, а может еще культ какой. Палина поехала к умирающей матери и пропала в дороге. Мортальные чиновники дело затянули, Лоиры - род небогатый и невлиятельный. Дух убитой, полный материнской любви, устремился к ребенку, она боялась, хотела защитить дочь и... осталась с ней. Такое бывает. Она страшилась уйти, считая, что тот, кто убил ее, может причинить зло и девочке. Прошло несколько лет, и присутствие инородного духа стало влиять на Дом ребенка. Не знаю, о чем Блошка говорила с госпожой Палиной, но та ушла. Малане уже лучше. Все это время она словно спала внутри своего тела. Мать подчинила ее, защищая от всех возможных опасностей.

- Четыре храма и пятый, до сих пор не верится, - Реман покачал головой, - впервые встречаю человека, способного говорить с пленсами. Не будь Блошки, мы могли причинить вред духу госпожи Палины, не надеясь на его добровольный уход.

- Я встречал таких, - Берф пожевал губами, - говорящих с пленсами. Это тхууты окончательно мертвы, подобны безмозглым пиявкам, присосавшихся к источникам энергии, от них больше болезней, но их и легче убирать, а пленсы способны надолго сохранять человеческий разум, хотя со временем теряют связь с ним, но их тяжело изгнать, иногда невозможно, особенно, если они питают своего носителя греховными мыслями и умениями. Мне встречались саги, способные объяснить мертвому духу, если тот еще способен понимать человеческую речь, чем грозит ему вторжение в людской Дом, священный для богов. Адом. Навеки. И многие уходили, добровольно. Великий талант.

Пожилой саг поднял голову и посмотрел в ночное небо. Звезды на безлунном небе мерцали, словно крошки горного хрусталя. Из сада веяло сладким ароматом ночных фиалок, пели цикады. У сага вдруг, невесть от чего, тревожно сжалось сердце. Может из-за того, что бродят где-то до сих пор убийцы несчастной матери, а маленькая Блошка спит, заплаканная, в своей постели, прижимая к себе кошку, и много в мире людей, невежественных, незнающих, клянущих богов и злую судьбу за свои несчастья, и не везде поспеют саги, и не одна душа пострадает. А что будет, если не станет на земле сагов и толкователей, и мир человеческий забудет о том, что зло имеет лица, умы и мысли?

****

Адман Рец брезгливо передал Блошке мяукающую корзину.

- Если вдруг к нам вернется, сам ей шею верну, следи.

Блошка вскинула глаза и кивнула. Ей было страшно, никогда раньше не было, а тут вдруг стало. Дед по возвращении из Пятихрамья ее даже не ругал, бабка смотрела чуть ли не испугано. Ее накормили ужином и отправили спать, о происшествии в роще никто даже не упомянул.

Наутро травовед оседал кобылу и уехал, отсутствовал недолго, а вернулся в хорошем настроении. Но то, чему он заметно радовался, орату Вала ввергло в печаль. За завтраком она сказала Блошке, что та теперь с ними жить не будет, и что саг Берф забирает ее в ученицы. Бабушка резала зеленый лук для супа, а Блошке даже не велела помогать, хотя мелкая работа по кухне обычно доставалась девочке. Блошку именно это почему-то поразило в самое сердце: дед с бабкой гнали ее из дома, и видно было, что и без нее справятся. Бабушка-то нет-нет, но украдкой слезинку смахивала, а дед не скрывал, что доволен. Блошка пошла искать Сушу, даже в дедову комнату заглянула - бывало, кошка, будто зная, как адман Рец не любит зверье, заходила к нему пошкодничать: свалить на пол фарфоровую статуэтку или подрать обивку на кресле. Но в комнате сидел на кровати сам дед (а Суша была кошка шкодная, но не совсем бедовая, чтоб зайти внутрь на глазах у хозяина), считал золотые монеты, высыпанные на покрывало, и чуть ли сам не мурлыкал.

Бабушка собрала Блошке вещи в сундучок, а та ревела, что не может найти Сушу и без нее не поедет.

- Вот, - бабка в сердцах швырнула на пол тряпичную куклу, - по дедушке и бабушке родимым слезинки не прольешь, а по кошачке своей убиваешься.

И вышла из комнаты. Опять Блошку не поняли. Она уже и привыкла. А новой жизни ей не хотелось. Бабушка сказала, что будет Блошка пока единственной ученицей, первой за последние семь лет, что саг уже и не собирался на старости лет брать учеников, а тут вдруг решился, написал в столицу, чтобы прислали ему помощников - возводить хозяйственные пристройки к храмам и разбивать огород, хотя до сего дня кормился с того, что приносили селяне, да сам в лавке покупал продукты.

- Что нашел-то в тебе, никчемыше, вот мать твоя, это да, из нее и сагиня бы вышла, и стать и все при ней было, а ты - бесовка. Боги от тебя в храме разбегутся, опозоришь нас вконец, - ворчал дед, верно забыв о том, как прежде бесовкой (да и похлеще) называл Дарину. - Да не реви ты, словлю я тебе твою кошку, принесу, пусть теперь у сага огород топчет...Это ж надо, однако, малая девчонка при двух мужиках жить будет, а один, так еще и молодой. Не верю я этим, с ихними стихиями, только жрут да разговоры ведут. Ну да ладно, ведь саг Берф нашей бедой проникся, денег подкинул, все-таки помощницу от стариков отрывает. Ты только не забудь, раз в семиднев должна у нас появляться и бабке помогать по хозяйству. А заленишься, так я приеду, напомню.

Про кошку травовед не забыл, привез. Блошка рада была ей больше, чем деду. Первую ночь при храме она спала в комнате старого сага за занавеской, плакала, саг услышал и принес ей стакан теплого молока. Так и повелось - вечером молоко и сказка. Сказки были из летописи богов и старых времен, когда не было еще Метрополии, а на земле жили святые, ведавшие стихиями, и злые демоны. Люди с демонами воевали, а боги им помогали побеждать, - Блошке такой расклад очень нравился. Сказка заканчивалась. Укладывалась клубочком, мурча и посапывая, напившись молока из блюдечка, Суша. Блошка вихрем неслась во двор посетить важное место, пока в доме горел свет, шуршал по хозяйству дедушка саг, и не так сильно казалось, что все демоны из сказки, включая четырехглавого Мафуса, расселись по кустам, поджидая, когда кто-нибудь выйдет из дома по нужде.

Учебы, как таковой, пока не было, только Реман привез девочке книжек и черную доску, на которой полагалось писать мелом. По утрам Блошка с сагами занимались садом, подметали дорожки, чистили пруд. Четверть сезона пролетела как один день. Только и считала Блошка семидневы по тому, когда ходила в Кувшинки помогать родственникам по хозяйству. Саг Реман собрал работников по деревням, и вместе они начали возводить пристройки к жилым комнатам. Из Тережского храма приехала пожилая толковательница Лелея с тремя детишками, собранными ею по селам: двумя мальчиками и одной девочкой. Блошка, если раньше тяготилась одиночеством (господин Фосваж в дочкой в храме почти не появлялся), то теперь даже взревновала немного: саги с новичками возились больше, чем с ней, уже прижившейся в храме. Потом детвора переехала в новую постройку, началась учеба (саги преподавали счет, письмо, историю, травоведение, духовное видение, языки Метрополии). В положенный срок все села отпраздновали Перекрест - самую темную ночь года, да как полагается отпраздновали - со множеством свечей, кострами, танцами и угощением.

Накануне Перекреста в село прибыл кликун с нашивкой в форме копья - знака правосудия. А через пару часов, почуяв опасность, адман Рец и его жена снялись с места и скрылись в лесах. Их искали несколько дней, подключили гарнизон, стоявший вдоль береговой линии для охраны от бершанцев, но попусту. Блошка сильно расстроилась, что осталась сиротой при живых родителях, бабке и дедушке. Но кипящая вокруг жизнь, родившиеся у Суши три котенка, первый снег и новые друзья запечатали тоску в ее сердце пусть не навсегда, но на годы, ведь сказано в летописях: живи одним днем и забудь жизнь прошлую. На Новый Год саг торжественно дал ей новое имя - Мейри, что на самом древнем языке означало 'рожденная в море'. На вопрос, откуда такое имя, если девочка моря и в глаза не видела, саг сослался на сон, в котором Блошка выходила на берег из морской пены. Друзьям девочки саг велел блохой подружку более не называть, а пухленькая серьезная Кара, соседка по комнате, переделала Мейри в Мей.

За несколько лет в храме Мейри из мелкой козявки превратилась в крепкого подростка с длинноватыми такшеарскими чертами смуглого лица и яркими карими глазами. Она хорошо училась и частенько помогала сагу Реману, так и прижившемуся в храме Четырех Сел, определять у селян хвори, хоть к обрядам очищения Дома ее, после случая с Маланой, больше не допускали. Нрав ее, одновременно к радости и сожалению сага Берфа, почти не изменился. Зла она в людях не терпела, любила уходить в лес и шалила так, что сама просила толковательницу Лелею по попе бить в разных местах, чтоб знать, на какую половинку когда присесть.

В год смерти королевы Магреты Мейри исполнилось шестнадцать.

Глава 1. Дары Приносящий

431 года от Подписания Хартии (сезон ранней осени).

Тормант

Тормант спешился и огляделся в раздумье. Где-то, на одной из бесчисленных развилок сельской дороги, он свернул не туда. Постепенно широкий тракт сменился узкой тропой, давно не знавшей тележных колес, и к селению путник, сделав изрядный крюк, подъехал со стороны подъемного моста (через неширокий, локтей в десять, но непреодолимый ров). У земляного вала на подгнившем шесту упиралась одним боком в землю табличка с коряво намалеванными тремя колодцами. Слева и справа заросли маслинника и шиповника подступали почти что к самому рву, оставляя тропинку вдоль края, по которой и пеший прошел бы с трудом. Нужно было решать, возвращаться ли назад в поисках пропущенной развилки, рискуя заплутать в сумерках, или стоит понадеяться на то, что местный кликун или прохожий пустит его внутрь. Заявить о своем присутствии Тормант не мог - деревянный мост над мутным потоком был поднят. Драть горло или бросать камни через ров он считал ниже своего достоинства. Да и услышат ли его за оградой, вот вопрос. Над бревенчатым забором виднелась клеть кликуна на дереве, но она была пуста и перекошена так, что годилась разве что мальчишкам для игр.

В воде что-то громко плескалось, может рыба, а может и прикормленная нечисть. Селение Чистые Колодцы (если это было оно и Тормант правильно понял подробные разъяснения корчмаря в Ко-Днебе), могло позволить себе окопаться глубоким оборонительным рвом (а уход за ним - большие деньги), значит, могло и заплатить охотникам, чтобы те запустили в него кое-что пострашнее рыбы. Многие деревни обходятся кликуном на дереве, некоторые возводят высокие стены, другие просто обсаживают окрестности колючими кустами. Местные жители демонстрировали немалую зажиточность.

Должно быть, ров питали окрестные речушки, множество которых путник встретил на своем пути. Тормант осторожно наклонился и вгляделся в зеленоватую муть. Откосы на всю высоту над водой были тщательно выровнены и обмазаны жёлтой глиной - хорошая работа. Кто же тут местный управитель? Чем поддерживает благосостояние: неплательщиков налогов гоняет на ремонт рва? Или не доносит до королевской казны, пуская сэкономленное на поддержку всеобщей безопасности? Впрочем, ему, Торманту, до того дела не было.

Солнце садилось, но жара спадала медленно. Солнечные лучи, тускнея, стекали по листве, тени удлинялись, густели, стрижи носились над водой, врываясь в тучи мошкары, пахло речной водой и яблоками. Конец второй четверти Дарителя в этом году выдался теплым и урожайным. Лишь вечер приносил желанную прохладу. Тормант решил ждать.

Он присел на камень в расслабленной, но, меж тем, изящной позе, расправив складки плаща, так что алая подклада с золотым шитьём заиграла на солнце. Его лицо сохраняло терпеливое, приятное выражение. Высокий, красивый мужчина с длинноватым смуглым лицом и ироничными, глубоко посаженными глазами - пастырь высокого ранга, жрец Храма Смерть Победивших, о чем свидетельствовали татуировки на левой скуле и правом виске. На виске - три строки на древнем языке ээксидере*: 'Принимаю. Смиряюсь. Верую' - знак того, что он душой и телом принадлежит своему Повелителю, и дорога назад для него закрыта. В каждой строке - по шесть букв ээксидера. На скуле - три строки, символизирующие его высокий ранг, каждая была добавлена после прохождения одного из трёх этапов посвящения: 'Слушаю. Говорю. Говорю, и меня слышат'. Вторая и третья строки были слегка рассечены шрамом, и буква 'Тоу' в слове 'оттову - говорю' походила на сломанную ветвь - символ смерти. Несостоявшийся убийца, руку которого, как верил Тормант, когда-то отклонил Домин за несколько секунд до смертоносного удара, словно указал пастырю: 'меньше говори, а больше действуй'. Этому завету Тормант следовал всю последующую жизнь.

Прошло не меньше получетверти, прежде чем стреноженный конь поднял голову и тихонько заржал. Тормант почувствовал чье-то присутствие. Порыв ветра донес невнятные голоса. За стеной что-то звякнуло, заскрежетало, мост дрогнул и со скрипом пошел вниз. Жреца встречали. Крепко сбитые доски глухо легли на плохо утоптанную тропинку. Тормант взял Люфия под уздцы, осторожно подвел его ближе ко рву через невысокий вал. Ворота распахнулись вовнутрь, и, щурясь от солнца, пастырь поклонился, приветствуя встречавших его за мостом.

Молодой парень, выглядывающий из-за створки ворот - страж-ополченец с арбалетом и в крапчатой от ржавчины кольчуге, высокий светловолосый мужчина лет тридцати, судя по вышитому на куртке дереву, символу градоустроения - здешний управитель. На нем Тормант задержал взгляд чуть дольше, чем на остальных. Случись жрецу необходимость отбирать людей, достойных продолжить на земной тверди род человеческий и передать потомкам качества телесной красоты, управитель Чистых Колодцев был бы не последним в списке. Смотрел мужчина внимательно, оценивающе, но без страха или настороженности, словно примеряя гостя на подвластные ему земли. По левую руку от него чуть не подпрыгивал от переполнявших его чувств, всем своим обильным лицом выражая радость и обожание, коренастый толстяк в черной сутане с традиционными кроваво-красными нашивками у шеи (пастырь одной строки - Мефей, припомнил Тормант). Рядом с пастырем топталась невысокая черноволосая дама средних лет в роскошном черном платье с кружевными вставками на груди, вся напудренная, напомаженная, надушенная так сильно, что запах горького апельсина перебивал даже вонь стоялой воды из рва, ― госпожа...как ее там...Катрина...Матрина ...Тормант помнил ее инициацию в столице - местная поклонница Храма, одна на всю деревню. За правым плечом управителя, хмурясь и гневно сверкая глазами, возвышался еще один участник торжественной встречи - сухопарый старик в бордовой рясе.

Правила вежливости требовали представиться:

― Я, Тормант Эшир, пастырь трех строк и жрец Храма Смерть Победивших, без злого умысла и действия пришедший к вам, прошу принять меня в селении Чистые Колодцы в качестве гостя и друга.

Управитель открыл рот, но тут же закрыл его, поморщившись от негодующего рыка над ухом.

― Гость!? Друг!? За дураков нас держишь, бесовик? ― старик в бордовой рясе сверлил Торманта недобрым взглядом. ― Убирайся, откуда пришел. Нам и так хватает здесь твоей ереси. Уходи и прихвати свою...паству падшую.

Дама в черном скривилась, словно от зубной боли, пастырь Мефей прижал к груди пухлые ручки, переводя умоляющий взгляд со старика на жреца, Тормант, привыкший к сценам с потрясанием посохом, обещаниями геенны огненной и проклятиями на все семь колен, лишь пожал плечами, вопросительно глядя в лицо управителю. Тот, помедлив лишь секунду, кивнул гостю, приглашая того въехать в село, а сам, подхватив возмущенного старика под локоть, отвел его в сторону. Старик, несомненно, был священником Единого*. Торманту он был, как брехливый пес: пока не подойдешь на длину цепи, рискуешь разве что оглохнуть да запачкаться в собачьих слюнях.

То ли управитель обладал весомым даром убеждения, то ли власть его в Чистых Колодцах распространялась далее, чем ремонт рва и ежесезонный отчет в королевский документарий, но священник Единого слушал его, почти не перебивая, лишь негодующе пялил на жреца глаза, да тряс седоватой головой. Тормант не слышал, но догадывался, о чем говорили управитель и старик. Прошли те времена, когда поклонники Храма Смерть Победивших таились от окружающих и служили Повелителю Той Стороны, ежедневно рискуя жизнью. Теперь право поклонников на служение негласно признавалось в самых высоких кругах власти Метрополии.

В последние пару лет были случаи, когда в городах, отказавшихся принимать у себя пастырей Храма, без насилия, тихо и абсолютно законно, менялись управители, чиновники, табеллионы, старшины общин и цехов. Пришедшие на смену им уже не чинили Храму никаких препятствий. В городских документариях недовольных нововведениями выслушивали и заверяли в немедленных мерах, пеняя на капризы столичных чиновников, или приводя в качестве аргумента текст Хартии - главы о правах подданных и подданстве правых; в ответ на каждую жалобу устраивалась бумажная волокита, отчеты 'терялись' по дороге в столицу, 'истреблялись мышами' и браковались почтовой цензурой из-за неправильно прорисованных буквиц. В разных областях Метрополии строительство Храмов Смерть Победивших шло под охраной королевских вооруженных отрядов. В места, где слухи о короле, продавшем душу бесовикам, распространялись наиболее активно, заметно иссякал ручеек столичных денег. О чудо, недовольство стихало, недовольные смолкали. Король Лоджир Стремительный не любил смуту, он любил дары с Той Стороны, и Высший Жрец Храма Смерть Победивших господин Толий Лец истово и плодотворно следил за поддержанием как порядка, так и душевного спокойствия короля.

Если бы понадобилось, Тормант тотчас же достал бы из сумки свиток, подтверждающий его полномочия и подписанный самим господином Агталием, личным секретарем короля. Однако этого не потребовалось. Управитель Чистых Колодцев ценил свое место. Старик гневно зыркнул на жреца, молча развернулся и пошел прочь. Управитель задумчиво посмотрел ему вслед, покачал головой и подошел к Торманту. Пастырь Мефей кинулся помогать стражу крутить второй ворот и поднимать мост.

― Добро пожаловать в Чистые Колодцы, господин Тормант. Я Роф Лард, здешний управитель.

― Господин Роф, ― жрец вежливо поклонился.

― Нет, адман Лард, ― спокойно поправил его управитель. ― Удача ваша, господин Тормант: господин Мефей предупредил меня, что вы ждете у моста, не то сидеть бы вам здесь и сидеть.

Жрец отвесил еще один поклон.

― Да, да, ― пухлый пастырь подошел, отдуваясь и утирая пот. ― Мы этими воротами почти не пользуемся. Еле опустили мост, механизм совсем заржавел. Вы, должно быть, ехали через Днебский лес? Там с прошлого года никто не ходит. Нынче все гости и купцы заезжают к нам через большой мост у приполья, а здесь ходят только охотники, да работники - ров чинить.

Адман Лард жестом пригласил жреца следовать за ним. Аккуратные домики, в южной манере спрятанные вглубь садиков и цветников, белели из-за яблоневых стволов. Богатое село, сытые, непуганые жители.

― Я родился и вырос в Чистых Колодцах,― сказал управитель, бдительно оглядывая окрестности, ― меня все здесь знают, а я знаю всех. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь прямо ко мне. А кстати, чем мы заслужили ваш приезд?

― Цель моего визита ― посещение паствы и забота о ее нуждах. В нашем Храме нет власти над паствой и пастырями, поклонники вольны в любое время покинуть Храм, поэтому, вы понимаете, каждый из них нам очень дорог. Высший Пастырь, господин Толий, узнал о том, что в Чистых Колодцах уже давно не было ни одного жреца из столицы, мы давно не получаем никаких новостей, он послал меня, ― Тормант не так уж и грешил против истины, рассказывая, как беспокоится синклит о благополучии провинциальных поклонников, лишь немного приврал о цели своей поездки.

― Неужели? ― адман Лард бросил короткий взгляд через плечо на даму в черном и пастыря Мефея, следовавших за ними на некотором расстоянии.

Тормант продолжил:

― Каждый человек достоин дара - вот девиз Храма Смерть Победивших. Мой скромный долг донести этот дар до каждого, кто того желает,― почувствовав, что вот-вот впадет в многословность, жрец замолчал.

По выражению лица адмана Ларда трудно было догадаться, о чем он думает. Управитель поглядывал на садящееся солнце, ускоряя шаг.

― Я пробуду здесь несколько дней. Хочу также проехаться по окрестностям, повидать нескольких поклонников в долине. Не посоветуете ли место, где можно остановиться и хорошо пристроить Люфия? ― жрец потрепал коня по шее.

― Разумеется, ― кивнул управитель. ― У лавочника Птиша сын держит хороший постоялый двор с корчмой.

Они как раз вышли на неширокую площадь с традиционными колодцами и корчмой по правую руку. Колодцев, как и изображалось на старой табличке у рва, было три. Три колодца, объяснил адман Лард, снабжали селение необыкновенно чистой и приятной на вкус водой (в чем Тормант не преминул немедленно удостовериться, наполнив по совету адмана свою серебряную флягу из колодезного ведра), лучшей для приготовления пищи. Местные хозяйки, по словам управителя, не ленились натаскивать колодезную воду домой, пекли на ней пироги и варили кашу. В корчме на ней разводили солод для пива. Чуть сладковатая вода действительно оказалась очень вкусной. Адман Лард, сославшись на дела и передав гостя на руки его паствы, попрощался, пересек площадь и исчез в дверях двухэтажного здания напротив корчмы, сельском документарий, судя по изображению дерева на фасаде.

Утоляя жажду, жрец осматривался. Дама-поклонница, до сих пор с обожанием взиравшая на жреца с почтительного расстояния, осмелилась приблизиться и поприветствовать его. В порыве благоговения она, по традиции храма, обхватила руку Торманта дрожащими, выкрашенными в угольную черноту кончиками пальцев и прижала его ладонь к своему лбу. Две селянки с ведрами, направляющиеся к колодцам, увидев знаки 'бесовского служения', шарахнулись в сторону и с причитаниями скрылись в дверях корчмы. Тормант прищурился и одарил поклонницу благосклонной улыбкой. Пастырь Мефей, то и дело кланяясь, заверил жреца в неизменной преданности Храму и готовности в любой момент предоставить полный отчет о своей работе.

Преданные поклонники радовались возможности лицезреть пастыря такого высокого ранга. Госпожа Мартина лепетала что-то о приглашении на ужин в ее скромное поместье, обдавая Торманта душным ароматом афродизиака. Господин Мефей, однако, беспокоился, то и дело поглядывал по сторонам, бормоча о тупости и непросвещенности местного населения, не способного оценить высокую честь, оказанную ему Храмом, и склонности некоторых местных, так называемых единобожцев, к грубости, насилию и сквернословию. Тормант тоже не пылал желанием встречаться со жрецами Единого, о которых пастырь Мефей поведал, что число им здесь три, и нраву они лютого и непреклонного. Жрецу совсем не хотелось устраивать стычку со святыми отцами на потеху сельским жителям. Местные, за редким исключением, не демонстрировали враждебности к 'бесовскому отродью'. Все-таки юг есть юг, думал про себя Тормант. В северных горах его и сейчас, несмотря на королевские распоряжения, могли бы запросто побить камнями или предать огню, пусть не в открытую, единой толпой, а в темном углу, по сговору. Здесь же адман Лард вышел встречать его в сопровождении одного единственного стража-ополченца, почти пацаненка.

Всю дорогу от ворот селения Тормант пытался вспомнить, какой дар получил пастырь Мефей от Храма. Предикции? Если да, то немудрено, что он встретил столичного гостя у заброшенного моста через ров. В таком случае, все его путешествие было напрасным, и Тени обманули его, или же он обманулся сам, приняв их бессмысленные подсказки за знаки Домина. Тормант досадовал на себя, что не позаботился заранее разузнать все о храмах юга и их служителях. Ему не терпелось расспросить младшего пастыря, но следовало вначале устроиться на ночлег.

Постоялый двор соседствовал с корчмой. Он оказался небольшим гостевым домом, где, как обычно, на первом этаже располагались конюшня, банная и постирочная, а на втором - комнаты постояльцев. Внутренний дворик соединялся аркой с двором корчмы, уставленным столами. За ними с аппетитом ужинали купцы, часом раньше въехавшие в селение верхом и теперь поджидавшие прихода своего обоза. Сын лавочника Птиша управлялся в корчме, а на постоялом дворе хозяйничала его мать, жена лавочника, суровая раскосая северянка ората Долла Юф, которую, как понял Тормант, постояльцы, то ли из вежливости, то ли из страха перед мощной женской статью хозяйки, звали, как госпожу, по первому имени. Госпожа Мартина, жалуясь на усталость после непривычно долгой прогулки, послала слугу в свое имение за коляской, а сама присела за стол, тут же завоевав внимание купцов. Ората Долла, как раз зажигавшая подвесные светильники, окинула глубокий вырез на груди поклонницы таким ядовитым взглядом, что вдова, пожав плечами (мол 'и что такого'), пересела под увитую виноградом арку. Господин Мефей откланялся, обещав присутствовать на ужине у госпожи Мартины.

Тормант отвел коня на конюшню, сам расседлал и обтер Люфия. Ората Долла выслушала пожелания гостя, неодобрительно поджав губы, затем, все же распорядилась о комнате. Слуга, ушлый паренек лет тринадцати, отвел жреца в банную, начерпал горячей воды в ведро, указал на самый теплый закуток за цветастой занавеской и замочил в корыте отданную ему грязную одежду. Тормант с некоторым сожалением вспомнил о расторопном своем слуге ажезце Орешке, оставленном им в столице за излишнюю болтливость и несерьезность. Освежившись и переодевшись в черный с белым шитьем жакет, Тормант вышел во двор. Госпожа Мартина уехала в своей коляске, через слугу еще раз напомнив о приглашении на ужин. Жрец решил дождаться назначенного часа в корчме - в комнате без камина пахло затхлостью и было неуютно.

Купцы все еще сидели за столами, с беспокойством обсуждая возможные причины задержки каравана. Пока Тормант усаживался и делал заказ неразговорчивой служанке, кто-то из их компании во весь голос объявил, что обоз на подходе, и торговцы, обрадовавшись, поспешили наружу отдавать распоряжения. Корчма опустела. Тормант берег аппетит для ужина, потому попросил стакан молодого вина и сыр. Вино оказалось неплохим, ноздреватый южный сыр с тмином, поданый на дощечке с костяным ножиком и деревянной вилочкой, обрадовал жреца еще больше. Тормант не спеша отрезал от него кусочки и отправлял в рот, наслаждаясь как вкусом еды, так и отдыхом. Вскоре сильно повеяло прохладой и речной сыростью, появились комары, Тормант пересел в зал, где слегка чадили масляные лампы, но было тепло и чисто. Было слышно, как на площади орут и ругаются люди - обозчики разгружали товары. Хозяин постоялого двора - молодой мужчина со странным, сильно перекошенным, словно стянутым судорогой, лицом, из-за чего он плохо и мало говорил - поглядывал в окно, где его отец, здоровенный детина, таскал в свою лавку неподъемные на вид мешки и прикрикивал на обозчиков. Затем Птиш заскочил в корчму, бросил сыну несколько слов, опрокинул в себя чуть ли ни полведра колодезной воды и заметил жреца.

― Как вас тут обслужили, господин пастырь? ― громко и весело спросил лавочник через весь зал, подмигивая сыну.

Парень заморгал подвижным глазом, другой его глаз, казалось, сейчас вылезет из глазницы. Видимо, это означало ответное подмигивание. Зрелище было не из приятных.

― Все отменно, любезнейший, ― ответил Тормант, отводя взгляд от убогого.

― А надолго к нам? ― лавочник, мельком глянув в окно, переместился ближе к столику гостя.

― Того не знаю, дела, они сегодня врозь, а завтра - вместе, ― осторожно ответил жрец.

― И то верно, ― согласился Птиш, присаживаясь к жрецу за стол. ― Без дела - умирай смело. Вина вам еще? Нет? Жаль не знали, что будут такие гости, заказали бы у купцов наливки из смокв, наша долина ею славится. Святой отец не слишком вас напугал? Уж очень он взбеленился, когда Мефей стал болтать, что нас посетит какое-то высокое лицо из ваших и всех одарит деньгами и талантами.

Тормант хмыкнул. Птиш доверительно наклонился поближе.

― У нас в селе только Единому служат, да вашему.... Вот Мефей с Кульмом и цапаются, паству делят. Это в долине и Пятихрамие имеется, и толкователи. Многие люди наши туда ходят: кто-то стихиям молится, кто-то недуги лечит и с сагами советуется. Ваших здесь не очень привечают, но опять же, вдова господина Тирмея, госпожа Мартина, на всякие нужды селению весьма деньгами помогает: документарий за свой счет отремонтировала, ров поправила. Управитель наш, адман Лард, хороший человек, из местных, хочет прошение в столицу послать, чтоб Чистые Колодцы не селением, а малым городом именовался. У нас уже и жителей довольно, и домов по два этажа немало имеется, ― Птиш разглядел в лице высокого гостя интерес и одобрение и продолжил: ― я, вот, думаю, если человек щедрый и ни в чем пагубном не замечен, почему б не позволить ему служить тем богам, каких он желает.... А то, что ваши служат...тому, кто с Той Стороны...так ведь и королевский указ был в прошлый Тихоступ - полное королевское разрешение...да. Как ваш Мефей тут поселился, бабье наше только и трещало о младенцах в жертву, да о близком конце света...так ведь ничего...В прошлом году нечисть объявилась, рыбаков да купальщиков в воду затаскивала и жрала, вот это, я понимаю - от бесов. К нам-то не пришла - ров у нас не простой - но в долине пять человек убила. Охотник из днебского леса сказал, что то была выдра, соединенная с человеческим духом. Говорит, перед тем как смерть принять от его руки, говорила она с ним человеческим голосом, когтищи во, зубы как бритвы, жуть! (Тормант покивал, мол, действительно, жуть.) Отец Кульм наш сразу разорался, что соединять животное с людской сутью могут лишь бесовики, в Мефея пальцем тыкал, а я вот думаю, если все бесовики такие, как наш пастырь Мефей да госпожа Мартина, так нам опасаться нечего.

Птиш громко захохотал, утирая слезы, изображая растопыренными пальцами обширное пузо пастыря Мефея и такой же обширный бюст госпожи Мартины. Тормант охотно присоединился к смеху, искренне забавляясь. Ему пришло на ум сравнение: пескарь принял щуку за стерлядь и ведет с ней задушевные беседы, потому как в своей протоке из страшного видал только тень от цапли. Представив себя в виде хищной щуки, Тормант заулыбался шире, а лавочник, польщенный вниманием, еще больше проникся симпатией к гостю.

На сельской колокольне отбили начало ночи. Птиш кряхтя приподнялся было, потом оглянулся, поискал глазами сына: тот носил из двора грязную посуду; жрец разглядел, что парень подволакивает одну ногу при ходьбе. Птиш наклонился еще ближе к жрецу и спросил:

― Вы вроде господин неглупый и обстоятельный...да...позвольте вас спросить, ради интереса. Пастырь-то ваш разные небылицы рассказывает. А что, этот...которому вы молитесь, ― Птиш быстро дунул на сложенные щепотью пальцы - сотворил знак от бесов, ― и вправду желания выполняет?

― Это сущая правда, ― кивнул Тормант.

Он говорил медленно, словно нехотя, попивал вино и посмеивался про себя. Все, как обычно - зверь бежит на ловца, ловцу важно зверя не вспугнуть поспешным движением... или словом.

― Любые?

― Почти любые.

― Говорят, бумагу надо кровью подписать, душу продать на веки вечные, да? Или сказки то? А чем отдавать потом... за услугу. Вы не гневайтесь, господин жрец, у нас тут говорят 'думай, что продаешь - назад не вернешь'.

― Не извиняйтесь, вы в своем праве. У нас говорят 'без проверки купишь на серебрушку - съешь на медяк'. Про бумагу - неправда, все только между нами остается, только вы знаете, я да тот, кто исполняет. От вас нужно слово, что заплатите, когда время придет, и слово это тихое - кому надо, тот услышит.

― Этот ваш, с Той Стороны? - лавочник снова подул на пальцы.

― Да, Повелитель, победивший саму Смерть. Мы, пастыри, - лишь Его посредники, раздаем блага в долг. Когда на Той Стороне будете, тогда отдадите Ему долги службой, ― пояснил жрец.

― Так какая ж от меня, мертвого, служба? ― удивился лавочник.

― На Той Стороне - другая жизнь.

― А как если этот... ваш... потребует на там что непомерное?

― Так и дар на Этой Стороне не мал, уж потрУдитесь, ― пожал плечами жрец.

― Ладно вы все это говорите, да боязно что-то... да. Саги о вашем брате предупреждают, говорят, души для своего господина покупаете. Говорят, на Ту Сторону душа надолго не попадает, как очистится, сразу обратно, на новый цикл. А я, что ж, там навсегда и останусь? Отрабатывать?

― А кто из сагов на Той Стороне бывал? ― бросил жрец. Его всегда утомляли теологические споры с тупоголовыми крестьянами, он предпочитал поручать их младшим жрецам.

― Никто не бывал, верно. Говорят, это только вашему брату позволено - за черту заглядывать.

― Видите, ― Тормант многозначительно кивнул, ― сами о том сказали.

Птиш ненадолго задумался, почесал в затылке, чему-то ухмыльнулся и встал, опираясь заскорузлыми кулачищами на стол.

― Спасибо, господин Тормант. Уж не думал, что на старости лет с настоящим бесовиком буду за одним столом сидеть да шутки шутить, не обижайтесь только, мы люди здесь простые, и я хоть и в Пятихрамье редко захаживаю, но ереси этой вашей мне поверить трудно. Но вы у нас - гость почетный, мы о том не забудем. С женой моей только о ваших делах не заговаривайте, она у меня женщина суровая и набожная, если узнает, о чем я вас тут расспрашивал, со свету сживет.

― Не заговорю. Если надумаете - знаете, где меня найти.

― Кушайте, господин жрец, отдыхайте, а если купчишки на дворе шалить будут, то лучше не к сыну моему обращайтесь, а сразу ко мне.

Птиш бросил на сына короткий взгляд и вышел вон.

Тормант лениво потянулся в плетеном кресле. Он был сыт вином и сыром, идти никуда не хотелось, но обидеть госпожу Мартину он не желал. Коляска ждала его у постоялого двора. Обозчики уже разгрузили товар и повалили в корчму. Они то и дело окликали молодого корчмаря, а тот ковылял между столов, разнося пиво и еду, отмахивался и невнятно ругался. Если Тормант что-то понимал в людях и их бедах, то лавочник будет одним из его первых клиентов в Чистых Колодцах.

****

Ужин у вдовы прошел вяло. Тормант не спал уже три дня, даже для него это было слишком. Жрец не стремился поддерживать беседу, госпожа Мартина робела и переживала из-за наспех приготовленной еды, а Пастырь Мефей мучился изжогой. Жирная, сытная еда нагоняла еще большую сонливость. Тормант размышлял о том, как поделикатнее расспросить пастыря об его даре: среди поклонников Храма не было принято откровенничать о благословениях Той Стороны. Удобный повод нашелся, когда пастырь заговорил о сложностях служения Храму на таком большом удалении от столицы. Тормант со вздохом посетовал, что среди служителей мало тех, у кого имеется дар предвидения, способный защитить их от опасности, например, от недовольства невежественной толпы. Мефей поддакивал, разводя руками, потом с долей юмора упомянул о том, что сам, увы, способен лишь предчувствовать изменение погоды, да и то не лучше, чем ората Стегжа, у которой ноги ломит перед дождем. Тогда Тормант напрямую спросил пастыря о том, как тот узнал о его прибытии в деревню со стороны старого подъемного моста.

― Так мальчик сказал, ― пастырь с грустью заглянул в полный стакан, сглотнул, поморщился и стакан отодвинул, ― Борай, сын ораты Лофы. Да какая она ората, так, нищенка местная, живет тем, что дадут из милости, огород держит, за стариками иногда приглядывает. Сын у нее - никчемыш, дурачок, слюни пускает, целыми днями по лесу бродит - с деревьями разговаривает. От кого она его нагуляла, до сих пор никто не знает, бабы сорок сороков раз спрашивали - молчит, как воды в рот набрала. Сегодня я как раз мимо колодцев проходил, так дурачок ее бежит, кричит: на закате гость явится, высокий пастырь; видно, увидал с холмов, как вы из лесу выезжаете.

'Про высокого пастыря он тоже с холмов рассмотрел?' ― подумал Тормант. Вслух же сказал:

― Наш Храм благоволит всем сирым и убогим, брат, приведи ко мне завтра мальчика и его мать, если они так сильно нуждаются - я смогу помочь этой семье. Пусть видят, что там, где ЭТА Сторона бездействует, ТА Сторона дает страждущим все необходимое.

― Воистину, ― пастырь в восторге прижал к груди руки, ― в вашем лице в нашу скромную обитель пришла щедрость самого Храма Смерть Победивших.

― Да будет так, ― скромно промолвил Тормант.

Он опустил взгляд, скрывая лихорадочный блеск в глазах. Завтра он или найдет, что искал, или окончательно признает тщетность своих поисков. Усталость накатила с новой силой. Жрец с трудом поднялся, извинился и опросил отвезти его в село. Госпожа Мартина взяла с него обещание, что каждый вечер он будет ужинать только у нее, а не в 'той ужасной грязной корчме, неприличествующей человеку такого ранга'.

****

Тормант вернулся на постоялый двор за полночь. В комнате еще сильнее воняло плесенью, но простыни были свежими и пахли лавандой. 'Жаль, что не ладаном,― с горькой усмешкой подумал жрец, ―мне бы это сейчас не помешало'. Тени теснились у его кровати, огонек свечей лишь слегка отгонял их.

Ората Долла строго-настрого запретила слугам общаться с бесовиком, сама постелила ему белье и не моргнув глазом взяла с неблагонадежного постояльца двойную оплату.

― Наведет порчу - будете черными жабами рыгать, ― пугала она прислугу, ― А еще говорят, страсть у них к невинным девам такая, что ни одной ночи без совокупления с ними заснуть они не могут - мучаются. А какую девицу встретят, за ночь с ней готовы и золото, и камни драгоценные предложить. Только то - обман один. Не стоит и проверять.

На вопрос, кто проверял, и что из того вышло, почтенная ората ответила гневным рыком. Однако желающие проверить все же нашлись.

Служанка, подавальщица из корчмы, была старой девой не по собственным убеждениям, а по печальному стечению обстоятельств, в число которых входили высокий рост, лошадиное лицо и резкий нрав. Поздней ночью она прокралась к двери постояльца, но увидела яркий свет из-под двери и забоялась. Потоптавшись под дверью с минуту, служанка дунула на пальцы, сложенные щепотью, набралась смелости и негромко стукнула в дверь, придумав повод: если гость откроет, но на 'деву' не позарится, то та сурово попеняет ему на трату свечей. Гость не открывал. Подавальщица собралась уже уходить, как вдруг, немало испугавшись, заметила рядом еще одну претендентку на золото и драгоценные камни - рябую прачку из банной, девицу лет тридцати. Та стояла босиком и вопросительно дергала подбородком. Одной рукой девица прижимала к груди поношенные туфли, а в другой у нее оказался запасной ключ от комнаты жреца, судя по всему, 'одолженный' в привратной. 'Девушки' переглянулись, и, рассудив, что вместе не так страшно, подавальщица взяла ключ.

Увиденное в комнате таинственного постояльца навсегда отвратило служанок от желания отдать девичество в обмен на эзотерические или материальные блага. Вся комната была освещена, свечи, утыканные где попало, трепетали и пускали по стенам кривые тени. Полуобнаженный постоялец лежал на смятых простынях, разбросав руки, в одной из которых подавальщица с ужасом разглядела короткий ажезский меч. Раздался стон. Жрец медленно сел в кровати, ссутулившись, не открывая глаз, сжимая меч, татуировки на лице светились кровавыми полосами. Сквозь стиснутые зубы он проскрежетал что-то на незнакомом языке. Распахнулось окно, и занавеси, чуть не коснувшись свечей, взвились почти до самого потолка. Охваченных ужасом девиц вынесло за дверь почти одновременно. Поднятый ими порыв сквозняка захлопнул ставни, и занавеси обвисли.

Тормант откинулся на подушку, снова что-то пробормотал на ээксидере - тени тревожили его, но усталость оказалась сильнее. Он стал погружаться в сон все глубже - меч скользнул на стоптанный ковер из ослабевшей руки. Жрец, наконец, заснул крепко и без сновидении.

На первом этаже постоялого двора служанки стояли внизу лестницы, напряженно глядя вверх. Было тихо, лишь всхлипывала босая прачка. Не говоря ни слова, девицы разошлись по комнатам. Подавальщица заснула, с облегчением слушая храп кухарки на соседней койке, а прачка (время от времени проверяя, не тошнит ли ее черными жабами), укрывшись с головой, долго шептала молитвы, обещаясь на рассвете сбегать в долину и пожертвовать Пятихрамью целые две серебрушки.

Утром в корчме один из купцов жаловался, что сосед его, столичный жрец из 'этих', всю ночь стонал за стеной и не давал ему спать. Слуги встрепенулись, но ората Долла, разрушив ею же самою навеянную накануне сладкую картину совращения невинных дев, веско промолвила:

― То загубленные им страдальцы по его душу приходили.

По сути, она была не так уж и неправа.

Глава 2. Глаза цвета моря

431 год от подписания Хартии. (сезон осени).

Тайила

Холодно. Тайила проснулась на рассвете. Комната выстудилась за ночь, холод забрался в постель снизу, через тонкий матрас. Тай попыталась долежать уютный сон, сохранив крохи тепла, но не выдержала, закуталась в одеяло, вскочила, и босиком пошлепала к печке ― ворошить угли и подбрасывать дрова. Не забыть выпросить у старшей помощницы теплую овечью шкуру - подложить под матрас. Четвертая четверть Дарителя - скоро зима. Шептунья не раз говорила ей, что комната велика и окнами выходит на море, что морские ветра хоть и мягче горных, но от них на стенах сыро, и тепло быстрее уходит. Но Тай любила свою комнату. С первого дня в замке она каждое утро распахивала ставни, вдыхала соленый воздух всей грудью и замирала в немом восторге перед бескрайностью и непостижимостью водной стихии. Здесь, в Тай-Бреле, море всегда было в движении: бурлило, бормотало, шипело, ворчало, билось о скалы окрест замка, не зная штиля, точно рачительный хозяин в вечном беспокойстве о своих владениях.

Печь нагревалась, на глиняных плитках, темных после сырой ночи, сохли и, словно по волшебству, проступали выпуклые узоры: птицы, листья, лесное зверье, рыбы и морские волны с острыми гребешками. Тай протянула босые ноги к разгорающемуся огню. Ступни у нее были узкие, бледные, с веточками голубоватых вен, они никогда не согревались - холодная кровь, как любила говаривать старшая служанка Ализа.

Сегодня снова ехать на восточный склон, помогать старому слуге Мафу таскать и укладывать в телегу остатки льда из ледника, чтобы с наступлением зимы наполнить его свеженарубленными глыбами. Опять холод, окоченевшие пальцы, потрескавшиеся на ветру губы. Сама напросилась.

Тай не хотелось шевелиться. Она разомлела в тепле, еe потянуло прилечь на мягкую шкуру у печи, укрыться и, как в детстве, мечтать, глядя на огонь. За эти три года, начиная со следующего дня после смерти королевы, когда замок наводнила скорбящая знать, кликуны, советники и табеллионы, и прислуги не хватало даже вместе с нанятыми в Кружевах крестьянами, она ни разу вот так не бездельничала утром, а большей частью вскакивала, приводила себя в порядок и бежала на кухню за поручениями. А вечером добредала до узкой кровати, едва находя сходить в банную. Ей всегда казалось, что она делает слишком мало, ничего не умеет и ни на что не годна. Над ней тайком надсмехалась прислуга, во главе со старшей служанкой Ализой - девки надменные, ворчливые, но при этом умелые и расторопные, считавшие, что 'госпожа приживалка' выслуживается перед владетелями.

Тайила слуг не осуждала. Она и впрямь госпожа с выдуманным родовым именем, над которым только куры не смеются, и наследством, заверенным ничтожным клочком бумаги (пусть и с королевской подписью), из милости оставленная в замке его хозяином. Каждый раз, когда Тай выходила из кухни, в спину ей неслись сдавленные смешки и шепотки. Травлей руководила Ализа, она единственная в открытую выступала против 'приживалки'. Тайила не понимала, чем заслужила такую нелюбовь, чем больше она старалась стать полезной, тем хуже становились ее отношения с прислугой. Без поддержки Шептуньи ей пришлось бы совсем худо.

Шептунья была истинной южанкой, крепкой и горбоносой. Некогда с мужем, торговцем кирпичом, на телеге, запряженной волами, она изъездила вдоль и поперек все южные земли до Каменных мостов, перебиралась через Залив, но о путешествиях говорила неохотно и редко. Никто не знал, как она попала так далеко на север, одна, без мужа и детей. Она носила брачную серьгу в левом ухе, но вдовой себя не называла. Поговаривали что-то о погибшей ее дочери, но это были только слухи - на все вопросы Шептунья отвечала таким свирепым взглядом, что у любопытствующих пропадала охота расспрашивать дальше. Лишь с Тайилой старшая помощница была чуть пооткровеннее.

Как все южане, Шептунья вместо имени называлась прозвищем, была суеверна: дула на собранные щепотью пальцы, стоило лишь упомянуть болезни или смерть, верила в то, что у каждого человека внутри есть Дом, который следует почитать (иначе входы из него в царство Небесное навсегда закроются), и посещала Пятихрамье.

― Не давай им спуску, ― строго поучала она Тайилу, имея в виду насмешки прислуги. ― Так и загрызут ведь.

А как не давать? Бросить в ответ бранное слово? И впрямь пожаловаться хозяину или хозяйке? Владетель Таймиир к чтице относился с должным уважением, но времена для него и его семьи настали сложные - если и раньше он в дела челяди и прислуги не особо лез, лишь бы сохранялись дом и Дом, то теперь и подавно.

Владетель Таймиир из рода Герчиа вообще славился своим добрым, мирным нравом, людей уважал, как завещали предки, Дом ценил и сохранял, но более всего любил землю, на которой стоял его родовой замок Тай-Брел. В молодости, третий сын, он уехал на Восточные Острова учиться земледелию и производству ароматических масел, чтобы затем вернуться и, как принято, помогать старшим братьям в управлении немалым наследством. Но за годы в чужеземье почти вся его семья, по воле Богов или по злому проклятью, ушла из жизни. Таймиир принял под свою опеку трех племянников и племянницу, женился. Супруга его, Патришиэ, была из небольшого горного владения в излучине Бара. Это был брак по любви и взаимной договоренности. Сына вместе с подросшими племянниками владетель приобщал к управлению землями, торговле и ремеслам. Дочь училась в столице, но отец собирался забрать ее домой, чтобы умела не только вышивать и вздыхать над книжонками, но и ведать хозяйством. Благодаря новым семейным связям Таймиир покупал дешевый уголь у горцев и возил на продажу в горы овощи, мед, орехи, лавандовое масло и кожи. Владетель также не чурался веры предков, посылал работников подновлять храмы, выделил Пятихрамью землю для огородов, пасеки и загонов. Замок Тай-Брел процветал, а с ним благоденствовали жители окрестных селений.

****

В четыреста двадцать восьмом году от подписания Хартии земли Таймиира посетила правящая королева Магрета в своем путешествии в северные владения. Королева была энергична и весела, она принимала знаки почтения от окрестных владетелей, объехала все Предгорье, заинтересовалась местными Пятью Храмами, согласилась пробыть почти три месяца в замке в ожидании праздника Тан-Дан. Она подолгу беседовала с местным сагом Фловом, совершала долгие, невзирая на возраст, прогулки по окрестностям, встречалась с советниками из столицы и рассылала почту.

Ее всюду сопровождали пять девушек-воспитанниц. Тайила была самой старшей. В отличие от четырех остальных девушек, она немного помнила свою прежнюю жизнь: в ее воспоминаниях мелькали лица детей и взрослых, дом, наполненный солнечным светом, ярко раскрашенные игрушки. Когда Тай начинала расспрашивать королеву о своем прошлом, та только вздыхала.

Девушки получили образование у туторов в западной королевской резиденции (в столице они почти не бывали). Тай обучалась стихосложению, литературе, каллиграфии, законоведению и декламированию. Латия, годом ее младше, занималась рисованием, вышивкой, плетением кружев и кроем одежды. Кратишиэ хорошо разбиралась в садоводстве, создании букетов, ароматических маслах и благовониях. Релана изучала культуру и языки народов, населяющих Метрополию - в шестнадцать лет она, по настоянию Магреты, совершила несколько путешествий на Юг и Запад с исследовательскими экспедициями; по возвращении Тай записывала ее рассказы, а Латия иллюстрировала. Дейдра, самая младшая, играла на табале, сирте и санторне, немного пела и разучивала с Реланой народные танцы. Королева дала девушками родовое имя - Нами, что, как она утверждала, означало 'пламя'. Релана сказала, что это на древнем ээксидере, мертвом языке храмовников. Королева дала девушкам и первые имена, всем в разном возрасте.

Магрета часто упоминала, что все девушки были сиротами из благородных семей, но Тай сомневалась, что это правда. Ей казалось, что она помнила лицо своей матери, ее слезы в день своего отъезда, печального отца, провожавшего ее и усаживающего в красивую карету с гербом, помнила, как ласково утешала девочку незнакомая рыжеволосая женщина в карете, увозившей их прочь. Ей было года три. Когда Тай в очередной раз задала вопрос о своих родителях, Магрета, отведя взгляд, уверила девушку, что женщина и мужчина из ее детских воспоминаний, ― это не ее мать и отец, а люди, приютившие ее после смерти настоящих родителей.

Королева никогда не путешествовала с большой свитой. Она не держала телохранителей, полагаясь на волю богов в вопросах безопасности (чем всегда вызывала недовольство советников), и не любила, когда в путешествиях за ней увязывались придворные. Слуг было немного. Девушкам не полагались даже горничные - Магрета была аскетична, пользуясь услугами помощников лишь в силу своего титула и возраста.

В замке девушкам понравилось, время до праздника пролетело незаметно. В день накануне Тан-Дана королева выказала желание помолиться в Пятихрамье возле каменного изваяния змея, охраняющего Дом. Было солнечно и тепло. Девушки остались ждать королеву на зеленеющем склоне, где ветер поднимал мелодичный свист, обдувая мшистые камни. Каждая занялась своим делом: Латия, задумав новую вышивку, зарисовывала в изящный альбомчик первый цветок, распустившийся среди скал; Кратишиэ, нахмурив лоб, пыталась навести порядок в своих записях, представлявших кучу разновеликих листочков; Релана прогуливалась по выложенным крупным камнем дорожкам, по привычке рассуждая о чем-то вслух и заглядывая в щели - у нее была теория, что хаотичная мешанина камней, на которых сейчас сидели девушки, была некогда частью храма, посвященного Богу-Ребенку. Кратишиэ иногда бросала ей какой-нибудь аргумент, не отрываясь от блокнота, а Релана еще с большим жаром принималась отстаивать свои догадки, призывая в свидетели молчаливые камни. Бездельничали только Тайила и Дейдра.

Последняя неподвижно лежала на траве с полузакрытыми глазами, положив под голову изящные пальчики, но Тай знала, что она нервничает и злится на королеву, заставляющую себя так долго ждать. В последние дни Дейдра вообще неохотно покидала замок: в Тай-Бреле гостил владетель Гераш из рода Олез со своим восемнадцатилетним сыном, юным господином Жардом. Дейдра со всей серьезностью занималась очаровыванием наследника знатной семьи. Тай с тревогой следила за игрой маленькой интриганки, гадая, замечает ли происходящее кто-либо еще.

Дейдра не кокетничала, как делали бы другие пятнадцатилетние красотки, не стреляла очаровательными глазками, не обнажала шею и плечи, вопреки столичной моде, появляясь перед гостями в строгих, но по-девичьи изящных платьицах. Она не делала ничего, что могло бы отвратить от нее серьезного молодого человека, утонченного любителя книг, стихосложения и музыки, философа, с несколько, по мнению Тай, мрачным взглядом на жизнь, вполне, впрочем, соответствующим столичной моде.

Со стороны казалось, что юная светловолосая красавица полностью погружена в свой печальный мир: грусть сквозила в каждом ее движении, особо очарователен был задумчивый профиль в свете свечей. Вечерами девушку просили сыграть что-нибудь на свой выбор, и из-под струн лилась нежнейшая горская или ажезская песнь, воспевающая свободу, зеленые луга и полет чайки над водным простором. Иногда тонкая рука, выбирая томик поэзии, любовно скользила по корешкам книг в библиотеке, где королева любила собирать всех за чаепитием. На закате Дейдра оставляла шумные посиделки господ, поднималась на крепостную стену и с тоской смотрела вдаль. Юный владетель не мог остаться равнодушным к подобным чарам. Молодые люди стали разговаривать, беседы длились часами, из нескольких обрывков фраз Тай поняла, что годы в обществе образованной королевы и ее разносторонних воспитанниц не прошли для Дейдры даром. Она, никогда не испытывавшая тяги к знаниям, довольно живо рассуждала о литературе, искусстве, географии и теологии.

Тай слишком хорошо знала Дейдру, чтобы не поверить, что та влюбилась в некрасивого, стеснительного юного Жарда. Дейдра играла молодым человеком, как куклой. Более того, даже в играх, девушка никогда не забывала о своей выгоде, уж в этом Тай убеждалась неоднократно. Время от времени она замечала, как совершенно околдованный молодой человек бросает на королеву негодующие взгляды - он, вне сомнения, возомнил себя освободителем прелестной пленницы, томящейся в плену у тиранки. Тай в чем-то даже восхищалась Дейдрой и ее артистизмом. Но в целом, поведение девушки вызывало у Тайилы отвращение. Оно бросало тень на королеву и остальных воспитанниц. Они не были первыми сиротами, кому помогла Магрета. Все пятеро знали, какая судьба им уготована: брак с хорошим, знатным человеком, не большое, но и не маленькое приданое. Воспитание и образование позволяло им составить неплохую партию, но ни о какой романтике речь не шла. Девушки смирялись перед своей участью, благодарные за то, что королева взяла их, сирот-бесприданниц, под свою опеку, зная точно - Магрета Добрейшая никогда не стала бы выдавать свою воспитанницу замуж против воли. Дейдре не следовало изображать пленницу - она ею никогда не была.

Тайила поделилась переживаниями с Латией, но та, склонная видеть в людях только хорошее, привела несколько доводов в защиту Дейдры. По мнению Латии, 'бедной девочке' просто не хватало впечатлений. Очередной раз промучившись без сна почти до рассвета, Тай решила поговорить с королевой.

Утром перед прогулкой чтица застала Магрету в библиотеке. Снаружи потеплело, но стены замка источали холод. Королева сидела у камина, как она выражалась, 'грела старые кости' у огня. Войдя, Тай аккуратно прикрыла за собой тяжелую дверь.

― Как гостеприимны здешние хозяева, ― заговорила королева, ответив на приветствие девушки. ― Мы, должно быть, крепко им надоели - день и ночь шумим и тащим к ним в дом всю скучную государственную политику, но они и виду не показывают. Добрые господа - Таймиир и его жена.

Магрета вздохнула:

― Такие люди, как Таймиир, честные и верные, не хотят идти на государственную службу, какой пост им не предлагай. Им лучше на земле, в окружении родных и близких. И я не уговариваю Таймиира служить мне в столице, знаю, что не согласится. Еще знаю, что драгоценный жемчуг пешком по дну море собрать легче, чем таких людей у трона....В свое время ради преданного мне сердца я была готова приблизить к себе неименитого, а что уж говорить об аристократах....Жаль... Таймиир...голос моря... грустно, что я не вправе учить вас ээксидеру, говорят, на нем боги сочинили для людей молитвы.

Королева сплела на коленях узловатые пальцы. Взгляд ее был устремлен на огонь. Правящая королева Метрополии и Всех Колоний, Хранительница Хартии, Защитница прав подданных и подданства правых. Милая Магрета, подумала Тай.

― Меня уже ждут? ― спросила вдруг королева усталым надтреснутым голосом. ― Мне уже идти?

― Да, то есть, нет, ― Тай очень захотелось задержать королеву в библиотеке, дать той подольше посидеть у огня и отдохнуть.

Она принялась сбивчиво рассказывать Магрете о поведении Дейдры, чувствуя, что в ее изложении обвинения звучат глупо, как в детстве, когда Дейдра забирала засахаренные фрукты из тарелок других девочек, а Тайилу выбирали парламентером, то бишь, главной ябедой. Но королева подняла голову и слушала ее очень внимательно. Когда девушка закончила, Магрета озабоченно сказала:

― Маленькая Дейдра попрала все законы приличия и гостеприимства. Она воспользовалась тем, что все заняты подготовкой к празднику, и провела всю эту свою игру. А я гадала, что с нашей резвушкой, почему это она такая серьезная и грустная. И ведь добилась же своего. Юный Жард первый заговорил с ней, при мне и отце мальчика. Мы тому значения не придали, все произошло в нашем присутствии, с соблюдением приличий. Но теперь, если Жард подтвердит, что продолжил общение в форме ухаживания, по законам этикета он должен или высказать свой интерес официально, или же это общение прекратить. Далеко у них зашло?

― Боюсь, что да...в смысле...все прилично, но молодой человек явно влюблен.

― Ясно, значит, сам он от нее не отречется - она не из тех, кто позволит рыбке сорваться с крючка. Малышка решила сама выбрать себе мужа, как всегда, посчитав себя самой умной, вот только выбор не совсем удачный. Ни для нее, ни для всех нас. А ведь мне доподлинно известно, что Гераш уже нашел своему сыну невесту, наследницу небольшого, но удачно расположенного владения, граничащего с его землями. Вряд ли он захочет видеть в невестках сироту неизвестных кровей, хоть компаньонку королевы....Боги, боги....Как мне теперь все это уладить? Глупая девчонка. Помнишь, как она у нас появилась? Может, и вправду говорят - дурная кровь... А ведь вы все уже почти пристроены, ― королева одарила Тай лукавой улыбкой. ― Я нашла вам женихов, и ты, Тай - а не глупышка Дейдра - первая на выданье.

Девушка покраснела и кивнула. Магрета уже давно намекала на нечто подобное.

― Старшие должны выходить замуж первыми. Однако пусть это пока и устная договоренность, между мной и родителями ваших женихов, но мне будет стоить большого стыда объяснить, что случилось с моей младшей воспитанницей....Опять же, если Гераш уговорит сына отречься от общения с Дейдрой, будут сохранены хорошие отношения с владетелем, но репутация Дейдры пострадает. И так, и этак - нехорошо... Ладно, после прогулки попрошу Таймиира отвлечь Гераша, а сама попробую поговорить с 'голубками' наедине. Постараюсь уговорить их прервать общение, пока еще возможно.

****

Тай подбросила в печь несколько поленьев. Она отлежала руку, прошло уже более получетверти, но перед глазами все вставали картины последних трех лет, на сердце было тяжело; Тай взяла гребень и принялась расчесывать волосы, нещадно раздирая сбившиеся прядки.

****

― Эй, Тай! Тай! О чем ты там задумалась? ― Релана стояла среди покосившихся валунов. ― Королева там уже так долго! Может, нужно сходить за ней. Нас ждут в замке. Я обещала помочь с праздничными флагами.

― А мне надо настроить инструмент, ― хмуро подала голос Дейдра. ― Если никто не пойдет, я сама позову королеву, даже если она будет распекать меня за прерванную молитву.

― Я схожу за ней, ― Тай встала с травы, отряхивая платье.

Королева лежала на боку, согнув колени, скромная коричневая юбка обнажала часть по-стариковски суховатой ноги над ботинком. Голова ее щекой покоилась на каменной плите посреди главного нефа. Каменный змей, обернувшийся в семь витков вокруг сакрального столба, казалось, охранял ее молитву, бдительно растопырив капюшон. Тай застыла под сводом прохода, потом, собрав все силы, приблизилась.

Магрета была мертва. В открытых глазах застыли удивление. Она молилась или отдыхала, когда ее настигла смерть, ушла так же, как жила - тихо, в терпимости, непротивлении и смирении. Тай опустилась на колени перед телом королевы. Эти несколько минут, быть может, секунды, прежде чем она позовет кого-то, принадлежали только ей, и она радовалась, что сама вызвалась сходить за Магретой в Храм. Остальные девушки, должно быть, еще там: сидят на траве, ждут и не знают, что их жизнь изменилась. Навсегда.

Тай нежно коснулась прохладной щеки королевы, одернула ей юбку. Она никогда не считала ее матерью, слишком велики были заботы правительницы, слишком мало времени она проводила со своими воспитанницами. Магрета не вытирала их детских слез, не рассказывала сказок на ночь, не утешала в минуты первых девичьих разочаровании, но именно она дала Тайиле имя в тот день, когда проходила по саду резиденции, а маленькая рыжая девочка, занятая поиском красивых камушков на дорожке, подняла на нее глаза, щурясь от солнца. 'Какая красавица ― Тай иила'!― воскликнула королева, что означало 'с глазами цвета моря'. Она всегда была для девушек тем, кто ограждал от неведомой, опасной жизни за пределами их маленького мирка, давал мудрые советы и радовался скромным победам.

Самой сильной и страшной оказалась реакция Дейдры. Тай даже на несколько секунд показалось, что девушка испытывает настоящее горе. Младшая воспитанница упала на колени в траву, билась и рыдала, пачкая землей руки, лицо и волосы. Латия и Кратишие кинулись ее поднимать, сами заливаясь слезами. Релана стояла поодаль, глядя на море, потом обернулась и кивнула Тайиле. Лицо ее было бледным, губы дрожали.

― Нужно сообщить в замок, пусть кто-нибудь останется с Дейдрой. В таком состоянии она не дойдет. Я побуду возле...тела.

Кратти осталась утешать Дейдру, Релана вошла в Храм, Латия и Тайила двинулись вверх по узкой тропинке. Пухленькая Латия едва поспевала. Поднявшись на пыльную дорогу к замку, они встретили слугу. Ему было поручено разыскать владетеля, который в суете предпраздничной подготовки мог оказаться, где угодно, и вызвать того к Пятихрамью. Сами девушки остались ждать у входа в хозяйственную часть замка.

Девушки стояли и смотрели на Пятихрамье. Погода портилась, на небо наползали тусклые рваные облака, крепчал холодный западный ветер. Латия обхватила себя руками и сказала:

― Не знаю, что со мной. Я словно онемела внутри. Я должна, наверное, рыдать, как Дейдра. Магреты больше нет.

― Дейдра плачет не из-за смерти Магреты, ты же знаешь. Она испугалась.

― Я тоже боюсь. Я почему-то боюсь, а не скорблю.

― Все еще придет, Латти, будем вспоминать ушедшее безвозвратно время, как самое счастливое, оплакивать королеву и то, что потеряли.

Девушки зашли за стену, чтобы укрыться от ветра, Тай развернула свою шаль и накинула одну половинку на плечи Латии.

― Наверное, для Дома это большое благословение - умереть в храме в канун Тан-Дана, ― задумчиво произнесла Латия. ― Душа уйдет на другой цикл с легкостью. И вообще, наша королева - святая, то есть...была святой. Как ты думаешь?

― Я не знаю, ― сказала Тай. ― Я всегда считала ее святой, но сама она часто повторяла, что совершила много грехов.

― Все старики так говорят, ― Латия пожала плечами. ― Жаль, что в Храме в тот момент никого не было, никто не услышал ее прощальных слов.

― Да, саг Флов ушел к реке опускать дары в воду, а с ним - все ученики. Королева радовалась, что сможет побыть одна. Она очень...устала. Может, и не было никаких прощальных слов. Так даже лучше.

Латия вздохнула:

― Дейдру жалко.

Тайила хмыкнула.

― Не будь такой, она искренне убивалась!

― Немудрено, все ее планы провалились. Она потеряла больше, чем мы - мы-то, по крайней мере, ни на что особенное не рассчитывали, а она, небось, уже видела себя супругой юного Жарда.

― Теперь владетель Гераш ни за что не позволит сыну жениться на бедняжке, ― посочувствовала Латия.

― Он бы и раньше не позволил, где род Олез, и где мы. Дейдре не на что было рассчитывать.

Таймиир принял весть внешне спокойно. Он отдал все распоряжения и спустился к храмам. Лишь, увидев тело Магреты, не сдержался и выдохнул:

― Четыре храма и пятый, что же теперь будет?

Владетель поцеловал королеву, закрыл ей глаза. Пожилая толковательница, привезенная на телеге с холмов, засвидетельствовала ненасильственную и благоприятную смерть - ее слова были вписаны в документ, и присутствующие при этом владетели Таймиир, Гераш и Жард поставили под ними свои имена. Тело королевы уложили в храме на расшитое золотыми птицами покрывало. Начинался дождь, и саг проводил обряд, дрожа от холода. Храм был построен в незапамятные времена: и неф, и апсиды были полуоткрыты для свободного течения стихий. Пять девушек и супруга владетеля Патришиэ держали над телом плотную ткань. Владетельница молча плакала, подставив лицо дождю. Таймиир порывался увести ее от тела, но она отмахивалась, цепляясь за ткань посиневшими пальцами. Странно, но Тай почти не чувствовала холода. Она вообще ничего не чувствовала. После обрядов, когда королеву унесли, Таймиир и Патришиэ преклонили колени на том же месте, где перед этим лежало тело, и коснулись лбами плиты под изваянием.

Владетель Гераш и юный Жард уехали из замка тем же вечером. Таймиир попросил их в пути разделиться и отвезти печальную новость в столицу и резиденцию. Владетели почли за честь послужить королеве в последний раз. Помимо этого, Таймиир разослал кликунов в ближайшие города: Ко-Барох и Руэздан.

Тай выпало сообщить Дейдре об отъезде владетелей рода Олез. Она нашла младшую воспитанницу в гостевом зале. Услышав новость, Дейдра порывисто вздохнула и яростно прошептала, глядя в лицо Тайилы:

― Это ведь ты все, да? Завидуешь? Думала, первая выскочишь замуж, а мы будем тебе серьги дарить? Теперь все вы останетесь старыми девами, а он все равно вернется за мной! И когда-нибудь вы все пожалеете!

В зал вошла Релана. Дейдра одарила ее тем же яростным взглядом и выскочила в дверь.

― Что с ней? ― недоуменно спросила Релана.

― Как всегда, ― мрачно ответила Тай.

― Пойдем, ― сказала Релана. ― Патришиэ чувствует себя лучше и встала с постели. Нужно готовить замок - приедут советники и еще куча всякого люда. Тело пока побудет в ящике со льдом. Таймиир не знает, что с ним делать. Вряд ли ему позволят похоронить королеву в Тай-Бреле.

― Ты знаешь, что королева вела переговоры о нашем замужестве? Она договорилась обо всех пяти браках.

Релана пожала плечами:

― Не понимаю, почему она не сделала это раньше. Тебе уже девятнадцать, Латии восемнадцать. Дейдру вообще давно надо было отдать в гарем в Ажезе, чтобы спесь сбить.

Тай невольно улыбнулась:

― А ты?

― Мы с Кратишиэ - две закоренелые старые девы. Мы построим корабль и отправимся в путешествие. Кратти будет нюхать и целовать свои цветочки, а я напишу книгу о языках запада. Потом мы выйдем замуж за пиратских капитанов и отправимся завоевывать для Метрополии новые колонии. Наши имена останутся в веках.

― Я не знала, что жизнь старых дев так увлекательна, ― пошутила Тай. ― Возьмите меня с собой.

― Обязательно.

Девушки обменялись грустными улыбками. Шутки шутками, но их дальнейшая судьба оставалась неопределенной.

На заседании советники и главы Конфедерации все-таки решили захоронить прах Магреты в Тай-Бреле: в народе было неискоренимо мнение о святости королевы и способности святых намеренно выбирать место будущей смерти. После достаточно скромных похорон владетель Таймиир, переговорив с секретарем и табеллионами Магреты, сообщил девушкам, что королева не успела отдать никаких письменных распоряжений об их замужестве. Все переговоры проходили в устной форме, и никто из приближенных даже не знал имен избранников. Те могли объявиться, узнав о смерти королевы, но девушкам нужно было на что-то жить все это время. Они не могли до брака получить деньги, выделенные Магретой в качестве приданого, но и о содержании уже взрослых воспитанниц за счет королевского двора речь не шла. Единственными документами, переданными королевским табеллионом девушкам, были грамоты о присвоении им статуса 'госпожа' и бумаги, подтверждающими их должности компаньонок при дворе Правящей королевы Метрополии и Всех Колоний, Хранительницы Хартии и так далее. Однако Двора Добрейшей Королевы больше не существовало, а наследующий правитель еще не был определен, и никто не ждал бывших воспитанниц ни в столице, ни в западной резиденции.

Поэтому девушки с большим облегчением узнали о том, что Таймиир вызвался оставить их в замке до выяснения их дальнейшей судьбы. Все пятеро горячо благодарили владетеля, а тот смущенно принимал благодарности и ссылался на свою жену, тоскующую по сыну, дочери и образованному обществу и не желавшую ничего слышать об отъезде молодых барышень.

В первую четверть Тихоступа, через полгода после смерти королевы, в замок прибыл гонец из колонии Колофрад. У него было письмо от владетеля пограничного поместья, в котором тот напоминал Совету о заключенном ранее устном договоре с Правящей королевой Магретой по поводу брака его сына, юного владетеля Арреда из рода Онир, с воспитанницей Реланой Нами, королевским указом именуемой юной госпожой Реланой. В своем письме, адресованном Таймииру, владетель сетовал на то, что не смог ранее связаться с нынешним опекуном невесты сына, поскольку письмо, направленное им в столицу, не получило должного внимания со стороны королевского табеллиона. Владетель просил, как можно скорее, переправить госпожу Релану в его поместье. Он волновался по поводу холодной погоды и плохих дорог, проявлял большую заботу об удобстве девушки в пути, а также оплачивал все расходы, включая карету и дорожные поборы. К письму прилагалась достаточная сумма золотом.

Узнав об этом, Релана потеряла дар речи. Она оглядывала радостные лица подруг и лепетала что-то в ответ на поздравления. Даже Дейдра, последние полгода тихая и кроткая (Тай подозревала, что это очередная маска), выдавила из себя какие-то приятные слова.

В свою последнюю ночь в замке Релана постучалась в комнату Тай. Они никогда не были сердечными подругами, но, проскользнув в дверь, Релана порывисто повисла на шее у Тайилы. Чтица растроганно обняла девушку в ответ.

― Пришла попрощаться, ― проговорила Релана сквозь слезы.

Тай сочувственно молчала, не зная, что сказать. Девушки уселись у печки. Релана зябко куталась в грубую шаль - большинство ее вещей уже было упаковано.

― Одни за меня радуются, другие жалеют, ― заговорила Релана, ― но все не так плохо. Я буду богатой, смогу помочь несчастным сиротам, вроде нас, может быть, муж разрешит мне и дальше заниматься науками. Королевская казна выплатит мое приданое мужу после свадьбы. Как бы я хотела, чтобы вы все там были, на моей свадьбе! Вы ведь приедете?

― Не знаю, ― растерянно сказала Тай. ― Ты уезжаешь так далеко. В Лофраду.

Релана сморщилась, но не разрыдалась.

― Знаешь, ― сказала она, теребя в руках платочек, ― я помню, как в детстве ты шила мне кукол из шелка. Я сохранила одну, возьму ее с собой. (Тай почувствовала, как на ее глаза тоже наворачиваются слезы. Она помнила тех кукол в несуразных пышных платьях из лоскутов). Я попрошу мужа, если конечно, он окажется покладистым человеком, чтобы подыскал женихов всем вам. Тогда мы точно не разъедемся по всей Метрополии.

― Отличная идея! ― преувеличенно радостным голосом пролепетала Тай.

― Нет, ― Релана помрачнела, ― тхуутова идея.

Девушки почти одновременно вздохнули. Будь жива королева, она наверняка попеняла бы Релане за грубую речь, но согласилась бы, что идея действительно неудачна.

― Я даже не знаю, где буду жить, и что за тип мой муж. Если увижу, что он никчемыш - сбегу.

― Релана, ты же знаешь, Магрета не могла договориться о браке с никчемышем. Я уверена, что это достойный и образованный молодой человек.

― Я все пыталась вспомнить, с кем встречалась Магрета в последние месяцы перед нашей поездкой на север. Она должна была говорить с этими людьми наедине и подолгу. Не могла же она просто разослать письма с предложением: 'А не хотели ли вы женить моего сына на одной из моих воспитанниц?'. Ты же знаешь: королева всегда старалась составить собственное впечатление. Никого не смогла вспомнить. Остается только ждать и надеяться. Ладно, ― встрепенулась Релана, ― не затем я пришла, чтобы еще и тебе настроение испортить. Вот, держи. Не болтай об этом и Дейдре не показывай. Это - часть твоего приданого, мой подарок.

Она вытянула из рукава ночной рубашки сверток и протянула его чтице.

― Разверни. Тебе понадобится больше света.

Тай зажгла свечи в подсвечнике и стала разворачивать сверток. Из него один за другим с шуршанием выпали во много раз сложенные желтоватые листы полупрозрачной кальки с синей подложкой. Тай не верила своим глазам.

―Коксеаф, ― прочитала она, ― Руэздан. Это же...

― Карты, ― подтвердила Релана. ― Береговые линии Метрополии. Опасные участки, области благоприятных течений и сезонных ветров.

― Целое состояние! Откуда?!

― Помнишь мое последнее путешествие? На королевской каравелле. Капитан был молодой и симпатичный. Он разрешил мне брать книги из судовой библиотеки. Иногда он заходил в библиотеку, и мы подолгу разговаривали. Он рассказывал о своих путешествиях и, знаешь (Релана заулыбалась), слегка ухаживал. Конечно, он был простой адман, но очень милый, ему, наверное, льстило то, как я слушаю его, раскрыв рот. Это было его первое плаванье в должности капитана. Разумеется, мой телохранитель, тот, которого приставила ко мне королева, не оставлял нас надолго одних. Но ему, бедняжке, всю дорогу было так плохо, что иногда он трупом лежал в своей каюте. В общем, я нашла в библиотеке копии карт. Мне пришлось вертеться, как мышке под метлой, чтобы сначала украдкой сравнить их с теми, которыми пользовался капитан, а потом перерисовать. Те, что ты держишь в руках, - это уже копии копий. Сначала я сделала все на обычной бумаге, а эту кальку купила в дорогой эпистолярной лавке, когда мы проезжали через Тай-Аноф. Там же я видела похожие карты на продажу - западное побережье...так вот, мои - точнее. Будешь в нужде, продавай не менее чем за тысячу золотых - в свитке тринадцать штук. Не качай головой, я не могла пройти мимо, когда такое валится на голову...я не собиралась их продавать, хотела приберечь для будущих путешествий, но в нынешних обстоятельствах...

― Не могу поверить, ты отдаешь их мне? ― заволновалась Тай. ― Оставь их себе, и ты сможешь путешествовать, независимо от того, даст ли тебе муж на это деньги.

― Смогу, ― Релана стащила с лавки вышитую подушку и подложила ее себе под голову. ― Но тогда я буду больше волноваться о вас с Кратти. О Латии я не так переживаю, она любимица Патришиэ, и та точно не оставит ее в беде, подозреваю даже, что она хочет выдать ее за своего вдового племянника - он еще молодой, и детей надо кому-то воспитывать. О Дейдре я тем более не беспокоюсь, уж она-то сумеет устроиться. Кстати, Кратти я тоже сделала копию, хороших карт много не бывает.

― Не знаю, что сказать,― медленно проговорила Тайила. ― Спасибо тебе, Релана.

― Не за что. Ты знаешь, я только сейчас поняла, что мы - семья. Все пятеро, даже Дейдра. Я всегда буду о вас помнить, но буду писать именно тебе, Тай. Кратти писать бесполезно, она сначала потеряет само письмо, а потом ответ на него, но пусть тоже приписывает хоть несколько строк. Я знаю, как тоскливо мне будет без вас, вы здесь, а я - на краю света, ― Релана всхлипнула.

На прощанье девушки опять обнялись. Релана взяла с Тай обещание, что та не будет провожать ее в дорогу утром, чтобы не лить лишних слез. Тай все равно вышла на рассвете на крепостную стену и видела, как подругу, закутанную в несколько шуб, усаживают в большую карету на полозьях. Кратти несколько недель подряд выходила из своей комнаты с припухшими глазами.

Никто в Метрополии не догадывался, что пятьдесят лет мира и покоя подходили к концу. Добрейшая ушла, не оставив после себя наследника престола. Полгода Метрополия жила без правителя. Все государственные вопросы решали представители Конфедерации Главных Земель и Колоний. Шли разговоры о войне, о том, что на юге за Заливом незаконнорождённые внуки Гефрижа Лукавого, дети его сына, рожденного королевской фавориткой, собирают войска, чтобы идти на столицу.

Во вторую четверть Водопоя, как только стаял снег и слегка подсохла земля, сбежала Дейдра.

Глава 3. Бестия

Сегред.

431 год от подписания Хартии. (сезон осени).

В четвертую четверть месяца Дарителя, в самую слякотную пору, когда небо было подобно серой могильной плите, в ворота постоялого двора Бурчи постучался прохожий. Бурча неохотно вывалился во двор, прошлёпал до калитки, передёрнулся от дождевых брызг, оставляющих тёмные пятна на рубахе и махнул вышибале, чтоб был за спиной. Всякого шаталого люда Бурча опасался, поэтому окошко в калитке открывал крошечной щёлочкой: бывало, что неосторожному хозяину тыкали чем ни попадя в глаз, а то и разносили полголовы арбалетным болтом.

Постоялый двор и корчму Бурча построил за городскими воротами из предприимчивости - хоть и опасно было, но прибыльно. Оно, конечно, беспокоили бродяги и окаянники, но на закате единственный вход в Коксеаф запирался стражей, и желающим попасть внутрь оставалось или устроиться на ночь в кустах под городской стеной, сэкономив постоялое, или раскошелиться на теплое место у очага Бурчи.

В такое время постояльцев было немного, зато в самый сезон в город с побережья везли свежую рыбу в бочках (Коксеаф отстоял от моря на три десятка столбов, чтобы город не беспокоили разрушительные западные ветра), и те, кто не успевал до заката пройти осмотр на въезде, оставались ночевать на постоялом дворе. Иногда сюда же прибегали по темноте ушлые мальчишки в поисках заработка, покупали на пяток медяков с дюжину завёрнутых в мокрую с уксусом холстину рыбин и спешили назад через им только известные лазейки в стене, чтоб на рассвете продать рыбу, уже по два медяка каждую, кухаркам в дома побогаче.

Вечер выдался беспокойный. Бурча сам ходил встречать гостей к калитке. Последняя бочка въехала в город с час назад, и, по словам рыботорговцев, оставила позади две перегруженных телеги, увязшие по бездорожью. Бурча колебался, посылать ли на подмогу племянников, или не стоит, и если посылать, то сколько запросить за услугу.

Стучали негромко, глуховато как-то, словно рукой в рукавице. Так и есть. Бурча потянул на себя слегка окошко, а стоявший за калиткой махнул рукой в пустоту, дернулся и привалился к забору. Бурча, уже не страшась, открыл воротца, разглядывая пришлого.

Охотник. Вроде не раненый, но измученный. Стоял он на дрожащих ногах, развернув ступни внутрь. Охотники косолапо проходили большие расстояния, считая, что от большого пальца быстрее устаёт вся нога. Молодой или просто моложавый, не поймёшь, в лесу люди стареют медленнее, питаясь силой земли. Такой через пару десятков лет осядет, найдёт жену по душе, родит сына и передаст ему секреты, или родит дочь и отправит ее в ученицы в Пятихрамье - охотиться женщине тяжело, она истощается быстрее, не физически, но внутренне, Домом, как говорят саги. Дочь его станет лечить, а может, станет женой такого же охотника и будет 'ведать Домом', а может, накопленная отцом за время скитании сила развернётся в ней, и будет она одной из толковательниц или сагинь.

В юности Бурча мечтал стать охотником. Ему казалось, что нет судьбы лучше, чем вольным бродить по лесам, оставаться наедине с их силой, бить зверей и спасать людей от страшных бесовских тварей, которых и в его время было не мало. На постоялом дворе отца в сырых бухтах севернее Коровьего Ряда охотники останавливались часто, торговали шкурками. Холода там наступали рано, и селяне шили одежду из меха и даже перевязывали сапоги замшевыми ремешками, подражая охотникам. Только куда им было знать секреты лесных бродяг? Каждый шнурок завязан со значением, важно на какой ноге, куда смотрят узелки, нашиты ли бусины - знаки выдающихся трофеев, и сведущий может даже прочитать, кто из охотников освидетельствовал какое отличие. Целая наука.

Ещё подростком Бурча выяснил, что ходить по лесам ему не дано. Отцовская кровь дала о себе знать, и за пару лет из щуплого паренька он превратился в кряжистого мужика. Охотник должен быть лёгким, чтобы на земле не оставлять следов и не продираться через заросли, цепляясь могучими плечами. Лёгким, но жилистым, таким, как этот.

― Десять медяков за постой, два медяка за ужин, ― кинул Бурча, разглядывая гостя.

Тот кивнул, оторвался от забора и поплёлся к дому, сдирая перчатки, расстёгивая плащ синеватыми дрожащими пальцами. А на крыльце, собрав последние силы, бдительно оглядел двор, забор, постройки, кинул тусклый взгляд в темнеющее небо. Охотник, усмехнулся про себя Бурча. Годы спустя он совсем не жалел, что, что переняв дело отца, отказался от детской мечты. Бурча любил свое дело, душу в него вкладывал, всю семью с дальними родственниками пристроил, окрест Коксеафа слыл лучшим корчмарем, а все, чего хотел - так это жить, не боясь нищей старости, детей растить, помогать родичам, видеть, как процветает его дом, и все в нем стоят твёрдо на земле. А про то узнать, как за горами живут, он и так может. От таких вот бедолаг, которым дома не сидится.

Войдя в сени, Бурча увидел, что гость маячит в проходе, опершись о дверной косяк. Бурча подхватил его под плечо и почти волоком втянул направо, где в натопленном зале уже храпело с десяток торговцев рыбой. Охотник взглядом поблагодарил за помощь, уселся на скамью и полез в кошелёк на поясе. Достал серебрушку, пробормотал:

― Воды горячей, одежду постирать, посушить и ... что на ужин?

― Рыба, овощи. Пиво, медовуха.

― Молока бы. Кувшинчик.

― Да хоть четыре, корова недавно доена. Перец, мёд?

― Я сам, ― качнул головой гость. ― Принеси только горячим.

― Сам так сам, ― Бурча спрятал в карман серебрушки, пожевал губами. ― Сколько дней стоять будешь, адман ...?

― Сегред, - представился охотник. В тепле ему заметно полегчало. Он поднялся со скамьи, стянул и стал сворачивать тяжёлый плащ.

― Адман Сегред, позволь?

Охотник на миг заколебался, но всё же отдал Бурче плащ, весь в засохшей корке рыжей глины, потом протянул ещё тяжёлый кожаный сверток с меховым одеялом.

Бурча одобрительно хмыкнул, оценив добротный плащ сырого сукна:

― Не боись, сам в порядок приведу.

Сегред не раздумывая добавил ещё серебрушку. Без плаща и теплого одеяла охотнику в лесу никак, а прачкам такое не отдашь - испортят.

― Масла ещё коровьего, топленого.

Бурча кивнул. Ушёл заниматься плащом и одеялом, выполнить нехитрый заказ гостя послал младшую дочь. Та на бегу привычной скороговоркой разъяснила гостю, где и что располагалось на немаленьком подворье Бурчи.

После трех семидневов в лесу Сегред с трудом отыскал в мешке рубаху и штаны на смену. Сапоги не поленился - вымыл во дворе дождевой водой из бочки, переобувшись в легкие каньги. Моток сырой одежды он понес в пристройку, где грелась вода для купания и несколько женщин за пять медяков стирали желающим. Охотник постоял на входе в банную, наслаждаясь шумом, теплым паром и живыми человеческими голосами.

Бурча пускал на подработку вдов, и те получали деньги со стирки и швейных работ для постояльцев. Сам он не брал с вдовиц ни медяшки, считая, что задолжал святым покровителям немало добра. Женщины сами платили в казну пару серебрушек в год как налог. От них Бурча требовал порядка, чистоты и мира между собой, чтоб не ругались из-за заказов, не строили козней и не сплетничали, а в прибавку кормил раз в день тем, что оставалось на кухне несъеденного.

Сегред заозирался, выискивая свободную прачку. Высокая женщина в светлой косынке заметила охотника и, вытирая набрякшие руки полотенцем, двинулась к нему, вглядываясь сквозь клубы пара.

― Сегред?

― Тирша?

Женщина всхлипнула и обняла охотника, прижавшись щекой к его плечу. Сегред ласково погладил ее по спине.

― Ох, ― Тирша оторвалась от охотника, вытерла глаза. ― Не чаяла тебя увидеть. Три года уже...

Сегред кивнул. Тирша изменилась, посуровела, тяжелый труд забрал несколько лет оставшейся на ее долю молодости. Жена его друга Гереда, вдова.

Три года назад Гереда разорвала бесовская тварь в лесах близ Тережа. Они тогда охотились вместе, и Сегред нагнал тварь, убил ее, но друга спасти не смог. После смерти мужа Тирша ушла из поселка, отправилась с сыном к матери и отцу, которые жили рыбной ловлей на берегу Коровьей бухты. Три года Сегред о ней ничего не слышал.

Охотники погибали часто, и заботу о семьях погибших оставшиеся в живых брали на себя. Перед уходом Тирши Сегред предлагал ей выйти за него замуж. Настоящего супружества между ними быть не могло - Сегред был намного моложе и вообще, считал жену друга чуть ли не сестрой, но традиции охотничьего братства соблюдал свято: при желании Тирша могла просто поселиться с сыном в его доме и вести хозяйство. Она могла остаться там и после его возможной женитьбы и стать 'тетушкой' его детям. Тирша сказала, что благодарна, но не представляет себя в роли приживалки. Другие вдовы предлагали ей поселиться во вдовьем доме, жить там с огорода и на то, что выделит совет старейшин. Тирша и тут отказалась. Она всегда была гордая, даже внешне походила на мужчину; высокая и сильная, она до рождения сына даже немного охотилась с мужем, пока не запретил саг Торж.

Тирша и Сегред присели на лавку в прачечной. Тирша почти насильно отобрала у охотника грязные вещи и наотрез отказалась брать деньги.

― Что ты, брат, ― с тихим упреком сказала она, ― ты принес мне тело моего мужа и я смогла его оплакать. Ты убил тварь. Как я могу взять с тебя деньги?

Сегред сразу вспомнил, что за день до отъезда хотел дать Тирше немного монет на первое время, но та, как всегда, отказывалась. Тогда он под каким-то предлогом зашел в дом и сунул небольшой золотой самородок в карман старой охотничьей куртки Гереда. Это было все, чем он мог помочь гордой женщине, зная, что она никогда не выбросит ничего из вещей мужа.

Они с получетверть сидели на скамье: Сегред рассказал поселковые новости, Тирша, вкратце, о смерти матери и плохом здоровье отца, еще о том, как работала в Коксеафе на конюшнях, а в Водопой сбежала с сыном в рыбацкую деревню от 'городской' лихорадки, когда весь город принялся чихать, кашлять, и многие дети умерли, а те, кто пережил, мучаются теперь болью в костях; как вернулась в Даритель в город, узнала о корчме Бурчи и даже сына, которому вот-вот стукнет одиннадцать, пристроила работать в прачечной - варить и калить щелок. Тирша говорила, с нежностью глядя на Сегреда, потом вдруг спохватилась, что тому нужно вымыться, поесть и отдохнуть, принесла из банной кусок душистого лавандового мыла, чистое полотенце и флакон горчичного масла. Сегреду пришлось мазать маслом намертво спутанные волосы, Тирша помогла ему расчесаться, потом ловко и быстро обстригла отросшие пряди. Она оставила охотника мыться в банной, а сама ушла, унося грязные вещи.

В корчме ему, чистому и сонному, дочка Бурчи, девчушка лет десяти, подала на блюде горшочек с тушеными овощами, крупную жареную рыбину и молоко. Сегред отпил половину кувшинчика, остальное молоко оставил для травяного настоя.

После еды Сегред совсем размяк, еле доплелся из корчмы в общий зал, ему очень хотелось повалиться головой на лавку и уснуть, не постелившись. Но, пересилив сон, он достал из мешка тряпицу и всыпал полгорсти красноватой смеси в оставшееся молоко. Дочка Бурчи (охотник слышал, как корчмарь называл ее 'егоза', но не понял, присказка ли это к имени или имя-прозвище, как у южан) уселась в уголке под скатом, где только ребёнок мог выпрямиться в рост, и из-за пучков сушеных трав с нескрываемым любопытством разглядывала охотника. Её мать, симпатичная, резковатая в движениях женщина, зорко оглядела Сегреда и сунула дочке в ноги корзину со свежими грибами - 'жданками', наказав перебрать и обрезать гниль. Теперь девочка нехотя орудовала ножиком, не забывая следить за гостем и бросать в рот кусочки грибов подушистей. Сегред улыбнулся ей, и та засмеялась в ответ.

― Живот не заболит?

― Неее. Я немного.

Ароматные 'жданки' в лесу могли иногда хорошо поддержать силы, если не было возможности охотится, но много их съедать сырыми не стоило - нутро могло запротестовать.

― Мамка их поджарит с бараниной. Вкусно. А что ты в молоко положил?

― Пряности и травы: красный перец, горчица, много ещё разного.

― Горько?

― Немного.

― А зачем положил?

― Чтоб не заболеть и укрепить Дом. Разве твоя мама так не делает?

― Я не болею. И в Храм хожу.

― Это хорошо.

― А на кого ты охотишься?

― Иногда на кабанов и оленей, на лису, на зайца, иногда на рысь и волка.

― И на медведей?

― И на них.

― И на тварей?

― Бывает.

― А у меня есть друг, Релар, из прачечной. Он хочет в охотники идти, как папка, а мамка ему не разрешает, говорит, там твари людей едят.

- Наверное, у мамы Релара есть на то причины.

Девочка замолчала, раздумывая.

― Ты очень богатый?

― С чего ты решила?

― Ну у тебя плащ...и пряности, и серебра, наверное, много.

Сегред нарочито горестно вздохнул:

― Уже не много. У твоего отца в корчме, сдается, последнее растрачу.

― Жаль, мне вот скоро замуж выходить...Тут охотники редко бывают. Я вот подумала...Ты, старый, конечно, но говорят, женщинам у вас хорошо живется...Эй, ты спишь, что ли?

Охотник засыпал, как в топь проваливался, вроде и нужно забавную беседу поддержать, и место найти, где одеяло постелить, но сладкая дремота одолевала прямо на лавке, и нос уже начал 'поклевывать' грудь.

― Эй, не тут же тебе спать, ― девочка стояла рядом, тянула за рубаху, ― не тут, говорю, тебе спать. Иди на пол. Хочешь, постелю.

― Хочу, ― прогудел Сегред. Уже улегшись, приоткрыл глаза и пробормотал:

― Я тебе бусинку подарю. А замуж за меня не ходи. Несчастливый я.

****

Тварь выбрала момент, когда сытые и довольные добычей охотники расслабились у жаркого костра. Она перемахнула через Сегреда, лежащего на шкуре вполоборота к Гереду, на миг заслонив брюхом свет огня. Терпкая звериная вонь, которой у обычных зверей, живущих в лесу в согласии с лесным кругооборотом, не бывает, ударила в нос. Сегред пружинисто сел, глядя на тварь. Та стояла над Гередом, прижав его лапой к земле, и смотрела в упор на младшего охотника. Смотрела человеческим взглядом, с издевкой и превосходством. Сегред слышал хрипение истекающего кровью друга. Ужас, вызванный появлением зверя, мешал ему сосредоточиться, но, преодолевая панику, Сегред потянул из голенища нож.

Молодой охотник никогда раньше не видел рукотворных тварей. Кто-то весьма умело превратил обычную крупную рысь в бестию из кошмарного сна. Тело ее, почти голое, с редкими пучками шерсти, укреплено было непонятными наростами, вроде пластин, на хвосте те же пластины топорщились тусклыми, чуть загнутыми, шипами. Тварь поймала полный ужаса взгляд охотника и почти кокетливо, по-кошачьи, переступила лапами на груди раненого, когти цвета ажезской стали вонзились в плоть - Геред захрипел, задергался. Сегред не выдержал - с мучительным криком рванулся к твари.

Та соскочила с тела охотника, но не напала, а поскакала по подмерзшей земле, точно игривая кошка - боком, выгнув спину. Свет костра заиграл на бугристом теле. Сегред отступил к своему одеялу - зверь следил почти с одобрением - осторожно поднял одной рукой арбалет , который всегда оставлял взведенным на ночь. Тварь прыгнула, Сегред выстрелил - болт ушел в кусты на противоположной стороне поляны, а бестия приземлилась за его спиной, скрежетнула когтями о поваленное дерево (Сегред, не успевая уже развернуться, сжался в комок, защищая голову, с ножом наизготове), и...наступила тишина, в которой, умирая, глухо застонал Геред.

Проводив душу друга правильными словами, молодой охотник отыскал каменистый склон; уложив тело в неглубокую выемку, он тщательно укрыл его от зверья камнями. В дупло дерева он сунул добытые шкуры и одеяла, взял только оружие, подбитый мехом плащ, мазь, чистую тряпку на бинты и мешочек с сушеным мясом. Он ждал, что тварь придет добить его, но та не появилась. Бестия ушла куда-то, натравленная своими создателями, ушла убивать - в этом было ее предназначение. Он пошел за ней. Тварь опережала его на две четверти утра. Сегред побежал по следу, сначала медленно, приноравливаясь к темпу, потом все быстрее.

Размышляя на бегу, Сегред догадался, что они с Гередом несколько дней шли с ней в одном направлении. Геред слышал подозрительные шорохи, несколько раз совершал вылазки с тропы в глубины леса, но нашел лишь рысьи следы. Следы были крупными, свежими, но охотники не забеспокоились - обычная рысь угрозы для них не представляла, разве что следила бы и ждала, когда уйдут подальше от ее логова. Но тварь решила обезопасить путь: убила одного охотника, затем, возможно, поняла, что наткнулась на обычных добытчиков мяса и шкур, а не на посланных за ней истребителей, и тогда человеческая ее часть не удержалась от небольшого представления: она оставила одного из них в живых, наслаждаясь его ужасом и ощущением собственной власти. А может, не захотела связываться с молодым, вооруженным и загнанным в угол.

Сегред бежал по следам, молясь, чтоб не выпал запоздалый снег. Тварь не особо скрывалась, отдыхала, спала ночью в развилках деревьев, гадила, точила когти о деревья и охотилась: когда лес поредел и запахло человеческим жильем, охотник нашел в прогалине обезглавленное женское тело с выеденными внутренностями, рядом валялась связка хвороста, кровь вокруг еще не успела впитаться в промерзшую землю.

Сегред не приближался к твари менее, чем на полстолба, обычная рысь давно бы его учуяла, но рукотворный хищник вел себя как человек, беззаботно. Если бы охотник знал что-нибудь о природе твари, он понял бы, что человеческий дух, заключенный в нее всего несколько семидневов назад, а до этого бесконечно долго пребывавший в междумирье, дух убийцы, отвергнутый Светом, безмерно наслаждался обладанием звериным телом. Следуя четким указаниям хозяев, он, при этом, не отказал себе в удовольствии поохотиться немного больше, чем полагалось.

Сегред готов был уже бежать вперед и предупредить жителей деревни, но тварь не пошла к жилью, обогнула его по лесу и направилась на север. Охотник не успевал похоронить тело...и не нашел голову, он просто пошел дальше, надеясь на благословение богов, которое поможет ему убить рукотворное чудовище, и на расторопность селян в поисках пропавшей в лесу женщины. Слава Богам, трупы людей на пути ему больше не встречались, он находил лишь останки животных, убитых бестией для пропитания.

Догадка о том, куда идет бестия, мелькнула в голове у охотника почти сразу, как он узнал тамошние места, и вскоре предположения его подтвердились. На пути твари лежали Пять Храмов.

На рассвете третьего дня тварь вышла из леса и крадучись направилась к храмам. Ночью все-таки выпал снег, но это было уже не важно - боги не предали охотника на пути к праведному. Бурый силуэт в сером утреннем свете был странно неправильным, Сегред всматривался из-за деревьев, пока не понял: голову убитой женщины бестия несет в пасти. Здешние храмы стояли в чистом поле - ни холма, за которым охотник мог спрятаться. Ему пришлось следовать за тварью почти в открытую, надеясь, что ветер не донесет до нее его запах. Снег, еще не слежавшийся, мокрый, предательски скрипел под ногами.

'Рысь' подошла к входу в крайний храм и скрылась внутри. Сегред побежал вперед, вспоминая, какие входы соединяют боковые апсиды с центральным нефом. Он, почему-то, был уверен, что тварь идет именно в центральный, главный храм. Подойдя к входу, он услышал шум и голоса. Сегред скинул в снег заплечный мешок, оставив кожаную обойму с тяжелыми короткими дротиками и арбалет, вынул нож с широким лезвием и вбежал под своды, скользя облепленными снегом подошвами по плитам. Повернув направо, он пробежал через зал Земли и застыл в проеме арки, открывающем вид на алтарь Пятихрамья.

В глубине храма у глухой стены вполоборота стояла молодая женщина, судя по одежде, сагиня-толковательница. Она в упор смотрела на бестию, пригнувшуюся для прыжка, угрожающе ворчащую; мертвую голову тварь держала в пасти за пропитанные кровью волосы.

Сагиня, продолжая смотреть на бестию, словно сдерживая ее своим взглядом, услышала шум и увидела краем глаза человека в проеме.

― Уходите! ― крикнула она. ― Здесь тварь! Это пленс! Бегите!

Голос отразился от купола, зазвенел, тварь яростно взвизгнула, но осталась на месте.

― Я охотник. Я шел за ней.

― Слава Богам! Не дайте ему положить ЭТО на алтарь! ― крикнула женщина. ― Я буду держать его, сколько смогу! Бейте в шею и брюхо!

'Его'? ― краем сознания удивился Сегред. У него немного кружилась голова, окружающее пространство становилось выпуклым и четким. Охотник с радостным изумлением понял, что входит в боевое 'забвение', состояние, которым редко кто из охотников мог управлять. До этого момента, сколько не пытался Сегред научится входить в него на тренировках или охоте, выходило у него только чуть замедлять мысли и ускорять реакцию, хотя саги-наставники говорили о скрытых в нем умении и силе Дома. Сагиня, сковавшая тварь силами стихий, храм, сочившийся плотной, почти осязаемой энергией, боль от потери друга или близость к бесовскому исчадию, вместе или по отдельности, вызвали трансформацию, когда загадочная, до поры таившаяся внутри Дома сила, вдруг пробужденная, превратила простого охотника в воина, способного двигаться в том же невероятном ритме, что и наполненная чужой, потусторонней жизнью бестия. Теперь Сегред мог видеть, как колышутся всполохи тьмы вокруг ее тела, знал, что питающая ее сила помещена внутрь в форме угольно-черного сгустка, размазанного вдоль остова. Тварь, то ли увидев, то ли просто почувствовав перед собой 'свежеинициированного' истребителя, уже не раздумывая, рванулась к алтарю. Приказ хозяев оказался сильнее чувства самосохранения. Сагиня закричала, выставив перед собой ладони. Сегред прыгнул...

****

― Эй, охотник, ― кто-то тряс Сегреда за плечо, ― адман Сегред, слышь.

― Что? ― просипел Сегред.

Он с трудом открыл слипшиеся глаза, увидел перед собой корчмаря, присевшего на корточки перед его постелью посреди зала. Было еще темно, гремел нестройный хор храпящих рыбаков, крепко пахло рыбой и мокрыми шкурами.

― Ты лежи, лежи, ― Бурча наклонился к охотнику и зашептал. ― Ты лежи, не вставай. Поутру найдешь меня - я тебе сапоги и плащ верну, а сейчас спрятал я их, заметные очень.

― Зачем? ― Сегред никак не мог сообразить, чего хочет от него корчмарь, и порывался встать.

― Да лежи лучше. Со спящего меньше спрос. Тут людишки какие-то пришли, говорят, королевские дознаватели, ищут кого-то, меня спрашивали о вашем брате-охотнике, ходют ли, когда, куда. Сейчас пиво пьют, могут и сюда зайти. Понял теперь?

― Да, ― Сегред напрягся.

― Мне от них радости мало, а тебе еще меньше будет. Так что лежи, пошел я.

― Спасибо, ― запоздало шепнул Сегред в спину корчмарю.

― Не за что. Утром поговорим.

Сегред полежал, прислушиваясь. Где-то через четверть четверти кто-то зашел в зал, прошелся между спящими. Уже светало, торговцы рыбой просыпались, негромко переговариваясь. Кое-кто спал, не торопясь к открытию городских ворот. Сегред приоткрыл глаза и вроде углядел тех, о ком предупредил Бурча: двое мужчин, одетые по городскому, прохаживались в зале среди зевающих торговцев. Их лица, едва видимые в тусклом свете рассветного солнца и ламп, ни о чем ему не говорили - люди как люди, может, обычные дознаватели в розысках провинившихся или свидетелей, а может, бесовики. Так или иначе, но они ушли, никого не потревожив. Сегред заснул, прежде перетащив постель ближе к камину, потому как проснувшиеся люди ходили взад-вперед, напуская холода с улицы.

****

Сагиня, имя которой было Джерра, перевязывала охотнику раны - прежде чем сдохнуть, тварь успела зацепить его когтями и шипастым хвостом - руки у толковательницы немного тряслись.

― Испугалась сильно, ― призналась Джерра, воюя с полосками ткани, которые она пропитала темной жидкостью, ― думала - конец мне. Мне ночью приснился сон - вокруг храма собрались черные тучи тьмы, я знала, что они вот-вот лягут на землю, и все мы задохнемся в них. Я пошла сюда, а потом пришел...этот. А дальше...ты знаешь. Тебя, истребитель, не иначе как Богиня послала.

― Я не истребитель, ― сказал Сегред, косясь на тушу 'рыси' в двух локтях от алтаря, он не мог еще поверить в то, что одолел бестию, ― простой охотник. Такого раньше со мной не бывало, думал сам сейчас Ту Сторону увижу.

