Фейбер Мишель

Багровый лепесток и белый

БАГРОВЫЙ ЛЕПЕСТОК и БЕЛЫЙ

The Crimson Petal and the White

О, прекрасная лилея.

Нет тебя белее,

Нет нежнее твоего сердечка!

Посмотри послушным взглядом,

Будь со мною рядом.

Вот тебе заветное колечко.

Ах, вы, милые голубки,

Розовые губки

В лепестках таких благоуханных!

Станешь милой мне женою,

Верною, родною,

Малышей подаришь мне желанных.

Что нам вздорные девчонки,

Дерзкие юбчонки!

Кто поймет красавицу такую!

Парни любят поскромнее —

Чтобы рядом с нею

Жить, ничем на свете не рискуя.

Дж. X. Грей.

«Какие нам нужны девчонки» (ок. 1880 г.)

(Перевод Светланы Ивановой).

ЧАСТЬ 1 Улицы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Смотрите под ноги. И не теряйте присутствия духа, оно вам еще пригодится. Город, в который я вас веду, огромен и сложен, и прежде вы в нем не бывали. Вы можете думать, что хорошо его знаете — по другим прочитанным вами книгам, — однако книги эти прислуживались вам, радушничали, принимали вас, как своего. Правда же состоит в том, что вы здесь чужой — человек из совершенно иного времени да и места тоже.

Когда я только еще попалась вам на глаза и вы решились пойти за мной, то, верно, полагали, что просто явитесь сюда и расположитесь как дома. Ну вот вы и здесь. Вам холодно, вас куда-то ведут в полном мраке, вы спотыкаетесь на ухабистой мостовой и ничего вокруг не узнаете. Поглядывая налево-направо, промаргиваясь на ледяном ветру, вы понимаете, что попали на незнакомую улицу с темными домами, полными незнакомых людей.

Да, но ведь вы меня не наобум выбирали. Я пробудила в вас определенные упования. К чему жеманиться: вы рассчитывали, что я удовлетворю все желания, кои вы стыдитесь называть настоящими их именами, или, по малости, помогу вам приятно скоротать время. А теперь вы колеблетесь, все еще держась за меня, но томясь искушением от меня отступиться. При первом знакомстве со мной вы не вполне сознавали, какая я все же большая, да и не ждали, что я вцеплюсь в вас так скоро и так основательно. Мокрая ледяная крупа сечет ваши щеки, уколы ее холодны до того, что кажутся жаркими, — как будто горячий ветер бросает вам в лицо угольки. У вас начинает пощипывать уши. Но вы уже позволили сбить вас с прямого пути и идти на попятный теперь слишком поздно.

Стоит пепельный час ночи, вокруг все исчерна-серо и едва-едва различимо — как слова на уцелевших страницах сожженной рукописи. Почти вслепую вы бредете вперед сквозь дымку выдыхаемых вами паров, вы все еще следуете за мной. Булыжники, по которым вы ступаете, мокры и грязны, холодный воздух отзывает дешевым джином и неспешно разлагающимся навозом. Где-то неподалеку раздаются приглушенные пьяные голоса, однако то, что удается вам различить, нисколько не походит на тщательно составленные вступительные речи величественной романтической драмы; и вскоре вы ловите себя на истовой надежде, что обладатели этих голосов не станут к вам приближаться.

Главные персонажи нашей истории, те, с кем вам хочется сойтись поближе, живут далеко отсюда. Они вас не ждут, для них вы — пустое место. Если вы думаете, что они повылезут из теплых постелей и проделают целые мили ради знакомства с вами, то сильно заблуждаетесь.

Вы, верно, гадаете: зачем же тогда я вас сюда притащила? Зачем откладываю на потом знакомство с людьми, встреч с которыми вы искали? Ответ прост: их слуги даже и на порог вас не пустят.

Вам недостает нужных связей, вот я и привела вас сюда, чтобы вы смогли их приобрести. Человеку, ничего ровно не значащему, предстоит познакомить вас с человеком, не значащим почти ничего, а тому человеку — с другим, и так далее, и так далее, пока, наконец, вы не сможете переступить потребный вам порог, став уже едва ли не членом живущей за ним семьи.

Потому-то вы и оказались на Черч-лейн, что в Сент-Джайлсе: именно здесь отыскала я нужного вам человека.

Впрочем, должна предупредить — та, с кем я вас сведу, принадлежит к самому дну, низшему из низших. Бедфорд-сквер и Британский музей со всей их роскошью, быть может, и раскинулись в нескольких сотнях ярдов отсюда, однако Нью-Оксфорд-стрит пролегла между этими местами и теми, точно река, слишком широкая для того, чтобы ее переплыть, а вы оказались не на том берегу. Принц Уэльский, могу вас уверить, ни разу не пожимал руки хотя бы одному из обитателей этой улицы, он даже не кивал мимоходом кому-либо из них, и даже проститутку себе здесь под покровом ночи не выбирал. Ибо при том, что шлюх на Черч-лейн проживает больше, чем почти на любой другой лондонской улице, это женщины не того разряда, какой подходит для джентльменов. В конце концов, для тонкого ценителя женщина состоит не из одного лишь тела, и потому нельзя ожидать, что он закроет глаза на нечистоту здешних постелей, холод очагов, ничтожность убранства комнат и совершенное отсутствие кебов, ждущих его на улице.

Коротко говоря, это совершенно другой мир, в котором преуспеяние есть сон об экзотической, далекой, как звезды, стране. Черч-лейн из тех улиц, на которых даже кошки худы и глядят ввалившимися от вечной голодухи глазами; из тех, на которых людей, именующих себя рабочими, никогда ни за какой работой застать не удается, а так называемые прачки редко что-либо стирают. Благотворителям никакого блага здесь сотворить не удается, их отсылают восвояси, и они уходят — с сокрушением в сердцах и дерьмом на штиблетах. Образцовый ночлежный дом для Достойных Бедняков, лет двадцать назад открытый под звуки филантропических фанфар, теперь уже перешел в руки сомнительных личностей и обветшал ужасно. Другие дома, еще более престарелые, источают, хоть в них и по два, а то и по три этажа, какой-то подземный душок, как будто их выкопали из огромной ямы, в коей догнивали ископаемые останки забытой цивилизации. Дома столетние кое-как держатся на костылях чугунных труб, их увечья и раны врачуют штукатурными припарками и перевязками из бельевых веревок, латают гнилыми досками. Здешние кровли напоминают безумную свалку, оконные стекла верхних этажей покрыты трещинами и черны, совсем как обстоящая их кирпичная кладка, а небо над ними кажется не столько эфирным, сколько литым — сводчатым потолком, подобным стеклянной крыше фабрики или вокзала железной дороги: во время оно прозрачной и яркой, а ныне затянувшейся грязью.

Впрочем, поскольку вы появились здесь под конец третьего часа морозной ноябрьской ночи, вам не до любования окрестными видами. Главная ваша забота — убраться с холода и из темноты, стать тем, кем вы надеялись стать, когда прибирали меня к рукам: своим в этих местах человеком.

Помимо блеклых газовых фонарей на дальнем углу улицы, вы никаких источников света на Черч-лейн не различаете, но это лишь потому, что глаза ваши привыкли к более ярким, нежели немощные отблески двух горящих за чумазым стеклом свечей, знакам людского бодрствования. Вы явились из мира, где тьму сметают щелчком выключателя, однако это не единственное энергетическое уравнение, какое допускается Жизнью. Возможны и соотношения куда более шаткие.

Пойдемте со мной в комнату, где горит этот немощный свет. Позвольте мне провести вас через заднюю дверь вот этого дома, по нагоняющему клаустрофобию коридору, в котором пахнет медленно обращающимся в сито ковром и нечистыми простынями. Позвольте спасти вас от холода. Дорога мне известна.

Смотрите под ноги на ступеньках, тут некоторые подгнили. Я знаю, какие, доверьтесь мне. Вы уже вон в какую даль забрели, так почему не пройти чуть дальше? Терпение — добродетель, которую ждет щедрая награда.

Разумеется, в скором времени я вас оставлю — я разве не говорила? Да, как это ни прискорбно. Но оставлю в хороших руках, в превосходных. Вот здесь, в крохотной комнатке, где горит немощный свет, вы и обретете первое из полезных знакомств.

Женщина она милая, вам понравится. А и не понравится, большой беды не будет: вы можете, едва она наставит вас на правильный путь, без лишних треволнений бросить ее. За те пять лет, что она шла по миру самостоятельно, ей ни разу не доводилось и близко подойти к тем леди и джентльменам, в кругу которых вам предстоит вращаться; она труждается, живет и вне всяких сомнений умрет на Черч-лейн, накрепко привязанной к этим трущобам.

Подобно многим простолюдинкам, и в особенности проституткам, она носит имя Каролина. Сейчас она — видите? — сидит на корточках у большой фаянсовой чаши, наполненной тепловатой смесью воды, квасцов и цинкового купороса. Орудуя странноватым подобием спринцовки, сооруженным из деревянной ложки и старого бинта, она пытается вытравить, вытянуть, словом, как-то истребить то, что лишь несколько минут назад оставил в ней мужчина, с коим вы разминулись всего на секунду. Каролина раз за разом прополаскивает эту штуку, и вода становится все грязнее — верный знак, считает она, что мужское семя кружит теперь скорее в воде, чем в ее теле. Утираясь подолом ночной сорочки, она замечает, что две свечи ее еле тлеют — одна уже обратилась в оплывший пенечек. Не зажечь ли новые?

Что ж, это зависит от того, какой теперь час ночи, а брегета или ходиков у Каролины нет. На Черч-лейн часы имеются лишь у очень немногих. И очень не многие знают, какой нынче год, — как не ведают многие и о том, что со времени, когда небезызвестного еврейского смутьяна отволокли на виселицу, прошло, предположительно, восемнадцать с половиной столетий. Это улица, где люди ложатся спать не в какой-то назначенный час, но когда джин валит их с ног или усталость не позволяет снова лезть в драку. Улица, где люди просыпаются, когда опиум, растворенный в подслащенной воде, которой они поят детишек, оказывается более не способным присмирять маленьких подлецов. Улица, где слабые заползают в кровати, едва сядет солнце, и лежат без сна, вслушиваясь в шебуршение крыс. Улица, на которой почти совсем не слышны ни колокольный звон, ни рев державных фанфар.

Часы Каролины — это грязное небо с его слабо светящейся начинкой. Слова «три часа ночи» смысла для нее не имеют, зато она в совершенстве изучила взаимные отношения луны и домов по другую сторону улицы. Подступив к окну, она недолгое время пытается различить сквозь намерзшую на стекло грязь хоть что-то, потом поворачивает шпингалет и распахивает окно. Громкий хруст наполняет ее мгновенным испугом — не треснуло ли стекло? — но это лишь хруст льда. Маленькие осколки его осыпаются вниз, на улицу.

Тот же ветер, что оледенил стекло, набрасывается на полунагое тело Каролины, норовя обратить пленку испарины на ее покрытой гусиной кожей груди в посверкивающий иней. Она собирает в кулак обтрепанный ворот просторной ночной сорочки и прижимает его к шее, чувствуя, как под нажимом предплечья твердеет сосок.

Снаружи — почти полная тьма, ближайший уличный фонарь горит в полудюжине домов отсюда. Булыжная мостовая Черч-лейн уже не белеет снегом, дождь с крупой оставили от него лишь комья да талые полосы, похожие на чудовищные выплески семени. Все остальное черно.

Вам, стоящему, затаив дыхание, у нее за спиной, наружный мир кажется запустелым, однако Каролина знает, что в нем, скорее всего, не спят и другие женщины ее пошиба, как равно и всякого рода золотари, сторожа и воры; да и здешний провизор держит свое заведение отрытым всю ночь — на случай, если кому-то понадобится настойка опия. А еще на улицах можно наткнуться на забулдыг, — заснувших, не допев песни, на ходу или умирающих от холода, — и, да, конечно, на распутников, блуждающих в поисках дешевой девки.

Каролина раздумывает — может, ей стоит одеться, укутаться в шаль и пойти попытать счастья на ближних улицах. У нее туговато с деньгами, большую часть дня она проспала, а после отвергла охотливого клиента — не понравилось его обличие, подозрительное в рассуждении сифилиса, — и теперь она жалеет об этом. Могла бы уж и понять — дожидаться, когда к тебе заявится мужчина безупречный во всех отношениях, дело пустое.

Однако, если она выйдет сейчас из дома, ей придется зажечь две свежих свечи, а они у Каролины последние. Да и погода уж больно мерзка: так вот покувыркаешься в постели, распаришься, а после выскочишь на холод и пиши пропало, — студент-медик сказал ей однажды, натягивая штаны, что это верный способ подхватить пневмонию. А к пневмонии Каролина относится с немалым почтением, хоть и путает ее с холерой и полагает, что, если принять побольше джина с бромидом, то ничего, обойдется.

Бояться Джека Потрошителя ей не приходится, его еще четырнадцать лет дожидаться, а к тому времени, как он объявится, Каролина уже умрет от причин более-менее натуральных. Опять же, и Сент-Джайлс будет ему неинтересен. Я уже говорила, кажется, что под самый конец я вас с ним познакомлю.

Особенно гнусный порыв ветра заставляет ее захлопнуть окно, вновь закупорив себя в похожей на ящик комнатенке, которой Каролина не владеет и которую, сказать по правде, даже не снимает. Выглядеть ленивой шлюшкой ей нисколько не хочется, поэтому она что есть сил старается вообразить, как прогуливается, состроив загадочное лицо, по окрестным улочкам, как вполне приемлемый клиент, выступив из темноты, говорит ей: красавица. Нет, не выходит.

Каролина прихватывает в ладони плотные пряди волос, протирает ими лицо. Волосы у нее до того густые и темные, что, говорят, будто и грубейшие из мужланов не могли на них налюбоваться. Они шелковисты и приятно согревают ей щеки и веки. Но, отведя их от лица, Каролина обнаруживает, что одна свеча уже потонула в лужице сала, между тем как другая еще усиливается сохранять свой пламенный венчик. Ничего не попишешь, приходится признать, что день закончился, а с ним и ее дневные прибытки.

В углу пустой почти во всех иных отношениях комнаты стоит продавленная кровать, вся в складках, полурастерзанная, будто забинтованная конечность, которой по неразумию воспользовались для исполнения грубой и грязной работы. Пришло, наконец, время использовать эту кровать и для сна. Каролина осторожно, стараясь не продрать каблуками заляпанную слизью простынку, забирается под одеяла. Высокие башмачки она стянет после, когда согреется и смирится с мыслью о том, что надо бы расстегнуть кнопки, тянущиеся вдоль каждого длинной цепочкой.

Последняя свечка гаснет прежде, чем Каролина успевает склониться над ней и задуть, и женщина откидывает голову на пропахшую джином и чужим потом подушку.

Можете больше не прятаться. Устраивайтесь поудобнее, все равно в комнате стоит кромешная тьма — и будет стоять, пока не взойдет солнце. Можете даже рискнуть, если желаете, и прилечь рядом с Каролиной, потому что, заснув, она спит, как мертвая, и вас не заметит — вы только постарайтесь не касаться ее.

Да, все верно. Она уже спит. Приподымите краешек одеяла, устройтесь под ним. Даже если вы женщина, не важно — в эти дни и в этот век женщинам часто случается спать в одной постели. Если же вы мужчина, не важно тем более — до вас под этими одеялами их перебывали сотни.

А вот перед самым рассветом — Каролина будет еще спать рядом с вами, а в комнате, вне одеял, установятся едва ли не заморозки, вам лучше бы выбраться из постели.

Нет, я понимаю, у вас впереди долгий, тяжелый путь, однако Каролина того и гляди проснется — резко, испуганно — и в этот миг с ней рядом лучше не лежать.

Воспользуйтесь этой минутой, чтобы запечатлеть в памяти комнату: ее ничтожные размеры, покоробившийся от сырости пол и почерневший от чада свечей потолок, стоящий в ней запах воска, мужского семени и прогорклого пота. Постарайтесь запомнить ее получше, а то ведь забудете, едва перебравшись в другие, лучшие комнаты, где пахнет сухими цветами, жареным барашком и дымом сигар, в просторные покои с высокими потолками, такие же нарядные, как узоры их стенных обоев. Вслушайтесь в суетливую возню под плинтусами, в тихое, даже смешное немного поскуливание спящей Каролины…

Чудовищный скрежет, удар какой-то железной и деревянной громады о камень пробуждает ее от сна. В ужасе выскакивает она из постели, бия, точно крылами, простынями по воздуху. Скрежет длится еще пару секунд, а после сменяется шумом, менее страшным, смесью лошадиного ржания и человеческой брани.

Каролина уже стоит у окна, как и каждый почти обитатель Черч-лейн. Встревоженная, недоумевающая, вглядывается она в сумрак, пытаясь понять, что за беда такая стряслась и где. Не у ее порога, нет — дальше по улице, почти у освещенного фонарным светом уличного угла лежат останки экипажа, хэнсома, они еще содрогаются и осыпаются, пока извозчик обрезает постромки ошалевшей от ужаса лошади.

Расстояние и мрак мешают Каролине различить подробности. Ей и хотелось бы подальше высунуться из окна, но порывы ледяного ветра загоняют ее обратно в комнату. Она начинает наощупь отыскивать одежду — под разбросанными простынями, под кроватью, во всех тех местах, в какие мог забросить их ударом ноги последний гость. (На самом-то деле, ей необходимы очки. Да только очков у нее отродясь не бывало. Время от времени, они появляются на барахолках, и Каролина их примеряет, однако, хоть они ей и по карману, пригодных для ее глаз найти пока что не удалось.)

Когда она, закутавшаяся в плед и уже совершенно проснувшаяся, возвращается к окну, события успевают продвинуться на удивление далеко. Вокруг руин экипажа во множестве толкутся полисмены с зажженными фонарями. В крытую повозку забрасывают какой-то большой мешок, а, возможно, и тело. Извозчик, отклоняя приглашения забраться туда же, обходит кругами свой дыбом стоящий экипаж, дергая его за одно, за другое, словно в попытках понять, что еще может от него отвалиться. Лошадь, уже успокоившаяся, стоит за двумя впряженными в полицейскую повозку кобылами, принюхиваясь к их подхвостьям.

Проходит еще несколько минут и, пока над Сент-Джайлсом поднимается блеклое солнце, все завершается. Живой возница и мертвый пассажир, погромыхивая, отъезжают от потерпевшего крушение экипажа. Разбитые в щепу колесные спицы и осколки стекла в окошках кеба стынут в воздухе, как изваяния.

Взглянув по-над плечом Каролины, вы можете счесть, что смотреть больше не на что, однако она остается стоять у окна, точно загипнотизированная, — локти уперты в подоконник, плечи не пошевелятся. На руину она больше не смотрит, взгляд ее приковали фронтоны по другую сторону улицы.

В их окнах виднеются лица. Лица безмолвных детей, стоящих по одному или группками, похожих на лежалые сладости в витрине давно закрытой лавки. Дети вглядываются в экипаж, ожидая чего-то. А после, все разом, словно у них условлено было, сколько секунд должно пройти после того, как извозчик скроется за углом, белые лица исчезают из виду.

Внизу, на улице, распахивается дверь и из нее крысиной пробежкой выскакивают два пострела. Один облачен всего лишь в отцовские башмаки, драные короткие штаны и шаль, другой бос, на нем ночная рубашка и пальтецо. Руки и ноги обоих буры и крепки, точно песьи лапы, детские еще лица обезображены дурным обхождением.

Их влечет к себе остов и оболочка кеба, и оба сорванца, подлетев к нему без каких-либо стеснительных оглядок, с ребяческим энтузиазмом набрасываются на покалеченный экипаж. Малые руки их выдирают из треснувшего колеса спицы и принимаются орудовать ими, как ломиками и стамесками. Металлические окантовки и деревянные планки, треща, подаются и выламываются; на фонари и дверные шишаки сыплется град ударов, их выкручивают и тянут.

Из прочих грязных подъездов высыпают все новые дети, им тоже нужна своя доля. Те, у кого есть рукава, закатывают их, прочие берутся за дело без промедления. Руки их сильны, брови насуплены, но всем им не больше лет восьми-девяти; да, конечно, каждый из жителей Черч-лейн теперь уже на ногах, однако время на то, чтобы обдирать экипаж, имеется лишь у этих малых детей. Все остальные либо пьяны, либо заняты приготовлениями к долгой дневной работе — и долгому походу в места, где ее можно найти.

Вскоре кеб уже облеплен Недостойными Бедняками и каждый норовит урвать что-либо ценное. А ценно в хэнсоме практически все, поскольку сооружали его для представителей касты, стоящей в обществе намного выше этих детей. Корпус кеба изготовлен из таких редкостных материалов, как железо, медь, доброе сухое дерево, кожа, стекло, фетр, проволока и веревки. Даже набивку сидений можно пустить на подушки, значительно превосходящие качеством многажды сложенный картофельный мешок. Не произнося ни слова, каждое дитя — в зависимости оттого, каким орудием и обувкой оно располагает, — долбит и молотит, дергает и бьет, и сухое эхо летит по резкому воздуху, и остов хэнсома подрагивает на булыжной мостовой.

Дети знают — времени у них мало, выясняется, впрочем, что его даже меньше, чем они полагали. После первого их нападения на обломки проходит едва ли больше пятнадцати минут, а из-за угла уже выворачивает и с грохотом катит по улице двуконная подвода пивовара. Весь ее груз — это извозчик и троица его весьма мускулистых приятелей.

Большая часть детей немедля разбегается по домам, унося охапки щепы и обломков, самые же дерзкие медлят еще пару секунд, пока гневные крики «Пшли!» и «Ворюги!» не вынуждают и их броситься врассыпную. Ко времени, когда подвода достигает места крушения, Черч-лейн пустеет снова, фронтоны домов ее снова глядят непорочно и хмуро, окна снова наполняются лицами.

Четверо мужчин соскакивают на мостовую и медленно обходят кеб, кто по часовой стрелке, кто против, разминая толстые руки, поводя мясистыми плечами. Затем они по сигналу извозчика берутся за четыре угла экипажа и одним рывком, покрякивая, грузят его на подводу. Кеб встает более-менее прямо, два его колеса уже обратились в добычу мародеров.

На сбор мелких обломков эти люди времени не тратят. Лошади, получив удар кнутом, всхрапывают, испускают клуб пара и трогают, трое подсобников извозчика запрыгивают на подводу и ухватываются устойчивости ради за искалеченный кеб; да и сам извозчик, помедливший лишь для того, чтобы погрозить кулаком глядящим из окон стервятникам и крикнуть: «Это была вся моя жизнь!», тоже влезает на подводу, и она уезжает.

Мелодраматический жест извозчика ни на кого впечатления не производит. На взгляд обитателей Черч-лейн, ему еще повезло — остался цел, ну и скажи спасибо. Ибо, когда подвода, громыхая, отправляется в путь, между булыжниками обнаруживаются смахивающие на багровый вьюнок потеки темной крови.

Оттуда, где вы стоите, не составляет труда различить дрожь омерзения, пробегающую между лопатками Каролины: она боится крови, да и всегда боялась. На миг начинает казаться, что она сейчас отойдет от окна, но Каролина лишь распрямляется, резко встряхивается, сгоняя гусиную кожу, и снова облокачивается о подоконник.

Подвода скрылась из виду, двери домов распахиваются одна за другой, на улице появляются люди. На сей раз не дети, а взрослые — то есть те обладатели заскорузлых душ, коим уже исполнилось десять. Одни, располагающие возможностью потратить секунду-другую, — расклейщик афиш, уличный метельщик, продавец бумажных мельниц — останавливаются, глазея на кровь, другие торопливо проходят мимо, обертывая тощие шеи шалями или шарфами, доглатывая последние корки завтрака. Для тех, кто трудится на фабриках и в торгующих дешевой одеждой лавчонках, опоздание равносильно мгновенному увольнению; да и тем, кто ищет на день работу «временную», не улыбается, потратив это самое время попусту и явившись на биржу труда, обнаружить, что пятьдесят человек из очереди уже остались ни с чем, а работу получили те, кто порасторопнее.

Каролина снова вздрагивает, на этот раз от давних воспоминаний. Ибо и она была когда-то одной из таких рабов и рабынь, что ни утро спешивших в сереньких сумерках и плакавших от усталости каждую ночь. Даже и ныне — время от времени, когда она выпивает лишнего и проваливается в слишком глубокий сон, — бессмысленные ошметки прежней привычки пробуждают ее к часу, в который должно бежать на фабрику. Переполошившись, едва сознавая себя самою, она, совершенно как прежде, выбрасывает тело из постели на голый пол. И лишь доковыляв до стула, с которого полагается свисать наготове ее ситцевому рабочему халату, и халата не обнаружив, Каролина вспоминает, кем стала, и ковыляет назад к теплу постели.

Впрочем, сегодняшний несчастный случай пробудил ее настолько, что попытки поспать еще немного утратили всякий смысл. Можно будет попытаться сделать это после полудня, — собственно, попытаться необходимо, иначе она рискует заснуть ночью бок о бок с каким-нибудь храпящим идиотом. Простой перепих это одно, но позволь мужику хоть раз отоспаться рядом с тобой, и он решит, что вправе притащить к тебе свою собаку и своих голубей.

Делай то, делай это. Высыпайся как следует, не забывай расчесывать волосы, подмываться после каждого мужчины: все это обыкновения, коими ей теперь пренебрегать не след. В сравнении с бременем, которое Каролина разделяла когда-то с товарками по фабрике, они не столь уж и тягостны. Ну а работа, что ж… она хотя бы не так грязна, как фабричная, не так опасна, не так заунывна. Ценой своей бессмертной души Каролина получила право валяться будними утрами в постели и вылезать из нее по собственному, черт вас всех подери, почину.

Она стоит у окна, наблюдая, как Нелли Гриффитс и старая миссис Малвени трусят по улице, направляясь на производящую джем фабрику. Несчастные, неказистые курицы: они проводят дневные часы в палящем чаду, почти ничего за это не получая, а после возвращаются домой, и пьяные мужья мордуют их, гоняя от стенки к стенке. Если это и означает быть «честной» женщиной, а Каролина, предположительно, женщина «падшая»…! Да для чего же Господь и проделал в бабе лишнюю дырку, как не для того, чтобы избавить ее от ишачьей работы?

Существует, впрочем, одно незначительное обстоятельство, заставляющее Каролину отчасти завидовать этим женщинам, ощущать легкую ностальгическую боль. У Нелли и у миссис Малвени есть дети — и у Каролины был когда-то ребенок, она лишилась его, а рожать другого теперь никогда уж не станет. И не то, чтобы дитя ее было внебрачным щенком, нет, его зачали в счастливом супружестве, в прекрасной деревушке Северного Йоркшира — впрочем, ни того, ни другой в нынешнем ее мире больше не существует. И возможно, искалеченное нутро Каролины уже не способно породить на свет новое дитя, и вся ее возня с квасцами и купоросом так же бессмысленна, как молитва.

Сейчас ее сыну, если б он выжил, было бы восемь лет, а он, глядишь, и выжил бы, останься Каролина в деревне Грассиштон. Однако она, рано овдовевшая, предпочла уехать с сыном в Лондон, потому что в соседнем городке Скиптоне работы для мало чему обученной женщины не находилось, а необходимость жить на подачки свекрови представлялась ей невыносимой.

Вот потому Каролина с сыном и сели в поезд, и покатили навстречу новой жизни — билеты она приобрела не до Лидса или Манчестера, ибо имела причины полагать, что города эти дурны и опасны, но до столицы всего цивилизованного мира. К провинциальной шляпке Каролины были приколоты снутри восемь фунтов — сумма очень не малая, достаточная для оплаты крова и пропитания на протяжении нескольких месяцев. Мысль об этом могла бы и утешать ее, но вместо того Каролина на всем пути до Лондона терзалась головной болью, — такой, точно тяжесть этих банкнот грозила того и гляди переломить ей шею. Ее изводила потребность потратить свое состояние сию же минуту — лишь бы избавиться от страха его потерять.

По приезде в столицу, всего через несколько дней, ей помогли разрешить это затруднение. Известная фирма, пошив готового платья, столь высоко оценила достойные качества Каролины, что подрядила ее шить на дому жилеты и панталоны. Фирма готова была предоставлять ей все потребные материалы, однако требовала пять фунтов залога. Когда Каролина насмелилась высказать мнение, что пять фунтов — сумма слишком большая, мужчина, нанимавший ее, с ней согласился, заверив Каролину, что не сам он таковую назначил. Не приходится сомневаться, что управляющий фирмы разочаровался в поведении бесчестных людей, коих нанимал во времена более снисходительные: многие ярды наилучшего качества ткани уворовывались и всплывали на барахолках лишь для того, чтобы затем обратиться в лохмотья на телах уличных шкодников. Не согласится ли Каролина с тем, что такая картина способна отрезвить всякого делового человека, сколь бы щедр и доверчив он по природе своей ни был?

Что ж, Каролина с тем согласилась — тогда; она была женщиной добропорядочной, сын ее на шкодника нисколько не походил, да и сама Каролина почитала себя обитательницей того самого мира, каковой норовил уберечь от беды ее наниматель. И потому она рассталась с пятью фунтами и вступила на стезю изготовительницы жилетов и панталон.

Работа оказалась довольно легкой и (как представлялось Каролине) прилично оплачиваемой; за несколько недель она зарабатывала шесть шиллингов, а то и больше, из коих, впрочем, вычиталась стоимость хлопковой ткани, угля для утюга и свечей. На свечах Каролина не выгадывала, ей не хотелось обратиться в подслеповатую портниху, которая, сидя в сумерках у окна, щурится, вглядываясь в свою работу; она жалела швей, панегириком коим стала «Песня о рубашке»,[1] — примерно так же, как благополучный лавочник может жалеть оборванного уличного торговца. Более чем сознавая, сколь низко пала она в этом мире, недовольной своей жизнью Каролина не была — еды и ей, и ее мальчику хватало, жилье их на Читти-стрит было опрятным и чистым, а будучи женщиной безмужней, Каролина имела возможность расходовать свои средства с разумной осмотрительностью.

Затем настала зима и ребенок, разумеется, заболел. Выхаживая его, она теряла бесценное время, в частности, светлые часы, и когда сын пошел, наконец, на поправку, у Каролины уже не осталось выбора, ей пришлось прибегнуть к его помощи.

— Ты должен стать моим большим, храбрым мужчиной, — сказала она сыну, покраснев, глядя в сторону, — на единственную свечу, освещавшую их сумрачные труды. Ни одно предложение из тех, что ей приходилось делать в последующие годы, не было постыднее этого.

Так мать и сын стали компаньонами. Прислонясь к ногам Каролины, ребенок складывал и проглаживал сшитую ею одежду. Она пыталась обратить это в игру, побуждая сына воображать длинную очередь голых, дрожащих в ожидании своих штанов джентльменов. Однако с работой она запаздывала все пуще, а мальчик ее все чаще задремывал и падал носом вперед и, чтобы он не обжегся об утюг (или не прожег ткань), ей пришлось булавкой прикалывать к своему подолу спинку его рубашки.

Горестное соратничество их продлилось недолго. Дюжины жилетов еще ожидали своей очереди, а рывки, испытываемые ее подолом, участились настолько, что стало ясно — мальчик не просто устал: он умирает.

И Каролина пошла к нанимателю, чтобы забрать свой залог. Вышла она от него с двумя фунтами, тремя шиллингами и тошнотворным, бессильным гневом, не покидавшим ее целый месяц.

Денег этих хватило на срок чуть более долгий, и когда здоровье ребенка удалось с помощью врача отчасти подправить, Каролина отыскала работу в потогонной шляпной мастерской — она там натягивала квадратики ткани на пыхавшие паром железные болванки. Целыми днями Каролина отправляла темные, поблескивающие, обжигающе горячие шляпы дальше по веренице женщин, словно передавая тарелки с едой в немыслимо пропаренной кухне. А ребенок (простите мне эту безликость: Каролина имени его больше не произносит) проводил те дни запертым в их убогом новом жилище — с раскрашенным мячиком и бристольскими игрушками, томясь от болезни и горестного безотцовства. Он вечно капризничал, нюнил по пустякам, словно подстрекая ее к вспышкам гнева.

А затем, в одну из ночей под конец зимы, мальчик раскашлялся и засипел, точно помешавшийся кутенок-терьер. Ночь эта была подобна той, какую переживаем сейчас мы с вами — холодной и слякотной. Опасаясь, что ни один доктор не согласится — в такой час и в такую погоду — пойти с ней без всякой платы в ее жилище, Каролина составила план. О да, ей доводилось слышать о добрых, преданных своему призванию докторах, готовых отправляться в трущобы, дабы сразиться там с их древним врагом — Недугом, однако за все проведенное ею в Лондоне время ни разу, сколько ей помнилось, такого не встретила и потому решила, что для начала правильней будет пойти на обман. Каролина облачилась в лучший свой наряд (с лифом, пошитым из украденного с фабрики фетра) и вывела сына на улицу.

План ее был таков: обмануть жившего к ней ближе прочих врача, уверив его, что в Лондоне она совсем недавно, семейным доктором покамест не обзавелась, вечер этот провела на театре и, лишь вернувшись домой и обнаружив там впавшую в отчаяние няньку сына, узнала, что он заболел, после чего остановила первый попавшийся кеб, — что же до оплаты услуг доктора, то дело за ней не станет.

— А доктор нас не прогонит? — спросил сын, попав, как всегда, в самую точку, в средоточие наихудших ее опасений.

— Шевели ногами, — вот все, что смогла ответить Каролина.

Ко времени, когда они отыскали дом с горевшим на фронтоне овальным фонарем, мальчик сипел уже так, что Каролина наполовину обезумела и руки ее тряслись от желания пронзить его маленькое горло, чтобы бедняжка мог подышать хоть немного. Вместо этого она позвякала дверным колокольчиком доктора.

Спустя минуту-другую на пороге возник мужчина в ночной сорочке, ничем не похожий ни на одного из знакомых Каролине докторов, да и пахнувший вовсе не так, как они.

— Сэр, — сказала она, изо всех сил стараясь изгнать из голоса страх и провинциальную картавость. — Моему сыну нужен врач.

С мгновение он оглядывал ее с головы до ног — давно вышедший из моды одноцветный наряд, пленку изморози на щеках и грязь на башмачках. Потом знаком предложил войти в дом, улыбнулся и, положив широкую ладонь на плечо мальчика, сказал:

— Подумать только, какое счастливое совпадение, — а мне как раз нужна женщина.

Пять лет спустя Каролина, сонно переходя свою спальню, больно ударяется пальцами босой ступни о большой фаянсовый таз, и это пробуждает в ней желание привести спальню в порядок. Она аккуратно переливает уже начавший подкисать противозачаточный настой в ночной горшок, глядя, как зачатки потомства еще одного мужика смешиваются с мочой. Взгромоздив наполнившийся горшок на подоконник, распахивает окно. На сей раз хруста ледяной корки не слышно, да и воздух тих и спокоен. Каролине хочется просто выплеснуть жижу, однако в последнее время по здешним местам шастает санитарный инспектор, напоминая всем и всякому, что нынче у нас девятнадцатый век, не восемнадцатый, и грозя выселением. Черч-лейн кишит ирландскими католиками, — злопамятные сплетники, все до единого, — и Каролина вовсе не желает, чтобы они обвинили ее, помимо всего прочего, еще и в пособничестве холере.

И потому она медленно наклоняет горшок от себя, и жижа сдержанной струйкой стекает по кирпичной кладке. Какое-то время дом будет выглядеть так, точно на него облегчился сам Господь, однако, прежде чем соседи проснутся, следы содеянного Каролиной так или иначе исчезнут — их либо высушит солнце, либо запорошит снег.

Теперь Каролину донимает голод — да такой, что у нее даже живот сводит, даром что обычно она поднимается много, много позже. Она замечала это и раньше: если просыпаешься слишком рано, помираешь от голода, а если попозже, то ничего, хотя по прошествии какого-то времени голод одолевает тебя опять. Наверное, пока ты спишь, потребности и желания приходят и уходят, требуя под дверьми сознания немедленного удовлетворения, а затем на время пропадают и вовсе. Глубокий мыслитель, так называл ее муж. Впрочем, чрезмерная образованность принесла бы Каролине больше вреда, чем пользы.

В животе ее что-то повизгивает на поросячий манер. Она усмехается и решает подивить Эппи ранним визитом в «Матушкино объяденье». Украсить улыбкой его корявую физиономию и ублажить пирогом свой живот.

В холодном свете дня одежда, которую она торопливо набросила, чтобы взглянуть на потерпевший крушение кеб, никакой критики не выдержит. Грубые руки измяли ткань, грязные башмаки оттоптали подол, на него даже попали капли крови с покрытых струпьями голеней старого красильщика Лео. Каролина сбрасывает этот наряд и одевается заново, для начала достав из гардероба просторное синее в серую полосу платье с тесным черным лифом.

Одевание дается Каролине легче, чем большинству женщин, с которыми вы еще познакомитесь в нашей истории. Она перекроила все свои наряды — не так чтобы сильно, но хитроумно. Застежки перенесены вопреки моде туда, куда могут дотянуться ее руки, а каждая оборка укрывает лежащую под нею другую оборочку, куда более скромную. (Вот видите? — в конечном счете, навыки швеи ей пригодились!)

Лицу и волосам Каролина уделяет внимание чуть меньшее, оглядывая их в маленьком ручном зеркале, висящем ручкой кверху на стене. Для своих двадцати девяти выглядит она совсем неплохо. Несколько бледных шрамиков на лбу и подбородке. Один почерневший зуб, впрочем, он не болит, так лучше его и не трогать. Чуть красноватые, но большие, полные сострадания глаза — совсем такие, как у собаки, которой достался дурной хозяин. Славные губы. Брови не хуже, чем у прочих. И, разумеется, копна роскошных волос. Проволочной щеткой Каролина расчесывает челку, взбивает ее, подравнивая ладонью над самыми глазами. Слишком нетерпеливая и голодная, чтобы причесываться и дальше, она собирает волосы на макушке в узел, закалывает булавкой и накрывает индиговой шляпкой. Потом припудривается и румянится — не для того, чтобы прикрыть старую, некрасивую или нечистую кожу, этого у нее ничего пока нет, но чтобы приукрасить рожденную бессолнечным существованием бледность — да и то скорее для себя, чем для клиентов.

Расправив шаль и разгладив перед платья, она обретает сходство с благочинной, обеспеченной женщиной, сходство, добиться коего, пока она батрачила в пару шляпной фабрики, изнывая от своей добродетельности, ей не удавалось ни разу. Конечно, настоящая леди вряд ли смогла бы пристегнуть подвязки за срок, меньший пяти минут, не говоря уж о том, чтобы полностью одеться без помощи горничной. Каролина прекрасно сознает, что она — лишь дешевая имитация, однако считает эту имитацию достаточно яркой, особенно если учесть сколь малых усилий требует ее создание. И Каролина выскальзывает из комнаты, подобная красивой бабочке, что выпрастывается из плевы подсохшей слизи. Последуйте за ней, но будьте осмотрительны. Впрочем, в какое-либо уж очень интересное место она вас пока не приведет: потерпите еще немного.

На площадке и лестнице догорели последние ночные свечи. Новые зажгут ближе к вечеру, когда девушки станут приводить к себе гостей, поэтому хорошо разглядеть сходящую по ступенькам Каролину вам не удастся. На площадку падает из ее комнаты, дверь которой Каролина оставила открытой, чтобы поровну разделить ее запахи с домом, солнечный лучик, а вот на самой лестнице, завивающейся штопором в безоконном колодце, стоит удушливый мрак. Каролине порою кажется, что эта клаустрофобическая спираль ничем, на самом-то деле, не отличается от каминной трубы. Быть может, когда-нибудь самые нижние ступеньки ее воспламенятся, пока Каролина будет спускаться по лестнице, и колодец всосет в себя пламя, подобно каминной трубе, оставив весь дом нетронутым, и Каролина пробьет заодно со спиралью темных ступенек крышу, обратившись в стремительный ток головешек и дыма! Счастливое избавление, мог бы сказать кто-нибудь.

Первое, что видит Каролина, выступив в свет прихожей, это кресло на колесах, в котором восседает полковник Лик. Устроился он вплотную к лестнице, лицом к входной двери и спиной к Каролине, и потому у нее возникает надежда, что этим утром он, в кои-то веки, спит.

— Думаешь, я сплю, а, девчонка? — немедля ухмыляется он.

— Нет, что вы, — со смешком отвечает она, хоть для лицемерных уверений в образцовости своего поведения час стоит еще слишком ранний. Каролина протискивается мимо полковника и на мгновение приостанавливается, чтобы он смог осмотреть ее, — дабы не показаться ему грубой, ибо обид полковник не прощает никогда.

Полковник Лик приходится владелице дома дядюшкой и сильно напоминает пузатую печку, обернутую для сбережения тепла в несколько пальто, шарфов и одеял, питаемую слухами и пышущую дымом через кургузую трубочку. Под всеми этими оболочками полковник Лик все еще носит военный мундир с орденами, хоть поверх оных и нашит, дабы оградить их от покражи, носовой платок. Во время последней из войн, в коих участвовал полковник, он получил — в обмен на приятную возможность расстреливать в упор мятежных индийцев — пулю в хребет, и с тех пор заботы о полковнике взяла на себя племянница, обратившая его, когда она стала сдавать пустующие комнаты принадлежащего ей дома проституткам, в своего «сборщика податей».

Работу эту он исполняет с безжалостной распорядительностью, однако подлинной его страстью остается война и иные пароксизмы насилия и бедствий. При чтении ежедневной газеты полковник на радостные события и достохвальные достижения никакого внимания не обращает, зато, наткнувшись на описание какого-либо несчастья, впадает в бесчинный восторг. Нередко случается, что Каролине, занимающейся у себя в комнате нелегким своим ремеслом, приходится стенать в ухо клиента погромче, дабы заглушить долетающие снизу громогласные, хриплые цитации, наподобие:

— «Шесть тысяч татар наводнили Амурскую область, пятнадцать лет назад отвоеванную у Китая!»

Теперь полковник наставляет на нее налитые кровью глаза и многозначительно шепчет:

— Кое-кто из нас беды не проспит. Кое-кто понимает, что происходит.

— Это вы об утреннем кебе? — догадывается Каролина, давно уже свыкшаяся с направлением полковничьих мыслей.

— Я видел, — плотоядно ухмыляется он, норовя отлепить от кресла вечно гноящуюся спину. — Смерть и порча.

И снова отваливается на подушки:

— Но это только начало. Малая часть того, что на нас надвигается. Местное проявление. А ведь оно повсюду! Повсюду! Бедствие!

— Я, пожалуй, пойду, полковник. С ног валюсь от голода.

Старик упирается взглядом в свои устланные одеялами колени — так, точно на них лежит газета, — и, подняв на манер перископа указательный палец, наизусть повторяет:

— Кошмарное крушение поезда в Бишопс-Итчингтоне. Пороховой взрыв на Риджентс-канале. В Бискайском заливе затонул пароход. «Коспатрик» гибнет в огне на полпути к Новой Зеландии, четыреста шестьдесят жертв, и все это лишь за несколько последних дней. Вдумайся! Это знаки. Пучина бедствий. А в самой середке ее — что там, а? Что там?

Каролина на пару секунд задумывается, однако никаких идей относительно того, что там, в голове ее не рождается. Только она одна из трех женщин, снискавших у миссис Лик жилье и рабочее место, и питает к старику странную привязанность, недостаточную, впрочем, чтобы предпочесть обильный завтрак его безумным пророчествам.

— До свидания, полковник, — произносит она, открывая дверь, выскакивая на улицу и захлопывая дверь за собой.

А теперь приготовьтесь. Вам недолго остается составлять Каролине компанию, скоро она сведет вас с особой, имеющей несколько более радужные виды на будущее. Посмотрите, как раздается ее лиф, когда она вдыхает полной грудью воздух нового дня. Помедлите, пока она намечает безопасный путь по Черч-лейн, пока уясняет, где гуще всего залегает навоз. А после ступайте за ней к Артур-стрит (только смотрите под ноги), поскорей миновав грязь и сор, оставленные кебом: сначала кровь, потом клочья набивки сидений и щепу от колес. Возможно, они так и тянутся до самой таверны «Матушкино объяденье», где уже с ранней зари подают горячие пироги и где никто не спросит у вас, знали ли вы покойницу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вдоль лощеных тротуаров Грик-стрит уже выстроились наготове лавочники — накатывает вторая волна ранних покупателей. Сами-то покупатели, разумеется, полагают ее первой. Сумрачная процессия швей и мастеровых, которую Каролина видела из своего окна, хоть и протащилась всего в нескольких сотнях ярдов отсюда и лишь менее часа назад, вполне могла принадлежать другой стране и другому веку. Цивилизация начинается здесь, на Грик-стрит. Добро пожаловать в настоящий мир.

Подниматься с утра пораньше, как это делают лавочники, значит, по их рассуждению, проявлять стоический героизм, недоступный пониманию более празднолюбивых смертных. Любое существо, шустро пробегающее по улице раньше них, это наверняка кто-то из тех грызунов либо насекомых, которых, увы, не берут ни крысоловки, ни отрава.

Нет, они не жестоки, эти работящие люди. Сердца многих из них куда мягче, нежели у тех благородных исполнителей первых ролей, с коими вам так неймется сойтись. Просто лавочникам Грик-стрит нет никакого дела до призрачных созданий, которые, собственно, и производят продаваемые в их лавках товары. Мир перерос состояние чудаковатой деревенской близости всех и вся; теперь у нас век современный: ты заказываешь пятьдесят брикетов дегтярного мыла, и через несколько дней приезжает тележка с твоим заказом. В теперешнем мире все, рожденное от чресел благожелательного монстра, именуемого мануфактурой, поступает к тебе в готовом к употреблению виде; нескончаемый поток вещей — сортового качества, до идеального одинаковых — истекает из лона, укрытого завесами дыма.

Вы можете сказать, что облака сажи, извергаемой фабричными трубами Хаммерсмита и Ламбета, марают город, сдержанно напоминая ему, как, на самом-то деле, выглядит рог изобилия. Однако сдержанность в число характерных черт современного человека не входит, а нечистым воздухом дышать все-таки можно; единственное сопряженное с ним неудобство — это пленка копоти, оседающей на магазинные витрины.

Но что пользы, вздыхают лавочники, томиться тоской по былым временам? Настал век машин, миру никогда больше не видать чистоты, зато посмотрите, что мы получили взамен!

Они уже облились потом, единственным их потом за день, потратив немалые труды на то, чтобы отворить лавки. Губками, пропитанными теплой водой, они стерли чумазую изморозь с витрин, жесткими метлами сплавили талый снег в канавы. Привставая на цыпочки и напрягая руки, они открывали ставни, снимали деревянные рамы, сдвигали железные засовы и вытаскивали штыри, сберегшие их товар еще на одну ночь. И пока каждая лавка сбрасывала свой замысловатый железный наряд, по всей улице погромыхивали в замках ключи.

Теперь эти люди спешат, — а ну как появится человек со средствами, появится и предпочтет лавку открытую открытой лишь наполовину. Пешеходов пока не густо, и в этот утренний час среди них попадаются люди престранные, однако забрести на Грик-стрит может кто угодно, а предугадать, пожелает ли тот или иной человек расстаться с деньгами, решительно невозможно.

Глазам Каролины, направляющейся к «Матушкину объяденью», открывается возникшая вследствие этого суматоха, открывается на неподобающий манер — лавочники, настежь распахнув двери своих цитаделей, занялись теперь подбором наиболее обольстительного товара, который они собираются отправить на панель, к дверям лавок. Все выглядит так, точно они, снявшие с витрин и дверей пояса целомудрия, не видят более смысла сохранять даже остатки благопристойности. Лотки с книгами преграждают Каролине путь, некоторые из томов развратно разверзнуты и являют досужим взорам свои цветные картинки. Соломой набитые манекены тянут к ней стежками зашитые руки, умоляя Каролину купить облекающие их одежды. С витрин без всякого предупреждения сдираются плотные занавеси.

«С добрым утром, мадам!» — окликает спешащую мимо Каролину далеко не один мужчина. Всем им понятно, что она не леди, — это следует хотя бы из того, что в столь ранний час она уже на ногах, — но ведь их тоже джентльменами от бизнеса не назовешь, а обливать презрением покупательницу вредно для кармана. Отчетливо понимающие, сколько ведущих вверх ступеней отделяет их от владельцев грандиозных магазинов Риджент-стрит — это уж вам не лавочники, — они с такой же радостью продали бы свои булочки, блузки, башмачки и брошюры потаскухе, с какой и любому другому прохожему.

И то сказать, между Каролиной и лавочниками, ее зазывающими, имеется изрядное сходство: большая часть того, что они норовят продать, особой непорочностью не отличается. Вы можете обнаружить здесь книги, страницы которых продраны разрезательным ножом прежнего их владельца; здесь продают выброшенную за устарелостью мебель, все еще вызывающе крепкую, пригодную к употреблению и дешевую — искушающую тех, кто низко пал по причине тяжелых времен, пасть еще чуть ниже. Превосходные мягкие сиденья, леди и джентльмены! А вот кровати, сэр, на них, правда, уже спали, однако спали чистейшие на свете созданья, самые что ни на есть чистые. (Возможно, впрочем, что спали на них хворые бедолаги, недуги которых и поныне таятся в матрасах. Таковы больные фантазии людей, которых банкротство, обман доверия или финансовый крах повергли в такие низины, что приобретение на Риджент-стрит новой обстановки для своих жилищ им более не по карману.)

Еще более сомнительным вкусом отличается здесь одежда. И дело не только в том, что вся она принадлежит к разряду готового платья (то есть шили ее не по чьей-либо мерке), — часть ее была уже надевана, и не раз. Лавочники, разумеется, никогда вам этого не скажут, им любо воображать, будто Петтикоут-лейн и лавчонки старьевщиков стоят настолько же ниже их, насколько выше стоит Риджент-стрит.

Но довольно о них. Вы рискуете потерять Каролину из виду, — подгоняемая голодом, она ускорила шаг. Да вы уже и колеблетесь, обнаружив впереди себя сразу двух женщин — обе статны, обе с черными лифами, обе с большими бантами, колышущимися, пока они семенят по панели, на их объемистых гузнах. Какой расцветки была юбка Каролины? В синюю с серым полоску. Нагоните ее. Другая проститутка, кто бы она ни была, ни с кем достойным знакомства вас не сведет.

Каролина почти уже у цели; она не сводит глаз с нависшей над улицей деревянной вывески «Матушкино объяденье» — покрытого волдырями краски изображения грудастой девицы и ее корявой мамаши. Прямо перед Каролиной выскальзывает на панель последнее препятствие — кипа газет, — но она уже слышит сладчайший запах горячих пирогов и свежерозлитого пива и толчком открывает старую синюю дверь с забранным в рамочку призывом: «ПРОСИМ НЕ ХЛОПАТЬ ДВЕРЬЮ — ПЬЯНИЦЫ СПЯТ». (Хозяин таверны горазд посмеяться и любит, когда другие смеются с ним вместе. Только еще обнародовав этот призыв, хозяин часто повторял его Каролине, и та едва не уверовала, что он научит ее читать. Впрочем, вскоре она уже снова путала «просим» с «пьяницы» и «не» со «спят».)

Войдите за ней в таверну, и никаких спящих пьяниц вы там не обнаружите. «Матушкино объяденье» стоит парой ступеней выше вульгарных пивнушек и, несмотря на свой шуточный девиз, держится обыкновения выставлять забулдыг при первой же угрозе того, что они наблюют или затеют драку. Это солидный, опрятный паб, поблескивающий медью и плоховато протравленным деревом, со множеством свисающих с потолков затейливо изукрашенных пивных бочонков (хотя пиво здесь подают лишь одной разновидности) и коллекцией пивных кружков и бутылочных пробок на стене за стойкой.

Из сорока девяти наличествующих в таверне глаз лишь восемь или десять обращаются к возникшей на пороге Каролине, ибо здесь принято относиться к выпивке и ворчливому разговору со всевозможной серьезностью. Те, кто уделяет ей внимание, делают это на срок, достаточный, чтобы понять, кто она есть или кем, по крайней мере, была; а после снова обращают взгляды к золотистой пене своего горького, темного пива. Попозже, к ночи, они, быть может, и возжелают ее, однако в этот утренний час головная боль лишает для них мысль о телесных усилиях, за которые придется еще и деньги платить, какой ни на есть привлекательности.

Об эту пору в «Матушкино объяденье» сходятся и сидят там, грузно упираясь локтями в столы, люди, жизнью изрядно помятые; ни об одном из них нельзя с уверенностью сказать, будто он ни на что не годен, однако годны они все не на многое, это точно. Впрочем, на их рубашках и куртках пуговиц, висящих на одной ниточке, отнюдь не сыщешь; вязаные шарфы, коими обмотаны их шеи, еще несут следы недавней стирки; башмаки на ногах, если и не сверкают, то уж во всяком случае отливают матовым блеском. Большая часть этих мужчин ни на какую работу не спешит и большая же жената на женщинах, еще не доведших их до отчаяния. Появление Каролины ни в коей мере не оскорбляет их чувств да и не удивляет: до заведений, в которые допускаются только мужчины, от этих мест топать и топать.

— Привет, Кэдди, — произносит хозяин, поднимая поблескивающую от пива ладонь. — Какой петушок тебя разбудил?

— Петушки ни при чем, Эппи, — отвечает Каролина. — Это все запах твоих пирогов и пива.

С формальностями покончено, он уже наливает ей кружку пива и машет рукой жене — подавай пирог. Каролина — единственная из завсегдатаев, имеющих возможность есть и пить здесь в кредит, поскольку она же и единственная, кому можно верить — заплатит всенепременно. Кто из мужчин, присутствие коих в пивной в столь ранний час трубно возвещает о безработном их состоянии, может сказать, что, хоть сию минуту у него и ни пенни, однако к ночи денежки будут? А Каролина, с тех пор, как она махнула рукой на добродетель, обрела уважение именно там, где больше всего в нем нуждается.

Это вовсе не означает, что деньгами своими она распоряжается мудро. Как и большинство проституток, Каролина разлучается с заработком, едва оставшись с ним наедине. Пища и жилье — отнюдь не единственные статьи ее расходов, она покупает еще и пирожные, спиртное, шоколад, порою наряды, летом тратится на мороженое, зимой на посещение разного рода прогретых мест — таверн, мюзик-холлов, паноптикумов, пантомим — в общем, любых, способных спасти человека от холода. Ну да, она приобретает ингредиенты для своей «спринцовки», дрова и свечи, а по воскресеньям тратит пенни на бенгальский огонь, к которому неравнодушна с самого детства, — Каролина зажигает его в своей комнате поздно ночью, точно католик молельную свечу. Все эти прихоти больших расходов не требуют — с тратами на лекарства для ребенка или суммами, которые спускают мужчины в игорных домах, их не сравнить, — и тем не менее, Каролина даже шиллинга впрок не откладывает. Готовое платье, бенгальский огонь, пирожное, шесть пенни на развлечения… как получается, что подобные мелочи съедают так много денег? Наверное, есть у нее и другие расходы, но вот какие, она не припомнит, хоть ты ее убей. Да и ладно: приработок у нее не так чтобы постоянный, однако подолгу она на мели никогда не сидит.

Каролина уплетает пирог с раскованностью, которую, будучи достопочтенной йоркширской супругой, вчуже терпела с трудом. Ножа и вилки это подрагивающее совокупление теста, бараньей ноги, воловьего хвоста и горячей подливы не требует, Каролина поедает его из ладони. Жует она, не закрывая рта — уж больно горячо. Проходит пара минут, и Каролине остается лишь облизать ладонь.

— Спасибо, Эппи, именно это мне и требовалось.

Она допивает пиво, встает, смахивает с юбки крошки. Жена хозяина с кислым видом вытирает ее столик. Каролина посылает Эппи воздушный поцелуй и выходит на улицу.

Наружный мир пробудился еще не вполне. Лавочники продолжают выкладывать товары на панель; воры, расклейщики афиш, уличные побирушки и мальчишки-посыльные наблюдают за ними. Женщин, почитай, и невидно, лишь две одетые в черное цветочницы негромко переругиваются, споря, где кому из них стоять. Та, что проигрывает спор, оттаскивает свою тачку, сгибая вдвое темное тело над сомнительными по качеству букетами, к стоянке ломовых извозчиков.

Появляться на улицах в столь ранний час Каролина не привыкла; пространство дня, которое еще предстоит одолеть, почти устрашает ее. Она ненадолго задумывается, не предложить ли себя какому-нибудь мужчине — просто чтобы скоротать время, — однако понимает, что хлопотать на сей счет станет навряд ли, разве что такая возможность сама приплывет ей в руки.

Да и особой нужды в этом покамест нет. На покупку свечей и время, и деньги у нее имеются. А тревожиться насчет того, что она может остаться без гроша, ей не приходится, — Каролина способна за двадцать минут заработать больше, чем получала когда-то за день.

Она понимает — лишь животная лень и нравственная вялость мешают ей копить, как оно следовало бы, деньги. Заработок, который дает ее ремесло, мог бы за несколько расчетливых лет доверху наполнить ее старую шляпку банкнотами, однако пристрастие к бережливости она утратила. Ни ребенка, ни бессмертной души, о коих следовало бы печься, у нее больше нет, а стало быть, нет и смысла собирать в кубышку монеты, дабы обменять их потом на цветные бумажки. Смерть мужа и сына лишила ее всякого ощущения цели, ответственности, да, собственно, и вообразимого будущего. Это они обращали ее жизнь в подобие связного рассказа, они словно бы сообщали ему начало, середину и конец. А теперь жизнь Каролины напоминает газету: бессмысленную, злободневную, наполненную ничего не значащими новостями, которые пересказывает не обращающим на него внимания людям полковник Лик. Что же до служения Обществу, так если не считать струек спермы, которые Каролина перенимает, дабы они не доставляли лишних хлопот добропорядочным женам, пользы от нее не больше, чем от зарытого в землю покойника. И тем не менее, она живет и, несмотря ни на что, счастлива. Чем, теперь я могу вам это сказать, и отличается от всех, с кем вам еще предстоит свести знакомство.

— Тиша?

Возвращаясь с Грик-стрит, Каролина остановилась перед убогим, сумрачным писчебумажным магазинчиком, заметив внутри него — да неужели? — и точно, Тишу, или Конфетку, как называет ее большинство знакомых с нею людей. Даже в сумраке — и особенно в сумраке — долговязая фигура ее узнается безошибочно: тощая, точно жердь, плоскогрудая и костистая, как у чахоточного юноши, с кистями рук, великоватыми для дамских перчаток. Первое производимое Конфеткой впечатление неизменно оказывается все тем же: тошнотворным изумлением, порождаемым видом рослого, сухопарого юнца, от шеи до щиколок укрытого женским платьем, а следом, при взгляде на лицо этого странного существа, пониманием того, что перед вами не юнец, а девица.

Услышав свое прозвище, женщина оборачивается, прижимая к темно-зеленому лифу стопу писчей бумаги. Да, под этим лифом все же присутствует грудь. Ребенка ею, может быть, и не вскормишь, но определенного рода мужчин она удоволить способна. А уж таких золотисто-оранжевых волос, такой светозарно бледной кожи ни у кого, кроме Конфетки, не сыщешь. Одних только глаз Конфетки, даже одень ее арабской одалиской, которой, кроме глаз, и показать-то больше нечего, хватило бы, чтобы выдать ее пол. Нагие глаза, опушенные мягкими волосками, поблескивающие, точно очищенные от шкурки плоды. Глаза, которые обещают мужчине все.

— Кэдди?

Лицо узнавшей подругу молодой женщины озаряется выражением, которое столь многие мужчины находили неотразимым: бесспорной благодарностью за то, что она дожила до этой счастливой встречи. Она бросается к Каролине, обнимает и целует ее, отчего физиономию стоящего за прилавком приказчика искажает досадливая гримаса. Недовольство его вызывает не столько выставляемая напоказ приязнь двух женщин, сколько удар, нанесенный его гордыне: он принял Конфетку за леди, обслуживал со всевозможной угодливостью — и, судя по вульгарности ее подруги, дал маху.

— Это все, мадам? — кисло осведомляется он, принимаясь любовно обмахивать перьевой метелкой череду пузырьков с чернилами.

— Да, благодарю вас, — отвечает Конфетка голосом, который неизменно полнится у нее изысканно сладкими гласными и безупречными согласными. — Вот разве… если вы будете настолько любезны… нельзя ли устроить так, чтобы мне было легче нести покупку?

И она вручает приказчику стопу бумаги, немного помятой только что прижимавшимися к ней с двух сторон женскими бюстами. Приказчик, скривясь, обертывает покупку украшенной тонкими полосками бумагой и обвязывает шпагатом, сооружая из него подобие ручки. Конфетка, воркуя чарующе и благодарно, принимает от него сверток и недолгое время любуется рукоделием приказчика, сладострастно поглаживая шпагат обтянутыми кожей перчаток пальцами, дабы показать, как высоко оценила она его работу. А после поворачивается к нему спиной и берет подругу под руку.

Выйдя под солнечный свет, тесно прижавшись одна к другой, Каролина и Конфетка украдкой оглядывают друг дружку. В то время внешности женщины грозило немало непоправимых напастей — кожу съедала оспа; волосы прореживал ревматизм; глаза наливались кровью; искривлялись, заживая, рассеченные ударом ножа губы. Однако ни Каролине, ни Конфетке страсти подобного рода не грозят. Жизнь была к ним добра — или, по крайней мере, не была жестока.

Губы Конфетки, отмечает женщина постарше, бледны, сухи и шелушатся, но разве такими они и не были всегда? В дни ее бедности, еще до того как Конфетка перебралась в жилье поизысканнее, они с Каролиной были в Сент-Джайлсе соседками, их разделяли всего три дома, и даже гости их, случалось, стучались не в ту дверь, спрашивая «девушку с сухими губами». Каролина знает, к тому же, что с гантированными руками Конфетки не все ладно: ничего такого уж серьезного, просто не очень приглядное кожное заболевание, которое, опять-таки, мужчины всегда готовы простить. Почему они с такой терпимостью относились ко всем изъянам Конфетки, было да и остается загадкой для Каролины, — в сущности, ни об одной телесной черте подруги она не могла бы по чести сказать, что у нее, у Каролины, эта штука устроена хуже.

Стало быть, есть в ней что-то, с первого взгляда не обнаружимое.

— Выглядишь страх до чего хорошо, — говорит Каролина.

— А чувствую себя отвратительно, — негромко отвечает Конфетка. — Да проклянет Господь и Господа, и все Творение Его.

Лицо и голос ее остаются спокойными, подобным тоном она могла бы отпустить замечание о погоде. Карие глаза светятся — или так только кажется? — мягким и добрым юмором.

— Армагеддон, вот что нам не помешало бы, — а, как по-твоему? Может, тут какая-то непонятная мне шутка, гадает Каролина, — из тех, которыми Конфетка перебрасывается с образованными господами: теперь, когда она обосновалась на Силвер-стрит. Прежде, во времена Черч-лейн, Конфетка любила посмеяться. Каролина и поныне улыбается, вспоминая ее коронный номер, пользовавшийся у проституток большой популярностью. Не то, чтобы она хорошо его помнила, нет; суть номера состояла не только в актерской игре, но и в словах, в сотнях слов, они-то и были самой его солью. Конфетка показывала, как она совращает незримого мужчину, как умоляет его голосом, почти истерическим от похоти. «Ох, ну дай же мне погладить твои яйца, они такие красивые — как… как собачье дерьмо. Собачье дерьмо, укрывшееся под твоим…». Под чем? У Тиши было для этой штуки такое хорошее слово. Слово, от которого и у тебя становилось мокро между ног. Но Каролина его забыла, а сейчас спрашивать о нем не время.

То, что Конфетка оказалась шлюхой куда более вожделенной и взыскуемой, чем она, всегда ставило Каролину в тупик, однако так оно и было, а в последнее время, если верить слухам, которые ходят среди девушек ее ремесла, популярность Конфетки еще и возросла. Нечего и сомневаться, переезд миссис Кастауэй из Сент-Джайлса на Силвер-стрит, с которой можно в три прискока попасть на самую широкую, богатую и пышную из улиц Лондона, объяснялся не столько амбициями Мадам, сколько спросом на Конфетку.

А отсюда проистекает вопрос: как оказалась Конфетка, живущая по соседству с роскошными магазинами Вест-Энда, здесь, в задрипанной писчебумажной лавчонке Грик-стрит? Зачем рискует она загрязнить подол прекрасного зеленого платья, переходя улицу, с которой никто не спешит сметать конский навоз? Да собственно говоря, зачем ей было вообще вылезать из постели (по-королевски роскошной, как представляется Каролине) еще до полудня?

Однако, когда она спрашивает: «Что тебя занесло в наши края?» — Конфетка лишь улыбается беловатыми, сухими, как крылья ночной бабочки, губами.

— Я… навещала друга, — говорит она. — Провела там всю ночь.

— А, ну понятно, — ухмыляется Каролина.

— Нет, правда, — серьезно настаивает Конфетка. — Давнего друга. Женщину.

— Ну и как она? — спрашивает Каролина, надеясь выведать имя. Конфетка на секунду закрывает глаза. Ресницы у нее густые и пышные, такие у рыжей женщины встретишь не часто.

— Она… покинула наши края. Я с ней прощалась.

Странную они составляют пару, идущие вместе по улице Каролина и Конфетка: женщина постарше тонка в кости, круглолица и пышногруда; рядом со своей спутницей, высоким, гибким созданием в зеленом, как мох, платье из peau-de-soie,[2] она выглядит складной и статной. Но, хоть у нее, у этой самой Конфетки, и нет груди, о которой стоило бы говорить, и кости ее пугающе выступают из-под ткани лифа, она, тем не менее, движется с большим, чем у Каролины, достоинством, с большей женственной надменностью. Голову она держит высоко и выглядит единым целым со своим платьем, как если б оно было собственной ее шкуркой либо оперением.

Не эту ли животную безмятежность, гадает Каролина, и находят столь притягательной мужчины. Ее, да еще дорогую одежду. Впрочем, она ошибается — все дело в способности Конфетки разговаривать со всяким мужчиной так, точно она с ним давно уже пребывает на короткой ноге. В этом и в умении никогда не говорить «нет». Теперь вопрос задает Конфетка:

— Далеко ли от дома собираешься сегодня начать?

— Да уж не там, — отвечает женщина постарше, махнув рукой в сторону Сент-Джайлз. — Может быть, на Краун-стрит.

— Что так? — участливо спрашивает Конфетка. — У тебя ведь неплохо все складывалось пару месяцев назад — помнишь, на Сохо-сквер? (Вот вам еще одна причина, но которой Конфетка столь преуспела в своей профессии: ее способность запоминать — из того, что относится к жизням других людей, — не одни только увлекательные пустячки.)

— У меня на нее духу не хватает, — вздыхает Каролина. — В тот раз, когда я столкнулась с тобой, просто-напросто день был удачный, вот я и не могла нарадоваться на Сохо-сквер — подцепила там двух роскошных клиентов подряд и думала: теперь это мое место! Сама знаешь, Тиша, новичкам везет. Для таких хороших мест я попросту не гожусь. Надо знать свой шесток.

— Глупости, — отвечает Конфетка. — Они ничего не смыслят, мужчины. Оденься в черное, набери побольше воздуху в грудь, надуй щеки, и они примут тебя за королеву.

Каролина с сомнением усмехается. По ее-то опыту, произвести впечатление на этот пресыщенный мир далеко не так просто.

— Да они же меня насквозь видят, Тиша. Из свиной жопы шелковый кошелек не сошьешь.

— О, думаю, тебе это удалось бы, — неожиданно посерьезнев, отвечает Конфетка. — Тут все зависит от клиента.

Каролина вздыхает.

— Понимаешь, если я держусь своей части города, у меня и клиентов набирается больше, и осечек выходит меньше. А стоит мне зайти на запад дальше Краун-стрит, и сразу начинаются сложности. — Прищурясь, она бросает вдоль Грик-стрит взгляд в направлении Сохо-сквер, и вид у нее при этом такой, словно все, что лежит за еврейской школой и благотворительным приютом, представляет собой вершину, на которую ей не взобраться. — Да, конечно, мне удается подцепить там иностранца, еще бы, или деревенского сопляка, или кого-нибудь из тех, кому хватает смелости только на то, чтобы таскаться за тобой по пятам. С этими нужно разговаривать по дороге сюда, не закрывая рта: «О да, и что же привело в Лондон такого человека, как вы, сэр?» — они и опомниться не успевают, а уже вот она, Черч-лейн, назад не повернешь. Ну и получают свой фунт мяса и хорошо тебе платят, списывая денежки на знакомство с достопримечательностями. Но ведь попадаются и такие, кто всю дорогу ноет: «Чего это так далеко, почему так далеко, разве мы еще не пришли? — это же Старое Сити, трущобы какие-то». Их иногда приходится заводить в проулок и устраиваться раком, однако бывает, они тебя тут же отталкивают, свирепеют, орут: «Лезла бы лучше к тем, кто тебе по чину!». И знаешь, Тиша, от этих у меня просто руки опускаются. Чувствую себя униженной до того, что хочется уйти домой и выплакаться…

— Ну уж нет, — протестующе покачивает головой Конфетка. — Не надо так на это смотреть. Унижаются-то они, а не ты. Они считают себя Прекрасными Принцами, а ты показываешь им, что в принцы они рылом не вышли. Да если бы их добродетели так всем и лезли в глаза, разве подошла бы к ним женщина вроде тебя? Поверь мне, это они идут домой и там плачут — надменные, трусливые мелкие гниды. Ха!

Женщины заливаются смехом, впрочем, Каролине хватает его ненадолго.

— Ну, так или этак, — говорит она, — а я из-за них, бывает, и нюни распускаю. Да еще и на людях.

Конфетка берет Каролину за ладонь — зеленая и серая перчатки смыкаются одна на другой — и говорит:

— Пойдем на Трафальгарскую площадь, Кэдди. Купим себе пирожных, голубей покормим — и полюбуемся на бал гробовщиков.

И они опять разражаются смехом. «Бал гробовщиков» — это их личная шуточка; шутки-то главным образом и сохранились от тех трех лет, что они провели по соседству, каждодневно поверяя свои мысли друг дружке.

Скоро две женщины уже идут по лабиринту улиц, каждая из которых совершенно для них бесполезна, — улиц, о которых они знают только, что на них расположены другие бордели и дома свиданий, улиц, уже предназначенных к сносу градостроителями, которым грезится широкая авеню, названная в честь графа Шефтсбери. Перейдя незримую границу приходов Святой Анны и Святого Мартина-в-полях, женщины не обнаруживают никаких свидетельств присутствия здесь святых либо полей, если не считать последними окруженную деревьями лужайку на Лестер-сквер. Нет, глаза двух женщин отыскивают кондитерскую, в которую они заходили при последней их встрече.

— Разве не эта? — (В нынешние новые времена лавчонки появляются и исчезают так скоро.)

— Нет, дальше.

Лондонские кондитерские («petisseries», как стали они титуловать себя в последние годы) — жалкие, маленькие заведения, походящие на принаряженные лавки скобяных товаров и выставляющие в витринах нечто приплюснутое, поименованное в честь geteaux,[3] — французов, посетивших Англию, они могли бы и напугать, однако Франция раскинулась далеко, за далеким отсюда проливом, а людям вроде Каролины, и та «petisserie», что стоит на Грин-стрит, представляется вполне экзотичной. И когда Конфетка вводит ее в дверь такого заведения, глаза Каролины освещаются предвкушением незамысловатого удовольствия.

— Два вот этих, пожалуйста, — говорит Конфетка, указывая на самые что ни на есть липкие, сладкие и богатые кремом из выставленных на прилавке пирожных. — И вот это. Две штуки — да, по паре каждого.

Женщины посмеиваются, ободренные самой механикой согласованных действий двух старых подружек. Большую часть их жизней им приходится старательно избегать любого слова и жеста, которые способны стать препоной для переменчивых приливов мужской гордыни, и какое же это облегчение — забыть обо всем и дать себе волю!

— Каждое в свой стаканчик, медама. — лавочник, превосходно сознающий, что леди из них такие же, какой из него француз, взирает на двух посетительниц плотоядно, но не без подобострастия.

— О да, благодарю вас.

Каролина мягко сжимает ладонями конические донышки картонных стаканчиков, сравнивая лежащие внутри их кремовые пирожные и пытаясь решить, какое она съест первым. Получивший плату лавочник провожает их радостным «бон жуир». Если проститутки покупают по два пирожных каждая, так подавайте сюда проституток, да и побольше! Дожидаясь добродетельных дам, выпечка недолго останется свежей, — на глазури и так уж начинают проступать капельки пота.

— Заходите снова, медаме!

Ну, а теперь к следующему развлечению. Женщины еще только подходят к Трафальгарской площади — как точно они выбрали время! — а оно уже начинается. Не зримый отсюда колосс вокзала Чаринг-Кросс изверг из себя самый объемистый за весь день груз пассажиров, и этот людской поток течет, направляясь сюда, по улицам. Сотни клерков, одетых в мрачное черное платье, вливаются в поле зрения женщин, большая волна одноцветного единообразия наплывает на конторы, готовые ее поглотить. Многочисленность и спешка клерков сообщают им вид смехотворный, но при этом лица их хранят выражения веские и бесстрастные, как будто каждый из клерков помышляет о высоких материях, — отчего они кажутся лишь более смешными.

— Бал гро-бовщиков, бал гро-бовщиков, — точно дитя, напевает Каролина. Ничего смешного в этой шуточке давно уже не осталось, однако Каролина дорожит ею, как старой знакомой.

А вот Конфетку потешить не так легко; на ее вкус, любая привычная реакция отзывается западней. Обмениваться старыми шутками, распевать старые песни — значит признавать поражение, довольствоваться своим уделом. Парки присматривают за нами с небес и, услышав что-либо подобное, мурлычат друг дружке: «О, эта вполне довольна собой, не стоит в ней ничего менять, она лишь с толку собьется». Ну так знайте: Конфетка намеревается перемениться. Парки могут посматривать на нее, когда им заблагорассудится, — они всегда увидят ее стоящей наособицу от общего стада, готовой к тому, что волшебная палочка перемен коснется ее головы.

И потому кишащие перед нею клерки не могут остаться гробовщиками — но кем же тогда им быть? (Разумеется, банальная правда состоит в том, что они клерки и есть — однако это не годится: без помощи воображения прорваться к лучшей жизни не удавалось еще никому). И стало быть… это огромная толпа гостей, которые покидают обед, задававшийся в богатом отеле, вот что! Там учинилось волнение: Пожар! Потоп! Спасайся кто может! Конфетка бросает взгляд на Каролину, прикидывая, не стоит ли поведать ей это новейшее толкование. Однако улыбка женщины постарше выглядит глуповатой, и Конфетка решает — нет, не стоит. Пусть Каролина сохранит своих драгоценных гробовщиков.

Клерки теперь уже повсюду — они вылезают из омнибусов, маршируют в десятках направлений, держат в руках перевязанные бечевкой свертки с ленчами. А между тем, прибывают, грохоча, все новые омнибусы и крыши их тоже облеплены дрожащими на ветру клерками.

— Вот бы дождь пошел, — ухмыляется Каролина, вспоминая, как в прошлый раз они с Конфеткой стояли в укрытии, попискивая от наслаждения, пока омнибусы свозили сюда клерков под безжалостным ливнем. Тем, кто сидел внутри, не грозило ничто, а вот несчастные, которым достались места только на крыше, прежалостно горбились под покровом теснившихся зонтов. «Ах, что за зрелище» — радостно восклицала тогда Каролина. И сейчас она сжимает, точно в молитве, укрытые перчатками длани, желая, чтобы небеса разверзлись и подарили ей это зрелище снова. Однако сегодня небеса остаются закрытыми.

Озаряемые благосклонным солнцем улицы становятся все оживленнее, столпотворение пешеходов и экипажей почти уж и не позволяет отличить тротуары от мостовых. Сквозь орды клерков медленно, будто крестьянские сенные возы, что продираются через овечью отару, проезжают в безвкусных брогамах еврейские комиссионеры. Пообок от них восседают с дрожащими на коленах собачонками дамы высшего купеческого сословия. Оптовые торговцы, держащие головы приметно выше розничных, выступая из кебов, расчищают себе дорогу взмахами тростей.

Однако полный масштаб этого шествия можно оценить, лишь стоя посреди Трафальгарской площади, ибо толпы клерков обтекают и огибают ее подобно огромной армии, берущей в кольцо Нельсона. Все, что следует сделать Каролине и Конфетке, это протиснуться, держа наотлет пирожные и сверток, на собственно площадь. На каждом шагу двух женщин мужчины, несмотря на давку, расступаются перед ними — одни отпрядывают в почтительном неведении, другие в осведомленном отвращении.

И неожиданно к услугам Каролины и Конфетки оказывается словно бы весь мировой простор. Они прислоняются к пьедесталу одного из каменных львов и поедают пирожные, склонив головы и слизывая с перчаток пятнышки крема. По меркам респектабельности это все равно, что слизывать брызги спермы. Порядочная женщина употребляет пирожное только с тарелки — в отеле или, по меньшей мере, в большом, тopгующем всем на свете магазине, хоть нынче и не скажешь, с кем или с чем рискуете вы повстречаться в заведении, отличающемся гостеприимством столь неразборчивым.

Впрочем, на Трафальгарской площади скандальное поведение их бросается в глаза не так сильно, в конце концов, здесь вечно толкутся иностранцы и в еще больших количествах голуби, а как человеку соблюсти совершенную благопристойность посреди такой грязи и бездны перьев? Люди из разряда тех, кого заботят подобные вещи (леди Констанция Бриджлоу как раз из них, однако до знакомства с ней вам еще далеко), сказали бы, что в последние годы городские власти лишь потворствовали этим жалким созданиям (под каковыми словами она разумеет голубей, а, быть может, и иностранцев), установив здесь лоток для продажи фунтиков с птичьим кормом, по полпенни за штуку. Покончив с пирожными, Конфетка и Каролина покупают с лотка по фунтику, дабы развлечься, каждая, наблюдением за подругой, окруженной сонмищем птиц.

Идея принадлежит Каролине; потоки клерков иссякают, поглощаемые посольствами, банками и конторами; да как бы там ни было, они ей уже и наскучили. (Прежде чем покинуть стезю добродетели, Каролина могла часами зачарованно вглядываться в вышивку или в сонно помаргивающего ребенка: ныне ей едва-едва удается сосредоточиться и на оргазме — оговоримся: не ее собственном, — когда таковой разражается в одном из отверстий ее тела.)

А Конфетка, что может позабавить ее? На Каролину она смотрит с благодушной улыбкой матери, не способной вполне поверить тому, какие пустяки тешат ее дитя, но ведь мать-то из них двоих — Каролина, а Конфетка — совсем еще юная женщина. И если кормление стаи дурно воспитанных старых птиц не доставляет ей удовольствия, то чем же оное доставляется? О, для того, чтобы это узнать, вам придется заглянуть в такие ее глубины, до каких никто еще не добирался.

Вот на вопросы попроще я вам ответить cмогy. Сколько Конфетке лет? Девятнадцать. Давно ли она состоит в проститутках? Шестой год. Проделав арифметические выкладки, вы получите результат, способный лишить вас душевного равновесия, особенно если вы вспомните о том, что девушки вашего времени созревают обычно годам к пятнадцати-шестнадцати. Да, но ведь Конфетка всегда была существом, развитым не по годам — и удивительным. Даже в ту пору, когда она только еще осваивала азы своего ремесла, Конфетка бросалась на фоне мерзости Сент-Джайлса в глаза — отчужденная, серьезная девочка посреди разлива грубого гогота и пьяного панибратства.

«Странная она какая-то, эта Конфетка, — говорили ее товарки-блудницы. — Далеко пойдет». Так и случилось. Она одолела путь, ведущий на Силвер-стрит, а это, в сравнении с Черч-лейн, рай. И все же, воображая ее фланирующей под парасолем по Променаду, они ошибаются. Почти все время Конфетка проводит в четырех стенах, одна, запершись в своей комнате. Других проституток Силвер-стрит, работающих в соседних домах, ничтожная малость rendezvoux,[4] которую позволяет себе Конфетка, скандализирует: одно в день, а бывает и не одного. Что она о себе воображает? Поговаривают, будто она взяла с одного мужчины пять шиллингов, а с другого аж две гинеи. Что у нее на уме?

В одном сходятся все: привычки у этой девушки какие-то странные. Она проводит без сна ночи напролет, даже когда мужчину ей принимать не приходится, — и что она делает после того, как тушится свет, если не спит? Да и питается Конфетка не как все нормальные люди — кто-то видел однажды, как она ела сырой помидор. И всякий раз, поевши, она хватается за зубной порошок и прополаскивает рот прозрачной жидкостью, которую покупает бутылками. Румян Конфетка не употребляет, сохраняя жутковатую бледность щек, крепких напитков не пьет, ну, разве что мужчина принудит ее к этому (да и тогда, если ей удается заставить такого мужчину повернуться к ней спиной, выплевывает то, что держит во рту, или выливает содержимое своего стакана в вазу). Что же она, в таком случае, пьет? Чай, какао, воду — да и те, судя по ее вечно шелушащимся губам, в количествах на редкость малых.

Странно? Если верить другим потаскушкам, вы еще и половины не слышали. Конфетка не только умеет читать и писать, ей и то, и другое нравится. Она, быть может, и пользуется у богатых повес репутацией превосходной любовницы, однако репутацию эту и сравнить невозможно с известностью, приобретенной Конфеткой в среде коллег, которые называют ее «та, что все книжки перечитала». И речь, заметьте, идет не о двухпенсовых книжицах — о книгах толстых, в которых столько страниц, что даже самой умной из девушек Черч-лейн нечего и надеяться дочитать ее до конца. «Хочешь ослепнуть, твое дело» — не устают повторять Конфетке товарки, или: «Ты хоть изредка думаешь: ну, хватит с меня, эта книжка — последняя». Однако Конфетке никогда и ничего не хватает. С тех пор, как она перебралась в Вест-Энд, Конфетка пристрастилась проходить, пересекая Гайд-парк, мимо Серпантина в Найтсбридж и навещать там одно из двух георгианского пошиба строений, стоящих на Тревор-сквер, — они, быть может, и смахивают на шикарные бордели, однако, на деле, в них расположены публичные библиотеки. Она еще и газеты с журналами покупает, даже те, в которых и картинок-то днем с огнем не сыскать, даже те, на которых значится: «Только для джентльменов».

Впрочем, главную статью ее расходов составляет одежда. Добротность нарядов Конфетки удивительна даже по меркам Вест-Энда, а уж в грязище Сент-Джайлса она представлялась попросту поразительной. Вместо того чтобы приобретать выброшенные кем-то старые тряпки из тех, что свисают с мясницких крюков вдоль Петтикоут-лейн, или сносные имитации модных ныне нарядов, предлагаемые пропыленными лавчонками Сохо, Конфетка откладывает шестипенсовик за шестипенсовиком, пока не обретает возможность позволить себе платье, создающее впечатление, будто его соорудил именно для нее наилучший из дамских портных. Такие иллюзии, даром что продаются они в больших магазинах, стоят недешево. Одни только названия тканей: левантийская фолисе, атласная veloute,[5] алжирская — и их цвета: люсин, гранатовый, дымчатый нефрит, — экзотичны настолько, что у проституток, которым Конфетка о них рассказывает, стекленеют глаза. «Сколько хлопот, — заметила как-то одна из ее слушательниц, — и все ради тряпок, которые мужик сдирает с тебя на пять минут да еще и ногами топчет». Однако мужчины Конфетки задерживаются в ее комнате много дольше пяти минут. Некоторые сидят там часами и, когда Конфетка выходит оттуда, выглядит она так, словно ее и вовсе не раздевали. Чем же она там занимается с ними?

«Разговариваю», — отвечает она тому, кто набирается смелости задать этот вопрос. Ответ лукавый, он хоть и дается с серьезной улыбкой, однако всей правды в себе не содержит. Выбрав мужчину, Конфетка покоряется ему во всем. Если ему только и требуется, что дыра между ее ног, он эту дыру получает, хотя сама Конфетка предпочитает другие отверстия, ротовое и ректальное — с ними и грязи меньше, и чувствуешь себя потом намного спокойнее. Хрипотца в ее голосе появилась после того, как ей, еще пятнадцатилетней, ткнул, не рассчитав своей силы, острием ножа в горло один из тех немногих мужчин, которых ей не удалось удовлетворить.

Но не одни лишь покорность и порочность предоставляет Конфетка в распоряжение мужчин. Покорность и порочность стоят недорого. Любая беззубая карга с охотой обслужит всеми известными способами того, кто даст ей пару пенни на джин. Конфетку же обращает в великую редкость иное — она делает все, на что готовы совсем уж отчаявшиеся уличные поблядушки, но делает это с улыбкой детской невинности. А в профессии ее нет драгоценности более редкостной, чем непорочного обличия девушка, которая, утопая против воли своей в пучине грязного разврата, восстает из нее пахнущей розами, с ласковыми, как у спаниеля, глазами и улыбкой, чистой, что твое отпущение грехов. Мужчины возвращаются к ней снова и снова, спрашивают ее по имени, уверенные, что ее похотливая приверженность к определенного рода пороку равна их собственной; а товаркам Конфетки, когда они видят этих простаков, остается лишь покачивать в завистливом восхищении головами.

Тех, кто ее недолюбливает, она старается очаровать. И в этом ей помогает причудливая память, хранящая едва ли не все, что когда-либо говорилось Конфетке. «Ну, и как поживает в Австралии твоя сестра? — может она, к примеру, спросить у старой знакомой, с которой не виделась уже год. — Этот О'Салливан из Брисбена женился на ней или нет?». И глаза ее наполняются участием или чем-то столь схожим с участием, что и самая недоверчивая потаскушка чувствует себя тронутой.

Не менее полезной оказывается острая память Конфетки и в отношениях с мужчинами. Говорят, будто музыка способна смирять скотов свирепосердых, однако Конфетка нашла для усмирения скотообразных мужчин способ более действенный: она запоминает их суждения о тред-юнионах или о неоспоримом превосходстве черного нюхательного табака над коричневым. «Ну, разумеется, я вас помню! — говорит Конфетка омерзительному мужлану, два года назад закрутившему ей соски с такой силой, что она едва сознание не потеряла от боли. — Вы тот джентльмен, который считает, что пожар на Тули-стрит устроили еврейские царисты!». Еще парочка подобных отрыжек памяти, и он уже готов превозносить ее до небес.

Жаль, по правде сказать, что мозг Конфетки достался не мужчине, но вынужден стыдливо ежиться, будучи затиснутым и умятым в изящную девичью головку. Какую пользу могла бы она принести Британской империи!

— Прошу пардона, леди!

Каролина с Конфеткой разворачиваются на каблуках и видят мужчину с треногой и фотографической камерой, практикующегося неподалеку от них в своем хобби. Выглядит он устрашающе: темные брови, совсем такая же, как у Троллопа, борода, тартановое пальто, — женщины отступают, решив, что он просит их очистить поле зрения его людоедского глаза на трех ногах.

— О нет, нет, леди, не-е-ет! — протестующие восклицает мужчина, когда они отходят в сторонку. — Почту за честь! Почту за честь запечатлеть ваш образ на веки вечные!

Женщины обмениваются взглядами и улыбками: это еще один фотограф-любитель, нисколько не отличающийся от прочих — истовый, точно спирит, и шальной, как мартовский кот. Перед ними человек, наделенный шармом, достаточным для того, чтобы приманить голубей в картинку, которую нарисовало его воображение, — а если нет, так достаточно тороватый, чтобы купить удачливому прохожему на полпенни птичьего корма. А у этих женщин уже и собственный корм имеется — чего же лучше!

— Премного обязан вам, леди! Если бы вы могли еще встать чуть подальше одна от другой…!

Они хихикают, поеживаются, и к ним отовсюду начинают слетаться голуби, опускаясь на их шляпки, поклевывая протянутые ладони, садясь на плечи — и повсюду, где рассыпано семя. Несмотря на вихрь движения, происходящего в такой близи от их глаз, они изо всех сил стараются не моргать, надеясь, что решающий миг застанет их в должном виде.

Голова фотографа ходит под большим платком взад-вперед, все тело его напрягается, а затем облегченно вздрагивает. В утробе камеры рождается химический образ Конфетки и Каролины.

— Тысяча благодарностей, леди, — произносит он, и женщины понимают, что это прощание: не до новой встречи, но навсегда. Он получил от них то, что хотел.

— Ты слышала, как он сказал? — спрашивает Каролина, пока они смотрят вслед фотографу, уносящему свою добычу к Чаринг-Кросс. — На веки вечные. Навсегда. Но ведь этого быть не может, правда?

— Не знаю, — задумчиво отвечает Конфетка. — Я побывала однажды в студии фотографа и стояла с ним рядом в темной комнате, пока он проявлял пластинки.

На самом деле, она помнит, что затаила под красным светом дыхание, наблюдая, как в неглубокой, заполненной химикатами купели проступают изображения — подобно стигматам, подобно призракам. Она бы и рассказала об этом Каролине, но понимает, что ей придется объяснять каждое слово.

— Они рождаются в ванночке, — говорит Конфетка, — и знаешь, что: они ужасно воняют. Я уверена, то, что так сильно воняет, навек сохраниться не может.

Однако лоб ее идет под челкой морщинами, свидетельствуя: ни в чем она не уверена.

Она загадывает — сохранятся ли ее сделанные в том салоне снимки на веки вечные, — и говорит себе: лучше бы не сохранились. В то время Конфетка, пока шла работа, никаких опасений не питала — позировала голышом перед растениями в кадках; в одних чулках перед задернутым пологом кровати; сидя по пояс в бадье с теплой водой. Ей даже притрагиваться ни к чему не пришлось! Однако после стала жалеть о случившемся — с тех пор, как один из ее гостей достал из кармана захватанную фотографию голой нескладной девицы и потребовал, чтобы Конфетка приняла такую же, как у той, позу, и с точно такой же щеткой для ногтей, предусмотрительно принесенной им с собой. Тогда-то она и поняла, сколь неизменна Конфетка, или Лотти, или Люси — да кто угодно, — запертая в квадратике картона, который разглядывают люди ей совершенно чужие. Какому бы насилию день за днем ни подвергалась Конфетка в уединенности своей спальни, оно заканчивалось и не оставляло следа, и ко времени, когда на коже ее подсыхала испарина, Конфетка уже наполовину забывала о нем. А вот оказаться запечатленной химическим способом во времени и вечно переходить из рук в руки — такой наготы не прикроешь уже никогда.

Если бы я показала вам фотографии Конфетки (да-да, некоторые из них сохранились), вы, верно, подумали бы, что тревожиться ей было не о чем. О, но они же очаровательны, сказали бы вы, — безобидные, своеобразные и даже полные странного благородства! Всего столетие с небольшим — или, скажем, одиннадцать дюжин лет, — и они оказались пригодными для воспроизведения где бы то ни было, и никто не сочтет их способными развратить или прогневать впечатлительного созерцателя. Великий уравнитель безобразий прошлого — большого формата альбом — мог бы даже наделить их художественным ореолом. «Неизвестная проститутка, год 1875» значилось бы в этом альбоме — куда уж анонимнее? Однако вы не уловили бы самую суть стыда, который гложет Конфетку.

— Только представь, — говорит Каролина. — Ты помрешь, а твоя картинка лет еще сто протянет. И если бы я скорчила рожу, то и рожа протянула бы… Просто дрожь пробирает, правда.

Конфетка отсутствующе поглаживает свой сверток, размышляя, как бы ей направить разговор в русло не столь нечистое. Она смотрит через площадь на здание Национальной галереи, и мучительные воспоминания о мужчине со щеткой для ногтей понемногу выветриваются.

— А как же живописные портреты? — спрашивает она, вспомнив о преувеличенном обожании, с которым Каролина относится к студенту-живописцу, однажды расплатившемуся с ней рисунком, изображавшим долины Йоркшира — так, во всяком случае, уверял студент. — От них тебя дрожь не пробирает?

— Это совсем другое, — отвечает Каролина. — Там же… ну ты понимаешь… короли и всякие такие люди.

Конфетка издает смешок, — репертуар их у нее энциклопедический, — этот проказливо язвителен:

— А портрет Китти Белл — помнишь, его написал втюрившийся в нее старый козел из Королевской академии? Портрет даже на выставке висел, мы с Китти ходили смотреть. «Цветочница» — так он назывался.

— О, да, ты права, — эта шлюшка.

Конфетка напучивает губы:

— Завидуешь. Ты вот вообрази, Каролина: художник умоляет тебя позволить ему запечатлеть тебя на холсте. Ты смирно сидишь, он трудится, а под конец дарит тебе портрет, написанный маслом, похожий… похожий на твое отражение, которое ты видела в зеркале в ту пору жизни, когда была еще прехорошенькой.

Каролина вылизывает изнутри картонный стаканчик, она наполовину соблазнена картиной, которую развернула перед ее умственным взором Конфетка, наполовину подозревает, что та над нею посмеивается. Однако шутки в сторону, Конфетка искренне верит, что с Каролины можно написать прекрасный портрет: маленькое, хорошенькое личико и ладное тело старшей подруги куда более живописно — в классическом понимании, — чем собственное ее костлявое туловище. Она представляет себе выпирающие из ночной сорочки плечи Каролины — гладкие, безупречные, персиковые — и сопоставляет это розовое видение со своим бледным торсом, ключицы которого торчат над веснушчатой грудью подобно ручкам рашпера. Конечно, моды семидесятых клонятся к большему сильфидоподобию, однако мода и укоренившееся в женской душе представление о женственности — это ведь не всегда одно и то же. Да любой магазин гравюр забит разного рода «Каролинами» до самых стропил, а лицо ее красуется повсюду, начиная с оберток мыла и кончая каменными изваяниями на общественных зданиях — это ли не доказательство близости Каролины к идеалу? Конфетка именно так и считает. О да, она читала о прерафаэлитах, но и не более того; Конфетка не отличила бы Берн-Джонса от Россетти, даже лежа под ними. (Впрочем, такая встреча статистически маловероятна — все-таки два живописца на двести тысяч проституток.)

Когда Каролина отнимает от лица картонный стаканчик, на подбородке ее остается пятнышко крема. Посмаковав фантазии о себе, как о музе художника, и о том, как она с презрением откажется от денег ради вящей славы своего живописного образа, Каролина решает все же, что ее на это не купишь.

— Нет уж, спасибочки, — говорит она тоном женщины, которую не так-то просто обвести вокруг пальца, — я накрепко заучила одно: не лезь в игры, которых не понимаешь, иначе ахнуть не успеешь, а тебя уже обдерут как липку.

Конфетка бросает на землю смятую картонку, стряхивает с юбки крошки и птичий корм. «Ну что, пойдем?» — говорит она и, протянув руку к лицу Каролины, ласково снимает с ее подбородка капельку крема. Каролина, напуганная этой неожиданной интимностью — да еще и в нерабочее время — слегка отстраняется от Конфетки.

Уже половина девятого. Бал гробовщиков завершился, уличная толпа вновь поредела. Сначала рабыни мелких мастерских, безработные, фабричные мастеровые, затем клерки: город глотает армии тружеников и все-то ему мало. Целый день в него со всех концов Англии да и со всего белого света прибывают новые и новые люди. А ночью Темза поглощает тех, кто никому не пригодился.

Каролина зевает, показывая среди белых зубов один почерневший, и Конфетка зевает тоже, скромно прикрыв рот ладонью в перчатке.

— Господи, завалиться бы сейчас в постель да продрыхнуться всласть, — произносит женщина постарше.

— Я бы тоже не отказалась, — соглашается Конфетка.

— А то вскочила нынче ни свет ни заря. На Черч-лейн кеб разбился, так от него до моего окна было как… (она указывает на короля Георга) как до той статуи.

— Кто-нибудь пострадал?

— Да, вроде, женщина погибла. Полицейские унесли тело, в юбках.

Конфетка задумывается, не повеселить ли Каролину картиной, рожденной ее корявой грамматикой: шествием серьезных усатых полисменов в шинелях, из-под которых с шуршанием спадают на землю красивые юбки. Но вместо этого спрашивает:

— Кто-нибудь из знакомых?

Каролина глупо помаргивает. Такая мысль ей в голову не приходила.

— Господи, я и не знаю! А вдруг это… — лицо ее морщится, она прикидывает, не могла ли в столь ранний час оказаться на улице одна из ее подруг-проституток. — Пойду-ка я лучше домой.

— И я, — говорит Конфетка. — Иначе дом миссис Кастауэй может лишиться своей репутации.

И она улыбается — улыбкой, которая выше понимания таких, как Каролина.

Женщины наскоро, как они делают при всяком расставании, обнимаются, и Каролина в который раз дивится тому, насколько Конфетка неловка и нескладна; каким неуклюжим и жестким выглядит в объятиях подруги ее тело, столь прославленное гибкостью, которую обретает оно в руках мужчины. Тяжелый бумажный сверток, который Конфетка держит за шпагат, ударяет Каролину по бедру — так крепко, точно в нем скрыто полено.

— Заходи как-нибудь повидаться со мной, — говорит, разомкнув объятия, Каролина.

— Зайду, — обещает Конфетка, и на лице ее, наконец-то, проступает румянец.

За кем вам идти? Не за Каролиной; она нужна была лишь для того, чтобы привести вас сюда, да и что вы будете делать в ее убогой норе? Оставайтесь с Конфеткой. Не пожалеете.

Она не тратит времени на то, чтобы проводить Каролину взглядом, но спешит покинуть площадь. И торопливо — так, точно по пятам за ней следует банда душителей, — направляется к Хэймаркет.

— Эй, мисси, со мной побыстрее будет! — окликает ее с одной из гостиничных стоянок кебмен, и резкость его голоса ясно дает понять, что он видит Конфетку вместе с изысканным ее нарядом насквозь.

— Можете и на жеребце моем прокатиться! — вопит он вслед не обратившей на него внимания женщине. Прочие скучающие на стоянке извозчики разражаются радостным гоготом и даже лошади их всхрапывают.

Конфетка быстро идет по тротуару, лицо ее бесстрастно, спина пряма. Попадающиеся ей на улице люди для нее словно и не существуют. Мужчины, бьющие баклуши на ступенях дешевой кофейни, отступают при ее приближении, чтобы не получить по коленям свисающим из ее кулака свертком. Расклейщик афиш придвигает свое ведерко поближе к тумбе, на которую он лепит плакат, дабы Конфетка ударом ноги не расплескала клей по камням мостовой. Недальновидный господин — только-только, если судить по его брюкам и шляпе, прибывший сюда из Америки, — окидывает ее оценивающим взглядом с головы до спешащих ног; простодушие его не переживет нынешнего вечера, когда на Хэймаркет слетятся стаями шлюхи, которые станут окликать его через каждые десять шагов.

— Прошу прощения, мэм, — бурчит он проходящей мимо Конфетке. Она поднимается по Грейт-Виндмилл-стрит, минует Святого Петра, на ступени которого в час более поздний сойдутся самые лучшие из маленьких проституток города, минует «Аргайлл-Румз», где в этот час пьяно похрапывают, сплетясь с облитыми шампанским, задремавшими девками, сливки мужской аристократии. Конфетка безошибочно сворачивает на нужных углах, прорезает проулки, пересекает оживленные улицы, почти не глядя по сторонам, точно кошка, в чьем невеликом мозгу созревает некая мысль.

Она не останавливается, пока не достигает Голден-сквер, с которой уже различаются и дымящие на крыше дома миссис Кастауэй каминные трубы, и сонное движение по Силвер-стрит. И теперь, когда ей остается пройти лишь несколько ярдов, она обнаруживает, что не в силах заставить себя сделать последние шаги и постучаться в дверь своего дома. Она обливается потом под своими зелеными шелками, — не от одной только спешки, но и от вновь обуявшего ее страдания. И, прижав сверток к груди, разворачивается на каблуках и бредет к Риджент-стрит, на которой нет у нее никакого дела.

На каменных ступенях церкви Успения Богородицы, что на Уорик-стрит, лежит, свернувшись клубочком под светло-желтым, поблескивающим от талого инея одеялом, дитя невнятного пола. В бледном свете солнца сопли на детских губах светятся, точно сырой желток, и Конфетка, передернувшись, отводит взгляд в сторону. Живое или мертвое, дитя это обречено: никого в нашем мире спасти невозможно, только себя самого; Бог забавляется, скупо наделяя пищей, теплом и любовью несколько сот человеческих существ, окруженных со всех сторон теснящимися, спотыкающимися миллионами. Один хлеб и одна рыба на пять тысяч сирых и убогих — такова Его самая потешная шуточка.