Сегред рассказал толковательнице о событиях последних дней. Джерра, уже немного успокоившись, слушала его очень внимательно, лишь иногда задавая вопросы. Вблизи охотник рассмотрел, что толковательница далеко не молода. У нее было худощавое живое лицо с сеточкой морщинок вокруг глаз и яркие голубые глаза с белесыми ресницами. Пушистые светлые волосы до пояса делали ее похожей на девочку-подростка. Они падали толковательнице на грудь, когда она наклонялась к раненому, и она подобрала их кривым узлом на затылке.

― Значит, ту несчастную (она мотнула головой в угол храма, куда уложила завернутую в полотно голову убитой тварью женщины) ты не знаешь? О ком мне помолиться? Я здесь человек новый, не всех в округе знаю.

Охотник покачал головой.

― Приди я пораньше, может, она осталась бы жива.

― Тогда пленс взял бы ТВОЮ голову, или какую другую часть тела. Ты ведь только в храме прошел инициацию, судя по тому, что сам о себе рассказал. А простого охотника он убил бы в два счета. Посмотри, что сделали с бедной животиной, будто в латы заковали, да и вырастили, видно, сами из котенка, уж больно велика для рыси. Не вини себя, пленсу нужны были кости, вот он их и принес. Если бы не ты, то и я рядом бы сейчас лежала...на алтаре.

― Пленсу?

― Да, так мы на севере называем 'преображенных'. Тело зверя, а управляет им мертвая душа - пленс. Таких бесовики только делать умеют. Некоторые твари вроде даже говорят по-человечьи, да только я подобных не встречала. Все, готово, ― сагиня поправила рукав куртки. ― Надо народ созвать.

Она поднялась по одной из боковых лестниц к своду храма, где был открытый выход на колокольню. Раздался тревожный переливчатый звон, птицы, пригревшиеся под балками нефа, выпорхнули наружу, хлопая крыльями.

― Далековато ваш храм от людского жилья построен, везде, где я был, там - рядом, ― заметил Сегред, когда сагиня вернулась.

― У земли тоже есть Дом, ― объяснила женщина. ― Пятихрамье всегда строят на выходах силы из земли. Ты ведь охотник, но очень мало знаешь о вере Дома, почему?

― Охотник, но не истребитель, ― Сегред пожал плечами. ― Родители мои - обычные люди, ни сагов, ни толкователей, ни охотников в моей семье не было. Отец строил домны, а когда я родился, обосновался в поселке, держал плавильню. Саг Торж предложил мне поохотиться с...Гередом, тренировал меня. Но такое со мной впервые.

― Если хочешь быть истребителем, нужно многому научиться.

― Зачем твари нужно было нести сюда голову? ― спросил охотник.

― Чтобы осквернить алтарь. В храмах живут боги, богини стихий и чистые души, уже вышедшие из цикла, кровавая человеческая жертва навсегда оттолкнула бы их. Не говоря уже о бесовиках, этим только дай повод обвинить Пятихрамье в чем-то подобном. Мы им, как кость в горле, мешаем захватить не только трон, но и умы, и души. Уверена, вскоре, голося о скверне, здесь появились бы те, кто сам направил в храм пленса. Теперь, конечно, они сюда не сунутся, скоро здесь будет много людей, придут и саги из других храмов - нужно очистить это место от вмешательства тьмы. Тварь необходимо вынести на мороз, скоро тело зверя начнет разлагаться, я такое уже видела.

― А дух... пленс?

― Не думай о нем. Отдыхай. Погости в моем доме. Мне есть, что тебе рассказать.

― Нет, ― охотник покачал головой, ― мне нужно позаботиться о друге и о его близких. Но я вернусь, чтобы ты меня научила всему, что знаешь.

По пути Сегред отволок труп рыси подальше от храма и бросил его в снег. Он отрубил от хвоста большой, покрытый шипами, кусок, чтобы показать в охотничьем поселке, что убило Гереда, в глубине души желая, малодушно, толику оправдаться перед Тиршей и ее сыном. Джерра уложила хвост в тряпицу с солью. Подошедшие селяне и пожилой саг попросили охотника не закапывать тварь, обещав, что сами сожгут бестию позже, когда все смогут посмотреть на нее. Кто-то узнал по голове погибшую - местную жительницу, ушедшую накануне в лес за хворостом; в набежавшей за это время толпе зарыдали.

Сегред уходил от людских слез, раздумывая о том, как сообщить Тирше страшную весть. Провожая охотника, сагиня степенно поклонилась. Ее синие глаза неотрывно следили за ним, пока он не исчез в лесу, губы шептали благодарственную молитву.

****

Утром Сегред первым дело расспросил корчмаря о ночных гостях. Тот толком ничего не мог сказать, сообщил только, что королевские дознаватели стали очень уж интересоваться охотниками, особенно теми, у кого на сапогах нашиты такие особенные бусины...ну адман знает, какие. Сегред поблагодарил Бурчу, пожелал ему тёплого дома и чистого Дома. Бурча посоветовал охотнику снять приметную обувку и спрятать плащ, если тот пойдет в город. Сегред ответил, что в городе ему особенно делать нечего, и его ждут дела на востоке. Тирша заметно расстроилась из-за скорого ухода друга, она надеялась пригласить его к себе в город или, если он согласится, в деревню к отцу. Она проводила охотника да развилки на Тай-Аноф. Там друзья крепко обнялись, и Сегред клятвенно пообещал навестить вдову в одно из своих путешествий.

― Угу, знаю я тебя, ― ворчала Тирша, ― буду ждать - не появишься, не буду ждать - свалишься, как снег на голову, ищи потом, чем кормить дорогого гостя.

Сегред засмеялся и пообещал, что перед визитом обязательно предупредит женщину весточкой, и посетовал, что так и не увидел Релара. Тирша, совсем расстроившись, махнула рукой на прощанье и пошла широкими шагами к постоялому двору.

Охотнику нужно было спешить, чтобы рассказать Джерре о том, что он встретил в горах Коровьего Ряда тварь, подобную которой ни разу, за три года охоты на бестий, не встречал и не мог представить себе даже в самых страшных фантазиях. Он говорил с ней, и теперь он не удивится, если бестия уже идет по его следу.

Глава 4. Никчемыш

431 год от подписания Хартии. (сезон ранней осени).

Тормант

Тормант проснулся перед рассветом, ставни почему-то были приоткрыты, и за ночь налетело нудное комарье. Жрец не стал пользоваться по нужде помойным ведром в углу комнаты (пришлось бы выносить самому, дабы не попали в чужие руки выделения его тела), надел рубашку и спустился во двор. Внизу он встретил мальчика-слугу, который, зевая, тащил от колодцев ведро с водой, болтая его спросонья и обливая голые лодыжки. Мальчишка, уже, видимо, наслышанный о 'бесовике', поставил ведро и с наслаждением уставился на него во все глаза, отлынивая от работы и, наверняка, запоминая подробности, чтобы потом рассказать дружкам. Этот, по крайней мере, не боялся, а вот вчерашняя служанка-подавальщица, в тот момент накрывающая хозяевам завтрак во дворе, прыснула со двора, едва завидев Торманта, с таким ужасом на лице, что жрец даже удивился.

По подробной указке паренька-слуги за банной обнаружился аккуратный нужник. Там было довольно чисто, но, как в любом сельском нужнике, весьма 'благоуханно'; вернувшись в комнату и улегшись обратно в кровать, Тормант задумался о том, стоило ли ему и дальше оставаться на постоялом дворе. Отсутствие необходимых удобств и немудренный сельский быт он, привыкший к разъездам, пережить мог. Излишне любопытство и внимание - вот, что не нравилось жрецу. Лучшим решением стала бы комната внаем на семиднев, где-нибудь поближе к выезду из села - на случай непредвиденных проблем и подальше от любопытных глаз.

В обычных своих путешествиях, сея слово Храма, Тормант старался оказываться ближе как к людям простым, так и к именитым. Обаяние и манеры давали ему возможность инициировать множество поклонников, получая все больше даров с Той Стороны. Высший неоднократно ставил его в пример. Жрец и ныне не собирался сидеть без дела. Однако сейчас ему не требовалось внимание осторожных и тугоумных селян, бесноватых единобожцев и любвеобильных местных дам. Одних Тормант обычно отвращал, других притягивал. Веря в бесовскую порчу, матери прятали от его взгляда младенцев и молодых девушек. (Некоторые девицы, однако, невзирая на материнские запреты, зачастую сами искали с ним встречи, причем многие, романтично настроенные или религиозные, - ради спасения гибнущей его души. Интересно, будь на его месте косоглазый жирдяй - пастырь Секар из столичного храма - так же охотно стремились бы они к духовному подвигу?)

Тормант заснул. Днем сон его редко что беспокоило, лишь неясные, исполненные боли, голоса пробивались иногда с Той Стороны. Ни один дар от этого защитить не мог.

Жрец проснулся к полудню. Одевшись, спустился позавтракать. Молодой корчмарь подал на стол молоко и сырные лепешки, невнятно оправдываясь, что завтрак съеден, а обед еще не готов. Купцы уже уехали, стремясь засветло проехать вкруг обширного днебского леса.

В окна корчмы ему была видна суета перед лавкой Птиша - та только что открылась. Хозяйки, молодые и не очень, толпились у двери, тыкали пальцами в по-столичному застекленную витрину, куда хозяин выставил модные новинки. Птиш выскочил из дверей с большим тюком, который принялся ловко привязывать к седлу старенькой гнедой лошадки, перебрасываясь шутками с односельчанами.

Тормант вышел из корчмы.

― А, господин пастырь, ― приветствовал его лавочник как старого знакомого, продолжая возится с тюком. Лошадка косилась на груз, переступая тусклыми копытцами. ― Вы, я вижу, в постели залежались. Отдохнули? Что хотите сегодня делать?

Тормант светски улыбнулся:

― Прогуляюсь, адман Птиш. Напьюсь вашей незабываемой воды. Хочу присмотреть комнату на семиднев или поболе. Постоялые дворы - это не для меня, не в обиду вашей уважаемой жене будет сказано. Да и постояльцы могут стать недовольны таким...соседством.

― Да бросьте, ― Птиш махнул рукой, ― кому вы тут помешать можете. Кто скажет что, спросите, за чьи деньги ров вкруг села выкопали. Все благодаря госпоже нашей, Мартине. Живем, печали не ведаем, а у других и окаянники, и твари разные рыщут. Нет-нет, а кого утянут. Так вы и поговорите с госпожой, дом у нее большой, слуг из Буэздана привезла - все тихие, послушные. Комнат много. На серебре еду подают. Вам там все уютнее будет. Как умер господин Тирмей, муж госпожи, она хотела в столицу переезжать, но что у нас медяк, в столице - серебрушка. Подумала и осталась здесь.

Птиш заговорчески подмигнул жрецу:

― Очень у нас ее здесь любят...да.

'Не сомневаюсь, ― подумал Тормант, не забывая кивать и вставлять вежливое 'да что вы?'. ― Ты уж точно не один раз в имении бывал. То-то все знаешь, и про слуг, и про серебро. Хотя, может, и слыхал от кого-то. Нет, точно бывал, облизнись еще'

― Вот уж не думаю, что наша госпожа вам откажет в гостеприимстве. Такому видному мужчине как отказать? ― Птиш опять подмигнул жрецу. ― Она на вас вчера все глаза выглядела.

Тормант удержался, чтоб не поморщиться. Однако предложение лавочника показалось ему вполне интересным. Странно, что он раньше об этом не подумал. Устроится у госпожи Мартины, проведет несколько дней в уюте, да и для вдовы-поклонницы, которую, впрочем, следует держать от себя на почтительном расстоянии, - честь принимать у себя пастыря трех строк.

― А вот пастырь Мефей имуществом обделен, ― продолжал Птиш. ― Как жена его с детишками пять лет назад на переправе утопла, так и живет бобылем, сначала в Пятихрамье ходил, потом к единобожцам, теперь вот к вам. Даже пристройку к дому возвел. Молится там день-деньской, вашему...с Той Стороны. А ведь он из именитых, отец его в долине поместье имел, да разорился, когда шахты выбрали. Мефей на простой орате из нашего селения женился. Что ж вы его богатством не наделили, господин пастырь? В одной сутане все три сезона бродит. Хорошо, кормится у госпожи Мартины, телом хоть не сник.

― Господин Мефей - сподвижник Храма, ― туманно высказался Тормант, ― дар его не для богатства.

― То-то я и смотрю, подвижник. Вам, господин пастырь, к подвижнику на постой нельзя, уж лучше на общем дворе.

Птиш взглянул на солнце и, со словами 'ух ты, третья четверть уже', заторопился через площадь, ведя лошадку под уздцы. Тормант пошел рядом, желая осмотреть самую бойкую часть села, близкую к главному въезду. Здесь дома были побогаче, посолиднее, каменные, некоторые в два этажа. Все выступали к дороге аккуратными палисадничками с розовыми кустами, крыжовником и вездесущими яблонями. По словам Птиша, село насчитывало больше семи сотен дворов, четыре лавки, документарий и постоялый дом с корчмой, то есть вполне могло вырасти через год-другой и в малый город. Часть селян разбивало огороды за рвом и забором, но дома строились только в черте Чистых Колодцев. Тормант разглядел на небольшом возвышении имение госпожи Мартины, в котором побывал накануне, окруженное живописной лужайкой и небольшим парком с фруктовыми деревьями.

По дороге лавочник продолжал болтать, жрец рассеянно слушал, оглядываясь по сторонам. Вскоре они разошлись: Птиш отправился в долину, отвозить какой-то заказ в имение богатого судейского чиновника, Тормант решил побродить по селу. Ему хорошо думалось на ходу, вот он и занял ноги ходьбой, а голову - размышлениями.

Он думал, что скоро выйдет к подъемному мосту, через который въехал вчера, но, оказалось, забрел в ту часть, где село мостилось на гору. Подумав, Тормант пошел вверх по залитым солнцем улочкам. Деревьев здесь было мало, а те, что росли, цеплялись, искривляясь, за каменистые склоны. Домики тут виднелись победнее, садов почти не было. Редкие полуосыпавшиеся заборчики едва скрывали от посторонних глаз немудреный быт: курятники во дворах, сваленный кучами хворост на обогрев уже прохладных ночей, груды земли, которой досыпались огородики после осенних дождей. Здесь ограждать село рвом не требовалось: скала обрывалась гладким срезом с редкими выступами, пропастью, заглянув в которую, Тормант, с детства боявшийся высоты, поежился.

Внизу раскинулась долина: ухоженный лес, золотой, с вкраплениями кроваво-красных клубков дикого винограда, белые дома с разноцветными крышами, поля, синяя жила реки, мельница, далее на юг - лужицы светлых озер, Пятихрамье - невысокое строение из коричневого кирпича, пестрые огороды, погост с пятнышками надгробных плит.

Тормант прошелся вдоль края, стиснув зубы, еще раз заглянул в пропасть. Дождь отполировал до блеска беловатые выступы, кое-где редкий кустарник отвоевал себе узкие глинистые пятачки. Внизу образовалось месиво из кусков скалы, бурелома, скинутого селянами мусора и опавшей листвы. Упади туда человек, место стало бы для него верной и тайной могилой, ни спуститься сверху, ни подобраться снизу к нему через густой колючий кустарник было бы невозможно. Тормант усмехнулся, поймав себя на мысли, что ищет схорон для тела, если что опять пойдет не так.

****

Сюблим негромко выругался, оглядывая плохо освещенный подвал с низким, по макушку жрецу, потолком.

― Что с ним?

― Только что был удар. Правая половина тела недвижима.

Сюблим подошел к мальчику, тряхнул за плечо. Тот замычал, но глаза не открыл. Остро запахло мочой. Сюблим брезгливо двумя пальцами растянул никчемышу веки. Потом со вздохом достал из ножен стилет и одним ударом пробил грудь, пронзив сердце. Затем пастырь вышел из комнаты в ярко освещенный лампами коридор и прикрыл за собой дверь. Было слышно, как он отдает распоряжения Орешку.

Тормант потер лоб, поморщился. Он очень устал за эти четыре долгих дня, устал, но ничего не добился. Признавать в очередной раз свое поражение было неприятно.

― Ты - фанатик, ― беззлобно констатировал Сюблим, входя в комнату. ― Сколько это будет продолжаться?

― Я был совсем близок, и позвал тебя не для того, чтобы демонстрировать очередной труп. У меня почти все получилось. Он заговорил...

― Да. А потом в мозгу его лопнули жилы, и он обделался.

― Это был голос Домина!

― Или любой твари, подошедшей поближе и с радостью обнаружившей медиума.

― Говорю же...― Тормант запнулся на полуслове, махнул рукой и ссутулился, опустив голову на сомкнутые руки.

Сюблим помолчал.

― Кто это был?

― Никчемыш.

― Знаю, что никчемыш. Другими ты и не интересуешься. Что мне говорить Высшему, если придется покрывать твои...огрехи?

― Не придется. Я все сделал чисто. Парень работал на рынке за еду, спал где придется ...

― То-то я смотрю, запах...

― Я присматривался к нему пару семидневов, послушал людей, потом послал письмо и немного денег, якобы от дальних родственников, приглашающих парня поработать на лесоповале. Никто не усомнился, парень сильный, даром, что на голову слаб. Все думают, что он сгинул по дороге на работу - за пару золотых парня вполне могли прибить где-нибудь на большаке. О письме я позаботился.

― Целое дело. И ради того, чтобы вдыхать эту вонь и слюни ему вытирать?

― Не ради. С каждым шагом...

― Трупом...

― Неважно, я все ближе к цели.

― Ты фанатик. И смутьян. Если Высший узнает, чем ты тут занимаешься, не видать тебе ни даров, ни пастырства. И скулы, и виски выжжет каленым железом. Ты ведь на что покушаешься? На него самого, на его полномочия, привилегии, наконец. И что тебе с того, что ты услышишь голос Домина, если Он вообще захочет с тобой говорить. Многие пастыри вообще считают, что Его не существует...прости меня Повелитель, если Ты есть, ― Сюблим скорчил постную благочестивую физиономию, потом показал в пространство неприличный жест, ― и я в их числе. По моему разумению, есть только братство ошалелых пленсов, которых мы производим и пестуем, кто-нибудь из них дурачит Толия оттуда, а мы умиляемся: 'Ах, Домин говорит с Высшим Пастырем!'. Тьфу!

― Ты сам несешь ересь, а еще называешь меня еретиком, ― усмехнулся Тормант.

― Несу. Служу неизвестно кому, подчиняюсь старому пердуну, пускающему газы из-за больного живота даже на церемониалах, провожу дурацкие ритуалы, общаюсь со всяким сбродом, охочим до крови и извращений. Еще раздаю дары, пополняю армию прорицателей, чародеек и гадалок, прибавляю мужскую силу королю и женскую силу его любовнику. Потому что нынешнее положение дел меня вполне устраивает. Я к власти не стремлюсь, на основы Храма не покушаюсь. И не мотаюсь по всей Метрополии, кормя клопов по постоялым дворам, ― Сюблим прошелся по комнате, задувая свечи. ― Посмотри, на кого ты стал похож со своими 'изысканиями'. Тебе надо выпить как следует, отыметь девку, хотя я знаю, что ни одна девка ТАКУЮ голову, как твоя, не прочистит. Пойдем, проведем вечерок в корчме, я знаю одну неплохую. Твой слуга вывезет труп в лес, сегодня он разжился тремя золотыми и будет весь вечер лапать шлюх. Боюсь только, однажды кто-то предложит ему четыре золотые монеты, и он проболтается, твой Орешек. И лететь тогда твоей голове...

― Сюблим, ― перебил друга Тормант, ― ты веришь во все эти разговоры насчет будущей власти Храма и армии пленсов, которая нам однажды поможет?

Сюблим остановился у заставленного свечами стола, задумчиво провел рукой над пламенем.

― Политика. Ты, друг мой, говоришь сейчас о политике, которую я недолюбливаю, и в которую я стараюсь не лезть, даже бывая при королевском дворе. Любой шут знает о политике больше, чем я. И я не знаю, зачем мы подчиняем себе все эти души, пленсов, висящих в междумирье. Не знаю и знать не хочу. Но я верю, что время прозябания Храма прошло, иначе меня бы здесь не было. И мы с тобой должны молиться, все равно кому, чтобы вся эта болтовня Толия насчет нашего великого будущего оказалась правдой, потому что иначе - поверь мне, я сделаю все, чтобы этого не произошло - и единобожцы, и пятихрамцы будут сражаться за право поджарить нас в своем аду...

****

В кустах зашуршало, кто-то вышел к обрыву, хрипло задышал за спиной Торманта. Тот стер с лица хищную улыбку и обернулся, дружелюбно кивнув подошедшему.

― Привет, ― сказал жрец. ― Как здесь красиво! Я люблю лес. Я друг. Как тебя зовут?

****

― Довольны ли вы даром нашего Господина? ― учтиво спросил Тормант, наливая себе и хозяйке вина из изящного серебряного кувшина.

Та, слегка зардевшись, огляделась по сторонам и громким шепотом произнесла:

― Очень довольна, господин мой. Очень.

― Как проходят соития? Достаточно ли хороших любовников в этой глуши? Не скучно ли вам?

― О, очень скучно, мой господин, ― пожаловалась поклонница. ― И мужчины все - грубияны . Впрочем адман Лард - очень, очень привлекательный мужчина, ― вдова облизала губы.

― Понимаю. Однако, моя милая, ― Тормант придал голосу оттенок сочувствия и восхищенно окинул взглядом стареющее тело поклонницы, из-за малого роста усаженной за стол на стопку сплюснутых подушечек, ― вы слишком уж хороши даже для адмана управителя.

― О, что вы, ― женщина замахала на пастыря рукой с шишковатым локтем. ― Вы, льстец, льстец.

― Ничуть, заверяю вас, ― Тормант сделал эффектную паузу и продолжил. ― Могу поспешествовать вашему переезду в столицу, поближе к просвещенному обществу. Хотя, ― он скорбно покачал головой, ― лишить Чистые Колодцы столь прекрасной дамы? Лишить пастыря Мефея столь очаровательной поклонницы?.. Ах, ваше жаркое ― просто шедевр.

Женщина польщенно промычала что-то в тарелку. Она ужасно стеснялась столичного господина и боялась проявить к нему неуважение. Но мягкие речи господина Торманта постепенно расположили к себе, и она уже отваживалась бросать на жреца томные взгляды. На него ее дар не действовал, но он искусно изображал интерес и вожделение. У него на госпожу Мартину были свои планы.

― А что же женщины? ― спросил жрец невинным тоном.

― Женщины?

― Да, используете ли вы женщин для любовных утех? В столице среди дам это сейчас очень модно. Впрочем ни одной прелестной дамы я, признаться, в Чистых Колодцах так и не встретил, за исключением вас, моя дорогая.

Госпожа Мартина тоже бывала в столице, но, очевидно, всерьез не рассматривала для себя подобное развлечения. Глаза ее затуманились, губы приоткрылись.

Отвратительно, подумал Тормант.

― А не будет ли это...неприлично? ― пробормотала она.

― Что вы, вспомните постулаты Храма. Наше тело было сотворено для наслаждения. Грех отказывать ему в этом. Любые формы любви красивы, если это приносит удовольствие. Я вот не понимаю, почему запрещается использовать для этого детей? Какие предрассудки, ― жрец фыркнул, отправляя в рот кусочек мяса. ― Почему бы юным созданиям не познать тайны своего тела, чем раньше, тем лучше? Я против причинения им боли, против насилия и рабства, но разве любовь не величайший дар человечеству? Вот в отношении соитий с животными, тут я консервативен.

― Да, это отвратительно, ― пискнула поклонница, обмахиваясь веером.

Ее щеки раскраснелись. Судя по выражению лица, она была явно ошеломлена открывшимися перед ней возможностями.

― Хотя, знаете, есть такие собаки, в столице их выращивают специально. Так вот, их языки... ― Тормант наклонился к вдове и зашептал ей в ухо. Госпожа Мартина вмиг покрылась лихорадочными пятнами и потеряла дар речи.

- Я задержусь на семиднев в вашей милой деревне, ― продолжал жрец как ни в чем не бывало. ― У вас тут такие чудные виды. Свежий воздух, прекрасные люди.

- Да, прекрасные,- поддакнула поклонница, немного приходя в себя. Она понятия не имела, что хорошего нашел столичный жрец в их захолустье, но перечить не смела.

Тормант заливался соловьем. Он вознес хвалу местному управителю, прекрасным видам, достоинствам госпожи Мартины, гостеприимству госпожи Мартины и ее незабываемому жаркому. Затем он, как бы вскользь, упомянул важность своей миссии, а также намекнул на то, что госпожа Мартина имеет к ней непосредственное отношение. Ему осталось лишь со вздохом пожаловаться на тесноту комнат на постоялом дворе, и женщина с жаром принялась упрашивать его остановиться в ее доме. Тормант незамедлительно согласился.

Дом поклонницы ему действительно приглянулся: хозяйка ни в чем себе не отказывала, кухарки готовили великолепно, к тому же, по указанию госпожи Мартины, в его распоряжении оказалось целое крыло дома.

После обильного ужина Тормант сослался на усталость и, учтиво откланявшись, удалился на свою половину. На крыше сельского документария отзвонили полночь. Окна гостиной выходили в небольшой дворик. Тормант услышал шорохи и шепот. Стукнула дверь в соседнее крыло, через некоторое время до слуха Торманта донеслись приглушенный смех, страстные вскрики и пыхтенье: солировала госпожа Мартина, ей вторил незнакомый мужской голос. Дар действовал, даже в присутствии гостя вдова не собиралась потратить впустую вечерок. Тормант брезгливо притворил ставни, задернул тяжелые шторы. Он был рад, что поклонница не решила испытать свои чары на нем, а могла бы, например, явиться к нему в покои в 'соблазнительном' виде. Брррр...

Глупая курица. Чего стоит весь ее дар, на что потратила благосклонность Храма сладострастная вдова? Тормант не раз видел, как это происходит. Чрезмерные плотские услады постепенно разрушают тело и ум. С возрастом и пресыщенностью слабеют ощущения, в конце концов, от человека остается лишь вечно возбужденная оболочка в поисках удовлетворения, причем любым способом. Это сейчас Мартине достаточно деревенских сластолюбцев, неверных мужей и мальчишек в поисках первого опыта. Дальше, Тормант знал доподлинно, будет кровь. Когда поклонница престанет получать удовольствие обычным способом, она начнет искать способы необычные. И чем дальше зайдет она в глубины человеческих нечистот, тем больше людской боли, крови и страданий потребует за ее Дар Домин. Сколько душ погубит госпожа Мартина на своем пути, Торманта не волновало. Но рано или поздно чаша ненависти будет переполнена, и тогда найдется жених девушки, кровь которой пустили на омолаживающее зелье, или мать развращенного ребенка - чья-то рука рано или поздно нанесет удар.

Храму нужно было, чтобы поклонники и поклонницы не теряли человеческий облик, жили среди обычных людей, искушали их своими деньгами, красотой, талантами, долгожительством, в общем, всеми теми благословениями, какие Храм Смерть Победивших только мог даровать. Тормант выполнял свою работу: инспектировал приходы, следил за вменяемостью поклонников, исправлял ошибки, откупался золотом, обучал пастырей, беседовал с новообращенными, раздавал деньги и благословения.

Жрец вызвал слугу колокольчиком и отправил того на постоялый двор, велев забрать сумки, оплатить наперед корм и стойло для коня и предупредить, что господин остановится у госпожи Мартины. В маленькой гостиной, обшитой темным деревом, горел камин, мягкое тепло расходилось от огня. Тормант устроился в обитом тисненым бархатом кресле и смежил веки. Служанка, приставленная к гостю хозяйкой, принесла кувшин с наливкой, но жрец жестом отправил ее прочь. Ему не хотелось приглушать восприятие хмелем, он ждал гостей.

Вскоре они вошли: пастырь, державший под руку болезненно бледную женщину с бегающими глазами, и мальчик. Тормант кивнул никчемышу, как старому знакомому, тот заулыбался во весь крупный зубастый рот. Ората Лофа застыла у порога, Мефей ободряюще зашептал ей на ухо, а Борай вдруг заметил, что очутился в дивной, богато обставленной комнате, он завертел головой, что-то бормоча, и Тормант подумал, что никчемыш выглядит в этом доме также неуместно, как чирей на лбу у придворной дамы. И все же, по сравнению с тем уродцем, что гнил теперь в лесах близ Тай-Патчала, упокоенный рукой жреца Сюблима, этот мальчик на вид был посмышленее и поспокойнее.

Тормант вдруг осознал, что неприлично долго рассматривает никчемыша, и любезно предложил гостям рассесться. К радости жреца, Мефей чувствовал себя в доме поклонницы, как в своем. Пастырь притащил поднос с чашками, пузатым чайником и свежими пирожными из ледника, и сам воздал должное угощению. Борай расковыривал пальцем крем и марципан и облизывал руки. Ората Лофа, то краснея, то бледнея, отпивала чай крошечными глоточками, держа тонкий фарфор загрубелыми пальцами, не прикасаясь к сладостям. Жрец исподволь рассматривал женщину. Трудно было определить, сколько той лет, черты лица запечатали в своих складочках и морщинках всю боль и скорбь тяжелого материнства. Она, по всей видимости, надела свое лучшее платье, старомодное, с низко опущенной талией, фасона, бывшего в чести у дам во времена молодости матушки Торманта.

― Мой добрый друг, пастырь Мефей, рассказал мне о вас и вашем мальчике, ― полным сочувствия голосом начал Тормант. ― О ваших бедах.

― Зачем же? ― ората Лофа бросила недовольный взгляд на младшего пастыря и опустила глаза. ― У нас все хорошо, едим вдоволь, в милостыне не нуждаемся.

'Мы, оказывается, гордые', ― с досадой подумал жрец.

― С великим усилием смог привести сюда почтенную орату Лофу, ― встрял Мефей. ― Долго уговаривал.

― Я в храм хожу, ― женщина сложила руки на коленях. ― В Пятихрамье. Молюсь. Чтобы мне и моему сыночку жилось благостно.

― Угу, благостно, ― пастырь хмыкнул, чавкая. ― Расскажи, сколько ты лавочнику должна.

― Сыночку моему мясо нужно, ― вскинула бесцветные глаза ората. ― Саг сказал, долго он не проживет, если животной пищи не давать, да и растет он еще. А где мне скотину держать, чем кормить ее? Вы же, господин... ― женщина запнулась, не зная, как обращаться к жрецу, ― мой дом видели. Весь огород - пучок моркови да репа.

― Во-во, ― пастырь протянул орате блюдечко с пирожными. ― А ты: едим вдоволь, не нуждаемся! Господин тебе добра желает, помочь хочет. Поешь сладкого, вон сыночек твой как трескает.

Ората Лофа бросила на сына взгляд, полный любви. Борай сидел на полу, скрестив ноги, жевал и почему-то подпрыгивал на заду, монотонно мыча. Если б Тормант утром не слышал, как тот разговаривает, довольно внятно и складно, подумал бы, что мальчик немой. Никчемыш был одет аккуратно, в домотканую рубаху и плотные штаны, все в заплатках, но чистые. По подолу и рукавам рубахи были вышиты выцветшие от стирок четырехлистники-обереги. Мальчик вдруг встал, подошел к матери и сказал ей что-то неразборчиво. Та объяснила тихо:

― На двор ему надо, по нужде.

Пастырь Мефей кряхтя поднялся и махнул Бораю, чтоб следовал за ним. В наступившей тишине раздался негромкий голос ораты Лофы:

― Вы моему сыну приглянулись, и за подарок спасибо. У него коробочка есть, с 'сокровищами', он туда ваш браслет положил, достает - любуется.

― Отчего ж не носит? ― улыбнулся Тормант.

― Боится, мальчишки отберут. Да что мальчишки, давеча лавочника сын тумаков ему наставил, чтоб в корчму не заходил, гостей не пугал ,― ората всхлипнула, ― а сам-то...тоже увечный. А Борай - мальчик добрый, хоть сильный, но ведь никогда никого не обидит...А вы, если добра нам желаете, нас не завлекайте, я знаю, за сыночка душу взамен попросите. Я и браслет ваш хотела вернуть, да Борайка прям чуть не занемог от огорчения. Мы и так проживем, пятнадцать лет прожили и дальше проживем. Борайка из лесу дрова носит, грибы собирает...И какой у вас к нам интерес, скажите, господин? Пригласили к себе, кормите щедро.

― Интерес? ― Тормант грустно усмехнулся. ― А действительно, в чем мой интерес? Душу, говоришь, попрошу, а за что, милая, мне у вас душу просить? Тебя богатством одарить? Не могу, этот дар для ушлых да быстрых, а ты не такая. Понимаешь ведь? (Ората кивнула.) Сына я твоего вылечить не могу. Он ведь у тебя с детства такой?

― С рождения, ― ората потупилась. ― Я когда животом ходила, как-то спать прилегла, по мне крыса пробежала, здоровая, укусила меня, я спросонья чуть не скинула, а саг говорит, Дом от испуга у ребенка без защиты оставила, вот и прилипло что-то... Знать, то судьба моя. Должно, в прошлом цикле кому плохо сделала.

― Не знаю, ― жрец выразительно нахмурился, ― в жизнь твою прошлую заглянуть не смогу. Но ребенок-то чем виноват? Веру я твою уважаю, можешь всякое говорить, но сына твоего мне жаль. Ты не думай, я не просто так тебя с Бораем позвал. Человек я обычный, не мужеложец какой, про души - сказки то. Интерес у меня к вам другой. Я вот историю тебе одну расскажу. Работал у меня один парень, точно как твой, он у меня вроде ученика был, большие надежды я на него имел. А он...умер...

― Умер? ― ората Лофа прижала руки к груди.

Сюблим сказал бы сейчас, что правда - лучшая сказка.

― Да, прежде, чем у меня начать работать, скитался он, объедками перебивался, здоровье и подорвал. А я ничего сделать не смог. На руках у меня почти умер.

― Неужели такой же, как мой? ― выдохнула женщина. ― И кто же его, бедного, на улицу выбросил? Или сам потерялся?

― Матери он не знал. Все детство при королевском приюте провел, а как старше стал, его и выкинули. Иди, мол, пропитание себе сам добывай. Саг твой прав, ― жрец скорбно кивнул, ― кушать таким детям надо хорошо, битым не быть, в тепле спать, одежду теплую носить. А то не живут они долго, в бедствиях да нищете...Эх, я по мальчику тому до сих пор скучаю.

Правда - лучшая сказка, повторил про себя жрец, а ты, Тормант, - лучший сказочник.

У ораты Лофа задрожала нижняя губа, и она разрыдалась, подвывая и раскачиваясь. Куцый узел волос на затылке распался и тусклые пряди упали ей на лицо.

Тормант бросился к графину и налил женщине стакан воды, потом, подумав, разбавил воду вином из кувшина, принесенного пастырем. Ората жадно пила, стуча зубами о серебро. Мефей сунулся было в комнату, но Тормант замахал на него рукой, чтобы тот ушел и мальчика не пускал. Мефей кивнул, оценив обстановку, и вышел, видно подумал, болван, что жрец трех строк тратит на нищенку свое пастырское слово и облегчает душу ей слезами.

― Не мо-о-гу, ― заикаясь от слез, выговорила, наконец, женщина, ― не могу я сыночку своему всего этого вдосталь дать, помрет он, не проживет долго, останусь я одна...

Ората уставилась в пространство невидящим взглядом, забыв про стакан с розоватой водой в руке. Пора, подумал Тормант.

― Бедная, ― тяжело вздохнул. ― Прости меня, рану я тебе разбередил. Не нужно было разговоры эти вести. Да только, как увидел твоего сына на обрыве, так прям сердце и сжалось. Позволь мне хотя бы долг твой перед лавочником оплатить, в память об ученике моем.

Женщина всмотрелась в лицо жреца и кивнула. Тормант почувствовал, что встал на дорогу, ведущую к победе. Теперь главным было не вспугнуть добычу. Жрец поднялся, подошел к окну, раздвинул шторы, распахнул ставни, пуская в душную комнату ночной воздух, выглянул. Мефей привел никчемыша к фонтанчику, позволил ему играть с тонкими струйками воды. В другом крыле дома было тихо. Госпожа Мартина, видно, угомонилась, а кавалер ее то ли ушел уже, то ли остался ночевать.

― А мальчик у тебя смышленый, ― с теплотой сказал Тормант, не оборачиваясь. ― Мир бы ему повидать.

― Где уж нам мир смотреть, ― отозвалась из-за его спины ората Лофа. ― Нам здесь бы зиму пережить. Если бы было с кем Борая оставить, я б в долине работу нашла. Я кухарка хорошая, по дому все умею, аккуратная, лишнего не возьму. Я у господина Толомея в имении, в долине, весной кухарку заболевшую подменяла, так они очень довольны остались, звали к себе, только куда мне с сыночком, он ведь как дите малое, говорю, сиди дома, а он к мельнице пошел, мельниковы дети камнем кинули, в коленку попали, две четверти лечили припарками...

Голос ораты звучал, как у теней, которые все жаловались и жаловались жрецу на загубленные жизни и скорбное послесмертие.

― ... ехать нам отсюда некуда, дом, что от матери достался, не продашь, а где в другом месте работу искать...

― И не думай, ― прервал ее жрец. ― Сейчас таких, как ты, сотни по дорогам скитаются. В столице голытьба на улицах в открытую друг друга убивает...

― Говорят, из-за короля-бесовика по все стране неурожай, ― женщина сдавленно охнула, вспомнив с кем говорит, но жрец сделал вид, что не заметил.

― Люди до того ушлые стали, ― продолжил Тормант, ― пятого помощника из дому выгоняю, ему только тринадцать, а он уже девку норовит привести...

― Четыре храма и пятый, ― покраснела ората, ― неужто уже в тринадцать? Это, небось, южные, они ранние...

― Да хоть южные, хоть северные, все на руку нечисты. То сопрут что, то загуляют. Вот чего им надо? Плачу хорошо. Дом не шибко большой. Делов-то: коня почистить, воды с колодца натаскать, чай подать, человек я мирный, без излишеств живу, путешествую только много, так ведь тоже не без удобств, ― жрец замолчал, словно задумался, повернулся к собеседнице, наблюдая за ней краем глаза.

― А чем вы в столице занимаетесь, не прогневитесь, что спрашиваю, и здесь вы зачем? Просто о вас всякое такое...

― Судачат? ― Тормант усмехнулся.

― Ну да, ― ората робко улыбнулась в ответ. ― Лавочник Птиш говорил, что вы человек мирный и толковый, что храму своему служите, только храм ваш уж больно жуткий. Человек всякий смерти боится, а вы ей молитесь. И дары ваши больше на непотребство похожи. Вон, госпожа Мартина, и в возрасте...почтенном, и сама...не красавица, простите, а только все мужики так вокруг и крутятся, глазки, как у кобелей на песьих свадьбах.

― А господин Мефей вам как?

― Он хороший, ― серьезно кивнула женщина. ― Добрый. Борая, правда, поругивает, но когда и угостит чем из лавки.

― Вот видишь, в любом храме есть хорошие люди. Уж кто какой дар выберет, это не нам судить. А моя работа в том, чтобы не позволять дурным людям в храм приходить и на пастырство. Я, вроде как, проверяющий.

― Говорят, вы магией занимаетесь, души усопших беспокоите, ― не унималась ората.

― Мы ли одни? А саги с толкователями, когда умерших допрашивают, не магией ли делают это?

Ората заметно смутилась. Как и предполагал жрец, она в тонкостях служения была не сильно сведуща. Тормант выглянул в окно и увидел, что Бораю надоело сидеть у фонтана, и Мефей замерз в легкой сутане и топчется у входа в дом.

― Так что труд мой, милая, не менее почтенный, чем любого другого священнослужителя. Дело свое я люблю, греха лишнего на душу не беру. Мне бы только помощника отыскать почестнее, мирного нрава. Камердинер, за одеждой следить, по дому распоряжаться, у меня есть, а вот мальчонку для мелкой работы я бы взял. Есть у вас тут такие парнишки?

― Не знаю, ― глупая гусыня никак не могла связать предложение жреца со своим отпрыском. ― Вы поспрошайте.

― А сына своего ко мне на службу не хочешь отпустить? ― жрец увидел, что пастырь с мальчиком входят в дом.

― Борайку? ― глаза у женщины полезли на лоб. ― Сыночка моего?

― Ну да, и ты работу на зиму найдешь, и сын твой в тепле будет, Даритель кончится, я в городе останусь, в холод путешествовать не люблю. А весной приеду, привезу твое сокровище назад. И не просто так, кормить-одевать буду, а за работу денег заплачу.

― Четыре храма, ― забормотала ората. ― Это как же? Зачем? А мне без него как?

Мефей завел Борая в комнату, предусмотрительно получив от жреца разрешение в форме кивка. Женщина подозвала сына и привлекла его к себе, поглаживая по вихрастой голове.

― А справится ли? А коли не справится, а коли выгоните? А коли набедокурит чего от невеликого ума?

― Да что же я, первый раз таких детей на работу беру, ― убеждал мать Тормант. ― Ты Мефея спроси, могу ли я ребенка за проказу из дома выгнать?

Младший пастырь недоуменно переводил взгляд с жреца на никчемыша.

― Скажи, Мефей, добрый ли я человек?

― Господин Тормант - человек великой порядочности и доброты. В храме о нем никто дурного слова ни разу не сказал, ― с жаром подтвердил Мефей. ― Придворный жрец, господин Сюблим, к королю на службу его звал. Да неужто он твоего сына на работу к себе берет? Вот удача-то тебе, отпускай, не раздумывай!

― Боязно мне, боязно, ― выдавила ората, но видно было, что она уже готова уступить. Забота о сыне брала верх. ― Люди что подумают? Бесовикам дитя отдала. Что саг скажет? Как в храме появлюсь? И отец Кульм проклянет!

― Отец Кульм тебе за всю твою жизнь слова доброго не сказал, о грехах твоих только горазд вспоминать. А саги кроме объедков да поучений чем помогают? ― Мефей навис над оратой пухлым животом. ― Кому другому предложили бы ребенка в столице на всем готовом поселить, да еще...

― Грамоте обучать, ― подсказал Тормант.

― ...грамоте обучать.

― Грамоте? ― всплеснула руками ората.

Мысль о том, что Борай может учиться и никчемство свое превозмочь, победила все сомнения бедной матери. Сама ората раз в год с трудом выводила свое имя на бумагах в документарии, когда требовалось для учета. Пример адмана Ларда, из наемного батрака доучившегося до управителя, навсегда поселил в ней уверенность, что ученость - благо редкое и ценное. А что Борай к тому благу склонность имеет, в том она убеждена была непреклонно, поскольку в один год водила мальчика в школу при Пятихрамье, закрытую спустя после королевскими дознавателями, и там он учился с семигодками и почти от них не отставал, даже буквы знал, пока они из ветреной его головы не выдулись.

― Вот что, ― Тормант взял со стола салфетку, покидал в нее сахарное печенье, орехи и сушеные фрукты. ― Возьми, дома с чаем поешь. Есть у тебя дома чай?

― Мефей, ― обратился он к пастырю, ― отсыпьте орате чаю на кухне в баночку, окорока нарежьте, дайте с собой хлеба.

― Дома подумаешь еще, после решение свое скажешь. С сыном твоим тоже хочу поговорить, а то, не ровен час, слишком щедрое предложение вам делаю, как бы самому в убыток не взойти. Поняла?

Ората кивнула, встала, заторможено двинулась к двери. Борай поплелся следом. Тормант смотрел им вслед и думал, что не поленится - сам наведет порчу на тхуутову бабу, если не заполучит мальчишку - медиума. Из раздумий его вывел вернувшийся от калитки Мефей.

― Правильно вы ее, строго, ― уважительно проговорил младший пастырь, оглядывая чайный столик в поисках кусочка повкуснее, похоже, его изжога отступила. ― Эх, чай остыл...Пусть думает идет, а не согласится, мы вам другого слугу найдем. Ишь, упрямая какая, уговаривать ее еще надо. Любая другая от счастья прыгала бы, что от такой обузы избавляется. А кстати, зачем вам никчемыш? Неужто нужно вам с таким добром возиться?

Тормант сел в кресло у камина, достал из кармана кисет, насыпал в горсть такшеарского табака и втянул в ноздри сладкий вишневый запах. В последние четверти сезона он не курил, даже трубку с собой не носил: после каждой затяжки судорожно стучало сердце и першило в горле. Жрец тянул время, раздумывая, что сказать младшему пастырю, чтоб потом не запутаться в собственных враках.

― Знаешь, кто такие медиумы? ― заговорил жрец.

Пастырь раскрыл рот от удивления, неуверенно кивнул:

― Этот, что ли? Борай?

― Он, ― Тормант замолчал.

Нужно быть осторожным в разговоре с Мефеем: младший пастырь принадлежал к тем поклонникам Храма, что продолжали жить по глупым, уже давно ушедшим в небытие, законам. Какими ветрами только не заносило подобных людей в Храм, уму непостижимо! Но в самую суть служения такие люди не проникали. Им и не принято было показывать лишнего, сокровенного, хоть и позволялось служить по своей совести, особенно в невежественной провинции, где еще велико было влияние Пятихрамья. А то были случаи, когда шокированные истинными проявлениями поклонения Победившему Смерть Повелителю, пастыри сходили с ума, кончали с собой, вызывая неугодные Храму разговоры среди пастырства и поклонников. Были также случаи, когда приходилось по-тихому избавляться от тех, у кого открывались глаза на сакральную правду, уж больно много шума могли они учинить. А еще чаще Толию, Высшему Пастырю, приходилось над усомнившимися проводить Перенос. Об этом знал только Тормант. Толий уничтожил бы жреца, если бы догадался, что тот шпионит за ним.

Служителем Мефей был неплохим, умел убеждать отчаявшихся или снедаемых страстями. Он, сам получивший новый смысл жизни в учении Храма, был искренен, и люди проникались его верой и убежденностью. Тормант не собирался вредить младшему пастырю, наоборот, был намерен отчитаться в столичном храме об успехах служения в Чистых Колодцах. Об этом он и поведал теперь Мефею, заодно сведя разговор с щекотливой темы.

― Благодарю, ― покраснев от удовольствия, пробормотал Мефей. ― Не думал, что такое ничтожество, как я, заслужит похвалы от такого человека, как вы.

― Ну что вы, слова мои от чистого сердца, ― уверил его Тормант. ― Просьба только одна, о том, что я сказал вам, о медиуме, никому не сообщайте. То - дела Высшего Пастырства, даже я пред ними - новис. Кто будет спрашивать, говорите, мол, господину жрецу потребовался прислужник попроще, чтоб платить поменьше и гонять подальше, а тут и никчемыш подвернулся.

― Как скажете, ― Мефей понимающе улыбнулся, пересел от стола в кресло напротив собеседника, потом отвел глаза в сторону и проговорил, ― у меня к вам тоже просьба будет.

― Говорите, ― кивнул жрец трех строк, догадываясь, о чем будет просить его младший пастырь.

― Я...уже три года ожидаю Дар, ― заговорил Мефей. ― Живу только надеждой.

Пастырь поднял к потолку заблестевшие глаза:

― Вы уже, должно быть, слышали, пять лет назад погибла моя семья, они утонули при переправе, все трое. Я долго надеялся, искал выживших, никто не объявился. Молился, просил Единого, ходил в Пятихрамье - все напрасно. Обратился, ― пастырь потрогал алые нашивки у ворота, напоминающие ручейки крови из перерезанного горла. ― Каждый год посещаю столицу, молю Высшего Пастыря о Даре, и каждый раз получаю отказ. Мне того не понять, почему не могут вернуть моих близких пастыри Храма, ведь я множество раз видел, как творят они чудеса, наделяя людей умениями, одаривая богатством, воскрешая мертвых, в конце концов. Саги говорили мне о том, что плоть моей жены и детей стала землей, и души их живут уже в других телах, но я знаю, что лгут саги. И про злых духов-паразитов лгут. Почему не могут призвать пастыри Храма Смерть Победивших души моих близких? Что же это тогда за победа над смертью?

Голос пастыря задрожал.

― Саги все толкуют о неупокоенных душах, о пленсах, о том, что ушедший на Ту Сторону забывает прошлую жизнь, но я не верю. Моя жена не могла уйти без меня и детей бы не отпустила, и мне не важно, как она теперь будет зваться, пленсом или чем другим. Я верю, что могу через обряды увидеть ее или услышать через междумирье, но и этого мне мало. Согласен, пусть будет в другом теле, и детки тоже, только , чтобы те самые. Хочу, чтобы все было, как прежде, так хочу, что верю в Храм Смерть Победивших. Вы, господин Тормант, человек в Храме влиятельный, скажите, что делать мне, как право свое на Дар востребовать?

Тормант до синих тхуутов устал за вечер играть сочувствие и душевную щедрость.

― Любезный Мефей, ― жрец с трудом подбирал слова, сдерживаясь, чтоб не выместить на пастыре усталость и досаду. ― Просьба твоя, брат, о воскрешении мертвых не первая и не последняя в Храме. Тяжело терять близких, и пастыри Храма денно и нощно ищут на Этой Стороне пути для возвращения дорогих нам людей. Не год это потребует и не два, и даже не четыре. Сие путь, приятностью не покрытый. И сам я, вечный слуга Храма, по тому пути иду. То, чему мы с вами свидетелями были, еще один шаг мой. Если угодно будет Повелителю, мальчик по имени Борай, соединит меня с многими душами усопших. Привести их на землю будет сложнее, во много раз. Согласен ли ты ждать?

Пастырь выглядел изумленным и умиленным, в глазах его стояли слезы:

― Слава Повелителю! Неужели и я сподобился хоть немного помочь вам в обретении близких, приведя сюда орату Лофу?

Тормант кивнул.

― Счастье-то какое! Непременно завтра уговорю упрямицу. И ждать буду, сколько скажете! И все, что угодно, для вас сделаю!

Мефей, к раздражению жреца, бухнулся перед его креслом на колени. Пришлось еще целую четверть четверти успокаивать истекающего благодарностью пастыря.

****

Количество никчемышей, выпавшее на долю Торманта за минувший день, превысило всю меру возможного. Но перед сном, лежа в удобной постели после горячей ванны (банная госпожи Мартины заслужила от него много похвальных слов), пастырь трех строк думал, что все сложилось как нельзя лучше. Словно кто-то незримый выкладывал перед ним счастливую тропу. Пастырю лишь оставалось следовать по ней (Прилагая определенные усилия, разумеется, но разве не заслуживает такое дело толику напряжения?). Жаль, подумал Тормант, что от Мефея придется избавиться. Искать в междумирье души тех, кто - наверняка правы саги - давно ушел на следующее рождение, увольте! Лишь бы только получилось с никчемышем, лишь бы пробит был путь в запретные доселе чертоги Домина!

За окном светало, тени, не сумевшие испортить жрецу хорошее настроение, затихли. Тормант заснул.

Глава 5. Гости замка Тай-Брел

431 год от подписания Хартии. (сезон поздней осени).

Тайила

Тай на ходу уложила на голове косу кольцом и заколола ее старой гнутой серебряной шпилькой. Она непозволительно долго засиделась в своей комнате. Адман Маф, как и положено старому, ворчливому слуге, скорее всего, уехал за льдом, поминая недобрым словом растяпу-помощницу. Тай остановилась у балкона верхней галереи, изумленно глядя вниз. Из кухни поднимались запахи свежего хлеба, жареного сыра и солений. Замок гудел, как растревоженный улей: взад-вперед сновали слуги с сундуками, бочками и ящиками со снедью. Тай перебрала в памяти все праздники, о которых могла позабыть в ежедневной суете. В голову ничего не приходило. На лестнице девушка столкнулась с озабоченной владетельницей.

― Ах, вот ты где, ― Патришиэ, хмурясь, остановилась на ступеньках и принялась рыться в кармане фартука. ― Слышала уже?

Тай покачала головой, радуясь, что владетельница не спрашивает о том, где она провела все утро.

― Ночью прибыл кликун из столицы, по дороге прихватил почту со станции в Ко-Барохе. Сейчас, да где ж оно? Письмо от Реланы, ― владетельница вынула из кармана пачку писем в желтых конвертах грубоватой почтовой бумаги.

Наконец-то. Долгожданная весточка от подруги. Релана писала основательно, на трех-четырех листах, украшенных вензелем рода Онир, с рисунками тушью, изображавшими природу и быт колонии Колофрад и сельского дома ее мужа, юного владетеля Арреда.

― Вот, ― Патришиэ вытащила из пачки толстый конверт. ― Зайди к Таймииру в кабинет, он просил, а я спешу подготовить комнаты к приезду гостей...

Гостей? Борясь с неожиданным чувством тревоги, Тай спустилась в кабинет. Владетель сидел за столом, заваленным кожаными тубусами. Он выглядел мрачным и невыспавшимся. С вечера ему не дали даже дойти до кровати.

― Ночью кликун привез известие о приезде в замок шести господ из Патчала, и мое сердце подсказывает, что этот визит не к добру, ― начал Таймиир, приветливо кивнув девушке. ― В первую четверть Дарителя у нас уже побывали люди из королевского документария, высчитали налоги в казну, собрали жалобы. К чему опять эти проверки?

― Визит официальный? ― спросила Тай, усаживаясь напротив.

Она заметила, что в последнее время владетель во многом советовался с ней, каждый раз повторяя, что Тайила, как старшая из всех воспитанниц, более всех заслуживает его доверия. Поводом для разговора становились тяжбы жителей Тай-Брела, политика (Таймиир, после смерти Магреты ревностно отстаивая право оставить в Тай-Бреле могилу королевы, волей-неволей приобщился к дворцовым интригам и даже обзавелся осведомителями при дворе), финансовые дела Тайилы, Кратишиэ и Латии, и многое другое. Патришиэ даже ревновала немного поначалу, но поприсутствовав на паре бесед, убедившись, что с этой стороны ей ничего не угрожает, соскучившись и запутавшись в заумных фразах, перестала даже заглядывать в кабинет во время разговора.

― Да, вполне, все бумаги привез кликун, ― Таймиир потер пальцем переносицу. ― В них все непонятно и скользко, так, как это умеют подавать в столице, якобы сбор каких-то там сведений для ежегодного отчета, все листы заверены печатью королевского документария. Но не это меня тревожит. Точной даты приезда там не было, и мы бы и не ждали их на следующий день после прибытия кликуна, но господин Армеер из поместья Род сегодня утром обогнал по пути домой нескольких господ, судя по разговорам направляющихся в Тай-Брел. Шесть человек. Эти господа две четверти назад были на постоялом дворе в селении в двадцати столбах отсюда, завтракали и собирали вещи. Армеер не стал задерживаться и поехал сюда. Судя по всему, к нам они едут прямо из столицы, не заезжая в другие владения. Чего ради, спрашивается, такой интерес? И одного из них Армеер узнал: это из своры Агталия, любовника короля...

Таймиир смущенно запнулся, покосился на Тай, но та даже бровью не повела, и владетель продолжал:

― ...фаворита короля. Он бесовик. Один из тех, кто поклоняется...этому самому с Той Стороны. Кто остальные, я не знаю. Думаю, господа эти по наши души. Признаюсь, чего-то такого я ждал с тех самых дней, когда Конфедерация пригласила на трон этого...такшеарца.

Тай кивнула. Внуки короля Гефрижа Лукавого, дети его незаконнорожденного сына, попытались собрать войска у Каменных мостов через полгода после смерти королевы. К ним собирались присоединиться дальние колонии, бершанцы и наемники запада. Владетель Лоджир из такшеарского рода Тошир собрал войско, потратив все деньги своего рода, и разбил 'армию близнецов', не дав ей произвести сколько-нибудь серьезные маневры и объединиться со всеми сторонниками. Отряды Лоджира несколько недель вылавливали остатки войска. Большинство наемников, пошедших за бастардами, перешло на сторону такшеарца, согласившись служить ему в обмен на жизнь и свободу. Самих незаконнорожденных потомков Гефрижа, Стеха и Бафея, бежавших к морю с отрядом бершанцев, Лоджиру захватить не удалось. Короткое, почти не кровопролитное противостояние, вошло в историю Метрополии как 'Война Близнецов'.

Владетель торжественно провел свою армию через полстраны, якобы, чтобы возложить к пустующему трону стяги внуков, на которых те, со свойственной 'потомкам Гефрижа' самонадеянностью, изобразили герб Метрополии: быка и цепь, связавшую семь копий, символизирующих семь колоний. С такшеарцем шло южное ополчение и перебежцы. Армия Конфедерации не решилась остановить Лоджира, (любимого народом и прозванного Стремительным), опасаясь недовольства и бунта. Войско такшеарца три дня переправлялось через Каменные мосты, в Колофраде нашлось немало желающих присоединиться к нему и с триумфом пройти через равнины юга к Патчалу. Шествие конных и пеших, ополченцев и наемников, смуглых южан, диковатых бершанцев и закованных в железные доспехи такшеарцев являло собой впечатляющее зрелище. Южане везли с собой огненные орудия: легкие кулеврины, пушки и пиштали. В том, кто из владетелей займет оставшийся без наследника трон, не сомневался ни один из свидетелей входа войска в Патчал.

Королевские советники и главы Конфедерации со смешанным чувством приветствовали такшеарца в столице. Месяц спустя Совет предложил трон Лоджиру. Владетель из рода Тошир 'милостиво' согласился. Народ ликовал. Совет с тревогой ждал последствий восхождения на трон наглого такшеарца. Последствия долго ждать себя не заставили. Лоджир распустил Совет и объявил себя не просто ставленником, а полноправным королем, начинателем новой династии Хранителей Хартии.

О тридцатилетнем Лоджире ходило множество слухов, возникающих, не на пустом месте. Господин Агталий, личный секретарь короля, по южной моде выбеливающий волосы и румянящийся подобно женщине, не отходил от властителя ни днем, ни (самое пикантное) ночью. За два с лишним года король ни разу не удостоил вниманием ни одну придворную даму. Столицу наводнили бесовики, их храмы сооружались во всех уголках Метрополии. Пошатнулось положение приближенных ко двору именитых родов. Выросли налоги. Традиционные верования не приветствовались: если храм Единого еще держался и даже заслужил в чем-то одобрение новой власти, то древняя вера в стихии в столице чуть ли не преследовалась. Поговаривали также, что именно Лоджир уговорил братьев Стеха и Бафея двинуться отвоевывать трон деда, вопреки протестам их бабушки, госпожи Сесаны из рода Нейфеер, а потом якобы сам их и предал, застав врасплох непутевых близнецов.

Сесана Нейфеер была еще жива, ей было около семидесяти лет. Добрейшая Королева при жизни крайне редко о ней упоминала, как и обо всем том, что произошло до момента ее воцарения на трон, но Тайила, припомнив дворцовые слухи, доходившие и до западной резиденции, сумела сложить общую картину того, что произошло через восемь лет после заточения Магреты мужем в монастырь Единого. Сесана, последняя фаворитка Гефрижа (последняя в прямом смысле этого слова, ибо именно она стала свидетелем его смерти, разделив ложе короля за несколько минут до его кончины и приняв его семя в себя как 'прощальный дар'), утверждала также, что перед тем как свалиться от удара, король заставил ее поклясться, что ее ребенок, наследник, (именно эта часть рассказа всегда вызывала у скептиков больше всего сомнений) получит трон и все почести Дома Хранителей Хартии. Придворные, ставшие свидетелями последовавшей за этим истерики молодой женщины и всеобщей паники во дворце, однако, поведали собравшимся после смерти короля на Совет главам Конфедерации несколько иную историю. По их словам, король скончался в самый сладкий момент, его тело стащили с визжащей от ужаса фаворитки, и об устном завещании властителя судить было трудно. Вызванные во дворец толкователи подтвердили ненасильственную смерть, а фаворитка принялась трубить по всей столице о 'прощальном даре' короля и своей беременности.

Совет заключил ее под домашний арест в ожидании родов и подтверждения отцовства толкователями. Тогда Сесана через друзей и знакомых принялась распространять слухи об угрожающей ей и ее еще не рожденному ребенку опасности. Беременная фаворитка бежала из королевского дворца на север и укрылась у родных. Она родила сына через семь месяцев после вышеуказанных событий. Четыре вождя независимого Севера преклонили колена перед младенцем, вполне крупным и крепким, несмотря на недоношенность, остальные пять похмыкали, стоя у колыбельки, и от коленопреклонения воздержались. Толкователей к колыбельке не пригласили.

Магрета несколько раз официально приглашала бастарда посетить королевский двор. Она повторяла, что, взглянув на возможного сына Гефрижа, безо всяких проверок непременно определит подлинность крови. Королева всерьез рассматривала возможность наследования престола юным Терлеем. Сесана отказывалась, утверждая, что боится за жизнь сына. Говорили, что лет в шестнадцать Терлей все же тайно приезжал к Магрете, и что та, увидев молодого человека, воскликнула 'подделка', отправила его назад к матери и запретила даже упоминать о родстве с королем. Возможно, то были лишь слухи. Через семь лет, уже будучи мужем и отцом, Терлей нелепо погиб в горах, сорвавшись в пропасть, и Сесана все последующие годы утверждала, что это Магрета подослала убийц.

― Лоджир больше не подчиняется Совету. Главы Конфедерации все странным образом сменились за эти годы, трое из них мертвы. Бершанцы хотят выдать за такшеарца свою дикую принцессу. Вот уж угораздило заиметь под боком таких соседей! Если этот непредсказуемый демонический народ, так опекаемый Лоджиром, станет разгуливать по Метрополии, много крови прольется. Трудное время, ― проговорил Таймиир, качая головой. ― Будьте осторожны, вы, трое. О вас ходят странные слухи. Хорошо, что Релана уехала, и жаль, что вы остались здесь сейчас, в такой тревожный момент.

― Какие слухи? ― с удивлением спросила Тай. ― Слухи о нас? Кому мы-то помешали?

― И о вас тоже, ― владетель отвел глаза. ― Глупости разные говорят. Всем сейчас вольно трепать имя Добрейшей Королевы, и к этому Лоджир тоже, я уверен, приложил руку. Сдается мне, он еще не решил, употребить ли ее славу себе в пользу или опозорить память о ней каким-нибудь извращенным способом. Держитесь подальше от бесовиков, пока они будут здесь. Релане ничего не сообщай, не хватало еще и ее вовлечь в наши несчастья.

― Хорошо, ― Тай поднялась со стула.

― Да, Тайила, не стоит тебе сейчас помогать слугам, не надо, чтобы тебя, госпожу, видели за грязной работой. Когда все утихомирится, сможешь вернуться к своим привычкам. Помни, мы с Патришиэ очень ценим то, что ты делаешь. Никто не посмеет упрекнуть тебя в том, что ты даром ешь свой хлеб.

― Я поняла, спасибо вам, ― Тай кивнула.

Ей было очень приятно услышать от владетеля добрые слова, но его переживания показались ей чрезмерными.

О Дейдре уже давно не было ничего слышно. После ее бегства Таймиир был сам не свой: стража замка день и ночь прочесывала лес и овраги, растерянные слуги вновь и вновь повторяли, что понятия не имеют о том, куда подевалась королевская воспитанница. Потом Латия призналась, что видела, как Дейдра получила письмо, и даже разглядела на конверте вензель Олезов. Через три дня из Ко-Бароха сообщили, что похожую на беглянку особу видели в уходящей на юг пассажирской карете. В следующую четверть Таймииру пришло письмо из Патчала, в котором Дейдра в высокопарных выражениях благодарила владетеля за 'временный' приют, милостиво прощала всех за 'непозволительное отношение' к своей особе и намекала на то, что о ее благополучии теперь позаботятся более достойные люди. Сначала Таймиир рвал и метал. Под горячую руку досталось и остальным девушкам. Только то, что ни одна из троих никогда не демонстрировала особого расположения к Дейдре, то, что младшая воспитанница постоянно ссорилась с остальными и выказывала заметное неуважение к Тайиле и Кратишиэ, убедило владетеля в том, что Дейдра запланировала и осуществила побег в одиночестве, возможно, с помощью поклонника. Таймиир запретил упоминать беглянку в своем присутствии. Успокоившись, он с присущим ему юмором уверял всех, что Дейдра сделала ему одолжение, сбежав. Пусть о ней и ее содержании заботятся теперь 'более достойные люди', те, кого ему искренне жаль. Кроме добродушной, наивной Латии, никто не скучал по Дейдре. Даже Релана в своем очередном письме высказалась в выражениях, не подобающих именитой особе.

Релана. В своей комнате Тай высыпала на кровать из конверта желтоватые листы и тонкие картонки гербария под полупрозрачной калькой.

' Милая Тайила! Пишу тебе самое свое подробное письмо. Помнишь, о чем мы говорили перед моим отъездом? (Вспоминаю, и краска заливает мое лицо - как я могла тогда назвать своего милого Режа никчемышем? Никому не говори об этом, молю!) Я могу теперь позволить себе устроить счастье своих подруг. Кратти нынче же готова спуститься до самых Каменных Мостов, чтобы насладиться красотами Колофрада и теплым южным морем. Более того, я попытаюсь убедить ее остаться со мной. И, зная, как ты любишь Тай-Брел и как велико твое желание остаться в замке, я все же надеюсь уговорить тебя присоединится к ней.

Мой милый Реж устроил мне прекрасное путешествие на юг вдоль побережья, мы видели бескрайние сады и прошлись по мостам в час отлива. Удивительное зрелище! Говорят, там бывает небезопасно - наемники запада и пираты посещают самую глубину залива, но мне было так интересно! Реж ворчал, но я знаю, что и он впечатлен. Женщины здесь заняты чудесным промыслом: они делают краски для ткани, добывают пурпур, варят травы и кудесничают в своих домах. (Кстати о чудесах, местные здесь балуются разной магией, и мне рассказывали такое, от чего волосы встают дыбом. Мы побывали на ярмарке и видели разных прорицателей и чародеев. Бесовиков тут почитают, у них множество храмов, а Пятихрамья ушли в прошлое. Мне стоило больших трудов не удивляться и не пугаться, встречая на себе взгляды почитателей смерти. Они все таращились на меня, как один. Реж стал нервничать, и нам пришлось уйти, так ничего и не купив. Впрочем, я ничуть и не расстроилась, не хватало еще тащить магию в дом.)'...

В дверь постучали. Тай сгребла листы и сунула их в шкатулку на прикроватной тумбочке. Служанка с нижних этажей передала девушки просьбу владетеля спуститься для встречи гостей и предложила подсобить госпоже с прической. Тай охотно приняла помощь девушки. Бабриса Тайиле нравилась. Она жила в Кружевах, самом большом селении во владениях Таймиира, была спокойного, веселого нрава, собиралась замуж за соседского парня и никогда не лезла в дела замка. Ализа первое время пыталась изображать из себя перед новой служанкой истинную хозяйку Тай-Брела, но не сильно в этом преуспела.

У Бабрисы были хорошенькие белые зубки, дружелюбная улыбка, искренние карие глаза и маленькие ручки с тонкими запястьями, позволяющие ей, к удовольствию Патришиэ, чистить изнутри серебряные кувшины и бокалы. Бережно расчесывая Тайиле волосы, девушка, смеясь, рассказала, что владетельница в ней души не чает, и теперь Бабриса - особая служанка по поддержанию чистоты серебряных приборов. Тай сомневалась, что такую злыдню, как Ализа, это остановит. Но служанка, легкомысленно махнув изящной ручкой, заверила госпожу, что предусмотрела и это - ее есть, кому защитить.

Занимаясь госпожой, Бабриса прислушивалась к голосам и шагам хлопочущих в коридоре слуг

― Вся эта суета, ― прошептала она, испуганно округлив глаза. ― Госпожа, неужто и впрямь - настоящие бесовики? Те, что желания выполняют, а за это души забирают?

Тай рассмеялась:

― Ты как Шептунья. Та тоже твердит о порчах, тхуутах и пленсах.

― И верно твердит, ― поджала губы Бабриса. ― И оглянуться не успеете, как какой-нибудь бесовик порушит вам Дом порчей. Вы девушка видная, красивая, только худенькая очень, силы в вас мало. Уж вы мне поверьте.

― Тогда тебе тем более остерегаться надо, ― нарочито серьезно сказала Тай. ― Ты тоже красавица.

― Ну уж с вами не сравнить, ― вздохнула служанка, пропуская меж пальцев прядь медно-рыжих волос. ― И личико у вас тонкое, светится как агат. И глаза как море.

― Ты меня захвалишь, ― улыбалась Тай. ― Ализа говорит, я бледная как северная рыба-змея. Знать бы еще, что это за зверь. Все считают меня северянкой, а я не была на севере ни разу.

Бабриса фыркнула, ловко укладывая волосы госпожи в сложный каскад локонов. Она достала из кармана фартука шиньон из овечьей шерсти, приложила его под прядь волос Тайилы, потом покачала головой и убрала шиньон в карман. Волосы у Тай были длинные, шелковистые, но тонкие, серая шерсть просвечивала насквозь неопрятной буклей.

― Ализа вам завидует. Она всем завидует.

Тай застегивала последнюю пуговицу, когда внизу прозвучал гонг. Прибыли гости. Владетель с женой, три девушки-компаньонки и старшая прислуга выстроились во внутреннем дворе. Приезжих было пятеро, а не шестеро (как ранее сообщил господин Армеер): все одеты в черные гоуны, у всех по столичной моде темные волосы отпущены по плечи. К Таймииру, слегка поклонившись, подошел пожилой господин, въехавший в замок во главе группы. Он протянул владетелю коричневый кожаный тубус. Таймиир ответил на приветствие и развернул извлеченную из тубуса бумагу. Пока он читал, еще один всадник, молодой человек с красивым холодным лицом и одной татуировкой на левой скуле, судя по одежде, адман, подошел ближе, учтиво раскланиваясь с хозяевами. Трое крепко сложенных молодых мужчин, без татуировок, но с крашеными в черный цвет кончиками пальцев, принялись прохаживаться по двору, бдительно осматриваясь.

Девушки стояли поодаль от владетеля и владетельницы. Кратишиэ ткнула Тай локтем в бок.

― Что? ― Тайила с трудом перевела взгляд на подругу.

― Читала письмо Реланы? ― Кратти с обычным беззаботным видом жевала засахаренные фрукты. Она сунула под нос Тай серебряную бонбоньерку. ― Хочешь?

― Нет. Не хочу. Не читала.

― И я не успела. Скорее бы все закончилось.

― И тебе не страшно? ― Латия с завистью смотрела на Кратти.

Та протянула ей большую вяленую сливу, но девушка помотала головой, громко сглотнув. Латия боялась больше всех, она даже начала икать от волнения и теперь раздувала щеки, пытаясь успокоить икоту.

― Нет, ― сказала Кратти. ― Балаган какой-то. Таймиира только жалко.

― Хорошо, что он отослал Тарка к Делане. Уж тот бы не сдержался, ― поддакнула Латия.

Тай кивнула, краем глаза наблюдая за реакцией Кратишиэ. У той ни один мускул не дрогнул на лице. Тарк, сын Таймиира, был не сдержан, болезненно справедлив и безразличен к светским ужимкам. Он, может, и стал бы изображать из себя гостеприимного хозяина из уважения к родителям, но долго не выдержал бы.

Подруги знали, что Тарк влюблен в Кратишиэ. Что чувствовала Кратти, можно было только догадываться. Между подругами это не обсуждалось, и ни Тайила, ни Латия в своих разговорах с остальными обитателями замка никогда не допускали намеков на симпатию между молодыми людьми. Патришиэ, как чуткая мать, мечтающая о хорошей партии для своего сына, сама обо всем догадалась и принялась действовать. Одно дело - женить на Латии вдового племянника с маленькими детьми, обустроенным хозяйством и собственным доходом, другое - отобрать у родного сына шанс встретить именитую и богатую девушку. Тарк немедленно был отправлен в Ко-Барох, 'в помощь' беременной Делане. Узнав, что Кратишиэ хочет уехать и остаться у Реланы в качестве компаньонки и помощницы, Патришиэ с заметным облегчением это одобрила. Латия обмолвилась, что Кратти, должно быть, совершенно равнодушна к Тарку, раз уезжает и, скорее всего, навсегда. Тай промолчала.

На первый взгляд Кратти не казалась красавицей: худощавая, с крупным ртом, проступающими лентами мышц на тонких, но сильных руках, высокой грудью, подвижными чертами лица, карими глазами и непослушными темными волосами. Она была умна и наблюдательна, в меру язвительна, спокойна и не склонна к бурному проявлению эмоций. (Тай иногда казалось, что подруга видит гораздо ярче и мир, и его изнанку, с ее грубыми швами, подозрительными пятнами и неопрятными складками.) С ней можно было часами спорить, обмениваясь невинными, остроумными колкостями, но ни разу не услышать в свой адрес ничего обидного или пошлого. Умение читать в сердцах человеческих, как и в случае с Дейдрой, не подвело Тайилу: Тарк и Кратти были созданы друг для друга, их взаимное притяжение вибрировало между ними в воздухе. Кратишиэ, как казалось Тай, изо всех сил сопротивлялась чувствам. Она сторонилась Тарка и почти не разговаривала с ним. Ее частые 'головные боли' во время вечерних посиделок у камина даже всерьез обеспокоили Таймиира.

Девушки услышали, как один из гостей, пожилой татуированный, бросив в их сторону внимательный взгляд, спросил что-то у Патришиэ. Хозяйка замка учтиво что-то ответила и подозвала воспитанниц. Тайила, Кратишиэ и Латия были представлены гостям. Тай получила больше всего пристальных взглядов, от которых ей, и так вечно мерзнущей, становилось еще холоднее. Особенно нервировал ее интерес молодого адмана с надменным лицом. Тай, еще при дворе королевы научившаяся осаживать нагловатых аристократов, подняла глаза и смело встретила взгляд гостя. Лучше бы она этого не делала. Игра в гляделки продлилась всего несколько секунд. Бесовик равнодушно моргнул и отвернулся. Тай покачнулась.

- Что? - спросила Кратти.

- Ничего, - Тай тряхнула головой, отгоняя наваждение.

****

'...Представь себе, на корабле меня все время тошнило, и я не понимала, куда же делась моя прежняя морская закалка, но дома все объяснилось. Дорогая Тай, я жду ребенка, и к тому моменту, как письмо дойдет до тебя, если будут милостивы боги, почувствую его движение во мне. А ведь, признаюсь, я уже обзавидовалась Делане...'

― Четыре храма и пятый, какое счастье! ― прошептала Тай.

****

Делана и Тарк вернулись в родной дом полгода назад. Делана училась в придворной школе в столице, исключительно дорогом и утонченном заведении для девушек, в которую определила ее в благодарность за гостеприимство королева Магрета. Но спустя два с половиной года владетель забрал дочь из школы, предчувствуя смутные, непонятные времена. Делане предстояло выйти замуж за сына владетеля Гирна из Ко-бароха. В ту же четверть Таймиир вызвал с Восточных островов и сына. Брат и сестра признались отцу, что с неохотой возвращались в родные места оттуда, где нашли новый дом, друзей и интересные занятия. Но Тарк особенно понимал необходимость быть рядом с близкими.

Восточные острова, самая удаленная и плохо контролируемая колония Метрополии, еще жили прежними законами и порядками, установленными в долгие времена правления Добрейшей. Новое не успело достичь их берегов. Изменения, постигшие столицу, затронувшие школьных друзей Тарка (живших теперь в беспокойстве перед неопределенностью будущего), странные порядки, царившие при дворе, процветание доселе презираемой религии, ― все это произвело на молодого человека тягостное впечатление. С того самого момента, когда Тарк прочитал в письме Таймиира о смерти королевы в Тай-Бреле, предчувствие беды не отпускало юношу. Оставляя острова, он страдал от разлуки с полюбившейся ему благословенной землей, но, вернувшись домой, Тарк понял, что его место рядом с отцом. Забрав сестру из столичной школы, молодой человек всю дорогу до дома убеждал девушку в необходимости замужества. Делана скучала по подругам и плакала. Ее маленький мир рухнул в одночасье. Ещё вчера она наивно полагала себя будущей изысканной придворной дамой, а теперь перед ней простиралось унылое будущее в холодной, негостеприимной земле, где люди живут от весны до весны и не интересуются ничем, кроме овец.

Дома Делана нашла утешение в беседах с Тай. Она считала Тайилу той, кем сама желала бы стать - утонченной независимой дамой, образованной чтицей. Тай пожимала плечами и посмеивалась про себя, не споря с девушкой. Та причитала: к чему? К чему жизнь, если потратить ее на скучное супружество, командование слугами, заботу о процветании сельских жителей и поголовье скота. Будь он на месте Тайилы, давно бы бросила Тай-Брел и направилась в столицу. Там, в столице, - балы и церемониалы, вечера, на которых блистают красавицы-чтицы. На сцене, одетые в роскошные наряды, они декламируют стихи о смерти влюбленных и тайных страстях. Поклонники дарят им цветы, дома и драгоценности.

Латия, Кратти и Тай помогали готовить свадебные украшения. Из шелка и атласа нарезались ленты, из шнура разных оттенков плелись гирлянды. Чудесное платье цвета молодой листвы - подарок Реланы - привезли за месяц до свадьбы из Лофрады, знаменитой своими тканями и мастерицами. С платьем в замок прибыли три вышивальщицы, которым щедро заплатили за долгое путешествие. Делана помогала мастерицам, уныло склонившись над рисунком, который следовало перенести на шлейф длиной в рост невесты.

― Ах, Гардия, ― вздыхала Делана. ― Дуния, Стеферия - лучшие чтицы Патчала. Они заставляют плакать и смеяться одним своим голосом. Даже король посещает церемониалы.

― Даже король? ― усмехалась Тай. ― А юноши-чтецы там бывают?

― Да, ― Делана в восторге жмурилась. ―Я была на двух вечерах с другими девушками из школы, и на обоих присутствовал король, и такие милые юноши декламировали оду о братстве.

― Мужском братстве? ― уточняла Тайила, подмигивая Кратишиэ.

― Да, кажется, ― Делана качала головой и опять впадала в уныние. ― Моя жизнь кончена. Я никогда не увижу более Патчала, не пройдусь по его улицам, и набережная, боже, я так и не надела на прогулку новую шляпку, купленную у ораты Леноры!

Делана роняла на ткань слезинки, путала орнамент, и колофрадские вышивальщицы обменивались недовольными взглядами.

Кратти фыркала. Тай улыбалась, за работой погружаясь в мысли о своем выступлении на предстоящей свадьбе. Она выбрала четыре грахи - священных стиха на ээксидере, которого сама, из-за действующего запрета на этот древний язык, никогда не изучала. После смерти Магреты все немногие книги королевы, с которыми та никогда не расставалась, остались в библиотеке Таймиира. Владетель решился навести в ней, наконец, порядок, и Тай по нескольку четвертей перед сном перебирала книги. В них девушка, к своему восторгу, нашла бесценные словари и кодексы, написанные более трехсот лет назад, в те времена, когда ээксидер изучался школярами и учениками Пятихрамья, и книги еще не печатались, а рисовались вручную. Тай тайком перетащила найденное в свою комнату, заперев в сундуке. Найди владетель время пересмотреть свою книжную коллекцию, отправил бы ценнейшие экземпляры в огонь, от греха подальше.

Поддавшись неожиданному порыву, Тайила стала тайком изучать ээксидер. Целый месяц ушел у нее на то, чтобы освоить алфавит из 108 знаков, каждый из которых был еще и словом. Тридцать лет назад королева неохотно пошла на запрет древнего 'языка богов', но Совет и единобожцы напомнили ей о попытке переворота и засилье южной магии, произощедшем век назад, когда страной правил Крий Одержимый. Магрете пришлось уступить. С тех пор 'язык богов' был изъят из университетских силлабусов, изучать его могли только саги и священники Единого.

Тай уже вполне бегло читала, переводила и говорила, не сильно, впрочем, полагаясь на то, что произносит слова правильно. Перед свадьбой он кропотливо переводила строки грах из кодекса дометрополийских времен.

― Величие сердец разгонит тьму грехов, ― бормотала Тай, разгуливая по галерее с тубусом в руке.

Свадьба прошла великолепно. Жених, младший из трех сыновей ко-барохского владетеля, был немногим старше невесты, любил поэзию, и это примирило Делану с решением родителей. Невеста была очаровательна. Жених, стесняясь, дрожащими руками вдел серьги ей в ушки, и праздник начался. Вино текло рекой, посреди большого зала замка Ко-Барох-Брел между колоннами отплясывали гости. Владетели, приглашенные на торжество со всего Предгорья, наевшись и слегка охмелев, стекались за стол к Таймииру, шушукаясь, хмуря лбы, замолкая, когда к ним подходил кто-то посторонний. Слышалось шепотом произносимое имя короля, которого владетели называли 'ставленником'. Тай наблюдала за заговорщиками, цедя разбавленное водой вино.

Появились певцы и толкователи, чтобы благословить молодых. Молодая толковательница подошла к возвышению, на котором сидели жених и невеста, взяла по очереди лицо юноши и девушки в ладони и вгляделась им в глаза. В зале наступила тишина, невеста что-то едва слышно пискнула в страхе. Толковательница улыбнулась и, подняв руки, стоя между молодыми, громко произнесла 'благоприятность!'. Присутствующие радостно загалдели, славя богов, радуясь хорошему слову, хотя все знали, что Таймиир и Гирн заранее обсудили брак детей с толкователями и сагами. Певцы ритмично запели, обходя гостей с охапкой цветов и раздавая их каждому. Тай, получив в руки хрупкий нарцисс, вышла в середину зала.

Прочитав традиционные грахи, к восторгу нескольких приехавших на празднество северных вождей, Тай принялась за 'Сказание о Ронильде, дочери Севера'. Потрепанная рукописная книга на ээксидере из библиотеки Магреты уже давно нашла прибежище в сундучке Тай. Нельзя было, чтобы гости на свадьбе уличили ее в знании языка, доступного только священникам и членам королевских домов, поэтому перекладывая перевод в стихи на бутграти, Тай собиралась выдать их за работу выдуманного ею такшеарского поэта Берлия Тала.

****

Ронильда, дочь короля Клаушика, была принцессой севера. Отец сговорил ее за южанина, девушка послушно отправилась во владения супруга, но так скучала по родным холодным просторам, так тосковала в новом доме, что так и не смогла впустить в сердце мужа. Тай почти в два раза сократила причитания южного владетеля и восхваление им прелестей жены (на картинках в книге Ронильда изображалась то дебелой девицей в латах, то смугловатой плоскогрудой особой, больше смахивающей на юношу, то приятной внешности госпожой с грустными глазами, похожей немного на Латию - Тай подозревала, что книгу иллюстрировало, по крайней мере, три разных художника, в разное время и в разных уголках Метрополии).

Узнав о том, что в родной земле брат и отец захвачены пиратами, Ронильда тайком от мужа продала свадебные драгоценности (три страницы описания брачных серег и браслетов пришлось свести до пяти строк) и снарядила корабль, на котором с войнами, сохранившими верность северному вождю, отправилась вдогонку. Описание корабля и битвы с пиратами Тай в угоду слушателям пропускать не стала и, декламируя их, поняла, что поступила правильно - северные гости приветствовали каждую строку восторженными криками. Враги были повержены, но храбрая девушка оказалась в ледяной воде, сумев, однако, доплыть до крошечного островка, засиженного чайками. Спрятавшись в пещерке, Ронильда, роняя слезы, слышала, как обшаривают остров освобожденные брат и отец, но к ним не вышла - девушка решила притвориться мертвой, чтобы не возвращаться в дом мужа и не расставаться с родной землей (песнь Ронильды о любви к Северу вызвала на лицах многих гостей непритворные слезы). История умалчивала о том, как принцесса добралась до большой земли после ухода отчаявшихся близких, а также о том, чем она занималась в течение пяти последующих лет, но в следующей сцене перед слушателями героиня представала капитаном корабля контрабандистов, удачливой и таинственной, известной на весь север своей храбростью и недоступностью (про недоступность Тай добавила от себя, зная, как трепетно северяне относятся к женской верности, жаль, что только к женской).

Однажды, проплывая мимо островка, ставшего ей некогда приютом, девушка услышала свое имя. Заинтересовавшись, она приказала направить корабль к острову и бросить якорь. Подплыв на шлюпке к самому берегу, Ронильда всю ночь (обливаясь слезами, как положено) слушала плач покинутого ею мужа. Оказывается, каждый год южный вождь посещал место упокоения супруги и оплакивал ее. Утром, смягчившись сердцем, Ронильда вышла на берег из волн прибоя, и воспользовавшись замешательством ошеломленного вождя, быстренько взяла с него обещание перебраться с юга на север - четырнадцать строф описания встречи супругов и последующего за ним счастья семейной жизни. Тай завершила сказание строками: 'И пережив страдания и боль, обретя, наконец, немыслимое счастье, супруги не разлучались до конца дней своих. Они вошли в историю как королева Ронильда Великая и король Тей Верный'.

В конце вечера семьи новобрачных, чтобы задобрить богов, одаривали певцов и музыкантов. Тай достался тугой кожаный кошель с сотней серебрушек и даже одной золотушкой.

****

Тай дочитала письмо. Релана писала о своих надеждах, любви к мужу и еще не родившемуся ребенку, маленьких ежедневных радостях и заботе о ней свекрови и свекра. 'Я никогда не думала, что жизнь моя сложится так счастливо, даже страшно бывает иногда...'

― Мне тоже, мне тоже, ― шептала Тай, лежа в постели и вспоминая написанное подругой.

Узнав о скором отъезде Кратти, Тай совсем затосковала. Латия была занята подготовкой к своей свадьбе, не замечая ничего вокруг, занятая своими милыми мыслями, от которых на лице ее появлялась светлая, тихая радость. Тай оставалась наедине со своими воспоминаниями и печалью.

А еще, в замке поселился страх - этажом ниже расположились двое бесовиков из королевского документария с тремя телохранителями. Их татуированные лица лучились благожелательностью. Старший чиновник, табеллион Лакдам, то и дело повторял, как тяготит его поручение королевского секретаря, но, увы, он разводил руки в стороны, в документарии хаос, дела в беспорядке, а тут еще до сих пор не найден архив королевы. Его помощник, адман Филиб, тот, что так пристально разглядывал Тай по приезде, большей часть молчал, рылся в предоставленных владетелем бумагах, и, найдя хоть одну малую зацепку или ошибку, немедленно тащил бумагу табеллиону. Под дружелюбными взглядами проверяющих Таймиир словно постарел на десять лет. Он с рассвета до поздней ночи просиживал в кабинете с гостями, сопровождал их везде, где бывала Магрета, вновь и вновь отвечая на однообразно-вежливые вопросы. Нет, королева не привозила с собой никаких сундуков с большим количеством бумаг. Нет, она никогда не упоминала свои дневники. Да, она встречалась с множеством людей. Да, толкователи подтвердили ненасильственную смерть. Конечно, этому есть свидетели. Разумеется, владетелю Герашу можно доверять, он много лет служил при королевском дворе...

Девушки каждый вечер, переодевшись, спускались к ужину в каминный зал. Тай, не в силах есть под острыми взглядами, еще больше похудела и вынуждена была ушить платья. Она, следуя указанию Таймиира, больше не помогала слугам и обращалась к ним только с поручениями от Патришиэ, поэтому не могла стянуть лишний кусочек на кухне и таяла, как кусок масла на сковороде.

Лакдам проявлял к воспитанницам особый интерес, расспрашивая их за столом о королеве и их жизни в резиденции. Кратти, не потерявшая, в отличие от подруги, аппетита, успевала за едой поддерживать беседу, да так ловко обходила все двусмысленные темы, что у Лакдама за полуопущенными веками и в изгибах милой улыбки мелькало бешенство. Латия светски улыбалась, Тай едва вставляла пару слов о погоде.

Филиб больше не встречался с Тай глазами, но она кожей ощущала его внимание на себе, словно бесовик мерил каждую пядь ее тела и с неприкрытой брезгливостью ковырялся в душе, будто кочергой в углях. Тайила не могла забыть их первой встречи. Тогда из глубин его глаз на нее жадно и внимательно посмотрело нечто...не он сам...другое существо, носимое им в теле, но живущее отдельной жизнью...девушка не могла описать словами свое впечатление и не верила ему.

И, словно издеваясь, судьба преподнесла Тай новую неприятность: Ализа спуталась с Филибом чуть ли в первый день. Вихляющая походка и призывный взгляд смазливой служанки не остались незамеченными. Теперь Тай то и дело ловила на себе торжествующий взгляд Ализы и, как нарочно, натыкалась повсюду на милующуюся парочку. Теперь, если бесовик захочет, вся подноготная Тайилы, в том виде, в котором ее знает Ализа, тут же станет ему известна.

После особо утомительного дня, просидев весь ужин над тарелкой рыбы (Тай не решилась взять в рот более трех крошечных кусочков, в которых каждая косточка, как ей казалось, норовила застрять в горле), девушка не выдержала и после трапезы, воровато оглядываясь, спустилась в кухню.

Шептунья на радостях положила ей на блюдо целую гору пирогов, мяса и тушеной моркови, вполголоса расспрашивая о том, что творится у господ. Тай отвечала с набитым ртом, запивая еду молоком. Ей казалось, что она съела много, но Шептунья принялась ругать ее за плохой аппетит. Между ахами и причитаниями ('как исхудала, милая девочка!') помощница, дуя на пальцы, сыпала вопросами о бесовиках.

― Они нас в покое не оставляют, ― жаловалась Тайила. ― Куда ходили, что делали? Говорят, завтра будут вызывать по одной и расспрашивать о Магрете.

― Бесовики, ― шептала помощница, со страхом стискивая висящий на груди оберег - деревянный цветок маргаритки.

― Я боюсь, ― призналась Тай. ― Над нами как будто сгущаются тучи. Что они хотят от нас? Что пытаются выяснить? А тут еще Ализа.

Оказывается, весь замок уже знал о любовниках: Ализа стращала слуг, что расскажет бесовику об их грешках, и тот придет по их души.

― Она сама - бесовка, ― нахмурилась помощница.

Поев, Тай собралась уходить, но Шептунья потянула ее за руку, усадив обратно на стул. Женщина сделала знак сидеть тихо, прошла к двери, послушала, вернулась к столу и произнесла еле слышно:

― Будь осторожна, Ализа тебе действительно может навредить. Наговорит чего-нибудь. Ведь она думает, что это ты - королевская кровь!

Тай застыла, раскрыв рот от изумления.

― Королевская кровь?

― Ох, ты все равно узнаешь. Пусть лучше от меня...Слухи ходят, что у королевы была дочь, законная, рожденная в святом браке. Это когда...

― Я знаю, что такое святой брак, ― прервала ее Тай. ― Это брак, заключенный у огня в Пятихрамье без священника, когда молодые люди произносят клятвы...Что за чушь? Магрета никогда не была замужем. И не рожала.

― Я же говорю, слухи. Люди твердят, что одна из вас, воспитанниц, - наследница, госпожа королевской крови.

― И что же, ну слухи, люди всякое говорят. Я же не могу быть ее дочерью, и никто из нас не может - королева была уже в преклонном возрасте, когда мы родились.

― Так не дочерью, внучкой, говорят, а дочь свою, говорят, она отправила на Север, а когда, говорят, родилась у той дочка, забрала ее на воспитание. И наследница, по законам Дома, может претендовать на трон.

Тай, вставшая было из-за стола, опустилась на стул. Она вдруг вспомнила, как ее, крошечную девочку лет трех, Магрета забирала у опечаленных супругов.

― Я женщина простая, но и я понимаю, что будет, если эти сплетни заинтересуют приближенных короля, если этого еще не случилось. Вот и бесовики нагрянули, зачем, спрашивается? Святой брак, может, и не признается нынешней властью, но многие еще верят в заветы предков, и многие возмущены тем, что древняя вера попирается королем. Я знаю, о чем говорю, ― Шептунья замолчала, подбирая слова. ― Под этим предлогом, да с именем наследницы на знаменах, всякий может собрать войско и повести за собой, хотя бы близнецы... Грядут страшные времена. Люди все чаще толкуют о тварях, полулюдях-полуживотных, убивающих во тьме и подчиняющихся высшим жрецам. Пусть все эти разговоры о королевской крови остаются лишь слухами. Я тоже боюсь... за тебя, девочка. Ализа повсюду твердит, что рыжая воспитанница - внучка королевы, что правительница нагуляла дочь в грехе, а ты спишь и видишь, как занять трон и стать принцессой. Поэтому ты, мол, осталась в замке, а не ушла с Дейдрой. Отсюда, мол, легче подобраться к власти, подчинив себе Патришиэ и Таймиира. Дойди такое до короля, тебя обвинят в заговоре.

Тай поднялась наверх, как во сне. Она постучалась к Латии, дверь оказалась незаперта, горела лампа, но в комнате никого не было. Тай решила, что подруга, как обычно, болтает с Патришиэ перед сном. Кратти тоже не отозвалась на стук. Тай ушла спать, и то ли из-за навалившейся усталости, то ли из-за сытного ужина, а может, не способная уже к новым переживаниям, провалилась в сон, едва ее голова коснулась подушки.

****

Утром первым делом Тай подумала о том, что следует переговорить с подругами об услышанном в разговоре с Шептуньей. Одевшись, она мельком глянула в зеркальце. Нет, чушь какая! Какие наследники, дочки-внучки?! Магрета была вдовой, прошедшей через унизительный брак, позорное изгнание, монастырь, смерть мужа, отнюдь не овеянную ореолом нравственности, и тяжелые годы правления. Она так и не вышла замуж, вопреки тому, что Совет неоднократно подталкивал ее к браку: было немало предложений от вождей Севера и правителей за пределами Метрополии. Грузная женщина с добрым, но некрасивым лицом, она никогда не говорила о себе в романтическом плане, хотя любила устраивать браки молодых людей. Рыжие волосы - единственная черта, по которой Тай могла сойти за наследницу. Глаза цвета моря. У Магреты глаза были серые. Или синие, но выцветшие от старости? Сколько лет могло быть правительнице, если и вправду между ней и неизвестным мужчиной был заключен святой брак? Кем мог быть этот человек, сохранивший тайну своих отношений с самой королевой?

В комнате у Латии чадило догоревшее масло в лампе. Камин потух, кожаный экран на окне опущен, как вчерашним вечером, значит, комнату не проветривали с утра. На столе стояла нетронутой тарелка с куском сырного пирога - любимого лакомства девушки, принесенного Тайилой с кухни прошлой ночью, кровать была холодна. Тай встревожилась: подруга была не из тех девушек, кто ночует не в своей постели. Кратти сразу же открыла дверь, уже умытая и причесанная. Вдвоем они спустились вниз, разыскали Патришиэ. Слова владетельницы вызвали нешуточное беспокойство: вчера Патришиэ рано отправилась спать, с Латией она не говорила и, вообще, не видела ту после ужина. Владетельница разослала часть слуг на поиски Латии: те проверили наиболее вероятные места (прядильню, склады, даже комнаты прислуги), но никого не нашли. Таймиир должен был дать добро на поиски девушки за стенами замка, собрать людей и дать им указания. Стража у ворот утверждала, что главный вход был заперт на закате, и после того через ворота никто не выходил и не входил. Оставалась надежда, что Латия забрела в какую-нибудь часть замка и задремала над вышивкой, но это казалось маловероятным.

Патришиэ вошла в библиотеку, где Таймиир с раннего утра помогал господину Лакдаму отбирать книги, принадлежащие королеве - бесовики продолжали поиски архива. Тай и Кратти остались у дверей снаружи. Они стояли, замерев, не разговаривая, боясь высказать самые худшие предположения. Владетельница вышла, закусив губу от досады - старший чиновник не дал ей поговорить с мужем, ласково, но с упреком попеняв, что она отвлекает владетеля от серьезного дела. Патришиэ сумрачно посмотрела на Тайилу и указала ей на дверь библиотеки. Табеллион ждал девушек для разговора.

Побледнев, оглянувшись на Кратти, ответившей ей ободряющим взглядом, девушка вошла внутрь. Лакдам у самого порога подхватил ее под локоть и услужливо подвел к обитому кожей креслу. Тай села, выпрямив спину, прислушиваясь к звукам за дверью. Табеллион отошел к полкам, зашептался с Филибом. Таймиир, осторожно оглянувшись на чиновника, посмотрел на Тай, приподняв бровь. Тай в ответ покачала головой и скосила глаза на дверь. В библиотеке воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Лакдам листал книгу с благостным выражением лица. Тай сидела, чувствуя, как нарастает в ней гнев. Волна ярости поднялась из сердца, опалила скулы, обожгла горло: Латии, возможно, нужна помощь, а они сидят здесь, как овцы в загоне, стиснутые между досок в ожидании то ли стрижки, то ли заклания.

Тай вскочила, Лакдам удивленно вскинул глаза от книги.

― Господин, если вам нужно поговорить со мной, я к вашим услугам, но господину владетелю надо идти.

― Вот как? ― вкрадчиво поинтересовался Лакдам. ― Какие-то трудности, господин Таймиир?

― Заботы, ― отозвался Таймиир с достоинством. ― Надеюсь, вы обойдетесь без моей помощи пару четвертей...вы и так уже ...полностью в курсе моих дел.

― Ну что ж, ― произнес табеллион с недовольной гримасой. ― Идите. Исполняйте ваши обязанности. А мы здесь будем исполнять свои. Нам нужно о многом поговорить с госпожой Тайилой.

Таймиир поклонился и вышел. Тай стало немного легче дышать. Все ее мысли были о Латии, и если вчера она с ужасом думала о предстоящем допросе, то сейчас он казался лишь досадной помехой. Она не боялась ни Лакдама, ни Филиба (последний тихо отошел за ее спину и остановился за креслом в нескольких локтях от него - что бы это ни было: магия или просто ее собственная впечатлительность, но она опять чувствовала, как он впивается в нее своим вниманием). Злость всегда пробуждала в Тай силу и безрассудную храбрость.

― Мы просто поговорим, не бойтесь.

Тай смогла улыбнуться:

― Я не боюсь.

― Это хорошо. Ведь это же не допрос, ― Лакдам встал у камина вполоборота к девушке. ― Просто беседа. Расскажите о себе.

Тай слегка растерялась. Что рассказать?

― Вы сирота?

― Насколько я знаю, да.

― Насколько знаете? А что, могут быть другие варианты? Что вам известно о ваших родителях?

― Практически ничего.

― О, плохое начало для серьезного разговора. Вы очень уклончивы: 'насколько я знаю', 'практически'. Постарайтесь быть более точной. Очень многое зависит от ваших слов.

― Я постараюсь. Я сирота и ничего не знаю о своих родителях. Королева Магрета приняла меня под свою опеку, когда я была очень мала.

― Сколько вам лет сейчас?― Лакдам достал из кармана золотую цепочку с крошечным цилиндриком чернил и миниатюрным пером на конце и принялся вертеть ими так, что чернильница описывала причудливые блестящие круги, а перо звонко бряцало.

― Двадцать один.

― Почему ваша подруга Дейдра сбежала из замка?

Тай замешкалась:

― Не знаю...в силу характера, ей казалось, она достойна лучшей доли, чем...

― Чем?

― Чем жить на содержании у господина Таймиира.

― А вы считаете возможным для себя жить на содержании господина Таймиира?

― Я...я стараюсь помогать господам владетелям, чем могу. Мы здесь все скорее компаньонки, чем приживалки.

― Вы - это госпожа Кратишиэ Нами и госпожа Латия Нами?

― Да.

― Госпожа Релана вышла замуж?

― Да.

― Госпожа Латия помолвлена?

― Латия? Да.

― А вы?

― Я? Нет.

Тай пыталась сосредоточиться. Она, все же, недаром училась диалектике у придворных чтецов. Через одну четверть словесной пытки Тай поняла, как противостоять манере Лакдама вести беседу, когда он обрывал ее на полуслове, сбивал с толку неожиданными паузами и сменой темы. Она обдумывала каждое слово, выгадывала несколько секунд, строя из себя недалекую, застенчивую девицу, стараясь не глядеть на сверкание чернильницы в руках чиновника. Филиб по-кошачьи бесшумно прогуливался вкруг ее кресла, подходил то к окну, то камину - Тай старалась не обращать на него внимания.

― На что рассчитывала госпожа Дейдра, покидая Тай-Брел?

― Нууу...У меня есть только предположения на этот счет...

― Выскажите ваши предположения. Так удивительно, что ваше имя созвучно названию замка...

― Возможно, она хотела увидеть новые места, завести друзей. Правда, удивительно? Тай - это что-то на древнем.

― Дейдра и Магрета ладили друг с другом?

― О да...они...

― Вы знаете древние языки?

― Я знаю, что на ээксидере червяк будет 'силиз'. И еще много слов.

― Много?

― Да, двадцать или тридцать.

Ладлам вдруг посмотрел на Филиба и сказал на ээксидере:

― Она над нами издевается, эта рыжая 'цумэии'.

Тай не знала, что такое 'цумэии', но догадалась, что в устах табеллиона это был далеко не комплимент.

Филиб ответил на ээксидере, выговаривая слова, как старательный школяр на экзамене:

― Пустите ей кровь. Ударьте в лицо.

Тай не вздрогнула и не вжала голову в плечи лишь потому, что долго переводила в уме, с трудом воспринимая ээксидер вслух, и не успела испугаться, прежде чем младший чиновник заговорил вновь:

― Или используйте магию.

― Что вы поняли, госпожа Тайила? Блесните знаниями, ― дружелюбно продолжил Лакдам уже на бутгрути.

― 'Визрата' - это ведь магия, ― извиняющимся тоном произнесла Тай. ― Больше ничего не поняла. Но ээксидер - запрещенный язык, наказание - смерть. Мне не позволено говорить на нем. А вам?

Лакдам посмотрел на Тай с непонятным выражением лица. Певучий звон гонга нарушил тишину. 'Латия', подумала Тай. Сердце, висевшее на тонкой нити надежды, оборвалось. В большой гонг в замке звонили только, когда Тай-Брелу угрожала опасность, или его обитатели по ком-то скорбели. Тай встала с кресла, выпрямилась, медленно обернулась к двери. В библиотеку, не спрашивая позволения, вошла Кратишиэ. Девушки посмотрели друг другу в глаза, и Кратти скорбно кивнула.

Глава 6. Преображенный

431 год от подписания Хартии (сезон поздней осени)

Бран

Если надвигалась гроза, Дитятко чувствовал ее за полдня: глупый ужас перед необъяснимым не подчинялся человеческому разуму. Пес в нем начинал паниковать, рвался бежать куда глаза глядят и прятаться. Хозяин и хозяйка запирали его во время грозы в сарае. Он и сам был не против, хотя одним ударом плеча мог проломить подгнившие доски. Хозяева это тоже понимали, но знали, что не проломит и не убежит.

Почему другие не убегали, не хотели расторгнуть негласный договор, не бунтовали против навязанной им участи? Дитятко осторожно поспрашивал. Те, кто захотел откликнуться, Волк и Медведь, обозвали его глупцом. Куда бежать? Охотнику под дротик? Хозяева недаром требуют всегда следовать просчитанным заранее маршрутам, 'работать', не попадаясь лишний раз на глаза. Что сталось с теми, кто решил пошалить, поиграть удалью? Даже самому страшному зверю не дадут просуществовать долго в мире, где водятся люди. Да и зачем убегать от такого веселья: охоты, еды, кровавых забав? Когда Дитятко пытался объяснить, как восстает против хозяйских развлечений человеческая его половина, собеседники его не понимали. Нечто из досмертной человеческой памяти, мелькало в передаваемых бестиями образах, но у них сгусток собственного 'я', сохранившийся после слияния с животной плотью, был скорее 'приятным довеском' к звериным талантам.

Дитятко не умел вилять хвостом, не мог лаять, хотя был произведен из огромной собаки западной породы 'баулия'. Таких собак в Метрополию завозили редко: они тяжело поддавались дрессировке, зачастую нападали на хозяев, но в охране и убийстве людей равных им не было. Когда Дитятко осознал себя зверем (а не сгустком междумирья, лишенным тела и ощущений, но обремененным сознанием и памятью), он не сразу понял, радоваться ему или отчаиваться - это и спасло ему жизнь. Хозяева не сильно полагались на удачу и готовы были при первом же признаке непослушания уничтожить неудачное творение. Они боялись, что 'основа' - почти взрослый, очень крупный баулия не подчинится, что человеческое 'я', неизвестно сколько пробывшее без тела, уже слишком размыто и будет подавлено звериными инстинктами. Но получилось наоборот: человек одним махом заполнил собой все, непроизвольно взяв под контроль слух, зрение, обоняние, осязание. Дитятко пришлось даже немного ослабить хватку, чуть выпустить пёсье на свободу, потому как звериные инстинкты и память собачьих предков были выше его понимания.

Дитятко в новом теле учился ходить, есть, охотиться и не доверять тем, кто заботился о нем, хотя, надо отдать должное, хозяин, по кличке Перепел, ни разу не проявил к нему жестокость, с первого же дня после преображения обращаясь с ним, почти как с человеком. Но 'преображенный' не мог верить одному из тех, кто его некогда обманул и убил, а теперь изгалялся над его жутковатым воплощением.

Бестии любили перед сном лениво 'переговариваться', обмениваться впечатлениями дня. Дитятко осторожно, чтобы те не донесли потом хозяевам, интересовался прошлым соседей. На вопрос о междумирье Волк, подумав, послал соседу по вольеру ощущение жажды быть во плоти, осязать, чувствовать. Медведь вспомнил, как пахнул окровавленный металл его меча. Рысь промолчала. Дитятко засыпал потом в загоне, пропуская через сон запахи и звуки окружающего мира, а в полусне воскресил забытое чувство, что сам, пленсом, был воплощением боли, тоски и стремления прекратить существование, он даже представлял себя большим кровоточащим сердцем, витающим над миром.

Рысь никогда с ним не "говорила". Она была слаба и хотела умереть. Дитятко знал, что она и до бестии была самкой - хозяева всегда воплощали пленсов согласно их человеческому полу. С Рысью что-то пошло не так с самого начала трансформации, хозяин, пожимая плечами, признавал, что в преображении зверей в бестий ошибки были неизбежны. Рысь мучилась от боли с позвоночнике, ее раны от вживленной Перепелом брони кровоточили. Она часто лежала в своем загоне, редко охотилась, но когда ей привели недавно выведенного самца для спаривания, она атаковала его с неожиданной яростью и рвала так, что хозяева боялись встрять. Дитятко знал, что они рано или поздно ее уничтожат. Он даже жалел ее: она тоже страдала.

Медведь всегда хотел убивать, и в бытность человеком. Его посылали туда, где надо было посеять страх и хаос. Он однажды убил толкователя, и был горд, по крайней мере так понимал Дитятко его примитивные эмоции, но потом напоролся на опытного охотника-истребителя, чуть не погиб и стал осторожнее, осознав, что уязвим.

Пока Дитятко был на испытательном сроке, хозяева не давали ему поручений. Потом он стал охотиться, добывать себе в лесу пропитание, обходя людское жилье и заимки. Дитятко знал, что, если он покажет себя с дурной стороны, пса убьют, а человеческий дух вернется в междумирье (а может уже отправится в ад на вечные муки, обещанные людскими религиями), но если хозяева убедятся в его надежности, то ждать ему испытания кровью. Дитятко даже мечтал иногда, что встретит истребителя, а тот, как следовало из 'фольклора' бестий, убив 'преображенного' сразу освободит заточенную в нем душу. Бестии страшились встречи с истребителем, а Дитятко боялся не Той стороны - человеческое сознание пленса было почище любых пыток.

Когда Дитятко окончательно ощутил себя 'преображенным', он боялся, что через некоторое время отупеет и забудет прежнюю жизнь, как те звери, что окружали его. Но была надежда, что он не похож на своих 'братьев и сестер'. Даже в бесконечности междумирья он сумел сохранить свои воспоминания и мысли и продолжал осознавать себя человеком в ловушке, а не зверем на свободе. Дитятко врагом самому себе не был, таил все соображения внутри: зная способности бесовиков, боялся даже, что они мысли его могут прочитать. Потом понял, что таких, как их могущественный 'вожак', мало.

Он помнил, как пожилой бесовик выдернул его из бесконечного кошмара междумирья и вогнал в тело собаки. Пес лежал на каменном полу и корчился от боли. Дитятко казалось, что он превратился в пучок тонких нитей, обжигающих как щупальца медузы, и эти нити, раня его самого, вытягивались все дальше и дальше, и тело оживало от онемения: подергивались лапы, сердце колотилось, пасть наполнялась горькой слюной. Человек с татуированным лицом, склонившийся над ним, заглянул ему в морду, удовлетворенно кивнул. Дитятко рванулся, чтобы схватить врага, ибо любой бесовик для него был врагом, но хозяева все предусмотрели - он был связан. Счастье, что они посчитали его порыв всего лишь реакцией агрессивного кобеля породы 'баулия'.

'Вожак' приезжал на ферму часто, не реже, чем три раза за сезон. С ним всегда была женщина, бледная, худощавая, с застывшим взглядом и восковым лицом. Бесовик водил ее за руку, и она тупо ковыляла за ним. К их приезду часто готовили новых зверей, 'сырье', как называл их Перепел. Обычно это были собаки и волки, редко выдры, рыси или лисы. Таких зверей обычно разбирали быстро, как понял Дитятко, для охраны. На 'сырье' хозяева и 'вожак' много сил не тратили: редко кромсали или вживляли под шкуру шипы и броню, большинство оставалось на вид обычным зверьем, и с живущими в них пленсами побеседовать было невозможно - те уже людьми себя почти не осознавали (хотя 'сырье' понимало приказы и, вообще, было умнее и опаснее обычных животных). 'Вожак' проводил с ними не более получетверти, тогда как на создание разумных бестий у него уходило по полдня, и еще полдня его помощница, бледная женщина, отлеживалась в хозяйском доме.

Иногда приезжали заказчики: когда бесовики, когда обычные люди, имеющие власть или деньги. Недалеко от фермы 'вожак', звали которого господин Толий, распорядился построить храм, чтобы не привлекать внимания к суете вокруг дома Перепела и его жены, мол приехали люди помолиться своему богу, чем не место - тихо, малолюдно, вековой лес шумит, шепчет о вечном. Для любопытных Перепел якобы торговал кроличьими шкурками, хотя кролей разводил взаправду, скармливал тушки неразумным бестиям - 'сырью', которое на охоту в лес посылать было нельзя. Несколько рабов выполняли грязную работу, помогали хозяину выхаживать молодняк и избавляться от мертвечины. Жена Перепела, молчаливая южанка, во всем помогала мужу и командовала рабами и слугами. Дела на ферме шли хорошо.

Дитятко никак не мог решить, ненавидит ли он Перепела и его жену. Потом понял, что ненависти к хозяевам у него нет: они, в некотором роде подарили ему некий шанс исправить ошибки, какие - он не помнил, но знал, что рано или поздно вспомнит. Он забыл лицо пастыря, наградившего его в прошлом 'даром', но был уверен, что попросил что-то жизненно необходимое, не мог воссоздать в памяти момент смерти, но знал, что, лишившись человеческого тела, оставил на земле нечто важное. Только бы не потерять себя, вернуть то, что забыто: собственное имя, отнятое прошлое, веру.

****

Дитятко ступил на дощатый пол бывшей конюшни. Здесь уже никто не держал лошадей, те боялись бестий, и только невозмутимые мулы на ферме уживались с 'преображенными'. Гость повернулся и непроизвольно вздрогнул, увидев 'пса'. Молодой бесовик, новис, с еще не татуированным лицом, но в мантии с красными нашивками. Перепел откровенно развлекался, видя страх гостя. Тот уже овладел собой и, видимо, решил скрыть испуг за мнимым недовольством:

― Он не слишком-то страшен, пес, просто крупный.

Перепел усмехнулся, мол, ну-ну:

― Желаете посмотреть другого?

― Нет, ― бесовик сунул бледные руки в рукава. ― Пусть будет этот. Как его имя?

― Я зову его Дитятко, но...

― Дитятко, ― юноша растянул губы в неприятной ухмылке. ― Так и буду его звать. Дитятко, поди сюда.

Дитятко негромко зарычал, оголив зубы. Гость шагнул назад, сглотнул.

― Вы можете звать его Баулия. Называть себя Дитятком он позволяет только мне, ― с прохладцей в голосе объяснил Перепел.

― Он понимает?

― Понимает? Он - 'преображенный'! В нем человеческий дух. Некоторые из подобных ему могут даже мысленно разговаривать с людьми. Но Дитятко не говорит, только слышит. И...он не очень опытен - это его первое задание, отсюда и такая малая цена.

― Малая цена, ― пробормотал бесовик. ― По мне, так дороговато, у него ни шипов, ни чешуи там какой-нибудь, просто здоровая псина, такие в деревнях ульи сторожат.

Дитятко немного различил невнятные мысли Перепела. Хозяину разговор явно поднадоел, да и в платежеспособности 'клиента' он сомневался. С другой стороны 'преображенного' уже нужно было направить в дело, поглядеть, на что тот способен.

― Так и взял бы из деревни, ― сказал Перепел, переходя на 'ты'. ― Ладно, скину цену. Сто пятьдесят золотом и бери его на весь семиднев. Хочешь что пострашнее, есть волки, рыси, медведи, но те по пятьсот. Тебе устрашить кого или на Ту сторону оправить?

― Должок старый выбить из бывшего приятеля, ― проворчал бесовик.

Он отважился на пару шагов приблизиться к псу, жадно его осматривая. Дитятко больше не рычал, понимал, что лучший способ подтвердить свою преданность - это выполнить задание и принести хозяевам деньги. Напугать, выбить долг - не убить, а потом...боги знают, что потом...лишь бы не забирать жизни, как другие 'преображенные', что возвращаются в свой закуток и пахнут человеческой кровью, лениво посылая в эфир образы рвущейся на части плоти.

― Ну, а чего окаянника не нанял? ― удивился Перепел. ― Четверть сотни - вся работа.

― Мой приятель большего заслуживает, ― бросил сквозь зубы юнец.

― Ну, как знаешь. Уговор?

― Уговор.

Бесовик расплатился. Объяснил, глядя на Перепела, но косясь на пса, не понимая пока, к кому обращаться:

― Отсюда до моего приятеля два дня конному. Хочу, чтобы пес шел за мной. Хочу, чтобы слушался меня, что скажу, чтоб то и делал. Кормить его нужно?

― Нет. Он сам будет охотиться. Давай ему только на то время.

Бесовик кивнул, вышел.

Перепел наклонился к Дитятко, заглянул ему в глаза:

― Ну что, песик, прогуляешься?

****

Должник Говорта жил в селе Родники севернее Буэздана. Если бы не странности молодого бесовика, Дитятко дошел бы за день с небольшим, а так путешествие растянулось почти на половину семиднева: юнец сначала напился вечером в корчме, дрых допоздна, ехал медленно, воняя перегаром и покачиваясь в седле, после почему-то сделал крюк, съехав с тракта и продираясь через лес. Дитятко он казался на голову ушербным. Но не больная голова двигала им, как потом понял 'преображенный', то были мучившие бесовика сомнения и страх.

Дитятко бежал по лесу. Так хорошо он давно себя не чувствовал: все-таки в обладании звериным телом было много приятных моментов. Он охотился, понемногу, чтобы не отягощать желудок. Физическое слияние с собачьим телом уже закончилось, но поедание сырой плоти все еще давалось ему с трудом.

Первый раз бесовик ночевал на постоялом дворе. На второй вечер Говорт, съехав с тракта, едва не заблудился: баулия, погнавшись за зайцем, с трудом нашел бесовика по запаху. В сумерках им пришлось остановиться у ручья. Дитятко чувствовал себя домашним песиком, который выводит глупого хозяина, увлекшегося собиранием грибов, к жилью. Он дал понять бесовику, что недоволен: вышел к костру, рыча и лег напротив юнца; тот, задышав с хрипом, немедленно сунул руку в мешок, достал бутыль с темной жидкостью, выдернул зубами пробку и стал заливаться крепкой наливкой. Он боялся, сильно, с трудом переносил присутствие рядом твари, пса, размером с теленка, разумного, опасного. Дитятко слышал отголосок мыслей юнца - тот жалел о затее, корил себя за авантюру. Пес, забавляясь, послал ему ненавязчивый образ: вот тварь подходит к беззаботно спящему юноше, склоняется, капая слюной и...только хрустит в темноте нежное горлышко...Бесовик, подавившись наливкой, схватился рукой за шею. Пес демонстративно зевнул, выставив напоказ белоснежные клыки, и повалился на бок. Перепел был прав: дороговато и страшновато обойдется прыщавому юноше наем эпической твари - ужаса метрополийских лесов и древних храмов.

Интересно, сколько даров раздал бесовик, прежде чем заслужить мантию, заработать золота и обратиться к создателям 'преображенных'? Какими грехами отяготил себе душу? Дитятко, чем дальше шел, тем больше тревожился. С такой мукой в сознании идут убивать, а не возвращать долги. Пробовал временами 'прощупать' мысли бесовика, но натыкался на тупую решимость пойти до конца.

Дитятко утешался, вспоминая события последних дней.

****

Перепел заметил, что Рысь совсем слаба, ее тело отвергало налепленную на него броню, началось воспаление. Лечить неудачное создание никто не собирался. Хозяин вывел из загона Дитятко и приказал ему убить больную бестию. Рысь сидела на куче земли у забора. Услышав приказ Перепела, она повернулась к псу спиной и потрусила к лесу. Перепел указал на нее взглядом, досадливо поморщился и ушел.

Дитятко пошел за Рысью. Она вывела его к небольшой речушке, с трудом вспрыгнула на поваленное дерево, напилась, блаженно щурясь. Пес сел, не зная, что ему делать. Дитятко вдруг с изумлением понял, что тихо поскуливает. Рысь обратила к нему взгляд чудных глаз, женских, словно подведенных черной краской. Она заговорила:

'Баулия, ты веришь в богов?'

'Да, ― ответил Дитятко, слегка растерявшись.

'Зачем ты продал свою душу?'

'Я не помню'.

'Я слышала твои сны, ты был хорошим человеком'.

'Я...не помню. Ты можешь говорить? Ты говоришь совсем, как человек.'

Рысь помолчала.

'Я целый семиднев мысленно подталкивала хозяина, чтобы он выбрал тебя для моего уничтожения, тихо твердила в его голове, что он должен проверить твое послушание. Не бойся, тебе не придется меня убивать, я и так уже умираю. Еще немного потерпи, в эти последние минуты ты должен меня услышать и понять.'

'Почему я?'

'Потому что мы оба знаем: и ты, и я - люди. Может быть, мы сами виноваты, может, нас обманули, но я хочу, чтобы меня проводил человек.'

Дитятко в отчаянии помотал головой:

'Почему ты раньше со мной не говорила? Мы могли бы стать друзьями. Я помог бы. А теперь я должен смотреть, как умирает та единственная, кто понимает меня?'

'О, не жалей об этом. Ты думаешь, что я умираю от болезни? Это не так. Перепел отличный...создатель, со мной было бы все в порядке, прими я свою участь. Он просто не знал: раньше таких, как я и ты, не бывало. Твари появлялись на свет тварями, и пленсы были под стать им. Что-то в этом мире поменялось к лучшему, Баулия, что-то поменялось'

Пошел дождь. Рысь легла на землю, тяжело дыша. Ее слипшиеся от крови бока с полосками гноя вокруг брони тяжело вздымались. Дитятко ждал, когда рысь заговорит вновь. Она выражалась немного бессвязно, но пес впитывал каждое ее слово.

'Я была рабыней, хотела освободиться, отомстить людям, отнявшим у меня мою семью...Бесовики всегда приходят к тем, у кого есть, что обменять. У меня была моя ненависть. Она ослепила меня. Никогда никого не ненавидь, Баулия. Если хочешь, чтобы кто-то был наказан - прости его и отдай свою ненависть богам. Никто на свете не умеет мстить лучше богов. Их наказание преодолевает века и рождения.'

'Зачем ты мне это говоришь?'

'Чтобы ты молился. Ты умеешь молиться? Знаю, умеешь. Выслушай меня. В человеческой жизни я...у меня был дар толковательницы. Заключая договор с бесовиком, я знала, на что иду. Но мне казалось, что я смогу обмануть законы перерождения. Лишь сейчас я за все расплатилась, страданиями и смертью. Я не больна, мой дух покидает это тело, и оно гибнет, потому что было мертво с самого начала. Та сторона притягивает мою душу. Баулия, послушай, все равно в какой темнице заключен разум - пока ты можешь молиться, боги слышат тебя. Они не слышат, когда мы хотим выгоды, но когда мы стоим на краю гибели - не тела, совсем нет, тело - всего лишь земля, которая перемещается с ветром и уходит в глубину, - они всегда слышат нас, ― Рысь судорожно вздохнула. ― Те из 'преображенных', кто захотел слиться с телом животного, останутся в нем до самой смерти. Они потеряют свое человеческое 'я' и, уйдя на следующий цикл, родятся неразумным зверьем. Ты, Баулия, сможешь разорвать связь между собой и этим телом. Тогда твой зверь погибнет, а душа уйдет на новый человеческий цикл. Я знаю, что ты сможешь, ведь ты раскаиваешься в своей ошибке - тебя простят, уже простили. Но есть кое-что еще: боги подыскали для тебя роль в своей игре, и не отпустят на Ту сторону, пока не сыграешь до конца, иначе не оставили бы тебе твой разум.'

'Что мне нужно делать?' ― спросил Дитятко.

'Уходи отсюда. Избегай смертоубийства, это будет трудной задачей, потому что ты создан убивать и устрашать. Иди по тому пути, что ляжет перед тобой, не думай много, слушай свой дух. Ты сам поймешь, что тебе делать. Не заставляй меня много говорить, я устала.'

'Хорошо, что мне делать сейчас?'

Рысь ощерилась, словно усмехаясь.

'Когда я уйду, сломай горло у этого тела. Приведешь хозяина. Он станет больше тебе доверять, когда увидит, как ты послушен. Выполняй его поручения, но никого не убивай. Не показывай, что можешь говорить с людьми. Продумай свое бегство. Он должен верить, что ты погиб, иначе пошлет за тобой всех своих бестий. Все, не могу больше, я и так долго цеплялась за мертвечину, чтобы поговорить с тобой напоследок. Прощай.'

Дитятко дернулся, чтобы подойти ближе, сказать что-нибудь на прощанье, но понял, что ничего не нужно. Он сделал все, что велела ему Рысь, ставшая перед смерть его наставником и спасителем. Перепел проверил его, заставил привести к телу, потом послал рабов закопать дурно пахнущий труп. Хозяин продолжал присматриваться к псу, а тот, молясь, как учила его Рысь, добавлял к молитве полную смирения просьбу о том, чтобы боги дали ему возможность освободиться, не причинив никому зла.

****

У самых Родников Говорт начал нервно рваться вперед, покрикивая на пса. Дитятко терпел. Когда человек и собака вышли к селу, уже смеркалось. Бесовик уверенно вывел их к окраинной улочке, уже, видно было, не раз бывал здесь. Они дождались плотной безлунной тьмы в рощице у развилки. Говорт, не отрываясь, смотрел, как зажигается свет в окошках небольшого дома. За изгородью, невысокой, почти нищенской - хворост боярышника, ежевики и терновника, накиданный охапками между вбитых в землю кольев, - мычала корова, звенел подойник, хлопала дверь. Говорт повел по тропе за узду своего гнедого, наказав Дитятко ждать сигнала. Парень на ходу хлебнул из фляжки. Дитятко принюхался: древесное молочко с вином, юнец сейчас уже не в себе, а что будет, когда примерно через получетверть подействует дурман.

Дом и лес разделяло клином приполье, цепные псы в дворах слева и справа от него уже услышали незваных гостей. Несмотря на приказ, Дитятко крадучись двинулся за человеком, нехорошие предчувствия, как как блохи между лопаток, тревожили его человеческую интуицию, приправленную звериным чутьем. Он хорошо слышал голоса во дворе за изгородью. Женщина говорила громко, жаловалась, перечисляя немудреные беды сельской хозяйки: смирная всегда корова вдруг перевернула подойник, кончились дорогое масло для ламп и тростник на лучины, и жир овечий нужно натопить, мужчина отвечал тихо, весело. Открылись ставни, деревенские, без стекол, и тонкий детский голосок вступил во взрослую беседу - его обладатель отчаянно пытался продлить удовольствия на редкость теплого осеннего вечера и отсрочить неизбежный момент, когда нужно будет ложиться спать. Женский и мужской голоса наперебой принялись уговаривать малыша закрыть ставни и идти в постель.

Голоса вдруг смолкли. Дитятко услышал, как негромко здоровается Говорт, как мужчина, с удивлением, но дружелюбно, приветствует гостя и приглашает его в дом. Женщина молчала. Говорт привязал коня к колу в ограде и оглянулся. Дитятко знал, что в темных ямах приполья бесовик не увидит его, подошедшего совсем близко. Судя по визгливому лаю за изгородью, дом сторожил лишь брехливый псёнок. Хозяин дома, которого бесовик назвал Лучником, завел всех в дом, пустив гостя вперед, на ходу негромко и успокаивающе отвечая на вопросы испуганной женщины. Дитятко приблизился к ограде и заглянул в щель между прутьями. Ставни были закрыты, и пес переметнулся через колья бесшумным прыжком. Гнедой Говорта, уже совсем привыкший к присутствию огромного пса, даже не шарахнулся. Мелкий щенок, толстозадый и мохнатый, лая, запрыгал вокруг Дитятко, как горошина по полу, по бестолковости приветливо виляя хвостом.

Двор был полон запахов. Старый глинобитный дом совсем недавно (судя по трещинам и лакунам в его ауре, не успевшим запитаться жилой энергией темноватым углам и мелкой в них нечисти), лишь пару лет назад принял под свою крышу молодую семью, получив взамен заботу и уход, которые хоть и не намного украсили его, но не дали разрушиться от сырости и тлена. Глупый щенок продолжал скакать вокруг 'преображенного' и даже попытался цапнуть его за лапу, которой баулия мог бы накрыть всю его лобастую голову целиком. Дитятко боялся, что кто-нибудь из хозяев выйдет на шум и увидит его раньше времени; не был уверен, получится ли, но рявкнул мысленно на псёнка и добавил парочку, понятных любой собаке, образов. Получилось. Щенок взвизгнул и, запутавшись в собственных лапах, обиженно скуля, полез под крыльцо.

Дитятко уже как само собой разумеющееся воспринимал свои необычные способности. Дорогой он видел темные, закрученные причудливыми петлями, пятна, постоянно танцующие вокруг молодого бесовика, слегка отступающие только при свете дня. С приближением к дому Лучника их становилось все больше; они тянулись также и к 'преображенному', ощупывая его (брезгливо содрогавшегося), жадными нитями остатков разума и эмоций, но потом разочарованно отлетали. Сейчас множество их витало над домом, пестря в глазах пса, и тени в углах дома, запыленных, забитых старьем, оставленным от прежних хозяев, в которых хозяйская рука не успела разогнать тьму, заинтересованно потянулись из свой закутков.

Дитятко нужно было немедленно узнать, что происходит внутри. Он бесшумно обежал дом. Ему повезло: топилась печь, и одно окно было открыто. Рядом с ним почти вровень со ставнями лепился к стене погреб с покрытой дранкой крышей. Дитятко запрыгнул на него, молясь, чтобы от прыжка не посыпались с грохотом деревянные досточки. В окно он увидел хозяина и хозяйку, стоявших возле стола, вполоборота к окну. Мужчина был немногим старше бесовика, но отличался от него, как сосновый бор от болота. Женщина, невысокая, ладная, белокожая, была из тех, кого в старину называли 'сердце дома и Дома'.

Говорт так и застыл у входа, бледный, полный тьмы. Он снял плащ и держал его на руке. Нашивки из красного шелка у ворота в свете тускловатых ламп казались кровавыми разводами.

― Так вот, кто ты теперь, ― Дитятко не видел лица Лучника, но заметил, как под столом пальцы хозяина дома сплелись с тонкими пальчиками его жены. ― В гости пожаловал к старому другу или...по службе?

― Другу? ― ядовито переспросил Говорт. ― Ты теперь называешь себя моим другом?

― Я и раньше считал нас друзьями, ― спокойно ответил мужчина. ― Мица, дорогая, сходи, посмотри, как там малыш.

― Стой, Мица! ― повысил голос бесовик. ― Стой, где стоишь и не молчи, как будто ты здесь не при чем.

― Не кричи, Говорт, ― чуть дрожащим, но полным достоинства голосом, проговорила молодая женщина. ― Ребенка разбудишь. И не указывай, что мне делать в моем собственном доме. Мужу моему ты, может, другом и был, а мне - никогда. Говори, зачем пришел.

― Ну хоть ты правду сказала, ― криво усмехнулся бесовик. Он бросил плащ на табурет, потер на запястьях темные полукружья браслетов. ― Вы теперь - крепкая семья, как я погляжу, ― он оглядел комнату, ― дом у вас, сын. Обо мне вспоминаете хоть иногда?

― Чего нам о тебе вспоминать, ― Мица пожала плечами, ― ты нам не родственник...

― ...и не друг, ― язвительно закончил за нее Говорт. ― Вообще-то, бедновато живете. Неужели, отец твой, дорогуша, на приданом сэкономил? Ведь не бедный человек был в Коксеафе, мастерскую держал. Помнишь, Лучник, ведь это я тебя в той мастерской с Мицей познакомил, мы еще школярами были, пропили эпистолярные короба, пришли новые заказывать? А где твой знаменитый лук? Продал за долги?

― Я не держу в доме оружие, ― миролюбиво ответил мужчина. ― Не хочу растить из сына война. Ведь я с войны ушел в университет учиться мирному делу. Теперь я табеллион здесь, в Родниках. Люди приходят ко мне составлять бумаги, здесь даже документария нет.

― Мало, видно, тебе платят, Лучник, ― бесовик хмыкнул. ― Чем удержишь красавицу жену? Одним своим мужским достоинством? Это дело такое, сегодня ты молод, а завтра найдется кто-то помоложе.

― Мы не хотим с тобой ссориться, Говорт, ― Лучник предупреждающе положил руку на плечо жены, не давая той вставить недоброе слово. ― Если что-то было не так между нами, скажи. Прошло время, многое подзабылось. Мы не виделись...шесть лет.

― Шесть лет, а я ничего не забыл, ― бесовик покачал головой, ― сказал же, что вернусь и за все отплачу. А вы думали, я это тогда в сердцах наговорил? Шесть лет и две четверти прошло, а я все помню. Ты, Мица - глупая самка, я это и предательством-то не считаю. Ты просто пошла за тем, кто показался тебе сильнее и надежнее, вот только мне забыла об этом сообщить. Стой на месте, не дергайся, Лучник! Ты думаешь, я пришел сюда с пустыми руками? Я не глуп, видел пару лет назад, как ты дерешься с такими же тупоголовыми, как ты, за жалкое серебро, чтобы прокормить свою семью. А ведь я любил тебя, Мица, ходил за тобой, как тень, а ты все фыркала и отговаривалась, подругам рассказывала, что прыщавый школяр тебе проходу не дает. Я бы все бросил, скажи ты только одно слово. А папаша твой куда меня послал? К толкователям, судьбы наши просчитать, мол, если судьба, дочку неволить не хочу. Когда этот появился, стал он его к толкователям посылать или сразу позволил подол задрать?

― В чем ты нас обвиняешь? ― еле сдерживаясь, но с искренним недоумением спросил Лучник. (Он не боялся, понял Дитятко, просто, как все сильные духом и телом люди, не понимал обид и низости.) ― В том, что мы с Мицей полюбили друг друга? Ты шесть лет питал в себе ненависть, следил за нами, вместо того, чтобы прийти и поговорить обо всем? Может, ты и в бесовики пошел ради мести?

― Ага, прийти, поговорить, простить, поплакать вместе и разойтись добрыми приятелями? Ты странный человек, Лучник, или ты и впрямь такой...недалекий, или изображаешь из себя простоту деревенскую. Впрочем, какая разница...А что до моего храма...то, буду откровенен... сначала я нашел там людей, способных утешить мое разбитое сердце, которое вы, не заметив, втоптали в пыль по дороге к счастью, а потом подумал: и чего ради мне спускать вам это с рук? И вот я здесь, ― бесовик скрестил руки на груди.

― Говорт...― проговорил Лучник, Дитятко видел, что мужчина тянет время, быть может, уже и не надеясь уговорить нездорового на разум бывшего приятеля примириться, но выяснить слово за слово, чем реально угрожает его семье бесовик, почему ведет себя так нагло. ― Если ты так зол...Я такого и предположить не мог...Пусть Мица выйдет, а мы с тобой, как мужчина с мужчиной...

― Как мужчина с мужчиной ты меня одним ударом перешибешь. Я не дурак, ― бесовик отступил к двери, приоткрыл ее, Лучник напрягся, прислушиваясь к звукам с улицы. ― Мица останется. Все останетесь здесь.

― Чем ты нам угрожаешь, заколдуешь нас, наведешь порчу? ― презрительно бросила Мица, незаметно кивая мужу и шагая навстречу Говорту (Лучник, будто бы малодушно пропуская жену вперед, отступил слегка к печи, где в углу стояли ухваты и кочерги).

― Зачем колдовать, слишком долго, ― бесовик всмотрелся во тьму за дверью. ― Я кое-кого привел с собой, он там, за порогом. Ты, верно, слышала, какие слухи ходят о нашем храме? О тварях, прячущихся в ночи? И эти шесть лет я тоже не за вышиванием провел. Я еще делаю вам одолжение, потому что мир меняется, и через пару лет я просто смог бы прислать сюда пару человек и своего храма, и они сделали бы все по закону: для любого человека всегда найдется повод, цепь и место в узнице...В узнице плохо, особенно детям. Уж лучше покончить с этим быстро и почти безболезненно...Сначала хотел вас попугать, думал, раскаетесь, поймете, какое зло со мной сотворили. Теперь, думаю, ну испугаетесь, а когда я уйду, посмеетесь над никчемышем Говортом?

― Что тебе нужно? ― спросила Мица с нарастающим страхом в голосе, невольно проследив за взглядом бесовика во тьму.

― Что тебе нужно? ― передразнил ее тоненьким голоском бесовик. ― Вопрос, чего я хочу.

― Чего ты хочешь? ― Мица еще на шаг приблизилась к Говорту, вытянула руки вперед в умоляющем жесте, заслоняя мужа.

Ее грудь вздымалась, глаза блестели. Взгляд бесовика вдруг затуманился, он облизнул губы, раздумывая.

― Ну нет, ― бесовик хитро подмигнул Мице, ― ты, конечно, женщина красивая, раньше бы я тобой...прогулялся за угол, но не теперь. Да и с тобой прежней тебя сейчас не сравнить. Раздалась, раздобрела. Зачем рожала? А то б, глядишь, и вымолила бы пощады для себя и мужа, если бы...постаралась.

Лучник уже почти подвинулся к печи, напряг руку, готовясь схватиться за кочергу. На пути у него был стол, но для крепкого жилистого тела преградой он бы не стал. Дитятко усмехался про себя. Говорт был глуп, как неопытная площадная девка, которая надеется, что ее сводник захочет защитить ее от грубости клиентов. Бесовик выступил за порог, свистнул.

Дитятко не стал суетиться и просто впрыгнул в открытое окно - Говорт сам, казалось, испугался. Мица вскрикнула, бросилась к мужу, тот швырнул ее себе за спину и схватился, наконец, за кочергу, казавшуюся прутиком против 'преображенного'.

Те, кто видел подобных Дитятко собак на песьих боях или в охране, никогда не оставался равнодушным, но видели они там только полукровок. Настоящих баулия никто не выставит на бой, хвастался как-то Перепел перед заказчиком, когда-то на западных рудниках их выкармливали мясом рабов, и они убивали всех на своем пути, кроме особых, приставленных к ним, людей. Такие псы-убийцы стоили, как чистокровный скакун. На Западном Материке они были показателем могущества кланов, изображались на гербах, их держали в домах вместе с 'няньками' - слугами, которые находились с баулия с рождения. Если 'нянька' вдруг заболевал или погибал, но псы становились неуправляемыми и уничтожались. Баулия Дитятко был сыном породистых родителей, но пятым щенком в помете, тогда как заводчики обычно оставляли в живых только первых трех. Перепел выпросил его у старого знакомого с Западного материка - 'поиграться'. Слуга-раб, приставленный к щенку, сумел сбежать дорогой, но псёнок был еще мал, чтобы осознать свою людоедскую суть. Темная магия и обильная кормежка сделали свое дело: пес вымахал хозяину по пояс и продолжал расти дальше. Баулия с самого щенячества пытался оспорить право Перепела командовать им, но Перепел думал, что переиграл его, подчинив с помощью 'преображения'. Глупый хозяин.

Дитятко в прыжке задел стол: грохот посуды разбудил мальчика в комнатке за кожаной занавесью, раздался плач, Мица метнулась за полог, и Лучник решительно встал у входа в спальню. Какими хрупкими были они перед 'преображенным'! Дитятко не разу не появлялся перед непосвященными людьми, никогда не видел себя чужими глазами. Его песья натура, что скрывать, наслаждалась вызванным ужасом. Вот только, тогда как хозяин дома и его жена боялись не за себя, готовые пожертвовать жизнью ради спасения ребенка, то Говорт весь покрылся потом от страха, потому что чувствовал трепетным бесовским чутьем: что-то пошло не так.

Дитятко пока, наивный, надеялся, что юнец покуражится, скажет еще с четверку гадостей, может, захочет недругу в глаза плюнуть да в пах двинуть (Лучник бы не стал геройствовать и защищаться, выдержал бы побои и унижения ради спасения семьи, и Дитятко бы не вмешался, надеясь вернуться на ферму и затаиться в ожидании более удобного случая для побега), но бесовик, прокашляв пересохшее горло, коротко бросил:

― Убей их!

Дитятко мысленно вздохнул. Прошелся за спину бесовику (тот крутнулся, недоуменно моргая), шумно полакал из деревянного ведра с колодезной водой.

― Убей их! ― почти жалобно повторил Говорт. ― Я тебя нанял, подчиняйся.

Рысь (Дитятко отчего-то представлял ее черноволосой южной девушкой с подведенными сурьмой глазами), будь она жива, подсказала бы мудро и понятно, но ее рядом не было. Пришлось принимать решение самому, и Дитятко сжег за собой все мосты.

Он побрезговал возиться с бесовиком: посмотрел в глаза Лучнику, застывшему в боевой позе у двери с жалкой железкой в руках, и 'кинул' ему короткую фразу. Мужчина вытянулся лицом и разве что не заозирался. Дитятко, скалясь, добавил фразу, от которой засмущалась бы уличная шлюха. Лучник пришел в себя и уже не раздумывая над тем, стоит ли дальше сомневаться в своем рассудке, перепрыгнул через стол и точным движением впечатал свое нехитрое оружие в лицо бывшего друга. Говорт еще попытался защититься рукой, но так, как девицы отмахиваются от комаров. Раздался хруст скулы, и бесовик, даже не охнув, а как-то булькнув, стал валиться на пол. Лучник слегка 'догрел' его по затылку, и Говорт затих.

****

Мальчонку звали Рем. Он возился со щенком, а сам алчно погладывал в сторону баулия. Дитятко был уверен, разреши родители подойти к 'собачке', и ребенок уже сидел бы на нем верхом. Не то, чтобы пес был против, но такую потерю авторитета позволить себе не мог. Мица накрывала на стол, ее еще немного трясло после пережитого. Она вздрагивала каждый раз, когда Рем смотрел в сторону баулия и одергивала малыша, если тот пытался расспросить ее о случившемся в доме.

Дитятко лежал у порога, раздумывая. Лучник поднялся на невысокое крыльцо, помешкав, неуверенно кивнул псу и прошел в комнату. Мица подбежала к нему, вытирая руки фартуком, зашептала. 'Преображенный' слышал каждое слово.

― Я боюсь. Что он тебе говорит? Почему я его не слышу? ― со слезами в голосе спрашивала женщина.

― Ну, не знаю, ― так же шепотом отвечал Лучник. ― Я слышу его хорошо, это...как бы...голос в голове, говорит...голосом...мужчины.

― Как мы можем ему доверять? Что он такое? Мне страшно.

― Мы живы, ― Лучник взял жену за плечи, заглянул в глаза. ― Это главное. Говорт запросто натравил бы на нас эту...собаку, но боги сегодня на нашей стороне, и...

' Боги и я', ― бросил Дитятко.

Лучник запнулся, погладил жену по руке и подошел к псу, присев рядом на корточки.

― Я позвал друзей, объяснил, что случилось. Один мой приятель ходит на собственном корабле, торгует с Ажезом, напоим Говорта дурманом, переправим туда. Там есть, кому и чем его 'занять'.

'Он вернется.'

― Знаю. Я не могу убить его, я дал слово.

'Я тоже. Можешь не говорить вслух. Думай. Я понимаю.'

Мица, углядев немой разговор мужа с кошмарной тварью, вольготно растянувшейся на пороге их дома, всхлипнула, подхватила Рема под мышку и ушла в спальню, бросив на столе пустые миски.

'Мы с женой очень благодарны тебе. Скажи свое имя или прозвище, чтобы мы знали, о ком молиться.'

'Будете молиться о собаке?'

'Что мы еще можем тебе предложить? Но ты ведь не совсем собака, я прав? Когда-то о таких, как ты рассказывались сказки, актеры в балагане пугали детей масками полуживотных - полулюдей, охотники почитались, как святые. Я с детства думал, что вы исчадие ада.'

'Правильно думал. Исчадие.'

'Но разве ты не другой? Скажи, что мне рассказать сыну, когда он подрастет и вспомнит сегодняшний день? И что ему рассказать своим детям?'

'Скажешь ему, что боги позволили человеку, обреченному идти в ад, искупить свою вину.'

'У тебя могут быть неприятности из-за нас?'

'Пока не знаю. Все зависит от того, насколько Говорт дорог для своих. Мне надо идти. Нельзя, чтобы твои друзья видели меня. Ты ведь ничего им обо мне не сказал?'

'Нет. Мица тоже будет молчать, а Рем...он маленький, пусть болтает о большой собачке. Спасибо тебе еще раз. На рассвете мы соберем вещи и тоже уйдем.'

'Не нужно. Пока кто-нибудь хватится Говорта, дождь и снег укроют следы, бестии сюда не придут. От меня никто ничего не узнает. И я сомневаюсь, что твой университетский приятель кому-то рассказал о том, куда едет. Это не то, о чем болтают. Если Говорт вернется, будь готов защищать семью. У вас хороший дом, любит вас. Живите. Вот только не верьте подобным мне...тварям. Таких, как я, больше нет.'

Лучник кивнул. Дитятко встал, встряхнулся и вдруг, неожиданно для самого себя, 'сказал', вторя едва ожившему, слабому голосу памяти:

'У меня есть имя! Я - Бран. Молитесь за Брана.'

****

Когда Бран вернулся, Перепел удовлетворенно хмыкнул и 'переговорил' с Волком. Тот осторожно расспросил баулия о поручении. Бран, как мог 'запинаясь' и выдавая придуманные за дорогу правдоподобные образы, поведал о выбитом у недалекого селянина золотом долге. Вряд ли хозяин фермы мог предположить, что его 'преображенные' умеют лгать, тем более туповатый, по его мнению, пес, которого он все же втайне побаивался и, глумясь над собственным страхом, называл 'дитятком'. На заказчика, Говорта, Перепелу было наплевать. По договору с ним бесовик должен был отпустить пса после выполнения задания. Волк, единственно, по подсказке хозяина, поинтересовался, остался ли заказчик доволен. Баулия оскалил зубы и ответил: 'Очень!'

Через три дня после возвращения Бран ушел на охоту. За последнюю четверть сезона он зарос угольно-черной с серебристыми подпалинами волнистой шерстью и не мерз в сырость и холод поздней осени. Он то подходил ближе к человеческому жилью, мучимый тоской и неуловимыми, от того еще более маетными воспоминаниями, то уходил в чащи Тережа, в глухие срединные земли. Бран рыскал среди голых, хмурых чащоб и величественных сосен, по коврам прелых листьев и старой хвои. Он даже подыскал себе логово - пещерку в скалах выше звериной тропы. Там он мог бы жить, молясь и отвергая тело 'преображенного', если решится уйти с фермы и избежит казни от клыков науськанных Перепелом бестий.

Потом Брана почему-то понесло в горы Коровьего ряда - длинной гряды, на сотни столбов протянувшейся вдоль реки Неды от Долгого Моря. Он осторожно прошел узким проходом, оставленном горами между Коксеафом и Тай-Анофом, минуя густо хоженые тракты и большаки. Бран никогда не уходил так далеко от фермы, но ему казалось, что он помнит эти места. Собачьи инстинкты могли подсказать лучший, безопасный путь, но это разум пленса хранил в себе названия городов и селений. Прогулка, однако, разочаровала 'преображенного': к городам подойти он боялся, а хмурый скалистый пейзаж с видом на Долгое Море, какой открылся с Коровьего ряда, ни о чем ему не напомнил. Кроме своего имени ничего больше отвоевать у прошлого Бран не смог.

На белых открытых скалах Коровьего ряда 'преображенного' могли легко заметить, и он шел рощицами и заросшими кустарником расщелинами.

Он нашел в чаще развалины Пятихрамья, древнего, мощного. Почему много лет назад люди бросили благословенное место? 'Преображенный' бродил между остатков стен и поросли, пробившей себе путь к солнцу среди камней, пока не понял, почему: тело Матери-Земли за столетия изменилось, и источник силы сдвинулся, ушел из-под основания храмов. Брану, впрочем, в царстве стихий, хоть и ослабевшем, места не было: ему стало плохо, щупальца -паутинки его пленсовой сущности в спине задергались, поплыло сознание, и пса неприятно затрясло. Вот где можно ему ослабить связь с собачьим телом и уйти на новый цикл. Несмотря на неприятные ощущения, Бран попытался задержаться среди развалин: сознание человека в руинах Пятихрамья усиливалось.

Темнело. Поднялся западный ветер, влажный, пахнущий морем и льдом. Храм Ветра, вернее, его остатки, все еще отвечал своей стихии, и Бран старался не приближаться к его апсиде, опасаясь, что из-за пульсирующих между живых стен токов, ему станет хуже. 'Преображенный' не был еще готов запустить в своем теле процессы разрушения. Сперва он попытается вспомнить, понять, поверить...

Бран лежал на камне, терзая свою память...Белый песок, солнце, жалящее глаза, блики его лучей на морских волнах, белые пушистые гребешки пены, шуршание откатывающихся с прибоем песчинок и обломков ракушек. Юг? Восточные острова?... Ночные птицы, к крикам которых баулия уже привык, вдруг смолкли. Пес напряг уши, приподнял голову, принюхиваясь. Кто-то шел к храмам, шел ловко, почти бесшумно, знакомой, давно хоженой тропой.

Глава 7. Безвременье

431 год от подписания Хартии. (сезон поздней осени).

Тайила

Холодно. Вода холодна. Капли на коричневатом мраморе кажутся кроваво-красными.

Огромное колесо с глубокими чашами вращается силой реки и наполняет хранилище между этажами, и оттуда вода стекает в нижние замковые помещения: банную, кухню, уборные. Стоит открыть тяжелый бронзовый кран, и она поступает по трубам, уложенным в замке еще дедом нынешнего владетеля. Эту воду лучше не пить - замок стоит над рекой, притоком Бароха, и в нее попадают песок, ил и насекомые. В прачечной есть дыра в гранитном полу, куда прачки опускают плетеные корзины с бельем, чтобы выполоскать щелок. Омыв замок от грязи и нечистот, бурный и нетерпеливый Барох поворачивает на север, разливается по илистой пойме и впадает в море.

Девушка с трудом распустила свалявшуюся косу, вымыла грязные волосы. Сегодня кремировали Латию, прах был развеян над Пропастью Снов. Горечь потери не ушла. Многочисленные напоминания о Латии, предметы, звуки, отзывались в груди пронзительным немым криком. Но последние события изменили мысли Тайилы, в них больше не было смятения, и непреклонная решимость, вкупе с холодным расчетом, заслонили собой растерянность и страх. Тай просидела в банной почти четверть. В замке было тихо, Патришиэ отпустила приходящую прислугу, остальные уже спали, измотанные утомительными поминальными заботами. Волосы высохли. Тай завязала их в тугой узел, способный удержаться на голове без шпилек, и пошла в прачечную - ей нужно было выполнить обещание, данное сагу Флову.

****

Девушку вынули из петли, зацепленной на голове каменного змея в Центральном храме, почти на том же месте, где некогда лежало тело королевы. Одежда Латии была влажной, подмерзшей, словно она побывала в воде перед смертью, люди решили, что это обильная роса, выпавшая из-за потепления перед рассветом на еще не укрытую снегом землю. Кратишиэ так и не дала ей заглянуть под покров, а Тай и не настаивала, поэтому, быть может, так легко перенесла дни до поминального ужина, даже спала ночью без снов, в черной пустоте бесчувствия, а Латию увидела лишь на возвышении посреди двора, омытую, облагороженную, одетую в белоснежное платье, с полупрозрачной вуалью на лице и браслетами на руках.

Господин Лакдам, имевший, как оказалось, еще и полномочия мортальных расследований, тут же объявил, что вступает в свои обязанности. Таймиир ходил за ним мрачнее тучи, пока не слег с сердцем, которое и так частенько беспокоило его в последнее время. Патришиэ теперь заботилась о муже, и на Тай и Кратти легли почти все обязанности до приезда Тарка. Молодой человек, прибывший из Ко-Бароха верхом, усталый и свирепый, чуть ли не в первый день сцепился с Филибом. Приехать в родной замок и обнаружить, что в нем вовсю хозяйничает так ненавидимая им новая власть! Слава богам, господин Армеер, приятель Таймиира, владетель, имеющий должность при дворе, осторожно и искусно прекратил ссору, отведя затем юного Тарка в сторону и сделав ему серьезное внушение. Молодой человек, по приезде в замок, несколько раз порывался поговорить с Кратишиэ, но та сторонилась. Однажды вечером Тай видела, как Тарк стоит у дверей комнаты девушки, скрестив руки на груди, опустив голову, он так и постучался и ушел, погладив дверь ладонью - Тайила была растрогана до слез.

Лакдам объявил смерть Латии самоубийством, дескать, выскользнула девица за ворота в сумерках мимо стражи, пусть те и твердят, что не видели никого. Мол, помутнела она рассудком то ли от несказанной радости перед свадьбой, то ли, наоборот, от отчаяния, что за нелюбимого выдают, вдового, да еще с детьми. Толкователей чиновник вызывать запретил.

- Неужто вы думаете, что я и дальше позволю процветать здесь вере, в которой у самого алтаря гибнут люди, - выговаривал он Таймииру, подняв брови. - Сначала королева, затем невинная девушка, все в вашем доме, под вашей защитой. Я объявляю высшее мортальное расследование, прах королевы будет переправлен в столицу для очищения от скверны и последующего захоронения. Все, кто в момент смерти госпожи Латии из рода Нами, оставался в замке, не должны его покидать до приезда дознавателей более, чем на столб.

- Это же и до Храма не дойти, - возмущалась Патришиэ.

В любом случае, в Храм теперь было не попасть. Саг Флов перегородил вход камнем, ушел в деревню - никто не должен был служить в оскверненном месте. Гроб Магреты был выкопан и погружен на телегу. Тело Латии предполагалось сжечь без надлежащих обрядов, чиновник не позволил и здесь 'проводить сомнительные, в свете последних событий, ритуалы'. Все были ошеломлены. Таймиир негодовал. Слуги в страхе шептались, оставаясь в замке только из уважения к хозяевам. Племянник Патришиэ, жених Латии, не успев стать мужем, а уже овдовев вновь, уехал в свое поместье, в открытую признавшись в своем нежелании провожать в последний путь невесту-самоубийцу. Казалось, страх и смятение людей вот-вот выплеснутся в одном безумном порыве, и в замке наступит хаос. Предсказания Шептуньи по поводу упадка Пятихрамья - гибели религии дедов и прадедов - начали сбываться раньше, чем кто-либо мог ожидать.

- Увидите,- повторяла Шептунья. - Храм рухнет, и в Тан-Дан на площади будут плясать не ряженые пленсами люди, а настоящие пленсы. Нет больше с нами Добрейшей королевы, нет покровительства Святой Магреты.

Но слуги, кто похрабрее, бегали к стоящему на морозе гробу с телом королевы, чтобы помолиться и попросить защиты у той, кого они считали святой. Среди смельчаков была и Бабриса, она-то первая заявила, что от праха пахнет розами.

- Истинно, святая, - шептали слуги. - Магрета с нами.

Теперь к гробу ходили целые процессии слуг и селян, они несли еловые ветви - символ вечной жизни и обновления. Дети вешали на гроб маленькие деревянные обереги, которые затем забирались домой для защиты.

- О боги,- бормотала Кратти, - Розы. Что они там на морозе могли почувствовать? Бедная королева, и после смерти ей не дают покоя. Будь она простой женщиной, после погребального костра нечего было бы сейчас терзать и возить по ухабам.

- Пусть, - успокаивала ее Тай, - вера в святость Магреты даст надежду, поможет пережить это время. Пусть верят, а вдруг они правы.

Кратти хмыкала, и девушки погружались в невеселые думы.

Перед прощанием с покойной Тай, уже не обращая внимания ни на какие запреты, помогала на кухне готовить поминальный ужин. Крестьяне из Кружев, замковая челядь и ученики сага - все выразили желание прийти в этот день, заменив положенные ритуалы всеобщим оплакиванием, этого запретить им никто не мог. Бесовики готовились к отъезду, они отбросили притворную любезность, теперь едва удостаивая взглядом даже хозяев. После них в замок должны были прибыть мортальные чиновники, а пока из его стен выходить было позволено лишь слугам и Тарку. Единственное исключение было сделано для погребальной процессии - в Предгорье тела умерших вывозили в горы и сжигали на живописных отрогах.

В вещах Латии не нашлось ни одного погребального предмета, и немудрено, разве стала бы молодая девушка думать о ранней кончине и приобретать смертные браслеты и обручи? Тай попросила Тарка съездить в Гатрифу, маленький городок ниже Тай-Брела по берегу залива, известный своей торговлей с приморскими городами, рынками и магазинами: нужны были белое платье для Латии и погребальные украшения.

В замок принесли свежее мясо, соленья и муку. На кухне суетились Шептунья, Тай, Бабриса, служанки Патришиэ, Томана и Кильда. Кратти, тепло одетая, раздраженно шипя в ответ на расспросы Тай, незадолго до этого выскользнула из замка на внешнюю галерею, окаймлявшую гостевые комнаты, сказав, что хочет прогуляться на свежем воздухе; Тай подозревала, что подруга хочет спуститься по лестнице внутри малой башни и посмотреть на гроб Магреты. Тайиле было тревожно: накануне выпал снег и на лестнице было скользко, а потом еще следы, следы на белом покрове могли выдать Кратти, не говоря уже о том, что путь ее по галерее шел мимо комнат бесовиков.

Возясь с тестом, Тай думала о Кратти, досадуя на упрямство подруги. Шептунья несколько раз с раздражением спросила, где Ализа - старшая служанка должна была помогать готовить. Томана и Кильда, лучшие подружки Ализы, только переглядывались и хихикали.

- Она пошла попрощаться с адманом Филибом, - наконец томно выдохнула Кильда.

Шептунья воздела к небу руки, испачканные в муке, немо призывая небеса в свидетели.

- Я видела, как она заходила в комнату к господину Лакдаму, адман Филиб вел ее за руку, - вполголоса добавила Бабриса.

- Потаскуха, -Шептунья обрела дар речи. - Ее нет уже более четверти. Сначала один, теперь уже и второй...

Ализа не знала, что отсутствовала так долго. Служанка, к своему смущению, в первый раз в своей жизни была так увлечена. Адман Филиб действовал на нее как дурман. Статный, высокий, темноглазый, с повадками хищного зверя, он принадлежал к тому мужчин, в присутствии которых Ализа таяла, как воск. В отличие от глупого деревенского простонародья, Ализа верила только в один вид магии - животную страсть, а этот вид волшебства ее совсем не пугал.

Ее незаурядные прелести, так обильно выставляемые напоказ, не остались незамеченными. Без лишних слов и ухаживаний, адман Филиб подкараулил ее в винном подвале и грубо привлек к себе за шею. Ализа подчинилась так страстно и послушно, что заслужила от адмана несколько нежных слов. Теперь служанка ежедневно старалась почаще бывать в хозяйственной части замка, куда Филиб по несколько раз в день спускался за вином. Ализа ни от кого не скрывала свое увлечение, а адману, казалось, было все равно. Он, правда, несколько раз расспрашивал Ализу о Тай, рыжей, рыбоглазой приживалке, так что служанка немного взревновала и постаралась пару раз попасться той на глаза вдвоем с любовником, но после Филиб уверил ее в том, что интерес его к королевской воспитаннице совсем другого рода.

В день отъезда чиновников Ализа бродила вблизи их комнат, как преданная собака, в надежде, что хозяева возьмут ее с собой. К ее радости, Филиб сам вышел к ней и повел девушку за руку в гостевые покои, Ализа не стала даже спрашивать, зачем.

Господин Лакдам, одетый в теплый коричневый дорожный гоун, стоял посреди комнаты. Увидев Ализу, он приветливо заулыбался. Служанка поклонилась, в трепете опустив глаза долу.

― Хоть взгляну на ту красу, о которой мне мой помощник все уши прожужжал.

Ализа зарделась от смущения и надежды.

― Жаль, что знакомимся с тобой при столь печальных обстоятельствах. Не хочет Филиб без тебя уезжать, будем просить позволения у хозяйки замка отпустить тебя с нами. Ты как?

― О, господин, ― пролепетала служанка, ― мне не надобно просить разрешения, я человек вольный и без долгов. С радостью поеду с вами.

― Значит, решено, ― Лакдам кивнул помощнику. ― Налей-ка нам, дружище, выпьем за чудесную новость.

Ализа глотнула терпковатого вина, улыбаясь господам. Филиб, с позволения старшего чиновника, достал из кармана подвеску на серебряной цепочке и повесил ей на шею. Служанка поднесла украшение к глазам, досадливо моргая, прогоняя невесть откуда взявшуюся пелену со взгляда: крошечный блестящий камушек в обрамлении серебряных завитушек был очень мил. Ализа тягостно вздохнула и осела на пол, подкатив глаза.

― Ах, ― Лакдам всплеснул руками. ― Сомлела от радости, бедняжка. Филиб, усади девушку в кресло.

Ализу подняли с пола и усадили в мягкое кресло. Ей было совсем дурно, предметы расплывались перед глазами, лицо любовника показалось ей сосредоточенным и жестким. Ализа хотела объяснить ему, как ей плохо, но не смогла произнести ни слова. Очнулась она от того, что Филиб прикладывал ей на лицо горсть жгучего холодного снега. Ализа открыла глаза и помотала головой. Двери на галерею были распахнуты, морозный воздух холодил, прогоняя головокружение. Бесовики стояли у ее кресла, Филиб казался раздосадованным.

― Прости, милая, ― раскрасневшийся Лакдам смотрел на нее почти ласково, ― Филиб перепутал бутылки. Тебе досталась наливка с древесным молочком. Ты, должно быть, к нему непривычна.

Ализа хотела сказать, что пробовала древесное молочко, и не раз. Сладкую дурманящую беловатую жидкость в крошечных флаконах можно было купить в торговых обозах в Гатрифе. Ощущения были всегда разными: от сладкой неги и состояния полета до бурлящей в крови жажды деятельности и способности обходиться без сна по несколько дней. После дурмана Ализу иногда мутило, суставы ныли и опухали. Но так плохо, как сейчас, ей не было никогда. Голову словно стиснули железными обручами, лицо пылало, язык онемел. Ализа сползла с кресла, выпила услужливо поданный ей Лакдамом стакан воды, поплелась к выходу.

Лакдам еще что-то говорил вслед, но Ализа поспешила в ближайшую уборную. Там, сунув пальцы в рот, она смогла исторгнуть то, что жгло нутро, вышло мало, и легче стало не намного. Лишь через четверть четверти Ализа выбралась из закутка на верхнем этаже, куда пряталась, пережидая дурноту. Что-то холодило ложбинку между грудей - Ализа потянула за цепочку, недоуменно посмотрела на подвеску. Служанка никак не могла собраться с мыслями, но чувствовала, как внутри копятся раздражение и неудовлетворенность. Головная боль понемногу отступала, Ализа вспомнила, что должна быть на кухне, готовить поминальный ужин, что одна из девушек королевы, глупая дура, повесилась накануне в храме. Толстухе захотелось свести счеты с жизнью, а ей, Ализе, теперь выполняй лишнюю работу.

На кухне была Патришиэ, озабоченная, с черными кругами под глазами. Таймииру стало хуже, а она не могла даже позвать толкователей в дом. Уезжая, бесовики оставили в замке своих телохранителей, и владетельница не знала, позволят ли те пропустить в замок лекарей, за которыми она послала. Патришиэ от отчаяния обратилась даже к отцу Пикрифу, сведущему во врачевании монаху из монастыря Единого близ селения Берегового, особо, впрочем, не надеясь, что тот согласится пользовать известного поклонника Пятихрамья. Патришиэ отдала несколько распоряжений и ушла к мужу под сочувственные взгляды.

Ализа помнила, что ей нужно что-то сказать владетельнице, но мысли опять расплылись, смешались. Шептунья, как всегда, разворчалась при ее появлении, но на этот раз старшая служанка не стала сдерживаться и окатила пожилую женщину такой бранью, что все разом стихли и уставились на них. Шептунья сжала в руке скалку и угрожающе спросила:

― Ты не рехнулась часом, девка? На кого рот раскрыла, бесовская подстилка?

― Я - подстилка?! ― взвизгнула Ализа. ― Ты молчала бы, старая лгунья, лебезишь вечно перед своими сагами, все Дом поминаешь, а дочь твоя кто?! Что, думаешь, никто не знает, чьи грехи замаливаешь?

Шептунья качнулась, судорожно вздохнула, побагровела, опустила руку с зажатой в ней скалкой. Тай и Бабриса недоуменно переглянулись.

― Моя дочь... умерла, ― выдавила старшая помощница. ― Не тебе о ней говорить, не тебе судить.

― Умерла, как же, ― не унималась Ализа. ― В Коксеафе она живет, знатная шлюха, в большом доме поселилась, только богатых ублажает.

― Не она то, ― Шептунья присела за стол. ― Тело - ее, душа - нет.

Ализа хрипло рассмеялась.

― Горазда ты байки рассказывать, ты в Храме пойди расскажи, там поверят, ох, я и забыла, а Храма-то нет!

― Откуда узнала? ― устало поинтересовалась старшая помощница.

― Человек один рассказал. Много чего рассказал. Как ты в Митрице, что на юге, с мужем дочь свою разыскивала, а как разыскала, та тебя не признала - слюбилась с одним из тех, кого ты бесовиками называешь...

― Неправда это, ― вскинулась Шептунья, ― ни с кем она не слюбилась, жених у нее был, та женщина красоте ее позавидовала, украли они ее, душу чужую вселили, мне толковательница говорила, душа моей Бавушки страдает, исторгнутая, вот и молюсь за нее, чтоб к телу не влеклась, на другой цикл ушла.

― Как такое может быть? ― запинаясь, проговорила Тай. ― Шептунья?

― Может, ― женщина вскинула на нее мутные глаза. ― Никто мне не верит, но на востоке есть село с Пятихрамьем, там девушка живет, то ли сагиня, то ли толковательница, я ей Бавы поясок возила, вот она-то мне все и рассказала. С мертвыми она говорит и приказывать им может. Я деньги коплю, муж мой на юге лес рубит, тоже по монетке откладывает, как соберем, отвезем толковательницу в Коксеаф, изгонит она пленса из тела моей дочери, пусть погибнет оно, лишь бы тварь не кормило, и чтоб дочь моя освободилась.

У Тай защемило сердце. Шептунья, с ее отчаянной верой в несбыточное, казалась ей несчастнейшей из матерей. Чтобы там ни было с ее дочерью, страдания ее были неимоверны. Тай подошла и обняла женщину, Шептунья крепко сжала ее руку. Томана и Кильда стояли рядом, раскрыв рты.

― Я вот верю каждому вашему слову, ― веско промолвила Бабриса, она, единственная посреди свары, не забывала мешать морковь на плите и резать лук. ― Моя матушка рассказывала о временах, когда саги каждый день изгоняли мертвых из взрослых и детей.

― Вы все тронутые умом, ― Ализа покачала головой. ― Я думала, только на севере все такие...чокнутые...как зима настанет, сидят в шатрах, байки сочиняют, верно, Тай, ах, простите, госпожа Тайила?

― Верно, сочиняем, ― голос Тайилы зазвучал, ровно, холодно, взгляд был обращен на Ализу. ― Есть у нас, на севере, одна история: бежала девица по лесу, да, может, и не девица она уже была, споткнулась, болезная, да тем самым местом на куст колючий и налетела. И засел в том месте

бо-о-ольшой шип. И стала девушка искать того, кто тот шип из нее выбьет. Сын мясника бил-бил - не выбил, стражник у замковых ворот бил-бил - не выбил, помощник управителя, тайком от жены, приходил к девице и старался - не помогло. А шип все чешется, зудит...

Ализа больше не смеялась, лишь криво улыбалась уголком рта. Все смотрели на Тайилу, не веря, что робкая чтица осмелилась кому-либо бросить вызов.

― ...и многие молодцы пытались, но впустую. И даже бесовику не удалось выбить проклятый шип. И все бегает та девица в поисках спасителя...

Бабриса не выдержала и засмеялась. Тай встала из-за стола и сделала несколько шагов вперед. Страха в ней не было. Перед Ализой, дюжей, полногрудой и высокой, она была как малая былинка. Тай с каким-то болезненным удовольствием ждала, что служанка ринется на нее, ударит, сомнет - отвлечет телесной болью от раны в сердце.

― ...все злобней становится с каждым днем, все хитрее, людям гадости говорит и делает, вот уже и почтенные года для нее не указ, и именитость не в уважении. Даже племянника хозяйки дома, в котором живет, пыталась о помощи просить.

Тай ожидала, что Ализа бросится на нее с кулаками, что будет оскорблять и осыпать проклятиями, но никак не то, что служанка, закусив губу, выскочит из кухни. Томана и Кильда, испуганные, последовали за ней, не встали на сторону подруги, не попытались защитить от оскорбительных намеков. То ли побоялись и о себе что услышать, то ли того, что вышедшая из себя чтица - все же госпожа и одна из любимиц владетелей - сгоряча ринется к господам жаловаться.

― Ну, госпожа, вы и впрямь горазды сочинять, ― Бабриса восхищенно глядела на Тай.

― Она не сочиняла. Спасибо, Тай, остановила это мученье, ― Шептунья со вздохом принялась за тесто.

― Это была метафора, ― призналась Тай.

― Вот и я говорю, истинная правда, ― Шептунья покивала и вытерла пот со лба. ― Когда Ализа была маленькой, ее отец...в общем, было ей лет двенадцать тогда, а мать ее не поверила дочери, выгнала. Саг вмешался, когда заметил, что у девочки порушен Дом. Мать Ализы перестала ходить в Храм, и они с мужем уехали, а потом, слухи дошли, убила она его, когда он и вторую девочку...младшую сестру Ализы. Ализу владетель взял в замок, вот она и дослужилась до старшей служанки. Так что, про шип все верно, нет ей с тех пор покоя, тьма в ней, а в храм ходить она не хочет.

― Я не знала, ― озадаченно проговорила Тай. ― Боги, это ж я ударила по самому больному! Она вечно хвалится передо мной своими любовниками, твердит, что я холодная и нежеланная, что если сама...не могу, то хоть на других погляжу. Вот я и знаю про них...всех...все.

― Да правильно вы ее, госпожа Тайила! ― воскликнула Бабриса. ― Дом или не Дом, но чистоту-то блюсти надо!

Но Тай было неловко за высказанное Ализе - верно писалось в старинных книгах: не порицай другого, никогда не знаешь, что у него в Доме нынешнем и в Доме прошлом.

― А что там за шум такой, за дверьми, ― произнесла Бабриса.

Двери распахнулись, и перед глазами присутствующих предстала невероятная картина: Кратишиэ, раскрасневшаяся, в меховой шапочке, припорошенной снегом, и распахнутом шерстяном жакете, тащила за волосы Ализу, почему-то молчащую, еле слышно стонущую. Кратти втянула служанку на кухню, следом ворвались Кильда и Томана, пытаясь вырвать подругу из рук молодой госпожи.

Кильда выкрикнула в адрес Кратти что-то оскорбительное, а та свободной рукой отвесила ей такую звонкую оплеуху, что служанка, охнув, отлетела в угол, сбивая с полки миски.

― Смотри, с кем разговариваешь, ― бросила ей Кратишиэ. ― Совсем распоясались тут...Тай, милая, что она тебе сделала?!

― Кто? ― прохрипела Тай, вдруг лишившись голоса.

Заснеженная Кратти на миг показалась ей одной из яростных дев севера, одним кулаком разбивающих лбы демонам. Томана и Кильда выбежали за дверь, причитая.

― Эта сучка, Ализа, пыталась тебя убить, да?! Говори, тварь! ― молодая госпожа перехватила Ализу за ворот и встряхнула так, что голова у служанки резко мотнулась.

― Кратти, что ты делаешь? ― воскликнула Тай, устремляясь к подруге. ― Отпусти ее! Она ничего никому не сделала!

Кратишиэ отпустила Ализу, та упала на колени, потом попыталась встать и вдруг, согнувшись и схватившись за живот, хрипло заперхала. Бабриса, метнувшись между девушками, едва успела подставить перед ней оловянный таз.

― Фу, отродье, ― Кратти зажала нос. ― Ну и запах. Чего это она, уж не беременна ли от своего бесовика?

Ализа, тяжело дыша, прилегла на пол. Бабриса, держа таз на вытянутых руках, пошла было к выходу.

― Стой-ка, ― Шептунья подошла поближе, принюхалась, Кратти скривилась еще больше. ― Выноси. Это - древесное молочко. Она пила дурман.

― Не сама, ее опоили, ― мрачно объяснила Кратти. ― Тебя хотели убить, Тай. Руками Ализы.

****

Торопливый рассказ Кратишиэ о заговоре бесовиков, чарах и Ализе в роли убийцы еще больше запутал Тайилу.

― Была бы это не ты, никогда бы не поверила, ― твердила девушка, раскатывая пласты теста.

На предложение Шептуньи посидеть в уголке и успокоиться Тай замахала руками и еще яростнее принялась колотить тесто скалкой. Кратти вызывающе хмыкала и поглядывала на Ализу.

Ализа, бледная, с остановившимся взглядом, оставалась на кухне под присмотром Шептуньи - девушки сказали владетельнице, что старшая служанка занемогла. Патришиэ с сомнением покачала головой, но не стала вмешиваться, пробормотав только, что Таймиир дал прислуги много воли, и что та уже в открытую позволяет себе бездельничать. Шептунья твердила, что дело не только в древесном молочке: старшая служанка сидела на перевернутой корзине, вжавшись в угол, уставившись в одну точку, иногда по ее телу пробегала крупная дрожь. Девушке давали отвар трав, выводящий из тела отраву, и перепуганные Томана и Кильда, дико косясь на Кратти, морщась от смрадного дыхания подруги, время от времени поднимали Ализу и водили в уборную.

Занимаясь готовкой, Тай, со смешанным чувством жалости и страха, поглядывала на служанку. Что бы ни болтала та в укор чтице, какой бы бранью не поливала, Тайила не могла поверить, что разум ее был нацелен на смертоубийство. Все происходящее казалось ей нереальным, Тай чудилось, что безоблачные годы, проведенные под крышей королевской резиденции - это шутка воображения, что ей приснилось, как она, в изящном домашнем платье, сидит за столом в малой гостиной, смотрит в окно на гуляющих в саду придворных и вдыхает запах старой книги. Лучше бы она тогда читала хроники Пятихрамья, а не поэзию.

Шептунья бормотала, что Ализа под влиянием черной магии, и ей нужен саг. Бесовики уехали на закате, увозя тело королевы. Они, вроде, собирались переправиться через Большой Барох ночью, когда паромы шли почти пустыми. Обитатели замка вздохнули с облегчением, трое молчаливых татуированных охранников, оставшихся в Тай-Бреле, не казались большой угрозой, по крайней мере, несколько бутылок вина, поднесенные во время поминок, были приняты ими весьма охотно. Утром, также, они с большим аппетитом позавтракали остатками пирогов, запивая еду сливовой наливкой.

Перед самым ужином в замке началась толчея. Слуги входили и выходили, бесовики на воротах следили только за тем, чтобы никто из упомянутых Лакдамом обитателей не покидал замка, да чтобы желающие проститься с Латией не слишком долго задерживались у уложенного на помосте во дворе тела. На кухне кушанья укладывались на огромные блюда, и слуги во дворе угощали всех желающих. Стемнело, в железных чашах разожгли огонь, послышалась заунывная поминальная песня на старом бутгрути.

Тай совсем замоталась, уже с трудом соображая, что делает. Суета усиливалась. Угольщик с огромной корзиной сунулся в кухню, Тай сказала ему, чтобы он отнес уголь в подвал, а тот глянул на скрюченную в углу Ализу, а потом перевел взгляд на Тайилу, кивнув. Лицо его было измазано угольной пылью так, что глаза казались яркими, как бирюза. Девушка никогда не видела этого человека в замке, но могла и не знать всех, кто поставлял в Тай-Брел нужные припасы. Угольщик вышел в коридор, а Тай, чувствуя, что становится слишком подозрительной, сунулась было за ним, но в дверях столкнулась с Шептуньей и высоким пожилым мужчиной в плаще.

― Саг Флов, ― удивилась Тай, ― как вы...?

― Проскользнули, буквально под носом у охранников, ― туманно объяснила Шептунья. ― Хозяин наш спустился во двор, сидит в кресле, сердце кровью обливается смотреть, как он побелел и высох, а один из этих хотел, чтобы люди песни не пели, да куда там...Владетель ему в ответ сказал, что господа чиновники власти его в замке лишили, и над своими людьми он более не хозяин, пусть делают то, что хотят, а они, мол, пусть не вмешиваются, их трое, а народу вон сколько, каждый камень в руки возьмет, и будут они в аду с своим господином разбираться..

― Так и сказал? ― удивилась Тай, зная благоразумие владетеля.

― Ну про камни, - это я уже от себя, ― ничуть не смущаясь, продолжала Шептунья. ― Но так, намекнул, конечно. Как она?

― Мне кажется, ей стало хуже, ― обеспокоенно сказала Тай. ― Я так рада, что вы пришли.

― Я посмотрю? ― саг снял плащ, растирая окоченевшие руки. ― Вот только, войти может кто, нужно вынести ее в спокойное место.

Служанка то ли заснула, то ли впала в забытье. Саг с неожиданной легкостью поднял Ализу на руки и понес девушку вслед за помощницей, Тай выглянула в коридор, проверяя, нет ли кого за дверью.

Во дворе трещали костры, гудели людские голоса, слышался плач. Тай разглядела Таймиира, сидящего у входа в конюшни, рядом, держа руку на плече мужа, стояла Патришиэ. Разоруженные охраной Армеер из поместья Род, юный Тарк, Гирн из Ко-Бароха и несколько окрестных владетелей сгрудились вокруг кресла Таймиира и глухими голосами пели поминальную песню. В толпе мелькала шапочка Кратишиэ, разносящей кушанья.

Шептунья, беспокойно озираясь, провела всех в комнату Ализы. Девушка застонала, когда саг уложил ее на кровать.

― Что вы ей давали? ― спросил саг, всматриваясь в лицо Ализы.

― Не знаю...Кратти, она варила травы, ― ответила Тай.

― Молодец - твоя Кратти. Яда много вышло, ― саг ощупал Ализе руки и икры ног. ― Древесное молочко и полынь, известная комбинация, открывает разум человека для черной магии. Она сопротивлялась, раз сохранила ясность ума, прежде чем потерять сознание. Я в ней не ошибся. Славная девушка. Когда должно было накрыть ее тьмой, сердце и Дом ее воспротивились и не дали совершиться безумию. Нужно теперь привести ее в чувство. До деревни я ее не довезу - уйдет еще дальше по левому берегу.

― Левому берегу?

Саг кивнул:

― Сознание ее отравлено, беспамятство - сродни сну, в который мы погружаемся каждую ночь: бродим по призрачному берегу, вглядываемся в отражения на воде, встречаем потерянных любимых. Но мы просыпаемся, а Ализа проснуться не может, дурман не позволяет. Шептунья, милая, нужно растворить пятнадцать капель вот этого в сорока каплях теплой воды.

Саг обернулся к старшей помощнице, стоявшей за его спиной, протянул ей скляночку с восковой пробкой, извлеченную им из кожаной сумки с многочисленными кармашками. Шептунья кивнула и ушла готовить лекарство на кухне.

― Что это?

― Маковица. От судорог, ― Саг бросил на Тай внимательный взгляд из-под густых бровей. ― Ты бы навестила меня когда, девочка, и на твой Дом посмотреть бы. О тебе в деревне болтают, знаешь это?

― Да, ― Тай опустила глаза. Она немного робела перед стариком.

― Шептунья говорит, бесовики в тебя метили.

Девушка помотала головой:

― Не знаю.

― В тебя. Навести меня, девочка, в деревне, как все это стихнет, в Храм-то я тебя отвести не смогу, сходим на холмы, за пастбища, к старой Брионе как раз внучка приехала - сильная толковательница...Что-то держит ее, ― задумчиво проговорил старик. ― Что-то держит. Не могли они ей столько яду дать, не убить они ее хотели, направить только. Желудок у нее прочистился, девушка она сильная...Четыре храма, что за времена такие настали, что я по углам таюсь, тайком людей из-под бесовских чар вывожу? Что еще они ей дать могли? Люди говорят, Ализа с бесовиком спелась? Мог он ей подарить что-нибудь, что она с собой носить будет?

― Кулон на шее,― подсказала от двери вернувшаяся Шептунья. ― Не припомню такого раньше. Да и хвасталась она всегда, если что покупала да полюбовники дарили. А тут - молчок.

Саг потянул за цепочку.

― Оно, ― саг одной рукой приподнял голову служанки, другой стянул украшение с шеи. ― Тхуутова вещица. Частица мертвого духа в ней. Жаром так и пышет. Вот они как уводили ее по сумеречным дорогам. Нужно опустить это в текущую воду.

Флов положил украшение на столик. Тай и Шептунья разом уставились на красивую вещь, Тай с любопытством, Шептунья - с ужасом. Ализа вдруг поднялась на локтях, открыла мутные глаза с кровавыми прожилками, застонала.

― Спи, спи, ― саг за плечи уложил ее на подушку, влил в рот полстакана лекарства, поданного Шептуньей. ― Теперь она будет просто спать. Маковицу я оставлю, разводите, как я сказал, давайте каждые четыре четверти, посудину почаще подкладывайте, пока не кормите - извергнет. Она вас слышать будет, но ходить - вряд ли. Это, ― саг показал на кулон,― нужно выкинуть. Лучше на полнолуние. Пусть пока полежит где-нибудь в безопасном месте.

― Я выкину, ― обещала Тайила.

― Хорошо. Будь осторожна, девочка, не держи в руках долго, ― саг помедлил у двери, заговорил, будто бы сам с собой. ― Я должен встретиться с Таймииром, осмотреть его, Дом его в опасности, сердце в тревоге и боли, нельзя нам потерять нашего владетеля, он единственный, кто стоит сейчас между нами и хаосом. Никто не верит, что Латия покончила с собой, бесовики и раньше оскверняли Храмы насильственной смертью. Девочка была доброй, отзывчивой, в деревне ее уважали, в школе в Кружевах помогала, дети любили ее уроки. Замуж собиралась, за человека хоть и слабого, но мирного, никто ее не неволил - все знают, от людей она не таилась. Почему убили они ее, какие цели преследовали? Того не знаю, но смерть ее объединила владетелей Предгорья.

****

Поговорить девушки смогли только поздней ночью, после ужина, когда раздали уходящим из замка поминальное: яблоки и сырные пирожки. Томана сменила Тай у кровати Ализы, чтица еле передвигала ногами, но перед уходом помогла служанке обтереть больную влажной тканью, смыв едкий пот.

Тайила спрятала кулон в щель под лестницей, удержавшись от того, чтобы не поглазеть на него еще раз. Она рассказала подруге о приходе сага и лечении Ализы. Кратти и Тай забрались в прядильню почти под самой крышей, чтобы поговорить; растущая луна светила через стеклянные врезки в ставнях, молочно-белый свет на полу придавал комнате потусторонний вид; было холодно, девушки закутались в недовязанные коврики.

― До сих пор не могу привыкнуть к северным обычаям, ― призналась Кратишиэ. ― Сначала человека поминают, потом сжигают тело в горах. И на кремации только родственники и близкие люди. На юге все наоборот.

― Там юг, ― сказала Тай, зевая. ― Жарко. Здесь холодно. Здесь тело храниться может долго.

― А летом?

― На леднике.

― Верно.

― Как Магрета.

― Да.

― Мы говорим об этом просто, будто это не наши близкие ушли так странно и пугающе. Неужели можно привыкнуть к смерти так быстро?

Тай зябко поежилась:

― Может, мы просто устали. Уверена, через время все это обрушится на нас, как лавина, и погребет под собой.

― Не знаю, ― Кратти задумчиво смотрела на потолок. ― Теперь я уверена, что Латия не покончила с собой, и все остальное, хоть и внушает страх, но не причиняет ТАКОЙ боли.

― Как ты можешь быть уверена? ― спросила Тай, поворачиваясь и опираясь щекой на локоть. ― Что ты видела на галерее?

****

Несколько поколений назад, когда Предгорье частенько отражало атаки северян, в малой башне, выступающей за крепостную стену, хранился запас смолы и камней. Предки Таймиира использовали в качестве основания замка гранитные скалы-близнецы, между которыми проложил путь быстрый Барох. Каменотесы несколько лет рубили горы, добытый гранит пошел на отделку и внутренние перекрытия. Скалистая гряда тянулась на десять столбов вдоль берега, и замок был хорошо защищен от вторжения с моря. Один бок Тай-Брела опирался на склон, и в нем, по слухам, через систему пещер и ходов осажденные обитатели замка могли уйти далеко.

Тай-Брел и Ко-Барох были последними цитаделями Предгорья, еще помнившими опасные времена, когда независимый Север предпочитал не торговать с Метрополией, а отбирать нужное силой. К югу владетели уже несколько поколений строили солидные, но более скромные поместья, окружая их садами и хозяйственными постройками. Они отдавали дань предпочтениям предков, украшая дома изящными башенками и зубцами на стенах, делая их похожими на миниатюрные замки. Дед и отец Таймиира, в свою очередь, стремясь не отстать от модных соседей, облагородили и свое жилище, обустроив в Тай-Бреле площадки для прогулок, оранжерею, библиотеку, украсив внутренние помещения дорогими коврами с Восточных Островов, лепниной и лакированной мебелью.

На одной из таких поздних строительных новшеств и стояла теперь Кратишиэ. Раньше, в праздники Тан-Дан, Равноденствие, Перекрест и Новый Год, на эту и нижние галереи, соединившие ряд небольших балконов, выставлялись горящие жаровни, и замок освещался яркими полосками огней. Делана, еще до замужества, как-то показала Кратти тайный путь за крепостную стену через галерею вдоль гостевых комнат, через бойницу в малой башне, винтовую лестницу внутри нее и сквозь неприметную щель, оставшуюся после попадания в ее основание ядра. Летом, когда Кратти и Делана выставляли на галерею горшки с цветами, этот путь казался простым и забавным. Теперь, когда на обледенелой кромке Кратти пришлось перелезать через ограждения, разделявшие галерею на балконы, девушка поняла, что ее затея не так уж хороша. На одном покатом заснеженном бортике она чуть было не соскользнула вниз, пожертвовав новыми перчатками, чтобы удержаться пальцами за искрошившийся край. Отдышавшись, Кратти принялась искать открытые двери в комнаты.

― В каждом замке есть подземные ходы, не будут же люди спасаться таким образом, приди сюда враг, ― ворчала девушка, подбадривая себя звуком собственного голоса. ― Но кто ж поделится секретами с бедной девушкой!

Все двери с галереи были заперты изнутри, Кратти всматривалась внутрь комнат через стекла в ставнях, когда вдруг, похолодев, осознала, что бесовики еще не уехали, и окна их покоев выходят как раз на галерею. Ей почудился звук шагов. Кратти постояла минуту, боясь вздохнуть, потом медленно отошла вбок, и к счастью, вправо, а не влево. Оказавшись под прикрытием балконной боковины, она услышала скрип ставней по слежавшемуся снегу. На соседнем балконе справа кто-то раскрыл створки.

― Я не могла высунуться и боялась, что они меня...учуют, или что они там делают своей магией. Сама не верю, что такое говорю, ― призналась Кратти, ― но в тот момент мне было так страшно. Я вдруг поняла, что они просто могут сбросить меня с галереи, словно собачонку, еще и придумать что-нибудь поправдоподобнее, как с Латией...В общем, мне стало слышно, что они говорили. Лакдам спросил: 'Ты уверен, что она подчинится?'. Или что-то в этом роде, он все время отходил вглубь комнаты, звенел чем-то, вроде стеклом о стекло, слышно было плохо. А второй, Филиб, он стоял у дверей, ответил: ' Уверен? Ни в чем не могу быть уверен, но кого-то другого искать времени нет. Девчонка похотлива, жадна, суть ее отзовется призыву, а если нет - Марф все еще ошивается подле Тай-Брела, пусть потрудится'. Я запомнила, он сказал 'Марф'.

― На пути в Тай-Брел их было шестеро, как говорил господин Армеер, а приехало пятеро. Очень может быть, что один выполняет грязную работу за пределами замка, ― предположила Тай. ― Они как-то вынесли или выманили Латию наружу, а там...

― О Латии они не говорили. Кто-то из них прикрыл створку, но снег не дал ей полностью сомкнуться, и в щель я могла слышать часть разговора. Пришла Ализа, Филиб несколько раз назвал ее по имени. Я не слышала, что она говорила, но после наступила тишина, и Лакдам произнес очень громко 'Подчинись! Подчинись!'. Потом я услышала твое имя. Боги, как мне было страшно! Потом Лакдам сказал: ' Я же говорил тебе, теперь вся надежда на...' И, четыре храма, я не услышала на что или на кого. Ставни распахнулись полностью, но они говорили в самой глубине покоев, и Ализа что-то бормотала. Потом бесовики подошли к самой двери на балкон, и Лакдам сказал: 'Ты разбил еще одно сердце, мой друг, не жалко?' Филиб похабно так засмеялся и сказал: 'Сердце? Я ей жизнь разбил. Каково будет ей на каторге за убийство? Впрочем, такая красотка везде устроится'. Я чуть не вскрикнула. Они говорили еще, о том, хватит ли Ализе ума затеять ссору и прихватить нож поострее, каких множество на кухне, ― Кратти замялась. ― Они называли тебя каким-то словом...

― Цумэии?

― Да. Рыжая цумэии. Даже спрашивать не буду, что это означает.

― Ничего такого, ― Тай пожала плечами. ― Рыжая лиса. Во всех легендах Пятихрамья лисы помогают сагам и толкователям, раскрывая коварные замыслы демонов - я нашла несколько сказок в библиотеке Таймиира. На юге лис не любят, а на севере они - любимые герои. Да, уж. Шептунья и саг, и Патришиэ, и Таймиир - все они так серьезно говорят о проклятиях, порчах, магии, о Доме. Саг не служит в Храме, потому что там свершилась смерть. Шептунья верит, что ее дочь - на самом деле не ее дочь, а, как там его, пленс - мертвая суть. Ализа носит на шее кулон с проклятием, а я должна, как в сказке, разрушить колдовство в полнолуние. Однако если верить всему этому, признаюсь, никогда бы не подумала, что Ализа сможет противостоять всем этим...чарам. Я бы больше поверила, что она просто не поддалась на уговоры этой парочки, Лакдама и Филиба, испугалась каторги или гибели души...Но ведь такую болезнь не сыграешь. Я сама видела, как она вышла из беспамятства, стоило сагу снять с нее подвеску.

― Четыре храма и пятый, страшный сон, ― вздохнула Кратти. ― Я простояла там, боги знают, сколько времени, потом решилась проделать весь путь обратно, пошел снег, ноги онемели, на меня даже упало несколько ледышек сверху, я все думала, что, если сорвусь, бесовики получат сразу две жизни, вдобавок к третьей. Это придало мне сил и злости. Я напугала слуг, мывших витражи в малой столовой. Они сказали мне, что ты на кухне, а дальше...ты знаешь.

― Да, я глазам своим не поверила, когда ты отвесила оплеуху Кильде. Узнай об этом Патришиэ, не избежать нам разбирательства.

― Не станет Кильда ничего говорить хозяйке. И вообще, теперь она меня боится. Будь это Ализа, ждала бы меня какая-нибудь пакость из-за угла, а Кильда...с ней можно договориться, я даже извинилась, так, по-хозяйски, чтоб сначала думала, на кого можно голос повышать, а на кого - нет.

― Знаешь, что я думаю, ― Тай вдруг села. ― Нам надо привести в замок толковательницу, старую Бриону или ее внучку. Кто-то из нас пойдет к ним, одна останется в замке. Мы возьмем у Шептуньи ключи от крайней комнаты на галерее и откроем ставни, когда толковательница поднимется по лестнице в малой башне. Тело Латии до кремации спустят в подвал, я знаю, чтобы не стояло во дворе среди ежедневной толчеи, потом его вывезут через хозяйственные ворота. Нужно успеть до отъезда. Один охранник пойдет с нами в горы: в дороге мы не сможем остановиться и позвать толковательницу - бесовики запретили проводить ритуалы, но пока тело здесь, она может сказать нам, как убили Латию. Разве ты не хочешь узнать, как все произошло, и главное: кто это сделал?

― Я думала, это я безумна, что захотела понюхать гроб, а ты, выходит, недалеко от меня ушла, ― Кратти патетично воздела руки к потолку. ― Ты не думаешь, что надо обо всем рассказать Таймииру? Он заслуживает того, чтобы знать о том, что происходит в его замке.

― Думаю, ― согласилась Тай. ― Пойдем к нему завтра, с утра. И еще я думаю, что если убийцы уничтожили Латию и покушались на меня, то Шептунья права - слухи о королевской крови сыграли с нами злую шутку.

― Я считала, это выдумки, ― Кратишиэ тоже села, вглядываясь в лицо Тай в бледном лунном свечении. ― Ты полагаешь...?

― Да, ― Тай обхватила колени руками. ― Я уверена, что новая власть уничтожает все, что может в будущем стать ей угрозой, а не просто оскверняет храмы для ослабления древней веры. Я опять слышала разговоры о наследниках королевы в толпе крестьян из селения вверх по течению Бароха. Это значит, слухи сильны, и теперь уже не важно, откуда они исходят. Мы все в опасности: ты, я, Релана и даже глупышка Дейдра.

****

― Кратишиэ, ты немедленно уедешь к Релане, там будешь под защитой, бесовики не посмеют тронуть госпожу из древнего рода Онир, тем более, колония Колофрад издревле противостояла соседству юга с его черной магией. Саги там очень сильны. Для тебя, Тай, я попросил убежище у моего старого приятеля на Восточных островах, корабль отплывает через неделю из Гатрифы. Не сообщайте Релане о происшедшем, все письма из Тай-Брела могут попасть в чужие руки, ― несмотря на болезненный вид владетеля, было понятно, что Таймиир не потерпит возражений.

Владетель полулежал в кровати, окруженный терпким запахом отваров и благовоний, отгоняющих болезнь. Девушки присели в поклоне, принимая волю опекуна.

― Дейдру я защищать не собираюсь, она сама выбрала свою судьбу, и, кстати, одна из первых стала распространять эти безумные слухи.

Тай и Кратти переглянулись. Лицо Кратишиэ приняло странное выражение.

― Что касается вашего плана, признаюсь, я сам об этом подумывал. Теперь, когда вина бесовиков, пусть только для нас, но доказана, никто не помешает мне обелить свое имя в чужих глазах. Никто не будет больше говорить, что я плохо обращался с опекаемой девушкой. Слова толкователей не посмеют поставить под сомнения. И не нужно более лазать по балконам, подвергая свою жизнь опасности, ― Таймиир подмигнул Кратишиэ, ― Шептунья знает тайный ход из подвала, она сама приведет толкователей. Будьте крайне осторожны, не делайте ничего, что привлечет к вам лишнее внимание. Я боюсь за вас. Однако, не могу лишить вас права проводить на погребальный костер подругу. Мы выезжаем в горы завтра, на рассвете. Поэтому сегодня ночью нам надо выполнить все, что мы задумали. Позовите ко мне Шептунью, идите.

― Ого, ― сказала Тай на лестнице. ― Тебе на юг, мне на восток.

― Если выживем, встретимся и будем благодарны за это Таймииру. Но боги, моя ужасная память, ― застонала Кратти. ― Я совсем забыла. Дейдра приходила ко мне перед самым бегством и болтала какую-то ерунду о королевской крови. Я, конечно же, велела ей не позорить имя королевы и замолчать.

― Она не говорила, кто ее надоумил? Не сама же она выдумала?

― Говорила. Якобы подслушала, случайно, естественно, как Магрета сама обсуждала это с одним из владетелей, с кем - не сказала.

― Сдается мне, именно благодаря Дейдре мы сейчас в этом тхуутовом положении! ― в сердцах произнесла Тай.

― Ничего, ― мрачно заверила ее Кратти. ― Мы - здесь и все знаем, а где она? Если на нас и впрямь объявлена охота, с чем ЕЙ предстоит столкнуться?

На кухне в окружении охающих слуг сидела Шептунья. Ее ступня, погруженная в таз со льдом, была опухшей и посиневшей. Старшая помощница поскользнулась на ступеньках и ушибла ногу. Шептунья грызла орехи и командовала слугами. Девушки вышли в коридор.

― Четыре храма, ― протянула Кратти, ― что теперь делать?

― Взять у нее ключ и сходить за толкователями.

― Самим?

― Ну конечно, ― Тай пожала плечами. ― Патришиэ может и не позволить нам побеспокоить владетеля еще раз, ей все равно, о чем мы там договаривались.

― Шептунья нас не отпустит, ― возразила Кратти.

― Почему нет? О разгуливающем в округе бесовике мы ей не скажем, Ализа под присмотром, а саг сам звал меня в деревню.

― Ты же сказала, он уехал.

― Не уверена, что Шептунья об этом знает.

― Ладно, разговаривать с ней будешь ты. Я принесу нашу теплую одежду.

― Постой, ― Тай поймала подругу за рукав. ― Ты должна остаться в замке, кто-то должен будет встретить нас у входа.

― Ты права, ― неохотно согласилась Кратти, ― но почему бы тебе не остаться, а мне не сходить на холмы?

― Я знаю дорогу, мы с адманом Мафом ездили туда за льдом.

Кратти пришлось признать правоту подруги. Уговорить Шептунью не составило труда; хотя пожилая женщина удивилась странной просьбе, узнав о планах девушек, она незамедлительно отцепила несколько ключей со связки, подробно объяснив, как найти дверь, замаскированную под дно большой винной бочки. Еще один ключ открывал решетку в потайном ходе.

― Уверена, каждый слуга знает про этот вход, а некоторые небось раздобыли запасные ключи и бегают к своим милочкам в деревне. Мне же пришлось рисковать жизнью на обледенелой галерее, ― ворчала Кратти.

― Благодаря твоей вылазке мы владеем сейчас ситуацией, а не бесовики, ― возражала Тай.

Она зашла за полку с бутылками и надела теплые вещи, принесенные подругой из ее комнаты: чулки, ботинки, шерстяное платье поверх домашнего, накидку, меховую шапочку, перчатки. Кратишиэ прислушивалась к звукам в коридоре, хотя после поминок в подвал спускались редко. Дверью в потайной ход недавно пользовались, скорее всего, Шептунья провела через него сага, а Патришиэ - лекарей для мужа. Тай вошла внутрь и крикнула подруге, что смогла открыть решетку внутри хода. Они не стали запирать ни дверь, ни решетку - все же, ключи с трудом поворачивались в ржавых замках, а девушкам не пришло в голову захватить кусочек сала. Тай вернулась, и девушки договорились, что на закате Кратти спуститься в подвал, смажет замки и поможет отодвинуть дверь. На всякий случай Тайила привязала ключи на поясок нижнего платья.

― Знаешь, ― Тай остановилась у входа, сжала руку Кратишиэ в своей ладони, ― я рада, что в этот час ты рядом со мной.

― Я тоже, ― сказала Кратти, отвечая на рукопожатие. ― Я всегда считала тебя занудой, но теперь понимаю, что ошибалась. Ты - рыжая цумэии. И это мне нравится.

****

Девушка была невысокой, плотненькой. Ее светлые волосы были заплетены во множество косичек, косички собраны в хвост, вот она встряхнула головой, и десятки медных бубенчиков, вплетенных в волосы, нежно зазвенели. Тай рассмотрела, что на браслетах, украшающих запястья и щиколотки, тоже были нашиты колокольчики. Подол широкой юбки, весь в грубоватой вышивке крестом, кажется, тоже позвякивал. Не прекращая улыбаться, девушка проследила взгляд Тай и сказала:

- Это отвращать, ну знаешь...

- Нечисть?

- Да. Пленсы не любят только большие колокола, но пишы и тхууты не сядут сюда, - она со смехом похлопала по груди. Оказывается, ворот тоже был обшит колокольчиками.

Тай покачала головой, скованно улыбнувшись. Девушка говорила с каким-то акцентом и заметными паузами, как будто подбирала слова. Это не было похоже на тяжелый, тягучий говор горцев, и южное произношение, подслушанное у Шептуньи, тоже не подходило. И вела внучка Брионы себя по-другому: местные чурались панибратства, с первым встречным они держались бы степенно и настороженно. А эта радостно таращилась и переступала босыми ногами на холодном (Тай даже смотреть было зябко) мху.

Тай молчала и таращилась в ответ: о толковательницах она слышала не много - люди не любили лишних раз сообщать, кто и по какой причине навещал посредников между живым миром и мертвым, - видела их и того реже, но достаточно, чтобы побаиваться. Теперь толковательницы и их ремесло не казались ей очередным суеверием.

― Цори, пусть она заходит, ― из-за кожаной занавеси раздался хриплый старческий голос.

― Бабушка ждет тебя, ― девушка не двинулась с места, продолжая улыбаться во весь рот и не отрывая взгляда от Тай. ― Рыжая. Как пламя.

Тай деликатно кашлянула и спрятала прядь волос под шапочку:

― Я могу войти?

― Да, ― Цори развернулась и вошла в шатер, жестом приглашая гостью следовать за собой.

Толковательницы жили в настоящем северном шатре из шкур и кожи. Найти их было несложно. Тай насладилась прогулкой среди холмов, сохранивших яркость красок даже зимой: здесь все неспокойные мысли покинули ее, и она шла по обдуваемой ветром тропинке, свободная от переживаний, тревоги и скорби. Она даже была разочарована тем, что ее прогулка подошла к концу, когда, спустившись с одного холма и поднявшись на другой, увидела впереди яркий шатер.

Внутри было просторно и очень уютно: очаг посреди шатра давал тепло и мягкий свет, Тай сняла ботинки у входа, прошла по шкурам, следуя жесту девушки с бубенчиками, и присела на мягкую кушетку, чуть не зацепив подолом платья низенький столик с чашками и дымящимся чайником. Хозяйка шатра, старая ората толковательница Бриона, сидела напротив Тайилы. Девушка вспомнила, что видела ее у тела Магреты в тот роковой день. Седые волосы Брионы, заплетенные в тугие косы, были аккуратно уложены на голове, яркие зеленые глаза сияли на морщинистом, но свежем лице, неуловимая улыбка во взгляде и не тонких коричневатых губах сразу завоевали расположение Тай, и девушка невольно заулыбалась сама.

― Чаю? ― спросила Бриона.

****

Девушки вышли за две четверти до заката. Тай так наелась блинов с толчеными ягодами, которые Цори готовила тут же, в шатре, держа над очагом маленькую сковородку, и так напилась чая, что ей было тяжело поспевать за юной толковательницей. В шатре Цори ловко выплела из волос ленты с бубенчиками и переоделась в мужские брюки и рубаху до колен, подобную той, что носил саг Флов. Она обулась в мягкие кожаные туфли и взяла с собой странную сумку с двумя лямками, которую надела на спину, освободив руки. Тай подумала, что девушка не такая уж чокнутая, но все равно предпочла бы привести в замок Бриону.

― Бабушка уже давно не спускается с холма, ― на ходу заговорила Цори, словно подслушав мысли спутницы. ― Тяжело ей. Люди сами к ней приходят. Не бойся, я хорошо толкую, я дочь охотника из колонии Медебр. Это на юго-западе.

Тай кивнула. Так вот откуда странный акцент. Колония Медебр, естественной границей которой всегда была неприступная горная гряда, родина королевы Магреты, земля, ставшая причиной ее брака с королем Гефрижем - земля, получив которую, король отправил свою некрасивую, бездетную супругу в монастырь.

― Бриона на самом деле мне не бабушка. Она тренировала моего отца, когда жила в Медебре. Теперь я приехала к ней, чтобы помочь. Все мои сестры - толковательницы, я младшая.

Цори прыгала по тропинке, как горная коза, Тай, отвыкшая от долгих прогулок, запыхалась. Они вошли в потайной ход, совершенно незаметный в скалах, на закате. Кратти без лишних слов повела их к леднику. В мрачном холодном помещении тело Латии было похоже на прекрасную мраморную статую, высеченную на надгробии в каком-нибудь семейном склепе. Кратти вдруг еле слышно заплакала, давясь, кашляя, как человек, которому рыдания непривычны и доставляют сильную боль в груди. Цори сочувственно покосилась на девушек и застыла рядом с телом, прикрыв глаза и что-то напевая. Тай видела, как она коснулась лба Латии, прикрытого вуалью.

Прошло не менее получетверти, прежде чем толковательница вышла из своего странного состояния. Лицо Цори расслабилось, застыли глазные яблоки, до этого быстро двигавшиеся под веками.

― Не бойтесь, ― сказала она, открыв ясные, полные слез глаза. ― Отпустите ее спокойно, ритуалы не нужны, все уже решено. Она еще здесь...

― Здесь? ― шепотом переспросила Тай.

― Да, но скоро уйдет на другой цикл. Вы встретитесь еще, но не узнаете друг друга, как и положено природой, но, если это принесет вам облегчение, скажу, что однажды вы встретитесь...Тьма дважды коснулась ее, один раз здесь, когда она была еще жива, второй раз, вызвав смерть. Больше ничего не могу сказать, слишком много времени прошло, она уже уходит. Вижу только мерцающую тьму, слышу стук и гул.

― Ее убили? ― задала вопрос Кратти.

― Да.

― Это сделал один человек?

― Нет, тьма дважды коснулась ее разными руками.

― Как?

Толковательница покачала головой:

― Слышу гул и стук, будто бы из-под земли. Это все. Боги в храме разгневаны, Бог-ребенок ...― Цори перешла на шепот, бормоча что-то под нос.

Тай и Кратти, не сговариваясь, шагнули к телу, всматриваясь в знакомые, нежные черты.

****

Холодно. В замке уже все спят. Высохшие волосы все же рассыпались по плечам. Тай спустилась по центральной лестнице, присела и сунула руку в неприметную щель между камнями. Пальцы коснулись ледяного металла, серебряный кулон блеснул в свете ламп.

По узкой лестнице, с желобом по краю, чтобы полные белья корзины сами съезжали вниз, девушка спустилась на самый нижний этаж, в прачечную, где под гранитным полом гудела река. В последние дни мало у кого из прислуги доходили руки до стирки: повсюду на полу стояли корзины с грязным бельем, и если в банных, прямо над прачечными, горячей воды было вдоволь, то здесь огонь в печи под огромными чанами, обычно день и ночь гревшими воду, не был зажжен. Странно, но лампы, развешанные по стенам, были заправлены и ярко освещали обширное пространство. Тай сделала несколько шагов, направляясь к квадратному отверстию в полу. В него прачки опускали белье для полоскания, цепляя большую корзину на веревку, пропущенную через блок в потолке, и вращая ворот. Пол никогда не высыхал - река, бурлившая в семи локтях под ним, проникала в комнату мелкими брызгами и испарениями.

Тай не успела повернуться, услышав шорох за спиной. Девушка в ужасе взвизгнула, когда ледяная шершавая ладонь зажала ей рот. Она ощутила, как схвативший ее - крепкий высокий мужчина, прижавший ее одной рукой к себе, стиснувший ее тело в железном обхвате - словно маленького бессильного ребенка поволок ее через комнату, только кончики ее туфелек заскользили по влажному полу. У нее мелькнула перед глазами жуткая картина - Латия сучит ногами, подвешенная к голове каменного изваяния. Тай забилась в руках убийцы, но в следующую секунду полетела вниз. Ледяная вода чуть не остановила ее сердце, но судорога не позволила вдохнуть воду, выпустить воздух изо легких. Река тут же увлекла в глубину и вперед. Наверху мелькнули желтые пятна ламп, лицо у края дыры, искаженное водой, кроваво-красные полосы татуировок. Тай отстраненно подумала о том, что ад, должно быть, просвечивает сквозь шрамы на коже. Рыжие пряди взметнулись вдоль лица, в ушах глухо загремело - Барох двигал камни на своем ложе. Мерцающая тьма. Стук и гул, гул и стук.

Глава 8. Вопросы и ответы

432 год от подписания Хартии. (сезон весны).

Мейри

― Цумэии, ― тихонько позвала Мейри. ― Дак-дак, цумэии.

Она как можно сильнее выгнула шею, даже приложилась щекой на взрытую влажную землю, заглядывая в дыру. Темно, тихо ― странно думать, что услышав своё имя на ээксидере, звуки которого понятны любому зверью, лиса послушно вылезет и облобызает свою спасительницу. Похоже, негодница ещё молода, неопытна и не понимает, что глупо попалась.