Конфетка уже переходит улицу, когда ее останавливает голос — слабое, задышливое мычание, звуки, которые могут быть бессловесной бессмыслицей, могут означать «монетка», а могут и «мамочка». Она оборачивается и видит ребенка, живого, проснувшегося, машущего ей ручонкой из своих грязных шерстяных свивальников. Мрачный фасад церкви, ее красного кирпича стены без окон внизу и глазки темной запертой двери гордятся своей неприступностью для враждебных по отношению к католикам смутьянов и детей-побирушек.

Конфетка в нерешительности останавливается, покачивается на каблуках, чувствуя, как пот, скопившийся в ее башмачках, покалывает, едва ли не закипая, кожу между пальцами ног. Решив идти вперед, она уже не может повернуть назад, она перешла улицу и пересекать ее снова, чтобы вернуться, не станет. Да к тому же, это и безнадежно: она может каждый день ложиться под сотню мужчин и отдавать все заработанное нищим детям, и ничего этим всерьез не изменит.

И наконец, когда сердце Конфетки уже начинает тяжко бухать в груди, она достает из ридикюля монетку и бросает ее через улицу. Прицел Конфетки точен — шиллинг падает на светло-желтое одеяло. Она отворачивается, так и не разобравшись в поле ребенка; да пол его и не важен, через день, неделю, месяц это дитя все равно уволокут отсюда и навсегда забудут, — точно помои, выплеснутые в сточную канаву. Да проклянет Господь и Господа, и все немыслимо грязное творение Его.

Конфетка шагает дальше, не отрывая взгляда от пышной Риджент-стрит, мерцающей в ее уже мучимых резью глазах. Ей нужно поспать. И — да, сказать по правде, если вам действительно хочется знать, Конфетка страдает, страдает так сильно, что с радостью умерла бы — или убила кого-нибудь. Сгодится и то, и другое. Лишь бы разрешающий все удар избавил ее от муки.

Муку ее породила вовсе не встреча с Каролиной. Каролина, как вы уже знаете, женщина, не стоящая внимания, она никаких вопросов не задает.

Нет, Конфетку непереносимо терзает другое: весь вчерашний день и всю ночь ей пришлось подделывать терпеливость и доброту, сидя в зловонных трущобах Семи углов у постели умиравшей подруги по имени Элизабет. И как же долго она умирала, цепляясь все это время за руку Конфетки! Сколько часов продержала Конфетка в своей ладони ее — липкую, холодную, похожую на клешню! Сейчас, при одной лишь мысли об этом, ладони Конфетки обливаются едким потом, так что их начинает язвить даже припудренная подкладка перчаток.

Впрочем, у падших женщин имеются свои преимущества, и одним из них Конфетка решает воспользоваться сию же минуту. Правила, соответственно коим вы одеваетесь, перед тем как выйти на люди, недвусмысленны, — для тех, разумеется, кому они известны, — мужчины могут носить перчатки, а могут и не носить, это уж как им заблагорассудится; женщинам нуждающимся, одетым в отрепье, носить перчатки не следует (даже и мысль об этом смешна!), иначе первый же встречный полисмен наверняка поинтересуется происхождением оных; порядочным женщинам низших сословий, особенно если у них на руках младенец, отсутствие перчаток простительно; а вот леди обязаны носить их непрестанно, снимая, лишь когда они, леди, укрываются в четырех стенах. Конфетка одета, как леди, а значит, ей ни при каких обстоятельствах не дозволено демонстрировать окружающим свои нагие конечности.

И тем не менее, Конфетка, не сбавляя шага, палец за пальцем стягивает с рук мягкую зеленую кожу. Потные белые ладони ее поблескивают под солнцем. С глубоким вздохом облегчения, неотличимым от того, какой она испускает, когда мужчина заканчивает делать с ней все то, на что он способен, Конфетка сгибает и разгибает овеваемые холодным воздухом, покрытые паутиной трещинок, шелушащиеся пальцы.

Теперь ступайте за ней в распахнутое пространство, в грандиозную пустоту Риджент-стрит — полюбуйтесь высокими сотами роскошных, уходящих в архитектурную беспредельность зданий, тысячами одинаковых окон, возносящихся ярус за ярусом вверх; лоснистым простором улицы, с которой сметен снег; все это — декларация о намерениях: торжественное извещение о том, что в наступающем светлом будущем места наподобие Сент-Джайлса и Сохо с их тесными лабиринтами, покосившимися развалюхами, с отсырелыми, ветшающими закоулками, загаженными человеческими отбросами, будут снесены, и на смену им придет новый Лондон, совершенно такой же, как Риджент-стрит — полный воздуха, красивый и чистый.

В этот утренний час Променад уже деловито бурлит — здесь нет пока безумной толчеи летнего Сезона, но и того, что есть, достаточно, чтобы произвести на вас впечатление. Кебы снуют взад и вперед; увертываясь от них, перебегают улицу густобородые, одетые в черное джентльмены; люди, с которых свисают сзади и спереди рекламные щиты, патрулируют сточные желоба; трое уличных метельщиков, стоя над решеткой канализации, ударами метел вбивают в нее кашицу из мокрого снега, грязи и конского навоза. И пока они занимаются этим, мимо них со звоном промахивает большой, ощетинившийся провинциальными предпринимателями экипаж, оставляя за собой окутанную парко́м вереницу свежего конского навоза.

Возница натягивает вожжи, омнибус останавливается, из него выгружается дюжина пассажиров. Один из них, благопристойно одетый мужчина, в неподобающей спешке едва не вступает в свежий навоз, в самый последний миг отпрыгивая назад, точно уличный клоун, потешающий на Семи Углах ржущих зевак. Обуздав свою торопливость, он сдергивает шляпу и дальше следует брезгливо-опасливой поступью. Явленная ныне окружающим шевелюра этого джентльмена замечательна своим устройством, а вернее сказать, неустройством. Ежели вы пройдетесь взглядом от чела его вниз, то увидите человека серьезного, несколько даже озабоченного, словно он опаздывает на службу и страшится реприманда, а вот пройдясь тем же взглядом вверх, вы получите картину на редкость комичную: попрыгивающий шлем витых золотистых локонов — как будто некий пушистый зверек пал ему на голову с небес и решил любой ценой на ней удержаться.

Конфетка улыбается, довольная тем, что наконец-то на глаза ей попалось нечто забавное, потом снова прижимает сверток к груди и неторопливо идет по Променаду. Еще несколько минут — здесь, на мощеном берегу лондонского завтра, — и она готова будет возвратиться домой.

Теперь оставьте ее, пусть погуляет одна, никому в этих местах не известная. Она уже забыла о джентльмене со смешной прической, да ведь и вы приняли его всего лишь за очередного прохожего, за цветовое пятно местного колорита, отвлекшее вас от поиска тех, ради кого вы сюда явились. Ну так вот, довольно мечтать, перейдите, уклоняясь от экипажей и обходя навозные кучи, поблескивающий Рубикон Риджент-стрит, и отыщите этого смахивающего на клоуна мужчину.

И ни в коем случае не позволяйте ему раствориться в толпе, ибо он — человек для вас очень важный, именно он заведет вас так далеко, что вы себе этого и представить не можете.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Уильям Рэкхэм, обреченный на то, чтобы возглавить в будущем «Парфюмерное дело Рэкхэма», но в настоящее время надежды, на него возлагаемые, оправдывающий не вполне, уверен в том, что ему позарез нужна новая шляпа. Потому-то он так и спешит.

Потому-то и вам лучше перестать глазеть на легко покачивающийся турнюр уходящей Конфетки, на ее острые лопатки, осиную талию и пряди чуть колышущихся под шляпкой оранжевых волос, и поспешить нагнать Уильяма Рэкхэма.

Вы колеблетесь. Конфетка идет домой, в притон разврата, носящий странноватое имя «Дом миссис Кастауэй». А вы не прочь заглянуть в подобное место, ведь так? Зачем упускать ради преследования этого незнакомца… этого мужчины то, что там того и гляди произойдет? Оно конечно, копна его золотистых волос выглядит комично, однако в прочем он нисколько не привлекателен — особенно в сравнении с женщиной, которую вы только что узнали.

Да, но Уильям Рэкхэм обречен на то, чтобы возглавить в будущем «Парфюмерное дело Рэкхэма». «Парфюмерное дело Рэкхэма»! Если вы хотите чего-то добиться в жизни, вам не следует мешкать в обществе шлюх. Вам должно сыскать в себе силы, потребные для того, чтобы проникнуться жгучим желанием выяснить, отчего это Уильям Рэкхэм уверен в том, что ему позарез нужна новая шляпа. И вот тут я вам помогу, чем только смогу.

Старую шляпу он держит, шагая по тротуару, в руке, ибо Уильям Рэкхэм скорее выйдет простоволосым в мир украшенных шляпами мужчин, чем еще раз наденет ее хоть на минуту, — столь стыдится он немодной ее высоковатости и потертых полей. Разумеется, водружает он эту шляпу на голову или не водружает, люди посматривают на него с жалостью, как посматривали в омнибусе… неужели они мнят, будто он не замечает их самодовольных ухмылок? О Боже! Возможно ли, что он пал так низко? Жизнь вступила в заговор с… но нет, он не вправе предъявлять обвинения столь всеохватные… Довольно сказать, что недоброжелательные элементы Жизни стакнулись против него, а он покамест не усматривает отчетливого пути к победе над ними.

Впрочем, в конечном счете он восторжествует; должен восторжествовать, поскольку его благополучие, верит Уильям, существенно для порядка вещей в целом. Не то чтобы он так уж заслужил благополучия большего, нежели у иных людей, нет. Правильнее сказать, что его участь есть своего рода… своего рода стержень, на коем держится очень многое, и если ему суждено пасть под ударами невзгод, вместе с ним падет нечто гораздо большее, а Жизнь на подобный риск, разумеется, не пойдет.

Уильям Рэкхэм приехал…

(Вы меня еще слушаете?)

Уильям Рэкхэм приехал в город потому, что знает — Риджент-стрит поможет ему положить, посредством приобретения новой шляпы, конец унижениям. Отсюда не следует, будто он не мог бы купить шляпу нисколько не худшую в магазине «Уайтлиз», что в Бейсуотере, и сэкономить тем самым на поездке, однако у него имеется и потаенная причина для того, чтобы приехать сюда, или даже две. Во-первых, для него нежелательно показываться в «Уайтлиз», о котором во время изысканных званых обедов, на кои он неизменно получает приглашения, многие с пренебрежением отзываются как о заведении безнадежно вульгарном. (Тот магазин, в который направляется Рэкхэм, тоже, конечно, вульгарен, но, по крайности, там он не встретит никого из знакомых.) А во-вторых, он хочет проследить за Кларой, личной горничной его супруги.

Почему? О, все это весьма неприятно и сложно. Совсем недавно, заставив себя подсчитать, сколько денег уходит у него на домашние расходы, Уильям Рэкхэм пришел к выводу, что слуги его обкрадывают — и дело идет не просто о какой-нибудь старой свече или ломтике бекона, нет, крадут они с размахом попросту возмутительным. Не приходится сомневаться — слуги пользуются болезнью жены и его нерасположением вникать в свои финансовые затруднения, однако они дьявольски ошибаются, полагая, будто он ничего не замечает. Дьявольски!

И потому, вчера под вечер, едва жена закончила растолковывать Кларе, что ей следует купить завтрашним утром в Лондоне, Уильям (который подслушивал под дверью) словно бы учуял запашок корыстолюбия. Он следил за спускавшейся по лестнице Кларой, всматривался в нее сверху, с темной площадки, и думал, что почти видит, как в коренастом теле ее бурлят помыслы о присвоении хозяйских денег, бурлят, едва ли не перекипая.

— Я готова доверить Кларе жизнь, — запротестовала, впадая в характерное для нее преувеличение, Агнес, когда он с глазу на глаз поведал ей о своих подозрениях.

— Быть может и так, — ответил он. — Однако деньги мои я доверять ей не стану.

Последовало неловкое мгновение; Агнес почти неприметно покривилась, искушаемая желанием сказать мужу, что деньги эти принадлежат не ему, а отцу его и что, если бы он исполнял пожелания отца, денег у них было бы много больше. Впрочем, приличия она все-таки соблюла, и тронутый этим Уильям вознаградил ее компромиссом. Пусть Клара и вправду займется покупками, а он, Уильям, по чистой «случайности» отправится в город вместе с ней.

Вот так и получилось, что хозяин дома и горничная его супруги вместе выехали из Ноттинг-Хилла омнибусом, — о кебе «не могло идти и речи», — не потому (Рэкхэм надеялся, что слуги его поймут), что он уже не мог позволить себе кеба, но во избежание сплетен.

Пустая надежда. Слуги, натурально, уверовали и в то, что Клара встречается с хозяином, и уж тем паче в то, что он утрачивает положение в обществе. (Клара заметила также, до чего изношена и немодна его шляпа — собственно, только она и заметила, ибо всех светских знакомых своих Рэкхэм стыдливо сторонился.) Каждая перемена заведенного в доме порядка, даже самая пустячная, каждое требование касательно бережливости, сколь бы разумным оно ни было, Кларою истолковывались как новое доказательство того, что отец Уильяма Рэкхэма того и гляди раздавит его, точно слизняка, сапогом.

Она упивалась его унижением, и ей даже в голову не приходило, что, если хозяин не выкрутится из затруднительного положения, то, в конце концов, вынужден будет отказаться и от ее услуг: проницательность Клары была направлена на иное. Она отметила, к примеру, трусливое прекращение разговоров о собственном выезде, шедших годами, но так ни во что и не вылившихся. В последнее время хозяева, видимо, пришли к безмолвному соглашению, в силу которого больше об этом баснословном явлении не упоминали. Но Клара-то помнила все! А Тилли, прибиравшаяся на нижнем этаже? Ее, уволенную, когда она забеременела, так никем и не заменили, и в результате Джейни приходится делать намного больше того, что обычно ожидается от судомойки. Рэкхэм твердит, будто это лишь временно, однако проходят месяцы и ничто не меняется. Конечно, найти для леди хорошую личную горничную вроде Клары дело не легкое, но уж уборщиц-то на свете, что твоих крыс. Рэкхэм, пожелай он раскошелиться, и часа на поиски ее не потратил бы.

В общем и целом, положение сложилось попросту позорное, и Клара пользовалась им, как только могла, а именно: выражала недовольство всеми, какие ей удавалось придумать, способами, граничившими с отъявленной дерзостью.

Именно поэтому в омнибусе, на всем пути в Лондон, она хранила на лице страдальческое выражение, коего ничтожный Рэкхэм даже и не замечал, пока экипаж их не проехал под Мраморной Аркой. А заметив, решил, что служанку донимает некая боль, и подумал: быть может, все представительницы слабого пола чем-нибудь да больны.

«Быть может, — попытался он утешить себя, — моя бедная, недужная Агнес не такое уж и исключение из общего правила».

Уильям намеренно выехал в город пораньше, дабы оставить побольше времени на изучение, — когда он вернется домой, — давно отложенных в долгий ящик документов, трактующих об успехах «Парфюмерного дела Рэкхэма», и его счетов. (Или, по крайности, на извлечение их из конвертов, в которых они присылались отцом.) И тогда завтра (возможно) он посетит лавандовую ферму, — хотя бы ради того, чтобы его там увидели и чтобы известие об этом событии дошло до ушей старика. Вероятно, ему стоило бы также задать работникам фермы несколько толковых вопросов, — если, конечно, он сумеет таковые измыслить. Чтение документов в этом, несомненно, поможет — при условии, что оно не сведет его раньше с ума.

Желтый дом или дом призрения: и это весь выбор, какой у него остался? Неужели нет для него иного пути, как только… притворствовать перед собственным отцом, изображать горячечную увлеченность тем, что он ненавидит? И как, во имя всего… Впрочем, не следует мысленно останавливаться на последствиях еще более сложных, не следует вдаваться в крайности, в это проклятие высокого ума. Нужды дня надлежит разрешать по одной. Купить новую шляпу. Приглядеть за Кларой. Вернуться домой и приступить к изучению деловых бумаг.

Уильям Рэкхэм вовсе не думает, что сможет освоить семейное дело всего за один день, нет — да у него и цели куда более скромные. Если он проявит к делу хоть малый, но интерес, отец, глядишь, и увеличит немного его содержание. Да и сколько времени может отнять чтение нескольких документов? Уж, наверное, половины дня для этого хватит. Хотя, конечно, как указал он когда-то в статье, напечатанной студенческим журналом Кембриджа, «и один только день, потраченный на дела, не способные напитать душу, есть день украденный, изувеченный и брошенный в сточную канаву судьбы». Впрочем, кембриджская жизнь вечно длиться не может, о чем свидетельствует и нынешняя стрижка Уильяма Рэкхэма. Даром, что ему удалось продлить эту жизнь на несколько добавочных лет.

Вот так, легкомысленный, помаргивающий от яркого солнца, поспешает Уильям по Променаду на еще онемелых после долгой поездки ногах. Пообок от него покачивается стиснутая гантированными пальцами ненавистная шляпа; в нескольких ярдах впереди вышагивает ненавидимая служанка; а сразу за ним следует его тень. Не обинуйтесь теперь и тоже последуйте за ним на расстоянии этой тени, ибо он одержим решимостью никогда не оглядываться назад.

Там, впереди, возвышается озаренное изнутри тысячами ламп здание, в котором Уильям положит конец всем своим горестям. Приобретение новой шляпы займет не более часа с лишком, Кларе же, если она желает себе добра, лучше потратить на исполнение данных ей поручений и того меньше времени. Войти, получить потребное и выйти, так это будет выглядеть. А в полдень — домой.

Огромный застекленный фронтон универсального магазина «Биллингтон-энд-Джой», не заслоненный толпой, сквозь которую Уильям Рэкхэм проталкивался с Агнес при последнем своем появлении здесь, открывается его взгляду во всей своей панорамической красе. Десятки зеркальных окон, огромных в сравнении со скромными витринками большинства магазинов, знаменуют его размах и современность. В каждом устроена своя, особая витрина, предлагающая публике полюбоваться (не призывая купить что-либо) обилием товаров. Товары эти искусно размещены на фоне trompe-l’oeils,[6] изображающих обстановку комнат тех фешенебельных домов, для коих они предназначены. Как раз в эту минуту Клара проходит мимо выставленной напоказ столовой, — толстое листовое стекло отделяет ее от пышного убранства стола с его серебряными приборами, фарфором и наполненными вином бокалами. За столом, на живописном заднике убедительно рдеет почти натуральным пламенем камин, а пообок торчат из прорези в настоящей портьере две фарфоровые руки в белых манжетах поверх намека на черные рукава, удерживающие высоко в воздухе блюдо с изготовленным из папье-маше жарким.

Витрины эти столь импозантны и притягательны, что спешащий Уильям едва не валится головой вперед. Из стены выступают на уровне щиколоток крюки для привязывания собак, и Уильям цепляется за один из них ногой — как раз в тот миг, когда Клара уже входит в огромные белые двери «Биллингтон-энд-Джой», держась, согласно указаниям Уильяма, несколько впереди него. Как бы она обрадовалась, увидев падение хозяина!

Оказавшись внутри магазина, Уильям пытается отыскать ее глазами, однако Клара уже затерялась в яркой стране зеркальных чудес. Здесь, куда ни глянь, — стекло, и хрусталь, и развешанные через равные промежутки зеркала, которые размножают галактику пылающих газовым светом канделябров и люстр. Да и то, что ни стеклом, ни хрусталем никак уж не назовешь, отполировано до присущего им блеска; сверкают полы, мерцают лакированные прилавки, и даже волосы служителей светятся от макассарского масла — ну и расточительное обилие продаваемого товара тоже отчасти ослепляет.

И, заметьте, помимо множества вещей изысканных и таких, без которых обойтись невозможно, «Биллингтон-энд-Джой» торгует также магнитными щетками для волос, способными в пять минут избавить вас от нервической мигрени, гальваническими цепочками-браслетами для передачи живительных импульсов и глазурованными кружками, с коих на вас сердито взирает рельефное лицо Королевы; — однако и эти вещицы кажутся уже обретшими статус эксцентричных музейных экспонатов, выставленных здесь лишь для того, чтобы на них дивиться. И действительно, все вокруг настолько походит на выставку в Хрустальном дворце, подражанием коему и является этот магазин, что некоторых из заглянувших сюда людей пронимает благоговение, уничтожающее желание что-либо приобрести, — они попросту страшатся подпортить своей покупкой благолепный порядок товаров в витринах. А отсутствие бирок с ценами лишь усугубляет их робость, ибо вопросов эти несчастные задавать не решаются, — а ну как выяснится, что все здесь им не по карману.

Поэтому продается здесь меньше того, что могло бы продаваться, но, однако ж, и разворовывается тоже меньше. Мелкой шпане и ворью Черч-лейн «Биллингтон-энд-Джой» представляется Раем — то есть местом, предназначенным не для них и им подобных. Надежды пролезть в его огромные белые двери у них не больше, чем надежды пройти сквозь игольное ушко.

Что же до боя хрусталя и стекла, то и самым хрупким витринкам удается простаивать в целости и сохранности месяцы кряду, поскольку детей — даже из семейств с достатком — увидеть здесь случается редко, а если их сюда и приводят, то в крепкой узде. Кроме того, и это еще существеннее, эволюция дамской моды привела к тому, что элегантные покупательницы могут теперь проходить через весь магазин, ничего по пути не порушив. И действительно, можно по чести сказать, что «Биллингтон-энд-Джой», да и иные заведения его пошиба расширялись, торжествуя кончину кринолинов. Современная женщина приобрела очертания, позволяющие ей тратиться без оглядки.

Прежде чем подняться по лестнице в шляпный отдел, Уильям еще раз оглядывает магазин в поисках Клары. Однако она, и опережавшая-то его от силы на десяток шагов, исчезла, точно нырнувшая в норку мышь. Единственное из увиденного им, что обладает с ней отдаленным сходством, это чучело служанки за витринной шторой, да и от того уцелели лишь две отделенные от тела, закрепленные на металлических стойках алебастровых руки, резко обрывающиеся у локтей.

Кларе поручено (и исполнить порученное она собирается, оставаясь, пока Уильям Рэкхэм выбирает себе новую шляпу, совершенной невидимкой) приобрести для хозяйки восемнадцать ярдов охряного шелка плюс необходимую отделку — все это будет преобразовано в платье, когда миссис Рэкхэм почувствует себя достаточно окрепшей, чтобы заняться выкройкой и шитьем на машинке. Задание это Кларе весьма и весьма по душе. Исполняя его, она не только испытывает трепетное предвкушение произносимого ею: «Ну-с, голубчик, мне нужно восемнадцать ярдов вот этого» и уплаты очень немалых денег, но и не без изящества надувает хозяев, покупая вдобавок кое-что еще — предположительно, для своей госпожи. Вот в чем вся прелесть работы у Рэкхэмов: он платит, а желанья узнать, за что, не испытывает; она удовлетворяет свои нужды, но никакого понятия о том, во что это обходится, не имеет, и все их счета проваливаются в бездну, разделяющую двух супругов. А экономки-то у них и нет! И это главное удобство! Когда-то, давным-давно, экономка имелась — пузатая шотландка, к которой душа миссис Рэкхэм прилепилась на манер банного листа, — однако закончилось все слезами, а там и запретом, наложенным на любые разговоры об экономках.

«Ведь мы же способны прекрасно вести хозяйство и вдвоем с вами, не правда ли, Клара?». О да, мадам, еще как способны!

Клара уже решила вчера, обсуждая с миссис Рэкхэм покупку материала на платье («Цены в последнее время, мэм, — вы не поверите!»), прикупить кое-что и для себя. Фигуру, если уж вам так хочется знать.

Безвкусную служаночью униформу свою она ненавидит всей душой и слишком хорошо знает, что получит в ближайшее Рождество в точности тот же подарок, какой получала и во все прошлые. Каждый год все то же унижение! — семь ярдов черной, двойной ширины шерстяной ткани, два ярда льняного полотна и полосатая юбка. Именно то, что требуется для пошива новой униформы, — нет, вы только представьте. Чертов Уильям Рэкхэм с его прижимистостью — вот уж кто заслужил все, что с ним приключилось!

Весь год она надрывается, обращая свою госпожу в красавицу, ломая ногти о застежки ее корсетов, глупо ухмыляясь в поддельном любовании, и вот, прошло пять лет, а чего она этим достигла, чем может порадовать глаз? Тело ее раздалось в обхвате, обиды исчертили лицо морщинами. В ней нет ничего, способного заставить мужчину хоть раз, не говоря уже два, взглянуть на нее. Вернее, не было до нынешнего дня. Клара с трусливо бьющимся сердцем спешит возвратиться в корсетный отдел и там, укрывшись за занавеской, запихивает, не снимая обертки, незаконную покупку в свои просторные рейтузы.

Уильям, который отчасти из боязни подобного злодеяния и настоял на том, чтобы сопровождать нынче Клару, ничем, в сущности, предотвратить его не может. Он может лишь, не марая душу разговорами о деньгах, удостовериться в том, что Клара, как с нею и было условлено, выходит из магазина с одним большим свертком в руках. Совершенная ею покража, которую с легкостью обнаружили бы и безжалостно покарали в доме, устроенном на более строгих, чем у Рэкхэмов, началах, останется незамеченной.

Сколько ни докучает ему слабое здоровье жены, Уильям так до сих пор и не понял, насколько более неосведомленной о происходящем в мире становится Агнес с каждым месяцем ее затворничества. Ему, например, даже в голову не приходит, что она способна доверить служанке оценку восемнадцати ярдов ткани. Уильяму довольно и облегчения, которое он испытывает от того, что платьев жена себе больше не заказывает, поскольку в прошлом потворство ее прихотям обходилось ему в целое состояние, да еще и потраченное впустую, если вспомнить, как мало времени проводит Агнес вне своей постели.

По счастью, в этом Агнес с ним, вроде бы, согласна. Заменив своего портного механической игрушкой, она со всей возможной искусностью избегла светского бесчестья, избрав себе в оправдание тоскливость благородной бездеятельности. Томительную скуку выздоровления, говорит она, можно с приятностью развеять с помощью занятного изобретения наподобие швейной машинки (о том, что машинка позволяет еще и экономить на расходах, не упоминается). Как-никак, женщина она современная, а машины есть часть современного ландшафта — так, во всяком случае, неустанно твердит отец Уильяма.

Конечно, она всего лишь храбрится, и Уильяму это известно. В самые сварливые свои минуты Агнес отнюдь не скрывает от него обиды на то, что ей пришлось отказаться от портнихи, или унижения, которое она испытывает, изображая благородную скуку, между тем как всякому ясно, что она просто-напросто вынуждена экономить на каждой безделице. Неужели ему так уж трудно совершить какой-нибудь пустяковый поступок, способный ублаготворить его отца — письмо послать или что-то еще, — малость, которая вернула бы им прежнее благополучие? У них, наконец, появился бы собственный выезд, а она смогла бы… о нет, одергивает ее Уильям. Рэкхэм Старший — вздорный старик, которому не удалось согнуть в дугу своего первенца, вот он теперь и отыгрывается на Уильяме. Агнес полагает себя страдалицей, но подумала ли она хотя бы раз, что приходится сносить ее мужу?

На это Агнес отвечает вымученной улыбкой и словами о том, что серебристый «Зингер» и вправду представляется ей занимательной новинкой, а потому она лучше снова вернется к нему.

Готовность Агнес экономить на платьях Уильяма радует, куда меньше радует его необходимость покупать новую шляпу в «Биллингтон-энд-Джой», да еще и платить за нее на месте, как за жареные каштаны или чистку обуви, — вместо того, чтобы выбрать ее у именитого шляпника и добавить расход к счетам, оплачиваемым в конце года. Господи, да любой великосветский джентльмен навещает своего шляпника каждые несколько дней, и лишь для того, чтобы тот отгладил ему, натянув ее на болванку, шляпу! Как же он докатился до такого позора? Человек, столь богатый по праву рождения, вынужден терпеть нужду — терпеть нужду и что ни день срамиться по мелочам! Да разве полки «Биллингтон-энд-Джой» не заставлены духами, мылом и парфюмерией Рэкхэма? Разве имя Рэкхэма не лезет в глаза отовсюду? И тем не менее он, Уильям Рэкхэм, наследник состояния Рэкхэмов, должен переминаться с ноги на ногу у шляпных подпорок, ожидая, когда другие покупатели вернут на них шляпы, которые ему хочется примерить! Неужели Всесильный, или Божественная Первооснова, или что там уцелело после того, как Наука вырвалась из стойл Вселенной, не видит, что с ним не все ладно?

Впрочем, может, Оно и видит, но все равно попирает его.

Без четверти одиннадцать Уильям Рэкхэм и Клара ненадолго встречаются перед магазином, на улице. Клара прижимает к груди объемистый, похрустывающий сверток и передвигается с большей против обычного косностью. На голове Уильяма прочно сидит новая шляпа — старую отправили в некое потайное хранилище, место ссылки шляп, шляпок, зонтов, перчаток и тысяч иных осиротевших вещей. Куда они, в конце концов, отбывают оттуда? Быть может, в христианские миссии острова Борнео или в печь, раскаленную огнем? Но уж во всяком случае, не на Черч-лейн, что в Сент-Джайлсе.

— Я вдруг вспомнил, — говорит Уильям, щурясь и вглядываясь в глаза служанки (ибо роста они совершенно равного), — что должен заняться одним срочным делом. В городе, то есть. Полагаю поэтому, что вам лучше вернуться назад одной.

— Как вам будет угодно, сэр.

Клара склоняет голову с достаточным смирением, однако Уильяму чудится, что он уловил в ее голосе нотку тайной насмешки, уверенности, что он лжет. (На этот-то раз Клара так вовсе не думает, она наслаждается мыслью о том, что в омнибусе, который доставит ее домой, ей не придется скрывать тайную свою покупку, которая льнет в этот миг к ее зудящим ягодицам.)

— Вы ведь его не потеряете, не так ли? — осведомляется Уильям, указывая на шелк, его щедрый дар Агнес.

— Нет, сэр, — заверяет хозяина Клара.

Вытащив из особого кармашка часы, Уильям делает вид, будто вглядывается в них, держа на раскрытой ладони, — но это лишь предлог, позволяющий отвести глаза от вызывающей у него раздражение наглой девки, которой он платит 21 фунт в год, дабы она составляла компанию его жене.

— Ну что же, ступайте, — говорит он, и Клара, ответив «Да, сэр», уходит, перебирая ногами так, точно она с трудом удерживается от того, чтобы пукнуть. Однако Уильям этого не замечает. Собственно, уже под вечер этого же дня, увидев Клару, снующую по дому, щеголяя талией, коей она прежде не обладала, он не заметит и талии.

А ведь так было не всегда. В прошлом Уильям Рэкхэм принадлежал к числу людей, замечающих малые, даже мельчайшие изменения в чужих обличиях и нарядах. В лучшие его университетские годы он выглядел совершенным денди — трость с серебряной рукоятью и золотистые локоны до плеч. В ту пору для него не было ничего необычного в том, чтобы протоптаться полчаса перед цветочными вазами своей «берлоги», выбирая тот или этот цветок для той или иной бутоньерки; еще даже большее время мог он потратить на подбор шелкового шейного платка одной раскраски к жилету другой, а наилюбимейшие панталоны его были темно-синими в сиреневую клетку. В одном достопамятном случае он приказал портному переместить бутоньерку, дабы отбить у некоей недисциплинированной пуговицы охоту неприличным образом выставляться из-под пальто. «На четверть дюйма вправо, не больше, но и не меньше», — сказал он тогда, и ничто не спасло бы портного от выволочки, не сделай он этого.

В те дни Уильям гордился своей способностью указывать на огрехи в их нарядах тем немногим, кто обладал вкусом, достаточным для того, чтобы понять, о чем он толкует. Ныне оскудевшие средства обратили и самого Уильяма в скопище огрехов, слишком приметных для всех, даже для слуг.

Он не без нервности прикладывает ладонь к макушке, проверяя, все ли там в порядке. Да, все, однако причина для беспокойства у него имеется более чем основательная. Всего только час назад Уильям увидел в зеркале нечто настолько шокирующее, что оно и сейчас нейдет у него из головы. Впервые с того мгновения на Риджент-стрит, в которое он сорвал с себя старую шляпу, Уильям заметил анархию, поразившую его скальп.

В стародавние времена волосы были предметом его первейшей гордости: во все детские годы они оставались мягкими, бронзово-золотистыми, ими любовались и тетушки Уильяма, и всякого рода встречные незнакомцы. Состоя в кембриджских студентах, он носил их длинными, по плечи, зачесывая назад без масла. Уильям был тогда худощав, и они, струившиеся, ниспадая, затушевывали грушевидность его головы. А кроме того, длинные волосы символизировали Шелли, Листа, Гарибальди, Бодлера, индивидуализм — много всякого.

А вот возникшее у него несколько дней назад стремление вновь обрести безликость, укоротив свои длинные локоны, привело к результатам поистине устрашающим. Сегодня он увидел в зеркале, что учинили его волосы в знак пренебрежения к безжалостной стрижке; они порвали путы державшего их приглаженными масла и встали дыбом, открыто взбунтовавшись против своего господина. Боже милостивый, сколько же людей видело его таким — клоуном со смехотворной короной из пучков спутанной соломы! Корчась от стыда, Уильям прямо там, в шляпном отделе «Биллингтон-энд-Джой», укрыл свой кудрявый нимб под первой же шляпой, до какой сумел дотянуться. Ее-то, несмотря на множество последующих пробных примерок, он, в конце концов, и купил.

С той минуты Уильям успел уже, добавив еще масла, расчесать этот нимб, придавив его к голове, однако смирились ли волосы с полученным ими уроком? Кончиками пальцев Уильям нервно притрагивается к волосам, разглаживает их под полями шляпы. Густые бачки покалывают пальцы. «Мне нужно что-то вроде Мэтью Арнольда», — сказал он своему цирюльнику, а получил какого-то дикаря с Борнео. Что он наделал? Убедил себя (ну, почти убедил), что новая, более безыскусная внешность поможет ему с большей легкостью вступить в последнюю четверть столетия, — но, похоже, волосы его придерживались иного мнения.

Шагая в сторону Темзы, Уильям высматривает проход между домами, в котором он мог бы снова расчесать их, укрывшись от осуждающих взглядов. Для одного лишь утра он и так уж достаточно нагрешил против приличий.

И наконец, глазам его открывается подходящий проулочек — узкий настолько, что он и названия-то своего не заслуживает. Уильям мгновенно проскальзывает в него. Стоя в тусклом свете между грязными стенами, всего лишь в паре шагов от Джермин-стрит, он продирает волосы гребешком с ручкой слоновой кости, стараясь не наступить при этом на кишащие червями отбросы.

Раздавшийся за спиной его голос — отвратительный, носовой — заставляет Уильяма вздрогнуть.

— Вы человек добрый, хозяин?

Он круто поворачивается. К нему ковыляет из сумрака низкорослая шлюха с мышастыми волосами, — лет сорока, если не больше, — завернувшаяся, сколько он может судить, в старую скатерть. Какого дьявола делает она в этой части города, в такой близи от его дворцов и наилучших отелей?

Лишившись от омерзения дара речи, Уильям отступает к улице. Четыре торопливых шага возвращают его на солнечный свет. Под волосами, которые он только что расчесал, проступают, покалывая кожу, капельки пота, и Уильяму невесть почему начинает казаться, что волосы того и гляди пружинисто распрямятся, и шляпа полетит с его головы, как летит из бутылки пробка.

Несколько минут спустя, уже приближаясь к Трафальгарской площади, Уильям Рэкхэм замечает кондитерскую. И ему приходит в голову, что неплохо бы съесть что-нибудь вкусненькое.

Конечно, если он и впрямь желает отобедать, ему надлежит отправиться в «Альбион», или в «Лондон», или в «Веллингтон», где, может быть, сидят в самую эту минуту давние его однокашники, раскуривая первую за день сигару — то есть, если они не спят еще в объятьях любовниц. Однако Уильям не в том настроении, какое потребно для посещения мест подобного рода. И в то же время он побаивается, что какой-нибудь из чопорных знакомых заметит его поедающим пирожное на Трафальгарской площади и в дальнейшем будет вечно обходить стороной.

Ах, стать бы снова беспечным студентом! Неужели всего двенадцать лет назад он позволял себе самые вопиющие выходки в компании смешливых, бесстрашных друзей и никто не мог даже на миг усомниться в высоте его положения в обществе? Разве не посещал он лишенных разделяющих классы перегородок кабаков для мастеровых, разве не напивался там до беспамятства в окружении пьяниц и беззубых старух? Разве не покупал с уличных лотков устриц и не забрасывал их по одной себе в рот? Разве не пел баритоном, более громким и сочным, чем у любого из его друзей, похабных песен и не отплясывал под них босиком на мосту Ватерлоо?

Моя милашка изящней феи.

Её подбородок прилеплен к шее,

Её кудряшки как нос красны,

От юбки несёт запашком дурным[7]…

А что, он может спеть ее и сейчас!

Все, кто только есть в кондитерской, навострили уши, готовые послушать его пение. «Да, вот этот, будьте любезны», — произносит он sotto voce.[8] Что ж, он рискнет, да, рискнет (то есть, пирожное съесть, а не спеть похабную песню), — хотя бы из ностальгии по своему прежнему, исчахшему «я».

И Уильям, лелея в ладони составленное из шоколада и вишен лакомство, выходит на площадь. Ему неспокойно. Нижний этаж его тела только теперь начал откликаться на предложение, совсем недавно сделанное в проулке проституткой, а поскольку она исчезла из вида и из мыслей Уильяма, да и вообще о ней никакой речи идти не может, он с вожделением вглядывается в трех французских девочек, резвящихся среди голубей.

— Moi aussi![9] Moi aussi! — верещат они, ибо неподалеку замер фотограф, притворяющийся, будто он снимает не их, а что-то совсем иное. Девочки милы, милы их платья, милы движения, однако Уильям не может уделить им внимания, какого они заслуживают. Вместо того он погружается в еще не утратившие яркости воспоминания о фотографии, снятой с него неделю назад, как раз перед тем, как он обрезал локоны. Последней, иными словами, фотографии старого (молодого) Уильяма Рэкхэма.

Фотография эта уже упрятана, совершенно как порнография, в один из ящиков стоящего дома комода. Однако памятный образ ее по-прежнему ярок: на ней Уильям еще выглядит кембриджским щеголем, самоуверенным студиозусом в канареечно-желтом жилете, какой и в нынешнем поколении франтов никто не осмелился бы надеть. Да и выражение, застывшее на лице Уильяма, есть тоже реликт прошлого, в том смысле, что ныне Уильям и его больше не примеряет; это выражение, которое, вопреки надеждам отца, сообщил его лицу Даунинг-Колледж: выражение добродушного презрения к будничному миру.

Всего труднее было ему объяснить фотографу причину, по которой он облачился в одеяние столь устаревшее, а именно: снимок, сделанный с него, станет… (как бы это выразить поточнее?) ретроспективным историческим свидетельством, возвратом прошлого. (На деле, какая-либо нужда беспокоиться на сей счет у него отсутствовала: стены фойе фотографа давно уж заполонили немного поблекшие дебютантки высшего света в воскрешенных, видевших их триумф платьях, пузатые старики, втиснувшиеся в пошитые на подтянутых юношей воинские мундиры, и множество иных не без труда воскрешенных мечтаний.)

— Moi aussi, oh maman!

Здесь, на Трафальгарской площади, девятилетняя примерно девочка в белом шелковом платьице, получает разрешение попозировать мужчине с фотографической камерой. Горстка семян, и к ней слетается туча голубей — весьма своевременно, теперь можно и выдержку установить. Девочка восторженно взвизгивает, пробуждая в своих компаньонках зависть.

— Et moi maintenant, moi aussi![10]

Третья девочка протестует — сейчас ее очередь, — но Уильяму уже стало скучно. Покончив с пирожным, он надевает перчатки и вновь выступает в путь к Сент-Джеймсскому парку, мрачно спрашивая себя, как сможет он, если и картины столь чарующие нагоняют на него тоску, вытерпеть положение главы «Парфюмерного дела Рэкхэма»?

Проклятье Уильяма в том, что отец его не понимает: сын имеет предназначение куда более высокое! Старик, разбогатевший тем, что в течение сорока лет каждодневно с 8 утра до 8 вечера делал одно и то же, утратил естественное понимание того, какие страдания способна причинять однообразная нудная работа утонченной душе. Генри Калдер Рэкхэм даже учрежденный недавно полудневный субботний выходной воспринимает как постыдную трату рабочего времени.

И нельзя ведь сказать, будто Генри Калдер Рэкхэм трудится ныне так же усердно, как в прежние времена, — теперь он правит делами компании все больше из своего кабинета. Разумеется, он по-прежнему крепок, как конь, однако, приняв в рассуждение брачные виды Уильяма, счел необходимым пойти на некоторые перемены. Более благовидный адрес; в большей мере сидячий, а стало быть, и респектабельный образ жизни; несколько предложений о помощи, обращенных к представителям аристократии, испытывавшим острую нужду в деньгах: без этих жестов со стороны Рэкхэма Старшего, сын его никогда не получил бы руки Агнес Ануин. Да если б старик и сейчас еще разгуливал по лавандовой ферме в своем вязаном жакете и сапогах, не было бы даже смысла осведомляться у лорда Ануина о возможности союза Уильяма и Агнес.

Однако к началу брачных переговоров Рэкхэм Старший уже «приглядывал» за своим делом из более чем почтенного дома, стоящего, правда, в Бейсуотере, но все-таки очень близко к Кенсиннону, а сын его, Уильям, еще оставался многообещающим молодым человеком, которому, вне всяких сомнений, предначертано было стать весьма приметной фигурой в… ну, в той или иной сфере деятельности.

О, все хорошо понимали, что молодой Рэкхэм возглавит со временем «Парфюмерное дело Рэкхэма», однако бразды правления, кои сожмет рука Уильяма, останутся без малого незримыми, общество же будет видеть иные, более возвышенные достижения его. В пору ухаживания за Агнес Уильям, хоть и давно уже вышедший из университета, еще ухитрялся источать ауру надежд на несчетные свершения, живое обаяние праздного довольства. Подделка? Да как вы смеете! Уильям и поныне владеет самыми последними сведениями о новейших веяниях в зоологии, скульптуре, политике, живописи, археологии, романистике… во всем, по сути, что обсуждается наилучшими ежемесячниками. (О нет, от подписки на них он не откажется — никогда, вы слышите!).

Но как может он оставить след в любом из этих направлений человеческой деятельности (раздраженно размышляет Уильям, опускаясь на любимую скамью Сент-Джеймсского парка), когда его буквально шантажом затягивают в жизнь, наполненную утомительными трудами? Как можно ожидать от него…

Однако позвольте избавить вас от потопления в потоке сознания Уильяма Рэкхэма, вернее в этом стоялом пруду, поверхность которого вяло волнуема жалостью к себе. Деньги, только к ним все и сводится: сколько их, достаточно ли, когда поступят следующие, на что они пойдут, как их удастся сберечь — и так далее.

Голые факты таковы: Рэкхэм Старший устал от управления «Парфюмерным делом Рэкхэма», устал чертовски. От его первенца, Генри, проку, как от наследника, никакого, — Генри с юных лет посвятил себя Богу. Достойный, в сущности, молодой человек, бережливый холостяк, содержание коего особых хлопот не доставляет, хотя, если он и вправду собирается сделать карьеру в Церкви, то больно уж долго ее обдумывает. Ну да ладно: сойдет и младший сын, Уильям. Подобно Генри, он никаких прямых дарований покамест не проявил, однако у него дорогостоящие вкусы, изысканная жена и солидных размеров дом — и все это накрепко присосалось к груди отеческой щедрости. Суровые наставления желанного действия не возымели, и ныне Рэкхэм Старший предпринимает, медленно и неуклонно уменьшая содержание сына, попытки подстегнуть Рэкхэма Младшего, который неверными шагами подвигается к посту главы семейного дела. С каждым месяцем он урезает отпускаемые сыну суммы еще на чуть-чуть, сводя на нет тот образ жизни, привычкой к которому Уильям обзавелся.

Ему уже пришлось сократить число слуг с девяти до шести; путешествия за границу стали для него воспоминаниями прошлого; разъезды в кебе если не роскошью, то определенно не обыденностью. Уильям больше уж не спешит сменять поношенное или вышедшее из моды платье; мечта же о найме камердинера, — а это и есть истинное мерило процветания, — так подчеркнуто мечтой и остается.

Что огорчает Уильяма пуще всего, так это ненужность его лишений — особенно в рассуждении размеров семейного капитала. Когда бы отец всего лишь продал свою компанию — чохом, со всеми ее потрохами, — полученная сумма была бы столь неохватна, что ее достало бы для безбедной жизни целых поколений Рэкхэмов — а ради чего, если не ради этого, старик и трудился столькие годы?

Стремление наживать все больше и больше денег, когда у тебя их и так предостаточно, давно внушает Уильяму, социалисту по наклонностям, устойчивое отвращение. А кроме того, продай Рэкхэм Старший компанию и вложи во что-нибудь вырученную сумму, деньги его стали бы самовоспроизводящимися, их могло бы хватить на веки вечные, и со временем к ним начали бы относиться как к «давнему капиталу». И если сентиментальная привязанность к своему делу удерживает старика от продажи, то почему, ну почему именно Уильям обязан взвалить на себя бремя управления компанией? Почему не передать его некоему способному, заслуживающему доверия человеку из тех, кто уже работает в «Парфюмерном деле Рэкхэма»?

В горестях своих Уильям обращается к политической философии собственной выделки, к системе, которую он надеется когда-нибудь привить английскому обществу. (Рэкхэмизм, так, возможно, обозначит ее история.) Это теория, которую Уильям обдумывает лет уж десять, если не дольше, хотя в недавнее время он сообщил ей новую остроту — теперь в состав ее входит устранение того, что Уильям именует «неоправданным капиталом», и замена оного тем, что он же именует «правом на состояние». Это означает, что едва лишь человек приобретает состояние, достаточное для того, чтобы обеспечить — навечно — благополучие его дома (каковой определяется как семья, состоящая из не более чем десяти чад и домочадцев), дальнейшее накопительство ему воспрещается. На рискованные вложения средств в аргентинские золотые рудники и прочее в этом роде налагается строгое вето; взамен средства вкладываются в надежные, солидные предприятия и делается это под присмотром правительства, которое печется о том, чтобы прибыль на такие вложения была пусть и не поражающей воображение, но постоянной. А любые избыточные доходы, получаемые богатейшими из людей, поступают в общественную казну на предмет их распределения среди разного рода горемык — нуждающихся и бездомных.

Предложение революционное, Уильям сознает это, способное ужаснуть многих, ибо выполнение его стерло бы нынешние различия между классами, уничтожило бы аристократию в теперешнем значении этого слова. И это, на взгляд Уильяма, было бы дьявольски добрым делом, поскольку он уже устал от напоминаний о том, что Даунинг-Колледж[11] это далеко не Корпус-Кристи,[12] и что ему еще повезло попасть хотя бы в первый из них.

Ну-с, вот вы и познакомились с ними: с мыслями (несколько подусохшими от частых повторений) Уильяма Рэкхэма, сидящего сейчас на своей излюбленной скамье Сент-Джеймсского парка. И если вам стало совсем невтерпеж от скуки, я могу лишь пообещать, что в самом скором времени вы получите распутное соитие, не говоря уж о безумии, похищении и насильственной смерти.

Пока же Рэкхэма насильственно отрывает от размышлений звук его собственного имени.

— Билл!

— Боже милостивый, это он: Билл!

Уильям поднимает глаза, голова его еще полна мутного тумана, отчего он способен лишь тупо взирать на внезапно явившееся ему видение — на двух его ближайших друзей, неразлучимых кембриджских наперсников, на Бодли и Эшвелла.

— Ну, теперь уж недолго, Билл, — восклицает Бодли, — и самое время начать праздновать!

— Праздновать что? — спрашивает Уильям.

— Да все, Билл! Всю благословенную вакханалию Рождества! Чудотворный малютка уже поглядывает из девственного лона на ясли! Горы пудинга, окутанные парком! Галлоны порта! И оглянуться не успеешь, а тебя уложит в постель новый год!

— 1874-й на славу укутан и похрапывает, — ухмыляется Эшвелл, — а полный юных соков 1875-й стоит на пороге, желая, чтобы и с ним поступили подобным же образом.

(Они очень похожи, Бодли и Эшвелл, с их лишенными возраста обличиями «старых однокашников». Безупречно одетые, возбудимые и вялые сразу, гладколицые, в шляпах, превосходящих все, что сыщется в «Биллингтон-энд-Джой». Собственно говоря, похожи настолько, что Уильяму, когда он, бывало, выпивал лишнего, случалось называть их «Бэшли» и «Одвелл». Впрочем, Эшвелла отличают от Бодли несколько более редкие бакенбарды, чуть менее багровые щечки и отчасти меньшее брюшко.)

— Тысячу лет не виделись, Билл. Чем ты занимался? Не считая стрижки волос? — Бодли и Эшвелл грузно оседают рядом с Уильямом на скамью, затем наклоняются вперед, укладывая ладони и подбородки на набалдашники тростей, принимая позы гротескного внимания. Теперь они походят на двух горгулий, изваянных для одной и той же колокольни.

— Агнес нездорова, — отвечает Рэкхэм, — а тут еще проклятое отцовское дело, которое мне предстоит перенять.

Ну, вот и сказал. Бодли и Эшвелл норовят соблазнить его веселым загулом — пусть знают, что он пребывает не в лучшем для этого настроении. Или, хотя бы, пусть соблазняют с пущим усердием.

— Будь осторожен с делом, к которому не лежит твоя душа, — предостерегает его Эшвелл. — Так можно обратиться в прескучнейшего человека, погруженного в хлопоты о… не знаю… об урожайности и приплоде.

— Этого мне опасаться не приходится, — отвечает Уильям, который именно этого и опасается.

— Не лучше ль оставить хлопоты о приплоде трепетной юной красотке? — театрально ворчит Бодли, а затем вглядывается, ожидая похвалы, в лица Рэкхэма и Эшвелла.

— Это не лучший из твоих каламбуров, Бодли, — произносит Эшвелл.

— Может быть, — фыркает Бодли. — Однако тебе случалось платить по фунту и за худшие.

— Так или иначе, Билл, — возвращается к прежней теме Эшвелл, — оставим пока в стороне порнографию — ты не должен позволять Агнес удерживать тебя в стороне от великого потока Жизни. Ты относишься к Агнес с чрезмерной заботливостью, а ведь она всего-навсего женщина… это опасно. Так недолго докатиться и до… э-э… какое тут требуется слово, Бодли?

— Любовь, Эшвелл. Сам я к ней и близко не подойду.

На лице Уильяма появляется бледная улыбка. Уговаривайте меня, старые товарищи, уговаривайте.

— Нет, серьезно, Билл, не стоит обращать затруднения Агнес в проклятие всей семьи. Знаешь, как в тех пугающих старомодных романах, в которых из каждого шкафа выскакивает по обезумевшей женщине. Пойми, ты не единственный попавший в подобное положение мужчина: нас окружают орды безумных жен — да половина женщин Лондона положительно пребывает в бреду. Проклятие, Билл: ты же свободный человек! Что толку сидеть у себя в норе на манер престарелого барсука?

— Лондон вне Сезона и сам по себе достаточно скучен, — встревает Эшвелл. — Так лучше уж растрачивать это время со вкусом.

— И как же, — спрашивает Уильям, — растрачивали его вы?

— О, мы усердно трудились, — с энтузиазмом сообщает Эшвелл, — над попросту великолепной новой книгой — трудился по преимуществу я (тут Бодли громко фыркает), Бодли лишь слегка шлифовал слог, — а называется эта книга «Действенность молитвы».

— Пришлось, знаешь ли, основательно попотеть. Мы опросили орды благочестивых верующих, добиваясь от них честного ответа на вопрос — приносила ль когда-либо их молитва желаемый результат.

— Под таковым мы разумеем не расплывчатый вздор наподобие «отваги» или «уюта», нет, мы разумеем осязаемый результат — новый дом, избавление матушки от глухоты, убитого молнией врага et cetera.[13]

— Мы были доскональны до крайности, если я вправе сказать это сам. Помимо сотен индивидуальных случаев, мы изучили и общие, шаблонные молитвы, которые годами читают на ночь тысячи людей. Ты знаешь, о чем я: избавление от лукавого, мир на Земле, обращение евреев в истинную веру и тому подобное. И пришли к отчетливому заключению — числом и настойчивостью ничего добиться тоже нельзя.

— А записав все это, мы надумали побеседовать с представителями высшего духовенства — или, по крайности, попытаться вступить с ними в переписку — и выяснить их мнение на сей счет. Нам необходимо, чтобы всякий ясно понимал: наша книга — это беспристрастное научное исследование, полностью открытое для критики со стороны ее… э-э… жертв.

— Мы намерены разбить Христа наголову, — вставляет Бодли, вгоняя свою трость в сырую землю.

— Находки у нас имеются упоительные, — сообщает Эшвелл. — Люди, помешавшиеся настолько, что любо-дорого смотреть. Мы беседовали со священником из Бата (приятно было снова заглянуть в этот город, превосходное пиво), так он, по его словам, молится о том, чтобы сгорела тамошняя пивная.

— «Или сокрушилась как-либо еще».

— Он полагает, что Бог сам выберет подходящее для этого время.

— И совершенно уверен, что в конечном счете молитвы его возымеют успех.

— Он возносит их вот уж три года — еженощно!

И оба в саркастическом восторге ударяют тростями о землю.

— И вы полагаете, — спрашивает Уильям, — что у вас есть хотя бы малейший шанс отыскать издателя?

Настроение его улучшилось, он почти поддался соблазну, и все же считает необходимым напомнить друзьям о прискорбных реальностях нашего мира. Но Бодли и Эшвелл лишь обмениваются знающими ухмылками.

— О да. Спрос на книги, подрывающие самые основы нашего общества, ныне попросту циклопичен.

— Что относится и к романам, — говорит, многозначительно подмигивая Уильяму, Эшвелл. — Не забывай об этом, если ты все еще собираешься произвести на свет нечто по сей части.

— Но, право же, Билл — ты должен чаще показываться на люди. Мы уж сто лет как не видели тебя в наших старых пристанищах.

— Следует, знаешь ли, заботиться о сохранении своего дурного имени.

— Держать себя в форме.

— Не позволять ходу времени сбивать тебя с пути.

— Вы, собственно, о чем? — с тревогой осведомляется Уильям. Повергшая его в угнетенное состояние духа стрижка еще и обнаружила среди золотистых волос поседевшие раньше срока пряди, и теперь он чувствительно относится к любым упоминаниям о времени и возрасте.

— О созревающих девах, Уильям. Время вечно наступает им на пятки. Сам знаешь, они не навек остаются спелыми и сочными. Полгода — и пиши пропало. А ты ведь уже упустил нескольких, вошедших в легенду, Билл, — в легенду.

— Всего один пример: Люси Фицрой.

— О да, — Боже Всесильный, да!

Двое мужчин вскакивают со скамьи, словно заслышав условленный сигнал.

— Люси Фицрой, — начинает Эшвилл в манере мюзикхолльного декламатора, — была новой девицей в доме мадам Джорджины, что на Финчли-роуд, доме, славном пристрастием к истязанию плоти. — В виде иллюстрации Эшвелл несколько раз с силой бьет себя тростью по икре. — Поникни, плоть! Восстань! Поникни!

— Полегче, Эшвилл, — и Бодли предостерегающе кладет ладонь на держащую трость руку друга. — Не забывай, хромота сообщает достойный вид одним лишь лордам.

— Ну-с, как тебе, вероятно, известно, мы с Бодли временами навещали мадам Джорджину, дабы выяснить, какого достоинства девы помавают там хлыстами. И под конец прошлого года свели знакомство с блудницей, которую Мадам представила нам как Люси Фицрой, внебрачную дочь лорда Фицроя, напитавшего ее жилы наезднической кровью.

— Это, разумеется, вздор, однако девица в него, похоже, верила! Четырнадцать лет, тугая и гладкая, как младенец, полная великолепной гордыни. Она носила костюм для верховой езды, — и прекрасно носила — и даже по лестнице сходила бочком, вот так, одна нога, следом другая, как будто не сходила, но спешивалась. И при этом сжимала в руке очень короткий, зловещего вида хлыст, а на щечках ее различались ярко горящие пятна румянца — подлинного, я готов в этом поклясться. Мадам Джорджина рассказывала, что всякий раз, как мужчина посылал за этой девицей, она выходила на верх лестницы и просто стояла там, поджидая его, когда же бедный дурень подбирался к ней достаточно близко — щщщух! — ударяла его хлыстом по щеке, а затем, указывая на кровать, говорила:…

— Боже милостивый! — восклицает Эшвелл, ненароком бросивший взгляд в направлении, указанном поднятой Бодли тростью. — Господь всемогущий! Кто это там, как по-твоему?

Эшвелл затеняет щитком ладони глаза и пристально вглядывается в дальний конец Сент-Джеймсского парка. Бодли, подступив поближе к другy, вглядывается тоже.

— Это же Генри! — упоенно восклицает он.

— Да, да, это он — и миссис Фокс!

— Разумеется.

Оба поворачиваются к Уильяму и отвешивают ему по серьезному поклону:

— Тебе придется извинить нас, Билл!

— Да, нам нужно нагнать Генри и растерзать его.

— Благословляю вас на это, — с ухмылкой отвечает Уильям.

— Он, видишь ли, сторонится нас — бежит, как от чумы, — с тех самых пор… э-э… как бы это выразить?..

— С тех самых пор, как к нему в постель снизлетел его личный ангел.

— Вот именно. Так или иначе, нам необходимо догнать его, пока он не ударился в бегство.

— О, с миссис Фокс на буксире ему это не удастся: она упадет замертво! Уверяю тебя, у него нет шансов на спасение.

— Будь здоров, Билли!

И с этим они, набирая великую скорость, устремляются к своей жертве. Да, эти двое мчат с такой бешеной быстротой, что, несмотря на облегающие их фраки, им приходится размахивать, дабы удержать равновесие, руками, — с полным безразличием к впечатлению, которое они могут произвести на тех, кто наблюдает за ними, — на деле, они даже утрируют, собственной потехи ради, развитый ими задышливый аллюр. За спинами их остаются две длинные, влажные полосы в темно-зеленой траве — и немного ошарашенный Уильям Рэкхэм.

Манера врываться в разговор и вырываться из него всегда была присуща Бодли и Эшвеллу, и тем, кто хотел уютно чувствовать себя в их обществе, приходилось совершать такие рывки вместе с ними. Уильям смотрит им, несущимся по парку, вслед, а между тем тягость уныния вновь наваливается на его плечи. Он утратил, за отсутствием практики, дерзость и живость, потребные для таких вот шутливых бесед, для такого выставления себя напоказ. Смог ли бы он даже бежать так же быстро, как бегут друзья его? Он словно смотрит вслед собственному, стремительно пересекающему парк телу, собственной, поспешающей прочь от него молодости.

Быть может, ему надлежит скачками пуститься вдогон за ними? Нет, слишком поздно. Их уже не нагнать. Они обратились в темные, летучие фигуры на ярком горизонте. Уильям тяжело опускается на скамью и мысли его, ненадолго взбаламученные Бодли и Эшвеллом, обретают прежнюю застойную косность.

Что огорчает Уильяма пуще всего, так это ненужность его лишений — особенно в рассуждении размеров семейного капитала. Когда бы отец всего лишь продал свою компанию…

Впрочем, это вы уже слышали. Самое для вас лучшее — минут на десять с небольшим оставить Уильяма в одиночестве. За этот срок, пока мозг Уильяма будет затягиваться мыслительной ряской, все прочее его существо начнет ощущать воздействие впечатлений нынешнего утра: предложения, полученного им в проулке от шлюхи, наблюдения за девочками-француженками на Трафальгарской площади, болтовни Бодли и Эшвелла о борделях, их назойливой заботливости о нем, сменившейся неожиданным бегством, и появлением в Сент-Джеймсском парке (за последний час с небольшим) множества красивых молодых дам.

Смесь, ничего не скажешь, пьянящая. И когда Уильям вдосталь одурманится ею, поднимется со скамьи и последует за своими желаниями, он вступит на путь, который ведет, в конечном счете, к Конфетке.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вам вовсе нет нужды неотрывно вглядываться, ожидая, когда Уильям зашевелится, в его пах. Почему бы вместо этого не присмотреться к некоторым из объектов его желаний? В конце концов, для того они в Сент-Джеймсский парк и приходят.

Если вы питаете хоть какой-то интерес к моде, вы попали не в самый неудачный год. Одевая своих женщин, история порой позволяет себе странные выходки: по временам она избирает моделью лебедя, по временам, извращаясь, индюшку. В этом году повсеместно распространились — во всяком случае, среди тех, кто может себе их позволить, — на редкость изысканные стили женских одежд и причесок, стили, имеющие истоки в ранних семидесятых. Им предстоит долгая жизнь, за срок которой Уильям Рэкхэм успеет очень и очень состариться, устать от красоты настолько, что он проникнется равнодушием к ее увяданию.

Сильно меняться между нынешним годом и концом столетия у дам, проплывающих в этот солнечный ноябрьский день по Сент-Джеймсскому парку, особой нужды не будет. Их мог бы хоть сейчас использовать для своих полотен Тиссо, эта сенсация семидесятых, однако и двадцать лет спустя они все еще будут пригодны и для Мунка (хотя кое-какие изменения он в них, возможно, и произведет). Окончательно же с ними покончит лишь Первая мировая война.

Облик этих дам определяется не только нарядами и фасонами причесок. Важна и манера держаться, осанка, выражение сдержанной рассудительности, отрешенной надменности и загадочной грусти. Даже в эти блестящие, ранние дни утверждения нового стиля, женщины, скользящие, точно дриады, в своих осенних одеждах по влажным лужайкам, отзываются чем-то призрачно жутковатым, — кажется, будто они накликают преждевременный приход fin de siècle.[14] Здесь уже культивируется образ прелестного демона, полупризрака, явившегося из загробного мира, — даром, что большинство этих дам суть просто развеселые светские красавицы и ни единой демонической мысли в головах их не водится. Облекающий этих дам ореол затравленности есть всего только следствие чрезмерной тесноты корсетов. Слишком стиснутые в груди, отчего им вечно недостает кислорода, создания эти возвышенны лишь в том смысле, что дышат они так, точно уже добрались до вершины Эвереста.

Говоря по чести, некоторые из этих дам куда как удобнее чувствовали себя в кринолинах. По крайней мере, когда они были заперты в те железные клетки, потребность дам в том, чтобы к ним относились, как к забалованным детям, была более очевидной, нынешнее же деланное пристрастие к la ligne[15] и сопутствующая ему континентальная самоуверенность подразумевают наличие чувственности, дамам этим нисколько не свойственной.

В отношении нравственном время ныне стоит странноватое — и для наблюдателя его, и для наблюдаемых: мода вновь напоминает всем о существовании тела, тогда как мораль продолжает настаивать на полном о нем неведении. Подобный кирасе корсаж стискивает грудь и живот, юбка льнет к ягодицам и привольно спадает вниз, отчего сильного порыва ветра хватает, чтобы обнаружить существование ног, турнюр же лишь подчеркивает скрытый под ним круп. И однако же, ни один добродетельный мужчина не позволяет себе помышлений о плоти, а добродетельные женщины о существовании ее не ведают и вовсе. Если бы некий жовиальный дикарь забрел сейчас с варварских окраин Империи в Сент-Джеймсский парк и отпустил одной из этих дам комплимент, похвалив упоительные очертания ее тела, реакция дамы свелась бы, скорее всего, не к восторгу или негодованию, но к мгновенной утрате чувств.

Впрочем, для того, чтобы рухнуть в обморок, никакая помощь варваров из колоний современной даме не требуется: для любой не худощавой от природы женщины безжалостно сужающийся к талии корсаж представляет собой испытание, которое трудно оправдать даже служением красоте. И следует сказать, что весьма многие из дам, плывущих сейчас призраками по лужайкам Сент-Джеймсского парка, восставали этим утром из постелей в обличий пышнотелых красавиц прежнего поколения, но затем сбрасывали просторные пеньюары ради изнурительного общения с горничными. Даже если всерьез шнуроваться им не пришлось (ныне это становится, пожалуй что, даже редкостью), все равно нужно было стянуть полоски кожи, застегнуть металлические крючки, не позволяющие привольно дышать, непоправимо сминающие грудную клетку и наделяющие даму красным носом, который приходится часто пудрить. Ходьба и та требует теперь большей искусности, чем прежде, ибо в моду вошли достигающие щиколок башмачки на высоких каблуках.

И все же они прекрасны, эти упитанные англичанки, ставшие гибкими и худощавыми, да и почему же не быть им прекрасными? То, что при взгляде на них, дышащих с таким трудом, и у других перехватывает дыхание, ведь это лишь справедливо, не правда ли?

А что же Уильям — каково теперь настроение ума его? Все эти красиво одетые женщины, скользящие (пусть и в отдалении) вокруг его парковой скамьи, — не пробудили ль они его мужественности, не привели ли в состояние готовности к встрече с женщиной совершенно раздетой? Почти.

Долгие размышления о своей финансовой униженности наконец вдохновили Уильяма на создание метафоры: он воображает себя беспокойным зверем, снующим по клетке, чьи прутья выкованы в виде серебристых символов фунта стерлингов, «£», переплетенных вот так: «£££££££££££££££££££». Ах, если бы только смог он вырваться из этой клетки!

Еще одна молодая дама проскальзывает за его спиной, на этот раз совсем близко от скамьи. Лопатки ее выпирают из атласной кирасы, талия, приводящая на ум песочные часы, почти неуследимо покачивается, конского волоса турнюр чуть подрагивает, перенимая ритм ее поступи. И фокальная точка финансовой импотенции Уильяма смещается, обращаясь в вызов не уму его, но полу. Еще до того, как атласная леди успевает сделать два десятка новых шагов, Уильям проникается уверенностью, что смог бы доказать нечто важное — насущное — относительно Жизни, всего лишь возобладав сегодня над женщиной.

И прогуливающиеся по Сент-Джеймсскому парку дамы преобразуются, сами того не ведая, в совратительниц, и каждое яркое тело становится бесстыдным намеком на его социальную тень — на проститутку. А маленький, слепой, спеленатый штанами пенис никакого различия между блядью и леди не видит, не считая, разве, того, что блядь доступна, что при ней не состоят гневливые защитники, способные вызвать тебя на дуэль, что нет на ее стороне ни закона, ни свидетелей, ни обвинителей. И потому, как только Уильям Рэкхэм обнаруживает, что его обуревает эрекция, он немедля решает дотащить ее до ближайшей продажной женщины.

Странно, однако ж, — он до того гордится своей новоизобретенной метафорой финансового пленения: клеткой из кованых символов фунта стерлингов, что не желает просто так взять и махнуть на нее рукой. В безнадежности его положения, в трагической несправедливости оного присутствует нечто величественное, даже облагораживающее. Связанный по рукам и ногам, отчаявшийся, Уильям обретает близкое сходство с королем Лиром, а для того, чтобы трагедия эта достигла высшей точки, ему надлежит отыскать своего Шута. И потому мозг Уильяма создает еще и более устрашающие образы его финансовой клетки: lЈrgЈr, и lЈrgЈr, и lЈrgЈr. А похоть отвечает на них еще более живыми мечтаниями касательно сексуальных триумфов и отмщений. Она то насилует мир, принуждая его к послушанию, то в жалком отчаянии корчится под его пятой — и каждый раз все с большей жестокостью, каждый раз все с большим раболепием.

Наконец, Уильям вскакивает со скамьи в совершенной уверенности, что умерить его смятение не способно ничто — ничто, вы слышите? — кроме безоговорочного подчинения двух очень юных шлюх сразу. Более того, он отличнейшим образом знает, где можно найти двух девиц, в совершенстве отвечающих его потребностям. Он немедля отправится в это место и тогда уж — спасайся кто может! (В иносказательном, как вы понимаете, смысле.)

К немалому неудобству Уильяма, перераспределение крови по его телесным органам никакого воздействия на вращение Земли не оказало, и оттого он, вернувшись в центр города, обнаруживает, что в Лондоне наступил час ленча, и на улицы высыпали во всей их страшной силище клерки. Голодная толпа — темное море чиновников, писцов и прочих ничтожеств — грубо теснит Уильяма с его мужественностью, грозя уволочь обоих с собой, если он попытается плыть против течения. И потому Уильям отступает к стене и ждет — в надежде, что вскорости это море расступится перед ним.

At contraire.[16] Двери здания, к стене которого он прижался, здания, примечательного лишь медным буквами «КОМПТОН, ГЕСПЕРУС и ДИЛЛ», внезапно распахиваются, и свежий поток клерков относит Уильяма в сторону.

Это последняя соломинка: отмахнувшись от еще сохранившихся в нем укоров совести, Уильям поднимает над толпой руку и останавливает кеб. Какое значение имеет теперь то, что утром он себе в кебе отказал? Довольно скоро уже он станет богатым человеком, и все его треволнения по поводу пустячных расходов обратятся в не более чем скверные воспоминания.

— Друри-лейн, — приказывает он, вставая на приступок покачивающегося хэнсома. Уильям захлопывает за собой дверь экипажа, стукается новой шляпой о низкий потолок, и тут же резкий рывок лошади отбрасывает его на сиденье.

Не важно. Он уже на пути к Друри-лейн, где (о чем никогда не уставали напоминать ему Бодли и Эшвелл) расположены недурственные и дешевые бордели. Ну, во всяком случае, дешевые. Бодли и Эшвелл любят посещать «непотребные дома» вовсе не потому, что стеснены в средствах, просто их забавляют быстрые переходы от самых дешевых шлюх к самым дорогостоящим.

«Смешивать марочное вино с жидким пивком, — так говорит об этом Бодли, прибавляя: — В погоне за наслаждением место найдется обоим».

При нынешнем посещении Друри-лейн Уильяма интересуют только девицы из разряда «жиденькое пивко», потому что лишь их он себе позволить и может. И в особенности интересуют его две… ну, честно говоря, он с ними никогда не встречался, однако помнит, как читал о них в «Новом лондонском жуире. Путеводителе для мужчин с полезными советами начинающим». Прошла уже, кажется, пропасть времени с поры, когда Уильям регулярно заглядывал в это справочное руководство (да теперь и не упомнишь, где оно хранится, — в нижнем ящике письменного стола, что стоит в его кабинете?), однако у него сохранились отчетливые воспоминания о двух «новеньких» девушках, включенных в путеводитель по причине их нежного возраста.

«Непостижимая, знаешь ли, вещь, — не раз задумчиво говаривал Эшвелл. — Нам предлагают тысячи тел, а поди-ка, сыщи по-настоящему сочное и юное — семь потов сойдет».

«Все по-настоящему юные бедны, как церковные мыши, вот в чем горе-то. — (Отвечал ему Бодли.) — Ко времени, когда они расцветают, у них уже и чесотка заводится, и передних зубов не хватает, и под волосами парша… А если тебе требуется маленькая алебастровая Афродита, приходится, хочешь не хочешь, ждать, когда она станет падшей женщиной».

«Стыд и срам. Но Бог надеждой нас благословил. Я вот только что прочитал в „Новом жуире“ о двух девочках с Друри-лейн…».

Уильям силится припомнить имена девочек или хотя бы имя их Мадам — пытается представить себе страницу текста из путеводителя — ничего не получается. В память его врезался лишь номер дома, состоящий из дня и месяца собственного его рождения.

Дверь борделя распахивается перед Уильямом Рэкхэмом в гот же буквально миг, как он дергает за снурок звонка. В приемной темновато, Мадам далеко не молода. Похожая на карлицу, она сидит на софе, сцепив на лоне покрытые вычурным узором морщин ладошки. Сколько-нибудь отчетливых воспоминаний о том, как должно обращаться к ней или к любой другой представительнице ее породы, Уильям не сохранил, и потому просто упоминает о «Новом лондонском жуире» и просит предоставить в его распоряжение «двух девушек — парой».

Красноватые глаза старухи, словно плавающие в медовых тонов влаге, слишком густой для слез, взирают на Уильяма с сострадательной озабоченностью. Старуха улыбается, показывая череду жемчужных зубов, однако напудренный лоб ее покрывается складками. Сложив крышей ладони, она легко постукивает ими себя по носу. Жирный серый кот решается вылезти из-за софы, но, завидев Уильяма, ретируется.

Внезапно старуха разжимает ладони и взволнованно разводит их, приподняв кверху, точно на них с небес или, по меньшей мере, с потолка само собой упало потребное решение.

— А! Две девочки! — восклицает она. — Двойняшки!

Уильям кивает. Он не помнит, были они двойняшками в то время, когда о них писал «Новый лондонский жуир», или не были; не приходится сомневаться, впрочем, что первого цвета юности обе уже лишились и это потребовало измышления новой приманки. Мадам удовлетворенно закрывает глаза, улыбается, веки ее отливают в цвет сырой копченой грудники.

— Клэр и Алиса, сэр. Мне следовало сразу понять это, — такой мужчина, как вы, сэр, — вы и должны были пожелать лучших моих девочек, весьма и весьма спесиальных. — Выговор и склад речи Мадам отзываются чем-то иностранным, от чего трудно понять, насколько хорошее или дурное воспитание получила она когда-то. — Я прослежу, чтобы они подготовились к встрече с вами.

Мадам поднимается с софы, почти не став от этого выше, но потянув за собой многие ярды темного волнистого шелка, и словно бы собирается сразу проводить его наверх. Впрочем, тут же и наступает театральная пауза, Мадам потупляется, якобы пристыженная словами, которые ей приходится произнести:

— Возможно, сэр, чтобы не беспокоить вас после…? — и она снова поднимает на Уильяма наполненные полупрозрачной влагой глаза.

— Разумеется, — произносит Уильям и полных пять секунд вглядывается в ее отвратительную улыбку, прежде чем спросить: — И… какова же цена, Мадам?

— Ах, да, прошу прощения. Десять шиллингов, если вас не затруднит.

Мадам с поклоном принимает от Уильяма монеты, затем дергает за один из трех тонких, висящих над перилами лестницы шнуров.

— Всего пара мгновений, сэр, большего им не потребуется. Прошу вас, присядьте в одно из chaise-longues[17] — и не стесняйтесь, курите.

Стало быть, вот какого пошиба этот бордель, думает Уильям Рэкхэм. Впрочем, отступать поздно, к тому же ему необходима сатисфакция — и не в одном только смысле.

И для того лишь, чтобы иметь возможность смотреть на тлеющий кончик сигары, а не на мерзкую физиономию Мадам, Уильям усаживается в chaise и закуривает, ожидая, когда удалится его предместник. Нечего и сомневаться, на задах дома имеется еще одна лестница, по которой уйдет этот джентльмен, а затем грязные простыни заменят чистыми, а затем… Уильям разочарованно посасывает сигару, ощущая себя человеком, купившим билет на жалкое представление, где рукава фокусника пухнут от укрытых в них приспособлений, а из-под пола воняет кроликами.

Однако, пока он предается мрачным думам, позвольте рассказать вам о Клэр и Алисе. Они — девицы из борделя в самом истинном и низком значении этих слов: то есть, стоило им еще невинными прибыть в Лондон, как их обратила в падшие создания Мадам, которая, прибегнув к испытанной стратагеме, познакомилась с ними на вокзале железной дороги и предложила приютить обеих на ночь в пугающей, неведомой им столице, а после отняла у девушек деньги и одежду. Оставшиеся без гроша, беспомощные, они завязли в ее доме вместе с другими девицами, одураченными таким же манером или проданными Мадам их родителями либо опекунами. С тех пор они так здесь и работают, получая за это новые платья в обтяжку и питание два раза в день, не способные покинуть дом; поскольку заднюю его лестницу охраняет придурковатый мужлан, а переднюю — Мадам, не способные также и проведать, за какую цену, большую или малую, предоставляются их услуги.

И наконец, для Уильяма наступает время подняться наверх. Он входит в комнату Клэр и Алисы, маленькую, квадратную, со стенами, задрапированными длинными красными завесами, которые стекают на грязноватые деревянные плинтусы. Единственное окно укрыто такой же завесой, отчего комната освещается не столько солнцем, сколько свечами, сообщающими ей желтушный оттенок, наполняющими чрезмерным теплом. На истертом до нитки персидском ковре там и сям лежат расплющенные бархатные подушки, над большой рококошной кроватью красуется забранная в пышную раму фотография голой женщины, танцующей вокруг комнатного подобия майского дерева. Клэр и Алиса, одетые в простые белые сорочки, рядком сидят на кровати, уложив на колени красивые ладошки.

— Добро пожаловать, сэр, — слаженно произносят они.

Слаженно или не слаженно, ясно, однако, что никакие они не двойняшки. Говоря педантически, они даже не девочки, в чем Уильям и убеждается, стянув с Алисы сорочку. Груди ее больше уже не выступают над диафрагмой вперед, но плоско покоятся на ней. Розовые закраины безволосого влагалища подернуты предательскими тенями, а губы Алисы — уже не бутончики, но розы в полном цвету.

Хуже того, каждое ее движение отдает заурядной шлюхой. Чуть-чуть щенячьей любознательности — это было бы очаровательно, ее же отработанная покорность валящегося на спину дрессированного Лабрадора способна лишь вогнать мужчину в уныние. Проклятье! Неужели и за деньги невозможно получить ничего воистину стоящего? Неужели за все обещанное необходимо платить царскую цену? Неужели единственная цель современного мира состоит в том, чтобы разрушать идеалы и вскармливать цинизм?

И когда в восковой жаре комнаты Алиса обвивает его своим телом, Уильяма вдруг охватывает желание бежать из этого дома, махнув рукой на зря потраченные деньги, — впрочем, уговорить эрекцию составить ему компанию не удается. И потому он, за неимением лучшего, стягивает сорочку и с Клэр — и обнаруживает, что та моложе Алисы, что груди ее конусовидны и увенчаны мелко-рубчатыми, лиловато-розовыми сосками.

Ободренный этим наблюдением, Уильям приступает к подручному делу с пылом — с пылким желанием изгнать свои горести и разочарования. Он должен найти ответ, понять, как избавиться от страданий, для этого нужно всего лишь пробиться сквозь препоны плоти. И он совокупляется с девушками, неистово и яро, переставая по временам сознавать, что делает, подобно обуянному бешенством воину, который забывает порой о том, с кем сражается. Но эти-то мгновения и оказываются для него самыми лучшими.

Впрочем, если оставить в стороне такие выходы в запредельность, довольства он не испытывает. Девицы ему попались плохонькие: они и движутся не так, как ему нужно, не те у них формы, не те размеры, не та согласованность; эти шлюхи плющатся под ним, когда он требует, чтобы они держали его вес, пошатываются, когда велит им стоять прочно, морщатся и подрагивают, но не издают, черт бы их побрал, ни звука. И большую часть времени Уильяму кажется, что только он в этой комнате и есть — наедине со своим дыханием, с немного нелепым шелестом подушки, отбрасываемой его ногой по ковру, с безрадостно мелодичным звоном кроватных пружин, с комичным «кха-кха» его аллергического кашля.

Вину за это Уильям целиком возлагает на Клэр и Алису. Разве в прошлом не проводил он с проститутками время самое пленительное и радостное? Особенно в Париже. Ах, Париж! Вот где обитает племя женщин, умеющих ублажить мужчину! И Уильям, грузно наваливаясь на двух сумрачных английских девиц, лежащих, притиснувшись грудью к груди, невольно предается воспоминаниям. О том, в частности, дне, в который он, оставив Бодли, Эшвелла и прочих бражничать в «Тупичке», решился отправиться в одиночку на рю Сент-Аквин. По странной игре случая, Бог ведает как (нализался он тогда до одурения), путь Уильяма завершился в комнате, наполненной на редкость дружелюбными шлюхами. (А есть ли на свете что-нибудь более упоительное, чем смех юных хмельных женщин?). Так или иначе, Уильям, вдохновленный их шумной вульгарностью, придумал забавную эротическую игру. Девушки сидели вокруг него на корточках, широко раздвинув ноги, а он, пребывавший в центре круга, бросал, спокойно и метко прицеливаясь, монеты в их щелки. Правило было такое: если монета застревала, девушке дозволялось оставить ее себе.

Годы, прошедшие после той замечательной ночи, не замутили ни картин ее, ни звуков: он и сейчас словно слышит раздававшиеся вокруг него экстатические смешки и восклицания: «Ici, monsieur! lci![18]». Ах! подумать только, в самый этот миг те девушки, быть может, валяются без всякого дела на рю Сент-Аквин, а он надрывается здесь, в сотнях миль от них, силясь выжать хоть унцию энтузиазма из скучных английских подделок.

— Постарайтесь сделать для меня все самое лучшее, — понукает он Клэр и Алису, разделяя их прижатые одно к другому тела и замечая на липких торсах каждой красноватые отпечатки ребер товарки. Он вертит обеих, вертит и вертит, словно в надежде сыскать отверстие, до сей поры не замеченное прежними их гостями. Вожделение его становится почти лунатическим; голосом, в которым он сам едва узнает свой собственный, Уильям требует все больших непотребств, и девушки подчиняются ему, точно вымыслы его же тягучего сна.

И стало быть, он почти уж не сознает, что говорит, когда, сжав запястья Алисы, отдает ей приказ, исполнение коего преобразило столь многие жизни.

Девушка качает головой.

— Я такого не делаю, сэр. Простите.

Уильям выпускает ее запястья, одно, потом другое. Алиса заправляет рукой, которая первой получила свободу, прядь волос за ухо. Уильям взмахом пальца возвращает ее обратно на щеку.

— Что значит, ты такого не делаешь? — он переводит взгляд с Алисы на Клэр, которая, поняв, что испытание завершилось, уже успела украдкой накинуть на плечи ночную рубашку.

— Я гоже такого не делаю, сэр.

Лишившийся от негодования слов, Уильям упирается кулаками в свои голые колени. Кровь, отхлынув снизу, заливает краснотой его шею и щеки.

— Мы бы сделали, коли б могли, сэр, — говорит Алиса, снова присаживаясь рядом с Клэр на кровать. — Да только мы не можем.

Уильям, точно во сне, тянется за штанами.

— Странно, — произносит он, — что вы провели границу здесь, а не… ну, не где-то еще.

— Мне так жаль, сэр, — отвечает женщина постарше (ибо таковой она с очевидностью и является). — И Клэр тоже, я знаю. Понимаете, это совсем никак не относится к вам, сэр. Честное слово, мы ни для кого такого не делаем. Просто нам это так неприятно, нас бы стошнило, сэр, и какое ж вам было б от этого удовольствие?

— Да, но я вовсе не стал бы винить вас за это, о нет, — настаивает уловивший проблеск надежды Уильям. — Да оно и неважно. А после вам делать совсем ничего не придется, только это, и можете, если хотите, закрыть глаза.

Лица девушек некрасиво кривятся от смущения.

— Прошу вас, сэр, — с мольбой произносит Алиса, — не заставляйте нас, мы просто не можем этого, вот и все, и нам очень жаль, что мы так вас обидели. Все, что мы можем, сэр, это назвать вам имя — имя девушки, которая сделает все, о чем вы попросите.

Рассерженно одевающийся Уильям, занимается в этот миг поисками запропастившейся куда-то подвязки, и оттого ему кажется, что он неправильно расслышал Алису:

— Как-как?

— Я могу сказать вам, кто это сделает, сэр.

— И кто же? — он чопорно садится, готовый дать выход гневу в ответ на очередное вранье потаскухи. — Какая-нибудь сгнившая от сифилиса карга из Бишопсгейта?

Алиса конфузится и, похоже, искренне:

— О нет, сэр! Первоклассная девушка и работает в таком хорошем доме — на Силвер-стрит, сэр, совсем рядышком с Променадом. Ее Мадам, миссис Кастауэй, говорит, что она лучшая девушка дома. Она родная дочь Мадам, сэр, а зовут ее Конфеткой.

Уильям уже полностью оделся и овладел собой: теперь он похож на филантропа либо пастора, пришедшего сюда, чтобы понудить этих девушек на поиски лучшей жизни.

— Если… Если это девушка высшего класса, — резонно осведомляется он, — почему же она соглашается… соглашается делать такое?

— Нет вообще ничего такого, чего Конфетка не делает, сэр. Ничего. Всем известно, сэр, если у кого особые вкусы, которых обычная девушка удовлетворить не умеет, пусть идет к Конфетке.

Уильям фыркает, выражая угрюмое недоверие, но, сказать по правде, имя девушки произвело на него впечатление.

— Ну хорошо, — устало улыбается он. — Не сомневаюсь, я буду чрезвычайно благодарен тебе за этот совет.

— О, надеюсь, сэр, так и случится, — отвечает Алиса.

Одиноко стоящий в смрадном проулке за борделем Уильям стискивает кулаки. Он зол не на Клэр с Алисой, нет, они уже прощены и наполовину забыты, отправлены, точно ненужный хлам, на темный чердак, куда Уильям больше никогда не заглянет. А вот разочарование осталось с ним.

«Я не должен мириться с отказами», — произносит он вслух… ну, почти вслух. Слова громко звучат в его голове, повисают на кончике языка, удерживаемые лишь опасением: если он громогласно объявит: «Я не должен мириться с отказами» в проулке, выходящем на Друри-лейн, это может привлечь к нему насмешливое внимание грубиянов-прохожих.

Уильям с ослепительной ясностью сознает: нужно отправиться прямиком на Силвер-стрит и потребовать Конфетку. Он в городе, она в городе, время самое подходящее. Можно даже на кеб не тратиться: доехать омнибусом до Нью-Оксфорд-стрит, пересесть на другой, идущий до Риджент-стрит — и он почти у цели!

Рэкхэм трогается с места, поспешая на Нью-Оксфорд-стрит, и — как если б вселенную поразила, нет, напугала, абсолютная мощь его решимости — почти сразу появляется омнибус, в который он забирается, даже не сбавив шага.

«Миссис Кастауэй. Конфетку. Подать сюда Конфетку — и никаких отговорок».

Однако, пока он сидит в омнибусе, вглядываясь сквозь крапчатые от сажи окна в движущуюся панораму почтенной улицы, решимость его ослабевает. Начать с того, что оплата проезда напомнила Уильяму, какие немалые деньги он уже отдал за новую шляпу (не говоря о расходе помельче — на Алису и… как же ее звали, вторую-то?). И потом, откуда ему знать, сколько может стоить девушка вроде Конфетки? Выбор «домов» на примыкающих к Голден-сквер улицах богат, одни из них пышны, другие убоги. «А вдруг эта девица потребует больше того, что есть у него с собой?»

Уильям вглядывается в сидящих напротив него пассажиров — в дремлющих старых ископаемых и расфуфыренных матрон — и отмечает, насколько ярче и реальнее выглядят они в сравнении с размазанным миром, плывущим за оконными стеклами. Есть ли у него, в сущности, какой-либо выбор или он должен остаться в этом омнибусе, пассажиром среди пассажиров, пока кони не донесут его до самого Ноттинг-Хилла?

И действительно, не пора ли возвращаться домой? Его ожидает там дело решительно неотложное, обязательства, заслуживающие внимания много большего, нежели скрытый уголек похоти, распалившейся в глубине его существа. Эта Конфетка, кем бы и чем она ни была, может лишь усугубить бедность Уильяма, между тем как несколько часов, достойным образом проведенных им в кабинете, способны спасти его от краха.

Погруженный в размышления, он незряче смотрит прямо перед собой и вдруг замечает отвечающую ему взглядом на взгляд вдовицу с красновато-лиловым лицом. «Какой невоспитанный джентльмен!» — похоже, думает она. Пристыженный ее порицанием, Уильям понуро свешивает голову и стоически не поднимается с места, даже когда омнибус, погромыхивая, минует Риджент-Серкс. Довольно на сегодня сумасбродств, достоинство свое он уже утвердил. И Уильям, откинувшись на спинку сиденья, закрывает глаза и до конца пути погружается в дремоту.

«Угол Чепстоу-Виллас!» — переливисто извещает кондуктор. Уильям, вздрогнув, возвращается к бдению. Мир позеленел, дома проредились. Перед ним дремлет в сиянии послеполуденного солнца Ноттинг-Хилл. Лондон скрылся из глаз. Помаргивая и пошатываясь, Уильям сходит с омнибуса по пятам за леди, которой не знает. Собственно говоря, он, втянутый в кильватерный след ее юбки в черно-терракотовую полоску, едва в эту леди не врезается. В обстоятельствах более благоприятных он мог бы, пожалуй, найти ее соблазнительной, однако дом слишком близок, а Уильям все еще вожделеет Конфетку.

— Прошу прощения, мадам, — произносит он, обходя подвигающуюся черепашьим шагом леди.

Леди отвечает ему взглядом гневным — таким, точно он дурно с ней обошелся, однако Уильям полагает, что второе извинение будет излишним. Должен же существовать какой-то предел для допускаемой терпеливым мужчиной почти неуследимой скорости, с которой ползают женщины.

Уильям идет вдоль длинной, богато изукрашенной ограды парка, личным ключом от которого он, один из немногих, владеет. Где теперь этот ключ, он не помнит; ныне Уильям больше уж не обращает внимания на бледные цветы, вечнозеленые растения и мраморные фонтаны, которые столь чарующе играют за коваными прутьями ограды. О, разумеется, в самом начале, когда Агнес еще пребывала в добром здравии, он нередко прогуливался с ней по этому парку, дабы показать супруге, до чего же хорош, несмотря ни на что, Ноттинг-Хилл, однако сейчас…

Уильям замедляет шаг, поскольку красивое здание, которое виднеется впереди, это дом Рэкхэма — его собственный, если так можно выразиться, дом, — где Уильяма ждет весьма непростая жена, ждут неблагодарные слуги, ждет груда неудобочитаемых документов, от коих (как это оскорбительно!) зависит все его будущее. И Уильям, тяжело вздохнув, направляется к дому.

Еще не успев вступить в свои владения, он натыкается на препятствие, ибо перед калиткой парадных ворот сидит пес — не очень, надо признать, большой — напряженно и бдительно выпрямившийся, словно взявшийся по собственной воле исполнять должность привратника. Пока Уильям приближается, пес виляет хвостом и кивает. Дворняга, разумеется. Все порядочные собаки сидят по домам.

— Убирайся! — рявкает Уильям, однако пес не двигается с места.

— Убирайся! — снова рявкает Уильям, но животина эта не то упряма, не то сбилась с толку, не то попросту глупа. Да и кто может знать, что творится в собачьем мозгу? (Ну, вообще-то говоря, Уильям, еще обучаясь в Кембридже, опубликовал монографию «Барбосы и балбесы: описание различий». Впрочем, часть этой книги написал Бодли.) Уильям приоткрывает калитку и торопливо проскальзывает в нее, успев попутно отшвырнуть пса в сторону ударом этой большой, висящей на петлях металлической решетки.

Получив такой отпор, не допущенный внутрь пес оскорбляется. Он бросается на калитку, скребет когтями ее кованые кольца и громко лает в спину Уильяму, поднимающемуся по дорожке к своей парадной двери.

Эти последние несколько шагов возращения домой изнуряют его пуще, чем весь остальной путь. Лужайка по обе стороны от дорожки не подстригалась уже несколько месяцев. Проезжая дорога поместья, ведущая к каретному сараю, в котором нет кареты, и к конюшне, в которой нет лошадей, лишь напоминает Уильяму о сизифовых трудах, ожидающих его впереди. И все это время без устали гавкает пес.

Входной двери надлежит открываться после первого же звонка дверного колокольчика — особенно, если это дверь твоего дома. Заветы подобного рода следовало бы, черт возьми, татуировать на больших пальцах прислуги, дабы она крепче их помнила. И тем не менее, лишь когда Уильям в третий раз поднимает руку, чтобы дернуть за шнурок колокольчика, в проеме двери появляется, наконец, личико Летти.

— Добрый день, мистер Рэкхэм, — лучезарно улыбается она.

Уильям проскальзывает мимо, подавляя желание выбранить ее, пока она не успела пожаловаться, оправдывая промедление, на тягостность ее новых обязанностей. (Впрочем, от Летти подобных жалоб никто покамест не слышал, и Уильяму следовало бы питать к ней признательность за ее овечью покладистость, а не путать таковую с брюзгливой снисходительностью Клары.)

Пока Рэкхэм устало тащится к лестнице, улыбка Лепи гаснет: она в который раз не угодила хозяину. Он так хвалил ее, когда Тилли отказали от места, однако с того времени… Летти прикусывает губу и, стараясь произвести по возможности меньший шум, закрывает дверь.

В сущности говоря, как бы она ни усердствовала, порадовать Уильяма ей все равно не удастся. Новое положение Летти обратило ее из человеческого существа, пусть и принадлежащего к низшему разряду, в ходячее, дышащее больное место. От того обстоятельства, что до изгнания Тилли в доме имелась и верхняя горничная, и прислуга внизу, а теперь на все про все осталась одна только Летти, деться попросту некуда. И это, как хорошо сознает Рэкхэм, социальная арифметика, понять которую способен даже ребенок — и какой же, в таком случае, вывод следует сделать ему из веселых улыбочек этой служанки? А вот какой: либо она глупее ребенка, либо попросту притворяется.

Разговаривая с Летти, Уильям всякий раз вспоминает слова ободрения, с которыми он обратился к ней, когда объяснял, на какую ногу будет отныне поставлен дом, — вспоминает, как настаивал на том, что ей привалило редкостное счастье, «повышение» с добавкой целого фунта к жалованию, тем паче, что «эта греховодница Тилли» не делала ничего такого, с чем Летти не могла бы управиться лучше нее. И в конце концов, разве не легче стало теперь вести дом Рэкхэмов — теперь, когда хозяина в нем застаешь редко, а хозяйка покидает постель еще реже? (Экая дичь! Однако Летти, похоже, все сказанное им приняла за чистую монету, — и до чего же Уильям, хоть он и испытал облегчение, презирает ее за это!)

Итак: вот по какой причине Уильям не требует объяснений нерасторопности, с которой Летти откликнулась на звон дверного колокольчика.

(А вам все-таки хочется их получить, верно? Нет, она не дремала, не сплетничала, не крала из буфетной еду. Дело попросту в том, что, когда звон колокольчика доносится до служанки, занятой чисткой камина, ей приходится вымыть руки, расправить закатанные рукава и только потом сбежать по двум лестничным маршам, а с таким количеством дел меньше, чем за две минуты, не управишься.)

Впрочем, если вдуматься, наш Рэкхэм человек не такой уж и нерассудительный. В глубине своей сокрушенной души он отличнейшим образом сознает, что требовать от слуг проворства можно лишь в доме, который забит ими по самые стропила, отчего и заняться каждому из них особенно нечем. Летти, если учесть все обстоятельства, с работой справляется хорошо и, по крайней мере, всегда улыбается хозяину.

Пожалуй, когда дела пойдут на лад, он оставит ее в доме.

А тем временем он почти уж привык к тому, что расторопности ожидать от прислуги не приходится. В последнее время Уильям даже взял на себя выполнение разного рода лакейских обязанностей — он сам раздергивает шторы, открывает окно, добавляет в камин дрова. В трудную пору жизни каждому надлежит вносить свою, посильную лепту.

Вот и сейчас Уильям подкармливает огонь в камине курительной. Он, собственно, вызвал для этого Клару, однако и та являться на зов не спешит, а Уильяму необходимо побыстрее согреться. И он бросает в пламя вязанку хвороста. Дело, в сущности, вовсе не хитрое. Настолько, собственно говоря, нехитрое, что остается только дивиться — почему треклятые слуги не исполняют его, черт их совсем побери, почаще?

Появившаяся, наконец-то, Клара застает его сидящим в излюбленном покойном кресле, утомленно откинув голову на покрывающую подголовье кресла салфеточку и успокаивая расходившиеся нервы сигарой. Руки Клары с наигранной скромностью сложены на новой, двадцати дюймов в обхвате талии, а вид у нее такой, точно ей очень и очень есть что скрывать.

— Да, сэр? — тон Клары холоден и несколько надменен. Она уже отрепетировала находчивый ответ на строгое: «Откуда у вас эта талия?» — несколько ненатуральную историю о никогда не существовавшей на свете племяннице.

Однако Уильям просто спрашивает: «Как нынче миссис Рэкхэм?» — и отводит взгляд в сторону.

Клара сцепляет руки за спиной, точно школьница, вознамерившаяся продекламировать стишок.

— Ничего необычного, сэр. Читала книгу. Потом журнал. Немного вышивала. Один раз попросила принести ей чашку какао. В остальном же она пребывает в совершенном здравии.

— В совершенном здравии, — Уильям приподнимает брови, глядя в общем направлении книжных полок, с которых кто-то без особого усердия стер пыль. Чего уж тут удивляться словам Агнес о том, что она доверяет Кларе свою жизнь. Эта парочка, вступившая во враждебный всем прочим женский сговор, соорудила теорию, согласно которой вина за упадок дома Рэкхэмов лежит не на его хозяйке — ибо разве она не аристократка, пребывающая в совершенном здравии? — но единственно на ее безвольном, страшащемся предназначенной ему участи, муже. О нет, в маленькой, идеальной женщине с верхнего этажа никогда и ничего неподобающего не отмечалось, а между тем жестокий, никчемный муж настоятельно требует каждодневных отчетов о ее поведении. Уильям словно видит сейчас Агнес, вносящую свою малую лепту в поддержание этой лжи, видит ее сидящей в постели — миниатюрное личико изображает невинность, она читает «Великие мысли в простом изложении для юных леди» или иную какую-то книгу того же рода, пока он, корень всех зол, просиживает здесь свое засаленное кресло.

— Что-нибудь еще? — кисло спрашивает Уильям.

— Она говорит, сэр, что доктора нынче видеть не желает.

Уильям отстригает кончик новой сигары, щелчком пальца отправляет его в камин:

— Доктор Керлью придет сегодня с обычным его визитом.

— Очень хорошо, сэр. А вы, сэр, бесхребетный дурак, и это единственная причина болезни вашей жены.

Впрочем, нет. На самом деле, последней фразы Клара не произнесла. Во всяком случае, вслух.

Время, оставшееся до обеда, Уильям коротает за чтением книги. Почему бы и нет? Не может же он приступать к разбору документов компании Рэкхэма, когда его того и гляди позовут в столовую, не так ли?

Книга, им выбранная, называется «Подвиги закаленного путешественника, или Вокруг света за восемьдесят соитий». Когда Летти входит в курительную, чтобы зажечь в ней огонь, Уильям не делает попытки спрятать или даже прикрыть книгу. Летти и собственное-то имя едва способна написать, а уж сложные слова наподобие «мясистые ядра» или «вздыбленный член» для нее и вовсе тайна за семью печатями.

Вы видите их, Уильяма и Летти, оказавшихся вместе в курительной, и гадаете, не ожидает ли вас сцена из моралистической драмы, повести Самюэля Ричардсона о растлении и погибели, ибо Летти — служанка, лишенная возможности и защищаться, и обратиться за помощью к закону, — в комнате она со своим господином одна, а тот читает книгу, способную распалить хоть кого. Тем не менее, покончив со своим делом, она покидает курительную нимало не пострадавшей, ибо для погруженного в чтение Уильяма она в этот миг — лишь приспособление, посредством которого зажигаются лампы, не более живое, чем провода и выключатели ваших светильников.

Уильям же продолжает чтение с безразличием, которое часто подделывают вникающие в порнографические картинки мужчины. Мысленным взором он усматривает в себе истинный портрет восседающей в кресле шаловливой искушенности, и все-таки в нем бьется пламя маленького костра, обращающее слова, по которым скользит бесстрастный взгляд Уильяма, в дымящийся трут, слепленный из кусков человеческих тел.

— Кушать подано, сэр, — извещает его служанка, и Уильям, закрыв книгу, прижимает ее клону, отчасти для того, чтобы приласкать себя, отчасти, чтобы пригасить разгулявшуюся похоть.

— Сейчас.

Сидя в конце длинного, изготовленного из красного дерева обеденного стола, Уильям смакует первый кусочек одного из тех превосходных блюд, на которые столь горазда его Стряпуха (ах, надолго ли их еще хватит?). Она подлинное сокровище, единственная в доме женщина, в чьей великой ценности сомнений с самого первого дня, в который Уильям нанял ее, не возникало ни разу. Уведомить ее о том, что в дальнейшем филей придется готовить пореже, ему будет трудно. В особенности оттого, что, по чести говоря, сообщать такие новости обязана хозяйка дома.