Рыжая охотница, вспугнутая перед рассветом бдительным Мавруном, примостившимся в ночь на перекладине как раз у лаза, внутрь так и не попала - заметалась в тупике между сараями, шмыгнула под свинарник в дыру, выкопанную в жару поросятами, и уселась под полом - ждать сумерек. И чего только сунулась на человеческое подворье в начале Водопоя, когда и в лесу уже не бескормица? Любопытство взыграло?

Мейри коснулась сознания лисы и вздохнула. Сидит, ждет терпеливо, даже не боится. Плохо. Лелея и так с трудом управляется на подворье, сердится, что ученики мало ей помогают, все больше заняты книжками да забавами, вечно оправдываются делами по храму и посетителями. Скотина, двор на ней. А тут еще бродят желающие сцапать курочку да полакомиться яичком.

― Вылезай, ― зашипела Мейри, представив, что сделает с лисицей разгневанная ората, ― иначе не жить тебе, вылезай, пока Лелея в огороде копается. Дак-дак!

У управительницы глаза на затылке и чутье, как у собаки: все дивятся, как она все знает и замечает, одно слово - толковательница бывшая. Нынче Лелея осела в Храме Четырёх Сел близ Кувшинок, перестала толковать, приговаривая, что и без нее сагов вокруг наросло - плюнешь и в кого-нибудь попадешь. А причиной был ее гаснущий дар, от которого пожилая женщина устала, и к которому за всю свою жизнь так и не смогла привыкнуть. Получалось у нее, однако, хорошо видеть и находить деток, осененных даром, и саги Реман и Берф брали ее с собой по деревням раз в два года.

Сейчас на подворье жило двенадцать учеников, в возрасте от семи до девятнадцати. Саги уже давно никого из детей не привозили, последний раз нашли на побережье девочку-сиротку, бершанку, оборванку и нищенку, но та сбежала по дороге, стащив у Ремана из сумки кошелек с медью. Нужно было знать сага, чтобы догадаться, что он расстроится не из-за потери денег, а из-за бегства девочки. Берф только пожал плечами, мол, такова воля богов, не тот народ бершанцы, чтобы учиться духовному знанию, молятся они только своему богу Шмею да супруге его, Лакаше.

Кто-то плюхнулся на землю рядом. Мейри покосилась вбок - пухлые коленки, обтянутые льняными штанишками, Кара.

― Ух, устала, ― выдохнула подруга. ― Прям с рассвета очередь, из теплой постельки вынули, один крестьянин отхватил себе топором...Что там у тебя?

― Что отхватил? ― заинтересовалась Мейри, выпрямляясь.

― Полпальца.

― А-а-а....Приживили?

― Куда там! Напрочь отхватил, а свинья те полпальца съела.

― Фу!

― Ага, ― радостно согласилась Кара. ― Я рану заживляла, вспухло сильно.

― Пусть теперь тот крестьянин ту свинью съест, в отплату, ― предложила Мейри, опять заглядывая в дыру.

― Так свинья-то не его, соседская, ― Кара тоже наклонилась к земле, послушала. ― Лис?

― Угу, Маврун загнал, как ее теперь выманить?

― Так-дак, цумэии, ― писклявым голосом пропела Кара в дыру.

― Бесполезно. Ждет, когда мы уйдем.

― Слушай, ― встрепенулась Кара, ― я ж как раз по поводу Мавруна, он опять в огород залетел, Лелее ранний лучок потоптал, она велела его...в суп.

― Ну и хорошо, будет суп с луком.

― да не лук, Мавруна!

― Моего Мавруна?!

― Так он старый уже, кур не топчет.

― Ну и что! Да он любого сторожевого пса переплюнет! Вон, лису даже прогнал!

― Вот-вот. Всех клюет, младшие его боятся, даже я боюсь, к нужнику - бегом, из нужника - тоже бегом! Летал бы еще пониже, а то, как ястреб, на крышу сядет - жертву выглядывает. Сагу Реману на голову сел, хорошо, в капюшоне запутался. А про лису Лелее не говори, она ее вместе с Мавруном сварит, потоптанным луком приправит. А имя еще...

― Что имя? ― Мейри понимала, что подруге петуха жалко, но Лелеи терпенье, видно, пришло к концу, да не у нее одной.

― Кто его Мавруном окрестил? Маврун - демон левого берега, брат Мафуса, ― Кара дунула на пальцы, сложенные щепотью. ― Лелея даже имени его вслух не произносит, чтоб беду не накликать, исчадием зовет. Назвала бы ты его...Чернышом...Гребешком...как угодно, но демоном-то зачем?

У Мейри защипало в глазах:

― Вот пусть Лелея сама его ловит и голову рубит. Или ты...вон...возьми топор....Не все ж тебе заживлять...

― Я?! ― ужаснулась Кара, даже веснушки побледнели на круглом лице. ― Ты что, Мей?

― А что?! ― заорала Мейри, сдерживая слезы. ― Суп-то куриный любишь небось! Или студень!

― Студень!? ― взвизгнула Кара.

Из-под свинарника повеяло беспокойством. Лиса зашуршала, видно, забираясь поглубже. Даже здесь, в закутке между сараев, девушки услышали рокот голоса Лелеи и громкое кудахтанье. Мейри вскочила с колен, намереваясь спасать храбрую птицу от кипящей кастрюли, но в проходе показался сам саг Берф. Под мышкой он нес притихшего черного петуха, немо разевающего янтарный клювик, а тхутов Маврун и не подумал вырываться, у другого сидел бы уже на крыше и целился обидчику в макушку. Саг сунул петуха порядком перетрусившей Мейри, посмотрел на девушек, гневно сведя кустистые брови. Потом, кряхтя, наклонился к дыре под свинарником.

― Цумэии, дак-дак, мулииа...

Лиса деловито вылезла из-под досок, опершись на передние лапы, прогнулась, потягиваясь, подошла к ограде и вопросительно подняла глаза на сага. Тот несильно толкнул одну из досок забора, открывая рыжухе проход, и цумэии потрусила к лесу, ни разу не оглянувшись на людей, проводивших ее взглядом.

Саг повернулся к девушкам.

― Перья обрезать, переименовать...в Руника, запереть в курятнике... и к орате Донише сходите, она вчера кур побила, возьмите трех, нет, четырех, для благоприятного счета - на леднике полежат. Сметаны купите у ораты Беи. Все за свою медь, и не дешевите, проверю. Орате Лелее поднесете все со стыдом и извинениями. Э-э-э, да какой с вас стыд, бестолочь! И чтоб до обеда на кухне редьку тереть, суп варить...У-у-ученицы.

Саг ушел, качая головой, отряхивая рукава рубахи от сора. Кара пригорюнилась, расстроенная тем, что попала под горячую руку и вошла из-за того в убыток. Мейри шмыгнула носом, проворчала:

― Ну, Руник, так Руник...

****

После истории с петухом саг сердился целую неделю, даже суп ел, хмурясь. Саг Реман такой силой духа не обладал - как видел в тарелке куриное крыло, сразу хмыкал и улыбался во весь рот: он в спасении Мавруна принимал самое активное участие, бегал по двору с ребятней и, по словам Лелеи, нарочно больше всех под ногами путался.

― Лысину заимел, а все туда же, как дитя малое ! ― кричала Лелея, ― Уйди с глаз! Женись лучше! Срамота!

Все знали, что саг Реман, не старый еще тридцатидвухлетний мужчина, никак не мог найти себе супругу, объездил уже все поселки и оставшиеся храмы, но дочери охотников, сагов и толкователей с пренебрежением смотрели на смешного кругленького молодого человека, да и время выдалось неподходящим для сватовства - в Пятихрамье пришла пора тревог. Со всей Метрополии нынче приходили нехорошие слухи: об осквернении храмов, предательстве сагов, тварях, рыскающих по лесам, и бесовиках, в открытую насаждающих свою власть.

В Пятихрамии Четырех Сел все, казалось, шло по-старому. Снег стаял рано, и в хорошую погоду Лелея не разрешала ученикам рассиживаться по спальням во время отдыха, выгоняя всех в сад, а сама втыкала по углам комнат едкие благовония, отгоняющие мертвое.

Как бы там толковательница не жаловалось на лень учеников, но труда на подворье доставалось всем, да и учеба легкостью не баловала. Тем, кто постарше, таким как Брий, Кара, Мейри и Нумет, полагалось еще помогать сагам в приеме посетителей. Все четверо, как на подбор, были очень хороши в толковании, лечении и очищении. Кара, быть может, чуть больше тяготела к врачеванию, Нумет не вылезал из ближайшего охотничьего поселка, незаметно выросшего в лесу подле храмов, так и говорили, что при усердной боевой тренировке, будет он сам охотиться и молодых истребителей готовить. Брий хорошо видел в людях повреждения Дома - темные бляшки на ауре, еще чувствовал стихии, лечил домашнюю скотину, которая, как известно, живет по законам смешанным, наполовину питаясь энергией дома, в котором обитает, наполовину подчиняясь богам-хранителям животных. Мейри доставалось всего понемножку, но как не старался саг Берф скрыть ее способности, слухами полнилась земля, и за ее умением приезжали люди со всей Метрополии.

С тех пор, как уехали дед с бабкой, никто ничего о них не слышал. Саг, по просьбе ученицы, даже посылал запрос в столичный судебный документарий, но в ответе сказали только, что за голову отравителя адмана Вала объявлена награда в двести золотых. Странно, но по прошествии времени, Мейри вспоминала о дедушке и бабушке только хорошее. Мать она не помнила.

Учитель как-то вызвал ее на разговор, чтоб в душе девушки не таилась обида на родительницу, рассказал ей о законах Такшеара, о том, что дети принадлежали по ним до двадцатилетнего возраста отцу, и если и вправду муж Дарины был человеком жестоким, то мать, отдав девочку родичам, лишь пыталась ее защитить. Мейри кивала, соглашалась, а после на два дня ушла в лес. Берф больше не заводил разговоров на эту тему.

На праздник Равноденствия в Пятихрамье Четырех Сел съехались саги. Все, кто мог. Вот тогда ученики и почувствовали, как тяжко и горько приходилось прощаться с прошлым, как лихолетье меняет души людей, замыкает им сердца страхом и неуверенностью. Не было больше смеха, шуток и балагурства, дары в Богут опускали словно в последний раз, напряжение не отпускало даже во время молебна, и видно от того стихии не отзывались на призыв так, как прежде.

Вечером в Пятихрамье зажглись огни: костры, свечи на воде в пруду, факелы на стенах. Народ из окрестных сел, праздновавший, по законам храма, без хмельного, но с обильным угощением, потихоньку расходился по домам - праздник праздником, но день на селе начинался рано. Старшие ученики укладывали младших спать и, зевая, убирали со столов. Сегодня все ночевали в одной комнате, освободив спальни для гостей.

Саг Берф, отведя в сторонку одного из гостей, подозвал Мейри.

― Помнишь сага Флова из Предгорья? ― спросил Берф.

Мейри покачала головой.

― Три года назад я приезжал в Четыре Села с женщиной, искавшей свою дочь, ― напомнил Флов, крупный красноносый мужчина, говоривший с северным акцентом.

― Поясок, ― вспомнила Мейри, вопросительно вскинула глаза - саг отвел взгляд - помрачнела.

Так она и думала. Ничем хорошим та история закончиться не могла. Но если бы можно было помочь всем скорбящим от деяний бесовиков.

― Как все улягутся, приходи ко мне в комнату, надо потолковать втроем, ― попросил Берф ученицу.

Флов заперся с Берфом, Мейри, прихватив накидку, пришла как раз, когда саг Четырех Сел, растревоженный новостями, мерял комнату шагами.

― Расскажи ей, ― бросил Берф другу.

― Стоит ли? ― мягко спросил Флов.

― Говори, говори. Это девочка хоть и глупая, как сорока, кое в чем тебя и меня переплюнет.

Мейри подкатила глаза к потолку.

Саг прокашлялся и заговорил низким, чуть гудящим голосом. Рассказал в подробностях о смерти королевы в Пятихрамье Тай-Брела, о трех годах нарастающего напряжения, тревогах и приезде бесовиков, печальной судьбе трех из пяти королевских воспитанниц, одна из которых, якобы покончила с собой, другая бесследно исчезла, а третья, тело которой так и не нашли, была застигнута лавиной в горах, когда пыталась спастись в доме своей подруги.

― Все эти бабские слухи, ― горячился Флов. ― Королевская кровь! Надо ж такое выдумать. Мой отец много лет был наставником Магреты, Лукавый не мог стерпеть влияния жены при дворе и ее святости и терпения, из-за которых она была любима народом. Королеву отправили в монастырь. Отца моего изгнали. Семья наша переехала на запад, но после коронации Магрета забрала отца в столицу, часто нас навещала, пока вблизи ее резиденции не нашли место для Пятихрамия. Годы, пока она была молода, прошли у нас перед глазами. Не было в ее жизни ни мужчины, ни святого брака, такого она от нас не утаила бы; даже когда Сесана прочила малолетнего Терлея, прижитого ею от какого-то придворного, на королевский трон, мой отец толковал добытый шпионами волос мальчика - во всем был ей советником! Не было ничего! Магрета была, как открытая книга - читай, вопрошай! Слухи, слухи!

― Из-за этих слухов бесовики погубили трех невинных девушек...― с заметным усилием продолжил Флов.

― Нет, ― бросила Мейри. ― Одну. Еще одна была мертва, потом жива. Странно. А где же ваши толкователи? Отчего у них не спросите?

― Осталась одна старая Бриона, сагиня из Медебра. Она толкует плохо, мне вообще толковать отказалась.

― Две девы на Этой Стороне, я чувствую дрожание нитей их жизни, связанных с землей ваших мест.

Флов посмотрел на ученицу, потом перевел вопросительный взгляд на Берфа, тот пожал плечами.

― Они у вас в памяти, ― терпеливо пояснила Мейри. ― Где память, там - эфир, эфир хранит память лучше других стихий. Хотя, если желаете, спрошу еще раз.

Саг желал. Берф зажег свечу, принес глиняную чашу с водой, бросил туда горсть земли, поставил на подоконник открытого окна, склонил голову в поклоне, и ветерок легким порывом пустил рябь по поверхности чаши. Саг жестом пригласил Мейри и Флова подойти. Те опустили в воду кончики пальцев. Флов прикрыл глаза и воззвал к стихиям и образам. Мейри смотрела в сад, где по поверхности пруда еще плавали плошки с огоньками.

― Одна, ― повторила Мейри, вынимая руки из воды. ― Уже давно на Той Стороне. Зеленое платье.

Флов недоуменно посмотрел на друга. Тот привык разгадывать иносказательное и подсказал:

― Ты говорил, одна из них собиралась замуж?

― Верно, ― Флов задумался. ― Невеста. Несчастная Латия. А остальные?

Мейри со вздохом сунула пальцы в чашу.

― Сказала же, живы ваши принцессы, живы и здоровы, нити их жизней расплелись и переплелись с другими,― Мейри вдруг запнулась, но саги не обратили на это внимания, ― одна, правда, отмечена Той Стороной - и сейчас по краю ходит, вторая крепкая, как тетива, третья в безопасности, наслаждается материнством, муж ее как твердыня стоит над ней.

Флов вытер мокрые руки, устало сел в кресло, прикрыв рукой глаза.

― Почему про четвертую не спрашиваете?

Саг посмотрел из-под ладони:

― Дейдра? Говорят, из-за нее поползли слухи.

― Жива.

― Я плохо ее знал. Извини, что отнял у тебя время. Ценный дар, береги себя.

― Расскажите дальше, ― вдруг попросила Мейри. ― Вернулись ли вы в Храм?

― Нет, ― саг с минуту молчал, щурясь на свечу. ― Храм мертв. Мы с женой обосновались в деревне, тем более что в ученики я давно никого не беру, а те, кто был, стали уже сами сагами и толкователями. Зимой мы были, какое-то время, в безопасности, но с наступлением весны опять ждем татуированных гостей. Владетель Тай-Брела и окрестных земель советует нам уходить на север.

― Послушай его совета, ― встрял Берф. ― Теперь они от вас не отстанут.

― Теперь? ― переспросила Мейри.

― Прах королевы опять в Тай-Бреле, ― пояснил Берф наперед друга.

― Четыре храма!

Саг Флов рассказал. В ночь отъезда бесовиков, он путешествовал с владетелем Армеером в поместье Род. Они подъехали к переправе через Большой Барох ( в сильный дождь со снегом и неожиданную в это время года грозу) и увидели, что та закрыта из-за непогоды. Всадники направились было к постоялому двору, но прямо перед ними в дерево рядом с корчмой ударила молния.

― Оно, как факел, упало на дом, и тот вспыхнул, словно в жару, ― вспоминал саг. ― Оказалось, что на постое гостей было мало, а те чиновники, что везли гроб Магреты из Тай-Брела, спали на втором этаже, ожидая погоды. Младший порубил ножом ставни и выпрыгнул в окно, старший сгинул в огне, помощник и не пытался его спасти. Беднота, спавшая в большом зале, высыпала во двор, причитая, корчмарь кричал, что боги наслали наказание на его дом, в котором его угораздило приютить бесовское племя. А я думаю, что Магрета устроила себе знатный погребальный костер, так, как всегда и хотела. Гроб ее, оказывается, стоял в конюшне, помощник корчмаря еле успел выпустить немногих лошадей - стойла с сеном и деревянная крыша уже горели. Оставшийся в живых бесовик просто стоял и смотрел, как рушатся горящие доски, потом вскочил в седло и поскакал на восток, видно, хотел проехать на другой берег по старому мосту. Больше мы его не видели, пусть скажу греховное, но хотел я в тот момент, чтобы и он, и его конь сорвались в Барох с обледенелых досок. Однако же, он остался жив, потому как вскоре из столицы прибыл кликун с бумагой, обвиняющей всех нас в заговоре и покушении на убийство. Когда пожар утих, мы залили двор водой, Армеер нашел в уцелевших комнатах сундучок и пересыпал в него то, что осталось от тела королевы. Мы закопали прах Магреты на том же месте, люди уверовали в ее святость и стремление покоиться в земле Тай-Брела, чтобы защищать его жителей. Нынешней весной мы нашли в горах еще одно татуированное тело, плохое уже, угораздило ему лежать по теплу на самом припеке с разбитой головой, видно, поскользнулся и ударился о камень еще в начале зимы. Чего он там рыскал, только его тхуты знают.

― Уходите, ― повторил Берф, вновь принимаясь ходить взад-вперед по комнате. ― На севере вас примут. И ближе туда вам. Мы, если нужно будет, через всю страну пойдем в Медебр.

― Куда? ― Мейри чуть не подавилась сухой яблочной долькой, которую стащила из вазы с фруктами на столе сага. ― Это ж тхуты знают как далеко!

― В Медебр, ― сурово повторил саг. ― Рот тебе щелоком выполощу, чтоб не бранилась.

'Ага, вам всем можно, а мне нельзя', ― подумала Мейри.

― В Медебре я вырос, там я знаю каждую пядь. Мои друзья нас укроют. И если сунется туда Лоджир, уплывем на запад. А пока еще есть надежда, наведаюсь-ка я в столицу, как советовал мой приятель, отец Кром.

Мейри вытаращилась на сага, как на дивное диво. Воистину, это был вечер сюрпризов. Сначала в будущем замаячила печаль бросать все и бежать за тысячу столбов в неизвестную землю, потом саг вдруг объявил о желании ехать в Патчал, да еще и по совету святого отца из храма Единого, что в десяти столбах за мостом через Богут (все знали, что отец Кром был человеком покладистым и добрым, проклятиями, так любимыми единобожцами, не сыпал, открыл при храме вдовий приют-монастырь, а при монастыре - госпиталь, в коем врачевали, и неплохо, святые сестры, вел с сагом Берфом теологические споры за чаем с обожаемым им айвовым вареньем ораты Лелеи, и многие селяне делили семиднев на Пятихрамье и службу отца Крома).

Саг Флов, однако, нахмурился и вздохнул.

― Не верю я в эту затею, ― признался он. ― Если единобожцы с кем союз и заключат, так это с бесовиками против нас, а не наоборот. Не все таковы, как отец Кром. Игумен отец Ифтор Патчалский - суровый и непримиримый враг Пятихрамья. Мы для него - паганы, язычники. А Храм Смерть Победивших, как я знаю, посулил ему неприкосновенность и свободу исповедовать свою веру и далее.

― И все же, ― произнес Берф. ― Если в столице еще сильна память о Добрейшей королеве, ее терпимости к вере и людям, я не могу оставить надежду на примирение в единобожцами. Предстоит попробовать убедить Ифтора, что когда Толий Лец покончит с нами, он возьмется и за Единого Бога, Домину с чистыми богами на одной земле не существовать.

'Домину? Это еще что за зверь?' ― удивилась Мейри, заметив, что всегда хладнокровный и насмешливый саг Берф дунул на сложенные щепотью кончики пальцев, а саг Флов коснулся висевшего на шее оберега из яшмы.

Саги продолжили непонятный девушке разговор, планируя поездку, спорили, Берф что-то записывал в маленькую книжку, вычеркивал, горячился, вскидывая глаза на друга, который веско и неторопливо диктовал имена и названия мест. Потом стали перечислять сагов, что смогли приехать на праздник, Берф к концу списка помрачнел - ничтожно малое количество собралось в этом году, из них половина уже лишилась храмов. Мейри раззевалась, прикладываясь, чтобы поспать в мягком кресле, но тут учитель резко позвал ее по имени.

― Иди, собирайся, ― приказал саг. ― Выезжаем во вторую четверть после рассвета.

― Куда?! ― сон с ученицы слетел, как не было.

― В Патчал.

― Мне?!

― Нет, всем окрестным сорокам! Тебе, конечно. Рада?

― Не поняла еще, ― Мейри задумалась. ― Нет, не хочу.

― А мне до того дела нет, хочешь или не хочешь, чтоб была утром готова, как позову. Поедешь на Крупинке, я Скачка возьму. За озерами оставим лошадей на постой, пересядем в пассажирскую карету, если они ходят еще, по нынешней погоде да беспорядку.

― Ходят, ― подтвердил саг Флов, посмеиваясь. ― Раз в семиднев. Или два, как раньше.

― Ступай.

Мейри, ворча и стеная, но не противореча более, вышла - знала, что за острый язычок в довесок к одному приказу, саг добавит еще четыре, позаковыристей. Во дворе она посмотрела на звездное небо, почесала в затылке, раздумывая, что взять в дорогу. Со времен путешествия с дедом и бабкой, из которого она мало что помнила, в столице она не бывала. Утешившись мыслью о карете с подушками, Мейри пошла собираться.

Саг Берф кивнул на дверь, спросил:

― Видел, какую ласточку-смоляное крылышко вырастили?

― А в глаза зовешь сорокой, ― попенял друг.

― Так сорока и есть. Пусть летает и трещит...пока есть радость. Боги свои силы через таких вот чад на землю проводят.

― О семье рассказал ей? ― задал вопрос Флов.

― Что ты! Как могу? И не заикаюсь. Скажу - сам тварям в зубы вложу, не одни мы эфир толковать можем, ― саг подошел к двери, приоткрыл, посмотрел в щелку. ― Думаешь, пощадит, если узнает, кто у него дочь?

― Что знаешь о нем?

― О такшеарце? Рыщет. У него дорога высокая, в сторону Пятихрамья даже не глядит, вот мы этим и пользуемся, пока можем. Знать бы еще, чем он там междумирье мутит, что круги и сполохи такие.

― А мать?

― Иногда приходит издалека посмотреть, меня расспросить, осторожничает. Но ведь ты видел на что девочка способна, от нее утаить что-либо ох, как трудно. Самой Джерре тоже непросто приходится, на одном месте долго старается не задерживаться, ты же знаешь, такшеарец уже два раза ей в затылок дышал, ― саг прошел к окну, выглянул, прикрыл ставни.

― Все же, не он ли на нее тварь натравил пару лет назад? ― задумчиво спросил Флов.

― Нет, ― уверенно высказался Берф. ― Не его рука. 'Повезло' Джерре оказаться на пути у осквернителя. Тогда охотники из Тережа с десяток тварей побили, самим страшно было. Зато молодого истребителя в ученики взяла, говорит, нюх как у собаки.

― Хоть в чем-то не убыток, ― вздохнул Флов.

****

Как часто бывает после бурного дня и утомления, сны набросились на Мейри, как стая голодных псов, принявшись терзать ее и без того бурлящий ум. Сначала она убегала от бестий к храмам, и все прилагалось: и ватные ноги, и калитка без замка, и кромешная тьма. Твари, вернее одна тварь, белая туша, не то мертвая женщина, не то распухший мужик-утопленник, все шла к ней по двору, разговаривая почему-то сладким, пронизывающим уши голосом, и Мейри, добежав до двери в дом, зная, что внутри ждать и слушать будет намного страшнее, вдруг, разозлившись на собственный ужас, бросилась наперерез твари, сыпля ей на руки и тело соль из невесть откуда взявшегося полотняного мешочка. Та все пела свою мерзкую песню, но не могла коснуться девушки, пока соль, которой становилось все меньше, попадала на плоть и разъедала ее, как кипяток разъедает лед. Когда соли осталась горсть, из тумана храмов вышли в белом свете саги и сагини и сами занялись тварью, а Мейри, не успев вздохнуть с облегчением, стояла перед черным пологом леса, из которого на нее смотрел зверь, искореженный бесовской рукой, но помнящий свою жизнь в людском мире -проклятый мужчина в теле бестии. Мейри призывала злой кураж, но тот не шел, и ей было страшно, не от того, что она боялась погибнуть в лапах зверя - разум все же утешал, что во сне смерти нет, и она проснется, увидев на границе с явью разве что раззявленную пасть - а от того, что отчаяние, исходящее от твари, касалось ее души невероятной болью. Мягкие руки обняли сзади за плечи и женский голос, тот самый, из нежного детства, тихо зашептал в ухо: 'Пощади его, ведь ты можешь'.

Затем, после провала, девушка вдохнула соленый морской воздух...запах рыбы и конского навоза? Обнаружилось, что она первой разглядела в начале улицы всадника, и прыснула между домами под недовольные вопли других пацанят. Ее пытались обогнать и сбить, но она, не глядя умастив кого-то из конкурентов тумаком, добежала до конного первая. Затормозив у самой морды старой коняки, так, что та подала назад, Мейри, нет, мальчик лет одиннадцати, поднял глаза. Всадник...всадница болезненно охнула, сдерживая кобылу. Молодая темноволосая женщина, нет, девушка, должно быть, ровесница ее сестры, то есть сестры мальчика, глазами которого Мейри смотрела теперь на мир, негромко выругалась.

― Простите, госпожа, ― пропищала Мейри звонким непривычным голоском, хватаясь за повод. ― Помощь какая нужна?

Всадница оценивающе глянула вниз, помедлила. 'Этой палец в рот не клади', ― подумала Мейри.

― Пожалуй. Придержи Стамину, да поаккуратнее со старушкой, она мне жизнь спасла.

Всадница неловко сползла с седла, на котором сидела по-мужски, прикрыв обтянутые штанинами крепкие ноги разрезами верхнего кожаного, в разводах соли и пятнах, жакета. Мальчик заметил, что девушка прижимала к груди руку в лубке из грязных бинтов и деревяшек. Мейри подставила плечо, и девушка, слезая, с благодарностью оперлась на него.

― Ну, ― добродушно бросила всадница, переложив одной рукой из седельной сумки в наплечную небольшой тубус, кинула мальчику медный, который тот поймал с привычной ловкостью. ― Веди на постоялый двор. Понравится - дам два медных сверху.

Мейри повела кобылу по узким улочкам, мощеным морской галькой, в толчее людей и карет. Девушка шла сзади, оберегая больную руку, с интересом разглядывая витрины лавочек.

― Эй, ― позвала она. ― А где тут у вас продают эпистолярное и, вообще, морские диковинки?

― Коня пристроим - отведу, ― степенно отвечала Мейри, не оглядываясь, чтобы не врезаться в снующих вокруг людей и не поскользнуться на обледенелой мостовой.

Они договорились о постое, девушка, казалось, осталась довольна, даже накинула монету, потому как двор, на который ее привел шустрый мальчик, был не очень оживленным, но приличным, 'для своих'. Затем через узкий переулок они вышли на улицу пошире и пошли рядом. В просветах между домами мелькала сине-серая полоска моря. Мейри думала о том, что если приезжая добавит еще пару монет, хватит не только на рыбу и морковь на ужин, но и на хороший завтрак, а может и на травы для сестры, которая только недавно перенесла 'городскую лихорадку'.

― А что у вас с рукой, госпожа? ― спросил мальчик.

― Почему это госпожа? ― с улыбкой поинтересовалась девушка. ― Может, я ората.

― Фью, ― присвистнула Мейри. ― Будто я орату от госпожи не отличу.

― Да вижу уже, отличишь. А что мне нужно, чтобы выглядеть оратой? ― подумав, почему-то спросила молодая госпожа.

Мальчик пожал плечами, ничему не удивляясь, мало ли у кого какие нужды, этой вон захотелось побегать простой горожанкой.

― Снимите шапочку, она у вас дорогая, ораты носят вязаные, а не из меха, в лавке за вашу хорошую цену дадут...если надобно, жакет ваш тоже в глаза бросается, здесь носят вот так, ― Мейри провела ладонью на уровне талии, ― а у вас...ну это...пояс под грудью, так господа носят. Говорить надобно вам по-другому. Сильно командуете, так люди с деньгами себя ведут. Владетели какие...туторша наша...так говорит.

― Не любишь туторов? ― девица засмеялась.

― Не люблю.

Мейри испугалась, не перегнула ли палку с советами, но девушка посерьезнела и сунула мальчику еще монетку.

― А руку я сломала. На меня снега свалилось много. Очень много. Меня Стамина спасла, лошадка.

― Где ж вы столько снега нашли? ― ухмыльнулся мальчишка.

― Далеко, ― девушка вздохнула, печаль мелькнула в карих глазах.

― Вон, ― Мейри ткнула пальцем в вывеску с изображением подзорной трубы. ― Лучшая лавка. Я вас здесь подожду?

Слышно было, как девица торгуется с лавочником. На чем они там сговорились, мальчик не услышал, но кареглазая вышла из лавки довольная, даже подмигнула Мейри. Наблюдательному пацаненку увиделось, что сумка ее потяжелела - растопырилась вниз одним боком, словно там лежало что-то весомое, округлое. Нужно и дальше пасти барышню, может еще денег подкинет за какие услуги. Сестре нужны отвары сухих ягод для поддержания сил, а они в эту пору дороги.

Девушка неловко держала под мышкой раскрытый тубус, оттуда на мостовую выпал желтый, засаленный лист бумаги, исписанный аккуратным почерком, Мейри даже разглядела занятный рисунок какой-то травы. Мальчик поднял листок и сунул девушке в здоровую руку. Та, опять вздохнув, вгляделась в строки и пробормотала: 'Ну нет, милая, мне теперь к тебе нельзя.' Потом она сунула листок в тубус и весело спросила:

― Ну что, где тут у вас можно хорошо пожрать? Я угощаю.

'Пожрать? Тоже мне, госпожа', ― успела подумать Мейри, прежде чем сон лопнул мыльным пузырем и соткался вновь.

'О, нет', ― мысленно простонала ученица, вступая в новое сновидение..

Если предыдущий сон Мейри немало позабавил, и она сама, желая его продолжить, не просыпалась, хотя и могла, то в этом она хозяйкой не была ни себе, ни тому телу, в котором пребывала. Она не могла видеть себя со стороны, но тело, хрупкое, невесомое, полумертвое, было, несомненно, девичьим. Мейри то осознавала себя, то терялась в ватном сознании неизвестной девушки. Женские голоса гудели над ухом, мягкие руки теребили Мейри, поднимали, так, что голова ее безвольно откидывалась назад, а ей всего-то и надо было, что заснуть, наконец, прекратить бессмысленную борьбу за жизнь, такую никчемную, так небрежно, почти лениво, отнятую.

― Боги, боги, ― бормотал тот же ласковый голос, взволновавший Мейри до глубины души, тот самый, что просил пощадить страшную тварь из первого сна. ― Не кладите ее близко к огню, закутайте просто, пусть отогревается внутренним теплом...Не надо растирать, не надо, нужно раздеть и укутать...Что же с тобой приключилось, радость моя?

― Мама, ― голос почти не подчинялся, из горла вырвалось какое-то сипение.

― Да, да, я здесь, ― откликнулась женщина. ― Ты можешь говорить, моя милая?

― Могу.

Кто-то приподнял девушку, в полуприкрытые веки попал свет костра. Все плыло, было мутным, но во сне Мейри узнавала место: странные (сводом) стены, очаг.

― Снимите с нее это ...― на этот раз голос был хриплым, старческим.

Руки принялись опять терзать бесчувственное тело, мелькнул край оборванной тряпки, из которой торчали какие-то клочья, и Мейри заплакала, заскулила, потому что вспомнила эту тряпку - старое одеяло, важное, нужное, просто необходимое ей сейчас для спасения. И этой вещи ее хотели лишить!

― Ох, да оставьте, видите - она боится. Укройте шкурами...

Что-то пушистое легло сверху, длинные трепещущие ворсинки заслонили бьющее в глаза пламя, успокоили взгляд. Мейри ощущала странное покалывание в руках и ногах, и оно становилось все сильнее, причиняли ей боль, она хотела перевернуться, но не могла.

― Это что еще за...Бриона, Цори, помогите, разожми руку, девочка...вот так...

Голоса загомонили.

― Ты помнишь, что с тобой произошло?

― Нет, ― ответила Мейри, поняв, что обращаются к ней. ― Больно.

― Сейчас, радость моя. Будет полегче.

Ей влили в рот какое-то питье, приподняв ее голову, и она смогла увидеть обращенные к ней тревожные лица трех женщин. Двух, бабушку и внучку, Мейри, вроде как, помнила. Женщина, красивая, светловолосая, с родным голосом, но совершенно незнакомая, поднесла к глазам Мей что-то блестящее, мельтешащее в свете очага, спросила:

― Это твое? Ты держала его, когда Цори нашла тебя возле шатра.

Мейри разглядела предмет в руках женщины - серебристый блестящий кулон на длинной цепочке. Ужас плетью хлестнул в груди, кажется, она закричала во сне...и проснулась.

Мейри раскрыла глаза, вслушалась в дыхание спящих, но страх висел над ней, как паутина, и только всхлип кого-то из младших в темноте чуть развеял марево ужаса. Девушке было холодно, после обильных праздничных напитков хотелось по малой нужде, но страшно было даже подумать о том, чтобы выйти на двор в ночь. Одеяло комком лежало на полу у лавки и, потянув его Мейри увидела свернувшуюся на нем петелькой старую Сушу. Вот и славно. Как в детстве, девушка подхватила недовольную кошку на руки, и, растолкав всхлипывающих малышей, которые больше всех тянули накануне ягодный морс, под надежной мурчащей защитой повела всю компанию на двор.

****

Утром Мейри никто не разбудил. Она лениво открыла глаза, поерзала, вспомнила, почему спит в узкой детской постельке, а на ее кровати разметались, ноги к головам, две младшие девочки. Оценив через полуоткрытую дверь высоту солнца, Мейри решила, что саг накануне только грозился взять ее с собой, а уехал один, хмыкнула, вспомнив ночные кошмары, казавшиеся теперь глупым бредом перегруженного пуза. В дверь, не спеша, вошел Маврун. Зорким глазом изучив обстановку в человеческом курятнике, он расправил куцые крылья, встряхнулся и принялся выискивать что-то на разукрашенном весенними лучами дощатом полу. Никто, конечно, и не подумал переименовывать петуха, как был демоненком, так и остался, Лелея согласилась-таки, что для исчадия Маврун - самое имя. Однако после взбучки и темницы негодник поутих, занялся своими прямыми обязанностями - водил по двору курочек, встречал солнце, кукарекал тревогу, меры только не знал и наглости не потерял. Вот и сейчас, беспутный, завел глупых бисероглазых подружек прямо в дом. Куры доверчиво шли за мужем, переступая чешуйчатыми лапами. Суша смотрела на них, прищуря желтые опасные глазищи, мол, дали б мне волю, показала бы, кто в доме хищник.

Кара вошла в спальню на цыпочках, кивнула Мейри, принялась растерянно оглядываться, вспоминая, видно, куда что во вчерашнее суете уложила.

― Что ищешь?

― Гребешок.

― Младшие кукол чесали вчера не твоим ли, костяным?

Кара оглянулась на сопящих девочек, махнула рукой, распустила косу, принялась переплетать, водя по прядям растопыренными пальцами.

― Гости разъехались?

― Давно уже. Саг Флов к озерам подался на рассвете. Учитель сказал, чтоб в третью четверть ты ждала его с лошадьми за околицей.

― Четыре храма, чего ж не разбудили? ― подскочила Мейри. ― А где сам?

― Ночью ората с дальнего села мужа, окаянниками убитого, привезла отмолить, так они с Брием на рассвете на погребальный его повезли, на поляну.

Мейри завертелась юлой: переоделась в дорожное, заплела косу, подхватила мешок с собранными с вечера вещами и выскочила на двор. Кто-то уже позаботился о Скачке и Крупинке, оседлал их, вывел попастись за околицу. Лелея отдала девушке седельные сумки с вещами сага и снедью в дорогу. Из сумок вкусно пахло, Мейри пожалела, что не прихватила на кухне сырную булку, но возвращаться ленилась. Погребальная процессия уже вернулась, у калитки на подворье пожилая вдова-ората в ритуальной белой накидке поверх платья вяло раздавала пироги из корзины. Мейри, проходя мимо, мотнула на пироги головой Брию, мол, как тебе? Тот, уже отведав поминальное, многозначительно скривился за спиной у сага и сплюнул в траву. Нет, значит, нет. Мейри обошла процессию по большой дуге, вышла за калитку, прилегла в тенечке под деревом ждать учителя.

Она уже и стащила из сумки пирожок, и солнце поднялось выше, а сага все не было. Разошлись поминальщики. Ората-вдова, сняв накидку, отстала на дороге от односельчан, увидела лежащую на траве девушку и, оглянувшись на храм, двинулась к ней по траве. Мейри поглядывала из-под полуопущенных век, ожидая балагана. Женщина встала над ней, горько кривя узкие губы:

― Никчемыши ваши боги!

Мейри молчала, жуя травинку. Ората суровому сагу в глаза не решилась высказать, пришла у безобидной с виду девки испугу напиться.

― О чем вы, нахлебники, со своими стихиями толкуете? К чему кормить нам вас, балаганщиков? Почему не защитили ваши боги кормильца моего от окаянников? Смотрели, значит, как кровушка из него в землю утекает, покормилась земля кровушкой супруга моего? Что стоило богам убийцев остановить, на месте испепелить? Чего молчишь? Сказать нечего? А у самой-то глаза бесовские, бесстыжие!

― А когда ты невестке своей, ушлой да дерзкой, в еду травки посыпала, чтобы скинула она, а твой сын ее, пустоцвет, за ворота выгнал, хотела бы, чтоб боги тебя на месте испепелили? ― негромко спросила Мейри. ― Или тебе заветы божьи не указ?

Тетка, задохнувшись праведным гневом, вздрогнула, оглянулась по сторонам.

― Хочешь, спрошу у стихий, где сейчас твоя невестушка, может, сумеешь еще перед ней покаяться, зло исправить, ради суда Небесного, глядишь и сын твой перестанет горькую пить? И мужа душа простит за все обиды, за то, что...

― Бесовка! ― прошептала ората, пятясь. ― Лживая!

У дороги она приосанилась, ткнула напоследок в девушку пальцем и, дабы последнее слово осталось за ней, крикнула:

― Лживая! Бесовский твой род!

Мейри сделала вид, что встает, и ората бодро, но с достоинством, припустила по дороге. Через пару минут, выглядывая что-то на дороге, подошел Брий.

― А где вдова-то?

― Ушла.

― Вот сорок тхутов! За погребальные дрова, за масло...и обрядовое не заплатила! ― возмутился парень.

― Что, 'храм не обеднеет'?

― Угу.

'Храм не обеднеет' была любимая присказка прижимистых селян, помимо той, где 'за скорбной слезой как уж думать о презренной меди'.

― Так, беги, догони, недалеко ушла. Только не надейся, что много с нее наколупаешь - баба-пиявка, присосется к Дому, сам виноватым выйдешь.

― Да ладно, что не видели таких? ― Брий побежал за вдовой.

С его широченным шагом у злобной тетки не было шансов далеко уйти. Мейри довольно хмыкнула и встала. Саг, переодетый в дорожное, шел от калитки.

Глава 9. Для счастья ближнего своего

431 года от подписания Хартии ( сезон осени).

Тормант

На вторую ночь в поместье заявилась юная госпожа Логрета, дочь судейского чиновника из долины, того самого, к которому Птиш отвозил заказы из Ко-Днеба. Корчмарь, не зная того, немало досадил жрецу, раструбив о его миссии; сейчас Торманту вовсе не жаждалось пополнять армию поклонников и раздавать дары: ората Лофа объявила, наконец, о своем согласии отдать ему на службу Борая, и жрец с удовольствием скоротал бы вечер в 'компании' никчемыша.

Пастырь Мефей, поминутно кланяясь, провел юную госпожу в покои жреца. Тормант увидел, что девица полна мрачной зрелой власти, что привыкла ловить на себе восхищенные взгляды и очень полагается на свои чары. В комнате девушка сбросила с плеч расшитый колофрадской вышивкой плащ, оставшись в кружевном, воздушном черном платье, выгодно подчеркивающем ее тонкий стан и прочие достоинства. У госпожи Логреты были крепкие маленькие груди, приподнятые корсажем, яркие зеленые глаза, обрамленные пушистыми угольными ресницами, и иссиня-черные роскошные волосы. Немного портили ее излишне густые брови, но Тормант признал, что девица удивительно хороша. Под заинтересованным взглядом жреца госпожа Логрета прошла к камину, позволяя отблескам огня заиграть на гладкой коже, и встала, повернувшись так, что волочившийся по полу шлейф оттянул шелк юбки, и та эффектно обтянула ей ноги и бедра. Барышня умела соблазнять. Торманту, однако, ее трюки были сейчас некстати. Он еле сдержался, чтоб не поморщиться: в девушке билось темное желание такой силы, что, казалось, все мертвые тени, висящие в междумирье вокруг жреца, жившие похотью и сладострастием, потянулись к ней, ища трещины в ауре, чтобы напитаться так легко раздаваемой пищей.

Госпожа Логрета отказалась присесть и, с трудом сдерживая волнение, принялась за свой рассказ. Тормант немало позабавился, узнав, что предметом воздыханий юной госпожи оказался адман Лард. Мужественная красота управителя била в женские сердца без промаха. Девушка говорила о своей любви с таким чувством, что, казалось, сполохи огня пробегают по ее полуобнаженным рукам и плечам.

Госпожа Логрета поведала о первой встрече, о равнодушии и жесткости холодного адмана. Тормант слушал ее, внимательно, но внешне бесстрастно.

― Чего же вы хотите от вашего покорного слуги? ― спросил он девушку, закончившую свой рассказ и застывшую у камина надменным изваянием.

― Его, ― кратко ответила юная госпожа.

― Мой Храм, ― устало заметил Тормант, ― не приветствует привороты и прочие любовные изыскания. Зельями не торгую, это пожалуйте к чародейкам в балаган.

― Я знаю условия сделки, вы не первый бесовик, которого я встречаю.

Судя по всему, девушка привыкла получать желаемое и, потерпев неудачу в покупке любви, была уверена, что в покупке греха не облажается.

― Тогда должны знать, что моему господину нужна от вас услуга на Той Стороне, не более, взамен на счастье обладать Даром на земле, ― заученно произнес Тормант.

Госпожа Логрета махнула рукой в кружевной перчатке:

― Пусть ваш господин прекратит мои страдания на Этой Стороне, а уж на Той мы с ним как-нибудь разберемся.

― Мне нужно в точности знать, на что вы готовы ради полного счастья с вашим избранником? ― откинувшись в кресле, спросил жрец.

― На все, ― последовал ответ.

Жрец кивнул. Он и так знал, что Логрета пойдет до конца, ощущая, как напряглись в предвкушении мертвые тени, как заломило у него виски, скулы и запястья, в которых билась сила Домина.

― Мой дар будет вашим. Прежде чем выполнить все обещанное, я хотел бы, чтобы вы рассказали, как мне действовать в дальнейшем и оправдать ваши ожидания.

― Извольте. Мне нужен Роф. Целиком и полностью. Ваш господин может требовать любую цену. Если бы я сама...справилась, я бы здесь сейчас не стояла...Чего я только не делала, какие только усилия не прилагала. Уж и подумала, что он...Но нет, у него, оказывается, есть невеста в Коксеафе, простолюдинка какая-то, ― девушка презрительно сжала губы. ― Я ведь могу купить ему имя, уехать подальше, никто никогда и не дознался бы, что он не именитый, отец ради меня все бы устроил...Я ведь уже и у чародеек была, пробовала сначала себя отворотить...Но ведь вы видели его! ― Логрета нервно сдернула с руки перчатки, сжала их в комок, побледнела, чуть не потеряв самообладание. ― Только голову в мою сторону повернет, я за ним готова в село бежать, в корыте умываться, из глиняных плошек есть, позор какой, небось, все уже знают, что дочь господина Толомея по простому адману сохнет, ― у девушки сбилось дыхание и она отцепила от пояса небольшой перламутровый веер. ― Я ездила в Коксеаф, смотрела на...ту...девушку, она работает в лавке. Я...все поняла. Я не смогу...никогда не смогу быть такой...чистой.

― Для таких помех есть простые решения, ― пожал плечами жрец.

― Да знаю я, знаю! ― вскрикнула девушка, роняя веер, хрупкая вещь хрустнула под каблучком. ― Я видела привороженных! Мертвые лица, пустые глаза! Не хочу! Мне нужна любовь! Настоящая! Пусть он полюбит меня так, как я его! Пусть он будет только мой! Не хочу ни с кем делиться! И клянусь, я никогда не посмотрю ни на кого другого!

― Я хочу предупредить вас о том, что никто не знает, о какой службе попросит вас Повелитель на Той Стороне. Уверены ли вы? Назад дороги не будет.

― Уверена, ― хрипло, с волнением, выдохнула Логрета. ― Любая служба...Я сгожусь...

― Есть еще один способ. Я могу заставить вас забыть...

― Нет! ― лицо девушки страшно исказилось, возбужденные тени слились над ее головой в один закрученный, словно смерч, поток, вращающийся против хода солнца. ― Это все, что держит меня в этой жизни. Не будет Рофа, не будет смысла! Я знаю! Хоть с памятью, хоть без! Может быть, вам нужна его вещь? У меня есть...

Жрец покачал головой, встал:

― Принимаете ли Дар Той Стороны?

― Да.

― Готовы ли отдать долг, когда придет время?

― Да.

― Да будет так.

Тормант с облегчением высвободил бьющуюся в нем жаркую силу. Тени залились красным маревом. Несколько теней легко пробили доверчиво обнажившуюся перед ними ауру, всосались в открытые лакуны. Девушка пошатнулась, удивленно распахнула глаза. Она почти ничего не должна была почувствовать, быть может, только легкое головокружение. Пройдут недели, пока жадные паразиты закрепятся в Доме, лишенном защиты по собственной воле хозяйки; кто-то из них будет, все же, выкинут вон (если внутреннее 'я' Логреты воспротивится вмешательству), но это уже не важно, лишь бы боги отвернулись от согрешившей. Когда пройдет время, в дело вступит Тормант, ему предстоит подобрать из междумирья мертвую сущность, разумную, сохранившую память и человеческое мышление, способную ответить на желание девицы и наделить ее непреодолимой властью над возлюбленным. Пастырь трех строк чуть не потер руки от предвкушения. Все складывается к лучшему - на влюбленной девице он впервые проверит способности никчемыша Борая.

Если все будет хорошо, жрецу не придется проводить никаких обрядов над адманом Лардом: силы пленса хватит на двоих. А что до девушки, невесты управителя, нет такой любви, которая победила бы власть смерти. Домин будет доволен. Когда Логрета умрет, от старости ли, от разрушительной болезни, вызванной паразитированием пленса, или, все же, от разбитого сердца, он получит отличного работника, духа, зависшего в междумирье и вынужденного подчиняться приказам хозяина.

****

Борай шел себе вперед и шел, только домотканые штаны подергивались складками на бесформенном заду, а Тормант уже упарился - день выдался совсем не осенний, скорее летний. Каждое дерево и ручеек были в лесу никчемышу знакомы, вот он и на скалу влез - показать новому другу, откуда видел его в день приезда, и сыроежек в мешочек нарезал, и отвел к протоке, где год назад охотник забил тварь. Рубаха у никчемыша взмокла, он сунул голову в речную воду, удовлетворенно пофыркал и пошел себе дальше. Тормант, как Борай оглядывался, проникновенно улыбался мальчонке, а сам все время искал место, где остановиться. Шейный платок у него промок насквозь, сапог натер, жрец крикнул Бораю, чтоб тот остановился и присел на поваленное дерево. Лучше места было и не сыскать: маленькая полянка, скрытая от солнца кронами деревьев, еще не убитая осенью трава и ручей, чтобы напиться. Жрец с облегчением скинул гоун, окунул в прохладную воду платок и обтер лицо. Никчемыш примостился прямо на землю, даже прилег на живот, разглядывая что-то в траве и бормоча, по обыкновению.

― Борай, ― позвал его Тормант. ― поедешь со мной в большой город?

― Поедешь, ― откликнулся никчемыш. ― Борай поедет.

― Там много людей, много будет друзей, вкусной еды...

― А мама?

― Мама будет ждать Борая, шить ему теплую рубашку.

― А Мефей? Поедет с Бораем?

― Нет, дружок, ― Тормант склонил набок голову. ― Мефей тут нужен. Он хорошо работает.

― Работает, ― эхом отозвался мальчик, ― дары раздает.

― Вот именно. Умный мальчик. Какие дары?

― Пятнышки. Вокруг.

― Пятнышки? Верно. Вот давай с тобой поиграем в пятнышки. А сейчас вокруг нас они есть?

Никчемыш, казалось, заинтересовался, посмотрел по сторонам и словно сквозь жреца:

― Есть. Много. Над тобой много.

― Ты можешь с ними поговорить? Видишь ли, мне нужно найти...особое пятнышко, ― жрец с трудом подбирал слова. ― Очень нужное. Эта такая...игра. Просто посмотри мне в глаза.

Тормант, не жалея дорогие бархатные штаны, опустился на колени перед мальчиком.

Борай посмотрел.

****

Тормант тяжело дышал. Каким бы хорошим проводником ни был никчемыш, но темная мощь междумирья прошлась по жрецу, как плуг по полю. Несмотря на усталость, жрец не верил своему счастью: он добился того, что до сих пор было доступно лишь пастырям семи строк, он говорил с пленсом, тот отвечал ему устами медиума. Тормант не назвал бы поведение пленса подчинением, но то, что предложил пастырь, было выгодно им обоим. Госпожа Логрета могла радоваться, желание ее сбудется даже раньше, нежели обещал ей жрец. Вот только чем будет она расплачиваться за такую услугу?

Сила пленса, его яростная готовность, тоска по живому телу, удовольствиям живого мира - еде, питью, любовному экстазу - поразили Торманта. Он всегда чувствовал эти неупокоенные души междумирья, еще даже до того, как однажды одна из них заговорила с ним устами убогой девочки-шлюшки на постоялом дворе. Ему было пятнадцать лет, и всех его денег хватило только на придурковатую девчонку. Он до смерти перепугался, когда, натягивая на потное тело рубашку, услышал за спиной хриплый потусторонний голос. Все городские байке о мертвых тварях в телах живых и суккубах промелькнули у него в голове. Девка сидела на кровати полуголая, с задранной юбкой, и с усилием вещала. Голос ее, более напоминающий мужской, поведал перепуганному подростку о его незаурядной силе, способности к магии и будущем величии. Тормант, который в то время носил еще другое имя, выскочил из грязной комнаты, сунул деньги хозяину девчонки, и удрал, слыша вдогонку скабрезные шуточки. Он не забыл, и в сумерках, сгущающихся над живыми богами, получил, наконец, подтверждение своей исключительности.

Мальчик лежал на траве, поджав ноги, дыхание его было громким, неровным. Жрец склонился, повернул голову никчемыша к себе. Кровь из носа мальчика пролилась в траву, Тормант вытер ее с лица никчемыша, затер землю носком ботинка, потом тряс Борая, пока тот не открыл глаза и настойчиво несколько раз произнес, ловя мутный взгляд никчемыша:

― Это была игра. Тебе было хорошо и весело. Забудь все остальное, забудь, спи.

Мальчик вновь послушно повалился на землю. Тормант понял, как несказанно ему повезло с никчемышем: тот был как дудка у его губ - пел, когда надо, молчал, когда угодно. Жрец привалился к поваленному стволу, блаженно смежил веки. В памяти всплыло одутловатое лицо госпожи Мартины.

― После, после, ― пробормотал пастырь. ― Подождет. Теперь я могу все.

****

Поутру выяснилось, что с госпожой Мартиной праздновать победу он поторопился. Та слушала жреца за завтраком, сидя в беседке под айвовыми деревьями, а глаза ее выпучивались из орбит.

― Кем? Кем я стану?! Я стану пленсом, я умру!

― Только ваше тело...старое...

― Я старая? ― взвизгнула госпожа Мартина.

Немолодой слуга, подошедший к столу с подносом булок, покосился на гостя.

― Что вы, что вы, ― успокаивающе забормотал жрец, ― я вовсе не это имел в виду. Вы прекрасны, но, вы же понимает, все мы смертны...

― И что? Помирать такой молодой?!

― Почему помирать? Вы же будете живы, будете себя осознавать в новом теле, как сейчас. Конечно, нужно какое-то время на привыкание, но...

― Мне чудесно живется и сейчас! ― госпожа Мартина схватила нож и принялась мазать маслом творожную булку.

― Да, но лучшие годы ваши на исходе, ― вкрадчиво произнес Тормант, опасаясь нового взрыва негодования.

Навязчивый слуга отошел в сторонку, но, видно было, прислушивался к эмоциональной беседе.

― Уже одолевают некоторые хвори, и экстазы не такие продолжительные...

Госпожа Мартина угрюмо куснула мягкое тесто.

― Представьте молодое, прекрасное тело юной девушки, которую вы можете выдать, скажем, за свою родовитую племянницу, дочь покойной сестры, поселить в этом самом доме на законных основаниях.

― А куда денусь я?

― Это и будете вы, ― Тормант мысленно досчитал до четырех. ― В теле молодой, прекрасной девушки.

Госпожа Мартина призадумалась, но, к раздражению жреца, покачала головой:

― А если я потеряюсь? Я умру! А если придут саги и выгонят меня? Как я стану жить без тела?

Тормант всплеснул руками:

― Саги? Кто нынче боится сагов? Наш король - почти жрец Храма Смерть Победивших! И что же думаете, вы первая, кто меняет тело? Уж поверьте, скоро очереди поклонников будут выстраиваться перед Храмом, чтобы отдать за это огромные деньги! Вы знаете, сколько заплатила одна дама за прекрасное, юное тело невинной девушки?

Тормант негромко назвал сумму. Госпожа Мартина изменилась в лице.

― Она ныне жива и здравствует. А вам я предлагаю эту...почти безболезненную операцию бесплатно, в знак моего расположения. Мне больно видеть, как ослепительная поклонница упускает подобную возможность, поскольку я один из немногих жрецов, способных пересадить вашу суть в другое тело.

Госпожа Мартина задумалась, ее губы и подбородок блестели от масла.

― Где же мы найдем такое тело? ― спросила, наконец, поклонница.

Тормант с облегчением принялся за фаршированные фазаньи яйца.

― О, не волнуйтесь. Я обо всем позабочусь сам. Вам только нужно поехать со мной в Патчал и пожить немного в специально нанятом для вашего удобства доме.

― В столице?

― Разумеется.

― Она точно будет молодой?

― Ну разумеется!

― И красивой?

― Выберем самую красивую!

― А если ее кто-то узнает? А то буду уже я?

― А мы найдем сироту.

****

― Госпожа Мартина уезжает в паломничество, ― обратился Тормант к лавочнику.

Хитрая физиономия лавочника отобразила все его предположения по поводу того, в какое именно паломничество отправляется госпожа. Но вид дамы, с покрасневшими глазами восседающей на крепкой гнедой кобыле, одетой по-дорожному и не взявшей с собой никого из прислуги, заставил его усомниться в собственных выводах.

В седельных сумах у поклонницы было несколько предметов первой необходимости и одежда в дорогу. Жрец накануне с трудом убедил ее не брать ничего лишнего в 'новую жизнь'. Вдова до последнего пребывала в сомнениях. Служанка всю ночь бегала на кухню и заваривала успокаивающие травы. Утром госпожа Мартина собрала слуг и прерывающимся голосом сообщила о своем отъезде. Шокированная челядь обещала дождаться 'новую хозяйку' и служить ей верой и правдой. Несколько недовольных попросили было расчет, но обещали подумать в ответ на заверения, что уклад их жизни не измениться, а жалованье, напротив, будет увеличено.

Тормант и госпожа Мартина выехали верхом из поместья лишь в третью четверть после рассвета, жрец злился, что сам, по дури, запамятовал, как волокитно делаются дела на селе.

- И скоро ли ждать назад нашу прелестную госпожу? - бросив на Мартину масляный взгляд, поинтересовался лавочник.

- Увы, - со вздохом ответил Тормант. (Дама отвернулась, кусая губы). - Госпожа покидает вас навеки.

- Как же, - забеспокоился лавочник, - это что, назад, что ли, не вертаетесь? А поместье, а земли, неужто продадите, госпожа? Или храму этому вашему? Неужто храму отдадите? И что за паломничество такое, что родное село навсегда покидать надобно?

― Госпожа станет жрицей нашего храма и будет служить в нем до конца дней своих. Все свое состояние и имущество она оставляет своей племяннице, госпоже...запамятовал...

― Госпоже Маре, ― прошептала поклонница.

― Госпоже Маре из рода Балез, ― лучезарно улыбнулся жрец.

― Что еще за племянница такая? ― не отставал Птиш.

― Я...я не...

― Дело в том, ― учтиво объяснил Тормант, ― что госпожа Мартина давно не видела свою племянницу Мару в силу...нескольких разногласий между нею и семьей сестры. Теперь все позади, семейные связи восстановлены. Госпожа Мартина может со спокойным сердцем оставить свое имущество чудесной девушке, кстати, поклоннице нашего Храма, и отплыть в западные колонии, верно госпожа? О чем она давно мечтала.

― Ох, четыре храма, далековато собрались, ― покачал головой Птиш, ― но коли охота...

― Охота, ― сквозь зубы пробормотала госпожа Мартина и отъехала в сторону.

― Слышьте, господин пастырь, ― Птиш заговорчески поманил жреца заскорузлым пальцем.

Тормант наклонился к лавочнику.

― Не знаю, как там это у вас делается, магия ваша, но сын третьего дня ногу в коленке согнул, может чудится, но и говорит внятней.

― Рад за вас, ― сказал жрец.

― Я жене сказал, что у охотника мазь купил и капли, а все сам сделал, не думал - не гадал, что такое знать могу...какую травку когда рвать надо...какой корешок какую силу несет. А руки-то мои все видят, чувствуют...Такого я ни от одного лекаря заезжего, да и от столичных не видал, а уж от себя и подавно...Слышьте, господин пастырь, а точно вы говорите, что я повинность на Той Стороне исполнять буду, а не сынок? ― Птиш схватил Люфия за повод, смотрел на жреца не то умоляюще, не то с угрозой.

― Вы, любезнейший, вы, ― повторил Тормант. ― Вы Дар попросили, вам и повинность нести.

Птиш в поместье госпожи Магреты пришел на третий день. Тормант даровал лавочнику способность лечить, 'забыв' упомянуть о том, что пленс (мертвый дух жадного до ремесла лекаря, не сподобившийся уйти на другой цикл), вживленный в ауру, сам потребует от носителя откупа здоровьем и ясностью ума, не дожидаясь, когда этим на Той Стороне займется Домин. Никчемыш и здесь в грязь лицом не ударил, даже не кровил носом: голос из-за пленса у него поднялся до визга - лекарь очень хотел получить тело, чтобы продолжать практику и далее подтверждать величие своего таланта. Торманту ясно было, что простой лавочник ожиданий мертвого врачевателя не оправдает, тот или убьет Птиша болезнью, или подставит под случайную смерть, чтоб опять вырваться в междумирье и искать новое тело.

На четвертую ночь в поместье заявился молодой парень, не любимый девушками. На пятую - служанка самой госпожи Мартины, впечатленная популярностью хозяйки у мужчин, жутко робея, заказала себе 'красу немыслимую'. Тормант 'всякую мелочь' отправлял к Мефею, младший пастырь в таких простых делах вполне себе справлялся. Борая жрец берег: не вводил пока в транс, кормил мясом, потчевал сладким. Ората Лофа, вроде, была довольна, ей жрец то и дело подкидывал по паре серебрушек, чтоб сама не отказывала себе в еде и прочих нуждах, да чтоб вдруг не потребовала вернуть ей сына - случись такое, управитель исполнил бы закон и отнял бы парня у жреца. Деньги у Торманта были на исходе, но он надеялся наполнить кошель в банке Храма в Ко-Днебе.

В день отъезда Тормант был сильно раздражен. Управитель уехал осматривать сгоревшую накануне мельницу, без его свидетельства Тормант не мог выехать, и запланированный накануне тихий отъезд вышел каким-то балаганом. Для мальчика пришлось купить телегу и старенького мула у пасечника, тот продал требуемое не без уговоров и торга. Слава Домину, мальчишка умел править и не пришлось нанимать еще и возчика. Увидев телегу, госпожа Мартина встрепенулась и стала настаивать на том, чтобы взять с собой служанку. Торманту потребовалось немало усилий, чтобы ее успокоить, пришлось еще раз повторить все доводы, но вместо того, чтобы утихомириться, поклонница принялась в буквальном смысле биться головой о стены в ужасе от предстоящего. Жрецу хотелось придушить вопящую женщину.

Теперь у телеги толпились местные жители, мать Борая держала мальчишку за руку, проливая слезы, а тот вертел круглой головой и что-то лепетал, в полном восторге. Сердобольные селянки поливали женщину упреками, взывая к ее материнским чувствам и чистоте веры, мужское население, привлеченное шумом, медленно собиралось вокруг телеги, напряжение нарастало, многие уже бросали на Торманта косые взгляды.

Наконец-то появился хмурый, невыспавшийся управитель. Тормант еще раз повторил ему подробности 'паломничества' госпожи Мартины, тот скривился, скрепил воском доверенность, по которой земли вдовы до приезда наследницы передавались под управление старшего слуги поместья, выслушал сбивчивые объяснения Лофы и выписал Бораю бумагу, подтверждающую, что Борай, сын адманы Лофы, отец неизвестен, не имеет долгов перед королем и путешествует вольно в качестве слуги господина Торманта Эшира. Адман Лард был бледен и посматривал в окно. Там у лавки Птиша стояла элегантная двуколка, дама, сидящая в ней, скрытая вуалью, с нетерпением поигрывала кнутом.

Несколько возмущенных женщин сунулись было в документарий вслед за Лофой и ее мальчиком, громко жалуясь на бесчинства бесовиков, отбирающих детей у матерей, но управитель сверкнул синими глазами и рыкнул, чтобы недовольные шли жаловаться королю, поскольку сам он получил приказ всячески помогать представителям Храма Смерть Победивших, а также имеет нежную привязанность как к своему месту, так и к своей голове. Местные жители, поворчав, стали расходится по домам; несколько мрачных типов в сопровождении старика единобожца шли за телегой до ворот, священник проводил 'бесовское полчище' пристальным холодным взглядом, потом махнул рукой, и мужичье, волоча выдернутые из изгороди жерди, потянулось обратно в деревню.

Тормант чуть расслабился, лишь когда их компания выехала на королевские земли. Мальчишка шустро дергал вожжами и бормотал что-то под нос: то ли пел, то ли разговаривал сам с собой. Тормант прислушался: Борай вел неторопливый, по-детски забавный рассказ о том, как помогал своему другу ловить темные пятнышки, которые прыгали по людям и смешно корчились (кое-что из транса малец все-таки помнил). Жрец усмехался: теперь пусть никчемыш говорит и поет, что хочет, трепетная мамаша осталось далеко позади, и доброму пастырю будет мальчик служить верно и, по незнанию, безмятежно, хотя, может, и недолго.

Госпожа Мартина косилась на никчемыша с брезгливостью и негодованием. Всю дорогу до Ко-Днеба она жаловалась и глядела в небо, не пойдет ли дождь. Жрец тоже беспокоился: он рассчитал по четвертям весь маршрут, но потерянное утром время нагнать не удалось - поклонница давно не ездила верхом и сбивала седалище, пришлось пересадить ее в телегу, и теперь она со злым видом тряслась по ухабинам. Уже затемно добрались они до постоялого двора. Никчемыш к утру обмочил одеяло, благо, что спал на полу, и жрец, бранясь, наковырял меди из кошеля прачкам на стирку. Госпожа Мартина проснулась желтая и с отекшими ногами, хныкая так, что Тормант засомневался, стоят ли его планы таких терзаний.

К третьей четверти дня они достигли Ко-Днеба. Храм Смерть Победивших был здесь, в бухте Галиэн, близко к бестревожному югу, большим и доходным. Пастырь четырех строк Ювана сам вызвался здесь служить, несмотря на высокий ранг; ходили слухи, что кто-то из местных поклонников, проникнувшись учением, после смерти завещал ему земли и деньги, и пастырь жил ближе к завещателю в ожидании его кончины. Ювана на дух не переносил Торманта, и тот спрятал от его глаз никчемыша и поклонницу в корчме. Неприязнь пастыря четырех строк не помешала Торманту получить деньги и нанять прямо при храме хорошую карету с четверкой лошадей, кучером и форейтором. Добираясь на юг больше четверти сезона назад, жрец совершил вполне комфортное путешествие по морю в Залив через Ко-Нед, Коксеаф, Медебр и Митрицу, но в это время года он никогда бы не решился на обратный путь по воде, да еще и со спутниками. Кобылу госпожи Мартины Тормант пристроил в храмовые конюшни до 'возвращения' хозяйки.

Кучер рекомендовал путникам сделать крюк через Буэздан, чтобы миновать 'лихой середины' - земель, поросших лесами и таящих в себе всяческие угрозы. Тормант согласился. Поначалу путешествие было весьма комфортным. Погода, однако, с каждым столбом пути менялась к худшему. Дорога, которую при новом короле еще ни разу не чинили, выложенная щебнем, морским голышом и булыжником, расползалась под струями проливного дождя по камушку. Карету изрядно потряхивало, Тормант то ехал верхом, то сажал на Люфия мальчишку - сына кучера. Тот, съежившись под кожаным плащом, отрабатывал свои медяшки. Госпожа Мартина смирилась с путешествием в компании никчемыша, тем более, что жрец все чаще заставлял его выполнять мелкую работу, положенную слуге именитого господина, заодно угождая даме.

В Патчале было сыро и ветрено. На въезде у всех троих проверили бумаги, Тормант порадовался, что оформил приезд Борая как полагается. Для госпожи Мартины жрец снял небольшой дом на левом берегу Неды с красивым видом на набережную. Довольная поклонница слегка оттаяла, милостиво приняла новую служанку, и теперь развлекалась тем, что строила глазки проходящим мимо ее окон мужчинам. Тормант понимал, что ему необходимо разнообразить досуг поклонницы и аккуратно подобрать для нее нескольких регулярных любовников так, чтобы поведение южанки не вышло из-под контроля и не привлекло к ней излишнего внимания - все пороки, которым предавалась знать Патчала, было принято скрывать от посторонних глаз.

Тормант незамедлительно начал поиски девушки, годной для роли 'племянницы' госпожи Мартины. Он привлек все свои связи в городе: проституток, попрошаек, воров и сводниц, лишь в 'донном' обществе он мог не бояться, что его странной просьбой заинтересуются. Поиски могли затянуться надолго, поскольку весь 'товар', предлагаемый жрецу, был из того же отребья, что и ищущие его. Неделя проходила за неделей. Госпожа Мартина жила в дорогом доме, ела и пила за счет Торманта, развлекалась с несколькими нанятыми им молодыми разгильдяями из адманов. Она немерено раздражала жреца, заставляя его выслушивать бесконечные жалобы на скуку и слабосильность любовников. Тормант лишь однажды разрешил поклоннице выйти в город, но в тот же вечер вынужден был посылать на ее поиски Орешка. Слуга нашел вдрызг пьяную госпожу в компании школяров и матросов с речных барж, полураздетую, растрепанную, дурно пахнущую. Тормант боялся , что слухи могут дойти до Высшего Пастыря: Толий был не из тех, кто терпел конкурентов - перенос душ был главным, глубоко секретным источником его невероятных богатств и власти. Жрец уже готов был отказаться от затеи, тем более, что зима выдалась суровой, и Патчал каждую ночь заваливало снегом, что усложняло поиски.

Сюблим пропадал при дворе, и Тормант все откладывал демонстрацию невероятных способностей Борая. Жрец трех строк с содроганием и предвкушением готовился к моменту, когда он сможет, благодаря никчемышу, стоящему у самого края Этой Стороны, вырваться из суетного мельтешения междумирья и услышать голос Повелителя Той Стороны, Домина, воплощения всей темной силы смерти, чье имя жрец с благоговением шептал в подобие молитвы перед сном. Тормант не сомневался в силе Борая, позвавшей его за тысячи столбов на юг, в неприметное село. Души мертвых, слепо рыскающие в складках междумирья, вечно ищущие медиумов и носителей, надеясь на благосклонность жреца-проводника, указывали ему путь. Эти же души иногда ставили его в тупик, невнятно бормоча бессмысленные слова, предупреждая и запугивая странными предсказаниями.

****

431 год (сезон зимы).

Ему никак не удавалось разглядеть лицо девушки, да и фигуру тоже. Ораты ходили, с ног да головы перемотанные шалями и платками. Мороз не отпускал. Немыслимое дело: замерзла Неда, и детвора каталась на довольно прочном льду.

Тормант уже больше четверти тенью ходил за девушкой. Старый моряк, завозивший по реке в столицу товары с запада, продал жрецу сведения о девице (она путешествовала на его корабле почти два семиднева) за, страшно подумать, шесть четверок золотом, это при том, что кандидатура ее еще была под вопросом. Жрец узнал, что прибыла она в столицу на торговом судне из Ко-Неда, была откуда-то с севера (очень удобно, ибо вписывалось в историю о северном родстве госпожи Мартины), не имела никакой родни (спорно, конечно, если в беседе с моряком девушка утаила о себе часть сведений), была бедна (даже помогала на корабле с готовкой, чтобы оплатить проезд) и в столице ждала, когда освободится место в сукнодельческом цеху (это Тормант выяснил уже сам, подкупив хозяйку комнатушек в Озорном Патчале - восточной части столицы, где жил преимущественно цеховой люд). Именовалась девица оратой Дейни из рода Чала.

Если бы сейчас девица обернулась и блеснула кривыми зубами или выставила из-под платка костистый нос, Тормант повернул бы домой, отправил госпожу Мартину в ее Чистые Колодцы, смирился бы с тратами и думать бы забыл о неудавшейся авантюре. Но выглянуло солнце, засверкало на присыпанных снегом прилавках, и девушка, улыбаясь, откинула на плечи шерстяную косынку. 'Вот я и нашел тебя, будущая госпожа Мара Балез', ― подумал Тормант. Он отошел в сторонку под рыночный навес, по которому прыгали радующиеся солнечным лучам неугомонные воробьи, сделал вид, что раздумывает над какой-то покупкой, продолжая краем глаза следить за девушкой.

Потратив столько своего золота, жрец действовал четко и куражно, сомнения были откинуты, страхи забыты. Уже через пять дней в дверь ораты Дейни постучался пожилой табеллион из богатого нижнего района столицы. Хозяйка комнатушки натерла уши о щель в стене, пытаясь расслышать, о чем солидный господин говорил с ее постоялицей. Господин с получетверть терпеливо уговаривал юную орату, а девушка отвечала ему удивленным, но твердым тоном.

Табеллион вышел из комнаты Дейни, качая головой. Хозяйка подала ему его роскошную меховую накидку, острым взглядом приметив дорогой перстень и золотую цеховую цепь в палец шириной. Любопытство уже проело ей дырку в языке, но табеллион сам не прочь был поделиться одолевавшей его заботой: госпожа Мартина из рода Тулийа разыскивает свою племянницу госпожу Мару из рода Балез, а ората Дейни никак не может поверить, что это она и есть. Девочкой госпожа Мара была отдана на воспитание в простую семью из-за...не будем об этом, приемные родители скрыли это от юной госпожи, а теперь вот, когда они мертвы, а тетушка Мары хочет оставить ей все свое имущество, девица никак не может поверить в свое счастье. Хозяйка, позеленев от зависти, возмущенно поддакивала причитаниям господина. Табеллион, продолжая качать головой, достал из кармана золотой и отдал почтенной орате 'на непредвиденные нужды' постоялицы. Дейни просидела весь день в своей комнате, не отвечая на стук хозяйки и ее любезные увещевания под дверью.

В тот же вечер табеллион ужинал в изысканном, дорогом заведении госпожи Долиты, покровительницы искусств. Жеманная девица у сцены перебирала струны санторны. Другая, такая же манерная, с приклеенной улыбкой, подвела к столу правоведа высокого, смуглого, хорошо одетого господина. Тормант сел за столик, сделал заказ и положил перед табеллионом мешочек с золотом.

― Имейте в виду, только в силу переживаемых мною временных трудностей, ― жуя, пояснил правовед, незаметно убирая мешочек в карман. ― Случись что, буду все отрицать.

― О, конечно, ― учтиво отозвался Тормант. ― Не знаю, что без вас делал бы.

― Все складывается замечательно, ― отчитался табеллион. ― Я выяснил, что девушка - сирота, единственная из выживших во время эпидемии лихорадки детей. В столице связей у нее нет. Дружна с какой-то оратой, но дружба длится непродолжительное время. Все остальное здесь.

Табеллион протянул жрецу свернутые трубкой бумаги.

На следующий день хозяйка просунула под дверь девушки пакет из документария, присланный с кликуном. Табеллион просил девушку явиться к нему в контору. Ората оделась и, мучаясь чувством неловкости из-за, как она была уверена, недоразумения, отправилась в нижний город. В приемной документария ей, в связи с вынужденным ожиданием, подали чашку чая. Очнулась она вечером в той же конторе на небольшом диванчике в хозяйственной комнате, рядом, держа руку на ее пульсе, с озабоченным видом сидел средних лет господин с нашивкой лекарского цеха на груди.

― Вы нас перепугали, милое дитя! ― воскликнул лекарь, заметив, что девушка открыла глаза. ― Надо же, упасть в обморок прямо в приемной. Когда вы в последний раз полноценно обедали, сердце мое? В вашем возрасте опасно так мало есть и так переутомляться.

Дейни села на диванчике, пытаясь отогнать дурноту и боль в груди. Табеллион, зашедший, чтобы справиться о здоровье 'клиентки', посоветовал девушке немедленно отправиться домой, хорошо выспаться и прийти в другой раз; он даже нанял для нее извозчика. Дейни проспала весь следующий день. Хозяйка комнаты, обычно сердитая и ворчливая, к удивлению девушки, кормила ее горячей мясной пищей, поила чаем и успокоительными травами. Каждое утро приносило странные, невесть откуда всплывающие в голове образы, прошлое плыло и туманилось. Дейни боролась, пытаясь вновь обрести себя, но головокружение и боль в груди отвлекали ее; она хотела сходить к подруге, но отвар трав, поданный хозяйкой, уложил ее в кровать.

На шестой день после обморока Дейни встала, открыла шкафчик с немудреной одеждой и принялась жадно примерять скромные платья. Она вертелась перед тусклым зеркалом, дивясь своей тонкой талии, ощупывая крепкую юную грудь, вытягивая стройные ноги, красивые даже в шерстяных чулках. Она заснула, блаженно улыбаясь. На седьмой день девушка оделась и, не обращая внимания на протесты хозяйки, вышла на улицу. Она нашла в бархатном кошеле у кровати несколько золотых монет. В одежной лавке шустрая швея сняла с нее мерки, удивляясь слегка вульгарному, но с претензией на роскошь вкусу бедно одетой ораты. Дейни подошла к изящному особнячку на набережной. Молодой слуга открыл ей дверь, в прихожей ее с улыбкой приветствовал смуглый красавец, высокий, с пикантными татуировками на лице, холеными полосками усов и бородки.

― Рад видеть вас в прекрасном здравии, госпожа Мара. Вы чудесно выглядите. Я пошлю за вашими вещами на съемную квартиру, там вам больше нечего делать. Документы будут готовы примерно через семиднев, когда вы полностью освоитесь в новом теле, ― сказал красавчик, внимательно оглядывая гостью.

― Господин...Тормант, ― вспомнила новообращенная госпожа Мара, ― а как же я...в смысле...мое...прежнее тело?

― Не беспокойтесь, ― жрец взял девушку за руку и провел в изящно обставленную гостиную. ― Не стоит сожалеть о том, что больше не пригодится.

Глава 10. Боги, пленсы, блохи

431 год от Подписания Хартии (сезон ранней зимы).

Сегред.

Сегред учился метать нож так, чтобы тот летел прямо, без оборота, и чтобы работали не мышцы, а сухожилия. Не получалось, тело не слушалось, не давало нужную волну, и импульс силы не передавался ножу. Охотник нервничал, от того получалось еще хуже. Досадуя, он продолжал дырявить деревянную чурку, прибитую к столбу.

Он прождал сагиню почти всю первую четверть Тихоступа. Джерра уехала, как всегда, не предупредив никого в поселке. Обычно это охотника не тревожило, но теперь Сегред не понимал, почему без наставницы не может вернуть себе душевное равновесие. На тварей он охотился уже почти три года, да и за все семидневы, что миновали с момента странной встречи, черный пес с Коровьего Ряда так и не пришел по его душу. Значит, не выследил - может, потерял запах ближе к людскому жилью, а может, сказал правду и действительно ушел прочь. Сегред не знал, то ли гордиться тем, что не поддался на уговоры бестии, не испугался, раскусил хитрый замысел, то ли бежать назад в горы Коровьего ряда искать 'преображенного'. Ему казалось, что только сагиня сможет развеять его беспокойство, убедить, что сделал он все так, как надо.

И вот она вернулась, уставшая, задумчивая, мыслями витает так далеко, что охотника почти не слушает. Сегред ждал, пока Джерра придет в себя после путешествия, маялся душой, отвлекаясь лишь ежедневной работой и тренировками. Было тяжело облечь в слова рвущие душу переживания. Он начал было издалека разговор с сагиней, но Джерра, с трудом сосредотачиваясь на разговоре с охотником, рассеянно спросила за поздним ужином:

― Пленс? Говорил с тобой? Почему не убил его? Испугался?

Сегред вскинулся было отстаивать свою храбрость, но потом задумался, и впрямь, почему. Эх, нужно было поднапрячься и сразу убить бестию, не дать себя заболтать. Джерра, как и другие саги, у которых теперь учился охотник, никогда раньше не встречала говорящих тварей, некому было раньше рассказать истребителю, как страшно, потусторонне звучат в голове произнесенные разумом чудовища слова, как складно 'преображенный' говорил о том, чего знать ему, вроде как, не подобало.

― Большая собака? Просто пес? ― удивлялась Джерра, добавляя охотнику угрызений совести. ― Бесовики оставили 'преображенного' неизмененным?

'Чего же ты тогда испугался?' ― мысленно договаривал за наставницу Сегред. Объяснить сагине, почему оставил в живых ужасную, опасную для людей, которых он обязался защищать своим даром, тварь, охотник не мог. Но он напрасно винил Джерру в бесчувственности. На следующий день после возвращения, наставница в ночь ушла медитировать в Пятихрамье и вернулась с посветлевшим, осмысленным взглядом. Все утро она пела песни у очага в его доме. Сегред в ожидании трапезы ушел на двор - тренироваться в метании ножа.

Снег уже укрепился на земле, украсив, облагородив поселок, с его старыми домами и деревянной мостовой, с которой приходилось поутру сгребать сугробчики. Люди в Даринницах уже готовились к наступлению нового года - празднику разлома сезона между двумя четвертями Тихоступа. Детвора подыскивала в лесу пышные ели и сосны, с которых можно было, без ущерба для дерева, срезать вечнозеленые ветви, чтобы принести их домой и восхвалить бессмертный человеческий Дух. Хозяйки еловыми вениками и дымящимися пряными палочками изгоняли из застоявшихся углов жилых и хозяйственных построек ужившуюся там мелкую нечисть: тхуутов и пишей, а несколько переселившихся из поруганных бесовиками храмов сагов торопились перевезти до праздников свои семьи.

За нынешний осенний сезон поселок сильно разросся: здесь, в срединных землях, в чащах, окруженных болотами, люди, чтившие древнюю веру, не боялись пока ни короля, запретившего цех охотников-истребителей, ни его дознавателей, переезжавших по всей Метрополии отрядами. У всех местных свербело в душе беспокойство: рано или поздно новая власть доберется и сюда, снимет с крепких парней их гордость - ношеные-переношенные сапоги с ремешками и бусинами, обязует их жен срезать с платьев и юбок колокольцы и нашивки-четырехлистники, установит налог на охоту, запретит вольготно бродить 'отправителям подозрительного культа' по родным лесам и полям. А пока звенело между деревьев эхо детского смеха.

Сегред все еще хмурил брови, но потянулись из окошка запахи фруктовых пирогов, Джерра виновато наморщила нос, выглянув из-за ставень, и губы молодого охотника растянулись в невольной улыбке. Пока наставница, уже давно перебравшаяся в Даринницы и взявшая на себя ведение хозяйства в его доме, уезжала, охотник сам варил себе нехитрую похлебку, скучая по горячему хлебу. За чаем сагиня рассказала, что в Предгорье, где упокоилась Святая Магрета, бесовики залютовали больше всего: там, в замках-цитаделях гордые владетели, не привыкшие подчиняться даже королям, по мнению пастырей, готовили переворот, объединившись вокруг 'наследницы королевской крови'. Все это к тому шло, объяснила сагиня, что король-ставленник оперся всерьез на 'смерть приносящих' (как иногда называли бесовиков, коверкая название их храма). Бесовикам всюду теперь была открыта дорога, и они наотмашь били своей магической дланью туда, где только чудилась измена. Под удар попали ни в чем не повинные воспитанницы покойной королевы - их первых, со звонкого слуха, посчитали лже-наследницами. Джерру угораздило явиться в гости к старой наставнице-толковательнице в самый пик событий. Она не стала посвящать охотника в подробности, сказав только, что внесла маленькую лепту в войну со злом.

Сегред, кривясь, рассказал о встрече с говорящей бестией.

****

Охотник очень устал. Он целый семиднев бродил вокруг фермы бесовика-'создателя' по прозвищу Праща в Коровьем Ряду вблизи Неды. Тварей на ферме было немного, все больше глупое зверье с полубезумными пленсами, которое выращивалось для охраны домов и храмов 'смерть приносящих'. Сегред был разочарован. За три года он истребил таких пятнадцать штук, немало, учитывая 'особенности' добычи. Но твари, подобные той, что убила Гереда, попадались ему лишь дважды. На западе он выискал три фермы бестий, мелочевку. Но на одном постоялом дворе услышал кое-что от работника королевских земель, который занимался восстановлением порослевого леса вблизи Буэздана. Тот парень по долгу службы бродил по прилескам, близко к жилью, где селяне вырубали орешник и колючие кустарники на изгороди, и подсаживал вырубленное. Он несколько раз видел у кроличьей фермы волков, лис, рысей таких страхолюдных, что со временем стал обходить эти места стороной. Сегред подробно расспросил работника и отправился по указанному пути. Лишь раз свернул с дороги, чтобы восстановить силы в древнем полуразрушенном Пятихрамии.

Там он и встретил тварь. Она, вернее он, сам вышел из тьмы к костру и заговорил с охотником. Пес сам по себе был кошмарен, но Сегред не удивился, он и раньше слышал о подобных собаках-людоедах, прикормленных человеческим мясом, у них была пасть акул - бестий южных морей, изображение которых охотник видел в книгах у сагов. Он схватился за клевец, входя в 'боевое забвение', которое теперь давалось ему гораздо легче. Сегреду встречались всякие 'творения' бесовиков, преображенные самым жутким образом: зубастые и клыкастые, безумные, разумные, даже пугливые, но охотнику стало по-настоящему страшно, когда эта тварь 'заговорила' с ним. Голос в голове отвлекал, сбивал с толку. Когда Джерра и другие саги рассказывали о 'говорящих' бестиях, Сегреду представлялось, что твари должны были издавать какие-то звуки, похожие на человеческую речь, искромсанными 'создателями' пастями.

Пес 'сказал', что его зовут Бран, что он видел, как сила охотника сияет через тьму ночи и пришел, чтобы охотник помог ему. На вспучивание древней энергии в Доме Сегреда пес отреагировал странным образом: он пришел в восторг, сел, высунул язык и часто задышал, 'улыбаясь' кошмарной пастью и 'бормоча' что-то умиленное. Охотник вдруг осознал, что тварь видит его изнутри, следит за переливами силы 'боевого забвения'. Это озадачило, остановило его. Но он был готов атаковать в любую секунду, считая поведение бестии обманчивым маневром коварного чудовища, выращенного для уничтожения истребителей.

Пес, видя, что охотник замешкался, повозил по земле хвостом и попросил:

' Поговори со мной'.

― Да...чтоб тебя! Ты в моей голове, тварь?!

Сегред неожиданно представил, как смешно выглядит со стороны - охотник в боевой позе переминается и кусает губы, как нерешительная дева в сказке о зашедшем на огонек покойном женихе: ей бы позвать на помощь или убежать, а она млеет и тянется к мертвецу.

'Поговори'.

Неиспользованная сила Дома вдруг витками стала сворачиваться вдоль позвоночника. Стихии оставили охотника без поддержки. Сегред старался не думать о том, что пес это видит. Тот видел.

'Видишь, я не опасен для тебя'.

― С чего бы это? 'Тхуутова тварь, откуда только взялась на мою голову?'

'Прости, но, похоже, боги в этот раз на моей стороне. Признаюсь, это приятно'.

― Что ты такое? ' Четыре храма, говорит, как человек! Если я сейчас убью его, то буду мучиться вопросом, что он мне хотел сказать'.

'Если ты убьешь меня сейчас, то будешь мучиться этим вопросом', ― эхом повторил пес, скалясь.

'Как ты это делаешь?'

'Я ведь пленс, ― Сегред мог поклясться, что тварь усмехнулась. ― Мне многое доступно. Но я пришел попросить у тебя помощи'.

― Угу, и скольких ты убил по наущению своих проклятых хозяев, напев им подобную песню? ― охотнику было легче говорить вслух. Боги, но зачем он вообще говорил с бестией?

'Я никого не убивал, ― спокойно ответил пес, ― ну, по крайней мере, в этой своей жизни'.

― В жизни пленса, всаженного в звериное тело?

'Да', ― пес немного помедлил, прежде, чем ответить.

― Ты думаешь, я тебе поверю?

'Ты ничего обо мне не знаешь'.

'Я. О вас. Знаю. Достаточно'.

'Я не подчиняюсь никаким хозяевам'.

― Мне плевать. Иди в ад.

'Не хочу. Я не сделал ничего дурного'.

― Ты продался за дар.

' А если меня обманули, как многих других? Уж ты-то знаешь, как это происходит, ты общаешься с сагами. Если бы я хотел стать убийцей, то давно бы им стал. Как те, другие 'преображенные'...бестии...'

― Предположим, я тебе поверил. Чего ты хочешь от меня?

'Я встретил 'преображенную', бывшую в человеческой жизни женщиной-толковательницей, перед смертью она говорила о моем предназначении, о том, что став бестией, я не случайно сохранил разум человека, хоть и утратил некоторые воспоминания. Она умерла. Я не успел узнать всего. Мне нужна помощь толкователей и сагов. Ты можешь отвести меня к ним? Если я появлюсь в храме, любой истребитель немедленно убьет меня'.

― Я же не убил.

'Поэтому я заговорил с тобой. Ты одарен великой силой, но обременен чувством вины. Раскаяние заставляет тебя всматриваться в окружающий мир, делает тебя сострадательным. Я видел свет твоего Дома'.

― Пошел ты!

'Прости. Ты поможешь мне?'

― Нет.

'Мне нужно лишь, чтобы ты поручился за меня, позволил поговорить с вашими мудрецами'.

― Я не поведу тебя к людям, беззащитным сагам, которых ты сможешь убить десяток, прежде, чем оружие охотников доберется до тебя.

'Ты не веришь мне'.

― Ни капли.

Зверь помолчал.

'Я уже давно убил бы тебя, если бы захотел'.

― Твои хозяева напрасно наделили тебя таким красноречием. Я тоже могу передумать и окончить нашу милую беседу неприятным для тебя образом. Тебя забыли предупредить, чтобы в поисках дурачков ты не приближался к истребителям. Заговариваешь мне тут зубы, чтобы я привел тебя к своим?

'Боги, я ни о чем таком...'

― Еще и богов поминаешь!

Пес оглянулся, как показалось охотнику, тоскливо посмотрел в темноту ночи. Сегред еще раз воззвал к 'боевому забвению', но оно не наступало.

'Пойми, я не животное. Я - человек. Обманутый, запертый в этом теле'.

― А я вижу перед собой зверя.

' И все же я чувствую, что не зря доверился тебе. Ты ведь ищешь фермы бестий? Если я скажу тебе, где искать, ты дашь мне шанс?'

― Предашь своих четвероногих друзей?

'Они мне не друзья'.

― Я ведь перебью их всех.

' Они уже мертвы. Однако если пойдешь туда, позови других охотников. Их много, и Перепел - лучший создатель 'преображенных' во всей Метрополии'.

― Это уже интересно. Говоришь, Перепел. Рыси с броней и шипами на хвосте, так?

' Вижу, ты уже встречался с его творениями'.

― Зачем же ты подставляешь своих?

'Повторяю, они не мои, а я не их. Это сделка. Я пытаюсь защитить оставшееся мне - свою душу. Если Перепел узнает, что я не обычный 'преображенный', я буду уничтожен. Мой дух уйдет в междумирье. Я не смогу исполнить свое предназначение. Если я уйду от них сейчас, то Перепел обратиться к бесовикам, которые легко определят, где я. Опять же, бестии, они пойдут по следу. Он не успокоится, пока не восстановит свое доброе имя, убив неудавшееся творение'.

― Так ты в тупике, друг мой. Я тем более не поведу тебя к сагам, не дай боги, твари придут за тобой, не ты, так они нападут на нас.

'Ты прав, об этом я не подумал. Тогда, тебе тем более необходимо уничтожить ферму'.

― А откуда я знаю, что меня и моих друзей охотников там не будут поджидать в засаде твари твоего, как его, Перепела.

' Я не могу гарантировать тебе безопасность. Ты истребитель или рыночный торгаш?'

Похоже, пес начал злиться. Клыки у него были в полпальца длиной. Сегред половчее перехватил топорище.

― Может и торгаш. Ты говоришь, это сделка. А что я с того иметь буду? Не вижу своей выгоды. Перепела твоего я и так рано или поздно найду, если уже не нашел. Леса Нижнего Тережа? Кроличья ферма?

'Да'.

Сегред хмыкнул:

― Не получится сделка-то. Иди отсюда, сегодня я тебя не убью, а завтра - посмотрим.

'Не пытайся убедить меня в том, что ты хуже, чем есть. Я видел свет твоего Дома. Я могу обещать тебе свою помощь в обмен на твою. Ты рыщешь по лесам, ловишь тварей, проливаешь кровь и не спишь ночами. Но это сродни тому, что ты убивал бы ядовитых гадов по одиночке, вместо того, чтобы уничтожить все змеиное гнездо.'

― Сказал же, знаю я, где твоя ферма.

'Я не о том. Перепел - лишь исполнитель чужой воли. Убьешь его? Лишишь дара? Сколько таких 'Перепелов' появиться из вечного желания человека порабощать других?'

Сегред не нашел, что ответить. Костер зашипел, выстрелил в воздух золотистыми брызгами. Пес посмотрел на огонь.

'Саги наверняка говорили тебе, что зло неистребимо, потому что рождается из человеческих желаний. Иногда, когда спираль перерождений образует брешь в людской нравственности, оно крепнет и нападает, отвоевывая себе право на установление своего царства на земле. Тогда все то, в чем есть слабина, начинает сомневаться в превосходстве добра над злом и, вообще, в том, где начинается одно и заканчивается второе. Свет всегда надеется, что тьма одумается, поэтому терпит до последнего, страдая - такова его сущность. Но добро, доведенное до отчаяния, - это могущественная сила. Еще много лет отведено на то, чтобы прочувствовать наступление тьмы, удостовериться, что в очередной раз ад возродился на земле. Потом в крови и страданиях возродятся живые боги, возродится человеческий Дух. Так почему же таким, как ты не начать действовать прямо сейчас, пока зло не утянуло в пучины людские судьбы?'

― Да кто ты такой, вообще? Говоришь, что многого не помнишь, а сам рассуждаешь, как заправский саг! Учишь меня, что делать! Так боишься за свою проклятую душу, что заделался проповедником? Четыре храма и пятый, это ж надо - святоша, ставший пленсом!

'Не смейся надо мной! ― пес рыкнул и шагнул вперед, ступив на горячие угли, но словно не замечая этого. Сегред напрягся, глядя исподлобья . ― Я действительно многого не помню, я с трудом воскресил свое имя. И я не святоша! Я не помню, кем был, но я знаю, что никогда не искал у бесовиков никаких даров! Теперь я это знаю! Ты никак не хочешь выслушать меня до конца, охотник! Что, если прямо перед твоим приходом, здесь, в храме, я вспомнил человека, отобравшего мою душу? Вспомнил, как он это сделал. Что, если таким способом он может сотворить ЭТО с любым человеком, даже с тем, кто не заключал никаких сделок с Повелителем Смерти?'

****

― Белый, как овечка, несчастный обманутый, ― Сегред глотнул чаю, вкусного, терпкого травяного напитка, приготовленного по рецепту Джерры.

Уф, хорошо! Имбирь, нотка мяты, листья сладкой акации - совсем не та горькая бурда, что довозят до поселка и выдают за чай с Восточных островов редкие нынче в этих местах купцы.

― Тебе следовало сразу мне об этом рассказать, ― слова сагини прозвучали резко. Джерра сидела, напряженная, с выступившими на скулах красными пятнами. ― Или переговорить с сагом Торжем. Это очень серьезно.

― Что? Да я два дня ходил вокруг тебя, ища совета, а ты все 'да' и 'нет', и то невпопад!

― Прости, все мысли были в Тай-Бреле. Я виновата. Ты прав.

Сагиня встала, подошла к открытом очагу посреди комнаты, сняла с треноги пузатый чайник. Воду следовало остудить, чтобы с паром из трав не ушел весь аромат. Джерра перелила кипяток в серебряный кувшинчик для охлаждения, а в глиняный чайничек сыпнула горсть смеси для чая. Сагиня хмурила лоб, бормотала что-то неодобрительное, и Сегред угрюмо следил за ней. Он еще и остался виноватым в том, что ждал, изводился от сомнений и не находил отзыва. Он вдруг заметил, что Джерра еще больше похудела за время отсутствия. Ее и так тонкие руки превратились в птичьи лапки, нос заострился, шерстяные рубаха и штаны, украшенные на вороте теплыми янтарными бусинами, утянуты были в складки поясом, чтобы не болтались. Сегред внутренне смягчился, прокашлялся, похвалил пироги и чай. Сагиня улыбнулась ему тонкими обветренными губами, спросила:

― Что еще сказал тебе пленс, прежде, чем ушел?

― Да хитрости всякие. Что в селении Родники, по четвертой развилке от тракта на Буэздан, живет какой-то табеллион, который может подтвердить, что Бран не убийца. Что, вроде как, бесовик какой-то хотел изничтожить всю его семью, а Бран всех спас. Еще говорил, что человек, который превратил его в пленса, якобы отобрал его тело для другого человека, а Бран был какой-то важной шишкой, и бесовики хотели его подчинить. А Бран, видя, что такое дело, сам уже решил тело бросить и идти на Ту сторону. Вранье все. Как такое возможно?

― Возможно, ― Джерра поджала губы. ― Повтори еще раз его слова о том бесовике.

Сегред повторил.

― Все сходится. Я же рассказывала тебе о тех, кто пересаживает пленсов в чужие тела. Зачем же ты меня так долго ждал? Почему не договорился с ним о встрече? Как теперь его найти?

― Он...он говорил, что будет приходить в тот храм, что там к нему возвращается память...Джерра, но я...

― За четверть сезона с отступником много чего произойти могло. Ты же истребитель, должен был определить, что он правду говорит. Как так, что не почувствовал?

Под строгим взглядом сагини Сегред неохотно признал:

― Я почувствовал...знаки были от Дома, но ведь эти твари такие хитрые...

― Дело не в тварях, ― Джерра покачала головой, ― в тебе. Чему я тебя всегда учила?

― Убивать бестий. Бить в живот и все такое.

― Сегред!

― Не понимаю, чего ты от меня хочешь! Я охотник. Охочусь, выслеживаю, убиваю. Я смотрел на него и каждую секунду думал, что, скольких людей он может убить, загрызть, разорвать.

― Я учила тебя слышать, ― наставница приблизилась, взяла лицо охотника в прохладные ладони. ― Сколько раз повторяла: когда истребитель убивает, он не наказывает, а освобождает.

― Значит, я плохой истребитель., ― Сегред вздохнул, но не вырвался, не уклонился от материнского прикосновения.

― Это значит, что что-то в тебе мешает видеть ясно. Когда в глазу соринка, разве увидишь всю картину? Не тащи за собой то, что случилось давным-давно. А боги, они ведь могут прийти под разными масками. Никогда не создавай никаких правил. Ждешь одного, получишь совсем другое. Значит, пойдешь в село к табеллиону, развеешь сомнения и руины посетишь, будешь ждать, пока пленс не придет. А если не придет, найдешь ферму Перепела и дознаешься, что там и как.

― Значит, пойду. Ты наставница, я ученик у тебя, пойду, куда скажешь, ― охотник хмыкнул, не удержался и попенял. ― Вот ты говоришь, что у меня соринка в глазу, а пес сказал, что чувство вины делает меня сострадательным.

― И он тоже прав...Вот видишь! Четыре храма, как ты мог не поверить такому мудрому...существу? ― Джерра всплеснула руками, глядя на Сегреда почти с жалостью, как на оплошавшего ребенка. ― Ох, если бы я была там с собой!

― Ну так не поздно еще, пойдем вместе, ― проворчал охотник. ― Закажу для тебя у скорняка бобровое одеяло. Будешь уху варить, пока я в снежку уши себе поотмораживаю.

― Сегред! ― Джерра не выдержала и рассмеялась, качая головой.

Конечно, в другой раз она бы с ним пошла, еще бы и подгоняла. А сейчас не пойдет - охотник слышал вчера, как она молится у домашнего алтаря Богини, чтобы Вечная защитила ее ребенка, ее дочь. (Джерра думала, что ученик об этом не знает, но он знал). Молится, набирается сил и решимости, а потом поедет куда-то на восток, где ее Ласточка, по какой-то неведомой Сегреду причине, живет отдельно от матери и, может, даже не знает о том, что та жива. Охотник никогда не спрашивал у наставницы, что оставила она за порогом пятихрамия, только понимал, что с грехами и ошибками покончила, иначе не сохранила бы дар сагини.

Сегред собрался и ушел на рассвете, Джерра благословила его, стоя босиком на мерзлой земле и держа его пальцы в своих. Оба с трудом представляли, что готовил им завтрашний день и встреча со странным 'преображенным', которой они так желали.

Хрустальная речка звенела под мостом. Огромный ворон сидел на ветви клена, стоящего на краю села. Ворон был пленсом, старым существом и с птичьей, и с человечьей точки зрения, давно растерявшим большую часть людского сознания. Сегред был еще ребенком, когда охотники ранили 'преображенного', шпиона бесовиков, а толкователи выходили, оставив пленса в теле птицы. Ворон уже и тогда, много лет назад, мало понимал в суете людской, поэтому с полным безразличием остался в охотничьем поселке, по привычке продолжая нести свою службу наблюдателя и охранника. Поселковые кормили его мясом и рыбой. Случись чужаку забрести к границам, Коврах поднял бы крик, к которому по неизменному птичьему сговору присоединились бы все окрестные вороны. Каким-то образом 'преображенный' отличал обитателей Даринниц от пришлых людей, не очень, правда, жалуя купцов, пугая их хриплыми криками и навязчивым вниманием, но когда Сегред первый раз привез в поселок Джерру, ворон лишь поглядел на нее багровым глазом и будто бы кивнул.

'Боги, непостижимы ваши дела и пути', ― думал охотник, покидая границы родного села. (Ворон какое-то время следовал за ним, шумно перелетая с одной заснеженной ветки на другую, потом отстал).

Надо же, Сегред всю жизнь считал Ковраха чем-то привычным, само собой разумеющимся, в детстве дразнил его 'старым чучелом' - это когда в компании таких же сорванцов, а сам - да, побаивался, убегал от пристального взгляда, пробирающего до костей. Как-то мечтал даже, что, на зависть приятелям, подружится с 'преображенным', но Коврах никогда ни с кем не проявлял 'человечности', лишь охранничал по веткам да прилетал иногда к старенькому, дряхлому сагу Торжу - посидеть рядом с тем на лавке на заходе солнца. Странную картину представляли собой человек и птица в закатных лучах. Чего только боги не выдумают, каким только путем не наградят. Правду говорит Джерра, убеждал себя Сегред, следуя еще не утоптанной после ночного снега тропой - сердце иногда умнее головы, ведь, говорят, именно в нем живет человеческий дух.

****

431 год от Подписания Хартии (сезон ранней зимы).

Толий Лец

Толий ковырнул вилкой в горочке ароматного риса, на которой таял кусок масла с разноцветными крошками специй, учтиво улыбнулся орате - жене 'создателя' Перепела. Ората озабоченно оглядела комнату, столы (госпоже Туране было накрыто отдельно, у окна), прикрыла, чтобы не остывал, чайник с травами полотенцем и поспешно вышла, зная, что господин Высший Жрец не любит, когда ему заглядывают в рот во время еды. Через полчетверти она вошла, не моргнув глазом сгребла на поднос почти не тронутые кушанья со стола Толия, чуть дольше провозилась с уборкой за госпожой Тураной: стряхнула у той с подола рисовые крупинки, смела со стола огрызки соленьев, протерла госпоже липкие руки влажным полотенцем.