Уильям бросает взгляд вдоль стола, вдоль мерцающего, устланного белой тканью пути, который ведет к другому его концу, пустующему. Как обычно, на том конце разложены для миссис Рэкхэм — на случай, если она сможет сойти к столу, — столовые приборы, расставлены бокалы и поблескивающие тарелки. На кухне еще сохраняется для нее немалая часть теплой и сочной куриной тушки. Уильям удовольствовался одним лишь бедрышком и ножкой.

Вскоре после обеда в доме Рэкхэма появляется доктор Керлью. Уильям, снова устроившийся в курительной, смотрит на свои карманные часы, желая измерить время, которое пройдет между звоном колокольчика и звуками, указывающими, что доктора впустили в дом.

«Лучше, — думает он. — Лучше».

Далее слышится скрип лестничных перил — доктор Керлью поднимается в комнату Агнес. А затем из вечера словно вырезается скальпелем безмолвная четверть часа.

Следом доктор заведенным еженедельным порядком навещает в курительной Уильяма. Он направляется прямиком к определенному креслу, зная, что оно здесь самое твердое и упругое. Вялость в любом ее обличий доктору ненавистна.

Необычайно высокий, но без костлявости, доктор производит впечатление внушительное, — кажется, что тело его увеличилось с ходом времени в размерах, дабы вместить накопившийся опыт. Длинное, крепколобое лицо доктора, темные глаза, аккуратно подстриженные голова, борода и усы, строгая и при том броская манера одеваться сообщают его облику аристократичность большую, нежели та, какой может похвастаться Рэкхэм.

К тому же, он весьма знающ — на визитной карточке доктора за именем его следует множество аббревиатур. Вот вам только один пример: он может за десять минут вскрыть на предмет анатомического исследования беременную крольчиху и может, если потребуется, с неменыпим успехом зашить ее. Среди терапевтов, по крайней мере, он пользуется славой знатока женских болезней.

Задумчиво попыхивая одной из сигар Уильяма, доктор несколько минут высказывается как раз на эту тему — применительно к жене хозяина дома. Воздух курительной наполнен табачным дымом и спиртными парами, и потому вас вполне можно простить за то, что вы утрачиваете нить рассуждений достойного доктора. Советую, однако ж, не пропустить мимо ушей вывод, к которому он приходит:

— Я готов признать, что сейчас она пребывает в ясном сознании и большими неприятностями вам не грозит. Подозреваю, что улучшение это есть следствие времени месяца. Но я совершенно уверен: нам ни в коем случае не следует убаюкивать себя надеждой на то, что нового рецидива не будет. Напротив, я ожидаю его в самом скором будущем. С каждым моим визитом я все более отчетливо вижу, какие усилия приходится ей прилагать, чтобы держать себя в строгих рамках. Тут как со рвотой, в конце концов, она накапливается в таких количествах, что удержать ее в себе становится уже невозможно. Положение опасное. Для всех, — Керлью выдерживает паузу, желая, чтобы Уильям проникся серьезностью дальнейших его слов. — И должен подчеркнуть, мой дорогой Рэкхэм, что вы по-прежнему выказываете безошибочно узнаваемые признаки душевного перенапряжения.

Уильям усмехается:

— Возможно, доктор, я просто пытаюсь выдерживать общий дух нашей семьи.

Керлью нетерпеливо хмурится, снимает одну ногу с другой. Он знает хозяина дома так хорошо, что может позволить себе не чиниться с ним.

— Это не шутки, друг мой, — говорит он, наклоняясь к Уильяму. — Уж вы-то должны понимать, что душевные расстройства мужчины никакого отношения к натуре его не имеют. Каждому человеку положены свои пределы. И когда страдания становятся непереносимыми, безумие наносит удар — и заметьте, я сказал «удар», поскольку нередко все происходит вдруг и необратимо. У вас нет матки, которую можно удалить, если положение станет нешуточным, — ради Бога, не забывайте об этом.

Уильям возводит глаза к потолку, изыскивая способ прервать неприятный ему разговор.

— Не думаю, что дальнейшее присутствие жены в доме способно прямо сейчас довести меня до безумия, доктор. Возможно, замеченное вами перенапряжение, это всего лишь… усталость.

— Мой дорогой Рэкхэм, — говорит доктор, словно различив за отважной ложью Уильяма пугающую правду. — Я понимаю, — разумеется, понимаю, — что отправка Агнес в приют душевнобольных чревата для вас страданиями и муками совести. Но поверьте мне: я видел немало мужей, которым приходилось решаться на этот мучительный шаг. И решившись, они испытывали облегчение, которого никакими словами не опишешь.

— Ну, надо полагать, слова у них все-таки находились, — сардонически замечает Уильям. — Как-то же они вам о нем рассказали.

Доктор Керлью неодобрительно щурится. Эти господа с литературными претензиями слишком умны себе же во вред — падки до казуистики, но не способны разглядеть то, что происходит под самыми их носами.

— Обдумайте то, что я вам сказал, — говорит он, поднимаясь из кресла.

— О, разумеется, разумеется, — заверяет его Уильям и тоже встает. Так и не придя ни к какому соглашению, они пожимают друг другу руки, при этом Уильям стискивает пальцы Керлью как только может крепко, желая показать, что человек он вовсе не слабый.

Но довольно об этом. Сколько же может Уильям разочаровывать тех, кто за ним наблюдает? Не такой уж он и бесхарактерный, как полагают все они! И Уильям, верный принятому им прежде решению, наконец поднимается по лестнице в свой кабинет, где лежат, ожидая его, документы компании «Парфюмерное дело Рэкхэма». Пришло время взять быка за рога.

Усевшись за письменный стол, Уильям один за другим берет желтой бумаги конверты за украшенные печатями уголки и вытряхивает из них содержимое. И пока он вглядывается в образовавшиеся перед ним кучки бумаг, у него вызревает план: он будет брать документы один за другим, не соблюдая никакого порядка, и просматривать их так быстро, как только получится. Все, что ему требуется, это туманное понимание того, на чем держится дело. Неопределенное представление все же лучше, чем никакого. Вязнуть в подробностях — занятие пагубное; самое правильное — прочесть все, пусть даже половины и не поняв, ухватить самую суть. В школе он справлялся с задачами и посложнее, не так ли?

Уильям берет из ближайшей к нему кипы верхний документ и приступает к чтению. Настроение у него самое скверное, он ждет и не может дождаться, когда эта бумажка начнет изъясняться удовлетворительно. Какое, однако, пугающее обилие слов… Кто бы мог подумать, что старик знает их столько? И многие, к тому же, написаны с ошибками — как это неприятно! Однако хуже всего другое: возможно ли, чтобы такое обилие имен существительных вызывало в воображении так мало картин? Возможно ли, чтобы такое обилие глаголов наводило на мысль о столь немногих заслуживающих совершения действиях? Это превосходит всякое разумение. Однако Уильям не сдается.

Миновав десяток строк, дойдя до середины одиннадцатой, глаза Уильяма натыкаются на интересное слово «сочность», вновь обращающее его мысли к женщине с Силвер-стрит, к Конфетке, к тому, как она, быть может, ахнет, услышав, что ему требуется. Да пусть ее ахает, лишь бы сделала! В конце концов, что она…

Однако он отвлекся. Глубоко вздохнув, Уильям вновь обращается к началу документа, на сей раз мысленно прочитывая каждое слово вслух.

Обароты упали с прошлого года на 15 %. Многие не руш. в основе своей, но осып. Заказано у Копли 4 гросса. Наил. хватшо на 60 из 80 акров.

? Купить у Копли еще наил.? Доброе имя Рэкхэма. Ясно будет по первым галлонам. Сушильне нужна новая крыша —?. В субботу после полудня если рабочие соглосятся. Слух о праныре из тред-юниона. Цена навоза выросла на 2 %.

Дойдя до этого места, Уильям выронил лист и тот упал между его колен на пол. Этот свод нечистых стратагем, эта интимная близость к навозу — ему их не вынести, он должен освободиться от них.

И все-таки выхода у него нет. Отец сказал, что, если он не хочет возглавить империю, то волен искать себе другую работу — или же поразить всех и всякого нежданным успехом в одном из тех «джентльменских» занятий, о которых он так много рассуждает.

Уязвленный этим воспоминанием, Уильям внутренне препоясывается для новой попытки взять документы Рэкхэма штурмом. Быть может, дело не в содержании их, а в загадочных отцовских сокращениях. И если уж бумаги твои должны заполняться бессвязными каракулями, так нельзя ли, хотя бы, писать чернилами черными, а не бледно-синими и блекло-коричневыми? Или порядочные чернила обошлись бы старому скопидому на девять пенсов за галлон дороже?

Уильям роется в бумагах и, добравшись до самого низа, обнаруживает нечто, представляющееся ему документом более основательным: солидно переплетенную брошюру. К его изумлению, документ этот оказывается «Новым лондонским жуиром. Путеводителем для мужчин с полезными советами начинающим». Так вот где он скрывался!

Уложив его на колени, Уильям переворачивает «Путеводитель», раскрывает его. В конвертике на задней обложке еще сохранилась полудюжина презервативов из коровьих кишок. Они уже пересохли, бедняжки, и походят ныне на плоские засушенные листья или цветки. А ведь в лучшую его пору, во Франции, они составляли предмет каждодневной необходимости. Проститутки настаивали на их использовании — дружески, но непреклонно. «Mieux pour nous, mieux pour vousx[19]». Ах эти женщины, эти времена! Как далеко, как давно.

Уильям листает страницы. Он пропускает раздел «Свиные ножки» (уличные девушки), перепархивает через «Окорочка» (самые дешевые бордели). Последний раздел, «Филейчики», трактует о заведениях, кои ему не по карману — от гостя в них ожидают, что он, помимо прочего, будет заказывать наилучшего качества вина. По счастью, «Дом миссис Кастауэй» значится в разделе «Вырезка (Для умеренных транжир)».

Заведение сей Достойной Леди отличается порядочным Выбором Прелестниц — мы говорим о мисс Лестер, мисс Хаулетт и мисс Конфетке. Всех этих Дам можно застать в их доме сразу после полудня; а, начиная с шести часов вечера, они имеют обыкновение навещать «Камелек» — скромное, но веселое пристанище Ночных Гуляк — и всегда готовы покинуть его по взаимному соглашению с любым достойным Кавалером.

Мисс Лестер рост имеет средний и обладает…

Махнув рукой на мисс Лестер, Уильям переходит сразу к:

Мы можем предполагать, что «Конфетка» это не то имя, какое наша третья Леди получила при крещении, однако ныне она с гордостью носит его, если, конечно, не отыскивается мужчина, желающий перекрестить ее заново. Она — истовая Поборница любых известных наслаждений. Единственная ее цель состоит в том, чтобы избавить взыскательного Знатока от стеснения и сколь возможно Превзойти все его ожидания. Ее украшают огненно-рыжие волосы, спадающие, когда она распускает их, почти до талии; карие, редкостной проникновенности очи и, пусть не лишенное угловатости, но достаточно грациозное тело. Особенно совершенна она в Искусстве ведения Беседы, что вне всяких сомнений способно сделать ее достойной спутницей любого Истинного Джентльмена. Единственным же изъяном этой Леди, который, впрочем, представляется Некоторым пикантным достоинством, является то, что Перси ее величиною едва превосходят детские. Она запросит с вас 15 шиллингов, а за гинею сотворит с вами истинные Чудеса.

Уильям нащупывает в кармане жилета часы, достает их, укладывает на ладонь. Долгое время он вглядывается в них, затем смыкает теплые пальцы, укрывая тикающий золотой хронометр в кулаке.

— Пора все же начать, — говорит он себе.

И тем не менее, часом позже Летти, встревоженная громким, непонятно кем издаваемым, нарушающим спокойствие ночи храпом, входит на цыпочках в кабинет и обнаруживает Уильяма заснувшим в кресле.

— Мистер Рэкхэм? — тихо-тихо шепчет она. — Мистер Рэкхэм?

Он храпит, свесив но сторонам кресла большие бледные кисти рук, золотистые волосы его взлохмачены и спутаны, как у уличного сорванца. Летти, не понимая, как ей поступить, на цыпочках удаляется. Видать, хозяин нынче перетрудился.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На следующий вечер Уильям выходит на Силвер-стрит из кеба, готовый перешагнуть порог своей судьбы и предъявить права на то, что сокрыто за ним. Именно в этот миг и начинаются его мытарства.

— Дак я этих местов, почитай, и не знаю, — говорит кебмен, когда Уильям спрашивает, где тут дом миссис Кастауэй. — Небось на заду всех этих домищ.

И кебмен широко поводит кнутом вдоль улицы, оживленной, заполненной людьми самого разного разбора, но лишенной и огромных плакатов, извещающих о местонахождении «Дома миссис Кастауэй», и мужчин, обремененных рекламными щитами с указанием: «К Конфетке — туда». Уильям, намереваясь выразить недовольство, поворачивается к кебмену, и обнаруживает, что подлец, получивший плату большую им заслуженной, уже укатил.

Проклятье! Неужели и за деньги невозможно получить ничего воистину стоящего? Неужели за все обещанное необходимо платить царскую… Впрочем, нет, эти мысли уже приходили Уильяму в голову. Где-то совсем рядом его ожидает Конфетка, осталось только выяснить — где?

Силвер-стрит кишит лоточниками, торговцами в разнос и любознательными пешеходами, уклонившимися от Променада к востоку. Уильям прикладывает ладонь ко лбу, дабы определить наиболее верное направление поисков, однако выбрать оное не успевает, поскольку к нему сразу же прицепляется продающий сигары малец.

— Самые лучшие сигары, сэр, два пенни штука, настоящие кубинки, считайте задаром отдаю.

Уильям опускает взгляд — едва ли себе не под ноги — на полдюжины жалкого вида сигар, зажатых в грязных пальцах мальчишки. Вероятность того, что они и вправду контрабандой доставлены с Кубы, а не извлечены из похищенного неким мазуриком портсигара, мала до крайности.

— Сигары мне не нужны. Однако я дам тебе два пенни, если ты скажешь, где тут «Дом миссис Кастауэй».

Обветренное лицо мальчишки кривится от разочарования, порожденного тем, что этих-то прибыльных сведений он и не имеет. Два пенса за здорово живешь, за пустячное указание! И он, собираясь соврать, открывает рот.

— Ладно, ладно, — произносит Уильям. В обществе малых детей и особенно тех, которые чего-то хотят от него, ему всегда становилось не по себе. — Вот тебе пенни.

Он вручает мальчишке монету.

— Благослови вас Бог, сэр.

Растревоженный этой встречей, Уильям, поколебавшись, надумывает обратиться с вопросом к дымящему трубкой прохожему, однако не набирается потребной для этого храбрости и только поеживается. Невозможно же спрашивать каждого, кто проходит мимо, как пройти в публичный дом — что подумают о нем эти люди? Будь он, как прежде, студентом Кембриджа, будто он сейчас во Франции, будь он беззаботным холостяком, Уильям выкрикнул бы этот вопрос во весь голос, так, чтобы его услышали все, и даже не покраснел бы нисколько. Каким бесстрашным был он тогда! И посмотрите, что сделали с ним нужда и невзгоды супружества! Он торопливо идет по панели, обшаривая — в поисках указаний — взглядом освещенные фонарями фронтоны домов. «Новый лондонский» точного адреса миссис Кастауэй не сообщил, либо полагая, что его должен знать всякий достаточно умудренный человек, либо считая Силвер-стрит невзрачной улочкой, на которой заведение столь недюжинное, как «Дом миссис Кастауэй», блистает подобно перлу на цепочке. А оно вовсе и не блистает.

Уильям замечает в дверном проеме женщину, смахивающую, по его представлениям, на шлюху, — даром, что на руках она держит ребенка.

— Не знаете ли, где здесь дом миссис Кастауэй? — спрашивает у нее Уильям, опасливо озираясь по сторонам.

— Отродясь о такой не слышала, сэр.

Уильям отходит от женщины прежде, чем та успевает сказать что-либо еще, останавливается под фонарем, чтобы взглянуть на часы. Почти шесть: да! он знает, что ему делать, — он пойдет в «Камелек», авось Конфетка, по имеющемуся у нее «обыкновению», окажется там. А не окажется, так, верно, найдется в этом заведении кто-нибудь, знающий, как отыскать миссис Кастауэй. Спокойно, Уильям, здравый рассудок способен разрешить любую проблему.

Он направляется прямиком к ближайшему пабу, вглядывается в вывеску. Не то. Уильям идет дальше — к следующему уличному углу со следующим пабом. Снова не то. Тут он совершает ошибку: останавливается, чтобы почесать в затылке, и немедленно привлекает внимание уличного торговца с пухлым мешком на спине, развеселого старого проходимца, чей обтянутый шерстяной перчаткой кулак щетинится карандашами.

— Отменные карандашики, сэр, — восклицает торговец; рот его наполнен большими, как у осла, зубами, столь черными по краям, что он мог бы в минуты досуга марать бумагу и ими. — Остаются наточенными в семь раз дольше обычных.

— Нет, спасибо, — отвечает Уильям. — Но я дам вам шесть пенсов, если вы скажете мне, как пройти в «Камелек».

— В «Камелек»? — откликается бродячий негоциант, одновременно и ухмыляясь, и хмурясь. — Слышал о таком, сэр, а как же, слышал.

Он ссыпает карандаши в карман пальто и вытаскивает из мешка поблескивающий оловянный поднос, мерцающий овал, похожий на маленький щит римского гладиатора, и поворачивает его так и этак, норовя поймать отражение уличного фонаря.

— Покамест я роюсь в памяти, сэр, может, взглянете на этот чайный подносик, он нисколько не хуже серебряного.

— Мне не нужен чайный поднос, — говорит Уильям. — Тем более, сделанный из…

— Ну так мамочке вашей сгодится, сэр. Подумайте, как загорятся у ней глаза, когда она эту штуку увидит.

— Нет у меня никакой мамочки, — раздраженно отвечает Уильям.

— Мамочка, сэр, она у всякого есть, — ухмыляется негоциант, словно желая просветить блаженного дурня, не знающего, откуда берутся дети.

Уильям немеет от возмущения — мало того, что этот урод полагает, будто он имеет дело с человеком, способным заинтересоваться содержимым его паршивого мешка, ему еще и сведения о семье Уильяма подавай!

— Давайте так, — ухмыляется старый прохвост, — вы купите у меня карманную расческу. Из лучшего металла Британии.

— Расческа у меня есть, — говорит Уильям и ощущает себя униженным, увидев, как торговец в ответ на это удивленно возводит брови. — Чего у меня нет, — рычит он, чувствуя, как под непокорными волосами его в череп словно впиваются иголки, — так это достоверных сведений о том, как найти «Камелек».

— Так я все еще думаю, сэр, все еще думаю, — заверяет его старый мерзавец, запихивая подносик в мешок и до самой подмышки окуная туда же искательную руку.

А это еще что такое? Благие Небеса, начинается дождь! Большие тяжелые капли валятся с неба, ударяя в плечи Уильямова пальто так, что брызги летят ему на подбородок и в уши, — и он вдруг понимает, что, спеша к заветной цели, оставил в кебе почти еще новый parapluie,[20] который кебмен, разумеется, не преминет продать, как только выдастся у него свободная минута. И в душе Уильяма мгновенно воцаряется мрак отчаяния: это Рок, Господня воля — дождь, потерянный зонт, враждебное безразличие незнакомой улицы, издевки чужих людей, упрямая жестокость родного отца, мерзкая боль в плече — оттого, что он провел половину ночи спящим в кресле…

(Человек воистину современный, Уильям Рэкхэм являет собою то, что можно назвать суеверным христианским атеистом, а именно, верует в Бога, который, хоть Он, быть может, и не отвечает больше за восходы солнца, сохранность Королевы или подачу хлеба насущного, но все же, когда что-то идет вкривь и вкось, первым оказывается на подозрении.)

К Уильяму приближается еще один привлеченный запахом неосуществленных желаний уличный продавец.

— «Камелек»! — восклицает он, отпихивая локтем старого негодяя. На этом, новом, обвислая серая куртка и вельветовые штаны, скорбную главу его венчает обмахрившийся котелок. — Дозвольте помочь вам, сэр!

Уильям бросает взгляд на его товар: собачьи ошейники, целая дюжина их застегнута на его потертом сером рукаве. Проклятие, неужели для того, чтобы узнать дорогу, необходимо купить собачий ошейник?

Однако…

— Вам вон туда, сэр, — говорит продавец. — Значит, пройдете всю Силвер-стрит, а там увидите пивоварню «Лев», это на Нью-стрит. Потом повернете… — он поочередно сжимает кулаки, вспоминая, где левый, а где правый, и ошейники соскальзывают к его узловатому запястью… — направо и попадете на Хасбэнд-стрит. Вот там оно и есть.

— Благодарю вас, друг мой, — говорит Уильям, протягивая ему шестипенсовик.

Продавец ошейников прикасается к котелку и отходит, однако невезучий его коллега, откопавший, наконец, в мешке нечто не очень крупное, остается на месте.

— Вы похожи на делового джентльмена, сэр, — стрекочет он, — может, желаете дневничок на каждый день приобрести? На 1875 год, сэр, который налетает на нас, что твой паровоз. Назади у него календарик, сэр, и ленточка золотая, завместо закладки, в общем, чего от дневничка ни требуется, все тут в наличии, сэр.

Уильям, словно не слыша его, удаляется по Силвер-стрит.

— А вот отменные ножнички, сэр, хоть самого себя на кусочки режьте! — кричит вслед ему негодяй.

Наглые эти слова, ударив в спину Уильяма, спадают с нее, точно капли дождя. Теперь его уже ничем не проймешь. Уильям, вступивший, наконец, на правильный путь, воспрянул духом. Мир, в конце-то концов, снизошел до дружеской услуги. Свет становится ярче, Уильям слышит музыку, обращаемую ветерком в невнятный мелодический перезвон. С одной стороны до него доносятся крики уличных торговцев, с другой — обрывки оживленных разговоров. Он видит в пронизанной газовым светом мороси промельки подобранных спешащими женщинами юбок, он обоняет ароматы жаркого, вина и даже духов. Растворяются и закрываются, растворяются и закрываются двери, и из каждой летят всплески музыки, вспышки оранжево-желтых празднеств, муть табачного дыма. Теперь он найдет дорогу, он не сомневается в этом: Бог сжалился над ним. Вчера Уильяма Рэкхэма унизили две шлюшки с Друри-лейн — сегодня он вырвет победу из когтей поражения.

Да, но что, если и Конфетка откажет ему?

«Убью» — это первое, что приходит Уильяму в голову.

И его немедля пронизывает стыд. Какая подлая, недостойная мысль! Неужели стрекало страданий довело его до такой низости? До помыслов об убийстве? По природе своей он человек мягкий, сострадательный: если эта девушка, Конфетка, ответит отказом, значит так тому и быть.

Но он-то что будет делать, если она откажет? Что он может? Где найти женщину, которая совершит то, что ему требуется? О том, чтобы бродить по улицам Сент-Джайлса, нечего и думать — какой-нибудь громила непременно проломит ему там голову. Нечего думать и о том, чтобы слоняться после наступления темноты по парку, в котором стареющие дриады практикуют гнуснейшие непотребства — и распространяют гнуснейшие болезни. Нет, ему требуется повиновение женщины, отвечающей его положению в обществе, требуется обстановка, исполненная уюта и вкуса — хотя бы этому унижение, которому подвергся он на Друри-лейн, его научило.

Уильям сворачивает за угол, на Нью-стрит, и с радостью обнаруживает пивоварню «Лев» — там, где, как ему было сказано, она и должна стоять. Мысленно он уже создал собственную Конфетку, заблаговременно, до встречи с настоящей: воображение рисует Уильяму ее огромные глаза, не много испуганные, но готовые покориться. Он низводит этот образ на уровень своего пениса, и тот набухает от предвкушений.

Хасбэнд-стрит, когда Уильям добирается до нее, оказывается улочкой сомнительной, нездоровой, но, по крайности, веселой. Или ему так кажется. Здесь все улыбаются, девки хихикают, и даже беззубая старая нищенка осклабляется, размалывая деснами замусоленное яблоко.

А вот и «Камелек». Но не слишком ли далеко он зашел? Не повернуть ли ему, пока еще можно, назад? И пока расстояние, которое отделяет его учащенно задышавшую грудь от глянцевитой, освещенной оранжевыми, висящими на кованых чугунных пиках фонарями, вывески харчевни, сокращается, он говорит себе, что не стоит принимать никакого решения, не заглянув внутрь «Камелька».

— В глубоких, глубоких морях! — запевает вдруг чей-то голос в пугающей близости от левого уха Уильяма. — Вдали от родимого дома!

Повернувшись на голос, Уильям видит невесть откуда взявшегося продавца нот, распевающего во все горло:

— «Несчастный плывет моряк! Средь пенных валов и грома!» Ваша миссус играет на пианино, сэр?

Уильям отмахивается от него рукой в перчатке, однако этого малого так просто не шуганешь, он преграждает Уильяму путь, выставляя перед собой фанерный поднос с нотами, точно пышный декольтированный бюст.

— Не играет, стало быть?

— И уже не один год, — отвечает Уильям, раздраженный тем, что ему в такую минуту напоминают об Агнес.

— Ну ничего, этот мотивчик возвратит ей вкус к музыке, сэр, — заверяет его продавец нот и тут же возобновляет пение:

«Защити, Господь, мою маму!

Разорвётся сердце её,

Когда узнает, что в море глубоком

Потеряла дитя своё».

— Здорово, а, сэр? Самая что ни на есть новая песенка, сэр. Называется «Моряк с утонувшего корабля».

Уильям торопливо устремляется к своей цели, однако назойливый малый ковыляет бок о бок с ним. Уже у самых дверей «Камелька» Уильям, смерив его гневным взглядом, говорит:

— Новая? Чушь! Это же «Нет сокровища, большего мамы», просто слова другие.

— Да нет же, сэр, — возражает продавец и сует едва ли не в лицо Уильяма нотный листок, должным образом разрисованный изображениями кораблей. — Совсем другой мотив. Принесете ноты домой, сами увидите.

— Не желаю я нести их домой, — отвечает Уильям. — Я желаю войти в «Камелек», причем без вас, сэр, и послушать музыку там — и кстати сказать, бесплатно.

Услышав это, продавец театрально отступает в сторону, отвешивает Уильяму поклон и ухмыляется. Однако потерпевшим поражение он себя не признает.

— Коли услышите там мотивчик, который вам приглянется, сэр, только свистните: у меня он наверняка найдется.

И с этим продавец улетучивается, полный решимости выжать, практикуя незаменимое свое ремесло, сколь можно большее из следующего часа, следующего года, следующих десяти столетий.

Уильям Рэкхэм смыкает пальцы на затейливо изукрашенной медной дверной ручке «Камелька» и, набрав побольше воздуха в грудь, отворяет дверь. Запах хорошего пива сразу же ударяет ему в нос, гомон добродушных голосов — в уши, тепло, излучаемое свечами люстр и — да, представьте, — горящим камином, покалывает, словно иголочками, застывшее лицо. И — вот так сюрприз! Здешние посетители вовсе не какие-то потрепанные личности! О нет, кое-кто из них одет даже не без изящества. Этот паб способен порадовать и человека самого разборчивого — хорошо сохраняемый секрет, упрятанный в самую гущу бедности, место встреч посвященных в него людей. Посетители, многие из которых очевиднейшим образом живут не на Хасбэнд-стрит, на миг оборачиваются, чтобы взглянуть на Уильяма, и снова возвращаются к своим беседам. Все они веселы, но не пьяны, это место не из тех, завсегдатаи коего пьют в одиночку, ожидая, когда спиртное проймет их. Уильям облегченно вздыхает, снимает шляпу и присоединяется к обществу людей своего круга.

— «Туда сползаются бродяги, — приветствует его высокий мужской голос, — в отрепье грязном на телах…».

Певец возвышается на узенькой сцене в дальнем конце зала, почти не видной за дымным скоплением столиков и завсегдатаев. К строгому вечернему костюму его добавлен красный, грубой вязки шарф, изображающий шейный платок рабочего. С видом самым что ни на есть жалостным он поет под затейливый аккомпанемент фортепиано:

«Мешки с соломою в углу Для нищих, рвущихся к теплу. Там четверо их на полу В той лондонской ночлежке».

Сквозь пение и гомон доносится звон упавшего на пол стакана, а следом взрыв смеха и взволнованный лай собаки. Одетая соответственно ее званию барменша, горестно покачивая головой, выскакивает из-за стойки.

Бар «Камелька» просто-напросто радует глаз: полногрудые женщины ловко управляются в нем с бутылками и пивными насосами, оборчатые наряды их отражаются в висящем на стене за ними огромном зеркале. Над головами женщин в беспорядке поднимаются почти до потолка десятки афишек, эстампов и плакатов, на все лады восхваляющих разного рода эли, стауты и портеры.

Искать, где сесть, Уильяму не приходится: улыбчивая официантка манит его к себе и усаживает за столик, за которым остается место еще для двоих, самое малое, клиентов — по-видимому, в одиночку здесь пить не принято. Уильям, тоже улыбаясь, называет нужный ему напиток, и официантка, спеша выполнить заказ, упархивает.

Очень милое место, думает Рэкхэм, на миг забывая, зачем он сюда пришел. Правда, здесь жарковато! И Уильям, вслушиваясь в наполовину заглушаемые смехом фиоритуры певца и суматошливое рубато пианино, предпринимает необходимые меры — снимает перчатки, расстегивает пальто, приглаживает волосы. Столик его расположен рядом с чугунной колонной, к которой прикреплено следующее уведомление: «УБЕДИТЕЛЬНО ПРОСИМ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ НЕ КЛАСТЬ СИГАРЫ НА СТОЛ И НЕ ПРИКУРИВАТЬ ОТ ЛЮСТР, НО ПОЛЬЗОВАТЬСЯ СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ТОГО УСТАНОВЛЕННЫМИ ГАЗОВЫМИ ЛАМПАМИ». Курить Уильяму не хочется и тем не менее от него исходит подобие дыма: начинает парить сырая одежда. Кожу Уильяма щиплет пот, большие уши его — он чувствует это — покраснели. И какая благодарность охватывает Уильяма, когда официантка, спеша, приносит ему большой стакан пива! Она, благослови Господь ее душу, явно поняла, до чего ему хочется пить!

— Превосходно! — восклицает он, перекрывая голосом пение, а затем оглядывается, вытягивая шею, по сторонам, пытаясь понять, отчего оно стало более громким: или теноров тут больше, чем ему показалось? Но нет, это завсегдатаи «Камелька» подхватили песню.

«Вопя, ругаясь безобразно,

— проникновенно подпевают они между глотками пива, —

С похабной шуткой, песней грязной,

Они томительно и праздно

Проводят ночь в ночлежке».

Вы, человек, впервые, подобно Уильяму, попавший в «Камелек», верно, удивитесь: как могут эти гуляки петь о таких ужасах столь веселыми голосами? Смотрите, они притоптывают ногами, кивают в такт рассказу об участи бедняков — но неужели ничего больше этот рассказ в них не затрагивает? Затрагивает, конечно! Все они благоговейно склоняются пред алтарем сострадания! Но что они могут сделать? Здесь, в «Камельке», винить за горести нищих некого (за исключением, может быть, Бога в бесконечной мудрости его). Бедность, положенная на хорошую музыку, занимает почетное место среди прочих злосчастий, о которых слагаются песни: военных поражений, кораблекрушений, разбитых сердцах — да и самой Смерти.

Уильям не без некоторой нервности вглядывается в женскую клиентуру «Камелька». Женщин здесь много, но все они, похоже, заняты; возможно, и Конфетка — одна из них: червячок, доставшийся ранней пташке. (Или все обстоит как раз наоборот?) Он оглядывает их вторично, стараясь оценить сквозь пелену табачного дыма и иные помехи, телосложение каждой. Нет, ни одно из увиденных им тел, не подходит под описание Конфетки, даже, если принять в соображение, что «Новый жуир» мог слегка и приврать.

Уильям предпочитает верить, что Конфетка сюда еще не пришла. И хорошо: уши у него уже не горят, а ко времени, когда ему приспеет пора произвести на девушку хорошее впечатление, они (с Божьего соизволения) успеют и побледнеть. Он отпивает пива, которое настолько приходится ему по вкусу, что Уильям выливает его в горло и сразу заказывает второй стакан. У официантки красивое тело, хочется верить, что и у Конфетки, когда он разденет ее, оно окажется хотя бы вполовину таким же приятным.

— Спасибо, спасибо, — он подмигивает, однако официантка уже отходит, чтобы обслужить кого-то еще. Cosi fan tutty,[21] а? Уильям откидывается на спинку стула, вслушиваясь в слова следующей запетой тенором песни.

«Фазанов когда-нибудь буду я есть,

Пить вино из прекрасного сада,

И глодать поросёнка с фруктом во рту

И с шампуром, торчащим из зада».

Завсегдатаи «Камелька» довольно пофыркивают — это одна из их любимых смачных песенок, ноты которых продают торговцы Семи Углов.

«И пудинг будет такой, что лакеям Нести не достанет сил. А пока я пью портер и ем пирожки… Мой корабль ещё не приплыл.

Да, корабль ещё не приплыл,

— подхватывают завсегдатаи, —

Он опаздывает пока.

Мой корабль ещё не приплыл,

Но прибудет наверняка.

Когда б он приплыл, я б, признаться, не скрыл

От людей своего смешка.

Но корабль ещё, но корабль ещё,

Мой корабль ещё не приплыл!»

Уильям усмехается. Не плохо, совсем не плохо! Почему он никогда раньше не слышал о «Камельке»? Интересно, знаком ли он Бодли и Эшвеллу? Если нет, как он его им опишет?

Что ж… «Камелек», разумеется, стоит несколькими ступеньками ниже заведения высшего класса, — намного ниже. И все-таки, он гораздо лучше кой-каких жалких дыр, в которые его затаскивали Бодли с Эшвеллом. («Вот оно, то местечко, Билл, я почти уверен!». «Почти}». «Ну, для полной уверенности мне придется лечь на пол и оглядеть потолок».) В «Камельке» же ничего слишком вульгарного не замечается: никаких тебе оловянных кружек, все сплошь хорошее стекло, да и пиво здесь легкое, пенистое. Полы не деревянные, плиточные, поддельный мрамор отсутствует. И самое главное, он, в отличие от прибежищ простонародья, работает не круглые сутки, но скромно закрывается в полночь. Что более чем устраивает Уильяма: не придется слишком долго дожидаться его желанной Золушки.

«Жена моя Милли заменит имя

И назовётся Октавией.

И мы, пусть нескоро, заживём без раздора

В славном домике где-то в Белгравии.

Мы станцуем, споём, мы друзей созовём,

Будет каждый из них мне мил.

А пока мы вдвоём в развалюхе живём.

Мой корабль ещё не приплыл».

Тут надлежит вступить хору, и завсегдатаи вступают — с немалым чувством. Уильям же, не желая привлекать к себе внимание, просто мычит.

(Ах, разве не пел он прежде похабных песен баритоном, более громким и сочным, чем… Впрочем, простите, это вы уже слышали…).

Когда песня заканчивается, Уильям аплодирует вместе со всеми. Состав клиентов заведения то и дело меняется, одни встают, чтобы уйти, другие только-только входят. Склонившись над пивным стаканом, Уильям старается не упустить из виду ни одной юбки, надеясь первым углядеть девушку с «карими, редкостной проникновенности очами». И тут выясняется, что он недооценивает проникновенность собственных очей, ибо едва его взгляд коротко задерживается на троице лишенных кавалеров молодых женщин, как они, все три, поднимаются на ноги.

Он пытается отвести глаза, но поздно: женщины уже надвигаются на него фалангой из тафты и кружев. Они улыбаются — демонстрируя некоторый преизбыток зубов. Собственно, в них избыточно все: слишком много волос выбивается из-под слишком вычурных шляпок, слишком много пудры на щеках, слишком много бантов на платьях да и вокруг розовых ручек, коими они держатся друг за дружку, закручиваются чрезмерно свободные сизые манжеты.

— Добрый вечер, сэр, вы позволите нам присесть?

Отказать им, как он отказал продавцу нот, Уильям не может: не позволяют законы учтивости — или законы анатомии. Он улыбается, кивает, переносит новую шляпу себе на колени — из опасения, что на нее сядут. Одна из девиц тут же занимает освободившийся стул, двум другим приходится стесниться на том, что остался свободным.

— Большая честь для нас, сэр.

Вообще говоря, девушки они даже хорошенькие, хотя Уильям предпочел бы, чтобы они не были разодеты, как для оперной ложи, и чтобы совокупное благоухание их ударяло в нос не столь резко. Сидящие в такой близости одна от другой, они пахнут совершенно как заполненная доверху корзинка цветочницы влажным днем. Уж не Рэкхэм ли произвел эти ароматы? — гадает Уильям. Если так, отцу придется отвечать не за одну только скаредность.

И все же, напоминает он себе, эти девицы красивее большей части прочих — налитые, точно персики, чистенькие — вероятно, они и стоят дороже Конфетки. Просто их… многовато, вот и все, для столь маленького заведения.

— Вы слишком красивы, чтобы сидеть в одиночестве, сэр.

— Вы из тех мужчин, которым всенепременно следует иметь при себе хорошенькую женщину — а то и трех.

Третья девица лишь фыркает, не способная превзойти подружек остроумием.

Уильям избегает встречаться с ними глазами, боясь обнаружить там надменность, дерзость зависимых существ, норовящих отнять у своего хозяина власть. Конфетка так себя не поведет, верно? Да уж лучше бы не повела.

— Вы льстите мне, леди, — говорит Уильям. Он смотрит в сторону, надеясь отыскать путь к спасению.

Та из гулящих, что сидит к нему ближе прочих, склоняется к Уильяму, так что ее надутый ротик оказываются совсем не далеко от его губ, и громким шепотом спрашивает:

— Вы ожидаете друга, мужчину, верно?

— Нет, — отвечает Уильям и нервно приглаживает волосы. Может, это вихры сообщают ему сходство с содомитом? Не следовало ль оставить их длинными? Или их лучше укоротить посильнее? Господи, неужто унижения его прекратятся лишь после того, как он обреется наголо? — Я ожидаю девушку по имени Конфетка.

Вся троица шлюх мгновенно изображает немую картину обид и разочарований:

«А я вам не гожа, миленький?». «Вы разбили мне сердце, сэр!» — и тому подобное.

Рэкхэм ничем им не отвечает, он продолжает смотреть на дверь, надеясь, что ему удается дать прочим посетителям «Камелька» ясно понять — эти женщины к нему никакого отношения не имеют. Однако, чем дальше он от них отклоняется, тем ближе они придвигаются к нему.

— Конфетка, значит?

— Вы настоящий ценитель, сэр.

От одного из ближних столиков доносится взрыв грубого гогота, заставляющий Уильяма сморщиться. Тенор пока отдыхает, и что же — главной потехой стало теперь для «Камелька» унижение злополучного Рэкхэма? Он окидывает взглядом толпу завсегдатаев, отыскивает смеющихся — те сидят спиной к нему. Их просто развеселила какая-то шутка.

— Так что же вам тогда нравится? — легко, словно осведомляясь, что он предпочитает к чаю, спрашивает одна из девиц. — Ну же, сэр, уж мне-то вы сказать можете, хоть загадками говорите, я пойму.

— А зачем? — отзывается ближайшая к нему. — Я по глазам вижу, чего он хочет.

Заинтригованные подружки поворачиваются к ней. Она выдерживает театральную паузу, а затем не без бахвальства сообщает:

— Это… у меня такой дар. Тайный.

Все трое разражаются хохотом, неприлично разинув рты, — несколько мгновений, и веселье их подходит к границе истерики.

— Так чего же он хочет-то? — удается, наконец, выдавить одной, но бьющейся в конвульсиях смеха прорицательнице трудно справляться со словами.

— Гурм… Гугрум… Гум, — она утирает глаза. — Охх! Какая ты гадкая, гадкая девочка! Разве можно об этом спрашивать? Секрет есть секрет, правильно, сэр?

Уильям поеживается, у него опять начинают гореть уши.

— Право же, — бормочет он. — Не понимаю, что тут смешного.

— Верно, совершенно верно, — произносит она и к наслаждению ее товарок молча показывает, как она заглядывает в сокровенный уголок Уильямовой души и в карикатурном ужасе отшатывается от увиденного там.

— О нет, сэр, — изумленно вздыхает она и прикрывает пухлыми пальчиками рот, — может, вам и вправду лучше дождаться Конфетки.

— Не обращайте на нее внимания, сэр, — говорит одна из двух других женщин. — Вечно у нее глупости на уме. Так вот, миленький, может, позволите мне попробовать?

И женщина кончиками пальцев поглаживает себя по горлу:

— Знаете, я ведь не второго сорта товар предлагаю. Я ничем не хуже любой из девушек Кастауэй.

Уильям снова бросает истомленный взгляд на дверь. Если он сейчас вскочит на ноги и выбежит из «Камелька», не разразятся ли все мужчины и женщины, какие здесь есть, издевательским гиканьем?

— Ну ладно, — произносит одна из девушек и складывает на столике руки, помещая поверх предплечий грудь (насколько то позволяет ее туго стянутый по моде лиф). — Ладно, лучше расскажите нам о себе, сэр.

Лицо ее вдруг утрачивает шаловливое выражение, становясь едва ли не почтительным.

— Давайте, я догадаюсь, — говорит другая, самая робкая из трех. — Вы писатель.

Это без всякой задней мысли выбранное слово производит на Уильяма впечатление не то удара в лицо, не то ласки. И что ему остается, как не перевести взгляд на девушку и не спросить якобы изумленно:

— Да?

— Уверена, это такая скучная жизнь, — высказывается прорицательница. Теперь все три говорят серьезно — они задели его гордость и хотят искупить свою вину.

— Да, я пишу, — уточняет Уильям, — для самых лучших ежемесячных изданий. Я критик — и романист.

— О Боже! А как называются ваши книги?

Уильям на выбор называет одну из тех книг, которые он собирается — когда-нибудь — написать.

— «Ниспровержение мамоны» — говорит он.

Две девицы ухмыляются, третья выпячивает на рыбий манер губы, безмолвно проверяя, удастся ли ей повторить название столь экзотическое. Ни одной из них и в голову не приходит сообщить ему о том, что в «Камельке» критики и будущие романисты просто кишат кишмя.

— Моя фамилия Хант, — импровизирует Уильям. — Джордж У. Хант.

Внутренне он — шарлатан, существо, доведенное издевательствами отца до необходимости передвигаться на четвереньках, — корчится от стыда. Ступай домой, почитай о ценах на навоз! — такой приказ звучит в его ушах, однако Уильям топит его в большом глотке эля.

Самая образованная из трех блудниц задумчиво сужает глаза, словно смущенная некой загадкой.

— И при этом мистеру Ханту нужна Конфетка, — произносит она. — Конфетка и никто больше. Так чего же, чего может хотеть… мистер Хант? Мммм?

Подружка ее тут же отвечает:

— Он хочет поговорить с ней про книжки.

— О Господи.

— Выходит, среди критиков у Джорджа друзей нет, так?

— Как это грустно.

Осажденный со всех сторон Рэкхэм стоически улыбается. Ему кажется, что вот уже долгое время никто больше в «Камелек» не заходит.

— А хорошая нынче стоит погода, — ни с того, ни с сего замечает наименее образованная из этих трех. — В ноябре было намного хуже.

— Ну, это если тебе по душе снег с дождем, — отвечает одна из двух других, неторопливо сбирая подол платья в складки и сооружая из них подобие саржевого сугроба.

— Не забывайте, у нашего мистера Ханта особые вкусы.

— Вы уже подготовились к Рождеству, сэр?

— Любите разворачивать подарки пораньше? — розовые пальчики двусмысленно стягивают с груди шаль, и Уильям снова переводит взгляд на дверь.

— Может, она сегодня и не придет, — говорит та из трех девиц, которой присущи повадки наиболее вызывающие. — Конфетка.

— Чшшш, не надо над ним подсмеиваться.

— Взяли бы вы лучше меня, миленький. Я тоже в литературе кое-чего смыслю. Всех великих писателей знаю. Ко мне даже Чарльз Диккенс заглядывал.

— Да разве он не помер?

— У меня он был преживехонький, дорогая.

— Он уж лет пять как перекинулся. Невежда ты, вот ты кто.

— Говорю тебе, он самый и заходил. Я же не сказала, что на прошлой неделе, — и она жалостно шмыгает носом. — Я тогда совсем еще малышкой была.

Подруги ее фыркают. А затем, словно по внятному всем трем сигналу, принимают серьезный вид и придвигаются к Рэкхэму, искусительно склоняя головки. Теперь они выглядят точь-в-точь как вчерашние «двойняшки» — с добавлением третьей несъедобной порции сладкого.

— Берите всех трех, а заплатите, как за одну, — произносит, облизывая губы, прорицательница. — Как вам это?

— Эмм… — мямлит Рэкхэм, — весьма соблазнительно, разумеется. Но, видите ли…

И как раз в этот миг дверь «Камелька» отворяется, пропуская женщину — одну. Вместе с ней в зал врывается дуновение свежего воздуха, шум дующего снаружи буйного ветра, обрываемый закрывшейся дверью, точно крик прижатой ко рту ладонью. Пелена табачного дыма мгновенно расслаивается, смешивается с запахом дождя.

Женщина одета во все черное — нет, в темно-зеленое. В зеленое, потемневшее под ливнем. Плечи ее мокры, ткань лифа липнет к сильно выступающим ключицам, тонкие руки оплетены пятнистой хлореллой. Шляпка поблескивает, окропленная еще не впитанной ею водой, как и свисающая с нее тонкая серая вуалька. Пышные волосы, которые кажутся сейчас не огненно-рыжими, но черновато-оранжевыми, как оставленные дотлевать угли, растрепались; с локонов, выбившихся из прически, стекают капли дождя.

На миг женщина сердито встряхивается, совсем как собака, но сразу же овладевает собой. Она поворачивается лицом к бару, здоровается с хозяином — приветствие это тонет в гуле разговоров, — затем поднимает руки к вуали. Острые лопатки ее, которых не замечает никто, только Рэкхэм, сходятся, когда она открывает лицо, под мокрой тканью. По всей спине женщины тянется подтек влаги, похожий на язык или на острие стрелы, указующее на ее юбку.

— Кто это? — спрашивает Уильям.

Три блудницы шепчут почти единогласно:

— Это она и есть, миленький.

— Ну-ка, мистер Хант. Молвите ваше критическое слово.

Конфетка поворачивается к залу «Камелька», оглядывает его в поисках свободного места. Самая смелая из шлюх, прорицательница, встает, машет рукой, подзывая ее к столику Уильяма.

— Конфетка, дорогуша! Сюда! Познакомься… это мистер Хант. Конфетка тут же направляется к ним, словно для того сюда и пришла.

Ей, верно, следовало бы поздороваться с прорицательницей, однако на приветствие этой девицы она не отвечает и смотрит лишь на Рэкхэма. Приблизясь почти на расстояние вытянутой руки, она спокойно окидывает Уильяма взглядом карих, как и было обещано «Новым жуиром», глаз, которые кажутся золотистыми — по крайней мере, сейчас, в заливающем «Камелек» свете.

— Добрый вечер, мистер Хант, — голос у нее не так чтобы женственный, скорее хрипловатый, однако лишенный грубости, отличающей девиц ее пошиба. — Я не хотела бы помешать вашей беседе с друзьями.

— А мы уже и уходим, — говорит прорицательница, вставая. Товарки ее, точно вздернутые за веревочки, поднимаются тоже. — Он тут тебя дожидался.

И вся троица, подобрав тафтяные юбки, удаляется.

Можете не глядеть им вслед, это особы ничего не значащие (сколько же их, таких, существует на свете!) и пользы от них вам никакой больше не будет. Уильям вглядывается в женщину, ради которой пришел сюда, и никак не может решить, отличается ли ее лицо досадным несовершенством (слишком широкий рот, слишком далеко поставленные друг от друга глаза, сухая кожа, веснушки) или никогда еще не виданной им красотой. Впрочем, с каждой пролетающей секундой он подходит к решению все ближе.

Вняв его просьбе, Конфетка садится с ним рядом, юбки ее шуршат и поскрипывают, торс пахнет свежим дождем и свежим потом, словно она бежала — чего приличная женщина никогда и ни за что себе не позволила бы. Однако румянец на щеках ее дьявольски привлекателен и ароматы она источает божественные. Несколько прядей, выбившихся из искусно уложенной челки, покачиваются над глазами Конфетки. Томным движением затянутой в перчатку ладони она отводит их в сторону, к пушистым окончаниям бровей. И улыбается, разделяя с Уильямом удрученное понимание того, что у надежд наших, когда то, что мы задумали, исполняется вкривь и вкось, неизменно обнаруживаются свои пределы.

В теперешнем ее виде она с настоящей леди определенно не схожа, однако во всех иных отношениях словно светится подлинным благородством. Да, но присущим — кому? Она могла бы оказаться дочерью свергнутого внезапным мятежом иноземного государя, которую провезли под проливным дождем сквозь полночный лес, — она скакала но нему на коне, высоко держа голову, царственная, хоть к лицу ее и липли пряди волос, скакала, распрямив плечи, на которые израненные слуги спешили накинуть подшитую мехом мантию… (Вы уж потерпите, если сможете, Уильяма, пока он потворствует своим пустячным причудам. Он, видите ли, зачитывался в начале шестидесятых, когда ему полагалось вникать в бедствия хеттов, цветистыми французскими романами.)

От Конфетки начинает валить парок, едва приметный нимб испарений образуется вокруг ее шляпки и локонов. Она чуть клонит голову набок, словно спрашивая: И что же дальше? Шея ее, замечает Уильям, слишком длинна, чтобы укрыться за высоким воротом лифа. У нее мужское адамово яблоко. Да, он уже принял решение: эта женщина прекраснее всех, когда-либо виденных им.

К изумлению Уильяма, ее манера держаться наполняет его робостью, она выглядит леди настолько, что трудно вообразить, как сможет он обратиться к ней с пятнающим ее предложением. И долгое, гибкое тело Конфетки при всей его соблазнительности лишь все усложняет, поскольку наряд ее выглядит второй ее кожей, лишенной швов и, следственно, неудаляемой.

Затруднение это он облекает в следующие слова:

— Не знаю, достоин ли я подобной чести.

Конфетка чуть наклоняется к нему и негромко, словно делясь впечатлением о только что вошедшем в зал общем знакомом, говорит:

— Не беспокойтесь, сэр. Ваш выбор верен. Я сделаю все, о чем вы попросите.

Простой обмен фразами средь гомона переполненного питейного заведения, однако произносился ли когда-либо брачный обет более недвусмысленный?

Официантка приносит Конфетке заказанный ею напиток.

Бесцветный, прозрачный, почти без пузырьков, пивом он быть не может. А если это джин, вечная услада гулящих дев, то почему же Уильям не различает его запаха? Возможно ли, чтобы это была… вода?

— Как мне вас называть? — спрашивает Уильям, укладывая подбородок на сцепленные ладони, как делал, когда еще был студентом. — Должно же у вас быть какое-то имя, отличное от…

Она улыбается. Губы ее на редкость сухи, похожи на белую древесную кору. Почему же они представляются Уильяму скорее прекрасными, чем уродливыми? Это выше его разумения.

— Конфетка это и есть мое имя, мистер Хант. Или вы предпочитаете обращаться ко мне как-то иначе?

— Нет-нет, — заверяет ее Уильям. — Пусть будет Конфетка.

— В конце концов, что в имени? — роняет она и приподнимает одну пушистую бровь.

Уж не Шекспира ль она цитирует? Совпадение, конечно, но как же сладок ее запах!

Тенор «Камелька» запевает снова. Уильям чувствует, каким все более теплым и дружелюбным становится это место; свет кажется более золотистым, тени становятся густо коричневыми и все, сидящие в зале, лучезарно улыбаются своим собеседникам. Дверь теперь отворяется чаще и каждый из входящих в нее выглядит изысканнее своего предшественника. Шум, сопровождающий появление этих людей, звуки бесед и пение, едва сквозь них слышное, становятся громкими настолько, что Уильяму и Конфетке приходится, разговаривая, наклоняться поближе друг к дружке.

Глядя в ее глаза, такие большие и чистые, что он видит в них отражение собственного лица, Уильям Рэкхэм вновь открывает для себя ускользающую радость существования в качестве Уильяма Рэкхэма. Существует неуловимая, как блуждающий огонек, питаемая спиртным, хрупкая совокупность повадок, которую Уильям почитает своим истинным «я», совершенно отличным от тошнотворной телесной туши, каждое утро видимой им в зеркале. Зеркало лгать не может — и все-таки лжет, лжет! Оно не способно отразить подобные язычкам пламени предначертания, запертые в тайниках его разочарованной души. Ибо Уильяму предстояло стать Китсом, Булвер-Литтоном, а то и Чаттертоном, а он вместо этого преображается, по крайней мере наружно, в копию своего отца. И столь же редко выпадают мгновения, в которые ему удается излить на зачарованных слушателей блеск тех посулов, коими так богата была его юность.

Они с Конфеткой беседуют, и Рэкхэм словно оживает. В последние несколько лет он был мертвецом — мертвецом! Только теперь он может признаться себе, что таился в подполье, испуганно прятался от всего, что достойно внимания, намеренно избегал сколько-нибудь незаурядного общества. Любого, собственно говоря, общества, каким он мог соблазниться, в какое мог быть призван, — избегал потому, что… ну хорошо, скажем об этом так: потому что дерзновенные посулы златовласой юности столь легко осмеять, взирая на человека с седеющими висками и вызревающим понемногу тройным подбородком. Долгое уже время Уильям довольствовался лишь внутренними монологами, фантазиями, рождавшимися на парковой скамье или в уборной, которая укрывала его от чужих смешков и зевков.

Общество же Конфетки есть нечто совсем иное: Уильям вслушивается в произносимые им слова и с облегчением обнаруживает, что голос его еще способен творить чудеса. Овитый нежной пеленой поднимающегося от ее одежды парка́ Рэкхэм витийствует — гладко, чарующе, толково, с остроумием и подлинным чувством. Он словно видит себя со стороны — со светящимся молодостью лицом, с гладкими, ниспадающими, как у Суинберна волосами.

Что до Конфетки, она нимало не подводит его — она безупречно почтительна, ласково доброжелательна, внимательна и льстива. Возможно даже, думает Уильям, что он нравится ей. Смех Конфетки непритворен, и уж конечно, искры в ее глазах — подобные тем, какие он зажигал некогда в глазах Агнес, — подделать невозможно.

К удивлению и совершенному удовлетворению Уильяма, разговор их, в конце концов, и вправду обращается к книгам — как и предрекали совсем недавно три лукавые шлюшки. Боже мой, эта девушка — настоящее чудо! Она обладает поразительным знанием литературы; единственное, чего ей недостает, это латыни, греческого да еще от рождения свойственного мужчине чутья на большое и малое. Если же говорить о полном числе страниц, она, похоже, прочла их почти столько же, сколько он (хотя некоторые, что, впрочем, неизбежно, принадлежали к вздорной писанине, производимой для представительниц и представительницами ее пола — к романам о застенчивых гувернантках и тому подобном). И все же, она хорошо знакома со многими высоко ценимыми им авторами — она обожает Свифта! Его любимого Свифта! Для большинства женщин — в том числе, увы, и для Агнес — Свифт это не более чем название пастилок от кашля, или птички, чучелки коей служат украшениями их шляпок. А Конфетка… Конфетка способна даже выговорить слово «гуингнмы» — и Боже, какой чарующей становится при этом складка ее губ! А Смолетт! Она читала «Перегрина Пинкля», и не просто читала, — она способна судить о нем с пониманием, не меньшим того, какое было присуще в ее годы Уильяму. (А каковы они, ее годы? Нет, об этом он спросить не решается.)

— Не может быть! — сдержанно протестует она, когда Уильям признается, что все еще не прочел «Город страшной ночи» Джеймса Томсона — даже сейчас, спустя целый год после публикации этой поэмы. — Вы, должно быть, ужасно заняты, мистер Хант, если так долго отказываете себе в этом удовольствии!

Рэкхэм силится припомнить соответствующие критические отзывы.

— Сын моряка, не так ли? — решается спросить он.

— Сирота, сирота, — восторженно, как будто лучше этого ничего не бывает на свете, сообщает она. — Стал учителем в армейском сиротском приюте. Но поэма его просто чудо, мистер Хант!

— Я определенно постараюсь найти время… нет, я найду время, чтобы ее прочитать, — обещает он, однако Конфетка склоняется к его уху, дабы избавить его от этих хлопот:

— «Глаза огня, — горловым гортанным шепотом, достаточно громким, впрочем, чтобы перекрыть звуки песни и разговоров вокруг, —

С желаньем гладным вперились в меня;

Из пасти Смерти, полнясь смрадным зноем,

Неслось дыханье, хриплое и злое;

Клыки и когти, хладные персты

Тянулись из древесной темноты;

А я все шел, дитя суровых бед,

Где нет надежды, там и страха нет».[22]

И Конфетка, задохнувшись от охвативших ее чувств, потупляет взгляд.

— Поэзия слишком сумрачная, — замечает Уильям, — чтобы годиться в избранницы столь прекрасной юной женщины.

Конфетка печально улыбается.

— Жизнь порою бывает сумрачной, — говорит она. — В особенности, когда тебе не удается найти достойного собеседника — подобного вам, сэр.

Уильяма так и подмывает сказать ей, что, на его взгляд, «Новый лондонский жуир» и близко не подошел к настоящей оценке ее совершенств, однако на это он не решается. Взамен они говорят и говорят об Истине и Красоте, о сочинениях Шекспира, о том, существует ли в наши дни осмысленное различие между шляпкой и просто маленькой шляпой.

— Вот смотрите, — произносит Конфетка и обеими руками надвигает свою шляпку на лоб. — Это шляпа! А теперь… — Конфетка сдвигает ее назад, — теперь это шляпка!

— Волшебство, — улыбается Уильям. И действительно — волшебство. Произведенная Конфеткой демонстрация нелепости моды приводит ее волосы в еще больший, чем прежде, беспорядок. Густая челка, теперь уже просохшая, спадает, высвободившись, ей на лоб, заслоняет глаза. Уильям, наполовину с отвращением, наполовину с обожанием, смотрит, как она, до последних пределов выпятив нижнюю губу дует снизу вверх на волосы. Золотисто-рыжие пряди вспархивают над челом Конфетки, и вновь открывшиеся взорам Уильяма глаза девушки, почти потрясают его тем, как далеко они расставлены, совершенством того, как далеко они расставлены.

— Я чувствую себя словно на первом свидании, — говорит он, полагая, что эти слова заставят ее рассмеяться.

Однако она отвечает с полной серьезностью:

— Ах, мистер Хант, как лестно мне знать, что я порождаю в вас подобное ощущение.

Последнее слово на миг повисает в продымленном воздухе, напоминая Уильяму, зачем он сюда пришел и почему искал именно Конфетку. Он снова представляет себе то долгожданное — все еще долгожданное, черт побери, — ощущение, которое так жаждет получить от женщины. Но может ли он попросить ее о подобной услуге? Уильям вспоминает слова Конфетки о том, что она сделает все, все о чем он попросит; заново смакует серьезность этого ее уверения…

— Быть может, — решается сказать он, — вам пора отвести меня к себе и… познакомить с вашей семьей?

Она тут же кивает, медленно, полузакрыв глаза. Эта женщина понимает, когда от нее требуется простое, безмолвное согласие.

Да и в любом случае, близится время закрытия «Камелька». Рэкхэм мог бы догадаться об этом и не глядя на часы, поскольку грудь стоящего на сцене певца вздымается, переполненная чувствами, общими для еще оставшихся здесь хмельных завсегдатаев. Завсегдатаи, это налившееся пивом братство, голосят почти в унисон с выводимыми им руладами, — пока официантки изымают из их ослабевших пальцев пустые стаканы, — старую песню, воодушевляющую бессмыслицу, почти повсеместно (если считать повсеместность не выходящей за пределы Англии) исполняемую при закрытии пивных:

«Древесина дуба — наши суда,

Море — наша основа.

В нас пробудилась гордость.

Твёрдость, ребята, твёрдость.

Мы будем биться и побеждать снова и снова!»[23]

— Будьте добры, леди и джентльмены, допивайте!

Уильям с Конфеткой поднимаются со стульев; руки и ноги их слегка онемели — слишком долгим был разговор. Рэкхэм обнаруживает, что гениталии его погрузились в спячку; впрочем, легкое гальваническое покалывание между ног, убедительно свидетельствует о том, что онемение это пройдет достаточно быстро. Как бы там ни было, он более не томится безумным желанием свершить подвиги сладострастия: он все еще не выяснил, читала ль Конфетка Флобера…

Она поворачивается лицом к выходу. Пока длился вечер, пропитавшая одежду Конфетки дождевая вода испарилась и теперь ткань ее выглядит более светлой по тону — зеленой и бледно-серой. Однако от долгого сидения юбка Конфетки обзавелась анархическими складками, грубыми треугольниками, указующими на скрытый под нею зад, и Рэкхэма, знающего, что она об этом не ведает, одолевает странное желание избавить ее от этой беды, кликнуть Летти, чтобы та отгладила юбки Конфетки, привела их в совершенный порядок, прежде чем он снимет их раз и навсегда. Ощущая неловкость от охватившей его нежности, он идет за Конфеткой по «Камельку», между пустыми столами и никем не занятыми стульями. Когда же отсюда успело уйти такое множество людей? А он ничего и не заметил. И много ли он выпил? Конфетка, прямая, как копье, не произнося ни слова, движется к выходу. Он спешит нагнать ее и набирает полную грудь воздуха, который она впускает, открывая дверь, в зал.

Снаружи, на улицах, дождь уже прекратился. Горят газовые фонари, мостовые посверкивают, уличные торговцы в большинстве своем разошлись по домам. Там и сям неторопливо прохаживаются под желтым светом женщины — не такие красивые, как Конфетка, недовольные, банальные, никому не понадобившиеся.

— Нам далеко? — спрашивает Уильям, когда оба они сворачивают к Силвер-стрит.

— О нет, — отвечает Конфетка, идущая на два шага впереди него, почти по-матерински заведя за спину руку, укрытые кожей перчатки пальцы ее покачиваются в пустом воздухе, словно ожидая, что Уильям, точно ребенок, ухватится за них. — Близко, совсем близко.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Всего только трех слов, если они произносятся правильным человеком и в правильный миг, бывает довольно, чтобы любовная страсть расцвела с чудотворным проворством, выпростав ярко-красную головку свою из-под раздавшейся в стороны крайней плоти. И этими тремя волшебными словами вовсе не обязаны быть «Я люблю вас». Для мисс Конфетки и Джорджа У. Ханта, выступивших на темные, мокрые после ливня улицы и идущих бок о бок под газовыми фонарями и пересохшим пустым небом, три волшебных слова оказались такими: «Смотрите под ноги».

Их произносит Конфетка; на миг она берет своего спутника за ладонь и тянет его к себе — от подрагивающей на мостовой лужи густой блевотины. (Лужа, скорее всего, бура, однако газовый свет сообщает ей желтоватый оттенок.) Сознание Уильяма впитывает все сразу: рвотину, едва различимую в отбрасываемой им протяженной тени; его ступни, робкие, едва ли не запинающиеся о край Конфеткиной юбки; мягкий рывок ее руки; негромкий гомон чьих-то голосов неподалеку; трезвящую после хмельного тепла «Камелька» прохладу воздуха; и эти три слова: «Смотрите под ноги».

Произнесенные не Конфеткой, а кем-то еще, они стали бы словами предостережения, если не угрозы. Изойдя же из нежного горла Конфетки, слова эти, промодулированные ее гортанью, языком и устами, не содержат в себе ни того, ни другого. Они суть приглашение к осмотрительности, негромкий зов пленительных объятий, способных оградить мужчину от любых неурядиц, нежная просьба покрепче держаться за женщину, которой ведом путь. Уильям отнимает у нее свою руку, опасаясь того, что даже в столь поздний и малоправдоподобный час, ему может повстречаться кто-то из благоприличных знакомых. И однако же, высвободившуюся, укрытую перчаткой ладонь его покалывает словно иголочками — это отзвук рукопожатия Конфетки, сильного, как у исполненного уверенности в себе молодого мужчины.

Смотрите под ноги. Слова эти все еще отдаются эхом в его голове. Голос Конфетки… хрипловатый, да… но такой музыкальный, это трио восходящих нот, до ре фа, несовершенное, но упоительное арпеджио женского дыхания, ария, сыгранная на flûte d'amour.[24] Как же должен звучать этот голос в крещендо страсти?

Теперь Конфетка продвигается быстрее, скользит по темным камням мостовой с поспешностью, какую сам он приберегает для светлого времени дня. Должно быть, ноги ее совершают под юбкой шаги прискорбно неженственные — иначе как бы могла она держаться с ним вровень? Да, разумеется, он, быть может, не самый рослый из мужчин, однако ноги у него уж верно не короче обычных — на самом-то деле, если допустить в это уравнение недомерков из низших слоев общества, ноги Уильяма, может, еще и окажутся подлиннее средних. Но что это за звуки? Он… уж не пыхтит ли он? Боже Всесильный, ему нельзя пыхтеть. Все дело в выпитом им пиве и усталости, донимавшей его в последнее время, она ведь накапливается, верно? И в миг, когда Конфетка жестом почти неприметным предлагает ему последовать за нею в темный, узкий тупик, он оборачивается, чтобы глотнуть напоследок воздуху посвежее, и набирает его полную грудь, стараясь поймать второе дыхание.

Может быть, женщина так спешит из боязни, что он утратит терпение или не пожелает углубляться вслед за ней в темный, неведомой протяженности проход, ведущий Бог весть куда? Однако Уильяму доводилось входить в веселые дома из проулков, таких же темных и узких, как этот; в свое время он спускался по каменным ступеням в лестничные колодцы до того уж глубокие, что начинал гадать, не расположен ли будуар его любовницы прямо в одной из огромных канализационных труб Базалгетта?[25] О нет, его нельзя назвать чрезмерным привередой да и клаустрофобией он не страдает, просто Уильям, что лишь естественно, отдает предпочтение борделям посветлее и повеселее (а кто может сказать о себе иное?). Однако он столь околдован Конфеткой, что, говоря по чести, с готовностью вошел бы за нею в зловоннейшую из клоак.

Или не вошел бы? Уж не лишился ли он рассудка? Ведь эта женщина не более чем…

— Сюда.

Уильям поспешает за ней, за ее словами, так, точно они — пахучий след. О Боже, голос у нее, как у ангела! Изысканный шепот, ведущий его сквозь мрак. Он пошел бы за этим шепотом, даже если бы к нему ничего более не прилагалось. А ведь она состоит не из одного только шепота, она — женщина высокого ума! Он еще не встречал человека хотя бы отдаленно схожего с нею, если, конечно, не считать его самого. Подобно ему, она считает, что Теннисон в последнее время сдал; подобно ему, полагает, что трансатлантические кабели и динамит изменят мир куда основательнее, чем Шлиманово открытие Трои, несмотря на весь поднятый вокруг него шум. А какой рот, какая шея! «Я сделаю все, о чем вы попросите» — вот что она ему обещала.

— Ну вот, мы и пришли, — говорит вдруг она.

«Пришли», но куда? Уильям озирается по сторонам, пытаясь сориентироваться. Где же Силвер-стрит? Или адрес миссис Кастауэй — очередной обман «Нового жуира»? Впрочем, нет: разве не свет Силвер-стрит обливает дальнюю сторону этого скромного георгианского дома? Значит, перед ним всего только черный ход, так? Дом выглядит совсем неплохо — массивный, без каких-либо признаков обветшания, хотя в темноте ничего толком не скажешь. Нет, но очертания дома строги и симметричны, насколько позволяет судить облекающий их свет фонарей Силвер-стрит, которая тянется за домом, — свет, создающий вокруг его щипцов и кровли газовый ореол, подобный… какое тут требуется слово? авроре? ауре? — одно из них есть заурядный спиритический вздор, другое описывает научное явление, однако какое?… аур-авр-аур… Обманчиво легкое пиво «Камелька» лишило мозг Уильяма голоса, обратило его мысли в жалких заик.

— Домой, — слышит он голос Конфетки.

Замысловатый стук в дверь — секретный сигнал — позволяет Конфетке и ее спутнику проникнуть в тускло освещенный вестибюль дома миссис Кастауэй. Уильям ожидает увидеть здесь долдона, держащегося снутри за дверную ручку, плотоядно осклабленного, заросшего щетиной хама наподобие того, что выпустил его на Друри-лейн из задней двери, однако он ошибается. Перед ним стоит мальчик — такой маленький, что Уильяму приходится опустить взгляд на добрых восемнадцать дюймов, — синеглазый и невинный на вид, ни дать ни взять подпасок с рождественской картинки.

— Привет, Кристофер, — говорит Конфетка.

— Прошу в гостиную, сэр, — чопорно и отчетливо произносит свою реплику мальчик, бросая на Конфетку по-детски заговорщицкий взгляд.

Заинтригованный, Уильям позволяет ребенку возглавить проход по темному, но оклеенному богатыми обоями вестибюлю к приоткрытой двери, из-за которой тянет теплом и светом. Достигнув ее, дитя скрывается в этом свете.

— Это не ваш? — спрашивает у Конфетки Уильям.

— Разумеется, нет, — отвечает она, якобы скандализированная, возводя брови и изгибая в улыбке губы. — Я старая дева.

В тусклоте вестибюля свет, льющийся из двери, к которой они приближаются, падает на лицо Конфетки, странно очерчивая ее шероховатые, шелушащиеся губы тонами чистой белизны. Уильяму хочется ощутить эти губы смыкающимися на дышле его естества. Впрочем, еще пуще ему хочется опорожнить мочевой пузырь — нет, не в рот ее, куда-нибудь еще, — а потом завалиться спать.

И когда он входит в гостиную, ему начинает казаться, что он, собственно говоря, уже и спит. В дальнем ее углу сидит затылком к нему смутная женская фигура, над прической которой вьется дымок. Виолончель, невидимая и печальная, робко наигрывает что-то, а после смолкает, астматически скрипнув смычковыми жилами. Стены выкрашены поверху, под потолочными планками, в пламенно-персиковый цвет и тесно усеяны миниатюрами в рамках; нижняя же их часть оклеена обоями, на которых густо переплетаются земляничины, тернии и красные розы. А в самой середке гостиной, прямо под пышной бронзовой люстрой, восседает миссис Кастауэй.

Женщина старая — или плохо сохранившаяся, или и то, и другое сразу — одетая так, точно ей приспела охота выйти из дома (шляпка и прочее), а делать этого миссис Кастауэй явно не собирается, она сидит за узеньким письменным столом, отгороженная им, точно судья от публики, собравшейся в зале суда. Стол усыпан клочками бумаги, нарезанными из печатных изданий. Держа в руке большие портновские ножницы, старуха, точно кожуру с яблока, срезает с одного из них почти бесплотную длинную полоску, которая соскальзывает с костяшек ее рук и опадает, подрагивая, ей на колени. Впрочем, подняв взгляд на гостя, она из уважения к нему прерывает это занятие, выпутывает пальцы из ножничных колец и откладывает поблескивающий металлический инструмент в сторону.

С головы и до пят старуха обтянута тканью одного только цвета, багряного, — подобного наряда Уильям ни на одной англичанке в жизни своей не видел. Да и губы ее тоже окрашены в этот тон, вместе с сотнями окружающих их мелких морщинок; и поэтому, когда она приветственно улыбается Уильяму, впечатление получается малоприятное — как от мохнатой красной гусеницы, отвечающей на некий раздражитель.

Поначалу Уильям решает, что перед ним умалишенная сумасшедшая — рехнувшаяся старая ведьма, тычущая всем и вся в нос своим положением женщины из квартала «красных фонарей»; однако затем он улавливает в ней определенное достоинство, самообладание, и склоняется к мысли, что наряд ее — хорошо продуманная шутка. Что ж, она не первая из встреченных им Мадам, склонных к лукавой иронии. Так или иначе (замечает теперь Уильям), багряность ее облачения смягчается одним спорящим с нею оттенком — вуальки, приколотой сзади к шляпке Мадам. Вуалька окрашена точно в тот же цвет, что и эмблема «Парфюмерного дела Рэкхэма» — в цвет дымчато-красной розы.

— Добро пожаловать в дом миссис Кастауэй, сэр, — произносит старуха; белые зубы ее кажутся вращающимися за кошенилью губ зубцами шестеренки. — Миссис Кастауэй это я, а вон там — мои девочки.

Она неопределенно поводит рукою вокруг себя, однако Уильяму пока что не удается оторвать взгляд от нее.

— Комната наверху обойдется вам в пять шиллингов, ну а о цене того, что и как долго будет там происходить, договаривайтесь с Конфеткой. Если желаете, вам подадут туда хорошее вино — это еще два шиллинга.

— Ну что же, вино так вино, — говорит Уильям. Видит Бог, он выпил уже предостаточно, однако не хочет показаться Мадам скрягой. Шагнув к ней, чтобы расплатиться, и тут же споткнувшись (какой идиот поместил край ковра именно там, куда человеку волей-неволей приходится ставить ногу?), он оглядывает тело старухи с большей, чем прежде аналитической пристальностью: старая уродина, решает Уильям. А он пришел сюда не для того, чтобы любоваться уродством.

Освободившись от ведьмовских чар миссис Кастауэй, Уильям получает возможность повнимательнее оглядеть гостиную. Производимое ею головокружительное впечатление отнюдь не объясняется, спешит он уверить себя, его опьянением: гостиная действительно отзывает гротеском. Обрамленные картинки ее, как он теперь обнаруживает, изображают, все до единой, Марию Магдалину — это пестрое собрание полунагих, полуодетых ее разновидностей, раскаявшихся и нераскаявшихся, одни созданы благочестивыми христианами, другие суть издевательские карикатуры характера прямо порнографического. Десятки повторений одного и того же выражения грустной безмятежности, отречения от плоти во всей греховности ее, полной капитуляции перед Богом, делающим ненужными всех прочих мужчин. Мария Магдалина полноцветная — с католических картинок размером в игральную карту; Мария Магдалина черно-белая — из протестантских газет; Мария Магдалина с нимбом и без; Мария Магдалина большая,

как фронтиспис грошового журнальчика; Мария Магдалина крошечная, как медальонная миниатюра. Выбор не хуже, чем в «Биллингтон-энд-Джой»!

В кресле у очага сидит, продолжая манкировать всеми и вся, молодая особа, с которой Уильяму еще предстоит свести знакомство, узнать, что зовут ее — Эми Хаулетт. Женщина она плотненькая, угрюмая, с темными миндалевидными глазами, черными как смоль волосами и фигуркой, несколько схожей… ну, если правду сказать, схожей с фигуркой Агнес, упакованной в элегантное, но строгое платье — черно-бело-серебристое. Теперь он уже видит ее лицо, эта женщина, с ума можно сойти, курит сигарету, да еще и без мундштука, и если она сознает, что — по крайности, в Англии, — свой детородный орган мужчине случается увидеть во рту женщины чаще, чем сигарету, то ничем этого знания не выдает. Нет, она, нахмурясь, затягивается, не отрывая глаз от зажатого в ее пальцах сооруженного из рисовой бумаги и табака цилиндрика со светящимся кончиком. А затем с безразличным вызовом оглядывает Уильяма сквозь облако дыма, словно говоря: «Ну и что?».

Впав в замешательство, Уильям отводит взгляд к камину и замечает полированную шейку виолончели, выставившуюся над подголовьем обращенного к огню покойного кресла. Выставляется над нею и женская шейка тоже, увенчанная головкой с тонкими, как паутина, мышастыми волосами.

— Играйте, мисс Лестер, играйте, — произносит миссис Кастауэй. — Уверена, этот джентльмен не чурается изящных искусств.

Головка мисс Лестер поворачивается, она бросает в сторону Уильяма взгляд поверх спинки кресла; щека ее прижимается к салфетке подголовья, лоб наморщен, глаза глубоко утопают в глазницах. Однако, поняв, что определение точного места, которое занимает Уильям, потребует от нее слишком серьезных усилий, мисс Лестер снова отворачивается к огню. Пискливые стенания виолончели возобновляются.

И как раз когда Уильям начинает гадать, что сделают эти странные люди с его бесчувственным телом, если оно сейчас замертво рухнет на пол, он с немалым облегчением ощущает ладонь Конфетки, проскальзывающую в его ладонь. Конфетка чуть сжимает пальцы Уильяма, приглашая его последовать за нею.

Поднимаясь по лестнице, Уильям обнаруживает, что уши его горят, а лоб покусывают капельки пота. Мочевой пузырь с каждым шагом разнимается болью все более сильной, Уильяма пошатывает, глаза его застилает туман, который приходится разгонять, моргая. Время, отведенное ему для подвигов плоти, определенно истекает.

— Моя комната — первая наверху, — шепчет идущая бок о бок с ним Конфетка. Она освещает дорогу свечой, держась по-военному прямо, и рука ее сжимает восковой дротик, ничуть не подрагивая. Стихающее пение виолончели овивает ритм их шагов мерной мелодией.

Уильям, оглянувшись, дабы удостовериться, что Мадам не услышит его, бормочет:

— Странная штучка эта ваша миссис Кастауэй.

Он напрочь забыл услышанные на Друри-лейн слова «двойняшек» о том, что миссис Кастауэй приходится Конфетке матерью, — впрочем, если б ему напомнили о них, Уильям, скорее всего, отмахнулся бы от этого уверения, как от выдуманной глупыми девками белиберды.

— О да, весьма, — с улыбкой соглашается Конфетка и, обметя юбкой последние ступеньки, вступает на площадку лестницы. — Попробуйте представить ее себе, как своего рода Януса в красной тафте, а эту дверь, как… ну, скажем, как ту, в которую вы страстно стремитесь войти.

Конфетка распахивает ее и кивком предлагает Уильяму переступить порог.

Он, смаргивая пот и покачиваясь, переступает. Если бы только он мог ненадолго выключить эту женщину, как некий механизм, и получить возможность ополоснуть лицо, провести гребешком по волосам, опорожнить пузырь. По счастью, комната Конфетки светла и воздушна, и лишена запаха воска, от которого Уильяма так мутило на Друри-лейн. Потолки ее выше, чем в большинстве помещений верхнего этажа, освещена она не свечьми, но газом, и хотя камин разожжен, в комнате присутствует благословенное веянье свежести, морозного воздуха, которым тянет неведомо откуда.

Войдя, он сразу сбрасывает сюртук и жилет и направляется к кровати, грандиозному, да еще и искусственно расширенному сооружению, куда более приемистому, чем его собственная (то есть та, в которой он спит дома, — не брачное ложе, оставшееся в комнате, которая обратилась с ходом лет в личную спальню Агнес). Над кроватью Конфетки возносится зеленого шелка балдахин — укрытие, в коем не побрезговал бы расположиться и король. Ниспадающие драпри балдахина немного расходятся, хоть их и стягивают золотые шнуры, а понизу это ложе обтянуто роскошной плетеной тканью оттенка (увы) несоответственного… как бы его назвать?… мятного. Прискорбно. Уильям оглядывается на Конфетку, которая неподвижно стоит у двери, не решаясь снять перчатки, ожидая его одобрения или строгого осуждения. Он улыбается, давая понять, что беспокоиться не о чем, что ему до этой мятной ткани не может быть никакого дела. Она есть просто отрыжка вкуса, досадный временный штрих, вне всяких сомнений вынужденный — «дому» приходится экономить. И даже в этом оказывается явленным родство его и Конфетки душ: Господи, да довольно вспомнить об унижении, которое испытал бы он, повстречавшись с ней несколькими днями раньше, когда на голове его еще сидела та шляпа!

— Вам все здесь по вкусу, мистер Хант?

— Скоро будет все, — ухмыляется, многозначительно прищуриваясь, он. Уильям прилегает на матрас, проверяя локтем его упругость и мягкость. И полминуты спустя он уже спит как убитый.

Вообще говоря, заснуть в спальне проститутки это вещь либо невозможная, либо непозволительная, — если конечно вы сами не проститутка. В былые дни Рэкхэма, если с ним случалось такое, не обинуясь, расталкивали и доводили до оргазма, а если не получалось, то до задних дверей борделя, из которых и выдворяли в холод ночи, направляя к собственной его кровати, в каком бы удалении она ни стояла.

Теперь же Рэкхэм спит.

Конфетка не ложится с ним рядом. Она сидит за приоконным секретером, полностью одетая (перчатки, впрочем, сняты), и что-то пишет. Растрескавшиеся, шелушащиеся пальцы ее крепко держат перо. Страницы большой тетради, не лишенной сходства с бухгалтерской книгой, постепенно покрываются строками — с долгими паузами, выдерживаемыми между некоторыми словами.

Рэкхэм похрапывает.

Перед самым рассветом Рэкхэм просыпается. Он лежит, раскинувшись, на спине, голова его покоится не на подушке, но на мягком покрывале неразобранной постели. Изогнув шею, откинув голову назад, он взглядывает на изголовье кровати. И с испугом видит уставившегося на него мужчину — глаза безумны, волосы всклокочены, — мужчина ползет к нему по покрывалам, ему не терпится (это ясно) вновь приступить к совершению неких гнусных непотребств.

Уильям резко садится, незнакомец тоже. Загадка разрешается: изголовьем кровати служит большое зеркало.

Полог балдахина задернут полностью, заслоняя Уильяма. И слава Богу: к ужасу и стыду своему он обнаруживает, что брюки его пропитаны мочой. Впрочем, пробудило его не это — не истечение из пузыря per se,[26] которое и произошло-то, скорее всего, не один час назад, но способный привести в исступление зуд в клейко-влажном паху. Уильям снова вглядывается в зеркало, мысленно прикидывая понесенный им ущерб. Рвать его, похоже, не рвало, да и сейчас не подташнивает. Голова болит вовсе не так сильно, как он ожидал (похоже, пиво «Камелька» во вред ему не пошло — а может быть, он все еще пьян… Какой теперь час? И какого черта его не выставили отсюда?). Волосы опять разнуздались, стоят на голове торчком, точно шерсть на жирном баране. Он лезет в карман за гребнем, однако нащупывает лишь мятые складки мокрых подштанников.

Боже Всесильный, как же он теперь из этого выпутается?

Уильям подползает к изножью кровати, приникает к щелке между половинками полога. Прямо перед ним стоит чугунная тренога, в кольце ее покоится ведерко со льдом. Из ведерка высовывается горлышко непочатой бутылки вина с возвращенной в него пробкой, из которой так и торчит штопор. На полу — не дотянешься — валяется жилет с его часами. Уильям различает даже серебряную цепочку, истекающую из слегка раздувшегося часового кармашка. (Происходи все во Франции, признается себе Уильям, он бы этой цепочки уже не увидел.)

Но где же Конфетка? Уильям задерживает дыхание, вслушивается. Однако слышит, если не считать непонятного скрипа, лишь шорохи, долетающие из камина, звуки, с которыми опадают, утратив опору, куски наполовину сгоревшего угля да совсем уж дотлевшие угольки.

Сквозь щелку в пологе различается только одна стена. По счастью, именно та, в которой прорезано окно, способное доставить ценные сведения о времени суток. Стекла окна почти сплошь затянуты изморозью, толстым слоем изморози, какой всего лишь за час нарасти не смог бы. Небо за ними черно, темно-сине — или же кажется таким по контрасту со светлым нутром спальни. Оконные шторы почти неприметно подрагивают: несмотря на мороз, Конфетка оставила окно чуть приоткрытым. Да, но где же она? Уильям вытягивает шею, утыкается носом в ткань полога, приникает глазом к щели.

Комната Конфетки… непритязательна. Стены выкрашены в безыскусный телесно-розовый цвет, прямую противоположность рококошным излишествам гостиной внизу. Несколько маленьких, обрамленных, поблеклых от времени гравюр развешаны по ним через стратегические интервалы. Меблировка скромна и состоит из свежеобитой кушетки, двух не вполне парных кресел и (Уильям сильнее вытягивает шею) секретера с перьями, чернильницей и… (он моргает, не способный поверить глазам) сидящей за ним Конфетке, ссутулившейся, погруженной в раздумья.

— Э-э… прошу прощения, — извещает о своем пробуждении Уильям.

Конфетка поднимает на него взгляд, откладывает перо, улыбается — обезоруживающей, приветливой улыбкой. Она смертельно устала, это он видит сразу.

— С добрым утром, мистер Хант, — говорит она.

— О, Господи… — вздыхает Уильям и смущенно проводит ладонями по волосам. — Какой… какой теперь час?

Конфетка бросает взгляд на не видимые ему часы. Волосы ее, вдруг замечает Уильям, попросту великолепны, пышная корона золотисто-оранжевых прядей: пока он спал, Конфетка не поленилась расчесать их и заколоть.

— Половина шестого, — она шутливо выпячивает губы. — Если внизу еще не спят, ваша доблесть произведет там сильное впечатление.

Уильям клонится вперед, намереваясь слезть с кровати, но, покраснев, застывает.

— Я… даже не знаю, как вам об этом сказать. Я… со мной… я самым прискорбным, самым постыдным образом… э-э, не совладал с собой.

— О, я знаю, — будничным тоном отвечает она и встает. — Не беспокойтесь, я все улажу.

Она подходит к камину, на решетке которого стоит над угольями тихо побулькивающий чайник. Переливает сверкающую струю кипятка в большую фаянсовую посудину, которая, судя по звуку, уже наполовину полна, и переносит ее к кровати. Кожа на руках Конфетки, замечает Уильям, суха и надтреснута, точно отслоившаяся кора, и все-таки пальцы ее являют совершенство формы. Микеланджеловские пальцы, окольцованные экзотической болезнью.

— Прошу вас, мистер Хант, снимите с себя все мокрое, — говорит Конфетка, опускаясь на колени, так что юбка ложится, расстилаясь вокруг нее. Посудина почти до краев наполнена мыльной водой и морская губка, покачиваясь, плавает в ней, похожая на очищенную картофелину. Как видно, Конфетка к этой минуте готовилась.

— Право же, мисс Конфетка, — мямлит Уильям. — Это уже чересчур… Не могу же я ожидать от вас…

Конфетка поднимает на него взгляд наполовину прикрытых веками глаз, неторопливо покачивает головой, надувает, изображая мольбу, губы: «тишшш».

Соединенными усилиями им удается стянуть с него панталоны и подштанники. В каком-то дюйме от носа Конфетки взвивается резкий смрад застоялой мочи, однако она не отпрядывает. Глядя на ее немигающие глаза, безмятежное чело, загадочную полуулыбку, можно подумать, что обоняет она не вонь, но аромат духов.

— Ложитесь, мистер Хант, — напевно произносит Конфетка. — Скоро мы все приведем в порядок.

С великой нежностью она омывает его, изумленно откинувшегося на постель. Одного прикосновения ее шероховатого кулака оказывается довольно, чтобы заставить Уильяма, чьи чресла она увлажняет тычками теплой мыльной губки, раздвинуть ноги пошире. Увидев воспаленные складки кожи, Конфетка сочувственно хмурится.

— Бедный малыш, — мурлычет она.

Покрывала и простыни под ним наволгли, Конфетка слегка подталкивает Уильяма, и он отползает, извиваясь всем телом, в сторону. Затем, запеленав, точно в варежку, ладонь в чесаную хлопковую тряпицу, она досуха вытирает его. От внимания Конфетки не ускользает ничто, даже щекотная впадинка пупка. Мягкой хлопковой ладонью она нежно сжимает пенис Уильяма и крохотными шажками подвигается вдоль него, как если бы одна лишь длина этого орудия требовала немалых стараний.

— Право же, мисс Конфетка, — вновь протестует он, впрочем, слов для продолжения у него не находится.

— «Мисс» вовсе не требуется, — поправляет она Уильяма и отбрасывает тряпицу. — Просто Конфетка.

И она опускает лицо на ставший благоуханным живот Уильяма, целует его в пупок. Когда кулак Конфетки протискивается, нежно ввинчиваясь, между его припудренными ягодицами, у Рэкхэма перенимает дыхание. Миг спустя она укладывается щекой на его бедро, волосы ее рассыпаются по животу Уильяма и тайное тайных всего его пола погружается в ее рот. Завладев им, Конфетка просто лежит, не посасывая, не полизывая; тихо лежит, словно сторожа свою добычу. И все продолжает разминать анус Уильяма, поглаживая другой ладонью живот. Член Уильяма затвердевает на ее языке, и когда он плотно притискивается к нёбу, Конфетка начинает посасывать его, безмятежно, почти бездумно, как может посасывать большой свой палец ребенок.

— Нет, — стонет Уильям, но, разумеется, в виду он имеет совсем иное.

Минута проходит за минутой, Конфетка лежит на бедре Уильяма, выдаивая его, исподволь просовывая средний палец в задний проход, все глубже, глубже, минуя сфинктер. И когда Уильям приближается к самому краю, Конфетка, почувствовав, как он сжимает этот палец, тут же стискивает член губами, и струя теплой кашицы ударяет ей в горло. Конфетка натужно сглатывает, сосет, сглатывает снова, медленно извлекает палец, продолжая сосать, сосать, пока не убеждается, что высасывать больше нечего.

Чуть погодя эти двое обсуждают размер вознаграждения.

Близится восход, над Сохо разливается тусклое зарево. По Силвер-стрит уже выступают, позвякивая упряжью, вбивая копыта в мостовую, первые лошади. Газовое освещение спальни приобретает оттенок отчасти нереальный, столь характерный для искусственного света, на который уже покушается его естественная подмена. Тонкий парок встает над мужской одеждой, наброшенной на каминную решетку.

Владелец этих штанов и владелица этой решетки погружены в учтивые пререкания о стоимости взятых in toto[27] ночных выделений. Склонный к щедрости Рэкхэм высказывает опасение, что сон его обошелся Конфетке слишком дорого.

— Сон необходим мужчине, — возражает Конфетка. — Да и жестоко было бы обрекать вас в таком состоянии на блуждания по улицам. А кроме того, ожидая вашего пробуждения, я провела время с немалой для себя пользой.

— А вы его ожидали?

— Конечно, ожидала. Вы незаурядный человек, мистер Хант.

— Незаурядный? — Уильям не знает, верить ли ему ушам.

Она улыбается, показывая жемчужно-белые зубы. Теперь уста ее красны и уже не сухи.

— Очень незаурядный.

— И все-таки, я считаю, что должен оплатить вам то время, которое провалялся здесь, как пьяный осел. И мою постыдную… невоздержанность. Пусть даже и не намеренную.

— Как пожелаете, — любезно соглашается она.

Впрочем, Рэкхэм и не способен разделить прошедшую ночь на обособленные события, разложить их по полочкам и тем самым удешевить. Вместо этого он неловко выуживает из кошелька несколько монет, тяжелых монет, ценность коих намного превосходит суммы, какие когда-либо доставались обитателям — ну, скажем, Черч-лейн.

— Я… этого довольно? — осведомляется он, пересыпая серебро в ладонь Конфетка.

— Точка в точку, — смыкая пальцы, отвечает она. — С учетом и небольшой приплаты за (она подмигивает) сон.

Снаружи грузчики втаскивают в заднюю дверь магазина нечто громоздкое. Усталые мужские голоса скандируют: «Раз, два, ставим!», за этим следует глухой удар, сопровождаемый лязгом цепей. Голый по пояс (снизу) Уильям подходит к окну, пытается вглядеться в происходящее сквозь замутненные изморозью стекла, но ничего различить не может.

— Знаете, — задумчиво сообщает он, — я ведь так и не видел вас обнаженной.

— В следующий раз, — обещает Конфетка.

Он понимает, что пора отправляться домой, но до чего же не хочется ему уходить. Да и брюки, должно быть, еще не просохли. И, чтобы выиграть несколько минут, Уильям принимается разглядывать висящие на стенах гравюры, обходя их с важной неспешностью — такой, будто он присутствует сейчас на выставке Королевской академии. Все это — порнография, изображения джентльменов восемнадцатого столетия (дедов его отца, так сказать), с большим удовольствием употребляющих потаскух тех времен. Мужчины выглядят на них благостными остолопами, краснолицыми и толстыми; женщины тоже пухлы, у них рафаэлевские груди, рукава в буфах и овечьи физиономии. На этих гравюрах фаллосы, вдвое большие, чем у него, вторгаются в ненатурально распяленные влагалища, и все-таки эротичности в картинках не больше, чем в иллюстрациях к Библии. По мнению Рэкхэма, картинки эти (какое тут требуется слово?)… невыразительны.

— Они вам не нравятся, верно? — раздается близ его плеча хрипловатый голос Конфетки.

— Не очень. По-моему, они второсортны.

— О, вы вне всяких сомнений правы, — говорит Конфетка, обнимая его рукою за талию. — Они провисели здесь целую вечность. Они безвкусны. Собственно, я знаю слово, которое определяет их полностью: невыразительные.

Уильям ошеломленно всматривается в нее. Неужели и мысли его так же голы перед нею, как ноги и гениталии?

— Я заменю их чем-нибудь получше, — мечтательно обещает она. — Если, конечно, наступит время, когда я смогу себе это позволить.

И она отворачивается, словно обескураженная зияющей пропастью, которая отделяет ее от возможности приобретения порнографических картинок наивысшего качества.

Внезапно в сознании Рэкхэма возникает образ куда более яркий — воспоминание об этой женщине, какой он увидел ее, проснувшись: о Конфетке, в половине шестого утра сидевшей, ссутулясь, за секретером и что-то писавшей. И сердце Уильяма ущемляется сознанием ее бедности — чем, собственно говоря, могла она заниматься? Исполнением какого-то каторжного труда, но какого? Существует ли такое явление, как секретарская сдельщина? Уильям никогда о ней не читал (а она безусловно заслуживает статьи в одном из ежемесячников, чего-нибудь вроде «Возмутительное безобразие, творимое в самом сердце нашего прекрасного города!»), но по какой же еще причине стала бы женщина корпеть среди ночи над толстой тетрадью? Или ей не удается зарабатывать в качестве… в качестве проститутки деньги, достаточные, чтобы сводить концы с концами? Быть может, ей недоплачивают, быть может, мужчины в большинстве своем отвергают ее по причине малости ее грудей, нездоровой кожи и мужского склада ума. Ну, им же хуже, думает Рэкхэм. Honi soit qui mal y pense![28]

Ощущаемое Уильямом сострадание к Конфетке он нипочем не смог бы испытать ни к «двойняшкам» с Друри-лейн, ни уж тем более к потаскухам, которые липнут к нему на темных улочках, к этим созданиям, неотделимым, совершенно как крысы, от грязи, их окружающей. Ведь к крысам сердце ни у кого не лежит. А вот увидеть, как Конфетка — умная, красивая юная женщина, которая разделяет с ним невысокое мнение о Мэтью Арнолде, да и вообще имеет с Уильямом много общего, — поздней ночью надрывается над заляпанной чернильными кляксами бухгалтерской книгой, значит проникнуться угрызениями совести. Уж если для человека его темперамента возня с документами «Парфюмерного дела Рэкхэма» оказывается жестокой в ее нудности работой, то как же должна страдать, переписывая такого рода бумаги, едва вышедшая из отроческого возраста женщина, до краев наполненная надеждами и жизнью? И как же трудна сама Жизнь для тех, кто достоин лучшего!

— Мне пора уходить, — говорит Уильям, касаясь ладонью ее щеки. — Однако прежде я… я мог бы дать вам еще кое-что.

— О? — она возводит брови и поднимает руку, чтобы взять его за ладонь.

— На кровати.

Объяснение это или приказ, реакцию Конфетки оно не изменяет; Конфетка забирается на кровать — в башмачках и прочем, — и встает на колени. Уильям влезает следом за ней, набирает полные пригоршни мягких юбок, закидывает зеленые шелка ей на спину. Набитый конским волосом турнюр ложится нелепым большим горбом, таким объемистым, что он заслоняет ее отражение в изголовье.

— Я не вижу вашего лица, — говорит Уильям.

И пока он стягивает с нее панталончики, Конфетка поднимает голову повыше, напрягаясь так, точно ее призвали к совершению ламаркова подвига эволюции, — нижняя челюсть подрагивает, рот приоткрыт от натуги. Уильям видит все это поверх нагромождения скомканных тканей — и это, и многое иное, отражаемое зеркалом.

Влагалище ее узко и на удивление сухо. Да, похоже, и все тело девушки нуждается в более существенной смазке; возможно, столу ее недостает жирных блюд либо основных питательных веществ. Странно, но когда Конфетка держала его во рту, казалось, будто она лишена зубов, теперь же, пока Уильям входит в нее, неподатливые складочки внутренней плоти словно покусывают нежное навершие его члена. И все-таки, он продирается сквозь эти тернии, раз или два поморщась от боли, упорствуя, пока два органа, его и ее, не прилаживаются друг к другу идеальным образом, и тогда он мгновенно извергает семя, точно вытолкнутое неким поршнем.

Несколько минут спустя, уже натянув горячие, влажноватые брюки, Уильям вручает Конфетке еще одну монету, и в этот миг на него вдруг накатывает страх, что больше он ее не увидит. (Собственно, страх небеспричинный: разве не знал он в Париже предпочитавшую грубое обращение девку, которая пообещала ему «A demain!»,[29] а наутро от нее и следа не осталось?).

— Вы будете здесь завтра? — спрашивает он.

Лоб Конфетки идет морщинами, как если б Уильям всего лишь возобновил прервавшийся в «Камельке» разговор о Смерти, Роке и Душе.

— На все воля Божья, — чуть улыбаясь, отвечает она.

Уильям уже стоит на пороге ее комнаты, медля, сознавая, что, если он задержится здесь еще ненадолго, то поставит себя в нелепое положение.

— Что ж, мистер Хант, до свидания, — она целует его в щеку, губы ее сухи, как бумага, дыхание душисто, как ароматическое мыло.

— Да… я… но… но я должен сказать вам… это имя, Джордж Хант. Оно… стыдно признаться… выдумано. Ложь во спасение. Я не хотел, чтобы те пронырливые девицы из «Камелька» стали чрезмерно докучливыми.

— Мужчине следует оберегать свое имя, — соглашается Конфетка.

— Осмотрительность есть добродетель неоднократно поруганная, — сообщает Уильям.

— Вам нет нужды открывать мне что-либо.

— Уильям, — тут же выпаливает он. — Мое имя — Уильям.

Она кивает, с приличествующим случаю безмолвием принимая его доверие.

— Однако, — продолжает он, — я был бы безгранично признателен вам, если бы вы согласились, находясь со мной на людях, называть меня мистером Хантом.

Конфетка приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, но заслоняет его тылом ладони, подавляя зевок. «Пожалуйста, простите меня, я страшно хочу спать» — с мольбой говорят ее глаза, однако она снова кивает:

— Как вам будет угодно.

— Но называйте меня Уильямом — здесь.

— Уильям, — повторяет она. — Уильям.

Рэкхэм улыбается, довольство еще озаряет его лицо, когда каких-то шестьдесят секунд спустя он уже стоит на улице, один, ставший на две гинеи беднее, и лошади всхрапывают слева от него, и снежинки покусывают ему лицо. Стылый ветер извещает Уильяма о том, что штанам его не помешало бы провести у огня еще какое-то время; смрад фекалий под ногами напоминает, как легко истребляется сладкий запах женщины.

Разумеется, не в первый раз Уильяма Рэкхэма спокойно и споро выставляют на улицу, едва лишь заканчивается его свидание с проституткой. Но уж определенно впервые он достигает этого мгновения совершенно удовлетворенным, не сожалеющим ни о едином из потраченных пенни, ни о едином пережитом мгновении. Боже, какая ночь! Все сложилось не так, как он навоображал, и однако же все затмило его мечты! Кто бы в такое поверил? Ему хочется рассказать кому-нибудь эту волнующую повесть, хочется помчаться домой и… впрочем, нет, пожалуй, не стоит.

Снегопад слабеет, стихает и вдруг кончается, однако узкую улочку продувает насквозь, и Уильям начинает дрожать. И все же, ему не хочется покидать место, в котором он пережил приключение столь замечательное, ведь не может же все завершиться так вдруг! Уильям оборачивается, смотрит на тыльную стену дома миссис Кастауэй, гадая, какое из окон принадлежит Конфетке. В самой середке здания ярко горит окно, за которым различается некое движение, чей-то силуэт. Впрочем, это не Конфетка — ребенок, продвигающийся медленно и с запинками, горбясь под тяжестью груза, который он тащит вверх по не видимой отсюда лестнице.

— Извините, хозяин, — раздается за спиной Уильяма чей-то голос. Уильям, подпрыгнув от неожиданности, оборачивается, дабы выяснить, кто посмел вторгнуться в его грезы.