Пастырь исподволь наблюдал за хозяйкой. Толию в молодости нравились именно такие женщины: энергичные, но покорные, южанки, знающие толк в хозяйстве, помощницы мужьям, но при этом не стремящиеся подмять под себя своих мужчин. Ората (Толий никак не мог запомнить ее имя) хорошо готовила южные блюда. Толий хвалил, но оставлял все почти нетронутым, не потому, что не нравилось, а из-за мучавших его желудочных болей. И дело было совсем не в специях, которых ората и так старалась положить поменьше, но в изношенности тела Верховного. Ему было уже все равно, остро ли, постно ли: чуть еда попадала в нутро, тут же приходила боль. Жена Перепела мельком глянула на посеревшее лицо пастыря и скоренько принесла киселя на травяном отваре. Толий с благодарностью выпил до дна и утер со лба выступивший пот. Сколько еще так он продержится? Выдюжит ли изношенное потусторонними экзерсисами тело? Пастырь уже стал бояться нежданной и непоправимой смерти от обострения застарелой болячки: вдруг где-то в животе разверзнется поврежденная плоть и кровь хлынет в нутро? Не перетянуть, не перевязать.

Толий покосился на госпожу Турану. Та сегодня была тиха. Конечно, за день подчинить трех пленсов из междумирья, 'выродить' трех крепких волчьих бестий - сил убогой не осталось на безумные выходки. И он тоже хорошо потратился, благо хоть боль немного отступила и пришла сытость. Пастырь поднялся, кряхтя, разбудил спящего на лавке слугу, велел тому поужинать в кухне и приглядывать за госпожой, а сам вышел покурить трубку во двор, хотя знал, что перепелово семейство против дыма ничего не имеет, Перепел сам покуривал - 'разгонял тоску', смешивая табак с щепочками дурманного дерева.

Толий подумал и попросил у хозяина фермы его табачку, его-то он и закурил сейчас, осторожно втягивая горьковатый дымок. Воняет кислятиной, как и древесное молочко, а так ничего, на сердце как-то полегчало, и боль совсем отступила. При этом разум не мутнел, наоборот. Надо узнать точную пропорцию, подумал пастырь, а то сыпнет лишку и вспомнит молодость - в забвении очутится среди полногрудых дев со змеиными телами. Тогда казалось - весело, а сейчас страшно: что из видений окажется дурманным сном, а что откроет дверь в разум для игр злопамятных пленсов.

Зима выдалась холодная. Еще два семиднева и наступит новый год. Хотелось бы к этому времени попасть в столицу, но не успеет. Может, успеет, не верхом, так в хорошей карете? В столице - гуляния, здесь весь праздник - вино и жирная, сытная еда.

Во дворе у дома рабы счищали снег. Сколько раз пастырь бывал на ферме, и всегда здесь воняло, как в свинарнике, хотя бестии содержались в чистых загонах и никогда в них не гадили, разве если заболевали, но больных тварей Перепел истреблял немедленно - очень боялся заразы. Кролики не могли так вонять. Пастырь поморщился. Нет, это все же бестии издают дурной запах, преображение быстро сбивает с правильного ритма звериный организм. Другое дело - люди, даже с пленсами, порабощающими душу, они живут достаточно. Живут тела, бьются сердца. Но тот, кто знаком с природой мертвых энергий, знает: захваченный паразитом организм быстро изнашивается, и вот уже заводится внутри смертная напасть - белесый влажный паук, который вгрызается во внутренности и пожирает один орган за другим. Этого проклятия больше всего на свете боятся те, кто общается с междумирием: бесовики, чародейки и гадалки. Когда-то Толий видел одно такое расчлененное тело, тот, кого он называл тогда учителем, показывал ему внутренности женщины, обратившейся к темной магии: паук пожрал ее женские органы. Что тогда сказал учитель? 'Дом, оставленный богами из-за грехов его владельца, перестает управлять телесным, тогда-то и поселяется внутри мертвая материя.'

Толий представил, что паук уже вырос внутри него, просунул свои щупальца в нежную розовую плоть, скоро сожрет все нутро и подберется к сердцу. Пастырь содрогнулся. Нужно готовиться, решиться на то, к чему часто подбивал других. Вот только где найти посредника, в роли которого всегда выступал он сам? Кому доверить душу?

― Господин! ― слуга стоял на пороге, подзывал пастыря рукой. ― Госпожа зовет вас.

― Иду, ― Толий выбил трубку о поленницу.

Что опять понадобилось этой никчемной бабе? Нашел бы другого медиума, вместо нее, собственноручно прибил бы - уж столько возни с ней, служанку держать отдельную приходится, а где лишние уши, там лишние слухи. Отправить к монашкам? В те горы севера, где святые сестры босиком ходят по снегу и перебираются через пропасти по хрупким мостикам из тонких досок. Туда, где некогда жила молодая королева, изгнанная своим мужем, - проклятие ордена Смерть Победивших. Что ей тогда стоило разбить голову о камни, не удержавшись грузным телом на шатком мосту? Удержалась, кобылица, обрекла орден на прозябание на целых пятьдесят лет. А ведь они тогда уже вплотную приблизились к трону, кто ж знал, что короля хватит удар! А он, Толий, юный ученик сага, будет по тогдашней наивности с восторгом слушать рассказы о том, как боги каждый раз спасают королеву от покушений таинственных недоброжелателей, о том, что Святая Магрета не признает ни телохранителей, ни противоядий, всюду путешествует с малочисленной прислугой и покровительствует пятихрамию! Взяла себе в Первые советники неименитого мальчишку, слугу, почти раба! Знал бы тогда, на какую жизнь обрекло его будущих 'братьев' решение Королевского Совета по передаче трона супруге покойного короля! Одно утешало, не давало совсем распереживаться из-за никчемно прожитого времени вдали от подлинной власти: он сам, Толий, своими собственными руками выбил душу из Первого Советника много лет спустя. Домин наградил за терпенье и самоотреченность, даровав поклоннику силу управлять междумирием. Вот только для подобного требовались ему посредники, медиумы, навроде госпожи Тураны.

Тхуутова баба сидела на лавке, подкатив глаза. Толий жестом отпустил слугу. Госпожа Турана издала хриплый звук и произнесла низким мужским голосом:

― Послание тебе, Высший Жрец, от пастыря трех строк Дормея из рода Миц.

― Говори, пленс, ― пастырь вздохнул.

И здесь его разыскали, не кликуном, так через междумирье.

...

― Перепел, брат, ― Толий подозвал 'создателя'.

Тот подошел, почти подбежал, преданно глядя в глаза. Забегаешь тут, когда платят золотом каждую четверть сезона, и можно еще подрабатывать на стороне, 'сдавая внаем' бестий. Вот о последнем Толий и собирался поговорить с Перепелом.

―Брат Перепел, брат Говорт, новис храма из Ткулии, не заезжал, часом, к тебе?

Вот что Толий ценил в хозяине фермы, так это нагловатую честность. Перепел спокойно посмотрел в глаза пастырю и ответил:

― Да, господин пастырь, был здесь такой. Молодой, лет двадцать пять от силы.

― Брал кого?

― Да, господин Толий. Того пса, что я привез с Западного Материка, мы зовем его Дитятко.

― Надо же, выжил баулия? ― Толий поцокал языком.

Ох Перепел, знает же, стервец, что должен кормиться с одной руки, все норовит на стороне заработать. Все заказчики должны быть получить разрешение у Высшего Пастыря, и не для собственных забав, а для дел Храма. С другой стороны, пес - его, а с третьей, инициировали пса Толий и госпожа Тураны. Ладно, не будет Высший Жрец вовлекаться в споры с мелкими подчиненными. И спрашивать, сколько этот, как его...новис...Говорт заплатил 'создателю', тоже не станет. Перепел с официальных заказчиков приносил в храм немало, пусть пополнит карман.

― Чего хотел?

― Вроде бы выбить у кого-то долг.

― Выбил?

― А бес его...Дитятко знает. Только он не 'говорит'. Нужно Серохвоста спросить, Волка.

― Спроси.

Живот опять разболелся, пастырь попросил жену хозяина принести чудесного киселька, та, осчастливленная похвалой и вниманием, притащила большую миску. Вот пастырю и ужин. Пусть смотрят, в какой скромности живет главный.

Перепел привел пса. Толий помнил, как Турана битых две четверти 'рылась' в междумирье в поисках подходящего пленса, вскрикивая и бормоча на разные голоса. Ну, не зря поработали. Жутковатый зверь, тем страшнее, что взгляд у него осмысленный, цепкий. И крупный, скотина! Высокий Перепел на расстоянии смотрелся рядом с баулия низкорослым, Волк вообще казался щенком. Хорошо, что Перепел его оставил, не убил, не побоялся. В столице такого зверя скоро можно будет водить на поводке: если с запада привезти в город еще пять-шесть полукровок, помимо тех, что нынче держат для боев владельцы, соблюдая, конечно же, осторожность, 'преображенный' будет не так уж выделяться на их фоне. Перспектива иметь бестию под рукой заинтересовала пастыря.

Толий похлебал киселя, отдал миску слуге, утер рот кружевным платочком. Ему почему-то было не по себе от странного взгляда пса. Он готов был поклясться, что баулия уставился на его больной живот. Нужно порасспрашивать о нем не только Перепела, но и рабов, и слуг, подумал пастырь. Слишком уж разумным выглядит пес, при том, что не 'разговаривает', хотя многие пленсы с преображением приобретали способность проникать в разум людей и передавать им несложные мысли и образы.

Толий полуобернулся к своей помощнице. Госпожа Турана тупо смотрела в одну точку, у нее подергивалась к левому плечу голова. Плохой признак. Пастырь нахмурился. Действие дурмана с каждым днем все укорачивалось. Уже теперь за день на убогую уходил целый флакон древесного молочка, настоянного на листьях кувшинки.

Три года назад Толий 'купил' сумасшедшую за семь тысяч золотых, до этого ему в посредничестве с пленсами ему 'помогал' раб-бершанец. Турана была из именитых, но это не помешало ее обедневшим родителям без особых угрызений совести взять за дочь деньги и отпустить ту на все четыре стороны. Семья Тураны ни разу не поинтересовалась после, зачем пожилому пастырю-бесовику понадобилась убогая, позор рода, - избавились и были рады. Сестры безумной при приданом даже вышли, кажется, замуж. Что бы сказал отец Тураны, владетель из Митрицы, если бы сейчас увидел свою некогда буйнопомешанную дочь? Тиха и кротка, когда под дурманом, все понимает, отвечает складно, но словно бы живет в своем странном мире. Семья в свое время до древесного молочка не додумалась, да и не по карману им это было. Толий, естественно, скрывал свое 'сокровище' от посторонних глаз. Кому-то из именитых могло не понравиться, что пастырь 'смерть приносящий' таскает за собой госпожу из владетелей, как служанку, да еще пользуется ее безумием для таинственных магических обрядов.

― Турана, дорогая, поспрашивай в междумирье, что пленсы видят в этом псе?

Турана с трудом перевела взгляд на собаку, кажется, только сейчас её заметив. Ее лицо не выразило ни изумления, ни страха. Она закрыла глаза, пошевелила губами. Толий терпеливо ждал. Перепел глядел на убогую с беспокойством. Турана вдруг заговорила своим чистым (без пленсового влияния), мелодичным голоском, лицо ее осветилось улыбкой.

― Он думает...видит, что...зимой...он пойдет к реке...и там...будет раскачивать бобровую плотину...и бобры, вкусные, жирные...они выйдут ее чинить...и он атакует...вкусная еда. И волчицы...будут бежать вслед за теми, кто пробьет...проход в снегу...после снегопада, ― Турана облизнула губы, подергивая головой еще сильнее.

Толий быстро сделал знак слуге, чтоб тот отвел убогую в дом и дал ей дурмана. Помедли он сейчас и госпожа примется выть, голосить и наскакивать на окружающих, обретя вдруг неожиданную, в таком хрупком теле, силу.

― Перепел, брат, спроси волка, что он видит в псе.

Перепел нахмурился, помолчал, потом угрюмо сказал:

― Жрать хочет пес.

Баулия, как нарочно, забил огромной лапой, расчесывая ухо, потом принялся ловить пастью падающие снежинки. На хозяев он поглядывал, но без интереса, лишь когда убогая говорила о бобрах, чуть заскулил и посмотрел в сторону леса.

Перепел спросил, помолчав:

― А что за причина Дитятко допрашивать? Если господин соблаговолит сказать.

― Новиса Говорта братья ждут уже три семиднева, а его все нет. Пастырей высоких строк там нет, спросить в междумирье никто не может, вот и забеспокоились, говорят, вроде, юноша к вам собирался.

― Говорю же, был. Ах да, Серохвост, что там приключилось у Дитятко с братом Говортом? Спроси.

Волк придвинулся к псу. Баулия прижал уши, поджал хвост, признавая первенство волка.

― Сказал, человек из поселка увидел его и тут же отдал господину кошель с золотом. Потом пес пошел домой. Больше он ничего не видел, ― разъяснил Перепел.

― Плохо, ― протянул пастырь. ― Глупо. Он отпустил пса и поехал один, с золотом. А как далеко это было?

― Он говорит, ночи, несколько. Простите, господин, зверюшки не умеют считать. Скажу только, что его не было весь семиднев. Что-то еще спросить, господин пастырь?

― Нет, ― Толий замерз и устал. ― Пусть дознаются братья Говорта по храму. Поздновато они спохватились. Да и сам младший пастырь не соблаговолил им рассказать, куда едет и зачем. Значит, было, что скрывать. Ступай, Брат Перепел, если узнаю что, сообщу тебе.

Перепел поклонился и ушел, уводя волка. Толий, зябко поежившись, направился к дому. Ему вдруг показалось, что пес смотрит ему в спину, он обернулся: баулия выкусывал себе ляжку, почавкивая от усердия.

Глава 11. Новые друзья и старые недруги

432 год от подписания Хартии (сезон ранней весны)

Тайила.

Тайила мостилась на высоком табурете, как курица на насесте. Она попыталась поставить ногу на перекладину, но услышала, как под каблуком хрустнуло. Девушка изо всех сил старалась принять благопристойную позу и не свалиться на грязный пол. Свою сумку она пристроила у двери на ещё один такой же шаткий стул и теперь думала, не прогадала ли с выбором места для сидения. Из приоткрытых ставен дуло. Тай вспомнила, что оставила на постоялом дворе тёплую шаль. После разговора с Дейдрой, она представляла госпожу Катрифу влиятельной особой, самой крупной лягушкой местного болота, способной дать ей то, что она хотела: место и относительное спокойствие. Поэтому утром она волновалась и спешила: постаралась проснуться пораньше и привести себя в порядок в маленькой банной. В суете она оставила шаль на лавке в общем зале.

Рыжеватая женщина, в темно-зеленом цеховом фартуке с изображением дерева на кармашке, уже четверть четверти водила пером по листу грязноватой бумаги. Тай казалось, что о ней уже забыли, но госпожа Катрифа вдруг развернулась всем корпусом и уставилась на нее, тяжело и неприятно. Тай увидела у нее в уголке глаза сгусток слизи и с трудом заставила себя отвести от него взгляд.

― Жители нашего города, ― голос у госпожи Катрифы, сухой и невыразительный, соответствовал её облику, ― весьма обязаны юной госпоже Дейдре, супруге юного владетеля Жарда. Весьма. Но мы ничем не обязаны вам, госпожа ...

―Тайила. Тайила Нами.

―Госпожа Нами, ― Тай заметила, что женщина назвала её не по главному, а по родовому имени, тем самым принизив девушку до уровня ораты из неизвестного рода. ― При всём моем уважении к госпоже Дейдре и её почтенному супругу. Но по их просьбе мы постараемся обеспечить вас работой и кровом. Что вы умеете делать?

― Меня обучали как чтицу, но я могу вести домашнее хозяйство: убирать, шить и готовить. Могу работать помощницей табеллиона...

Госпожа Катрифа хмыкнула, возвращаясь к бумагам:

― Помощницей табеллиона...Не смешите...Что касается домашнего хозяйства... В городе есть цеха постоянной и приходящей прислуги, швей, кухарок и домоправительниц. Девушек отдают в обучение в тринадцать-четырнадцать лет, по рекомендации. У вас есть рекомендации?

― Нет, но ....

― Вы жили в доме владетеля, так же, как и госпожа Дейдра. Если вы занимались там ведением хозяйства, вам дали рекомендации?

― Нет, но...

―Вы староваты для обучения ремеслу. Сколько вам лет?

―Двадцать один....я....

― Староваты.

― Я думала...

― Я же сказала, что постараюсь вас пристроить. В конце концов, это личная просьба самой госпожи Дейдры.

Тайила хотела сказать, что не просила госпожу Дейдру ни о какой услуге, что та сама предложила свою помощь. Но на городской колокольне отбили первую четверть дня - госпожа Катрифа встрепенулась и сгребла в кучку разбросанные по столу бумаги.

― Я оставлю вас ненадолго, подумайте пока, возможно вам что-нибудь полезное придет в голову, дорогуша, и мы договоримся. Я ведь не собираюсь тратить на вас весь день.

― Да, конечно.

Госпожа Катрифа вышла, скользя между столов. В воздухе остался запах застарелого пота и дешевого талька. Тай припомнила, как Дейдра называла работницу документария Озорного Патчала: ящерицей. Метко.

Было слышно, как женщина спускается вниз по лестнице. Когда шаги стихли, Тай с осторожностью встала с табурета. Она замерзла, утомилась и чувствовала себя неловко. Разговор ей не нравился, госпожа Катрифа была с ней нелюбезна, если не сказать, груба, заставила ее ждать под дверью с самого утра, но Тай нужна была работа. Девушка знала, что золото имеет свойство утекать сквозь пальцы, а еда и комната стоят дорого. Она уже и так много потратила из серебра, заработанного на свадьбе Деланы. Хорошо, что Кратти смогла передать ей все вещи, оставленные в комнате в замке.

Тай прислушалась. Ее била дрожь. Очевидно, внизу осталась открытой дверь, и сквозняк усилился. Девушка прошла через комнату мимо стула госпожи Катрифы к окну. Она попыталась закрыть ставни, но деревянный подоконник у рамы разбух от влаги, и Тай не удалось сдвинуть их даже на мизинец. Тогда она потянула их на себя, в надежде затем с усилием захлопнуть.

Ставни неожиданно легко поддались и распахнулись. Тай поняла, что, несмотря на прохладу, все это время просидела в вонючей, затхлой комнате. В морозном воздухе все еще пахло снегом, пухлые облака зависли над крышами, но город выбрасывал им навстречу влажные испарения, жар печных труб, дыхание и тепло человеческих тел. Холода немного отступили, река срывала с себя лед. Тай поняла, что мысль о том, чтобы остаться в этом городе, каждый день месить ногами слякоть, просыпаться в тесноте какой-нибудь стылой комнатушки, покупать в лавочках невкусную еду и понимать, что это ещё далеко не худшая жизнь, ей невыносима. Она никогда не была избалованной глупышкой, вроде Дейдры, но сейчас, ради покоя и сытой жизни, готова была бы терпеть выходки Ализы, свое неопределенное положение и будущее, лишь бы вернуться во владения Таймиира, видеть каждый день из окон своей уютной комнаты море и полоски насыпных лугов на уступах гор. Она готова была броситься к ногам владетеля, просить его о защите от убийц, вновь подвергнув Таймиира опасности обвинения в заговоре. Но она также понимала, что никто и никогда не сможет спасти ее жизнь, если она подчинится порыву и вернется в замок. Жаль, что она отвергла покровительство семьи господина Армеера, посчитав, что и так уже злоупотребив его гостеприимством.

Тай горько улыбнулась облакам. Ее мысли были подобны снегу над городом. Нежные пушистые, полные надежды снежинки срывались, кружили и падали в теплую грязь. Ей почти двадцать два, она ничего не умеет и никому не нужна. Она предпочла жалкую жизнь неизбежной смерти. Что ж, у нее впереди много дней и ночей, чтобы насладиться своим выбором. Боги, как же ей холодно.

До слуха Тай донеслись голоса, во внутреннем дворике с кем-то разговаривала госпожа Катрифа. Тай показалось, что она услышала свое имя. Она осторожно выглянула из окна. Госпожа Катрифа стояла возле небольшого двухместного экипажа. Тай видела сальную макушку распорядительницы документария, кожаную крышу кареты и ногу в изящной туфельке, выставленную на ее ступеньку. Женщины в карете говорила мелодичным голосом, а Катрифа кивала и что-то торопливо отвечала. Из кареты высунулась рука, и распорядительница, поклонившись, поцеловала ее. Королевские почести. Королевские. Тай легла животом на подоконник, пытаясь разглядеть даму в карете. Она расслышала несколько слов, узнала голос. Супруга владетеля Жарда, юная госпожа Дейдра, сумевшая женить на себе богатого наследника и расположить город к себе так, что стервозная старуха целует ей руку, и по одному ее слову бедной сироте ищут место и жилье в городе, которым правят цеха.

****

Брионе, Цори и сагине, по имени Джерра, пришлось думать и действовать очень быстро. Тайила появилась у их шатра, полуобмороженная, в одном нижнем платье (верхнее она сняла, как только вылезла из воды, чтобы не тратить тепло на мокрую плотную ткань), босиком (туфли отобрала вода), замотанная в драное одеяло (Девушка нашла его, когда выбралась из реки, должно быть, прачки в очередной раз уронили корзину в слив, собрали выпавшее белье в мелкой воде, сушили одеяла на ветвях и одно забыли. Выгоревшая, клочкастая, но относительно сухая тряпка для Тай стала даром, мелкой услугой богов, соблаговоливших прийти на помощь). Ключи от подземного хода так и висели у Тайилы на пояске, но даже в полусознании она понимала, что татуированный может знать о тайном пути и будет ждать ее именно там. Тай не помнила, как дошла до шатра толковательниц.

У Латии в черной воде Бароха шансов не было: по словам Цори, она не утонула сразу, но, скорее всего, когда ее вынесло на мелководье, сопротивляться уже не могла - из пяти девушек она плавала хуже всех. Могучему бесовику ничего не стоило дотащить девушку до храма и подвесить на каменного змея. Тай помнила, с какой легкостью он бросил ее саму в реку.

Вода в считанные секунды протащила Тайилу под темными сводами, швырнула о стену, и онемевшие пальцы вмиг закровили, пытаясь зацепиться за гладкий камень. Счастье, что старая решетка, которой раньше перегораживали подземный поток, дабы по нему не проникли в замок лазутчики, была давно снята по просьбе нерадивых прачек, то и дело роняющих в воду корзины.

Малый Барох выкатился из-под замка и бросил занемевшее тело на мелководье. Встать и бежать. У Латии не было шанса прийти в себя и уйти - оставшийся снаружи бесовик по сигналу Лакдама или Филиба мог уже ждать ее у расширяющегося на выходе потока. У Тай такой шанс был.

Толковательницы все говорили разом. В полузабытьи Тай ловила обрывки жаркого спора. Никто из женщин не боялся, что заступничество будет стоить им жизни - они готовы были встретить убийцу в своем маленьком шатре, приди он сейчас по следам жертвы (Цори позже показала Тай свое оружие - крепкий самодельный лук из можжевельника, три четверки тонких стрел и ажезский кинжал). Никто не пришел ни в эту четверть, ни в следующую. Тогда толковательницы озабоченно заговорили о другом: раз бесовик так легко входил в замок и выходил из него, у него могли быть вещи Тай. 'Угольщик', ― шептала девушка, но ее не слышно было под шкурами. По личным вещам 'смерть приносящие' могли определить, ушла ли душа их жертвы с Этой стороны на Ту. Они должны были поверить, что Тай мертва, что Барох унес ее в море, пока татуированный шел из замка к реке, иначе девушка нигде не смогла бы от них укрыться.

― Пей, ― требовательно сказала Бриона.

Тайила выпила горький отвар и, погружаясь во тьму, услышала 'Прости' и...умерла.

Она пробыла в Междумирье почти три дня, и все это время Джерра в 'забвении' (своего рода медитации) охраняла ее дух 'на левом берегу' от чужеродного вмешательства. Обратившись к стихиям, сагиня чувствовала, как возбуждены рыскающие в междумирье мертвые духи. И только спустя четверку дней, бесовики прекратили взывать к пленсам.

Однако даже теперь никто из толковательниц не был уверен, что все сделано правильно. Цори на следующее утро после покушения смогла предупредить Кратишиэ о случившемся. В замке только она, Шептунья и семья Таймиира знали, что девушка чудом избежала смерти. Остальным было сказано, что Тай самовольно покинула Тай-Брел, последовав примеру Дейдры. Ее имя было вычеркнуто из списка тех, кому в замке были рады - такова была плата за безопасность его жителей. Кратти, неохотно оставив Тай, уехала, по настоянию Таймиира, к Релане.

Тай прожила всю зиму в маленьком охотничьем домике в горах, принадлежавшем господину Армееру, в компании Цори, отрезанная от Предгорья выпавшими снегами. Четыре дня за чертой жизни тяжело сказались на ней: она восстанавливалась словносломанная ветвь, спасенная варом и перевязью, но потерявшая все цветы.

С наступлением солнечных дней к известию о смерти Лакдама добавилась новость о гибели в горах бесовика, адмана Марфа, бершанца, наемного убийцы.

Релана прислала письмо, в котором с тревогой сообщала, что так и не дождалась Кратти. Тай теребила Цори, пока та не обратилась к стихиям и не подтвердила, что подруга жива. Через семиднев Тайила в экипаже господина Армеера, вызванного по срочному делу в столицу, уехала в Патчал.

****

Тайила так задумалась у раскрытого окна, что перед возвращением госпожи Катрифы едва успела захлопнуть ставни и вернуться на место для посетителей.

― Надумали что-нибудь?

― Я...

― Не обучены, не имеете рекомендаций...Что мне с вами делать? ― по губам госпожи Катрифы зазмеилась улыбка, она переложила перед собой несколько бумажек пальцами с длинными, сероватыми лунками ногтей. ― У ораты Греи в 'Синей клетке' есть для вас место.

― В 'Синей клетке'? Простите?

― В заведении ораты Греи. Прекрасное место для вас, дорогуша. Вы не слишком-то хороши собой и свежи, но на любой тип всегда найдется свой клиент. Некоторые мужчины любят, чтобы им почитали...перед сном.

Тайиле вся краска бросилась в лицо. О Дейдра, маленькая дрянь! Ничто не изменилась, ты все еще играешь людьми как балаганными марионетками. Кто же, как ни ты, подкинул только что распорядительнице такую идею? Не сама же она так невзлюбила просительницу с первого взгляда, что пошла наперекор просьбе 'уважаемой супруги юного владетеля Жарда'?

Госпожа Катрифа с откровенной издевкой наблюдала за выражением лица девушки. Тай молча встала, прошла под взглядом ухмыляющейся распорядительницы к двери и вышла. На улице тепловатый воздух с запахом гнильцы лишь слегка охладил ее щеки. Чем же таким обязан Патчал супруге юного владетеля Жарда? И почему уже женатого владетеля 'ящерица' все еще называла 'юным'?

****

Шаль нашлась. Тай спустилась в корчму, села за стол, нахохлившись. Девушка-подавальщица, по прозвищу Рыбка, кивнула ей, поведя глазами по залу, мол, людей много, подожди. Тай безразлично кивнула в ответ. В кошеле уныло позвякивало с четверку четверок серебрушек. Золотушку Тайила потратила в эпистолярной лавке, куда, после визита в документарий, зашла узнать насчет карт.

Лавка оказалась не только магазинчиком, но также и кофейней. Цеховой народ, среди которого были и женщины в разноцветных фартуках, потягивал пряный напиток, пускал терпкий дым из трубок и играл в подобие северной игры 'леса и болота', только с маленькими деревянными фигурками, а не с раскрашенными камушками. Первой реакцией Тай было выскочить вон из дымной залы, содрогающейся от хохота и ударов по деревянным досточкам. Но в лавке мало кто из посетителей посмотрел в ее сторону, и девушка, набравшись мужества, прошла к прилавку. Тай только показала лавочнику краешек одной карты, а тот тут же отвел ее за крайний столик и при свете внимательно рассмотрел товар. На тысячу золотых, лавочник, разумеется, не согласился, но на восьмистах пятидесяти они все же сговорились. Тай трясло от волнения. Она боялась, что ее обманут, что ограбят по пути в корчму, что подсунут фальшивое золото; храбрости придавало лишь воспоминание о сегодняшнем позоре в документарии. Девушка с каменным лицом кивала лавочнику и торговалась, как Шептунья на рынке Кружев в ленный день семиднева. Однако торг закончился ничем. В лавке не оказалось нужной суммы, и Тай обещала зайти на следующий день.

Она купила почтовый жетон, бумаги и конвертов, а потом, предвкушая скорое 'богатство', попросила лавочника продать ей меру самых дорогих кофейных зерен. Горький напиток ужасно нравился жене Армеера, вот только кофе, подобный тому, что продавался в этой лавке, в Предгорье доставляли не часто. Тай, сев тут же за столик, написала коротенькое письмо ('жива, благоденствую'), купила жетон на отправку и тут же сговорилась о передаче посылочки, продиктовав адрес. Вышла из лавки девушка в приподнятом настроении, но по возвращении на постоялый двор опять впала в уныние, борясь с обидой, переживая в памяти разговор с госпожой Катрифой.

В снятой ею комнате в своих постелях громко храпели две соседки, ораты-фермерши, расторговавшиеся в столице добротной шерстяной тканью и теперь отсыпающиеся перед дорогой домой. Тай принудила себя спуститься в корчму и сделать заказ. Есть не хотелось. Она выбрала похлебку, хлеб с жареным сыром и редьку. Рыбка, с жалостью косясь на посетительницу, принесла порции, которых, ее мнению, не хватило бы и больному ребенку.

Люди подсаживались за длинный стол, разговаривали, смеялись. Тай с трудом доела суп, запила все дешевым зеленым чаем с запахом сырости. Если экономить, не болеть и не заглядываться на столичные развлечения, золота за карты хватит надолго. А как не заглядываться?

****

На второй же день после приезда Тай, приободрившаяся, поверившая, что все плохое позади, почти ополовинила свой кошель: надев лучшее свое платье, то, что Патришиэ заказала для нее в Гатрифе к свадьбе Деланы, она отправилась в столичный театр. Она никогда не была прежде в настоящем театре - все спектакли, что видела она компаньонкой Магреты, привозились труппами прямо в королевскую резиденцию. Тай корила себя за лишние траты, но не могла устоять: она жаждала тех изысканных впечатлений, которые всегда приносили ей книги и драма, пытаясь воскресить удовольствия, похороненные под страхом и униженностью.

Она стояла в холле театра в окружении сияющей толпы, предвкушала, надеялась. Дамы насмешливо косились на ее скромную прическу, а их кавалеры поглядывали с интересом. Заметив излишнее внимание, Тай смутилась и отошла к колоннам. Она взяла один из самых дешевых жетонов, и распорядитель провел ее к месту у прохода, где люди то и дело ходили мимо, заслоняя сцену. После слепящего блеска свечей в холле, зал показался тусклым, но вот взвился занавес, и Тай не поверила своим ушам, когда распорядитель объявил, что актеры будут играть 'Сказание о Ронильде, дочери Севера', пьесу, переведенную с древнего ээксидера поэтом Берлием Талом.

Тайила сидела ни жива, ни мертва. Она могла бы назвать выбор пьесы совпадением, но никакого Берлия Тала никогда не существовало, девушка сама его выдумала, чтобы скрыть знание ээксидера. Тай слушала переведенные ею самой строки, и казалось, что это над ней, а не над Ронильдой смыкаются холодные воды, и это она снова путешествует по левому берегу Куртины, притворяясь мертвой, как и главная героиня 'Сказания...'.

Чтица Стеферия блистательно играла Ронильду. Это была не бесформенная, закованная в латы воительница с картинки в книге из библиотеки королевы, а изысканная дева, за которой войны шли завороженные ее красотой, а не победами в морских сражениях. Белокурая Стеферия в полупрозрачном платье, не имеющим ничего общего с плотной многослойной одеждой северян, взлетала над деревянными волнами и пела, и рыдала под звуки санторна о попавших в плен брате и отце, потом изящно 'падала' за сцену, простирала руки над движущимися по сцене крашеными в синее и белое деревянными гребешками, и зрители, ахая, следили за ее борьбой с бушующим северным океаном.

В конце первого акта Тай стоило больших усилий выйти в холл, а не выбежать малодушно из здания. Она взяла себя в руки и осталась. В конце концов, это был театр, а в театре случается всякое. Немного успокоившись, она купила себе с лотка крошечное медовое пирожное в бумажном пакете, на котором черным были оттиснуты тонкие профили столичных чтиц: Дунии, Стеферии и Гардии. Съев пирожное, Тай спрятала пакетик в сумочку.

― Боги, боги! ― раздалось над ухом. ― Тайила! Это ты?!

Кто-то шуршащий, дивно пахнущий, налетел на Тай. Девушка отшатнулась в испуге, потом тоже вскрикнула от удивления: Дейдра, прелестная, изысканно одетая, в белой меховой накидке и кружевных перчатках, обнимала Тайилу, блестя увлажнившимися глазами. Жард, все такой же долговязый и нелепый, стоял рядом, кланяясь, близоруко щурясь и искренне, радостно улыбаясь.

― Не верю своим глазам! Ты - в столице! Это просто новинка!

Распорядители зазвенели колокольчиками, и люди потянулись внутрь. В шуме голосов Дейдра кричала:

― Где ты сидишь? Где? Фууу...У нас лучшие места, на балконе, идем с нами, мы попросим поставить третье кресло!

Тай вскоре пожалела, что пошла за Дейдрой наверх. Та вела себя так, будто Жард был приветлив, но сдержан, а его жена болтала без умолку, без стеснения тыкала пальцем в сидящих в зале горожан и громким шепотом рассказывала совершенно не интересные собеседнице подробности. Тайила с трудом успевала следить за постановкой. К счастью, Жард в паузах между действами принялся остроумно комментировать происходящее на сцене и объяснять театральные тонкости, и Тай слушала его с возрастающим интересом. Дейдра снисходительно улыбалась.

Ронильда и Тей обнялись и целомудренно склонили друг к другу головы. Занавес пал. Распорядитель вывел на сцену донаторов спектакля, неких столичных господ, и постановщика пьесы, высокого молодого человека, который поблагодарил пришедших за неослабевающий интерес к спектаклю, а также в двух словах почтил память поэта Берлия Тала. Тай напрягла глаза, пытаясь рассмотреть лицо юноши.

Тайила с удовольствием задержалась бы после спектакля и постояла бы в толпе, собравшейся вокруг постановщика и актеров, но Дейдра тащила ее за собой. Они сели в экипаж. Жард хотел довести девушку до постоялого двора. Тай отказалась зайти в гости к супругам, жившим в дорогом районе Патчала на Набережной Неды. Сослалась на усталость.

― Ну уж, ты и усталость! ― Дейдра издала неприятный смешок. ― Это просто новинка. Сколько тебя помню, ты никогда не уставала, это я слыла лентяйкой. Как случилось, что ты вырвалась-таки из-под опеки старика? Обзавелась богатым любовником? Это он вывез тебя в Патчал? А остальные? Латия уже, небось, замужем за тем вдовцом? А Кратти? Так и сушит в книгах свое сено? А что Релана? Кого старуха определила ей в мужья?

― Я приехала в Патчал, чтобы найти работу. Из всех нас, пятерых, я осталась в замке одна, ― вкратце пояснила Тай, не желая сообщать печальные новости при Жарде. ― Остальные...разъехались кто куда. И...у меня нет никакого любовника.

― Да поняла уже. Я знала, что всем вам рано или поздно наскучит Тай-Брел. Завидовали мне, когда я сбежала с Жардиком? Уууу, мой Жардик! Он так меня лю-ю-юбит, он не мог вынести, что я чахну в каменных стенах, он спас свою принцессу! ― Дейдра прильнула к мужу и бесстыдно впилась губами в рот юноши.

Тай отвела взгляд. Дейдра демонстративно страстно целовала молодого человека, а тот, не в силах устоять и соблюсти приличия, трепетно отвечал на поцелуй.

― Так ты ищешь работу? ― как ни в чем не бывало спросила Дейдра, оторвавшись от Жарда. ― Просто новинка!

Тай улыбнулась. Похоже, это словечко накрепко прилипло к столичной красавице.

― Ищу, ― просто ответила она. ― Теперь жалею, что так мало знаю и умею, нужно было учиться, когда королева заставляла.

Дейдра махнула рукой.

― Боги, мир поменялся. Кому теперь нужны образованные девицы? Мой совет - найди себе кого-нибудь. А, понятно, ты безнадежна. Тогда слушай, ― девушка уселась поудобнее, расправила на коленях платье и принялась рассуждать, помахивая веером в такт словам. ― На сцену тебе дороги нет, эти провинциальные стервочки - представь себе, всю их подноготную знаю, - через Щеголя Делеера заняли все хорошие театры. А Щеголь...королевская игрушка...Чтица Лолана могла бы тебя послушать...но она давно никого не принимает, говорят, сын ее совсем опустился - ради дурмана продал дом и живет в Озорном с какой-то шлюхой...

Дейдра продолжала болтать, а Тай удивлялась, откуда жена почтенного владетеля знает столько грязных подробностей. Жард поднял кожаный экран и смотрел в окно. Дейдра рассказала, где найти чрезвычайно влиятельную в столице даму, госпожу Катрифу, распорядительницу цехового документария.

― Мы зовем ее Ящерица, ― хихикнула девушка. ― Старуха ужасно меня любит, уж не знаю, за что. Завтра пойдешь, скажешь, что от меня, она тебя устроит так хорошо, что будешь благодарить меня до самой смерти.

****

Тай хлебнула остывшего чая и поморщилась. Благодарности в ней, хоть отправляй. Глупая Тайила, вечно надеешься, что люди могут измениться. Понесло же тебя очередной раз получить по носу. Однако моральная дилемма, как говаривал придворный тутор философии: по долгу совести Тай должна предупредить Дейдру об опасности, о смерти Латии, бесовиках и покушениях. Ну что, протянешь мерзавке руку помощи, поможешь той, из-за чьего болтливого языка, возможно, погибла в петле твоя подруга?

Рыбка принесла на блюдечке два крошечных ореховых печенья и сочувственно улыбнулась Тай. Хорошая девушка Рыбка, дочь корчмаря. Добра к людям. Вот ведет между столов на освободившееся место рассеянного на вид молодого человека, прижимающего к груди большую полотняную сумку.

Молодой человек плюхнулся на место наискось от Тай, водрузил сумку на стол - Тайила едва успела выхватить из-под нее блюдечко с печеньем, забубнил что-то на ухо Рыбке. Подавальщица вскоре притащила на большом блюде кусок жареного мяса, обложенного печеными овощами.

Тай вдохнула запах жаркого, и желудок ее вдруг восстал против хозяйки (без всякой благодарности забыв про суп и сыр), жалобно запищал, напустил в рот слюны. Девушка сделала вид, что покашливает, чтобы скрыть от соседей предательские звуки. Юноша равнодушно скользнул по ней взглядом, потом резко развернулся и во все глаза уставился на Тай. Он даже отбросил рукой сумку, чтобы та не заслоняла девушку.

― Это вы? ― воскликнул молодой человек. ― Четыре храма, я не ошибся? Это вы?

Тай вжалась в лавку, затравленно озираясь. Люди в корчме заоборачивались на шум.

― Простите? Что вам...?

― Точно вы! Этот голос! Эти волосы! Боги, счастливый день! Как чувствовал!

― Вы меня с кем-то путаете, ― Тай подвинулась к краю лавки, намереваясь встать, но молодой человек уже стоял рядом, кланяясь.

― Ну что вы! Как я могу? Стоит мне увидеть человека или услышать его голос, я ни с кем никогда его не перепутаю. 'Ронильда, дочь Севера'! Вспомнили!

― Вы постановщик? ― недоверчиво спросила девушка.

Ну конечно же: высокий рост, слегка волнистые светлые волосы, расшитый желтой нитью коричневый жакет! Это он благодарил со сцены публику и поминал призрака от поэзии Берлия Тала.

― К вашим услугам, адман Доф Лард, ― юноша тряхнул кудрями. ― А вы та самая чтица, что первой воскресила в памяти потомков имя великого переводчика прошлого!

― Эээээ, Тайила...На...Ном, ората, ― пробормотала Тай. ― Мы встречались?

― А как же! На свадьбе госпожи Деланы из Предгорья. Я записал каждое ваше слово....ну почти каждое. Видите ли, под конец выступления у меня закончились чернила...Я запомнил, что мог, но в конце сценария мне пришлось импровизировать.

― Я заметила, ― Тай судорожно пыталась просчитать, грозила ли ей эта встреча неприятностями.

― А вы были на моем спектакле, ората Ном?

― Да...я...

― Я очень рад! Как вам постановка?

― Очень недурно. Ронильда такая...прелестная...

― О, более, чем надо. В моем представлении, Ронильда...

Адман Лард уселся на свое место, сгреб сумку, из которой выпали на стол несколько тубусов, и пристроил ее рядом. Продолжая забрасывать еще не пришедшую в себя от неожиданности девушку своими подробными соображениями о пьесе, молодой человек подозвал Рыбку, сунул ей в руку монету и принялся резать сочащееся жиром жаркое, не терпящим возражений жестом подсунув блюдо прямо под нос Тайиле. Адман похвалил корчму Рыбкиного отца, которая хоть и соседствовала с убогой гостиницей, но кухню предлагала отменную. Рыбка принесла еще одну тарелку и кувшин ягодного морса.

Тай положила в рот кусочек баранины и почти сразу почувствовала, как мясо наполняет ее силой, отгоняет сонливость и вялость. В охотничьем домике Цори почти каждый день охотилась и жарила на вертеле перед огнем кроликов, рыбу и птицу, повторяя, как важно Тайиле поддерживать животной пищей ослабевший после 'левого берега' Дом. Но мясо в столице было дорогим удовольствием.

Молодой человек рассказал девушке, как прошлой весной, почти год назад, он был приглашен на свадьбу в Ко-Барох-Брел одним из донаторов столичного театра. Доф должен был собрать из танцоров и актеров балагана маленькую труппу и поставить развлекательное действо, но в дороге постановщик простудился, заболел и полностью потерял голос. На свадьбе он уныло наблюдал за танцами и пением, представляя, как мог бы порадовать гостей.

― И вдруг вышли вы, ― с восторгом вспоминал адман. ― Какая новинка! Из-за запрета на ээксидер мы потеряли целый пласт дометрополийской и ранней метрополийской поэзии и прозы! А тут вдруг целое сказание, поэма, часть древнего эпоса! Прекрасный перевод на бутгрути, идеальные строфирование и рифмовка!

Тай кивала, уткнувшись в тарелку.

― Скажите только, ― задумчиво спросил молодой человек, не донеся до рта вилку с куском жареной моркови, ― как к вам попали творения Берлия Тала? Признаться, я перерыл всю библиотеку Патчала, пытался даже получить разрешение на посещение Хранилища Мефта в Коксеафе, но старый смотритель умер, и сейчас туда никого не пускают. Одним словом, найти другие переводы или самостоятельные творения я так и не смог.

― Я служила чтицей у одной...пожилой госпожи в...Предгорье. У нее была огромная библиотека, много старинных книг. Увы, хозяйка умерла, я уехала из ее дома, у меня сохранился лишь крошечный манускрипт, да и тот рассыпался у меня в руках, ― соврала Тай, смутилась и быстро добавила, ― к несчастью, я едва успела снять с него копию...знаете ли...плесень...мыши.

Адман Лард вздохнул:

― Тогда, можно мне услышать конец сказания? Я хотел найти вас после свадьбы, но мой донатор спешил, да и с моим горлом трудно было изъясняться.

― Конечно. Можете прочитать его сами.

Тай сбегала наверх за своими записями. Доф, вытерев руки, благоговейно взял из ее рук исписанные листы, погрузился в чтение. Девушка подумала-подумала и съела еще несколько кусочков мяса и овощей, удивляясь, как много в нее влезает. Теперь ее потянуло в сон. Подперев голову рукой, она украдкой разглядывала постановщика. Красивый юноша, больше похож на именитого, чем на адмана. Наверное, разбил сердце не одной актрисе или чтице.

― Великолепно, ― выдохнул адман. ― Утерянная и возвращенная жемчужина. Раньше книги на ээксидере хоть и прятались от обычных людей, но не уничтожались, а нынче бесовики что пожгли, что собрали в своих тайных хранилищах. Ходят слухи, что их пастыри говорят на ээксидере не хуже, чем мы на бутгрути.

― Вы часто встречаете бесовиков? ― спросила Тай, будто бы из любопытства.

Доф пожал плечами:

― Разумеется, их в столице много, на правом берегу Неды строится новый храм. Многие из пастырей - поклонники театрального искусства. Сам король...хм...хм...Но что это мы, право, расскажите о себе. Как вам столица? Как вы устроились в Патчале?

Тай вкратце поведала свою историю, лишь слегка 'подправив' имена и факты и умолчав о своих злоключениях. В конце она упомянула о том, что ищет работу. Адман Лард помрачнел:

― С этим сейчас трудно. Я всего лишь постановщик. Сам вынужден, помимо театра, ради заработка изыскивать и читать на церемониалах и свадьбах разрешенные грахи. Не очень в этом, признаться, преуспел: свитков очень мало, чтецы не делятся секретами, и я их понимаю, а заказчики требуют, чтобы грахи на их церемониалах не повторялись. Были даже случаи, когда умельцы пытались выдать за ээксидер бессмысленный набор звуков. Боюсь, что в скором времени грахи запретят, как и остальную поэзию на 'языке богов'...

'Как и самих богов', ― подумала Тай

-...Вот, занялся классификацией четверостиший. Ищу те, где произношение подписано на бутгрути, ― Доф кивнул на тубусы. ― Однако я так вам благодарен, обязательно постараюсь подыскать для вас хорошее место...Вы такая талантливая чтица! Мне неловко, что я как будто паразитирую на вашей потрясающей находке. Поговорю с хозяином театра...

― Что вы, не стоит! ― испугалась Тай, вспомнив, как болтала Дейдра о каком-то Щеголе, театре и королевских игрушках. ― Я...я найду что-нибудь сама. Молю вас, не стоит. Театр - это не мое. Устроюсь чтицей в какой-нибудь богатый дом.

― Хорошо, ― удивленно проговорил Доф. ― Я поспрашиваю своих друзей о вакансиях. Простите, мне надо...ээээ... выйти.

Доф вышел из зала. Тай заерзала на скамье. Она окинула взглядом стол - несколько блюд адман попросил упаковать в корзинку, чтобы забрать с собой, но ужин и без них наверняка обошелся ему в серебро. Рыбка только что притащила десерт - яблочный крем с черносливом. Чай был хорош, не меньше серебрушки за меру. Тай, конечно, назвалась оратой, но и для девиц-орат правила хорошего тона никто не отменял. Конечно, дурно думать, что адман рассчитывал на нечто непристойное, когда кормил ужином незнакомую незамужнюю девушку, но по правилам приличия...Тай мысленно махнула рукой. О каких правилах приличия говорить той, которая, как многие теперь думают, презрела законы гостеприимства и вслед за такой же, как она, вертихвосткой сбежала из владений опекуна, опозорив почтенного покровителя? Теперь уже все равно. Она рада знакомству и сытному ужину. Тай налила себе еще чашку чая и решила, что непременно отблагодарит постановщика за его траты.

Грахи! Конечно, она покажет ему четверостишия из старинного Кодекса 'Аасум' с подписанным произношением, да всучит пару листков с собственными сочинениями - ужасно хочется узнать мнение человека, столь ценящего поэзию. И все же. Как бы ни был симпатичен ей адман Лард, новый Королевский Совет Лоджира год назад вернул в Свод когда-то отмененную Магретой смертную казнь за изучение ээксидера, по мнению короля-ставленника, годного лишь для отправления магических ритуалов.

―Уже поздно, ― сказала она вернувшемуся адману. ― Завтра у меня дела в городе, но после полудня я буду свободна. Хочу показать вам одну книгу, думаю, это то, что вы ищете.

Глаза постановщика засветились надеждой. Тай встала, присела в поклоне. Адман Лард подскочил одновременно с девушкой, заверив ее, что непременно навестит свою новую знакомую во второй половине дня. Молодой человек изящно поклонился. В свете ламп девушка рассмотрела под светлыми прядями Дофа крошечную сережку в верхней части уха - знак тайной любви и преданности избраннице. 'Жаль', ― подумала Тай, покидая корчму.

****

Не может этого быть! Тай еще раз порылась в сумочке, даже высыпала все еще содержимое на кровать. Увы, она не ошиблась. Кошелек с остатками серебра, серебряная бонбоньерка и карты...бесценные карты - все пропало, все украдено. Тай тяжело опустилась на пол возле кровати. Она выходила всего лишь на четверть четверти, но за это время ее новые соседки по комнате - мать и дочь - успели ограбить ее, собрать свой немудреный скарб и сбежать, не заплатив за ночлег. Боги! Тай застонала, схватившись за голову. Как глупо было выйти, не прихватив с собой самое ценное! Но она плохо спала всю ночь, у нее болела голова (новые постоялицы ворочались, переговаривались и всхлипывали на своих кроватях - их дом накануне забрали за долги). А Тай еще жалела их, выслушивала причитания! Ораты неплохо поправили свои дела за ее счет, за счет непроходимой доверчивой дуры!

Тай заметалась по коридору, расспрашивая всех встречных о двух оратах с заплечными мешками. Никто не мог ей толком ничего ответить - перед Равноденствием в комнатах было огромное множество постояльцев. Слуги качали головами. На улице людской поток уже давно поглотил неприметных воровок.

Тай вернулась к себе, сдерживая слезы. Она просидела на кровати почти четверть, раздумывая, что делать дальше, что продать, чтобы хоть как-то прокормить себя, пока нет работы. Раздался стук в дверь, и вошла хозяйка постоялого двора, гордо именовавшая свое грязноватое заведение гостиницей. За ее плечом маячила служанка, которую Тай после кражи расспрашивала в коридоре. Хозяйка оглядела цепким взглядом комнату и кровать девушки с разбросанными вещами. Ей не потребовалось объяснений, чтобы понять, что произошло. Тайила вспомнила, что еще не заплатила за этот день, - она закусила губу, готовясь к неминуемому позору и изгнанию.

Кто-то заговорил со служанкой в коридоре. В апофеоз позора Тайилы в комнату вошел адман Лард, сияющий, свежий, гладко выбритый, модно одетый. Тай мысленно застонала.

****

― На вашем месте я бы все-таки обратился к гардам*, ― заметил адман Лард. ― Еще есть надежда поймать воровок. Хотя в это время года...

Адман вышагивал по улице, изредка кивая многочисленным знакомым, а Тай семенила рядом с ним, испуганно посматривая на колышущуюся вокруг толпу. Озорной Патчал остался позади. Постановщик вел ее в ту часть города, где проживали большей частью разбогатевшие неименитые. Многие дома здесь поражали своей роскошью, по улицам прогуливались богато разодетые ораты под кружевными зонтами - солнце в этот день расщедрилось на тепло и лучистое золото. Снег стремительно таял, оставляя на мостовой лишь неопрятный ноздреватые бугры и накаты песка и грязи.

― Нет, нет, пожалуй, не стоит, ― быстро проговорила Тай. ― Должно быть, они уже далеко.

― Но как же...Там есть что-то, о чем вы не хотите заявлять? ― догадался молодой человек, на ходу наклоняясь и вглядываясь в лицо девушки с высоты своего роста.

― Да, ― призналась Тай. ― Не подумайте, ничего незаконного...но...

Доф махнул рукой.

― Нет нужды оправдываться. Я вам верю. Человек, так любящий поэзию, не может быть плохим.

― Я вам очень благодарна, ― пробормотала Тай. ― Такой позор. Вы оплатили ужин, моё проживание и еще тот кувшин, что...ораты украли из комнаты.

― Я был счастлив вас отблагодарить. И все же, какое счастье, что воровки не взяли ваши книги! ― с жаром произнес молодой человек.

Несмотря на уныние, Тай рассмеялась. Адмана Ларда литература интересовала больше денег.

― Ну вот, мы пришли, ― молодой человек остановился у ступенек двухэтажного здания, украшенного лепниной и изящными коваными балкончиками.

Они поднялись к двери, адман взялся за ручку и обернулся к Тай.

― Я хочу вас предупредить. Девушка...моя сестра, в комнате, соседней с вашей, нездорова. Поверьте, это не заразно, просто упадок сил и слабость. Мы побывали у всех столичных врачей, но никто так и не смог ничего сказать определенно. Она с каждым днем все больше теряет силы, ― Доф провел рукой по лицу, словно стряхивая невидимую паутину. ― С ней будет сиделка, вам не о чем беспокоиться. Еду я покупаю в корчме или готовлю сам. Признаться, я не лучший повар. Алота смеется надо мной. Ну, вы не передумали селиться у нас?

― Вы мой благодетель, ― со всей серьезностью проговорила Тай. ― Я буду помогать вам, чем смогу.

Доф улыбнулся.

― Места много, дома я бываю редко - лекарства и осмотры поглощают большую часть моего заработка, и я стараюсь браться за все, где пригодятся мои умения, ― продолжил молодой человек уже на лестнице. ― Алота все время пытается уговорить меня найти жилье подешевле, но я хочу, чтобы ей было удобно. В комнатах много света, неподалеку есть лавка лекаря, внизу проживает очень почтенная семья, приходящая прислуга очень уважительна. Пока у меня есть силы, буду работать. Ну, проходите. Позвольте представить вам орату Алоту из рода Столи.

Невысокая девушка, встав с кресла, приветствовала гостью в полутьме гостиной. Тай присела в реверансе. Доф раздвинул шторы, пустив в комнату солнечный свет, и Тайила с трудом сдержалась, чтобы не вскрикнуть при взгляде на сестру молодого человека. Алота умирала. Откуда Тай это знала, она сама не могла сказать: после пребывания на Той Стороне девушка иногда могла уловить тот отпечаток, который накладывает на приглянувшихся ей людей смерть.

До болезни Алота, должно быть, была очень привлекательна: миниатюрная, курносенькая, с ямочками на щеках и выразительными светлыми глазами. Когда она улыбалась, крупные зубы не умаляли, а лишь добавляли очарованья. Но теперь зубки ораты пожелтели, губы спеклись и глаза потонули в коричневых припухлостях.

― Это та самая девушка, дорогой брат? ― спросила Алота тихим голоском. ― Вы необыкновенно милы, ората Ном. Рада, что теперь у меня будет компания. Правда, я сплю большую часть дня, и оживленное общение дается мне с трудом, но с вашим появлением, я уверена, мне станет гораздо лучше.

― Я тоже на это надеюсь, ― с улыбкой сказала Тай, стараясь не показывать, как тяжело ей смотреть на умирающую.

― Доф, покажи гостье комнату, ― обратилась Алота к брату. ― Вы уже распорядились о вещах?

― Да, у меня их не так много, большей частью...

―...книги, ― договорила за нее девушка и мелодично засмеялась. ― Вам не будет скучно в нашем доме, у Дофа хорошая библиотека.

Алота вдруг схватилась за грудь, склонила голову и покачнулась. Адман Лард бросился к сестре с жалобным вскриком.

****

― Она спит, ― успокоила Тайила Дофа, притворив за собой дверь в комнату больной.

Молодой человек сидел на кушетке, нервно сжимая и разжимая пальцы. Только что ушел врач. Алота заснула, напившись отвара. Засыпая, она продолжала улыбаться Тайиле нежной, виноватой улыбкой.

Тай нашла кухню, пустую и холодную, смогла растопить печь и приготовить чай.

― Она ведь вам не сестра, ― сказала Тай, разливая чай в гостиной.

Адман Лард приподнял голову.

― Как вы догадались?

― Видела, как вы на нее смотрите. Да и имена рода у вас разные.

Молодой человек усмехнулся.

― Так заметно? Нет, она мне не сестра, ― Доф помолчал. ― Она невеста моего брата. Хотя теперь уже и не знаю, невеста ли.

Тай сложила руки на коленях, внимательно слушая.

― Мы родом из одного селения. Мать Алоты жила по соседству. В детстве мы всегда играли вместе. Лихорадка унесла наши семьи, но нам повезло. Тогдашний управитель, тоже потерявший всю семью из-за болезни, принял нас под свою опеку. Он дал нам образование. Роф очень умен и надежен. Он стал преемником нашего опекуна на посту управителя. Алоте нашлась работа в Коксеафе, она должна была дослужиться до управляющей лавкой. Я ничем не хотел заниматься, кроме литературы, и брат отпустил меня в столицу. Алота и Роф должны были пожениться в это Равноденствие. В начале зимы я получил письмо от Алоты, в нем она сообщила, что заболела, и что ее уволили из лавки. Я забрал ее сюда, написал брату, но вот уже три четверти сезона от него нет ответа. Я не могу сейчас покинуть Патчал и поехать к нему, но я знаю, что что-то случилось, Роф не мог просто бросить ее, не мог!

― А ты? ― тихо спросила Тай.

― Я? ― Доф откинулся на подушки кушетки, посмотрел в потолок. ― Я всегда и во всем слушался брата. Клянусь, если бы не болезнь Алоты, я никогда бы не осмелился стать для нее кем-то столь...близким. И даже сейчас, если она выздоровеет, и Роф вдруг примчится сюда, получив, наконец, мои письмо, объяснившись, оправдавшись за невнимание, я не стану у них на пути. Я...я...уеду на Восточные Острова, ― молодой человек горько усмехнулся. ― Устроюсь как-нибудь. Люди везде хотят зрелищ.

― А Алота?

― Она относится ко мне, как к младшему братишке. Журит меня, жалеет, хочет, чтобы я женился. Она стесняется своей болезни, ей неудобно жить за мой счет...и она ждет письма...каждый день.

― Ты веришь в бесовское колдовство? ― поколебавшись, спросила Тай.

― Не знаю, ― растерялся Доф. ― Ты о болезни Алоты?

― Да, кто-нибудь мог желать ей зла?

― Право... ― молодой человек задумался. К облегчению Тай он и не думал смеяться над ее предположениями. ― Одна женщина, чародейка, торговавшая на нашей улице оберегами, сказала о ней что-то...такое...такое слово...

― Пленс? Тхуут?

― Да, тхууты! Она так и сказала, обещала, что за два золотых изгонит...этого...тхуута. Я не поверил.

― Правильно сделал. Мы должны обратиться к сагам или толкователям. Здесь есть где-нибудь храм?

― Пятихрамие?

― Да.

― Они почти все закрыты. На окраине, может быть...Но как мы можем знать? Врачи говорят, это упадок сил, пытаются подобрать диету и травы.

― Она умирает. Нечто поглощает ее Дом. Не спрашивай, откуда я это знаю. Но я уже видела людей, подвергшихся воздействию темной магии. Я завтра пройдусь по всем храмам и попробую найти сага или толкователя, способного устранить магическое влияние. А ты должен расспросить Алоту о всех странных случаях, произошедших с ней накануне болезни: необычных знакомствах, стычках и ссорах, зависти или ревности...

Доф помотал головой.

― Как все это странно. Но если ты настаиваешь...Я почему-то безоговорочно верю тебе. Но мне бы хотелось однажды услышать твою истинную историю, Тайила из рода Ном. Держу пари, ты нас еще удивишь.

Тай лукаво улыбнулась.

― Услышишь. Но моя история проста. Ничего для своего театра ты не узнаешь.

****

Дверь в коридор девушка оставила приоткрытой: иногда она слышала, как сиделка почти бесшумно ходит по дому по надобностям больной.

Тайила лежала в прохладной кровати на мягкой, пахнущей лавандой перине и перебирала в памяти события последних дней. Когда боги закрывают один путь, другой путь они всегда оставляют открытым. Тай уже и не вспоминала о своем бегстве из Предгорья, предательстве Дейдры, о потере денег и карт. Беда Алоты заслонила все ее мелкие проблемы. Любовь и преданность адмана Ларда затронули самые глубины ее души. Засыпая, Тай подумала, что просто обязана написать Релане. Ей приснились Кратти, малыш Реланы - крошечный пухленький мальчик, Цори, шагающая через лес в своих сапогах с бусинами.

Цори обернулась на окрик Тай и почему-то оказалась симпатичным юношей с переплетенными по всей голове светлыми косицами. Парень насмешливо посмотрел на девушку (а та растерялась, забыв, что хотела узнать дорогу через чащу), свистнул, и Тай услышала ответный рык из глубины леса. Она испугалась, села в кровати, непонимающе таращась на освещенную луной комнату, потом вспомнила, облегченно вздохнула и легла на другой бок, провалившись в сон уже без сновидений...

Глава 12. Буря

432 год от подписания Хартии (сезон весны)

Мейри.

Мейри приоткрыла глаза. За дверью разговаривали саг Берф и экономка господина Басила, ората Мела. Ората, судя по разговору, жалела 'барышню', умаявшуюся за долгую поездку, а саг уговаривал ее 'лентяйку' (выспавшуюся в дороге в полупустой карете) скорее разбудить и приобщить к работе по дому. Мейри замерла, не смея перевернуться, скрипнуть кроватью и услышать: 'а вот она уже и проснулась, как кстати'.

Мейри всегда знала, что саг Берф из знатной, богатой семьи, что у него есть деньги, дом в столице, в котором сейчас живет его кузен, господин Басил, такой же хрупкий, но крепкий и умный старичок, и что десять лет назад за свое золото саг выкупил ее - восьмилетнюю глупышку, окруженную полчищами теней, - у деда с бабкой.

Нынче они остановились у господина Басила, чиновника королевского двора, заняли комнаты на нижнем этаже (Мейри охотно устроилась бы на втором, в гостевых покоях, но саг отправил ее спать в узкую комнатушку у лестницы, а сам лег в бывшей комнате камердинера кузена). Скромность. 'Я теперь здесь сам гость обременительный, надолго'. Экономия. А вчера, по приезде, между прочим, купил за свое золото для Мейри в лавке готового платья городскую одежду, неброскую, но хорошего качества. Юбки с запАхом (шерстяная, льняная и шелковая), вязаный и с отделкой из черного меха ягненка жакеты до пят, блузы и разные мелочи, вроде муфт, шалей и белья - юная сагиня даже не представляла, сколько всего требовалось надеть на себя в городе, чтобы выглядеть 'приличной барышней'.

Покупки, по подсчетам Мейри, обошлись сагу в две четверки золота, если не больше. Она, примеряя наряды, с каждой новой вещью, выбранной сагом из плоских коробов на прилавке, громким шепотом спрашивала из закутка за занавесью, зачем так много. Саг махал рукой и хмурился, расспрашивая миловидную орату, владелицу лавки, что нынче носят барышни. Из обуви в другой лавке юной сагине подобрали кожаные полусапожки и туфельки. По весенней погоде ораты ходили на каблучках, перешагивая через потоки талой воды и грязи. У Мейри в высоких ботиночках за полдня сильно устали ноги, и она мечтала о своих расшитых бусинами и перевитых тесемками сапогах, купленных ею в охотничьем поселке близ Ко-Роха. Ораты-работницы почти не носили платьев, считая их дорогой и неудобной одеждой - их труднее было стирать, сушить и отглаживать, юбки, блузы и длинные туники легче было сочетать и содержать в свежести. Свои расшитые бисером и слюдой льняные и шерстяные платья, штаны и рубахи девушка запихнула на дно сундучка, досадуя, что приходится обряжаться в горожанку. Городская одежда ей не нравилась.

У сагов и толкователей деления на именитых и неименитых не было. Входя в Храм, они меняли имена и уже никогда не добавляли вперед них 'господин' или 'ората', а после - род или прозвище. Только к пожилым сагам новисы обращались 'учитель', а уж по одежде определить достаток можно было с большим трудом: иные саги за всю жизнь свою не держали в руках монеты, крупнее медяка, а ходили в знатных мехах и расшитых тесьмой одеждах, подаренных женами и дочерями охотников.

Мейри пришлось все-таки встать. Она оделась, кляня пуговки, крючки и петельки на блузе и юбке. Саг пил на кухне чай, жмурясь от удовольствия. Ората Мела похмыкивала и любовно поглядывала на старика. Она привычки кузенов хорошо знала: для хозяина брала кофе юго-восточных колоний, а для его двоюродного брата - редкого гостя - дорогой душистый черный чай (саг иногда изменял своим аскетическим привычкам и давал волю маленьким слабостям).

Мейри налила себе чашку. Ората Мела посмотрела на нее одобрительно. По ее мнению, Мейри теперь была похожа на истинную горожанку. Саг тоже поглядывал в ее сторону своим обычным безмятежным взглядом, если бы ученица не знала, что предстоит ему в ближайшие четверти, подумала бы, что старик приехал в столицу отвлечься от бедной на события деревенской жизни.

Между Равноденствием и Тан-Даном было более четырех семидневов празднеств, гуляний и ярмарок. В столицу съезжались торговцы, балаганщики и всякий люд, охочий до развлечений. Поговаривали, что нынешняя власть против Равноденствия ничего не имела, а вот второй праздник грозилась запретить - якобы боялась, что огненные шествия и пляски станут угрозой для города, причиной пожара. Жители пожимали плечами: сотни лет Тан-Дан праздновался с факелами и кострами. Носители огня обматывали головы и плечи пучками молодой зеленой травы, которая защищала их от искр. Молодежь посмелее надевала кожаные маски пленсов - мрачные, уродливые, с прорезями для глаз и рта. 'Бесов' со смехом и выкрикиванием сакральных грах гоняли огнем по темным закоулкам города, маски с них срывались и сжигались потом, в апофеоз праздника, на главной площади у реки. 'Пленсы' отбивались, 'охотники' похвалялись добытыми трофеями. Все горожане соглашались, что такой праздник бесовикам как кость в горле.

Мейри шла по улицам Патчала, шального от предвкушения веселья, но все внимание ее было устремлено на учителя, шествующего впереди. Берф переоделся в городское, ему шло, по виду ни дать ни взять именитый господин. У дома Владыки саг обернулся к ученице и буркнул:

― Молчи, смотри, слушай.

Как будто бы она сама не знала.

Дом игумена был под стать его хозяину - темный, аскетичный, неприветливый. Мейри уже на подходе к нему почувствовала, что удачи с единобожцем не будет, а Берф, должно быть, знал это наверняка, но если был хоть один шанс из сорока сороков, то саг готов был попытаться.

Попасть к главному единобожцу оказалось делом не легким. Принимал он просителей и паству по ленным дням, но записываться на прием следовало за два семиднева. Саг, однако, получил разрешение на визит в этот же день - Мейри мысленно оценила 'покладистость' секретаря не меньше, чем в три полновесных золотых. Оказалось, ошиблась - саг скривился и признался, что оставил в приемной пятерик своего золота. Зато ждать Мейри и сагу пришлось не больше четверти.

Секретарю Берф назвался по родовому имени. По счастью, у него с господином Басилем имена родов были разные - их матери приходились друг другу сестрами. Кузена саг под немилость подставлять не хотел, тот был в городе человеком не последним - чиновником Совета по Колониальной Торговле.

Ифтор принимал посетителей в скромно обставленном кабинете, лишь полки, вплотную заставленные ценными книгами и свитками, свидетельствовали о ранге его владельца. У игумена Мейри сразу почувствовала нарушения цельности Дома, но поврежденная аура энергию не качала извне, жадно и бессовестно, как это обычно бывает у гневливых и высокомерных людей, а почему-то отдавала. С таким энергообменом жить долго ни один человек не мог. Если и держался главный единобожец за Эту Сторону, то, видно, только молитвами своей паствы, которая не давала Дому их обожаемого пастыря окончательно истощиться.

Сага Берфа Ифтор узнал сразу же - прищурился и кивнул, будто был уверен заранее, что тот придет. Мейри единобожец окинул пристальным, оценивающим взглядом, рассмотрев ее наряд с усмешкой в уголке рта, словно тоже знал, что она не та, кем хочет казаться.

― Девушка пусть выйдет за дверь, ― мягким, но не терпящим возражений тоном проговорил Святой Пастырь, отворачиваясь от Мейри. ― Боюсь даже предположить, уважаемый Берф, зачем вы ко мне пожаловали, но полагаю, разговор будет долгим и неприятным.

Мейри пожала плечами и вышла. Для женщин в религии Единобожья места не было, их считали чем-то вроде разумных животных, созданных Единым для поддержания Мужчины. Сами пастыри никогда не женились, зато в Синем Квартале у верфей только и ходили разговоры о странноватых постельных предпочтениях 'святых' отцов.

― Не жди меня, ступай домой, ― бросил саг девушке в спину.

Мейри вышла на улицу. Было жарко. Она расстегнула жакет, пожалела, что не надела вместо него длинный жилет без рукавов - дни между Равноденствием и Тан-Даном всегда выдавались солнечными. Возвращаться домой не хотелось, но и сагу Мейри сейчас была не помощница. Все, что смогла она сделать - это поправить чуть Дом Владыки, да выгнать из него парочку тхуутов, присосавшихся к груди. Может Ифтора это и смягчит, но решающим моментом в беседе не станет. Если бы Мейри не почитала сага всей душой, отговорила бы его от затеи, чтобы не надсаживал старое сердце, но ученичество воспитало в девушке почитание учителя и понимание того, что в ее молодые года она и сороковой частицы его мудрости познать не сможет. Если от беседы Берфа с Ифтором суждено равновесию стихий сдвинуться хоть на чуть в сторону света, скажется это и через сотни лет. Так бывает. Живые Боги внимательны к усилиям людей, вот только эффект от тех усилий не всегда меряется одной человеческой жизнью.

Жизнь города кипела вокруг. Мейри заглянула в пару книжных и эпистолярных лавок, прошлась по набережной, купила себе на лотке рыбный пирожок. За ней увязались нагловатые школяры, посвистывая и выкрикивая пошлости, и девушка, спасаясь от их внимания, юркнула в людской поток. Горожане, кидая друг другу короткие фразы, шли куда-то целенаправленно, торопясь и увлекая за собой все новых прохожих. Толпа кривыми переулками вывела ее к площади перед низким каменным зданием, в котором сагиня узнала старое Пятихрамье с выдающейся на восток апсидой огня. Храм уже не давал потоков, стены его были осквернены похабными картинками, он был как старик, покрытый язвами, покинутый всеми перед лицом смерти, но вдруг обнаруживший, что дочери и сыновья его вернулись в раскаянии и прощаются с ним, исполненные горя. Мейри увидела слабые завихрения стихий над крышей. Храм был еще жив, он откликался.

Толпа собиралась, люди чего-то ждали, заметно волнуясь. Большинство тех, кто пришел на площадь перед Храмом, были цеховыми работниками, 'фартушниками', но то тут, то там в толпе мелькали богато одетые господа в сопровождении слуг. Со стороны широкого переулка подъехало несколько карет и телег, из-за тесноты кучера и возчики ругались, перекрикивая друг друга. По некоторым, услышанным в толпе фразам, Мейри поняла, что на этот день назначен был снос Храма, самого древнего и почитаемого в столице, и горожане собирались помешать этому. Многие из собравшихся с беспокойством поглядывали в сторону одной из телег, на которой с равнодушным видом, покуривая трубки и поплевывая, восседали крепкие молодые люди с молотами на коленях.

Мейри из осторожности отошла к выходу в проулок - она знала, на что способна разбушевавшаяся толпа: когда-то вот такой же людской поток неподалеку от Четырех Сел смел с лица земли поселок бершанцев-переселенцев, обвиненных в краже скота. Однако наблюдая за потоками стихий над Храмом, девушка почувствовала нечто необычное и осталась на площади. Ропот нарастал. Саги, двое мужчин и женщина, стояли рядом с Храмом. Они успокаивали людей, но толпа уже никого не желала слушать.

Несколько мужчин в темных гоунах остановились недалеко от девушки, у одного из них кончики пальцев были выкрашены в черный цвет, у двух на лицах видны были татуировки. Девушка с интересом смотрела на 'всамделишных' бесовиков. Те оглядывали толпу и негромко переговаривались. Из проулка выехала карета, из которой почти на ходу выпрыгнул высокий смугловатый господин лет сорока, с хмурым, напряженным лицом. Он поздоровался с учтиво поклонившимися мужчинами и скрылся в храме, пройдя совсем близко от девушки. Та успела разглядеть четыре строки татуировок и алую подкладу на плаще. Остальные бесовики, переглянувшись, последовали за ним.

Мейри мысленно присвистнула. Четыре строки - высокий ранг. Храм Смерть Победивших посчитал снос старого Пятихрамья достаточно значительным событием, чтобы послать туда жреца не из последних.

Люди уже в полный голос выкрикивали призывы отстоять храм и бить проклятых бесовиков. Молодчики с молотами не спеша слезли с телеги и прошли через толпу ко входу в храм, зыркая по сторонам. Вслед им летели проклятья.

― Без истинной веры оставить нас хотите?!

― Прогоним бесовиков!

― Храм - наш! Не дадим святотатству свершиться!

― Ласточка! Ласточка прилетела!

Мейри удивленно обернулась. Совсем рядом, у ступенек кареты, в которой приехал жрец четырех строк, в возбуждении размахивая руками, прыгал на месте убогий паренек, некрасивый, низенький, лопоухий, с крупной бугристой головой и глазками-щелками. Никчемыш. Рыжеволосый парень, по виду слуга, шипя, пытался втащить паренька в карету - тот вырывался и кричал:

― Уйди, Орех! Уйди! Ласточка моя прилетела! Пусти!

Воспользовавшись тем, что убогий отвлекся на слугу, Мейри шагнула под арку (у входа солидного двухэтажного дома) между оплетенными вечнозеленым вьюном створками кованой решетки. Никчемыш обращался именно к ней. Ласточка - это она. Так ее звали...саг и...многие. Осторожно выглянув, девушка увидела, что паренек потерял ее из вида и крутит во все стороны лобастой головой. Слуга, видно, уселся обратно в карету - наружу торчали носки грязноватых сапог. Мейри свистнула и махнула рукой, когда никчемыш обернулся на звук. Паренек радостно заулыбался и забежал под арку. Девушка строго посмотрела на него и спросила:

― Меня, что ли, звал?

― Тебя. Прилетела? ― никчемыш погладил ее по руке, глядя ласковыми влажными глазами.

Мейри кивнула и улыбнулась, разглядывая мальчика. Тот в восторге таращился на 'ласточку'. Пленсы натворили дел в Доме никчемыша, но ушли, не удержались, не смогли угнездиться в царстве большого, невинного сердца. Мейри не нужно было объяснений, чтобы понять: он такой же, как и она - путник, бредущий по дорогам сразу трех миров. Разглядел ее, в толпе увидел. Мейри вдруг нахмурилась:

― Ты чей? С кем ты тут?

Никчемыш дожил до таких, немалых для его Дома, лет, хорошо одет - кто-то заботился о нем. Паренек забубнил что-то, кивая на карету. Из невнятных объяснений девушка поняла, что 'Орех плохой, бьет Борая, а учитель хороший, кормит Борая, но гулять не пускает'

― Тебя Борай зовут?

Никчемыш мелко закивал, подпрыгивая на месте.

― А я - Мейри.

― Мейри. Ласточка.

― Ты тут с кем?

Мальчик замахал в сторону храма. Там как раз подкатили ко входу телегу, и давешний четырехстрочный жрец вскочил на нее, оказавшись выше толпы. Головы собравшихся обернулись к бесовику, заговорившему звучным, хорошо поставленным голосом. Ветер доносил до спрятавшихся под аркой гул толпы и обрывки фраз пастыря.

― Горожане, уважаемые жители Патчала... разные боги, в которых мы веруем...святотатство совершено не сегодня и не вчера...знаю, что...

― Учитель! Учитель! ― смеясь, закричал Борай.

― Этот, что ли? ― нахмурилась Мейри.

Толпа перекрикивала жреца, один дюжий адман подобрался вплотную к телеге и недобро взирал на оратора снизу, сжимая в руке увесистую палку. Со стороны городской окраины на площадь вошел отряд такшеарских наемников - четверок семь воинов с пишталями и арбалетами. Саги пытались утихомирить толпу, но людской поток, отхлынувший от вооруженного отряда, поглотил их и увлек за собой. Темные фигуры бесовиков мелькали вокруг телеги. Часть наемников пробила дорогу к жрецу дубинками, часть выстроилась в ряд перед волнующейся живой стеной.

― ...религия...утратили веру...захват власти и насилие, ― до Мейри долетал окрепший голос пастыря четырех строк. ― ...жертвоприношения...зверства...сотни самоубийств по всей...не оставили равнодушными...петицию королю за подписью...собрались здесь, чтобы положить конец...

― Вот что, дорогой, ― Мейри повернулась к Бораю, положила руки ему на плечи, глядя в глаза мальчика. ― Здесь сейчас будет шумно и страшно. Мне нужно уходить. Спрячься в карете. Хотя, нет. Если наемники не сдержат толпу...Ты можешь сказать тому парню в карете..?

― Ореху.

― Да, ему, чтобы увез тебя отсюда?

― А учитель?

― Вот за твоего учителя я как раз и не беспокоюсь. Так сможешь? Скажешь, что учитель сам велел.

Борай кивнул.

― Вот и славно, ― пробормотала Мейри. Она продиктовала мальчику свой адрес и заставила его повторить дважды. ― Найдешь меня после. Подожди, я скажу, и ты побежишь к карете. Понял?

Жрец вещал. Такшеарцы не вмешивались. Толпа смелела. Над аркой послышался стук закрывающихся ставней - богатые горожане боялись за свое имущество. Пока, за густой зеленью вьюнка, Мейри и Борая никто не видел, но дальше оставаться в ненадежном убежище было опасно. На площадь подтягивалась буйная молодежь, далекая от религиозных разногласий, но разгоряченная самим фактом противостояния города и власти. Мейри разглядела тех самых школяров в войлочных шапочках, что давеча спугнули ее с набережной, в руках у них была крупная речная галька. Такшеарцы перестраивались по приказу командира, заслоняясь обитыми железом щитками.

Девушка уже стала бояться, что Борай не успеет проскочить между протестующими и наемниками. Она вдруг заметила среди набежавших горожан странную фигуру: молодая рыжеволосая девушка, по виду горожанка, хорошо одетая, изящная и миловидная, растерянно оглядывалась по сторонам. Видно, думала праздно гуляющая девица, что нынче повсюду в столице празднества, вот и увязалась за толпой. Ее толкнули и обругали - чуть не упав, она отбежала к самой арке, заслонив Мейри весь вид на площадь. Юная сагиня помянула про себя всех тхуутов Метрополии и демона Мафуса, со всеми его четырьмя головами и родственными связями. Она уже хотела окликнуть рыжеволосую, чтобы отошла, и заодно предупредить ту, чтобы убиралась с площади, пока не поздно, но Борай вдруг учудил: просунув руку между прутьями решетки, оплетенными листвой, он коснулся плеча стоявшей у решетки девушки и нежно протянул:

― Цумэээиии.

Девица подскочила на месте, как ужаленная. Она обернулась к решетке, силясь разглядеть между зеленых ветвей тронувшего ее человека, и Мейри увидела, как лицо девушки залилось мертвенной бледностью. Рыжеволосая почему-то испугалась так, что, казалось, вот-вот грохнется в обморок. Мейри цыкнула на Борая, чуть приоткрыла наружу кованую створку и выглянула.

― Прости, уважаемая, не хотели тебя напугать, ― обратилась она к девице. ― Ты или отойди подальше или давай к нам. Ничего же за тобой не видно.

Рыжеволосая молча отошла, следя за сагиней расширенными от страха глазами. Мейри оглядела площадь и хотела уже сказать Бораю, чтоб бежал к карете, но в этот миг где-то совсем рядом раздался оглушительный выстрел из пиштали - то ли кто из такшеарцев не выдержал и нажал на курок, то ли командир приказал пугнуть напирающую толпу. Рыжеволосая девица зажала уши ладонями и, пискнув, шмыгнула под арку. Мимо забегали люди - кто-то надрывно кричал и звал на помощь, кто-то несколько раз врезался в решетку. Мейри не выдержала и выругалась вслух. Теперь они оказались почти что в ловушке. Втроем.

Снаружи в крошечное убежище ломиться перестали. Но Борай, радуясь жизни и приятному обществу, продолжал шалить: он, высунув язык от любопытства, пытался потрогать огненные волосы 'гостьи', а та пятилась от него, пока не уперлась спиной в дверь и не задела бронзовый колокольчик. От звона все трое вздрогнули. Рыжеволосая вжала голову в плечи и отошла от двери, Борай бубликом округлил рот...

Потрепанные и взмокшие, вырвавшись из тесных 'объятий' толпы, они отдышались уже почти у стен Храма.

― Простите, ― пробормотала рыжая девица.

Мейри отмахнулась.

Сагиня не стала гадать, что может прийти в голову вышедшему на звон хозяину дома, имевшему в дрожащих руках взведенный арбалет, поэтому схватила девицу за пояс, а Борая за шиворот и выволокла обоих в толпу. Они пробежали за спинами горожан, швырявших в наемников камнями, и выскочили у длинной полуобвалившейся стены, локтей сто в длину, огибавшей площадь перед апсидой Земли.

Такшеарцы наседали на горожан, прикрываясь от камней щитками и размахивая шипастыми дубинками. К наемникам, видно, подошла подмога - их стало намного больше, и их бурые шапочки из сыромятной кожи с острым кончиком мелькали в толпе тут и там. Мейри взбежала на каменистую осыпь и осмотрелась. Небо заволокло тучами. Еще немного, и пойдет дождь. Проходы в боковые улочки были перекрыты где наемниками, где самими горожанами, выстроившимися цепочками и передающими по рукам булыжники и обломки досок. У самого храма такшеарцы, переплетя руки, спинами сдерживали наседающую толпу. Бесовики у входа в левую апсиду поглядывали на дерущихся и переговаривались. Смуглый господин тоже был там. С противоположной стороны площади донеслись выстрелы. Там люди уже не кричали, а выли. Время от времени кто-нибудь окровавленный, стеная, выбегал из толпы, подсаживаясь к стене, где хмурые горожанки рвали на бинты нижние юбки.

Над ухом просвистел камень, и Мейри сбежала вниз. На этот раз убежище для троицы нашлось совсем ненадежное - выступ выбеленной и изъеденной ветрами и дождями стены. Нешуточная битва кипела уже совсем близко. Рыжая девушка за то время, пока сагиня осматривалась, успела поговорить с худощавой торговкой в сером фартуке - та в возбуждении то запрыгивала в толпу дерущихся, пытаясь дотянуться до ближайшего такшеарца суковатой палкой, то отскакивала назад, ругаясь и плюясь.

― Они достали из храма мертвого младенца, ― сообщила рыжеволосая, дрожа то ли от страха, то ли от поднявшегося холодного ветра.

― Что?!

― Бесовики на обозрение всем вынесли тело мертвого мальчика, новорожденного, ― повторила девушка, обхватывая себя руками. ― Они сказали, что ребенок был принесен в жертву. Один горожанин, увидев это, ударил воина мечом и был застрелен. Люди обвинили татуированных в том, что те сами осквернили храм.

Мейри оперлась о камни и откинула голову назад, глядя в небо. Борай придвинулся к ней и сочувственно погладил ее по руке. Несколько тяжелых капель упали ей на лицо. Где-то зарокотал гром.

― Гроза идет, ― глухо заметила сагиня. ― Нам нужно выбираться.

― Только куда? Наемники место вокруг храма расчищают, бьют и женщин, и школяров: народ к храму рвется.

Мейри вытянула шею и поглядела на Пятихрамие, хотела сказать, что после осквернения, хоть воюй за них, хоть нет, стихии уже мертвы, но сполохи энергии над апсидой огня все еще держались, даже, казалось, стали сильнее.

― Как тебя звать?

― Тайила Ном, ората.

― Я - Мей, Мейри Вала...тоже ората. Это - Борай. Нужно действовать всем сообща. Я заметила, что в локтях пятидесяти отсюда в стене есть выступы. Если залезть на стену, то можно по ней добежать до земляного вала, а там уж...

― Опасно, ― возразила Тайила.

― Другого пути нет. Такшеарцы площадь закрыли. Может, просто разгонят к бесам всех, а может, допросят с пристрастием. Хочешь на обед к бесовикам?

― Неееет, ― рыжеволосая ората замотала головой.

Пугаясь, она всякий раз бледнела так, что заметными становились пятнышки веснушек на скулах. Вроде бы не совсем трусиха, но от того, что убогий назвал ее лисой, чуть в обморок не упала. Откуда Борай знает словечки на ээксидере, сагиня догадывалась. С таким-то учителем, бесовиком четырех строк.

― Борая тоже придется взять с собой.

― Он кто? Брат тебе?

― Нет, знакомец. Подружились мы с ним сегодня.

Рыжая недоверчиво покосилась на никчемыша. Потом бросила быстрый взгляд на Мейри и опустила глаза. А что, милая, и такое бывает.

Пока все трое совещались, такшеарцы отвоевали несколько локтей площади и прижимали горожан к самой стене. Пьяненькие школяры и крикливые торговцы в задних рядах выковыривали из нее камни и с улюлюканьем бросали их в наемников, попадая по головам и своим. Мейри шла впереди, выискивая просветы в толпе. Она держала Тайилу за руку, а Борай семенил, ухватившись за пояс новой знакомой. Рыжеволосая все же схлопотала по подбородку каменным осколком, но то была лишь царапина, а вот мальчишку кто-то сильно двинул в нос. Гроза приблизилась, и в промежутках между молнией и громом можно было едва досчитать до пяти. Борай каждый раз, когда гремело, приостанавливался и тянул Тайилу за пояс. Мейри почувствовала, что выпустила ладошку рыжеволосой и обернулась. Молния ударила совсем близко, но с неба сыпалась лишь дождевая пыль. Сагиня потеряла из виду и мальчика, и девушку и двинулась назад вдоль стены, зовя их по именам. Она почти налетела на Тайилу, склонившуюся над никчемышем. У того сильно текла из носа кровь, и он кричал каждый раз, когда била молния. Тайила тормошила его и уговаривала встать, вытирая кровь платком, но тот, схватившись за голову и поскуливая, сидел прямо на земле.

Вокруг стало совсем темно. Молнии разрезали тьму и освещали яростные людские лица. У девушек не хватало сил поднять с земли крупноватого мальчишку (тот поджимал ноги и оседал кулем), а уговоры не помогали.

― Что делать? ― закричала Тайила.

Мейри окинула взглядом толпу и вдруг совсем близко увидела пробиравшихся через нее двух бесовиков. Вспышка дала рассмотреть их татуированные лица, рядом с ними шел тот самый слуга из кареты, которого мальчик называл Орехом - все трое кого-то выглядывали в людской массе. Сагиня была склонна думать, что Борая.

― Бежим, ― закричала Мейри.

Тайила удивилась, кивнула на мальчика, но сагиня выразительно замотала головой. Никчемыш никуда не денется. Что бы там не связывало его с пастырем четырех строк, но обиженным он не выглядел, скорее наоборот. Сагине совсем не хотелось попадаться в лапы бесовиков, а случись тем заметить ее нездоровый интерес к 'ученику' жреца, и вопросов соберется - сорок сороков. И не только вопросов, но и другого интереса. Тайила отпустила Борая и схватилась за протянутую руку. Они добежали до той части стены, которую Мейри приметила с осыпи - часть камней выпала из кладки, образовав 'ступени'.

Мейри подоткнула неудобную юбку под пояс и полезла наверх. Лежа на животе, она помогла Тайиле вскарабкаться по скользким камням - дождь полил как из ведра. Выжидая, пока новая знакомая отдышится, сагиня пыталась за стеной воды разглядеть Борая у стены: она вроде рассмотрела темные фигуры, склонившиеся над светлым пятном Бораевой рубахи. Девушки уже бежали по поросшей скользкой травой земляной насыпи, когда две молнии подряд ударили в апсиду Огня. Люди на площади отозвались протяжным криком, не то ужаса, не то восторга. Словно откликаясь на призыв, оранжевые вспышки уже без остановки принялись хлестать полумертвый Храм. Сердце Мейри наполнилось ликованием. Живые боги по своему разрешили людской спор.

****

По улицам носились возбужденные люди. Мейри и Тайила выбежали на набережную и пошли рядом, склонив под дождем головы. Вода немного смыла грязь с их одежды, ошметки земли и травы осыпались с обуви. Гроза бушевала над всем городом, люди, застигнутые бурей врасплох, прятались под навесами, извозчики собирали в экипажи праздную публику.

Мейри пыталась вспомнить дорогу к дому господина Басила, ожидая, что новая знакомая попрощается с ней и отправится своей дорогой. Но та, как приклеенная, шла за сагиней и еще и пыталась что-то ей втолковать. Как назло, на пути не было ни одной открытой корчмы, где можно было обогреться и поговорить. Наконец, Мейри услышала стук копыт и запрыгнула внутрь коляски, высадившей двух дам у ворот богатого особняка. Рыжеволосая влезла следом. Кучер запросил втридорога, но у сагини были деньги, и она заставила Тайилу положить обратно в кошель серебрушку. Коляска запрыгала по булыжной мостовой, и Мейри со вздохом облегчения откинулась на кожаные подушки.

― Тебя куда потом отвезти? ― спросила она.

― Ты - сагиня, ― вместо ответа вдруг заявила Тайила. ― Или толковательница. Я видела: ты носишь сапоги с бусинами и перевязью. Ты залезала на стену, и я увидела.

'Восемь тхуутов', ― подумала Мейри. Угораздило же ее надеть сегодня на сбитые новыми ботинками ноги сажескую обувку. Под длинной юбкой не видно, а на каблуках она бы долго не погуляла. Саг Берф не заметил.

― И что? ― хмуро сказала она. ― Понравились, и я купила.

Тайила немного смутилась, но, упрямо качнув головой, продолжила:

― Может и купила, но бусины, ремешки...Я знаю. Покажи мне, и я скажу, какие за тобой деяния...Меня научили...немного. Такие сапоги кому попало не продадут.

― А мне продали! ― Мейри поджала ноги под сиденье и с вызовом посмотрела на бледную девушку, сидевшую напротив. ― С бусинами и ремешками. Я обычная ората. Какая из меня толковательница? Или сагиня?

― Такая, ― рыжая смотрела исподлобья. ― У тебя акцент. Ты не из столицы, с востока. Там еще остались храмы. И ты смотришь так...

― Как?

― Не знаю...насквозь. И мальчик тот...твой...почему он меня назвал...цумэии...лисой?

― Откуда я знаю?! Чего ты ко мне пристала? Тебя послушать, так все кто с востока - или саги, или толкователи. Может и бесовикам меня сдашь? Ты вот тоже...откуда знаешь, что лисой? Может головастиком?

― Послушай, ― уже умоляюще заговорила Тайила. ― По мне хоть лисой, хоть головастиком. Но мне очень нужен саг или сагиня, на худой конец, хоть толкователь. Я ведь ради этого к Пятихрамью пришла, второй семиднев по городу хожу. Все храмы или разрушены, или осквернены...Спасибо, кстати, что вытянула меня оттуда. Вечно я в переделки...И ведь я не ради себя. Там человек погибает, а я...И бесовикам я тебя не сдам. Мне к ним тоже нельзя.

Мейри хмыкнула:

― Погибает, говоришь...Сейчас многие погибают, к сагам взывают. С чего мне тебе верить?

― Не знаю, ― выдохнула Тайила. ― Но мне очень хочется, чтобы ты поверила. Я раньше на богов-то не очень надеялась, а жизнь так перекрутила, что, порой кажется, они в спину толкают...как твой Борай...

― Ну, раз ты Борая с богами сравнила...― Мейри прищурилась. ― Видно, сильно тебя прижало...Ладно, почти приехали. Обогреешься, расскажешь, с учителем тебя познакомлю.

Тайила облегченно вздохнула и кивнула.

****

Саг сам открыл дверь (ората Мела строила за его спиной страшные рожи - мол, зол очень) и налетел на ученицу прямо на крыльце:

― Где ты была?

Мейри выпихнула вперед новую знакомую:

― Вот, Тайила из рода Ном.

― Я, Тайила Ном, ората, без злого умысла и действия...

― Да проходи, девочка, проходи...не до церемоний сейчас, ― саг втянул гостью в прихожую и привычно потянулся к уху Мейри, та так же привычно извернулась, прошмыгнув вслед за Тайилой..

Ората Мела вплеснула руками. Она выпустила из дома одну девушку, чистую и опрятную, а получила двух, грязных и мокрых.

― Что ты увидела? ― вполголоса грозно спросил Берф, пока экономка хлопотала над гостьей.

― Х-х-храм горел...

― Какой к бесам храм! Я про Ифтора...Как храм? Какой храм? Что ты успела натворить!

Мейри раскрыла было рот, чтобы объяснить, но ората Мела цыкнула, топнула и отправила девушек в банную. Саг, ворча, пошел в столовую, где на столе стыл ужин, а кузен Басил с обычным благодушным видом сидел в кресле, читая свитки и надев (по слабости зрения) на нос стеклянные линзы в роговой оправе.

Мейри сама сняла мокрое и новой знакомой одолжила юбку и блузу из купленных накануне вещей. Та обтерлась и переоделась за ширмой, но все равно клацала зубами. Лишь в теплой столовой, после чашки горячего травяного чая, Тайила отогрелась и без особых уговоров принялась за жаркое. Она лишь попросила орату Мелу передать со слугой записочку друзьям, ждавшим ее возвращения. Девушка ела аккуратно, безошибочно пользовалась многочисленными столовыми приборами (Мейри даже позавидовала, наблюдая), принятыми в доме королевского чиновника, завела беседу о книгах, обратив внимание на полки в углу комнаты, и господин Басил с удовольствием принялся рассказывать о своей коллекции томов по истории колониальной торговли.

― Кто она? ― вполголоса спросил Берф.

― Тайила? Она искала кого-нибудь из сагов. Ей нужна помощь, какая - пока не знаю. Вместе попали в переделку.

Берф хмыкнул, давая понять, что совсем не удивлен. Ученица рассказала о битве за старый Храм, об апсиде Огня и грозе, о мальчике-никчемыше. Саг долго молчал, сосредоточенно жуя, потом сказал девушке, что теперь уже без сомнений вернется в Четыре Села и поведет учеников и тех сагов, кого сможет собрать, в Медебр. Мейри тихо спросила Берфа о том, чем закончился разговор с Владыкой. Саг скривился и покачал головой. Ученица поняла, что предчувствия не обманули ее и в этот раз.

― Я искал тебя, ― попенял саг. ― Мне нужно было знать, вменяем ли еще Ифтор, сколь велико на него влияние бесовиков.

На этот раз головой покачала Мейри, в двух словах рассказав о мертвом, истощенном Доме игумена. Саг вздохнул:

― Значит, все напрасно. Я и сам понял, не знал только, велик ли в нем ущерб. Он говорил со мной, как с убогим. Сказал, что имел виденье, в котором Единый призывал его найти новый путь. Мол, Повелитель, Смерть Победивший - это демиург Единого Бога, творец цикла, конечная цель земного путешествия. Как тебе такой теологический расклад?

Мейри не нашлась, что ответить.

― Еще и попрекал меня за то, что я, как некогда и мой отец, до сих пор 'играюсь в язычество', вместо того, чтобы вернуться в столицу и употребить влияние и власть моего рода на благо 'храмовой реновации'. Мол, все лучшие умы, деятели духовности и прогресса, сейчас заняли место у трона короля-новатора. И ведь знаешь, он в это верит, искренне. По словам Ифтора, несколько сагов уже перешли на сторону Новой Церкви, признав, что стихии и многобожье, на которое полагается 'необразованное крестьянство' есть аспекты Единого. Будто бы Пятихрамье этого не признает! Говорить с ним бесполезно, спорить - себе в убыток. Он никогда не вдавался в суть древней веры, для него и Магрета была отступницей.

― Почему Магрета была отступницей?

Саг не заметил, как повысил голос, и Тайила, сидевшая напротив, услышала последнюю фразу. Берф отложил вилку и промокнул губы салфеткой, подбирая слова.

― Все это непросто. Но думаю, не скажу ничего такого, что вам не следовало бы знать. Когда Гефриж стал вести переговоры с тогдашним Советом об изгнании супруги, Магрета обратилась к сагам с просьбой пройти обучение в Пятихрамии и стать толковательницей. Саги не разрешили. Вы удивлены, Тайила? Интересуетесь биографией Добрейшей? Тогда вы знаете, наверное, что Магрета вышла замуж в шестнадцать лет, была, по мнению Совета, бездетной, но в свои двадцать стала настолько влиятельной при дворе, настолько любимой народом, что Гефриж обеспокоился. Мой отец рассказывал, что саги, следуя воле богов, не позволили королеве принять сажество. Они порекомендовали ей обосноваться в храме Единого на Севере - это не обязывало ее отказываться от светской жизни. И когда пришел срок, Добрейшая взошла на престол. Но в душе она всегда оставалась привержена древней религии. Вот так. Я бы многое вам рассказал, но боюсь, сегодня не самый мой лучший день. Прошу меня простить. Пойду спать. Мейри, мы договорим завтра. Всем приятно отужинать.

Берф вышел из-за стола. После ужина Тайила, сидя у камина и зевая во весь рот, рассказала Мейри об Алоте и своих подозрениях. Сагиня, поразмыслив, решила отправиться в дом адмана Ларда с самого утра. Гостье постелили наверху. К полуночи буря над столицей совсем стихла. До особняка господина Басила не долетал шум центральных улиц. Оставалось ждать утра и кликунов, что каждую третью четверть после рассвета выкрикивают на площадях указы и новости. Никто из спящих в доме королевского чиновника, впрочем, на хорошие известия не рассчитывал.

Глава 13. Во славу и в бесславии

432 год от подписания Хартии (сезон весны)

Ифтор.

Ифтору показали прибывшие из Колофрада праздничные сутану, пояс, шапочку и нарукавницы. Владыка одобрил, не удержавшись, однако, чтобы не поморщиться: все облачение было расшито золотыми и пурпурными нитями. Но так полагалось, и Ифтор Патчальский это понимал - он теперь служитель не высшего, а высочайшего ранга, оплот единственной истинной религии. Ересь искоренена, последний храм паганов-язычников сгорел, не иначе как Единый выжег скверну своим очистительным пламенем. Славься, Единый, Всевидящий, Неподкупный, Карающий!

Владыка сидел в кресле, облаченный в простую рубаху небеленого полотна. Мальчик-служка выложил перед ним на льняную салфетку гребень, шнурок для волос, масла и щетку для ногтей, снял с ног служителя кожаные шлепанцы и обмотал обе ступни полосками ткани. В них игемон дойдет из своей комнатки на верхней галереи до входа в алтарь, а там всю службу ему придется провести босиком. Все по храмовому протоколу. Ифтор в стремлении соблюсти ритуалы доходил до крайности, а если другие священнослужители пытались с ним спорить, совал им под нос старинные кодексы, коих в его библиотеке имелось огромное количество.

Мальчик потянулся, чтобы гусиным пером нанести на лоб игемона сандаловое масло, но тот перехватил его руку и сжал так, что из глаз паренька брызнули слезы.

― Кому служишь? ― грозно спросил Ифтор.

― Е-е-единому.

― Сандал пятихрамцы на лоб мажут. Ты тоже думаешь, что у меня во лбу Дом есть?

― Нееет.

― Убери.

Ифтор облачился, провел рукой по темным, без единого седого волоска, волосам. Служка неплохо заплел их в косу. Одна коса символизирует, что Бог един, и каждый человек, как волосок, вплетен в его божественный план. Ересь - утверждать, что у Единого, как у обычного смертного, могут быть жена и ребенок, что Он в разных лицах приходит на землю в человеческих ипостасях и скрывает Свои Имена, следит за телесным Домом и врачует плоть. Народ вечно пытается сравнять высшие силы с той грязью, в которой копошится сам.

На службе в честь Тан-Дана по давней традиции присутствовали король, советники и служители церквей. Раскаявшийся саг Бедзека тоже был здесь. Лучше бы саги стремились к королевским милостям, как этот бывший пятихрамец, вместо того, чтобы провоцировать народ на волнения, подобные тем, что прошли в городе семиднев назад. Место Толия у левого ряда занял пастырь Тормант из рода Эшир, недавно одаренный четвертой строкой. Торманта Ифтор не любил, единобожцу казалось, что за притворной любезностью прячутся немереные властолюбие и коварство. Но все сходились во мнении, что умирающий Высший Жрец выберет преемником выскочку-такшеарца, уж больно тот за последнюю четверть втерся к нему в доверие. Да и во время недавних событий у столичного пятихрамья Тормант проявил себя героем, даже был ранен.

Ифтор, шествуя в проходе между молящимися, равнодушно скользнул взглядом по левому ряду. Саг Бедзека смиренно склонил перед ним голову. Хорошо, отступник, но знай, что краем глаза Единый следит за тобой. Тормант кивнул игемону, как равному. Ладно, сочтемся, время придет. Несколько татуированных господ в черных плащах глянули хмуро. Бесовские гончие, псы Толия, с ними связываться опасно, пока влияние Единобожия на короля еще не так сильно. А вот и сам король, Лоджир Стремительный, мужчина с усталым желтоватым лицом, блудливый мужеложец. Рядом королевский секретарь, господин Агталий из старинного ажезского рода Шевр, проклятый у себя на родине, стоит в окружении женоподобных юнцов, накрашенных и обряженных в кружева. Что ж, придет час, и Единый шутя опрокинет блудливых во тьму ада. А пока, пусть место Владыки еще шатко, пусть свеж еще след пятихрамия в умах паствы, пусть Толий, а не игумен, стал духовником Лоджира, но сегодня в Кальпике, старом храме Единого, именно он, Ифтор Патчальский, служит перед королем и высшей знатью, и пусть будет проклят тот, кто посмеет бросить ему вызов.

432 год от подписания Хартии (сезон весны)

Тормант.

― Чем тебе не хороша, а?

Жрец проводил взглядом хихикающую девицу, только что выскочившую из комнаты никчемыша. Тот, набычившись, сидел на краю кровати, разглаживал ладонями смятое покрывало. Опять отказался от женской ласки, дурак. Жаль, что Тормант оплатил услуги шлюхи вперед.

― Ты же просил девушку, ― с усмешкой попенял жрец Бораю.

Тот вскочил, хмуря тонкие бровки над скошенными к ушам глазами, сжал в кулаки пухлые пальцы.

― Отпустить! Отпустить к девушке! Я просил отпустить!

― Какая разница, ― бросил Тормант, выходя из комнаты 'ученика'. ― Девушка, к девушке. Собирайся, сегодня важный день.

После случая на площади у пятихрамия жрец не отпускал никчемыша от себя ни на минуту, даже поселил в покоях рядом. Мальчику лишь изредка позволялось поиграть в огороженном решеткой садике за домом. Орешку доверия больше не было. За то, что слуга чуть не погубил на площади никчемыша, Тормант вычел из его заработка три серебряных. Орешек попытался сорвать зло на Борае, и тогда жрец, не жалея раненой ножом руки, избил слугу, приговаривая, что променяет четверку таких, как он, на одного медиума.

― Не поеду! Будет плохо! Бораю будет плохо! Кровь будет течь! У Борая - кровь! ― возмущался никчемыш.

Этого еще не хватало! Уродец заметил, что кровит носом, как ни старался жрец скрыть это. Борай вообще все чаще капризничал, а в последний семиднев стал просто неуправляемым. Жрец винил в этом тот самый день, когда разбушевавшаяся толпа чуть не расправилась над бесовиками. Никчемышу тоже досталось. Как бы теперь совсем не заартачился. Впрочем, на этот случай у Торманта был весьма эффективный довод. Он достал из кармашка золотой и показал его никчемышу.