Перед ним стоит грязная старая карга с ржавым ведром в руке, темное лицо ее напоминает изъеденную Темзой деревяшку, помертвелые волосы неотличимы от изношенной шали, их накрывающей, спина согнута, точно ржавый серп, обернутый в сальное тряпье. Свободная рука старухи свисает, всего лишь на дюйм-другой не достигая земли, шишковатые пальцы стиснуты вблизи брючных обшлагов Уильяма, словно в надежде коснуться их.

— Извините, хозяин, — повторяет она дряхлым, бесполым голосом, исходящим, как кажется, из гнойника, укрытого ее заляпанной нечистотами одеждой. Смердит она отвратительно. Уильям отступает в сторону.

И сразу же старуха приближается, переваливаясь, к тому самому месту, на котором он стоял, или дьявольски близко к нему. Почернелой клешней она подбирает с земли большой ком собачьего дерьма, вертит его в руке — осторожно, чтобы не раскрошился, — и отправляет в ведро, уже на четверть заполненное мерзостью того же рода, предназначенной для кожевенного завода в Бермондси, где ее используют при выделке сафьяна и лайки. Рэкхэм вглядывается в нее, и старуха, ошибкой приняв читающееся в его глазах неверие за жалость, начинает гадать, не позволит ли эта утренняя удача прибавить что-либо к восьми пенсам, кои она рассчитывает получить за ведро «шакши».

— Полпенни на хлебушек, а, хозяин?

Гальванизированный отвращением, Уильям выкапывает из кошелька и швыряет ей монету. Старухе достает ума не хватать его за ладонь в перчатке, не целовать ее. Взамен она, словно исполняя его желание, растворяется в первых лучах солнца.

Кто-то стучится в дверь спальни. Конфетка отворяет ее, соорудив на лице наилучшее из «безмятежных» своих выражений — на случай, если это мистер Хант, Уильям, Прекрасный Принц, как бы его ни звали, вернулся за позабытой подвязкой или просто для того, чтобы потискать ее грудь. «Мне вдруг пришло в голову, что я так и не видел ваших грудей».

Но нет, это не мистер Хант.

— Уже на ногах, Кристофер?

Мальчик стоит, заволакиваемый паром, который поднимается над принесенной им бадьей свежевскипяченной воды. Одет он лишь наполовину, густые светлые волосы встрепаны, в уголках глаз еще сохранились капли прозрачной влаги.

— Я у тебя свет увидел, — говорит он.

Милый мальчуган всегда предвосхищает нужды Конфетки, подобные нынешней. А может быть, просто старается отлынуть от другой грязной работы по дому.

— Ты что же, не спал?

— Эми разбудила, — он шмыгает носом, разминает мелкие розовые пальцы, пытаясь восстановить в них ток крови. Тусклый железный обод бадьи достает ему до колен, а длина ее окружности, прикидывает Конфетка, равна его росту.

— Так рано? Зачем же она тебя подняла?

— Да она ни фига и не поднимала. Просто кричала во сне.

— Правда? — обычно Эми избавляется от своего последнего гостя гораздо раньше Конфетки и не вылезает из постели до следующего полудня. — Я никогда ее криков не слышала.

— Дак она ж тихо кричит, — отвечает, насупясь, Кристофер. — Просто я близко лежу. Вроде как у самого рта.

— Правда? — послушав утренние разговоры Эми, трудно поверить, что она станет терпеть присутствие сына в своей постели. — А я думала, ты у себя чуланчике спишь.

— Ну да. А как Эми закончит, перебираюсь к ней. Она, когда спит, не против. Ей тогда все по фигу.

— Ей тогда все безразлично, Кристофер.

— Ну, дак а я чего говорю?

Конфетка вздыхает, поднимает бадью и вносит ее в комнату, старательно показывая всем телом, до чего тяжела эта ноша. Маленький герой! Она почти уж решилась сойти в котельную, хоть час был и неурочный, ибо ко времени, когда Уильям — мистер Хант — Император Зассыха — наконец, удалился, в доме не осталось ни малейших признаков жизни. Уже выволокла из укрытия в гардеробе сидячую ванну и всякого рода необходимые принадлежности, и как раз пыталась заставить себя спуститься за водой, когда в ее дверь постучал Кристофер.

— Я, право же, очень тебе благодарна, — говорит она, переливая содержимое бадьи в ванну.

— Дак я для того тут и верчусь, — пожимает плечами мальчик. — На жизнь-то зарабатывать надо.

Оглянувшись на Кристофера, еще стоящего на площадке, Конфетка отмечает явственные свидетельства его борьбы с бадьей, которую он, дабы избавиться от необходимости подниматься наверх еще раз, проволок наполненной до краев по столь многим ступенькам лестницы. На предплечьях мальчика отпечатались багровые полумесяцы, босые ступни и обшлаги штанов мокры, от них еще поднимается парок расплесканной им горячей воды.

— Ты у нас глава дома, — хвалит она Кристофера, забыв, что лесть он воспринимает как обиду. Раздраженно дернувшись, мальчик отворачивается и убегает вниз.

«Стыд и срам», — думает она, хотя, с другой стороны, время, в течение которого женщине удается удерживать в голове все потребности и предпочтения мужчин, не бесконечно. И сейчас, в смутном свете зари, Конфетка готова себя простить.

Она раздевается — впервые за тридцать три часа. Зеленое платье ее попахивает дымом сигар, пивом и потом. Корсет весь в пятнах от краски лифа, который явно не следует подставлять под дождь. Лифчик попахивает, панталончики все в слизи, выплеснутой упоенным мужчиной. Она сваливает одежду в кучу и голой вступает в ванну. Сначала ее длинные ноги, потом исцарапанные ягодицы и, наконец, грудь, о чьей недоразвитости несущие околесицу свиньи, что подвизаются в пакостных изданиях вроде «Нового лондонского жуира», упомянуть не забывают никогда, — все это опускается в пузырящуюся воду.

За окном все громче звучат гоготки, болтовня и оглушительный лязг, сопровождающие радения возчиков; заснуть будет, пожалуй, трудно — впрочем, ей, скорее всего, удастся впасть в забытье, когда наступит временное затишье, неизменно настающее между приготовленьями лавок к новому дню и появлением покупателей. Сознание ее уже размывается по краям; главное, не задремать в ванне. Теперь Конфетка ощущает такую усталость, что даже не может припомнить, исполнила она свой профилактический ритуал или не исполнила.

Тяжелые пряди волос выпутываются из рассыпающейся прически, падая на мокрую спину, роняя булавки в воду, когда Конфетка оборачивается, чтобы посмотреть, вспомнила она о нем или забыла. Посудина с противозачаточным раствором стоит там, где Конфетка ее оставила, — да, теперь она припоминает, все было проделано заведенным порядком. И слава Богу. Не то, чтобы Конфетка помнит, как вводила в себя спринцовку, однако вот она — лежит, мокрая (снабженная не тряпкой, как у Каролины, а настоящей морской губкой), рядом с посудиной.

Сколько сотен раз выполняла Конфетка этот обряд? Сколько истрепала губок и ватных тампонов? Сколько раз приготовляла этот ведьмин настой, с рассеянной точностью отмеряя его составляющие? Да, разумеется, в пору Черч-лейн рецепт его был немного иным; теперь Конфетка добавляет к квасцам и цинковому купоросу щепотку sal eratus, питьевой соды. Однако, по существу, это все то же зелье, над коим, налив его в тазик, она почти еженощно приседает на корточки с тех пор, как у нее, шестнадцатилетней, начались месячные.

Из волос вываливается главная булавка, длинные, отпущенные до пояса, они норовят ниспасть в тепловатую воду. Конфетка, дрожа, поднимается и стоит, подбоченясь, над пеной. И наконец-то, ей удается извергнуть пустяковый, но причиняющий боль, не вытекший раньше остаток мочи. Желтоватые капли опадают в мыльную пену, выписывая на ее белой поверхности темную несуразицу. Но одни ли писи вытекают сейчас из нее?

Не осталось ли там чего-то еще? Временами Конфетка, шагая по улице через целые полчаса после омовения, вдруг ощущает, как на ее белье выплескивается, марая его, поток семени. Что могло быть на уме у Бога, или у Сил Природы, или кто там, предположительно, оберегает Вселенную от распада, когда они столь затруднили внутреннее очищение? Чем, если говорить об общем порядке вещей, так уж драгоценно сотворение еще одного напыщенного человечка, отчего ему дозволено мертвой хваткой вцепляться в твое нутро?

— Да проклянет Господь и Господа, — шепчет она, напрягая и расслабляя тазовые мышцы, — и все немыслимо грязное творение Его.

И словно в ответ на струйку, излитую ею в ванну, замерзшее окно испускает барабанную дробь, за которой следует ласковый натиск дождя, потопляющего гам, создаваемый лошадьми и людьми. Конфетка выступает из ванны, отирается свежим белым полотенцем, а тем временем изморозь потрескивает на стекле, обретая млечный оттенок, смываясь, открывая в светлеющем небе силуэты кровель. Огонь в камине погас, полумертвая от усталости Конфетка, дрожа от холода, натягивает на себя через голову ночную сорочку. Ладно, терпение, проявленное ею с — как его там? с Называйте-Меня-Уильямом — вознаграждено с избытком: столько денег она могла получить, лишь приняв трех мужчин кряду. И не забывайте, алчность ей вовсе не свойственна — она с удовольствием обошлась бы и без финального перепиха.

И вот, Конфетка, приволакивая ноги, направляется — да, да, да — к кровати.

Покряхтывая, она откидывает обвислые покрывала. В зеркале отражается сердитая юная женщина, готовая убить всех и вся, если они посмеют встать на ее пути. Решительно всхрапнув, она ухватывается за края изгаженных простыней, пытается стянуть их с матраса, однако силы уже покинули ее. И потому Конфетка, обречено ссутулясь, гасит свет, заползает в оставшийся сухим угол постели, к самому зеркалу, натягивает на себя одеяло и испускает тонкий стон облегчения.

Несколько секунд она еще лежит без сна, прислушиваясь к шуму дождя. А потом закрывает глаза и дух ее, как обычно, отлетает от тела, устремляясь в темноты неведомого, не сознавая, что на этот раз он летит в отличном от былых направлении. Внизу на земле остаются грязная ванна и волглая постель, запертые в ветшающем доме, который стоит среди других ветшающих домов огромного, головоломного города. Поутру он будет с нетерпением дожидаться возможности вновь поглотить ее. Однако существует реальность порядка высшего: реальность снов. И в этих снах о полете прежняя жизнь Конфетки уже подошла, подобно книжной главе, к концу.

ЧАСТЬ 2 Дом греха

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Переодевшийся в чистое платье наследник «Парфюмерного дела Рэкхэма» стоит с легкой от недостатка сна головой посреди своей гостиной и смотрит на дождь, гадая, не есть ли то, что он сейчас ощущает, любовь. Он промок до костей, доставивший его домой кебмен взял с него непомерную плату, никто его здесь не ждал — он вынужден был четырежды дернуть за шнур звонка, ванны ему пришлось дожидаться сто лет, а теперь приходится дожидаться и завтрака, но все это не имеет значения. Там, далеко, думает он, живет женщина всей его жизни.

Он посильнее дергает за шнурок и шторы расходятся шире — так широко, как могут. Однако проливной дождь, последовавший за ним из города до самого Ноттинг-Хилла, оставил от солнечного света лишь малую малость; сквозь французские окна просачивается только слабая бледнота, оседающая в освещенной лампами гостиной подобием пыли. Половина десятого, а лампы все еще горят! Ах, но и это не имеет значения. Дождь прекрасен — так, как только может быть прекрасен дождь! И подумай, сколько грязи смоет он с улиц! И подумай еще: всего в нескольких милях к юго-востоку отсюда, живет под этим же небом, а ныне, по всем вероятиям, лежит, прикрывшись одеялом, в постели греховный ангел, носящий имя «Конфетка». И внутри у нее, на облицовке ее лона светится, как серебро, его семя.

Уильям вставляет в губы сигарету, затягивается, поднеся ее к открытому пламени, мысленно подтверждая себе самому решение, которое принял, едва покинув дом миссис Кастауэй: Конфетка должна целиком принадлежать ему одному. Пустое мечтание? Ничуть. Он должен лишь разбогатеть, а богатство, огромное богатство, только и ждет, когда Уильям предъявит на него права.

Облачко дыма по его сторону стекла; панорама дождя по другую. Воображение рисует Уильяму столицу, видимую с большой высоты, — вся она скреплена и спутана не только сетью дождя, но и его собственной сетью, паутиной его судьбы. Да, в этот светлый и серый день он возьмет, пока спит Конфетка, империю Рэкхэма в свои руки. Пусть эта женщина спит, — скоро для него придет время дернуть за нужную ниточку и пробудить ее.

Непонятные шумы доносятся откуда-то из глубин дома, не распознаваемые ни как шаги, ни как голоса, едва различимые сквозь гул дождя. Дождливая погода, как обнаружил Уильям, лишает слуг всякого разумения. Собственно говоря, он замечал это так часто, что даже подумывал написать для «Панча» занимательную статью, озаглавив ее «Погода и прислуга». Глупые эти создания бесцельно шныряют взад-вперед, на несколько мгновений замирают на месте, а после срываются с него, внезапно исчезая под лестницами либо в коридоре — совершенно как котята. Забавно… однако этим утром они заставляют его дожидаться завтрака так долго, что за этот срок он и вправду мог бы уже написать какую угодно статью.

Легкое головокружение, вызванное, вне всяких сомнений, голодом, вынуждает его присесть в ближайшее кресло. Сквозь табачный туман Уильям смотрит на навощенный пол гостиной и обнаруживает тонкую струйку воды, проникающей сюда через французское окно вследствие одной только силы и напора дождя. Струйка неровно ползет по половицам, мало-помалу приближаясь к нему; путь ей, подрагивающей в ожидании нового натиска ветра, осталось проделать еще неблизкий. Поскольку занять себя Уильяму нечем, он просто сидит, завороженно следя за ее продвижением, мысленно заключая пари о том, достигнет ли она носка его левой домашней туфли ко времени, когда Летти придет объявить, что завтрак подан? Если не достигнет… что он тогда сделает? Ласково поздоровается с Летти. А если достигнет… накажет. Так что судьба Летти в собственных ее руках.

Впрочем, когда служанка, наконец, появляется, ею оказывается не Летти, а Клара.

— С вашего дозволения, сэр, — произносит она (ухитряясь на присущий ей очаровательный манер довести до сведения хозяина, что его позволение или непозволение ей решительно безразлично), — этим утром к вам присоединится за завтраком миссис Рэкхэм.

— Да, я… что?

— Миссис Рэкхэм, сэр…

— Моя — жена?

Клара глядит на него, как на идиота; разве в доме имеется другая миссис Рэкхэм?

— Да, сэр.

— Так она… вполне здорова?.

— Я в ней ничего нездорового не заметила, сэр.

Уильям погружается в размышления, а кончик сигареты, забытой между пальцами, подбирается к ним и, наконец, обжигает.

— Великолепно! — произносит он. — Какой приятный сюрприз.

Вот так Уильям и оказывается сидящим за накрытым на двоих столом, ожидая, когда заполнится пустующее кресло напротив. Он дует на чувствительно обожженные пальцы, потряхивает в воздухе ладонью. Уильям был бы не прочь обмакнуть их в ледяное вино или воду, но перед ним только чай да кувшинчик с молоком, которое вскоре понадобится ему (и… и Агнес?).

Столовая, рассчитанная на семью библейских размеров, выглядит безрадостно поместительной. Кто-то из слуг, желая, видимо, сгладить это впечатление, забил камин поленьями, отчего излишки тепла скапливаются под столом, удерживаемые там тяжелой льняной скатертью. Было бы лучше, если б они, напрягши свои скудные умственные способности, додумались пошире раздвинуть шторы: не очень-то здесь светло.

Летти вносит блюдо гренков и горячей сдобы. Она сегодня совсем не в себе, бедняжка. Отнюдь не так выглядела эта служанка в то утро, когда Уильям сообщил ей, что она станет получать на два фунта в год больше, «поскольку Тилли у нас больше не служит». Тогда ни малейшей хмурости в лице ее не отмечалось! Впрочем, он знает, в чем тут причина: решать, какую в точности работу кому из слуг надлежит выполнять, обязана Агнес, хозяйка дома, а она этого не делает. И слугам приходится самим выдумывать для себя всё новые и новые занятия.

— Все в порядке, Летти? — негромко спрашивает Уильям, пока она наливает ему чашку чая.

— Да, мистер Рэкхэм.

Из прически ее выбился клок волос, один белый манжет сполз ниже другого. Однако Уильям решает оставить это без внимания.

— Пригасите немного огонь, Летти, — вздыхает он, когда служанка заканчивает начинять его подставочку для гренков. — Еще минута, и все мы просто воспламенимся.

Летти недоуменно помаргивает. Большую часть времени она снует по продуваемым сквозняками коридорам, спальня ее расположена в мезонине, так что тепло — вещь для нее не самая привычная. Маленький, плохо устроенный каминчик Летти обладает склонностью задыхаться и гаснуть, отчего в комнате ее становится еще холоднее; а недавнее увеличение обязанностей не оставляет ей времени, которое потребно, чтобы выскоблить его дымоход.

Пока она, опустившись у камина на колени, исполняет его поручение, Уильям промокает салфеткой лоб. Почему вдруг Агнес выбрала это утро, именно это, чтобы позавтракать с ним? Неужели безумие одарило ее начатками ясновидения? И ей на миг явилась картина: муж и Конфетка in delicto?[30] Видит Бог, Агнес мирно проспала множество мужниных измен, но не ощутила ль она сегодня остаточный пыл его упоения? Да, вещь возможная: упоение Уильяма пронизывает дом подобно скопившемуся перед грозой электричеству, возбудило оно и Агнес. Вот сию минуту она лежала без чувств в окутанной тьмой, тихой спальне; а в следующую глаза ее рывком, точно у куклы, раскрылись, пробужденные к жизни изменениями атмосферного заряда.

Уильям исподтишка снимает с масленки крышку и, зачерпнув немного золотистого масла, смазывает им пальцы.

Оставим пока Уильяма, последуем за покидающей столовую Летти. Сама по себе Летти никакого значения не имеет, однако по пути к длинному, ведущему на кухню подземному коридору, она видит спускающуюся по лестнице Агнес, а ведь Агнес — одна из тех, ради знакомства с кем вы сюда и прибыли. И потому будет много лучше, если вы воспользуетесь возможностью понаблюдать за ней сейчас, до того, как она соберется с силами, потребными, чтобы предстать перед мужем.

Итак, перед вами Агнес Рэкхэм, с опаской, прикусив губу, сходящая по винтовой лестнице. Скрепя сердце она доверяет свой вес каждой из покрытых ковровой дорожкой ступенек, вцепляясь в перила ладонью с белеющими костяшками и прижимая другую к груди, прямо под оранжевым воротом своего утреннего халата. Он сшит из бархата цвета берлинской лазури, этот халат, и просторен в сравнении с ее грациозным телом настолько, что подруб его грозит опутать укрытые мягкими серыми туфлями ступни и сбросить Агнес с лестницы.

Вы задаете себе вопрос — не случалось ли вам где-то видеть ее и прежде? — да, случалось. Агнес — идеал высокой викторианской эпохи; в пору женитьбы на ней Уильяма она была самим совершенством, пусть и выглядит теперь, когда семидесятые переваливают за половину, женщиной чересчур эксцентричной. Ставшие ныне писком моды обличия и манеры не имеют к Агнес ни малого отношения, и все же, она остается идеалом, чью вездесущность невозможно избыть всего за одну ночь. Она украшает тысячи живописных полотен, десятки тысяч старых почтовых открыток, сотни тысяч жестянок с мылом. Она — образец фарфоровой женственности — пять футов два дюйма росту, синие глаза, гладкие, тонкие светлые волосы и рот, похожий на розовый окоем крошечного влагалища, девственного, разумеется.

— С добрым утром, Летти, — говорит она, останавливаясь и припадая, чтобы произнести эти слова, к перилам. Трудная встреча с мужем еще впереди и нет никакого резона искушать на этом рискованном спуске Судьбу, говоря и переступая одновременно.

При появлении жены Уильям вскакивает.

— Агнес, дорогая! — восклицает он, спеша выдвинуть ее кресло из-под стола.

— Пожалуйста, Уильям, не суетись, — отвечает она.

Так начинается битва, давняя битва, в которой каждый из них норовит закрепить за собой преимущественное право именоваться нормальным человеком. Существуют же мерки, коим удовлетворяют все разумные люди: вот и следует выяснить, кто из них двоих не отвечает этим меркам с большей явственностью. Кого сочтет более неполноценным незримо замерший в пространстве между ними беспристрастный судья? Стартовый пистолет уже выстрелил.

Усадив жену, Уильям чопорно возвращается к собственному креслу. Повисает тишина, такая мертвая, что оба супруга слышат раздающееся неподалеку шипение озабоченных женских голосов — что-то такое насчет закатившей скандал Стряпухи, и несогласия между шипящими (Летти и Кларой?) по части того, кто из них здесь главнее.

Агнес, не обращая внимания на разразившуюся из-за нее свару, спокойно намазывает масло на сдобу. Откусив кусочек, она убеждается, что сдобу эту соорудили из остатков хлебного мякиша, и возвращает ее на тарелку. Ей больше пришлась бы по вкусу обычная сладкая пышка, еще теплой вынутая из салфетки.

Минуту-другую спустя в столовую Рэкхэмов входит раскрасневшаяся Летти.

— С вашего дозволения… — с жеманной улыбкой произносит она и приседает в реверансе — насколько ей, держащей на каждой подрагивающей ладони по большому, изрядно нагруженному подносу, таковой удается изобразить.

— Благодарю вас, Летти, — произносит Агнес, наблюдая за мужем, пока на стол выставляются одно за другим блюда: настоящий завтрак из тех, какие подают, лишь когда в доме наличествует хозяйка, умеющая добиться его приготовления.

Над яйцами еще поднимается парок, ломтики бекона хрустки и крепки до того, что ими хоть масло намазывай, сосиски проварены как полагается, ни одна не лопнула; коричневатые, точно суглинок, грибы, рулеты, оладьи, идеально поджаренные почки — все это и многое иное расставляется перед Рэкхэмами.

— Что ж, надеюсь, на аппетит ты сегодня не жалуешься, дорогая, — не без язвительности произносит Уильям.

— О нет, — заверяет его Агнес.

— Стало быть, чувствуешь ты себя хорошо?

— Вполне, благодарю, — она обезглавливает яйцо: желток его до того шафранов и мягок, что лучшего и желать не приходится.

— Ты и выглядишь очень хорошо, — отмечает Уильям.

— Спасибо, — она шарит глазами по стенам в поисках вдохновения, которое позволит ей продолжить разговор. И хоть никаких окон с места, на котором Агнес сидит, не видно, она вспоминает вдруг дождь, который всю ночь составлял ей компанию, исчерчивая окна спальни наверху.

— Должно быть, это погода улучшила мое самочувствие — задумчиво произносит она. — Ужасно странная погода, ты не находишь?

— Угум, — соглашается Уильям. — Очень мокрая, но далеко не столь же холодная. Не правда ли?

— Да, верно, морозливости больше нет. Если, конечно, существует такое слово, «морозливость».

(Какое облегчение! На отсырелом фундаменте погоды все же выстраивается пусть и худосочный, но разговор.)

— Что ж, дорогая моя, если такого слова и не существует, ты только что сделала английскому языку хороший подарок.

Агнес улыбается, но, к сожалению, Уильям именно в эту минуту вглядывается в рулет, пытаясь понять, из чего тот изготовлен — из говядины или из баранины. И потому улыбку приходится продлить до мгновения, в которое он поднимает взгляд и замечает ее, — правда, к этому времени, хоть Агнес и продолжает удерживать первоначальную складку губ, улыбка лишается чего-то трудноопределимого.

— Полагаю, ты слышала эту… перебранку? — осведомляется Уильям, указывая в примерном направлении вновь возобновившегося змеиного шипа.

— Я ничего не слышала, дорогой. Только шум дождя.

— Думаю, после ухода Тилли слугам стало не хватать направляющей руки, которая указывала бы, кому и чем следует заниматься.

— Бедная девочка. Мне она нравилась.

— Они ждут этих наставлений от тебя, дорогая.

— Ах, Уильям, — вздыхает Агнес. — Все это так сложно, так скучно. Они прекрасно знают, что следует делать; неужели им не по силам самостоятельно распределить обязанности между собой?

И она опять улыбается, радуясь случаю вспомнить нечто уместное, относящееся до общего их прошлого:

— Разве здесь не то, о чем ты так часто говорил: не социализм?

Уильям сердито выпячивает губы. Социализм вовсе не означает, что прислуге дозволяется учинять беспорядок и погружаться в анархию. Но ничего, ничего: в день, подобный этому, не стоит выходить из себя по таким пустякам. Вопросы обслуживания скоро будут разрешены — по крайней мере в доме Уильяма Рэкхэма — недвусмысленно и окончательно.

Существует проблема более неотложная: разговор их того и гляди испустит дух. Уильям обшаривает свой мозг в поисках чего-то способного заинтересовать жену, однако находит в нем одну лишь Конфетку — Конфетку во всех его углах и закоулках. Но ведь за три не то четыре недели, прошедшие со времени последнего его завтрака в обществе Агнес, он наверняка повстречался хоть с кем-то, кто знаком им обоим!

— Я… я недавно встретил Бодли и Эшвелла, по-моему… по-моему, это было во вторник.

Агнес склоняет головку набок, стараясь изобразить внимание и интерес. Бодли и Эшвелла она не переносит, однако не следует упускать счастливой возможности поупражняться в преддверии лондонского Сезона, во время которого ей придется помногу беседовать, подделывая интерес к ним, с людьми решительно неприятными.

— И что же? — осведомляется она. — Чем они нынче заняты?

— Пишут книгу, — отвечает Уильям. — О молитве, о действенности молитвы. Полагаю, она наделает много шума.

— Им он придется по сердцу, не сомневаюсь, — Агнес выбирает несколько грибков, аккуратно пристраивает их на гренок. Небольшое число лакомых кусочков времени уже подъедено, однако неудобоваримая вечность осталась почти нетронутой.

— Генри так и не заглянул к нам в прошлое воскресенье, — замечает она, — и в позапрошлое тоже.

И выдержав, дабы муж свыкся с новым поворотом беседы, короткую паузу, произносит:

— Мне он нравится, а тебе?

Уильям моргает, он в замешательстве. Чего Агнес стремится достичь, говоря о его брате так, точно он — некий занятный господин, с которым она познакомилась в гостях? Или жена дает ему понять, что радеет о Генри много больше, чем он?

— Наши двери всегда открыты для него, дорогая, — говорит Уильям. — Но, возможно, он находит нас недостаточно благочестивыми.

Агнес вздыхает.

— Я благочестива настолько, — отвечает она, — насколько допускают мои обстоятельства.

Уильям решает, что в эту тему лучше не вдаваться, ничего кроме неприятностей она не сулит. Лучше съесть сосиску, пока та еще не остыла. Воображение рисует ему голую женщину с огненно-рыжими волосами, — она ничком лежит на кровати, белое семя его поблескивает на алых губках ее влагалища. И Уильяму приходит вдруг в голову, что он все еще не видел ее грудей. Вглядываясь в эту картину, он жаждет, чтобы женщина, перевившись в талии, повернулась к нему, но ничего не происходит, — пока Агнес не прерывает молчания.

— Я вот все думаю, что если… — она нервически прижимает пальцы ко лбу, затем, спохватившись, спускает их к щеке. — Что будет, если погода такой навсегда и останется… Дождливой… Дождь обратится в норму, а ясное небо в диковину?

Муж смотрит на нее, демонстрируя готовность прождать столько времени, сколько ей потребуется, чтобы вернуться к осмысленному разговору.

— Ну, то есть, — набрав воздуху в грудь, продолжает она, — я представляю себе, как… Как всему миру придется… приладиться к вечному дождю, и когда, наконец, настанет сухой день, му…мужья и жены… сидящие за завтраком, таким как наш… могут счесть его ужа…ужасно странным.

Уильям неодобрительно насупливается, на секунду перестает жевать, а затем решает, что ему лучше промолчать. Он отрезает новый кусочек сосиски; серебряный нож его поскребывает по фарфору в светозарном сумраке запеленутой в саван дождя столовой.

— Угум, — мычит он. Весьма удобный звук, в состав его входят согласие, удивление, предостережение, и невозможность сказать что-либо по причине набитого рта — все, что Агнес сочтет нужным из этого звука извлечь.

— Ешь, дорогой, ешь, — вяло настаивает она.

И снова Уильяму приходится обшаривать мозг в поисках новостей, касающихся общих знакомых.

— Доктор Керлью, — начинает он, однако это не лучшая для обсуждения с Агнес тема, и потому Уильям меняет ее — настолько гладко, насколько ему удается. — Доктор Керлью рассказывал мне о своей дочери, Эммелин. Она… она, по его словам, не желает вновь выходить замуж.

— Да? Но чем же она хочет заняться?

— Она проводит едва ли не все свое время в «Обществе спасения женщин».

— То есть, работает в нем? — неодобрение действует на голос Агнес, как возбуждающее средство, сообщая ему богатство оттенков, в которых он столь сильно нуждается..

— В общем, да. Полагаю, затруднительно было бы обозначить ее занятия каким-то другим словом…

— Конечно.

— …потому что, хоть общество это и благотворительное, а она — доброволец, от нее ожидают исправного выполнения любых поручений. Насколько я понял рассказ Керлью, Эммелин целые дни проводит в Приюте, а то и на улицах, и когда она затем навещает его, от нее положительно воняет.

— Что вряд ли можно счесть удивительным — брр!

— Впрочем, следует отдать этому обществу должное, по его уверениям, оно добилось поразительных успехов, — так, во всяком случае, говорит доктор.

Агнес с тоской глядит за спину Уильяма, словно надеясь, что некий исполинского роста праотец ворвется в столовую, дабы восстановить попранные приличия.

— Право же, Уильям… — поеживается она. — Такая тема. Да еще за завтраком.

— Хм, да… — муж сконфуженно кивает. — Она и вправду несколько… хм.—  Он отхлебывает чаю.

— И все-таки… И все-таки, это зло, которому мы обязаны смотреть в лицо, тебе не кажется? Как нация, и притом без всякого страха.

— Какое? — Агнес питает жалкую надежду, что, если ей удастся утратить, и безвозвратно, нить разговора, сам предмет его сгинет без следа. — Какое зло?

— Проституция.

Он выговаривает это слово отчетливо, глядя ей прямо в глаза, зная, черт подери, что ведет себя жестоко. Где-то в глубине его сознания Уильям Рэкхэм, — тот, что подобрее, — бессильно наблюдает за тем, как это одинокое длинное слово, с его пятью слогами и острыми рожками между двух «т», пронзает его жену. Миниатюрное личико Агнес белеет, она глотает воздух.

— Знаешь, — фальцетом произносит она, — когда я сегодня утром выглянула в окно, кусты роз — их ветви — подергивались вверх и вниз, так, будто… как будто зонт открывался и закрывался, открывался и закрывался, открывался и… — Она плотно сжимает губы, словно проглатывая опасность бесконечного повторения. — Я подумала — ну, то есть, говоря «подумала», я не имею в виду, что действительно поверила в это, — однако они выглядели так, точно тонули в земле. Содрогались, как большие зеленые насекомые, которых затягивает травяная трясина.

Договорив, она чопорно выпрямляется в кресле и укладывает руки на колени, подобно ребенку, только что прочитавшему, стараясь изо всех сил, стишок.

— Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая?

— Хорошо, Уильям, спасибо.

Пауза, затем Уильям вновь принимается за свое.

— Вопрос таков: являются ли реформы верным решением? И даже — возможны ли они? Разумеется, «Общество спасения» может утверждать, что некоторые из этих женщин ведут ныне добродетельную жизнь, но кто знает это наверняка? Искушение — штука мощная. Если раскаявшаяся блудница прекрасно сознает, что может за один вечер заработать столько, сколько швея зарабатывает за месяц, так ли уж крепко будет она держаться за честный труд? Ты можешь представить себе, Агнес, — шить, получая за это гроши, горы хлопковых ночных сорочек и знать, что стоит тебе на несколько минут снять собственную сорочку и…

— Уильям, прошу тебя!

Тонкая струйка жалости просачивается в его сознание. Пальцы Агнес стискивают скатерть, покрывая ткань складками.

— Прости, дорогая. Прости. Я забыл, что ты несколько не в себе.

Агнес принимает его извинения с легким подергиванием губ, которое можно истолковать как улыбку — а можно и как нервную дрожь.

— Давай поговорим о чем-то другом, — говорит, нет, почти шепчет она. — Позволь, я налью тебе еще чаю.

Прежде, чем он успевает возразить, сказать, что для исполнения этой работы следует призвать служанку, она сжимает в кулачке ручку чайника, и поднимает его — с усилием, от которого подрагивает ее запястье. Уильям вскакивает с кресла, намереваясь помочь супруге, однако Агнес уже успела встать и изогнуть изящное тело так, чтобы оно помогало ей удерживать тяжелый фарфоровый чайник.

— Сегодня особенный день, — говорит она склоняясь над чашкой Уильяма. — Я все обсужу (медленно наливает чай) — мы со Стряпухой все обсудим и испечем твой любимый шоколадный кекс с вишней, ты так давно его не получал.

Уильяма услышанное трогает — трогает до глубины души.

— Ах, Агги, — говорит он. — Это было бы просто чудесно.

Эта картина — жена, такая маленькая и хрупкая, стоит перед ним, наливая ему чай, — внезапно потрясает Уильяма. Как низко, как несправедливо обходится он с нею! Не только этим утром, но с тех самых пор, как она прониклась отвращением к нему. Ее ли, на самом-то деле, вина в том, что она восстала против его любви, начала относиться к нему, как к скоту, а в конце концов, в скота и обратила? Ему надлежало смириться с тем, что она — цветок, не предназначенный для цветения, существо, взращенное в теплице, но не ставшее по этой причине ни менее прекрасным, ни менее достойным обладания. Ему следовало обожать ее, превозносить, заботиться о ней, разрешить оставаться самой собой до скончания дней. Тронутый почти до слез, он через стол тянется к ней.

Неожиданно руки Агнес начинают трястись, трястись с механической остервенелостью, так что носик чайника дробно постукивает по ободку Уильямовой чашки. Миг, и чашка слетает с блюдца, и на белизну скатерти выплескивается коричневатая жидкость.

Уильям вскакивает, однако трепещущие пальцы Агнес уже сорвались с фарфоровой хватки чайника, а сама она с обезумевшим взором засеменила прочь от стола. Плечи ее, которые он пытается охватить успокоительной рукой, содрогаются; Уильяму кажется, что из них словно истекает, как из надувного шарика, воздух, и тут Агнес с рвотным каким-то вскриком валится на пол. Или опадает на ковер, это уж как вам больше нравится. Впрочем, каким бы способом ни достигла она пола, приземляется Агнес беззвучно, и остекленевшие ярко-синие глаза ее остаются открытыми.

Уильям смотрит на нее, не веря тому, что видит, хоть жена и не в первый уж раз распластывается у его ног; его мутит от тревоги, но и от омерзения тоже, ибо он подозревает, что обморок этот подделен. И Агнес в свой черед смотрит на него снизу вверх, странно успокоившаяся — теперь, когда падать ей дальше уж некуда. Прическа ее сохранила опрятность, тело изогнуто так, точно она собралась отойти ко сну. Меленькое дыхание, приподнимающее ее грудь, показывает, что тело это, укрытое синим халатом, отличается зрелостью много большей, чем позволяет предполагать ее миниатюрность.

— Я совершила ошибку, встав из постели, — задумчиво и вяло произносит она, переводя взгляд с мужа на штукатурные розетки потолка. — Думала, что смогу, но не смогла.

По счастью — по крайности для Рэкхэма, — в этот миг появляется Джейни, присланная для уборки стола.

— Джейни! — рявкает Уильям. — Бегите к доктору Керлью и попросите его немедленно прийти сюда.

Служанка приседает в реверансе, готовая исполнить приказ, однако ее останавливает голос лежащей на полу хозяйки.

— Джейни не может покинуть дом, — указывает распростершаяся на ковре и уже немного осипшая от его пыли миссис Рэкхэм. — Она нужна на кухне. А Летти сейчас занята постелями. Джейни, скажите Беатрисе, пусть сходит она; мы только с нею и можем сейчас расстаться.

— Да, мэм.

— И пришлите сюда Клару.

— Да, мэм, — и служанка, не ожидая дальнейших распоряжений хозяина, торопливо уходит.

Уильям Рэкхэм бессмысленно возвышается над женой, неловко разминая кисти рук. Давным-давно, когда болезнь Агнес еще была ему внове, он поднимал ее с пола, брал на руки, переносил из одной комнаты в другую. Теперь он знает, что просто поднять ее — мало. И откашливается, изыскивая способ выказать жене сострадание и снисхождение.

— Ты не ушиблась, дорогая? Уверена? Как по-твоему, может быть, не стоило вызывать доктора Керлью? Я сделал это, не подумав, от… от волнения. Теперь же мне кажется, что доктор тебе вовсе не нужен. А ты как думаешь? — Он делает ей заманчивое предложение, а уж соглашаться на него или нет, пусть решает сама

— Очень мило, что ты так считаешь, — томно отвечает она. — Однако теперь уже ничего не изменишь.

— Глупости. Я могу вернуть служанку назад.

— И думать нечего. Хозяйство и без того уж расстроено, и что станется с ним, если ты будешь в домашних туфлях гоняться по улицам за служанками?

И она отворачивается к двери, из которой должно явиться ее спасение.

Несколько секунд спустя спасение и является — Клара. Она бросает один взгляд на хозяина, другой на миссис Рэкхэм. Это не более чем естественно, оценка ситуации: естественно же соединить взглядом стоящего мужчину и лежащую навзничь женщину. И все же, Уильям улавливает во взгляде Клары нечто большее — гневное обвинение, которое выводит его из себя: он в жизни своей не ударил ни одного человека! А если когда-нибудь и ударит, то, видит Бог, эта наглая мелкая тварь будет, скорей всего, первой!

Впрочем, Клара уже не обращает на него никакого внимания; она поднимает Агнес на ноги (или та поднимается сама? — все совершается на удивление легко), и две женщины плечом к плечу покидают столовую.

Ну-с, и за кем же нам следовать? За Уильямом или за Агнес? За хозяином или хозяйкой? В этот важнейший день — за хозяином.

Обморок Агнес, сколь бы драматичным он ни был, большого значения не имеет — она уже падала в обмороки и будет падать еще.

Уильям же прямиком направляется к себе в кабинет и, усевшись за стол, проделывает нечто такое, чего никогда прежде не делал. Он принимается читать отцовские бумаги, перечитывать их, а затем обдумывать, глядя в дождь, пока, наконец, не проникается их пониманием. Испытанное потрясение привело его в состояние неусыпного бодрствования, готовности к чему угодно. На столе Уильяма светятся страницы истории «Парфюмерного дела Рэкхэма», расчерченные вертикальными тенями стекающих по оконным стеклам струек дождя. Уильям читает, держа наготове перо. В этот день, грозовой и такой знаменательный, он призовет свое непослушное будущее к порядку.

Бесстрашно раскрывает он свой ум для математики удобрений, арифметики акров, неустойчивого равновесия ректификации и разжижения. Встречая слово, ничего ему не говорящее, он отыскивает его в справочниках, предусмотрительно предоставленных отцом — в «Лексиконе рачительного растениеводства» и «Энциклопедии производителя духов и эссенций». Минувшая ночь обратила неведение внутреннего устройства «Парфюмерного дела Рэкхэма» в роскошь, коей Уильям и дальше позволять себе не может.

Разумеется, он хочет избавить Агнес от всех ее бед. Каждый раз, как в доме вводится новая мера бережливости — удаляется еще одна служанка, сокращается еще один расточительный расход, — ей становится только хуже. Карета и кучер сделали бы для возврата ее здоровья больше, чем любое из предписаний Керлью.

Однако не Агнес есть коренная причина того, что Уильям вникает в неряшливые, выцветшие каракули отца, терпеливо сносит его вопиюще провинциальное правописание и вопиюще провинциальный склад ума, ломает голову над техническими тонкостями извлечения сока из сухих листьев. Коренная причина кроется в следующем: если он хочет получить Конфетку в полное свое распоряжение, ему придется за эту привилегию заплатить. Вероятно, она обойдется ему в небольшое состояние, каковое — выбора у него нет — придется изъять из состояния большого.

Он стопорит свои труды, потирает свербящие от усталости глаза. Потом пролистывает назад несколько страниц рукописного трактата, сочиненного отцом на предмет сыновнего просвещения, перечитывает абзац-другой. В составленной отцом летописи жизненного цикла лаванды (если «жизненный цикл» это правильное название для того, что происходит со срезанным цветком) утрачено некое звено. На одной странице говорится, что вновь процеженное масло обладает нежелательным «затхлым запахом», а на следующей этот запах уже отсутствует, непонятно куда испарившись. Уильям проводит ладонью по волосам, обнаруживает, что они снова стоят торчком, но оставляет это открытие без внимания.

«Затхлый запах — quo vadis?[31]», записывает он на полях, полный решимости выйти из этого испытания с неповрежденным чувством юмора.

Внизу, в столовой, Джейни собирается с силами для исполнения собственной важной задачи. Ей предстоит устранить все последствия того, что мисс Тиллотсон назвала происшедшим за завтраком «крушением». Джейни, слишком затурканная, чтобы осмелиться спросить о значении этого слова (она всегда считала его как-то связанным с военным флотом), пришла сюда готовой к самому худшему, с ведром и шваброй, в потяжелевшем от тряпок и щеток переднике. Обнаруживает же она брошенный, но совершенно восхитительный завтрак, а при осмотре более пристальном — вылившийся из всего лишь одной чашки чай. На полу никакого сора не видно, кроме того, который сама же Джейни и принесла налипшим на донышко ведра — несколько крох грязи из нижних, лишенных ковров областей дома Рэкхэмов.

Поколебавшись, она протягивает руку к ломтику холодной ветчины, одному из трех, еще поблескивающих на серебряном блюде. Джейни сжимает его кургузыми пальцами, откусывает кусочек. Воровство. Впрочем, гнев Божий явно не собирается пасть на ее голову, и Джейни, осмелев, съедает весь ломтик. Вкусен он до того, что ей хочется послать один по почте домой, брату. Следом проглатывается сдобная булочка, запиваемая перестоявшим чаем. К не съеденным миссис Рэкхэм почкам Джейни не прикасается, поскольку не знает, что это такое. Ее диета состоит из того, что считает для нее полезной Стряпуха.

Испорченная, как все о ней и говорят, Джейни опускает усталое тело в кресло миссис Рэкхэм. Джейни всего девятнадцать лет, а ноги ее уже туги и испещрены прожилками, что твой свиной рулет, и любая возможность отдыха для них — благословение. Кисти рук ее, красные, точно вареные раки, составляют живой контраст белому фарфору хозяйской чайной чашки, в ручку которой Джейни просовывает указательный палец. Она робко оттопыривает мизинец, пытаясь понять, возникает ли при этом какое-либо различие в том, как чашка снимается со стола.

Однако на этом терпение Бога приходит к концу. Звон дверного колокольчика заставляет Джейни выпрыгнуть из кресла.

— Входите, Летти, — говорит Рэкхэм, однако ошибается: входит все та же Клара. И за что только он платит прислуге? Или пока он здесь трудится, дом погрузился в окончательный хаос? Но тут Уильям вспоминает: пятнадцать минут назад он сам отправил Летти с поручением к торговцам канцелярскими принадлежностями.

— Я полагаю, пришел доктор Керлью?

Снова ошибка. Клара сообщает, что ни доброго доктора, ни Беатрисы покамест не видно, зато прибыли с визитом мистер Бодли и мистер Эшвелл. Они (с добросовестной презрительностью цитирует Клара) вызывают его на поединок, собираясь исполнить друг при друге обязанности секундантов, и требуя, чтобы Рэкхэм сам выбрал оружие.

— Я скоро выйду к ним, — говорит он. — Скажите им, пусть чувствуют себя как дома.

Если мы и вправе хоть в чем-то полагаться на Бодли и Эшвелла, так это в умении чувствовать себя как дома где бы то ни было. Когда Уильям добирается, попутно читая бумаги, до места, на котором можно естественным образом прерваться, и спускается вниз, он застает их развалившимися в креслах курительной и лениво пинающими друг друга по ногам, тягаясь за право упокоить оные на облысевшей голове тигриного чучела.

— Ave,[32] Рэкхэмус! — произносит, прибегая к старому школьному приветствию, Эшвелл.

— Боже мой, Билл, — восклицает Бодли. — А глаза-то у тебя еще и похуже моих! Ты что же, всю ночь вставлял кому-то?

— Да, а кроме того, я начинаю новую жизнь, — выпаливает в ответ Уильям. Он готов ко всему! В день, подобный сегодняшнему, что бы ни послал ему Бог, желая его разогорчить — недосып, обожженные пальцы, упавшую на пол Агнес, гору прескучнейших бумаг, которую ему придется перелопатить, или остроты друзей-холостяков, — он ничему не позволит омрачить блеск его торжества.

Помогает, однако, и то, что в обществе Бодли и Эшвелла он всегда остается достопочтенным холостяком. Для этой парочки Агнес попросту не существует до той поры, пока о ней не упомянет Уильям. Надо признать, впрочем, что здесь, в доме Рэкхэма, отрицать ее существование труднее, чем на улицах Лондона или Парижа, ибо напоминания о ней разбросаны повсюду. Салфетки на подголовниках кресел связаны ею; скатерти пестрят ее вышивками; под каждой вазой, подсвечником и безделушкой почти наверняка отыщется салфеточка или подставочка, изысканно изукрашенная мастеровитыми ручками миссис Рэкхэм. Даже на кипарисовом ящике для сигар красуется расшитый Агнес чехольчик (в пять ниток разных цветов да еще и с шелковыми кистями). Однако Уильям («Сигару, Бодли?») настолько привык к пышным прикрасам, коими супруга покрыла все, что попадается ему на глаза, что перестал их замечать.

В определенном смысле, эта манера Бодли и Эшвелла — неприятие самого существования миссис Рэкхэм — свидетельствует скорее об их участливости, чем о бесчувственности. Они тактично не касаются брака Уильяма без особой на то необходимости, как если бы брак этот был неким больным, коего бессмысленно поторапливать с выздоровлением. И Уильям благодарен им, по-настоящему благодарен, за готовность разыгрывать трех мудрых мартышек (хорошо, пусть двух), не видящих зла, не слышащих зла и… ну ладно, он не знает, говорят ли они об Агнес, оказавшись в каком-то ином обществе, что-либо недоброе. Уильям надеется, что не говорят.

— Однако ты должен нам кое-что рассказать, — говорит Эшвелл по прошествии нескольких минут, отданных сплетням и сигарам. — Ты должен открыть нам тайну миссис Фокс. Ну-ка, Билл: в чем состоят ее добродетели? — оставляя, разумеется, в стороне Добродетель, как таковую.

— А разве может быть добродетельной женщина, подвизающаяся среди проституток? — возражает ему Бодли.

— Так ведь в этом и состоит первейшее требование, ммм? — отвечает Эшвелл, — к женщине, избравшей подобное занятие.

— Да, но соприкосновение с Пороком развращает! — протестует Бодли. — Неужели ты этого до сих пор не заметил?

Уильям щелчком отправляет свою сигару в камин.

— Я уверен, что миссис Фокс никакому пороку не подвластна. Она — наместник Господа, только в шляпке. Именно эту мысль внушал мне Генри с первого же дня его знакомства с нею. Впрочем, наверное, не с первого, поскольку навещает он меня не так чтобы часто. — Уильям откидывается в кресле, вглядывается в потолок, желая убедиться, не витают ли там все еще остатки прежних ведшихся здесь разговоров. — Она такая хорошая, Уильям, — так он твердил мне. Такая хорошая. Достанется же какому-то счастливцу в жены святая женщина.

— Да, но что он думает о ее якшанье с блудницами?

— Этого он мне не говорил. Полагаю, оно ему не нравится.

— Бедный Генри. Мрачная тень Греха встает между ним и его любовью. Уильям в насмешливом неодобрении грозит ему пальцем.

— Перестань, Бодли, перестань, ты же знаешь, Генри страшно оскорбился бы, услышь он, как это слово употребляется применительно к чувствами, коими он проникся к миссис Фокс.

— Какое именно слово? Грех?

— О нет, Любовь! — укоризненно произносит Уильям. — Любой намек на то, что он влюблен в миссис Эммелин Фокс…

— Ха, да ведь это так же бросается в глаза, как нос на его лице, — усмехается Эшвелл. — Что же еще, по его представлениям, так часто сводит их вместе? Необоримая прелесть словопрений по поводу Священного писания?

— Да-да, именно она! — восклицает Уильям. — Тебе не следует забывать о том, что оба они бешено благочестивы. Каждый слух о преобразовании или промахе Церкви — у нас либо за границей — возбуждает в них нестерпимый интерес. («Тогда почему же они и слышать не желают о нашей новой книге?» — бормочет Бодли.) Что же касается работы миссис Фокс в «Обществе спасения», она, по рассказам Генри, трудится там исключительно во имя Божие. Ну, сами знаете: возвращение душ в овчарню…

— Нет, старый друг мой, нет, — поправляет его Бодли. — Души возвращаются в лоно Церкви, а в овчарню — заблудшие овцы.

— Что до Генри, — упорствует Уильям. — Он все еще одержим желанием обратиться в пастора. Впрочем, не помню — в пастора, викария, приходского священника? Чем дольше он растолковывает мне различия между ними, тем меньше разницы я в них нахожу.

— Вся разница в том, — произносит, подмигивая, Бодли, — какую часть церковной десятины они прибирают к рукам.

Эшвелл фыркает, достает из внутреннего кармана сюртука расплющенный ком обернутого в папиросную бумагу рахат-лукума.

— Что за нелепость, — невнятно произносит он, откусив кусок и возвратив остаток лакомства в карман. — Такой прекрасный образчик мужественности — наш лучший загребной, непревзойденный пловец, я и сейчас словно вижу его бегающим, обнажившись по пояс, по кембриджскому Выгону. О чем он думает, волочась за тошнотворной вдовой? Только не говори мне о ее непорочной душе, — я похотливца за милю чую!

— И как он может хотя бы смотреть на нее? — стонет Бодли. — Она же похожа на борзую! Это длинное кожистое лицо, наморщенный лобик — и всегда такая ужасно сосредоточенная — точь-в-точь ожидающая команды собака.

— Оставь, — говорит Уильям. — Не слишком ли большое значение предаешь ты телесной красоте?

— Да, но черт побери, Уильям, — вот ты, женился бы ты на вдове, которая смахивает на собаку?

— Но Генри вовсе не собирается брать Эммелин Фокс в жены!

— Ооо! Какой скандал! — гримасничает Бодли, ударяя себя ладонями по щекам.

— Я готов поручиться, — заявляет Уильям, — что брат не ждет от миссис Фокс ничего, кроме бесед.

— О да, — ухмыляется Эшвелл и снимает, разгоряченный разговором, сюртук. — Бесеед.[33] Они беседуют, прогуливаясь по парку, сидя в уютных кондитерских или на морском берегу, беседуют и при этом не сводят друг с друга глаз. Я слышал, они даже катались в лодке по Темзе — вне всяких сомнений ради того, чтобы обсудить «Послание к фессалоникийцам».

— Вне всяких сомнений, — настаивает Уильям. Эшвелл пожимает плечами:

— А это безумное желание податься в священники — давно он его питает?

— О, годы и годы.

— В Кембридже я за ним ничего такого не замечал — а ты, Бодли?

— Прошу прощения? — Бодли роется в карманах снятого Эшвеллом сюртука, отыскивая рахат-лукум.

— Отец запретил ему даже говорить с кем-либо об этой мысли, — поясняет Уильям. — Вот Генри и хранил свое желание в тайне, — хотя для меня, с прискорбием должен сказать, тайны оно не составляло. Он всегда был устрашающе набожен, даже в нашем с ним детстве. И всегда сожалел о том, что у нас в семье было принято читать молитву один, а не два раза в день.

— Вообще-то, ему следовало считать себя счастливцем, — задумчиво произносит Бодли. («Так он и считает себя счастливцем», — саркастически замечает Эшвелл.) — В нашей семье молились дважды в день. Чему я и обязан моим атеизмом. Одно лишнее проявление притворного благочестия в день, и у бедного дурачка вроде Генри возникает потребность стать духовным лицом.

— Как бы там ни было, для отца это было большим ударом, — говорит Уильям. — Он так надеялся, что именно Генри, его драгоценный тезка, возглавит наше дело. А вместо того (Уильям смотрит друзьям прямо в глаза), возглавить его придется, разумеется, мне.

Бодли и Эшвелл ошеломленно молчат, явственно пораженные такими словами Уильяма о «Парфюмерном деле Рэкхэма», составлявшем обычно еще одну запретную тему. Что ж, пусть поражаются! Пусть получат хотя бы отдаленное представление о переменах, произошедших с ним со вчерашнего дня!

Разумеется, его так и подмывает рассказать им о Конфетке, воспеть ей хвалы и (да, вот именно) взять хоть и небольшой, но реванш за последние несколько лет, в которые Бодли и Эшвелл вели столь беззаботную, в сравнении с его собственной, жизнь. Однако он слишком хорошо представляет себе, чем ответят друзья на его откровения: «Ну что же, попробуем и Конфетку!». И что ему тогда останется? Лживо хулить ее, подобно запинающемуся на каждом слове старому селянину, который пытается убедить солдата-мародера, что его, селянина, дочь не стоит усилий, потребных для того, чтобы ее изнасиловать? Пустая затея. Для таких, как Бодли и Эшвелл, любые женские прелести суть всеобщее достояние.

— А скажите, — спрашивает он взамен, — слышали вы что-нибудь новенькое о той удивительной девушке, о которой рассказывали мне?

— Об удивительной девушке?

— Ну, той, жестокой — с хлыстом — предположительной дочери не помню уж кого…

— Люси Фицрой! — в один голос восклицают Бодли и Эшвелл.

— Клянусь Богом, как странно, что ты упомянул о ней, — говорит Эшвелл. Он и Бодли поворачиваются друг к другу и приподнимают каждый по брови — это их условный знак, говорящий, что настал черед новой истории.

— Да, чертовски странно.

— Прежде всего, новости о ней мы получили, э-э, всего лишь через три часа после того, как рассказали тебе про нее, не так ли, Бодли?

— Через два и три четверти, не более.

— Новости? — понукает их Уильям. — И какие же?

— История, увы, невеселая, — отвечает Эшвелл. — Один из поклонников Люси, судя по всему, набросился на нее.

— Набросился? — эхом отзывается Уильям. Чувства, которые он питает к Конфетке, заставляют его истолковать услышанное самым благоприятным для девушки образом.

— Да, — подтверждает Бодли, — с ее же собственным хлыстом.

— И жестоко ее излупцевал.

— Особенно пострадали рот и лицо.

— Отчего боевого задора у нее, сколько я понимаю, поубавилось.

Бодли, обнаружив, что сигара его угасла, вынимает ее из губ и, после недолгого изучения сохраненных ею возможных достоинств, швыряет в камин.

— И, как ты понимаешь, — продолжает он, — больших надежд на нее мадам Джорджина теперь уже не возлагает. Даже если она захочет дожидаться выздоровления девушки, у той все равно останутся шрамы.

Эшвелл, опустив глаза долу, снимает со своей штанины пушинку.

— Бедняжка, — сокрушенно произносит он.

— Да, — ухмыляется Бодли. — Как сдали падшие! От этих слов Уильяма с Эшвеллом пробирает дрожь.

— Бодли! — восклицает кто-то из них. — Ты просто ужасен!

Бодли улыбается во весь рот и заливается краской, точно получивший нагоняй школьник.

В этот миг дверь курительной распахивается и в нее влетает Джейни, запыхавшаяся и расстроенная.

— Я… простите, — произносит она, шатко подвигаясь вперед, как будто некая гигантская, грязная волна давит ей на спину, угрожая вплеснуться, минуя ее, в эти дымные мужские владения.

— Что такое, Джейни! (Черт побери, девица уставилась на Бодли — или она не знает даже того, кто тут хозяин?).

— Сэр… с вашего дозволения… я хотела… — Джейни немного попрыгивает на месте, словно в нервическом танце — это не столько реверанс, сколько пантомимическое изображение малой естественной надобности. — Ах, сэр… ваша дочь… она… она вся в крови, мистер Рэкхэм!

— Моя дочь? В крови? Боже милостивый, что это значит? Вся к крови — где?

Джейни, перепуганная до смерти, съеживается и с подвыванием отвечает:

— Везде, сэр!

— Ну что же… э-э… — в смятении произносит Уильям, изумленный тем, что в крайности этой обращаются ни с того ни с сего к нему, а не к кому-то другому. — Почему же… э-э… как бишь ее… не…

Джейни, чувствующая, что всю вину того и гляди свалят на нее, почти утрачивает способность соображать:

— Няни нет, сэр, она ушла за доктором Керлью. И мисс Плейфэр я найти не смогла, она, наверное, тоже ушла, а мисс Тиллотсон, она не…

— Да-да, я уже понял! — унижение жжет Рэкхэма, как некогда жег Геракла пропитанный кровью Несса хитон. Ничего не попишешь, прислуги в доме сейчас слишком мало, та, что уцелела, в обстоятельствах чрезвычайных ни на что не годна и — что еще того хуже — жена его, увы, недееспособна. А потому, гости у него или не гости, ему приходится вникать во все самому.

— Друзья мои, прошу меня простить… — начинает он, однако Эшвелл, понимая, в сколь незавидное положение попал Уильям, берет на время власть в свои руки и отдает уже давящейся рыданиями Джейни следующий приказ:

— Ну-с, Джейни, не стойте столбом — приведите ребенка сюда.

— Да! — поддерживает его Бодли. — Драма, кровопролитие и женственный шарм — чего еще можно желать в дождливое утро?

Служанка, дождавшись кивка Уильяма, убегает и — да, теперь они различают его, животный вой ребенка. Поначалу приглушенный, затем различимый с большей ясностью (предположительно, потому, что открылась дверь детской) даже сквозь шум дождя. Он нарастает и нарастает, извещая о продвижении девочки по лестнице, пока наконец не становится и впрямь очень громким, контрапунктически сопровождаемым опасливыми шепотками и шиканьем.

— Ну пожалуйста, мисс Софи, — поскуливает Джейни, вводя в курительную единственное порожденное на свет Уильямом и Агнес дитя. — Пожалуйста.

Однако убедить мисс Софи Рэкхэм, что визжать можно было бы и потише, не удается никак.

Несмотря на весь этот оглушительный шум, вы, как я замечаю, заинтригованы: подумать только, Уильям, оказывается, еще и отец! Вы уже провели с ним столько времени, наблюдали его в обстоятельствах самых интимных, а вам это даже в голову не пришло! Что представляет собой его дочь? Сколько ей лет? Три года? Шесть? Трудно сказать. Лицо ее искажено, залито кровью и слезами. Что-то выпирает из-под заляпанного кровью передничка — узел, не узел, — Софи придерживает его, чтобы не выпал, окровавленной ручонкой; однако две дряблые, тряпичные кукольные ноги все равно свисают наружу, побалтывая криво простеганными ступнями. Софи все подхватывает и подхватывает куклу, стараясь подтянуть ее ноги повыше, и не прекращает при этом вопить. Кровь пузырится на ее лице, капает с всклокоченных светлых волос, окропляя персидский ковер и бледные, босые ступни девочки.

— Да что же, в конце-то концов… — ахает Уильям, однако Бодли уже выскочил из кресла, взмахом руки приказал Джейни отойти и, опустившись на колени перед залитой кровью девочкой, сомкнул на ее затылке ладони.

— Ч-что с ней не так, Бодли?

Наступает страшная пауза, затем Бодли со всей серьезностью объявляет:

— Боюсь, что это… эпистаксис! Хоботогенное кровоистечение! Ну-ка, дитя, отвечай, и побыстрее: кому завещаешь ты свою куклу?

Уильям, ощущая прилив и облегчения, и гнева, падает в кресло.

— Бодли! — вопит он, стараясь перекричать безостановочные завывания Софи. — Это не шутка! Жизнь ребенка так хрупка!

— Чушь, — шикает, не поднимаясь с колен, Бодли. — Стало быть, удар по носу, верно? Как же ты его получила, ммм? Софи?

Рев продолжается. Бодли, стараясь привлечь к себе внимание девочки, дергает куклу за ноги. И ободренный тем, как воспринимает это Софи, приподнимает ее передничек, выставляя куклу напоказ.

— А теперь, Софи, — предостерегающим тоном произносит он, — тебе надлежит освободить твоего маленького друга. Ты же напугала его до смерти! — Плач Софи сразу становится куда более тихим, и Бодли продолжает развивать свой успех. — Слушая, как ты ревешь, он наверняка решил, что того и гляди осиротеет — останется совсем один! Ну-ка, усади его на пол — впрочем, нет, отдай его на минутку мне. Смотри, какими большими стали его глаза — это с перепугу.

Кукла — мальчик-индус с вышитым на груди словом «Твинингс» — действительно большеглаза, ее шоколадно-коричневая фарфоровая головка выглядит пугающе живой в сравнении с мягким тряпичным тельцем, с мягким пеньковым скелетиком, завернутым в лоскуты бумазеи, имеющие отдаленное сходство с блузой и панталончиками. Софи заглядывает своему кули в лицо, прочитывает в нем страх — и отдает куклу не знакомому ей джентльмену.

— Ну вот, — продолжает Бодли, — теперь ты должна убедить его, что с тобой все хорошо. Да только, пока лицо у тебя все в крови, сделать это будет непросто. (Вопли Софи утихли, теперь она лишь похныкивает, хотя в носу ее еще пузырится алая жидкость.) Эшвелл, дай мне твой носовой платок.

— Мой платок?

— Будь благоразумен, Эшвелл, мой еще не вышел из моды. — Не отрывая глаз от Софи и держа в одной руке куклу, Бодли поднимает другую руку над головой и заводит за спину, нетерпеливо пошевеливая пальцами, пока в них не вкладывают платок. А затем приступает к делу, с такой силой промокая и вытирая лицо Софи, что она покачивается, неспособная устоять на ногах. Предаваясь этому занятию, он краем глаза замечает Джейни и напевным тоном школьного учителя отдает ей распоряжение:

— А ну-ка, Джейни, сейчас мне понадобится влажная тряпица, не правда ли?

Служанка, слишком ошеломленная, чтобы стронуться с места, лишь разевает рот.

— Влажная тряпица, — терпеливо упрощает задание Бодли. — Вернее, две тряпицы, и одна из них влажная.

Кивок хозяина отправляет Джейни исполнять это поручение, а тем временем из-под носового платка начинают проступать черты единственного ребенка Уильяма. Теперь девочка просто шмыгает носом, приподнимая и опуская голову в том же ритме, в каком незнакомый джентльмен, коему девочка инстинктивно доверяется, протирает ее лицо.

— Смотри! — говорит Бодли, вновь привлекая внимание девочки к кукле. — Он чувствует себя намного лучше, видишь?

Софи кивает, из огромных, обведенных краснотой глаз ее выкатываются последние слезы, она тянет ручонки к кукле.

— Хорошо, — соглашается Бодли. — Хотя постой! Ты же можешь испачкать его в крови.

Сжав двумя пальцами передник девочки, Бодли приподнимает его повыше, чтобы показать ей, насколько тот пропитался кровью. Софи, не протестуя, позволяет Бодли стянуть с нее нехорошую одежку, что он и проделывает быстрым движением одной руки.

— Ну вот, — ласково произносит Бодли.

Джейни, вернувшаяся с влажной фланелькой, совершает попытку отереть ею лицо девочки, однако Бодли отбирает у нее тряпку и сам выполняет эту задачу. Теперь, когда лицо Софи Рэкхэм ничем на замарано и со щек ее отчасти спала припухлость, она оказывается самой обыкновенной, серьезного вида девочкой, для изображения на рекламных картинках мыла «Перз» — да и рэкхэмова, уж если на то пошло, — недвусмысленно не пригодной. Глаза у Софи большие, ярко-синие с прозеленью, но они несколько выпучены и совершенно безрадостны. Больше, чем на кого-либо еще, она похожа на домашнюю зверушку, купленную для ребенка, успевшего с тех пор умереть; уже никому не нужную — ее кормят, дают ей кров, и время от времени даже ласкают, однако жить ей решительно незачем.

— У твоего дружка пятно на одежде, нам следует смыть его, — говорит ей Бодли. — Тут дорога каждая секунда.

Софи укладывает крошечную ладошку на руку Бодли, и они вместе стирают кровь со спины индуса; для этого располагающего к себе незнакомца Софи готова на все, буквально на все.

— Знавал я некогда куклу, которой вымазали голову клюквенным соусом, — рассказывает ей Бодли, — и никто о ней не позаботился, пока не стало слишком поздно. К тому времени соус загустел, совсем как смола, кукле пришлось обрить голову и она заболела воспалением легких.

Софи, слишком застенчивая, чтобы задавать вопросы, с тревогой глядит на него.

— Нет-нет, она не умерла, — говорит Бодли. — Но так и осталась с того дня лысой, навсегда.

Он поднимает, как только может выше, брови и выпячивает губы в поддельном огорчении, внушенном ему мыслью о существе, на голове которого из всей растительности одни только брови и уцелели. Софи смешливо фыркает.

Этот смешок да еще вопли, с которыми она перед вами предстала, суть единственные звуки, какие вы от нее услышите — во всяком случае, здесь, в курительной ее отца. Няня вечно твердит ей, что она ничего не знает, и все же одно Софи знает — воспитанный ребенок должен вести себя так, чтобы его ни видно, ни слышно не было. А она уже наделала шума, за который ее вне всяких сомнений накажут, и стало быть, ей надлежит как можно быстрее обратиться в безмолвную невидимку и тем хотя бы отчасти смягчить то, что ее ожидает.

И все-таки, даже при том, что Софи стоит молча, втянув, чтобы занимать поменьше места, голову в плечи, Уильям поражается, как сильно она выросла. Кажется, всего неделю назад Софи была новорожденной малюткой, незримо спавшей в кроватке, пока на другом конце дома лежала в своей и рыдала болезненно возбужденная Агнес. Подумать только, она теперь даже не малышка, едва научившаяся ходить, она… как бы это сказать? — девочка! Но как же случилось, что он не заметил произошедших в ней перемен? Ведь нельзя же сказать, будто он видится с дочерью до того уж нечасто, что уследить за ее развитием попросту не может — нет, она попадается ему на глаза, э-э… по нескольку раз в неделю! И однако ж, Софи никогда не казалась ему такой… такой взрослой. Боже всесильный, теперь он вспомнил и день, в который его отец подарил совсем еще крошке Софи ее кошмарную куклу, — отец ездил в Индию по торговым делам и привез оттуда этот талисман компании «Твинингс», предназначавшийся изначально для того, чтобы сидеть верхом на маленьком, наполненном чаем жестяном слоне. Да и не в тот ли же день отец торжественно объявил — при слугах, — что Уильяму пора «осваиваться» с парфюмерным делом? Ну да, в тот! И вот это дитя, некрасивая девочка с испачканными кровью ступнями, подросшая малютка, стоящая спиной к нему, поглощенная вздором, который городит его старый приятель Филип Бодли… Она есть живое олицетворение прошедших с того дня лет — лет, наполненных завуалированными угрозами и натужной бережливостью. Как бы хотелось ему быть отцом из тех, которых изображают в дамских журналах, — поднимающим, точно некий трофей, в воздух улыбающуюся дочурку под обожающим взглядом супруги! Но обожающей супруги у него больше нет, а на дочурке его напечатлелось клеймо невзгод.

Уильям прочищает горло.

— Джейни, — говорит он, — вам не кажется, что мистер Бодли потрудился уже достаточно?

Так за кем вам идти теперь? Полагаю, за Джейни. Мистер Бодли с мистером Эшвеллом все равно того и гляди откланяются, после чего Уильям Рэкхэм сразу вернется к изучению рэкхэмовских бумаг. Он просидит почти без движения не один час, поэтому, если только вас не донимает отчаянная потребность выяснить цену на теребленный джут из Данди, служащий дешевой заменой хлопковой ваты, или проникнуть в тайну изготовления утоляющих мигрень ароматических подушечек, вы куда интереснее проведете время с Джейни и Софи, ожидающими в детской возвращения Беатрисы.

Джейни сидит на корточках на полу близ Софи, сжимая живот, страдая от боли, какой она в жизни своей не знала. Наверное, все дело в съеденных ею остатках завтрака Рэкхэмов… Бог наказывает ее, протыкая, точно кинжалом, кишки. Она раскачивается взад-вперед, обхватив руками колени, накрытые тщательно сложенным, пропитанным кровью передничком Софи. Господи, что ей теперь с ним делать? И не накажет ли ее Стряпуха за то, что она оставила кухню? Не накажет ли Няня за то, что она позволила изувечиться дочери Рэкхэмов? Не накажет ли мисс Плейфэр за то, что она помчалась, не покончив с уборкой столовой, на вопли Софи? Не накажет ли мисс Тиллотсон за… ну, уж мисс-то Тиллотсон всегда найдет, за что ее наказать. Почему все это свалилось на нее — столько ужасных несчастий, столько несделанной работы? — и во всем виноватят ее, а ведь целая тысяча девушек только и ждет, отпихивая друг дружку, случая занять ее место. Ох, ну пожалуйста, сделай так, чтобы мистер Рэкхэм не выгнал ее! Куда она пойдет? До дома так далеко, а дождь вон какой припустил! Вот и кончит она на улицах, там и кончит! Кроме чести, у нее за душой ничегошеньки нет, но она же знает, что не хватит ей храбрости голодать ради чести! Не надо, пожалуйста, не надо, она будет работать на Рэкхэмов еще больше, правда, будет, больше, чем когда-либо прежде, ей просто нужно время, самая малость времени, чтобы понять, в чем состоят настоящие ее обязанности.

— Кто этот дядя?

Джейни оборачивается на непривычный для нее звук голоса Софи Рэкхэм, прищуривается, стараясь не смотреть на крутящийся по полу у юбок девочки бристольский волчок, боясь, что от этого ей станет хуже.

— Прошу прощения, мисс Софи?

— Кто этот дядя? — повторяет девочка, наблюдая за волчком, который заваливается, точно пьяный, набок.

— Какой дядя, мисс Софи? — спрашивает Джейни сдавленным от боли голосом.

— Хороший.

Джейни пытается припомнить хорошего дядю.

— Я тут никого не знаю, и его отродясь не видела, — с мольбой в голосе отвечает она. — Одного только мистера Рэкхэма и знаю.

Софи снова запускает волчок.

— Он мой отец, вы разве не слышали? — насупясь, произносит она. Ей не терпится ознакомить Джейни с устройством здешней жизни — по мнению Софи, прислуга тоже заслуживает обучения. — А его отец, отец моего отца, очень важный человек. У него длинная борода, он ездит в Индию, в Ливерпуль, везде ездит. Он и есть тот самый Рэкхэм, которого вы видите на мыле и на духах.

Мыло Джейни это, собственно говоря, кухонные обмылки, скупо выдаваемые ей Стряпухой раз в неделю, а уж флакона духов она и вовсе в жизни своей не видала. Однако Джейни, терзаемая болью, улыбается и кивает, притворяясь, что все поняла.

— А хороший дядя, — предпринимает новую попытку Софи, — он к нам раньше не приходил?

— Я не знаю, мисс Рэкхэм.

— Почему?

— Так я же все время в мойке торчу. А теперь вот и на кухне — еду иногда на поднос составляю и… и прочее что. А в самом-то доме… в самом я редко бываю.

— Я тоже.

Эти преступно панибратские отношения с самой ничтожной из служанок дома доставляют маленькой Софи робкое удовольствие. Она вглядывается в лицо Джейни, загадывая: а вдруг произойдет что-нибудь необычное — теперь, когда они так сблизились? Что если день нынче совсем особый, первый день новой жизни — ведь именно так и начинается в книжках настоящая дружба! Софи раскрывает глаза пошире и улыбается, дозволяя служанке излить всю душу, предложить (быть может) тайком встретиться ночью.

Джейни с белым, как сыворотка, лицом, улыбается ей в ответ, покачиваясь с пяток на носки. Она открывает рот, собираясь что-то сказать, но вдруг падает на колени и извергает на пол детской тусклое полотнище рвоты. Еще два похожих на безмолвный вопль позыва, и из ее открытого рта снова изливается рвота. Желчь, перестоявший чай, полученная утром от Стряпухи жидкая овсянка и поблескивающие кусочки ветчины выплескиваются на полированные половицы.

Пару секунд спустя дверь детской распахивается — это воротилась, наконец, Беатриса. И в прочих пределах дома Рэкхэма все возвращается, словно по мановению волшебной палочки, к заведенному порядку: доктор Керлью поднимается по лестнице в спальню миссис Рэкхэм, старые школьные друзья мистера Рэкхэма отбыли, Летти вернулась из писчебумажной лавки, дождь ослаб. И только в детской — здесь, где всему и вся надлежит подчиняться раз и навсегда установленным правилам, — никакого порядка нет и в помине: безобразная вонь; растрепанная, с всклокоченными волосами, босая Софи; стоящая посреди комнаты на четвереньках посудомойка, тупо уставившаяся в лужу блевотины — и заметьте, ни ведра, ни тряпки нигде не видно; и… а это еще что такое? — окровавленный передник Софи.

Гневно вытянувшись в струнку, Беатриса Клив обрушивает всю мощь своего достойного василиска взгляда на дитя Рэкхэмов — погибель всей ее жизни, греховную тварь, которую и на пять минут нельзя оставить без присмотра, никчемную дочь недостойного наследника презренных сокровищ. И под тяжестью этого взгляда малютка Софи съеживается и указывает дрожащим, грязноватым пальчиком на Джейни.

— Это она делает.

Беатриса морщится, однако откладывает возобновление войны с грамматическими причудами дитяти на потом, на после того, как разрешатся иные загадки.

— А теперь, — произносит она, и первые за день солнечные лучи трепетно озаряют окно детской, обращая лужицу рвоты в золото и серебро, — все с самого начала…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Минутку, минутку — прежде, чем мы двинемся дальше… Простите, если я впала в заблуждение на ваш счет, но то, как вы разглядываете дом Рэкхэмов — полированные перила его лестниц, снующую по коридорам прислугу, богато изукрашенные, освещаемые газом комнаты, — создало у меня впечатление, что он представляется вам очень старым. Так вот, ничего подобного, он совсем еще нов. Нов настолько, что, если, к примеру, Уильям действительно решит не мириться и впредь с натекающими из-под французских окон гостиной струйками дождевой воды, ему довольно будет отыскать визитную карточку плотника, клятвенно обещавшего полную их герметичность.

В молодые годы Генри Калдера Рэкхэма, когда Ноттинг-Хилл был деревушкой Кенсингтонского прихода, на том месте, на котором вы пятьдесят лет спустя наблюдали за безуспешной попыткой Уильяма и Агнес позавтракать вместе, еще паслись коровы. Порто-Белло был тогда фермой и Ноттинг-Барн тоже. Там, где стоит теперь «Уормвуд-скрабз»,[34] расстилалась поросшая кустарником пустошь, а в Шефердз-Буш ничего не стоило повстречать пастуха. Материалы, пошедшие на постройку столовой Рэкхэмов, укрывались тогда в еще не разработанных каменоломнях и не вырубленных лесах, а отец Уильяма был слишком занят своими мануфактурами и фермами, чтобы всерьез подумывать о жилище для своего наследника — да, собственно, и о зачатии оного.

Во все предшествовавшие его женитьбе годы Генри Калдер Рэкхэм жил в довольно большом доме, в Уэстборне, но часто говаривал в шутку (особенно, беседуя с неисправимыми снобами, дружбой коих ему заручиться не удавалось), что настоящий его дом это вокзал Паддингтон, ибо «любая фирма непременно пойдет псу под хвост, если ее владелец не приезжает каждый день, чтобы посмотреть, как управляются с делом его работники». Слово «работа» Генри Калдер Рэкхэм грязным отродясь не считал, хоть это — как ни странно — никогда не возбуждало приязни к нему в людях, на него работавших. В тех, кто трудился на его мануфактурах, вид хозяина, проходящего в черной паре и цилиндре по железным помостам над их головами, порождал едва ли не чувство взаимной солидарности. С другой стороны, не исключено, что в душе он был простым сельским жителем… хотя и люди, работавшие на его лавандовых полях, относились к нему, по всему судя, с симпатией нисколько не большей. Быть может, прочное в носке сельское платье, в которое он облачался при всяком их посещении, ошибочно воспринималось ими не как наряд для него предпочтительный, но как нечто показное.

Другой его особенностью, в которую, как он чувствовал, мало кто верил, была страстность натуры. Злые языки города и деревни имели обыкновение брюзгливо заверять, что он готов доискиваться благосклонности скорее у механической дробилки, нежели у женщины. Вообразите же изумление, поразившее их обладателей, когда он вдруг взял да и женился на дьявольски привлекательной леди! Они просто дара речи лишались всякий раз, что он выводил ее в свет.

Ну-с, если появление у него жены застало всех врасплох, уход ее — девять лет спустя — никого не удивил. И то сказать, о супружеской неверности ее ведали едва ли не все — и задолго до того, как об изменах супруги узнал он, их жертва. Сразу же начали строиться нескончаемые домыслы относительно того, прогнал ли ее муж или она покинула его по собственному почину. Но какая, в сущности разница? Она ушла из его жизни, оставив двух маленьких мальчиков. Он же, и в горе своем оставшийся человеком практическим, нанял еще одну служанку, дабы та окружила его сыновей материнскими заботами, и вернулся к своим трудам.

Годы шли, мальчики подрастали, никаких пагубных последствий случившегося в них не замечалось, и в конце концов, Рэкхэм Старший поневоле задумался о том, где предстоит поселиться его наследнику, молодому Генри. К той поре, к 1850-м, изначальный Ноттинг-Хилл на деревню уже нимало не походил. В «Гончарнях», расположенных к западу от города, было еще полным-полно цыган и свинарников; неудавшиеся попытки обратить половину прихода в ипподром наложили отпечаток на характер всей этой местности; однако уже появились знаки, указывавшие, что скопление домов, стоявших вокруг Ладброук-Сквер, способно преобразоваться в весьма привлекательное местожительство. И действительно, под конец 1860-х все уже знали, что здесь с удовольствием селятся люди известные, хоть и не поднявшиеся до Общества самого лучшего. К тому же, вблизи проходила железная дорога, которой Генри Младшему, когда он возглавит дело, пришлось бы пользоваться очень часто.

И Генри Старший приобрел для своего наследника большой, красивый дом на Чепстоу-Виллас, построенный за десять без малого лет до того и пребывавший в превосходнейшем состоянии. Что касается дома, в котором поселится Уильям, второй его сын, ну… это пусть мальчик решает сам.

Теперь у нас уже будущее, а история империи Рэкхэма сложилась вовсе не так, как была задумана. Генри Старший свои обязательства выполнил образцово: грубоватое обаяние и тактичное ссужение денег заслужили ему место в благовоспитанном Обществе; среди друзей своих он насчитывает мировых судей, пэров и благородных людей всякого рода. А вот первенец его, Генри Младший, живет, монах монахом, в дешевом коттеджике близ Брик-Филда, Уильям же, получивший лучшее образование, какое только можно купить за деньги, довольствуется домом на Чепстоу-Виллас, разыгрывая джентльмена, хоть независимые средства, потребные для этого, у него и отсутствуют. За годы, миновавшие со времени его выхода из университета, мальчик не заработал себе на прокорм ни единого пенни! Неужели Уильям намерен и дальше вести подобную жизнь, предоставляя старому отцу изнывать под бременем ответственности, пока сам он сочиняет собственного удовольствия ради стишки, которых никто не печатает? Пopa бы уж ему обратить внимание на кованые «Р», которые украшают его чугунные ворота!

В доме его все неладно. Парк попросту позорит Уильяма, особенно те участки, что примыкают к фасаду и укрываются за кухней. Выезда нет, лошадей в конюшне тоже. Маленькое бунгало кучера, в которое никакой кучер так пока и не вселился, и которое Уильям в пору недолгого увлечения живописью преобразовал в мастерскую, ныне стоит заброшенным. Приземистые теплицы лежат, точно стеклянные гробы, чуть ли не лопаясь от сорных трав, коим никакой садовник не требуется. Все это крайне прискорбно, но лишь естественно: Генри Старший, пытаясь исцелить Уильяма, обрушил на домашний уклад сына череду увечащих ударов, вследствие коих все жизненные соки дома, всё, что обслуживало внешние его органы, стянулось к его осаждаемому заботами сердцу.

В самом доме нет ничего, способного поразить чье-либо воображение — не считая воображения чужестранца, подобного вам. Вы можете любоваться множеством комнат с высокими потолками и темными навощенными полами, сотнями предметов обстановки, предназначенных судьбой для антикварных магазинов вашего времени, и, быть может, самое сильное впечатление произведет на вас безмолвное прилежание прислуги. Но здесь все это воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Сужающемуся кругу Рэкхэмовых знакомых дом его представляется гибнущим: он попахивает отмененными soirées,[35] гнетущими приемами под открытым небом, звуками, которые издает разбиваемое Агнес за обедом стекло, тягостными прощаниями, уходами помрачневших гостей. Попахивает пустынными залами, в которых стоят постанывающие под бременем деликатесов столы, пустыми полами, гудящими от тяжелых шагов брошенного на произвол судьбы визитера. Нет, после всего, что здесь случилось, никому и в голову не придет повторно навестить Рэкхэмов.

Шторы на окнах спальни Агнес Рэкхэм плотны и почти неизменно задернуты — обстоятельство, хорошо известное всем любителям подсматривать за чужой жизнью, пытавшимся когда-либо заглядывать в них с Пембридж-Мьюс. В самой же спальне сомкнутость штор приводит к последствиям не самым счастливым: спальню приходится освещать во все дневные часы, отчего в ней стоит сильный запах растопленного свечного сала (газу Агнес не доверяет). А кроме того, в тех редких случаях, когда Агнес решается выйти отсюда, свечи гасят (ибо Агнес боится спалить дом) и при возвращении хозяйки здесь оказывается темно, как в могиле.

Такой мы и находим спальню в тот утренний час, когда Агнес возвращается в нее после отважного посягательства на участие в супружеском завтраке. Она и ее горничная останавливаются у двери спальни, чтобы отдышаться после долгого подъема по лестнице. Клара не может и свечу нести, и в то же самое время поддерживать под локоток хозяйку, поэтому дверь открывается ударом локтя, и две женщины, шаркая, проходят в нее, немедля утрачивая во мраке способность хоть как-то ориентироваться. По чистому совпадению, в миг, когда открывается дверь спальни, внизу шумно захлопывается дверь входная, и Агнес слышит, как ее муж покидает дом. Куда это он? — гадает Агнес, вводимая в комнату, которая стала за время ее отсутствия решительно неузнаваемой.

Белизна смутно рисующейся в темноте кровати никаких опасений не внушает, но что это там мреет в углу? Наполовину обмотанный бинтами скелет? А рядом с ним… большая собака?

Впрочем, Клара зажигает масляную лампу и тайна двух фигур разъясняется: это опутанный полосками ткани чугунный портновский болванчик и стоящая наготове, похожая на посеребренного добермана, швейная машинка.

— Дайте мне ваши руки, миссис Рэкхэм.

Агнес, пошаркивая, приближается к горничной, чтобы выполнить ее просьбу, — однако пошаркивает она не как старая старуха, но скорее как ребенок, которого возвращают в постель после привидевшегося ему дурного сна.

— Теперь все будет хорошо, миссис Рэкхэм, — Клара стягивает с постели покрывало. — Теперь вы сможете спокойно отдохнуть.

Под эти и иные поверхностно утешительные речи Клара раздевает хозяйку и укладывает в постель. Затем она протягивает хозяйке ее любимую щетку, и Агнес начинает расчесывать волосы, ибо опасается, что при падении на пол они могли растрепаться.

— Как я выгляжу?

Клара, складывающая халат хозяйки до размеров наволочки, прерывает это занятие, чтобы сказать комплимент.

— Прекрасно, мэм, — говорит она, улыбаясь.

Улыбка ее неискренна. Все улыбки Клары неискренны, и Агнес это известно. Однако изображаются они по служебной обязанности и никакой злонамеренности собою не прикрывают, — Агнес знает и это и испытывает благодарность. Между нею и горничной существует негласная договоренность, в силу которой Клара должна, в обмен на пожизненное место, потакать всем прихотям хозяйки, свидетельствовать любое ее фиаско и никогда ни на что не жаловаться. Она должна служить Агнес утешением с рассвета до полуночи, а временами и в неприятнейшие моменты, приходящиеся на срок противоположный. Она должна быть наперсницей, выслушивающей все откровения Агнес, сколь бы бессмысленными они порой ни были, и если час спустя хозяйка попросит забыть о них, должна стирать их из памяти без следа, как пролитое по небрежности молоко.

И самое главное — она должна помогать хозяйке, пособлять ей в неисполнении всех распоряжений, отдаваемых двумя злокозненными мужчинами — доктором Керлью и Уильямом Рэкхэмом.

Жизнь рядом с Кларой дает Агнес возможность вести игру полностью безопасную, снабжает ее распорядком простых разминок, совершаемых при содействии благосклонной домочадицы. С помощью Клары она пытается заново отточить светские навыки, без которых в пору лондонского Сезона ей никак не обойтись. К примеру, время от времени она просит Клару представить ту или иную леди, и они разыгрывают вдвоем небольшие пьески, позволяющие Агнес поднатореть в изображении подобающих реакций. Не то чтобы лицедейство Клары было таким уж сверхъестественно убедительным, однако Агнес это ничуть не заботит. Слишком реалистическая имитация могла бы лишь нервировать ее.

И вот она, ободренная ощущением, которое создают прилежно расчесанные мягкие волосы, откладывает щетку и откидывается на подушки.

— Мою новую книгу, Клара, — негромко приказывает она. Служанка подносит ей объемистый том, и Агнес открывает его на главе под названием «Как защититься от врага» — под врагом, в настоящем случае, подразумевается старость. Агнес растирает виски и щеки, по возможности точно исполняя указания книги, хотя растирать их «в направлении, противоположном тому, какое грозят принять морщины», ей сложновато, поскольку морщины у нее покамест отсутствуют. «Если вы утомились, смените руки» — советует книга. Утомиться-то она, разумеется, утомилась, но чем же ей сменить руки, когда у нее их всего только две? И откуда ей знать, правильно ли она растирает лицо, в нужных ли количествах прилагает «устойчивый, мягкий нажим», и к каким последствиям может привести рекомендуемый автором отказ от каких ни на есть притираний? В этих книгах никогда не найдешь того, что женщине действительно нужно знать.

Слишком усталая, чтобы продолжать упражнения, она переворачивает страницу — посмотреть, что там дальше.

«Кожа лица покрывается морщинами по тем же причинам, по каким покрывается ими яблоко, и механизмы в обоих случаях действуют одинаковые. По мере того, как иссыхают соки плода, укрытая его шкуркой мякоть сжимается, давая усадку…»

Агнес немедля захлопывает книгу.

— Унеси ее, Клара, — говорит она.

— Да, мэм.

Клара знает, что следует сделать: несколько дальше по коридору находится особая комната, в которую ссылаются все нежелательные вещи. Теперь Агнес бросает украдчивый взгляд на швейную машинку. Однако от Клары не укроешься.

— Возможно, мэм, — говорит она, — мы могли бы заняться вашим новым платьем? Самая трудная часть работы уже позади, не правда ли, мэм?

Лицо Агнес озаряется радостью. Какое счастье, что у нее есть чем занять себя, есть чем заполнить время — и такое неприятное время. Ведь она не забыла о том, что очень скоро ей придется принимать доктора Керлью.

Боже милостивый, и почему она отвергла предложение Уильяма остановить посланную за доктором Беатрису? Уильям же сам вызвался сделать это — готов был бежать по дому, выскочить, если потребуется, на улицу, вернуть посыльную назад! А она ему отказала! Безумие! Однако, лежа тогда на полу, она на краткий миг ощутила пьянящую власть над мужем — власть, позволившую с презрением отмахнуться от протянутой им оливковой ветви. Противостоя подобным образом мужу, если можно противостоять, лежа на полу, она брала над ним верх — в определенном смысле.

Агнес смотрит на недошитое платье, представляя, как оно прильнет, подобно шелковому доспеху, к ее телу, и робко улыбается Кларе, и та улыбается в ответ.

— Да, — говорит Агнес, — думаю, на это мне сил хватит.

Через несколько минут тиканье часов уже заглушается стрекотом швейной машинки. После каждого завершенного ими шва или сборки женщины прерывают работу, извлекают платье из машинки и примеряют его на болванчика. Раз за разом бесполая кукла одевается заново и всякий раз приобретает облик чуть более статный, чуть более женственный.

— Мы ткем волшебный наряд! — фыркает миссис Рэкхэм, почти забывая, что доктор Керлью уже приближается, что саквояж покачивается в его обтянутом перчаткой кулаке.

Впрочем, шитье для нее — не просто развлечение. Если она хотя бы надеется принять на следующий год участие в Сезоне, ей потребуется еще самое малое четыре платья, а Бог свидетель, на следующий год она просто обязана показаться во время Сезона в свете. Ибо, если что-то и пошатнуло веру Агнес в ее душевное здравие, так именно то, что в этом году принять в Сезоне участие она не смогла. И если что-то способно выкроить (так сказать) такую ее веру заново, то лишь исправление этого недочета.

Да, верно, с самого рождения Агнес ни к чему, в сущности, не готовили, как только к появлению на людях во всем положенном ей блеске красоты. Но вовсе не потому создает она эти пышные платья, эти до мелочей продуманные сооружения, в коих рассчитывает величаво скользить по паркетам чужих домов. Для Агнес участие в Сезоне есть Единственное, что бесспорно докажет: она не безумна. Ибо, ничуть не уверенная в том, где пролегает, предположительно, граница, которая отделяет здравие от безумия, Агнес проводит ее самостоятельно. И если ей удастся держаться по должную сторону от этой границы, она обратится в нормальную женщину — сначала в глазах света, затем в глазах мужа, а там и в глазах самого доктора Керлью.

А в собственных? В собственных глазах она и не больна, и не здорова; в них она просто Агнес… Агнес Пиготт, если вы ничего не имеете против.

Загляните в сердце ее и вы увидите очень миленькую картинку вроде тех, что изображают детство Девы Марии. Вот это и есть Агнес, но не такая, какой знаем ее мы: Агнес, не подвластная возрасту и переменам, безукоризненная — не падчерица какого-то там Ануина, не супруга какого-то Рэкхэма. Волосы этой Агнес шелковистее, наряды цветистее, душу ничто не тревожит, и самый первый Сезон ее еще впереди.

Агнес вздыхает. На самом деле, с первого ее Сезона миновало столько лет, что и вспоминать не хочется, а честолюбивые замыслы на следующий у нее довольно скромны. Она не мечтает вращаться в самом что ни на есть высшем свете — упование, бывшее более чем достижимым, когда она оставалась еще падчерицей лорда Ануина, но ныне, едва стало ясно, что Уильям, если для него вообще существует некое будущее, никогда не обратится в прославленного писателя, каким рисовало его воображение Агнес, сошедшее на нет. Уильяма ждет будущее главы парфюмерной фирмы, — при условии, что он, наконец, раззадорится настолько, что решится принять это бремя, — вот тогда, став очень, очень богатым, он сможет медленно подняться на общественном небосводе повыше. До той же поры, лучшее, на что вправе рассчитывать Рэкхэмы, это вращение в низших кругах светского общества. Агнес сознает это. Ей такое положение не по душе, но она его сознает и полна решимости извлечь из него все, что сможет.

Итак, каковы же ее предвкушения? Ей вовсе не нужно, чтобы мужчины сочли ее красавицей. Это сулит только новые беды. Не надеется Агнес и на восхищение женщин; от них она ожидает лишь вежливого безразличия — ну и обмена ехидными сплетнями за ее спиной. Если честно, она не помышляет даже о том, что следующий Сезон позволит ей обзавестись хоть какими-то новыми связями. Напротив, Агнес намерена просквозить его, ни на кого не глядя, произнося лишь пустейшие фразы и не вслушиваясь ни во что, требующее чего-то большего, нежели самое поверхностное внимание. Это, как убедил ее прежний опыт, курс наиболее безопасный. Сильнее, чем к чему-либо еще, она тяготеет к блаженству, которое ощутит, оказавшись приемлемой за пределами своей спальни, облачившись в наряды, более изысканные, чем ее покрытые множеством пятен, стиранные-перестиранные пеньюары.

— А знаете, мэм, — произносит Клара, — миссис Уимпер просто позеленеет, когда увидит вас в этом платье. Я встретила в городе ее горничную, и та сказала, что миссис Уимпер изнывает от желания носить такой же фасон, да только она для него уже толстовата.

Агнес по-девичьи прыскает, отличнейшим образом понимая, впрочем, что это почти наверное ложь. (Клара вечно выдумывает что-нибудь в таком роде.) С каждой минутой Агнес становится лучше — боль в голове стихает, может быть, Агнес даже попросит Клару раздернуть шторы… Но тут раздается стук в дверь.

Кларе не остается ничего иного, как позволить той части платья, которой она занималась, соскользнуть на пол, оставив хозяйку увязать в шелке. Клара встает и, сконфуженно улыбаясь, спешит открыть перед доктором дверь. Длинная тень его вплывает в спальню.

— Добрый день, миссис Рэкхэм, — произносит, неспешно переходя комнату, доктор. Надушенный воздух этого женского святилища подпорчен безошибочно узнаваемым запашком, который разносят теперь воздушные токи, созданные передвижением массивного докторского тела. Он опускает саквояж на пол у кровати Агнес, присаживается на край матраса, кивает Кларе. Кивок означает, что Клара может идти; и это не просто кивок — приказание.

Агнес, уже развернувшая свое кресло от швейной машинки к доктору, сознает, глядя в спину уходящей Клары, что капкан захлопнулся, но все же пытается вывернуться из его зубьев.

— Сожалею, что вас вынудили проделать столь длинный путь, — говорит она. — Потому что, к несчастью, — я хочу сказать, к счастью для меня, — чувствую я себя сейчас хорошо. Да вы и сами это видите.

Добрый доктор не произносит ни слова.

— Конечно, муж вызвал вас, потому что он так заботлив…

Лоб доктора идет морщинами. Он не из тех, кто легко закрывает глаза на человеческую непоследовательность.

— Да, но Уильям дал мне понять, что именно вы настояли на том, чтобы вызвать меня.

— Да, ну что же, и, разумеется, мне очень жаль, — лепечет Агнес, со страхом отмечая привычное обыкновение доктора чуть приподнимать, выслушивая ее, подбородок, словно он не желает пропустить мимо ушей ни единой ее бессмысленной лжи. — Наверное, в ту минуту я ощущала себя такой нездоровой и… и опасалась самого худшего. Но, во всяком случае, теперь я совершенно пришла в себя.

Доктор Керлью укладывает красиво подстриженную бородку на переплетенные кисти рук.

— С позволения сказать, миссис Рэкхэм, на мой взгляд, вы очень бледны. Агнес пытается прикрыть нарастающую в ней панику жеманной полуулыбкой:

— О, это, наверное, пудра, не правда ли?

Доктор Керлью принимает недоуменный вид. Это выражение докторского лица Агнес более чем знакомо и представляется ей самым отвратительным из всех его выражений, способным хоть кого довести до исступления.

— Но разве я не предостерегал вас, — спрашивает он, — от использования косметических средств, способных нанести урон вашей коже?

Агнес вздыхает:

— Да, доктор, предостерегали.

— Собственно говоря, я полагал…

— …что я и вовсе от них отказалась, да.

— В таком случае…

— Да, — вздыхает она, — в таком случае, причина не в пудре. Доктор прижимает кончики пальцев к бородке, тяжело вздыхает.

— Прошу вас, миссис Рэкхэм, — увещевательным тоном начинает он. — Я знаю, вы не любите врачебных осмотров. Однако то, что мы любим, и то, что идет нам во благо, не всегда совпадает. Многие зловещие повороты в течении болезней, болезней, во всех отношениях излечимых, удается предотвращать, если они выявляются сразу.

Агнес откидывается на спинку кресла, крепко зажмуривается. Не существует ни одного возражения, которого она не делала бы прежде — и без всякого успеха. Я чувствую себя слишком усталой, чтобы подвергаться осмотру. «Слишком усталой? В таком случае, вы, должно быть, больны». Да, для осмотра я слишком больна. «Но от осмотра вам станет лучше». Вы же осматриваете меня каждую неделю; что может случиться дурного, если один осмотр мы пропустим? «Ну, это вы не всерьез; мириться с упадком своего здоровья готовы лишь сумасшедшие». Я не сумасшедшая. «Разумеется, нет. Потому я и прошу у вас разрешения — вместо того, чтобы игнорировать ваши желания, как игнорирую желания тех, кто обитает в приюте душевнобольных». Да, но я чувствую себя слишком усталой… И так далее.

Такое ли уж безумие — думать, что доктор Керлью пытается ее застращать? Что он позволяет себе вольности, коих докторам допускать не положено? Ведь она совсем утратила связь с внешним миром — и, может быть, упустила из вида важнейшие изменения, произошедшие в том, как обходятся доктора со своими больными? Неужели и сама Королева терпит застращивания и угрозы своего врача? И не стоит ли ей, Агнес, отказать ему от дома? Как это было бы чудесно — сказать доктору Керлью, что в услугах его она более не нуждается, что ему отказывают от дома.

Вместо того она, как и всегда, уступает и укладывается на кровать. Добрый доктор раздергивает шторы, желая, чтобы труды его освещались солнцем. Агнес сосредоточивает все внимание на купе погашенных доктором свечей, подсчитывает затвердевшие на их стволах капли воска. Сбившись со счета, она начинает считать заново и опять сбивается, и все это время старается отогнать от себя электризующий страх, который пронизывает ее от пят до корней волос, — когда доктор Керлью поднимает, оголяя ноги Агнес, подол ее пеньюара.

Тем временем Уильям Рэкхэм сначала стучит в дверь миссис Кастауэй, потом дергает за шнурок звонка и нетерпеливо ждет, когда ему откроют. Порывы сырого ветра треплют его брючины, расфуфыренные проститутки поглядывают на него, проскальзывая мимо. Кожу на голове щиплет масло, втертое им в волосы. Проходит минута: подумать только, этот дом ничем не лучше его собственного!

Спустя еще минуту слышится звук сдвигаемого засова. Дверь немного приоткрывается, Уильям видит в щели недоверчиво поблескивающий женский глаз.

— Конфетка занята, — слышит он лишенный дружелюбия голос Эми Хаулетт, — может, зайдете попозже?

— Я, собственно, хочу переговорить с вашей… с миссис Кастауэй, — сообщает Уильям. — У меня чисто деловой вопрос.

— А у нас тут других и не бывает, — усмехается женщина, — все до единого деловые.

Уильям поражен: неужели найдется мужчина, который будет целовать и обнимать создание столь циническое? И он совершает вторую попытку:

— Я настаиваю… я пришел с предложением, которое, не сомневаюсь, весьма и весьма заинтересует миссис Кастауэй.

После чего мисс Хаулетт открывает дверь пошире и сразу же поворачивается к Уильяму спиной.

Гостиная миссис Кастауэй почти не изменилась со времени прошлого ее посещения Уильямом… мистером Хаитом. Как и в тот раз, его поражает обилие развешанных по стенам изображений Марии Магдалины, яркое пламя камина и сама облаченная в багрец и восседающая за письменным столом миссис Кастауэй. Вот правда, ни виолончели, ни мисс Лестер на сей раз не видно; кресло ее пустует. Эми Хаулетт возвращается, сутулясь, на свое место, плюхается в кресло, отчего мятые юбки ее вздыхают: «фух» — и наводит на приближающегося к столу Уильяма хитрый взгляд. Свесив руки по сторонам кресла, она откидывает голову назад, затягивается сигаретой, а следом проделывает нечто совершенно поразительное: приоткрывает рот и, словно жонглируя приставшей к кончику языка сигаретой, почти проглатывает ее, но затем зажимает, по-прежнему горящую, зубами. И снова затягивается. Глаза ее остаются немигающими.

— Надеюсь, вы простите Эми ее манеры, — произносит миссис Кастауэй, указывая Уильяму на кресло. — Впрочем, некоторым нашим гостям они представляются совершенно очаровательными.

Эми усмехается.