― Видишь? Твой заработок за этот семиднев. Собирался послать твоей матери в Чистые Колодцы. Много вкусной еды для ораты Лофы. Жаль. Нет работы - нет заработка. Твоя мама очень расстроится, если этой весной ей не на что будет засеять ваш огород. И она, кажется, писала, что мечтает подновить ваш старенький дом. А все из-за тебя, Борай. Пойми меня, я тоже не желаю входить в убыток. Будь ты посговорчивее, я бы никогда не стал попрекать тебя лишним золотым. За такие деньги любой бы согласился мне служить.

― Не любой, ― пробормотал никчемыш, глядя в угол.

― Что? Не понял.

― Не любой смог бы тебе служить. Не любой. Борай может, другие - нет.

― А ну цыц! Сколько раз велел тебе звать меня учителем и на 'вы'. Так что, Борай, посылать мне деньги твоей маме?

Никчемыш что-то пробурчал.

― Не слышу. Посылать или нет?

― Посылай, ― выдавил мальчик.

― Отлично, собирайся.

Сегодня важный день. Высший Жрец умирает. В последнюю четверть он ни разу не покидал своего дома. Силы его поддерживает только сок опия и древесное молочко. Тормант давно знал о болезни Толия и приложил все усилия, чтобы стать для Высшего незаменимым. Угодничество - великая сила, а если оно еще приправлено ненавязчивой лестью...

Он ожидал, что Высший Жрец пойдет по проторенному им же самим пути. Шпионы вокруг старика обходились Торманту в кругленькую сумму золотом, но благодаря им он выяснил, что Толий уже подготовил для себя новое 'тело'. Госпожа Турана не могла провести Перенос без посредника. Кто-то должен был занять место Толия в ритуале. Высшему Жрецу требовался помощник. И сегодня Толий вызвал Торманта к себе домой в роскошный особняк на острове посреди озера Чал. Жрец четырех строк не сомневался, что знает, с какой просьбой обратится к нему Высший.

****

Борая жрец оставил внизу. Мальчик был одет как настоящий слуга: в темные штаны, рубаху с узкими укороченными рукавами и коричневый фартук. Снующая туда-сюда челядь не обращала на него внимания. Никчемыш стоял у колонн, затуманенным взором разглядывая свои скукоженные пальцы: на него большое впечатление произвело плавание на лодке через озеро, он весь путь до острова держал в воде руки, играя с упругими струями.

Тормант поднялся в покои Высшего Жреца, войдя, еле сдержался, чтоб не хмыкнуть: умирал господин Толий роскошно, жаль только, что вонял и стонал, Госпожа Турана сидела у окна, ковыряя пальцами яркую обивку на мягкой ажезской кушетке. От подкупленных слуг Тормант знал, что женщине-медиуму каждый день дают древесное молочка, и половину дня она спит. Тени Тураны рванулись к вошедшему, вызвав уколы боли в голове и лбу. Тормант с сочувственными вздохами и причитаниями пал на колени у кровати больного и, сдерживая тошноту, прижал его липкую ладонь к своему лбу. Пастырь открыл слезящиеся глаза и обратил взор на коленопреклоненного. Сиделка смочила больному губы водой и вытерла пот с его лба.

― Это ты? Прости, я затянул с разговором - сомневался в тебе. Теперь жалею. Мне рассказали, как храбро ты защищал нашу веру у пятихрамья в день смуты, и как заступался за меня, старика, перед королем, ― видно было, что каждое слово дается больному тяжело.

Тормант еще ниже склонил голову, будто бы в знак признательности. Да, он отстоял Толия перед Лоджиром, заткнул рот Ифтору Патчальскому, когда тот чуть не отговорил короля оставлять у себя в духовниках умирающего. А как иначе? Не мог же он допустить, чтобы Стремительный, испытывая потребность в духовном общении, приблизил к себе единобожца, которому и так оказывалось в последнее время слишком много чести.

― Что ты им сказал?

― Что поклонники Храма не умирают, а доказывают своим примером, какими благословениями наделяет их Повелитель, Смерть Победивший.

― Молодец, ― Пастырь издал несколько хрипов, должных, видимо, обозначать смех. ― Ты действительно умен и хитер. О многом догадываешься, верно? Однако не стоило так ратовать за меня. Ифтор будет думать, что это его Единый исторг на меня свою кару...Хе...хе...Пускай. Но когда я вновь войду в силу, я доведу дело до конца: бордовые рясы отправятся в свои монастыри совокупляться с овцами...Теперь пусть все выйдут. Встань с колен, ты не новис, чтобы ползать перед своим учителем. Садись, налей себе вина. Это дорогое вино, я приказал открыть последний бочонок. Повод есть.

Жрецы остались одни. Морщась от боли, Высший рассказал подопечному о том, что тот и так уже знал: о возможности перехватывать дух умирающего в Куртине и вселять его в другое тело, усиливая получившегося пленса-паразита и подавляя сознание носителя. Тормант делал вид, что впитывает каждое слово и счастлив от того, что наставник счел его достойным великого знания. Как Тормант и предполагал, ему предстояло совершить Перенос. Турана должна была ему помогать. Толий подготовил почти все необходимое для ритуала, но Торманта, прежде всего, интересовали предсмертные распоряжения старика. Наконец, перхая и скрежеща зубами, Высший заговорил о преемничестве. Носителем должен был стать юноша из рода Дофор, еще не татуированный новис, попавший под опеку Толия после смерти отца - пастыря двух строк. Тормант вспомнил, что несколько раз видел застенчивого молодого человека лет восемнадцати в окружении старика.

― Что же дальше, мой Господин? ― с искренним недоумением спросил жрец у больного.

Он и впрямь не совсем понимал, на что рассчитывает Толий, собираясь обрести новую жизнь в теле никому не известного юноши.

― Дальше? Я буду молод...и жив. Привыкание и восстановление памяти займут некоторое время...

'А то я не знаю', ― подумал жрец четырех строк, вспоминая госпожу Мартину, которая семиднева три сражалась с молоденькой оратой, не желающей отдавать свое тело без боя. Девица не хотела вести жизнь именитой потаскухи. Ее истерики и приступы паники выводили жреца и его слугу из себя. Как ни терпелось госпоже Мартине, но даже вновь обретенную девственность она смогла потерять, лишь когда красотка Дейни наконец утихомирилась.

― ...и я верну свое положение и влияние. А имя? Что в нем? Гирм отныне - мой наследник. Мои табеллионы хорошо поработали. Все, чем я владею, принадлежит уже ему...Теперь о тебе, Тормант, ― Пастырь жестом попросил жреца подать ему стакан с беловатой жидкостью, выпил, прислушался к своим ощущениям и с облегчением вытер испарину уголком простыни. ― Мы с тобой похожи и, зная себя, я понимаю, что не могу полностью доверять тебе...

Тормант моргнул, сохраняя почтительное выражение на лице.

―Ты хорошо умеешь льстить, но я слишком стар, чтобы купится на, признаюсь, приятные моему уху слова. Я зауряден и полагаюсь на банальное золото. Поэтому подойди к столику у окна и прочитай свиток. Знаю, как затратно в наши дни молодым господам вести достойную жизнь.

Свиток оказался заверенным королевским табеллионом банковским подтверждением.

― Возьми. Когда память вернется ко мне, в моем присутствии, то бишь в присутствии Гирма, ты сможешь получить по нему сто тысяч золотом. Секретное слово для обналичивания подтверждения знаю только я...хе...хе...Больше для своей защиты я сделать, к моему сожалению, не могу. Придется довериться тебе.

Сто тысяч. Можно приобрести поместье и несколько лет жить, ни в чем себе не отказывая. Старик привык покупать преданность. Тормант с трудом выпустил свиток из рук. Деньги он любил. Но не настолько.

― Все, что требуется от тебя - это опека над юным Гирмом до того момента, когда я...вернусь. Но и тогда ты должен обещать, что проследишь за тем, чтобы его, то есть меня, приняли в должном качестве. До тех пор ты будешь духовником Лоджира - он тайно посетил меня пару четвертей назад, мы договорились, он согласен. Королю нужны деньги и дары. Предстоит великая работа. Думаю, на нее уйдет несколько лет, но что для молодых время? Что ж, пора приступать. Не знаю, сколько еще я смогу терпеть эту боль.

Тормант позвал слуг и госпожу Турану. Челядь, не удивляясь и не задавая вопросов, сняла с кровати пышные перины и подушки и уложила больного на гладкие доски. Толий выпил яд, который должен был безболезненно убить его тело. Он лежал, шепча молитву Домину, прося Повелителя беспрепятственно позволить нижайшему слуге обрести жизнь пленса, сохранив разум и память. Когда Высший закрыл глаза, Тормант выгнал всех за дверь, незаметно сунув золотой маленькому слуге с морщинистым коричневатым лицом - давно перекупленному им лакею. Тот должен был проследить, чтобы ритуалу никто не помешал. У дверей стоял молодой Гирм, он поклонился жрецу и посмотрел на него удивленно-вопросительно, но Тормант, учтиво кивнув, скрылся в спальне, не пригласив юношу войти. Судя по виду, молодой человек не совсем понимал, что происходит. В комнате жрец взял бесполезный теперь банковский свиток и порвал его. Толий этого уже не видел.

Все прошло обыденно, даже скучно. Тормант подошел к Туране и подал ей склянку с древесным молочком - убогая схватила дурман и выпила его залпом. После этого она села на свою кушетку и стала что-то напевать, блаженно улыбаясь. Чай с сонными травами для Гирма жрец выплеснул в ночную вазу у кровати больного.

Толий перестал дышать, побледнел и застыл, черты его лица заострились. Тормант выждал еще четверть четверти и накрыл лицо Пастыря покрывалом. Он хотел уже выйти и объявить слугам о кончине господина, когда Турана вдруг встрепенулась и застонала. Тормант обернулся.

Древесное молочко не успело еще подействовать в полную силу. Убогая смотрела на жреца с болью и упреком.

― За что, Тормант? ― хрипло произнесла Турана.

― Толий?

― Что ты сделал со мной?

Тормант подошел поближе, взял со столика бокал с вином, отпил и одобрительно причмокнул.

― Действительно, хорошее вино. Счастливчик - твой Гирм.

Турана схватилась за горло и захрипела, она пыталась встать, но ноги в бархатных туфельках разъезжались на гладком полу.

― Ты сказал, что мы похожи, ― медленно произнес пастырь четырех строк. ― Это не совсем так. Ты, верно, не знал, но я даже не именитый - простой адман. Матушка моя всю жизнь уговаривала моего отца, такшеарского торговца, купить титул, но тот считал это глупостью и капризом. Нет такого рода - Эшир. Я сам его придумал, став поклонником Храма.

― Золото, ― просипел Толий устами медиума.

― Что мне твое золото? У меня будет все, что я пожелаю, ― Тормант улыбнулся. ― Думаешь, ты один умел гонять пленсов по междумирью? Я тоже не сидел сложа руки. Только интерес у меня куда серьезнее. Я сколочу ту армию, о которой ты так много толковал, пока не обленился и не оброс роскошью. Армию голодных, мертвых духов. Я уже обзавелся медиумом. Он не хуже твоей Тураны, и мне не приходится поить его дурманом, чтоб он не придушил меня как-нибудь во сне. Видишь ли, Толий, я стал смерть победившим из-за таких лживых мерзавцев, как ты, ― купился на ваши обманные обещания. Каждый раз, когда смотрюсь в зеркало, читаю на скулах, что назад дороги нет. Но я не жалею. Я потребую у мирозданья компенсацию. Прости, Толий, ты мог мне помешать. Передавай от меня привет Домину. Ты ведь с ним на короткой ноге?

Турана смотрела на откровенно издевающегося жреца с ненавистью, но древесное молочко, самое крепкое из того, что смог найти Тормант, уже подействовало в полную силу. Госпожа склонила голову на грудь. Жрец нагнулся над женщиной, случайно пролив вино из бокала ей на руки. Алые капли были похожи на кровь.

Тормант подумал, что Толий наверняка попробует прорваться на Эту Сторону. Жрец потратил целый сезон на чтение древних книг и общение с пленсами через Борая. Он понял, что жрецы, подобные Толию, всегда держали простых пастырей в неведении (впрочем, большинство из высших искренне верило в собственную болтовню). Пастырям малых строк надлежало уверять поклонников в том, что в новые времена Той Стороной правит Домин, Повелитель, способный оказывать покровительство душам, обратившимся к Храму Смерть Победивших. Все было ложью с самого начала, с ужасом осознал Тормант после очередного транса Борая. Никто не мог победить смерть - Сюблим был прав. Никто не откликнулся на многочисленные призывы Торманта, никто не заговорил с ним устами никчемыша, кроме голодной мертвой швали, заблудившейся по пути в преисподнюю. Жрец по привычке поминал Домина, но все реже думал о нем как о своем Повелителе.

Боги и демоны, как и прежде, рождались среди людей, участвуя в вечной игре - сражении добра и зла, души скользили по вечному циклу, и зависшие в Куртине пленсы искали дыры в Домах, чтобы присосаться к живым потокам. Даже у пленсов был шанс получить прощение и вновь родиться людьми. Но души бесовиков, обманывающих людей и превращающих их в носителей для жадных паразитов, становились проклятыми и скатывались в низ цепочки перерождений, воскресая неразумным зверьем или превращаясь в безмозглых тхуутов. У Толия не было шанса. У Торманта его тоже не будет, случись ему ошибиться. Поэтому он будет очень осторожен.

Жрец впустил слуг и обнял за плечи подавленного Гирма. Смахивая несуществующую слезу, Тормант поведал юноше об особом отношении к нему покойного пастыря. Молодой человек был ошеломлен, узнав, что вмиг превратился из бедного провинциала в одного из самых богатых владетелей Патчала. Он упал на колени перед мертвым 'благодетелем' и целовал его посиневшие пальцы. По добытым у лакея сведениям, Тормант знал, что Гирм не слишком тяготел к вере 'смерть победивших', и оставался при Толии лишь по необходимости и предсмертной просьбе отца-бесовика. Жрец предполагал, что молодой человек вряд ли захочет продолжить дело опекуна.

Тормант покинул дом на острове, но вначале на берегу озера заставил никчемыша проверить междумирье. Где бы ни находился дух мертвого пастыря, но на призыв медиума он не откликнулся.

432 год от подписания Хартии (сезон весны)

Филиб

Филиб обмакнул кончики пальцев в чащу с древесной краской у дверей зала, растопырил их, чтобы подсохла чернота. Он затравлено озирался вокруг, выдернутый из того смятения, в котором пребывал последние семидневы. Скулы уже зажили, но шрамы, оставленные Толием и перечеркнувшие татуированную строку, теперь долго будут видны. Словами младший чиновник признал всю свою вину, все ошибки, но надменного жреца, поднявшего на него руку, прощать не собирался.

Мать Филиба была бершанка, красавица, которую его отец, глуповатый, неуклюжий моряк, на свое счастье и несчастье выкупил из рабства. Бершанская кровь оказалась сильнее отцовой. Филиб был красив и мстителен. Если бы Толий сам не сдох, Филиб нашел бы способ с ним поквитаться.

Да, он совершил глупейший промах, но разве он провалил важное задание в одиночку? Вся его вина лишь в том, что он послушал Лакдама и согласился на его план.

Табеллион в Предгорье вел себя, как столичный аристократ, плетя интриги, играя и жеманясь, а в результате сам себя переиграл и перехитрил. Весь план его - обвинить владетеля Тай-Брела в измене и устроить показательный суд над посягающими на корону - с первых дней показал свою несостоятельность. Таймиир не пошел на уступки, наоборот, настроил против бесовиков всех окрестных именитых. Местные устроили паломничество к выкопанному из земли гробу Добрейшей. Никто не поверил в самоубийство одной из подозреваемых в заговоре девиц, которую Лакдам выбрал, ткнув наугад пальцем. (Оказалось, ткнул в самую набожную и благопристойную, и Предгорье тут же обвинило бесовиков в убийстве.) Марф, такой же безумный, одержимый смертью поклонник одной строки, нанятый Лакдамом в каком-то зловонном кабаке, успел только отчитаться табеллиону, что устранил возможную наследницу Магреты, прежде чем сгинуть в коварных горах. А тут еще по пути в столицу тело королевы сгорело, и сам старший табеллион погиб. Оставшиеся девицы разбежались кто куда, и Филиб, как мальчишка перед поркой, стоял перед Высшим на коленях и доказывал, как опасны воспитанницы Магреты, как полнятся слухами северные земли. Если бы Лакдам согласился на его план, девушек посадили бы в карету и вывезли в тихое место, 'поговорили' бы с ними по душам, а потом упокоили бы по-тихому, наврав что-нибудь опекуну.

Толий кривился и распекал поклонника, а потом, размахнувшись, оцарапал ему лицо поперек татуировки шипастым кольцом - Филиб принял унижение внешне покорно, но скрипя зубами от ярости.

В день, когда горожане попытались восстать против смерть победивших, Филиб вдруг разглядел в толпе знакомый силуэт. Нет, уж эту девицу он ни с кем не перепутал бы - в Тай-Бреле он насмотрелся на нее вдосталь. Тайила из рода Нами мелькнула у стены и пропала в людской массе. Он видел ее рядом со слугой господина Торманта Эшира, нынешнего духовника короля. Что делала рыжая на площади? Что связывало ее с убогим мальчишкой? Если в Тай-Бреле Филиб сомневался в ее причастности к заговору против короля и родстве с Магретой, то сейчас он был готов поверить во что угодно, даже в то, что девица сама устроила всю эту заваруху у пятихрамья, поведя за собой людей и шпионя за смерть победившими. До Филиба еще сезон назад доходили слухи из Озорного Патчала о том, что там объявилась и мутит народ самозваная наследница. Поклонник знал, как рождаются такие сплетни, и внимания особого на то, что болтают 'фартушники', не обращал, полагая, что и до столицы докатились северные байки, но теперь досужие россказни представились ему в другом свете.

Филиб знал, какая сила могла таиться в рыжеволосой красавице. От таких мужчины забывали и про долг, и про собственную жизнь. В замке, видя его, она пробегала мимо, опустив взгляд, словно случайно обдавая его благоуханием волос и чистого девичьего тела, прятала сине-зеленые глаза и ежилась, когда он смотрел на нее в упор. Дай она ему один хоть знак, хоть раз намекни на благосклонность, и он мог увлечься, и тогда погиб бы, продал бы за нее то, что осталось от его души. Но девушка боялась поклонника двух строк, не обманутая его чувственной внешностью. Филиб же ощущал исходящую от нее опасность, зная, как надо страшиться тех женщин, в которых боги соединяли воедино целомудрие и красоту. Он верил как в существование живых богов (противоположных Домину), так и в то, что чистота в женщине, неважно, девица она или уже замужняя, давала ей покровительство Богини-Матери, Вечной Девы, Защитницы. Бершанка, давшая жизнь Филибу, много лет прожила бок-о-бок с восточными племенами, и кроме своего Шмея, поклонялась еще и его супруге, Лакаше. Тьма, говорила она, не любит власть добродетельной женщины. Филиб запомнил. Теперь он, привлеченный другой, опасной, но прибыльной верой, пользуясь своей бесовской привлекательностью, любил мужским естеством уничтожать добродетель в девицах, посвящая победы своему Повелителю, одолевшему саму Смерть.

Воротившись в Патчал ни с чем, Филиб получил от Марфа посланную вслед весточку и почти с облегчением узнал о гибели рыжеволосой. Оказалось, рано радовался. Теперь, после драки на площади, Тайила Нами занимала все его мысли. Как же случилось, что по-змеиному изворотливый поклонник одной строки Марф упустил свою добычу? Филиб знал о его тайной страсти к смертоубийству, презренное ремесло окаянника приносило не только деньги, но и удовольствие. Для него не было ничего слаще того, чтобы заглянуть в глаза жертвы, сомкнув пальцы на ее шее, наблюдая, как уходит из них жизнь. Почему 'лиса' смогла избежать участи своей пухленькой подружки? Филиб понял, что не может уже молчать об опасности, исходящей от девицы из рода Нами. Как раз, когда из-за смерти Высшего был созван жреческий синклит, младший чиновник решился выступить перед ним с докладом.

Теперь преемником стал жрец Тормант из рода Эшир, пастырь четырех строк. Синклит рассмотрел хранимые в Храме документы и не стал препятствовать посмертной воле Высшего Жреца. К слову, никто из собравшихся не видел в должности духовника Лоджира никаких выгод и не стремился преемствовать покойному из рода Лец. Торманту, кроме теплого места возле короля, ничего не перепадало. Толий не имел полномочий в предсмертных распоряжениях указывать на следующего Высшего. Тот выбирался синклитом тайным голосованием.

Все знали, что Толий добился духовного превосходства и богатства еще до того, как Храм Смерть Победивших вошел в милость у короны. Он владел даром предикции и сообщал синклиту волю Домина. Поговаривали, что Толий восстановил все потерянные за время правления Магреты сакральные умения Храма и сделал на них состояние. Никто не верил, что преемнику из рода Эшир, вошедшему в доверие к Пастырю совсем недавно, досталась из этого хоть крупица. Жрец адман Клиф уже побывал в доме покойного по разрешению невесть откуда объявившегося наследника (о нем братия чесала языками с особым удовольствием), но никаких записей или документов не нашел. Высший унес знания в могилу, и да будет исполнена воля Домина.

После слушаний Филиб сунулся было с рапортом, но тут как раз несколько жрецов вступило в перепалку с Тормантом Эширом, и младшего чиновника, недавно провинившегося, пред очи синклита не допустили. Он остался у двери, яростно растирая черные от краски пальцы. Он знал, что нынешнему духовнику, прежде чем быть официально представленным королю, следует навести порядок в бумагах покойного. Филиб устроился ждать у кабинета Толия. Ему почему-то казалось, что тот, кого Высший назвал своим преемником, должен ему помочь.

Вскоре Тормант в сопровождении приятеля Сюблима, жреца двух строк (храмового лекаря), появился в коридоре. Лицо господина из рода Эшир искажала недовольная гримаса. Филиб понял, что синклит довел нынешнего королевского духовника до раздражения. Тормант вопросительно зыркнул на младшего чиновника. Тот протянул жрецу четырех строк свиток с рапортом. Королевский духовник бросил в свиток взгляд, поднял брови и пригласил чиновника в кабинет. Филиб постарался изложить суть дела просто, но четко. Тормант слушал, изредка задавая вопросы. Лишь раз, когда Филиб упомянул о Борае, в глазах жреца мелькнуло беспокойство.

Когда младший чиновник умолк и поклонился, жрец подозвал к себе Сюблима, и они несколько минут о чем-то говорили, понизив голоса. Наконец, Тормант устремил на Филиба острый взгляд и произнес:

― Расцениваю твой рассказ как обвинение в адрес покойного господина Лакдама. Готов ли ты подтвердить свои слова на особом слушанье?

― Да, господин. Готов доказать неправомочность и бесполезность его действий, ― ответил Филиб, скрывая радость на лице за поклоном.

― Кто еще был посвящен в суть дела?

― Господин Толий, господин Лакдам, адман Марф и я. И король, конечно же. Стремительный, будь он благословлен Повелителем. Высший собрал донесения от кликунов и шпионов и препоручил господину табеллиону самому разобраться...

― Кто-то сболтнул, кто-то услышал и понеслась глупость по большакам да тропам. А господин табеллион повел дело грубо и неопрятно, ― договорил за младшим чиновником королевский духовник.

Филиб кивнул.

― Молодец, что обратился ко мне, ― похвалил его Тормант. ― Слишком много воли взял на себя Лакдам, от того и сгинул. Разве ж такие дела творят напоказ? Поставить бы причастных перед дознавателями, допросить, поднять бумаги. А с другой стороны, уже и не важно, блудила ли Добрейшая, и что из того вышло - без ветра деревья не качаются. Сейчас упустим, потом не расплатимся. В силе Лоджира - сила Храма. Высунется где-нибудь на Севере наследница Магреты, свидетелей предъявит - тамошние владетели, не ровен час, войной на нас пойдут, чтобы королевскую кровь на трон посадить. А сколько самозванок отыщется! Покачнется трон, а с ним и Храм закачается. Что сам предлагаешь?

Филиб заволновался, заговорил, путаясь в словах:

― Так просто их не найти. Бестии нужны - по следу пустить.

― Бестии? ― жрец подался вперед. ― Что о них знаешь?

― Ничего, ― растерялся Филиб. ― Я думал, вы...

― Я знаю, ― Сюблим сделал успокаивающий жест рукой. ― Высший на юг путешествовал, я сопровождал его, врачевал в дороге. Один из 'создателей' сейчас в столице, аудиенции просит у синклита.

Тормант сверкнул глазами.

― Брат Филиб, ступай, готовься к делу. Как только вызову тебя, работа на твои плечи ляжет. Возьмешь на это золота столько, сколько понадобится. Если проявишь себя как следует, приму к себе в помощники, человек ты зоркий, рассудительный и о Храме печешься. Ступай.

Филиб поклонился и вышел. При нем, простом чиновнике документария, отмеченном всего одной строкой, такие важные дела Храма, как фермы 'преображенных', никто обсуждать не будет. Удача, что выслушали и к поискам приобщили. Кому, как не ему, знать, куда идти и где искать. Филиб достал из кармашка кружевную косыночку со срезанным уголком: инициалы 'Т.Н.', тонкая ткань, нежный, почти неуловимый аромат женской кожи. Он прежде лежал в ложбинке между грудей, кружевом наружу, чтобы нескромный взгляд не проник в декольте. Грудь вздымалась, и капельки пота впитывались в ажурную ткань. Филиб судорожно запихнув косынку в карман, выскочил на улицу, сбивая жар с тела вечерней прохладой, с трудом утихомирив несвоевременное возбуждение в чреслах.

Она оставила ее в руках у слуги господина Торманта. Филиб удивлялся, зачем жрец держит в слугах дурачка, но излишне допрашивать Борая побоялся: мало ли какие причуды у брата четырех строк. Подоспей братья пораньше и застали бы Тайилу Нами рядом с мальчишкой. Филиб незаметно для других отобрал у того косынку. Никому больше не показал, лишь ножом отхватил с косынки край, пропитавшийся носовой кровью убогого.

Осторожные расспросы никчемыша ничего не дали. Тот твердил, что цумэии 'хорошая и красивая'. Младший чиновник подивился наглости и бесстрашности девицы, представившейся Бораю прозвищем, данным ей некогда Лакдамом. Подобное было схоже с издевкой. Какие такие сила стояли за спиной мнимой наследницы Магреты, что она разгуливала по улицам Патчала, сводя знакомство с челядью самого жреца четырех строк? Как сбежала с площади после подавления бунта? Среди захваченных горожан Филиб ее не нашел. Он шел и думал о том, возьмут ли 'преображенные' нужный след по запаху или подсказкам междумирья. Такое возможно, девица помечена Той Стороной (он сам ее пометил в замке, тогда, при первой встрече, когда ее глаза цвета моря заглянули в самую глубину его многоединой души), и любая опытная тварь рано или поздно ухватится за тонкую нить памяти куртины - пойдет по следу. А найдется Тайила - отыщутся и ее подружки.

Тварь убьет ее. Филиб видел, как это происходит: перекусит горло, оголит когтями белый живот, порвет нежное тело...О, бесы! Филиб очнулся, поняв, что под недоуменными взглядами прохожих стоит посреди улицы и мнет лицо пальцами, сероватыми от въевшейся в кожу краски. Он бесцельно пошел дальше, вглядываясь в лица прохожих: ему чудилось, что Тайила где-то рядом, ходит по тем же улицам, что и он, и смеется над его муками. Он забрел в Озорной Патчал и в 'Синей Клетке', выпив крепкого бренди, взял себе девушку на всю ночь. Девица, привыкшая ко всякому, молча терпела, когда ублажаемый клиент в порыве страсти запускал руку ей в крашеные древесной корой волосы и больно дергал за рыжие пряди.

Глава 14. Балаган

432 год от подписания Хартии (сезон весны)

Кормуша.

Купец Кормуша совсем упарился в теплом жакете. Как назло, небольшой караван двигался вдоль кромки леса по солнечной стороне. Кормуша с завистью смотрел на слугу, одетого в легкий дублет. У самого купца пот из-под каракулевого воротника стекал до самого недовольно бурчащего с голодухи пуза. Вот уж вздумал нарядиться перед самым Тан-Даном, когда на юге уже зрела в лесу ранняя земляника.

На ферме пообедать не удалось: Перепел только что вернулся из столицы, пребывал в скверном настроении, ворчал, ругался и не был расположен охаживать прижимистого Кормушу. Пришлось брать, что дали, и убираться, пока 'создатель' не передумал.

Купец уже раз нанимал у Перепела зверя. Тот сослужил хорошо - об обидчике Кормуши, ажезском торговце, переманившем всех покупателей южными безделушками, а потом чуть не выжившим Кормушу из Митрицы, уже несколько лет ничего не было слышно. Несмотря на успех, купец не собирался вновь обращаться к 'создателям', помня о том, как жутко было ему лежать в постели рядом с мирно сопящей женой и думать о том, как крадется в ночи адская тварь, ведомая человеческой душой. А если что-то пойдет не так в мертвой башке, перепутает тварь жертву с заказчиком (животное как-никак), и захочет поохотиться на самого Кормушу? Купцу чудился даже шорох под окном, он будил жену, и, обливаясь потом, выслушивал попреки. Ну был он трусоват, как не признать! Так то - даже не трусость, а осторожность. Которой, однако, в дельце с окаянником Копытом вовсе и не хватило.

Кормуша уже давно в Митрице приторговывал контрабандой, пользуясь своими родственными связями в городском документарии. Один раз всего лишь провернул он дельце криво: как только отчалила последняя шлюпка, переправившая с 'черной валаны' специи, не выждал, а сразу выставил их в лавке по цене выше, чем договаривались. Он и раньше так делал, успевая расторговаться за пару четвертей сезона, а потом, когда валана возвращалась, уже на остатках менял цену на прежнюю. Покупателям он объяснял, что товар свежий и лучшего качества, что было истинной правдой. Так удавалось положить в карман лишку четверок пять золота. Оказывается, в тот злополучный раз Копыто, бывший при контрабандистах посредником, не ушел с ними за Залив, а остался в городе и случайно раскрыл обман купца.

Сколько не божился Кормуша, что зла не желал, а хотел лишь чуть выгадать, окаянник, свято чтивший главный закон 'теневого братства' - ни в коем случае не привлекать к себе внимания - поставил купцу условие: плати за лукавство золотом и выходи из дела. Сроку дал ему два семиднева. Деньги-то, бесы с ними, хоть и жалко до икоты, но потерять доверие братства...Урон на всю торговлю. Не будет хорошего товара - не будет и дохода. Это ведь только по документам караваны Кормуши ходят за Залив всего раз в год и привозят чуть ли не песок из ажезской пустыни. А кто захочет делать все по правилам? Отдай в казну налог, заплати за место на судне. И доверенному лицу отстегни! Не сам же Кормуша будет таскаться по заморским рынкам, обеспечивая лавку необходимым товаром?

А все так славно было налажено! Товару каждый сезон прибывало: пряности, ажезские масляные лампы, курительницы и благовония, табак, чай, кофе, ткани. Чиновнику, к которому приписана лавка, платилась в сезон достаточная сумма, чтоб тот ненароком не заглянул в лавку с проверкой. В документарии кузен купца за небольшую мзду подписывал все бумаги, отчеты и разрешения. Вот и встал Копыто Кормуше поперек горла. Купец посчитал, что окаянника легче порешить, чем уговорить. Легче и экономнее.

За помощью Кормуша пришел к Перепелу. Купец давно знался с бесовиками, с тех пор, как сильно заболел, чуть не умер, и получил от храма дар не хворать. Он даже иногда жертвовал 'смерть победившим' по нескольку серебрушек. В Митрице к бесовикам относились хорошо, у Храма было полно поклонников. Болтали, конечно, всякое, но люди рассуждали так: раз живет такое зло в мире, а боги не сильно-то и беспокоятся, так лучше я первым супротив соседа какое умение приобрету, чем он против меня.

О бестиях, впрочем, мало кто знал, Купец полагал, что те, кто знал, болтать о том не станут, и сам молчал. Ему-то за немалое золото о 'преображенных' по секрету поведал жрец Ювана из храма в Ко-Днебе, когда Кормуша, запуганный и замордованный нанятыми ажезским купцом окаянниками, в панике уже искал по ближним городам новое торговое место и покупателей на свою лавку. Он прибежал в Храм, лелея надежду выхлопотать себе новый дар. Храм отказал. Не могло бренное тело Кормуши то ли что-то там 'нести', то ли 'вынести'. Ювана, глядя на муки доведенного то отчаяния торговца, рассказал ему о ферме Перепела, стращая при этом Кормушу жуткими карами, если тот проговорится. Тот и не собирался болтать, даже жене не сказал. Сам нашел ферму и сам договорился, никому не доверяя. Вышло ему это в кругленькую сумму, но Кормуша, себе, жадному, удивляясь, ничуть не пожалел: во-первых продавать лавку и налаживать торговлю на новом месте обошлось бы ему дороже, а во-вторых, он сподобился поглядеть на диво дивное (полуживых-полумертвых тварей из сказок) и отомстить обидчику страшно и кроваво.

Однако теперь Кормуша поглядывал на выбранное им 'чудо' с сомнением. Перепел в этот раз подсунул ему бойцового пса, крупного, страшненького (вон слуги и мордобойцы косятся с опаской), но, на взгляд купца, недостаточно свирепого. То ли дело была горная кошка, что упокоила ажезца - ловкая, зубастая, покрытая жутковатыми наростами, такую увидишь - сам богам душу отдашь, без принуждения.

С другой стороны, хорошо, что хоть такую бестию удалось заполучить, это теперь-то, когда в окрестностях совсем обнаглели сажеские охотники, перебившие чуть ли не половину перепелова зверинца, и сам 'создатель' нижайше просил в Патчале выделить ему отряд бесовиков для наведения порядка. Другие преимущества у такого выбора тоже имелись: Кормуша пса почти не боялся, он видывал баулия и раньше, на боях в Буэздане. Купец даже смог взять с собой слуг и пару мордобойцев для охраны, напев им, что решил сам разводить бойцовых псов.

Сейчас баулия бежал впереди, принюхиваясь. Они столбов на пятнадцать отъехали от фермы. Кормуша собирался оставить пса в своем охотничьем домике, вернуться в город и обеспечить себя свидетелями, когда натравленная на Копыто тварь будет вершить правосудие. Купец все выведал об обидчике: знал, в каких корчмах тот любит ошиваться, у какой девки ночует, и даже, где у окаянника схорон. На схорон у Кормуши были большие надежды - сходы и дележ контрабандисты проводили в доме сестер-тряпичниц, на отшибе города. Лучше места для нападения было не найти. Кормуша был уверен, что Копыто не отобьется, никто бы не отбился, да и окаянник сам из себя был не дюжий, правда ловкий и хитрый. Купец только боялся, что кто-нибудь станет свидетелем убийства, пойдут слухи, и ниточки разговоров и пересудов приведут к бесовикам.

В общем, тревог у Кормуши хватало. От жары и переживаний у него даже разболелась голова. Он не заметил, как пес убежал вперед за поворот, услышал лишь пронзительный собачий визг и крики людей. Кормуша встрепенулся и остановил коня, вглядываясь в сплетение ветвей, загораживающих изгиб дороги. Спутники его за спиной настороженно замолкли. Купец пальцем показал одному из мордобойцев, чтобы тот поехал вперед, а сам осторожно двинулся следом.

Дорога, обогнув овраг, вывела небольшой караван к заливным лугам на берегу мелкой, но широкой речушки. Столбах в пяти виднелась деревушка со ржавым шпилем Единохрамия. На лугу под открытым небом трепетал на ветру аляповатый балаганный шатер, обставленный по кругу яркими повозками. Балаганщики, как видно, стояли в этом месте уже несколько дней: в молодой траве, режущей глаза ядреной зеленью, рыжей вязью были вытоптаны паутинки троп и дорожек, черными проплешинами выжжены круги от кострищ. У края дороги валялось три овечьих тела, порванных, окровавленных и безголовых.

Балаганный люд толпился, почему-то, на дороге. Взгляд купца уткнулся в крепкие зады силачей, разглядывающих что-то поверх голов в центре круга из пестрых тел. У Кормуши зарябило в глазах, сердце сжалось от дурного предчувствия. Кто-то из лицедеев заметил всадников, и от тихого слова балаганщики разом обернулись и расступились. Из-за их спин встал с одного колена длинноногий, поджарый светловолосый парень с окровавленными по локоть руками. У ног его лежала багровая масса, в которой Кормуша с содроганием опознал перепелова пса. Тот был уже мертв, конечно. Сажеский охотник (а это был, несомненно, он) то ли перерезал ему горло, то ли искромсал тем огромным ножом, что держал теперь в руке.

Кормуша выругался вслух. Была бы рядом стена, побился бы об нее головой. Двести монет золотом! Куда ж Храм смотрит - средь бела дня сажеская мразь потрошит чужую собственность!

― Ах ты, бесов выкормыш! Ты что ж учудил? ― выкрикнул купец, подъезжая ближе.

― Что это я учудил, добрый человек? ― охотник угрюмо взглянул на Кормушу исподлобья, потеки крови у него на руках зловеще блестели на солнце.

― Ты что, не знаешь, что вам, сажескому люду, запрещено теперь заниматься вашим лукавым ремеслом и охотиться на собственность...― купец чуть не добавил 'Храма Смерть Победивших', но умолк на полуслове, не желая связывать свое имя с бесовиками.

Наступила давящая уши тишина. Слышно было только, как мотается на ветру пестрая ткань балагана. Балаганщики, вопреки ремеслу, не приветствовали прохожих и не зазывали тех на представление, а мрачно переглядывались и перешептывались. Силачи, как оказалось, еще и держали в руках тяжелые цепи, на концы которых на выступлении обычно крепились горящие шары из пакли. Пара никчемышей-близнецов, одетых шутами, поигрывала короткими дубинками, может и легкими, из балаганного реквизита, но может и настоящими - Кормуше совсем не хотелось проверять. Даже криворукие-кривоногие уродцы в пестрых накидках показались ему устрашающими.

Мордобойцы окружили купца слева и справа. Купец облизал пересохшие губы и тоном ниже проговорил:

― Я, может, и добрый человек, но разбоя не потреплю. Ты зачем мою собаку забил? Тебе в лесу зверья мало? Чем пес-то мой провинился?

Балаганщики вдруг разом загомонили, тыча пальцами на землю через дорогу. Оглянувшись, Кормуша увидел только рваные овечьи трупы. Охотник переступил ногами в высоких замшевых сапогах, витых-перевитых разноцветными ремешками, и вкрадчиво спросил:

― Да неужто это твой пес?

Кормуша неуверенно кивнул.

― Какая удача. А я думал, это бесовская тварь....Однако дела это не меняет. Видишь этих добрых людей? ― охотник обвел вокруг окровавленной рукой.

Купец кивнул еще раз.

― Твой пес подрал у них трех овец, за которых они вон в той деревне отдали два золотых.

― И пятнадцать серебрушек! ― выкрикнул кто-то из толпы.

― И пятнадцать серебрушек, ― продолжил охотник. ― Они заметили твоего зверя на рассвете. Все видели пса?

― Все, ― нестройно откликнулись балаганщики.

― К счастью, я проходил мимо, и эти добрые люди наняли меня убить чудовище. Я помолился богам, ― охотник проникновенно посмотрел на небо, ― и те направили его прямо в мои руки. Но раз ты - владелец пса, ты возместишь им убыток. А позже мы поговорим о том, откуда у тебя такой зверь и почему ты позволил ему бродить на свободе.

Балаганщики одобрительно загудели. Кормуша заволновался. Три золотых - небольшие деньги, но его испугало другое: силачи переглянулись и шагнули вперед, поглаживая цепи, шуты и акробаты, тоже парни не хилые, по обочине стали пробираться всадникам в тыл, пристально следя за мордобойцами. Купец понял, что бродячим лицедеям совсем не пришлось по нраву то, что владелец огромного пса, неважно, бестии или просто бойцовой собаки, позволил своему зверю разгуливать где ни попадя и брать чужое. Кормуша не знал, что там еще сотворил баулия, но про себя нещадно костерил Перепела, подставившего его под гнев толпы. Если бы не балаганщики, Кормуша приказал бы повязать сажеского охотника. Сдал бы его бесовикам. Истребители нынче были вне закона. Это на преображенных они охотились, словно мух били, пользуясь какой-то своей тайной силой, а против мордобойцев парень бы не выстоял. Но балаганщики смотрели с прищуром, и Кормуша примирительно поднял ладони:

― Не спеши с обвинениями, юный охотник. Ведь я еще не посмотрел на того пса, что ты убил. Может, это и не моя собака, а чужая, мало ли в округе черных кобелей...и сук.

Охотник пожал плечами и отступил в сторону. Купец подъехал ближе и с деланым ужасом взглянул на труп баулия. Тот, огромный, оскаленный лежал, перекрыв своим телом всю дорогу.

― Что ты, что ты, ― замахал руками Кормуша. ― Мой кобель куда меньше! А этот, видно, сбежал с городских боев, видел я там таких. Не мой этот пес.

Охотник почесал в затылке, а толпа разочарованно отхлынула. Бросив несколько прощальных слов, всадники развернули коней и поскакали в обратную сторону. Никто не попытался остановить Кормушу и его спутников. Сам купец с тоской подсчитывал убытки, благодарил Две Стороны за то, что не погубили и прикидывал, кого еще сможет выпросить у Перепела, и сколько недоброго выскажет ему по возращении на ферму. Можно ли, чтобы секретное храмовое оружие разгуливало так близко от людского жилья? Распустил Перепел свое зверье, распустил. Кормуша попрекнет его как следует. Может, и деньги сумеет вернуть или хоть другую бестию взять за так. Копыто-то жив-живехонек, и беды митрицкого торговца ему, как пыль в ноздре - чихнул и утерся.

****

Сегред.

Бран зевнул. Сегред, глянув на него, раззевался сам. Потом стал моститься на бок, положив голову на заплечную сумку. Ему было лень даже подбросить дров в догорающий костер, и Бран, уловив его мысли, сам притащил из лесу пару сухих палок. Здоровый сук, толщиной в руку, он перекусил в один 'хруп'. Огонь разгорелся.

Мысли в голове Сегреда текли, сталкивались и лезли друг на друга, как бывает, когда душа человека покидает срединный поток и выходит на левый берег, где все, даже самое нелепое, кажется разумным и уместным. Охотник то задремывал, то приоткрывал глаза. Ему было, тепло, уютно и сладко, как в детстве, когда он засыпал под гул мехов на кушетке в плавильне отца.

Балаганщики пировали. Обычного их заработка хватало на котел вкусной и сытной, но уже изрядно приевшейся куриной похлебки с морковью и диким чесноком. Охотник посчитал, что сегодня каждый из них заслужил хороший ломоть жареного мяса. На вертелах жарились овцы, якобы загрызенные Браном, а на самом деле купленные Сегредом в ближайшей деревеньке. Овцы были бы балаганщикам на один зуб, одни силачи у них ели за шестерых, соскучившись по жаркому. Пришлось охотнику добывать у болот кабана, благо, что Бран со своим нюхом и силой, превращал охоту в развлечение. Лицедеи набивали свои тощие животы, балагуря и смеясь. Сегред поражался их беспечностью и жизнерадостностью. Они встречали каждый день с удовольствием, а провожали с надеждой. Сегодня им было хорошо, но и лихие времена они переживали с теми же неизменными терпением и юмором.

А они ведь даже ни разу не усомнились в его словах, сыграв свои роли с привычной естественностью лицедеев. И платы-то никакой не попросили, наоборот, почли за честь помочь сажескому охотнику. Сегред узнал, что одна из престарелых дам, собирающих медяки на входе, - бывшая чтица, учившаяся некогда в школе для девушек при дворе Магреты. Благодаря ей в балагане ставили не только обычные номера, но и серьезные театральные пьесы. Это позволяло лицедеям потчевать зрелищами и непритязательную сельскую публику, и разборчивых горожан. Как ни преследовала новая власть актеров, решившихся ставить на своих подмостках истории об охотниках, страшных тварях, злых бесовиках и святых сагах, но, в зависимости от настроений в каждой местности, балаганщики все же баловали зрителей постановками о былых временах, когда демоны приходили на землю в своем истинном обличии, а не в людских телах, когда вставали из могил мертвые, ведомые коварными пленсами, а ловкий охотник и мудрая сажеская дочь преодолевали все преграды на пути к любви.

Сегред перевернулся на спину и всматривался звездное небо, пока не потонул взглядом в мерцающей глубине. В детстве мама говорила ему, что звезды - крошечные серебряные узоры на бархатном покрывале над колыбелькой, что Божественная Праматерь вышила для защиты своего любимого чада - человека. Все было бы хорошо, и остался бы человек в безопасности, но, вопреки недовольству Праматери, Бог-Отец сам приподнял край покрывала и пустил в мир нечистую силу, чтоб подрастающий ребенок поигрался, научился отличать Добро от Зла и укрепился духом. Отец и Мать, уча чадо уму-разуму, долго потом рождались в срединном мире под разными именами, которых сейчас не помнят даже саги. От тех рождений пошли боги. Зло, однако, расплодилось так, что Отец сам был уже не рад, что допустил его к человеку. Вот и пришлось Матери нитями разного цвета вышить внутри человека Дом-Древо для защиты души, с дуплами, в которые боги заглядывали, как в окна и двери. Говорят, когда соберется на земле достаточно закаленных, чистых душ, падет звездный полог, и человек воочию увидит своих Создателей. Еще говорят, что момент этот наступит, когда все народы, живущие под солнцем, соберутся в одно государство, а власть зла достигнет предела. Тогда женщины будут как мужчины, а мужчины подобны женщинам, и люди будут совокупляться, как звери, и убивать друг друга из-за власти и денег. И мертвые смешаются с живыми. Сегред зевнул. Судя по всему, недолго уже ждать - что уже не сбылось, вот-вот сбудется.

Бран не спал. От него все еще воняло мокрой шерстью - после показательного 'убиения' он долго отмывался в речушке от овечьей крови, катаясь спиной по мелководью. Плотный мех плохо сох даже у костра.

― Так значит, Толий мертв? ― бросил Сегред, продолжая прерванный сонливостью разговор.

'Мертв. К сожалению. Но не совсем'.

― Как это?

'Бродит по междумирью. Ищет медиума, который согласится дать ему новое тело'.

― Ты-то откуда знаешь?

'Забыл, кто я? Толий не видит меня, не помнит, но я всегда его узнаю, даже мертвым. Я привлекаю его. Он чует мою суть и иногда бродит вокруг. Но силы его слабеют'.

― Ты ведь хотел 'поговорить с ним по душам'. Вот и поговори.

'Не могу. У него сейчас разум размером с медяк, и сосредоточен этот сгусток ненависти и боли на банальной мести. Что он мне расскажет?'

― Я думал, он сам помер.

'Ему помогли. Так часто бывает у тех, кто мнит себя непобедимым'.

― Значит, еще одна ниточка оборвана?

'Значит, оборвана'.

Бран помолчал.

'Я волнуюсь за этих людей. После смерти Толия Перепел сам не свой, что-то не срослось у него с преемником Высшего. Может прийти сюда, чтобы убедиться своими глазами, что я мертв. Он никогда мне по-настоящему не доверял. Нужно уходить'.

― Утром уйдем. Не решатся они искать нас ночью.

'Все равно. Будь начеку'.

К ним, переваливаясь с боку на бок, приблизилась колченогая шутовка с очередной порцией жареного мяса. Днем она была одета в пестрые тряпки, а сейчас выглядела как обычная ората с юга, с головой, закутанной в светлый платок и длинную юбку, прикрывающую кривые ноги. Женщина робко улыбалась, обнажив до самых десен крупные желтые зубы. Сегред вскочил с одеяла, помогая женщине поставить поднос на землю, бормоча, что они уже наелись и зря она столько притащила.

'Пусть оставит, тебе же лучше - пока я сыт, и ты цел'.

'Хотел бы, давно б съел', ― уже привычно отшутился мысленно Сегред.

'Я держу тебя про запас. И таскать не надо - сам ходишь'.

Баулия аккуратно подхватил с подноса овечье ребро и принялся неспешно, как обычный пес, с удовольствием смоктать его, наклоняя огромную голову то в одну, то в другую сторону. Бран вообще не любил сырое мясо, каждый раз терпеливо ждал, когда охотник пожарит пойманную им дичь.

Шутовка зачарованно уставилась на Брана.

― Есть сказка о том, как охотник, преследуя демона, укравшего сажескую дочь, скакал верхом на огромном волке. Когда волк изголодался, юноша стал отрывать от себя куски мяса и скармливать зверю, но тот зарастил раны ездока одним своим дыханием, ― сказала она.

'И не рассчитывай, ― 'пробурчал' Бран, обращаясь к Сегреду. ― Я так не умею. Оторвать могу, зарастить дыханьем - нет'.

Шутовка тихонько засмеялась.

― Вы слышите, как он говорит? ― поинтересовался Сегред.

― Не только я, мы все слышим, ― женщина обернулась к охотнику с улыбкой. ― Поведайте нам свою историю. Мижда напишет пьесу.

― Не в этот раз. Но при следующей встрече - обязательно. Вы хорошие люди.

― Мы разные. Но у нас в балагане есть сила, которая соединяет нас крепче любых цепей.

― Что это?

― Вера, что друг без друга мы пропадем. В обычной жизни мы были бы изгоями, никчемышами, мало б жили и плохо умирали. Здесь мы тоже не пируем каждый день, но у нас всегда есть миска супа и кусок лепешки. Если я заболею, меня не бросят умирать на обочине. А ведь моя мать когда-то оставила меня у храма Единого. Должно, ей страшно было растить уродливое дитя. Однако все в руках богов. Мы все по-разному попали в балаган. Среди нас есть даже дети бесовиков. Наша чародейка - из именитых, когда-то от нее отказалась ее семья. Когда нам становится совсем голодно, Золла идет к своему брату, и тот откупается от нее, когда деньгами, когда едой. Мы делим добытое поровну.

― Я не видел вашей чародейки.

― Она устала, она быстро устает, если много людей. Накануне к ней приходили бесовики, о чем-то расспрашивали, измучили ее совсем. Но вам ората Золла с удовольствием погадает, на картах Иксид, на саже или на камнях. Она просила меня сказать вам, что, лучше, чем она, вам никто не предскажет будущее и не поведает о прошлом.

― Бран? Карты Иксид, сажа или камни?

'Преображенный' молчал, усердно обгрызая кость.

― Спасибо, добрая ората. Мы сами найдем шатер Золлы. Отдыхайте, нам более ничего не нужно.

Шутовка ушла.

'Ты и впрямь решил обратиться за советом к чародейке? Такие, как она, от бесовиков недалеко ушли'.

― А почему нет? Тебе нужна твоя память или не нужна?

'Нужна. Но... ― Бран встряхнулся, будто передернулся всем телом. ― У нее, должно быть, сильный пленс. Может это и не она уже, а мертвый дух. У них договор: он видит то, что скрыто от обычных людей, она дает ему приют. Но нельзя носить в себе паразита долгое время, ничем за это не расплатившись. Я не очень верю чародейкам'.

― Но если саги не помогли, вдруг поможет гадалка?

'Саги помогли, а чародейка - это уже лишнее'.

― Ну как хочешь. А я, пожалуй, схожу.

'Не жалуйся потом. Пленс есть пленс'.

― А ты тогда кто?

'Божья оплеуха'.

Сегред отправился искать шатер чародейки. Лицедеи махали ему от костров и звали присоединиться к трапезе. Охотник кланялся в ответ, прижимая руку к сердцу, но отказывался. Шатры были расставлены вкруг крытого балагана, распяленного на крепких опорах. От одного из костров к Сегреду метнулась гибкая тень - женщина, статная, черноволосая, закутанная в шаль поверх туники и шаровар. Она, не говоря ни слова, бросила на Сегреда быстрый взгляд и поманила его рукой.

― Ты Золла?

Женщина не ответила. Повернувшись к охотнику спиной, она направилась в темный закуток между балаганом и зверинцем. Там стоял ее шатер. Золла шмыгнула внутрь, и Сегред зашел следом, давая глазам привыкнуть к темноте. За полупрозрачным шелковым пологом разгорелся огонь в масляной лампе. Он осветил немолодое, но миловидное, сосредоточенное лицо чародейки, склонившейся над круглым столиком. Сегред прошел за полог и присел, чувствую себя неловко, жалея, что потревожил женщину в конце тяжелого дня. Но Золла улыбнулась ему, перебирая в руках крупные, с ладонь, картонки, на ее лице отражались удовольствие и интерес. Она стала напевать, раскладывая карты по лаковой поверхности столика. Сегред следил за тем, как появлялись перед ним причудливые рисованные изображения. Пальцы Золлы зависали над толстой колодой, она закатывала глаза и с болезненным выдохом выдергивала из нее очередную карту. Сегред насчитал двенадцать картонок с яркими двойными рисунками, но на тринадцатом изображении чародейка отдернула пальцы, словно обожглась, опустила руку к столу и забормотала что-то, разглядывая собранное.

'Балаган, он и есть балаган', ― подумал Сегред.

― Это охотник, ― Золла ткнула пальцем в фигурку в раскрашенных глянцевыми капельками краски сапогах. ― Это ты.

Сегред кивнул.

― Это купец.

Толстый человечек с пачкой денег в руках.

― Прошлое. Не бойся.

― Я не должен бояться купца?

― Нет.

― Ясно.

― Эта иксид - темная тварь, ― нечто шипастое и красноглазое скалилось с картонки.

Охотник, купец и 'преображенный'. Ну еще бы! Небось, чародейка еще до его прихода переложила нужные карты так, чтобы эффектно выудить их перед носом у клиента.

― Прошлое, ― нетерпеливо проговорила Золла, смахивая иксид купца на пол и не обращая внимания на скептическое выражение на лице у Сегреда.

Женщина, продолжая смотреть на расклад, подняла к остаткам колоды руку и, словно в неуверенности, пошевелила пальцами, длинными, бледными, без перстней и колец. Наконец, в очередной раз сдавленно выдохнув, она выхватила одно из изображений резким движением, и остальные карты с тихим шуршанием разлетелись по утоптанному полу. Тринадцатую иксид Золла выложила в самый нижний ряд. Казалось, образовавшийся на столе расклад озадачил чародейку. Она подкрутила фитиль у лампы, и в ярком свете принялась разглядывать гадание, запустив пальцы в темные с седоватыми прядями волосы. Сегред терпеливо молчал. Чувство неловкости ушло, он просто посмеивался про себя, наблюдая за манипуляциями гадалки. Будет что рассказать Джерре - сагиня наверняка позабавится.

― Вижу мудрецов древности, они прячутся в обиталище воскресшей девы, они многое расскажут королевскому слуге. Вижу раба, обратившего любовь в обман, слышу стон окровавленной земли и птицу, потерявшую гнездо...вы пойдете туда, где за скалами можно укрыться от ветра, но вы должны спешить, сумерки живых богов близко...Больше ничего...ничего не сходится...глупые иксиды, зачем вы собрались здесь...что связывает вас?!

Сегред украдкой подул на пальцы. Он однажды видел полубезумного сага, навоевавшегося с пленсами до потери рассудка - тот бормотал точь-в-точь, как гадалка. Что-то подсказывало Сегреду, что просить чародейку погадать на прошлое Брана бесполезно: у той, судя по лихорадочному блеску глаз, имелось свое представление о том, что должен был услышать охотник .Золла вскочила и отошла к огромному деревянному сундуку, озабоченно бормоча себе под нос. Она зажгла фитили в плошках с воском, достала из сундука книгу в потертом кожаном переплете и зашелестела плотными страницами, из которых посыпались на пол сухие лепестки и стебельки трав. Сегред со скуки принялся рассматривать иксиды. Чтобы разглядеть рисунки, он пальцем переворачивал их к себе, а потом обратно. Королева с татуированными хной руками, дева, укрытая вуалью, лиса, монах в бордовой рясе, бершанец с копьем, он сам, охотник в перевязанных сапогах, саг с четырехлистником, адская тварь и несколько непонятных полузверей-полулюдей - Сегред знал, что у каждой карты свое тайное значение, толковать которое могут лишь посвященные. Он слишком сильно крутнул одну из иксид, и та соскользнула на пол. Воровато покосившись на Золлу, занятую листанием книги, охотник наклонился к полу и пошарил рукой под столиком. Есть. Он вернул на карту на прежнее место как раз вовремя: чародейка с громким хлопком закрыла книгу и вернулась к столику. Она выглядела разочарованной. Откинувшись на спинку кресла, Золла скользнула взглядом по раскладу и вдруг встрепенулась.

― Что? Откуда здесь...Кто...Что ты сделал, охотник? Домин. Я точно помню, он не выпадал! Я бы заметила. Он вообще никогда у меня не выпадал! Тот жрец, он приходил вчера и требовал, чтобы я рассказала...но Домина не было...были бершанцы...и твари...и девы, но Домин так и не лег...

Сегред понял, что перепутал карты - поднял с пола ту, что выпала из неиспользованной колоды. Он пробовал объяснить, сказать, что сам подложил в расклад иксид, приведший чародейку в такое возбуждение, но Золла не слушала его - она всматривалась в темное изображение, потом взяла картонку двумя пальцами и с торжествующей улыбкой показала Сегреду. Охотник смущенно пожал плечами, он думал, что женщина отругает его за испорченный расклад, а та тыкала ему в лицо картой с изображением черной фигуры, с белесым пятном вместо лица, на фоне узора из тысяч глаз.

― Теперь все сложилось, ― сказала Золла, улыбка сменилась выражением тревоги. ― Он вернулся. Домин. Тот жрец, пастырь мертвых, он все-таки смог...у него получилось собрать их всех. У пленсов теперь есть пастырь...Охотник, ты станешь свидетелем Его силы, мы все станем. Будет бой. Пять стихий. Огонь, вода, ветер, земля и человеческий Дух.

― Прямо сказка. А девы? ― попробовал пошутить Сегред, которому стало немного жутко. ― Девы хоть будут?

Золла вдруг посмотрела на охотника темно-карими глазами со зрачками такими огромными, что они поглотили почти весь цвет, и, усмехнувшись, протянула медовым голоском:

― Будут, сладкий мой, какая сказка без заколдованных дев? И девы будут, и лисы, и демоны, и даже сажеская дочь будет. Наиграешься вдосталь.

Глава 15. Тан-Дан

432 год от подписания Хартии (сезон весны).

Тайила.

Холодно. Тай снилось, что Шептунья разрешила ей постелить под соломенный матрас овечью шубу, но наказала шкуру добыть самой. Девушка вышла на луг с огромным острозаточенным ножом в руке и гонялась за овцами, а те разбегались от нее, звеня бубенчиками и почему-то гулко топая копытами по зеленой траве. Звук стал нестерпимым, и Тай проснулась. В прихожей дребезжал колокольчик, и девушка села в кровати, таща на себя сползшее одеяло и пытаясь сообразить, почему прислуга не идет открывать. С трудом она все-таки вспомнила, что Алота и Доф вместе с сиделкой уехали за город четыре дня назад, а приходящей помощнице по хозяйству Тайила сама дала выходной накануне праздника.

В дверь не только звонили - в нее стучали, громко и настойчиво. Тай накинула шаль поверх ночной рубашки и босиком пошла в прихожую, настороженно прислушиваясь. Проходя мимо гостиной, она увидела, что Мейри, разметавшись и высунув из-под одеяла голую ногу с загрубелой пяткой, спит на диванных подушках перед потухшим камином, там же, где вчера поздним вечером за оживленной беседой ее сморил сон. Но полу стояла миска с орехами, вернее, ореховой скорлупой, а на блюде досыхали корки от луковых пирожков. Славно они вчера попировали, вспомнила Тай. Они вообще разленились вконец после отъезда Дофа и Алоты: за едой бегали в булочную на углу, грызли конфеты, допоздна валялись у жаркого камина, читая книги из библиотеки адмана Ларда, бессовестно спали до четвертой четверти. Тай сначала неуверенно протестовала против лености и безделья, но потом, разглядев, как осунулась и посерела Мейри после семиднева с лишним напряженной сажеской работы с Алотой, махнула рукой на дисциплину и четыре дня тоже только спала, читала, болтала и жевала.

Стук не умолкал. Тай пришло в голову, что Доф прислал весточку из домика на реке, где восстанавливала силы по настоянию Мейри почти выздоровевшая Алота. Она открыла. За дверью, с упоением дергая за веревку от колокольчика, стоял паренек лет двенадцати в желтом фартучке цеха гостеприимных заведений.

― Что тебе?

― Я из корчмы, от ораты Рыбки?

― Рыбки? Ах, Рыбки!

Тай вспомнила, что в письме, четверть сезона назад отправленном господину Армееру, указала адрес гостиницы над корчмой, той самой, в которой познакомилась с адманом Лардом. На всякий случай она заплатила дочери корчмаря, подавальщице Рыбке, пару медяков, чтобы та сообщала ей о почте, прибывающей на имя ораты Ном. Господин Армеер, должно быть, прислал ответ.

― Давай письмо.

― Ты ората Ном?

― А кто же еще?

Мальчик осмотрел Тайилу с головы до пят.

― Похожа?

― Ну да, рыжая и с веснушками. Пять медяшек за доставку.

― Ого! Ладно, на. Постой! ― Тай с удивлением разглядывала конверт с оттиском в виде дымящейся чашки с коричневой жидкостью. ― Ты не знаешь, кто доставил это письмо?

― Так, лавочник из 'Диковинок' приходил. Ората Рыбка велела тебе отнести.

― Ну, благодарю. И Рыбке спасибо от меня передай.

Мальчишка поскакал вниз по мраморной лестнице, на бегу водя пальцем по роскошной лепнине.

'Диковинки'? Ах, да! Лавка-кофейня на Старой Площади, в которой Тайила договаривалась о продаже карт и откуда отправляла посылку для четы Армеер. После кражи девушка ни разу туда не заходила.

― От кого? ― Мейри стояла в дверном проеме, настороженно глядя на конверт.

― Не знаю, ― Тай вскрыла конверт и пробежала глазами несколько небрежных строк. ― Как странно. Лавочник из 'Диковинок' просит меня прийти сегодня туда во вторую четверть дня. Неужто он еще помнит о нашем договоре?

― О каком договоре?

Тай не рассказывала новой знакомой о своем прошлом - побывав на грани жизни и смерти, волей-неволей начинаешь осторожничать. Мейри знала то же, что и Алота, и Доф: скромная чтица из Предгорья переехала в столицу после смерти пожилой покровительницы. Тайилу немного пугали проявления искусства Пятихрамья - за семиднев с лишним у постели 'порченой' она насмотрелась на то, как, сопротивляясь и причиняя боль, выходит из тела человека пленс-паразит, повинуясь сажескому приказу. Дофу при виде мучений Алоты иногда становилось плохо, и он, откровенно плача, уходил в свою комнату, чтобы отдышаться. Им даже пришлось на это время отказаться от помощи сиделки, чтобы недалекая, болтливая ората не разнесла лишних слухов.

Тай поразило, как в один из вечеров, словно по неслышной подсказке, Мейри, прикрыв глаза, сообщила Дофу о смертной порче, наведенной на его подругу детства через кладбищенскую землю, высыпанную у входа в лавку. О том, как однажды, ранним утром, открывая магазинчик, Алота перешагнула через узкую полоску неприметной пыли с могилы самоубийцы, как заключенный в сухую землю мертвый дух, словно мечом, пробил ауру девушки от промежности до горла. Тот, кто все подготовил, знал о ее привычках и обязанностях. Алота должна была умереть и умерла бы, если б не вмешательство богов. Мейри призналась, что никогда ей не было так тяжело разрывать связь с паразитом, что противостоял ей кто-то настолько сильный, что каждое ее усилие ударялось о глухую стену чернейшей магии. Однако стихии сделали свое дело.

После лечения Алоте нужно было восстановить силы Дома землей, текущей водой и воздухом, и Доф увез ее в снятый на два семиднева маленький домик на Неде. Сагиня не смогла определить, кто взывал к смерти невесты Рофа Ларда, но постановщик собирался навестить брата после отдыха, чтобы выяснить, наконец, что произошло в Чистых Колодцах, и от чего молодой управитель забыл о семье и нареченной.

Тай, зная не понаслышке, что от сагов секретов мало, боялась, что ее, хоть не по злому намерению, разоблачат и замучают вопросами о том, чего вспоминать она совсем не хотела. Ей казалось, что чем меньше говоришь о прошлом, тем дальше оно погружается в небытие. Но Мейри однажды призналась, что боги давали ей знания не по ее воле, что чем больше теребила она эфир, ища ответы, тем неохотнее расступалась перед ней пелена над скрытым. Тогда Тай успокоилась и зажила прежней жизнью, радостной и полезной.

― Что за договор? ― с тревогой переспросила Мейри.

― Старые дела....Прогуляемся вместе в лавку? ― спросила Тайила.

― Спрашиваешь! Сегодня ночью начнется Тан-Дан. Разве можно сидеть в четырех стенах? Я никогда не бывала в городе в такой праздник.

****

― А как Тан-Дан празднуют у вас, на востоке? ― спросила Тай, когда девушки шли к 'Диковинкам' по празднично украшенным улицам.

― Весело. Все собираются вокруг Храма. Люди долго перед этим постятся, а на праздник готовится много мяса и рыбы. Хозяйки пекут ватрушки с творогом. Дети раскрашивают деревянные и глиняные обереги. Приходят сажеские охотники со всех ближайших поселков, две ночи сидят возле больших костров, чтобы очиститься от прикосновения тьмы, рассказывают о своих подвигах. На закате саги обходят Храм с факелами и благовониями, а в селах то же самое делают хозяйки домов. С наступлением ночи ряженые, замотав головы, руки и плечи зеленой травой, пытаются закрутить хоровод против хода солнца, защитники Храма с факелами разворачивают их посолонь.

― Наверное, защитники всегда побеждают? ― с улыбкой предположила Тай.

― Конечно. Тьма боится света, но просто так не сдается. Нужно проскочить между факельщиками и схватиться за руки. Тут главное не обжечься и не дать сорвать с себя маску пленса. Я всегда наряжаюсь пленсом. Это весело, и поорать можно вдоволь.

― Ты?

― Ага. С меня еще ни разу не срывали маску, ― похвасталась Мейри. ― Вот только, такого веселья больше не выдастся: охотники ушли, селяне боятся бесовиков, а учитель Берф будет уводить сажеских учеников на запад. Да и бершанцы что-то притихли в последнее время, раньше, что не год, то нападали на гарнизон. Говорят, Лоджир хотел жениться на их принцессе, да передумал. Не к добру все это. А у вас в Предгорье празднуют Тан-Дан?

― Да, но по-другому. Когда жив еще был Храм, люди тоже наряжались пленсами - надевали страшные маски из грубой коры и плясали, обходя поселки. Крестьяне сами звали их в дома: если ряженый в страшном обличии войдет под крышу, вся иная нечисть разбежится. Владетели открывали ворота поместий и угощали 'пленсов' пирогами и жареной рыбой.

― А твоя госпожа? ― поинтересовалась сагиня.

― Она...она тоже любила Тан-Дан. Она была очень религиозна.

― Ты вовремя уехала из Предгорья. Учитель сказал, там сейчас небезопасно. Владетели в открытую высказывают неповиновение новой власти. А все из-за того, что бесовики якобы убили наследниц Магреты. Слышала о таких?

― Я? Нет. Моя госпожа не очень-то любила политику, ― Тайила почти не солгала - будь на то воля Магреты, королева занималась бы одними просвещением и благотворительностью. ― Саг все-таки уехал?

― Да. Ночью. Заезжал попрощаться, когда ты уже спала. Волновался, что Реман там один. Мало ли что.

Девушки вышли к рынку. У Тай от обилия красок и запахов закружилась голова. Мейри купила с лотка две ватрушки. До деревенских, по ее словам, им было далеко, но на вкус они оказались очень неплохими. Через каждые двадцать-тридцать локтей стояли продавцы факелов и пакли, а горожане, предвкушая шумное ночное веселье, охотно покупали смоляные светильники. Тут же с лотков торговали масками и пучками влажной свежескошенной травы. На площади возвышался балаган, рядом с которым с высоких подмостков акробаты показывали чудеса трюкачества. Мейри засмотрелась на шутов на ходулях и чуть не врезалась в торговца оберегами, обвешенного с ног до головы фигурками и свистульками. Пока сагиня болтала с продавцом, пытающимся всучить ей маргаритку из сандалового дерева, Тай отошла к прилавку с книгами. На полках нашлись лишь грубо отпечатанные труды по земледелию, в которых описывалось, как сажать горох и качать мед. Оглянувшись, Тайила увидела, что Мейри застыла посреди толпы, неотрывно всматриваясь вглубь аптекарского ряда. Проследив за взглядом подруги, Тай увидела лишь нескольких торговцев снадобьями.

― Что там? ― спросила она, подойдя ближе.

― Ничего, ― Мейри отвела взгляд. ― Просто показалось. Пойдем.

Остаток дороги девушки прошли в молчании. Мейри казалась задумчивой, даже несколько раз останавливалась и оглядывалась, словно собираясь вернуться. Тай была уверена, что сагиня увидела что-то среди лекарских лотков. Или кого-то.

Миновав рынок, девушки нарочно прошли верхом по кривым улочкам, чтобы поглядеть издали на остатки сгоревшего дотла Пятихрамья, потом вышли на Старую Площадь, мощенную булыжником и все еще зияющую дырами на месте вывороченных во время беспорядков камней. 'Диковинки', как гласила надпись мелом на доске, выставленной в витрину, были закрыты на время празднеств, но Тай позвонила в колокольчик, гадая, что ждет ее в лавке. Лавочник появился откуда-то из переулка возле кофейни и, приветливо поздоровавшись, с заговорщицким видом увлек девушек к заднему ходу. Тай и Мейри недоуменно переглянулись на ходу.

Они оказались в закопченной кухне, где остро пахло кофе и специями, и по просьбе лавочника заглянули в кофейню. Тай с трудом сдержала удивленный возглас: за полуоткрытой дверью она разглядела в углу зала двух женщин, тех самых, что украли карты Реланы. Трудные времена наложили заметный отпечаток на их внешность: одежда износилась, лица посерели. Ораты тихо переговаривались, озабоченно склонив друг к другу головы.

― Они предложили мне тринадцать замечательных карт. Ваши друзья? ― поинтересовался лавочник.

Тай помотала головой.

― Я когда-то ходил на торговой валане вдоль западного побережья, ― сказал мужчина, усмехаясь. ― Стоит мне один раз увидеть карту, и я скажу, чья она и сколько раз с нее уже сняли копию. Ваши карты хороши, они были в ходу в экспедициях, что посылала в Долгое Море покойная королева, мой шурин когда-то служил на одной каравелле - ходил до самых северных островов. Таких карт осталось мало, нынешние господа от имени ставленника все прибрали к рукам, в том числе и знания, собранные Добрейшей. Я забеспокоился, когда вы не пришли на следующий день, но подумал, что кто-то дал вам за них больше. А вчера явились эти....Показались мне подозрительными: я назвал цену вполовину, а они вроде и тому рады. Я не картограф, но разве перепутаю? Последний раз видел северные течения, нанесенные на такую же анофскую кальку, года четыре тому назад, ― лавочник достал из-за пазухи хорошо знакомый Тайиле бархатный тубус, потянул одну карту за уголок и продемонстрировал девушке. ― Что скажете, юная госпожа?

― Это мои карты, ― призналась Тай.

― А откуда они у вас, позвольте уж поинтересоваться?

― Мне их передала одна...госпожа, что принимала участие в экспедиции, воспитанница Магреты. Она плавала на 'Калейдоскопе'.

Лавочник удовлетворенно кивнул:

― Слышал о такой каравелле. А остальное меня не касается. Вам я всяко верю больше, чем им, ― мужчина мотнул головой в сторону двери. ― Вчера я упросил их прийти сегодня, дескать, накину еще с десяток золотых, если они позволят мне оставить карты у себя и рассмотреть, как следует. Они сначала раздумывали, но молодая убедила ту, что постарше, согласиться. После их ухода я наведался по тому адресу, которым вы подписали свою посылочку. Мне сказала, что четыре семиднева тому назад в гостинице произошла кража. Вот тут-то все и сошлось.

― Как же мне доказать, что карты мои? ― беспомощно пробормотала Тай. ― Свидетелей у меня нет. Гардов я не вызывала.

― Я помогу, если обещаете и сейчас не звать их, ― предложил лавочник. ― Уладим все миром. Нам не нужны лишние вопросы, так, госпожа? А тем оратам и урока будет достаточно, в тюрьме женщинам плохо.

Лавочник попросил девушку приоткрыть дверь и показаться воровкам, а сам подошел к женщинам и заговорил с ними. Молодая вскочила, покраснев, пыталась спорить, но потом увидела Тай, молча взиравшую на обидчиц, и сникла. Ораты подхватили сумки и поспешно покинули кофейню, с испугом оглядываясь. Лавочник отсчитал Тайиле восемьсот пятьдесят золотых, но та из благодарности к доброте адмана взяла только восемьсот монет. Мейри с непроницаемым видом смотрела на все происходящее, не произнося ни слова.

― И все-таки, почему вы мне помогли? ― смущаясь, спросила Тай у лавочника перед уходом. ― Ведь вы могли бы заплатить воровкам вдвое меньше. Зачем было брать на себя лишний труд и упускать выгоду?

― Ну не так уж и упустил, милая барышня, ― задумчиво проговорил мужчина, подбрасывая на ладони мешочек с пятьюдесятью золотыми. ― Говорят, что каждого человека опекают свои боги. Я, видно, при рождении попал под опеку самых придирчивых Всеведущих. В молодости они пару раз так проучили меня за мои грешки и проделки, что ныне я изо всех сил стараюсь блюсти заповеди. А ежели совсем откровенно, как смог бы я спать спокойно, зная, что нагрел руки на чьем-то несчастье? У вас глаза, как у моей дочери, такие же искренние и доверчивые. Уж она-то никогда не сможет вести торговлю: заповеди заповедями, но без толики обмана в нашем деле никак нельзя.

****

― Послушай, ― сказала Тай, лучась от счастья. ― ...Три дня и три ночи стучался пленс в облике юноши в окно сажеской дочери, приговаривая: 'Открой, душа моя, это я, жених твой. Насилу к тебе добрался, не ел, не спал, от зверья лесного отбивался'. Знала сажеская дочь, что зверье лесное пыталось защитить ее - мертвое тело с дороги свернуть, в глушь заманить, в болоте утопить, да только пленс сильный был, одним ударом головы им сносил. Три дня и три ночи молила дева Мать-Землю защитить ее от демона, пока Стихии наполняли ее силой по капле, а пленсу отвечала: 'Сейчас, милый мой, выйду к тебе, вот только длинна у меня коса - три локтя осталось заплести....Сейчас, добрый мой, выйду к тебе, вот только длинна коса моя - два локтя осталось заплести...'. На четвертый день наполнила сажеская дочь силой Берег Левый и Берег Правый, и Течение жизненное, вышла к демону и отправила его в ад. Упало тело жениха на землю мертвым, заплакала дева так горько, что услышали звери ее плач и пришли к ней. Вместе собрали они погребальный костер и возложили на него юношу. Прах его разлетелся, развеялся над быстрой рекой, поселилась сажеская дочь у реки и стала мудрой сагиней. Люди со всех концов земли приходили к ней за советами, а когда возродился на земле жених ее погибший, ничего из прошлой жизни не ведавший, пришел он к ней и попросился в ученики. Так появились на земле первые охотники...'

― Интересно, сколько ей тогда было лет? ― перебила Мейри Тайилу. - Ведь она же его еще помнила, продолжала любить, наверное.

Тай полистала потрепанную книгу:

― Об этом - ничего. Сказка, все-таки.

― Вот-вот, грустная сказка. Она, наверное, была вся седая, и ей больно было смотреть на человека, который ее даже не узнал, ― Мейри перевернулась на живот, потягиваясь после долгого лежания на травке, выгнувшись так сильно, что пальцы босых ног коснулись косы, уложенной пучком на затылке. ― Эээээх... Если там все сказки такие, верни книгу продавцу и потребуй семь золотушек обратно.

― Ты что? Это же дометрополийские притчи, легенды Пятихрамья! ― возмутилась Тай. ― А книга издана еще при Гефриже для библиотеки Мефта. Мне вообще повезло! Торговец сказал, такие уже и не печатаются.

― Вот в это я охотно поверю, ― согласилась Мейри. ― Кто же нынче сажеским сказкам позволит умы беспокоить? Ну ладно, почитай еще что-нибудь, только повеселее. А нет там, случайно, про Мафуса и хитрого старого охотника? Мне ее в детстве учитель читал.

― Кажется, есть, ― Тай продемонстрировала подруге иллюстрацию, изображающую старика в перевязанных сапогах верхом на четырехглавом демоне.

― Ух ты! ― обрадовалась Мейри. ― Я ее до сих пор почти наизусть помню.

― Тогда не интересно. Я почитаю тебе другую, о твари и сажеской дочери.

― Ладно, ― Мейри положила голову на согнутые руки и приготовилась слушать.

― ...Давным-давно жил на свете один демон. Хитростью заманил он в свои сети доброго юношу и убил его, превратив его душу в пленса. Он поместил его в огромного волка, заставив служить себе до конца его звериных дней. Скакал черный волк по лесам и полям и беспокоил народ на радость демону. Встретил преображенный однажды мудрую сажескую дочь, что готовилась стать женой великому охотнику. Хотела дева изгнать пленса в темные миры, да разглядела в нем душу чистую. Долгие беседы вела она с ним и полюбила его всем сердцем...

― Ого, ― Мейри хмыкнула. ― А как к этому отнесся ее жених?

― Не перебивай...Стал волк защищать деву от бедствий и нечисти. А когда пришел к ней нареченный ее, сказала она ему: 'Прости, друг мой добрый, что богами велено, людям не изменить'. Поплакал охотник, погоревал, но принял волю молодой сагини. Побратался он с черным волком. Но демон времени даром не терял. Прознал он о дружбе своего слуги с сажеским людом, приказал другим слугам найти их и убить...

― Брррр, ― Мейри поднялась и села, нащупывая в траве сапоги, ― Сказки, одна другой лучше. Даже слышать не хочу, чем там дело закончилось, уж точно не свадьбой. Видала я преображенных, вернее то, что от них оставалось после встречи с охотником. Такой любви и врагу не пожелаешь. И вообще, нам пора уже, солнце садится. Не хватало еще праздник пропустить.

Тай посмотрела вокруг. И точно, вечерний свет, прозрачный, как слюда, гас, и резкие тени ложились в шуршащей листве. С реки повеяло прохладой. Лягушки завели свою нестройную песню. Тайиле было жалко уходить с безлюдного берега и возвращаться в город, словно к постели беспокойного больного, склонного к неожиданным выходкам и лихорадочному бреду. Девушка охотно променяла бы шумное веселье на тихий вечер у Неды. Она заглянула в конец сказки, уже с трудом различая в сумраке витые буквы.

― И все же, ты не права, ― вздохнув, сказала Тай. ― Все закончилось свадьбой.

― Страшно даже представить, ― ядовито заметила Мейри.

Девушки пошли след в след по узкой тропинке вдоль берега Неды, поросшего цепким кустарником. Из влажных зарослей поднималась пелена зеленоватой мошкары, и Тай замахала руками, не давая жалящим насекомым усесться на лицо. Она заметила, что комары и мошки, словно издеваясь, тянулись за ней сероватой вуалью, а к сагине даже близко не подлетали.

Тайила не стала спрашивать Мейри, почему так, опасаясь, что подруга заведет назидательную речь о внутренних соках, застоях и движениях энергии в теле человека, и по всему обязательно окажется, что виновата сама Тай, что не следит за своим Домом и позволяет селиться в душе грустным мыслям, разрушающим баланс и привлекающих кровососов. С Мейри станется связать докучливую мошкару с настроением Тайилы. Пару дней назад, вот, присмотревшись к чтице, погруженной в невеселые думы и непонятную тревогу, подошла и шлепнула ее по спине, между лопаток, ладонью наотмашь, а ладонь-то была тяжелая, привыкшая к деревенскому труду. Тай икнула от неожиданности и возмутилась. А Мейри, ухмыляясь, как ни в чем не бывало спросила:

― Легче?

Тай замахнулась на нее, чуть поворчала, прислушиваясь к своим ощущениям, но потом признала: да, легче. Словно ладонь сагини вышибла давно прижившиеся в груди тревогу и чувство чужого взгляда, от которых не помогали ни покой, ни забытье. И во сны проникало беспокойство, а иногда снилось такое, от чего поутру заливало щеки краской. Тайила примерно представляла себе, как любят друг друга мужчина и женщина, но к ТАКИМ плотским утехам, что снились ей в последнее время, ее совсем не тянуло, да и воспитание помогало держать в узде девичьи фантазии. Неужели так взыграло естество, что, она, бывало, просыпалась среди ночи, разгоряченно дыша и почти с ужасом вспоминая, как билось рядом с ней ненасытное мужское тело, и жадные руки оставляли на коже жаркие следы, ощутимые и после пробуждения! Чтица даже хотела, преодолев смущение, рассказать об этом подруге, потому что во сне ей было страшно так, словно она кроме тела, отдавала на чужую волю и жизнь. После шлепка Мейри все прекратилось, и Тай с недоверчивой радостью уже несколько дней просыпалась, принося из сновидений в явь милые образы Магреты, Латии, Реланы, Кратишиэ и других близких ей людей. Словно и не было ничего. Словно сны эти снились не ей.

Тайила порылась в сумке и достала купленную в лавке нагрудную косынку. Старую она потеряла в толпе у Храма, а теперь смогла сделать себе подарок. Девушка полюбовалась тонкой колофрадской кисеей и накрыла косынкой голову и плечи. Стало полегче, но комары ухитрялись лезть под юбку и кусать за голые лодыжки. В сумке звякнуло золото, Тай озабоченно подумала, что нужно зайти домой и деньги оставить там. До города оставалась пара столбов, река осталась внизу, и с холма девушки увидели цепочки огней в ярко освещенном лабиринте домов и улиц. Патчал праздновал Тан-Дан. Тай и Мейри переглянулись и стали спускаться навстречу веселью и приключениям.

****

Филиб.

Тормант расхаживал перед Филибом взад-вперед, скрестив руки за спиной. Королевский духовник явно нервничал. В здании Синклита сегодня заседают до полуночи пастыри многих строк, чтобы выбрать Высшего. Торманта к собранию не допустили, поскольку он сам претендовал на место главного пастыря. Результаты будут известны лишь через пару четвертей, когда секретарь на глазах у тайно голосовавших разберет опущенные в короб жетоны с именами.

Начинался Тан-Дан, и отряды бесовиков были брошены на защиту чести Храма прямо в развеселую толпу. Но Тормант, должно быть, прекрасно знал, что в столицу съехались многие пастыри и поклонники разных рангов со всей Метрополии, что охрана синклита усилена и за спиной у жреца четырех строк ведется странная возня.

Филибу игры главных тоже были некстати.

Тормант приостановился и хмуро взглянул на чиновника.

― Каков твой Дар? ― спросил он, не церемонясь с поклонником одной строки.

― У меня их много, ― уклончиво ответил Филиб.

― Надо же, Лакдам своим работникам благоволил. А что для Храма делать умеешь? Ты не жрец, не пастырь, Даров не раздаешь. Что тогда? Обычного поклонника в Предгорье не послали бы.

― Я наполовину бершанец.

― И?

― Моя матушка с мертвыми не воевала, а дружила, как и многие в ее краях. Я часто знаю, чего хотят духи.

― Пленсы?

― У нас их называют 'морч'.

― Ты их видишь?

― Чувствую. Они дают мне мысли или видения. Если я правильно их толкую, то узнаю то, что знают они. Если морч отметили вниманием какого-нибудь человека, я буду знать о нем то же, что и духи. Не все. Многое скрыто и от них. Но я могу попросить их прилипнуть к кому-нибудь.

― Чем ты за это расплачиваешься?

― Это работает в обе стороны. Я помогаю им найти людей, тех, что вне их 'взгляда'. Я 'открываю' для морч человека, и они могут питаться им. За это они служат мне. Когда желают.

Тормант прищурился:

― И ты можешь кинуть им в пасть любого? Без его на то желания? Без согласия?

― Только того, у кого есть...слабость. Страх, похоть, гнев, зависть....Если у кого-то есть грех, значит, он уже согласен.

― Хм... полезное для Храма умение. И ты не глуп. И ты сам пришел ко мне с предложением своих услуг...Стоит ли мне опасаться тебя? Сейчас ты со мной, а если завтра впаду в немилость у синклита - станешь следить за мной с помощью своего морджа? ― жрец словно бы в шутку покрутил ладонью над своей головой.

― Морч, господин, ― Филиб с легкостью сохранял на лице невозмутимое выражение. ― Я поклялся вам в верности и клятвы не нарушу. Да, я на многое способен, господин Лакдам ценил мои таланты. Но сейчас...Я теряю умение, сидя за погрызенном мышами столом в королевском документарии, где подсчитываю взносы донаторов Храма. Я так не могу. Я учился у господина Ильмика, пастыря четырех строк, и прошел все испытания с высшими оценками. Разве в документарии мое будущее?... И я не смог бы следить за вами, даже если бы захотел. Морч не может жить там, где есть...нечто более сильное.

Тормант задумчиво потер пальцами гладко выбритый подбородок. Он больше не носил усов и бородки и казался постаревшим от того, что растительность не смягчала, как прежде, резкие черты: острые такшеарские скулы, впадины, вертикально прорезавшие длинное лицо, и татуировки, разбитые старым шрамом.

― Ты очень ошибаешься, брат, если думаешь, что со мной тебя ждет великое будущее, ― почти виновато произнес жрец. ― Нашел бы ты лучше себе другого покровителя, под стать твоим способностям... Ну да ладно. Ты все еще занимаешься делом девицы Нами?

― Да, господин, ― торопливо заговорил Филиб, ― поэтому я пришел сегодня к вам и прошу об услуге. Одна из них была недалеко, но я потерял ее. Морч больше ее не чувствуют. Говорят, она зналась с сагами.

Тормант скривился:

― Так поэтому ты хочешь, чтобы мой юный Борай пошел с тобой? Признаюсь, но мне сейчас совсем не до этого.

― Но, господин, ваш...юноша говорил с ней на площади в день столкновений у пятихрамья, я видел это собственными глазами...

― Знаю, знаю, ― жрец четырех строк измученно улыбнулся. ― Ты подозреваешь, что самозванки замышляют против меня. Поверь мне, брат Филиб, для них сейчас это бессмысленная трата времени. Не в том я положении при дворе. Да и от Борай узнать что-нибудь секретное...? Он ведь никчемыш, ты же видел.

― Да, господин. Он ваш слуга? ― Филиб решился задать вопрос, не дававший ему покоя.

― Почти. Приютил сына одной почтенной ораты. Нужно было помочь несчастной женщине.

Филиб состроил сочувственную мину, а про себя уверился, что Борай - сын Торманта. Такое бывало: у пастырей храма, особенно у осененных многими строками, частенько рождались уродцы. Жрецы не заводили семей, лишь мелкие пастыри иногда женились. В Храме Смерть Победивших не существовало ритуала бракосочетания, и желающие связать себя супружескими узами обращались в обычные документарии. Большинство жрецов, глубоко ушедших в таинства служения, становились бесплодными (как говорилось, Повелитель 'увязывал чресла', чтобы служители не тратили силы на низменную суету и чтобы не было искушения поделиться с непосвященными сакральными знаниями). Однако время от времени в результате случайных связей на свет появлялись такие вот 'бораи' или что похуже.

― Мальчика я тебе не доверю, ― в который раз повторил Тормант. ― Один раз я его уже чуть было не потерял. Почему ты думаешь, что он пойдет к ней?

― Я знаю это доподлинно. Морч...

― А без Борая твои...друзья не могут тебя привести к девице Нами? Это которая из них?

― Старшая, господин жрец...

― Называй меня Тормант.

― Тайила Нами, брат Тормант, девушка, по моим сведениям, самая близкая к королеве.

― Внучка Магреты? ― жрец сел в кресло, рассеянно поглаживая подбородок. ― Твое рвение в этом вопросе похвально. Но...Послушай, что я тебе скажу. Не вздумай только это выболтать. Нынче я - простой духовник Лоджира, пусть будет он четырежды...благословен. Король вызывает меня и днем, и поздней ночью. Знаешь, зачем? Чтобы рассказать мне о своих фантазиях и сновидениях. Третьего дня он видел во сне дракона с мужскими чреслами, из которых сочилось семя. 'К чему бы это, любезный брат Тормант. Я ли тот дракон? Или тот дракон не я, а кто-то, кто замышляет против меня? Быть может, я ищу покой и любовь совсем не там? ― пропищал жрец, кривляясь и подражая жеманству Лоджира.― Быть может, любезный брат, мне сменить возлюбленного?' 'Вы, Вы, Господин мой, этот дракон. Ваша доблесть и решимость велика, как драконий...' ― Тормант грязно выругался, вскочил и принялся вновь расхаживать по комнате. ― Иногда мне кажется, что он издевается надо мной! Неужели мог Толий терпеть такое каждый день? Хотя и я бы терпел, если бы в паузах между красочными описаниями снов и туалетов придворных юношей мог бы вставлять хоть пару...бесовых...тхуутовых слов! Он же не слушает меня! Это человек, который победил Близнецов и захватил трон Исполнителей Хартии?! Стоило мне заикнуться о Магрете и королевской крови, и он поскучнел и замолк. Я уверен, что кто-то из синклита уже ищет самозванок, но я...! Мне не доверено ни-че-го! Адман Перепел, создатель бестий, посмел в открытую усомниться в моих полномочиях. Он не захотел меня слушать и отправился прямо в синклит, а меня и близко не подпустили к залу заседаний! Я ведь духовник короля! Мое место в маленькой комнатке, рядом со спальней! Которая четверть? ― вдруг рявкнул Тормант. ― Я не слышал городских колоколов!

― Вторая после полуночи, господин...брат. Синклит, должно быть, уже закончил голосование.

В эту же секунду в дверь постучали. Орешек внес на подносике конверт с оттиском пурпурного дерева. Тормант одним рывком сорвал печать и пробежал глазами содержимое записки. Он побледнел и сел в кресло, держа в протянутой руке голубоватый лист. Филиб взял записку из дрожащих пальцев покровителя и прочел ее. Он ничуть не удивился, потому как, в отличие от Торманта, уже давно предполагал подобный исход. Высшим Пастырем Храма Смерть Победивших, гласом Бессмертного Повелителя, был избран пастырь трех строк Сюблим из рода Дофорей.

Тормант сидел в кресле, прикрыв глаза рукой. Не отнимая ладони от лица, он глухо проговорил:

― Бери Борая и найди мне Тайилу Нами. Я отдам необходимые распоряжения Орешку и слугам. Если справишься первей синклита, будешь купаться в золоте и жить вечно. Ступай.

Филиб поклонился и вышел за дверь.

****

Филибу не пришлось долго ждать. Никчемыш скакнул из подворотни, будто за ним гнались. Орешек незаметно вышел вслед и присоединился к Филибу. Борай остановился только, чтоб купить себе пару марципановых колбасок и поговорить с торговцем праздничного барахла на углу у каретной станции. Продавец, как поняли соглядатаи, объяснял никчемышу дорогу. От лотка мальчик отошел уже в тряпичной полумаске на лице. Он шустро двинулся по освещенным улицам, и мало кто обращал внимание на торопливо семенящего паренька с коричневой нашивкой прислуги.

Филибу и Орешку сильно мешала веселящаяся толпа. Орешку - особенно. Слуга то и дело оборачивался на ярко разодетых девок, поэтому Филибу приходилось полагаться только на себя и стараться изо всех сил не потерять никчемыша в толпе. Борай все время оглядывался и путанно расспрашивал прохожих. До него, похоже, доходило туго, и он долго кружил переулками, пока от набережной не увязался за пожилой парой, согласившейся показать ему дорогу.

Борай дошел до тихого богатого пригорода и, стянув с лица маску, постучался в дверь двухэтажного особнячка. Филиб и Орешек притаились за углом. На стук из дома выглянула пожилая ората-служанка. Она с недоверием выслушала бормотание никчемыша, на минуту скрылась, оставив Борая ждать на ступеньках перед закрытой дверью, а потом просунула в щель руку с клочком бумаги. Дверь захлопнулась, а никчемыш сел на ступеньки, чтобы при ярком свете уличного фонаря прочитать записку. Он с четверть четверти шевелил губами и мэкал, потом встал и закружился на месте, гадая, куда идти. Борай двинулся в сторону набережной, но в особнячке стукнули, раскрываясь, темные ставни с дорогими витражными вставками.

― Не туда, дурень, ― крикнула служанка, выглядывая в окно. ― Тебе нужно в западную часть, это не доходя трех кварталов до Озорного. Улица Осенних Снопов. Там она теперь живет, в доме, где семь ступеней ажезского мрамора, в верхних покоях.

― Спасибо, госпожа! ― пискляво отозвался никчемыш, поворачивая на север.

― Дурень и есть! ― воскликнула служанка. ― Не туда. Спроси у кого, заблудишься.

― Я подскажу, добрая ората, ― сказал Филиб, выныривая из тени. ― Пойдем, Борай.

Никчемыш вытаращил глаза, пытаясь вырвать руку из крепкого захвата, потом увидел за спиной Филиба Орешка и взвизгнул. Слуга подхватил никчемыша под другую руку, а чиновник одной строки вырвал из потных пальцев мальчика смятую записку.

― Эй, ― крикнула служанка. ― Вы чего там?

― Добрая женщина, ― обернулся к окну Филиб. ― Этот мальчик с нами. Ступайте по своим делам, любезнейшая.

Как нарочно, порыв ветра поднял над лицом пряди, прикрывающие татуировки. Ората охнула и быстро прикрыла ставни, продолжая подглядывать сквозь цветное стекло. Чиновник и слуга оттащили никчемыша за угол. Мальчик был довольно силен, двое мужчин с трудом удерживали его.

― Отведем его домой, ― сказал Филиб. ― Держи крепче.

Орешек отвесил никчемышу подзатыльник и, злобно кривясь, зашептал ему что-то на ухо. Мальчик перестал сопротивляться и только следил с тоской за тем, как Филиб разворачивает и читает записку. Чиновник с недоумением рассматривал два изящных рисунка черной тушью (ласточка с полусложенными крыльями и лисичка с приподнятой над землей лапкой, словно живые). Ниже рисунков был написан адрес.

― Сам справишься? ― спросил Филиб у Орешка.

Тот сплюнул коричневую от древесной жвачки слюну и уверенно кивнул.

― Ты должен слушаться Орешка, ― обратился чиновник к никчемышу. ― Иначе твой хозяин тебя накажет. Сбегать из дому нехорошо. Господин Тормант очень волнуется. Мы еще поговорим с тобой об этом, ― Филиб показал мальчику рисунки. ― Расскажешь мне о цумэии?

Борай опустил глаза и упрямо покачал головой. Филиб пожал плечами и сунул слуге серебрушку. Теперь главное, чтобы охочий до выпивки и других развлечений парень не осел где-нибудь по дороге в корчме и не потерял никчемыша. А Борай сам уже не убежит, побоится.

Чиновник был уверен, что по подсказанному адресу найдет Тайилу Нами, самозванку. А никчемыша, по уму, нужно отдать дознавателям и всерьез допросить. Неплохо бы еще уточнить, в чей дом приходил мальчишка. Кто там осмелился дать приют преступнице? Впрочем, пусть теперь этим занимается господин Тормант. С нынешней его ненавистью к синклиту жрец четырех строк намерен по делу девиц Нами звонить во все колокола, обойдя в глазах Совета в значимости нового Высшего, господина Сюблима.

Улица Осенних Снопов была пуста. На лестнице дома с семью ступенями ажезского мрамора Филибу никто не встретился. На звонок тоже никто не ответил. Ночь Тан-Дана праздновал весь город, и глупо было бы ожидать, что заговорщица будет сидеть дома.

Решетка во внутренний дворик была незаперта. Нигде между ставнями не пробивалось ни одного лучика света. Слуги, должно быть, тоже отправились веселиться. Из банной, приоткрытой для проветривания, пахло сырым деревом и ароматическими маслами, терпкий запах лаванды смешивался с вонью протухших объедков из помойных ведер, оставленных у входа; жаровня с остатками горного масла бросала узорчатые блики на стены дома и крышку колодца, пламя в ней гудело, растревоженное вечерним ветром. Стены дома, обращенные внутрь дворика, изысками не обладали: голый камень с несколькими окошками, ставни без витражей, но с грубым дешевым стеклом. Господам предоставлялось смотреть на прохожую часть, с ее нарядными клумбами и широкими просторами, а комнаты прислуги выходили в темноватый закуток с грубой лестницей в углу. Филиб сначала поднялся по скрипучим ступенькам, намеренно производя много шума, кашляя и топоча. Обе двери, из верхних и нижних покоев, были заперты. На шум никто не вышел.

Пришло время вспомнить старые навыки. Филиб разделся до рубахи, разулся и обмотал ладони содранными с рукавов кружевными нашивками. Он подпрыгнул, уцепился за деревянный подоконник под ставнями, подтянулся и через несколько секунд стоял уже на нешироком выступе, распластавшись, ощущая чуткими ступнями каждую трещинку и вмятинку камня. Взобраться к окнам верхних покоев и открыть ставни ножом оказалось задачей посложнее, пришлось вспомнить, как в бытность свою мальчиком Эшемом из приморских трущоб Мэзы он таскал своей матушке, ленивой, но хитрой бершанке, туго набитые кожаные кошельки из окон постоялых дворов, влезая по едва заметным неровностям стен.

Филиб влез в покои и прямо у окна споткнулся о сложенные у стенки деревянные чурбачки для печи. Теперь он убедился, что в комнатах действительно никого нет. Грохот дров разбудил бы всякого. Филиб усмехнулся: почтенная должность чиновника лишила его должной бдительности, вором ему больше не бывать. Он постоял еще немного, прислушиваясь, зажег свечу в медном подсвечнике, потом прошелся по комнатам. Он не ошибся. Тайила Нами жила здесь. Он чувствовал ее присутствие, как тогда, в замке. Разница была лишь в отсутствии страха. Девица Нами была счастлива в этом доме.

Филиб ни к чему не прикасался: морч тревожились, не позволяли ему продлить удовольствие и насладиться сладким предвкушением победы, чувством охотника, отыскавшего логово редкого зверя. Они не давали ему даже пары минут, чтобы рассмотреть окружающие его вещи, по незаметным мелочам прочитать такие желанные для него подробности жизни молодой девушки. Тайила Нами жила здесь не одна. Это почему-то пугало морч и они делились с человеком своей тревогой.

На низком столике в гостиной лежала раскрытая книга. Филиб склонился к пожелтевшим страницам и прочитал:

'Далеко, далеко отсюда, в том мире, которого больше нет, стояло древо жизни человеческой. Крона его уходила в почву, а корни поднимались в небо. Так прорастает душа людская с небес на землю...'

Филиб поискал место, чтобы спрятаться и ждать возвращения самозванки, но чувство тревоги не оставляло его. Такое бывало каждый раз, когда ему грозила опасность. Он ценил то, что еще жив благодаря духам и не хотел, чтобы морч оставили его, как когда-то покинули его мать, не пожелавшую однажды прислушаться к совету с Той Стороны. Господин Лакдам тоже не поверил когда-то предчувствию своего помощника. От него остались лишь обуглившиеся кости и тающий голос на границе Двух Сторон. Филиб постоял посреди гостиной, принимая решение.

'Уходи, уходи...' ― шептали морч.

Он ушел тем же путем, даже сложил аккуратно у стены полена. Увидел на углу патруль, двух татуированных и одного новиса, заговорил с ними; братья по Храму скучали, недоумевая, зачем Храм призвал их на службу в самый разгар веселья. Все трое были с западного побережья, синклит вызвал их в столицу еще на Равноденствие. В Патчале их кормили и обучали магии, но братья с удовольствием махнули бы рукой на блага столичной жизни, бросили службу и разъехались по домам после Тан-Дана, если бы Храм Смерть Победивших не обещал им щедрые Дары. Филиб с осторожностью расспрашивал их обо всем, что касалось армии поклонников, но ничего нового не узнал, понял лишь, что синклит еще до назначения Высшего озаботился пополнением своих рядов.

В разговоре мелькнуло имя Магреты, патруль судачил о самозванке. Новис с важным видом рассказывал сплетни, подслушанные в дешевых комнатушках Озорного Патчала. Филиб весь напрягся, стараясь не пропустить ни одного слова. Кое-что из разговора он уже знал, но многое услышал впервые. В Озорном говорили, что внучка Добрейшей, рожденная у законной дочери Магреты, сейчас в столице, что королева, умершая в святости и вернувшаяся в место упокоения святыми мощами, не успела объявить о наследнице (но оставила устное завещание через одного из владетелей Севера), что молодая 'королева' хороша собой и скромна, не хочет поднимать шумихи вокруг своей особы, но за нее это делают люди, желающие вернуть на престол истинных Хранителей Права подданных и Подданства правых. Бесовики патруля посмеивались над слухами, гадая, как быстро король расправится с мнимой внучкой Магреты. По нескольким фразам Филиб понял, что и Совет Лоджира, и синклит Храма в курсе происходящего. Но те люди из Озорного, что были уже схвачены и допрошены дознавателями, не слишком-то помогли расследованию - претендентку на трон покрывал кто-то сильный, хитрый, дергающий за невидимые струны людского недовольства. Патрули столицы следили также и за тем, не проявит ли себя самозванка во время гуляний.

Филиб не хотел показаться слишком уж назойливым и любопытным: его нынешний хозяин ратовал за то, чтобы оставаться пока в тени. Он попрощался с братьями по Храму и пошел по улицам Патчала. Морч боялись огней Тан-Дана. Они шептали ему об Убежище. Филибу и самому хотелось уже побыть в тишине, подготовить все для прибытия 'гостьи'. Сколько у него дней? Три, пять, семиднев? Хорошо, что он услышал разговор патруля, дело серьезное: самозванка не одна, а со сторонниками, и Филибу нужно действовать очень осторожно, если он хочет урвать что-нибудь для себя. В нем еще живы были сомнения. Господин Тормант будет, конечно, недоволен задержкой. Но никто и не говорит, что его поручение не будет выполнено - будет, но погодя. Голоса в голове были полны предвкушений, они подталкивали его к тому, чтобы начать подготовку.