— Я, разумеется, не хочу обидеть вас, мистер… мистер… — имя его никак ей не дается и она, оставив потуги на благовоспитанность, отводит взгляд в сторону.

— Хант, — говорит Уильям. — Джордж У. Хант.

Миссис Кастауэй суживает глаза, суживает так, что налитые кровью белки почти совсем скрываются из виду — остаются лишь темные точки, поблескивающие, точно обсосанные лакричные конфетки. Она куда крупнее, чем то запомнилось Уильяму, и выглядит куда более устрашающей.

— Итак, чем мы можем быть вам полезными, мистер Хант? — с проникновенной интонацией осведомляется она; при каждом гласном звуке размалеванные губы ее покрываются складочками. — Вот уж не ждали, что вы вернетесь так скоро.

Уильям набирает воздуху в грудь и начинает излагать свое предложение. Говорит он серьезно, быстро, нервно. Он, мистер Хант, человек не из самых напористых, но состоятельный. Источники его доходов? Он — отошедший отдел, чтобы не сказать бездействующий, партнер огромной издательской фирмы с общим доходом в 20000 фунтов — названия изданных ею книг слишком многочисленны, чтобы их перечислять, однако среди них присутствуют творения Маколея, Кенелма Дигби, Ле Фаню и Уильяма Айнсворта. Собственно, у него и сегодня назначена встреча с давним его приятелем Уилки — Уилки Коллинзом — это через… (он извлекает всем напоказ серебряные часы) через четыре часа. Однако сначала…

Он говорит о своем деле, не забывая, впрочем, задавать вопросы. Вопросы имеют большое значение (во всяком случае, на этом настаивает в своей только что прочитанной Уильямом памятной записке Генри Калдер Рэкхэм) для успешного подчинения перспективного компаньона своей воле. «Задавай вопросы, — настоятельно рекомендует старик, — с сочувствием отзывайся о затруднениях человека, с которым хочешь вести дела, а затем пакажи ему, что знаешь, как из них выпутаться». Уильям на всех парах мчит вперед, лоб его покрывается потом, слова так и льются с губ. «Не оставляй пауз, которые он может заполнить возражениями» — постоянно твердит старик. Уильям их и не оставляет. «Смотри собеседнику в глаза». Уильям смотрит в глаза миссис Кастауэй и с каждой проходящей минутой обретает все пущую уверенность в том, что добьется своего. Всякий раз, как дело доходит до цифр, он высказывается все с большей обстоятельностью, а говоря, что готов заплатить и больше, солидно кивает.

— Итак, — заканчивает он. — Дело идет о том, что я беру Конфетку на исключительное содержание: готовы ли вы обдумать это предложение?

На что миссис Кастауэй отвечает:

— Простите, мистер Хант. Нет.

Потрясенный, Уильям переводит взгляд на Эми Хаулетт, словно ожидая, что та бросится ему на помощь. Эми, однако ж, сидит, нахохлившись, в кресле и придирчиво разглядывает свои ногти, пронзительные глаза ее, по счастью, скошены в эту минуту на них.

— Но почему же? — вскрикивает Уильям, стараясь, впрочем, голоса не повышать — из страха, что его выволочет отсюда за ворот укрывшийся где-то поблизости вышибала. (Что присоветовал бы ему Генри Калдер Рэкхэм? «Отвечай человеку только что произнесенными им словами.») — Вы сказали, что за средний вечер Конфетка принимает одного, двух, самое большее трех джентльменов. А я предлагаю вам столько, сколько вы получаете за три таких свидания. Конфетке же я буду платить цену, какую она сама сочтет справедливой. Ваш доход останется прежним, просто источником его станет один человек, а не многие.

Миссис Кастауэй вместо того, чтобы в запоздалом прозрении хлопнуть себя ладонью в морщинистый лоб, отвечает на протесты Уильяма выводящим его из себя манером. Порывшись в одном из ящиков стола, она извлекает неряшливую стопку листов бумаги. Затем продевает персты в кольца больших латунных ножниц и на пробу прищелкивает ими.

— Все намного сложнее, чем вам представляется, мистер Хант, — негромко произносит она, раскладывая перед собой по столу бумагу. Глаза ее рыскают, перебегая с Уильяма на работу, к которой ей явно не терпится приступить, и обратно. — Начнем с того, что дом у нас маленький и оттого арифметика против нас. Если третья часть того, что мы, как известно всем, готовы предложить клиентам, станет полностью недоступной…

Звон дверного колокольчика, заставляет обоих собеседников вздрогнуть.

Эми Хаулетт испускает, глядя в потолок, стон.

— Да где же этот мальчишка? — вздыхает она, а после рывком поднимается из кресла.

— Вынуждена просить у вас прощения, мистер Хант, — говорит миссис Кастауэй, когда Эми в очередной раз уносится, чтобы исполнить работу заснувшего где-то Кристофера. — Наши маленькие правила требуют, чтобы ни один джентльмен не видел здесь другого. Поэтому, не будете ли вы настолько добры, что перейдете в соседнюю комнату (и она указывает ножницами направление), это совсем не надолго…

Миссис Кастауэй по-матерински кивает, и Уильям повинуется ей.

— Боль, — сообщает именно в эту минуту доктор Керлью, — возникает исключительно вследствие вашего противодействия.

Он вытирает пальцы белым носовым платком, прячет его в карман и наклоняется, намереваясь произвести вторую попытку. Она — миссис Рэкхэм, то есть, — вынуждает его полностью отработать получаемый им гонорарий.

«Только не Конфетку, не Конфетку, ты, мерзавец, свинья, — думает Уильям, стоя в смежной комнате, подергиваясь, прижав ухо к двери. — Она занята. Ты передумал. У тебя больше не стоит».

— …в столь ранний час… — слышит он слова миссис Кастауэй.

— …Конфетку… — отвечает мужской голос.

Корни волос на загривке Уильяма покалывает от ненависти. Его так и подмывает выскочить из укрытия, наброситься на соперника и дубасить гада, пока тот будет улепетывать к двери.

— … нет недостатка в других усладах…

Сердце Уильяма бешено бьется, он чувствует — все его будущее покачивается на краю головокружительной пропасти, ожидая спасения или свержения вниз. Но как же это случилось? Лишь пару дней назад никакой Конфетки для него даже не существовало. А сейчас он стоит, стискивая кулаки, готовый ради нее едва ли не на убийство!

Впрочем, необходимость в кровопролитии отпадает. Мужчине подсовывают Эми Хаулетт. И поделом ему, каналье. Уильям надеется, что мисс Хаулетт измордует его, осмелившегося посягнуть на Конфетку, до полусмерти.

— …стало быть, вино не требуется… вы, сколько я понимаю, спешите… вроде тысячи и одной ночи, втиснутых в несколько минут…

Уильям вслушивается в музыку сделки. Странно, слова, произносимые в гостиной, сквозь закрытую дверь почти не проходят, а звон монет различается так ясно!

— Мистер Хант?

Слава Богу.

Только теперь Уильям замечает, где он, собственно говоря, укрывался: в крошечном лазарете с порядочным выбором перевязок и склянок со снадобьями. А также бутылочек со спиртами, абортивными средствами — эти помечены перекрещенными костями и младенческими черепами — и ароматическими антисептиками, произведенными… произведенными… (он наклоняется, в надежде различить знакомую эмблему или вензелевое «Р»)… «Бичамом».

— Мистер Хант?

— Миссис Рэкхэм?

Агнес Рэкхэм, лежащая на спине не в одной миле отсюда, перекатывается на бок, дабы доктор Керлью смог проникнуть в нее еще глубже.

— Хорошо, — отсутствующе бормочет он. — Благодарю вас.

Он пытается отыскать матку Агнес, — по его сведениям, таковой надлежит находиться в четырех дюймах от входного отверстия. Средний палец доктора имеет в длину ровно четыре дюйма (он измерял), и оттого безуспешность его попыток ставит доктора в тупик.

— Вы упоминали о… сложностях, которые я не взял в рассуждение? — подсказывает Уильям.

— О многих и многих, — обескураживающе вздыхает миссис Кастауэй; она уже занялась вырезанием, кромсает листки бумаги, которые выглядят — оттуда, где сидит Уильям, — вырванными из печатных изданий страницами. — Мне еще вот что пришло в голову: наш дом связан с «Камельком», — если не соглашением в прямом смысле этого слова, то уж определенно… узами взаимного уважения. Вам знаком «Камелек»? Ах да, конечно.

Она опускает глаза с Уильяма на бумагу и отправляет ножницы в их извилистый путь.

— Так вот, мистер Хант, вам, человеку, столь высоко оценившему достоинства Конфетки, не составит труда понять, что «Камелек» видит в ней своего рода приманку — гвоздь, если угодно, программы. Во всяком случае, такого, по всему судя, мнения держатся его хозяева. И стало быть, мы оказываем им услугу — хоть и не вполне измеримую в денежных знаках, но, тем не менее, ценную. Если же Конфетка… исчезнет — по сколь угодно лестной для нее причине, мистер Хант, — «Камелек», вне всяких сомнений, сочтет себя обделенным, вы понимаете?

В руках ее понемногу возникают очертания крошечной человеческой фигурки, обращенной к Уильяму чистой, пустой стороной, а сероватой, покрытой печатными буквами, — к миссис Кастауэй.

«Она безумна», — думает Уильям, глядя, как спархивает на стол святая с нимбом вокруг головы, выдранная из католической книжки с картинками. Можно ли вступать в договор с сумасшедшей женщиной? Да, но кто способен произвести на умалишенную, раздирающую ради своих Магдалин книги, большее впечатление — несомненный наследник прославленного парфюмерного дела или поддельный партнер почтенного издательского дома? И к чему, дьявол ее забери, клонится разговор о «Камельке»? Просто к выплате отступного или же предполагается, что он купит на корню и этот чертов кабак?

«Заставь человека произнести, всего только раз, слово „да“, — эти слова отец подчеркнул зелеными чернилами. — Остальное — детали».

— Мадам, все это лишь детали, — провозглашает он. — Не могли бы мы… (вот счастливое наитие!) не могли бы мы позвать сюда сверху саму Конфетку? Ведь это ее будущее стоит на карте — при всем моем уважении к предметам, которые вы, мадам, затронули…

Миссис Кастауэй берется за новый листок бумаги. На этом стоит, с чистой его стороны, явственная печать библиотеки, выдающей книги на руки.

— Есть и еще одно обстоятельство, мистер Хант, которого вы не учли. Вы не подумали о том, что Конфетка может предпочесть — простите, я нисколько не хочу вас обидеть, — что она может предпочесть разнообразие.

Уильям пропускает это мимо ушей; он понимает, что вспышки негодования в данном случае бесполезны.

— Я настоятельно прошу вас, мадам, — умоляю, — позвольте Конфетке говорить за себя.

«Предложи ей больше, предложи больше», — думает он, неотрывно глядя в глаза мадам. Никогда еще не владело им желание, подобное по страстности нынешнему, — и страстность эта поражает его самого. Если он получит Конфетку, то ни о чем больше Бога просить не будет, ни о чем, до конца своих дней.

Миссис Кастауэй снимает с пальцев ножницы, отталкивает кресло от стола, встает. С потолка свисают три шелковых шнура; она дергает за один из них. Кого она вызывает? Вышибалу, который выбросит Уильяма на улицу? Или Конфетку? По глазам миссис Кастауэй понять ничего невозможно.

Боже всесильный, получить Конфетку оказывается гораздо труднее, дьявольски труднее, чем некогда руку Агнес, думает Уильям. Если бы только безумная старая сводня согласилась рискнуть и поставила на него, как поставил когда-то лорд Ануин!

Сидя посреди публичного дома миссис Кастауэй, ожидая появления Конфетки — или бесцеремонного обормота, — он вспоминает, как старый подвыпивший аристократ пригласил его в курительную и там, за стаканом порта, зачитал условия, на коих заключался брачный союз Агнес Ануин и Уильяма Рэкхэма, эсквайра. Юридические тонкости услышанного, припоминает Уильям, оказались выше его понимания, и когда лорд Ануин, закончив чтение, задал ему вопрос наподобие: «Ну-с, вас это устраивает?», он просто не знал, что ответить. «Это означает, что вы ее получили, и да поможет вам Бог», — пояснил, пополняя его стакан, лорд Ануин.

И вот, некая тень на лестнице… Это…? Да! Она! В саржевом синем халате и ночных туфлях, простоволосая, взлохмаченная, с еще сонными, да благословит ее Бог, глазами и забрызганной темной водой грудью халата. Сердце Уильяма, которого совсем недавно обуревало желание прикончить миссис Кастауэй, вдруг до краев наполняется нежностью.

— О, мистер Хант, — негромко произносит Конфетка, останавливаясь в середине лестницы. — Какое удовольствие снова увидеть вас — и так скоро.

Она смущенно проводит ладонью по своему déshabillé.[36] Над щеками и голой шеей Конфетки подрагивают на лестничном сквознячке пряди волос. Как мог он не заметить раньше, сколь неестественно тонка эта шея? A губы: они белы и сухи, точно обрезки кружев, — Конфетка слишком мало пьет! О, как ему хочется втирать в эти губы целебную мазь, а она бы тем временем лобзала его пальцы…!

— У мистера Ханта есть для тебя предложение, Конфетка, — сообщает миссис Кастауэй. — Мистер Хант?

Старая ведьма! Даже не предложила Конфетке спуститься, — как будто предложение Уильяма до того несусветно, что девушка отвергнет его, не сойдя с лестницы. Однако взгляды, которыми он обменивается с Конфеткой, придают Уильяму духу; эти взгляды говорят: «Мы же понимаем друг дружку, ты и я, верно?».

Уильям учтиво предлагает ей присесть, и она садится — в кресло мисс Лестер. Затем он повторяет свою небольшую речь, но на сей раз, освободившись от ненавистной необходимости адресоваться к миссис Кастауэй, обращается прямо к Конфетке (глаза ее еще остаются сонными; она облизывает губы острым кончиком красного языка, того языка, который… Сосредоточься, Рэкхэм!). Говорит он с меньшей, нежели прежде, нервностью; а повторяя сплетенные им вымыслы касательно Джорджа У. Ханта, разделяет с Конфеткой потаенную улыбку, улыбку взаимного понимания того, что уже стало частью их любовной истории. Впрочем, переходя к цифрам, Уильям становится подчеркнуто точным. Дипломатичности ради, он обращается и к сомнениям миссис Кастауэй, перечисляет и их. В конечном счете, все, утверждает он, станут лишь богаче и никто ни малейших неудобств не испытает.

— Да, но вы все еще не сказали, — протестующе произносит старуха, — сколько будете платить Конфетке.

Уильям морщится. Вопрос старухи представляется ему решительно неделикатным — да и ее ли это дело? Здесь все-таки не бордель последнего разбора!

— Я стану платить ей столько, — говорит он, — сколько потребуется, чтобы сделать ее счастливой.

И Уильям почти неприметно кивает Конфетке, давая понять, что говорит всерьез.

Она несколько раз мигает, взъерошивает ладонью оранжевую копну непослушных волос. Столпотворение фактов и цифр немного ошеломило ее, как если бы она этим утром проснулась не ради состоящего из яиц в мешочек завтрака, но ради обсуждения «Основ политической экономии» Джона Стюарта Милля. И наконец, Конфетка приоткрывает уста.

— Хорошо, мистер Хант, — с лукавой улыбкой произносит она. — Я согласна.

Да! Она сказала «да»! Рэкхэм с трудом удерживается от буйного выражения восторга. Но надо, надо удерживаться, восторги ему не к лицу, он, как-никак, солидный издатель!

И потому Уильям, склонясь над письменным столом миссис Кастауэй, наблюдает за тем, как она составляет контракт: «сего, двадцать четвертого, дня, ноября 1874 года». Пустая трата чернил и усилий: знала бы эта женщина, что он готов подписать любую бумагу, включая и ту, на которой стояло бы только одно слово: «Все»! Впрочем, ей требуется нечто большее. Уильям прочитывает слова, выплывающие из-под ее пера, выводимые (надо отдать ей должное) редкостной элегантности и гладкости рукописным шрифтом… «именуемое в дальнейшем „Домом“». Боже всесильный! Она задумала облапошить его, это же ясно как день, но что ему до того? В сравнении с богатством, которое в скором времени перейдет в его руки, корыстолюбивые посягательства этой женщины выглядят сущим лилипутством.

Да и в любом случае, если он надумает изменить своему слову, что она сможет сделать? Преследовать выдуманного человека в судах Королевства Блудниц? Regina[37] слушает дело «Кастауэй» против «Ханта»? Довольно строчить, женщина, оставь место для подписей!

Теперь, задним уже числом, контракт, который он подписал, чтобы получить руку Агнес, выглядит попросту laissez-faire[38] — требований к Уильяму в нем предъявлялось гораздо меньше, чем в этом. От брачного договора принято ожидать свидетельств отеческой заботы, однако лорд Ануин (как понимает ныне Уильям) таковой практически не проявил. Приданое его дочери было не таким уж богатым — молодая женщина могла бы растранжирить его за год-другой, — а дата, к которой Уильяму надлежало обратиться в правопреемника независимых средств, в контракте проставлена не была. С другой стороны, ни слова о том, какого объема гардероб модных нарядов обязуется Уильям поддерживать для своей супруги или как ему надлежит обеспечивать привычный для нее образ жизни, там тоже не стояло. Похоже, лорду Ануину было решительно наплевать на то, как распорядится его новый зять нарядами, драгоценностями, книгами и прислугой Агнес. Коротко говоря, он просто сбывал ее с рук — и несомненно потому, что знал (жуликоватый старый забулдыга), какая пагуба уже подъедает здоровье его приемной дочери.

С другого конца дома долетает еле слышный хлопок двери, это уходит гость мисс Хаулетт. Уильям искоса взглядывает на Конфетку, однако та утопает в кресле — затылок ее покоится на сгибе руки, глаза закрыты. Соскользнувший рукав халата выставляет на обозрение белое предплечье с синеватыми отметинами пальцев. Его, разумеется — или не его. С внезапным испугом Уильям осознает, что выполнение составляемого в настоящую минуту контракта зиждется не на одном лишь доверии к нему этих женщин, но и на его доверии к ним. Что помешает им продолжать обделывать за его спиной обычные их делишки? — Да ничего, если, конечно, он не возьмет себе в привычку непредсказуемость, если они никогда не будут знать, в какой час может он появиться… Безумие, он наверняка обезумел — и все же уголки его губ приподнимаются в улыбке, когда он размашисто подписывает придуманным именем условия сделки, заключенной им с Мадам и проституткой.

— Для меня великое удовольствие, — говорит Уильям, извлекая на свет десять гиней, вырученных от продажи кой-каких вещиц Агнес, давно уже ею не используемых, — торжественно скрепить наше соглашение.

Миссис Кастауэй принимает деньги и лицо ее совершенно неожиданно становится дряхлым и усталым.

— Уверена, что вы способны вообразить удовольствия много большие, чем проставление вашей подписи, мистер Хант, — отвечает она. — Конфетка, милочка, проснись.

Агнес вглядывается в круглые слоновой кости ручки прикроватного шкафчика, усердно перебирая на каждой все ее трещинки и царапинки. Тень докторской головы лежит на ее лице; пальцы доктора уже не шарят внутри Агнес.

— Боюсь, там не все в порядке.

Слова его доносятся до Агнес, точно обрывки беседы, ведомой на дебаркадере железной дороги, протянувшемся напротив того, на котором стоит она сама. Агнес задремывает, веки ее смыкаются, лицо поблескивает испариной; она видит сон, который посещал ее уже множество раз, но никогда наяву. Сон о поездке…

Однако доктор Керлью продолжает говорить, пытаясь вернуть ее назад. Мягко, но решительно он утыкает палец в ее голый живот.

— Вы чувствуете это место? То, которого я касаюсь? Именно сюда передвинулась ваша матка, она теперь расположена много выше, чем следует, а следует ей находиться… вот здесь.

Палец доктора спускается к островку светлых волос, к которому Агнес присматривалась раз, быть может, двадцать за всю свою жизнь и неизменно со стыдом. Однако сейчас она стыда не испытывает, поскольку палец доктора скользит (так она видит это во сне) не по ее телу, но по поверхности, лежащей где-то вовне — быть может, по оконному стеклу. Агнес сидит в поезде и, когда он трогается, кто-то из оставшихся на дебаркадере касается пальцем окошка ее купе.

Агнес закрывает глаза.

Наверху, в комнате Конфетки, Уильям расстегивает воротничок, а она тем временем опускается перед ним на колени и трется лицом о его гульфик.

— Р-р-р-р-р, — мурлычет она.

Пуговицы на сорочке Уильяма выходят из петель туго — желая произвести на миссис Кастауэй должное впечатление, он надел лучшую, какая у него есть. Борясь с пуговицами, Уильям бросает взгляд на секретер, заваленный, как и прежде, бумагами. Мужскими, если судить по виду их, не листками подкрашенной рисовой бумаги, не конвертами с изображениями цветочков, не переплетенными подборками рецептов и нравоучений, украшенных жеманными акварельками, не вырезанными из газет задачками и головоломками. Нет, эти бумаги навалены на столик Конфетки неряшливыми стопками — исчерканные, покрытые кляксами, смятые, окруженные огарками свечей. И на самом верху их покоится отпечатанная убористым шрифтом брошюра, поля которой исчерканы нанесенными тушью замечаниями.

— Над чем бы ты здесь ни трудилась, работа у тебя, я вижу, нелегкая, — замечает Уильям.

— О, там нет ничего, представляющего интерес для мужчины, — шепчет она и ласково стискивает пальцами его ягодицы. — Пойдем, возьми меня.

Шторки постельного балдахина уже раздернуты, словно занавес на театре. Уильям видит в изголовном зеркале свое спотыкающееся отражение, ведомое к смятым, еще сохранившим его и Конфетки запах простыням.

— Моя маленькая манда роняет капли, изнывая по вам, мистер Хант.

— Нет, право же, называй меня Уильямом, — говорит он. — И позволь заверить тебя, что больше ты ни над чем трудиться не станешь, разве что над…

— Ммм, да, — отвечает Конфетка, притягивая его к себе на кровать. Подобрав повыше мягкую ткань своего просторного халата, она накрывает ею Уильяма с головой; он пытается вывернуться, однако Конфетка удерживает его, крепко прижав к животу. Дыхание Уильяма, жаркое и влажное, овевает ей кожу, Конфетка чувствует, как он прорывается вверх, к свету, к ее шее.

— Оооо, нет, не спеши, — стонет она, удерживая его под тканью. — Мои груди горят, им нужен ты.

Он начинает полизывать их — ласково, благодарение Бoгy. Конфетке попадались мужчины, которые набрасывались на ее соски так, точно те были яблоками, только что вынутыми из бочонка. А у этого губы мягки, язык гладок, зубы почти незаметны. Безвреден, насколько это возможно для мужчины, и с кучей наличных денег. Что ж, если ему нужна ее подпись на контракте, так почему бы эту подпись не поставить?

Но, Иисусе, он не должен увидеть бумаги, лежащие на письменном столе. Что и говорить, мать, дернув в такую рань за шнурок, застала ее врасплох. Она спала без задних ног, глубоко зарывшись в подушку. Не могла же она, еще сонная, прибираться на столе. Все, что ей было по силам, это спуститься вниз, не сломав себе шею. И для чего было прибираться? Откуда могла она знать, что ей предстоит принести обет вечной верности одному-единственному мужчине?…

Все так, однако в будущем следует быть осторожнее: нельзя оставлять бумаги на виду, позволяя ему совать в них нос. Что там лежит поверх всего прочего? Конфетка пытается зримо представить себе это, пока приподнимает подол халата, чтобы ее мужчина глотнул воздуху… Неужели та дрянная брошюрка насчет… о Господи, да! Конфетка внутренне отшатывается от этой мысли, — если ей не удастся выставить Уильяма, он может сунуть в брошюрку нос.

На секретере Конфетки лежит раскрытым медицинский трактат, украденный ею из читального зала публичной библиотеки на Тревор-сквер. Сам текст Уильяма не удивит, он скорее всего читал такое и прежде:

Ни одна женщина не может стать серьезным мыслителем без ущерба для ее предназначения — зачатия и воспитания детей. Слишком часто видим мы среди «мыслящих» женщин молодых калек или существ по сути своей двуполых, существ, которые могли бы, избери они для себя иную стезю, обратиться в здоровых жен.

Так давайте же затыкать себе уши, едва заслышав голоса сирен, предлагающих нам увеличить размеры женского умственного труда, заплатив за это тщедушием, слабостью и хворями нашей расы. Исправная и здоровая матка принесет Будущему куда больше пользы, чем любые количества дамской писанины.

Нет, не сам текст, но написанные рукой Конфетки замечания на его полях — вот чего ни в коем случае не должен увидеть новый ее благодетель — «Напыщенный олух!» там, «Тирания!» здесь, «Вранье, вранье, вранье!» повсюду и начертанное в конце, под гневной чернильной кляксой: «Мы еще посмотрим, старый, вшивый дурак! Приближается новый век, в котором ты и тебе подобные СДОХНУТ!»

* * *

Обшаривая в поисках коробки с пиявками отделения саквояжа, доктор Керлью замечает под кроватью своей пациентки обложку журнала, им к чтению не утвержденного. (Это «Лондонское периодическое обозрение», которое Агнес читает по причине совершенно невинной — из желания выяснить, что ей полагается думать о новых картинах, увидеть которые она не смогла, новых стихах, которых не читала, и недавних событиях, свидетельницей коих не стала, — на случай, если в следующем Сезоне кто-нибудь поставит ее в неловкое положение, осведомившись, что она обо всем этом думает.)

— Прошу прощения, миссис Рэкхэм, — произносит доктор, так до сих пор и не уяснивший, что она его больше не слышит. И, подняв оскорбившее его чувства издание с пола, подносит оное к ее незрячим глазам. — Это ваш журнал?

Ответа доктор не ждет — он сделал своей пациентке внушение и никакие оправдания выслушивать не расположен. Да если бы он нашел под кроватью Агнес не «Лондонское периодическое обозрение», а «Тень Архлидиата» миссис Генри Вуд или иную чушь подобного рода, разницы это не составило бы никакой. Чтение, чрезмерно возбуждающее, чтение, требующее чрезмерных усилий, чтение чрезмерно трогательное, слишком частые купания, слишком частое нахождение под солнцем, тесные корсеты, мороженое, спаржа, грелки для ног — все это и многое иное приводит к расстройствам матки. Впрочем, не важно, в его распоряжении имеется целительное средство.

С мгновение доктор Керлью оценивающе вглядывается в участок белой кожи за ухом Агнес, затем точным движением помещает на него первую пиявку. Именно этот неподходящий момент выбирает она, чтобы на свой страх и риск вынырнуть из сна — посмотреть, не стал ли за прошедшее время вновь безопасным наружный мир. Она видит плывущую к ней по воздуху, сжатую щипчиками пиявку и перед тем, как снова впасть в забытье, ощущает холодное прикосновение инструмента к заушью. И хотя почувствовать, как присасывается к ней пиявка, Агнес не может, она, тем не менее, воображает, как к ее голове поднимается изнутри жидкая спиралька крови, похожая на елозящего в вязкой жиже алого червя.

Руки доктора мягко поворачивают ее приникшую к подушке голову на сто восемьдесят градусов, ибо процесс надлежит повторить и с другой стороны.

— Приношу мои извинения, миссис Рэкхэм.

Но Агнес даже не шевелится — ее путешествие стремительно подходит к концу. Два старика тащат носилки с нею от стоящего в сельской глуши вокзала железной дороги к воротам Обители Целительной Силы. Монашенка спешит отворить их — огромные железные створки, заросшие плющом и алтеем. Старики мягко опускают носилки на залитую солнцем траву, сдергивают шапки с голов. Монашенка опускается рядом с Агнес на колени, кладет прохладную ладонь ей на лоб.

— Милое, милое дитя, — с любовной укоризной выговаривает она. — Что же нам с тобой делать?

Растративший любовный пыл Уильям обретает возможность получше разглядеть свою добычу, изучить ее в нежных частностях. Ресницы Конфетки неподвижны, она лежит, точно в люльке, на его руке. Уильям ерошит пальцами ее волосы, любуясь неожиданными оттенками, скрытыми в их красноте: прожилками чистого золота, светлыми прядями, темными каштановыми нитями. Такой, как у нее, кожи он не встречал никогда — на каждой ее конечности, на животе и на бедрах виднеются… как бы их обозначить? Тигровые полосы. Конфетка обвита геометрическим узором шелушащейся сухости, которая чередуется с рдеющей кожей. Полосы эти симметричны, они словно нанесены на кожу Конфетки кропотливым эстетом или африканским дикарем. (Доктор Керлью, будь он здесь, сказал бы Уильяму — или Конфетке, — что она страдает незаурядно развитым псориазом, который пересекает местами диагностическую границу, переходя в заболевание более редкое и диковинное, именуемое ихтиозом. Он мог бы даже прописать дорогую мазь, которая возымела бы на трещинки, покрывающие руки Конфетки, и на чешуйчатые полоски, что облекают ее бедра, действие не большее, чем дешевое масло, которым Конфетка и без того уже пользуется.) Уильяму же эти узоры представляются обольстительными и уместными знаками ее животной натуры. Она и пахнет, как животное: вернее так, как животным полагается, по представлениям Уильяма, пахнуть — до общения с ними он не охотник. От промежности ее исходит густой и сладкий запах, в волосах лобка поблескивают капли испарины — и его семени.

Уильям приподымает голову, чтобы получше разглядеть ее груди. Лежащая навзничь, Конфетка выглядит почти плоскогрудой, однако соски у нее полные, явственно женские. (Когда же она ложится ничком, у него появляется и за что подержаться.) Сказать по правде, он восхищается каждым вершком ее тела: эта женщина едва ли не для того и создана, чтобы доводить его до оргазма.

Уильям сжимает плечо Конфетки, пробуждая ее в мере достаточной для того, чтобы она услышала вопрос, который без малого час рвется с его языка.

— Конфетка?

— Ммм?

— А ты… я тебе нравлюсь!

Она издает гортанный смешок, поворачивается к Уильяму, утыкается носом в его щеку.

— Ах, Уильям, дааааа, — произносит она. — Ты мой спаситель, верно? Мой защитник… — Шершавая ладонь Конфетки накрывает его гениталии. — Я едва верю моему счастью.

Он потягивается, истомленно закрывает глаза. Конфетка украдкой покусывает шелушащиеся губы, ей досаждает клиновидный лоскутик кожи, готовый — почти, но не до конца — отстать от них. Лучше его не трогать, иначе пойдет кровь. Сколько денег взять ей с Уильяма на этот раз? Большая мягкая ладонь его лежит на груди Конфетки, сердце бьется под ее острой лопаткой. На лице Уильяма застыло выражение счастья. И ей приходит в голову — да нет, она заподозрила это, когда впервые заглянула ему в глаза, — что при всех его ухватках бывалого греховодника, Уильям — просто ребенок, ищущий теплой постельки, в которой он мог бы поспать. Ей довольно всего лишь убрать с его потного лба сальноватые золотистые пряди, и он отдаст за это все, что она попросит.

Теперь он уже дышит глубоко, почти бессознательно, и тут кто-то стукает в дверь, негромко и неуверенно.

— Какого черта? — бормочет Уильям. Однако Конфетке этот стук знаком.

— Кристофер! — отзывается она sotto voce. — Что такое?

— Я очень извиняюсь, — долетает из замочной скважины детский голос. — Мне миссис Кастауэй велела кое-что передать. Джентльмену. Напомнить ему, если он вдруг позабыл, о назначенной встрече. С мистером Уилки Коллинзом.

Уильям, повернувшись к Конфетке, застенчиво улыбается.

— Долг зовет, — говорит он.

Несколько часов спустя Агнес Рэкхэм ощущает, как ее механически оглаживают сквозь постельные покрывала женственные ладошки Клары, однако Агнес ушла в сон слишком далеко, чтобы узнать их.

Сновидение ее, достигнув блаженного завершения, начинается с самого начала. Она едет в Обитель Целительной Силы, поездное купе переделано специально для нее — так, чтобы оно походило, поелику возможно, на ее спальню: Агнес лежит на приоконной койке, стены купе оклеены должного рисунка обоями, нa них висят рамки с портретами ее матери и отца.

Агнес приподнимается с подушки, чтобы взглянуть на оживленный дебаркадер — там снуют взад и вперед пассажиры, семенят нагруженные чемоданами носильщики, вспархивают к высокому сводчатому потолку голуби, а на дебаркадере дальнем, примыкающем к улице, нетерпеливо бьют копытами кони. Неприятный мужчина, стукнувший пальцем в ее окно, ушел, и место его занимает пожилой, улыбающийся начальник вокзала, — он подходит к окну и спрашивает сквозь стекло:

— У вас все в порядке, мисс?

— Да, благодарю вас, — отвечает она и снова откидывается на подушку. Снаружи раздается свисток, и поезд без единого рывка приходит в движение.

А еще через час или час с небольшим укрывшийся в своем кабинете Уильям Рэкхэм, перерыв ящики письменного стола, обнаруживает, что у него не осталось ни одного непрочитанного документа. Он, наконец, перелопатил их все до единого, он усвоил их суть. Большая, переплетенная в кожу, записная книжка лежит открытой, на страницы ее нанесены квадратноватым почерком Уильяма оставшиеся без ответов вопросы. Ничего, ответы он получит — и в самом скором времени.

С легкой от мадеры и достигнутого успеха головой, он надрывает бурую оболочку непочатой стопки фирменных бланков «Парфюмерного дела Рэкхэма», вытаскивает один, аккуратно пристраивает его на столешницу, прижимает локтем и, окунув перо в чернильницу, выводит под смахивающей на розу эмблемой компании такие слова:

Дорогой отец!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Пойдемте теперь со мной, оставим грязные улицы города, оставим комнаты, пропахшие обманом и страхом, контракты, составляемые грязными циниками. Любовь существует. Пойдемте со мной в церковь.

Прошло уже четыре месяца, стоит холодное воскресное утро. Воздух чист, в нем нет ничего, кроме тонкого аромата дождя да пропархивающих здесь и там редких воробьев. И на всем нашем пути к церкви темную сырую траву будут усыпать крошечные белые бутончики, которые вскоре станут нарциссами. Цветы более зрелые мы сможем увидеть…

(Что? Конфетка? Почему вы вдруг вспомнили о Конфетке? За нее можете более не беспокоиться, у Конфетки имеется ныне надежная опора! Да и Уильяма постарайтесь выбросить из головы. Все устроилось, уверяю вас. Отец и сын обменялись несколькими становившимися все более сердечными письмами; передача власти прошла без сучка и задоринки. О, разумеется, поначалу старик изображал Фому неверного. Данные Уильямом доскональные описания компании «Рэкхэм», обязанностей ее управляющего и того, как он, Уильям, намеревается их исполнять, представлялись старику не более чем уловкой, попыткой подольститься к нему, вытянуть из него побольше денег на непомерно расточительное празднование Рождества. Прошло, однако, не так уж много времени, и старик убедился, что совершилось рождение, едва ли не более чудотворное, нежели рождение Спасителя: на свет явился Уильям Рэкхэм, капитан индустрии. Теперь все уладилось, унижения Уильяма отошли в прошлое, — так и не стоит о них говорить.)

Да, ну так вот, цветы более зрелые мы сможем увидеть в церкви: и в ее сквозистых серых вазонах, и на шляпках некоторых прихожанок. Впрочем, не только цветы, но также и чучела птичек и засушенные бабочки украшают головные уборы присутствующих здесь модниц. Они рассаживаются по скамьям, приглядываясь к платьям и шляпкам друг дружки, — ничем не приукрашенной осталась лишь чудаковатая Эммелин Фокс. Голову она держит высоко, как Бог весть какая красавица, а если судить по осанке ее, Эммелин обладает и Бог весть какой силой и властью. Бок о бок с ней выступает, как и всегда, Генри Рэкхэм, человек, который по праву мог стать тем самым Рэкхэмом, парфюмерным, но который (как известно теперь всем) привилегию эту навеки утратил.

Генри хорош собою, роста выше среднего — ну, во всяком случае, он выше брата и глаза у него посинее, и подбородок покрепче. А кроме того, волосы Генри — не менее золотистые, — лежат на голове его самым благопристойным образом, да и в талии он поуже, чем брат. В прежние годы, до того, как стало окончательно ясным его нежелание претендовать на то, что принадлежало ему по праву рождения, вокруг Генри увивались одна за другой более чем приемлемые юные леди, каждая из которых находила его славным, пусть и чрезмерно серьезным; каждая отпускала намеки на то, что наследнику крупного дела необходима любящая супруга, и каждая улетучивалась, услышав первые же его пренебрежительные отзывы о богатстве. Только одна из тех дам (присутствующая нынче в церкви, она недавно вышла за Артура Гиллоу, производителя холодильных машин), решилась разок поцеловать Генри в лоб, дабы проверить, не излечит ли его поцелуй от застенчивости.

Впрочем, это не та любовь, о которой я говорю. Я говорю о любви истинной. О любви двух друзей к их Богу — и друг к другу.

Генри приближается к вестибюлю своей церкви — ну, не совсем своей, увы, но той, которую он посещает, — втягивая носом свежий воздух, проникающий сюда снаружи. Интереса к парфюмерии он не питает, но отмечает однако ж, что с каждой неделей ее в этих стенах появляется все больше. Сегодня ею с такой же силой веет от тех дам, что беседуют (так, чтобы их слышал приходской священник) о тонкостях Писания, с какой и от тех, расположившихся подальше, что обсуждают предстоящий лондонский Сезон.

Служба закончилась, и потому Генри и миссис Фокс не хотят задерживаться в церкви — к возможности обменяться слухами с другими прихожанами Ноттинг-Хилла они относятся с пренебрежением. Генри пожимает священнику руку, с похвалой отзывается о его рефутации дарвинизма и вместе с миссис Фокс направляется к выходу. Сплетницы поглядывают им вслед, но, поскольку эти двое вот уж многие месяцы смотрят на них каждое воскресенье, как на пустое место, комментариями себя не утруждают. Они уже столько всего наговорили о Генри Рэкхэме и миссис Фокс, что, если ни тот, ни другая на их приманки не клюнули — даром, что каждая из них выбивалась из сил, стараясь, чтобы шепот ее звучал сколь возможно отчетливее, — тут уж ничего не попишешь.

Генри и миссис Фокс осторожно спускаются по крутой, ведущей к церковному погосту гравиевой дорожке, не придерживая друг дружку под руки, но опираясь, как на трости, на свернутые зонты. Достигнув подножия склона, дорожка резко изгибается и некоторое время тянется, прежде чем влиться в улицу, вдоль погоста; по ней они и идут, минуя желтоватые, точно масло, надгробия справа и черные стволы елей слева.

— Какое прекрасное нынче утро, — произносит Эммелин Фокс. (Нет, она и вправду так думает! Она вовсе не пытается завязать разговор! Время, проведенное вами на улицах и в домах греха, обратило вас в циника; сегодня действительно прекрасное воскресное утро, а перед вами просто-напросто женщина, выражающая наслаждение, им доставляемое.) Она полна любви к творению Божию, полна до краев. Слава Господня обильна и безгранична, она глядит на миссис Фокс отовсюду… (А вы что подумали? Вы и впрямь слишком долго водили дурную компанию!)

— Да, прекрасное, — соглашается Генри Рэкхэм. Он оглядывается по сторонам, предлагая Природе потопить его в великой славе своей, однако Природа услужить ему не спешит. Генри щурится, вглядываясь в зеленоватый свет, он хочет проникнуться теми же чувствами, какие испытывает его восторженная спутница.

Беда, однако, в том, что, хоть солнце и лучится в ветвях деревьев, совершенно как на картине Дайса «Джордж Херберт в Бимертоне», ему не удается произвести на Генри впечатление хотя бы вполовину такое же сильное, как то, что порождает простроченный лиф платья миссис Фокс. Вот и проворные юные воробьи — они шебуршатся в листве и скачут по булыжникам мостовой, однако и им не под силу тягаться в грации с походкой миссис Фокс. Что же до падения света, так это явление предстает во всей красе именно на ее лице.

Ах, до чего же она красива! И одета, точно ангел — ангел в серой сарже. Как ни тужится Генри «посмотреть на полевые лилии», они для него слишком вульгарны и заурядны, он не в силах предпочесть их неяркое убранство одеянию миссис Фокс. Ну и голос ее, низкий и музыкальный, как… как негромко играющий фагот, гораздо, гораздо утешительнее щебета воробьев или прочих женщин.

— Вы меня не слушаете, Генри? — неожиданно спрашивает она. Он краснеет:

— Продолжайте, миссис Фокс. Я просто любовался… чудом творения Божия.

Миссис Фокс прицепляет гнутую ручку зонта к поясу платья, что позволяет ей поднять ко лбу обе ладони в перчатках. От спуска по крутому склону она покрылась испариной и теперь поклевывает кончиками пальцев кожу под густыми курчавыми волосами.

— Я всего лишь говорила о том, — произносит она, — как мне хочется, чтобы грызня по поводу нашего происхождения пришла к концу — к какому угодно.

— Простите, миссис Фокс, но что вы хотите сказать вашим «к какому угодно»? — вопросы, которые задает ей Генри, он всегда формулирует мягко, боясь обидеть ее.

— Ну, — вздыхает она. — Хорошо бы нам раз и навсегда решить, от кого мы произошли: от Адама и Евы или от обезьян мистера Дарвина.

Генри изумленно застывает на месте. При каждой их встрече она произносит что-нибудь в подобном роде — и именно тогда, когда он меньше всего ожидает этого.

— Но, дорогая моя миссис Фокс — вы не можете говорить это всерьез!

Она скашивает на Генри глаза, однако не произносит ничего, способного умерить его смятение.

— Дорогая моя миссис Фокс, — заново начинает он, сощуриваясь на лежащую перед ними испещренную солнцем дорогу. — Различие между верой в одно происхождение, а не в другое есть различие… ну, между благочестием и атеизмом!

— Ах, Генри, нисколько, ну право же, нисколько. — Теперь она говорит нетерпеливо и страстно, оповещая его о том, что речь пойдет о ее работе в «Обществе спасения». — Если б вы только знали, с какими несчастными людьми приходится мне встречаться! Вы бы поняли тогда, что споры, которые сотрясают наши церкви и ратуши, не значат для них ничего! Для них они — лишь размолвка между двумя сообществами чванливых ничтожеств. «Да все я про это знаю, мисс, — говорят они. — Всем нам надо решить, кем были наши бабушка с дедушкой: парочкой обезьян или парочкой голых дураков, живших в саду». И они хохочут, потому что и то, и другое представляется им равно нелепым.

— Им, возможно, но не Богу!

— Да, но, Генри, неужели вы не понимаете, что созерцание наших свар не приведет их к Богу? Нам пора уже признать, что происхождение жизни им безразлично. Гораздо важнее обратиться к презрению, которым они прониклись к нашей вере. Они, Генри, составлявшие в те дни, когда мир еще не был запятнан городами и фабриками, главную опору Церкви. Какую грусть нагоняют на меня мысли о том, кем они были тогда — землепашцами, простыми и набожными… Вон, полюбуйтесь!

Она указывает на недалекий луг, оказывающийся при внимательном рассмотрении местом кипучих трудов — крошечные рабочие, возы с досками и землей, и все это мельтешит вокруг гигантского механизма неведомого назначения.

— Еще один дом, я полагаю, — вздыхает миссис Фокс, поворачиваясь к лугу спиной и прислоняясь турнюром к столбу изгороди. — Сначала дома, потом лавки и наконец… — она вращает глазами, изображая Нечестивую Коммерцию, — Универсальный Магазин.

И миссис Фокс, содрогаясь, проводит ладонями по своим тонким предплечьям.

— Впрочем, отец ваш, я полагаю, будет только доволен.

— Мой… отец? — сразу понять, о чем она говорит, Генри не удается; единственный Отец, о котором он помышляет постоянно, пребывает на Небесах.

— Ну да, — поясняет миссис Фокс. — Больше домов, больше людей — больше торговли, не так ли?

Генри робко прислоняется к другому, ближайшему к ней столбу изгороди. Как ни неприятно ему родство с архиспекулятором, от которого он получил имя, Генри считает своей обязанностью защитить его.

— Отец любит Природу не меньше других, — заявляет он. — Уверен, он вовсе не стремится к дальнейшему ее разорению. Да и как бы там ни было, вы разве не слышали? Он отошел от дел, передал бразды правления Уильяму.

— Вот как? Он что же, заболел?

Генри, не вполне понимая, к какому из Рэкхэмов относится этот вопрос, отвечает:

— Отец здоров как бык. А Уильям — не знаю, что на него нашло.

Миссис Фокс улыбается. Сущностные и непримиримые различия между Генри и его братом доставляют ей тайное наслаждение.

— Как это неожиданно, — произносит она. — Ваш брат всегда представлялся мне человеком, переполненным замыслами, но отнюдь не способным их осуществить.

Генри снова краснеет, сознавая, что приходится братом никчемнику и моту. Впрочем, чего достиг в жизни он, Генри? Не вправе ли миссис Фокс задирать перед ним нос, смотреть на него сверху вниз, как на человека, не способного взять свою судьбу в руки? (И кстати, почему все твердят, будто нос ее длинен? Для такого лица, как у нее, размеры его совершенны!).

Она по-прежнему стоит, прислонившись к столбу — голова откинута назад, глаза закрыты, — стоит так близко, что Генри слышит ее дыхание, видит парок, выходящий из ее приоткрытых губ. И он обольщается игрой воображения — презирая себя за это и все-таки обольщаясь. Воображает себя викарием, роющим яму в темной, жирной земле своего сада, воображает стоящую рядом с ним позлащенную солнечным светом Эммелин, — она держит в руках деревце, приготовленное для посадки. «Скажи, когда» — просит она.

Не без усилия отгоняет он эту блаженную грезу и вновь обращается к яви. В повадке миссис Фокс успели произойти изменения. Прежнее воодушевление покинуло ее, она выглядит почти подавленной. Тут всего только ряд простых изменений милого лица, повторявшийся в человеческой истории неисчислимое множество раз, и все-таки сердце Генри сжимается от боли.

— Вы выглядите чем-то опечаленной, — в конце концов, выдавливает он.

— Ах, Генри, — вздыхает миссис Фокс. — Раз начавшееся уже не остановишь, вы ведь знаете это, не правда ли?

— На… начавшееся?

— Шествие прогресса. Торжество машин. Мы едем скорым поездом в двадцатый век. Прошлого не вернуть.

Генри на миг задумывается и приходит к выводу, что прошлое да и будущее, как понятия отвлеченные, нисколько его не волнуют. В уме его ясно и ярко светятся одни лишь фантазии о том, как он и миссис Фокс копаются вместе в саду при доме священника, да жгучее желание утешить ее.

— Прошлое это ведь не только пажити, — говорит он и сам немного морщится от своей выспренности. — Это также и нормы жизни. Не кажется ли вам, что уж их-то мы сохранить сможем, если пожелаем.

— Ах, хорошо бы, если б так. Но современный мир совращает добродетель, Генри, совращает на каждом шагу.

Генри опять заливается краской, ибо его посещает мысль об ордах ее проституток, однако миссис Фокс имеет в виду иное.

— На прошлой неделе, — продолжает она, — я ездила в город, чтобы навестить одно жалкое, нищее семейство, в котором бывала и прежде, — собиралась еще раз попросить этих людей прислушаться к словам их Спасителя. Я ощущала усталость, идти так далеко пешком мне не хотелось. И не успела опомниться, как оказалась на подземной железной дороге, меня влекла машина, зачаровывала смена света и тьмы, я летела сквозь недра земли — и все за шесть пенсов. Я ни с кем не разговаривала, я вполне могла быть и призраком. Я испытывала такое наслаждение, что пропустила мою остановку и в ту семью так и не попала.

— Я… должен признаться, я не совсем понимаю сути рассказанного вами.

— Суть в Конце, Генри, который ожидает наш мир! Мы, по скудоумию нашему, воображаем, будто о светопреставлении нам возвестит гигантский Антихрист, размахивающий окровавленным топором. Однако Антихрист — это наши вожделения, Генри. Потратив какие-то шесть пенсов, я сняла с себя всю ответственность — за благоденствие грязных нищих, которые, надрываясь, прорыли эту железную дорогу, за фантастические суммы, на нее потраченные, за осквернение земли, которой должно быть твердью под моими ногами. Я сидела в вагоне, любуясь проносившимися мимо темными туннелями, не имея ни малейшего представления о том, где я, безразличная ко всему на свете, кроме собственного моего удовольствия. Я не была больше созданием Божьим в любом, хоть сколько-нибудь содержательном смысле этих слов.

— Вы слишком строги к себе. Одна-единственная поездка в Подземке вряд ли способна ускорить приближение Армагеддона.

— Я в этом совсем не уверена, — отвечает она с тенью улыбки на устах. — Думаю, для нас близится очень странное время. Время, когда любой нравственный выбор будет затрудняться нашей любовью к прогрессу, станет подобием компромисса с нею.

Она поднимает глаза к небу, словно испрашивая у Бога подтверждения своих слов.

— Я представляю себе, как мир погружается в хаос, а мы всего лишь наблюдаем за ним, не понимая, что мы должны или можем с этим поделать.

— И все-таки, вы работаете в «Обществе спасения»!

— Потому что должна сделать хоть что-то, пока мне это по силам. Каждая душа бесценна.

Генри силится припомнить, как они добрались до этой темы. С бесценностью каждой души, он, разумеется, согласен, и в то же время не может не замечать того, что столбы, к которым прислоняются он и миссис Фокс, холодны и влажны, и что миссис Фокс, защищенная турнюром, этого не ощущает — в отличие от него. И Генри учтиво предлагает ей возобновить прогулку.

— Простите меня, Генри, — говорит она, в одно плавное движение отрываясь от столба. — Мы снова запаздываем и снова из-за меня? Вечно мои мысли блуждают неведомо где, а тело словно корни пускает в землю.

— Вовсе нет! Да я и сам был не прочь немного отдохнуть от ходьбы!

— Как вы милы, Генри, — говорит она, и снова пускается в путь. — А знаете, я ведь говорила о Дарвине совершенно серьезно. В конце концов, Церкви случалось ошибаться и прежде — в том, что касалось научных частностей. Разве не утверждала она когда-то, что Солнце вращается вокруг Земли, и не предавала смерти тех, кто думал иначе? А теперь каждый школьный учебник говорит нам, что Земля вращается вокруг Солнца. Но так ли уж это важно? Я не удивлюсь, если женщины, среди которых мне приходится работать, и до сих пор уверены, что все обстоит наоборот. Но не мое дело внушать им правильные представления о космологии или происхождении человека. Я борюсь за то, чтобы уберечь от смерти их тела и души! — и она на ходу прижимает к груди стиснутый кулачок. — О, если б вы только знали, в состоянии какой нравственной анархии они живут…!

К стыду Генри, он как раз и жаждет побольше узнать о состоянии нравственной анархии, в котором живут проститутки миссис Фокс. Ах, какую, надо думать, порочность приходится ей наблюдать! Только одно и удается ему — воздерживаться от вопросов, которые, хоть и изображают интерес к санитарному состоянию города, порождены любознательностью совершенно иного толка. Порою Генри приходится стискивать зубы, прикусывать язык, норовящий потребовать от нее вящих подробностей.

Странное все-таки дело: как раз в тех случаях, когда он в совершенстве владеет собой и ведет с миссис Фокс беседы о материях ничем не запятнанных, она-то и переводит разговор — без всякой задней мысли, разумеется, — в плоскость куда более плотскую.

Ну, например, не так давно он и миссис Фокс прогуливались у Серпантина, беседуя о Загробной Жизни.

— Вы знаете, Генри, — говорила она, — я нередко испытываю сомнения в существовании Ада. Смерть и сама по себе так жестока. О, я говорю не о той смерти, которая, скорее всего, постигнет нас с вами, но о смерти, столь часто выпадающей на долю несчастных, среди которых я провожу немалое время. Наша доктрина велит нам верить, что эти люди обречены на Ад, но что есть Ад для таких, как они? Когда я вижу женщину, умирающую от дурной болезни и горько сожалеющую о каждой минуте, какую она провела на этой земле, я задумываюсь: не претерпела ль она уже здесь самое худшее?

— Да, но праведники должны же получать какую-то награду! — возражает Генри, напуганный не тем, что Бог прогневается на нее за такую ересь (Бог не может не видеть, сколь благи намерения миссис Фокс), но тем, что на прекрасную головку ее падет гнев Церкви.

— Разве Рай — награда не достаточная, — в свой черед возражает она, — и без того, чтобы праведные видели, как карают проклятых?

— Конечно, конечно, — торопливо соглашается он. — Я вовсе не желал сказать, что мне хочется видеть страдания грешников. Однако среди людей праведных существуют и такие, кто хочет этого, и не можем же мы допустить, чтобы кто-то из них, оказавшись в Раю, проникся негодованием…

Эммелин наклоняется над кромкой берега, прощально машет ладошкой толстой серой утке, скрывающейся под водой Серпентина.

— Я не уверена, что наши воскресшие души сохранят способность проникаться негодованием, — говорит она.

— Ну, в таком случае, ощущением… несправедливости.

Миссис Фокс улыбается, лицо ее озарено отблесками водной зыби.

— И это ощущение представляется мне на редкость странным для воскресшей души, — и она простирает над озером окутанную шелком руку, быстро перебирая в воздухе пальцами, маня к себе тех, кто укрылся под водой.

— Но ведь… что-то они должны же чувствовать… — упорствует Генри. — Мы же не люди Востока, мы не думаем, что нам предстоит исчезнуть, как дым, слившись с нашим божеством.

Впрочем, миссис Фокс его, судя по всему, уже не слышит, она вглядывается в сверкающую воду, ожидая, когда вынырнет утка. Генри откашливается:

— А как полагаете вы, миссис Фокс? Что чувствуют души в Раю?

— О, — произносит Эммелин, глаза ее, глядящие из пегой от солнечных крапин тени под полою шляпки, загадочны, губы влажно поблескивают, точно листья на воде. — Я бы сказала… Любовь. Самую чудесную… беспредельную… совершенную… Любовь.

Вот так она с ним вечно и поступает! Всего лишь несколько слов, определенная интонация, и она безыскусно пробивает его платоническую броню, оставляя Генри беспомощным перед натиском нечистых помыслов. И какие только безобразные сцены не вспыхивают в его сознании подобием tableaux vivants:[39] юбка миссис Фокс зацепляется за сук дерева и тут же раздирается надвое; дегенеративный головорез нападает на миссис Фокс и, прежде чем Генри сражает его, успевает оголить ее грудь; на миссис Фокс загорается платье, и Генри приходится принимать срочные меры; миссис Фокс в сомнамбулическом сне приходит ночью в его дом, вынуждая Генри восстанавливать ее достоинство с помощью собственного ночного халата.

Стоит ему разволноваться подобным образом, как в ушах его начинают звучать нашептывания похоти. И он пристает к миссис Фокс с просьбами поподробнее рассказать о ее работе среди падших женщин, отлично сознавая при этом: помимо того, о чем ему хочется узнать, существует и то, что он хочет лишь наглядно представить.

— А как… как одеваются эти несчастные? — спросил у нее Генри в одном подобном случае; они тогда прогуливались по Сент-Джеймсскому парку.

— По последней моде, более или менее, — ответила, ничего не заподозрив, она. — Впрочем, есть и такие, кто отдает предпочтение облику более старомодному. Некоторые из тех, с кем мне приходится встречаться, еще расчесывают волосы на прямой пробор, без челки. В целом, я бы сказала так: расцветки их платьев на несколько месяцев отстают от моды — хотя я вряд ли годна в арбитры по части подобных материй. А почему вы спрашиваете?

— Их наряды… Они не… не свободны?

— Свободны?

— Эти женщины, они… не выставляют свои тела напоказ?

Она примолкла, серьезно обдумывая вопрос. И наконец, ответила:

— Полагаю, да, выставляют. Однако значение имеет не столько наряд, сколько то, как его носят. Платье, которое на мне может выглядеть более чем пристойным, на них обращается в наряд Иезавели. То, как они стоят, сидят, жестикулируют, ходят, может быть непристойным до крайности.

Генри задумался — как именно должна сидеть блудница, чтобы постыднейшим образом отличаться от порядочной женщины? Как должна она стоять, как двигаться? По счастью, в тот раз Генри спасли от него самого (сколь ни сомнительным было это спасение) Бодли и Эшвелл, прибежавшие к ним по парку.

Сегодня же, в это солнечное воскресное утро, среди виднеющихся повсюду красот посланной Богом весны, под тугими одеждами Генри Рэкхэма вновь учиняется некое беспорядочное брожение. Миссис Фокс совсем недавно воскликнула: «О, если б вы только знали, в состоянии какой нравственной анархии они живут…!», — и ему отчаянно хочется это узнать. Генри просит ее о подробном рассказе и таковой получает.

Пока они неторопливо шагают дальше, миссис Фокс пересказывает ему истории из жизни «Общества спасения». (Какие-либо оголенные тела, какие-либо объятия в этих историях неизменно отсутствуют, однако Генри все равно выслушивает их с пылающими ушами.) Она рассказывает об одном давнем уже случае, когда ее и других сестер из «Общества» допустили в дом греха, и они увидели там девушку, которой вне всяких сомнений недолго оставалось жить на этом свете. Миссис Фокс выразила озабоченность здоровьем несчастной, и Мадам резко ответила ей, что девушка находится в хороших руках — получше любых докторских, — и что, если говорить начистоту, миссис Фокс и сама-то выглядит не шибко здоровой, так не хочет ли она прилечь в одной из свободных пока комнат?

— Должна признаться, извращенность ее представлений меня попросту потрясла.

— Еще бы, — бормочет Генри. — Предложение коварное и крайне распущенное.

— Нет-нет, потрясло меня не оно, а ее неприятие Медицины! В сознании этих людей царит совершенный кавардак: Бог и доктора плохи, а проституция хороша!

Генри сочувственно хмыкает. В его сознании кавардак обретает очертания телесные — груды извивающихся розовых женщин, прыгающих одна на другую, будто лягушки в пруду.

— Вам я тоже кажусь больной? — неожиданно спрашивает миссис Фокс.

— Вовсе нет! — восклицает он.

— Ну, как бы там ни было, я чувствую боль вот здесь, — говорит она, кладя ладонь на грудь, — при мысли о несчастных девушках, попавших в лапы той злой женщины, при попытках вообразить жестокое обращение, какое им, верно, приходится сносить.

Генри, изо всех сил старающийся не воображать обращение, которое приходится сносить несчастным девушкам, с облегчением обнаруживает, что по Юнион-стрит навстречу ему и миссис Фокс движется возможность сменить тему разговора.

— Посмотрите туда, миссис Фокс, — говорит он, — вам не кажется, что это наша знакомая?

По направлению к ним семенит коренастая, пухлая дама в пышном лиловом платье с черной отделкой. На шляпке ее попрыгивает вверх-вниз пук крашеных перьев, которых хватило бы на всю жизнь и не самой маленькой птице, парасоль дамы обладает пропорциями континентальными.

— Ваша, быть может, — отвечает миссис Фокс. — Я же, уверена, никогда ее прежде не видела.

(На самом деле, женщин к ним приближается две, однако служанка — существо незначащее и имени не заслуживает.)

— С добрым утром, леди Бриджлоу, — произносит Генри, едва они сближаются на приличное для обмена приветствиями расстояние. В ответ дама выпрастывает из черной муфты ладонь в лиловой перчатке и сдержанно помахивает ею.

— Доброго утра и вам, мистер Рэкхэм, — и она, слегка сощурясь, оглядывает миссис Фокс. — Не думаю, что я знакома с вашей спутницей.

— Позвольте представить вам миссис Эммелин Фокс.

— Enchantée,[40] — леди кивает, улыбается и, не останавливаясь, следует со своей горничной дальше, черные башмачки их постукивают по камням мостовой.

Генри, подождав, пока они покинут пределы слышимости, поворачивается к миссис Фокс, чтобы сказать сдавленным от негодования голосом:

— Вами погнушались.

— Не сомневаюсь, что переживу это, Генри. Не забывайте, я привыкла к тому, что перед моим носом захлопывают двери, к тому, что меня поносят дурными словами. И взгляните-ка: мы на углу Уильям-стрит. Как по-вашему, не знак ли это, посланный нам Провидением, желающим, чтобы мы свернули направо и навестили вашего брата?

Генри хмурится, ему всегда становится не по себе от вольных шуточек миссис Фокс, которые люди здравомысленные могли бы счесть богохульством.

— Полагаю, как раз из дома Уильяма леди Бриджлоу и возвращалась.

— Да уж, наверное, не из церкви, — замечает миссис Фокс. — Однако развейте мое недоумение, Генри: я и не знала, что аристократия считает вашего брата достойным ее визитов.

— Ну, они ведь соседи, в некотором смысле.

(Теперь он вспоминает — Уильям рассказывал ему об этой даме очень многое, как если б она чем-то сильно интересовала его.)

— Соседи? Но их разделяет не меньше дюжины домов.

— Да, но… — Генри старается припомнить последний разговор с братом. Что-то такое о самоубийстве, нет? Ах да:

— Уильям единственный, кто не винит эту леди за то, что муж ее покончил с собой.

— Покончил с собой?

— Да, — застрелился, сколько я знаю.

— Бедняжка. Разве не мог он просто развестись с ней?

— Миссис Фокс!

Песик, устроившийся у ворот, ведущих во владения Уильяма Рэкхэма, поднимает в надежде дворняжью голову, а затем начинает облизывать свои детородные органы, явно не сознавая, что подобным способом приязненного внимания ему заслужить не удастся.

— Не смотрите, миссис Фокс, — пропуская ее перед собою в калитку, просит Генри.

Эммелин оборачивается, однако видит лишь пса, с мольбой взирающего на нее задушевными карими глазками сквозь закрываемую перед его носом калитку. «Бедняжка», — думает миссис Фокс.

— Может быть, это собака Уильяма? — спрашивает она, вступая вместе с Генри на ведущую к дому дорожку.

— Уильям, насколько я знаю, домашних животных не держит.

— Он мог завести собаку и после того, как мы были у него в последний раз.

— Ну, не думаю, что он остановил бы свой выбор на дворняге.

Генри подходит к парадной двери брата (украшенной гирляндой витиеватых «Р» двери, которая могла бы принадлежать ему) и дергает за шнурок звонка. Шнурок еще продолжает покачиваться, а Генри уже понимает, сколь многое изменилось в доме со времени его последнего визита сюда, состоявшегося несколько недель назад, sans[41] миссис Фокс. Может быть, дело тут в том, как сверкают «Р», начищенные настолько, что латунь их обратилась едва ли не в золото. Может быть, в том, что дверь открывается не через минуты, а через секунды после звонка, или в том, как здоровается с гостями Летти — с таким пылом, точно ей сию минуту впрыснули сыворотку подобострастия. Вестибюль за ее спиной походит на парадную выставку — сверкание красок и ни единой пылинки.

— Прошу, прошу! — восклицает, весело взмахивая руками, стоящий на срединных ступенях ведущей наверх лестницы Уильям Рэкхэм. Генри едва узнает брата — на верхней губе и подбородке его пробилась темная курчавая поросль, голова острижена еще короче, отчего волосы кажутся прилипшими к ней. Костюм на нем не воскресный, но обычный, повседневный — минус сюртук, плюс доходящий до лодыжек халат с золотыми отворотами. Конечности же Уильяма выставляют всем на показ следующее: увеличительное стекло, сигару и престраннейшие двухцветные туфли. И все-таки, самая приметная новость — это его сияющая улыбка.

Так начинается большая экскурсия. Не оскользнитесь, полы только что навощили!

— Сюда, прошу вас, сюда.

Хозяин дома проводит по своим владениям брата Генри и его спутницу, показывая им все. Меланхоличность, давно уже ставшая для дома Рэкхэма подобием характерного душка, выдворена из него навсегда. Все окна заменены; старые ступеньки с дорожек парка убраны; рамы французских окон гостиной накрепко привинчены к полу. В доме веет краской, обойным клеем и свежим воздухом. К стыдливому сокрушению Генри, в вестибюле и в этот день трудятся трое рабочих, наклеивая под бдительным приглядом специально для того покинувшей постель Агнес последние полотнища обоев.

А не заметил ли Генри, что ограда поместья больше уже не ржаво-коричневая, но розовая? Нет? Ха-ха! Мой брат, как всегда, пребывает в своем собственном мире. А что он скажет о парке? Какова разница, а? Садовник носит фамилию Стриг — честное слово! Сильно, не правда ли? Стриг! Ха-ха! Мул, а не человек, но такой-то и нужен, чтобы привести в божеский вид буйные заросли, обступившие оранжереи.

Впрочем, изменения претерпели не только дом и ближайшее его окружение. Уильям Рэкхэм предпринял немало других серьезных шагов, или, по крайней мере, распорядился, чтоб их предприняли. Взять ту же прислугу.

Все, что было в доме неправильного, приведено в порядок. Джейни, избавленная от излишних обязанностей, вновь обратилась в мойщицу и, несомненно, рада-радешенька тому, что отвечает только за тряпки, щетки да швабры. Нанята новая кухонная девушка, которая будет также помогать Летти в отправленьи ее обязанностей, так что теперь Летти может уделять гораздо больше внимания нуждам гостей и хозяев. Скоро появится и еще одна служанка, и тогда женщин у Уильяма будет полный комплект; нанимать новых — до переселения в дом много больший (будущее, будущее!) — он не может. Слугу — да, однако он не решил покамест, какого именно. Садовник — приобретение внушительное, более того, необходимое, однако мысль о домашнем слуге ему особо привлекательной не представляется. Кучер? Ммм… да, хотя, на деле, от найма кучера он до поры воздержится, сначала нужно обзавестись выездом. И как знать? Быть может, кучер ему и вовсе не понадобится. Он слишком занят теперь, чтобы попусту тратить время, разъезжая всем напоказ в экипаже. Вот разве что Агнес потребуется в ближайшем Сезоне собственный выезд, тогда придется купить ей карету.

И заметьте, престиж, обретаемый тем, кто заводит мужскую прислугу, ни с каким иным и сравнить невозможно. Служанки — дело другое: позволить себе одну-вторую может любой лавочник или мелочная матрона. Впрочем, садовник — это уже начало и очень недурное, не правда ли? По крайней мере, анархия лужайкам больше не грозит!

Да, Уильям Рэкхэм переменился, это ясно. Ныне с лица его не сходит выражение человека, для которого день всегда недостаточно долог: человека, работающего по двадцать четыре часа в сутки. Авгиевы конюшни, вот что такое наше парфюмерное дело, но ведь кто-то же должен их расчищать — теперь, когда старик этот мир покинул. (Что? Нет, отец в добром здравии, это так — риторическая фигура.) Однако работы невпроворот, вот в чем вся суть, она съедает семь дней в неделю. (Не смотри на меня так грозно, дорогой брат, это опять-таки риторическая фигура. Как все прошло в церкви? Я был бы и рад присутствовать на службе, но эти рабочие, за ними нужен глаз да глаз. Что? День отдохновения? О, разумеется, разумеется. Однако наклеить осталось всего-то несколько полотнищ, а эти господа так просили разрешить им закончить сегодня. Евреи, чему же тут удивляться?)

Чтобы отбить у брата охоту к критическим замечаниям, Уильям произносит похвальное слово духам: непостижимому чуду механизма их действия. Ароматы, совершенно как звуки (поясняет он), воздействуют на наши обонятельные органы, проходя ступени столь же тонкие, сколь и точные. Существует октава запахов, подобная музыкальной октаве. Верхняя нота есть то, что мы замечаем, когда на носовом платке ослабевает самая крепкая составляющая духов; средняя, или модификатор, создает полный, цельный характер благоухания; а затем, когда уходят более летучие вещества, остается звучание основной, или конечной ноты: и что такое эта конечная нота, братец? Представь себе, лаванда!

Уильям без удержу разыгрывает перед Генри и миссис Фокс роль хозяина дома. Подается чай с булочками, подается точно в срок и образцово. И пока гости хмыкают и мекают, изображая одобрение и признательность, он мысленно сопоставляет их с собой.

О миссис Фокс он думает так: «Эшвелл прав, с лица она — совершенная борзая. Хотелось бы знать, она и впрямь такая больная, какой кажется?»

А о своем брате Генри: «Он до того неловок, до того неспокоен, точно его геморрой доедает. Странно, к чему все свелось — Генри всегда казался лучшим из нас двоих… и вот мы сидим здесь в это солнечное воскресное утро и, нате вам: именно мне выпала участь показывать, как может мужчина подчинить себе Жизнь, принудить ее исполнять его предписания».

— Благодарю вас обоих за то, что навестили меня, — говорит он, когда гостям приходит время прощаться.

Миссис Фокс, эгоистично узурпируя право Генри высказаться первым, отвечает:

— Ну что вы, мистер Рэкхэм. Энергия, с которой вы преображаете ваш дом, она, пожалуй… даже пугает. Мир мучительно нуждается в подобной энергии — особенно на других поприщах.

— Вы слишком добры, — говорит Уильям.

— Да, слишком добры, — эхом подхватывает Агнес, добавляя эти три слова к тем двадцати, примерно, что составили ее вклад в общий разговор. Как ни красив наряд Агнес, зеленовато-голубой с черным, она еще не вернула себе сноровки, потребной для светских бесед.

— Надеюсь, — произносит Уильям, передавая гостей на попечение Летти, — вам удастся провести остаток нынешнего дня в приятных развлечениях.

Генри, разгневанный этим намеком на то, что он и миссис Фокс способны потратить день Божий на эгоистические увеселения, отвечает:

— Уверен, мы с миссис Фокс проведем его э-э… подобающим, насколько то нам по силам, образом.

И на этой ноте Генри и миссис Фокс откланиваются.

Тишина нисходит на дом Рэкхэма — во всяком случае, та, какая возможна, когда обойщики собирают в вестибюле свои инструменты. Уильям, слегка охрипший от устроенного им представления, закуривает сигарету. Агнес сидит с ним рядом, глядя на не съеденное ею печенье и не видя его. Ее уже начинает подташнивать от оксалата цериума, содержавшегося в пилюле, которую она проглотила с чаем.

Проходит добрых пять минут и Агнес спрашивает:

— Так сегодня воскресенье?

— Да, дорогая.

— А я думала, суббота.

— Воскресенье, дорогая.

Еще одна долгая пауза. Агнес исподтишка почесывает запястья, отвыкшие и от тесных рукавов дневного платья, и от каких-либо тканей помимо хлопчатой. Потом сжимает ладони, чтобы не чесаться и дальше. Потом:

— Они и вправду евреи?

— Кто, дорогая?

— Сегодняшние рабочие.

— При том, сколько я им приплачиваю, — фыркает Уильям, — вполне может быть. Но ты ведь знаешь, как мучительно для меня вынуждать мою бесценную женушку дожидаться того, что она заслужила.

Агнес опускает голову, поигрывает пальчиками, она смущена. Муж стал совсем другим, новым, к нему еще предстоит привыкнуть. И если она думает участвовать в Сезоне этого года, ей следует потверже знать, какой нынче день.

Простившись с миссис Фокс и посмотрев немного ей вслед, Генри возвращается в свой скромный дом на Горем-Плейс, стоящий на самом краешке области свинарников и гончарен. Встреча с Уильямом разволновала его, взволнован он и сейчас, хоть благоразумная миссис Фокс и сказала ему, прощаясь, что он не должен слишком строго судить брата за его вульгарное и нечестивое поведение. «Он — просто мальчик, получивший новую игрушку», — наставительно заключила миссис Фокс и она, разумеется, права, но все же… как это неприятно. И какое это облегчение — вернуться в свой дом, в свой маленький приют, где не случается никаких перемен, где все устроено просто и практично и нет никаких слуг (кроме самого Генри, слуги Господа нашего).

Сказать по правде, домик Генри скорее убог, чем скромен. Он — едва ли не самый маленький в этих местах, земли при нем нет, только садик на задах, а противоположных стен спальни можно, если раскинуть на манер Христа руки, коснуться одновременно. К тому же, он далеко не герметичен — в нем повсюду гуляют сквозняки, а ночами через окна просачивается запах кипящего свиного сала, однако Генри это не досаждает. Великому множеству людей приходится довольствоваться куда как худшим.

Да и в любом случае, к чрезмерному уюту он относится с подозрением — как к питательной почве безмыслия. Опустившись на колени у своего очага, он сооружает из растопки подобие гнездышка, поджигает его, добавляет один за другим куски угля. И это напоминает Генри, что он заимствуется у земли Божией, что каждая хворостинка, каждый кусок угля есть данная ему привилегия — преимущество перед несчастными, которым всю жизнь приходится прозябать в вечной пещерной сырости. Чтобы подбодрить неохочее пламя, он добавляет в него несколько страниц из старых номеров «Иллюстрированных лондонских новостей», сминая гравированные изображения потерпевших крушение поездов, светских конькобежцев и прибывающих в столицу с визитами африканских монархов. Кулак Генри комкает статью, превозносящую чудеса электричества, — он прочитал ее и остался равнодушным. «Профессор Галлап поразил аудиторию рассказами о будущем, в коем мы с трудом сможем отличать день от ночи, а все, что мы станем делать, попадет в зависимость от электрических машин». Сущее видение Ада.

Едва разгорается огонь, как в комнате невесть откуда появляется кошка Генри. Имя ей было дано незатейливое: просто «Киса» — то ли из добросовестной предосторожности, позволяющей не увлекаться обращением с ней, как с человеческим существом, то ли для того, чтобы смягчить горечь от ее неизбежной утраты. Она ложится на прожженный угольками коврик и позволяет хозяину погладить ее по пушистому боку.

Дальше послеполуденные воскресные часы складываются заведенным у Генри порядком. Киса спит в гостиной, он сидит по соседству, в кабинете, читая Библию. Увы, стены, отделяющие его sanctum sanctorum[42] от внешнего мира, тонки, настоящей тишины они не дают. Жизнь продолжается и без всякого стеснения уведомляет об этом Генри.

При каждом звуке, свидетельствующем, что кто-то поблизости проводит священный День отдохновения отнюдь не так, как заповедано Господом, Генри неодобрительно морщится. Сам он позволяет себе в день воскресный лишь дважды посетить церковь, заглянуть к брату, поговорить (буде представится такая возможность) с миссис Фокс и почитать благочестивую литературу. А вслушайтесь в то, что творится за окном! Не звуки ли это погрузки чего-то громоздкого на телегу, сопровождаемой выкрикиваемыми во всю глотку указаниями? Не лай ли это взбудораженной собаки, еще и подбодренной свистом ее хозяина? А там, слышите? Не детский ли голос, кричащий «Оп-ля!»? Неужто все вокруг заполонила толпа воскресных рабочих и развеселых гуляк, приплясывающая за спиной брата Уильяма в помраченной потачке прихотям своим?

Для Генри День отдохновения есть нечто гораздо более значительное, чем просто искус послушания. Подобно столь многим законам Господним, установления этого дня кажутся суровыми и деспотичными, на деле же они добры и мудры, как материнское попечение. (Не то, чтобы у него имелись ясные представления о материнском попечении, — собственная его мать исчезла из детства Генри подобно тому, как тает под ночным дождем снеговик, однако он многое об этой заботе читал.) Лихорадочный темп современной жизни не оставляет нам ни минуты покоя и, лишь исполняя Четвертую заповедь, попадаем мы в благословенные объятия тишины. И не следует думать, будто Генри — человек слишком книжный, чтобы оценить потребность побегать с собакой или погонять мяч; ведь это он как-то в декабре переплыл, не раздевшись, Кем; он греб, как одержимый, и бегал кроссы так, точно внутри у него была сокрыта паровая машина. Но что принесли ему эти истовые потуги? Имя его, начертанное на серебряных табличках призов; разбитую обувь; преклонение закадычных друзей, которых он предпочел бы забыть. Крепкое рукопожатие Бодли, однажды вечером поздравившего Генри с отменно сыгранным крикетным матчем. («Первостатейный спортсмен, этот Рэкхэм! Страшный зануда, когда он распространяется о недугах нашего мира, но сбейте его с этого предмета и вы получите малого наидостойнейшего!») Генри надеется, что Бог простит его за то, что он играл в дурацкие игры, пока Англия горела в огне, за то, что принимал дружбу нечестивцев. Ныне он читает, негромко произнося слова, Библию, пока, наконец, соединенные силы его и Господня голосов не потопляют шум, создаваемый нарушителями Дня отдохновения.

В дни будние Генри все еще остается человеком непоседливым. Он рубит хворост на меньшие, чем требуется, кусочки; посещает улицу миссис Фокс в Бейсуотере — на случай, если она выйдет из дома как раз в тот миг, когда он будет следовать мимо, а затем продолжает прогулку до Гайд-парка и дальше; ему ничего не стоит пешком добраться, без всякой на то нужды, до самого кладбища Кенсал-Грин. Однако по воскресеньям он читает Библию и желает, чтобы все, мужчины и женщины, делали то же самое.

Оставим теперь Генри с его Книгой Неемии и вернемся к нашей трудолюбивой пчеле, к Уильяму Рэкхэму. Он прогуливается по своему изрядно прореженному парку, куря при этом трубку, — о, нет, это не может быть Уильям, не правда ли? Просто еще один накоротко остриженный мужчина среднего роста: Стриг, садовник. Где же, в таком случае, Уильям? Обойщики удалились, миссис Рэкхэм поднялась наверх. Где хозяин дома? Спросите у Летти, и она скажет вам: уехал в город.

По воскресеньям центр Лондона бывает весьма занимательным — во всяком случае, более оживленным, чем Ноттинг-Хилл. Мы обнаруживаем Уильяма идущим по парку на набережной Виктории, наблюдая за игрищами нечестивцев. Эти люди, пренебрегая законом, катаются в лодках по Темзе, удят рыбу, играют в футбол, гоняют голубей. Уильям в их занятия не замешивается, просто идет между ними прямым путем, однако они забавляют его мимоходом. Конечно, никто и ошибкой не примет его за одного из этих тружеников, усердно наслаждающихся единственным их свободным днем; Уильяма отличает от них и много лучшее платье и целеустремленность походки.

«Что за славный цирк — наш мир!» — думает он, вглядываясь то в ужимки голубятников, то в усилия, которые прилагают воскресные франты, спуская лодки с хихикающими дамами их сердец на темные воды Темзы. По прошествии столь долгого времени он снова открыл для себя простое удовольствие — быть созерцателем скорее внешним, чем (как бы это сказать?)… нутряным (весьма недурно, весьма, «нутряной созерцатель» — надо бы где-нибудь использовать этот оборот).

Довольно копаться в себе! Лучше смотреть вовне! Прекрасный девиз для всякого человека и в особенности для того, чей банк вдруг запел на новый лад, сменил гнев на милость. Увидев, как долги его испаряются, а капиталы множатся, приращивая все новые нули и акры, Уильям и думать забыл о себе. Или, вернее, он перестал искать себя в себе самом, и начал вместо этого наблюдать за Уильямом Рэкхэмом, главой «Парфюмерного дела Рэкхэма», делающим то и это, создающим причины и получающим следствия, достигающим цели за целью.

Уильям притрагивается на ходу к своим бакенбардам, приятно сливающимся с отращёнными им в последнее время усами и бородкой, не светлыми, в отличие от волос на голове, но темно-каштановыми. Отнюдь не тщеславие влечет его ныне к зеркалу, но любовь — в отвлеченном, эстетическом смысле — к коричневым тонам, и не обязательно в волосах — в табаке, в древесной коре, в слое свежей краски.

На дорожку перед ним выкатывается футбольный, мяч и Уильям, не задумываясь, быстрым ударом ноги отбивает его назад, игрокам — в конце концов, он может теперь позволить себе приобретать глянец для туфель хоть тысячами баночек.

Доволен он также и тем, что полицейские, подкупаемые шиллингами и даровым пивом, разрешают нескольким пивным нарушать день воскресный, — доволен, ибо от ходьбы у него разыгралась жажда. Он мог бы, верно, доехать до своей фасовочной фабрики и на кебе, а не идти окольным путем через парк, однако погода хороша до того, что грех было не совершить эту прогулку. Да и о пищеварении позаботиться вовсе не вредно: за ленчем он позволил себе съесть лишнего, а моцион приблизит испражнение.

Меньше всего ему хочется лежать этим вечером в объятиях Конфетки, принюхиваясь к вони задвинутого под кровать ночного горшка, наполненного его фекалиями. (Не оборудовать ли в ее комнате ватерклозет? Ах — будущее, будущее!)

Последняя, отделяющая его от фабрики половина мили начинает казаться ему чрезмерно длинной, и Уильям останавливает кеб. Выбиваться из сил нет никакого смысла, да и окрестностям фабрики глаз порадовать нечем. Ее обступают закопченные, запертые сараи, сдаваемые в аренду уличным торговцам, которые оставляют в них свои тележки, а вдоль улицы навалены осклизлые остатки фруктов и овощей, их там скопилось столько, что уже и не выгребешь.

Однако посреди этой грязи угнездился истинный рай, маленький замок хитроумной индустрии, укрывшийся под непритязательной мантией почерневшего красного кирпича. Когда некоторое время назад Рэкхэм Старший показывал Рэкхэму Младшему три их фабрики, именно эта, фасовочная, заинтересовала Уильяма пуще прочих. Под ее обманчивой внешностью вошедшему открывался волшебный интерьер, Хрустальный дворец из стекла и металла, наполненный постоянным движением, которое приводило на ум карусель. Фабрика дышала сверхъестественным обаянием, она, к удивлению Уильяма, вовсе не выглядела несовместимой с высочайшими эстетическими принципами. С самого первого посещения ее Уильям гадал, как выглядит это место, когда в нем отсутствуют рабочие и простаивают машины.

И вот, наконец, достигнув тяжелых железных ворот фабрики, он не без внутреннего трепета вставляет ключ в скважину их замка. Еще несколько шагов, и он отпирает вторым ключом внушительные двойные двери.

Фабрика просторна, темна и тиха, как храм. Увидев ее в отсутствие отца, без отвлекающих внимание рабочих и пара, Уильям впервые осознает сам размах того, что унаследовал. Он благоговейно ступает по усыпанному опилками полу размером в рыночную площадь, вглядывается в большие верхние галереи, в покатые настилы и желоба для спуска флаконов, в колоннообразные трубы, которые тянутся от топки до потолка, в темные металлические решетки и поблескивающие столы — во все гигантские скульптуры, изваянные в честь благоуханных ароматов. О, как мог бы он играть здесь, когда был мальчиком! Однако отец привозил сюда в детстве лишь Генри и никогда Уильяма. А что думал об этом месте, о короне ожидающей его империи маленький Генри? Уильям не помнит, чтобы брат хоть раз упомянул о своих визитах сюда. Нечего и сомневаться, Генри и тогда уже устремлялся душой к святилищам иного рода.

— Ах, какие надежды возлагал я на мальчика. (Такое признание сделал отец, обходя с Уильямом фабрику.) — И мозгов, и сил у него было предостаточно, я полагал, что из него вырастет… ну, во всяком случае, что-то получше священника.

«Дистилляция набожного духа Генри в эссенцию более полезную, мм?» — хотелось тогда сказать Уильяму, однако он, зная как глух отец к метафорам, оставил эту при себе, прибегнув взамен к дипломатии общих мест.

— Ничего, отец. Каждый из нас растет по-своему. Все к лучшему, мм? Да здравствует будущее!

И он коснулся спины отца — проявление близости, настолько редкостное и смелое, что ни один из них не знал порядком, как к нему отнестись. По счастью, чувство вины за то, что он заставил сына пережить прежалкое Рождество, от чего мальчика следовало бы, по справедливости, избавить, было еще свежо в сознании старика, и он в ответ лишь похлопал Уильяма по плечу.

Теперь же Уильям, оказавшийся наедине со своей фабрикой, проходит на ее задний двор и озирает груды угля, тяжелые телеги, кучи перепутанных поводьев и уздечек. Он протягивает руку в перчатке и касается, как мог бы коснуться монумента забредший в парк человек, штабеля готовых к заполнению упаковочных клетей. Какая жалость, что по воскресеньям всему этому приходится лежать без дела! О нет, Уильям нисколько не сомневается в том, что рабочим необходим отдых, необходим один день недели, который они могли бы посвятить церкви, и все же — какая жалость! В голове его сам собою составляется рассказ под названием «Нечестивый автомат», в коем изобретатель создает для воскресных работ на фабрике механических людей. В конце рассказа в нее вкатывается механический пастор и убеждает механических тружеников в необходимости блюсти священный День отдохновения. Ха!

Внезапно за спиной Уильяма раздается какой-то шум. Испуганно обернувшись, он видит (когда опускает взгляд к земле) вылезшую из-за шаткой поленницы дров собачонку. Она очень похожа на пса, который околачивается у дома Рэкхэма, вся-то и разница в том, что эта — сучка.

К животным Уильям вполне равнодушен, однако его заботит ущерб, который собачонка способна нанести его собственности. И потому он подбирает закопченную кочергу из тех, что во множестве разбросаны по двору, и угрожающе замахивается ею. Собака удирает, подняв облако опилок и пыли. Довольство достигнутым сменяется в душе Уильяма досадой, когда он вспоминает, что старательно запер за собой и ворота, и все двери, а потому улизнуть вторгшейся в его владения собачонке некуда.

Взглянув на часы, Уильям решает, что уже проголодался, и возвращается к фабричным воротам. Он наполовину надеется обнаружить у них смирившуюся с изгнанием собаку, однако ее нигде не видно, и Уильям, лязгнув ключом, не без сожалений запирает беднягу на фабрике.

В своей комнате на верхнем этаже дома миссис Кастауэй Конфетка трудится над романом. В комнате смежной Эми Хаулетт пропихивает ручку китайского веера в зад школьного наставника, который именно для этого приходит сюда каждое воскресенье. Внизу Кристофер играет с Кэти Лестер в рамми, выкладывая карты на мягкую стопку недавно отглаженных простыней. Миссис Кастауэй дремлет, грузно развалившись в кресле; на странице ее раскрытого альбома для вырезок медленно подсыхает до матового глянца пленка густого клея. Шум, доносящийся с Силвер-стрит, приглушен настолько, что Конфетка слышит исступленный лепет школьного наставника. Она пытается разобрать слова, однако смысл их увязает в стене.

Подбородок Конфетки лежит на костяшках сжимающего перо кулачка. Между ее обтянутыми шелком локтями на странице влажно поблескивает незаконченное предложение. Героиня романа только что перерезала мужчине горло. Затруднение состоит в том, как, в точности, должна вытекать кровь. Просто течет, — слово слишком мягкое; льется отдает разгильдяйством; ударяет струей неприемлемо, поскольку немногими строками раньше она уже использовала этот оборот в совсем иной связи. Источается подразумевает, вроде бы, что мужчина способен как-то управится с кровотечением, а уж чего нет, так того нет; вытекает — слабовато для нанесенной ею страшной раны. Конфетка закрывает глаза и наблюдает в гиньольном театре своего воображения, как из рассаженного горла бьет кровь. И когда раздается упредительный звонок миссис Кастауэй, Конфетка удивленно вздрагивает.

Она торопливо окидывает взглядом комнату. Все чисто, все прибрано. Бумаги спрятаны, не считая вот этого единственного листка, лежащего на ее секретере.

Хлещет, выводит она, получив, наконец, от мешкотного Провидения нужное слово. Кончик пера подсох, первые буквы слова остаются невидимыми царапинами, последние — размазней загустевших чернил, но ничего, потом она сделает его более удобочитаемым. А сейчас — мигом в платяной шкаф! У нее еще осталось время, чтобы быстренько пописать и сразу же выплеснуть содержимое горшка в окно: ее мистер Хант, как уже успела заметить Конфетка, привередлив по части запахов.

Несколько часов спустя — многие часы спустя — Уильям Рэкхэм пробуждается от лишенного сновидений сна в теплой, благоуханной постели. Он ощущает вялость и довольство, хоть и не очень понимает, где он и который теперь может быть час. Над головой его просвечивает сквозь тонкую ткань газовая лампа, в окне он видит одну темноту. Шелест бумаги извещает его о том, что он не один.

— Что за черт? — бормочет Уильям.

Кто-то лежит рядом с ним в постели. Приподняв голову, он обнаруживает Конфетку, облокотившуюся на подушку и читающую, по всему судя, «Лондонский журнал». Она в ночной кофте, пальцы испачканы чернилами, но в остальном — точь-в-точь такая же, какой он видел ее в последний раз.

— Сколько времени?

Конфетка тянется куда-то из постели, выставляя напоказ все свое мягкое место. Чешуйчатые от ихтиоза полоски кожи лучами расходятся по каждой ее ягодице, подобные шрамам от тысячи бичеваний, но при этом в совершенной симметрии, как будто бичом орудовал повредившийся в уме эстет.

Снова перекатившись к Уильяму, она протягивает ему жилет, из слегка отвисшего кармашка которого свисают на цепочке его часы.

— Боже всесильный! — произносит он, взглянув на циферблат. — Десять часов. Вечера!

Она надувает губы, гладит его по щеке шелушащейся ладонью в пятнах чернил.

— Ты слишком много работаешь, — проникновенно сообщает она. — Все дело в этом. Тебе не хватает отдыха.

Рэкхэм ошеломленно помаргивает, взъерошивает пальцами волосы и пугается (прежде чем вспомнить, в чем дело), обнаружив, как мало их осталось.

— Я… я должен ехать домой, — говорит он.

Конфетка приподнимает длинную голую ногу и упирается ее ступней в колено другой, представляя взорам Уильяма устье влагалища.

— Надеюсь, — улыбается она, — вот здесь и находится твой дом вдали от дома.

В доме Рэкхэма сразу несколько часов отбивают одиннадцать. Все уже в постелях, за вычетом нескольких служанок, усердно оттирающих и прибирающих последние остатки грязи, опилок и иных свидетельств людского труда. Воскресенье выдалось шумное, но тишина, наконец, водворилась.

Агнес Рэкхэм лежит в своей постели — в темноте, если не считать оконного прямоугольника лунного света, раскинувшегося по ее коленям подобно светящемуся покрывалу, — и думает о том, не рассердился ли Бог. Если рассердился, то на Уильяма, надеется Агнес, не на нее. Узнай Агнес пораньше, что нынче воскресенье, она приложила бы больше усилий к тому, чтобы ничего не делать — ну, по возможности ничего.

Лосось, съеденный ею за ужином, тяжким грузом лежит на желудке. Лосось предназначался для Уильяма, а он к ужину не пришел, и Летти собиралась вернуть лоснившуюся рыбку на кухню, чтобы Стряпуха истолкла ее в кашицу и обратила в другое блюдо, предназначенное для завтрака, — пирог с ней испекла или еще что. Стыдно было попусту тратить столь замечательную рыбу, вот Агнес ее и съела. Лосось был маленький, но для Агнес он оказался великоватым, а остановиться она не смогла. Ей почему-то захотелось увидеть на блюде голый рыбий костяк. И вот теперь она лежит и томится болью в желудке. Чревоугодие. Да еще и воскресное.

Где же Уильям? В первую пору их супружества он почти не покидал дома. Потом стал покидать и возвращаться домой хмельным. В последнее же время он уходит из дому часто и возвращается трезвым. Но куда он отправляется? И что делает там в такой холод, да еще и после того, как закрываются магазины? И Сезон пока что не начался…

Наверное, должны существовать сложные машины, не дающие английской цивилизации застаиваться на месте, и за машинами этими приходится ухаживать мужчинам. Ничто не делается само собой, даже простые дедовские часы остановятся, если позволить им тикать без присмотра. Вот и общество в целом, подозревает Агнес, остановится, если мужчины не будут постоянно смазывать его, подзаводить и теребить.

Звонок в дверь. Он вернулся! Агнес представляет себе Летти, спешащую, выставив перед собой лампу, вниз по недавно отполированной лестнице, по новым коврам вестибюля и затем открывающую перед хозяином дверь. В доме так тихо, что Агнес различает звучащий в вестибюле голос мужа — не слова, но общую интонацию и настроение. Голос весел, властен и явно принадлежит человеку трезвому, как приходской священник. Вот Уильям и Летти поднимаются по лестнице, вот Уильям произносит: «Возвращайтесь в постель, бедная девочка!». Ясно, что ужинать он не собирается — и хорошо, поскольку лосося съела его обжорливая жена.

Перемены, случившейся с мужем, Агнес понять не может. Лишь несколько месяцев назад он, возвращаясь в позднее время домой, спотыкался и сквернословил на лестнице. А приступы гнева, нападавшего на Уильяма при всяком упоминании о деньгах или отце? Исчезли напрочь, точно были всего лишь дурным сном. Теперь Рэкхэма Старшего с Рэкхэмом Младшим водой не разольешь, а она, Агнес, снова стала обеспеченной женщиной и уже не хочет для себя ничего, кроме здоровья.

Она слышит, — почти осязает их, — шаги мужа, проходящего мимо ее двери. Тут нет ничего необычного, они уже годы и годы не спят вместе. Конечно, страх Агнес перед тем, что муж может нарушить их так и не выраженное в словах соглашение и прямо в этот миг вторгнуться в ее спальню, остается по-прежнему острым. И все же, следует признать, что в последнее время Уильям подобрел к ней — стал почти таким же очаровательным, как прежде. Он во всем спрашивает совета жены, не говорит ей жестоких слов, а вчера и вовсе объявил, что, если швейная машинка перестала ее забавлять, то ей вовсе не обязательно самой шить себе платья — пусть заказывает их, как раньше, у портного.

Да, но шитье платьев идет ей на пользу, Агнес знает это. Оно дисциплинирует ум, сохраняет проворство пальцев, а утомляет гораздо меньше, чем тканье гобеленов. И кстати, о гобелене: раз у них теперь стало больше денег, не нанять ли женщину, которая поможет ей с тканой копией ландсирова «Властелина Глена»? Гобелен этот, когда его удастся закончить, получится ужас каким красивым, но он так давно лежит тяжким грузом на совести Агнес, что она не может, думая о нем, не вспоминать худшие месяцы своей болезни. Большая часть оленя уже готова, как и самые интересные особенности ландшафта, малодушие одолевает Агнес лишь при мысли об огромном небе и огромных горах. Может быть, кто-то другой смог бы их завершить? Скажем, одна из вышивальщиц, печатающих объявления в дамских журналах («ЭЛСПЕТ, заканчивает вышивки, вязку и т. п., цены умеренные. Адрес в редакции»). Да, надо будет поговорить завтра с мужем.

Глаза Агнес пощипывает, ей давно пора спать. Она вглядывается в рисунок окна на одеяле. Тени оконной рамы делят прямоугольник света на четыре квадрата, и Агнес вдруг усматривает в них изображение распятия. Не знак ли это свыше? Быть может, Бог прогневался на нее за указания, которые она давала тем рабочим, обойщикам? Но она ведь только говорила, а сама и пальцем не пошевелила! И если б она молчала, рабочие закрепили бы кресельную рейку совсем не на той высоте. Да к тому же, она и не знала тогда, что уже воскресенье!

Разнервничавшись, Агнес выскальзывает из постели и задергивает шторы, чтобы они не впускали в спальню крест, но погрузили ее в совершенную темноту. Потом снова ныряет под одеяло, натягивает его на себя до самой шеи и пытается притвориться, будто вернулась в свой старый дом, в невинное детство. В отсутствие зримых свидетельств противного нетрудно вообразить, что за годы, прошедшие со времени, когда она крепко спала в лоне своей семьи, ничто не изменилось.

Однако и в полной темноте действительность ухитряется подпортить воспоминания о старом доме. Как ни силится Агнес, ей не удается перенести себя в детство, каким ему следует быть; она не может исторгнуть из памяти лорда Ануина, заменить его настоящим отцом. Всякий раз, что она пытается зримо представить лицо отца, привычная фотография его отказывается оживать, и перед Агнес начинает маячить в угрюмом безмолвии осклабляющийся приемный отец.

Подавив испуганное рыдание, она подхватывает подушку, лежащую на Уильямовой стороне кровати, прижимает ее к груди. Стиснув подушку в объятиях, Агнес зарывается лицом в ее чуть слышно надушенную наволочку.

Теперь все огни в доме погашены, светится лишь кабинет Уильяма. И все домашние, кроме Уильяма, лежат под одеялами, точно куклы в кукольном домике. Если бы дом Рэкхэма такой игрушкой и был, вы могли бы снять с него крышу, заглянуть внутрь и увидеть Уильяма, сидящего в одной рубашке за письменным столом, разбирая корреспонденцию — ничем для вас не интересную, поверьте. Еще в одном отделении дома, на другом конце коридора, вы увидели бы девочку, свернувшуюся в маловатой для нее кроватке: Софи Рэкхэм, по-прежнему никакого значения не имеющую. А еще в одном обнаружили бы Агнес, закутавшуюся в белое одеяло, так что виднеется одна лишь ее светловолосая голова, похожая на кусочек кекса, наполовину утопший в креме. В самой же снятой крыше, оказавшейся в вашей руке, лежали бы в их чердачном улье перевернутые вверх ногами служанки, набросившие скудные пожитки свои на стропила.

Какое-то время Уильям жжет ночную свечу, затем захлопывает учетную книгу и потягивается, растопырив коротковатые руки. Он доволен: миновало еще одно скучное воскресенье, принесшее ему по возможности больше утех и по возможности меньше религиозных отправлений. Уильям сбрасывает дневное платье, надевает ночную рубашку, гасит свет и забирается под одеяло. Через несколько минут он уже негромко похрапывает.

И Агнес тоже вплывает в сон. Крошечная, раскрытая ладошка ее спадает с подушки и потихоньку соскальзывает к краю кровати. А следом и одна из рук спящего Уильяма начинает скользить к краю его кровати, в сторону Агнес. Вскоре руки их оказываются строго на одной линии — будь этот дом и вправду кукольным, мы с вами могли бы представить себе, как снимаем не только крышу, но и одну из внутренних стен, как вдвигаем одну спальню в другую и соединяем ладони супругов, точно застежки колье.

Но тут Уильяма Рэкхэма посещает сновидение, и он переворачивается на другой бок.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Спальня Агнес Рэкхэм, спальня, окна которой никогда не открываются, а двери всегда остаются притворенными, наполняется, что ни ночь, дыханием этой женщины. Каждый ее выдох стекает, один за другим, с подушки на пол, а после — вдох-выдох, вдох-выдох — они, точно невидимые перышки, укладываются один поверх другого, пока не упираются в потолок, обретая с каждым часом все большую густоту.

Сейчас уже утро и вам с трудом верится, что вы оказались именно в спальне: она походит скорее на миниатюрнейшую в мире фабрику, которая проработала всю ночь, исполняя единственное ее назначение: преобразование кислорода в углекислый газ. Вы инстинктивно обращаете взгляды к шторам, — шторы задернуты и недвижны, как изваяния. Узкий, точно шпага, луч солнца, пробиваясь сквозь оставленную их бархатом щелку, рассекает сумрак, падает на дневник Агнес, раскрытый на помеченной вчерашним днем странице, и высвечивает единственную записанную там строку.

«Мне действительно следует чаще выходить из дому», — пеняет себе Агнес крохотными индиговыми буковками, которые и не разберешь, не прищурясь.

Вы оборачиваетесь к постели, ожидая найти в ней еще лежащее, свернувшись под одеялом, тело Агнес. Однако тела там нет.

Агнес Рэкхэм обзавелась новым обыкновением. Каждое утро она выходит, если ей хватает для этого сил, прогуляться по улице, на которой стоит их дом — одна. Агнес решила поправить свое здоровье — даже если это убьет ее.

Сезон близится, времени на то, чтобы восстановить кое-какие необходимые навыки — к примеру, способность самостоятельно проходить расстояния, большие тех, какие отыскиваются под крышей дома, — остается пугающе мало. Выход в Свет — предприятие не из тех, что совершаются сами собой, он требует репетиций. Полудюжина кругов по бальной зале, если сложить их все вместе, может растянуться на милю.

Вот она и выходит теперь на прогулки. Как ни странно, доктор Керлью эту ее затею одобрил, сказав, что Агнес не хватает «корпускул». И потому, не встретившая никакого сопротивления Агнес семь раз в неделю, по утрам, доходит в сопровождении Клары до парадных ворот, а от них семенит с парасолем в руке по тротуару, предоставленная самой себе, тревожно прислушивающаяся к стуку копыт по булыжникам пустынной мостовой.

Беспородный песик, сам определивший себя на постой у парадных ворот Рэкхэма, почти каждодневно встречает ее рядом с ними, однако Агнес его не боится. Да он никогда и не дает ей для этого повода, никогда ее не облаивает. Всякий раз, что она шаркающей походкой минует его, одолевая неистовый ветер, хлопающий ее юбками, перекашивающий парасоль, песик заверяет ее, помахивая хвостом или благодушно зевая, в полном своем дружелюбии. Агнес он кажется похожим на преувеличенных размеров воскресный ростбиф, округлый и пухлый кусок темно-коричневого мяса, а в глазах его ласковой кротости больше, чем у любого другого известного ей существа. Правда, однажды она, едва не испачкав башмачки в его испражнениях, почувствовала к песику неприязнь, но показывать недовольства не стала, чтобы не оскорбить его чувства — и не спровоцировать на злонамеренные поступки. А в другой раз она увидела, как он вылизывает некую часть своего тела, красную, точно освежеванный палец, однако, не признав этого органа, приняла его за некий присущий собакам придаток, наподобие плавника или шипа, который у песика болезненно воспалился. И поспешила миновать бедняжку, улыбаясь неловко и жалостливо.

Что до существ человеческой разновидности, Агнес они встречаются не часто. Ноттинг-Хилл теперь не так тих, как прежде, но, с другой стороны, он еще не стал частью столицы. Человек, выбирающий улицы с осмотрением, получает возможность направлять все внимание на то, как его ноги выступают одна перед другой, у него нет добавочной нужды отвлекаться на встречи с другими пешеходами. Самая оживленная здесь улица это Кенсингтон-Парк-роуд, ибо по ней пролегает маршрут омнибуса. Агнес же при всякой возможности избегает ее.

Каждое утро она уходит немного дальше. Каждый день набирается новых сил. Пять новых платьев уже закончены, шестое на подходе. Парк, благодарение Стригу, выглядит ужасно мило. А Уильям почти все время пребывает в таком хорошем настроении, хотя (этого нельзя не заметить), отпустив бороду и усы, он неожиданно стал выглядеть намного старше.

Со времени ее последнего обморока они больше не завтракают вместе, однако взяли себе в обычай встречаться за ленчем. Так оно безопаснее, считает Агнес. Утренние прогулки пробуждают в ней здоровый аппетит; риск, что ее обуяет смятение, пока она будет ковыряться в недоеденной закуске, а Уильям — пожирать основное блюдо, осведомляясь попутно, все ли у Агнес в порядке, — теперь отсутствует.

Сегодня оба едят с равным удовольствием. Стряпуха превзошла себя, приготовив из свиного филея, переложенного кусочками окорока, вареного языка, грибов и колбасы, замечательное заливное. Выглядит оно — глаз не оторвешь, а вкусно настолько, что им приходится дважды призывать к столу Летти, чтобы та отрезала еще несколько ломтиков.

— Интересно было бы узнать, что такое вот это, — бормочет Уильям, выуживая из желе не знакомый ему ингредиент.

— Это кусочек фисташкового ядрышка, дорогой, — сообщает Агнес, радуясь тому, что знает нечто ему не известное.

— Занятно, — произносит он, и в который раз пугает Агнес, поднося поблескивающий обломочек к носу и с силой втягивая воздух. Последнее время Уильям нюхает все подряд — новые растения парка, обойный клей, краску, салфетки, писчую бумагу, собственные пальцы и даже чистую воду. «Нос обратился в самый чувствительный из моих органов» — говорит он ей перед тем, как пуститься в объяснение почти не уловимых, но существенных (для парфюмерного дела) различий между одним лепестком цветка и другим. Агнес радуется тому, что мужа наполняет решимость овладеть тонкостями его профессии, тем более что решимость эта принесла им вдруг столь большие достатки; и все же ей хочется верить, что во время Сезона, когда они будут появляться на людях, Уильям не станет принюхиваться ко всему на свете.

— Да, я тебе не говорил? — говорит ей Уильям. — Я собираюсь сегодня вечером взглянуть на Великого Флателли.

— Он как-то связан с духами, дорогой? Уильям ухмыляется:

— Можно сказать и так, — но затем, ковыряясь в запеченном на околопочечном жиру изюмном пудинге, все же поясняет: — Нет, дорогая. Это артист.

— Мне следует что-нибудь знать о нем?

— Весьма и весьма сомневаюсь в этом. Он выступает в мюзик-холле Ламли.

— А, ну хорошо.

Говорить что-то еще никакой нужды нет, однако Агнес угнетает сознание ее неосведомленности. И минуту спустя она добавляет:

— А Ламли так и остался Ламли, нет?

— О чем это ты, дорогая?

— О том, что его не… он ни в каком отношении не вырос?

— Вырос?

— Поднялся ступенью выше… стал более фешенебельным… — слово «класс» от нее ускользает.

— Не думаю. Полагаю, меня будут окружать там мужчины в матерчатых кепках и женщины, которые не досчитываются зубов.

— Ну, если тебе это по душе… — произносит она и сооружает недовольную гримаску. Пудинг слишком жирен, а от заливного, ощущает Агнес, у нее вот-вот начнется разлитие желчи, однако устоять перед ломтиком кекса Агнес все же не удается.

— Человек не может питаться одной лишь высокой культурой, — изрекает Уильям.

Агнес жует кекс. И этот тоже оказался жирнее, чем она ожидала, к тому же ее томит подозрение, что все-таки существует нечто такое, о чем ей следует знать.

— Если ты… — она запинается. — Если ты увидишь там кого-то… в Ламли… я хочу сказать, кого-то значительного, человека, которого я могу встретить во время Сезона… Расскажи мне, хорошо?

— Разумеется, дорогая, — Уильям поднимает к носу кусок кекса, принюхивается. — Черная смородина, изюм, пропитанная хересом апельсинная цедра. Миндаль. Мускатный орех. Тмин… Ваниль, — и он ухмыляется, словно ожидая овации.

Агнес слабо улыбается.

Менее чем в миле на запад от дома Рэкхэмов, покашливает в платочек миссис Эммелин Фокс, одевшаяся для выхода на люди, но кухни пока не покинувшая. Погода нынче нехороша для нее, в воздухе присутствует что-то гнетущее, насылающее головную боль и теснение в груди. К завтрему надо постараться поправиться, иначе она пропустит обход, совершаемый сестрами из «Общества спасения».

Не заглянуть ли ей дорогой к отцу, не попросить ли у него глоток микстуры? — думает она, однако решает, что это лишь встревожит его. К тому же, кто знает, по какому неотложному вызову уже мог отправиться он со своим саквояжем, полным лекарств и инструментов? Ибо отцом Эммелин приходится не кто иной, как доктор Джеймс Керлью, человек весьма занятой.

И потому она просто проглатывает ложку печеночных солей, запивая их, чтобы перебить вкус, горячим какао. Какао оказывает на Эммелин и действие дополнительное, оно согревает ее — не только сжимающие чашку холодные ладони или укрывшийся в чреве ее капризный желудок, но все тело. На самом деле, ей даже становится слишком жарко: лоб покусывают капельки пота, узкие рукава начинают сдавливать руки. И она торопливо выходит из кухни в сад.

Дом у нее побольше, чем у Генри, да и сад посолиднее, хоть он и зарос с тех, лучших его времен, когда в нем ковырялся муж Эммелин. Будучи человеком отчасти эксцентричным, муж (его звали Бертрамом), выращивал для семейного стола экзотические растения, которые отдавал служившей у них в ту пору кухарке. В саду и поныне растет наполовину укрытый сорными травами испанский козелец, а в каком-то другом его углу еще кроются придушенные корни козлобородника. Время от времени отец присылает своего садовника, чтобы тот выполол худшие из сорняков, расчистил дорожки, по которым могла бы прогуливаться Эммелин, однако летом сорняки разрастаются заново, а зимой просто спят, затаясь. Затем пышная зелень эта вновь возрождается к жизни, между тем как большие, отгороженные, похожие формою на гробы участки, на которых Берти выращивал чудовищный, в рост человека, чертополох (как он назывался — кард?), остаются забитыми тусклой и голой, истощившейся землей.

Он, Берти то есть, был безразличен ко всему долговечному, стойкому, а вот эфемерное и броское его просто пленяло. Но человеком он был хорошим. Дом, который они делили, для нее одной великоват, и все же Эммелин так в нем и живет — ради мужа. Ради памяти о нем. Берти мало сделал такого, что могло бы запомниться, да и мыслей сколько-нибудь глубоких (если они вообще у него имелись) никогда не высказывал, вот и получается, что лучший способ сберечь память об их браке состоит в том, чтобы остаться жить в его доме.

Сейчас она стоит посреди сада, ладони ее все еще обнимают чашку с какао, разгоряченный лоб остужается ветерком. Еще немного и ей станет лучше. Она же не больна. Просто следовало открыть прошлой ночью окно, проветрить дом после вчерашнего не по времени теплого дня. Так что голова у нее болит по собственной ее вине.

Она допивает остаток какао. Напиток уже взбодрил ее, наделил ощущением сугубой живости. Интересно, как ему это удается? Должно быть, в нем присутствует какой-то тайный ингредиент, думает Эммелин, впрыскивающий нечто укрепляющее, а то и возбуждающее в ее вяловатую кровь. На свой скромный манер, она ничем не лучше наркоманов, с которыми ей приходится сталкиваться, работая в «Обществе спасения», — пропащих невольников морфия, способных внимательно вслушиваться в слова Христовы не долее двух минут, по истечении коих косящие глаза их просто-напросто разъезжаются в стороны. Она улыбается, откидывает голову назад, прижимая ободок чашки к подбородку. Эммелин Фокс, рабыня какао. И она воображает себя украшающей обложку грошового романчика ужасов — злодейкой в маске, мужских брюках и пелерине, скачущей, спасаясь бегством от полицейских, по крышам домов, ибо она наделена нечеловеческой силой, обязанной происхождением своим злому семени какао, и ничему больше. С земли к ней беспомощно тянут коротковатые руки констебли, рты их разинуты от расстройства и гнева. Одному только Богу по силам низвести ее с крыш.

Она открывает глаза, вздрагивает. Выступивший под мышками пот остыл, по спине ползет влажный холодок. В дыхательном горле свербит, оно понукает Эммелин кашлять, кашлять и кашлять. Но кашлять Эммелин отказывается, ибо знает, чем это кончится.

Вернувшись в дом, она ополаскивает молочную кастрюльку, протирает плиту, убирает принадлежности для приготовления какао. Лишь немногие из знакомых ей женщин имеют хотя бы отдаленное представление о том, как исполняется такого рода работа, а уж взяться за нее они не смогли бы, даже если бы им пригрозили ножом; однако миссис Фокс проделывает оную, даже не задумываясь. Ее прислуга за все, Сара, здесь не живет и до завтра в доме не появится, вот миссис Фокс и взяла за правило помогать девушке, чем только может. Они с Сарой, как ей кажется, похожи скорее на тетушку и племянницу, чем на хозяйку и служанку.

О, миссис Фокс знает, что о ней ходят сплетни, сочиняемые дамами, которые считают ее позором приличного общества, замаскированной sans-culotte, якобинкой с уродливым лицом. Будь их воля, они убрали бы ее с глаз долой — или, что для них предпочтительнее, вынудили бы убраться.

Такое недоброжелательство печалит миссис Фокс, однако она не делает ничего, способного умерить его или хотя бы не бередить, ибо хочет, чтобы ее принимали как желанную гостью не в домах великосветских дам, но в жалких пристанищах бедняков.

Да и в любом случае, зачем поднимать столько шума по поводу самой скромной работы? В будущем, верит она, каждая женщина подыщет себе полезное занятие. Нынешняя система не устоит, она противна и воле Божией, и здравому смыслу. Невозможно давать простонародью образование, снабжать его лучшей пищей и незагрязненной водой, совершенствовать его жилищные условия и нравственные начала, ожидая при этом, что оно так и будет устремлять все свои помыслы к каторжному труду. Как невозможно и наполнять газеты вопиющими описаниями человеческих страданий и ожидать, что они никого не подвигнут к действию. Если газеты, что ни день, упоминают все те же улицы и трущобы, если в мельчайших подробностях рассказывают о страданиях, переживаемых нашими братьями и сестрами, не неизбежно ли то, что армия христиан, которые, засучив рукав, предоставляют несчастным помощь, будет лишь разрастаться? Даже те леди и джентльмены, чья совесть пока что дремлет, в скором времени обнаружат, убеждена миссис Фокс, что желающих прислуживать им становится меньше и меньше, и тогда все они, кроме самых богатых, волей-неволей сведут знакомство с предметами столь экзотическими, как швабры и посудные полотенца.

В следующем столетии, мысленно предсказывает миссис Фокс, намазывая масло на ломтик хлеба, женщин, подобных мне, уже не будут считать сумасбродками. Англию наполнят леди, которые станут трудиться, создавая более справедливое общество, в домах которых вообще никакая прислуга жить не будет. (Ее служанка, Сара, живет с хворой бабушкой и приходит в дом миссис Фокс раз в два дня, чтобы исполнять работу самую трудную, получая за это достойную плату, которая спасает ее от возвращения на панель. Таких, как она, Сара, надлежит ценить на вес золота, однако и женщины, подобные ей, со временем, — когда уничтожится проституция, — исчезнут.)

Эммелин задумывается, не пойдет ли ее груди на пользу небольшая прогулка? У нее набралась целая сумка шерстяных перчаток и еще одна, полная чулок, все это нужно переправить к миссис Лейверс, организующей в следующем месяце доставку помощи нуждающимся ирландцам. («Она из фениев!» — вне всяких сомнений объявят сплетницы, или — «Она папистка!»). До дома Лейверс лишь несколько минут ходьбы, можно будет взять в каждую руку по сумке — при том, разумеется, условии, что веса они примерно равного.

Все комнаты дома миссис Фокс, за исключением ее спаленки, забиты ящиками, сумками, свертками и штабелями книг. По сути дела, дом ее — это неофициальный склад «Общества спасения» и нескольких других благотворительных обществ. Эммелин поднимается по лестнице, заглядывает в прежнюю спальню мужа и убеждается, что нужных ей сумок там нет. На площадке лестницы возвышается зыбковатая стопка «Новых Заветов», переведенных на… на… Она не может сейчас припомнить, на какой именно язык; вскоре за ними явится человек из «Общества распространения Библии».

Отыскать чулки и перчатки ей не удается, и она возвращается вниз, чтобы сжевать еще один ломоть хлеба с маслом — это вся еда, какая имеется в доме. В обычные понедельники у нее остается немного воскресного ростбифа, однако вчера миссис Фокс предложила Саре съесть, сколько душа попросит, — кто же мог знать, что у этой девушки аппетит Лабрадора?

«Для тех, кто стоит выше меня, я — жалкая, сидящая на мели вдова, — жуя хлеб, размышляет она. — Для стоящих ниже — изнеженное создание, обитающее в раю. У каждого из нас отыщется и то, чему кто-нибудь позавидует, и то, от чего кто-нибудь с отвращением отшатнется. У каждого, за вычетом самых что ни на есть бедняков, ниже которых — лишь выгребная яма Ада».

Исполнившись новой решимости отыскать чулки и перчатки, Эммелин приступает к рьяным поискам. Она даже шляпку надевает, дабы подчеркнуть серьезность своих намерений — на случай, если ее посетит искушение сдаться. Впрочем, к большой ее радости, сумки она находит почти сразу — стоящими одна на другой в платяном шкафу. Однако, вытаскивая их, Эммелин поднимает облако пыли и, не успев сдержаться, принимается кашлять, кашлять, кашлять. Кашляет она до тех пор, пока не падает на колени; слезы струятся по ее щекам, дрожащие руки крепко прижимают ко рту носовой платок. Потом, когда кашель стихает, она присаживается на нижнюю ступеньку лестницы, покачивается, устраиваясь поудобнее, из стороны в сторону, вглядывается в квадрат света, проливающегося сквозь матовое стекло ее парадной двери.

Больной миссис Фокс себя не считает. По ее мнению, она здорова настолько, насколько это возможно для женщины со слабой от природы грудью. Не считает она себя, если уж речь зашла о ее недостатках, и дурнушкой. Да, Бог наделил ее длинным лицом, однако ее и такое устраивает. Оно напоминает лицо Дизраэли — немного, впрочем, смягченное. Но ведь оно же не помешало ей найти мужа, верно? А если второго у нее так и не появилось, что ж, довольно и одного. И, возвращаясь к теме здоровья: при всей румяности и улыбчивости Берти, здоровье, в конечном счете, подвело его, а не ее. И это лишь доказывает, что сроки человеческой жизни определяются не сплетницами, а Богом.

Осторожно дыша, она поднимается со ступеньки, подходит к сумкам. Взяв по одной в каждую руку, проверяет их вес. Равный. Миссис Фокс несет сумки к двери, только на миг помедлив, чтобы проверить в зеркале, прежде чем выйти на люди, в порядке ли ее волосы.

К востоку от миссис Фокс, отделенный от нее целым миром, меряет шагами улицы Генри Рэкхэм. (Ах, что за день для прогулки! Даже представить себе невозможно — не правда ли? — какое здоровье ты обретаешь, бродя среди этих людей.)

Сейчас Генри идет по улице, на которой никогда еще не бывал, извилистой, лежащей в тени, здесь нужно смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться на экскрементах; здесь приходится не упускать из виду ни одного проулка, ни одной уходящей под землю лестницы, потому что иначе к тебе непременно кто-нибудь да прицепится. Генри вышагивает с холодным, чопорным видом, решимость его лишь на малую малость превосходит страх, питаемый им; ему остается только надеяться (ибо молиться он в подобных обстоятельствах не вправе), что никто из знакомых не увидит его входящим в этот смрадный лабиринт.

Он хорошо знает, по каким дням миссис Фокс работает в «Обществе спасения», а по каким остается дома; расписание ее награвировано в памяти Генри, — так вот, по понедельникам она отдыхает. Потому-то он и выбрал нынешний день для похода в Сент-Джайлс, в одно из тех мест, где она могла бы помогать беднякам. Генри подавляет вызванный вонью кашель и идет дальше.

Проходит несколько минут, и все окружавшие его претензии на благоприличие исчезают, основательность и прямизна Оксфорд-стрит теряются из виду, наполовину позабываются, стираются из сознания кошмарным видением упадка — упадка самой улицы, упадка обветшалых домов по обеим ее сторонам, упадка обликов и нравов жалких ее обитателей.

Воистину, думает Генри, эта часть города есть закраина Ада, недолгий бивак на пути к погосту. Газеты твердят, что с пятидесятых здесь многое улучшилось, но может ли это быть? Он уже видел гниющие в канаве отрубленные собачьи головы с высунутыми, раздувшимися языками, на которых кишмя кишат вши; видел полуголых детей с изможденными, искаженными злобой и ликованием лицами, швырявших друг в друга камнями; видел орды призраков, глядевших из разбитых окон — ввалившиеся глаза, неведомо какой пол, тела, почти такие же серые, как лохмотья, которые их прикрывают.

Поразительное число этих людей живет, судя по всему, под землей, в подвалах, в которые можно попасть лишь по темным каменным лестницам, а то и по хлипким приставным. Мокрое простиранное белье, свисающее с протянутых из окон в окна веревок, пестрит отметинами сажи; там и здесь драные простыни хлопают на ветру, точно знамена, украшенные вместо эмблем выцветшими до бурости пятнами крови.

Генри Рэкхэм пришел сюда с одной только целью: понять, в чем состоит различие. Не то, о котором твердит миссис Фокс, но тем не менее различие.

Он проводит здесь считанные минуты, а в него уже вцепляется женщина средних лет, впрочем, не исключено, что она и моложе, чем выглядит; женщина, облаченная в просторное платье эпохи Регентства, многажды штопаное и латаное. Голова ее не покрыта, шея гола, улыбка, которой она приветствует Генри, выставляет напоказ все еще сохраненные ею зубы: означает ли все это, что она проститутка?

— Подайте бедной горемыке несколько пенни, сэр. Стало быть, нищенка.

— Вам нужна еда? — спрашивает Генри, которому вовсе не хочется выглядеть простофилей. Его так и порывает выказать щедрость, однако от нищенки, кажется, веет спиртным.

— Ваша правда, сэр, еда. Совсем я оголодала, со вчерашнего дня крошки хлеба во рту не держала, — глаза ее алчно поблескивают, она сжимает опухшие ладони.

— Могу ли я… — он колеблется, сопротивляясь хищническому взгляду женщины, норовящему вытянуть из него душу, точно дождевого червя из земли. — Могу ли я проводить вас до места, в котором торгуют едой? Я куплю вам все, что вы захотите.

— Ах нет, сэр, — отвечает она, явно скандализированная. — Я дорожу моей репутацией, сэр. Да и о детишках тоже подумать надо.

— Детишках? — ему и в голову не приходило, что у этой женщины могут быть дети, слишком уж не похожа она на пухленьких, гладкокожих матерей, которых он видит в церкви.

— У меня их пятеро деток, сэр, — заверяет его женщина и ладони ее вспархивают в воздух — так, точно она может в любой миг схватить Генри за руку. — Пятеро, двое совсем малютки, и страсть какие горластые, а супружник мой этого не переносит, сэр, потому как ему спать охота. Ну и лупцует их, сэр, прямо в люльках, лупцует, покуда они не утихнут. Вот я и подумала, сэр, если бы ваша милость, сэр, подала мне несколько пенни, я бы моим малюткам купила в аптеке малость микстуры, «Блаженство матери» называется, сэр, и спали бы они, что твои ангелочки.

Рука Генри уже опускается в карман, однако тут его поражает ужас.

— Но… но вам следует уговорить мужа не бить ваших детей! — провозглашает он. — Это может причинить им ужасный вред…

— Да, сэр, а как же, но только он устает, сэр, цельный день трудится, ему ночью спать охота, а малыши, я уж вам говорила, страсть какие горластые, один замолчит, так другие орать начинают, терпежу никакого нет, сэр, их же шестеро.

— Шестеро? Вы только что говорили — пятеро.

— Шестеро, сэр. Просто одна малютка такая уж тихая, сэр, что и не знаешь, тут она или еще где.

Они словно заходят в некий странный тупик — здесь, на этой убогой, кишащей людьми улице. Генри колеблется, сжимая в ладони монету. Женщина облизывает губы, опасаясь сказать лишнего, поколебать его щедрость.

— Дети плачут не из озорства, — говорит Генри, все еще пытающийся отогнать от себя видение невинных младенцев, избиваемых прямо в колыбельках. — Вашему мужу следует понять это. Дети плачут, когда они голодны или опечалены.

— Ваша правда, сэр, — охотно соглашается женщина, глядя ему прямо в глаза. — Все-то вы понимаете. Вестимо, они голодные. И страсть, страа-асть какие опечаленные.

Генри вздыхает, отгоняя от себя подозрения. Милосердие невозможно без доверия или, по крайней мере, без готовности пойти на риск. Да, верно, эта женщина недавно приложилась к спиртному, она грубо льстит ему, Генри, заискивает перед ним — и что с того? Проявление доброты не испортит несчастную еще пуще, да и дети, каково бы ни было истинное их число, не станут винить матушку за грехи ее.

— Вот, — говорит он, вкладывая деньги в подрагивающую ладонь женщины. — Но помните, вы должны купить на это еду.

— Спасибочки вам, вот уж спвсибочки, сэр, — радостно произносит она. — Для вас это мелочь, сэр, все равно что нет ничего, а ведь вы только что напитали доброй едой бедную вдову и ее малюток — задумайтесь над этом, сэр!

Генри, наморща лоб, задумывается над этим, а женщина тем временем ускользает в темную щель между двумя домами.

— Вдову? — бормочет он, однако ее уже и след простыл.

В мире, устроенном на началах более идеальных, Генри получил бы несколько благодатных минут, которые позволили бы ему обдумать эту встречу и решить, что делать дальше, ибо в нем борются сейчас чувства самые противоречивые. Однако блеск денег был замечен другими жителями улицы и замечен так ясно, как если б над головами их сверкнул и грянул фейерверк. И потому из каждой ниши, из каждого закоулка к Генри начинают стекаться оборванные человеческие существа со светящимися от злоумышления отвратительными глазами. Генри продолжает свой путь — не устрашенный, но в то же время странно встревоженный. По жилам его струится субстанция, обращающая страх в нечто совсем иное — в ощущение преувеличенной готовности ко всему, непривычного для Генри единства со своим телом.

Первым его нагоняет смахивающий на хорька, гротескно хромающий мужчина. Он сжимает в костлявой руке нож дубильщика, держа его наотлет, словно бы и показывая Генри, но показывая как вещь безобидную, по небрежности забытую новым здесь человеком, коему мужчина жаждет ее вернуть. Что до Генри, ему представляется, что воздух вокруг него наполняется не опасностью, но галлюцинаторным дуновением фарса.

— И мине дееенежку дааайте, — сипит, гримасничая, как шимпанзе, коротышка, помахивая грязнющим лезвием на расстоянии вытянутой руки от груди Генри.

Тот смотрит негодяю прямо в глаза. Малый этот на голову ниже Генри, а весит так и вовсе вдвое меньше его.

— Да простит вас Бог, — рявкает Рэкхэм, поднимая перед собой кулаки, сравнимые по величине, что довольно приятно, с головенкой мазурика. — И да простит Он меня тоже, потому что, если вы приблизитесь еще на шаг, клянусь, я собью вас с ног.

Недомерок, устрашающе зарычав, отступает, почти падает, споткнувшись о расшатавшийся камень мостовой, затем поворачивается и уходит, хромая. Прочие надвигавшиеся на Генри обитатели Сент-Джайлса останавливаются и тоже ретируются, решив, что он, по всему судя, отнюдь не такой лопух, каким кажется.

Лишь одна особа остается не устрашенной, лишь одна так и продолжает приближаться к нему. Это молодая костлявая женщина, одетая в нечто, похожее, как представляется Генри, на ночную рубашку, и в черное мужское пальто; шаль ей заменяет кружевная занавеска. Она, как и нищенка, босонога, однако эльфийское личико ее свежее, а волосы рыжи. Смело преградив Генри дорогу, она небрежным движением развязывает шаль, выставляя напоказ весноватую грудину.

— Моя рука обслужит вас за шиллинг, сэр, — объявляет женщина, — а любая другая часть тела за два.

Все, предложение сделано. Женщина стоит в отбрасываемой Генри тени и ждет.

Совершенно неожиданный покой снисходит на Генри Рэкхэма, бесплотная умиротворенность, какой он прежде никогда не знал — даже на пороге сна без сновидений. Это миг, которого он так страшился и так желал, миг его приобщения к чувственной преисподней, в которой с таким достоинством и апломбом вращается миссис Фокс. Как часто воображение рисовало ему эту девушку (или смутно схожую с ней), и вот она стоит перед ним во плоти. И к облегчению своему, он находит ее отнюдь не сиреной, но просто ребенком — ребенком с корочкой сонного гноя на веках и царапиной на подбородке.

Как он боялся, прежде чем набраться сегодня храбрости, потребной, чтобы прийти сюда, что все его благие намерения суть лишь подделка, хрупкая иллюзия, сохраняемая только благодаря причуде городской географии. Как мучила его мысль о том, что, если Бог когда-нибудь благословит его собственной паствой, первое, что он сделает, отправившись изучать населенные беднейшими его прихожанами улицы, — это изловит вот такое беззащитное, жалкое существо и совершит над ним насилие. И вот она перед ним: проститутка, блудница, падшая женщина, только что недвусмысленно разрешившая ему сделать с ней все, что он пожелает. Но чего он желает? Девушка мелко дышит, приотворив губы, вглядываясь в Генри из созданной им тени, ожидая его решения, и не знает, что уже поднесла ему дар ценности неимоверной — наделила пониманием собственной сути. Теперь Генри знает: чего бы он ни желал, какими бы ни были вожделения его грешной души, к этому маленькому телу, к этой потасканной оболочке и к этим костям они отношения не имеют.

— Вы не вправе торговать частями вашего тела, мисс, — мягко произносит Генри. — Они принадлежат единому целому, а целое это принадлежит Богу.

— Мое целое принадлежит тому, у кого есть два шиллинга, — возражает она.

Генри морщится, окунает руку в карман.

— Вот, — говорит он, вручая ей два шиллинга. — А сейчас я скажу вам, что хочу получить за это.

Она наклоняет голову набок, проблеск опасливых предчувствий возмущает мертвый покой ее глаз.

— Я хочу, чтобы вы… — он мнется, сознавая, что мир закоренел в грехе, а ему, Генри, недостает нравственного авторитета, который позволил бы сказать ей: «Иди и впредь не греши». Вместо этого он натужно улыбается, чтобы она не сочла его слишком суровым. — Я хочу, чтобы вы видели в этих двух шиллингах отмену необходимости определенных поступков… — Слова эти еще не успевают слететь с губ его, а недоуменное лицо девушки уже сообщает Генри, что она их не понимает. — Э-э… я хочу сказать, вместо того, что вам пришлось бы делать, чтобы заработать эти деньги… (Она по-прежнему хмурится, не постигая услышанного, прикусывает нижнюю губу.) — Я хочу сказать… Ради всего святого, мисс, что бы вы ни собирались сделать, не делайте этого!

Девушка мгновенно улыбается от уха до уха:

— Понятно, сэр!

И она неторопливо удаляется, покачивая гузном с силой, которая превосходит все когда-либо виденное им по этой части у порядочной женщины.

Ну довольно, решает Генри. Он устал, его снедает желание вернуться в безопасность и благопристойность своего кабинета на Горем-Плейс. Адреналина, всплеск которого позволил ему защититься от человека-хорька, в крови поубавилось, от него осталась лишь чужеродная Генри смесь эмоций, теперь уже не бодрящих, но лишь дурманящих.

Тяжело ступая, бредет он в лучшую часть города, туда, где можно будет остановить омнибус и приступить к решению устрашающей задачи — к разбору того, что узнал он за сегодняшний день. Однако, прорезая лабиринт улиц и бросая быстрые взгляды в каждый встречный проулок и тупичок, — а ну как в одном из них обнаружится короткий путь, ведущий прочь из Сент-Джайлса, — Генри замечает вдруг… возможно ли? Да, ту самую нищенку, которой он дал денег на еду — вдовицу с драчливым мужем и пятью, не то шестью детьми.

Вдовица сидит бочком к улице на открытом крыльце пришедшего в ничтожество дома, юбка ее раскинута по грязной площадке над полудюжиной каменных ступенек. За нею, уже в самом доме, горбится мужчина с волосами такими черными и жесткими, какие увидишь разве что на щетке трубочиста. Мужчина облачен в вязаный жилет, синий шарф, военного образца куртку и мешковатые штаны, к передку которых женщина небрежно прислоняется головой. И он, и она угощаются из новехонькой бутылки со спиртным, передавая ее друг дружке и с превеликим наслаждением отхлебывая.

Генри встает как вкопанный, изумленно вглядывается в сцену, играемую футах в двадцати от него. Слишком ошеломленный, чтобы приблизиться к этой паре, слишком возмущенный, чтобы уйти, он стоит, стиснув кулаки, на месте. Женщина, заметив между двумя глотками появление Генри, мгновенно узнав его, восклицает: «Глянь-ка, Даг! Вот он, наш спаситель!». Они заходятся хохотом, хрипя и брызгая слюной, на губах их поблескивает джин.

Лишившийся дара речи, Генри так и стоит на месте, щеки его пылают, ногти впиваются в кожу ладоней, с такой силой сжимает он кулаки.

— Гони его в шею, Даг, — говорит женщина, обнаружив, по-видимому, что присутствие этого осерчавшего олуха портит наслаждение, получаемое ею от выпивки. — Давай, гони.

Щетинистый мужлан, неуклюже переступает через ее юбки, едва не сваливается со ступенек, но, все же удержавшись на ногах, встает перед своей подругой. «Рррррр!!» — рычит он. Поскольку звук этот на незваного гостя немедленного действия не оказывает, мужлан разворачивается, и рывком спустив штаны, являет изумленным взорам Генри костлявые бледные ягодицы. Затем он, путаясь в обвивших лодыжки штанах, совершает обратный разворот и убеждается, что нужного впечатления ему на докучного соглядатая произвести все же не удалось. Что дальше? Не подозревая, что Генри окаменел не столько от страха, сколько от вида чужого пениса, мужлан выкапывает сей дряблый орган из копны черных волос и пускает в воздух струю мочи.

Генри Рэкхэм, до коего моча не долетает нескольких ярдов, тем не менее отскакивает, вскрикнув от омерзения, назад. Вскрикивает и женщина, чья веселость мгновенно сменяется гневом, поскольку брызги парком окутанной жидкости, падают, сносимые ветром назад, ей на юбку.

— Ты обмочил меня, чертов охломон!

Спустя миг эти двое уже дерутся — он люто молотит ее по ушам, она бьет и пинает его по голеням. Мужлан пытается и окоротить ее, наступив одним башмаком на юбку, и натянуть в то же время штаны; она же без колебаний выбрасывает вперед руку и с такой силой ахает его по костлявому лбу бутылкой джина, что он навзничь валится на ступеньки.

— Исусе! — вскрикивает женщина, увидев как длинная серебристая струя спиртного, описав дугу, ударяется в землю. Плоская бутылка (чудом не разбившаяся) торопливо поворачивается горлышком кверху и, пока мужлан корчится у ног женщины, хватаясь за окровавленный лоб, она сует поблескивающее горлышко в рот и одним махом проглатывает все, что еще осталось в бутылке.

Страшные чары развеялись, Генри обретает, наконец, способность повернуться спиной к первым беднякам, с какими он свел в своей жизни знакомство, и нетвердой походкой направиться к дому.

Сидя этим вечером в мюзик-холле Ламли, в окружении мужчин в матерчатых кепках и женщин, которые не досчитываются зубов, Уильям Рэкхэм упивается мыслью о том, что может, сколько ему будет угодно, появляться в местах, подобных этому, не опасаясь оказаться ошибкой принятым за человека менее значительного, чем он есть. Теперь, когда фундамент благосостояния его укрепился, а возвышение до поста директора концерна стало общеизвестным (во всяком случае, известным людям, сделавшим знание о том, «кто есть кто», своей специальностью), его появление в любом месте почти неизменно сопровождается шепотком: «Это Уильям Рэкхэм». А поскольку каждый шов его одежды отзывает наилучшим качеством и наиновейшим фасоном, он может быть совершенно уверенным в том, что и люди совсем простые, ведать не ведающие о том, кто он такой, все же признают в нем состоятельного джентльмена — джентльмена, который забавы ради снисходит до увеселений публики не столь состоятельной.

Разумеется, он не единственный здесь сегодня из тех, кто до таковых снизошел. Публика Ламли есть подобие сборной ухи, состоит она большей частью из простонародья, но изрядно приправлена и состоятельными джентльменами. Однако Уильяму нравится думать, что он выделяется и среди них — ирландским бобриком двубортного пальто, замшей брюк и в особенности новой шляпой, самой невысокой из всех, какие можно сыскать в этом зале. (Нет-нет, это не старая новая шляпа, это новая новая — неужели вы не видите, что тулья ее совсем не так высока, как прежде? Да и куплена эта шляпа не в «Биллиштон-энд-Джое» — она, к вашему сведению, от Стэнифорта, от «Шляпников, прославленных качеством с 1732 года».)

В мюзик-холле Ламли пальто и шляпы в гардероб не сдают и это, разумеется, заставляет людей, одетых слишком нарядно, обливаться потом, но, по крайности, позволяет сравнивать их наряды. Впрочем, понять, сколько здесь нынче особ одного с Уильямом круга, все-таки затруднительно — зал полон и изучению публики препятствует накипь безвкусных женских шляпок. Вечернее представление в самом разгаре, людские тела и сотни газовых ламп нагрели воздух настолько, что простолюдины уже разоблачились до рубашек, а простолюдинки обмахиваются дешевыми газетами либо фанерками.

В ряду, который тянется прямо перед Уильямом, таких женщин, увы, маловато — Рэкхэм вовсе не возражал бы против создаваемых колыханьями веера дуновений. В конце концов, ничто не ограждает его от чувствований человека самого рядового — на лбу Уильяма выступает та же испарина, тело под слоями одежды пышет таким же жаром. Пот покалывает лицо его под новой бородкой, кожа под волосами намокла до того, что Уильяму приходится одолевать искушение почесаться. Слишком много людей набилось сюда! Неужели нельзя было завернуть хоть кого-то из них от дверей?

Новый Ольстер Уильяма свисает со спинки его кресла, новая трость лежит поперек коленей, ибо он хорошо понимает, какой соблазн представляет серебряный набалдашник ее для вора. Он предпочитает также сжимать в кулаке, даже когда аплодирует, трехцветные лайковые перчатки, не ведая, что приобретает в итоге вид человека, забивающего до смерти некоего беспомощного грызуна.

Слева от него сидят Бодли и Эшвелл. И они тоже разряжены, хоть и не так, как Рэкхэм, поскольку знают Ламли лучше, чем он. И они тоже сознают свое отличие от здешней черни — джентльмены, слегка заскучавшие у себя на горе Парнас и подумавшие: а не спуститься ли вниз, не посмотреть ли, что нынче творится в Ламли? Впрочем, изучив программку, они с неподдельным нетерпением ждут Великого Флателли — «Сенсация сенсаций! Волшебник звука — услышьте его, и вы переживете экстаз!! Италия скандализирована! Франция пала к его ногам! Человек — Духовой Оркестр!!!»

Все они уже послушали миловидную, но не по моде дебелую девицу, исполнявшую юмористические баллады, понаблюдали за «лондонским дебютом» мистера Эпидерма, пожилого мужчины, обладающего удивительной способностью оттягивать со своего обнаженного торса целые пригоршни кожи и подвешивать к ней на металлических крючках увесистые предметы. Времени четверть девятого, а Великого Флателли все еще ни слуху ни духу. Голоса Уильяма и двух его друзей присоединяются к недовольному ропоту, вызванному потугами завладевшего далекой сценой юркого человечка воспроизвести звуки, с какими самые разные звери преследуют, излавливают и пожирают птичку.

«Флателли давай!» — орут грубые голоса, наводя Уильяма на размышления о том, как кстати приходится простонародье, когда возникает необходимость сказать нечто, идущее против правил приличия. К требованию этому присоединяются все новые охульщики, и имитатора животных смывает со сцены вал недоброжелательства.

И наконец, без двадцати пяти девять на ней появляется, под единодушный гул одобрения, достославный итальянец.

— Buona sera,[43] Лондон! — кричит он и, раскинув руки, сгребает из воздуха овации и прижимает их к груди, точно невидимые букеты. Несмотря на умащенные черные усы и черный фрак, для итальянца он подозрительно высок, а континентальный выговор его отдает, когда стихают рукоплескания и Флателли начинает вступительное слово, подделкой — во всяком случае, на слух таких умудренных людей, как Эшвелл. («Еврей, готов на любое пари, еврей» — шепчет он Уильяму.)

— Мой необычайный иинструмент, — объясняет великий Флателли, — он здеесь, за мной. Я биру его с собой всуду, куда иду. (Он на манер мима оглядывается себе за плечо, смешки в публике.) Оон не треебует, чтобы в него дуули, брали в руки, сжимали… (Альтовые гоготки компании гомосексуалистов, расположившейся у дальней стены.) Однако он издает ошень деликантные звуки. Я прошу вас послуушать ошень, ошень старательно. Моя первая пиеса это прикраасная старая английская… ария. Такназываемая «Зиленые рукава».

Флателли, требуя полной тишины, прижимает к губам указательный палец и сгибается вдвое. Его ассистент торжественно выкатывает из-за кулис тележку с большим латунным раструбом и провозит ее по сцене, пока мундштук инструмента не подъезжает почти вплотную к заду великого человека. Последний эффектный жест (церемониальный взмах фалдами фрака) — и Флателли принимается пукать.

Несколько секунд в воздухе подрагивает безошибочно узнаваемая мелодия «Зеленых рукавов», звучащая так же пронзительно и точно, как если б ее наигрывали на обтянутой папиросной бумагой гребенке или даже (позволим себе небольшую натяжку) на фаготе. А затем поднимается смех, поначалу негромкий, но разрастающийся до хриплого рева, такого, что Уильяму и его друзьям, сидящим далеко от первого ряда, приходится вытягивать шеи и напрягать слух.

Часы отбивают десять, в остальном же дом наполняет мертвая тишина. Агнес Рэкхэм лежит в постели. Она знает, даже не справляясь у слуг, что муж из города еще не вернулся; ненатурально чувствительная к хлопкам любой, какая есть в доме, двери, Агнес ощущает вибрации, возникающие при этих хлопках и перенимаемые, как она полагает, ножками ее кровати.

В голове Агнес, под черепной ее костью, в дюйме или в двух за левым глазом, кроется опухоль размером с перепелиное яйцо. Агнес о ее существовании не подозревает. Опухоль устроилась очень уютно, гостеприимная голова Агнес предоставила ей место беспрекословно, как если бы гостья столь малая никаких хлопот причинить и не могла. Опухоль дремлет — мягкая, совершенно овальная. Никто и никогда не обнаружит ее. Ожидать появления рентгеновских снимков придется еще двадцать лет, а доктор Керлью, какие бы части тела Агнес Рэкхэм он ни обследовал, не собирается, конечно, лезть в ее глазницу со скальпелем. О существовании опухоли знают лишь двое — вы и я. Это наша маленькая тайна.

У Агнес Рэкхэм имеется и собственная маленькая тайна. Она одинока. В своей душной спальне с задернутыми оконными шторами, в густой незримой пелене духов и выдыхаемых ею паров, Агнес удушает одиночество. Оглядываясь на прожитый день, она не может вспомнить ничего, что напитало бы ее отчаявшееся сердце, только жадный желудок и получил все ему потребное — и много больше того. Ужин она съела (и переела при этом) в одиночестве, обед (слишком, слишком обильный) тоже, к чаю и к завтраку не выходила по причине обуявшей ее раздражительности, ленч разделила с Уильямом, ощущая, однако ж, одиночество еще пущее, нежели в отсутствие его, — и опять-таки съела слишком много.

И ведь нельзя сказать, что в этот день одиночество донимало ее сильнее, чем в большую часть прочих: каждый день ее жизни примерно одинаков. Во все долгие часы шитья, наблюдений в окно за трудами садовника, размышлений о том, расчесать ли ей волосы самой или позвать для этого Клару, Агнес тоскует по истинной дружбе и терзается отсутствием оной. Этого тайного недуга Агнес доктор Керлью так и не обнаружил, а между тем она уверена — болезненное состояние ее порождается более им, нежели всем тем, что якобы отыскал в ней доктор. Да и что бы он сделал, узнав об этом недуге? Какое прописал бы средство для облегчения боли, которую она ощущает, лежа ночами без сна посреди недоброго мира, в котором ее не любит ни одна живая душа?

О, разумеется, сновидения, когда они, наконец, призывают Агнес к себе, встречают ее с распростертыми объятиями, однако в ожидании их ей приходится часами терзаться бессоньем, покинутой всеми на королевских размеров ложе, подобной леди из Шалотта, плывущей по темному озеру в барке, размеры которой вдвое превышают те, что ей нужны.

Предмет страстных желаний Агнес — это не любовник и уж тем более не любовница. Она ничего не знает о внутреннем устройстве своего тела, ничего — да и знать ничего не хочет. Ее одиночество, сколь бы мучительным оно ни было, не имеет природы физической; оно висит в воздухе, давит на мебель, пропитывает постельное белье. Если бы только кто-то лежал рядом с ней на огромной барке кровати, человек, который питал бы к ней любовь и доверие, и к которому она, в свой черед, питала бы те же самые чувства! Но нет в мире такого человека! Милейшая Клара получает за свою покладистость плату; когда дневная работа ее завершается, она спешит наверх, чтобы вкусить вполне заслуженный ею покой, отдых от миссис Рэкхэм. С другими служанками Агнес дела почти не имеет, они боятся ее, да и Агнес, о чем они не ведают, тоже побаивается их. О собаке и думать нечего; вот киску она, пожалуй, завела бы — если б нашлась такая, чтоб без когтей. Брат Уильяма, Генри, ужасно мил (теперь она размышляет о возможных друзьях, не о человеке, который делил бы с ней ложе), но слишком серьезен. Агнес предпочитает думать о чем-то приятном, а не обо всех горестях мира сразу. Что до Уильяма, он лишился ее доверия навсегда. Где бы он сейчас ни находился, какими бы богатствами ни осыпал ее, с какой бы учтивостью ни обращался к ней за ленчем, сколько свободы ни предоставил бы ей в том, что касается приобретения платьев, шляпок и обуви, как бы ни тужился заслужить ее прощение, она не простит его никогда. Тому, кто садится за стол с Дьяволом, необходима длинная ложка, — Агнес Рэкхэм, садясь за стол с мужем, орудует ложкой длиною в весло.

При такой ничтожности видов на дружбу в жизни, которую Агнес ведет наяву, стоит ли удивляться тому, что она предпочитает общество монахинь из Обители Целительной Силы? Они всегда рады ей и ухаживают за нею ради единственной награды — ее улыбки. Особенно у одной из них такое славное, такое доброе лицо… Однако визиты Агнес в Обитель Целительной Силы всегда заканчиваются так скоро: не склонный к щедрости Бог ограничивает их недолгими часами сна. Да и поезд везет ее в Обитель по нескончаемым сельским просторам, порою дорога занимает большую часть ночи, отчего времени, чтобы ухаживать за Агнес, у монахинь остается до обидного мало, лишь несколько предваряющих пробуждение минут. А другими ночами дорога не занимает почти ничего — скорый локомотив проносит Агнес сквозь зеленую муть, и она попадает в руки святых сестер еще до того, как слезы ее успевают впитаться в подушку. Но такими ночами обратный путь оказывается, по всему судя, чрезмерно длинным, поскольку к утру она все забывает.

В существование сновидений Агнес не верит. Ее философия гласит, что одни события происходят, когда ты бодрствуешь, а другие, когда спишь. Ей известно, что многие люди — мужчины в особенности — с недоверием относятся ко всему, совершающемуся, когда глаза их закрыты, а одеяла неподвижны, однако сама Агнес таких сомнений не ведает. Отмахиваться от событий ночи, как от недействительных, означало бы приписывать себе дар вымысла, а она инстинктивно сознает, что способностей к творчеству лишена. Творить из ничего — это по силам лишь Богу! Думать иначе — как это похоже на мужчин с чудовищным их тщеславием и бесстыдным безбожием! Как это похоже на них — отрекаться от половины своей жизни, уверяя, что ее не существует, что она всего лишь фантасмагория!

Ни в чем, думает Агнес, разница между мужчинами и женщинами не видна так ясно, как в написанных ими романах. Мужчины вечно притворяются, будто они все выдумывают сами, будто каждый описываемый ими человек есть марионетка их воображения, но ведь Агнес же знает, что романист никогда ничего не придумывает. Он всего лишь сшивает лоскутное одеяло из множества правдивых историй, собирая их по газетам, выспрашивая настоящих солдат, зеленщиков, заключенных, умирающих юных девушек — всех тех, кто требуется для составляемой им истории. Романистки же намного честнее: любезный читатель, — говорят они, — сейчас я расскажу вам о том, что случилось со мной.

По этой причине Агнес предпочитает романы, сочиненные женщинами. Каждую неделю она получает «Лондонский журнал» и «Час досуга», доставляющие ей последние выпуски романов, которые выходят из-под перьев Клементины Монтегю, миссис Олифант, Пирс Иган (это ведь не мужчина, верно?), миссис Харриет Льюис и прочих. Особое ее лакомство — присылаемые из «Библиотеки Мьюди» уже переплетенные в один том журнальные выпуски творений миссис Риддел и Элизы Линн Линтон, позволяющие прочитывать целый роман без задержек.

Романы оказываются великим благом, даже когда болезнь не приковывает Агнес к постели, ибо из них в ее жизнь входит непрестанная череда благородных и привлекательных человеческих существ, на коих мир в целом далеко — это необходимо сказать — не щедр. Симпатичная героиня, считает Агнес, почти ничем не хуже подруги из плоти и крови. (Хотя, если вдуматься, какое это отвратительное выражение «из плоти и крови»!)

Впрочем, с некоторых пор, времени для чтения у Агнес Рэкхэм остается не много. Все часы бодрствования она тратит теперь на подготовку к Сезону, оставаясь по большей части прикованной к швейной машинке, создавая наряд за нарядом или пролистывая журналы в поисках выкроек. Под ее иглой уже прошли целые акры ткани, а еще большее их число ожидает своей очереди. Девять законченных платьев висят в шкафах гардеробной, десятое, завершенное только наполовину, украшает стоящего в темноте ее спальни портновского болвана.

Конечно, десяти далеко не достаточно. Насколько искренним был, на самом-то деле, Уильям, говоря, что дает свое благословение на пошив у портного «любого числа платьев»? Какое число держал он при этом в уме? Понимает ли, какие расходы понесет, если Агнес поймает его на слове? Она страшится повторения разговора, происшедшего между ними не так уж и давно — Уильям вел себя тогда раздраженно, без всякой терпимости к нуждам ее пола, ему едва-едва удавалось обуздывать гнев и недовольство, она же все время была близка к слезам.

Какая жалость, что она не может проделать то, что делает сейчас с помощью швейных машинок множество прочих дам, — изменить до неузнаваемости платья, которые они носили во время прошлых Сезонов. В пришедшемся на вечер предновогоднего дня припадке безумия, она, увлеченная новизной выкроек, подвернувшихся ей в журнале, уничтожила все свои лучшие платья. Агнес отчетливо помнит (странно, как хорошо запоминаешь одно и совсем забываешь другое!) те роковые слова: «Лоскуты и старые занавеси не должны лежать без дела. Извлеките из них Легкую Забаву для себя и Наслаждение для ваших Детей». А следом, с помощью аккуратных рисунков и незатейливых наставлений показывалось, как можно, просидев «всего четверть часа за швейной машинкой», смастерить чучелки колибри, которые будут выглядеть совершенно как живые.

Неодолимое, маниакальное желание, силу которого она и сейчас вспоминает, леденея от страха, обуяло ее тогда. Лоскутов в доме не было, но потребность обратить таковые в колибри, сотрясала Агнес, как лихорадка. Как ни молила Клара мадам подождать до утра, когда она, Клара, сможет раздобыть в бейсуотерском магазине «Уайтлиз» целые кипы лоскутьев, мука, сопряженная с необходимостью хотя бы минутного ожидания, оказалась непереносимой. И потому Агнес, вооружившись портновскими ножницами, набросилась на свои «старые» наряды: «Все равно носить их я больше не буду», — уверяла она. К наступлению ночи пол был завален изуродованными бальными платьями и корсажами, а по комнате расселись десятки готовых колибри: мягкие сатиновые никли, точно от хвори; пошитые из плотных юбок бодрились; белые шелковые подрагивали в воздушных струях, создаваемых яростно жавшей педаль швейной машинки ногой Агнес; зато темные бархатные сидели совершенно спокойно. И что еще странно — одни ее платья распадались мгновенно, будто пронзенные ножницами пузыри, другие же более-менее сохраняли прежнюю форму и выглядели просто… обезображенными. На них она набрасывалась с ножницами снова и снова, сооружая все новых птичек.

— Должно быть, — выдыхает в подушку Агнес, — на меня напало безумие.

Веки ее, подрагивая, смыкаются в темноте. Где-то совсем рядом раздается свисток паровоза. Поднимается солнце — не медленно, как у него это заведено, но в несколько секунд, точно питаемое газом. Огромный просторный мир начинает светиться цветами странствия, зеленью и синевой, и все, что было в нем неприятного, исчезает.

А вот за стенами спальни Агнес, в том, что мужчины и историки так любят называть «реальным миром», ночь еще даже не началась. На улицах, что победнее, бакалейщики, сырные торговцы и владельцы обжорок еще не позакрывали своих заведений; их клиенты — продавцы спичек и кресс-салата, уличные проститутки — приходят к ним, дабы вознаградить себя за долгие проведенные на холоде часы. Стекаются сюда и малолетние попрошайки — эти клянчат у торговцев негодные для продажи обрезки ветчины или голландского сыра, кои они понесут домой, отцам на ужин. Что до отцов — несчетные питейные дома остаются открытыми всю ночь.

Именно по улицам «реального» мира — невдалеке от мюзик-холла Ламли — бредет, ковыляет и вышагивает троица состоятельных, отчасти хмельных джентльменов: господа Бодли, Эшвелл и Рэкхэм. Темноты, холода, мороси они не замечают, удивляясь лишь, что почти крикливая перебранка их не отдается, как следовало бы, эхом.

— Caput mortuum![44] — вскрикивает Бодли, прибегая к школьному еще оскорблению.

— Bathybius![45] — парирует Эшвелл.

— Глухой, как пень, кретин! — ревет Бодли.

— Давно не прочищавшийся приют ушной серы! — шипит Эшвелл. — Это была «Дочь углекопа», и ничто не убедит меня в противном.

— Это была «Не плачь, моя невеста», а иначе я — христоубийца. Я что, должен напеть тебе этот хор, идиот?

— Да что это изменит, болван? Наперди его, ничем иным ты меня не убедишь!

Уильям Рэкхэм ни словом в этих дебатах не участвует, довольствуясь наблюдением за ними.

— А что думаешь ты, Билл? — спрашивает Бодли.

Рэкхэм досадливо морщится: ему до того хотелось похвастаться нынче новой тростью, что зонт он оставил дома, а теперь начинается дождь.

— Бог его знает! — он пожимает плечами. — Вся эта затея обернулась дурацким фиаско. Я почти ничего не расслышал. Для такого представления Ламли — место решительно непригодное. Оно требует зала маленького, а обстановки интимной. И публики, воспитанной хотя бы настолько, чтобы уметь прилично вести себя.

Бодли, стукнув себя ладонью в лоб, отшатывается назад.

— Лорд Рэкхэм рек свое слово! — провозглашает он. — Трепещите, импресарио!

— Церковь, — произносит Эшвелл. — Вот самое подходящее место для Великого Флаттели, а, Билл? Небольшая аудитория, в которой каждый старается вести себя благочинно, превосходная акустика…

Уильям сплевывает в канаву, раскисшее содержимое которой как раз в этот миг приходит в движение.

— Рад, что вам так легко угодить. На мой взгляд, нас сегодня постыднейшим образом обвели вокруг пальца. Подумайте о бедняках, которым отнюдь не но карману расходовать свой заработок на такое… такое оскорбительное надувательство.

— Ты слышал, Эшвелл? Подумай о бедняках!

— Всю неделю они гнули спины, надеясь услышать хорошего пердуна, и что получили взамен?

— Взамен их всех отымели!

— Я собираюсь ехать домой, — говорит Рэкхэм, выглядывая в подсвеченной газом мороси кеб.

— Ооо, нет, Билл, не покидааай нас!

— Нет, к черту, еду домой. Холодно и дождь идет.

— Существует немало сухих и теплых мест, в которых может укрыться мужчина, не правда ли, Эшвелл?

— Теплых и влажных, хе-хе-хе!

Вдохновленный его словами, Бодли расстегивает пальто и принимается рыться по внутренним карманам.

— Я совершенно случайно прихватил с собой… Потерпите, друзья, сейчас найду… — Бодли выхватывает мятую брошюрку размером с дешевый Новый Завет, и помахивает ею в газовом свете. — Новехонький, с иголочки, выпуск «Нового Лондонского Жуира». Целый год подготовки, затрат не пожалели, каждая ложь, содержащаяся здесь, с гарантией правдива, каждая девственница с гарантией не тронута. Я изучал его, как рак… как рачительный ученый. Кое-какие дома поднялись со времени последнего издания несколькими ступеньками выше. В частности, один… (он торопливо перелистывает страницы с уже загнутыми уголками). А! вот он: миссис Кастауэй. Силвер-стрит.

— А давайте-ка прямо туда, тройным прыжком! — предлагает Эшвелл.

— Конфетка, — провозглашает Бодли. — Вот кто нам нужен — Конфетка. Слова не в силах воздать ей должное, так здесь написано. Предмет роскоши по цене рядовой безделушки. Драгоценность. И прочее в этом духе. Сам же дом удостоен четырех звездочек.

— Четырех! Сию же минуту туда! — Эшвелл, развернувшись на каблуках, машет тростью но воздуху. — Кеб! Кеб! Подайте нам кеб!

На миг в жилах Уильяма леденеет кровь — Конфетка изменяет ему, предается прежним ее занятиям. Но тут он напоминает себе, что «Новый Жуир» есть всего лишь каталог фикций. Конфетка, живущая на его страницах, вовсе не та, какую он знает, не настоящая.

И пока Бодли с Эшвеллом рыщут взад-вперед под дождем, восклицая глупыми голосами: «Кеб!» и «Конфетка!», Уильям вспоминает ее — такой, какой видел в последний раз, всего только три дня назад. Вспоминает выражение, мелькнувшее на лице Конфетки, когда он развеял ее неведение. «Я — Уильям Рэкхэм, — признался он. — Хозяин „Парфюмерного дела Рэкхэма“». Да и почему бы ей этого не знать?

Впрочем, выпустив, если так можно выразиться, кота из мешка и насладившись изумлением и восторгом Конфетки, он пожалел, что нету него и других котов, которые заслужили бы такой же прием. Понимая, что счастье, ей привалившее, должно казаться Конфетке сном, Уильям постарался обратить его в явь, пообещав, что она получит от него все (по части духов, притираний и мыла), о чем попросит. И она ответила просьбой, более чем естественной, принести ей брошюру компании «Рэкхэм».

— Кеб! Кеб! — все еще голосит Эшвелл. — Вперед, отважные други мои, попытаем счастья вон там, за углом!

— Остынь, Эшвелл, — удерживает его Уильям. — Тебе не приходило в голову, что девица, которой ты так жаждешь, быть может, не свободна?

— Проклятье, Билл! Куда подевалась твоя авантюрная жилка? Почему бы нам не попытать счастья?

— Нам?

— Трое мужчин, три дырки — великолепная арифметика!

Уильям улыбается, качает головой.

— Друзья мои, — говорит он, с шутливой торжественностью кланяясь им. — Желаю вам всяческой удачи в отыскании этой… как она зовется?… этой Конфетки. Сожалею, но я слишком устал, чтобы ехать с вами. Вы все расскажете мне при следующем нашем свидании.

— Согласен! — восклицает Бодли. — Au revoir!

Он хватает Эшвелла за руку, разворачивает на месте и, распевая: «Поедем к миссис Кастауэй! Поедем к миссис Кастауэй!», уводит приятеля к уличному углу.

— Au revoir![46] — кричит им вслед Уильям, но их уж и след простыл.

Морось больше не морось, тяжелые капли дождя разбиваются об Ольстер Уильяма, грозя обратить пальто в пропитанное водою тяжелое бремя, а кеба нет как нет. Все-таки странно, едва он остался один, как раздражение его точно рукой сняло. Бодли с Эшвеллом, которые в прошлом неизменно действовали на него как глоток бодрящего напитка, напоминали сегодня, скорее, ложку холодного рыбьего жира. Как это скучно, право, быть трезвым в компании захмелевших товарищей! Возможно, ему стоило выпить больше, но, черт возьми, он этого не хотел… Да и зачем выдувать полдюжины бокалов, когда для согрева желудка достаточно двух? Зачем скакать от женщины к женщине, когда довольно одной, чтобы ублажить твои чресла? Или он просто стареет?

— Вам зонтик не нужен, добрый сэр?

Этот женский голос раздается чуть сбоку от него. Уильям оборачивается: женщина молода, одета убого — милые карие глаза, хорошей формы брови; разве что подбородок лопатой немного подводит ее, но, в общем и целом, девица вполне употребимая. Она укрывается под драным зонтом, от которого, почитай, только скелет и остался, однако в свободной руке держит другой, свернутый и на вид куда более исправный.

— Пожалуй что нужен, — говорит Рэкхэм, — дайте-ка взглянуть.

— У меня из всех только один и остался, добрый сэр, — как будто оправдываясь, сообщает она и округляет, глядя на дождь, глаза, словно желает сказать: «Сначала-то у меня их дюжины были, да все раскупили».

Уильям осматривает зонт, взвешивает его в руке, проводит перчаточным пальцем по ручке слоновой кости, вглядывается в черные, навощенные складки.

— Очень хороший зонт, — мурлычет он, — принадлежащий, если я верно разобрал табличку, мистеру Джайлсу Гордону. Странно, что он его выбросил! Знаете, мисс, судя по адресу, живет он так близко отсюда, что мы могли бы даже спросить у него, хорошо ли служил ему этот зонт, не правда ли?

Девица прикусывает губу, испуганно сводит красивые брови.

— Прошу вас, сэр, — жалостно ноет она. — Мне дал этот зонт мой старик. Я не хочу неприятностей. Я такими делами и не занимаюсь совсем, просто подвернулся мне зонтик, ну и…

Она беспомощно всплескивает руками, словно доверяясь его способности понять экономическую подоплеку происходящего: высокого класса зонт стоит больше, чем принадлежащая к низшему классу женщина.

На миг она и он словно заходят в тупик. Свободная рука девушки прижимается, подрагивая, к ее груди: в этом жесте присутствует и попытка заслониться от Уильяма, и недвусмысленное предложение.

А затем:

— Вот, — ворчливо произносит он, протягивая ей несколько монет — меньше того, что стоит зонт, но больше, чем она посмела бы запросить за свое тело. — Вы слишком милы, чтобы я обременил мою совесть, послав вас в тюрьму.

— Ох, спасибо, сэр! — восклицает она и убегает в ближний проулок.

Уильям нахмуривается, гадая, правильно ли он поступил. И тут же из-за угла выезжает, лязгая — сколь извращенный выбор времени! — кеб, обращающий покупку Уильяма в никчемность. Да ему и не хочется, чтобы в доме его валялся чужой зонт. Угрызаемый сожалениями, Уильям отбрасывает зонт: быть может, девушка наткнется на него еще раз, а если и не наткнется, что ж… на этих улицах ничто даром не пропадает.

— Куда прикажете, вашчесть? — рявкает кебмен.

«Домой», — думает Уильям, ухватываясь за поручни и вытягивая себя из грязи.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Лоб Конфетки с глухим стуком падает на бумаги, над которыми она корпела. Половина двенадцатого ночи, дом миссис Кастауэй. Затхлая тишина, запах угля и свечного сала. Похожая на паутину масса волос Конфетки грозит удушить ее, однако она, хватая ртом воздух, приходит в себя.

Вставая из-за письменного стола, Конфетка помаргивает, ей трудно поверить, что она, мгновение назад серьезно обдумывавшая, какое слово поставить следующим, умудрилась заснуть. Чернила, еще поблескивающие на странице, в которую она уткнулась лбом, размазаны; доковыляв до кровати, Конфетка осматривает в зеркале свое лицо. На бледной коже лба ее отпечатались крохотные, неразборчивые лиловые буковки.

— Черт, — произносит она.

Спустя еще несколько минут Конфетка уже лежит в постели, просматривая написанное. В рассказе ее появился новый персонаж, которого ждет та же участь, что постигла всех прочих.

— Сжальтесь, — взмолился он, впустую натягивая шелковые путы, кои накрепко приковали его к столбикам кровати. — Отпустите меня! Я важная персона!

За чем последовали и иные мольбы такого же рода. Я не внимала им, занимаясь оселком и кинжалом.

— Однако поведайте мне, досточтимый Сэр, — сказала я, наконец. — Какой участок тела вашего предпочли бы вы видеть пронзенным этим клинком?

Он не ответил, только лицо его покрылось мертвенной серостью.

— Затруднительность выбора лишила вас языка, — догадалась я. — Но пусть это вас не тревожит: я расскажу вам о каждом из них и растолкую в подробностях, что вы почувствуете, когда…

Конфетка хмурится, собирая в морщины текст, зеркально отраженный ее лбом. Чего-то здесь не хватает, думает она. Но чего? Длинная вереница других мужчин, до сей поры появлявшихся в рукописи, воодушевляла ее на вспышки готической жестокости, и она с наслаждением предавала этих самцов страшной их участи. Сегодня же, расправляясь с самой последней из своих жертв, она никак не может призвать себе на подмогу то, что ей требуется — искру озлобления, которая воспламенила бы ее прозу. Конфетке нужно пролить кровь, но какой-то чуждый ей голос, зудит: «Ох, ради Бога, оставь ты этого бедного дурака, пусть себе живет».

«Ну что ты размякла? — укоряет она себя. — Давай-ка, вонзи кинжал в его глотку, в зад, в брюхо — да поглубже, по самую рукоять».

Она зевает, потягивается под теплым, чистым одеялом. Вот уже не один день Конфетка спит в одиночестве, и постель пахнет только ее телом. Как и всегда, кровать застелена полудюжиной чистых простыней, переложенных навощенным холстом — всякий раз, как простыня загрязняется, Конфетка срывает ее, получая постель свежезастланную. До того, как в жизни ее появился Уильям Рэкхэм, простыни сдирались с кровати с однообразным постоянством, теперь же они остаются на месте, все полдюжины, порою по нескольку дней кряду. Каждое утро Кристофер поднимается наверх, чтобы забрать покрытые пятнами простыни, и ничего у двери ее не находит.

Какая роскошь!

Она соскальзывает поглубже под одеяло, рукопись грузно покоится на ее груди. Рукопись эта похожа на добычу старьевщика — разнокалиберные страницы, втиснутые в картонную папку со множеством написанных на обложке и перечеркнутых названий. Только одно слово и уцелело в самом верху, над перекличкой вымарок:

«Конфетка».

Роман ее — это хроника жизни молодой проститутки с рыжими волосами по пояс и карими глазами, работающей в таком же, как у Конфеткиной матери доме, коим правит отталкивающее существо, именуемое миссис Джеттисон. За вычетом событий выдуманных — убийств, к примеру, — это история ее собственной жизни, ну, во всяком случае, юности, проведенной на Черч-лейн. История голой, плачущей девочки, сжимающейся, проклиная мироздание, в комок под замаранным кровью одеялом. Рассказ о пышущих ненавистью объятиях и пропитанных отвращением поцелуях, о привычном повиновении и тайной жажде мести. Реестр скотообразных мужчин, переминающихся в нескончаемой очереди человеческих отбросов, грязных, воняющих джином, виски и пивом, скабрезных, с сальными пальцами и покрытыми слизью зубами, косоглазых, престарелых, труповидных, ожирелых, колченогих, с волосатыми задами и непомерными елдаками — и каждый с нетерпением ждет своего случая урвать последний, еще уцелевший кусочек невинности и сожрать его.

Присутствует ли в этой истории хотя бы дуновение удачи? Нет! Удача, что-нибудь наподобие явления Уильяма Рэкхэма, лишь испортила бы все. Героине надлежит изведать одни лишь упадок и нищету, она никогда не сможет перебраться с Черч-лейн на Силвер-стрит, и ни один мужчина не предложит ей того, чего она жаждет — и в особенности, избавления от тягот ее юности. Иначе этот роман, задуманный как вопль неутолимого гнева, рискует обратиться в одну из тех небылиц — «И я, дорогой читатель, стала его супругой», — которые ей столь ненавистны.

Нет, одно можно сказать наверняка: в ее рассказе счастливого конца не предвидится. Героиня Конфетки мстит мужчинам, которых она ненавидит, но мир все равно остается в руках мужчин и к мести такого рода относится нетерпимо. А потому завершением рассказа — и это одна из немногих обдуманных Конфеткой загодя частностей, — станет смерть героини. Конфетка считает ее неизбежной и верит, что в этом читатели с ней согласятся.

Читатели? Да, разумеется. Конфетка намерена, закончив роман, предложить рукопись издателю. Но Боже мой, возразите вы, кто возьмется издать его и кто станет читать? Этого Конфетка не знает, однако уверена — шансы на успех у нее имеются. Печатается же лишенная каких ни на есть достоинств порнография, как печатаются и респектабельные романы с их благовоспитанными призывами к преобразованию общества (да вот, всего лишь два года назад Уилки Коллинз издал роман «Новая Магдалина», роман лакейский и слабый, в нем выведена проститутка по имени Мерси Меррик, уповающая на возрождение к новой жизни… Книга, которой хочется гневно ахнуть об стенку, однако успех ее доказывает, что публика готова читать о женщинах, видевших в жизни далеко не один мужской причиндал…) Да, на свете должны существовать восприимчивые умы, изголодавшиеся по неприкрашенной правде — и еще больше их сыщется в искушенном и снисходительном будущем, до которого уже рукой подать, Как знать, быть может, ей даже удастся зарабатывать пером на жизнь. Для этого хватило бы пары сотен преданных читателей — успех, коим пользуется Рода Браутон, Конфетку не прельщает.

Она всхрапывает и просыпается снова. Рукопись соскользнула с ее груди, рассыпав по одеялу страницы. Сверху лежит самая первая.

Все мужчины устроены одинаково, — утверждает она. — Если я и усвоила что-то за время, проведенное мной на нашей планете, так именно это. Все мужчины устроены одинаково.

Как я могу говорить об этом с такой убежденностью? Уж наверное я не успела узнать всех, какие есть на свете, мужчин? Напротив, дорогой читатель, вполне может статься, что и успела!

Мое имя: Конфетка…

Конфетка спит.

Генри Рэкхэм освобождает от оберток купленные им в лавке собачьих и кошачьих кормов ярко-красные сердца, темноватую печень, розовые куриные шеи, и бросает на пол кухни несколько кусочков того и сего. Кошка стремительно налетает на них, впивается зубами в мясо, гладкие плечи ее подрагивают от усилий, с которыми она проглатывает непрожеванные куски. Время от времени Генри случается обращаться к ней с негромкими увещеваниями о сдержанности, ибо он опасается, что кошка может повредить себе, однако сегодня он просто смотрит на нее, смотрит, не протестуя, на алчный лик самой Природы. Он знает, что по прошествии нескольких минут кошка будет лежать у огня, невинная и мирная, как луна. Она будет мурлыкать, отвечая на его прикосновения, лизать ему руку, которая, хоть Генри ее и вымоет, еще сохранит — для кошки — запах сочной, кровавой плоти, коей он ее одарил.

Чему можем мы научиться у кошек? — думает Генри. — Возможно, тому, что всякое существо бывает мирным и добрым — пока не проголодается.

Но как объяснить беззакония тех, кому хватает еды? Быть может, они испытывают голод особый. Голод по благодати, по уважению, по снисхождению Божию. Дай им такую пищу и они возлягут с Агнцем.

Обутый в толстые вязаные носки Генри бесшумно проходит в свою гостиную, опускается на колени у камина. И, разумеется, стоит ему разворошить угли, как кошка присоединяется к нему, мурлыча, готовясь ко сну. А он ни с того ни с сего вспоминает вдруг, что бывает с ним часто, первую свою встречу с миссис Фокс — или, во всяком случае, тот первый раз, когда он осознал ее существование. Сколь бы непостижимым ни казалось это сейчас, он умудрялся не замечать женщину ее красоты, начавшую, как сказала ему потом миссис Фокс, преклонять колени бок о бок с ним еще за несколько недель до события, столь ему памятного.

Это случилось в 1872-м, в августе того года. Она озарила светом, свежим и ярким, то, что представляло собой до поры caméra obscura «Молитвенного и дискуссионного общества Северного Кенсингтона». Она явилась как ответ на его молитвы, ибо в сердце Генри таилось подозрение, что Христос вовсе не намеревался обратить христианство в учение иезуитское, каковым делало его МДОСК.

Тревор Мак-Лиш, вот кто вынудил ее в тот августовский день явить себя во всем блеске. Бакалавр наук, всегда шагавший вровень с новейшими их достижениями, он высказал тогда сомнения в способе, коим принимается Святое Причастие. «Окончательно доказано, — заявил он, — что болезни могут передаваться от человека к человеку через посуду, и в особенности при использовании людьми одних и тех же сосудов для питья». Он высказался за установление новой процедуры — вино Причащения надлежит разливать по чашам, число которых отвечало бы числу причастников. Кто-то спросил, не довольно ли будет просто протирать ободок чаши, и тем устранять бактерии, однако Мак-Лиш уверенно заявил, что к подобным мерам бактерии невосприимчивы.

Собственно говоря, Мак-Лиш принес в «Общество» посвященную этому вопросу петицию, которая адресовалась архиепископу Кентерберийскому, не больше и не меньше, и которую оставалось лишь подписать. Генри подписывать ее не хотел, да и вся затея представлялась ему нелепой, однако сказать об этом он не решался, боясь услышать обвинения в папистской примитивности. Зато решилась высказаться недавно присоединившаяся к «Обществу» молодая леди — миссис Фокс:

— Право же, джентльмены, это лишь жалкая увертка, давно отвергнутая Библией.

Физиономия Мак-Лиша вытянулась, однако Библию, следуя указаниям миссис Фокс, открыли на Евангелии от Луки, глава ||, стихи 37–41, и миссис Фокс, не дожидаясь приглашения, прочитала эти стихи вслух, особенно выделив слова: «ныне вы, фарисеи, внешность чаши и блюда очищаете, а внутренность ваша исполнена хищения и лукавства».

Увидеть, как Мак-Лиш с красной, точно бурак, физиономией сминает под столом свою петицию, было удовольствием; обнаружить же вдруг, что на свете существует миссис Фокс — наслаждением. А то, что представительница прекрасного пола, чья красота должна была бы препятствовать укреплению ее веры, еще и оказалась столь начитанной в Библии, едва ли не граничило с чудом. Генри так не терпелось снова услышать голос миссис Фокс. Он и поныне любит слушать ее разговор.

При следующем посещении Конфетки Уильям приносит с собой два издания, которые были обещаны ей в их последнюю встречу.

— О! Ты не забыл! — восклицает Конфетка, по-детски обнимая его. Выглядит она так, точно собирается выйти из дома, — каждый волосок лежит на своем месте, как и каждая складочка отутюженного, темно-синего с черным шелкового платья. Мягкие рукава платья шуршат и перешептываются, когда она обвивает руками талию Уильяма, волосы ее ароматны и немного влажны.

Поверх плеча Конфетки он видит, что комната ее пребывает в безупречном порядке — впрочем, комната оказывается такой при всяком его приходе. На обоях виднеются не замутненные чадом бледные прямоугольники — это там висели прежде невыразительные порнографические гравюры и, хотя со времени их исчезновения прошли уже месяцы, отсутствие этих картинок всякий раз наполняет Уильяма трепетом довольства, ибо убрала их Конфетка но его просьбе. Что она тогда сказала? Ах да: «Как должна выглядеть эта комната, определяют отныне лишь двое: ты и я!». Золотой, и не в одном только отношении, язычок!

Взяв Конфетку за худые плечи, он любовно отстраняет ее от себя на расстояние вытянутой руки. Она улыбается ему, вдвое более прекрасная, чем при последней их встрече. Уильям приходил к ней десятки уж раз, но при каждом свидании с Конфеткой ему кажется, что до этого он видел ее словно бы в полумраке, теперь же она предстает перед ним в залитой ярким светом реальности! Губы ее стали полнее, нос совершеннее, глаза ярче, а в бровях (как же он не заметил этого раньше?), в их рыжине сквозят темновато-пурпурные волоски.

— Да, да, конечно не забыл, — улыбается он в ответ. — Боже мой, до чего же ты прелестна.

Конфетка, зарумянясь, склоняет голову. Да, она краснеет, Уильям готов поклясться в этом, — а краснеть притворно не способен никто! Она и вправду польщена, это же видно!

— Какую сначала? — спрашивает он, показывая ей брошюры.

— Какую хочешь, — отвечает она и на шаг отступает к кровати. Уильям вручает ей недавно вышедшую в свет «Действенность молитвы», сочинение мистера Филипа Бодли и мистера Эдварда Эшвелла. Эта книжица, говорит он, уже наделала шума, главным образом среди десятков священников, с которыми Бодли, сын епископа Бодли, вел «неформальные» беседы. Авторам грозят обвинениями в диффамации, но, поскольку в их сочинении приведены лишь инициалы и названия мест (его преподобие Г. из Степни: «Зачем Господу так уж понадобилось, чтобы меня донимал прострел, я даже и не надеюсь понять»), ни к чему эти обвинения не приведут.

Конфетка, присев на край матраса, перелистывает страницы тонкой книжицы и быстро усваивает ее дух и направление. Она хорошо знает людей вроде Бодли и Эшвелла. Они громогласны, подвержены припадкам смешливости и делают вид, что главнейшее их желание — срывать цветы невинности, между тем как втайне жаждут всего лишь объятий млечно-белых, пышных матрон.

(Если, по самым скромным оценкам, 2500000 британских детишек каждодневно молятся о здоровье своих мам и пап, не следует ли нам, исходя из нынешнего процента смертности, посоветовать малолетним челобитчикам Всемогущего, чтобы они попытались оберегать здравие родителей иными средствами?)

О да, мужчин, подобных им, она знает прекрасно. Они всегда полупьяны, если не пьяны мертвецки, постельные труды их никогда и ничем не заканчиваются, при этом им и платить нечем, и уходить не хочется. И что же, следует ли ей теперь похвалить их труд? Конфетка перебирает в безупречной памяти своей все, что Уильям говорил ей об этих его приятелях, закадычных друзьях увядающей молодости. Может быть, стоит рискнуть?

Она улыбается:

— Какое великолепное… (и, взглянув ему в лицо, Конфетка решается попытать счастья) ребячество.

На миг лоб Уильяма покрывают морщины, он замирает на грани неодобрения, если не гнева. Но затем позволяет себе посмаковать свое превосходство над друзьями, свое недовольство их достойными молокососов махинациями. И воздух между ним и Конфеткой наполняется вдруг сладким любовным согласием.

— Да, — почти изумляясь себе, подтверждает он. — Ребячество, не правда ли?

Конфетка устраивается поудобнее, упираясь одним локтем в матрас, приподнимая под спадающими с кровати юбками бедро.

— И они не нашли себе занятия поинтереснее, ты так полагаешь?

— Нет, не нашли, — подтверждает Уильям. Как странно, что до сих пор ему это ни разу не приходило в голову! Два самых давних его друга и вот, между ними и им пролегла пропасть — пропасть, мост через которую удастся перекинуть, лишь если он снова станет таким же бездельником, как они, или если они отыщут для себя какое-нибудь осмысленное занятие. Какое проницательное наблюдение! И сделано оно чарующей юной женщиной, чье сердце ему выпало счастье пленить. Воистину, в истории его жизни наступили странные, исполненные значения времена.

Немного смущаясь, Уильям протягивает ей в обмен на книгу Бодли и Эшвелла, Конфетке явно не интересную, зимний 1874 года каталог товаров компании «Рэкхэм» (весенний еще не готов), и Конфетка снова удивляет его, взглянув ему прямо в глаза и спросив:

— А скажи мне, Уильям… как идут у тебя дела?

Такого вопроса ни одна женщина ему еще не задавала. Непристойности в нем гораздо больше, чем в болтовне о елдаках и волосянках.

— О… прекрасно, прекрасно.

— Нет, правда, — настаивает она. — Как? У тебя ведь должно быть многое множество конкурентов.

Уильям моргает, он в замешательстве, затем прочищает горло:

— Ну, э-э… компания «Рэкхэм» находится, смею сказать, на подъеме.

— А соперники твои?

— «Нерз» и «Ярдли» несокрушимы, «Риммель» и «Роуленд» пребывают в отменном здравии. У «Низбетта» дела в прошлый Сезон шли не лучшим образом, похоже, он переживает упадок. «Хинтон» хиреет и, может быть, необратимо…

Какой странный оборот принимает их разговор. Существуют ли пределы того, что оказывается возможным в его отношениях с Конфеткой? Сначала литература, теперь вот это!

— Хорошо, — усмехается она. — Это я об упадке твоих соперников — пусть они один за другим испустят последний вздох.

Она раскрывает каталог, начинает перелистывать страницы. Уильям сидит рядом с ней, одна рука его лежит на спине Конфетки, колени упираются в ее теплые юбки.

— Конец зимы — всегда хорошее время для торговли мылом, маслом для ванн и так далее, — сообщает он, чтобы заполнить молчание.

— Да? — произносит она. — Полагаю, это потому, что люди начинают мыться с большей охотой.

Уильям хмыкает. Они провели вместе уже пятнадцать минут и никакой одежды с себя пока что не сняли — почтенная супружеская чета да и только.

— Быть может, и так, — соглашается он. — Главная причина тут — лондонский Сезон. Женщины стараются запастись всем необходимым пораньше, чтобы при наступлении мая, в котором им придется смешиваться с людской толпой, они могли покупать лишь вещи покрупнее, те, что упаковывают в яркие и броские пакеты.

Конфетка внимательно читает брошюру. Когда Рэкхэм поглаживает ее по щеке, она любовно тычется лицом ему в ладонь, целует его пальцы, но глаз от страниц каталога не отрывает. И даже когда Уильям опускается у ее ног на колени и приподнимает юбки, она продолжает читать, лишь немного сдвигаясь к краю кровати, чтобы дать ему больше свободы, но в остальном делает вид, будто не замечает того, что с ней происходит. Это игра, которую Уильям находит до крайности возбуждающей. С головой накрытый слоями мягкой ткани, он слышит сквозь темноту и приглушенный, и резкий звук, с которым переворачиваются страницы, и впивает совсем уже близкий запашок женского желания.

Когда все заканчивается, Конфетка так и остается лежать в постели — на животе, по-прежнему читая каталог. Читает она, хоть недавние усилия и сбили ее с дыхания, теперь уже вслух, одно название продукта компании за другим.

— «Рэкхемово Лавандовое Молочко». «Рэкхемовы Лавандовые Пуховки». «Рэкхемовы Нафталинные Шарики с Ароматом Лаванды». «Рэкхемовы капли „Роза Дамаска“». «Рэкхемово Черное Масло»… — Конфетка, сощурясь, вглядывается в набранные мелким шрифтом слова, затем перекатывается набок. — «Первоклассный и безвредный Экстракт для мгновенного сообщения волосам устойчивого Цвета. Не краска».

Она удивленно возводит брови, поднимает на Уильяма взгляд поверх каталога.

— Да разумеется, краска, — фыркает он; собственная прямота, интимная доверительность его отношений с Конфеткой одновременно и смущает, и радует Уильяма.

— «Рэкхемова Снежная Пыль», — продолжает она. — «Зловонные ноги — это ваша Ахиллесова пята? Попробуйте Рэкхемов „Ножной Бальзам“. Не мыло. Медицинское Средство, составленное по последнему Слову Науки». «Рэкхемова Позолота. Создает столь любимый всеми прекрасный Золотистый Оттенок, десять шиллингов, шесть пенсов. Не краска». «Рэкхемова Девичья Poudre[47]»…

Французский выговор Конфетки, отмечает Уильям, совсем не плох — лучше, чем у большинства. Выше талии она выглядит так же soignée,[48] как любая знакомая Уильяму леди, читающая его каталог, точно стихи; а вот ниже…

— «Рэкхемово Средство от Кашля. Свободно от каких бы то ни было ядовитых веществ». «Рэкхемов Ароматизатор для Ванн. Одного флакона хватает на год». «У вас плохо пахнет от ног? Чтобы не краснеть от стыда, попробуйте „Рэкхемово Серное Мыло“. Не содержит свинца, один шиллинг, шесть пенсов…»

Уильяма вдруг посещает тревожная мысль — уж не смеется ль она над ним? Мурлыкающий голос ее мягок, никаких ноток пренебрежения в нем не слышится. Ноги еще раздвинуты, Рэкхэм видит, как из нее медленно истекает его обильное белое семя. И все же…

— Ты надо мной посмеиваешься? — спрашивает он.

Конфетка опускает каталог на постель, протягивает к Уильяму руку, чтобы погладить его под голове.

— Конечно, нет, — говорит она. — Для меня все это так ново. Я хочу научиться.

Он вздыхает, пристыженный и польщенный.

— Если тебе не терпится восполнить пробелы в твоем образовании, лучше читать Катулла, а не каталог Рэкхэма.

— О, но ведь это писал не ты, правда, Уильям? — спрашивает она. — Каталог составлялся еще при твоем отце, так?

— И далеко не одним человеком.

— Ни в одном из которых не было, я уверена в этом, присущей тебе изысканности, — сейчас она смотрит на него словно бы с мягким вызовом.

Он тянется к брюкам:

— Я не знал бы, с чего и начать.

— О, но я могла бы помочь тебе. Советами, — она улыбается, сладострастно. — Я великая мастерица давать советы.

И снова взяв каталог, Конфетка опускает указательный палец на одну из его строк:

— Я случайно заметила, как ты поморщился, когда я прочитала вот это: «У вас плохо пахнет от ног?». Должна с тобой согласиться, фраза довольно дурного вкуса.

— Бррр, да, — вздыхает Уильям. Он словно слышит голос старика, словно видит, как тот нелепыми зелеными чернилами выводит эти безобразные слова, выставляя кончик языка из наморщенных губ.

— Так давай придумаем фразу, достойную Рэкхэма, — предлагает Конфетка, опуская юбки до колен. — Вернее, Уильяма Рэкхэма.

Пораженный, он открывает было рот, чтобы возразить, но Конфетка, метнувшись к нему, прижимает шелушащийся пальчик к его губам. Тишшш, говорит ее лицо.

В нескольких милях от них женщина, которую Уильям поклялся перед Богом любить, чтить и лелеять, осматривает в зеркале свое лицо. На лбу ее появился — под самой линией тонких золотистых волос — налитой пульсирующий прыщ. Немыслимо, если вспомнить, как часто и тщательно протирает она губкой лицо, и тем не менее — он появился.

Поддавшись невольному порыву, Агнес сдавливает прыщ большим и указательным пальцами. Боль растекается по лбу ее, точно пламя, однако прыщ остается на месте и лишь багровеет. Ей следовало набраться терпения и смазать его «Рэкхэмовым Бальзамом от Угрей». А теперь он только пустит крепкие корни.

Агнес видит в ручном зеркальце наполнивший ее глаза страх. Этот прыщ вырастал и прежде, точно на том же месте, и всегда был предвестником кое-чего худшего, намного худшего. Но ведь не может же Бог не пощадить ее, хотя бы в канун Сезона? Агнес кажется, что она чувствует, как ее бедный мозг трепещет, биясь о розовую раковину внутреннего уха.

Почему, ну почему здоровье ее так слабо? Она никому не причинила вреда, ничего такого не сделала. Как попала она в это хрупкое, вероломное тело? Когда-то давным-давно, еще до рождения, ей наверняка предоставили на выбор множество самых разных тел, пребывавших во множестве самых разных мест, — и каждому из этих тел суждено было получить собственную свиту друзей, родственников и врагов. Быть может, именно это место и это тело увлекли ее воображение по причине самой что ни на есть глупой — вот она и застряла здесь! А может быть, некий злобный бесенок отвлек ее, когда она делала выбор… Она воображает себя смотрящей из Рая, из мира духов, на все предоставленные в ее распоряжение хорошие, новые тела, пытающейся решить, подойдет ли ей Агнес Пиготт, а вокруг нее теснятся другие духи, жаждущие вернуться к человеческой жизни. (Слава Богу, доктор Керлью так и не нашел ее тайного запаса книг, посвященных спиритуализму и потусторонности. Для нее это было бы смерти подобно!)

Увы, и эти плоды современного мышления нисколько ей не помогают. Ей следует примириться со своим телом, каким бы неправильным ни был его выбор, ибо, для того, чтобы одолеть приближающийся Сезон, она нуждается в беспрепятственном использовании всех своих телесных способностей.

И Агнес, собравшись с духом, выходит на битву с новым днем — расчесывает волосы, полирует ногти, делает запись в дневнике, — стараясь что есть сил не обращать внимания на бестактные невзгоды. Царапинки и ссадинки появляются на коже Агнес без всякого предупреждения, покрывая ее, будто заразная сыпь; мышцы шеи, рук и спины напрягаются так, точно они вот-вот лопнут, а на лбу продолжает светиться, больно пульсируя, прыщ.

«Пожалуйста, не надо, не надо, пожалуйста, не надо, — то и дело повторяет она, как молитву. — Я не хочу снова истекать кровью.»

Для Агнес кровь, текущая из ее живота, есть нечто ужасное и неестественное. Никто никогда не рассказывал ей о менструациях, она ни разу не слышала этого слова и напечатанным его тоже не видела. Доктор Керлью, единственный, кто мог бы ее просветить, не сделал этого, ибо полагал, что его пациентка, вышедшая замуж, выносившая ребенка и дожившая до двадцати трех лет, не могла же не знать определенных элементарных вещей. Полагал напрасно.

Впрочем, не так уж это и странно: когда семнадцатилетняя Агнес вышла за Уильяма, кровотечений у нее насчитывалось совсем не много, а с того времени она все болела, болела. Известно же, что, болея, человек истекает кровью: кровотечение есть признак серьезного недуга. Вот и отец Агнес (то есть настоящий ее отец) истекал на смертном одре кровью — не так ли? — хотя никаких увечий у него не было, а еще она помнит, как совсем маленькой увидела блеющего ягненочка, лежавшего в луже крови, и няня объяснила, что ему «нездоровится».

Теперь «нездоровится» и ей, Агнес, тоже.

Именно по этой причине из нее время от времени течет кровь. Никакого устойчивого порядка Агнес в своих кровотечениях различить пока не успела. Недомогание это началось, когда ей было семнадцать, и исцелялось постом и молитвой, а выйдя замуж, она почти год оставалась здоровой. Затем оно стало нападать на нее снова, с интервалами в месяц, в два — а то и в три, если Агнес морила себя голодом. И всякий раз она проникалась надеждой, что больше с ней этого не случится, а сейчас молится, прося избавить ее от недуга хотя бы до августа.

«После Сезона, — обещает она демонам, желающим ей зла. — После Сезона можете делать со мной, что хотите». Но она уже чувствует, как набухает ее живот.

Несколько дней спустя дела призывают Уильяма в Данди (на каком бы краю Земли ни стоял этот город), и Конфетка решает взглянуть на его жилище. Почему же и нет? Она и так уж сидит целыми днями без дела в доме миссис Кастауэй, роман ее застрял на последнем мужчине — никак ей не удается решить, какой его подвергнуть участи.

Сотрудничество с Уильямом по части составления будущих каталогов компании «Рэкхэм» оказалось весьма плодотворным — и для нее, и для него. Спеша записать то, что она предложила, Уильям вытащил старый конверт, на котором стоял его адрес. «Ну, скажем… „Верните своим волосам роскошь, принадлежащую вам по праву рождения!“» — сказала Конфетка, одновременно укладывая адрес в свою память.

Теперь она сидит среди стариков и респектабельных юных женщин в омнибусе, который едет в послеполуденные часы этого то пасмурного, то ясного понедельника из города в Северный Кенсингтон, едет, чтобы выяснить, где именно приклоняет на ночь голову Уильям Рэкхэм, эсквайр. На ней самое безвкусное из ее платьев — свободное, шерстяное, простенького синего цвета, оно до того не в ладу с новейшей модой, что облаченная в него женщина, если ей нет еще тридцати, способна вызвать лишь жалость. Собственно, у Конфетки уже создалось впечатление, что одна, если не две ее спутницы, с жалостью на нее и поглядывают, но, по крайности, им не приходит в голову, что она проститутка. А такое подозрение было бы чревато для нее немалыми осложнениями, поскольку ограниченное пространство омнибуса оставляет пассажирам его только один выбор — сидеть лицом к лицу со своими попутчиками.

— Вот уж и Хай-стрит, — негромко сообщает своей жене сидящий обок Конфетки старик. — Быстро доехали.

Взгляд Конфетки устремляется, минуя их морщинистые лица, к миру снаружи. Там солнечно, зелено, просторно. Омнибус замедляет ход, останавливается.

— Угол Чепстоу-Виллласс!

Конфетка покидает омнибус следом за престарелой четой. Супруги не спешат оторваться от нее, но позволяют ей идти по пятам за ними, как если б она была женщиной не менее добропорядочной, чем они. Похоже, ее маскарад удался на славу.

— Холодновато, верно? — вполголоса произносит старушка, когда солнце начинает совсем уж припекать вспотевшую спину Конфетки.

«Я молода, — думает она, — и солнце мне светит другое, не то, которое светит им».

Конфетка шагает неспешно, позволяя старикам уйти далеко вперед. Мостовая, по которой она идет, необычайно гладка, булыжники ее настолько схожи с паркетинами, насколько это возможно для камней. Воображению Конфетки рисуется армия мостильщиков, кропотливо укладывавших эту мостовую, точно складную картинку, под взглядами мирных граждан. Конфетка принюхивается к воздуху, вглядывается в красивые новые дома, стараясь проникнуться ноттинг-хиллостью Ноттинг-Хилла, понять, что может сказать это место о человеке, который выбрал его для жительства. «Это тебе не городская вонь, это воздух, которым дышит Уильям» — напоминает она себе.

Того, что она узнала до сей поры об Уильяме Рэкхэме, вряд ли хватило бы на составление книги. Ей известны его предпочтения в том, что касается телесных отверстий (традиционные, если он не пребывает в дурном настроении), известно, как Уильям относится к длине своего привеска (вполне приличная, не правда ли? хотя встречаются мужчины, у которых эта штука побольше), она хранит в памяти все его высказывания о литературе, вплоть до последних насмешек над Джордж Элиот. Однако Уильям Рэкхэм, семьянин и гражданин? Это существо от нее ускользает и, в отличие от любовника, которого она заключает в объятия, определению не поддается.

И вот сегодня Конфетка, решившись узнать о нем побольше, идет по улице, на которой он проживает. Как же здесь тихо! И как просторно! Повсюду заводи зелени, а сколько деревьев! Прохожие редки и разделены немалыми расстояниями, они ничего не продают, они задумчивы и не обременены никакой поклажей, они всего лишь гуляют. Повозки и экипажи вкатываются в поле зрения очень медленно, да и на то, чтобы неторопливо скрыться из глаз, у них уходит приятно долгое время.

Один большой дом, далеко отстоящий от улицы, окружен совсем недавно покрашенной чугунной оградой; Конфетка мимоходом ведет ладонью в перчатке по ее завиткам и шишкам. Проходит минута, прежде чем она замечает, что главный мотив чугунного узора составляет буква «Р», повторенная сотни и сотни раз, прячущаяся среди чугунных завитушек.

— Эврика, — шепчет она.

Поправив на голове шляпку, Конфетка вглядывается сквозь глазок самой большой «Р», какую ей удается найти. Губы ее разделяются, растягиваются от благоговения, с которым она вбирает в себя дом, его колонны и портики, каретную дорожку и парк.

— Боже мой. Тебе придется содержать меня побогаче, чем сейчас, мой милый Вилли, — пророчески шепчет она.

Но тут парадная дверь дома Рэкхэма распахивается, — Конфетка мгновенно убирает ладони с ворот и ретируется. Не глядя ни влево, ни вправо, она поспешает к пересечению с другой идущей полумесяцем улицей, ей хочется стать невидимкой. Турнюр постукивает ее по, если позволительно так выразиться, заднице, она с трудом удерживается от того, чтобы перейти на бег. Настырный ветер вдруг обнаруживается там, где его только что и в помине не было (или он дул ей, ласково подталкивая, в спину?), ветер язвит лицо Конфетки, едва не срывает с нее шляпку, полощет ее юбки. Она укрывается — прячется, приседая — за первым же памятником, какой попадается ей на пути: за мраморной колонной, воздвигнутой в память о тех, кто пал в Крымской войне.

Конфетка выглядывает из-за постамента, проезжаясь щекою по именам юношей, которых нет больше на этой земле, по неглубоким выемкам гладкого мрамора. Вдоль Пембридж-Кресент к ней приближается женщина, хрупкая блондинка с идеальной фигурой, в платье цвета шоколада со сливками. Она шагает проворно, чуть раскачиваясь на ходу. Глаза у нее такие большие и синие, что красоту их легко заметить и с расстояния в двадцать ярдов.

Конфетка не сомневается — перед ней жена Уильяма Рэкхэма.

Раз или два он упоминал ее — в виде сравнения, — однако имени так и не назвал, и теперь у Конфетки нет слова, которым могла бы она обозначить подходящую все ближе миловидную молодую особу. «Вечно хворая», быть может. Если не принимать во внимание полной груди, миссис Рэкхэм обитает в теле на удивление детском. И детством в ней отзывается не одно только тело — сознает ли она, гадает Конфетка, что покусывает на ходу нижнюю губку?

В тот самый миг, когда миссис Рэкхэм достигает памятника, совершается нечто странное: весь Северный Кенсингтон становится свидетелем удивительного метеорологического явления — темно-серая туча пеленой застилает солнце, однако оно продолжает изливать блеск настолько яркий, что сама туча начинает светиться с великой силой. На земле же и полумесяц улицы, и всё, что есть на ней, заливается призрачным светом, сообщающим ненатуральную четкость всем и каждому камню мостовой, древесному листку и фонарному столбу. Все выступает на первый план, ничто не отходит на задний, все и выделяется, и затмевается свечением, обманчивым, как полярные сумерки.

Миссис Рэкхэм застывает на месте и с нескрываемым ужасом оглядывает небеса. Из своего укрытия за колонной Конфетка ясно видит судорожные подрагиванья ее белого горла, блестящие от страха глаза и ярко-красный прыщ на лбу.

— Ангелы и святые, спасите меня! — вскрикивает миссис Рэкхэм и, резко развернувшись, ударяется в бегство. Крохотные ступни ее почти не различаются под вскипающими подрубами юбок, она скользит по улице, точно бусина по нити, с противоестественной быстротой летя по противоестественно прямой линии. А затем, красивая, шоколадного цвета бусина, каковая и есть миссис Рэкхэм, совершает, словно следуя изгибу нити, вираж и исчезает за воротами дома Рэкхэма.

Мгновение спустя пелена спадает с солнца и мир утрачивает жутковатую отчетливость. Все опять предстает обычным; Боги ублаготворены.

Конфетка встает, ладонями стряхивает с юбок пыль. Движения ее так медлительны, точно она лишь сию минуту пробудилась от крепкого сна. И одна только мысль вертится в ее голове: «Почему Уильям ни разу не говорил мне о том, как прекрасен голос его жены?». На слух Конфетки, голос миссис Рэкхэм, даже обуянной ужасом, звучит, как у птицы — редкостной птицы, за которой охотятся лишь ее пения ради. Какой мужчина, если бы мог он слушать этот голос, когда ему заблагорассудится, не стал бы внимать ему при всякой возможности? Какое ухо способно было б устать от него? С таким вот голосом и желала бы родиться Конфетка — не хриплым и низким, как собственное ее карканье, но чистым, высоким и музыкальным.

«Ступай домой, дуреха, — одергивает она себя, когда в постамент памятника врезаются, разбрызгиваясь, первые капли дождя. — Это тебе свежий воздух ударил в голову».

Еще несколько дней спустя Генри Рэкхэм, — ему безумно хочется излить кому-нибудь душу, но довериться он может лишь одному человеку на свете, миссис Фокс, а именно этой своей тайной он с ней поделиться не в состоянии, — приходит к своему брату Уильяму.

Следует сказать, что доверительные отношения далеко не всегда давались братьям Рэкхэм безо всяких трудов. Несмотря на их кровное родство, несмотря на то, что Генри многое прощает Уильяму, ибо не имеет прямых доказательств его злонамеренности, не замечать существующих между ними различий старший из братьев не может. Благочестие, к примеру, никогда не было сильной стороной Уильяма, хотя обоим братьям присуще, если судить по прошлым их разговорам, страстное желание усовершенствовать мир и — в особенности — преобразовать английское общество.

На взгляд же Уильяма, старший брат его, как собеседник, способен лишь нагонять тоску. Как сказал он однажды Бодли и Эшвеллу, Генри похож на вервольфа, на человека, который, перепортив многое множество девственниц, впадает в раскаяние и принимается, пока горожане, возжаждав крови злодея, обступают с горящими факелами его замок, истязать свою плоть. Увы, ни при одном из визитов брата, такого рода смачный сценарий разыгран покамест не был. Нет, Генри вечно плачется — в невнятных, раздражающе туманных выражениях, на то, что он недостоин всего, к чему стремится его душа. Прискорбный же глава «Парфюмерного дела Рэкхэма» получился бы из него! Быть может то, что он уступил свои права Уильяму, было единственным умным поступком из совершенных несчастным дурнем за всю его жизнь!

И все же, Уильям решил недавно, что будет щедрым и гостеприимным с братом, что будет прощать его несовершенства. В конце концов, такова часть, и неотъемлемая, обязанностей главы компании «Рэкхэм»: принимать неблагополучных членов своей семьи и давать им добрые советы.

Дождливым вечером, в который Генри решается, наконец, раскрыть свою тайну, в доме Рэкхэма стоит холод, вынуждающий обоих мужчин пожалеть о том, что в него уже вступила весна. Да, разумеется, отказ от зимнего распорядка жизни есть дань, которую человек обязан приносить обществу, однако Агнес уплатила ее немного раньше необходимого, а выполнявшая распоряжения хозяйки прислуга обратила камин гостиной в бесполезное украшение. Сила привычки заставила мужчин усесться близ него, даже при том, что он пуст и выметен, а там, где могло бы сиять пламя, красуется в обрамлении кружевных, расшитых крокусами, дроздами и иными символами весны занавесочек, маленький филодендрон. Генри наклоняется вперед, поближе к брату и очагу, стараясь согреться тем, чего здесь нет и в помине.