Филиб спустился к Неде и при свете факела с трудом отыскал свою лодку в зарослях камыша. Он греб с большим искусством, по-бершански, одним веслом, стоя на колене, направив узкую плоскодонку сначала к отмели, через которую река перескакивала, бурля и пенясь, а потом вдоль нее. Тайное убежище он выстроил на речной стрелке, замаскировав его под заброшенную рыбачью хижину. Здесь, прячась от людей иногда на три-четыре дня, он говорил с морч, когда была необходимость попросить духов о помощи или выслушать их совет. С зимы полусгнившая на вид постройка заросла мотками сухих водорослей и плавником, внутри же было чисто и сухо. Филиб разжег огонь в железной жаровне, осмотрелся. С собой он привез флягу с родниковой водой, а в тайнике нашлись сушеное мясо, бобы и рис, хватит на первое время. Нужно купить крепкую веревку (цепь была бы, конечно, вернее) и забить в стену пару крючьев. Крупные суда идут в десятках локтей от стрелки, по стрежне, опасаясь перекатов, рыбаки появляются только в начале осени, когда на отмелях начинает нереститься кумжа. Криков никто не услышит, а стены Убежища крепче, чем кажется.

Из многочисленных скляночек, стоявших на полке, Филиб выбрал самую маленькую, прозрачную, с янтарной, медово-тягучей жидкостью. Все тинктуры он готовил сам, вспоминая добрым словом матушкину науку. Что-то было ядом, что-то лекарством, одни становились негой для уставшего ума, другие - лазейкой в мир мертвых. Вот эта будет в самый раз, в меру одурманит, заставит слушаться и притупит тревогу.

Филиб выплыл на середину реки и только тогда почувствовал, что внутри него нарастает беспокойство. Что-то было не так. Филиб прислушался к себе и испугался: в голове была странная тишина. Голоса стихли, совсем. Такого с поклонником одной строки не случалось никогда, даже во сне. Филиб слегка запаниковал, в ушах у него шумело, ломило виски, мир казался непривычно громким. Он успел представить себе все ужасы потери своего умения, когда голоса вдруг ожили, но превратились в полуразборчивый шепот. Следуя его указке, Филиб облегченно выдохнул и поспешно направил нос лодки не в камыши, как обычно, а в сторону деревянного причала, туда, где обрывалась каменная набережная Патчала и покачивались на волнах пустые лодочки мелких торговцев свежей рыбой.

Шепот морч стал едва слышен, когда Филиб ступил на дощатый настил. Оказалось, его там ждали.

― Борай? ― удивленно произнес Филиб.

Мальчишка стоял у края причала, босой, растрепанный, в расхлюстанной грязной рубашке. Он был весь на свету, под последним фонарем набережной. Борай неподвижно смотрел прямо на Филиба. Вид у него был мало сказать, что странный, - потусторонний. Никчемыш уже давно должен был, сося пальчик, нежиться в кровати в доме своего богатого покровителя, а не стоять перед изрядно удивленным бесовиком.

― Ты почему здесь, сбежал? ― спросил Филиб, силясь понять, как мальчишка смог его найти. Или не искал вовсе, и их встреча лишь случайность.

― Сбежал, ― эхом отозвался никчемыш, не сводя с собеседника тяжелого немигающего взгляда.

― От Орешка? ― нахмурился Филиб, делая шаг к Бораю. ― Говорил же тебе...

Следующий шаг он сделать уже не смог, ноги не послушались его. Филиб недоуменно опустил глаза, ожидая увидеть обмотанный вокруг лодыжек лодочный трос или лужу смолы, в которую он ступил по невнимательности. Но он увидел лишь свои собственные ноги с трясущимися коленями. Филиб рванулся, но ему только показалось, что он оторвал стопы от досок. Более того, у него закружилась голова, и он завалился назад, неуклюже сев на сырой причал. Он чувствовал боль и движение, но конечности не подчинялись ему. Сердце билось рывками, и Филиб стал задыхаться, от страха и нехватки воздуха.

― Что со мной? ― просипел он. ― Что?

Он обращался к морч, но те свистели и стрекотали в его голове, перебивая друг друга. Филиб обратил свой взгляд к никчемышу. Тот по-прежнему молча стоял в нескольких локтях от упавшего, не делая даже малейшей попытки помочь ему.

― Борай, ― прохрипел Филиб, вытягивая шею. ― Мальчик, помоги мне подняться.

― Поднимайся, ― равнодушно промолвил никчемыш.

Филиб рывком встал, поняв, что двигается не сам. Нечто управляло им, и он вихляво сделал несколько шагов. Спиной вперед. Почти у края причала непослушное тело замерло, опасно покачиваясь над водой. У Борая из левой ноздри прочертилась до самой губы кровавая дорожка. Филиб наконец понял.

― Это твоих рук дело, никчемыш! Ты творишь колдовство! Зачем ты это делаешь?

Борай выказал какие-то признаки оживления. Размазав рукой кровь по лицу, все сильнее струящуюся из носа, мальчик заговорил в обычной своей глуповатой манере, размахивая кулачками:

― Ласточка! Ты хочешь обидеть ласточку! ― заверещал он. ― Я знаю! Борай знает!

― Я не знаю никакой ласточки! ― крикнул Филиб, желая только одного - чтобы этот страшный сон прекратился. ― Я не знаю, о чем ты!

― Знаешь! Она любит Борая, а ты хотел ее поймать и убить! Я видел это по твоим глазам! И цумэии! Она красивая и добрая! Ты хотел ее убить тоже! Ты злой! Жестокий!

― Не понимаю! ― Филиб старался дышать ровно, надеясь на то, что Борай прекратит свое колдовство, чем бы оно ни было.

Доски под ним скрипели и прогибались. Руки плетьми висели вдоль тела, ноги в коленях стукались одна об другую. Филиб опять воззвал к духам, вплетая в молитву слова на бершанском. Морч не слушали его, они были возбуждены и суетливы, они над чем-то смеялись. Филиб похолодел, когда понял: они смеются над ним.

― Ты им больше не хозяин, ― почти ровно произнес никчемыш, успокаиваясь. ― Теперь они слушаются меня. Они так долго с тобой жили, что теперь знают тебя полностью. Они могут тобой двигать. Им это нравится.

― Этого не может быть, ― задыхаясь, забормотал Филиб. ― Ты не можешь приказывать морч.

― Могу, ― качнул головой Борай. Кровь с его подбородка закапала на доски. ― Я тебя остановлю. Твои...― он замялся, подбирая правильное слово, ― твои маленькие мертвые мне все рассказали. Ты хотел убивать хороших людей. Ты хотел...сделать плохие вещи с цумэии. Борай убьет одного плохого человека, чтобы он не смог принести вред многим хорошим людям.

― Кто ты такой? ― чувствуя, как холодный ужас заполняет то, что осталось от его души, еле слышно спросил Филиб.

'Он пастырь мертвых', ― отозвались духи. Они уже не смеялись, но Филиб чувствовал их любопытство. Им не терпелось проверить, на что способен их новый хозяин, такой сильный и могущественный. 'Глупцы, ― мысленно проговорил обреченный на гибель, цепляясь за последнюю надежду. ― Он не накормит вас так, как я'. 'А нам уже не нужна пища, ― равнодушно отозвались морч. ― Все изменилось. И он не хозяин нам. Он просто пастырь'.

― Глупцы, ― прошептал Филиб, отстраненно наблюдая, как небо дугой выгнулось перед его лицом и превратилось в пузырящуюся воду.

Его легкие еще не успели наполниться водой, когда сердце, словно сжатое невидимой рукой внутри тела, трепыхнулось несколько раз и затихло. Филиб еще несколько секунд слушал тишину, потом закончилась и она.

Глава 16. Инакоживущие

432 год от подписания Хартии (сезон поздней весны)

Мейри

― Ты что, пьяна?

Тайила подняла голову и охотно подтвердила:

― Да.

― Что ты пила?

― Сидддррр. И брэнди. Чуточку. ― Тай показала, какую именно чуточку, с трудом 'поймав' на столе круглую стопку.

― Четыре храма, тебя ни на секунду нельзя оставить одну. То покупаешь книжки почти по золотому за каждую, то напиваешься вдрызг.

― Я не напилась, ― Тай важно покачала головой, ― меня...ик...напили.

― Кто же?

― Одна очень милая...ик...женщина...пти-...пти-чка. Синяя, то есть, рыжая. Сначала она меня угостила, потом я ее и...ик.

― Синяя птичка? Ты теперь общаешься с падшими женщинами?

― Она не падшая, ― возмутилась Тай, тараща глаза, ― так, немного...упавшая. Но молодая и красивая.

― Угу. О чем же ты с ней говорила?

― Как о чем?! Ик. Мы говорили про любовь. Ты знаешь, она влюблена-а-а. В юношу-клиента. И о-о-очень страдает. А потом к ней подошел такой...бррр...неприятный тип...и она с ним ушла. А я не ушла, ик. Вот.

Мейри вздохнула и огляделась. Тай и Мейри успели за вечер наплясаться и наесться, благо в кошельке у чтицы звенело теперь гораздо приятнее. Большой деревянный склад, расчищенный на время Тан-Дана, был набит празднующими. В центре танцевали, а вдоль стен на переделанных из бочек столах подавались кушанья и выпивка. Люд здесь толпился соответствующий месту и времени - разнообразный. Счастье, что подвыпившую, разомлевшую девушку не заприметил никто более опасный, чем жаждущая компании шлюха.

― Пойдем отсюда. Мы занимаем стол, а ничего не заказываем.

― Пойдем, ― покладисто согласилась Тайила.

По дороге к выходу, оценив походку подруги, Мейри поняла, что далеко они не уйдут. Она обратилась с просьбой к пробегавшей мимо девушке-подавальщице. Та удивилась, но тут же принесла глиняную баночку и кружку с водой, попросив за все три медяшки залога. От входа Мейри потащила Тайилу к набережной и, усадив девушку на парапет, высыпала половину содержимого баночки в кружку. Пока сагиня размешивала щепочкой мутноватую жидкость, Тай, выразительно хлюпая носом, смотрела вдаль.

― Дейдра такая противная, ― вдруг пожаловалась она. ― Она послала меня к Синим Птичкам. Я сейчас была бы шлюхой. Такой, как эта женщина. Ее возлюбленный...клиент приходил к ней двенадцать раз, она считала, а потом разбил ей сердце - нашел другую, тоже рыжую. Вот так. Она теперь ненавидит всех мужчин. И рыжих. А я рыжая, досада, да? Я рассказала ей сказку...

― Надеюсь, не о мертвых женихах? ― Мейри с сомнением заглянула в кружку, прикидывая, хороша ли 'крепость напитка'.

― Не-е-ет. О добром охотнике, спасшем из лап твари девушку. Ее хотели погубить злые люди, а он ее спас, ― Тай посмотрела на подругу с таким гордым видом, будто этой сказкой изменила судьбу несчастной девки.

― На, пей. Так кто послал тебя в Синюю Клетку?

― Дейдра, ― Тайила сделала хороший глоток и тут же, кашля и плюясь, вскочила. ― Боги, что это?!

― Вода с солью. То, что тебе сейчас надо.

― Меня сейчас...― Тайила зажала рот рукой и, пошатываясь, бросилась вниз по ступенькам, ведущим на каменистую полоску речного берега.

― Что и требовалось, ― невозмутимо произнесла Мейри ей в спину. ― Если будет мало, скажи, я еще наведу!

В ответ ей донесся невнятный протестующий возглас. Через четверть четверти Тай поднялась по ступенькам. Лицо ее блестело, должно быть, она умылась речной водой.

― За что ты так со мной? ― почти трезвым голосом спросила чтица.

― Для твоей и своей пользы. А ты думаешь, я позволю тебе рядом с собой рушить собственный Дом и мой заодно? Говорила же, нельзя принимать вовнутрь хмельные напитки. У тебя над головой целое облако желающих присосаться к входам, пока ты во хмелю не владеешь своим сознанием полностью, и, скажу наверняка, их надежды не напрасны.

― О боги, замолчи, хватит, я все поняла, ― Тай замахала руками на подругу. ― Уж лучше бы ты меня стукнула, как тогда. Что? Чего ты? Опять? Ай!

****

― Ты пользуешься тем, что я добрый и не очень сильный от природы человек, ― сказала Тай, печально заглядывая в чашку с крепчайшим чаем.

Утро Тан-Дана, по всей видимости, добрым для нее не выдалось. Сагиня первый раз видела чтицу за завтраком растрепанной и одетой, как попало.

― Я заботилась о тебе, ― сказала Мейри. ― Приди я пораньше, досталось бы и твоей 'подруге'.

― А-а-а-а, не кричи, ― Тай прижала руку к голове. ― И затылок болит. Чем ты так по нему? Кулаком?

― Ладошкой, ― Мейри оторвала кусок луковой лепешки и издевательски зачавкала.

Тай скривилась и поспешно отпила из чашки:

― Чем у нас так воняет?

― Благовониями. Особыми. Запах едкий, я знаю. Как ты спала?

― Ты еще спрашиваешь?

― Спрашиваю, потому что есть причина, ― Мейри сделала многозначительную паузу, и дождавшись, пока подруга обратит к ней мутноватый взгляд, продолжила. ― У нас вчера был гость.

― Пока я спала?

― Нет, мы немного разминулись. К счастью.

― Как это?

― Он приходил, пока нас не было. И вошел не через дверь.

― Вор?!

― Хуже. Кто-то бродил по дому, пока мы с тобой развлекались, и этот кто-то от человеческого имел лишь тело, оболочку. Этот тип оставил после себя чувствительные следы. Мне пришлось всю гостиную утыкать благовониями, чтобы очистить покои. И, не знаю, к добру ли это или ко злу, но он сейчас мертв. Мертв так, что я даже отзвука его не слышу в Междумирье. Очень сильный. Скорее всего, бесовик. Молодой, ловкий - залез через окно из двора. Темные, длинные волосы, он оставил несколько волосков, зацепившись за сучок на раме. Зачем-то рассматривал твою книгу и капнул на страницу воском. Я этих тварей не люблю, но не слышала, чтобы они просто так разгуливали по чужим домам. Чего ему могло понадобиться у нас, а Тай? Тай!

Тайила, подкатив глаза, сползала со стула на пол. Мейри успела подхватить ее за плечи и, медленно присев под тяжестью хрупкого на вид тела, пробормотала:

― Лучше бы ты мышей боялась. Или змей. С ними мы не так часто встречаемся, как с бесовским отродьем.

Она побрызгала в лицо Тайиле остатками воды из своей чашки, а когда это не помогло, слегка шлепнула чтицу по щеке ладонью, опасаясь, что очнувшись, та посчитает это последней каплей в череде 'издевательств'. В Пятихрамье Четырех Сел люди во время изгнания из них нечисти в обмороки падали часто. Им обычно лили на лицо воду. Мейри аккуратно пристроила голову подруги на полу и пошла за кувшином. Когда она вернулась, Тай уже сидела и терла лоб рукой. Мейри сделала вид, что просто собиралась налить ей стакан воды. Тайила выпила воду, стуча зубами о разноцветное медебрское стекло.

― Я ннн-ииикогда больше не буду пить хмельное, ― выговорила, наконец, чтица.

― И скрывать правду, ― добавила Мейри с укоризной. - Рассказывай.

****

― Ну и дела, ― протянула Мейри.

Она вспомнила сны накануне отъезда из Кувшинок: шатер из шкур, тревожный шепот вокруг полуобмороженного тела, ужас, беспомощность. Вот значит, что пришлось пережить чтице из Предгорья. Она прошлась по тонкой грани между жизнью и смертью, заглянула на Ту Сторону, но, к счастью, рассмотреть там ничего не успела, иначе вернулась бы с покалеченным, ущербным разумом. Саги не любят выходить на 'левый берег', толкователей с детства обучают защищать себя во время визитов на Ту Сторону, а после них очищаться. Междумирье не так 'цепляет' человека, но там незнающему легко потеряться в отражениях мертвых, умирающих и ныне живущих, а знающему - обнаружить и выследить. Вот почему сагиня отправила Тай так далеко. Ненадолго, но этого хватило, чтобы убийцы на время отступили. (Хотя чтицу все равно нашли, в тот момент это не было напрасным). Мейри так бы не смогла - потерялась бы сама или потеряла бы Тайилу. Та сказала, что ничего не помнит из трехдневного 'сна', и это, опять же, говорит о мастерстве толковательницы.

Они шли по улицам еще спящего после ночного гулянья города. Как ни убеждала Мейри подругу, что ночной гость ничего из вещей не касался, Тайила не смогла дольше оставаться в покоях. Она сказала, что устала бояться, что страх, загнанный внутрь, сначала просачивается в кровь каплями гноя, а потом, рано или поздно, прорывается наружу, как нарыв. Она качала головой и повторяла, что лучше будет жить, осознавая, что находится в опасности, чем делать вид, что у нее все хорошо или заливать ужас хмельным. Тай знобило, и рука ее дрожала на локте сагини.

Трудно было поверить в то, что аккуратный Патчал так разгулялся накануне, давая выход скопившейся за зиму удали. Теперь о празднике напоминал лишь мусор на улицах (потухшие факелы, мишура и пучки пожелтевшей от жара, увядшей травы) да храпящие под стенами сжавшиеся от утренней прохлады, воняющие перегаром фигуры гуляк. Вчера здесь стучали барабаны и люди благословляли друг друга сакральными грахами. Вчера Мейри еще казалось, что то 'время Домина', которого так страшились саги и наступление которого пророчили толкователи, никогда не наступит, не может наступить, если в сердцах людей еще живы вера в богов и любовь к ближнему.

Тайила рассказывала, слепо глядя перед собой, Мейри внимательно слушала. Дорога сама собой привела их к руинам сгоревшего Пятихрамья со стороны земляного вала. Девушки сели на влажную от росы траву, не думая о том, что могут запачкать юбки. Мейри посмотрела на Храм и улыбнулась: остатки апсиды огня, наполненной энергией Тан-Дана, дышали в такт пульсации тонких энергий вокруг. Боги ушли отсюда, но сила Матери-Земли еще долго будет отзываться на присутствие благословленных душ и проявления чистой веры. Вчера, видимо, праздничная процессия прошла совсем близко, и кто-то сунул факел стоймя между обгоревшими камнями - раньше на Тан-Дан вкруг огненных апсид раскладывали огромные костры, в них в жертву богам лилось масло...

Неужели грядет все-таки 'время Домина'?

― Что? ― переспросила Тай.

Кажется, последнюю мысль Мейри произнесла вслух.

― Так, ерунда. Слушай, саг Берф все время повторял, что Магрета не имела ни мужа, ни детей, что он видел ее часто, и она не смогла бы скрыть от него свою беременность. Не говоря уже о Совете.

― Боги, понятия не имею, ― Тай растерянно поморгала. ― Я, оказывается, ничего о ней не знала. Ты знаешь, сколько на нее было покушений? Семнадцать! А мне об этом рассказал господин Армеер. А о том, что она хотела уйти в Пятихрамье? Впервые услышала об этом от сага Берфа!

― Вот-вот. Если бы королева забрала тебя у собственной дочери, рожденной в святом браке, и готовила тебя на трон, тебе не пришло бы в голову пить сидр в компании уличной девки. Тебе дали бы соответствующее воспитание, достойное трона Хранителей Прав подданных и прочей дребедени, и законно утвердили в соответствующих правах, ― проговорила Мейри. ― Не думаю, что такая женщина, как Добрейшая, побоялась бы и постыдилась признать тебя своей кровью, пусть даже ее брак был тайным союзом, закрепленным лишь обрядом. Толкователи подтвердили бы ее слова, и люди признали б волю богов. Законная дочь королевы, твоя предполагаемая мать, не скрывалась бы от глаз. И неважно, кто там был отцом. Если союз был освящен в Пятихрамье и принят стихиями, значит, тот мужчина был свободен, достоин Магреты и благословлен на брак.

― Я думала об этом и пришла к тем же выводам, ― согласилась Тай. ― И добавлю, что все это было бы совсем не в характере Магреты. Скорее, она бы отреклась от трона и отправилась со своим избранником куда-нибудь в Медебр.

― Тем более. Теперь, предположим, бесовики посчитали, что это ты - внучка Магреты, ― продолжила сагиня. ― Ты говоришь, что Дейдра подслушала, как королева рассказывает одному из владетелей о наследнице трона Хранителей. Магрета говорила именно о наследнице? О внучке? Или просто о ребенке?

Тай покачала головой.

― Когда, говоришь, сбежала Дейдра?

― Через год после смерти Магреты.

― А через два к вам в замок...как там его?

― Тай-Брел.

― В захолустный Тай-Брел, не знаменитый ничем, кроме могилы уже слегка подзабытой правительницы, пожаловали бесовики. И начали с того, что убили ту девушку...

― Латию.

― Латию, ― 'невеста, зеленое платье, несчастная Латия', вспомнила Мейри.

― Да, ― у Тай предательски заблестели глаза , ― Таймиир говорил, что они хотели опорочить его имя и иметь предлог, чтобы забрать прах Магреты.

― Значит, пытались и суп похлебать, и курочку съесть, и свежих яичек дождаться. Должно быть, было еще что-то, кроме слухов о наследнице. Может быть, владетель представлял опасность для короля?

― Нет, ― возразила Тайила. ― Это не про него. Наоборот, в политику он никогда не лез, и детей старался от нее держать подальше. А получилось, что после смерти Латии, владетели стали подле него против Лоджира. И ему ничего не оставалось, как выступить во главе Предгорья.

― Значит, горячим слишком суп оказался. Ну, зачем им был нужен гроб Магреты, даже боюсь предположить. Слава богам, Добрейшая оказалась сильнее. И все же: Дейдра убегает, живет в Патчале, как ты говоришь, пользуется благосклонностью 'королей Озорного', в Тай-Бреле начинают поговаривать о королевской крови...

― Дейдра всегда была дружна с Ализой...

― ...в замок приезжают бесовики, а по столице ползут слухи о скором воцарении на трон наследницы Хранителей Хартии. Дейдра отказывает тебе в дружеской услуге, наоборот, намеренно унижает тебя, зная, что ты слишком гордая. И слишком беспомощная, чтобы найти в Патчале работу. Она видит, что ты одна и защитить тебя некому. Скорее всего, тебе пришлось бы уехать из города куда-нибудь на побережье или на юг, где у тебя было бы больше шансов найти место чтицы в доме какого-нибудь владетеля.

― Я об этом подумывала.

― И она не знает о смерти Латии. Или скрывает, что знает, хотя вряд ли...

― Вряд ли, ― твердо повторила Тай. ― Она бы боялась.

― А она не боится, ― протянула Мейри. ― Или слишком глупа, или...или. Думаю, мне надо кое с кем поговорить. Иди домой. Я наведаюсь в Озорной. Мне лучше пойти одной, в тебе любой лавочник тут же узнает госпожу.

― Ну тебя! ... С кем ты хочешь там поговорить?

― С одним очень милым молодым адманом из оружейного цеха. Если бы ты вчера не напилась, ты бы видела, как я с ним отменно танцевала пять танцев подряд. Добрый юноша пытался 'угостить' меня морсом с древесным молочком, но не преуспел и переключился на другую орату, поглупее. Парни, конечно, всякое могут говорить, чтобы привлечь девушку, но он все хвастался тем, что при молодой королеве будет взвешивать свое золото на весах для шихты, что при хорошо знакомой тебе Ящерице он самый что ни на есть первый помощник. ... Знаю, где он живет, думаю, рад будет меня видеть - сам в гости приглашал. Не забоишься одна дома?

― Я лучше тебя в корчме подожду, ― передернула плечами Тайила. ― Только...недолго, ладно?

****

Тайила

Тай сидела в кресле под лестницей уже почти две четверти. Мажордом, невысокий хмурый северянин, ходил мимо, неодобрительно косясь на посетительницу. Время от времени до девушки доносился нарочито громкий смех Дейдры с верхнего этажа. Тайила терпеливо ждала. Когда слуга в очередной раз прошествовал мимо и скрылся в одной из комнат, девушка встала и прошлась по холлу, чтобы размять ноги. Она выглянула в высокое стрельчатое окно.

Улица вдоль набережной, с рядом узких двухэтажных особняков, соединенных анфиладой арок и садов-террасок, была одним из самых дорогих мест города. Здесь воздух был свеж и наполнен запахом цветов. Тай сравнивала его с духотой Озорного, впитавшего едкий душок красилен и клоак. Дом был обставлен с большим вкусом. Дейдра жила очень богато и не скрывала этого. Но после того, как Мейри рассказала Тай о том, что услышала от молодого адмана-оружейника, чтица совсем другими глазами смотрела на окружающую ее роскошь.

****

Рыбка принесла пирог с мясом и две чашки с бульоном, улыбаясь девушкам, как старым знакомым. Тайила наконец-то почувствовала, что проголодалась.

― Ну что? ― спросила она у подруги, подув на горячий бульон.

― Что тебе сказать. Все примерно так, как мы ожидали. Еще хуже, ― помедлив, ответила Мейри.

― Твой знакомый что, так просто все тебе выложил?

― Не, не просто. Просто меня Кара когда-то научила одному фокусу. Называется 'я девушка, конечно, скромная, но така-а-ая влюбленная'. На ярмарках на пирожные, морс и карусель всегда зарабатывали. Причем, парни всегда оставались довольны, мол, ну и что, что в лесок со мной не пошла, попалась дура честная, но я-то все равно орел. Главное - глазами хлопать, робеть, вздыхать и ревновать к другим девкам. Я пришла, стою у двери и робко так говорю, мол, всю ночь не спала, измаялась вся, лицо твое прям перед глазами. Мне немного было боязно, ― призналась все-таки Мейри. ― Парень Фим не слабый, кто его там угадает. Пришла девка сама, домой, не иначе, как приспичило. К счастью моему, у него в прихожей женские башмачки стояли, и такая приметная накидка висела на гвоздике, вчера крутилась там одна ората в такой же точно. Он, конечно, меня к себе приглашать не стал, но перья распушил. Я за ним до самого цеха увязалась, жаловалась на жизнь, восхищалась оружейниками. Слово за слово...Того, что вчера по пьяни мне понарассказывал, он сегодня, понятное дело, повторять не стал, даже попытался осторожно допытаться, как много я помню. Но будь я королевским дознавателем, уже сегодня набрала бы болтовни на пару кандалов.

― Дейдра?

― Никто имени 'молодой королевы' не знает. Никто ее не видел. Госпожа Катрифа в Озорном очень уважаема, так вот, два года тому назад она приютила у себя юную особу, бежавшую от преследований 'смерть приносящих'. Девушку обогрели и обласкали. Из того, что в начале, возможно, было обычным трепом молодой девицы, желающей придать себе важности, родилась идея. Простой люд очень недоволен нынче Лоджиром и бесовиками. Работягам терять особо нечего. Это именитые с каждым днем все больше вовлекаются бесовиками в поддержку короля и церковной реновации: а куда еще деваться тем, кто рискует потерять богатство, влияние, а иногда и жизнь? За последний год немало ропщущих из Неды выловили, господ, владетелей, купцов, цеховых старшин, даже служителей Единого...О чем это я..? А, ну да. Фим у них - парень на побегушках. Будь он из сыроваров, другое дело, но оружие - это уже серьезно. Где оружейный цех, там всегда крутятся дознаватели. Если там готовят оружие для смуты - быть беде. Катрифа-Ящерица оберегает девушку, но слухи с каждым сезоном все сильнее.

― Они приехали в Тай-Брел после того, как сбежала Дейдра. Таращились на мои волосы. И Латия. Фигурой она очень напоминала Магрету. Мы еще смеялись, когда Латия примеряла старые платья королевы и надевала рыжий парик, ― Тай напряженно думала. ― Они уже знали. Не были уверены, кто из нас в точности, но знали.

Мейри хмыкнула:

― Еще бы. Не ошибусь, если скажу, что у них в Озорном хватает соглядатаев. Да и судя по Фиму, болтунов тоже. Думаю, Дейдра, по тому, как ты ее описываешь, считает, что дует на лучину, а раздувает себе погребальный костер. Как бы там ни прикрывала ее Ящерица, как бы ни прикрывали Ящерицу жители Озорного, но придет время, и это будет скоро, когда бесовики перестанут церемониться и ходить вокруг да около.

― Армеер говорил, что король еще слаб, ― согласилась Тайила, поежившись, ― но как только Храм и армия укрепятся во всех частях Главных Земель и Колоний, Лоджир не потерпит неподчинения. Владетели Предгорья и Севера спешат укрепить свою мощь, пока наемники и королевские гарды, которых с каждым днем становится все больше, не стерли их замки и поместья с лица земли.

― Во что все это выльется, кто знает...― задумчиво произнесла Мейри. ― Север всегда был силен, но против наемников...кто знает...

― Я рада, что Релана и Кратти смогли избежать опасности, ― сказала Тай. ― Что за город ты видела во сне?

― С Кратти? Сложно сказать, во сне все так...по-другому. Думаю, что это Мэза, старая столица бершанского царства. Я была там несколько раз. Тот мальчик, он вспоминал свою сестру, то, как она молится богам Н'котега ... В Мэзе много котегцев. Твоя Кратти проехала от одного побережья до другого. Вряд ли ее будут искать на Восточном берегу. Да и найти кого-нибудь в Мэзе, ― сагиня усмехнулась, ― в городе сорока народов?

― Мей, что мне делать? ― спросила Тайила. ― Дейдра натворила многое, но я себе не прощу, если не попытаюсь предупредить ее.

― Понимаю. Но не приветствую. За ней, скорее всего, следят. Вспомни о ночном госте. Вдруг я ошиблась, и он не мертв, вдруг это - очередная ловушка бесовиков! Они должны были считать, что ты погибла. Почему думают иначе?

― Мей, ― голос Тай был тверд.

― Давай, я отнесу ей записку.

― Ты уверена, что она прочтет ее, прежде чем бросит в огонь?

― Нет.

― Я должна пойти и попробовать.

― А если она не захочет пускать тебя на порог?

― Я должна.

Мейри укоризненно посмотрела на Тай и выразительно вздохнула:

― Ладно. Просто так я тебя все равно не отпущу. Хочу подстраховаться. Толковательница я так себе, могу, конечно, эфир поспрашивать, но здесь не то ведомство. Однако есть у меня одна идея.

Наступал вечер. Отоспавшийся люд и работники после трудового дня высыпали на улицы Патчала. Звенела музыка. Между гуляющими по ярко освещенным улицам ходили гарды, неспешным шагом двигались вооруженные дубинками маунты*. Тай и Мейри юркнули в переулок, завидев патруль из четырех поклонников Храма Смерть Победивших. Давешняя ярмарка превратилась в один сплошной балаган, там визжали девушки, а парни, толкая деревянные шесты, раскручивали карусели. Тайила заметила, что Мейри поискала глазами торговые ряды, но место, где накануне стояли аптекарские лотки, теперь занимали шатры и столы чародеек и гадалок.

Девушки потолкались среди гуляющих. Мейри, покусывая губы, высматривала кого-то в толпе. Тай надоело ходить кругами, у нее еще побаливала голова. Съеденный в корчме пирог навязчиво просился наружу.

― Кого ты ищешь?

― Пока не знаю.

― А как узнаешь?

― Когда увижу.

Тай мысленно махнула рукой на сажеские причуды и молча шла за подругой. Мысли ее были заняты предстоящим разговором с Дейдрой, если та, естественно, захочет пустить ее в дом. Чтица знала, где живет супруга владетеля Жарда, слышала, как после театра Дейдра называла кучеру адрес на набережной.

Мейри вдруг застыла посреди улицы как вкопанная, Тай чуть не налетела на нее и проследила за взглядом подруги. Сбоку от входа в корчму под названием 'Карп и Брэнди' перед заставленным глиняными бутылками столиком стоял солидный, пухлогубый адман в бордовой рясе, по виду монах-единобожец. Он любовно поглаживал пальцами залитые воском горлышки и мечтательно поглядывал на быстро темнеющее небо. Корчму, должно быть, держали служители Единого, храм которых, Кальпика, находился неподалеку, а монах торговал знаменитым монастырским фруктовым брэнди и заодно зазывал в корчму посетителей.

― У тебя есть с собой золото? ― ухватив Тай за плечо и притянув к себе, прошептала Мейри.

― Да, ― удивленно ответила Тайила. Кошелек у нее был надет петелькой на запястье.

― Идем.

― Ты хочешь купить хмельное?

― Конечно. Не одной же тебе все развлечения. Любезнейший, по чем ваш товар?

Монах еще больше надул губы, рассматривая невесть откуда появившихся покупательниц. Судя по кислому выражению лица, в их платежеспособности он сомневался.

― Это лучший грушевый брэнди в Главных Землях и Семи Колониях, ― соизволил наконец отворить (во всех отношениях выдающийся) рот монах.

― Если я найду цену уместной и куплю у вас одну бутылочку, я не премину в этом убедиться, ― заверила его сагиня.

Монах почему-то крайне неодобрительно покосился на Тай и, с явственным чмоком раскрыв губы, проговорил:

― Я два раза прогонял этот брэнди через мою Спиритузу.

― Так вы сделали его сами? ― заинтересованно спросила Мейри. ― А Спиритуза - это..?

― Спиритуза ― это моя перегонная чаша, ― немного оживившись, поведал монах. ― Это я ее так назвал, ибо крепкие пары отличного вина, как дух над телом, поднимаются вверх и стекают по трубочке чистой слезой. Я сделал Спиритузу при содействии брата Рамаля, лучшего винокура во всей Метрополии. Монах вновь покосился на Тайилу, вздохнул и добавил:

― Но я не продаю мой эликсир счастья девицам. Во-первых, вы не оцените, во-вторых, Единохрамье не одобряет перевод столь драгоценной жидкости на...женщин.

― Что вы? ― прижав руки к груди, воскликнула сагиня. ― Неужто вы думаете, что мы потратим ваш чудесный брэнди на никчемных себя? У нас есть, кому его предложить.

― Кому же? ― недоверчиво прищурился монах, чмокнув губами на слове 'кому'.

Мейри повернулась и ткнула пальцем в полуразличимую (в падающем сквозь ставни корчмы свете) фигуру, приткнувшуюся между двумя дубовыми бочками в десяти локтях от входа в питейное заведение. Фигура шевелилась, бормотала, выкрикивала что-то неразборчивое и дрыгала ногами.

― Мы хотим угостить вот этого адмана.

― Желаете налить старому вояке, ― смягчился монах, тряхнув жидкой косицей. ― Угодное Единому дело. Мы иногда подкармливаем бедолагу остатками еды из корчмы. Но брэнди ему, понятное дело, никогда не перепадает. Что ж, в нынешний праздник еретиков и паганов одно утешение - делать добрые дела. Угостите старика Превана, он воевал с иноверцами во славу Единого. Что ж, с вас семь золотушек. Если, конечно, у вас есть, чем платить за лучший брэнди на свете.

Мейри пихнула Тайилу в бок. Тай, вытянувшись лицом, протянула монаху золотой, получила пять потертых золотушек сдачи, бутылку и благословение. Мейри подхватила подругу под руку и в ответ на ее выразительный немой вопрос, прижала палец к губам. Девушки отошли к старику в тот момент сидя исполнявшему какую-то лихую военную песню с размахиванием ног и рук (монах бдительно проводил девиц взглядом, видимо, все еще сомневаясь, в том, что его напиток будет использован в богоугодных целях).

― Если ты хочешь напоить зачем-то нищего, не нужно покупать выпивку за семь золотушек, ― недовольно пробурчала Тай, когда звук виолин из корчмы заглушил их голоса.

― Мне нужно, чтобы он охмелел и размяк. Дешевым вином такого не добьёшься, ― прошептала в ответ сагиня. ― Вино и эль для него как вода.

Тай задумчиво взвесила в руках внушительного вида бутыль. Сложно сказать, хватит ли монастырского напитка для того, чтобы закаленный хмельным старый вояка 'размяк'. Чтице очень не хотелось тратить на угощение неизвестного нищего еще семь золотушек.

― Уважаемый, ― обратилась Мейри к пьянице, ― не вы ли тот герой Преван, что сражался за нашу Родину и потерял на войне здоровье и молодость?

Старик перестал мотать конечностями и высунулся на свет из щели между бочками. Он выглядел не таким уж и опустившимся - старая рубаха с черными нашивками была уставлены аккуратными заплатками, безразмерные штаны держались на щегольских кожаных лямках, в нескольких местах лопнувших, но зашитых крупными стежками. Лицо Превана было сухим, старческим, серьезным и сосредоточенным, лишь в голубых выцветших глазах блестели странные полубезумные огоньки. От старого воина несло перегаром, но не мочой или чем похуже.

― Повтори, что ты сказала, юная дева, ― прокашлявшись, хрипло проговорил Преван.

― Я говорю, что в дни Тан-Дана благим делом будет помянуть погибших и попотчевать выживших.

Старик с надеждой покосился на бутыль в руках Тай.

― Тан-Дан - хороший праздник, ― осторожно согласился Преван, переводя взгляд с одной девушки на другую. ― Немногие хотят творить добро в эти дни, однако.

― Мы не из тех, кто забыл о чести, ― мягко заметила Мейри. ― Мой батюшка сражался на войне.

― Война, ― старик облизнулся. ― Война не доброе дело. Надеюсь, батюшка ваш жив еще.

― Увы, ― горько промолвила сагиня. ― Он пал.

Тай едва заметно покачала головой. Оба собеседника понятия не имели, о которой из недавних войн идет речь, и ходили вокруг да около, как торговец и покупатель на ярмарке. Старик боялся не угадать, против кого воевал отец щедрой девицы, по виду может и такшеарки, а может и ажезски, а Мейри кровь из носу нужно было зачем-то напоить старого солдата, то ли бершанца, то ли котегца.

― Стране нужно чтить своих героев, ― не выдержав, вмешалась Тай, многообещающе булькнув бутылью. ― Родина у нас одна. Выпьем за павших и ныне живущих!

― Выпьем, ― с облегчением хором повторили Мейри и Преван.

Старик повел девушек подальше от дорогой монастырской корчмы. В грязноватом питейном заведении, где за клубами дыма не было видно лиц, многие посетители наверняка подходили под описания окаянников, оглашаемых кликунами на площадях. Тай, по примеру подруги, набросила на голову нагрудную косынку, Преван с уверенностью старого завсегдатая присел за столик в крошечном закутке в углу, сделав приглашающий жест рукой. Подавальщик с неодобрением посмотрев на выставленную посреди столешницы бутыль, немного подобрел, приняв заказ на морс, сыр, соленья и ржаные лепешки. Преван осушил кружку с морсом, и Мейри поспешила налить в нее доверху брэнди. Когда старик выпил и удовлетворенно потер щетину над губой, сагиня встала и задернула пеструю занавеску. За покрытой подозрительными багровыми пятнами деревянной перегородкой и дырявой, но не прозрачной тканью странной троицы не было видно из общего зала.

Девушки тянули морс, выжидательно посматривая на вошедшего во вкус Превана. Старый пьяница разошелся вовсю и нес какую-то ерунду о бершанцах верхом на драконах и безголовых трупах, толпами нападавших на одинокого храброго воина. Тай так и не удалось выяснить, на чьей стороне воевал Преван. Старик не ел, но в одиночку опустошил почти всю бутыль. Опасения Тайилы оказались напрасны - брэнди оправдало возложенные на него надежды. Вскоре Преван застыл, подперев голову рукой, и затянул нудную и слезливую песнь на бершанском. За шумом, царящим в корчме, слова были почти неразличимы. Старик склонил голову на грудь и, казалось, позабыл о собеседницах; иногда, прерывая песню, он что-то шептал самому себе, пыхтя трубкой с едким табаком.

― Что теперь? ― спросила Тай.

Мейри встала, выглянула за занавеску, перелила остатки брэнди в кружку старика и протянула пустую бутыль подруге:

― Если что пойдет не так, успокоишь его этим. Держи за горлышко.

― Как успокоить? Ударить? ― ужаснулась Тайила. ― Что может пойти не так?

― Все. Сейчас увидишь.

Преван уже спал, обслюнявленная трубка выпала изо рта и висела, зацепившись за лямку штанов. Мейри села, потянулась через стол и толкнула старика в грудь. Тот покачнулся и открыл один осоловелый глаз, пробурчав что-то недовольное. Потом веко его опустились, голова начала склонятся ниже, и сагиня толкнула его еще раз.

― Чего тебе? ― пробурчал старик.

― Хочу поговорить.

― Ну...поговори...поговорим...

― Не с тобой, а с твоим хозяином.

― Хы..хозяином? Каким хозяином? Нет у Превана хозяев! Иди отсюда, девка! Я таких, как ты, по четыре штуки в ряд драил! ― старик разразился грязной бранью.

Мейри заметно нервничала - Тай почувствовала, как подруга сжала ее ладонь под столом. Сагиня повысила голос:

― Я тебя уже слышу, покажись, хочу с тобой говорить!

Преван ругался, дергаясь и раскидывая в стороны руки, чуть не задевая Тайилу.

― Покажись! ― звонко повторила сагиня.

Старик вдруг замер, откинувшись на спинку стула, голова его свесилась на грудь.

― Я тебя вижу и слышу! ― с ноткой отчаяния в голосе проговорила Мейри.

'Семь золотушек', ― мрачно подумала Тайила.

― А имеешь ли ты на это полномочия, сажеская дочь? ― над столом раздался ясный, негромкий, низковатый голос, совсем не похожий на пропитой хрип Превана.

Старик поднял глаза. Тай зажала рот ладонью, чтобы не закричать: она уже видела подобный взгляд: в Тай-Бреле, в бурлящей воде Бароха и в тягостно-сладострастных снах.

― Я тебя знаю, ― существо, смотревшее наружу из спившегося вояки Превана, обращалось к Тайиле. ― Маленькая беглянка. Спряталась на Той Стороне. Такая хитрая. А мы тебя искали-искали. А ты, оказывается, жива.

Пленс тихо засмеялся.

― Смотри на меня, ― жестко произнесла Мейри. ― Это я тебя позвала. Я имею на это полномочия.

Существо неестественно медленно, с усилием повернуло голову к сагине:

― Ты так думаешь? Мы так хорошо сидели, наслаждались чудным напитком, а тут ты. Выманила меня на брэнди, сажеская дочь? Ца-ца-ца, мы первый раз говорим с инакоживущим? Не бойся, я тебя не съем, девочка. Может, надкушу немного. Чтоб неповадно было беспокоить нас впредь.

― Ошибаешься, не в первый, ― проговорила сквозь зубы Мейри. ― Я не в первый раз говорю с такими, как ты. ОттовЭ'шма мэ аал виил.

'Говори, когда я буду тебя спрашивать', ― мысленно перевела Тай с ээксидера. Идея 'успокоить' старика бутылкой ужу не казалась ей такой уж отвратительной.

Пленс внимательно вгляделся в лицо Мейри, даже слегка подавшись телом вперед над столом, от чего Тайила крепче сжала в ладони глиняное горлышко.

― Не признал тебя, ― заговорил пленс, жадно изучая сидящую напротив него девушку. ― Слышал о тебе, ца-ца-ца. Смешной расклад: ты здесь, а он - там.

― Кто он? ― спросила Мейри, чуть сбитая с толку.

Пленсу, видимо, только это и нужно было. Старик пошевелился, неуверенным движением поставил локти на стол, оперся подбородком на сомкнутые руки и одарил сагиню жутковатой 'милой' улыбкой:

― Я признаю твои полномочия. Спрашивай.

****

Рядом раздалось выразительное покашливание. Тай обернулась. За спиной стоял мажордом. Тайила спокойно выдержала полупрезрительный взгляд:

― Не могли бы вы уточнить, во сколько госпожа Дейдра сможет меня принять?

Слуга искривил тонкие губы:

― Боюсь, что сегодня это вряд ли возможно.

― Передайте госпоже...

― Госпожа...

― Передайте госпоже, ― чуть повысила голос Тай (если сильно настаивать, то лакей, чего доброго, позовет охрану), ― что дело мое очень важное. Если госпожа Олез соблаговолит меня принять...

― Простите?

― Если госпожа Дейдра Олез...

― Извините, о ком вы?

― О вашей госпоже, Дейдре, вошедшей в род Олез, супруге господина Жарда...

Брови мажордома поползли вверх:

― Вы ошиблись, юная ор...госпожа, господа Олез не живут в этом доме, и юный владетель господин Жард не женат, он всего лишь...э...друг госпожи Дейдры из славного рода Текрей...

Тай замерла на секунду, потом, ловко шмыгнув за спину слуги, бросилась вверх по лестнице. Вслед ей раздался возмущенный крик, и сапоги слуги застучали по ступенькам, но Тайила, метнувшись на звук голоса Дейдры, на бегу распахнула двустворчатую дверь и ворвалась в изысканно обставленную маленькую гостиную.

****

― Тебя спрашивали о ней? ― Мейри старалась говорить твердо, но голос ее предательски подрагивал.

Пленс, судя по всему, наслаждался страхом собеседницы. Он скосил глаза на Тай, улыбнулся и сказал:

― О рыженькой? Мно-о-ого раз.

― Кто спрашивал больше всех? Кто ее искал?

― Ой, да был там один, ― старик скривился.

― Кто?

― Какая тебе разница уже, кто. Сказал же, 'был'!

― Мертв? Или остался здесь?

― Мертв-остался. Что ты заладила? Чего тебе бояться, сажеская дочь? Или ей? ― старик глумливо ухмыльнулся. ― У тебя ж полномочия! А? Или все-таки есть чего?

― Не твое дело!

Мейри почувствовала, что это прозвучало слишком запальчиво. Еще немного, и она выйдет из себя. Плохо. Пленсы чувствуют эмоции, большинство может уловить мысли - тем они и живут, для них брешь в силе Духа - самое сладкое угощение.

― И не твое, ― отрезал старик. ― Что ты, что твоя мать - вечно лезете, куда не надо! Да и папаша твой, такой же самоуверенный: вся морда в наколках, а у него под носом инакоживущие...

Пленс всмотрелся в лицо Мейри, брови на невыразительной физиономии старика поползли вверх. Существо расхохоталось, неестественно открывая рот:

― Ца-ца-ца! Так ты не знаешь! Ох, ты!! Ты бы сейчас видела себя! Может, лучше о тебе поговорим? ― старик отсмеялся и продолжил. ― Слушай, как тебя там, Ласточка, ты какая-то...дурковатая что ли. Я ж тебя два раза сажеской дочерью назвал! Не сагиней, не толковательницей! Назвал бы бесовской дочерью, заметила бы? Это вы, люди, черное белым назовете и не поморщитесь, а мы, инакоживущие, все знаем и видим... Нет, это ж надо! ― не унимался пленс, любуясь на растерянное лицо собеседницы. ― Дочь татуированного не знает, кто ее папаша! Не-е-е, Ласточка. В Междумирье разное о тебе толкуют, но меня ты не впечатлила. Я, пожалуй, не буду на тебя время тратить? Если ты за столько лет о своем собственном семействе не разузнала...А могла бы: столько наших на Ту Сторону отправила - Домина слуг лишила, чего тебе стоило-то поинтересоваться разок? Хотя, откуда тебе догадаться? Думала, небось, что твои мать и отец землю пашут? Славно-то как, хоть раз довелось сагам нос утереть! Ну, довольно, теперь с Преваном поговори, твоих 'полномочий' на него только и хватит.

Глаза старика потухли, на губах вздулись пузыри слюны, голова мотнулась и повисла. Пленс ушел, спрятался, воспользовавшись замешательством сагини. Тайила растерянно смотрела на подругу. Мейри чувствовала, что душа ее вскипела, потом покрылась коркой льда, а потом потрескалась и вспучилась, вновь обжигая грудь языками пламени.

― Мей, ― тихонько позвала Тайила.

Мейри поняла, что сидит, уставившись на изъеденную древоточцем столешницу. Старик благодушно похрапывал, чтица, бледная, как полотно, прижимала к груди бутылку от 'лучшего брэнди на свете'.

― Ах ты..! ― взревела сагиня, приходя в себя. ― Вот же тварь! Нос утереть!?

― Мей... ― начала Тайила.

― Что он сказал?! Тай, что он говорил?! Молчи, я помню! Бесовская дочь, значит!? Полномочия, значит!?!

Мейри жестом остановила чтицу, раскрывшую было рот, и сосредоточилась. Древняя энергия Дома затопила тело и сорвалась с кончиков пальцев, сагиня старалась краем холодного расчетливого разума, жившего в каком-то таинственном уголке ее порывистой натуры, контролировать движение стихий. Старик вздрогнул, затрясся, все сильнее и сильнее, попытался открыть глаза (с выражением искреннего недоумения на физиономии), но за него это сделал уже пленс. Стул под Преваном зашатался. Лицо старика исказила страшная гримаса, голова откинулась назад, кадык запрыгал, невнятный хрип заклокотал во рту. Сагиня чуть ослабила 'натиск', но тут же об этом пожалела. Преван выкинул вбок костлявую руку, дотянулся до Тайилы, сидевшей на расстоянии пары локтей, вцепился ей в волосы и потянул ее к себе.

― Хва-а-атит! Скажи ей, чтоб прекратила! ― провизжал пленс в ухо Тай, клацая зубами.

Мейри не успела даже привстать. Сползшая с головы чтицы косынка осталась в руке у старого солдата. Тай извернулась, раздался звук глуховатого удара - на пол посыпались глиняные черепки. Преван взмахнул руками, словно собираясь взлететь, и завалился вперед, затихнув, устроившись подбородком в миске с соленьями. Тайила, брезгливо морщась, вынула из безвольных старческих пальцев свою косынку и тщательно отерла ладонь от потеков брэнди.

****

― Если опять захочешь меня выкинуть на Ту Сторону, добрый Преван помрет. Мы с ним теперь одно целое, ― сказал пленс. ― А у него, между прочим, дочь есть. Вот убиваться будет.

Он пытался дотянуться непослушной рукой до кровоточащей раны на макушки, наконец, нащупал липкое и поморщился. Тай со вздохом сунула ему под пальцы вконец испорченную косынку. Ей было неудобно, не перед пленсом, конечно, а перед стариком - ссадина получилась изрядная. От Превана несло чесноком и укропом, пленс принюхивался и морщился, жалуясь, что его тошнит от чесночного аромата.

― Пфффээ... ― Мейри фыркнула. ― Ничего с твоим воякой не случится. Без тебя ему только лучше будет. Старый пьяница, может, и пить бросит. Кто его к пьянству принуждает, а?

― А кто мне нож в сердце всадил, а? ― кривляясь, передразнил девушку инакоживущий. ― Я между прочим, в него и не целился, как раз драпать собирался - нужна мне была та война. Я, между прочим, на тот момент толком и не пожил да не все стопки выпил. Что мне оставалось?

― Ладно, ладно, ― почти благодушно проговорила сагиня. ― МНЕ еще будешь на судьбу жаловаться. Говори то, что я хочу услышать, да и разойдемся с миром.

― Откуда ты такая взялась на мою голову? Прицепилась, как репей к заднице!― причитал пленс, не делая разницы между эфирным собой и отдельными частями тела старого Превана. ― Эх, ца-ца, как я отключился-то! Больно. Вечно так: бьют Превана, а больно нам обоим...Хорошо, хорошо. Был один, интересовался лисой твоей рыжей, помер уже. Что там с ним приключилось, я не ведаю, наши говорят, нашелся кто-то посильнее и переманил его пленсов на свою сторону, ну, а те его вроде в реке утопили. Тхуутовщина какая-то, если хотите знать мое мнение. В междумирье сейчас вообще неразбериха. Пастырь какой-то объявился. Инакоживущим, говорят, всем по телу обещал, мол, хватит крохами питаться. Татуированные уже не те, ца-ца, власть делят. Храм сейчас твоей подружкой мало интересуется, ну разве тварь какую по следу пустит. Что глазами хлопаешь, не любишь тварюшек, рыжая? Бо-о-ольших таких.

― Как они могут выследить Тайилу? ― напряженно спросила Мейри. ― Дом у нее чист, я проверяла. Что у них на нее есть?

Пленс отнял руку от головы и продемонстрировал сагине мятую, в пятнах крови и брэнди косынку:

― Твоя подруга любит за собой вещи разбрасывать.

― Четыре тхуута, ― в сердцах выругалась Мейри.

― Не четыре, поболе. Да не переживай, красавица, ― злорадствовал пленс, подмигивая чтице. ― Говорю же, сейчас не до тебя. Сейчас у Храма кто поинтереснее имеется. Не хочешь узнать, кто, а, Ласточка?

― И кто?

― А вот ТЫ!

― Врешь, ― небрежно бросила Мейри. ― Какое до меня дело бесовикам?

Старик глумливо захихикал:

― Точно, дурковатая. Я тебе, кстати, большое одолжение делаю. Мог бы ничего и не говорить. Дождался бы спокойненько, когда татуированные до тебя доберутся и поминай как звали.

― Это я тебя сейчас помяну, ― прошипела сагиня, наклоняясь к старику через стол. ― Скину прямиком в ад и пойду другого искать, посговорчивее.

― Ладно, ладно, ладно,― покладисто затараторил пленс. ― Про лису твою я уже рассказал. Чего тебе еще?

― Кто меня ищет? Кто моя мать? Какое отношение ко всему этому имеет мой отец? Как их зовут? Что в междумирье сейчас происходит?

Старик вздохнул, потянулся за кружкой, выцедил остатки хмельного, а потом, красноречиво кашлянув, продемонстрировал подругам пустую кружку. Тай с обреченным вздохом полезла пальцами в кошель.

****

Имен пленс им так и не назвал: долго оправдывался, что инакоживущие имен не различает, и он и своего-то не знает. Отца Мейри он язвительно описал как человека 'душевного', но глупого, мол, сагине было в кого уродиться. Татуировки жреца пересчитывать пленсу было недосуг, он знал только, что тот богат и крутится возле главного храма, сея по междумирью раздор и смуту, потому как тычется куда ни попадя, рушит налаженные тысячелетиями взаимоотношения между живыми и мертвыми.

Это как раньше было, сетовал пленс, инакоживущие клеились к людям через дыры в Доме, привечались чародейками и выгонялись, кому не повезет, сагами. Многие, не по своему желанию заблудившись в Двух Сторонах, уходили добровольно на другое рождение, не дожидаясь пока их вышибут стихиями, остальные тихонько питались энергией людских пороков, позволяя и смертным поиметь от себя что-нибудь полезное. Те, кто знались с магией, бесовики, использовали, правда, самых бедовых пленсов в своих целях, но далеко не заходили, знали тот предел, за которым саги могли им объявить войну. А сейчас? Преван пожимал плечами. Вокруг тысячи мутных морд, и непонятно, кто из них люди, а кто ими притворяется, он сам уже иногда не понимает. Видал уже и сагов одержимых, не говоря уже о храмовниках Единого.

Пастырь? Он, Преван, в это не верит. Не может один человек, хоть с сорока татуировками, изменить порядок вещей, брешет, небось, наобещал мертвым невесть чего. Среди инакоживущих никогда не было особого согласия, а тут вдруг все принялись толковать о телах, владельцев которых даже не надо подчинять, а можно сразу стать им хозяином.

Магрета? Упаси Домин, он, Преван, и близко бы к ней не приблизился (старик с ехидной физиономией подул на пальцы). Что за Домин такой? А Преван и сам не знает, все говорят, и он говорит. Вроде, господин всех инакоживущих, но кто ж его видел-то? Это те знают, кто пролез к живым из царства мертвых, а Преван туда и не сунется, ему и тут неплохо.

Мать Ласточки - сагиня, среди своих не последняя, у инакоживущих немало кровушки попила. А что ее искать, кому она нужна? Тебе нужна, ты и ищи. Говорю, что знаю. Чего не знаю, того не говорю. Как я тебе ее найду? Наш брат от таких, как она, подальше держится. И вообще, Преван в первый раз слышит, чтобы саг и бесовик образовали союз и родили дитя, тем более такое...неугомонное.

Чего хотят от Ласточки бесовики? А меньше надо было бахвалиться своей силой! Даже в своей глуши не смогла вести себя скромно, заинтересовала одного... нет, одну...нет, одного - тьфу ты, время настало, человека от инакоживущего уже и не отличить, а мужика - от бабы - заинтересовала, короче, одну персону, сама разбирайся. Преван устал. А старик сейчас обмочится. Подавальщик и так зол на то, что пол осколками усыпали, будешь еще своими сажескими ручками мочу подтирать.

Да, еще одно. Та девка, о которой так переживает рыжая, сама горазда к чародейкам шастать, нужно будет - предупредят. Пусть лиса лучше о себе переживает. И вообще, красавицы, чтоб вы делали без старого Превана?

****

― Плел, плел, а смысл-то? Ца-ца да ца-ца, ― проворчала Мейри, когда подруги уходили из корчмы, оставив за столом простодушно храпящего старика. ― Как не знали толком ничего, так и не знаем.

Тай промолчала, внимательно посмотрев в лицо подруги. У нее было иное мнение на этот счет.

****

Мейри

Утром Мейри приняла от разносчицы увесистую корзину с едой, расплатившись из тех денег, что адман Лард оставил на хозяйство и проживание девушек. Она заглянула внутрь корзины, раздумывая, из чего она сможет приготовить завтрак, не испортив продукты и без урона для нежных девичьих желудков. В животе у Мейри забурчало. Она поразмыслила и решила, что желудок у нее не такой уж и нежный, и после вчерашней скудной трапезы (девушки вернулись домой разбитые и не смогли даже спуститься в банную, не говоря о том, чтобы приготовить поесть) ему подойдет все горячее и не очень сырое. Выбор у нее был небольшой: яичница с солониной, чай с молоком. С остальным справится только Тайила, а вернется чтица не скоро.

Из того, что наговорил вчера пленс, следовало, что в доме Дейдры Тай пока ничто не угрожает. Этому Мейри верила. Саг Берф перед отъездом говорил о невиданной доселе возне бесовиков вокруг королевского трона. Все те, кто так яро укреплял Лоджира на престоле, составляя союзы с прежними врагами, теперь расселись в столице по теплым местам, огляделись и задвигали отъевшимися боками, стараясь подмять под себя вчерашних союзников. Все остальное, об отце-бесовике, матери-сагини и интересе высокопоставленного смерть приносящего к скромной персоне сагини из Четырех Сел, пленс мог и напридумать. Среди, как он выразился, инакоживущих, встречались и лгуны, и выдумщики. Некоторые и селились-то в людских телах, чтобы продолжать в эфирной жизни врать и от этого выгадывать. Неужто саг Берф не предупредил бы девушку о подобном родстве?

Мейри достала из корзины плетенку с земляникой, с сожалением вспомнила о ягодном пироге, который всегда так хорошо получался у Тай, подумала, вздохнула и налила себе кружку молока. Пока разогревалась печь, сагиня разрезала булку, щедро намазала половинки свежим маслом из глиняного горшочка и сунула между ними кусок ноздреватого выдержанного сыра. Запивая еду молоком, Мейри залила водой и присыпала солью оставшееся в горшочке масло - так оно не пропадет без ледника. В городе в начале сезона лета лед достать было трудно, и девушки не покупали еду впрок. Хорошо, что по улице Осенних Снопов рано утром сновали предприимчивые разносчицы с корзинами, мальчишки с рыбой и свежениной и торговцы с тележками, гружеными овощами: богатые неименитые, жившие здесь, с удовольствием переплачивали пару медных за то, что на рынке можно было купить подешевле.

Полоски солонины уже аппетитно шкворчали на сковородке и запах шел такой, что Мейри совсем не жалела о съеденной булке, как вдруг в сердце сагини будто вонзилась игла. Кружка с остатками молока полетела на пол и брызнула во все стороны беловато-коричневым крошевом. Ощущение разрывающегося на части сердца было резким, но непродолжительным, но за ним нахлынула слабость, сознание заволокло серым туманом. Мейри оперлась о стол, вцепившись в него побелевшими пальцами, дернувшись, задела голым запястьем раскаленную сковороду - боль немного привела ее в чувство. Сагиня постаралась расслабиться, вздохнуть, не потерять сознание и не упасть. Не хватало в доме еще одной припадочной, мелькнуло у нее в голове.

****

Тайила

Дейдра даже не поднялась ей навстречу. Вторая девушка, находившаяся в комнате, судя по скромной одежде и нарочито благонравному выражению лица - компаньонка, бросила на Тай быстрый взгляд и опять склонилась над вышиванием.

Тайила молча смотрела на иронично улыбающуюся Дейдру. Мажордом вбежал вслед за чтицой и принялся что-то бормотать, но хозяйка кивком показала ему, что все в порядке. Слуга вышел, оглядываясь.

― Тайила, ― мягко произнесла Дейдра. ― Тайила Нами. Какой сюрприз! Пришла поблагодарить меня за покровительство? Как тебе работается на новом месте, дорогая?

― Прекрасное место, ― с чувством отозвалась Тай. ― Сразу поняла: ты с душой подбирала, прямо как для себя.

Холодное спокойствие, казалось, текло в жилах чтицы вместо крови. Тайила позволяла ему питать разум и сердце, гневу, даже праведному, внутри нее не было сейчас места.

Губы Дейдры слегка дрогнули, она прищелкнула языком:

― Ошибаешься, дорогая, место для меня уготовано совсем иное.

― В королевском дворце? Ты для этого назвалась родовым именем покойной Магреты?

Дейдра помедлила с ответом, потом повернулась к компаньонке, уши которой даже порозовели от усердного подслушивания.

― Выйди, Веточка, ― приказала Дейдра тоном, не терпящим возражения.

Девушка вышла, притворив за собой дверь. Тайила готова была поставить все свое золото, на то, что она подслушивает под дверью. Но молодая хозяйка встала и плотно закрыла дверь за компаньонкой.

― Может, и назвалась. Вечно я все путаю, ― мило улыбнулась Дейдра, усаживаясь и касаясь струн золоченого санторна, прислоненного к спинке кресла. ― Что ж, Магрета была мне как мать. Что плохого в том, что я пару раз назвалась Текрей? Хочу сохранить память о ней любым способом.

На лице Тайилы явственно читалось: 'Ты полная дура или притворяешься?':

― А как же род Олез? Или юный Жард тебе уже не супруг?

― Жард? Супруг. Перед богами и священным огнем. Ты думаешь, я всем наврала? Хотя, не удивляюсь - ты всегда была обо мне невысокого мнения.

― Четыре...храма, ― чуть не ругнувшись, проговорила Тайила. ― Ты соединена с ним святым браком?!

― Именно, ― спокойно произнесла 'наследница'. ― Мы соединены огненной церемонией в Пятихрамье.

― И все?! Всего лишь ритуалом, который сейчас никто не воспринимает всерьез? Вы хотя бы подписали договор о брачном союзе в документарии?

Самообладание Дейдры чуть было не изменило ей, она бросила на Тай яростный взгляд, но сдержалась и продолжила ровным светским тоном:

― Мне не нужен был договор, он связал бы меня. По нему мы должны были бы жить вместе три года, соблюдая супружескую верность. Это не в моих интересах. Кто сказал тебе, что я хочу за него замуж? У меня другие планы, и мелкий владетель - это не та партия, которую я готова принять.

― Ах, верность? ― Тай покачала головой. ― С браком ты получила бы защиту...

― Защиту? ― струны санторна жалобно звякнули под небрежным прикосновением. ― О какой защите ты говоришь, Тайила Нами? Папочка Жарда, господин Гераш, в замке старался разлучить нас, а потом вдруг сам предложил, чтобы я соединилась с его любимым сыночком. Но я уже почувствовала вкус Патчала, поняла его возможности. Я согласилась только на святой брак. А что? Знаешь, дорогая, в окружении никчемыша, каким является мой супруг, и честолюбца - его отца, мне приходится заботиться о себе самой. Жард меня защитит? ― Дейдра горько рассмеялась. ― Он бежит на свисток своего отца подобно хорошо выдрессированной собаке. Если его отец будет мне благоволить и дальше, то Жард будет с радостью пользоваться мной, но если его женят на другой, он будет смотреть в окно и вздыхать по мне, но никогда не посмеет отстаивать свое право на личные решения. Ты права - никто и никогда не воспримет святой брак серьезно. А мне и лучше! У меня уже есть несколько покровителей, а дальше все изменится!

― Боги, все еще хуже, чем я думала, ― пробормотала Тай.

― Какое вообще твое дело? ― взвилась Дейдра, не выдержав игры в благочинность. ― Вечно строишь из себя опекуншу! Я думала, уеду и отдохну от вас, а ты и здесь меня нашла! Ни ты, ни Релана никогда не оставляли меня в покое! Кратти, эта...умалишенная...Одна Латия...

― Не вспоминай Латию! ― выкрикнула Тайила.

― Чего вдруг! Она единственная меня жалела! Вы все обращались со мной, как с маленькой дурочкой! Она единственная среди вас, кто может слышать других!

'Она не знает', ― поняла Тай.

― Изображали из себя благовоспитанных девиц! Одна Латия могла меня выслушать. Да! Я все помню! Мне было тринадцать лет, вы все пошли на церемониал, а меня не взяли, ― из глаз Дейдры брызнули слезы. Она вскочила и забегала по комнате. ― А я плакала, и только Латия принесла мне потом веер и шкатулку, отдала мне подарок, который полагался ей! И много раз происходило так: вы шушукались, а меня выгоняли из комнаты! А я шла к Латии, сидела там и ждала, когда она придет и поговорит со мной, как со взрослой! У нас даже были свои секреты! И ей одной я писала письма, когда сбежала. А потом она перестала отвечать! Ни строчки! Вы ее отговорили, я знаю! Ты ее отговорила писать мне! Вы отняли у меня любовь Магреты!! Вы все! Ту любовь, на которую я имела полное право! И единственную мою подругу вы тоже отняли!

― Латия умерла, ― тихо сказала Тай.

― Я уговаривала ее бежать, но она боялась! Как же, вы бы сказали, что она нарушила приличия! Как вы меня поучали, эти...ваши...постные лица! 'Ты ведешь себя неблагоразумно, Дейдра!' 'Подумай о приличиях, Дейдра!' Если бы я вас слушала, сейчас сидела бы до сих пор в этом вашем загаженном чайками каменном гробу, Тай-Бреле!

― Латия мертва! ― Тайила повысила голос. ― Ее больше нет!

― Что? Что?! ― Дейдра остановилась перед камином.

― Я хотела тебе сказать, когда мы встретились в театре, а потом...Ее больше нет, Дейдра. Ее убили.

― Убили? Что ты такое говоришь?

― Да, бесовики, в замке, поэтому она не писала тебе, ― продолжила Тайила, видя, как на лице у ее собеседницы появляется выражение ужаса.

― Я тебе не верю, ― прошептала Дейдра.

― Я думала, господин Гераш тебе сообщил, ― Тай против воли почувствовала к Дейдре жалость. ― Он бывал в Тай-Бреле и после смерти Латии. Он не мог об этом не знать.

Лицо Дейдры было бледным, взгляд голубых глаз с расширенными зрачками блуждал по комнате:

― Умерла, умерла, убили. Они ее убили.

Тай испугалась, что девушка сейчас впадет в истерику. Светская холодность и сдержанность спали с Дейдры в одно мгновенье. Перед Тайилой опять стояла испуганная, растерянная девочка. Все это напомнило чтице день, когда она объявила девушкам о смерти Магреты. Она поднялась и схватила собеседницу за руку. Та непроизвольно сжала пальцы Тайилы в своей ладони:

― Послушай меня, Дей! Ты в опасности! Мы все в опасности! Успокойся, выслушай меня.

Дейдра вдруг тоненько взвизгнула и оттолкнула руку Тайилы:

― Зачем ты пришла? Тебе нужны деньги? Так бы сразу и сказала! У меня есть! Я дам! Я дам, если ты уйдешь! Ты нарочно меня пугаешь! Эти ваши вечные интриги! Жард сказал бы мне! Гераш сказал бы!

― Дей! Мы все хоронили Латию! К нам в замок приехали два чиновника из храма смерть победивших. Якобы для проверки. Я думаю, что они искали наследницу Магреты. Латия стала первой. Она была там будто...будто она сама ...там, в петле, в Пятихрамье, но мы нашли толковательницу. Мы узнали, что бесовики...что это сделали они. Что ты знаешь о королевской крови, Дей?

Дейдра смотрела пред собой, кусая губы. Тай пришлось еще раз повторить свой вопрос. Она старалась говорить как можно ласковее, игнорируя недоверчивый взгляд собеседницы:

― Потом они... следующими должны были стать я и Кратти. Таймиир отослал нас. Он не смог нам больше покровительствовать, мы сами попросили его сделать вид, что сбежали без его позволения. Он очень волновался обо всех нас, о тебе. Послушай, Дей, посмотри на меня, сосредоточься! Расскажи, что ты услышала тогда в замке. О какой королевской крови говорила королева? С кем она говорила?

Дейдра судорожно вдохнула в себя воздух и спросила:

― Это сделали бесовики?

― Да. Ты веришь мне?

― Почему Катрифа так говорила? Она говорила, что никто не узнает...Я не понимаю, причем здесь Латия.

Тайила осторожно усадила девушку на кушетку. В комнате стоял навязчивый сладковатый запах: в вазе с мутной зеленоватой воде умирали белые лилии, золотистая пыльца осыпалась на столик красного дерева. Цветы и гниющая вода пахли смертью и разложением. Тай рассказывала о последних днях Латии, хаосе и страхе, поселившихся в Тай-Бреле. Она умолчала о покушении на нее саму, стараясь лишний раз не пугать и так расстроенную собеседницу, и не стала говорить о том, что, возможно, именно слухи, пущенные младшей воспитанницей, послужили причиной преследования остальных компаньонок королевы Храмом Смерть Победивших. Чтица чувствовала облегчение от того, что Дейдра испугалась и отбросила все притворство. При этом ей было немного не по себе: она воспользовалась печальной новостью о смерти Латии, чтобы завладеть вниманием собеседницы

― Я не могу в это поверить, ― шептала Дейдра. ― Я не верю. Несчастная Латия. Она же...она должна была выйти за...этого...

― Дей, что ты слышала тогда в Тай-Бреле? Какой разговор был у Магреты с владетелем? Почему поползли слухи?

― Слухи? ― непонимающе переспросила девушка. ― Какие слухи?

― Слухи о том, что у королевы была дочь, рожденная в святом браке, и внучка, наследница.

― Тай, ― взгляд Дейдры стал напряженным, ― это не слухи. Магрета всегда врала нам. Одна из нас не была сиротой. У Добрейшей была дочь, которую она отослала на север и выдала замуж за владетеля. Дочь Магреты родила девочку. Королева забрала ребенка во дворец и воспитала среди других компаньонок. Я - внучка королевы! Я - наследница короны!

****

― Она в это верит? ― задумчиво спросила Мейри.

― Верит, ― устало ответила Тай. ― Искренне. Может, сейчас уже меньше, чем раньше. В тот вечер она слышала, как королева говорила в библиотеке с неизвестным человеком. Дейдра утверждает, что не знает, кто был этот человек - она пряталась за шторами, ей, якобы, срочно понадобилась книга со стихами, чтобы продолжить очаровывать юного Жарда. Лица говорящего она не видела. По содержанию разговора она сделала вывод, что это кто-то из владетелей Севера, пробравшийся в Тай-Брел для тайной встречи с королевой. Они сначала говорили о политике, а потом Магрета сказала, что в молодости сочеталась браком, что все эти годы держала внучку при себе и так далее. Следом она упомянула о том, что сделала запись в своем дневнике, и по ней в дальнейшем верные ей люди приведут на престол наследницу Хранителей Хартии. Когда владетель спросил, кто эта девочка, Добрейшая ответила, что это Дейдра. Вот так. Полный бред.

― Почему? ― Мейри болезненно поморщилась.

Тай с сочувствием посмотрела на забинтованный ожог на руке у подруги. Свою порцию яичницы чтица уже съела, нахваливая стряпню сагини. Она подавила улыбку, заметив, что яйца на сковороде чуть было не растеклись, и Мейри, помня о том, что Тай любит макать хлеб в жидкий желток, 'подперла' их кусочками солонины.

― Потому что я знаю, как Дейдра попала к королеве, ― вздохнув, призналась Тайила. ― Я была этому свидетельницей. Ее привел на кухню резиденции королевский мажордом - маленькая девочка пролезла в дворцовый сад под забором, через дыру, выкопанную любимым псом Магреты. Она рылась в отходах возле кухни, и была перепачкана, как поросенок, ― Тай улыбнулась воспоминаниям. ― В руке у нее была рыбья голова, и она жадно ела суп из спаржи, не соглашаясь выбросить свой 'трофей'. Ей было года три-четыре, может больше - возраст трудно было определить, она была худая, грязная, оборванная и плохо говорила. Это я спустилась на кухню и увидела, что старшая служанка кормит нищенку. Я почему-то взяла Дейдру за руку и отвела в каминный зал. Не помню, что подвигло меня на это. Мне было десять. По дороге я расспрашивала девочку о том, кто она и как попала во дворец. Помню, что я важничала и изображала из себя придворную даму. Магрета, конечно же, всплеснула руками и запричитала. Остальные девочки смотрели на нищенку с ужасом. Королева тоже попыталась расспросить ребенка, но малышка смотрела только на булочки на блюде. Когда Магрета протянула девочке угощение, та вдруг поклонилась и запела по-медебрски, танцуя и хлопая в ладоши. Она выступала, понимаешь. За булочку. Королева сказала, что ребенок, должно быть, отстал от бродячих актеров. Она собиралась найти ей семью, а через несколько дней сообщила нам, что девочка - она назвала ее Дейдрой - останется с нами. Магрета шутила, что нас четверо, как лепестков у цветов древа жизни, а теперь будет пятеро, как пять стихий. Дейдра была очень умненькой и одаренной музыкально, но она всегда отличалась от нас - ее тяжело было обучать манерам, а лет с тринадцати она стала кокетничать с мужчинами: молодым садовником, слугами, ― Тай помолчала. ― Она забыла то, что было до жизни во дворце. Детская память очень коротка, особенно тогда, когда это нечто плохое. Но когда я рассказала об этом сегодня, она, мне кажется, что-то вспомнила. И растерялась, в очередной раз обвинив меня во лжи.

― Ты рассказала ей об опасности?

― Да. О подозрениях Таймиира и Армеера, о слухах, болтовне в Озорном и том человеке, что проник в наш дом. Понятное дело, я не стала говорить о пленсе.

― И?

― В этот момент вошел мажордом и объявил о визите господина Гераша. Дей растерялась. Она, по-моему, не ожидала визита отца Жарда. Она попросила меня уйти. И я ушла. Я ничего не добилась.

Мейри хмыкнула, рассеянно провела по губам забинтованной рукой, зашипела от боли.

― Знаешь, Тай, ― сказала сагиня чуть смущенно. ― Похоже, теперь это уже не самое важное для нас - тот пленс был прав.

― Что? ― Тайила стояла к Мейри спиной и искала среди кухонной посуды свою любимую кружку.

― Я говорю, старый паразит сказал обо мне правду.

Тай обернулась и внимательно посмотрела на подругу.

― Меня ищут, ― с неохотой продолжила сагиня. ― Кто-то ищет меня через междумирье. Скоро найдет.

― Как?

― Есть такие способы. И есть способы определить, что идет поиск. Одним словом, времени у нас немного.

― Сколько?

― Дней пять-семь.

― Что дальше?

― Мы должны 'потеряться'.

― Надеюсь, не... ― Тай испуганно поднесла руку к горлу.

― Что? А, нет, ― сагиня улыбнулась. ― Умирать тебе больше не придется. Но со мной тебе теперь опасно.

― Я тебя не брошу!

― Это я тебя брошу! ― Мейри нахмурилась в притворном возмущении. ― Я уеду. Тебе со мной нельзя. Но и в Патчале ты оставаться не должна. Возьмешь свое золото и поезжай туда, где тебя никто не знает. Нельзя, чтобы ты тоже попала в поиск, а рядом со мной это очень вероятно. Это кто-то сильный, кто-то, хорошо знающий темные пути. Сама я не справлюсь. Если учитель еще в Кувшинках, он мне поможет, если нет - я отправлюсь за ним в Медебр.

― Как ты думаешь, кто может тебя искать?

― Если бы я знала.

― А определить? Ну, это, по-сажески? ― Тай неопределенно помахала рукой в воздухе.

― Если бы я знала, как, ― призналась Мейри. ― На самом деле, я мало что умею. Бесовики очень сильны. У пастыря трех-четырех строк, к примеру, тени всегда к услугам - кружатся над головой, как мошкара над болотом. Что я могу одна? ― сагиня запнулась. ― А если пленс прав, и мой отец - какой-то бесовик? Эх! Нужно было отправить преванова паразита в ад, чтоб не смог рассказать обо мне своим эфирным друзьям. Еще предупредят, кого не следует.

Тай кивнула.

― Я вижу Дом, два Берега и Жизненное Течение, ― продолжила Мейри в порыве откровенности. ― Я знаю, каким пороком одержим тот или иной человек. Я могу видеть танец пленсов, тхуутов и пишей над людскими Домами. Ко мне приходят люди. Меня называют 'та, кто говорит с мертвыми'... Их так много, этих людей. Я уже не помню всех лиц. Они рассказывают обо мне друг другу, одни благословляют меня, другие проклинают. Почему проклинают? Не хотят слышать правду или слышат только мое молчание. Знаешь, скольких людей, приходящих ко мне каждый день, я отсылаю прочь? Гораздо больше, чем тех, кому я хоть что-то говорю. Сама я ничего не решаю. Иногда вижу то, чего сначала не понимаю. Проходят месяцы, и все открывается. Как с теми снами, о тебе и твоей подруге. Но иногда я слепа. Иногда боги играют со мной. В детстве я думала, что я одержимая, такая же, как те беснующиеся старухи у входа в Единохрамье. Дед говорил, что я проклятая, гнилая внутри. Хорошо, что я никогда ему не верила. Тхууты съели его мозг задолго до того, как я родилась.

****

Несколькими четвертями ранее в темном подвале недостроенного Храма на правом берегу Неды под тонким шилом храмового дознавателя Рюпера кричал и корчился пожилой человек, в котором Мейри узнала бы своего деда, отравителя адмана Вала. Она не ошиблась - именно его она видела в аптекарском ряду на ярмарке в честь Тан-Дана. Несколько человек с крашеными в черное пальцами увели бывшего лекаря прямо от лотка, не дав собрать пузырьки с тинктурами.

Адман Вала уже был готов признаться даже в том, чего не совершал, когда дверь пыточной распахнулась, и в комнату вошло несколько человек с факелами. Кривясь от яркого света, старик поднял голову. Роскошно одетый господин, лицо которого адман Вала силился рассмотреть в надежде на то, что недоразумение разрешится (он много раз выкрикивал, что ничего не знает о дальнейшей судьбе своего зятя, дочери и внучки), и пытка будет остановлена, подошел поближе и спросил певучим женским голосом:

― Что, если мы просто поговорим?

Адман Вала поспешно закивал, щуря слезящиеся глаза. Он был лишь стариком, несчастным человеком, желающим жить и не стремящимся на Ту Сторону за своей давно покойной женой. Он рассказал беловолосой женщине, чье лицо пряталось в тени, все, что знал. Через несколько минут после разговора адман Вала умер от тонкого шила, пронзившего его сердце. Беловолосая фигура покинула пыточную, разочарованно качая головой.

Глава 17. Шантаж

432 год от подписания Хартии (сезон поздней весны).

Тормант.

Тормант встрепенулся от ощущения, что что-то движется рядом. Несколько минут жрец пытался понять, где находится. Голова была свежа, и тело дышало бодростью, но комната, в которой он проснулся, вернее сказать, очнулся, была ему незнакома. Окажись рядом сейчас наемный убийца, и королевский духовник был бы ему подан, как цыпленок на блюде, с гарниром из путаных мыслей и приправой из непонимания. Движение повторилось. Тормант подскочил и сел, зашарив рукой у пояса. Привычной одежды на нем не оказалось, лишь воздушная сорочка из дорогой кружевной ткани. Что-то мелькнуло в голове, какая-то неприятная мысль всплыла в уголке памяти и исчезла.

Наконец жрец заметил в углу комнаты немолодую женщину в коричневом фартуке, она, стоя у манекена для платья, чистила щеткой темно-серое одеяние, в которой Тормант признал свой собственный жакет, надетый им почти семиднев назад и с тех пор немало загрязнившийся. Служанка хмурилась и вздыхала.

― Выкиньте его, ― чувствуя, что голос еще не совсем слушается его, проговорил жрец.

― Что? ― служанка вздрогнула и повернулась к кровати.

― Выбросьте. К бесам. Ничего уже вы с ним не сделаете. И лучше вообще не трогайте. Аккуратно сверните и в огонь, ― Тормант скривился от всплывших в голове рваных воспоминаний последних 'веселых' дней ― даже слугам не стоило возиться с той грязью, что могла осесть на его одежде в грязных подвалах Озорного Патчала.

― Господин, ― служанка присела в поклоне. ― Простите, что я здесь. Я ждала вашего пробуждения, чтобы получить распоряжения насчет платья.

― Все выбросьте, ― Тормант махнул рукой. ― Только скажите сначала, где я.

― О! ― служанка кивнула и заговорила деловитым тоном. ― Вы в покоях господина Агталия, секретаря Господина Нашего короля Лоджира, да будет он четырежды благословлен Двумя Сторонами. Вы спали со вчерашнего рассвета. Господин Агталий велел вас не беспокоить. Мне также велено выполнять любые ваши распоряжения.

― Понятно, ― жрец оглядел комнату. ― Что ничего не понятно.

Покои были обставлена роскошно, но вульгарно: много позолоты и лака, кричащих цветов обивка на стульях и кушетке, кровать в кружевах и рюшечках. Господин Агталий, должно быть, обставлял гостевые покои, руководствуясь исключительно собственным вкусом. Ну, разве что, еще и вкусом короля. Поговаривали, что Лоджир любит бывать в поместье господина секретаря. Любил.

― Ваша рубашка выстирана, но брюки и жакет...

― Я же сказал, кинуть в огонь. Ваш господин одолжит мне что-нибудь...― Тормант запнулся, вспомнив предпочтения господина Агталия в одежде, ― ...а лучше пошлите за моим камердинером.

― Сию минуту, господин. В банной приготовлена для вас горячая вода, вас ждут цирюльник и лекарь. А пока, вот, я взяла на себя смелость... ― женщина подхватила с прикроватной скамьи светлое шелковое одеяние и развернула его, вопросительно глядя на гостя.

Тормант со вздохом кивнул. Пусть это будет домашний халат. С кружевами на груди и шлейфом. Слишком хлопотно сейчас убеждать служанку в том, что он не из тех мужчин, что, бывая в гостях у королевского секретаря, рядятся в женские туалеты. Бесы с ним, с халатом. Он дождется Орешка и выяснит, какого тхуута делает в гостях у 'подружки' Лоджира. Тормант отказался от лекаря, но с удовольствием согласился на ванну и услуги брадобрея.

Агталий расположился в зимнем саду. Перед ним стоял стол, накрытый на двоих. Над серебряным кофейником струился дивно пахнущий дымок, в чашах были мясо, хлеб и фрукты - простая, несмотря на статус владельца поместья, еда.

Королевский секретарь поднял голову и с удивлением и любопытством посмотрел на вошедшего.

― Боги. Вы свежи, как маргаритка, ― произнес Агталий вместо приветствия. ― Будь я на вашем месте, мое бессознательное тело уже отпаивали бы тинктурами лекари. И трудно сказать, отпоили бы. О, это какой-то секрет? ПодЕлитесь?

Тормант на ходу завязывал тесемки на рубашке, мысленно ругая Орешка за то, что тот так долго доставлял ему одежду. Впрочем, испуганный и растерянный вид слуги, в первый раз попавшего в дом любовника короля и возомнившего уже, что его хозяин решил удариться в мужеложство, рассмешил жреца. В противоположность Орешку, Тормант совсем не боялся за свою 'честь'. Он знал, как предан фаворит Лоджира своему возлюбленному, в отличие от последнего.

Тормант чувствовал себя неожиданно хорошо. Несмотря на все недавние несчастья, приключившиеся с ним и заставившие его пойти искать утешения в самых злачных местах столицы, настроение его было на диво бодрым; он забавлялся мыслью о том, что судьба к нему по-прежнему благосклонна - его пребывание в доме любовника Лоджира казалось весьма и весьма удачным стечением обстоятельств - пришло время узнать последние придворные новости и почему бы не из уст королевского секретаря?

― Приветствую вас, господин Агталий, ― Тормант в свою очередь, не выходя за рамки приличий, рассматривал хозяина дома. ― Не ожидал, что проведу утро в вашей компании.

Агталий улыбнулся. Фаворит Лоджира был худощав и тонок в кости, от того издали казался по-девичьи хрупким, но возраст и неспокойная придворная жизнь наложили уже отпечаток на его внешность. Его длинные выбеленные волосы носили следы тщательного ухода, но лимонный сок и яркое солнце уничтожили их густоту и блеск. Густые черные брови на бледном лице странно контрастировали с бесцветными волосами, умные серые глаза с поволокой грусти довершали необычный, одновременно притягивающий и отталкивающий, облик. Агталий не был сегодня накрашен, и его кожа казалась прозрачной и болезненно-нежной.

― На все воля богов, ― тонким голосом произнес секретарь. ― Однако вы не ответили на мой вопрос, господин Тормант. Как вам удается так быстро вернуть себе здравие после подобных...излишеств?

― Ничего секретного, господин Агталий - всего лишь Дар от Храма. Я не простужаюсь, не мучаюсь похмельем и не боюсь подхватить срамную болезнь.

― О, вот чего нам всем так недостает! ― воскликнул фаворит короля, всплеснув изящными руками и по-птичьи наклоняя голову набок.

― Обратитесь к господину Сюблиму, ― поморщившись, предложил Тормант, усаживаясь за стол. ― Теперь это его ведомство - раздавать Дары.

― И вам туда нынче путь закрыт? ― откровенно улыбаясь, предположил Агталий.

― Вы необыкновенно проницательны. И хорошо осведомлены, ― жрец криво усмехнулся в ответ. ― Ничего нет хуже, чем бывший друг, ставший соперником и победивший... все равно в каком вопросе.

Он занялся едой. Агталий сидел напротив, цедя свежесваренный кофе, и с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как ест его гость.

― Я вас понимаю, ― протянул секретарь. ― В политике, как и в любви, тяжело подчинятся равным. Жаль, что мне еще несколько лет ждать от Храма следующего Дара. Я бы с удовольствием выбрал то же, что и вы. Кстати о Дарах. Хотите знать, как мы вас нашли?

― Сгораю от нетерпения. Я не ожидал, что меня так скоро...спасут. Мой камердинер должен был явиться за мной не раньше седьмого дня.

― Явиться в Бежра- Гамбэ? Мы нашли вас там.

― Бежра-Гамбэ? Сорок тхуутов! Это как же меня туда занесло? ― Тормант со звоном поставил на блюдце кофейную чашечку, изумленно и недоверчиво глядя на собеседника.

У Бежра-Гамбэ, бершанского притона в пригороде столицы Грязном Патчале, была наисквернейшая репутация. Даже самые бедовые курители древесной щепы и любители азартных игр не отваживались туда заглядывать без особой надобности. Если кто-то пропадал в городе без вести, о нем говорили 'сгинул, как в Бежра-Гамбэ'. Некто из владельцев притона имел высокие связи среди гардов и мортальных чиновников. До сих пор все темные дела, творимые в стенах этого заведения, сходили бершанцам с рук. В Бежра-Гамбэ можно было без страха купить то, к чему в любом другом месте города в довесок частенько полагались кандалы или веревка, продать жену и детей, нанять окаянника за десяток золотых, проиграть собственную свободу ― и все это без опаски, что среди посетителей заведения окажется переодетый гард.

― Ну, это уж вам виднее, как вас туда занесло. Вы 'веселились' в маленькой комнате, в компании двух курильщиков и трех явных окаянников. Вызволить вас оттуда без ущерба оказалось делом непростым. Хорошо, что господин Мефей прихватил с собой целый патруль Храма.

― Мефей?

― Да, ваш друг прибыл в столицу, чтобы в очередной раз испросить у Синклита положенный ему Дар, так он сказал. Получив отказ, он принялся искать вас. Выяснив, что вас уже несколько дней никто не видел, господин Мефей отправился к вам домой, а там, получив невнятные объяснения от вашего...хм...нетрезвого слуги, в тревоге вернулся на Храмовый Двор. Мы нашли вас только под утро. Слава богам, по описанию вас узнала какая-то шлюха, она подсказала, где вас искать...

― Розочка, ― пробормотал Тормант. ― Ее я еще помню.

―...а бершанцы, увидев патруль Храма, не стали препятствовать нам.

― И вы там были, господин Агталий? ― в изумлении спросил жрец.

― О да, ― с притворной скромностью ответил секретарь. ― Мне всегда хотелось посмотреть на злачные места Патчала. Увы, я слишком заметная личность, чтобы посещать подобные заведения. Даже вчера, под капюшоном, я боялся, что меня узнают. Но вы мне были нужны, господин Тормант! ― Агталий любимым жестом всплеснул руками. ― Я был рад поучаствовать в поисках.

― Король требовал меня к себе? ― предположил Тормант. ― Меня, должно быть, ждет выволочка.

― Пустяки, ― королевский фаворит пренебрежительно махнул рукой. ― Да, он пару раз звал вас, но внимание короля в эти дни было совсем на ином.

― На чем же?

― Ах, вы же не знаете? Непременно расскажу вас. Это так интересно! Это то, из-за чего мне захотелось пригласить вас к себе. Тем более, вчера ваш слуга был до неприличия пьян, а с ним в доме находился лишь второй слуга, мальчик...такой...немного странный. Я предположил, что после пробуждения вам понадобится ванна и, возможно, что-нибудь особенное...травы, лекарства...к счастью, вы совсем здоровы и бодры... За вами, я надеюсь, здесь хорошо поухаживали?

― Отлично, просто отлично. И еда - как раз то, что нужно.

― Что вы там делали? ― с любопытством спросил Агталий. ― В Грязном Патчале.

― Если б я помнил, ― Тормант хмыкнул. ― Развлекался. Я даже не взял с собой кошель, все равно после первой трубки далеко бы я его не унес. Орешек должен был пройтись повсюду позже и оплатить мои долги, я в таких заведениях клиент давний, благонадежный...хм...чем же я расплатился в Бежра-Гамбэ?

― А вы там и не расплачивались? ― безмятежно ответил секретарь. ― Вы должны мне три золотых.

― Значит, вы подоспели вовремя, ― с чувством заметил жрец, с содроганием вспомнив о том, что бывает в бершанском притоне с должниками. ― Моя искренняя вам благодарность. Впредь буду осторожен с 'прогулками'. Теперь удовлетворите мой интерес: зачем я вам понадобился, вам, а не королю, будь он четырежды благословлен Двумя Сторонами?

Тормант откинулся назад и вытер губы накрахмаленной салфеткой. Королевский секретарь не спешил отвечать. Он передернул худенькими плечами в ослепительно белом, расшитом речным жемчугом жилете поверх рубашки с кружевным жабо, холодный рассеянный взгляд его скользнул по пустым кадкам из-под перезимовавших и уже высаженных в сад растений. Тормант подумал, что разговор только начинается (жрец признался себе, что понятия не имел, в какую сторону он будет направлен), а весь обмен любезностями, что предшествовал ему, ― всего лишь светская болтовня.

― Вы счастливый человек, господин Тормант, ― заговорил Агталий после долгого молчания. ― Вы так удачно ушли в загул. Многие полагают, что слишком удачно.

Тормант удивленно шевельнул бровью.

― Пять дней в забытьи, ― задумчиво проговорил королевский секретарь, словно беседуя самим с собой, ― и наверняка, многие видели вас в тех...заведениях, что вы посещали? Но будет ли вера пьяницам и курителям древесной щепы? ― рассуждал секретарь. ― С другой стороны, Я - свидетель того, что вы были абсолютно...не в себе, когда я вас нашел. Но опять же, кто подтвердит, что вы не организовали свое забытье и не обвели всех нас вокруг пальца?

― О чем вы, любезный господин Агталий? ― Тормант потянулся было к кофейнику, но опустил руку, озадаченный поворотом разговора.

― Получается, друг мой, что после того, что произошло в ночь Тан-Дана, я ― единственный надежный свидетель вашей невиновности. Господин Мефей не в счет. Репутация у него в Храме, насколько я знаю, ...хм...не самая лучшая. Перед судом дознавателей, господин Тормант, не к месту сказанное слово... ― Агталий сокрушенно покачал головой.

― Господин Агталий, ― мягко спросил Тормант, шевеля желвакам, ― вы пытаетесь сказать мне что-то, чего я не понимаю.

Он вдруг осознал, что находится в доме человека, политические взгляды и пристрастия которого ему совершенно неизвестны, что королевский секретарь близок к Лоджиру, благоволящему своему лекарю, ныне Высшему Пастырю Храма Смерть Победивших господину Сюблиму. Последние откровения Лоджира свидетельствовали о том, что король охладел к любовнику и хочет 'освежить' свои ощущения. Тормант всегда считал Агталия королевской игрушкой, тенью Ставленника, и не задумывался о том, что беловолосый ажезец может попробовать поиграть в собственные игры за спиной у Стремительного.

― Пять дней в забытьи, ― королевский фаворит сам подхватил кофейник и налили жрецу кофе. ― Вы совсем ничего не помните?

― Господин Агталий, ― Тормант отпил из чашки, ― вы говорите намеками. Я же не балаганная чародейка, чтоб гадать на камнях, саже и кофейной гуще.

― О, ― Агталий всплеснул руками. ― А я вот с удовольствием сыграл бы роль чародейки! Допивайте кофе и дайте-ка мне вашу чашку!

Жрец неохотно отдал фавориту короля крошечную фарфоровую чашечку на пару глотков. Тот опрокинул на блюдце крупянистую гущу и с шутливым вниманием вгляделся в неровную лужицу.

― Что я вижу? Как интересно! Забавную историю рассказала мне ваша чашка, господин Тормант. Желаете послушать?

Тормант не желал. Напряжение его росло. Но Агталий вряд ли прекратил бы игру, даже если бы жрец умолял его сделать это.

― Жила-была семья одного, скажем так, весьма небедного такшеарского купца, ― продолжил королевский секретарь. ― В семье родился замечательный сын, талантливый, умный, прилежный в обучении, - гордость отца и матери. Когда юноше исполнилось восемнадцать, он отправился в Коксеаф и поступил в университет, чтобы в дальнейшем стать ученым мужем и тутором теологии. В столице всех наук, коей часто называют Коксеаф, юноша познакомился с юной красавицей - хозяйкой маленькой эпистолярной лавочки, куда он частенько заходил за разной учебной всячиной. Молодые люди соединились браком по такшеарским обычаям - на этом настоял молодой человек. Ему хотелось, чтобы семейные узы связали их как можно крепче, а по такшеарскому обычаю расторгнуть подобный брак могла только смерть одного из супругов - юноша был очень сильно влюблен, даже бросил все свои ...не очень...пристойные привычки. Через год у пары родилась дочь, милая малышка, очень похожая на отца, а юноша стал замечать - он и раньше подозревал подобное, но тщательно скрывал, - что его привлекали сферы, далекие от божественного и всего того, что преподавали ему почтенные туторы теологии. Тайком от супруги молодой человек стал проводить довольно опасные эксперименты. Однако жена молодого человека, Дарина, так, кажется, ее звали, оказалась очень проницательной женщиной. И чувствительной в отношении...энергий. Между супругами стало нарастать напряжение, и молодой школяр решился: он попытался связать слабеющее взаимное влечение магическим обрядом. Эффект от него, увы, получился обратным. К немалому горю юноши, ората Дарина, не сказав ни слова, бежала от своего супруга, забрав дочь. Юноша понял, что в водовороте любви никогда даже не расспрашивал жену о том, из какой она семьи и кто ее родичи. Молодой человек - забыл упомянуть, что звали его Льонел, - стал искать супругу и дочь. Продолжая совершенствовать свои магические таланты, он почти выследил их до маленького селения, где жили родители Дарины, но вновь потерял, когда супругам Вала пришлось бежать от мортальных дознавателей. Чета Вала хорошо скрывалась. Впрочем, как и Дарина, которая на какое-то время тоже потеряла связь с близкими: маленькая девочка оставалась у пожилых супругов, и женщина искала их по всем Главным Землям и даже колониям. А вы не знали этого, господин Тормант? Рад, что хоть чем-то смог вас удивить... Так вот...шли годы, а вы, мой друг, подобрались совсем близко к жене. Вам осталась пара шагов, и вы уже догадывались, кого вам предстояло встретить и почему поиски затянулись так надолго. Что вы на это скажете, господин Тормант?

Тормант молчал. У него вдруг неприятно запульсировало в груди. Странно, что сердце его иногда болело, оно словно не подчинялось Дару и временами пугало жреца. Тормант действительно раньше искал Дарину, надеясь...он не знал на что надеется: на месть или покаяние? Но последний год и новые цели отвлекли его от поиска жены и дочери, он осознал, что Дарина ему уже не интересна, дочь, если жива, выросла и не знает отца. Светловолосая красавица, загадочная женщина, полная нежности и чувственности, рядом с которой он когда-то потерял голову, стала сагиней. Она каждый раз выскальзывала из его сетей, словно заранее зная, где и когда он расставит ловушки. Игра в догонялки надоела жрецу. У него теперь были другие интересы, и он верил, что и так получит свое, добившись высокой цели. Торманта больше тревожило то, что фаворит короля теперь знает о присвоении им титула господина из рода Эшир. За это его вполне могли повесить на главной площади перед Кальпикой. У жреца теперь не было сомнений в том, что недооценив Агталия, он оказался в ловушке.

― Что вы на это скажете, господин Тормант? ― повторил ажезец.

― Скажу, что при других обстоятельствах прикопал бы вас где-нибудь под дубом, ― помедлив, хрипло заметил Тормант.

Агталий неожиданно залился мелодичным смехом.

― Как же, как же, наслышан, вы в этих делах мастак, ― сказал он без тени недовольства.

Продолжая улыбаться, королевский секретарь то ли с притворным, то ли с естественным простодушием поинтересовался:

― Вы удивлены, господин Тормант?

― Поражен, ― от жреца не укрылось, что его собеседник все же зовет его 'господином', а не 'адманом'.

― Хотите знать, откуда я все это узнал?

― Не уверен.

― Вот как?

― Мне кажется, я и так знаю, ― неохотно объяснил Тормант. ― Был только один человек, которому я это все рассказывал, и этот человек был некогда моим другом. Вам обо всем проболтался Сюблим.

― Проболтался?! ― Агталий вдруг захохотал.

Отсмеявшись, ажезец промокнул веки салфеткой, объяснил в ответ на немой вопрос собеседника, уже с трудом сдерживающего раздражение:

― Простите, так забавно, что вы употребили это слово. Ваш друг...бывший, как вы выразились, друг рассказал мне это все под пытками.

― Под пытками? ― Тормант сжал руками резные подлокотники.

― Да, да, ― Агталий прикладывал ткань к уголкам глаз, он напомнил жрецу женщину, старающуюся не размазать по лицу сурьму и румяна. ― Вы же не знаете. Вас же не было шесть дней. Вы пьянствовали, а несколько человек из вашего Храма в ночь Тан-Дана проникли во дворец и попытались заставить короля передать власть жрецам Храма Смерть Победивших. Среди этих людей было три члена Синклита.

― И Сюблим?

― Нет, он не участвовал в нападении на короля. Его вина не доказана, ― Агталий задумчиво постучал по губам тонкими пальцами в перстеньках с самоцветами. ― Ни один из допрошенных на него не донес, наоборот, все отрицали его участие в заговоре. Король был рад: ему не хотелось бы потерять хорошего врачевателя. На вас тоже никто не указал. Хотя...знаете...это было бы так логично: отодвинутый в сторону претендент на кресло Высшего пытается получить все и сразу...Но не пугайтесь. Вам ничего не грозит. Господин Мефей и ваш покорный слуга уже свидетельствовали в вашу защиту вчера, на заседании нового Совета. Лоджир не стал трубить о заговоре. Он казнил заговорщиков и сам пришел в допросную, чтобы освободить вашего...своего лекаря, запретив дальнейшие пытки.

― Король видел, как вы допрашиваете Сюблима? ― Тормант чувствовал, что его голова вот-вот лопнет от переизбытка новостей и откровений.

― Ну что вы! Я его не допрашивал. И он, конечно же, меня не видел. Но я все слышал и, как бы так выразиться, направлял беседу. Знаете, господин Тормант, я ведь довольно богат. Если бы моя семья знала, сколько золота приносят мне рудники и плавильни на западе, она не спешила бы изгонять меня из рода. Я к тому, что королевские дознаватели - тоже люди, и им хочется почаще любоваться древом жизни на желтеньких монетах Метрополии. А у господина Рюпера от прикосновения к благородному металлу руки становятся просто золотыми. Вы бы видели, что он выделывает одним только тонким шилом! Я никогда не знал, что таким хрупким инструментом можно причинить столько боли, почти не оставив следов. Оказывается, на теле множество крошечных точек, попав в которые, можно вызвать ощущение молнии, пронизывающей человека от головы до пят.

Тормант внутренне содрогнулся. Он страшился услышать, о чем еще рассказал Сюблим под пытками. Агталий, почувствовав страх собеседника, перегнулся через стол и приятельски похлопал жреца по руке.

― Вы не представляете, что господин лекарь поведал адману Рюперу! Я даже знаю, где он прячет своего сына.

― У Сюблима есть сын?

― Да. Он - никчемыш, и может умереть со дня на день. Ему всего три года, но у него голова большая, как тыква.

― Боги, ― прошептал Тормант, вспоминая, как бывший друг избавлялся от последствий экспериментов жреца.

Что он тогда думал? Что чувствовал? Почему молчал? Чего хотел от дружбы с мучителем детей, подобных его сыну? Чего желает ныне?

― Он рассказал вам о...переносах?

― Да. И вашем мальчике-слуге.

― Вам...это от меня нужно?

― Перенос? Не-е-ет. Если бы я хотел, то еще при жизни господина Толия воспользовался бы его щедрым предложением, ― с легким смешком проговорил Агталий. ― Неужели вы думаете, что мне нужно новое тело? Господин Толий предлагал мне переселиться в юную девицу. Каково?

― И вы отказались?

― Конечно! Стать женщиной и лишиться любви Лоджа?! ― голос секретаря на миг отказал ему, он овладел своими чувствами и сухо договорил. ― Такой перенос приблизил бы меня к моей истинной сути, но жертва была бы слишком великой.

― Что же? ― напряженно спросил жрец. ― Что вам от меня нужно?

Агталий посмотрел собеседнику в глаза:

― Скажите, кого вы видите сейчас перед собой? Любовника короля? Уже нет. Придворного секретаря? Я не столь хорош в этой должности, найдутся умельцы и помоложе, и пошустрее. Я как пена в прибое - жил в движении, умираю в штиль... Мне было пятнадцать, когда Лоджир увез меня из моего родового поместья. Ему было двадцать. Он был младшим сыном владетеля, отправился на восток, чтобы налаживать новые торговые связи. Я поплыл с ним в трюме корабля, в углу, накрытый овчиной. Мы не могли жить друг без друга. Мы были счастливы. Теперь все по-другому. Вы понимаете. Вы с ним говорили, он не мог не пооткровенничать с собственным духовником.

Тормант кивнул.