— Уильям, — говорит он, и лоб его прорезает складка, присутствовавшая там и в пору, когда он был семилетним еще мальчиком. — Не думаешь ли ты, что проводить слишком много времени в компании Бодли и Эшвелла неразумно для тебя? Они напечатали эту книгу — «Действенность молитвы»… Ты видел ее?

— Да, я получил от них экземпляр, — признается Уильям. — Мальчишки они и есть мальчишки, не так ли?

— Да, мальчишки… — вздыхает Генри, — но наделенные вполне мужской способностью творить зло.

— Ну, не знаю, — говорит Уильям, складывая, чтобы согреться, руки на груди и бросая взгляд на часы. — Они ведь проповедуют перед… э-э… слово правоверные тут явно не к месту, не правда ли?… перед людьми, скажем так, неправоверными. Ты действительно полагаешь, что по прочтении их книги многие изменят свое отношение к молитве?

— Каждая душа бесценна, — вспыхивает Генри.

— Да ну, все это быстро забудется, — заверяет его младший брат. — Предыдущая книга Эшвелла, «Современная Дунсиада», наделала шуму месяца на два, а что было потом…?

И Уильям рывком растопыривает пальцы, изображая уносимый ветром клуб дыма.

— Да, но с этой книгой они разъезжают по всей Англии, в своего рода… просветительском турне, они выставляют ее напоказ, точно какого-нибудь двухголового жирафа, в клубах рабочих. Читают ее вслух, на два голоса, изображая немощных старых священников и обозленных вдов, а после предлагают публике задавать вопросы…

— Откуда ты-то все это знаешь? — спрашивает Уильям, ибо услышанное — для него новость.

— Я то и дело натыкаюсь на них! — восклицает Генри, словно сокрушаясь о собственной неловкости. — Уверен, они преследуют меня — это не может быть случайностью. Но ты, Уильям, тебе следует быть осторожнее, — нет, не улыбайся, Уильям, — они приобретают дурную славу и, если тебя будут часто видеть в их обществе, ты тоже приобретешь ее.

Уильям пожимает плечами, его это не пугает. Он слишком богат, чтобы страшиться болтовни святош, к тому же он заметил, что в последнее время люди самые великосветские стали искать знакомства с теми, кто приобрел дурную славу и потому способен сообщить пикантность их званым вечерам.

— Они — мои друзья, Генри, — с мягким укором говорит он, — вот уж… без малого двадцать лет.

— Да, да, когда-то они были и моими друзьями, — со стоном произносит Генри. — Но я не могу, подобно тебе, хранить им верность, не могу! Они не приносят мне ничего, кроме смятения.

Костяшки его больших, лежащих на коленях кистей белеют.

— По временам — мне тяжело признаваться в этом, — по временам меня охватывают сожаления о том, что я не способен просто забыть о них, избавившись и от любых воспоминаний о человеке, каким я некогда был; мне хочется в один прекрасный день проснуться в мире, населенном чужими людьми, всю жизнь знавшими меня лишь как… как…

— Священнослужителя? — подсказывает Уильям, с жалостью глядя па пальцы Генри, цепляющиеся за нескладные колени его, точно за края кафедры проповедника.

— Да, — признает Генри и (господи-боже ты мой!) свешивает голову.

— Но ты ведь еще не… не принял сан, верно? — осведомляется Уильям, гадая, не этой ли постыдной тайной и силится поделиться с ним брат.

— Нет-нет, — неприятно вскидывается Генри. — Я сознаю, что пока к этому не готов. Душа моя далека от… э-э… от какой бы то ни было чистоты.

— Но разве сама идея принятия сана — прости, если я что-то путаю — разве не состоит она именно в том, что ты… э-э… обретаешь чистоту по ходу вступления в него? Я к тому, что сам этот процесс приводит к своего рода преображению, нет?

— Идея вовсе не в этом! — протестующе восклицает Генри.

Впрочем, втайне он побаивается, что именно в этом она и состоит. Истинную причину его отказа сделать первые шаги, ведущие к принятию сана, составляет — по крайней мере с тех пор, как он свел знакомство с миссис Фокс, — страх перед тем, что люди, которые станут экзаменовать его, скажут, заглянув ему в душу, что он не достоин не только пасторского воротника и кафедры, но и любой разновидности жизни во Христе.

Положение человека мирского оберегает его от этого страшного приговора, ибо, даже будучи самым суровым своим критиком, он, хотя бы в одном отношении, остается к себе снисходительным: Генри не верит, что грехи, им совершаемые, лишают всякого смысла его стремление быть достойным человеком. Оставаясь мирянином, он может пробыть некоторое время нечистым в помыслах и словах — даже в деяниях, — а после раскаяться и решить, что в дальнейшем он исправится и не будет разочаровывать никого, кроме себя самого и Бога. Никаких других людей грехи его на дно за собой не потянут, и даже если он направит свой путь в темные воды, ни один невинный человек крушения вместе с ним не потерпит. Но, если он хочет вести за собой других, ему нельзя быть дурным капитаном, он должен стать человеком более сильным и достойным, чем ныне. И судьи даже более строгие, нежели сам он, получат тогда право — о нет, обязаны будут, — его порицать. А разве порочность не написана на лице его? Разве не каждому видно, что душу его разъедают плотские побуждения?

Возможно, именно эта вера в то, что тайна его почти угадана всеми, кроме миссис Фокс, — и уж тем более братом, человеком, знающим жизнь, — и подталкивает, наконец, Генри к признанию, которое делает он в этот дождливый вечер, сидя у холодного очага.

— Уильям, я… на прошлой неделе я разговаривал с проституткой, — сообщает он.

— Вот как? — произносит Уильям, которого эта новость, многообещающая и пикантная, вырывает из объятий дремоты. — Ее что же, миссис Фокс к тебе привела?

— Нет-нет, — гримасничает Генри. — Я разговаривал с ней на улице. Собственно, я… я уже некоторое время разговариваю с ними на улицах.

Наступает пауза, некоторое время братья смотрят один на другого, потом опускают глаза к носкам своей обуви.

— Только разговариваешь?

— Разумеется, только разговариваю, — если Генри и замечает, что плечи брата слегка поникают от разочарования, его это ничуть не смущает. — Я взял себе за правило прогуливаться по самому жалкому уголку Лондона — по Хай-стрит, — нет, не по здешней Хай-стрит, по той, что в Сент-Джайлсе, — и разговаривать со всяким, кто ко мне обращается.

— А это, сколько я понимаю, по преимуществу проститутки.

— Да.

Пораженный услышанным, Уильям почесывает затылок. Жаль, что в камине торчит глупый филодендрон, а не пылает огонь, — тогда можно было бы хоть угли поворошить кочергой.

— Это, быть может… репетиция твоей будущей карьеры, так? Ты смотришь на Сент-Джайлс, как на твой приход?

Генри издает безрадостный смешок:

— Я безумный глупец, играющий с огнем, — говорит он, горько подчеркивая четкостью дикции каждое слово, — и если я не образумлюсь, то погибну.

Кулаки его стиснуты, глаза гневно поблескивают, — можно подумать, что это Уильям, а не собственные желания Генри, угрожает его безопасности.

— Ну… ммм… — хмурится Уильям, укладывая одну ногу на другую и тут же снимая ее, — я всегда считал тебя человеком разумным. Уверен, у тебя нет недостатка в… в решимости. Да и в любом случае, ты еще обнаружишь, что наши страсти имеют свойство сами выбирать себе путь. То, что порабощает нас сегодня, может оставить равнодушными завтра. Ммм… Да, так, стало быть, проститутки. Что они для тебя?

Но Генри незряче и загнанно смотрит перед собой:

— Они всего только дети, некоторые из них: дети!

— Ну, да… Это позор, я часто говорил, что…

— И они смотрят на меня так, будто именно я повинен в их бедах.

— О да, это они умеют…

— Я пытаюсь убедить себя, что мной движет жалость, что я желаю лишь одного — помочь им, как миссис… как помогают другие. Желаю лишь дать им понять, что не презираю их, что верю — они такие же создания Божии, как и я. Но, когда я возвращаюсь домой, когда ложусь в постель, чтобы заснуть, разум мой наполняют вовсе не те видения, в которых я помогаю этим несчастным. Я вижу объятие.

— Объятие? — Господи, наконец-то он добрался до сути дела!

— Я вижу, как обнимаю их… всех сразу, все они воплощаются в одной безликой женщине. Мне не следовало бы называть ее безликой, лицо у нее есть, однако оно… оно состоит из многих женских лиц сразу. Ты понимаешь? Она — это их… (на ум ему приходит сравнение с Троицей, однако Генри успевает прикусить язык и не допустить себя до богохульства)… их совместное тело.

Уильям недовольно потирает глаза. Он устал, он плохо выспался в гостинице Данди, плохо спал в поезде, а вернувшись домой, допоздна работал.

— Ну хорошо… — произносит он, решившись заставить брата высказаться до точки, пусть даже это убьет его. — И как же именно поступаешь ты в своем воображении с этим… совместным телом?

Генри поднимает к потолку лицо, залитое страшноватым светом вдохновения (или это всего лишь солнце пробилось, наконец, сквозь окно?)

— Объятие — это всё! — провозглашает он. — Я чувствую, что могу обнимать эту женщину до скончания века, без единого движения, — и ничего больше не делать, лишь прижимать ее к себе и подбадривать, говоря, что отныне все будет хорошо. Клянусь тебе, это не Похоть!

И тут же сам издает неверящий смешок.

— Я знаю Похоть, тут совершенно иное, — он переводит взгляд на Уильяма и в результате лишается храбрости. — Или я всего лишь обманываю себя этой мыслью?

Уильям отвечает улыбкой, которая, надеется он, сможет сойти за сострадательную. Наверное, думает Уильям, именно так и чувствуют себя католические священники, которым приходится сносить признания совсем молоденьких прихожан. Бездна увлекательно раскрашенной обертки, которую приходится слой за слоем снимать с колоссальной упаковки греха, и всего лишь затем, чтобы обнаружить под нею крошечную безделушку.

— Итак… — вздыхает он. — Могу ли я чем-то помочь тебе, брат? Изнуренный своим признанием, Генри откидывается на спинку кресла.

— Ты уже помог мне, Уильям, хотя бы тем, что выслушал мои бредни. Да, понимаю, я лицемер и глупец, норовящий принарядить свои грехи так, чтобы они сошли за добродетель. Понимаешь, я ведь и сегодня направлялся в Сент-Джайлс, да вот застрял у тебя.

Уильям, не зная, что на это ответить, хмыкает. Строго говоря, для него предпочтительнее, чтобы Генри осуществил первоначальное намерение свое и оставил перегруженного работой брата в покое. Его визит съел кучу ценного времени. Только что подписанный с проклятыми еврейскими торговцами джутом контракт, представлявшийся столь недурственным там, в Данди, начинает казаться тем менее выгодным, чем дольше Уильям о нем размышляет. Уильяму дорога каждая минута, ему необходимо снова обдумать все, пока чертовы клети с мешковиной еще не начали поступать на чертову пристань.

— Что же, я рад, Генри, что смог оказаться полезным тебе, — бормочет он. И тут взгляд его падает на стоящий пообок брата округлый кожаный саквояж, набитый — совсем как мешок взломщика — до того, что он едва ли не лопается. — Что у тебя там, если это не секрет?

Генри краснеет — в последний перед тем, как уйти, раз. Он молча щелкает застежками саквояжа и подставляет его беспорядочное содержимое под свет. Голландский сыр, яблоки, морковь, каравай хлеба, толстый цилиндрик копченой колбасы, жестянки с какао и печеньем.

Окончательно сбитый с толку, Уильям молча смотрит на брата.

— Они все время жалуются на голод, — поясняет Генри.

Долгое, долгое время спустя — после того, как брат Генри удалился домой, и село солнце, и составился первый набросок важного письма, — Уильям опускает щеку на теплую подушку, как раз такую твердую и такую податливую, какой ей следует быть. За чем с неизбежностью следует сон.

Мягкая женская рука гладит его по щеке, пока он поглубже зарывается носом в обтянутый хлопковой тканью ворох утиных перьев. Даже во сне он понимает, что это не мать. Мать ушла. «Она обратилась в дурную женщину», — говорит отец, вот и ушла, чтобы жить среди прочих дурных людей, а Уильяму с Генри следует быть храбрыми мальчиками. Но кто же тогда эта женщина, ласкающая его? Наверное, няня.

Он зарывается в сон все глубже, голова его пронизывает внешнюю оболочку сновидений. И мгновенно комната, в которой он спит, расширяется непомерно, принимая в себя всю вселенную или, по крайности, весь известный нам мир. Суда подходят к причалам, постанывая под тяжестью мешков с ненужным ему джутом, — это плохо, о чем и свидетельствуют мрачные небеса над ними. Зато в других местах солнце сияет над его лавандовыми полями, которые в этом году всенепременно дадут такой богатый урожай, какой в пору отца его никому и не снился. По всей Англии, в жилых покоях и магазинах, красуется у всех на виду безошибочно узнаваемый знак с буквой «Р» посередке. Аристократки, обладающие, все до единой, редкостным сходством с леди Бриджлоу, перелистывают, обмениваясь негромкими возгласами одобрения, «Весенний каталог Рэкхэма».

Громкий храп — собственный — наполовину пробуждает Уильяма. Отвердевший член его бессмысленно топырится под одеялом, не находя себе дела. Уильям поворачивается на другой бок, прижимается к долгому, жаркому телу женщины, прилаживаясь к ее спине, поудобней пристраиваясь к ягодицам. Одной рукой он покрепче прижимает ее к себе, вдыхает аромат ее волос — и спит, спит.

Поутру Уильям Рэкхэм внезапно осознает, что впервые за шесть лет провел рядом с женщиной целую ночь. Он перепробовал столько женщин, проспал так много ночей, однако вместе те и другие сходились редко!

— Знаешь, — задумчиво сообщает он Конфетке, еще не проснувшись полностью, — а ведь я впервые за шесть лет провел рядом с женщиной целую ночь.

Конфетка целует его в плечо и едва не выпаливает: «Бедняжка» — но вовремя спохватывается.

— Ну и как, стоило ждать столько времени? — мурлычет она.

Уильям возвращает поцелуй, ерошит рыжую гриву Конфетки. Сквозь пелену его довольства начинают пробиваться заботы дневного существования. Данди. Данди. И лоб Уильяма идет складками, — он вспоминает совсем недавно написанное им письмо, то, которое принес сюда прошлым вечером, чтобы показать Конфетке.

— Пора вставать, — говорит он, приподнимаясь на локте.

— Почту заберут еще через час, самое малое, — спокойно замечает Конфетка, как если бы чтение мыслей Уильяма было для нее естественнейшей вещью на свете. — Конверты и марки у меня есть. Полежи еще немного.

Он снова откидывается на подушку, недоумевая. Неужто еще так рано? С Силвер-стрит доносится грохот повозок, лай собак, разговоры прохожих, и кажется, будто утро уже в самом разгаре. И что за существо лежит рядом с ним в постели, существо, способное, потягиваясь, точно кошка, всем своим голым телом, прочесть в его голове набранный мелким шрифтом контракт с фирмой торговцев джутом?

— Тон моего письма… — беспокойно спрашивает Уильям, — он не кажется тебе чрезмерно униженным? Они ведь поймут мои намерения, верно?

— Там все ясно, как день, — отвечает она и садится, чтобы расчесать волосы.

— Но не слишком ли ясно? Эта публика, если с ней не поладить, способна доставить мне немало хлопот.

— Ты выдержал точный и верный тон, — заверяет его Конфетка, в неторопливом ритме продергивая металлические зубья расчески сквозь свой спутанный оранжевый нимб. — Нужно было лишь смягчить слово-другое. (Она говорит о поправках, внесенных по ее совету в письмо перед тем, как она и Уильям улеглись в постель.)

Он поворачивается на бок, смотрит, как Конфетка причесывается. Каждый изгиб ее мышц приводит в движение, еле-еле приметное, странные тигровые полоски на коже Конфетки — на бедрах, на округлых боках, на спине. При каждом взмахе расчески пышная масса волос ниспадает на ее бледное тело — только затем, чтобы снова взметнуться мгновенье спустя. Он прочищает горло, желая сказать Конфетке как… как растет его нежность к ней.

И только тут замечает запах.

— Пффф… — резко садясь, кривится он. — У нас что, горшок под кроватью стоит?

Конфетка немедля перестает расчесываться, перегибается над краем кровати, выдергивает из-под нее фаянсовую посудину.

— Конечно, — отвечает она и поднимает горшок, покачивая, чтобы показать его Уильяму. — Но он пуст.

Уильям хмыкает, отдавая должное ее достойному мужчины долготерпению, ничуть не догадываясь, что ночью она выскользнула из постели, провела немалое число замысловатых омовений и избавилась от их результатов. Теперь Уильям, поглощенный оказавшейся у него на руках — и в ноздрях — задачей, приступает к поискам истинного источника вони. Он вылезает из постели и босиком, ведомый своим чувствительным носом, пересекает спальню Конфетки от края до края. И с замешательством обнаруживает, что вонь исходит от подошв собственных его штиблет, валяющихся там, где он сбросил их прошлой ночью.

— Похоже, по дороге к тебе я вляпался в собачье дерьмо, — помрачнев, сообщает Уильям, несоразмерно пристыженный затверделой дрянью, которую он ни счистить, ни терпеть здесь не может. — Там столько куч навалено, черт бы их.

Он уже натягивает носки, озираясь в поисках брюк, намереваясь убрать опозоренную обувку — и убраться с ней вместе — из безупречного будуара Конфетки.

— Город полон грязи, — соглашается Конфетка, благонравно прикрывая нагое тело млечно-белым пеньюаром. — Здесь столько всего — на земле, в воде, в воздухе. Я заметила, — мне следовало сказать, замечала, не так ли? — что довольно и короткой прогулки отсюда до «Камелька», чтобы на кожу осел слой жирной копоти.

Застегивающий сорочку Уильям любуется ее свежим лицом, яркими глазами, белым пеньюаром.

— Ну, должен сказать, что, на мой взгляд, ты выглядишь очень чистой.

— Стараюсь, как могу, — улыбается она, перекрещивая на груди кремовые рукава. — Да и толика «Рэкхемова Ароматизатора для Ванн» тоже, я полагаю, делает свое дело. А скажи, есть у тебя какое-нибудь средство для очистки питьевой воды? Ты ведь не хочешь, чтобы меня свела в могилу холера?

«Не в бровь, а в глаз» — заключает Конфетка, увидев, как Уильяма продирает дрожь.

— Я вот все думаю, — продолжает она тоном мечтательной задумчивости. — Тебе никогда не случалось пресытиться жизнью в городе? Не посещало желание перебраться в места почище и поприятнее?

Конфетка выдерживает паузу, она готова назвать ему эти места («в Ноттинг-Хилле, например, или в Бейсуотере…»), но прикусывает язычок в надежде, что он назовет их первым.

— Ну, собственно говоря, я живу в Ноттинг-Хилле, — признается он. Конфетка позволяет лицу своему озариться радостью — мельчайшей долей радости, которую порождает в ней это новое свидетельство завоеванного ею доверия.

— О, как хорошо! — восклицает она. — Самое лучшее место, тебе не кажется? И до города рукой подать, и цивилизованности намного больше, чем здесь.

— На мой вкус, место хорошее… — говорит, застегивая воротничок, Уильям. — Хоть многие и называют его нефешенебельным.

— Мне оно нефешенебельным нисколько не кажется! Кто же не знает, что в Ноттинг-Хилле есть уголки попросту великолепные? Те же улицы между Уэстборн-Гроув и Пембридж-Сквер приобрели такую репутацию, что от желающих поселиться на них просто отбою нет.

— Так я именно там и поселился!

Услышав это, Конфетка откидывает голову назад и фыркает — длинная белая шея ее подрагивает от низкого, шершавого звука. Уильям Рэкхэм (говорит этот звук) всегда и во всем выбирает самое лучшее, уж в этом вы можете на него положиться.

— Могла бы и сама догадаться, — говорит она.

— Черт его знает как, но тебе удается догадываться едва ли не обо всем, — сокрушенно отвечает Уильям.

Она вглядывается в его лицо, оценивает интонацию — нет, Уильям не сердится на нее, он всего лишь поражен.

— Женская интуиция, — подмигивает ему Конфетка. — Это такое странное чувство, возникающее (ладони ее, нежно огладив грудь, спускаются к животу) глубоко внутри.

И затем, решив, что покамест с него будет довольно, она выпрыгивает из постели и подходит к секретеру, — ее бумаги оттуда убраны, только письмо Уильяма к джутовым торговцам и лежит на столешнице.

— Ну что же, пора подготовить его к отправке.

Уильям уже полностью одетый (но не обутый) присоединяется к ней.

Конфетка чинно стоит за его плечом, наблюдая за тем, как Уильям перечитывает письмо, как находит его приемлемым, как складывает и помещает в полученный от нее конверт, как надписывает адрес торговцев и, не пытаясь хоть как-то заслонить конверт, выводит свой — обратный — адрес. Лишь после этого она удовлетворенно закрывает глаза. То, что еще вчера было плодом запретной любви, она получает сегодня открыто и щедро. Теперь ей остается только одно — вонзить в этот плод зубы.

— Сжальтесь, — снова взмолился он.

Уильям ушел, Конфетка сидит за столом, дописывая, наконец, доставившую ей столько хлопот главу.

Я стиснула рукоять кинжала, но поняла вдруг, что мне не достанет силы (силы воли, быть может, но также и силы мышечной, ибо зарезать человека есть труд не из самых легких), чтобы вонзить кинжал в плоть этого мужчины и сделать с ним худшее, на что я способна. Сколь много раз совершала я в прошлом это деяние, но нынешней ночью оно оказалось для меня непосильным.

И однако ж, он должен умереть — не отпускать же его после того, как он попался в мою западню! Как, дорогой читатель, следовало мне поступить?

Я отложила кинжал и взяла мягкую хлопковую тряпицу. Бессильный любовник мой перестал рваться из пут, облегчение обозначилось на лице его. Даже когда я откупорила скляницу с отвратительно пахнущей жидкостью и оросила ею тряпку, он не утратил надежды, вообразив, быть может, что я надумала протереть его горячечный лоб.

Я же, задержав в притворном сочувствии дыхание, прижала отравленную ветошь ко рту его и к носу, плотно запечатав ею эти отверстия тела. — Приятных сновидений, мой друг.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Генри Рэкхэм, человек по натуре своей далеко не восторженный, счастлив сейчас настолько, что готов хоть сию же минуту и умереть. Он находится в доме миссис Фокс, сидит в кресле, принадлежавшем, надо полагать, ее мужу, и угощается сладким пирогом.

— Извините меня, Генри, я на минуту оставлю вас, — такие слова произнесла она, прежде чем лишить гостиную своего совершенного существа. Однако перед внутренним взором Генри она так и стоит по-прежнему: оранжевое с коричневым платье ее освещает комнату, мягкость манер согревает воздух. Сама атмосфера гостиной отпускала ее без всякой охоты.

— Еще чаю, мистер Рэкхэм?

Генри вздрагивает, осыпая колени крошками. Он и забыл о служанке миссис Фокс, Саре, та просто-напросто перестала существовать для него. И все же вот она — стоит, неприметная на фоне беспорядочного нагромождения картонных коробок, держа перед собой нагруженный чайный поднос и чуть улыбаясь. И в этой улыбке Генри видит отражение слабоумного дурачка, на которого он, верно, походит сейчас.

— Мне довольно, спасибо, — отвечает он.

И счастье мгновенно покидает его — или, вернее, Генри отодвигает от себя счастье на расстояние вытянутой руки, дабы подвергнуть оное пристальному рассмотрению. Действительно ли это счастье? Нет, не более и не менее как подвластность чарам прекрасного пола. А подвластность явление опасное.

Да, конечно, он не католик: он может, если пожелает, быть и священником, и мужем сразу. Миссис же Фокс, с другой стороны, вдова, то есть женщина свободная. Но даже если оставить в стороне сомнительность того, что она захочет связать свою жизнь с таким нескладным и скучным человеком, как он, остается еще — в сознании Генри — препятствие толка религиозного.

Эта подвластность… Эта безрассудная страсть… Эта любовь, если он посмеет назвать ее так, зная, что Всевышний слышит его… Эта любовь способна забрать себе так много времени — часы и дни, которые, не будь ее, он мог бы посвятить трудам во имя Господне. Добрые дела сберегают время, любовь к женщине расточает его. За одно-единственное утро ты можешь десятки раз последовать примеру Христа и сохранить силы для многого иного; но задержись мыслями на желаниях возлюбленной — даже воображаемых, — и они поглотят все часы твоего бодрствования, и ты ничего не сможешь достичь.

Генри это известно! Слишком часто время, пролегающее между одной его встречей с миссис Фокс и следующей, обращается в сон, в пустую паузу. Стоит ей улыбнуться ему и улыбка эта становится для него драгоценнее чего бы то ни было. Проходят дни, жизнь продолжается, а лучшая часть Генри так и остается отданной воспоминаниям об этой улыбке. Как такое возможно?

Генри отпивает чаю — под взглядом Сары он испытывает неловкость. Взгляд ее слишком прям, нет никакой надежды подобрать, так чтобы она не заметила, крошки с колен. Что это с ней? Ныть может, когда доходит до услужения, падшие женщины, даже ставшие на правильную стезю, не обретают умения вести себя со скромностью, присущей тем, кто падения не знал и вовсе. Пот проступает на лбу Генри — объяснимый (надеется он) парком, встающим над чайной чашкой. Эта девушка, протеже «Общества спасения», отличается ли она по сути своей от блудниц, которых он видел в Сент-Джайлсе? Под безвкусным платьем ее кроется голая плоть, живой и дышащий сосуд греховной жизни.

Она не красива, Сара то есть, — во всяком случае, не красива по его понятиям. Сара — искусительное напоминание о женщине в падшем ее состоянии, однако сама по себе она оставляет его равнодушным. Мысль о гантированной ладошке миссис Фокс, попавшей на миг в его ладонь, куда соблазнительнее любой фантазии, какую способна породить в нем эта спасенная блудница. И при том, она одних примерно лет с миссис Фокс, одного роста, и фигуры у обеих почти одинаковы… Как же получается, что одна чарует его, а другая внушает безразличие? Чему пытается научить его Бог?

Наконец, служанка уходит, и Генри отряхивает брюки. Что говорят об этом великие христианские философы? Женщина, напоминают нам они, расцветает и умирает подобно цветку. Десятилетие-другое видят, как увядает ее красота, еще за несколько десятилетий уходят те, кто красоту эту помнил, а там и сама женщина обращается в прах. Напротив, всемогущий Бог живет вечно, это Он — создатель всей и всяческой красоты, Он своими руками вылепил ее в первую неделю Творения.

И все же, как трудно любить Бога с той страстью, какую внушает прекрасная женщина. Быть может, такова составная часть замысла Божия? Быть может, сухие женоненавистники, подобные Мак-Лишу, суть единственные достойные священнического облачения мужчины? И где же миссис Фокс? Она сказала, что оставит его лишь на минуту… маячившее перед ним видение ее коричневатого платья растаяло в воздухе, согревавшие душу отзвуки голоса истаяли в тишине.

Генри, сидящий в кресле Берти Фокса, грустно улыбается. Как ему быть? Единственное, что способно наделить его храбростью, необходимой для принятия Священного Сана, это потребность произвести впечатление на миссис Фокс, но если ему суждено завоевать любовь Эммелин, не махнет ли он тогда рукою на все на свете? Все годы, прошедшие до встречи с нею, он был несчастен, как же сможет он сопротивляться сладкому зову животного наслаждения, если она будет принадлежать ему? И сколь постыдно то, что он, всегда с болью душевной печалившийся о скудости даров Провидения, теперь, получив возможность пить чай в гостиной красавицы-вдовы, ощущает такую радость, что с трудом одолевает потребность раскачиваться из стороны в сторону, сидя в кресле! Боже, оборони от счастья человека, способного усовершенствовать мир!

Но что это за звуки? Доходящие сверху, приглушенные дверьми и коридорами маленького домика миссис Фокс… Уж не… не кашель ли? Да — ужасный, судорожный кашель, какой долетал до него из темных подвалов грязных трущоб… Неужели он слышит тот самый голос, который успел так полюбить?

Еще минуту-другую Генри сидит, окоченев от тревоги, ожидая и вслушиваясь. Затем в гостиную входит миссис Фокс — щеки ее разрумянились, но в остальном выглядит она здоровой и спокойной.

— Простите, что заставила вас ждать, Генри, — произносит она голосом ровным и сладким, как микстура от кашля.

Агнес, обиженная и удрученная, опускает на колени последний номер «Иллюстрированных лондонских новостей». Одна из статей только что уведомила ее: срок жизни средней английской женщины составляет 21917 дней. Почему, ну почему газеты всегда печатают неприятное? Лучшего занятия себе не находят? Нет, право, мир того и гляди пойдет прахом.

Она встает, позволяя газете свалиться на пол, подходит к окну. Проверив, не испачкан ли подоконник (первые летающие насекомые уже расплодились, к несчастью, так что никакая предосторожность не повредит), она упирается ладонями в край его и, приникнув горячим, влажным лбом к фригидному стеклу, окидывает взглядом раскинувшийся внизу парк. Старый тополь покрылся прыщами почек, да еще и подхватил какой-то зеленоватый грибок; лужайка чисто выбрита, но кое-где коса и мотыга продрали ее до темной земли. То, что делает с парком Стриг, нагоняет на Агнес меланхолию. Не то, чтобы она не стыдилась поместья Рэкхэма, каким оно было до появленья садовника, — стыдилась и как еще, — однако теперь, когда его подчинили Стригу, Агнес не хватает яркой россыпи маргариток среди деревьев и темно-зеленых ростков травы между камнями мощеных дорожек, благо ничто еще в парке до конца не доведено, и Стриг, по словам его, ждет, когда трава подрастет «как следует».

Агнес чувствует, как на нее снова накатывает потребность поплакать и, чтобы справиться со слезами, покрепче сжимает края подоконника. Но слезы сожаления о маргаритках и дикой траве одна за одной скатываются по ее щекам и, чем чаще Агнес моргает, тем привольней они текут.

21917 дней. А для нее и того меньше, она ведь живет уже так долго. Сколько дней жизни осталось у нее? Всю арифметику, какую Агнес знала, она давно уже позабыла, подсчет оказывается для нее непосильным. Ясно только одно: дни ее жизни сочтены — в самом жестоком и грубом смысле этого слова.

И ведь она же знает: так было далеко не всегда. Во времена Моисея женщины проживали сроки ныне неслыханные — во всяком случае, неслыханные в Англии. Да и сейчас — на Востоке и в дальних пределах Империи отыскиваются премудрые мужчины (и уж наверное женщины тоже?), которые разрешили загадку старения и порчи тела, и переживают, невредимые, одно поколение за другим. Намеки на тайны, коими владеют они, присутствуют в брошюрках спиритов, которые Агнес прячет в корзине с принадлежностями для вышивания; в них есть и зарисовки, сделанные очевидцами различных чудес — святого человека, который бодро улыбаясь, восстал из земли через полгода после его похорон; экзотических черных джентльменов, которые танцуют на пламенеющих углях, и многого иного. Несомненно существуют и книги — древние руководства по запретному знанию, — разъясняющие во всех подробностях каждую методу этих мудрецов. Все, что известно Человеку, где-нибудь да напечатано — другой вопрос, позволит ли «Библиотека Мьюди» заглянуть в эти книги любознательной женщине.

Ах, но что толку думать о них! Она проклята и теперь с этим ничего уже не поделаешь: Бог отвернулся от нее; парк погиб; у нее болит голова; все ее платья не того, какой нужен, цвета; миссис Джеррольд на письмо ее ответить не соизволила; в щетке, которой она причесывается, вечно полно волос; а небеса зловеще темнеют, стоит ей осмелиться хотя бы нос высунуть из дома. Агнес, давясь слезами, открывает окно и подставляет искаженное лицо свежему воздуху.

Внизу, из двери, находящейся прямо под окном Агнес, выходит, чтобы набрать для грибного погреба ведро жирной земли, судомойка Джейни. Глядя на пуговицы ее простого черного платья, на узел белого банта, которым завязаны лямки ее передника, Агнес понимает, какую натугу испытывает спина Джейни, и мгновенно ощущает прилив сострадания к девушке, работающей в ее доме, точно бедная маленькая лошадка. Две больших слезы срываются с ресниц Агнес и летят прямо на девушку, но ветерок относит их в сторону прежде, чем они ударяются в ее уже отступившее к двери тело.

И лишь оттолкнувшись от подоконника и немного раздвинув, чтобы уравновеситься, ноги, миссис Рэкхэм осознает, что у нее началось кровотечение.

О дальнейшем поведении миссис Рэкхэм мужа ее осведомят в самом скором времени; однако те несколько минут, в которые слуги еще сохраняют о таковом неведение, Уильям, не вспоминавший об Агнес уже не один час, просиживает, задумавшись, в своем кабинете.

Размышляет он именно о недуге — но не о недуге своей жены. В сознании его поселилась тревога, растущая с пугающей быстротой, — этакий сорняк озабоченности. Невинная шуточка Конфетки насчет холеры, напомнила Уильяму кой-какую мрачную статистику: болезни, питаемые негигиеничными условиями центрального Лондона, каждый день уносят определенное число жизней, и в особенности жизней проституток. Да, Конфетка выглядит свежей, как роза, однако по собственному ее признанию это дается ей не легко, ибо она окружена грязью, гниением, сыростью. Кто знает, какую мерзость притаскивают в дом те, кто живет под одной с нею крышей? Кто знает, какая зараза витает вокруг заведения миссис Кастауэй, грозя просочиться сквозь стены в спальню Конфетки? Она заслуживает лучшего — да и он, разумеется, тоже. Не обязан же он, в самом деле, топать по колено в дерьме всякий раз, что ему захочется повидаться с любовницей! Как надлежит поступить, Уильяму совершенно ясно — решение просто до невероятия! В конце концов, необходимыми средствами он располагает! Да всего за последние два месяца продажа одной только лавандовой воды принесла, если верить приходным книгам… Дробный стук в дверь прерывает его подсчеты.

— Войдите, — откликается он.

Дверь распахивается, за нею стоит взволнованная Летти.

— Ох, мистер Рэкхэм, сэр, извините меня, но только, ох, мистер Рэкхэм… — Глаза ее вращаются в глазницах, перебегая с Уильяма на лестницу, по которой она только что взбежала; тело подобострастно покачивается.

— Ну-ну? — поторапливает ее Уильям. — Что такое, Летти?

— Миссис Рэкхэм, сэр, — пищит она. — За доктором Керлью уже послали, сэр, однако… Я подумала, может, вы сами захотите взглянуть на нее… дверь мы закрыли сразу… ничего не попорчено…

— О господи, боже ты мой! — восклицает Уильям, столь же раздраженный этой таинственностью, сколь и встревоженный ею. — Ну, показывайте, что там у вас за несчастье стряслось.

И он торопливо спускается за Летти по лестнице, на ходу застегивая жилет.

В гостиной миссис Фокс названная миссис ведет себя на глазах у своего гостя не самым благовоспитанным образом. На коленях ее покоится стопка бумажных листков, она берет их один за другим, складывает, помещает каждый в свой конверт и облизывает край его, не прерывая, однако ж, беседы. Увидев это впервые — несколько месяцев назад, — Генри Рэкхэм был ошеломлен примерно так же, как если б она поднесла к лицу зеркало и стала ковыряться в зубах, — теперь он уже привык. В сутках просто-напросто не хватает часов, за которые миссис Фокс успела бы переделать все свои дела, вот и приходится выполнять некоторые из них одновременно.

— Помочь вам? — предлагает Генри.

— Будьте добры, — говорит она и вручает ему половину стопки.

— А что это?

— Библейские стихи, — отвечает она. — Для ночлежных домов.

— О, — Генри, прежде чем сложить листок, просматривает его. Слова 31-го псалма узнаются мгновенно: «Помилуй меня, Господи, ибо тесно мне; иссохло от горести око мое, душа моя и утроба моя…» — и так далее, вплоть до призыва мужаться. Почерк миссис Фокс на удивление разборчив, а ведь какое множество раз пришлось ей переписывать одни и те же слова.

Генри складывает, вкладывает, облизывает, крепко проглаживает.

— Но умеют ли читать те несчастные, что ютятся в ночлежных домах? — спрашивает он.

— В нужду может впасть кто угодно, — отвечает она, складывая, складывая. — Да так или иначе, стихи эти раздают надзирателям и приходящим медицинским сестрам, чтобы те читали их вслух. Знаете, они прохаживаются вдоль длинных рядов кроватей, цитируя то, что способно, по их разумению, поддержать страдающих бессонницей.

— Благородный труд.

— Вы могли бы исполнять его, Генри, если бы пожелали. Мне этого не разрешают — поскольку не могут гарантировать мою безопасность. Как будто каждый из нас пребывает не в Божьих руках, а в чьих-то еще.

Наступает тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом складываемых листков и облизываемых конвертов. Бессловесная простота этого совместного занятия представляется Генри почти непереносимо утешительной; он был бы счастлив провести следующие пятьдесят лет здесь, в гостиной миссис Фокс, помогая ей с письмами. Увы, ночлежных домов в Британии так мало, и вскоре все конверты оказываются начиненными. Миссис Фокс морщится, облизывает губы, изображая отвращение, которое внушает ей едкий привкус, прилипший к розовому ее язычку — и к языку Генри тоже.

— Какао, вот что нам требуется, — говорит она своему гостю.

Летти ведет хозяина по коридорам, которые он видел — с тех пор, как вселился в дом, носящий ныне его имя, — не более полудюжины раз, коридорам, предназначенным для того, чтобы по ним торопливо шныряла прислуга. И вот, служанка и Уильям Рэкхэм останавливаются перед кухонной дверью. Жестами и гримасами Летти сообщает ему, что, если они не произведут ни малейшего шума, если проникнут в кухню с крайней осторожностью, им откроется зрелище необычайное.

Уильям, испытывающий сильное искушение обойтись без этих глупостей и просто пройти в дверь, не поддается ему и поступает так, как предлагает Летти. От легкого толчка дверь открывается — бесшумно, точно занавес на театре, — и перед глазами Уильяма предстает не только резко освещенная комната, в коей готовится вся его еда, но также (когда он опускает взгляд) две женщины, погруженные в занятие, которое нисколько не поразило б Уильяма, не будь одной из них его жена.

Ибо перед ним обнаруживаются на каменном полу Агнес и судомойка Джейни — обе ползут спиною к Уильяму на четвереньках, с задранными кверху задами, поочередно макая жесткие щетки в бадью с мыльной водой. И при этом беседуя.

Агнес отдраивает полы не с такой, как у Джейни, приобретенной долгим опытом размеренностью, однако с не меньшей силой, — сухожилья ее тонких рук напряжены и натянуты. Подолы юбок Агнес липнут к мокрому полу, турнюр покачивается вперед-назад, ступни, обутые в домашние туфли, поерзывают, отыскивая опору.

— Ну так вот, мэм, — говорит Джейни, — я-то стараюсь всякую посудину мыть одинаково, да кто ж мог подумать, что эти чашки для пальцев окажутся такими грязнющими, ведь верно?

— Никто, конечно, никто, — пыхтит, не прерывая работу, Агнес.

— Ну и я не подумала, — продолжает служанка. — Никогда я такого не думала. И вот, значит, Стряпуха орет на меня, бранится, трясет этими чашками, ну так я ж не говорю, что на них не налипла с донышка всякая сальная дрянь, но ей же Богу, мэм, это ж чашки, чтобы в них пальцы мыть, уж Стряпуха-то должна знать, что они завсегда такие чистые…

— Да, да, — сочувственно подтверждает ее хозяйка. — Бедная вы девушка.

— А вот тут… Тут просто кровь, — сообщает Джейни, указывая на старое пятно, сидящее на половице, к которой подползли она и миссис Рэкхэм. — Давным-давно сюда попала, а ее все равно видать, сколько раз я эти доски ни оттирала.

Миссис Рэкхэм приподнимается, чтобы вглядеться в пятно, на корточки, прижимается плечом к плечу Джейни.

— Дайте я попробую, — отдуваясь, настаивает она.

Этот самый миг Уильям и избирает для того, чтобы вмешаться в происходящее. Он пересекает кухню, стуча каблуками по мокрому полу и направляясь прямиком к Агнес, которая оборачивается на стук, так и не поднявшись с четверенек. Джейни не оборачивается, но застывает, припав к полу, совсем как собака, пойманная на заслуживающем побоев проступке.

— Здравствуй, Уильям, — спокойно произносит Агнес, помаргивая от того, что на вспотевший лоб ее упала прядь волос. — Доктор Керлью уже пришел?

Однако Уильям вовсе не отвечает ей так, как она ждет, — с бессильным озлоблением. Нет, он наклоняется, обхватывает ее одной рукой за грудь, помещает другую на спину и, громко крякнув от натуги, отрывает Агнес то пола. И когда она, сбитая с толку, обмякает у него на груди, объявляет:

— За доктором Керлью послали без моего разрешения. Я позволю ему дать тебе дозу снотворного средства, а затем попрошу удалиться. По моему мнению, он приходит сюда слишком часто и слишком давно, — а много ли пользы принесли тебе его посещения?

Затем он выносит жену из кухни и проходит несколькими дверьми и коридорами к лестнице.

— Когда появится доктор Керлью, известите меня, — приказывает он присмиревшей Кларе, которая, выскочив из теней, семенит за ним по лестнице. — И скажите ему: снотворное средство, ничего более! Я буду у себя в кабинете.

Туда Уильям Рэкхэм, уложив жену в постель, и отправляется.

— Вы знаете, Генри, — задумчиво сообщает миссис Фокс, вглядываясь в возвышающуюся между ними шаткую стопку конвертов, — я считаю, то, что у меня нет детей, благословением.

Какао, только что отпитое Генри из чашки, едва не попадает ему в дыхательное горло.

— О! Но почему же?

Миссис Фокс откидывается на спинку кресла, подставляя лицо под приглушенный шторами луч солнца. Луч этот обнаруживает на ее висках лиловатые вены, которых Генри прежде на замечал, и красноту адамова яблока, — если у женщин бывают адамовы яблоки, в чем Генри отнюдь не уверен.

— Временами я думаю, что запас… — она закрывает глаза, подыскивая правильные слова, —..жизненной силы, которой я могу поделиться с миром, у меня невелик. Если бы я родила детей, то, наверное, отдала бы большую часть этой силы им, а так… — наполовину сокрушенно, наполовину удовлетворенно она указывает на окружающий их филантропический беспорядок, на царящий в ее доме хаос благотворительности.

— Означает ли это, — решается спросить Генри, — что, по вашему убеждению, всем христианкам надлежит оставаться бездетными?

— О, я никогда не прибегла бы к слову «надлежит», — отвечает она. — И все же, будь оно так, какие великие силы можно было бы поставить на службу Богу, не правда ли?

— А как же наказ Господа — «плодитесь и размножайтесь»?

Она улыбается, взглядывает в окно, глаза ее сужаются от мигающего за ним послеполуденного света. Вероятно, все дело лишь в облаках, но, если напрячь воображение, можно увидеть проходящую мимо дома колоссальную армию, бесчисленные, заслоняющие солнце полчища, слепленное из человеческих тел колесо с миллионами спиц.

— Я думаю, размножились мы уже предостаточно, нет? — вздыхает миссис Фокс. — Нам удалось заполнить землю — не правда ли? — голодными и перепуганными человеческими существами. Вопрос теперь в том, что с ними делать…

— И все-таки, чудо новой жизни…

— Ах, Генри, если б вы только видели… — она едва не начинает делиться с ним опытом, приобретенным в «Обществе спасения», однако воздерживается от этого: живописание, да еще и за чашкой какао, отмеченных оспой детишек, которых проститутки прячут по чуланам, и разлагающихся в Темзе младенческих тел даже ей представляется неуместным.

— Будем честными, Генри, — говорит она вместо этого. — В том, чтобы рожать детей, ничего такого уж исключительного нет. С другой стороны, акты подлинной благотворительности… Возможно, вам стоит попытаться представить себе добрые дела как яйца, а женщин — как наседок. Будучи оплодотворенными, яйца годны только на то, чтобы произвести на свет еще больше цыплят, а яйцо чистое — какая это полезная вещь! И как много яиц способна снести одна наседка!

Генри краснеет до корней волос, багровость его кожи составляет симпатичный контраст с золотом волос.

— Вы, разумеется, шутите.

— Нисколько, — улыбается она. — Вы разве не слышали приговора, который вынесли мне ваши друзья, Бодли и Эшвелл? Я женщина серьезная до мозга костей.

И она вдруг снова откидывается на спинку кресла и в несомненном изнурении поднимает лицо к потолку. Зачарованный и встревоженный, Генри смотрит, как она тяжело дышит, как под лифом платья вздувается грудь, как на ней проступают, напрягая тонкую ткань, два маленьких бугорка.

— М-миссис Фокс? — лепечет он. — Вы хорошо себя чувствуете?

Войдя в кабинет Уильяма Рэкхэма, доктор Керлью удостаивается приветствия вежливого, но лишенного какой-либо почтительности. Что и подтверждает в его сознании изменения, отмеченные им при последних четырех-пяти визитах в дом Рэкхэма и совершившиеся как с самим этим домом, так и с местом, которое доктор в нем занимает. Не стало больше бесед в покойных креслах, ему уже не предлагают сигар и не смотрят на него уважительно, снизу вверх. Сегодня доктор Керлью ощущает себя вызванным сюда в качестве фармацевта, а не выдающегося знатока душевных расстройств.

— Она спит, — сообщает доктор.

— Хорошо, — говорит Рэкхэм. — Вы простите мне, если мы не станем обсуждать подробности последнего рецидива жены. Если, конечно, это был рецидив.

— Как вам будет угодно.

«Вы также простите мне, — думает Уильям, — если я отошлю вас, не дожидаясь, когда вы снова попытаетесь внушить мне, что место Агнес в приюте для умалишенных. Я богат, и не существует ничего, с чем я не смог бы управиться здесь, в моем собственном доме. Если Агнес сойдет с ума и ей потребуются сиделки, я найму сиделок. Если в один прекрасный день она лишится разума настолько, что для обуздания ее понадобятся сильные санитары, я смогу позволить себе и их тоже. Я не нуждаюсь ни в чьей жалости, доктор — а вам следует знать ваше место».

Уильям уведомляет доктора, что отныне тот станет приходить сюда не еженедельно, а ежемесячно, и передает его на попечение Летти. Керлью уходит, и Уильяму представляется, что он заметил на лице доктора отблеск унижения, — представляется напрасно, ибо в распоряжении людей, подобных доктору Керлью, имеется такое количество человеческих зеркал, дающих им отражения их значительности и ценности, что, увидев в одном зеркале отражение не особенно лестное, они просто поворачиваются к другому. Следующая пациентка доктора — это старуха, которая его боготворит; а в зеркало Рэкхэмов он снова заглянет в другой раз, при другом освещении. Агнес Рэкхэм обречена, ему нужно лишь дождаться своего часа.

Благополучно избавившись от Керлью, Уильям задумывается — не заглянуть ли ему к жене, не удостовериться ли, что она мирно спит, но решает не делать этого, ибо знает, как ненавистны Агнес появления мужа в ее спальне. Тем не менее, он мысленно желает ей всего наилучшего и даже создает в воображении образ ее безмятежного лица.

Странно однако ж — с тех пор, как он узнал Конфетку, его помышления об Агнес стали куда более нежными и снисходительными. Из тяжкого бремени она обратилась в своего рода испытание его сил. Подобно тому, как овладение тайнами «Парфюмерного дела Рэкхэмов», представлявшееся прежде мерзейшей из невозможностей, стало, благодаря Конфетке, увлекательным приключением, победа над недугами Агнес тоже может оказаться проверкой его могущества. Он знает, что любит и чем дорожит его женушка, — и дает ей этого столько, сколько она желает. Он знает, что ей не по сердцу, — и избавляет ее от самого худшего.

Невозмутимый и решительный, Уильям вновь обращается к подручному делу: к исчислению точных сумм, кои потребуются ему, чтобы избавить Конфетку от опасностей, которыми чреват нынешний ее приют.

Пока муж ее размышляет о деталях задуманного им предприятия, напитанная морфием Агнес Рэкхэм спит. Переоборудованный для Немощных железнодорожный вагон стоит в грезах Агнес, весь окутанный паром, ожидая ее. Вот она уже в нем, лежит в прелестной кроватке у окна и голова ее покоится на высоких подушках, уложенных так, чтобы ей можно было смотреть наружу. Начальник станции, постучав в окошко, справляется, всем ли она довольна, и Агнес отвечает: «Всем». Затем раздается свисток, и она отправляется в путь — к Обители Целительной Силы.

Две недели спустя мы застаем Уильяма Рэкхэма производящим окончательный осмотр дома, в котором он намеревается проводить, начиная с нынешнего вечера, столько времени, сколько позволит потратить на это его деловая жизнь. Последний из работников удалился, установив последний из предметов обстановки; теперь Уильям волен обозреть достигнутый результат и решить, действительно ли это элегантное жилище на Прайэри-Клоуз, Марилебон, стоило потраченного на него небольшого состояния.

Он задерживается в ведущем из прихожей коридоре, торопливо переставляет в хрустальной вазе красные розы, подрезая некоторые, дабы достичь совершенного их расположения. Такого внимания эстетическим тонкостям не уделял он с той поры, как был кембриджским щеголем. Конфетка пробудила в нем… Ну, говоря откровенно, пробудила в нем «все». Этот изысканный дом — самое подходящее для нее место: футляр, в котором будет храниться сокровище, коим она является.

Договор с миссис Кастауэй подписан. Старуха уступила ему, не противясь, — да и что могла она сделать? По сравнению с тем, что представлял он собой несколько месяцев назад, при подписании первого контракта, Уильям вырос десятикратно — она же, напротив, помельчала. При последнем его визите к ней старуха выглядела в мягком утреннем свете совсем не такой устрашающей, как в красных отблесках огня, пылавшего прежде в камине, — кричаще яркий наряд ее поблек и покрылся пылью, зримо кружившей в солнечных лучах. Уильям показал ей расписки лучших мебельщиков, мануфактурщиков, плиточников, стекольщиков и множества иных подряженных Джорджем Хантом, эсквайром, мастеров, равно как и банковский счет на имя мистера Ханта, поместившего на этот счет тысячу фунтов. (Разумеется, Уильям понимает, что может, если захочет, не ломать больше комедию, однако усилий она от него никаких не требует, так почему бы и не избавить себя от лишних хлопот? Ну, а банковский счет на имя Джорджа У. Ханта — что ж, если он, изучая систему налогообложения, ни в чем не запутался, счет этот может весьма и весьма ему пригодиться!).

Так или иначе, на миссис Кастауэй он произвел, по всему судя, впечатление очень внушительное и долго уговаривать ее разорвать старый контракт и передать Конфетку в единоличную его собственность не пришлось (пришлось, правда, расстаться с еще одной пачкой банкнот).

Сейчас, осматривая жилище на Прайэри-Клоуз, Уильям изгоняет из памяти ее жуткое, восковое, морщинистое лицо, убеждаясь, что уж здесь-то все в полном порядке — все безупречно и совершенно. Местоположение для его любовного гнездышка выбрано идеальное, да и обставлено оно идеально; созданный в нем интерьер представляет собой гармонический компромисс между мужским и женским вкусами. Уильям присаживается на каждый стул и в каждое chaise-longue, озирает убранство комнат под всеми возможными углами. Он открывает и закрывает все дверцы, окна, приподнимает все крышки и оглядывает полки всех буфетов, книжных шкапов и этажерок — да, ничто не заедает и не скрипит.

Ванная комната — вот что его заботит. Правильно ли поступил он, установив в ней оборудование, которое позволяет принимать горячие ванны? Уродливые трубы напоминают Уильяму громоздкую машину, работающую на одной из рэкхэмовских фабрик. Быть может, большая переносная лохань обрадовала бы Конфетку сильнее? Да, но ему хочется, чтобы Конфетка содержала себя в чистоте, а эти новые ванны «Ардент» оснащены по последнему слову техники. Инструкции по обращению с нагревательной колонкой несколько сложноваты, к тому же, существует риск взрыва, однако Конфетка — девушка умная и, уж верно, не позволит колонке отправить ее к праотцам. Да и новая конструкция «Ардент» безопаснее и надежнее всех остальных. «В будущем, — сказал продавец, — такая ванна появится у каждого». (Услышав это, Уильям почувствовал искушение преподать ему урок правильного ведения дела и едва не ответил: «Нет-нет-нет, говорить надо иначе: простые смертные так и будут омываться в преувеличенных размеров помойных ведрах, а это достанется лишь наиболее утонченным и удачливым людям».)

Он неторопливо проходит в спальню и в десятый уж раз осматривает кровать, ощупывает и потирает, сжимая их пальцами, простыни и покрывала, на миг откидывается на подушки, чтобы оглядеть с них развешанные по стенам гравюры (chinoiserie,[49] не порнографические), полюбоваться отсвечивающим под лампами рисунком обоев. Все это, смеет надеяться Уильям, заслужит ее одобрения.

Внешне дом ничем не примечателен; тождествен, в сущности, тем, что возвышаются по обеим сторонам от него. Дверь из прихожей открывается прямо на улицу, впрочем, сооруженное на крыльце подобие темного короба наполовину укрывает ее от взглядов любопытствующих соседей. Верхние жильцы отсутствуют, поскольку Уильям взял внаём оба этажа и решил, осторожности ради, оставить верхние комнаты пустыми (хоть и мог бы получить, сдавая их, кругленькую сумму!).

Он смотрит на часы. Девять часов вечера семнадцатого марта 1875 года. Ему остается лишь посетить в последний раз заведение миссис Кастауэй и отвезти Конфетку в ее новый дом.

Генри Рэкхэм шагает, пересекая обжитую лишь наполовину опушку цивилизации, шагает в темноте, хотя ему давно пора спать. По натуре Генри человек не ночной, он из тех, кто просыпается с восходом солнца и с трудом подавляет зевоту после захода его. Но сегодня он вылез из теплой постели, торопливо накинул поверх ночной рубашки кое-какую одежду, прикрыл получившийся беспорядок длинным зимним пальто — и отправился на прогулку.

Первую пару миль его еще окружали улочки с домами и фонарями, однако их становилось все меньше и, наконец, они уступили место помигивающим вдали цыганским кострам, жутковатому зареву, стоящему над Большой западной железной дорогой, и данному нам Богом естественному освещению. Полная луна озаряет путь Генри. Огромная тень его поспешает обок, проворно пропрыгивая по неровной земле, точно стая черных крыс. Генри не замечает ее, он не отрывает глаз от своих неуклюжих, неутомимо несущих его вперед ступней в не завязанных ботинках.

«Я чудовище», — думает он.

Несмотря на холодный воздух и усилия, с коими он находит дорогу во тьме, Эммелин Фокс по-прежнему стоит перед его мысленным взором — или каким-то иным, позволяющим Генри видеть ее такой: раскинувшейся навзничь посреди будуара, нагой и распутной, ждущей, когда он упадет на нее. Видение это остается почти таким же ярким, каким оно было, когда Генри только еще откинул с себя одеяло, отвергнув авансы похотливого сна.

И однако же, этот портрет его дорогого друга, каким бы светозарно-ясным он ни был, дьявольски лжив. Никакой плоти миссис Фокс, за вычетом лица и ладоней, Генри ни разу в жизни не видел; все, что находится между шеей ее и талией, есть лишь плод его греховного воображения. Он сам скроил это тело и сшил его без сучка и задоринки из живописных изображений греческих богинь и нимф, а деталями совсем уж похабными снабдил оное Дьявол. Ей же принадлежит только лицо.

И тем не менее: «Да!» — шепчет она, томно простирая к нему руки. «Да!»

Прижавшись к деревянным перилам низкого, перекинутого через Большой соединительный канал моста, Генри расстегивается и молит об облегчении.

— Куда мы направляемся? — негромко спрашивает Конфетка.

Кеб уже миновал все места, какие могли быть на уме у Уильяма, когда он велел ей (вещь небывалая!) одеться для «небольшой прогулки». Поначалу Конфетка решила, что он задумал навестить «Камелек» — по причинам свойства сентиментального; в последнее время Уильям был так приторно чувствителен и все предавался воспоминаниям о первой их встрече, как будто они знакомы уже многие годы. Но нет, увидев ожидавший их кеб, Конфетка поняла, что в «Камелек» они не отправятся. А к этой минуте кеб проехал мимо всех лучших пабов и ресторанчиков и повернул на дорогу совсем непривычную, ведущую к парку Кремон.

— Мое дело знать, — ласково поддразнивает ее Уильям и гладит в сумраке по плечу, — а твое догадываться.

Розыгрыши и тайны любого рода Конфетке ненавистны.

— Как интересно! — шепчет она и прижимается носом к стеклу.

Детское любопытство ее кажется Уильяму очаровательным, — оно составляет приятнейшую противоположность тому, как вела себя в тот день, когда он впервые вез ее в их новый дом, только что ставшая его женой Агнес. Агнес всю дорогу оглядывалась назад, как он ни упрашивал ее не делать этого; Конфетка смотрит вперед с нескрываемым предвкушением новизны. Агнес вела себя до того неприятно (дрожала и хныкала), что ему захотелось вышибить из нее дух и не приводить в чувство, пока он не водворит ее в новый дом; Конфетку же ему хочется усадить прямо здесь, в экипаже, к себе на колени, чтобы колебания кеба, несущегося по тряской дороге, помогли ей прокатиться верхом на его колом стоящем конце. Однако Уильям лишь поглаживает ее по плечу, ничего больше: сегодня произойдет важнейшее в ее жизни — в их жизнях — событие, и не нужно его портить.

Между тем Конфетка сидит, вглядываясь в темноту широко раскрытыми глазами. Уж не везет ли ее Уильям к себе в Ноттинг-Хилл? Нет, вместо того, чтобы ехать прямо, они поворотили направо, на Эдгвар-роуд. Или он решил завезти ее в некое уединенное место за городом, а там убить и закопать труп? В романе своем она описала столько подобных убийств, что такая возможность представляется ей вполне реальной — и разве проститутки не гибнут то и дело от рук своих мужчин? Да вот, по словам Эми, всего лишь на прошлой неделе в Хампстед-Хит обнаружили обезглавленное тело женщины, которую кто-то «попортил» перед тем, как убить…

Впрочем, искоса взглянув на Рэкхэма, Конфетка успокаивается: он весь так и светится от вожделения и самодовольства. И она снова поворачивается к стеклу, приближая губы к созданному ее дыханием ширящемуся туманному пятну.

Поездка завершается, Конфетка выходит из кеба в темном тупичке, застроенном совсем новыми домами с неотличимыми один от другого фасадами. Слабый свет фонарей заслоняет чета грузных, величавых деревьев, ветвям которых присуща готическая замысловатость. Громыхание кеба стихает вдали, на тупичок снисходит кладбищенское безмолвие, и ведомая за руку Конфетка поднимается на непроглядно темное крыльцо одного из этих непривычных новых домов.

Рядом с собой она различает в темноте смутную фигуру Уильяма Рэкхэма, слышит звуки его дыхания и шуршание своих юбок, которые он задевает, отыскивая замочную скважину. Как же здесь, наверное, тихо, если ей удается расслышать все это! И что это за место, воздух которого столь пуст? Внезапно ею овладевает незнакомое, но мощное чувство. Сердце Конфетки гулко бьется, ноги ослабевают, она начинает дрожать — почти так, как если бы ее все же надумали убить. Вспыхивает, издавая треск разрываемой ткани, шведская спичка, Конфетка видит освещенное сернистым пламенем лицо склоняющегося, чтобы отпереть замок, Уильяма. И этот усатый господин кажется ей решительно незнакомым.

«Он изменяет всю мою жизнь, — думает Конфетка, пока поворачивается ключ и распахивается дверь. — Моя жизнь подброшена в воздух, точно монета».

Уильям зажигает в прихожей лампу и просит Конфетку постоять немного под ней, а сам торопливо обходит темные комнаты, зажигая лампы и в них. Затем он возвращается и нежно берет ее под руку.

— Это, — произносит он, театрально выставляя перед собой свободную руку, — твое. Все это.

На миг в прихожей воцаряются безмолвие и неподвижность — подобие tableau vivant, образуемой мужчиной, женщиной и вазой с красными розами.

Затем: «О, Уильям! — восклицает ошеломленная Конфетка, когда Рэкхэм вводит ее в гостиную. — О, Боже!». На всем пути сюда она приготовлялась к тому, что ей придется ломать, каким бы ни оказался маленький сюрприз Уильяма, комедию, однако теперь необходимость в актерстве отпадает, Конфетку и впрямь пошатывает от изумления.

— Ты дрожишь, — отмечает он, беря, дабы засвидетельствовать это явление, ее ладонь в свои. — Почему ты дрожишь?

— О, Уильям! — глаза, которые она переводит с роскошной комнаты на него и обратно, влажны. — О, Уильям!

Поначалу эти изъявления благодарности застают его врасплох, он даже сомневается в искренности их — даром, что в искренности проявлений ее страсти к нему не сомневался никогда. Однако, едва поняв, что Конфетка и вправду поражена, он преисполняется гордости за себя, сумевшего вызвать этот всплеск упоения. Ему начинает казаться, что Конфетка может, того и гляди, упасть в обморок, и потому Уильям берет ее за плечи и разворачивает лицом к себе. Быстро развязав узел, которым стянута под ее подбородком шелковая лента, Уильям снимает с Конфетки шляпу и вытаскивает булавки из ее волос, и золотисто-охряные локоны Конфетки осыпаются, подобно вытряхиваемой из корзины только что настриженной шерсти. У него щемит сердце: ах, если бы это мгновение длилось вечно!

— Ну что? — лукаво осведомляется он. — Не желаешь ли ты осмотреть свой новый дом?

— О да! — восклицает девушка и отпрыгивает от него. Сияя улыбкой, он наблюдает, как Конфетка обходит, пританцовывая, гостиную, как осваивается с нею, как утверждает свои права на ту или иную вещь либо поверхность, касаясь их ладонью, как вылетает в дверь, ведущую в смежную комнату. И не может не вспомнить при этом об Агнес, в первый раз обходившей дом на Чепстоу-Виллас, — она смахивала на больную, вздорную девочку, остававшуюся слепой ко всему, не замечавшую ни единого из сделанных им приготовлений.

— Надеюсь, я подумал обо всем, — негромко говорит он Конфетке на ухо, подойдя к ней, зачарованно стоящей у письменного стола кабинета. Она оцепенело принимает его поцелуи, не отрывая взгляда от своего отражения в полированном дереве столешницы.

— А это что за комната? — спрашивает она. Уильям ласково проводит бородой по ее шее:

— Швейная, гардеробная, кабинет — все, что захочешь. Я не стал обставлять ее полностью, думал, что тебе захочется перенести сюда одну-две вещи из твоей прежней комнаты в доме миссис Кастауэй.

— Она знает?

— Конечно, знает. Я обо всем с ней договорился.

Лицо Конфетки белеет. Кошмарное видение внезапно является ей: видение поднимающейся по лестнице в ее комнату старухи в кроваво-красном платье; видение отворяемой дверки буфета, за которой белеет рукопись «Падения и возвышения Конфетки». Нельзя допустить, чтобы миссис Кастауэй хотя бы коснулась этих страниц! На них Мадам, названной «миссис Джеттисон», предъявляются обвинения во многих, многих грехах, из коих главный — насилие, совершенное над ее невинной дочерью, неустрашимой героиней романа.

— Моя комната… моя прежняя комната… — запинаясь лепечет она. — Как… как вы договорились…?

— Не волнуйся, — со смехом отвечает Рэкхэм. — Я позаботился о сохранении твоих личных тайн. В комнате ничего не тронут, пока ты не заберешь из нее все, что тебе понадобится. Это я тоже устрою — выбери только день.

И Уильям гладит ее по лицу, успокаивая, стремясь вернуть ему прежние краски.

Сконфуженная, Конфетка направляется к двустворчатому окну, глядя, как к ней приближается ее разделенное на четыре части отражение. Стекла вставлены под чуть различающимися углами, поэтому четыре части ее отражения немного не согласуются — до тех пор, пока она не подходит так близко, что обретает прозрачность, а там и вовсе исчезает. Снаружи лежит крошечный, огороженный стеной садик, разглядеть его в темноте трудновато, видно, впрочем, что он изобилует… ну, в общем, какой-то растительностью — живым доказательством того, что новое ее жилище находится в первом этаже и окружено зеленью, какой на Силвер-стрит и не сыщешь. Сомнения покидают Конфетку, к ней возвращается радостное возбуждение.

— О, Уильям! — снова вскрикивает она. — Неужели все это и вправду принадлежит только мне?

— Да, да, — смеется он. — Только нам. Я взял этот дом в бессрочную аренду.

— О, Уильям!

И снова она отправляется в путь по дому, сорвав с рук перчатки и бросив их на пол, чтобы пройтись пальцами по корешкам книг в шкафу, по узким тисненым полоскам обоев. Конфетка перепархивает из комнаты в комнату, Уильям следует за ней, наблюдая, как она исполняет в каждой один и тот же танец торжества и осязательного ознакомления. Сколько же возов всякой всячины накупил для нее Рэкхэм! Дом переполнен разного рода безделицами — полезными и бесполезными, уродливыми и красивыми, остроумными и непрактичными, и все они, насколько способна судить Конфетка, стоят недешево.

— Давай покажу, давай покажу! — повторяет он раз за разом. — А вот тут ванна с горячей водой. Пользоваться ею совсем просто. Даже дитя…

И он демонстрирует процедуры, позволяющие наслаждаться, не рискуя нажить неприятности, всей роскошью новейшего века.

— Теперь повтори, — просит он, поскольку выглядит Конфетка несколько ошарашенной. — Покажи, что ты все поняла.

И она показывает, показывает.

По мере того, как до сознания Конфетки доходит, какие деньги потратил на нее Уильям, она начинает двигаться все быстрее, перелетая из комнаты в комнату, от стола к этажерке, от этажерки к книжному шкафу, потираясь, точно животное в течке, спиною о стены. Слов она не произносит, но издает столько благодарных взвизгов и стонов, что Уильям берет ее за запястье и ведет к кровати, колоссальных размеров чудищу, изукрашенному еще и причудливей той, которую оба они знают так близко.

Он замечает, как Конфетка, уже расстегивая башмачки, поглядывает, оценивающе и чуть насмешливо, на изголовье кровати: зеркало там отсутствует, а стало быть отсутствуют и отражения — кроме тех, какие способны предложить отполированные волокна темного дерева. Уильям хмурится, пытаясь понять, верное ли он принял решение: ему не удалось заставить себя попортить грубыми шурупами глянцевую поверхность тика, привинчивая к ней зеркало. Разумеется, Уильям думал об этом, вспоминая, сколько удовольствия получал он, наблюдая в зеркале прежней ее кровати, как напряженный корень его естества входит в Конфетку и выходит — мокрым и скользким. Он даже зашел так далеко, что спросил у краснодеревщика: «А скажите, друг мой, нельзя ли…».

Однако тут же и передумал и закончил эту фразу словами: «…вырезать вот здесь, на самом верху, маленькое декоративное „Р“?».

И теперь Уильям внимательно вглядывается в лицо Конфетки, готовящей свое тело к встрече с ним.

— Ты не будешь скучать по зеркалу? — спрашивает он. Конфетка смеется:

— Зачем мне смотреть на себя, если на меня смотришь ты?

На ней осталась уже только короткая рубашонка, и передок брюк Уильяма вздувается. Он толкает Конфетку на матрас и видит, как округляются ее глаза, только сейчас увидевшие балдахин над кроватью — да-да, наитончайшее бельгийское кружево! С немалым трудом противится Уильям искушению рассказать ей обо всем: о том, сколько трудов он потратил, подбирая мебель, о редкостных, не сразу давшихся в руки вещах, которые отыскал, о совершенных им сделках… Но нет, лучше обойтись без этого, не стоит развеивать ореол волшебства, окружающий его сказочный дар.

Боже всесильный, она вся намокла внутри — так, как никогда прежде! Подумать только, что с нею сделалось! И все благодаря ему!

— Но, Уильям, милый, — прерывисто шепчет Конфетка, пока он входит в нее. — Здесь же нет кухни.

— Кухни? — еще секунда-другая и его прорвет.

— Зачем тебе кухня, гусынюшка? — стонет он. — Я дам… тебе все… что ты захочешь…

И он ударяет в нее струей семени.

Потом Конфетка лежит в его объятиях, в сотый раз целуя Уильяма в грудь, прося простить ее за то, что она в столь деликатный момент оказалась думающей бог весть о чем. Просто она была потрясена его щедростью, говорит Конфетка, как потрясена и сейчас. Слишком многое обрушилось на нее сразу, бедная голова ее идет кругом, зато скважинка понимает, как и что, в чем он имел возможность убедиться! И если он огорчен тем, что кончил в одиночку (впервые со времени их знакомства), без одновременного всплеска ее упоения, то она более чем готова подождать, пока воспрянет его мужественность. Или Уильям хочет, чтобы она взяла его в рот? Ей довольно одного его вкуса, уверяет Конфетка, чтобы оказаться на грани экстаза.

Нет, вздыхает Уильям, все хорошо. Он просто устал, нынешний день оказался тяжелым и для него. И она совершенно права, думая о том, чем будет питаться в своем новом доме. Но и с этим все устроено. Он — вернее, его банк, — будет каждую неделю доставлять ей сумму, более чем достаточную для того, чтобы она ощущала себя независимой. На Марилебон-роуд немало превосходных ресторанов, он от души рекомендует ей отель «Олдуорт», в котором можно прекрасно позавтракать, особенно хороши там омлеты. А в «Уорике» подают превосходную рыбу — она любит рыбу? Да, обожает. Какую именно? О, любую. И о чистоте в доме ей тоже думать не придется — или о стирке, — он наймет женщину, которая…

— О нет, Уильям, право же, в этом нет никакой нужды, — протестует Конфетка. — Знаешь, я с великим удовольствием хлопочу по дому, когда у меня возникает такое желание.

(Полная чушь, признает про себя Конфетка, за всю свою жизнь она даже пальцем не шевельнула, чтобы сделать какую-нибудь домашнюю работу. Но раз уж дом этот принадлежит ей, так пусть принадлежит по-настоящему!)

Сказать по правде, пока она лежит с Уильямом на только что получившей крещение кровати, в Конфетке нарастает жгучее желание остаться в доме одной. Этот подарок… Она сможет поверить в его существование, лишь когда Уильям уберется отсюда, а подарок не уберется с ним вместе. Как же заставить его уйти? Она целует его грудь со все нарастающей частотой — так, точно ее поразил нервный тик, — понемногу смещая эти клевки к его гениталиям, в надежде не мытьем, так катаньем вытурить Уильяма из постели.

— Мне пора, — говорит он, похлопывая ее между лопаток.

— Так скоро? — томно и жалобно спрашивает она.

— Долг зовет. — Он уже надевает рубашку. — Да и тебе, я полагаю, не терпится свести более близкое знакомство с твоим гнездышком.

— С нашим гнездышком, — возражает она. (Да вон же они, твои брюки, болван! Вон!)

Несколько минут спустя он проводит па прощание ладонью по ее волосам, а она, перецеловав его пальцы, говорит:

— Мне кажется, будто вдруг наступил день моего рождения.

— Боже милостивый! — восклицает Рэкхэм. — А ведь я и не знаю, когда он, твой день рождения!

Конфетка улыбается, мысленно роясь в ворохе уместных ответов, стараясь выбрать фразу, которую он унесет с собой, les mots justes,[50] которые завершат сегодняшнюю удачную сделку.

— Отныне днем моего рождения будет этот день, — говорит она.

После хлопка двери Конфетка лежит минуту-другую, не шевелясь, — на случай, если Уильям вернется. Затем она медленно свешивает ноги с кровати, опускает ступни на непривычный пол, встает. Рубашка ее вся измялась, сползла на грудь. Конфетка неторопливо разглаживает ее ладонями, гадая, включает ли похвальба Уильяма насчет того, что он подумал «обо всем», также и утюг. Она снова полностью одевается, достает из ридикюля маленькую одежную щетку, отряхивает, приподняв его, подол юбки. Затем, обменяв щетку на ручное зеркальце, приглаживает волосы, отлепляет от губ пару чешуек сухой кожи и выходит из спальни.

— Медленно, медленно, — вслух предостерегает она себя. — Времени у тебя теперь хоть отбавляй.

Первым делом Конфетка направляется в… в свой кабинет. Да, в свой кабинет. Подходит к окну, смотрит на садик. Утром его зальет солнечный свет, не правда ли? и роса засверкает на опрятных полосках травы, на экзотических растениях, названий которых она не знает. Из ее окошка в доме миссис Кастауэй только и видно было, что грязные крыши да суетливые потоки людей, а здесь у нее и трава, и… в общем, всякая зелень.

Вот красные розы в прихожей это другое дело: запах их буквально шибает ей в нос. Сколько времени следует продержать их в вазе перед тем, как выбросить на помойку, где им самое и место? Она всегда терпеть не могла срезанные цветы, и розы в особенности: их запах, то, как они осыпаются, увядая. Цветы, которые Конфетка способна сносить — гиацинты, лилии, орхидеи, — умирают на стеблях, до конца оставаясь единым целым.

И все же, букет есть эмблема заботливости, с которой Уильям Рэкхэм готовил для нее этот дом. Сколько трудов он потратил, как щедро оплатил ее труды, потраченные на то, чтобы его приручить! Чем дольше изучает она свое новое жилище, тем больше свидетельств его внимания к ней находит: растяжку и тальк для перчаток, распорку для обуви и стоячую круглую вешалку, меха для камина и противни для согревания постели. Действительно ли все это было продумано им, или он просто слонялся по огромному магазину на Риджент-стрит, покупая первую же ерунду, какая попадалась ему на глаза? Странноватые тут встречаются вещи. Так и оставшаяся лежать в коробке магнитная щетка, от которой, как утверждается, не только вьются волосы, но и проходят нервические мигрени. Умело набитое чучело горностая, лежащего, свернувшись, перед гардеробом, словно ожидая, когда его обдерут, обратят в боа и повесят среди прочей одежды. На каминной доске теснятся безделушки — серебряные, стеклянные, керамические и медные. Два туалетных столика стоят бок о бок — один из них побольше другого, но отделан не так изящно — похоже, Рэкхэм, купив один, подумал-подумал, да купил и второй, оставив окончательный выбор за ней. Означает ли это, что он готов благословить любые изменения, какие ей захочется здесь произвести? Пока делать выводы рано.

Черт бы побрал эти розы! Весь дом провоняли… но нет, невозможно, всего одна ваза с цветами не способна на это. Сама атмосфера дома пропитана загадочным благоуханием, как если бы стены его вымыли ароматическим мылом. Конфетка распахивает окно и в ноздри ей ударяет свежий воздух. Она высовывается в темноту, дыша полной грудью, впивая едва различимый запах сырой травы и отчетливо различимое отсутствие запахов, к которым так привыкла: мяса и рыбы, навоза пони и ломовых лошадей, грязной, булькающей в сточных канавах воды.

Пока она стоит так, принюхиваясь, по исподам ее бедер начинают стекать в панталончики теплые струйки семени; Конфетка морщится, стискивает отверстие, из которого они изливаются, захлопывает свободной рукой окно. Что теперь делать? Пожалуй, она изумилась бы, раскрыв дверь гардероба и обнаружив за нею, именно там, где им следует быть, большую серебристую чашу и коробку с ядовитым порошком. Она распахивает дверь гардероба. Пусто.

Конфетка бежит в спальню, заглядывает под кровать — с одной, с другой стороны. Ночного горшка там нет. За кого принимает ее этот Рэкхэм? За…? Нужное слово, если оно вообще существует, от нее ускользает, зато она вспоминает, что в ее распоряжении имеется ванная комната. Господи Иисусе, ванная комната! И Конфетка ковыляет туда.

Это странноватый маленький закут с полированным деревянным полом цвета перестоявшего чая и поблескивающими трехцветными стенами — пластинки шлифованой бронзы на плинтусах, над ними полоса черной обойной бумаги, похожая на ленту, которой словно обвязана ванная, а следом, до самого потолка, слой шелковистой на ощупь, горчично-желтой краски. Все это отбрасывает престранные отблески на фаянсовую ванну, умывальную раковину и унитаз.

На него-то и садится Конфетка. Он совершенно такой же, как на первом этаже дома миссис Кастауэй, только пахнет все теми же нелепыми розами — в воду явно добавлена ароматическая эссенция. «Это я вскоре поправлю», — думает Конфетка, опорожняя ноющий мочевой пузырь. Писая, она наливает в раковину немного воды, собираясь подмыться с помощью дорогого хлопкового полотенца. На каждой горизонтальной поверхности ванной, замечает она, теснится продукция Рэкхэма: бруски мыла всех цветов и размеров, соли для ванны, флакончики с мазями, баночки с кремами, коробочки с пудрой. На лицевых поверхностях их, глядящих, все, в одну сторону, красуется вензельное «Р». Она воображает Уильяма, проведшего здесь целый век, расставляя коробочки, баночки и прочее, — как он отступает на шаг и, прищурясь, оценивает расположение «Р», — и картина эта порождает в ней дрожь удовольствия и страха. До чего же он жаждет порадовать ее! Какая ненасытимая потребность похвал им владеет! Теперь ей, если она желает себе добра, придется мазаться всей этой дрянью, а после петь перед ним дифирамбы каждой из них.

«Но не сегодня». Конфетка ударяет по рычажку бачка и все, что вытекло из нее, проглатывается, точно по волшебству, подземным Где-то Там.

Выйдя из ванной, она обнаруживает, что остальное содержимое дома никуда не пропало; дом по-прежнему здесь, роскошный и безмолвный, заполненный поблескивающими вещицами, которые она только еще учится воспринимать, как свои. И внезапно плечи ее начинают дрожать, а в глазах вскипают слезы.

— Боже милостивый, — всхлипывает она, — я свободна!

И Конфетка мгновенно приходит в бурное движение, перелетает из комнаты в комнату, впрочем, на этот раз она ведет себя хуже, чем прежде, — отнюдь не по-девичьи, — нет больше музыкальных взвизгов наслаждения, Конфетка буйствует, точно дитя трущоб, покрякивая и вопя в уродливом ликовании:

— Все это мое! Все для меня!

Она выхватывает из вазы букет роз и, сдавив в кулаке их стебли, взмахивает ими, посылая по коридору безумный веер брызг. Она лупит головками цветов по ближайшему дверному косяку, вскрикивая от яростной радости, когда разлетаются в стороны их лепестки. Потом, развернувшись на каблуках, хлещет расползающимся букетом по стенам, пока пол коридора не покрывается красными ошметками, а стебли роз не обмякают и не трескаются.

Затем, устыдившись этой оргии и лишившись сил, Конфетка на нетвердых ногах приближается к книжному шкафу: прекрасной работы шкафу, поблескивающему полировкой и стеклом дверец, запертому на медный ключик — все это ее, только ее — и распахивает обе его дверцы. Выбрав на полке самого импозантного обличия том, Конфетка переносит его к креслу у камина и, усевшись, приступает к чтению. Во всяком случае, изображает чтение, ибо мысли ее уплывают от порта их приписки так далеко, что ей приходится признаться себе: ничего-то она не читает. Локоть Конфетки покоится на подлокотнике кресла, она сидит с видом скромницы, скромность просто-напросто распирает ее. Одна рука придерживает на коленях книгу, костяшки другой якобы подпирают щеку. Она смотрит в страницу, однако остановившиеся глаза ее видят не отпечатанные слова, но ее саму, Конфетку, сидящую скромно и сдержанно, читающую посреди элегантной, красиво обставленной комнаты, удерживаемую в этой комнате, точно якорем, грузным томом.

Так просиживает она несчетные минуты, время от времени переворачивая страницу, наблюдая откуда-то сверху, как ее бледные, покрытые замысловатым узором пальцы движутся поверх крошечных букв. Если бы не ихтиоз, кисть ее поглаживающей страницы руки вполне могла бы принадлежать благородной леди (впрочем, разве недуг этот не поражает и женщин родовитых?). Конфетка уверена, что где-то, в некоем погруженном в покой особняке сидит сейчас, читая — в точности, как она, — книгу, настоящая леди. Они читают вместе, точно один человек.

В конце концов, чары истаивают, истаивают необратимо, и Конфетка признается себе, что книгу она не читает, что не имеет ни малейшего представления не только о содержании ее, но и о названии. И совсем как живописец, понявший, что освещение ушло, решительно складывает краски и кисти, Конфетка захлопывает книгу и опускает ее на пол у кресла. А встав из него, обнаруживает, что нелепейшим образом ослабела, что колени ее подгибаются и вся она от головы до пят покрыта испариной.

Пошатываясь, она переходит в спальню и тяжело опускается на кровать. На прикроватном столике стоят бок о бок хрустальный кувшин с водой и стаканчик: Конфетка, ухватив кувшин, выливает из него воду, — пинты две, не меньше, — прямо себе в горло, расплескивая ее и оставаясь к этому равнодушной. Утолив жажду, она откидывается на подушки, и волосы ее липнут к намокшей шее и груди.

— Да, я свободна, — еще раз, но уже не так исступленно произносит Конфетка. Веки ее слипаются, тело немеет, точно отдельные части его засыпают одна за другой. Однако она, сделав над собой усилие, поднимается на ноги, чтобы заглянуть в гардероб. Там пусто. Каких только вещей ни накупил для нее Рэкхэм, а вот о ночном белье не подумал. Мог бы, забирая ее из дома миссис Кастауэй, и сказать, чтобы она прихватила ночную сорочку!.. Да, но тогда у него не получилось бы такого сюрприза.

Еле живая от усталости, Конфетка все-таки заставляет себя погасить в доме все лампы, возвращается в спальню, стягивает с себя одежду и, оставив ее грудой валяться на полу, заползает в постель. Впрочем, пролежав лишь пару секунд, Конфетка снова выползает из постели, несмотря на протесты изголодавшегося по сну, уже подступившего к самому краю сладкого забытья тела. Опустившись на колени, она приподнимает край простыни, дабы убедиться в том, что и так уже знает: эта кровать, в отличие от прежней, той, что стоит в доме миссис Кастауэй, не застелена в несколько слоев простынями и навощенными холстами. Испачканная Рэкхэмом простыня — единственная, какая у нее есть. Конфетка сдирает ее с кровати и ложится, голая, на голый матрас.

«Завтра купишь столько простыней, сколько захочешь», — говорит она себе, накрываясь дорогим, теплым одеялом. И благодарно позволяет бессознательности затопить, точно приливу, ее голову. Утром она переберет все, что ей нужно, все, о чем не позаботился Рэкхэм. Утром начнет продумывать доспехи, в которых сможет вести независимое существование.

Утром она обнаружит, что забыла загасить камин и его заполнил черный, усталый пепел, что тепло, которое прежде поднималось к ней из перетопленной гостиной миссис Кастауэй, в доме отсутствует, что никакой Кристофер не ждет у ее двери с ведерком угля. И ей придется — впервые в жизни — мириться с ничем не смягченной промозглостью нового дня.

ЧАСТЬ 3

Частные жилища, людные сборища

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Въехав в город по незнакомой дороге, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь пелену утреннего тумана и клубы выдыхаемого лошадью пара, элегантная молодая дама чувствует себя так, точно она никогда прежде здесь не была. Ей казалось, будто она знает эти улицы как тыльную сторону собственной руки, однако и руки ее, плотно обтянутые чистейшими замшевыми перчатками, кажутся ей сейчас немного чужими.

Вот-вот начнется Сезон, и все большее число людей благородных покидает сельские поместья и устремляется в Лондон; на Оксфорд-стрит не протолкнуться, поэтому кебмен избирает улицы поуже, проворно уклоняясь от основных препон социального муравейника. С минуту элегантная молодая дама катит мимо элегантных новых домов, построенных для nouveaux riches,[51] в следующую она уже тянет шею, вглядываясь в стоящие сплошняком дома повеличавее, принадлежащие людям более старым и достопочтенным; а в следующую за этой кеб ее уже погромыхивает, минуя старинные доходные дома, — когда-то в них жили политики и пэры, ныне же обитает, мирясь с теснотой и убожеством, несметное полчище поденщиков. Из каждого лестничного колодца и конюшенного двора смотрят на улицу запавшие глаза мужчин и женщин, почти уже изголодавшихся в долгом ожидании Сезона, жаждущих работы, которую он с собой принесет. Они ждут не дождутся, когда им снова можно будет сгребать конский навоз с пути прогуливающихся леди и стирать одежду молодых джентльменов.

Но тут кебмен сворачивает на Грейт-Марлборо-стрит, и все вокруг внезапно становится знакомым.

— Вот здесь! — вскрикивает молодая леди.

Кембен натягивает поводья:

— Вы, вроде, про Силвер-стрит говорили, мисс.

— Да, но можно и здесь, — повторяет Конфетка. Храбрости в ней поубавилось, ей нужно, прежде чем она предстанет перед миссис Кастауэй, побыть какое-то время одной. — Голова закружилась немного, а от прогулки мне станет лучше.

Кебмен хитро посматривает на нее, сходящую на мостовую; простота ее обращения с ним говорит против нее; вряд ли она — та, за кого он принял ее с первого взгляда.

— Смотрите под ноги, мисс, — ухмыляется кебмен.

Конфетка, протягивая ему деньги, улыбается в ответ, на кончике языка ее вертится сочная шуточка, — почему бы не разделить с ним полностью этот миг взаимного узнавания мошенника и мошенницы? Но нет, в один прекрасный день она, прогуливаясь с Уильямом, может повстречать его снова.

— Постараюсь, — чопорно отвечает она и разворачивается на каблуках. Солнце, теперь уже сбросившее облачный покров, заливает Вест-Энд светом. Холодный воздух слегка согрелся, однако Конфетка все равно подрагивает под своими платьем и пальто, поскольку рубашка и панталончики, кое-как простиранные в ванне и просушенные у огня, все еще влажны. Кроме того, она, гладя утюгом простыню, прожгла в ней дыру; надо будет прикинуть, хватит ли ей денежного довольства (первый конверт с ним доставили этим утром от банкира Рэкхэма), чтобы избавить себя от подобных казусов. Деньги она получила просто огромные — женщину менее изысканную мигом арестовали бы, попытайся она обменять эти банкноты на серебро не у скупщика краденного, а где-то еще, — не исключено, впрочем, что в дальнейшем Уильям будет выдавать ей суммы поменьше, а эта отпущена лишь для начала. И быть может, чтобы избавить себя от неприятной необходимости просить Рэкхэма все же нанять прачку, она сумеет каждую неделю покупать себе новые простыни и белье! Мысль соблазнительная, хоть и постыдная.

Карнаби-стрит зачумлена нищими, из коих многие — дети. Одни молча сжимают в кулачках ничего не стоящие букетики или пучки салата; другие обходятся без такого притворства и просто тянут грязные ладони; голые предплечья их исцарапаны и расчесаны до крови. Конфетке известны все их приемчики: гнилая вонь исходит от спрятанных под рваными рубашками мослов с остатками мяса; поддельные болячки сооружаются с помощью овсянки, уксуса и ягод, а темные круги под глазами — посредством сажи. Однако знает она и то, что страдания их куда как реальны, что дома их ждут пьяные родители, которые бьют детей, если те приносят домой слишком мало денег.

— Полпенни, мисс, полпенни, — канючит девочка-недоросток в платье цвета грязи и слишком большой для нее шляпке. Однако всей мелочи у Конфетки — лишь пара новых шиллингов, остальное — банкноты Рэкхэма. Она колеблется, собственные пальцы кажутся ей в новых перчатках сдавленными, косными; затем идет дальше — миг жалости миновал.

В дом миссис Кастауэй Конфетка проникает с черного хода. В том, что она прокрадывается сюда воровским манером присутствует нечто неправильное, но столь же неправильно было б одной, без клиента, стучаться в парадную дверь. Если бы только на время, какое она пробудет в доме, из него волшебным образом испарились все люди! Впрочем, Конфетка знает, что мать почти никогда не покидает гостиную, что Кэти слишком больна и из комнаты своей не выходит, а Эми спит до полудня.

Крадучись, поднимается она к себе. Дом пахнет по-прежнему: затхлостью и тиранством, все возрастающим числом износившихся, перевязанных тряпками водопроводных труб и косметическим латанием осыпающейся штукатурки, сигарным дымом и пьяным потом, мылом, свечным салом и духами.

В спальне ее ожидает сюрприз. Четыре больших деревянных ящика стоят, готовые к заполнению, с прислоненными к ним крышками, густо утыканными по краям гвоздями. Рэкхэм и впрямь подумал обо всем.

— Их такой здоровенный мужик притащил, — сообщает из дверного проема Кристофер; детский голос его заставляет Конфетку вздрогнуть. — Сказал, вернется за ними, когда прикажут.

Конфетка оборачивается к мальчику. Он в башмаках, волосы приглажены, но в остальном такой, каким она и ожидала его увидеть, — стоящий с красными, припухшими голыми руками в двери, готовый принять дневную порцию замаранных простыней.

— Привет, Кристофер.

— На плече приволок, во как, и держал одним пальцем, будто соломенные корзинки.

Ну понятно, мальчик не хочет приобщаться к опасным сложностям взрослой жизни. Внезапное исчезновение Конфетки из его жизни Кристофера нимало не волнует, оно не идет ни в какое сравнение с появлением незнакомого великана, одним пальцем управляющегося с деревянными ящиками. Кристофер глядит на нее так же, как исследователь Африки, изображенный на жестянке с чаем, глядит на дикарей; и если Конфетка принимает его за паренька, способного привязаться к кому-то, ей стоит еще раз крепко подумать над этим.

Конфетка горестно прикусывает губу — проходят секунды, но Кристофер, похоже, трогаться с места не собирается.

— А хорошие ящики, — замечает он, как если б провел всю свою короткую жизнь еще и в подмастерьях плотника. — И дерево хорошее.

Повернувшись, чтобы скрыть огорчение, спиной к нему, Конфетка начинает укладываться. Сочиняемый ею роман, обнаруживает она, цел и невредим; похоже, в ее отсутствие никто к нему не прикасался. Она прижимает его к груди и переносит, как может быстрее, на дно ближайшего ящика. И все же, глаза мальчика, увидевшего такое количество исписанной бумаги, округляются.

— Ты чего, столько писем позабыла отправить? — спрашивает он.

— Время терпит, — вздыхает Конфетка.

Следом в ящик идут ее книги — настоящие, печатные книги, написанные другими. Ричардсон, Бальзак, Гюго, Эжен Сю, Мери Воллстоункрафт, миссис Пратт. Бурой бумаги конверт с газетными вырезками. Горстка грошовых сенсационных романов с цветастыми обложками: валяющиеся в обмороке, а то и мертвые женщины, вороватого обличия мужчины, кровли домов и канализационные трубы. Брошюры о венерических заболеваниях, о форме и размерах мозга преступников, о женских добродетелях, о предотвращении обесцвечивания кожи и устранении иных признаков преклонного возраста. Порнография в стихах и прозе. Томик По, с отчетливым штампом на форзаце: «Собственность платной библиотеки У. Г. Смита», а рядом со штампом — суровое предупреждение о том, что при возвращении книги, содержащей иллюстрации и карты, «число их и состояние» будут тщательным образом проверены. «Новый завет», подаренный Кэти Лестер «Обществом спасения». Тонкий томик «Современные ирландские поэты, 1873» (непрочитанный, подарок клиента из Корка). И так далее, и тому подобное — всего набирается половина ящика.

— И ты это все прочла?

Конфетка уже набрасывает поверх книг туфли и башмачки.

— Нет, Кристофер.

— На новом-то месте времени читать больше будет?

— Надеюсь.

Составляющие для приготовления «спринцовочного» раствора завертываются в полотенце и подсовываются под синевато-серые сапоги, нуждающиеся в новых подметках и ушках. А вот чашу тащить с собой бессмысленно — теперь у нее имеется ванна.

— А неплохая посудина.

— Мне она не нужна, Кристофер.

Он наблюдает за тем, как Конфетка наполняет второй ящик, продолговатый, похожий на нелакированный гроб. Для одежды ее ящик этот подходит идеально — как то, несомненно, и было задумано Рэкхэмом. Конфетка одно за другим укладывает в него длинные платья, располагая их так, чтобы округлые корсажи и пышные турнюры приподнимались на одинаковую высоту. Складки темно-зеленого платья, того, что было на ней в дождливую ночь знакомства с Уильямом, припорошила, замечает Конфетка, пленочка плесени.

Одежда заполняет два с половиной ящика; большую часть оставшегося свободным места занимают шляпки и шляпы. Сгибаясь над ящиком, чтобы поплотнее втиснуть в него шляпные коробки, Конфетка спиной ощущает, что в спальне появился кто-то еще.

— Ну так, на что он похож, твой мистер Хант?

Это Эми переступила порог комнаты, заслонив своей юбкой Кристофера. Одета она лишь наполовину, копна волос ее оставлена не расчесанной, под шемизеткой свободно свисают груди с темными кружками сосков. Как и всегда, материнская грудь эта лишь подчеркивает полное безразличие, с коим относится она к сыну, нежеланному порождению ее чрева.

— Он не хуже большинства прочих, — отвечает Конфетка, однако, понимая, что ящики делают эту характеристику недостаточной, через силу добавляет: — Очень щедр, как видишь.

— Да уж вижу, — без улыбки отвечает Эми.

Конфетка пытается придумать тему для разговора, способную заинтересовать проститутку, специальность которой составляют похабные слова и орошение причиндалов респектабельных джентльменов горячими каплями свечного сала, однако голова ее забита тем, что она узнала в постели от Уильяма. Уподобление запахов клавиатуре музыкального инструмента? Разница между однотонными и составными духами? «Знаешь ли ты, Эми, что из доступных нам ароматов мы можем создать, правильно их сочетая, запах любого цветка за исключением жасмина?».

— А у вас тут как? — вздыхает Конфетка.

— Как обычно, — отвечает Эми. — Кэти держится, пока еще не померла. Ну, а я снимаю пенки с окрестных улиц.

— Какие-нибудь планы?

— Планы?

— На эту комнату.

— Ее Низинчество нацелились на Дженнифер Пирс.

— Дженнифер Пирс? Из дома миссис Уоллис?

— Вот именно.

Конфетка тяжело вздыхает, ей не терпится убраться отсюда. Разговоры с Эми никогда легкими не были, но этот тягостен на редкость. Под челкой Конфетки собирается пот, ее так и подмывает соврать, что у нее закружилась голова, и сбежать вниз.

— Ну ладно, — произносит вдруг Эми. — Мне пора принарядиться к приходу моих обожателей. Вдруг и я сегодня своего принца встречу, мм?

Она поворачивается — так резко, что едва не сбивает Кристофера с ног, — и уходит, ссутулясь.

Конфетка обмякает, устало опирается ладонями о края ящика.

— Знал бы ты, Кристофер, — признается она мальчику, — как нелегко мне это дается.

— Дак давай, я за тебя все сделаю, — говорит он и, подойдя к Конфетке, подхватывает щетинящуюся гвоздями деревянную крышку. — Тот мужик молоток здесь оставил, а гвозди вот они.

И он взгромождает крышку на ящик, едва не пропоров при этом гвоздями руку Конфетки.

— Да… да, сделай… спасибо, — говорит она и отступает на шаг, терзаясь своей неспособностью прикоснуться к нему, поцеловать, взъерошить его волосы или погладить по щеке; терзаясь стыдом за то, что отступает к двери и выходит на лестницу, на то самое место, на котором он столько раз оставлял для нее бадейку с горячей водой. — Только пальцы побереги…

И под радостный стук молотка Конфетка начинает спускаться вниз.

Поколебавшись немного у задней двери дома греха, известного под названием «Заведение миссис Кастауэй», Конфетка дает себе дозволение навсегда покинуть его, ни с кем больше не прощаясь. И ничего не происходит, колебания ее продолжаются. Следом она пытается принудить себя уйти. Снова неудача. Язык принуждения понятен Конфетке, но только когда оно исходит извне. И она направляется к гостиной.

Мать ее расположилась на привычном своем месте и предается привычному занятию: наклеиванию бумажных святых в альбомы для вырезок. Конфетка, снова застав старуху за этим занятием — с ножницами, скалящими два зуба в ее костлявых клешнях, со стоящей наготове баночкой клея, не удивляется, но лишается мужества. Спина поникшей над столом матери согнута, багряная грудь обвисла и почти касается невысокой горки картинок, мешанины украшенных нимбами дев, гравюрно-серых, розовых и голубых.

— Нет конца трудам моим, — вздыхает она, не то обращаясь к самой себе, не то приветствуя таким образом Конфетку.

Конфетка чувствует, как лоб ее продирает судорога раздражения. Она отлично знает, как далеко заходит мать в стараниях обеспечить нескончаемость своих трудов — каждый месяц на книги, журналы, гравюры и открытки, присылаемые ей со всех концов земного шара, тратится небольшое состояние. От Рима до Пенсильвании издатели религиозной литературы считают, тут нечего и сомневаться, что самая набожная христианка в мире проживает здесь — в Лондоне, на Силвер-стрит.

— Ну-у-у-с, — тихо и напевно произносит миссис Кастауэй, не отрывая налитых кровью глаз от свеженькой, поступившей из «Библейского общества» Мадрида Магдалины, — чаша твоя, можно сказать, преисполнена, не правда ли?

Конфетка на эту колкость внимания не обращает. Старуха просто не может остановиться, не может не сравнивать без конца удачу, выпавшую дочери, с собственной плачевной судьбой. Да если б и сам Бог упал перед ней на колени, предлагая ей руку и сердце, она отмахнулось бы от него, сочла бы это лишь жалким возмещением за пережитые ею страдания. И если б Конфетка сгорела заживо вместе с домом, миссис Кастауэй, пожалуй, назвала бы ее счастливицей, сумевшей уволочь с собой на тот свет столько ценной недвижимости.

Конфетка протяжно вздыхает, глядя на прислоненную к пустому креслу у камина виолончель Кэти Лестер.

— Что, Кэти больше уже не встает? — спрашивает она, слегка повышая голос, чтобы перекрыть им безостановочный стук молотка наверху.

— Вчера вставала, дорогая, — мурлычет миссис Кастауэй, сноровисто орудуя ножницами, из-под которых появляется на свет очередной человекообразный клочок бумаги. — И очень мило играла, по-моему.

— Она все еще… работает…?

Миссис Кастауэй прикладывает клочок к уже заполненной картинками странице, прикидывая, какое место он мог бы занять. У нее имеются сложные принципы, определяющие порядок наклейки святых; наложения одного на других допускаются, но лишь в тех случаях, когда они позволяют замаскировать недостачу какой-либо части тела… Эту новую плачущую красотку придется наклеить так, чтобы она прикрыла собой отсутствие правой руки у другой, а оставшийся пустым узкий клинышек можно будет заполнить… где она, та малютка из французского календаря?…

— Мама, Кэти еще работает? — снова спрашивает, на этот раз громче, Конфетка.

— О… прости дорогая. Да, да, конечно работает, — и миссис Кастауэй задумчиво помешивает в баночке клей. — Знаешь, чем ближе она подходит к гробу, тем выше становится спрос на нее. Мне иногда приходится отказывать гостям, представляешь? Их даже грабительская цена не отпугивает.

Взгляд ее затуманивают раздумья об испорченности нашего несовершенного мира и сожаления о том, что преклонный возраст не позволяет ей нажиться на этой испорченности поосновательнее.

— Знай об этом в санаториях, они бы там деньги лопатой гребли.

Стук наверху внезапно прекращается, наступает молчание. Девятнадцать лет прошло с тех пор, как в скрипучем перенаселенном доме на Черч-Лейн началась совместная жизнь миссис Кастауэй и Конфетки; и шесть с той страшной, воющей ночи, в которую миссис Кастауэй (в наряде куда более убогом, освещенном свечой, мерцавшей во мраке старого дома) на цыпочках приблизилась к кровати Конфетки и сообщила, что больше ей дрожать от холода не придется, что нашелся добрый джентльмен, готовый ее согреть. Конфетка силится вспомнить миссис Кастауэй такой, какой та была еще раньше, — матерью не столь ядовитой, как ныне, более заботливой, историческим персонажем, именовавшимся просто «мамой», укрывавшим ее на ночь одеялом и никогда не говорившим о том, откуда берутся деньги. И пока она силится, миссис Кастауэй, нынешняя и тутошняя, помешивает клей в баночке, время от времени извлекая из нее кисточку и нанося на страницу альбома комочек липкой кашицы.