― Я не хочу стать паразитом в женском теле, ― Агталий передернулся. ― Ни в каком теле, даже мужском, молодом. Вы не можете помочь мне, перенеся мою суть куда-то еще. Это противоестественно. Лоджир никогда не полюбит...пленса...А мне нужен лишь мой король. Он еще молод, а я...стар, хоть и не годами. Мне может помочь другое... Я хочу, чтобы вы отыскали для меня одну женщину. Ваш никчемыш, по словам Сюблима, способен привести меня к ней.

― Хорошо, ― жрец пожал плечами. ― Мне всего лишь нужна вещь, к которой она прикасалась. Или сильная связь - страсть. Все остальное не сложно.

― ВСЕ сложно, ― с силой возразил ажезец. ― Вы поймете. А что касается вещи? Я стану той вещью. Я прикасался к ней. Она не захотела даже говорить со мной и молчала, пока я пытался объяснить и старался...совладать с плохим самочувствием...мне было плохо рядом с ней. Она прогнала меня. Я хочу, чтобы вы ее нашли. Что же касается страсти, то... ― Агталий улыбнулся уголком рта, ― ...я страстно желаю подчинить себе ее саму и ее мастерство.

― Да кто же это? Кто вам нужен?

― Сагиня. Одна молодая сагиня с восточного побережья.

― Вы с ума сошли! ― не сдержался жрец. ― Зачем вам сагиня? Думаете, что вам помогут в Пятихрамье?

― К бесам Пятихрамье! Мне нужна только эта девушка...Еще одна история для вас, мой друг, ― Агталий усмехнулся, ― из той же потусторонней области, такая же правдивая, что и ваша, но только из моей жизни...Когда-то давно мне и Лоджиру гадала чародейка. Лодж был пьян, он смеялся, а я...не знаю почему...я слушал. Гадалка говорила о времени, когда люди падут ниц перед новым королем, а его возлюбленный потеряет свою любовь. Перед самой 'войной близнецов' я напомнил Лоджу слова той женщины. Он прислушался, поверил, победил. А я...потерял свою единственную любовь.

― Чем вам поможет сагиня? ― Тормант досадливо покачал головой.

― Я вернусь к началу. К началу своего пути. Дороги души человеческой всегда были мне интересны. Я прочел сотни книг, целые четверти сезона проводя в подвалах Двора. По моей указке десятки людей скупали и изымали из библиотек Метрополии все тома о Пятихрамье. Я изучил ээксидер. И я нашел этот путь... На берегах востока и Н'Котега, и не только там, многие знают о девушке, которая может говорить с мертвыми и с одного взгляда способна узнать всю подноготную человека. Даже ее наставники признают, что равных ей нет. Покойный господин Толий говорил, что о ней знают все духи междумирья...В книге сказано, что такие рождаются редко. И только саги могут провести душу через перерождение и воплотить ее в новом теле так, чтобы она помнила прошлую жизнь. Гадалка говорила... ― королевский секретарь осекся, посмотрел на Торманта.

― Вы умрете и родитесь вновь?!

― Да. Я смогу родится в молодом теле, я вырасту, возмужаю и вернусь к своему королю. Он будет еще достаточно молод. Он вспомнит меня, полюбит...В жизни каждого есть только одна Великая Любовь. Я ― любовь Лоджира, что бы он ни говорил.

― Вы безумец, ― с откровенностью сказал жрец, глядя в глаза Агталия.

― Я знаю.

― Это же саги! Настоящие, а не шуты, подобные Бедзеке. Нам пришлось осквернять храмы, чтобы изгнать их племя подальше. Многие в Синклите до сих пор трепещут при одной мысли о том, что они отбросят свое человеколюбие и соберут силы для настоящей войны с Храмом. Пусть некоторые смерть победившие твердят о том, что древняя вера стара и косна, мы-то с вами знаем, на что способны саги и толкователи.

― Вы найдете ее. В противном случае вас повесят за присвоение чужого имени и рода.

― Почему бы вам снова не отправится к этой вашей девушке и не попросить ее саму?

― Она откажет мне и в этот раз... Нет. Мне нужно получить ее в свою власть, и надолго. По моим сведениям, сейчас она в столице, здесь, одна, без защиты своего Храма. Вы найдете ее, а дальше - моя забота. Я обещаю вам, что перед...перерождением...позабочусь о том, чтобы вы получили должность Высшего. У меня достаточно денег и связей. Я смогу долгое время сдерживать Сюблима - всего два слова, и он не захочет вредить вам и сообщать кому-либо, включая короля, то, что вы ему понарассказывали в порыве дружественной откровенности.

― Если сагиня достаточно сильна, я не смогу заставить духов найти ее. Пленсы держаться от таких, как она, подальше. Я даже не представляю, как убедить их искать сага! Кто отважиться подобраться к той, что может оправить мертвых в ад или в лучшем случае на Ту Сторону!? И не хочу рисковать своим никчемышем! Он и так не силен здоровьем!

― Вы знаете, что вашего подопечного, адмана Филиба, выловили на днях из Неды? Раки объели ему лицо, но его узнала какая-то шлюха из Озорного, ― Агталий поцокал языком. ― Досадно, да? Вы ведь посылали его по какому-то важному поручению? А он взял и не вернулся! Унес все сведения с собой в могилу. Я плохо знал адмана Филиба. Мог ли он дать себе волю, хлебнуть лишку в ночь Тан-Дана и от того...кхе-кхе...нахлебаться водички? Судя по вашему лицу, не мог. В городе усилены патрули. Вашего подопечного видели в городе накануне праздника. Он разговаривал с братьями из патруля на улице Осенних Снопов, а те заметили его неприкрытый интерес к их службе. А вышли они на улицы Патчала, чтобы не позволить врагам короля взбунтоваться, пока добропорядочные горожане веселятся. Сначала заговор жрецов, теперь вот ходят слухи о том, что в Озорном голытьба готовит переворот. Люди болтают, что у королевы была внучка - законная наследница престола Хранителей Хартии, и, поверьте, многих эта идея воодушевляет! И я говорю не только о разном сброде, но и об аристократии. Иначе эту мошенницу давно бы поймали. Вот только кто покрывает ее? Как бы вас, господин Тормант, не сделали козлом отпущения. Скажите, с каким поручением вы посылали вашего подопечного в Озорной Патчал, и кто мог настигнуть его там. Молчите? Не хотите рассказывать? Правильно, не усугубляйте свое положение. В трудное время мы с вами живем, друг мой, в трудное. Все, что угодно, может случиться.

Тормант почувствовал, что уничтожен. Словно во время игры в 'Леса и болота' кто-то нахально из-за спины протянул руку и забрал из его коробки все монетки-'лесенки', и он остался посреди расчерченной доски - одинокая фишка, не знающая, куда ступить так, чтобы не потерять все.

― Я сделаю все, что смогу.

― Вы сможете, я уверен. Вам придется. Адман Рюпер сумел извлечь много сведений из господина Сюблима. Господин королевский лекарь не подозревал о моем присутствии на пытках, а адман Рюпер сделал вид, что ничего не понял из болтовни очередного 'клиента'. Многие хотят обладать тем же могуществом, что и Толий Лец, - снабжать богатеньких поклонников новыми телами и грести лопатой золото. Уверен, что когда Сюблим убьет вас, то отнимет у вас Борая, чтобы тот служил медиумом другому, послушному королевскому лекарю, жрецу. Если бы не покушение на короля, ваш загул и мое вмешательство, вы были бы мертвы.

― Где Борай? ― встрепенулся Тормант.

― Не волнуйтесь, он здесь, в этом доме. Сыт и доволен. Оставайтесь и вы здесь, вам опасно сейчас возвращаться в дом. Пошлите за камердинером и вещами. Начинайте свою работу.

― Конечно, господин Агталий. У меня нет иного выбора.

― Рад, что вы это понимаете. Заканчивайте свой завтрак. Я отдам необходимые распоряжения.

Королевский фаворит встал и вышел из комнаты. Он прошел по коридору, на миг остановился у вазы с розами и вздохнул нежный аромат. Агталий не сомневался в успехе своего предприятия. Он умолчал о том, о чем еще некогда поведала ему с Лоджиром балаганная гадалка. Она показала им карту Иксид - изображение сажеской дочери, и добавила, что лишь один раз в тысячу лет возродить на Этой Стороне любовь, минуя уготованную богами гибель одного из возлюбленных, может только дева, в жилах которой течет кровь смерть приносящего и жизнь дающего, сагиня, рожденная от союза двух противоположностей. Агталий не понял тогда, что слова гадалки обращены именно к нему. Но прошли годы, и предсказание стало сбываться. На его глазах Судьба сплела в целое нити разных событий. Первым узелком стало то, что ведя протокол на совете дознавателей, королевский секретарь из длинного списка беглых преступников запомнил имя отравителя Вала. Мортальные гарды смогли отследить лекаря от Четырех Сел (где на него донесла госпожа Мелея, супруга местного управителя, и где супруги Вала отдали в Пятихрамье свою внучку) и до самой столицы. Дознаватели и об этом упомянули, о том, что внучка преступников прославилась как талантливая сагиня. Ее наставник свидетельствовал в расследовании, но многим следствию помочь не смог. Девушка, по сведениям дознавателей, никогда больше не встречалась с родным дедом, но слежка за ней была установлена до тех пор, пока следы беглых супругов Вала не обнаружились в Патчале и пригородах.

Год назад, уже познав отчаяние брошенного возлюбленного, секретарь, переодетый женщиной, в поисках девы из гадания побывал в Пятихрамье Четырех Сел. Мейри Вала один раз насмешливо посмотрела на 'девицу' и попросила двух парней-толкователей 'вывести это прочь'. Ажезец смог лишь вскользь коснуться ее руки. Ничего он тогда не почувствовал: громы не загремели среди ясного неба, и голоса свыше ни о чем не поведали. Сагиня брезгливо отдернула руку. Агталий продолжил поиски дочери бесовика и сага в других Пятихрамьях.

Агталий не поверил своим ушам, когда Сюблим, заливая потом пыточную, откровенничал о подвигах своего 'друга'. Королевский любимчик пытался очернить конкурента, а получается, сам попал в ощип. Дарина Вала, так звали жену жреца четырех строк, человека, выдавшего себя за господина из знатного рода Эшир. Мейри Вала была дочерью смерть победившего и сагини.

Старика Вала найти оказалось непросто - тот прятался от гардов в Грязном Патчале и лишь иногда выходил на ярмарки со своими притирками и каплями. Жена его умерла от городской лихорадки несколько лет назад. День Тан-Дана стал для пожилого лекаря роковым. Агталию оставалось лишь заманить к себе Торманта. Жрец четырех строк был всегда ему симпатичен. Но ажезец рассказал такшеарцу ровно столько, сколько требовалось. Агталий верил в зов крови. Больше, чем в зов мертвых.

Глава 18. Не обратится Сердце в камень никогда....

Не обратится Сердце в камень никогда,

Его не тронет сила злобного труда,

И вся та боль, что заслонила в Сердце Свет,

Чрез жизни и века сойдет на нет.

Седьмая священная граха из третьей книги 'Четырехкнижья'.

Перевод с ээксидера Тайилы Нами.

432 год от подписания Хартии (сезон раннего лета).

Тайила

Шли дожди. Тай несколько дней подряд выстаивала длинную очередь из таких же, как она, девушек, ищущих место. Она даже показала свои бумаги, свидетельствующие о том, что она служила при дворе, в надежде, что в столичном документарии не свяжут ее имя со слухами вокруг воспитанниц Магреты. Ей предложили пару мест в самом Патчале, но Мейри настаивала на том, чтобы Тай покинула столицу. Тай приходила домой промокшая и чуть не слегла с простудой. Мейри сварила целый кувшин горчайшего зелья и, чашка за чашкой, потчевала им подругу. Тай пропиталась насквозь запахом гвоздики. Простуда ушла, но ненастье не позволяло ей искать работу далее. Тайила часами сидела у открытого окна, глядя на потоки воды за окном. Хорошая компания, чашка чая, умная книга и вынужденное безделье раньше порадовали бы ее, но теперь ей было тягостно.

Мейри молчала и не торопила подругу, но Тай чувствовала, что сагиня напряжена. В те дни, когда чтица ходила от дома к дому вдоль набережной, Мейри садилась на кожаный коврик в укромном уголке у воды под каменным выступом и медитировала, держа пальцы в текущей воде. Она промокала не меньше Тайилы, но не болела, лишь с каждым днем становилась все более молчаливой и замкнутой.

Из-за дождей Доф и Алота вернулись немного раньше, чем планировали. Вечерами, влажными и ветреными, вся компания собиралась у камина. Женщины чинили одежду, писали письма, адман Лард, положив на кофейный столик эпистолярный короб, начисто переписывал переводы Тай с ээксидера, время от времени обращаясь к чтице по поводу того или иного отрывка.

Тай отвергала все предложения адмана Ларда, касающиеся работы в театре. Она объясняла постановщику, а заодно и недоумевающей Мейри, что быть чтицей и играть на сцене - совершенно разные вещи. В первом случае одушевляется книга, но чтица сама решает, какие чувства и в какой степени преподнести слушателям. В театре же идет настоящее действо, робости и сдержанности там не место, да и для сцены Тай уже 'стара'.

В один из вечеров, когда Тай зачитала вслух одну из переведенных ею древних легенд Н' Котега о заточенном в башню юноше, Алота вдруг сказала, что не любит театр. Доф взял ее за руку, говоря о чудесах перевоплощения и богах, покровительствующих актерскому творчеству. Девушка покачала головой и произнесла:

― Мой милый брат, твои пьесы прекрасны, твои актеры и актрисы очаровательны и талантливы. Но я готова часами слушать нашу Тайилу вместо того, чтобы смотреть на сцену и думать, что юношу, запертого в каменной ловушке и обреченного на смерть, ― человека, все же сохранившего веру в богов и людей, ― будет играть актер в жизни, регулярно и далеко не с целью общения на театральные темы, посещающий спальню Ставленника. Закулисье - это грязь и непотребство. Мне даже страшно, когда ты общаешься с барышнями со сцены.

В глазах постановщика мелькала надежда на то, что Алота выказывает ревность, но девушка, заметив взгляд Дофа, нахмурилась и объяснила:

― Ты можешь попасть в беду. Из-за этих девушек, которые благоволят тебе из-за...из-за твоей внешности и доброты...они все кокетничают с тобой, а у большинства из них есть именитые покровители. А ты...

― ...а я всего лишь адман, ― договорил за Алоту Доф.

― Да. Раньше за расположение женщины дрались на дуэлях, а сейчас убивают из-за угла или травят ядом.

― Я очень осторожен, ― уверил девушку Доф. ― Никогда не остаюсь ни с одной из них наедине. Многие актрисы считают меня жестоким тираном - настолько я строг с ними. Мне не нужны ни яды, ни даже дуэли.

― Ты не должен уговаривать Тай играть в театре. Она права ― ее талант для оживления книжных страниц и таких вот вечеров, когда понимаешь, что жизнь прекрасна. Я уверена, что в Метрополии найдутся люди, готовые оценить ее мастерство, если она так уж хочет покинуть нас, ― Алота с упреком посмотрела на Тайилу.

Тай виновато улыбнулась, а Доф развел руками:

― Древнее искусство сказительниц и чтиц, то, что наша Тайила продемонстрировала на еще не испорченном севере в Ко-Барох Брел, здесь, в столице, уходит в небытие. Театр превращается в балаган, да еще в самый худший его вариант - дешевый, для нетребовательной публики, охочей до грубых зрелищ, с фривольными сценками, глупыми шутами и шутовками. А ведь раньше балаганы были хранилищами древних легенд и сказаний, вестниками живых богов.

― Многие из них и сейчас поддерживают древнюю веру, хоть это иногда стоит им изрядной потери заработка, ― отозвалась Мейри. ― Крупные города им приходится объезжать стороной, ведь там за пьесы о старых временах могут и намять бока, а то и заставить исчезнуть.

Мейри сидела на полу на подушке, скрестив ноги. На ней была сажеская одежда - льняные брюки и длинная туника, расшитые красным крестом. Небрежно заплетенная смоляная коса была еще влажна после банной. Мейри читала письмо от учителя, вглядываясь в бисерно-мелкий почерк сага.

Доф спустя несколько семидневов после выздоровления Алоты все также смотрел сагине в рот. В день, когда он сидел у постели умирающей и не ждал уже спасения для своей любимой, Мейри просто вошла в его дом и заняла его место у изголовья кровати. Он не разу ей не прекословил: когда она сказала собрать и сжечь всю одежду Алоты, он сам увязал в тюк платья, блузы и юбки; когда в доме кончилась соль, которую Мейри засыпала в мешочек и клала в ноги больной, он приволок целый мешок. А потом вместе с Тай ходил высыпать использованную соль, почему-то покрывшуюся черной плесенью всего лишь за несколько дней, в Неду. Он покупал на рынке вязанки крепчайшего чеснока, а потом закапывал загнившие головки в землю у реки, ни разу не спросив у сагини объяснения; он заказал у ювелира широкие серебряные браслеты - Алоте на запястья и щиколотки, ― и хоть это для него было понятным. Адмана Ларда коснулась тень иного мира, и он совсем по-другому вчитывался теперь в старинные легенды и сказки, переведенные Тайилой. Для него Мейри была посланницей богов, настолько необычной, что заслонила в его глазах даже Тай, чтицу и одаренную свыше поэтессу.

― Расскажи мне о таких балаганах, ― у постановщика загорелись глаза. ― О тех, что еще помнят живых богов.

― Учитель как раз пишет о таком, ― Мейри перевернула страницу, скользя взглядом по строчкам. ― Он рассказал, что балаган с юга-запада был у них за три дня до того, как было написано это письмо. Балаганщики показали пьесу о дружбе охотника и преображенного.

― Преображенного?

― Животного, соединенного с человеческим духом.

― Да, конечно, я читал об этом, ― взгляд Дофа затуманился. ― Дивная, должно быть, вышла пьеса. Вот бы и мне суметь воплотить на сцене сажескую сказку. Карлик Провах смог бы сыграть любого зверя, найди мы подходящую шкуру.

― Не очень хорошая мысль, ― Тай покачала головой. ― Такая пьеса на сцене столичного театра будет равняться открытому протесту против власти бесовиков, а значит, и короля.

― Ты права, ― постановщик тряхнул волосами. ― Никто мне не позволит ставить в Патчале историю об охотнике, 'Сказание о Ронильде' попало на сцену лишь потому, что повествует о древних королях, но не ставит их власть под сомнение. Не кажется ли вам милые барышни, что самое время пить чай с пирогом. На этот раз Тай превзошла саму себя. Я трижды проходил мимо кухни и каждый раз с трудом сдерживался, чтобы не отхватить кусочек. В такую погоду чай со сладким - самое лучшее времяпровождение.

― Я принесу пирог и разолью чай, ― сказала Алота. ― Тай, Мейри, сидите, не вставайте. Наконец-то займу себя чем-нибудь полезным, а то сижу день-деньской как клуша. И чайник стоит на печи горячим.

― Что еще пишет саг Берф в письме? ― спросила Тайила, когда Доф с Алотой вышли.

Мейри помолчала, глядя на огонь:

― Он пишет, что отъезд откладывается.

― Это ведь плохо, да? ― встревожилась Тай.

― Плохо. Бесовики странно ведут себя по отношению к нашему Пятихрамью. У нас одних за все время с воцарения Ставленника на престоле не было ни одной попытки осквернить алтарь. Мы думали, что это из-за близости к Берше, которая продолжает угрожать нашей границе, но теперь я уже ни в чем не уверена...Все сложно. Вокруг храма крутятся соглядатаи, но никто не пытается навредить или потребовать чего. Шпионы приходили и раньше - старались затеряться в толпе прихожан, но мы всегда знали, кто из них кто, даже украдкой чистили их от мертвечинки. Но сейчас все по-иному. Учитель боится, что нам не дадут уйти так просто - найдут в чем обвинить. Если захотят, найдутся и те, кто будут свидетельствовать против Пятихрамья, мало ли что мы там натворили - ребенка полечили, а он возьми да помри, еще и трупик предъявят, или, того хуже, сказали что-то нехорошее о короле, ― Мейри грустно усмехнулась. ― Управитель Четырех Сел привечает бесовиков как дорогих гостей. Говорят, что ближе к морю смерть приносящие будут строить свой храм. А нас словно не замечают... Меня это все тревожит. Очень. Учитель отправил письмо не через королевскую почту, а через доверенного человека. Как только ты найдешь работу, хоть в Патчале, хоть за его пределами, я сразу же уеду.

― Я бы с удовольствием поехала с тобой, на восток или в Медебр, ― начала было Тай.

― Нет, ― отрезала Мейри, но потом, посмотрев на расстроенное лицо подруги, добавила уже помягче, ― Если все образуется, я напишу тебе, когда мы будем в Медебре.

Вернулись Доф и Алота, и компания села пить чай. Адман Лард с уморительным видом поглощал пирог, ахая и закатывая глаза, Алота смеялась и причитала, что разольет чай, Тайила переживала по поводу непропеченной, как ей казалось, начинки, и все наперебой убеждали ее в исключительном качестве фруктового лакомства. Мейри улыбалась.

****

Мейри

― Прочь! Прочь! Уходи! Прочь! ― верещала девчонка.

Она трясла головой, зажмурившись. Ее кудрявые волосы, разделенные на пробор, взлетали, как крылья встревоженной птицы. Снаружи шатра уже раздавались удивленные возгласы, того и гляди кто-нибудь сунется проверить, что случилось в шатре у гадалки. Мейри торопливо заговорила:

― Послушай, я тебе ничего не сделаю. Я пришла, чтобы просить о помощи. Просто посмотри иксид, спроси своих акай, ― сагиня нарочно употребила котегское слово, которым люди из племени юной гадалки называли пленсов.

― Нет! Нет! Выйди! Не хочу!

― Я ничего тебе не сделаю. Если я дам тебе слово, что не буду трогать твоих акай, ты разложишь для меня карты? Я заплачу.

Мейри полезла в кошель и сделала шаг к столу. Гадалка закрыла лицо ладонями, визжа почти в полный голос.

Чародейка оказалась молоденькой, хорошенькой девушкой, кудрявенькой и пухлогубой. Лишь взглянув на Мейри, она подняла крик. Сагиня не хотела вредить котегке, но сама не была полностью уверена в том, что ее присутствие не повлияет на 'дар' гадалки.

― Что происходит? Мисса?

Мейри обернулась. В шатер вошла женщина лет пятидесяти, одетая в шелковые блузу и штаны, обильно расшитые бисером. Голова женщины была повязана пестрым платком наподобие тюрбана. Вошедшая бросила на Мейри короткий, холодный взгляд и проговорила:

― Та-а-ак. И чего это тебе здесь понадобилось, сажеская дочь? Мисса, она тебя обидела?

Молоденькая гадалка замотала головой и пропищала что-то через сомкнутые ладони.

― Я не хотела пугать Миссу, ― миролюбивым тоном объяснила Мейри. ― Я лишь...

― Вы, саги, будто бы никогда никого не хотите пугать, ― бросила старшая чародейка, ― только вот получается у вас всегда наоборот. Зачем ты сюда пришла? Поиздеваться над нами? Так мы сейчас кликнем гардов - они у нас прикормленные. Скажем, что выпытывала секреты, доверенные нам горожанами. А гарды пусть отдадут тебя смерть приносящим, на сагов-шпионов у тех сейчас большой спрос.

― Боги, ― Мейри подкатила глаза к потолку, ― я всего лишь хотела, чтобы вы разложили для меня иксид.

― Для тебя? ― чародейка недоуменно покачала головой. ― Если ты не врешь, то это даже смешно. Ты же сагиня, у вас там есть говорящие с мертвыми, а ты приходишь к бедным гадалкам с ярмарочной площади? Ой, нет. Не подходи ближе, не надо.

Женщина обошла Мейри по большой дуге и обняла за плечи Миссу, шепча той что-то на ухо. Молодая чародейки кивнула, встала и бочком выскользнула из шатра, избегая смотреть на сагиню.

― Мне действительно нужна ваша помощь. Дело в том, что ...― Мейри посмотрела вслед Миссе. ― Вы ведь знаете, что он когда-нибудь сожрет ее? Ее хозяин.

Гадалка присела за столик, положила перед собой руки, устало взглянула на сагиню:

― Мы, по-твоему, совсем недотепы? Мисса - моя племянница. Уж я-то позабочусь о том, чтобы дар ее не сгубил.

Мейри не сдержалась и хмыкнула.

― Чтоб ты понимала! ― взвилась гадалка. ― Тебе сколько? Восемнадцать? Двадцать? Считаешь, что можешь презирать нас, убогих, раз получила от богов чистый Дом? А что делать нам, проклятым? У нас в семье дар почти никого не пощадил. Миссу из-за припадков хотели в селе бершанцам отдать, да я не позволила. Я знаю, что ты скажешь - что саги ее вылечили бы. Да только у сагов в Пятихрамье тоже не приют для попрошаек, на что бы мы жили? Ничего, вот я ей уже и жениха нашла, хорошего, из цеховских, выйдет замуж, ремесло наше бросит, акай от нее и отступятся...Чего головой мотаешь? Ух, саги! Так и посадила бы вас на свое место! Посмотрели бы, как пропускать через себя тьму да видеть мерзость человеческую!

― Каждый хозяин себе и своей судьбе.

― Это ты, сажеская дочь, судьбы еще не видала, своей, кстати, тоже. Скажу тебе, что от шрамов лучше всего настойка крупнянки помогает, на льняном масле.

― Что?

― Да ничто. Говори уже, чего тебе разложить. Я-то тебя не боюсь, набоялась уже за жизнь. Да не подходи ты ближе, четыре храма! Что там у тебя стряслось?

― Меня ищут. Через междумирье.

― По три серебрушке мне и Миссе, мне за гадание, ей за испуг.

― Хорошо.

― Ишь, какие покладистые саги пошли! Как приспичило, так к нам. Хочешь знать, кто тебя ищет и зачем?

― Да.

― А что сама не посмотришь?

― Не могу.

Чародейка подняла от карт глаза, посмотрела удивленно:

― Что, не умеешь? Никогда бы не подумала. Жизненное течение у тебя вон какое. Захочешь - моего хозяина смоешь, и пикнуть не успею. Так что оставайся там, у входа, присядь на сундук...Надо же, она не может. Измельчали, видно, саги.

Женщина разложила карты и всмотрелась в расклад. Потом нахмурилась, перемешала картонки, выбрала несколько штук и перевернула их вверх рубашками. Она несколько минут сидела, тихонько покачиваясь, не моргая, зрачки ее сузились.

Мейри почувствовала чужое присутствие. Она постаралась закрыть сознание для пленсов и вдруг подумала, что чародейка совершенно права: она еще так мало знает о мире, совершает непродуманные, глупые поступки. Почему она поверила, что покопавшись в междумирье, гадалка не ткнет в нее пальцем и не объявит поиск оконченным? Мейри смежила веки, с трудом выдерживая напряжение.

Раздался глухой стук - это чародейка покачнулась на табурете. Мейри открыла глаза. Гадалка трясущимися руками суетливо собирала со стола иксиды.

― Вот, значит, как, ― женщина заговорила быстро и пискляво. ― А я тут раскудахталась. Ты вот кто, значит. Ты уж прости меня, но я тебе ничего не скажу.

― Умоляю, ― сорвавшимся голосом попросила Мейри.

― Девочка, милая, уходи. Мне-то ничего, а Мисса еще молода, не дай боги, акай скажут, что мы тебя видели, да не выдали. Я тебе зла тоже не желаю, но ты о себе лучше сможешь позаботиться. Уходи.

― Ну хоть что-нибудь!

Гадалка задрала голову к потолку, с запалом произнесла целую тираду на родном котегском, из которой Мейри разобрала только 'акай кошайнакай' ('защити, защити, хозяин'), подскочила к пирамиде из разновеликих сундучков и сунула пачку карт в верхний, хлопнув крышкой так, словно еще теплые от ее прикосновения иксид могли услышать ее. Женщина, словно уже не боясь близости сагини, схватила Мейри за локоть и вытащила девушку наружу, в блеск, шум и суету ярмарки. Они бегом пронеслись мимо большого балагана и остановились у клетки с павлином.

― Он посвящен одному из богов Древа, ― гадалка, тяжело дыша, кивнула в сторону чистящей перья птицы. ― Может, здесь нас не услышат.

Мейри кивнула.

― Слушай, у акай есть теперь пастырь. Он служит кому-то, кому - не знаю. Делает для него работу, а тот служит еще кому-то и готов из-под земли тебя добыть, чтобы услужить хозяину. Акай были против. Они о тебе знают, боятся. Но пастырь обещал человеческое тело тому, кто первым укажет на тебя. Мои акай тоже все с ума посходили. Я с трудом вырвалась. Поверь, еще немного, и они вынудили бы меня указать на тебя. Я притворилась, что ничего не знаю, что встречала Ласточку, но не знаю, где она теперь. Пастырь уже убивал таких, как я. Он странный - играет с живыми и мертвыми, могущество его растет. Я боюсь его, он может уничтожить меня или забрать себе всех моих акай. А это для меня - тоже смерть. На беду ты к нам пришла! Мне не надо от тебя денег. Я не выдала тебя только потому, что боюсь тебя не меньше. Ты пощадила одного акай, хозяина старика, пощади и меня! Пощадишь?

― Да, ― надтреснутым голосом сказала Мейри. ― Обещаю. Я не хочу, чтобы ты умерла. Вот, возьми. Спасибо.

Она протянула чародейки серебряный. Гадалка не протянула руку, чтобы забрать монету, и сагиня положила деньги в пыль у ее ног.

Мейри не помнила, как выбралась с ярмарки. Дорога привела ее на набережную. Здесь она села у самой воды и опустила пальцы в воду. Река, как всегда, молчала. Поиск велся грамотно, возня в Куртине была тщательно скрыта от стихий. Или же боги играли в свою любимую игру - 'забавляйся, человеческий малыш, расти и помни Отца да Мать'.

― Кхе, кхе...юная дева, не дашь ли на хлеб старому солдату, потерявшему здоровье и молодость на службе у Добрейшей...

Мейри подняла голову. Преван заморгал и попятился. Рука его потянулась к ярко-красному шраму на голове.

― Госпожа...

― Возьми, ― сагиня протянула ему пару серебрушек. ― Купи себе еды.

Преван с тоской оглянулся, потом приблизился и осторожно взял монеты из ладони Мейри сухими горячими пальцами.

― Прости нас за тот вечер, старик. Мы не хотели тебя обижать.

Преван крякнул, потоптался на месте и смущенно сказал:

― А я и не помню-то ничего. Крепкий, видно, был бренди. Я, может, тоже сделал чего не так, за то и получил...простите, барышня, ничего не помню. Вот, возьмите, это, кажется, ваше, ― он выудил из-за пазухи косынку Тайилы, мятую, в засохших пятнах крови.

― А ведь точно, ― улыбнулась Мейри. ― Наше. Спасибо, Преван.

Старик засеменил прочь, прихрамывая на речной гальке, но, отойдя на пару шагов, остановился и обернулся к девушке:

― Забыл совсем, ― старик почесал в затылке. ― А сейчас вспомнил. Я вроде говорил с кем-то, то ли давно, то ли недавно. Так тот человек просил передать вам, юная госпожа, чтобы вы, как придут по вашу душу, спрятались куда-то, запамятовал, куда, но место это вам с детства знакомо, он говорил, там тихо, но потеряться там легко, чтоб вы надолго туда не шли, а то потом не выберитесь. Вот так сказал. Только вот...когда ж я с ним говорил-то...и какой он был из себя? Не помню, стар стал.

― А сам, тот человек, не хочет со мной поговорить? ― с улыбкой спросила сагиня.

― Не-а, ― уверенно заявил старик. ― Не хочет. Меня потому попросил. А то, мало ли, война кругом. Вот и вам угроза есть. А он тоже солдат, как и я, навоевался уже...Обидел я его когда-то, ― признался Преван, утирая глаза. ― Жизни лишил. Такие дела. Пойду в Единохрамье. Покаюсь.

― Передавай привет монаху, что делает лучший на свете бренди.

Преван что-то припомнил, вздохнул, подбросил на ладони монетки и поспешил прочь, поклонившись на прощанье. Мейри долго смотрела ему вслед, потом наклонилась над водой, опустила руку в струю и разжала кулак. Тонкая кисея косынки потемнела, распрямилась, и Неда понесла свою добычу прочь.

*****

Борай

Бораю нравилось в поместье женщины, которую он называл Дамой. Сад был огромен, Река подходила совсем близко, и фруктовые деревья и кусты, орошаемые речной водой, давали отличный урожай. Мальчик вдоволь наелся вишни, покололся малиной и чуть не слег с животом от свежего гороха. В перерывах между забытьем, в которое укладывал его учитель, Борай гулял по саду, даже нашел место, где река намыла крошечный песчаный пляжик под обрывом, сам приладил к дереву веревку и спускался к самой воде, чтобы поплавать.

Наплескавшись и утершись рубахой, мальчик развешивал мокрое на ветках растущей у самой воды вербы, а потом доставал из мешочка и рассматривал свои 'сокровища': кожаный браслет, подаренный Учителем, изящный костяной ножик, найденный им в одной из гостиниц во время очередной поездки, кусочек слюды, сушёную жабку, свечу в форме древесного листика, с фитильком и будто бы настоящей росинкой из воска. Борай с равнодушием откладывал в сторону две золотые монеты - подарок от беловолосой Дамы ― красивое, но немного стершееся Древо он уже рассмотрел в деталях, а тратить деньги ему было не на что, если учитель когда и отпускал его в город, то только с Орехом, а тот, бывало, и отбирал монетки, выданные никчемышу на развлечение и сладости. В самом уголке мешочка, свернутый трубочкой, лежал клочок желтоватой бумаги. Борай ложился на спину, разворачивал листок и рассматривал его против солнца. Бумага начинала светиться насквозь, крошечные пятнышки и уплотнения в ней меняли рисунки самым неожиданным образом: то, казалось, что ласточка несет что-то в своей немного подмытой водой лапке, то лисичка принюхивается к несущейся по ветру треугольной черточке, похожей на девичью косынку.

Борай принимался мечтать. Что найдет улицу Осенних Снопов, придет в гости к Ласточке, а та, конечно, обрадуется и пригласит его жить с ними, с ней и рыжеволосой девочкой, похожей на лисичку, и он будет колоть для них дрова и носить воду, и собирать грибы, если станет голодно, и никого страшного близко не подпустит. Он уже знает, как одолеть страшных людей, делящих свое тело с жестокими тенями, знает, чего они боятся, вот только не понимает, почему в общем-то добрый и храбрый Учитель выбрал для него такую глупую и противную работу. Мальчик уже не раз предлагал ему помогать по дому или на кухне, вместо того, чтобы терзать маленьких мертвых. Учитель смотрел странно и опять играл в свои игры.

Беловолосой Даме тоже нужна была работа Борая. Борай все понимал: не будет работы - не будет денег и еды. Но Дама требовала от Учителя совсем уж чего-то невыполнимого. Учитель худел и мрачнел, а Бораю было его жалко.

У реки было тихо. Солнце стало съезжать вниз с неба, пора идти. Напоследок Борай разложил на песке красивые камушки. Вот этот, большой, золотистый, - мама, за ней - сам Борай, узенький, коричневый с крапинками, потом...Мальчик задумался: оба камушка были хороши, один темненький, в воде становящийся искристым и сочным, - Ласточка, другой, гладенький, полупрозрачный, с яркими разводами, - Цумэии. Какой положить первым? Решил подвинуть их друг к другу и на расстоянии одного мизинчика к Бораю. Потом - Учитель, черный, слоистый осколок, в трещинах которого серебрятся гладкие прожилки. Вода лизнула камешки, и 'друзья Борая' засверкали в мягких лучах предзакатного солнца.

― Борай! ― голос Учителя был не сердитым, а скорее уставшим.

― Учитель? ― мальчик поспешно запихнул камешки к другим 'сокровищам'. ― Я иду.

― Ты ел?

― Да, Учитель. Я кушал со слугами. Кашу, перепелку, ягоды и...

― Довольно, я понял. Поднимайся и пойдем.

Борай схватился за руку и вскарабкался на глинистый обрыв. Тормант, чуть ссутулясь, широким шагом пошел впереди, и мальчик засеменил следом. На холме, в столбе от особняка господина Агталия, мужчина остановился у лавки под дубом и сел лицом к заходящему солнцу.

― Здесь, ― сказал Тормант.

Жрец бросил в руки мальчику свернутый коврик:

― Расстели и ложись. Посмотри, нет ли там муравейника. А то будет, как в прошлый раз.

Борай опустился на коврик, но не лег, а сел, скрестив ноги:

― Учитель.

― Что?

― А вы ели?

― Что?! ― Тормант с трудом сосредоточил на никчемыше взгляд из-под отекших век.

Борай с серьезным видом покачал головой:

― Эта работа Дамы очень трудная. Вы плохо кушаете и не выздоравливаете, как раньше.

― Какой дамы? Что ты несешь?

― Вы очень устали, Учитель. И Борай устал. И маленькие мертвые устали. Давайте скажем Даме, что мы не хотим никого искать.

― Ты называешь Дамой господина Агталия? ― Тормант криво усмехнулся. ― Он не дама, к сожалению. Он - стервятник, который прилетает, когда чувствует, что его возможная добыча слаба и готова сдаться без сопротивления. А потом этот стервятник выклевывает жертве все брюхо в поисках кусочка поаппетитнее.

Никчемыш скривился, видно, представив сказанное учителем:

― Эта Дама...этот господин плохой, злой? Может нам надо убить его? Борай не хочет, чтобы его клевали.

― Как бы я хотел. Убить его, ― промолвил Тормант, сжимая руку в кулак. ― Но не могу, понимаешь, Борай? Мы должны выполнить обещанное, иначе нас ждут пытка и гибель. Ты должен мне помочь, пойми? Ты должен стараться. Делать то же, что и вчера, и семиднев назад. Подчиняться, чтобы я мог искать...того, кто...сможет...спрашивать много-много...маленьких мертвых, понимаешь? ― Тормант потер веки пальцами.

― Да. Борай понимает. Борай все сделает. Борай все уже придумал, ― закивал никчемыш.

― Что ты там придумал?

― Маленькие мертвые очень хотят быть живыми, ― объяснил никчемыш.

― Все хотят быть живыми, ― буркнул Тормант.

― Они все время говорили, что боятся. Бораю их очень жалко. Они не могут ходить и кушать, только сидят там и злятся. Вот Борай и обещал им, что они будут живыми.

― Что? ― жрец в ужасе уставился на мальчика.

Сохрани Домин, не может быть, чтобы мальчишка все-таки спятил! Неужели в кривой голове медиума лопнул все же какой-то сосуд, и Борай уже начал заговариваться и вот-вот помрет. Что с ним тогда сделает Агталий, мелькнуло в голове у Торманта.

― Они сказали, что это все равно страшно, но они подумают. Я не знаю, почему им страшно, но они сказали, что тот, кого мы ищем может их убить совсем-совсем. Какой-то страшный человек. Мне их жалко. Один из них приходил и все время слушал. А теперь он говорит, что поможет мне. А я сказал, что он будет живой и сможет ходить и все видеть по-настоящему...

― Борай, у тебя не болит голова? Ты хорошо себя чувствуешь? ― срывающимся голосом спросил жрец.

― Нет, у Борая ничего не болит, ― безмятежно отозвался никчемыш. ― Борай привык, и кровь уже не течет. Борай хорошо все придумал. Много людей умирает, и их тела никому не нужны. Когда Борай был маленьким, одна девочка умерла в доме рядом, она сидела возле своего тела, и она была грустная, а потом...ее забрали в хорошее место, а тело осталось и испортилось бы, как рыба на берегу, если бы люди не сожгли его. А если бы нашлась другая мертвая девочка, которая заблудилась или побоялась уходить, она могла бы пожить в том теле, и всем было бы хорошо...

Жрец вгляделся в лицо никчемыша. Мальчик, похоже, умирать не собирался и выглядел гораздо лучше самого учителя, ― оживленным и отдохнувшим.

― Борай! Что ты несешь, недоумок?

― Борай говорил с одним мертвым, который согласился найти для нас человека для Да... беловолосого господина.

Тормант молчал. На его поросших щетиной щеках перекатывались желваки. Вечерний ветер охладил плечи под взмокшей от пота рубашкой. Манжеты загрязнились, и, похоже, он мазнул рукавом по рыжей глине, когда помогал никчемышу влезать на обрыв. Руки тряслись.

― Признайся, что врешь, и я не накажу тебя, ― вымолвил, наконец, Тормант.

― Борай не врет, ― тихо сказал мальчик.

― Ты можешь говорить с мертвыми?

― Они сами говорят со мной. Мама учила меня, что не отвечать, когда с тобой разговаривают, -невежливо.

― И как давно?

― Давно, ― никчемыш замешкался, соображая. ― Был маленький. Было скучно. Борай играл с пятнышками. Потом я был уже взрослым, но скучно было все равно. Они сказали мне, что найдут мне Учителя. Чтобы я путешествовал и помогал им. И тогда приехали вы.

― Что они тебе говорят?

― Некоторые все время меня просят. И жалуются. Это скучно. Я их прогоняю. Другие злые. Они ищут людей и просят меня указать на них, чтобы сосать их, как та пиявка, что меня укусила в озере. Я тоже их прогоняю. Они приходят снова. Но другие очень добрые. Их жалко. Если дать им тела, они будут живыми хорошими людьми. Я все время говорю им, что еще не знаю, как это сделать, но они повсюду следуют за мной.

― Ты помнишь что-нибудь из транса...из того...когда я укладываю тебя спать?

― Нет. Не помню. Борай потом ничего не помнит. Бораю не нравится. Зачем говорить с маленькими мертвыми во сне, если можно спросить их так? Если бы они не нашептали мне, что мы ищем кого-то для беловолосой Дамы, ― никчемыш запнулся, ― для беловолосого господина, я никогда бы не узнал этого. Вы, Учитель, могли бы спрашивать меня просто так. А я бы вам все рассказал.

― Докажи мне, что ты говоришь с ними. Что они шепчут тебе сейчас?

Борай растерянно почесал в затылке:

― Они всегда шепчут всякую скучную ерунду. Но если вы спросите...

― Пусть скажут, откуда у меня этот шрам.

Борай прикусил губу, посидел, словно к чему-то прислушиваясь:

― Они говорят, что знали человека...маленькую тень, ту, которая оставила вам его. Они говорят, что он не остался среди них, а ушел дальше, принял свою судьбу.

― Тень? Да, он был тенью, наемным убийцей. Маленьким уродцем из катканского клана. Каткане считают, что убийство не грех. Странно, что он не стал пленсом.

Тормант нахмурился, долго молчал, сжимая и разжимая пальцы, потом попытался объяснить, с трудом подбирая слова:

― Если бы ты сказал мне раньше...Впрочем, я должен был понять...Какой же я дурак! Слепец! Все так очевидно. Судьба дала мне все оружие, а я все ловлю блох и шарю по карманам в поисках медяков. Я потерял столько времени. Я сошел со своего пути, сошел, ― жрец смотрел на заходящее солнце, на его глазах выступили слезы, он перевел взгляд на никчемыша. ― Послушай меня сейчас. Понимаешь, они говорят со мной твоим ртом, ты ищешь - я спрашиваю. Мне так...удобнее. Я как бы говорю с ними через тебя. Давай не будем ничего менять...пока...если уже ты привык. Только найди того, кто согласится, а я с ним поговорю. Я ведь хорошо знаю, что спрашивать, а ты...ты можешь что-нибудь перепутать...

― Ну хорошо, ― согласился мальчик. Он улегся на коврике и блаженно вытянул ноги. ― Учитель очень умный. Учитель ничего не перепутает, а Борай и впрямь может перепутать. Мне не трудно. Я позову того маленького мертвого, что не боится найти человека. А кто он, тот человек, которого мы все время ищем?

― Это тебя не...Это нас не должно тревожить. Тот человек нужен господину Агталию.

― Этот господин очень плохой. Второй плохой господин, чтобы мучить Борая. Борай поскорее найдет для него нужного человека, и мы уйдем отсюда, да, Учитель? Очень плохо, когда не хочется кушать и трудно спать, правда?

― Правда, Борай, ― Тормант присел на колени рядом с никчемышем. - Если все получится, мы сразу же уйдем отсюда.

― Борай только не поймет, как господин, который выглядит как женщина, и внутри тоже ― женщина, может быть мужчиной, ― проворчал мальчик, уже закрывая глаза. ― Врет, наверное.

― Ты мне покажешь потом, как говорить с мертвыми? ― тихо спросил жрец.

― Конечно, ― отрешенным голосом ответил Борай. ― Это легко. С ними весело. Тебе понравится.

****

Мейри

―Боги, боги! Мейри! Где ты была весь день! Столько всего случилось! ― Тай схватила сагиню за руку и потащила в комнату.

― Что случилось? Где Доф и Алота?

― Ушли прогуляться. Только что приходила Дейдра!

― Дейдра? Она знает, где ты живешь?

― Да. Конечно же, я ей сказала, где живу, словно знала, что она когда-нибудь придет.

― Скверно. Ты плакала?

― О Мейри, ― Тайила присела на кушетку. ― Ужасные вести из Тай-Брела. Господин Таймиир умер. В ночь Тан-Дана. Толкователи подтвердили ненасильственную смерть. Сердце просто остановилось. Юный Тарк пропал, уехал из замка после смерти отца.

― Печально. Большая утрата для тебя, Тай, ― Мейри с сочувствием обняла подругу.

― Да, ― лицо Тайилы скривилось от сдерживаемых слез. ― Я до сегодняшнего дня надеялась, что все успокоится и я смогу вернуться в Тай-Брел. Там я была счастлива. Таймиир уважал нас, заботился. Он был для всех примером...защитником для своих людей, добрым владетелем...Мне так жаль...О боги! Я все о себе! Бедная Патришиэ, бедная Делана, бедный Тарк. Почему Тарк уехал? Дейдра сказала, что его не было даже на погребении праха отца.

― Откуда Дейдра знает об этом?

― Господин Гераш. Он получил письмо и все ей рассказал. Но это еще не все. Госпожа Катрифа...Ящерица...она мертва. Убита прямо в документарии. Заколота. Дейдра нашла ее тело.

― Вот как? ― Мейри отошла к окну, выглянула на улицу. ― Когда?

― Вчера. А сегодня утром дознаватели и гарды схватили в Озорном почти полсотни человек, оружейников, плавильщиков.

― Да, я слышала, в городе говорили об облаве. Значит, бесовики все же зашевелились. Дейдра?

― Увидела мертвую Катрифу и убежала. Господин Гераш забирает ее сегодня вечером из Патчала. Он знает...знает обо всем. И всегда знал. Дейдра подозревает, что это он стоит за всем...за всем заговором. Дейдра солгала: не было никакого подслушанного разговора, это с Герашем королева говорила о наследнице престола. С его слов...Он подозвал Дейдру в день смерти королевы и рассказал ей о беседе, наказав оставаться в замке и ждать весточки. Гераш утверждал, что Магрета сообщила ему о том, что младшая воспитанница ― ее законная внучка, и попросила присматривать за ней. Господин Гераш выслал Дейдре деньги и договорился с Катрифой в Озорном, чтобы та приютила девушку на время, потом снял для них с Жардом дом. Дейдра согласилась только на святой брак, но сейчас он требует от нее полного скрепления союза. Они уезжают на Север. Господин Гераш полон намерения усадить ее и своего сына на трон Хранителей. За ним стоит много людей.

Мейри молчала, обдумывая услышанное:

― А как же история ее появления при дворе? Она все еще не верит тебе?

Тай покачала головой:

― Она помнит свое детство до дворца, помнит, что переезжала с места на место с какими-то людьми и танцевала. Она уверена, что Магрета это специально подстроила.

Мейри фыркнула:

― Глупая девушка. Разве можно подстроить голод, холод и унижение для собственной внучки?

― Я не смогла ее переубедить.

― Что ж, по крайней мере, она пришла предупредить тебя.

― И не только, ― Тай взяла со стола лист бумаги, протянула подруге. ― Прочитай.

Мейри внимательно изучила письмо с неизвестным гербом в уголке, написанное аккуратным твердым почерком. Внизу листа наискось более светлыми чернилами было приписано несколько строк. Некая госпожа Дезара, вошедшая в род Нейфеер, обращалась с личной просьбой к госпоже Катрифе из рода Палеен. Госпожа Дезара в шутливом, дружественном тоне умоляла Катрифу подыскать ей в столице скромную, в меру образованную компаньонку, чтицу и секретаря в одном лице. Девушке надлежало жить в поместье Баржах, развлекать владетельницу чтением и заниматься ее перепиской. Госпожа Катрифа дописала внизу: 'Тайила Нами, по рекомендации госпожи Дейдры, вошедшей в род Олез'.

Мейри вопросительно посмотрела на Тай.

― Дейдра пришла к Катрифе, чтобы забрать эту бумагу. Несколькими днями раньше она настояла на том, чтобы Ящерица подобрала мне место. Сказала, что это должно было стать ее извинением за то, как она выразилась, недоразумение, ― объяснила чтица.

― Поместье Баржах, где это?

― Я посмотрела по карте. К югу от Патчала. В долине между Коровьим Рядом и Анофскими горами. Я должна написать по адресу, указанному в этом письме, и предъявить его по приезде.

― Садись и пиши. Ты должна ехать.

Тай внимательно посмотрела на подругу:

― Вот так сразу и ехать? Это из-за поиска? Ты узнала что-нибудь?

― Нет. Что? О, четыре храма, не волнуйся ты так! Нам просто надо пока держаться друг от друга на расстоянии. Твоя Дейдра так накуролесила, что тебе одна дорога ― сидеть в норке серой мышкой и под носом у кота не разгуливать.

― А тебе? ― Тай упрямо сощурилась. ― По-моему, наши коты с одного подворья.

― Вот именно, ― сагиня усмехнулась. ― Нужно разбегаться. Мыши врозь, коту - суета! Пиши письмо и отправь с кликуном. Не экономь, заплати за скорость. Чем раньше получишь ответ, тем лучше. Хоть бы Дейдра не стала рассказывать Герашу, где ты живешь сейчас и где будешь жить! Не нравится мне все это. Этот господин так хочет посадить на трон своего сына, что готов на все. Магрета ему доверяла?

― Не знаю, ― растерялась Тай. ― Она была с ним так же приветлива, как с другими владетелями, посещавшими ее в замке, но я не уверена в том, что он был ее доверенным лицом. Магрета не посвящала нас в государственные дела. Мне кажется, королева удивилась, когда Гераш с сыном появились в Тай-Бреле да еще остались в нем на несколько семидневов. И в резиденцию он наведывался не часто. Хотя, я знаю, что род Олезов служит Хранителям Хартии несколько столетий. Много лет назад кто-то из Олезов помог раскрыть 'Заговор пчел'. Слышала о таком?

― Нет, не слышала.

― Несколько семей именитых хотели свергнуть Магрету, утверждая, что она не может наследовать своему супругу Гефрижу, поскольку тот изгнал ее. Изгнание равносильно лишению прав на трон, говорили они.

― Должно быть, это было очень давно.

― Нет, не очень. В Год Кометы. Заговорщики верили, что это доброе предзнаменование. Они носили булавки в форме жала, в знак того, что готовы погибнуть, нанеся удар.

― Почти двадцать лет назад.

― Об этом было упомянуто в 'Хрониках', что издаются каждую четверть столетия. В них всю вину возложили на самих заговорщиков, но поговаривали, что это бесовики смогли уговорить несколько родовитых семейств восстать против королевы - готовилось очередное покушение. Тайные гарды знали о нем заранее, но изменщикам все равно удалось подобраться близко к трону, и несколько близких к Магрете людей поплатились жизнью, защищая ее.

― Что сталось с заговорщиками?

― Об этом в 'Хрониках' не упоминалось. Да и о самом заговоре сообщалось вскользь, даже имен не было, лишь сезон и четверть. Сообщалось лишь, что изменщики были наказаны по всей строгости Хартии, раздела о подданстве правых.

- Кого заговорщики пытались посадить на трон вместо Магреты?

― Вот и я задаюсь этим вопросом. Вообще-то, кого угодно. Близнецов - детей бастарда Терлея, например...

― ...или кого-нибудь из владетелей, состоявших в дальнем родстве с Гефрижем. Узнать бы побольше.

― Четыре храма, как все запутано. И ведь архивы королевы потеряны. Бесовики искали их даже в Тай-Бреле, ― Тайила сокрушенно покачала головой. - Вдруг Гераш Олез знает, кого 'пчелы' хотели посадить на трон, вдруг это та самая 'дочь' с севера, по возрасту подходит, вдруг Магрета все-таки обзавелась потомством, а теперь и внучка ее объявилась и...

― ...это Дейдра, нищенка, девочка- любительница рыбьих голов, - Мейри фыркнула. - Уж в это я поверю в последнюю очередь. Да, бесполезно гадать. Расспрошу учителя, когда вернусь в Четыре Села. В те годы он был близок к трону.

― Ты все-таки решила вернуться?

― Да, ― соврала Мейри. ― Я написала учителю, но письмо будет идти слишком долго, а мне сейчас очень нужна его помощь.

― Вот и хорошо, ― с заметным облегчением произнесла Тай. ― Будем переписываться.

― Да, ― с преувеличенным оптимизмом поддержала ее Мейри. ― Обязательно будем.

****

― Тай ужасно расстроена, ― шепнула Алота на ухо Мейри.

Та кивнула. Тайила то отвлекалась в суете сборов, то опять принималась говорить о Таймиире и Тарке. Кликун управился за три дня. В письме, доставленном им из поместья Брейн, говорилось, что госпожа Дезара готова принять госпожу Тайилу Нами по рекомендации ныне покойной госпожи Катрифы, и в Патчал, прямо к дому госпожи Тайилы, будет немедленно отправлена личная карета владетельницы. Адман Лард лично знал владетельницу Дезару и приписал к письму Тай несколько строк. Его рекомендация еще больше воодушевила госпожу. Оказалось, что Дезара, вдова господина Тирона из рода Нейфеер, ― большая поклонница постановщика. Доф сказал, что владетельница не пропускает ни одной премьеры, привечает у себя актерскую братию и впечатлена заслугами госпожи Тайилы на сценическом поприще.

― Зачем ты похвастался?! ― возмутилась Тай, укладывая вещи в сундучок. ― В чем мои заслуги? В том, что я выдумала несуществующего поэта? Надеюсь, ты не написал, что я перевожу с ээксидера!

― Конечно, нет, ― уверил ее Доф. ― Теперь, когда я знаю, что никакого Берлия Тала никогда не существовало, я еще больше восхищен твоим поэтическим даром. Разумеется, я никому не скажу о том, что ты сама переводила 'Сказание...' и другие легенды. Я написал, что ты помогала мне в работе над диалогами. В ответном письме госпожа Дезара удивлялась, как я могу отпускать от себя такое сокровище.

― И я удивляюсь, ― ворчливо подхватила Алота. ― Как мы можем отпустить Тай к какой-то неизвестной даме работать за медь?!

― Не за медь, ― возразила чтица. ― Оклад вполне приличный.

― У нас ты могла бы получать больше. Доф платил бы тебе процент от продажи билетов. Ты же знаешь, что его недавно назначили управителем театра. Ни одна из последних пьес господина Кошема не смогла сравняться по выручке и популярности со 'Сказаниями...'. Господин Делеер даже обещал даровать Дофу родовое имя и землю под поместье.

― Мы же это обсуждали, ― Тай закрыла сундучок и ласково посмотрела на Алоту. ― Я рассказала, кто я и почему вам опасно оставлять меня у себя. Тем более сейчас, когда все так хорошо складывается для Дофа.

― Тай, ― произнес адман Лард, ― ты же знаешь, что мы счастливы знакомству с тобой и Мейри, и никакие твои опасения не заставят нас отказаться от попыток уговорить вас остаться. Тем более, что какой бы милой не показалась мне владетельница Дезара, ее сын - дурак и волокита. Мне тревожно отпускать тебя в поместье Брейн. У Тувия нехорошие знакомства. Вся эта так называемая элита Патчала: поэты, из тех, что не брезгуют для вдохновения курить древесную щепу, вольные художники, актрисы, школяры из богатых семей, прогуливающие деньги своих родов. Одно радует: Тувий редко бывает в поместье, он не покидает Патчал, пока маменька поощряет его увлечение театром. Я уверен, что она и не подозревает о его похождениях.

― Вот видите! ― Алота всплеснула руками. ― Тай, ты же не хотела иметь ничего общего с театром! Напиши госпоже Дезаре, откажись.

― Не думаю, что это будет правильно, ― пробормотала чтица, покосившись на Мейри, уже закончившую сборы и устроившуюся в кресле. ― К тому же, раз сын владетельницы редко бывает в поместье, мне нечего бояться. Да и постоять за себя я умею.

То ли Тай показалось, то ли со стороны кресла действительно донеслось насмешливое фырканье.

― Мейри! И ты туда же! ― воскликнула Алота, переключаясь на сагиню. ― Что тебя гонит из нашего дома? Вы обе меня покидаете! Это несправедливо! Я только-только почувствовала, что такое настоящая семья! Мы были как сестры! Это...это...невыносимо! Доф, скажи им!

Алота в гневе была ужасно трогательной и милой. Ее посвежевшее после выздоровления лицо блестело от слез. Сагиня поднялась с кресла, подошла к девушке и обняла ее.

― Мы расстаемся ненадолго, ― обещала Мейри. ― Подумай о том, как радостно будет нам встретиться после расставания.

― Правда? ― строго спросила девушка, отстраняясь и вглядываясь в лицо сагини.

― Конечно. И Тай будет писать, и я напишу. И вы сможете в любой момент навестить Тайилу, я думаю.

― Верно, ― оттаяла Алота. ― А ведь верно. Полагаю, госпожа Дезара не откажет Дофу в разрешении посетить ее поместье.

― Конечно, ― кивнул постановщик, с надеждой переводя взгляд с одного посветлевшего лица на другое.

― А теперь - обедать! ― вскричала Алота. ― Наша последняя, но не последняя трапеза вместе. Тай, Мейри, кушайте хорошо. Неизвестно, что там будет в дороге, я дам вам еду с собой. Поспешим, уже вторая четверть дня, карета может прибыть в любое время. Мейри, у тебя есть жетон на поездку?

― Куплю в банке у каретной станции.

― Я подберу для Тайилы теплое пальто. Ее старое совсем износилось. Тай, почему ты не купила себе новое пальто? На западном побережье всегда ветра.

Алота вышла. Доф последовал за ней, волоча за собой сундук Мейри.

― Чуть не забыла, ― чтица вдруг покраснела, бросилась к своему сундучку и достала из него небольшой кошель.

― Вот, ― она сунула его в руки Мейри. ― Здесь триста семьдесят золотых - половина того, что у меня осталось.

― Боги, зачем? ― сагиня отпихнула руку Тай.

― Как зачем? ― удивилась Тайила. ― Чтобы ты могла спрятаться и пересидеть где-нибудь, пока тебя не перестанут искать. А вдруг тебя уже поджидают в Пятихрамье! Схоронишься где-нибудь на Севере.

Мейри бросила на подругу странный взгляд:

― Поверь, столько мне не понадобится. Десяти золотых будет достаточно.

― Но...

― Тайила Нами, я знаю, о чем говорю Эти деньги понадобятся тебе, чтобы позже добраться до Медебра и присоединиться к нам.

Тай испытывающе посмотрела на подругу, а та ответила ей честным, уверенным взглядом:

― На, отсчитай, сколько тебе надо.

Мейри приняла кошель из рук Тайилы, позвенела золотом и вернула деньги со словами благодарности. Несколько монет перекочевало в ее поясной кошелек. Тай надеялась, что подруга, не отличающаяся излишней щепетильностью в денежных вопросах, взяла столько, сколько ей требовалось.

****

Алота

Алота смотрела в окно и плакала. Она слышала, как Доф подошел сзади и остановился в шаге от нее.

― Ну вот, ― всхлипывая, сказала девушка. ― Меня совсем не утешает мысль о скорой встрече. Я уверена, просто уверена, что мы долго не увидимся! Буду теперь тревожиться, сидеть часами у окна и ждать твоего возвращения из театра. Ненавижу театр!

Доф подошел и взял Алоту за руку.

― Ты знаешь, что я должен сделать?

Девушка покачала головой, оборачиваясь.

― Уже не должен. Тебе не надо никуда ехать. Мне все известно.

Алота сунула руку под нагрудную косынку, достала из корсажа мятый конверт и протянула юноше. Доф медленно раскрыл конверт, бросив на девушку вопросительный взгляд.

― Когда это пришло?

― Незадолго до нашего возвращения. Читай. Я показала письмо Мейри. Она не стала читать, но сказала, что тот, кто написал его, прямо или косвенно виноват в моей болезни. Она сказала, что я должна была умереть. Мейри сказала, что она...та женщина...она была разочарована тем, что я...жива...Роф получил твои письма. А она их прочла. Ты писал в них о моем выздоровлении.

Адман Лард развернул надушенный листок с золоченным родовым гербом, прочитал его содержимое. Потом свернул письмо и сделал резкий жест руками, намереваясь его порвать.

― Нет! ― вскрикнула Алота и выдернула скрученный листок из побелевших пальцев Дофа. ― Сохрани его! Мейри сказала, что зло вернется обратно и когда-нибудь все будет решено. Возможно, когда-нибудь это станет свидетельством против этой женщины.

― Как он мог?!

― Он твой брат! Он не виноват! Колдовство слишком сильно!

― Почему ты не попросила Мейри?

― А как я могла! Ты ослеп? Она в беде! Бежала отсюда, чтобы не причинить нам вред. И Тай отослала. Ты же знаешь, что творится в городе.

― Я поеду к нему! ― Доф развернулся и направился к двери.

― Никуда ты не поедешь! ― крикнула Алота ему в спину, а когда он обернулся, договорила. ― Ты ни в чем его не убедишь. Он околдован. Та женщина женила его на себе и купила ему родовое имя! Это влиятельная семья, ты ничего не докажешь! А колдовство рассеять не под силу даже Мейри. Радуйся, что я жива!

― Она написала, что Роф отказался от меня, ― растерянно проговорил адман Лард. ― Я в это не верю. Он не мог.

― Уверена, что мог, ― Алота подошла ближе, ее глаза были полны слез. ― Вспомни, как ты держал меня на границы Двух Сторон. Я слышала все, что ты говорил мне, но не могла вырваться из тьмы. Я уходила, и твой голос слабел. Рядом была Мейри, она вела меня назад, а я все равно хотела уйти. Тьма истязала меня. Я не хочу, чтобы это повторилось! Я не хочу, чтобы это случилось с тобой!

Девушка привстала на цыпочки, потянулась и обхватила голову Дофа руками. Еще не веря в то, что все происходит наяву, он наклонился и робко коснулся губами ее губ. Алота ответила на поцелуй, и Доф подхватил ее, такую маленькую и хрупкую, приподнял над полом.

―Держи меня, держи так, подожди, ― зашептала девушка, слегка отстраняясь и извлекая из корсажа крошечный замшевый кошелек.

Что-то звякнуло в руке Алоты. Молодой человек почувствовал, как прохладные девичьи пальчики ощупывают его ухо. Он вскрикнул от изумления, когда мочку пронзила жгучая боль. Алота целовала ранку с брачной серьгой, смеясь, не обращая внимания на кровь, измазавшую Дофу шею, говорила, что все заживет быстро, и что теперь никто не сможет разлучить их. Она вынула крошечную сережку из верхней части его уха - символ когда-то неразделенной любви - и небрежно бросила ее на пол. Доф вдыхал запах ее волос и повторял, что любит ее. Комната погружалась в золотой свет сумерек.

Глава 19.

432 год от подписания Хартии (сезон лета)

День сменяется ночью. Тьма должна успокоить человеческие метания, сон призван смягчить душевную и физическую боль. Но человек ненасытен и неблагоразумен. Днем он гордыней и глупостью призывает беду на себя и своего ближнего, а ночью сражается с призраками своей совести. В темноте мира бьются человеческие сердца, а тьма пытается завладеть ими - даже во сне сражение продолжается.

****

Тайила

Карета уносила Тай прочь от столицы. Девушка задремала, но под утро, когда экипаж тряхнуло на выбоине, открыла глаза и выглянула в окно. Пыльная дорога лежала между скалистых отрогов. Здесь начинались горы Коровьего Ряда.

Местность была знакома Тай. По этой же дороге, только с севера на юг, воспитанницы Магреты когда-то ездили в Коксеаф в королевском обозе. Вскоре будет развилка у небольшой деревеньки с живописной мельницей на берегу речки. Они останавливались в гостинице у мелкого озерца, заросшего камышом, Латия рисовала мельничное колесо и вездесущую ребятню с пескариками на самодельных удочках.

Карета миновала развилку и повернула на восток. В рассветной полутьме мелькнули очертания мельницы. Тай опустила кожаный экран, свернулась калачиком на мягкой скамье и закрыла глаза.

****

Бран.

Бран спал и видел сон. Первый за все время в шкуре пса. Во сне он был человеком, и ему подчинялось людское, а не песье тело. Бран стоял на палубе старой, потрепанной штормами валаны. Ветер воевал с рыжими волосами пожилой женщины, сидящей у леера. Несколько прядей уже выбились из косы, уложенной гребнем, но женщина не обращала на них внимания. Она щурилась от солнца, чуть одутловатые ее руки лежали на коленях. От женщины веяло уютом и спокойствием. Она смотрела на Брана тепло и сочувственно.

Бран с восторгом разглядывал свои пальцы и кисти рук. Какое совершенство, это созданное богами тело!

― Наконец-то! ― сказал Бран женщине. ― Я думал, это никогда не кончится.

― Вот видишь, ― сказала женщина с улыбкой, ― я же говорила тебе, что все будет хорошо. Осталось совсем немного, потерпи.

Бран покачал головой в недоумении:

― О чем ты? Все же кончилось, правда?

― Потерпи, ― сказала Магрета. ― Ты только погляди! Опарыши. Вкуснота.

Бран приоткрыл глаза. Он снова был псом, преображенным.

― Опарыши, ― повторил Сегред. ― Какие чудесные, вкусные опарыши! Ням-ням.

Они заночевали у реки, и теперь Сегред с видом кота, добравшегося до хозяйских сливок, стоял на коленях у небольшого плетеного сооружения - садка, состоящего из двух вложенных друг в друга корзин. Бран почувствовал исходящий от них запах гниющей рыбы. Охотник снял верхнюю корзину и сунул руку в нижнюю, копошась в слое сена и земли. Он выложил на ладонь нескольких белесых червей.

'Вижу, твоя задумка удалась, ― 'сказал' Бран. ― Научился разводить своих вожделенных личинок?'

― Научился, ― с довольным видом протянул охотник. ― Рыбаки в поселке у Мэзы показали. Мухи откладывают личинок, личинки жрут рыбу, рыба жрет личинок. Гадкое мясцо, но рыбка его любит. Будет у нас знатная рыбка на завтрак... Что тебе снилось? Ты ворчал.

Бран с неохотой, вызванной разочарованием от того, что сон оказался лишь сном, рассказал о женщине на валане. Сегред, бережно выкладывая червей на лист лопуха, расспрашивал Брана о нем самом. Был ли он во сне молод? Высок или невысок? Смугл или белокож?

'Я был смуглым, скорее загорелым, но у манжет видна была полоска незагорелой кожи. Мне кажется, я был высок и ...какая разница! Тот Бран давно мертв, если это вообще был Бран. Кто знает, быть может, это вовсе не мои воспоминания, а так...увиденное...мельком услышанное...'.

― Я слышал лишь об одной Магрете, ― задумчиво произнес Сегред, ― о Рыжей Королеве, Добрейшей, так ее звали. Никогда не видел ее, но саги многое рассказывали. Она умерла года четыре назад, старенькая уже была. Саги часто ее поминают. Да и простые люди тоже, особенно когда видят, что осталось от прежней жизни. Ты так запросто говорил с ней?

'Да. Во сне, наверное, я помнил, кто она. Все казалось таким...правильным... О Добрейшей я тоже слышал... от Перепела. Он не говорил о ней плохо, но пару раз сказал, что будь она была жива, он и думать бы не смог о том, чтобы почти в открытую разводить преображенных. Однако мало ли Магрет на свете? Если, конечно, сон мой ― правда. '

― Никогда не встречал ни одной Магреты, старой или молодой. Раньше, говорят, саги давали имя только тогда, когда оно не принадлежало кому-нибудь. Пока жив был владелец имени, оно не могло быть отдано другому человеку. Люди часто получали те же имена, что носили в прежнем своем рождении. Иногда имя давалось наперед деяниям, чтобы звуки его вдохновляли человека. Все имена были на древнем языке. Теперь люди пользуются именами наугад, кому какое понравится.

'Что означает твое имя?'

Сегред смущенно потер подбородок, за несколько семидневов покрывшийся светлой курчавой бородкой.

― Мое имя означает 'золотая нить'. В детстве я часто попрекал им родителей...думал, что оно для девчонок. Когда кто-нибудь спрашивал, говорил...не помню уже...сочинял что-то великое и звучное. Но прежде чем уехать на острова, мать рассказала мне о том, что имя мне дали саги с севера - я родился во владениях одного из независимых северных господ, и это были вторые роды матери...Саг сказал, что я приходил два раза. В первый раз - чтобы очистить род своими страданиями и страданиями родителей: тело мамы не выдержало тяжелого плода, и, родившись намного раньше срока, младенец умер. Второй раз маме тоже пришлось нелегко. Но за ней присматривали саги. Она лежала с того самого дня, как я зашевелился, не вставала даже по нужде, и отец сам готовил для всех еду. Одна сагиня зашила утробу мамы золотой нитью, и она тогда смогла ходить и ухаживать за домом и мужем. Когда подошло время родов, сагиня распустила ту нить, и я родился. Вот, ― Сегред достал из ворота рубашки темный шнурок с оберегом, обвязанным обрывками блестящей ниточки. ― Это чтобы я всегда помнил, на что готова женщина ради своего дитя, и как боги хранят своих детей. Если бы боги не захотели оставить меня на земле, на пути моих родителей не повстречалась та сагиня. Если бы боги не хотели, чтобы я стал охотником, мы не поселились бы в сажеском поселке, я не пошел бы с Гередом на ту охоту...Все подчинено Высшей Силе, так говорила мама.

За воспоминаниями Сегред успел обстругать удилище и прикрепить к нему крючок на шелковом шнуре.

― Не всем, однако, суждено оставить после себя потомство. Наша королева была бесплодной, от того, говорят, не вышла замуж, ― добавил охотник. ― Да я и не удивляюсь тому, что она не хотела иметь детишек: что ни год, то, говорят, покушались на нее бесовики да желающие освободить трон для кого-нибудь другого. Говорят, тринадцать покушений было на нее, и ни одно цели не достигло. Недаром люди до сих пор почитают ее как святую, любимицу Богини-Матери.

Преображенный встал и потянулся, отбросив задними лапами несколько увесистых голышей.

'Тринадцать! ― Бран фыркнул. ― Куда как больше! На одной моей памяти на Магрету покушались раз десять, а до меня...'

Сегред поднял голову на Брана, недоверчиво поморгал.

― На твоей памяти?

Преображенный сел, тяжело задышал, высунув язык. Сегред застыл, напряженно наблюдая за Браном.

'Боги, я помню. Помню ту валану из сна! Помню Магрету и себя рядом с ней! Мы плыли на острова. Я был именно таким, не молодым, но и не старым...Трюм был полон людей: мужчины, женщины, не меньше трех четверок - знатные господа. Заговор. Да, да, они были узниками, заговорщиками... Кто-то из них подкупил слугу, и Магрете подсыпали яд в пищу, а она...она вдруг пожалела тех людей и приказала отнести им свой обед...и слуга...он не выдержал...признался...она приказала посадить его к ним, к тем людям в трюме... ― Бран торопливо 'говорил', вздрагивая всем своим мускулистым телом. ― Одна женщина поднималась к Магрете из трюма и подолгу говорила с ней. Несколько человек из пленников поклялись королеве в верности после этого... Когда мы пристали к берегу и высадились, нас уже ждали. Мы, конечно, и подозревать не могли, что бесовики доберутся до Добрейшей в колониях. Я возглавлял кварту... Они...хотели отбить пленников. Мы прикрывали отход. Потом...я был ранен...видел, как отплывает валана...Они ушли, Магрета ушла, я остался. Там был человек. Он мучил меня, но так, чтобы я не умер...долго...обвинял меня...говорил, что я каждый раз встаю на его пути...говорил, что...обзывал королеву разными словами...Я смог плюнуть ему в лицо...тогда он сказал, что мое раскаяние переживет меня самого... он кричал, стоя надо мной, что я отрыжка старых богов, которые никак не могут сдохнуть и позволить истинному повелителю занять свое место...'

― Толий? Это был Толий Лец?

'Это был Толий Лец.'

Тишина. Журчит река. Где-то далеко кукушка кукует, потом срывается на хрип, замолкает, опять пыхтит и опять замолкает. Кукушка - вестник дурной славы для того, кто к ней слишком усердно прислушивается.

'Меня насильно напоили чем-то, потом...все так мутно...какой-то старик смотрел на меня. Все померкло, но я не умер. Видел что-то...ходил...смеялся...Мы были на корабле. Я помню, как однажды обедал с капитаном и Толием, и те шутили и говорили со мной, как со старым другом. Я видел, как тело старика предали воде, и Толий сказал: 'Не морщись, все прошло, ты будешь теперь целовать женщин крепкими губами, а не куриной гузкой.' Ночью мне становилось легче. Пленс старика слегка терял контроль над телом, и я учился. И молился. Я ждал. Я не мог остановить сердце или задушить себя собственными руками, я был для этого слишком слаб...Я учился подчинять себе ноги и мечтал шагнуть с края какого-нибудь обрыва, чтобы никто уже не смог остановить меня на пути к смерти. Дальше не помню...не помню всего...обрывки...'

― Так кто же ты? ― вымолвил наконец Сегред.

'Бран, Бран, я - Бран, Бран Вархио, Первый Советник Королевы, сирота, выживший при атаке гаскальских племен на поселения ко-неритов, видимо, последний из своего народа. Я был Хранителем Печати и Платка. Теперь я пес, пес, тхуутова собака!'

― Ты говорил, что смог уйти, не дать тем людям воспользоваться твоим телом. Как ты спасся? Как выбрался?

'Спасся?! Ты издеваешься?! Я так и не спасся, я стал пленсом, если ты смог заметить!'

Рука Сегреда сама потянулась за ножом. Что-то такое прозвучало в немом вопле заколдованной души, от чего охотнику захотелось бежать прочь. Лучше бы Бран ничего не вспоминал. Преображенный носился взад-вперед по небольшому пляжику, мотая головой, взрывая лапами речной песок. Охотник отворачивался, чтобы песчинки не попадали ему в рот и глаза.

― Постой, ― Сегред старался говорить спокойно. ― Ты ведь как-то вырвался, ты смог...уйти...умереть.

'Я умер тысячу раз. А потом еще тысячу! А они так и не оставили меня в покое! Кто я для них? Кто? Балаганная кукла?! Какое право они имели...меня...человека чести...Я служил королеве! Да, я готов был умереть ради Святой! Я защищал ее телом и словом! Из-за этого?! Почему нельзя было просто убить?!'

― Бран, приди в себя, давай поговорим...

'Не называй меня так! Я не Бран! Бран мертв! Сгнил в земле! Сколько лет прошло, что осталось ничего от того Брана?! Я тварь! Я Дитятко! Тот, кем пугают детей! Зачем я просил, чтобы воспоминания вернулись?! Я уйду...в тот храм...хватит...там стихии...там смерть...для пленса! Не могу так больше!'

― Бран!

Сегред вскочил и кинулся вслед за мощным телом, пропахавшим заросли. Пес уже был далеко. Он взвыл где-то глубоко в лесу, и стаи птиц бусинами сыпались в небо там, где проносилось эхо.

Сегред ждал весь день, ловил рыбу, спал, прислушивался к лесным шорохам. Бран вернулся ночью, когда охотник дремал, прислонившись к дереву. Сегред встрепенулся, смотрел, как преображенный бесшумно выходит из леса, идет к костру и ложится напротив. Охотник молча положил перед псом жареную рыбу на куске коры.

'Спасибо'.

― Расскажешь?

'Позже. Прости. Мне было...так больно '.

― Ничего. Я все понимаю. Ты был в храме?

'Да'.

― И?

'Кто я такой, чтобы спорить со стихиями? Рысь была права. Придется мне поносить еще хвост и когти'.

― Понятно. Ты что-то вспомнил...кроме того, что рассказал?

'Нет. То есть да, немного. Свечи.'

― Свечи? Какие?

'Свечи на корабле. В красивых подсвечниках. Они падали...Все, что помню'.

― Что ж, хоть что-то, может, дальше будет больше...Как мне тебя звать теперь? ― охотник улыбнулся и посмотрел преображенному прямо в глаза. ― Может, господином из рода Вархио?

'Нет. Я Бран. Давай поедим. Я голоден'.

― Голоден, значит, жив, ― Сегред расстелил одеяло, нащупав место поровнее. ― И слава богам, верно?

Бран не ответил.

****

Тормант.

Лежа на животе, Тормант ощущал, как в грудной клетке, вжатой в душную перину, с тревожными перебоями стучит сердце: удар, удар, пауза, глухой удар, слышал, как шумит за окном гостевых покоев листва, но сон подчинял большую часть сознания, и Тормант закрытыми глазами всматривался в туманные дали Левого Берега.

Там была Дарина, не девушка из его юности, а женщина, сагиня, резкая, хмурая, непреклонная. Она стояла над обрывом, а внизу, в страшной, извилистой глубине текла Река Жизни.

― Я искал тебя, ― срывающимся голосом сказал Тормант в спину жене.

Он подошел совсем близко и почувствовал тепло ее тела.

Полуобернувшись, Дарина завела руку за спину мужчины, подтолкнула его, и Торманта повлекло к краю обрыва. Он пытался упереться ногами в землю, но давление между лопатками было таким, будто его толкала рука великана.

― Смотри! ― выкрикнула сагиня. ― Смотри, во что ты превратил себя! Смотри, не отводи взгляд!

Тормант завис у самого края, у бездны. Рука, которая толкала, теперь удерживала его от падения. Внизу был туман, его клочки разлетались по ущелью, и жрец с ужасом наблюдал, как с гулким рокотом Река его Жизни, ― пенящийся гноисто-зеленый смрадный поток, ― заполняет все русло и поднимается к нему, чтобы навсегда поглотить его.

Он проснулся от собственного крика. Долго лежал на мокрых от пота шелковых простынях, не решаясь закрыть глаза. Дарина что-то еще сказала ему в спину, прежде чем поток засосал его, сдирая плоть с костей. Она сказала: 'Наша девочка'.

Верить ли снам? Тормант помнил Дарину молодой женщиной, чуть пополневшей после рождения ребенка, белокожей и одетой по городской моде. Во сне перед ним была сагиня в расшитой рубахе с посеченным солнцем лицом, сильными, закаленными деревенским трудом руками, худощавая, крепкая. Ее волосы, заплетенные в две тугие косы, бились на ветру над мутным потоком, взгляд пронзал насквозь. Она была страшна и...прекрасна. 'Наша девочка'. Дочь Дарины жива. Его дочь жива. Сколько ей сейчас? Тормант попытался подсчитать, запутался. Выходило лет двадцать. Может быть, у него уже внуки...Почему она так печально сказала: 'Наша девочка'. Но сказала 'наша', не 'моя'. Почему же так печально? Это последнее, что он слышал, влетев в ядовитую реку. 'Найти Дарину. Найти. Все объяснить. Она простит. Или не простит. Во сне Дарина все же удержала его, не сбросила в пропасть, пусть и не потрудилась спасти от гибели. Не потрудилась...или не смогла. Какая разница. Все уже и так...поздно...все поздно...Найти Дарину'.

Жрец заснул. Тени не беспокоили его. Они уже давно нашли себе нового хозяина.

****

Мейри.

― Брысь! ― сонно сказала Мейри. ― Суша, чумовая кошка, не лезь!

Что-то тыкалось между лопатками. На грани сна и яви показалось, что нетерпеливая Суша топчется у хозяйки по спине, переступая лапками. Мейри приоткрыла глаза, уперлась взглядом в обшарпанную стену дешевой гостиницы, замерла, прислушиваясь, постаралась выровнять чуть сбившееся дыхание. В комнате было тихо, девушка слышала лишь неясный шум голосов из кухни внизу, чувствовала неприятное щекотание на спине. Сагиня постаралась расслабиться и позволить сознанию уйти чуть дальше по Левому Берегу. Возня возобновилась. Существо определенно желало угнездиться в ее теле, и это у него почти получилось, учитывая истощенность и слабость девушки.

Мейри воззвала к Богам Дома и вдруг впервые в своей жизни явственно услышала, как Богиня, явившаяся на ее зов, лязгнула оружием, поднятым в двенадцати ее руках. Усталость и напряженность, видимо, усилили восприятие. Даже старые саги редко становились свидетелями того, как боги проявляют свое присутствие в теле людей. Пленс отлетел от спины Мейри и ударился в стену напротив. Он был эфирен, но все же обладал некоторой материальностью, потому как стоящие на каминной полке грубые подсвечники и лампы затряслись и зазвенели.

Девушка села на кровати. Она проводила Тайилу накануне вечером, сделала вид, что собирается уехать, а сама спряталась здесь, в грязной гостинице над корчмой в Озорном Патчале. Тай, как всегда, обошлась почти без слез, но Мейри видела, как ей больно. Бедная девочка, должно быть, посчитала поведение подруги предательством. Хотя нет, не стоит недооценивать юную госпожу из рода Нами - надежда на скорую встречу и всеобщее благополучие придавала ей такие силы, о которых Мейри сейчас и мечтать не могла.

Внизу хлопотали кухарки. Жизнь на постоялом дворе только начиналась с закатом. Под окнами шумели цеховики, стягивающиеся к корчме, чтобы расслабиться перед ленным днем. По коридорам второго этажа бегали из комнаты в комнату, хохотали и хлопали дверьми гулящие девки. Их здесь было не меньше двух четверок. Мейри сняла самые дорогие покои - с камином, одной кроватью и крепким замком. Тай не видела, что вместо десятка золотых сагиня взяла предложенного ей из кошелька всего четыре монеты. Четверку золота можно было растянуть на пару недель, но не в комнате с камином, только одной кроватью и надежным запором. За уединенность и крепкий замок пришлось хорошо переплатить.

Мейри и сама не понимала, почему не бежит и не прячется. Ей не хотелось есть и стоило больших трудов запихивать в себя еду даже в доме адмана Ларда, она чувствовала, что худеет и знала, как это сейчас опасно, теперь, когда телу нужно сопротивляться атакам извне. Вот уже и всякая нечисть полезла.

Пленс все еще был в комнате. Мейри ощущала его, как обычные люди чувствуют запах гнили и разложения. Но запаха никакого, конечно же, не было. Это в голове свербело так, что тошнота подкатывала, а не в носу. Сагиня уселась поудобнее на кровати, поджала ноги, отодвинула замусоленную занавеску и выглянула наружу, однако, мало что разглядела - стеклянные вставки в ставнях были такими грубыми и толстыми, что фонарь у входа в корчму казался выпученным глазом чудовища из книжки Тайилы. Люди, пузатые и коротконогие, в зеленоватых наплывах стекла передвигались скачками.

― Чудовища, ― произнесла Мейри вслух. ― Повсюду чудовища. Все ходите, мертвые. И не боитесь же, а?

Пленс лепился к потолку, но не уходил. Сагиня знала, как выглядит в его глазах - живым источником 'пищи', защищенным ослабевшим светом Дома. Очень ослабевшим, иначе он бы не сунулся. Хотел добраться до потоков, усесться на каком-нибудь из них, наесться той энергии, которая происходит от ее, Мейри, уныния, тревоги и неуверенности, потом укорениться и влезть в сознание, начать диктовать собственные мысли и жрать, жрать то, что производит послушный теперь, обесчещенный ум. Сагиня передернулась. Как люди терпят внутри себя чужую суть, почему не могут отделить себя самих от Тьмы. Неужели забыли о собственном величии? Сами отвергают заповеди богов, а потом жалуются на болезни, разъедающие тела.

― Эй, ты. Можешь говорить?

Пленс не откликнулся. То ли не мог разговаривать, то ли не хотел. Мейри почему-то не стала его трогать, хотя раньше не потерпела бы подле себя потустороннюю сущность. Когда-то он тоже был человеком. Любил, ненавидел, радовался, печалился...грешил.

Сагиня заставила себя съесть то, что принесла подавальщица: кусочек тушеного кролика, свежие овощи и лепешки с соленым творогом.

― Ты знаешь, что мир иллюзорен? Что боги хотят, чтобы и мы веселились так же, как они, когда глядят на весь этот земной балаган? Но нам что-то не весело. Переживаем сильно, да. Хорошо бы вот так, ― сагиня щелкнула пальцами, ― раз - и нет чувств человеческих, один театр. Что скажешь?

В углу под потолком, где сидел пленс, щелкнула древесина, которой были обиты стены комнаты.

― Хороший пленс, со всем соглашаешься...Я вчера навещала господина Басила, ― негромко продолжила сагиня, собирая на поднос пустые миски и тарелки и прислушиваясь к бурчанию недовольного живота, который сначала морили голодом, а потом слишком обильно наполнили. ― Борай забрал у ораты Мелы записку, но так и не пришел на улицу Осенних Снопов. Он мне снился, в скверном каком-то, долгом сне: мы бежали куда-то, а ноги вязли, вязли...Тай уехала, хоть за нее я спокойна - Доф не оставит ее без помощи... Я не поеду в Кувшинки, нет, не поеду. Буду сидеть здесь, пока не кончатся деньги. А потом? Потом...что-нибудь придумаю. А ты? Тоже хочешь продать меня в обмен на живое тело? Хотя, куда тебе. Жрешь да тупеешь. Вот и хорошо, что ты такой тупой, тебе, я надеюсь, не хватит смекалки выдать меня, а то учитель всегда говорит: 'что знает один пленс - знают все твари Междумирья'. И чего я с тобой разговариваю? Не люблю я вас, паразитов. Брысь!

Пленс метнулся в угол и просочился сквозь стену, видно, пошел искать себе другою пищу. Мейри открыла дверь и поставила поднос с грязной посудой у порога комнаты. Нужно было сходить перед сном на двор и в банную, пока любители ночных гуляний не заполонили весь постоялый двор. У лестницы Мейри встретилась полураздетая девка - одна из развеселой компании шлюх, шныряющих по верхнему этажу из комнаты в комнату в одних панталонах и цеховых передничках с изображением цветка настурции. Девица стояла, запрокинув голову, поджав голую ногу и елозя ступней по стене, то ли ждала клиента, то ли отдыхала от телесных ласк, весьма обильных, судя по ее потрепанному виду. Она уставилась на сагиню красными воспаленными глазами и облизала потрескавшиеся губы, приоткрыв рот, словно собираясь что-то сказать. Мейри сейчас было не до общения, и она быстро прошла мимо, опустив взгляд. Шлюха промолчала, лишь хмыкнула. Девица была давно и неизлечимо одержима, возможно, еще с детства - аура ее пылала багровым и грязно-фиолетовым пониже пояса. Она смотрела сагине вслед и даже свесилась с перил. На обратном пути Мейри ее уже не встретила. Зато в комнате опять висел давешний пленс - теперь в углу у входа.

― Только сунься, ― предупредила его сагиня.

Мейри помолилась, прислушиваясь к стихиям. После молитвы исчезли страхи, пришел долгожданный покой. Игнорировать волю богов она больше не могла - ей велено было смириться и ждать, она смирилась и ждала. Пленса явно побеспокоила молитва сагини, и он запрыгал по углам с тем негромким щелканьем, которое люди, живущие в обитых досками комнатах, обычно принимают за потрескивание ссыхающегося дерева.

Мейри согрела на каминном подвесе воду в гнутом старом чайнике и заварила себе ромашковый чай. Последний кусочек Тайилиного пирога с пасленом она разделила на крошечные кусочки и медленно съела, стараясь растянуть удовольствие. Допив чай, Мейри сложила оставшееся золото в маленький мешочек, оставив себе пару серебрушек и медь. На осмотр комнаты ушло почти полчетверти. Пленс возбужденно запрыгал по углам, словно стараясь подсказать место понадежнее. Мейри пожала плечами и прошлась за ним, проверяя особо выделенные эфирной сущностью углы. И вправду, в одно месте небрежно прибитая планка под собой имела выемку величиной с пол-ладони. Сагиня выгребла из нее сор и паучьи коконы, сложила туда мешочек с монетами и приладила на место досточку. Судя по грязи в комнате, золоту ничего не угрожало - прислуга и до открытых мест тряпкой добиралась не часто, а стены так просто липли к рукам от каминной копоти и слежавшейся пыли.

― Ну что ж, ― сказала сагиня, слезая с табурета, отходя на несколько шагов и придирчиво оглядывая издали место с тайником. ― Неплохо. Спасибо. Кому расскажешь - отыщу и упокою. Потом, когда все закончится.

А что закончится и как, Мейри не знала.

Под утро она подскочила на постели и прижала руку к груди - сердце, словно птица в клетке, билось изнутри о ребра, и длилось это вечность. Однажды в детстве она ступила на подгнившую доску на мосту, провалилась и с головой ухнула в ледяную воду. Ощущения были схожи. Страх накатил с новой силой. Сагиня даже немного обрадовалась, что пленс никуда не делся, а сидел в дымоходе. Хоть какая-то душа рядом, хоть и не совсем живая.

― Боги, скорее бы уже! ― просипела Мейри, когда приступ паники прошел. ― Уже сама пошла бы и сдалась, только бы знать, зачем я им... Ты читал когда-нибудь трактаты старой магии? А я вот поинтересовалась однажды. Дело было так: слишком любопытная ученица сага однажды подобрала в доме купца, дочь которого решила приворожить кавалера да чуть сама на Ту Сторону не попала, одну яркую книжечку, очень занимательную, ― подобрала и припрятала. Саг позже девочку застукал за чтением этой самой книжечки, оказавшейся трактатом бесовской магии. Девочке попало, конечно, но саг сказал, что ничего так просто в жизни не происходит, собрал нас всех и рассказал нам о старой волшбе все, что знал. Так вот, мое тело и мой Дом тревожат бесовским обрядом. Ничего об этом не знаешь? Вижу, что знаешь, но молчишь, инакоживущий. Что знает Междумирье - знает каждый пленс, ответь! Понятно. Сами друг друга сожрать готовы, но если против человека нужно пойти, да еще и выгоду из этого извлечь, так тут вы все друг другу братья. У бесовиков от того, сколько им пленсов служит, зависит сколько татуировок на скулах. Они сами рушат свой Дом, становясь проводниками. Кто-то быстро изнашивается, кому-то пленсы дают силы и долголетие. Мы, саги, с паразитами воюем, а они их привечают. Захотят кого-то найти - найдут, лишь бы за что-нибудь зацепиться: вещь какая-нибудь, волос, кусочек ногтя, хорошо, если кровь.

Пленс молчал. От него веяло беспокойством.

― Тогда вся ваша братия объединяется и рыщет. Видел девку в коридоре? С другим кем-нибудь я бы еще поговорила, постаралась бы...хм-хм...переубедить, а с этой что возьмешь? Тварей вокруг нее - легион...Шел бы ты по своим делам, инакоживущий. Чего прилип? Ничего тебе от меня не перепадет.

Пленс завозился в дымоходе.

― Как хочешь...Хорошая то была книжечка. В те времена, когда она была написана, бесовики еще не осмеливались направлять свою магию против сагов...Если бы я знала, на что они меня ищут...Что-то сильное...Мне бы узнать, понять. Что это может быть? Вещь какая? Волос? Кровь?

Пленс защелкал чем-то в камине.

― Чего ты там возишься?

Щелк, щелк.

― Может, хочешь мне что-то сказать? А ну ка, еще раз? Волос?

Тишина.

― Моя вещь? Нет? Кровь?!

Пленс звонко щелкнул.

― Это кровь?! Ты мне пытаешься сказать, что меня ищут на крови?! Хороший пленс! Откуда у них моя кровь?

Пленс осмелился вылезти и подлететь совсем близко. Мейри, преодолевая брезгливость, потянулась к нему, стараясь почувствовать остатки его разума. Когда-то он был человеком, но время и эфирное существование превратили его в осколок сознания - источник еле слышимых эмоций. Этими эмоциями пленс теперь пытался поделиться: сагиня чувствовала неуверенность, сочувствие, тревогу. Тварь, которая несколькими четвертями ранее попробовала подкормиться за ее счет, теперь пыталась помочь.

― Кровь? Ты уверен?

Радость от того, что его поняли.

― Меня ищут по крови?

'Да, да'.

― Это ты меня учуял и выдал?

'Нет, нет, нет!'

― Они уже близко?

Тревога, страх.

― Но как же, как? ― сагиня застонала, накрыв лицо руками. ― Приманка же должна была быть сильной: свежая кровь, запах крови, пленсы идут на запах свежей крови. Кто? Когда?

Она пыталась вспомнить последние дни. Может быть, была неосторожна? Нет, никогда - она и в поездках-то спала только на своих простынях, сжигала в огне волосы с гребешка и женские тряпочки. Всегда, ― так учила их, молодых сагинь, ората Лелея в Пятихрамье. В пределах родного подворья они могли иногда пренебрегать сажескими правилами, но в чужом мире, где каждый третий продался бесовикам за Дар, где в Дом, такой чувствительный и тщательно оберегаемый, могла набиться всякая дрянь, осторожность становилась частью натуры. Предательство? Кто? Тай? Алота? Доф? Ората Мела? Господин Басил? Чушь какая! Если только... Мейри прижала пальцы к щекам.

― Это не моя кровь, ― проговорила она взволнованно.

Пленс принялся в возбуждении носиться по комнате.

― То есть, это моя кровь, но не та, что взяли у меня. ОН ищет меня? Мой отец?

Молчание. Тихое 'да'.

― Хочет покончить со мной? ― Мейри прикусила костяшку на пальце, ожидая ответа.

'Нет'.

― Тогда...

Дверь отворилась от удара. Замок оказался не таким уж и крепким. Четверо мужчин с крашенными в черное пальцами. Из-за их спин выглядывала давешняя босоногая шлюха. Девка ткнула пальцем в сагиню, потом попятилась, уперлась в стену и захохотала - она была под дурманом, уголки рта украшали свежие заеды от древесного молочка. Мейри встала. Один из бесовиков прикрыл дверь, другой осмотрел комнату, вытряхнул на постель вещи девушки из сундучка, покопался в них черными пальцами. Несколько книг полетело в камин на разворошенные угли. Сагиня выудила из груды одежды штаны и тунику, надела их прямо поверх нижней сорочки, в которой спала. Молодой, еще без татуировок бесовик взял Мейри под локоть, но девушка высвободила руку и мрачно посмотрела на новиса.

― Сама пойдешь? Вот и хорошо, ― пробормотал четвертый мужчина, постарше, с двумя строками на скуле. ― Идем. Не вздумай устраивать свой сажеский балаган. Мы можем применить к тебе силу, нам разрешили.

― Кто?

Бесовик устало улыбнулся:

― Иди. Налево и по лестнице.

Шлюха сидела на корточках у стены в коридоре, вжав голову в колени. Служанка, видимо подоспевшая на шум, неодобрительно, но без страха, смотрела на мужчин, выводивших из покоев девушку в расшитом четырехлистниками наряде.

― Кто такие? Куда вы пятихрамницу? ― громко спросила служанка.

Никто из бесовиков ей не ответил. Разглядев как следует 'гостей', женщина охнула и отодвинулась, дуя на пальцы.

― Прощай! ― крикнула Мейри через плечо. ― Ты был добрым собеседником! Попрошу за тебя богов!

Слышал ее пленс или нет, она уже не разобрала.

****

Кабор

За тысячи лет камни и раковины восточного побережья перетерлись в мелкий светлый песок. Волны вымывали берег, и рыбаки обивали его сваями.

Кабор доехал до моря за пару четвертей, мул у него был трехлеток, без труда тащивший его самого и ритуальные предметы. На берегу Кабор сгрузил поклажу, привязал мула в леске и потащил сумы к давно облюбованному пятачку возле старых лодочных настилов. Сюда редко кто забредал. Здесь не было ни янтаря, ни красивых раковин на продажу. Ближайший поселок отстоял в семи столбах вниз по побережью, гарнизон стоял в бухте, а к северу до самой Мэзы народу жило не много. Старые доски настилов сгнили, море отвоевало локтей десять берега, и искрошенные сваи торчали из воды, как гнилые зубы.

Раз в год летом в полнолуние хозяин отпускал бершанца на морской берег, с которого был хорошо видна Берша. Там слуга всю ночь молился, обратив взгляд в сторону Дома Бога Шмея. Бог Берши каждый год умирал перед солнцестоянием и рождался вновь на День Духов. Те, кто верил в Лакашу, супругу Шмея, молились ей в дни, когда мир оставался без защиты и злые духи творили в нем, что хотели. Были многие, кто отрицал существование женского божества. Такие люди в дни междубожия совершали разные грехи, думая, что новорожденному Шмею будет не до них. Кабор считал, что это выпущенные на свободу бесы буйствуют в головах смертных, пользуясь временной безнаказанностью. Сам он в любой день молился Шмею, веря, что над богами земные законы не властны, но и Лакашу не обижал невниманием.

Кабор расстелил камышовый коврик, разложил на влажном песке чаши, смешал воду и масло, омыл ими лицо и руки, негромко запел. Молитва закончилась с рассветом. Солнце вставало из-за острова, медленно разгоняя ночную прохладу. Кабор скинул тканую накидку с богатой вышивкой - подарок юной госпожи. Вино, мед, масло и вода, отданные Земле, впитались в песок, оставив темные разводы. Бершанец встал и слезящимися от старости глазами осмотрел берег. Он сразу понял, что всю ночь отвлекало и беспокоило его: вдоль старых, полуразрушенных, покореженных прибоем настилов были вбиты светлого дерева сваи со свежими срезами. Нагрузив мула, Кабор прошелся вдоль невысокого обрыва, прошитого корнями деревьев, цепляющихся за верх осыпи. Он без труда нашел присыпанные песком доски и тюки и поспешил назад к месту молитвы.

Там бершанец, даже не бросив в сторону родного острова прощального взгляда, немытыми увязал ритуальные чаши в тюк и спрятал его в дупло выворотня. Без тяжелой поклажи мул шустро засеменил по лесным тропинкам. Кабору нужно было спешить, чтобы предупредить господина и юную госпожу - он не сомневался, что через пару дней на бывших бершанских землях не останется в живых ни одного переселенца с запада.

****

Тормант.

Солнце садилось. Борай ехал верхом на маленьком коньке, подаренном господином Агталием. Подарок немного примирил никчемыша с Дамой - Недамой, и он даже поболтал со странным господином о том о сем перед отъездом из поместья.

Тормант подтянул зубами повязку на руке. Порез немного ныл, но уже заживал. Ножик Борая лишь рассек кожу на ладони, но от движения ранка то и дело раскрывалась и кровила.

― Борай, ― в который раз с упреком спросил жрец. ― Ну зачем нужно было колоть меня, когда я спал. Если твой маленький мертвый хотел крови, ты мог просто попросить. И почему именно моей крови? Что за каприз?

― Он так сказал, учитель, ― отозвался Борай. ― Он очень умный, этот мертвый. Все маленькие мертвецы это понимают и слушаются его. Он быстро нашел нужного человека, правда?

― Ну, не так уж и быстро, ― проворчал Тормант. ― За все это время мне до смерти надоел господин Агталий.

― Зачем вы разрешаете ему командовать? ― пожав плечами, спросил Борай.

― Ты не поймешь. Я крепко с ним связан. Вот мы уехали из поместья, а мне все еще приходится ему подчиняться. По его указке мы с тобой проживем целый сезон в Междуречье, чтобы не попадаться на глаза королю. Вернемся в столицу, когда все успокоится. Слава Домину, у меня есть мои книги - продолжу свои труды. Можешь съездить и повидаться с матерью, пока дороги сухие. В сопровождении Орешка, конечно.

― Не хочу Ореха, ― закапризничал никчемыш. ― Он злой и дерется.

― Ладно, ладно, я подумаю. Орешек мне самому понадобится.

Борай умиротворенно кивнул. Ему было хорошо. Он поедет повидать маму, похвастается своими успехами, у него есть монетки - он купит подарки. Учитель в последнее время стал намного ласковее: на Борая не ругается, даже шутит иногда. Словно услышав мысли никчемыша, Тормант вдруг сказал:

― Борай, я очень доволен тобой. Прости меня за то, что я не уделял тебе должного внимания - вся эта дворцовая суета...Ты невольно возложил на свои плечи то, чем должен был заниматься я. Хочешь, я расскажу тебе, о чем думаю?

Тормант принялся рассказывать никчемышу о том, как глупы и жадны люди, как многие в погоне за удовольствиями Этой Стороны остаются после смерти мучимыми страстями пленсами, как растет количество душ, завязших в Междумирье, и невидящий и нечувствующий народ и понятия не имеет, что города и селения кажутся со стороны красиво разложенным угощением с серым роем поверх из жадных тварей в поисках пропитания. Как лживы бесовики, призывающие людей отдаться Домину за Дар, и как из согласившихся и умерших в грехе родятся новые пленсы и тхууты. Борай внимательно слушал, но Тормант говорил больше для себя. Своими словами он словно заново ковал в душе веру в себя и свое предназначение: он наведет порядок, уничтожит само понятие 'бесовства', разрушит храмы Смерть Победившего Повелителя. Все ради того, чтобы неупокоенные души не погубили род человеческий. Ради того, чтобы пленсы подчинились и превратились из бессмысленного кодла в организованную силу. С такой армией можно навести порядок и в стране, и в умах ее жителей. Деньги и почет не главное. К чему богатство и слава, если впереди лишь хаос? Он найдет союзников. Не рядом с королем и Синклитом, а среди тех, кто еще может разделить его страхи и надежды - среди пятихрамцев и единобожцев. Если те откажутся, трудностей будет больше, но и награда значительней. Но лучше пусть согласятся: живые боги, хоть прозябают и не защищают больше своих поклонников, остаются богами и в сумерках. Тормант рассуждал (не замечая, что Борай отвлекся и глазеет по сторонам). Они переехали через каменный мост и оставили коней в храмовых конюшнях. Город готовился ко сну, ночные его обитатели, во плоти и без плоти, выбирались из укромных местечек, куда загнало их летнее солнце.

Жизнь продолжается и ночью. Жизнь никогда не прекращается. Умирают и возрождаются мудрые короли и святые, гибнут и восстают из праха демоны и тираны. На каждую мерку лет довольно и добра, и зла. Добродетельные боятся ночи с ее призрачной жизнью, неправедные ждут ее, чтобы скрыть свои дела во мраке. Но есть еще затмения, когда Луна без всякого умысла невпопад заслоняет лик солнца. И тогда тхуут знает что может случиться.

Конец части 1.

Content

Норд Наталья ремя Вспомнить. Хроники Метрополии. Часть 1