— Я слышала… — говорит, почти задыхаясь, Конфетка, — слышала от Эми, что ты подумываешь заменить меня Дженнифер Пирс.

— Тебя никто заменить не сможет, дорогая, — улыбается, показывая покрытые алыми пятнышками зубы, старуха.

Конфетка морщится и пытается скрыть эту гримасу, подергивая, точно в тике, носом.

— Я полагала, что мужчины мисс Пирс не по вкусу.

Миссис Кастауэй пожимает плечами:

— Мужчины никому не по вкусу, дорогая. И все-таки, миром правят они, а нам всем надлежит преклонять перед ними колени, мм?

У Конфетки начинают чесаться руки, особенно предплечья и запястья. Отогнав искушение наброситься на них и расчесать до крови, она совершает попытку снова вернуть разговор к Дженнифер Пирс.

— Она хорошо известна среди любителей кнута и плетки, мама. Вот я и подумала, не собираешься ли ты… изменить направление дома?

Миссис Кастауэй склоняется над своим рукодельем, придвигая, пока клей еще не подсох, плечо последней из Магдалин к бедру смежного с ней святого.

— Ничто не остается неизменным навек, дорогая, — бормочет она. — Старые гусыни вроде меня и миссис Уоллис, мы… — она поднимает на дочь театрально округленные глаза, — мы всего лишь лоточницы на рынке страсти и просто обязаны отыскивать на нем ниши, никем еще не заполненные.

Конфетка крепко стискивает свои предплечья. «Почему ты так поступила? — думает она. — С родной дочерью? Почему?». Она так никогда и не осмелилась задать этот вопрос вслух. И теперь открывает рот, чтобы спросить:

— Как… как вы договорились? Ты и ми… мистер Хант?

— Ну перестань, Конфетка, — укоризненно отвечает миссис Кастауэй. — Ты молода, у тебя вся жизнь впереди. Зачем тебе забивать свою хорошенькую головку бизнесом. Оставь это мужчинам. И увядшим старым развалинам вроде меня.

Не мольба ли это блеснула в красных глазах старухи? Не мерцание ли страха? Конфетка слишком подавлена, зуд в руках сводит ее с ума, и потому она отказывается от дальнейших расспросов.

— Мне пора, мама, — говорит она.

— Конечно, дорогая, конечно. Здесь тебя ничто больше не удерживает, не так ли? Вперед и ввысь вместе с мистером Хантом! — и старуха вновь обнажает испятнанные красным зубы, сооружая из рта безрадостный полумесяц прощания.

Через несколько минут, уже на Риджент-стрит, Конфетка сдирает перчатки, подтягивает узкие рукава до локтей и исступленно расчесывает предплечья, пока кожа их не обретает сходство с тертым имбирем. И только боязнь вызвать неудовольствие Уильяма Рэкхэма удерживает ее от того, чтобы расчесать их в кровь.

— Да проклянет Господь и Господа, — шепчет она, глядя на одетых по моде прохожих, норовящих бочком прошмыгнуть мимо нее, — и все немыслимо грязное творение Его.

Вернувшаяся к себе, в собственный ее марилебонский дом, Конфетка лежит сейчас в ванне, почти целиком накрытая одеялом благоуханной пены. Пар размыл вокруг нее очертания волглой клетушки, горчичный цвет потолка смягчился до яичной желтизны. В лавандовом мареве мерцают на флакончиках, склянках и баночках десятки маленьких «Р».

«Тринадцать, — думает она. — Мне было тринадцать лет».

Вода покусывает и покалывает погруженные в нее руки — ощущение много более предпочтительное, чем чесоточный зуд. В одной ладони Конфетка сжимает губку, поднося ее к лицу всякий раз, что слезы начинают слишком уж язвить щеки.

«Ты же понимаешь, — годы тому назад сказала ей миссис Кастауэй, — для того, чтобы в нашем доме царили счастье и согласие, я должна относиться к тебе так же, как к другим девочкам. Мы занимаемся нашим делом все вместе». Каким делом, мама?

Конфетка зажмуривается, прижимает губку к глазам. Когда-то давным-давно эта губка была живым существом, плавала в море. Была ли она в ту пору мягче, нежели теперь, или, напротив, жестче и пышнее? О губках Конфетка не знает ничего, она никогда не была у моря, никогда не покидала пределов Лондона. Что станется с ней? Вдруг она надоест Уильяму, и он прогонит ее — обратно на улицу?

Он не навещал Конфетку с той поры, как перевез ее сюда многие дни назад. Сказал, что будет ужасно занят… Но как же занят должен он быть, если ему не удается выкроить время для своей Конфетки? Может быть, она уже надоела ему. Если так, долго ли сможет она удерживать за собой это гнездышко? Аренда дома оплачена, денежное содержание она получает прямо из банка, стало быть, бояться ей, кроме самого Уильяма, некого и нечего. Быть может, ему просто не хватает духу выселить ее? И ей удастся прожить в этом доме еще годы и годы, если, конечно, она будет сидеть тише воды ниже травы… А может быть, он уже заплатил убийце, который перережет ей горло…

Конфетка невольно хихикает. Какое сегодня число? И не манит ли она к себе, предаваясь размышлениям, столь идиотским, злую судьбу?

Как много пены дает всего лишь один флакончик рэкхэмовского «Lait dе Lavage[52]»! Надо будет похвалить его, когда Уильям придет сюда снова. Вот только поверит ли он словам, сказанным ею от всей души? Как ей выразить восхищение тем, чем она действительно восхищается? Какой должна быть ее интонация?

— Твое средство для ванн изумительно, Уильям, — произносит Конфетка в уединении своего мглистого приюта. Слова получаются лживыми, лживыми, как лобзания шлюхи.

— Твое средство для ванн великолепно.

Конфетка хмурится, сгребает с поверхности воды полную пригоршню пены, пытается подбросить подрагивающие пузырьки в воздух, однако они липнут к ладони.

— Я люблю твое средство для ванн, — воркует она. Но эти слова звучат еще лживее, чем все предыдущие, сложенные вместе.

День за днем Конфетка ожидает прихода Уильяма. Он не приходит. Почему? Как много часов его бодрствования может поглощать уже упрочившее свое положение, преуспевающее предприятие? Наверняка ведь, все труды Уильяма сводятся к сочинению, и далеко не частому, писем. Наверняка Уильяму не приходится присматривать за каждым крохотным цветочком, хлопоча о благополучном его произрастании.

В ту ночь, когда она впервые попала в этот дом, Конфетке казалось, что ей отвели маленький уголок Рая. Грифельная доска была вытерта начисто, Конфетку переполняла решимость насладиться всем, что обещает ей новая жизнь, — одиночеством, тишиной, отсутствием грязи, свежим воздухом, домашним садиком, прогулками по тенистой Прайэри-Клоуз, едой, подаваемой в лучших отелях. Теперь она сможет под пение птиц в кронах деревьев довести свой роман до захватывающего конца.

Однако свет, осенявший ее роскошный приют, начал выцветать почти сразу и на пятый день поблек окончательно. Тишина этих мест действует ей на нервы: каждое утро Конфетка, пробуждаясь намного раньше, чем на Силвер-стрит, оказывается погруженной в кладбищенское безмолвие пригорода, окруженной соседями, неотличимыми от покойников. Маленький садик ее в дневные часы тенист, словно подземен и огорожен со всех сторон чугунными пиками. Выглядывая, точно шпионка, поверх кустов роз, она различает каменный обод дорожки, по которой никто, похоже, не ходит, каким бы ни было время дня. О, в одно из утр до нее донеслись голоса, низкие, мужские, и она метнулась к окну, чтобы послушать разговор, но собеседники оказались иностранцами.

Каждое утро Конфетка моется и наряжается, но после этого делать ей становится решительно нечего: тома, которыми Уильям заставил книжные шкапы, просто для того, чтобы не пустовали их полки, — технического характера труды, посвященные мацерации, анфлеражу и дистилляции — ничего ей не говорят… Разумеется, когда ей доставят ящики, она займется романом. Но когда их доставят? Когда Уильям Рэкхэм отдаст соответствующее распоряжение. А пока Конфетка на редкость долгое время проводит в ванне.

Возможность питаться в отелях Марилебона, казавшаяся ей поначалу столь драгоценной, ожиданий Конфетки не оправдала. Прежде всего, каждый раз, как Конфетка покидает дом, ее охватывает страх, что, пока она будет сидеть за завтраком или ленчем, Уильям как раз и объявится. Кроме того, блюда, которые подают в «Уорике» и «Олдуорте», ничего такого уж особенного собой не представляют, излюбленных ею булочек там не водится, только овсяные лепешки, а на черта ей овсяные лепешки? К тому же, Конфетка уверена: служители «Уорика» как-то странно на нее поглядывают и, когда она притворяется погруженной в поглощение омлета или рыбы, перешептываются. Что касается «Олдуорта», Господи, какую физиономию состроил тамошний официант, едва она попросила его принести еще сливок! Откуда ей было знать, что добавочных порций сливок требуют одни только шлюхи? Нет уж, больше она туда ни ногой — разве что сам Уильям вызовется сопровождать ее…

Что же, во имя Божие, задерживает его? Быть может, он заглядывал к ней в тот день, когда она отправилась к миссис Кастауэй, — поездка, которую Конфетка, именно этого и опасаясь, откладывала так долго, как только могла. Быть может, он уж полдюжины раз приезжал к ней, когда она покидала дом, чтобы поесть, или обходила местные магазины, покупая шоколад, минеральную воду и новые простыни!

И наконец, хвала Небесам, утром шестого дня… нет, Уильям не приходит, приходит нечто иное: женская напасть. Кровотечение — вещь до ужаса неприятная, однако Конфетка ощущает себя воспрянувшей духом: темная туча, заслонявшая ее будущее, уносится прочь, и перед нею, в конце концов, открывается дорога, ведущая вперед.

Все, что ей нужно, это сделать для Рэкхэма невозможной мысль бросить ее, — и еще до того, как мысль эта хотя бы забрезжит в его голове. Она должна столь хитроумно вплестись в ткань его жизни, что ему поневоле придется относиться к ней не как к игрушке, но как к другу, бесценному, точно родная сестра. Конечно, чтобы занять в его жизни такое место, она должна узнать об Уильяме Рэкхэме все — все; должна изучить Уильяма лучше, чем изучила его жена, чем сам он себя изучил.

С чего начать? Ну-с, дожидаться его в пустом молчании дома решительным образом не следует: так она лишь искушает Судьбу и без того норовящую смести ее в канаву. Ей необходимо действовать, и действовать без промедления!

В призрачном свечении еще одного облачного, уверенно обещающего грозу утра, Агнес Рэкхэм стоит у окна своей спальни, старательно вглядываясь в него. Призрак исчез. Он вернется. Но пока что исчез.

Чувств, подобных тем, что обуревают ее сейчас, она не знала со времени детских видений, в которых являлась ей любимая святая, Тереза Авильская. Видения эти пошли прахом в тот страшный день, когда лорд Ануин объявил Агнес, что теперь он — ее отец и никакой Девы Марии, никаких распятий, чёток и исповедей ей больше не видать. Как лихорадочно молилась она тогда о даровании ей силы, которая позволила бы оградить пламя ее веры от норовившего задуть его большого, мерзкого протестантского волка. Увы, к десяти годам никто не подготовил ее для достойной мученицы борьбы. Любые попытки противиться приказаниям приемного отца подавлялись ее новой няней, принадлежавшей к лагерю англиканцев, а от матери, которая казалась полностью подпавшей под злые чары нового мужа, помощи ждать было нечего. Отчаянные призывы Агнес к Святой Терезе, с которой она вела когда-то задушевные разговоры, вскоре стали походить на шепоток испуганного темнотой ребенка.

Ныне, тринадцать лет спустя, к ней, похоже, вновь обратилась некая божественная, загадочная сила. В воздухе повеяло чудесами.

Она бродит по верхним этажам дома Рэкхэма, заходя в каждую комнату за исключением Той, В Которую Она Не Должна Входить Никогда. Служанки, все до единой, внизу, занимаются своими делами, комнаты их очень кстати пустуют — Агнес обходит эти комнаты одну за другой, чтобы недолгое время постоять у крохотного окошка каждой — это позволяет ей осмотреть владения Рэкхэма под полудюжиной разных углов зрения. Из окна Летти, в частности, открывается приятный вид на расположенные за Чеп-стоу-Виллас конюшни. Однако видение так и не появляется.

Агнес, точно во сне, возвращается в свою спальню. И оттуда, из собственного окна, снова видит его — на боковой улочке, ярдах в пятидесяти от себя! Да! Да! Женщина в белом, неподвижный страж, вглядывающийся в дом Рэкхэма сквозь чугунную ограду. И на этот раз, прежде чем видение успевает раствориться в эфире, Агнес поднимает руку и приветственно машет ему.

Несколько секунд женщина в белом остается недвижной, не отзывается на приветствие, но Агнес машет и машет, энергично крутя ладонью, точно погремушкой, прикрепленной к ее хрупкому запястью. И наконец, женщина в белом отвечает взмахом собственной руки, таким неуверенным и осторожным, точно ей никогда еще не приходилось подавать какие-либо знаки человеческому существу. Гром прокатывается по тучам. Женщина в белом скрывается за деревьями.

Ко времени ленча возбуждение Агнес почти не стихает; безмерная радость пульсирует в ее висках и запястьях. И за стенами дома природные силы буйствуют, солидарные с нею, — струи дождя хлещут в оконные стекла, ветер улюлюкает в дымоходах, — понуждая ее привольно кружить, раскинув руки, на месте. И все же, она понимает: ей следует совладать с собой, хранить сдержанность, вести себя так, точно мир и сегодня таков, каким был он вчера, ибо муж ее — мужчина, а если мужчины чем-то и гнушаются, так это чистым, беспримесным счастьем. И потому стулья поскрипывают, позванивает посуда, Агнес с Уильямом усаживаются на привычные места за обеденным столом, бормоча слова благодарности за то, что им сейчас предстоит вкусить. Чудный неяркий свет пронизывает мерцание дождя, однако, хоть Летти и раздвинула шторы так широко, как смогла, его оказывается недостаточно, и приходится поставить между Рэкхэмами, дабы осветить их ни в чем не схожие блюда, троицу зажженных свечей.

— У меня есть ангел-хранитель, дорогой, — сообщает Агнес, как только служанки завершают подачу блюд, — еще до того, как она выковыривает первый маленький кубик холодной голубиной груди, уложенной в свитое из латука и устланное артишоками гнездышко.

— Что, дорогая? — сегодня Уильям поглощен своими мыслями больше обычного, он по уши (как не устает он твердить всем, кто его слушает) завален работой.

— Ангел-хранитель, — повторяет, лучась от радости, Агнес.

Уильям поднимает на нее взгляд от тарелки, на которой горкой навалены горячие куски пирога с голубями и намасленные картофельные оладьи.

— Это ты о Кларе? — догадывается Уильям; ему сейчас не до игривых дамских излияний, голова его занята проблемой «Хопсома и K°.».

— Ты не понимаешь, дорогой, — настаивает Агнес, сияя, наклоняясь вперед; потребность рассказать о своем видении заставляет ее забыть о еде. — У меня есть настоящий ангел-хранитель. Божественный дух. Он, вернее, она каждый миг наблюдает за нашим домом — за нами.

Уголки Уильямова рта досадливо дергаются, однако он мужественно пытается обратить эту гримасу в улыбку. У него создалось впечатление, что после фиаско на кухонном полу и двухдневного сна, навеянного лошадиной дозой снадобья, которую скормил ей Керлью, состояние Агнес серьезно улучшилось.

— Что ж, — вздыхает он, — надеюсь, она не пролезет в дом и не покрадет новое столовое серебро.

Наступает пауза — Уильям режет пирог, думая только о том, чтобы донести его до рта, не запачкав теперь уже пышную бороду. Занятый этим, он не замечает, что атмосфера столовой претерпела химические изменения, не менее замечательные во всех их частностях, чем превращение измельченных цветочных лепестков в маслянистую ароматическую помаду.

— Думаю, ее прислали из Обители Целительной Силы, — дрожащим голосом объявляет Агнес и отталкивает от себя тарелку с почти не тронутой едой, сминая в побелевшем кулачке салфетку.

— Обители Целительной Силы? — Уильям, жуя, снова поднимает глаза на жену. В искажающем все пропорции свете нового серебряного канделябра (не великоват ли он, самую малость, для их обеденного стола?) глаза жены кажутся разнокалиберными — правый немного круглее левого и поблескивает сильнее.

— Ты же знаешь, — говорит она, — это место, в которое я отправляюсь во сне.

— Я… должен признаться, я и не знал, что, засыпая, ты куда-то отправляешься, — говорит, неловко усмехаясь, Уильям.

— Тамошние монахини — это на самом деле ангелы, — сообщает Агнес, словно желая уладить давнее недоразумение. — Я давно уже догадалась об этом.

— Агги… — тоном ласкового предостережения произносит Уильям. — Может быть, мы поговорим о чем-нибудь другом?

— Она помахала мне рукой, — дрожа от гнева, упорствует Агнес. — Я помахала ей, а она мне.

Уильям со стуком опускает вилку и нож на стол и наставляет на жену строжайший из его отеческих взглядов: терпение Уильяма подходит к концу.

— А крылья у твоего ангела-хранителя имелись? — саркастически осведомляется он.

— Конечно, имелись, — шипит в ответ Агнес. — За кого ты меня принимаешь?

Однако она уже видит ответ в его глазах.

— Ты не веришь мне, Уильям, ведь так?

— Нет, дорогая, — вздыхает он. — Не верю.

Жилка на ее виске зримо подрагивает в такт ударам сердца, точно насекомое, завязшее между просвечивающей кожей и набухающей черепной коробкой.

— Ты вообще ничему не веришь, так? — произносит она с угрозой, какой он никогда в ее голосе не слышал.

— Я… прошу прощения, дорогая? — лепечет Уильям.

— Ты ни во что не веришь, — говорит она, сверля его сквозь пламя свечей гневным взглядом; голос Агнес с каждым произносимым ею слогом звучит все более резко, музыкальная напевность его тонет в рокоте отвращения. — Ни во что и ни в кого, кроме Уильяма Рэкхэма, — и она оскаливает свои безупречные зубы. — Какая же ты фальшивка, какой дурак.

— Прошу тебя, дорогая… — он слишком изумлен, чтобы рассердиться; сказать по правде, он испуган, — этот новый голос жены так же странен и страшен, благо исходит он из ее прелестно-розовых уст, как собачий рык или разноязычие апостолов в праздник Пятидесятницы.

— Проси сколько хочешь — дурак, — выпаливает она. — Ты — причина моей болезни.

Уильям вскакивает, еда и приборы летят на пол. Канделябр валится, пламя свечей лижет скатерть, брызги расплавленного воска покрывают его серебро, и Уильям, испуганно вскрикнув, бьет ладонями по свечам, гася их.

Ко времени, когда он убеждается, что адское пламя дому его не грозит, Агнес уже лежит на полу, — не откинувшись в благопристойном обмороке на спину, но точно смятая и скрученная тряпичная кукла, распялив руки и ноги, выставив напоказ нижние юбки, — лежит так, словно некий меткий стрелок только что всадил пулю ей в спину.

Дверь дома 22 по Прайэри-Клоуз распахивается после первого же звонка, приглашая Уильяма Рэкхэма внутрь. В первый миг у него захватывает дух, он не узнает стоящую перед ним, одетую в белое женщину; распущенные, только что вымытые волосы Конфетки кажутся темными на белоснежном шелке корсажа, щеки ее, обычно бледные, раскраснелись. Уильям застал ее врасплох, в благоуханном беспорядке, в самый разгар приготовлений к его приходу.

— Входи, входи, — настоятельно просит она, ибо струи хлещущего ему в спину дождя несутся почти параллельно земле, залетая и в прихожую.

— Пора мне покончить с дурью и обзавестись собственным экипажем, — бормочет, вступая в дом, Уильям. — Сил больше нет никаких…

Он удивленно отпрядывает, когда Конфетка, воркуя точно нянька, кладет ему на плечи ладони, чтобы помочь снять вымокший Ольстер.

— Новое платье? — спрашивает он.

— Да, — признается она и краснеет еще гуще. — Купила на присланные тобой деньги.

Попытка повесить Ольстер на стоячую вешалку немедля проваливается, грациозное сооружение это рушится под тяжестью пропитанного водой пальто. Пальто Конфетка подхватить успевает, а вешалка с металлическим лязгом грохается об пол.

— Я вовсе не думала сорить деньгами, — оправдывается Конфетка, поднимая пальто повыше и набрасывая его меховой воротник на торчащий из стены не зажженный светильник. — Просто сюда еще не доставили мои старые платья.

Рэкхэм бьет себя в лоб пятой ладони.

— О! Прости! — стенает он. — Я был по уши завален работой.

— Уильям, твоя рука… — ахает Конфетка, повернув ее ладонью кверху и вглядываясь в подсохшие и еще не лопнувшие волдыри. — Господи, какой ужас…

И она нежно целует ожоги мягкими сухими губами.

— А, ерунда, — говорит он. — Неприятность со свечами. Но как я мог на долгое время оставить тебя в таком положении…! Завтра же первым делом распоряжусь, чтобы тебе привезли те ящики. Если бы ты только знала, чем была забита моя голова…

Ольстер снова с влажным шлепком плюхается на пол.

— Черт побери! — взрывается Уильям. — Надо было купить тебе пристойную вешалку! Проклятый жид сказал, что она устойчивее, чем кажется. А эта дрянь только валиться и может, — и он пинает ногой лежащее на полу произведение искусства, отзывающееся на удар медным гудением.

— Пустяки, пустяки, — спешит успокоить его Конфетка, поднимая с пола пальто и направляясь с ним в гостиную. В камине посверкивает пламя; высокая спинка стоящего за письменным столом кресла образует, как уже выяснила Конфетка, удобную сушильную раму.

Рэкхэм идет за ней, смущенный тем, что этому утонченному существу в белых шелках приходится исполнять работу, которая приличествует скорее расплывшейся неуклюжей батрачке в черном ситце. Как же она прекрасна! Уильяму хочется схватить ее и… и… ну, честно говоря, ничего ему с ней делать этой ночью не хочется. Он желает, пожалуй, лишь одного — чтобы она прижала его голову к груди — такой, как сейчас, укрытой белым шелком груди — и просто ласково гладила по волосам.

— Да, попечитель из меня получился никудышный, — вздыхает он, глядя, как Конфетка пристраивает его пальто на импровизированную сушилку. — Оставил тебя на многие дни без чистой одежды, а после приволокся к тебе в таком виде, точно меня сию минуту из Темзы вытащили — и тут же повел себя как идиот, перевернув все в доме вверх дном…

Конфетка выпрямляется, вглядывается в лицо Рэкхэма — впервые с момента его прихода к ней. С ним что-то стряслось, вдруг понимает она, что-то посерьезнее шаткой вешалки или капризов дурной погоды. Это искаженное лицо, эта понурость… Он почти неотличим от Уильяма Рэкхэма, с которым она познакомилась в «Камельке», дерганого, недоверчивого, как только что побитый пес, — всей-то и разницы, что в ту ночь от него разило легко определимым желанием.

— Что-то гнетет тебя, — произносит она самым мягким своим, самым уважительным тоном. — А ты не из тех, кто тревожится по пустякам.

— А, ничего, ничего, — отвечает он, потупляясь. (Как же она проницательна! Неужели самая душа его стоит нагой перед ее глазами?)

— Дела?

Уильям тяжело опускается в кресло, удивленно моргает, увидев протянутый ему стаканчик бренди — в точности то, чего он желал. Он принимает стаканчик, а Конфетка, отступив, садится в другое кресло.

— Да, дела, — говорит он.

И начинает рассказывать — поначалу с нелегким сердцем, тяжко вздыхая, ибо полагает, что ему придется растолковывать самые элементарные принципы ведения дел. Но нет, к его изумлению, Конфетка в таких объяснениях не нуждается, она понимает все! Через несколько минут они уже обсуждают дилемму Хопсома — в тонкостях — совершенно так, как если б Конфетка была компаньоном Уильяма.

— Но откуда ты все это знаешь? — в какой-то миг вскользь спрашивает он.

— Я начала читать книги, которые ты расставил по моим полкам, — усмехается она. (Да, так оно и есть: многословная, набранная мелким шрифтом скукота, которую делает переносимой лишь предвкушение возможности наподобие нынешней.)

Рэкхэм в благоговейном ошеломлении покачивает головой:

— Я… ты мне не снишься?

Конфетка легко потягивается в кресле, делает глубокий вдох, от которого вздымается, становясь более заметной, ее грудь.

— О нет, я весьма и весьма реальна, — заверяет она Уильяма.

И они возвращаются к дилемме, связанной с «Хопсомом и K°.». Разговор этот дается Конфетке даже проще, чем она надеялась, а с другой стороны, все, что известно Уильяму о парфюмерии, почерпнуто, по всему судя, из книг и ничто из личного опыта. Да и основной принцип коммерции прост настолько, что постигнуть его способен даже идиот: убеждай покупателей в своей щедрости, тогда как, на деле, ты заставляешь их платить втридорога за то, что произвел по дешевке. Подобным же образом, существуют и основные принципы ведения беседы с докучливым человеком. Первый: смиренно проси извинить тебя за невежество, даже если ты знаешь все, что он собирается тебе разъяснить. Принцип второй: когда он начнет уставать от собственных объяснений, притворись, что вдруг понял все.

— По натуре я человек не деловой, я, скорее, художник, — со стоическим вздохом признается Уильям. — Но в конечном счете, оно, возможно, и к лучшему. Прирожденный человек дела лишен авантюрной жилки, он боится менять что-либо, если все и так идет должным порядком. А прирожденный художник готов идти на риск.

Глупости эти произносятся им столь вяло, что он начинает казаться Конфетке человеком, от которого стремления идти на риск ждать вообще не приходится. Что же с ним сегодня не так? Ну, хоть бренди пьет, и на том спасибо…

И наконец, после всех ее подбадриваний и наводящих вопросов Конфетке становится ясно, в чем состоит настоящая проблема Хопсома. Его компания — мелкий производитель косметики, столь же ничтожный в сравнении с делом Рэкхэма, сколь само это дело ничтожно в сравнении с «Перзом». До нынешнего времени мистер Хопсом лавандой ни в каком ее виде не торговал, но вот недавно обратился к Уильяму, желая арендовать у него, если это возможно, несколько участков земли, на которой лаванда выращивается. Уильям обещал подумать, однако едва за мистером Хопсомом закрылась дверь, ему пришла в голову мысль о сделке более радикальной, чем обычная сдача земли в аренду. Почему бы Рэкхэму не поставлять вместо этого компании Хопсома лаванду в виде уже готовых изделий — мыла, туалетной воды, мазей, пудр и так далее — по цене намного меньшей того, во что обойдется Хопсому их производство на собственных его маленьких фабриках? И пусть затем Хопсом продает все это от своего имени. Но что же, спрашивает Конфетка, выиграет на таком соглашении Рэкхэм? Ну, это позволит избавиться от затруднений, связанных как с сырьем, так и с продукцией, которая оказалась… как бы это выразиться?… несколько несовершенной. Каждый год компании приходится выбрасывать непомерные количества собранной лаванды, из которой, однако ж, можно было бы производить изделия, не особо ручаясь за их качество. Да и конечные продукты (мыло и тому подобное), слегка деформированные или покрытые пятнышками либо подтеками не до конца растворившегося в них красителя, выкидывать тоже жалко.

И не то, чтобы передаваемые Хопсому изделия из лаванды непременно должны обладать качеством более низким, напротив, компания Рэкхэма будет, как и всегда, предпринимать все возможное, чтобы гарантировать совершенство сырья и безупречное исполнение процесса производства. Вполне может быть, что в девяти случаях из десяти никто и не сможет обнаружить какую ни на есть разницу между, допустим, лавандовой водой, несущей фабричную марку Хопсома, и той, что поступит в продажу под маркой Рэкхэма.

Да, но… но… Чего ему ждать от оставшейся одной десятой? Что если (предположим это для полноты аргументации) Хопсом обнаружит вдруг, что некоторое количество полученной им косметики не отличается высоким качеством, или что один из упаковочных ящиков содержит, вследствие несчастливой игры случая, непропорционально большое число заметно деформированных изделий? Что если (говоря без обиняков) мистер Хопсом сочтет себя обманутым и подаст жалобу? И в самом деле, что если он (движимый — это, опять-таки, допущение, сделанное для полноты аргументации, — беспардонной неблагодарностью за выгоднейшие условия, на которых его компания будет получать эти продукты) попытается вывалять имя Рэкхэма в грязи?

— Тебе больше не о чем беспокоиться, Уильям, — говорит Конфетка. — Я нашла решение.

— Приемлемого решения существовать здесь попросту не может, — жалобно произносит Уильям, принимая от нее четвертый стаканчик бренди. — Все зависит от случая…

— Нисколько, нисколько, — успокаивает его Конфетка. — Этот мистер Хопсом: ты не знаешь, его случаем не Мэтью зовут?

— Да, Мэтью, — отвечает Уильям, и морщится, пытаясь понять, в какой из сплавленных им сюда книг могла она отыскать эти сведения.

— А не его ли прозвали «Конским» Хопсомом?

— Да… а что?

Конфетка нечестиво фыркает и, внезапно подскочив к креслу Уильяма, опускается перед ним на колени.

— В таком случае, если мистер Хопсом хотя бы попытается тебе досадить, — говорит она, опираясь узкими белыми локтями на обтянутое темной тканью бедро Уильяма, — шепни ему на ушко два коротких слова.

И она, наклонившись поближе к Уильяму и похлопывая его по бедру точно мим, изображающий порку, шепчет:

— Эми Хаулетт.

Несколько секунд Уильям смотрит, неверяще и изумленно, в ее умные глаза, а затем разражается хохотом.

— Клянусь Богом, — восклицает он. — Это и вправду предел всему!

— Нисколько, — повторяет Конфетка и трется щекой о его колено. — Для высот, на которые способен подняться человек, подобный тебе, пределов не существует…

Ладонь ее соскальзывает туда, где к этому времени должен бы натужно торчать набрякший признак его пола, однако Конфетка убеждается, что она чего-то недоучла. Разговор она провела на редкость удачно: проблема Хопсома решена и все же… и все же прикосновение ее лишь нервирует Уильяма, по-прежнему напряженного, не готового к любви.

— Уильям, милый, — сочувственно произносит она и несколько отстраняется от него, смиренно сцепляя ладони на укрытых широкой юбкой коленях. — Тебя все еще что-то гложет. Да-да, я же вижу. В чем дело? — скажи мне. Что за ужасные неприятности так огорчают тебя?

Двадцать секунд, никак не меньше, он вглядывается в нее, хмурящуюся, не уверенную в себе. Не слишком ли далеко она зашла? Уильям откашливается, прочищая горло, чтобы словам, какими они ни окажутся, было легче пройти сквозь него.

— Моя жена, — говорит он, — сумасшедшая.

Конфетка вздергивает голову — на этой немой демонстрации испуганного изумления остановилась она, быстро перебрав и отвергнув восклицания вроде «Да что ты?», «Подумать только!» и «Какой ужас!». Во всю ее трудовую жизнь мужчины повторяли Конфетке, один за другим, что жены их — сумасшедшие, а она так и не смогла отыскать пригодной реакции на эти слова.

— Когда мы только поженились, она была самой милой, добросердечной девушкой, — жалуется Уильям. — Конечно, странности у нее имелись, но у кого же их нет? Я и вообразить не мог, что она обратиться в кандидатку на место в палате для умалишенных, что она, в моем собственном доме… — он умолкает, закрывает глаза. — Когда мы с ней познакомились, не было на свете девушки счастливее ее. Теперь же она не ставит меня ни во что.

— Какая трагедия, — шепчет Конфетка, решаясь, без особой, впрочем, уверенности, положить ему на колено соболезнующую ладонь. Соболезнование принимается. — Наверное, она любила бы тебя и сейчас, если б могла.

— Пуще всего меня сводит с ума… я хочу сказать, пуще всего меня ставит в тупик то, что она каждый день ведет себя по-другому. Иногда она выглядит такой же нормальной, как мы с тобой, а потом вдруг произносит или делает нечто воистину вопиющее.

— Например?… — тихо и без какого-либо нажима спрашивает Конфетка.

— Она уверена, что, засыпая, отправляется в католический монастырь. Что за ней присматривают ангелы. Говорит, они приветственно машут ей руками.

Конфетка припадает зардевшейся щекой к животу Уильяма, дружески обнимает его, надеясь, что румянец сойдет с ее лица еще до того, как ей придется снова поднять лицо к Уильяму. Что оставалось делать ей, пойманной за подглядыванием у дома Рэкхэма, как не помахать миссис Рэкхэм рукой в ответ на ее приветственные взмахи?

— Всего лишь на прошлой неделе она опозорилась перед прислугой, взявшись мыть вместе с ней полы нашей кухни, — горестно продолжает Уильям. — Пришлось вызвать доктора. Он считает, что держать ее в доме — безумие с моей стороны… Но ведь он и понятия не имеет, какой она была душечкой! Теперь же Агнес половину жизни проводит во сне, — одурманенная снадобьями или просто бездельничающая. Я уже ничего не понимаю, это выше моего…

Конфетка гладит его по колену, мерно и чувственно, как иные гладят кошку или собаку. Она ощущает, как под панталончиками ее стекает по бедру струйка крови — похоже, однако, что сегодня не та ночь, в которую ей удастся выяснить отношение Уильяма Рэкхэма к женским кровотечениям.

— Как долго… давно ли это с ней? — спрашивает Конфетка.

— Ах! Кто знает, что крылось в ее голове еще и перед знакомством со мной! Впрочем… мне говорили, что до рождения ребенка ее безумие было не таким… (он сжимает, подыскивая нужное слово, неповрежденную ладонь)… полновластным.

— О? — и снова тон Конфетки становится почти невесомым, как мышиная пробежка. — Так у тебя есть ребенок.

— Да, один, — вздыхает Уильям. — Увы, это дочь.

Резкая судорога негодования, слишком внезапная, чтобы успеть подавить ее, продирает притиснутую к животу Уильяма щеку Конфетки; остается надеяться лишь на то, что слой одежды не позволит ему ощутить эту дрожь. Как странно, она научилась день за днем с совершенным хладнокровием выслушивать самые гнусные разглагольствования мужчин — желчные диатрибы, направленные против женского пола в целом, обличения женского тела как клоаки всяческой мерзости, ее дырки как пасти преисподней, — а вот это простенькое замечание о бесполезности дочери привело ее в бешенство. Стиснув зубы, Конфетка плотнее прижимается к Уильяму, укрывая гнев под личиной страсти.

— И наверное, — говорит она, чтобы хоть чем-то нарушить наступившее молчание, — болезнь твоей жены лишила ее всех подруг?

Умиротворенный ее объятием, Уильям обмякает.

— Знаешь, странное дело… Я полагал, что так и будет, однако все выглядит иначе. Сезон не за горами и нас просто-напросто завалили приглашениями. Поразительно, если вспомнить, что она вытворяла в последний раз, когда…

— И что же она вытворяла?

— О… Да все, что угодно. Она смеялась, когда смеяться было нечему, и не смеялась, когда было чему. Выкрикивала всякие нелепости, предостерегая людей от незримых опасностей. Как-то раз она залезла под обеденный стол и жаловалась оттуда, что в мясе много крови. А уж сколько раз она в обморок падала, я и припомнить не могу. Господи, как часто мне приходилось отвозить ее…! — Конфетка чувствует, как Уильям покачивает головой. — И нате вам, все прощено и забыто. Вот оно, наше светское общество.

Конфетка трется ухом о его живот. Судя по тому, как в нем булькает и журчит, Уильям ничего сегодня не ел — что ж, тем быстрее бренди развяжет ему язык.

— А тебе не приходило в голову, — спрашивает она, — что приглашениями осыпают, возможно, не ее, а тебя?

— Меня? — он вздыхает — и так тяжко, что голова Конфетки приподнимается на целых три дюйма. — Да я, собственно, никогда не был большим любителем балов, пикников и званых обедов. Предпочитаю развлекаться самостоятельно. И как бы там ни было, у меня в этом году такое кошмарное количество дел, что я вряд ли сумею выкроить время для развлечений.

— Да, но не думаешь ли ты, что многие пристально наблюдали за твоим… твоим незаурядным возвышением. Ты стал очень большим человеком, Уильям, и стал им быстро. А общества больших людей ищет всякий. И эти приглашения… ну, не могут же люди приглашать тебя одного, без жены, ведь так?

Уильям вытягивает руки вдоль спины Конфетки, утыкается лбом в холмик ее турнюра. Ясно, что она его убедила.

— Какой же я все-таки простак… — задумчиво бормочет он; голос его стал грудным от бренди и улегшихся тревог. — Все так переменилось, а я этого даже не понял…

— Ты должен помнить о том, кто твои истинные друзья, — наставляет его Конфетка, вновь начиная поглаживать лощинку между бедер Уильяма. — Чем богаче ты становишься, тем больше будет появляться людей, готовых на все, лишь бы подольститься к тебе.

Уильям, застонав, притягивает ее голову к упомянутой лощинке.

Потом, когда его с таким трудом поднятый из ничтожества жезл вновь опадает, ссыхаясь до размеров небольшого штырька, Конфетка возобновляет разговор, в надежде вытянуть из Уильяма какие-нибудь новые сведения.

— До чего ж я соскучилась по этому волшебному вкусу, — восторженно сообщает она, дабы помешать его воспрянувшему настроению опасть подобным же образом. — Тебя не было так долго! Неужели ты ни разу не вспомнил о своей маленькой наложнице, которую оставил здесь тосковать по тебе — да еще и без чистой одежды?

— Я был по уши… — Однако она смеется, прерывая извинения Уильяма, и принимается с комической быстротой целовать его в уши, давая понять, что нисколько не обижена. Боящийся щекотки Уильям похрюкивает и съеживается так, что под его бородой обозначается двойной подбородок. — Управление большим делом отнимает гораздо больше времени, чем я полагал. В последние дни мне связывала руки не одна только история с Хопсомом. Да и в ближайшие недели я буду занят ничуть не меньше. В самом скором времени мне придется съездить в Митчем, на мои лавандовые поля, выяснить, почему они…

— Лавандовые поля? — взволнованно перебивает его Конфетка.

— Да…

— Те, на которых растет настоящая лаванда?

— Ну да, конечно…

— Ах, Уильям! Как мне хотелось бы взглянуть на них! Знаешь, я ведь и не видела никогда живых растений, только те, что есть в лондонских парках. — Она опускается на корточки — пониже, подставляя взглядам Уильяма свое восторженное лицо. — Поле, полное лаванды! Для тебя оно, наверное, вещь самая заурядная, но для твоей маленькой Конфетки — все равно, что сказка! Ах, Уильям, возьми меня с собой.

Он поерзывает в кресле, улыбаясь и хмурясь сразу. Дурные предчувствия норовят пробиться на поверхность его сознания, замутненного спиртным и чувственным пресыщением.

— Я с превеликим удовольствием взял бы с собой такое прелестное создание… — мямлит он. — Однако подумай о риске скандала: ты, никому не известная молодая женщина, прогуливаешься со мной по полям, и все работники видят нас…

— Но разве это место не на другом краю Англии?

— Митчем? Всего лишь в Суррее, дорогая… — он улыбается, видя, что понимания в лице ее не прибавилось. — Достаточно близко, чтобы поползли слухи.

— Ну, тогда мне нужно будет приехать туда с кем-то еще! — с пылом провозглашает Конфетка. — Скажем, с другим провожатым. Вернее… — она замечает скользнувшую по его лицу тень подозрения, — …вернее, я сама могу сопровождать кого-то: м-м, старика! Да, да, я как раз знаю нужного нам человека, парализованного старика, можно будет сказать, что это мой дедушка. Он глух и слеп — ну, то есть, почти. Никаких неприятностей он нам доставить не сможет. Я могла бы просто… катить его в кресле, как младенца в коляске.

Рэкхэм только помаргивает вытаращенными от изумления глазами:

— Ты ведь говоришь это не всерьез, верно?

— Еще как всерьез! — восклицает она. — Ах, Уильям, ну пообещай взять нас с собой!

Он встает, кренится набок, и его разбирает смех от собственной неуклюжести, от упоительной абсурдности его новой, с иголочки, жизни.

— Нельзя, чтобы я заснул здесь, у тебя, — застегивая брюки, бормочет он. — Утром ко мне должен прийти Хопсом…

— Пообещай, Уильям, — молит Конфетка, помогая ему заправить в брюки рубашку. — Скажи мне да!

— Мне нужно будет подумать об этом, — отвечает он, слегка покачиваясь перед креслом, на котором висит его еще дышащий влагой Ольстер. — Когда протрезвею.

И он поднимает пальто за ворот, позволяя Конфетке помочь ему просунуть руки в неподатливые рукава. Пальто потяжелело, стало обжигающе горячим снаружи и волглым снутри, да и попахивает оно как-то странно; Уильям и Конфетка прыскают, прижавшись друг к дружке лбами, неприятный запах лишь веселит их.

— Люблю тебя! — смеясь, произносит он, и она крепко обнимает Уильяма, прижавшись щекой к его поросшему густым волосом подбородку.

Гроза, бушевавшая снаружи, прошла. Ночь пала на Прайэри-Клоуз, утихомирив дождь, угомонив ветер. В черном небе сверкают звезды, под фонарями отсвечивают серебром скользкие улицы. Над утыканным дымоходами горизонтом мерцает полная луна, сирена всех сомнамбул — от Шордитча до королевских опочивален Вестминстера.

— Смотри под ноги, сердце мое! — окликает Конфетка Уильяма из вестибюля его дома вдали от дома.

Чепстоу-Виллас, на которую сворачивает, позвякивая, кеб Уильяма, тиха, как погост, а дом Рэкхэма возвышается над ней, точно памятник, — огромное надгробие нашедшего здесь свой конец прославленного рода. Уильям подрагивает — от холода и раздражения, порождаемого, когда он толкает калитку, ее усиленным тишиной скрипом. Он уже наполовину трезв и настроение им владеет самое траурное — безрадостное приветствие собственного его обиталища удручает Уильяма. Даже пес, который так полюбил околачиваться у парадных ворот его дома, запропастился куда-то, а дорожка, идущая от них по аскетично остриженной траве, жутковато поблескивает под светом луны. За деревьями на миг возникает видение наполовину скрытого ими зловещего и пустого каретного сарая, напоминая Уильяму о еще одном пункте из длинного списка дел, которые ему надлежит совершить.

Звонит он только единожды и, сразу сообразив, что час стоит поздний, принимается рыться по карманам в поисках ключа. Сквозь декоративное окошко над архитравом сочится слабый свет — как раз достаточный для того, чтобы тень головы Уильяма, склоняющегося к проклятым, вечно ускользающим карманам, накрыла его пальцы. (Боже всесильный! Если бы его компания производила одежду, а не парфюмерию, сколько всего пришлось бы переменить!)

И как раз когда он находит ключ и почти уж ухитряется вставить его в замочную скважину, дверь распахивается, и Уильяма приветствует Летти — глаза у нее припухли, звонок явно разбудил ее, задремавшую в прямом кресле. Даже в свете единственной свечи, которую она держит в руке, Уильям различает красноту ее левой щеки, покрытой складками, которые оставил рукав униформы; можно не сомневаться, что и Летти так же отчетливо видит его припухший красный нос и испарину на лбу.

— Где Клара? — спрашивает он, когда Летти помогает ему выбраться из пальто. (Руки у нее сильнее Конфеткиных, но не так проворны.)

— Легла, мистер Рэкхэм.

— Хорошо. Ложитесь и вы, Летти.

Ему осталось исполнить, прежде чем отправиться спать, еще одну непременную обязанность, а без путающейся под ногами Клары сделать это будет намного легче.

— Спасибо, мистер Рэкхэм.

Он смотрит, как служанка поднимается по лестнице, дожидаясь, когда она уберется в свой чердачный закуток. Затем поднимается следом, сворачивая к спальне Агнес.

Уильям входит в эту спальню, — в ней душно и тягостно, как в закрытой стеклянной банке, думает он. Когда он только начал ухаживать за Агнес, она носилась, точно девочка, по зеленым лужайкам Риджент-Парка, и яркие юбки ее плескались под ветерком; ныне ее территория — это затененный плотными шторами склеп. Уильям с опаской принюхивается; не пропитайся он к этому времени бренди, ему удалось бы различить душок спирта для притираний, пролитого на ковер новым доктором, пытавшимся смочить им ватный тампон.

Подняв свечу повыше, Уильям подходит к кровати и видит лицо жены, наполовину зарывшееся в слишком большие, слишком пышные подушки.

Она ощущает его приближение — губы ее чуть подергиваются, вздрагивают невесомые ресницы.

— Клара? — тоненько спрашивает она.

— Это я. Уильям.

Глаза Агнес приоткрываются с быстротою щелчка, показывая незрячие белки, на которых, совершенно как играющие рыбки, появляются и исчезают, вращаясь, ярко-синие райки. Ясно, что она, одурманенная, уже проделала половину пути к своей волшебной стране, пролетела по лабиринтам монастырей не то замков, которые ей так нравится навещать.

— А где Клара?

— Тут, за дверью, — лжет он. Как же она боится остаться с ним наедине! Как ненавистны ей его прикосновения! Жалость Уильяма к жене так сильна, что он тоскует по волшебной палочке, один взмах которой позволил бы навсегда отогнать ее болезни; но и обида сильна не менее, так что, если б ему и вправду попала в руки волшебная палочка, он мог бы с не меньшим вероятием обрушить ее на голову Агнес, расколов ее жалкий череп, точно яичную скорлупу.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая?

Она поворачивает к нему лицо, глаза ее на секунду приобретают осмысленное выражение, затем устало закрываются.

— Как плывущая по темной реке потерянная шляпка, — негромко произносит она. В голос ее вернулась прежняя музыка — как прекрасно звучит он, даже когда Агнес городила всякую чушь.

— Ты помнишь, что сказала мне перед обмороком? — спрашивает он, поднося свечу поближе к жене.

— Нет, дорогой, — вздыхает она, отворачиваясь, зарываясь носом в теплую белую вмятину, уже заполнившуюся ее волосами. — Что-то плохое?

— Да, очень плохое.

— Мне жаль, Уильям, мне так жаль, — голос ее заглушается хлопковым гнездышком. — Ты сможешь простить меня?

— В болезни и в здравии, Агги: такую клятву я дал.

Он стоит рядом с ней еще минуту-другую; произнесенные ею слова извинения медленно стекают по его пищеводу, словно глоток бренди, понемногу согревая его изнутри. Затем, решив, что они — лучшее, на что он может рассчитывать, Уильям поворачивается, чтобы уйти.

— Уильям.

— Ммм?

Лицо ее снова всплывает на поверхность и теперь на нем, испуганном, поблескивают в свете свечи слезы.

— Я по-прежнему твоя маленькая девочка?

Он крякает от боли, которую рождает этот совершенно неожиданный удар, попавший в солнечное сплетение его тоски по прошлому. Капли горячего свечного сала падают на его уже обожженную руку, кулаки и веки Уильяма сжимаются одновременно.

— Спи, бесценная моя, — хрипло отвечает он, пятясь к двери. — Завтра будет новый, совсем новый день.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Одним солнечным днем конца апреля 1875 года армия тружеников, рассеянная по огромным холмистым лавандовым нивам, на минуту прерывает свои труды. Утопающие по колено в озере Lavandula[53] работники застывают, опираясь на мотыги, у ведерок, в которые они собирают слизняков, и глазеют на молодую красавицу, идущую мимо них по разделяющей акры дорожке.

— Эт ктой-то? — перешептываются они, и любопытство округляет глаза их. — Ктой-то?

Но никому это не ведомо.

Платье на леди цвета лаванды; белые перчатки ее и шляпка — точно цветы, выросшие из шеи и запястий. Замысловатые плиссе и рюши, овивающие, точно путы, наряд красавицы, сообщают ей сходство с увеличенной до человеческих размеров соломенной куколкой.

— А при ней-то кто?

Женщина гуляет здесь не одна, да и ничем не обремененной ее тоже не назовешь. Она с превеликим тщанием катит перед собой по лабиринту дорожек колесное кресло, нагруженное чем-то трудно определимым. Это дряхлый калека, укутанный в одеяла и шали, даже голова его обмотана шарфом, хоть день нынче тихий и теплый. А обок старика и женщины, которая его катит, вышагивает третий сегодняшний гость: Уильям Рэкхэм, владелец окрестных угодий. Он что-то говорит и говорит часто; старик высказывается лишь время от времени; женщина не произносит почти ни слова; однако стоящие рядами работники успевают, пока эта процессия минует их, уловить обрывки разговора.

— Как думаешь, кто она? — спрашивает высушенная солнцем жена у своего высушенного солнцем мужа.

— Надоть, дочь старика. Не то внучка. Старик-то, видно, богат. Похоже наш Кудрявый Билл желает дела с ним обделывать.

— Тогда пусть поторопится. Старый-то хрен того и гляди ноги протянет.

— Да, Хопсом, по крайности, на своих двоих ковыляет.

И они снова приступают к работе, погружаясь в два раздельных потока растительности.

А тем временем, чуть дальше замирают и вглядываются в проходящих господ другие работники. Ничего подобного — леди, посещающей поля, — во времена отца Уильяма здесь видано не было; Рэкхэм Старший предпочитал держать благовоспитанных дам подальше от своих угодий — из страха, что от увиденного там сердца их обольются кровью. Последней, кто здесь появлялся, была его супруга, — лет уж двадцать назад, еще до того, как она наставила ему рога.

— Да, красавица, — вздыхает один из смуглых тружеников, щурясь вослед удивительному женскому силуэту.

— И ты б таким был, — фыркает другой работяга, — кабы отродясь не работал.

— Ну тыыы! — рокочет сидящий в кресле старик; смрад, исходящий от его затхлой одежды и редко омываемого тела, сильно разбавлен свежим воздухом и запахами, которые источаются акрами влажной земли и заботливо опекаемой лаванды.

Конфетка, продолжая катить кресло вперед, склоняется к старику, приближает губы к той, примерно, части его обмотанной шарфом головы, в которой должно располагаться уху.

— Тише, тише, полковник Лик, — говорит она. — Не забывайте, вы здесь для того, чтобы радоваться жизни.

Однако полковник Лик жизни не радуется, а если и радуется, то показывать это Конфетке не хочет. Одно лишь жгучее желание получить мзду, которую ему посулили — шесть шиллингов, плюс столько виски в один этот день, сколько из миссис Лик и за месяц не вытянешь, — и удерживает его от открытого бунта. А уж изображать чьего-то там дедушку он и вовсе ни малой охоты не имеет.

— Я писать хочу.

— В штаны пописайте, — нежно шипит Конфетка. — Представьте, что вы дома.

— Ишь, какая ты добрая, — он оборачивается, подставляя взорам Конфетки один слезящийся злобный глаз и крапчатые гуммозные губы. — Что, для Сент-Джайлса слишком хороша оказалась, а, шлюшка?

— Шесть шиллингов и виски — не забывайте о них, дедушка.

И они продолжают свой путь, облитые сиянием солнца, — здесь, в самом сердце ухоженных владений «Парфюмерного дела Рэкхэма».

Уильям Рэкхэм шагает наособицу, безукоризненно пристойный, одетый, даром что нынче среда, в строгий воскресный костюм. Молескиновые брюки и резиновые сапоги отца — это не для него; современное парфюмерное производство управляется трезвым рассудком и поддерживается в должном порядке пером. Все, происходящее на этих полях, каждый изгиб спины рабочего, склоняющегося, чтобы обрезать тончайший прутик, все приводится в движение его, Уильяма Рэкхэма, идеями и письменными приказаниями. Во всяком случае, именно эту мысль старается внушить он своим гостям.

Уильям уже понял, конечно, что отношения между Конфеткой и стариком далеко не так любовны, как она уверяла, однако простил ее. Собственно, если б она и полковник Лик питали друг к дружке доверительную привязанность, Уильям мог бы и приревновать ее. А так оно и лучше: пневмоническое бормотание старика до того хрипло, что работники не понимают и половины слов, какие им удается расслышать, а то, что Конфетка катит его кресло, говорит само за себя, и говорит громче любых уверений об их родстве.

— Наслаждайтесь солнечным светом, ну что же вы? — убеждает Конфетка Полковника, пока они втроем поднимаются по покатому склону Улейного холма.

Старик кашляет, взбалтывая заполняющую его легкие слизь.

— Солнечный свет вреден, — сипит он. — От него в солдатских ранах черви заводятся. А когда нет войны, он портит обои.

Конфетка посылает Уильяму успокоительную улыбку и налегает на кресло, вкатывая говорящий сизифов камень на холм. «Не обращай на него внимания, — говорит ее улыбка. — Мы с тобой понимаем всю бесценность этих просторов — и значение, которое имеет для наших жизней этот великий день».

— Все так, как я и думал: дай им волю, они сосали бы мою кровь, точно паразиты, — бормочет Уильям. — Думают, что я поверю любым их басням.

Конфетка сочувственно приподымает подбородок, ожидая объяснений.

— Неделями божились, что прореживают старые кусты, — насмешливо произносит Уильям. — А занялись этим, скорее всего, только вчера под вечер! Вон, посмотрите на тот участок, просто патлы какие-то торчат!

Она оглядывается. По ней, так работники выглядят куда более патлатыми и менее ухоженными, чем любой из здешних кустов лаванды.

— Мне все они кажутся великолепными, — говорит Конфетка.

— Их следовало, черт побери, проредить намного сильнее, — заверяет ее Уильям. — Как раз в это время кусты пускают обильные корни.

— Кха-кха-кха! — заходится в кашле Полковник.

— Ваша ферма намного больше, чем я полагала, — замечает Конфетка, стараясь повернуть разговор в лестное для Уильяма русло. — Кажется, что полям и конца нет.

— Да, но мне принадлежит не вся эта земля, — отвечает Рэкхэм. И пользуясь тем, что они уже поднялись на вершину небольшого холма, указывает вниз, на длинную череду беленых кольев, которые тянутся вдоль одной из дорожек. — Вот это метит границу другой фермы. Лаванда растет тем лучше, чем больше ее высаживают. Пчелы же не отличают кусты одного хозяина от кустов другого. Всего разными участками здешних земель владеет с полдюжины парфюмерных компаний; мне принадлежит лишь сорок акров.

— Сорок акров! — представления Конфетки о том, много это или мало, крайне смутны; ей ясно, впрочем, что в сравнении, скажем, с Голден-сквер сорок акров — площадь огромная. Да, собственно, если бы гигантская лопата выкорчевала вместе с их загаженными корнями все улицы, на которых она жила, их можно было бы свалить прямо в податливой, как подушка, середке этого лавандового рая и забросать мягкой бурой землей, чтобы никто никогда подобной дряни больше не видел.

И однако же, эта ферма есть, о чем уже несколько раз напоминал ей Уильям, лишь малая часть его империи. В других местах расположены другие фермы, и на каждой из них выращивается свой, особый цветок, у него есть даже китобойные суда, добывающие для «Парфюмерного дела Рэкхэма» амбру и спермацет. Конфетка оглядывает раскинувшееся перед ней огромное озеро лаванды, примеряя его к тем количествам ароматических шариков или лепестков, какие смогли бы уместиться в ее ладони. Какое богатство, какое изобилие! Духов, флакончик которых она может купить за немалые деньги, хватает так надолго, а здесь, у самого их истока, духи, вне всяких сомнений, бесцеремонно разливают по бочонкам, а то, что переливается через край, просто втаптывают в грязь — так, во всяком случае, говорит ей воображение. Картина волшебная и непристойная, как образ ювелиров, бродящих по щиколотки в драгоценных камнях, давя их ступнями и перегружая лопатами в мешки.

— Но, право же, Полковник! — с мольбой обращается она к старику и в тоне ее столько же насмешки, сколько и подлинного чувства. — Здесь так… так чудесно. Признайте, по крайней мере, что все это составляет приятный контраст миссис Лик.

— Что? Приятный контраст? — старик принимается гневно ерзать в скрипучем кресле, стараясь извлечь из хранящейся у него в памяти энциклопедии катастроф факты особенно показательные. — Два с половиной года назад сгорели Объединенные фруктовые сады Гранвиля, одни только угли остались! — торжествующе объявляет он. — Двенадцать трупов! 27 числа прошлого месяца — пожар на спичечной фабрике Гетеборга, это в Швеции: сорок четыре человека погибли, девять получили смертельные ожоги! В прошлое Рождество в Виргинии всего за полдня выгорели дотла хлопковые плантации — вместе с тамошними дикарями!

Он замолкает, переводит взгляд на Уильяма Рэкхэма и плотоядно оскаливается:

— А какой костерок получился бы из этого вашего добра, мм?

— На самом-то деле, сэр, — с надменной терпимостью отвечает Уильям, — костер разводят здесь каждый год. Видите ли, мои поля разделены на участки соответственно возрасту того, что на них растет. Некоторым кустам уже пошел пятый год, они выдохлись и в конце октября их сожгут. И уверяю вас, огонь будет настолько силен, что весь Митчем пропахнет лавандой.

— О, какое чудо! — восклицает Конфетка. — Как я хотела бы попасть сюда в это время!

Лицо Уильяма рдеет от гордости — здесь, на холмике, — подбородок выпячивается в направлении принадлежащей ему империи. Какое чудо сотворил он: недавний изнеженный бездельник, пребывавший в стесненных обстоятельствах, стал ныне хозяином этой фермы с ее странно смуглыми работниками, снующими, точно полевки, между кустами лаванды. И шум их труда тоже принадлежит ему, и аромат миллиона цветов, и небо над ними, ибо — если все это принадлежит не ему, то кому же? О, разумеется, Бог по-прежнему владеет всем — предположительно, — но где следует провести разграничительную черту? Только помешанный стал бы настаивать на принадлежности Богу Паддингтонского вокзала или кучи коровьего навоза — так зачем же играть словами, отказывая Уильяму Рэкхэму во владении этой фермой и всего, что находится над и под нею? И Уильяму вспоминаются стихи Писания, которые отец его любил цитировать вечно питавшему сомнения юному Генри: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте (Рэкхэм Старший особо нажимал на это слово) над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле».

Уильям так живо припоминает эти слова, что ощущает себя едва ли не возвратившимся в маленькое тельце, которое занимал в семилетнем возрасте, — плетущимся при первом его посещении этой фермы за старшим братом. Отец, в ту пору темноволосый и рослый, привез их на лавандовые поля, решив, что эта часть его царства может показаться наиболее привлекательной мальчику, который в один прекрасный день оное унаследует.

— А этим леди и джентльменам разрешают уносить домой хотя бы часть лаванды, которую они собирают, отец?

Детский голос Генри — да, Генри, ибо Уильям и в семь лет таких дурацких вопросов не задавал, — доносится до него через все эти годы, чистый, как звон колокольчика.

— А им и не нужно тащить ее в дом, — снисходительно осведомляет своего первенца Генри Калдер Рэкхэм. — Они пропитываются запахом лаванды, просто работая здесь.

— Я думаю, это очень приятное вознаграждение. (Каким же ослом был Генри — всегда!)

Отец хохочет:

— Они работают не только за него, мой мальчик. Мне приходится еще и деньги им платить.

Недоверчивое выражение, появившееся на лице Генри, должно было уже тогда сказать старику, что он выбрал в наследники не того сына. Но не важно, не важно… Время возвышает всякого, кто достоин того.

— Ну тыыы!

Уильям, не обращая внимания на отвратительное брюзжание полковника Лика, окидывает, перед тем, как спуститься с Улейного холма, взглядом свои поля. Все здесь осталось таким же, как в пору его детства — вот разве работники не могут быть теми, что трудились во владениях Генри Калдера Рэкхэма двадцать один год назад, ибо мужчин и женщин тоже приходится, когда они ослабевают, выпалывать и уничтожать, точно выдохшиеся пятилетние растения.

Морщинистая, плотного сложения женщина, несущая на спине набитый ветками мешок, проходит мимо Уильяма и его гостей, кивая им угрюмо и угодливо.

— Вы рассказывали нам, мистер Рэкхэм, о пятилетних растениях, — раздается голос Конфетки.

— Да, — громко отвечает Уильям, глядя на приближающегося к ним второго работника с мешком за спиной. — Некоторые производители собирают урожай и с шестилетних кустов. Но только не Рэкхэм.

— А как скоро после посадки лаванды ее можно использовать, сэр?

— На второй год — хотя наилучшего качества она достигает только на третий.

— И сколько же лавандовой воды дают ваши поля, сэр?

— О, несколько тысяч галлонов.

— Поразительно, не правда ли, дедушка? — спрашивает старика Конфетка.

— Э? Дедушка! Да ты своего деда и не видела никогда!

Конфетка, повертев головой, убеждается, что работники с мешками отошли достаточно далеко и разговора их не услышат.

— Накличете вы нам беду, — погребальным шепотом выговаривает она Полковнику и в виде предостережения дергает его кресло за ручки. — Даже уличный попрошайка не доставляет столько хлопот, сколько вы.

Старик оскаливает зубы и выпутывает жутковатую голову свою из ее свивальников.

— А чего б ты хотела? — ухмыляется он. — Этим любые хитрости и кончаются. Шарады! Маскарады! Ха! Я не рассказывал тебе про лейтенанта Карпа, с которым служил в последнюю большую войну? (Под этим он разумеет не войну с ашанти и даже не Индийское восстание, но войну Крымскую.) Вот хороший пример хитрости! Карп напялил женский плащ, шляпку и попытался пролезть в них за линию фронта, а ветер как дунет, да как задерет ему плащ аж на голову, ну и оказался он у всех на виду — ковыляет кое-как, а между ног мушкет болтается. Никогда больше не видел, чтобы в одного человека столько палили. Ха! Ха! Ха! Хитрости!

Гогот его разносится по окрестным полям, и в них поднимается несколько голов.

— Весьма забавный анекдот, сэр, — холодно произносит Уильям.

— Не обращайте на него внимания, Уильям, — говорит Конфетка. — Он скоро заснет. После полудня он всегда дрыхнет.

Колючий подбородок полковника Лика гневно вздергивается:

— Это было годы назад, шлюшка, мне тогда нездоровилось! А сейчас я поправился!

Конфетка склоняется к нему, пальцы одной ее руки впиваются в правое плечо Полковника, другая ласково поглаживает левое.

— Виссски! — напевно сообщает она ему на ушко. — Виссссски! Через несколько минут полковник Лик уже обмякает, похрапывая, в кресле. Уильям Рэкхэм и Конфетка стоят в тени дуба, наблюдая издали за усердными тружениками. Конфетка так и пышет жаром — и не только от непривычных усилий, коих потребовало от нее катание Полковника в кресле, — ее переполняет счастье. Всю свою жизнь она считала себя горожанкой, полагала, что природа (которую знала лишь по одноцветным гравюрам и романтической поэзии) ничего дать ей не сможет. Теперь она с ликующей безоглядностью отбрасывает эту мысль. Ей необходима уверенность в том, что она проходит под этим великолепным синим небом, по этой мягкой, зеленой земле не в последний раз.

— Ах, Уильям, — говорит она, — ты ведь привезешь меня сюда снова — на большой костер?

— Да, конечно, — отвечает он, ибо распознает в ней свечение счастья и знает, кто его породил.

— Обещаешь?

— Даю слово.

Довольная, она отворачивается, чтобы взглянуть на северо-восток: там, далеко-далеко, висит украшенная радугой завеса дождя. Уильям смотрит на свою любовницу сзади, ладонью заслонив от солнца глаза. Длинная юбка ее мягко шелестит на ветру, лопатки, когда она поднимает, чтобы прикрыть лицо, руку, выступают из-под плотной ткани платья. И Уильям сразу же вспоминает ощущение, которое оставляет лежащая в его ладони грудь Конфетки, колкую остроту ее бедер, впивающихся в его куда более мягкий живот, упоительное прикосновение шершавых, потрескавшихся пальцев к его члену. Вспоминает, какими пышными становятся ее волосы, когда она раздевается догола, вспоминает тигровую расцветку кожи, походящей на схему, которая указывает его пальцам, как им следует ложиться на ее талию или на задницу, когда он вскальзывает в нее. Уильяма одолевает желание обнять ее, — как жаль, что ему не по силам на полчаса убрать с полей всех работников и лечь с Конфеткой на самом краю травы. Что мешает ему видеться с ней каждую ночь? Какой достойный своего прозвания мужчина не прижимал бы к себе это совершенное тело так часто, как только может? Да, он будет, он должен встречаться с ней в будущем сколь возможно чаще — но не сегодня, сегодня ему еще многое предстоит переделать.

Конфетка поворачивается к нему, в глазах ее стоят слезы.

Возвращение в Лондон — в наемном, запряженном четверкой экипаже — оказывается долгим, как пребывание в чистилище. Дождь, казавшийся с полей Рэкхэма таким далеким, встретил карету на середине пути и теперь молотит по ее крыше. Дурная погода замедляет движение, карета совершает загадочные остановки в попутных деревнях и деревушках, кучер слезает там с козел и исчезает на две, на пять, на десять минут. Вернувшись, он подолгу ковыряется в упряжи, проверяет надежно ли укрыто брезентом привязанное к крыше кресло старика, не промокло ли оно, возится с чем-то под днищем кареты, сотрясая ее. Поспешание явно не принадлежит к числу его девизов.

Сидящая в карете Конфетка дрожит, стискивает зубы, чтобы они не отбивали дробь. На ней все то же лавандовое платье и больше ничего — нет даже шали. Зная, что ей придется целый день возить кресло полковника Лика и стремясь посильнее очаровать Уильяма, она решила обойтись без дополнительных одежек и теперь страдает от этого. Однако прижиматься к старику, чтобы согреться, ей нисколько не хочется, уж очень мерзко от него пахнет — к тому же, Полковник, лишившийся привычной опоры, подлокотников кресла, раскачивается вместе с каретой и все норовит повалиться Конфетке па колени.

— Падение моста под проливным дождем, Хоик, 1867-й, — ворчит он, уставясь в холодное, темнеющее пространство между ними. — Трое погибших, не считая скота.

Конфетка охватывает себя руками, выглядывает в забрызганное грязью, исхлестанное дождем окошко. Природа, выглядевшая такой живописной, такой полной чудес, когда они обходили с Уильямом лавандовую ферму, впала в уныние, помрачнела, и теперь вокруг Конфетки расстилаются словно бы сотни квадратных миль Гайд-парка, давно оставленных без ухода, лишившихся фонарей и прогуливающейся публики. Карета трусцой подвигается вперед, к затерявшейся где-то столице.

— Урп, — рыгает полковник Лик. Отнюдь не нежные ароматы виски и кислых пищеварительных соков растекаются по холодному воздуху.

Поезд мог бы доставить их и туда, и обратно с милосердной быстротой, не говоря уж (впрочем, Уильям говорил) о том, что дорога обошлась бы намного дешевле; однако немощность старика сулила им массу неприятных забот на промежуточных станциях, да и без экипажей, которые везли бы его на вокзал Чаринг-Кросс, а после от железной дороги до Митчема, все равно было не обойтись, и потому наем кареты для совершения всего пути — туда и обратно — казался более разумным. Казался.

— Даю полгода на все про все, — произносит полковник Лик, — а после тебе наподдадут коленом под зад.

— Я вашим мнением не интересовалась, — резко отзывается Конфетка. (Хитрый старый мерзавец, он пустил стрелу в самое средоточие ее тревог. Уильяму Рэкхэму следовало бы сейчас сидеть рядом с ней, сокращая часы дороги оживленной беседой, согревая ладони Конфетки в своих: почему, ну почему он не сопровождает ее?).

Полковник прочищает свое слипшееся дыхательное горло и приступает к изложению новых сведений:

— Фанни Грешем — в 1834-м любовница судового магната Ансти, проживала в отеле «Мейфэр»; в 1835-м была брошена, после чего переселилась в тюрьму Холлоуэй. Джейн Хаббл, известная под именем Наташа, — в 1852-м любовница лорда Финбара, проживала в отеле «Адмиралтейство»; в 1853-м, обратившись в труп, переселилась в устье Темзы…

— Избавьте меня от подробностей, Полковник…

— Нииикого ни от чего избавить нельзя, никогда! — громыхает он. — Этому я научился, пока проходил долгий жизненный путь.

— Если бы вы все еще могли прохаживаться, старик, мы сели бы в поезд и сейчас были уже в Лондоне.

Пауза, Полковник переваривает оскорбление.

— Наслаждайся видами, шлюшка, — усмехается он, поводя своей достойной горгульи головой в сторону залитого водой окна. — Приятный контраст, а? Раааскошный!

Конфетка отворачивается, еще крепче обхватывает себя руками. Уильям любит ее, да, любит. Он сам так сказал — пьян, правда, был, но ведь не в стельку же. И он позволил ей приехать на ферму, хотя с легкостью мог заявить, протрезвев, что об этом и речи идти не может. И пообещал, что она снова приедет туда — в конце октября, а это будет… почти через семь месяцев.

Она старается почерпнуть мужество в мысли о том, сколько людей работает на Рэкхэма. Он же смирился с тем, что из личного его состояния каждую неделю уходят солидные суммы, а стало быть, содержание Конфетки не воспринимается им как единичная и очевидная убыль его средств. Поэтому и самой ей следует видеть в себе не приживалку, опустошающую его карманы, но часть огромного гобелена, сотканной несколькими поколениями картины прибылей и расходов. Все, что от нее требуется, это не выдергивать из гобелена собственную нить, но вплестись в него так, чтобы убрать ее из этой общей картины стало невозможно. Да она и успела уже сделать поразительный шаг вперед: ведь всего месяц назад она состояла в самых обычных проститутках! А в следующие полгода, кто знает, куда…

— Он пустомеля, — хрипит из-под мульчи своих шарфов Полковник, — и трус. Премерзкий тип.

— Кто? — раздраженно спрашивает Конфетка, ей хотелось бы укутаться так же тепло, как он, только без его добавочных ингредиентов.

— Твой парфюмер.

— Он ничем не хуже прочих, — возражает она. — И добрее вас.

— Чушь собачья, — фыркает старикан. — Ему требуется только одно — увидеть свою жирную тушу долезшей до самого верха. Ты что, не понимаешь? — он и на убийство пойдет, чтобы забраться повыше. Да он бросит тебя в грязную лужу и наступит, лишь бы штиблеты свои не замарать.

— Много вы в нем понимаете, — огрызается она. — Да и что может знать о его жизни человек вроде вас?

Выведенный из себя, Полковник только что не встает на дыбы, и Конфетка пугается — не хватает еще, чтобы он повалился, ударившись лбом об пол кареты.

— Я не всегда был старым олухом, постельная ты крыса, — хрипит он. — Я прожил столько жизней, сколько тебе и не снилось!

— Хорошо, простите, — торопливо произносит она. — Вот, выпейте немного.

И она протягивает Полковнику бутылку виски.

— Я уже выпил достаточно, — скрежещет Полковник, снова скрываясь в своем трикотажном коконе.

Конфетка опускает глаза на бутылку, содержимое коей подрагивает и поблескивает в вибрирующем сумраке.

— Вы же почти ничего не отпили.

— Меньше пьешь, на дольше хватит, — бормочет притихший после вспышки старик. — Хлебни сама, хоть дрожать перестанешь.

Конфетка вспоминает о его обыкновении пить виски прямо из горлышка, о том, как беззубый рот Полковника смыкается на гладком стеклянном соске.

— Нет, спасибо.

— Горлышко я вытер.

— Брр, — не в силах совладать с собой, содрогается Конфетка.

— Вот и правильно, шлюшка, — ухмыляется Полковник. — Не суй в рот всякую дрянь.

Она издает резкий досадливый стон, почти такой же, какой использует, изображая плотские восторги, в постели, и крепко притискивает руки к груди. Плотно сжав губы, чтобы приглушить дробный стук зубов, они досчитывает до двадцати, затем, так и не сумев успокоиться, принимается считать месяцы года. С Уильямом Рэкхэмом она познакомилась в ноябре; сейчас апрель, она — его любовница, у нее есть дом и деньги, которых хватает, чтобы покупать все, что ей захочется. Апрель, май, июнь…

Почему его нет рядом с ней, здесь, в карете? Ничего она покупать не хочет, только одно — вечную страсть Уильяма к ней…

Полковник Лик, грубое олицетворение всех звуков и запахов Сент-Джайлса, начинает громко храпеть. Она не должна возвратиться туда, нет, никогда. Но что, если Уильям устанет от нее? Всего несколько дней назад он приехал к ней (после трехдневного перерыва) и соитие их было таким скороспешным, что Уильям даже не потрудился раздеть ее. («У меня через час встреча с моим солиситором, — объяснил он. — Ты ведь говорила, что Гринлинг, похоже, жуликоват, и видит Бог, была права.») А в позапрошлый раз? В каком странном настроении он пребывал! Спросил у нее, нравятся ли ей подобранные им украшения, а после, добившись от нее признания, что лебедь, стоящий на полке камина, ей не по душе, бодро и весело сломал ему фарфоровую шею. Конфетка смеялась с ним вместе, однако что он, черт возьми, хотел этим сказать? Что выдает ей лицензию на чистосердечие? Или что он — человек, готовый с удовольствием сломать шею всему и всякому, кто станет для него бесполезным?

Дом в Марилебоне, к которому со столь мучительной медлительностью влачит ее экипаж, должен бы предвкушаться ею как залитый светом камина рай, однако в воображении Конфетки он выглядит совершенно иначе — чередой мертвых комнат, ожидающих воскрешения — от живительной беседы, от жара совокупления. Когда она одиноко и бездельно слоняется по безмолвным комнатам, в который раз моет голову, заставляет себя читать книги, от коих ждать хоть чего-либо волнующего отнюдь не приходится, Конфетке кажется, что ее окутывает пронизанный газовым светом ореол невнятной тревоги. Она может произносить вслух, да нередко и произносит так громко, как ей захочется: «Все это мое», — но ответа не получает.

Ящики с ее пожитками, наконец-то, прибыли, однако Конфетка уже повыбрасывала большую часть их содержимого — книги, перечитывать которые она больше не будет, брошюры, на полях которых нацарапаны замечания, способные прогневить Уильяма, если он вдруг наткнется на них. Что толку держать их рассованными по посудным и платяным шкапам, привлекающими чешуйниц (тьфу!), если они подобны пороху, способному взорваться и опалить ей лицо? Хватит с нее и опасений, что Уильям может обнаружить ее роман. Каждый раз, выходя из дому, она дрожит при мысли, что он приедет в пустой дом и будет рыться в ее укромных уголках и ящиках. И только когда ее начинает подташнивать от голода, Конфетка спешит на улицы, говоря себе, что, если она станет и дальше дожидаться Уильяма, то может попросту помереть от недоедания. Там, где она кормится, в отелях и ресторанах, еду ей подают без единого слова, и кажется, что служители их ждут не дождутся, когда она уйдет, чтобы больше уж не возвращаться.

Ах, если б она могла точно припомнить, сколько бренди выпил Уильям перед тем, как сказать, что любит ее!

— Ахххр-грнххх, — стонет полковник Лик, сотрясаемый снами о давних временах. — А ну-ка выкладывайте, милейший!.. Что там за разговоры о моих ногах? Я останусь хромым, так? Буду ходить с палочкой? Ахххр… Да говорите же, черт бы вас… Уффт… Уффт… Говорите…

К утру дождь прекращается, звонят церковные колокола. Генри Рэкхэм, лишь наполовину укрытый перекрученными простынями, купающимися в масляно-желтом свете, что льется из окна, пробуждается от постыдных эротических сновидений. Впрочем, Бог все равно сотворил безупречный новый день — божественный императив обновления неподвластен никакому злу, являющему себя в темные часы ночи. Бог никогда не падает духом, несмотря на всю низость человеческую…

Генри выпутывается из простыней, увлажненных той же субстанцией, что запятнала его ночную рубашку. Он раздевается догола и, как всегда, испытывает потрясение при виде своего скотского тела, ибо человек он редкостно волосатый, и поросль на теле его темнее и жестче венчающего его же голову мягкого светлого руна. Генри знает, эта грубая шерсть — результат его половой распущенности. Адам и Ева были в Раю безволосыми, равно как и совершенные тела античности, и вся та нагая натура, какая допускается современным искусством. Если он когда-нибудь окажется в собрании неодетых мужчин, всякий, взглянув на его обезьянье тулово, сразу признает в нем человека, привычно злоупотребляющего собой, скота в процессе становления. В ереси Дарвина все же присутствует крупица истины, ибо, хоть человечество и не эволюционировало из животных, в каждом человеке кроется возможность превращения в дикаря.

Пока Генри тащится в ванную, колокола продолжают звонить. Что это — заупокойная служба? Уж верно не венчание, час еще слишком ранний. Когда-нибудь колокола прозвонят и по нему… Будет ли он, наконец, готов к этому?

Он дочиста протирает себя тканью, смоченной в холодной воде: такую плоть, как у него, нежить не подобает. С ходом лет волосы, его покрывающие, погустели настолько, что увлажняясь липнут к бедрам и животу, создавая подобия готических узоров. Детородный член его, непристойный, раздувшийся, виснет, как голова рептилии; тестикулы, когда он омывает их, недовольно поджимаются — вряд ли найдется на свете нечто, менее схожее с аккуратно подобранными, гладкими, точно морские раковины, половыми органами классических статуй.

Бодли и Эшвелл уверяли Генри, что среди похотливых женщин тоже встречаются волосатые — быть может, благодаря школьным-то дружкам сны его и наполняются косматыми нимфами. Но вправе ли он винить Бодли и Эшвелла за увеселения, которым в грезах его предается, подобно суккубу, миссис Фокс, за то, как она, смеясь, сжимает фаллос Генри и тянет его к своему межножью, где он проскальзывает сквозь теплую, влажную шерстку…?

«Ах, если бы только я мог повзрослеть! — сокрушается Генри, ибо даже сейчас гениталии его возбужденно подрагивают. Разве мужчины его лет ведут себя так, точно половая возмужалость есть нечто для них новое? — Когда, о когда же, и для меня станет истинным сказанное в „Первом послании к коринфянам“, глава 13-я, стих II-й? Друзья советуют мне принять сан не откладывая, пока я не стал „слишком старым“. Господи, если б они только знали! Я всего-навсего мальчик, запертый в уродливой, деградировавшей оболочке…».

Уже наполовину одетый, голый только от пояса и выше, Генри грузно опускается в кресло перед камином, — день еще не начался, а он уже ощущает усталость. Как было бы хорошо, если бы кто-то принес ему сейчас чашку чая и горячий завтрак, но… нет, нанимать служанку он не вправе. То есть, позволить себе подобный расход Генри в состоянии, — отец намного щедрее, чем полагают сплетники, — и все же, о служанке не может идти и речи. Подумать только: женщина из плоти и крови поселится в его доме, будет спать под одной с ним крышей, раздеваться перед сном, голой купаться в ванне…! Ему и без нее достаточно худо.

— Служанки суть истинное благо для всякого отрока, — как-то сказал ему Бодли при одном из тех разговоров, чьим единственным назначением было — обратить подростка Генри Рэкхэма в бегство под издевательский хохот его ровни. — Особенно, если их берут прямиком из деревни. Созревших под солнцем, чистеньких, свежих.

Неслышным шагом приходит кошка Генри, предпринимает, потираясь головой о его икры, редкую для нее попытку завести разговор. Накормить ее Генри нечем, последний кусок мяса протух.

— Ты что, подождать не можешь? — бормочет он, однако невинное животное смотрит на него так, точно он спятил.

У Генри и у самого громко урчит в животе. Может быть, с очень старой служанкой он будет чувствовать себя в безопасности? Да, но насколько старой должна она быть? Лет пятидесяти? Но разве жене мясника — той, что откладывает для его кисы обрезки получше и всегда улыбается Генри — не пятьдесят? И тем не менее, он же ловил себя на попытках представить, какова она голая. Хорошо, тогда семьдесят?

Он смотрит на огонь, на старательно заштопанные носки, облекающие его большие ноги, похожие на покрытые затвердевшей землей клубни. Смотрит на свои перекрещенные на груди голые руки. Собственные его, обрамленные сейчас руками, соски не представляют для Генри никакого чувственного интереса, — но стоит воображению нарисовать ему точно такие же бугорки плоти, венчающие женские груди, и он доходит до самого порога непроизвольного извержения семени. Если б его груди разбухли от молока, он с отвращением отшатнулся бы от них, а между тем, у женщины те же пузыри плоти становятся в этих случаях фантастически привлекательными. А картины на выставках Королевской академии — Магдалины, классические героини, святые мученицы — ему все равно, кто изображен на холсте, было бы выставлено напоказ голое тело! Прочие посетители галереи, увидев, как Генри вглядывается в эти полотна, должно быть, принимают его за знатока, — а может быть, сразу понимают, что он пожирает глазами именно груди с розовыми сосцами и жемчужные бедра! И однако ж, на что в действительности он смотрит? На слой розовой краски! На покрытый лаком слой подсохшего масла, — и он простаивает перед ним минуты за минутами и думает о том, как было бы хорошо, если б соскользнула скрывающая промежность женщины серебристая дымка драпировки, если бы он мог схватить ее, сорвать и открыть… открыть что? Треугольник холста? Он собирается рискнуть своей бессмертной душой за треугольник неодушевленного холста? Все так называемые мистерии христианской веры, все таинства, стоящие выше человеческого разумения, не так уж и трудно понять, если постараться, но это…!

Кошка Генри с пренебрежительным к себе отношением мириться не желает и потому начинает орать, зная по опыту, что это — лучший способ отвлечь хозяина от забот, к кошачьему миру касательства не имеющих. И через пятнадцать минут Генри, одетого, причесанного и побритого, выставляют из дома — искать мясо.

По возвращении он уже в большей мере ощущает себя хозяином собственной жизни. Спешная прогулка и свежий воздух пошли ему на пользу; одежда согрела тело и стала частью его — скорее пристойной второй кожей, чем неудачным маскарадным костюмом. Улицы и здания Ноттинг-Хилла, привычные и неизменные, напомнили Генри, что реальный мир мало имеет сходства с непостоянными, то и дело меняющими очертания местами, в которых разворачиваются его сновидения. Бодрящее пристукивание твердых камней по подошвам его башмаков — вот истина, не то что его зыбкие фантомы. И что согрело сердце Генри пуще всего: он повидался с женой мясника и, слава Богу, ее не возжелал. Она улыбнулась ему, вручила обрезки для кошки и бычий язык для него, и Генри не вообразил ее безудержно сбрасывающей одежды, чтобы явить ему достойное богини тело. Она осталась женой мясника — не больше и не меньше.

— Ну вот, киса, — говорит Генри, бросая ее завтрак на пол кухни. — А теперь дай мне подумать.

Он предается размышлениям, пока готовит омлет — почти по памяти, всего только раз заглянув ненадолго в дряхлый экземпляр «Новой системы домашней кулинарии» миссис Ранделл (это подарок миссис Фокс — на форзаце книги каллиграфическим почерком школьницы выведено «Эммелин Фокс», а над этой выцветшей надписью добавлено рукой более уверенной и уже не такой замысловатой: «Моему дорогому другу Генри Рэкхэму на Рождество 1874 года от…»). Он посыпает шипящую, еще не застывшую окончательно лужицу взбитых яиц указанными в рецепте травами, но затем так увлекается созерцанием причудливых завитков, из коих состояла подпись юной еще миссис Фокс, что омлет, прежде чем Генри успевает сложить его пополам, слегка подгорает снизу. Ничего, он все еще довольно хорош. Лондонские бедняки сказали б спасибо и за много худший.

— Все очень просто, киса, — объясняет он, пока ест, своей круглоокой подруге. — В браке мужчины и женщины рождается потомство. Так продолжалось тысячи лет. Точно так же растут под дождем цветы и травы. Это необходимость, данный Богом процесс, и никакого отношения к нервному жару, похоти и сладострастным снам он не имеет.

Кошка Генри смотрит на него, но убежденности в глазах ее не читается.

— Для человека, наделенного собственной миссией, продолжение рода есть не более чем предмет попутных размышлений. — Он поддевает вилкой кусок омлета, отправляет его в рот, прожевывает. И, проглотив, добавляет: — Как бы там ни было, женщина, которую я мог бы взять себе в жены, снова выходить замуж не хочет.

Кошка приподнимает голову повыше:

— Мяу?

Генри, вздохнув, бросает кусочек омлета к ее шерстистым лапкам.

— Эй! Пастор!

Слова эти, хоть и выкрикнутые, остаются едва слышными, ибо их всасывают и поглощают темные проймы улицы — зияющие окна, обветшалые переулки, разломанные опускные двери и бездонные ямы. Седоватый мужчина неопределенного возраста, некоторое уже время наблюдавший за продвижением Генри, поднимается из дымного, уходящего под землю лестничного колодца, точно Лазарь из гробницы. Грязные, шишковатые кулаки его цепляются за веревку, которая заменяет обвалившиеся перила; налитые кровью глаза под волчьего меха бровями сужены подозрением.

— Кого-нибудь ищете?

— Возможно, вас, сэр, — отвечает Генри и, собравшись с духом, подходит поближе — мужчина очень мускулист и уже натянул рубашку, а стало быть, ничто не мешает ему затеять кулачную драку. — Но почему вы назвали меня «пастором»?

— Обличием похожи, — мужчина стоит прямо перед Генри, упираясь ладонями в бедра, в ткань штанов цвета грязи. За ним, в темноте лестничного колодца, горестно скулит пес, которому головокружительно крутые ступеньки не позволяют последовать за хозяином в наружный мир.

— Нет, я не пастор, — сокрушенно признается Генри. — Простите мою смелость, сэр, но ваше обличие выдает в вас человека, который много страдал. Собственно, человека, страдающего и поныне. Если это не составит для вас слишком большого труда, не могли бы вы рассказать мне вашу историю?

Глаза мужчины сужаются еще пуще, радикально меняя взаимное расположение образующих его брови пучков и кисточек. Грузной мозолистой рукой он приглаживает сдутые ему па лоб ветерком волосы.

— А вы случаем не щелкопер, а? — спрашивает он.

Генри повторяет про себя незнакомое слово, стараясь догадаться, что оно означает.

— Прошу прощения? — все-таки приходится спросить ему.

— Щелкопер, — повторяет мужчина. — Это который пишет про бедных людей такие книжки, что бедные люди их и прочесть-то не могут.

— Нет-нет, ничего подобного, — спешит успокоить его Генри — и, похоже, успешно, поскольку мужчина отступает на шаг. — Я всего лишь… я человек, который знает о бедняках слишком мало, как и все мы, к числу бедняков не принадлежащие. Возможно, вы смогли бы научить меня тому, что мне следует, по вашему мнению, знать.

Мужчина ухмыляется, склоняет на сторону голову, поскребывает подбородок.

— А денег дадите? — осведомляется он.

Генри стискивает зубы, ибо знает: сейчас он должен проявить твердость, поскольку, если ему все же выпадет стать священником, он несомненно будет слышать этот вопрос не один раз.

— Не раньше, чем узнаю все о вашем положении.

Седоватый откидывает голову назад, хохочет.

— Ну-ну! — восклицает он. — Ладно, в двух словах положение бедняка вот какое. Такие, как вы, получают деньги, как бы ленивы и дурны вы ни были, а таким, как мы, приходится отглаживать наши старые штаны, вешать занавески на наши разбитые окна и петь гимны, пока мы чистим ваши ботинки, а иначе вы нам и пенни не дадите!

И он снова заходится хохотом, разевая рот так широко, что Генри видит его почерневшие коренные зубы.

— Но разве у вас нет работы? — протестует Генри. Мужчина серьезнеет, глаза его снова сужаются.

— Может и есть, — пожимает он плечами. — А у вас?

Этого вопроса Генри не ожидал, однако решает, что пристыдить себя так просто он не позволит.

— Вы видите во мне человека, который не проработал, как каторжный, ни единого дня, — говорит он, — и вы правы. Но я ведь не выбирал, кем мне родиться, как не выбирали и вы. Так почему же мы не можем, при всех наших различиях, разговаривать как человек с человеком?

Услышав это, мужчина снова принимается скрести подбородок — и скребет, пока тот не багровеет.

— А вы странная птица, нет? — бормочет он.

— Возможно и так, — отвечает Генри и впервые за всю их беседу улыбается. — Так что же, вы расскажете мне о том, что я должен, по вашему мнению, знать?

Так начинается посвящение Генри — лишение религиозной невинности. Так начинается, говоря со всей серьезностью, его Служение.

Час, если не больше, двое мужчин стоят посреди убожества Сент-Джайлса, и неотчетливые миазмы поднимаются к солнцу, и канавы извергают, точно закипающий суп, свои ароматы. Время от времени мимо них проходят другие мужчины, женщины и собаки, некоторые совершают попытки присоединиться к разговору, однако седоватый прогоняет их прочь.

— По вашей милости я скоро на людей бросаться начну, — шепотом признается он Генри и тут же рявкает на нового досужего «приставалу», требуя, чтобы тот подождал «своей паршивой очереди» поговорить со «священником».

— Но я не священник, — протестует Генри всякий раз, как мужчина отшивает очередного зеваку.

— Да нет, вы слушайте, слушайте, я как раз подбираюсь к самой сути, — рокочет седоватый, и лекция продолжается. У него весьма и весьма есть, что сказать по самым разным предметам, но Генри понимает: главное — не частности, а основополагающие принципы. Многое из того, что говорит этот мужчина, можно найти в сжатом виде на страницах книг и брошюр, однако решения, казавшиеся очевидными в кабинете Генри, здесь выглядят ни на что не годными. Да, наверное, и всякий человек, который считает, подобно Генри, праведность высоким идеалом, испытал бы потрясение, обнаружив, что существуют люди, полагающие, как полагает этот бедный бесстыдник, праведность ничего не стоящей, а порок не просто привлекательным, но необходимым для выживания. Ясно, что каждый, кто хочет бороться за души таких людей, ничего не добьется, не поняв этого с самого начала, и Генри испытывает благодарность за то, что получил сей необходимый урок так рано.

— Мы еще поговорим с вами, сэр, — обещает он после того, как седоватый, наконец, выдыхается. — Я в долгу перед вами за то, что вы мне рассказали. Спасибо, сэр.

И он, прикоснувшись к шляпе, покидает своего удивленного информатора.

Следуя дальше по Черч-лейн, Генри замечает четверку мальчишек, заговорщицки шепчущихся у боковой двери питейного дома. Ободренный успехом беседы с седоватым мужчиной, он весело окликает их: «Привет, мальчики! Чем это вы занимаетесь?» — однако реакция их Генри разочаровывает: они разбегаются, точно крысы.

А затем он видит женщину, которая сворачивает на эту улицу со стороны других, более чистых кварталов города — женщину в терракотовом платье, вполне, по представлениям Генри, респектабельную. Потупясь, ступает она по булыжникам мостовой. Ступает с опаской, обходя оставленные собаками кучки, однако, приметив Генри, приподнимает юбки, да так высоко, как он никогда и не видел, — показывая ему не только носки башмачков, но и укрытые оными голени, а с ними и рюшечки на икрах. Женщина улыбается Генри, словно говоря: «Что ж тут поделаешь, если улицы завалены всяким дерьмом?».

Первая мысль его состоит в том, чтобы миновать ее сколь возможно быстрее, однако Генри сразу напоминает себе, что, если он хочет исполнить свое назначение, возможностей, подобной этой, ему упускать не следует. И он, расправив плечи и набрав побольше воздуха в грудь, делает шаг ей навстречу.

Рэкхэм едва успевает произнести первые слова приветствия, а его уже осыпают поцелуями.

— О! — усмехается он, чувствуя, как влажные губы Конфетки с неудержимой быстротой поклевывают его уши, щеки, глаза и шею. — Это чем же я заслужил подобный прием?

— Ты и сам это знаешь, — отвечает она, с такой силой вжимая ладони в спину Уильяма, точно ей не терпится продавить ими все наслоения его одежды. — Ты переменил все!

Уильям, стряхнув с себя Ольстер, вешает его на доставленную в дом только вчера тяжелую чугунную вешалку.

— Ты об этом? — лукаво спрашивает он и подталкивает локтем устойчивое сооружение, дабы напомнить Конфетке, насколько неосновательной была его предшественница.

— Ты знаешь, о чем я, — отвечает она, понемногу отступая в сторону спальни. Сегодня на ней зеленое платье, то, в котором она была при их первом знакомстве — плесень, его покрывавшая, старательно устранена с помощью спичек, комочков ваты и «Универсального растворителя Рэкхэма». — Я никогда не забуду день, проведенный мной на твоей лавандовой ферме.

— Я тоже, — говорит, следуя за нею, Уильям. — Твой полковник Лик у любого застрял бы в памяти.

Конфетка смущенно съеживается:

— Ах, Уильям, мне так стыдно. Я надеялась, что он будет вести себя поприличнее, да он и обещал мне это.

Она садится на край кровати, укладывает руки на бедра, чуть опускает голову, отчего густая челка спадает ей на глаза.

— Ты сможешь простить меня? Вся беда в том, что у меня слишком мало знакомых мужчин.

Уильям садится с ней рядом, накрывает своей большой ладонью ее ладонь.

— Да будет тебе, он ничем не хуже любого безнадежного пьяницы, с какими мне приходится вести дела. Наш мир переполнен несносными старыми проходимцами.

— Он — ближайшее подобие дедушки, какое у меня было в детстве, — сокрушенно сообщает Конфетка. Правильный ли момент выбрала она для того, чтобы пробудить в Уильяме сочувствие? Конфетка искоса взглядывает на него, стараясь понять, не пролетела ли пущенная ею стрела мимо цели: нет, лицо Уильяма полно сострадания, а судя по тому, как он сжимает — с удвоившейся силой, — ее ладонь, она смогла задеть его за живое.

— Твое детство, — говорит Уильям, — было, наверное, сущим адом. Конфетка кивает и на глазах ее выступают самые настоящие слезы, ей даже усилий прилагать не приходится. Да, но что если Уильям из тех, кто не переносит плачущих женщин? И чего, собственно говоря, хочет она добиться? Что-то неправильно замкнулось в ее груди — там, где принимаются решения подобного рода; клапан самообладания не сработал, и Конфетка чувствует, как ее несет волна неотцеженных чувств.

— У Сент-Джайлса очень дурная слава, — приходит ей на помощь Уильям.

— Прежде, когда его еще не рассекла Нью-Оксфорд-стрит, слава эта была даже хуже, — отвечает Конфетка.

Невесть почему разговор их вдруг представляется ей непереносимо смешным, и она фыркает, да так, что из носа ее вылетает сопелька. Что с ней сегодня? Кончится тем, что ему станет противно смотреть на нее… но нет, Уильям протягивает ей носовой платок — мечту карманника: украшенный монограммой квадратик белого шелка, — предлагая высморкаться.

— А ты… у тебя есть сестры? — неловко спрашивает он. — Или братья? Она трясет головой, окуная лицо в мягкую ткань, постепенно овладевая собой.

— Я всегда была одна, — отвечает Конфетка, надеясь, что слезы не смыли полностью нежно-каштановую краску, которой она подвела свои светло-оранжевые ресницы. — А ты?

— Я?

— У тебя есть сестры?

— Нет, — с очевидным сожалением произносит Уильям. — Отец женился поздно и рано лишился жены.

— Лишился?

— Она опозорила отца, и он ее выгнал.

Уже совсем справившаяся со своими чувствами Конфетка успешно противится искушению выведать об этом побольше, решая, что если она не будет слишком сильно давить на Уильяма, то сможет получить ответы на большее число вопросов.

— Как это грустно, — говорит она. — А твоя жена, Агнес, у нее много родни?

— Нет, — отвечает Уильям, — даже меньше, чем у меня. Родной отец ее скончался, когда Агнес была девочкой, мать — когда она заканчивала школу. А отец приемный — он лорд, живет за границей, путешествует и женат теперь на леди, с которой я не знаком. Что до сестер, у Агнес могло быть их три, не то четыре, но все умерли при родах. Она и сама-то едва выжила.

— Возможно, в этом и состоит причина ее болезни?

В глазах Уильяма вспыхивает боль, в голове его звучит полный безумной ненависти голос Агнес: «Ты — причина моей болезни».

— Возможно, — вздыхает он.

Конфетка гладит его по ладони, шероховатые пальцы ее мало-помалу проникают к нему в рукав, сжимают запястье, она уже знает, это распаляет Уильяма — если его вообще удается распалить.

— А вот брат у меня есть, — добавляет Уильям.

— Брат? Правда? — произносит она таким тоном, точно Уильям проявил, обзаведясь подобным родством, невесть какой ум или изобретательность. — И что он за человек?

Уильям откидывается на постель, смотрит в потолок.

— Что за человек? — повторяет он, словно эхо, когда Конфетка опускает голову ему на грудь. — Да, это вопрос из вопросов…

— Здравствуйте, сэр, — произносит проститутка — дружелюбно, но словно бы между делом: так, точно она и рада бы услужить, однако легко смирится с отказом. — Хотите хорошую девочку — недорого?

Она миловидна и ухожена много лучше, чем та веснушчатая девица, что неделю назад предложила ему на одной из здешних улиц свою руку — за шиллинг. И все же, к великому облегчению Генри, реакция его на эту маленькую искусительницу ничем не отличается от реакции на ее более потрепанную товарку: он испытывает жалость. Страстное томление, которое ощущает Генри, прогуливаясь с миссис Фокс, далеко от него сейчас; он желает лишь одного — не ударить лицом в грязь и узнать от этого несчастного существа не меньше того, что узнал он от седоватого.

— Я хочу… всего лишь поговорить с вами, — заверяет он девушку. — Я джентльмен.

— А, хорошо, сэр, — соглашается женщина. — Да я и не разговариваю с мужчинами, которые не джентльмены. Только давайте поговорим у меня дома. Пойдемте со мной, сэр, это недалеко.

У нее выговор простолюдинки, но не кокни: возможно, она — оставшаяся без средств существования служанка из провинции или жертва еще каких-то тамошних обстоятельств.

— Нет, — заверяет ее Генри. — Я сказал это всерьез — я действительно хочу всего лишь поговорить с вами.

Недоверчивость, отсутствовавшая в ее лице, пока она принимала его за соучастника по греху, теперь собирает лоб женщины в морщины.

— Ой, да я разговоры-то разговаривать не умею, сэр, — говорит она и оглядывается назад. — И надолго вас не задержу.

— Нет-нет, — протестует Генри, догадавшись о причине ее нежелания беседовать с ним. — Я заплачу вам за потраченное время. Заплачу столько, сколько вы обычно берете.

Услышав это, она вопрошающе приподнимает подбородок — как девочка, уже достаточно выросшая, чтобы понять: ей обещают нечто неправдоподобное.

— Я беру один шиллинг, — сообщает она. Генри без колебаний сует пальцы в жилетный карман, выуживает не один, а два шиллинга и протягивает их женщине.

— Ладно, сэр, пойдемте, — говорит она, зажимая в ладошке монеты. — Я отведу вас в такое место, где можно разговаривать, сколько душе угодно.

— Нет-нет, — возражает Генри. — Мне вполне удобно и здесь, на улице.

Она разражается хриплым смехом и не прикрывает при этом рта. (Да, миссис Фокс права: падшая женщина узнается сразу.)

— Ну ладно, сэр. Так чего вы хотите услышать-то?

Генри набирает побольше воздуха в грудь, понимая, что кажется ей дураком, и молясь о том, чтобы благодать, ему ниспосланная, превозмогла его малоумие. Женщина сжимает руки за спиной — желая, вне всяких сомнений, чтобы он получше разглядел ее тело. Грудь у нее пышная, талия узкая — она очень похожа на женщин из рекламы крема для обуви да, собственно, и косметики, которую производит его брат. Однако для него эта женщина — не более чем несчастная, которой грозят вечные муки. Сердце сильно бьется в груди Генри, но лишь из страха, что она воспользуется своим хорошеньким язычком, чтобы осмеять его веру или искренность, и презрительно удалится, а ему придется семенить за ней, давясь словами. Только удары собственного сердца Генри и слышит, все остальное тело существовать для него перестало, как если бы оно обратилось в столб дыма или в постамент его души.

— Вы… проститутка, — утвердительно произносит он.

— Да, сэр, — она сжимает ладони покрепче и выпрямляется, совсем как школьница на устном экзамене.

— И когда вы лишились невинности?

— В шестнадцать лет, сэр. Я отдала ее мужу.

— Вы говорите, мужу? — откликается Генри, тронутый ее невежеством по части науки о нравственности. — Да, но в таком случае, нельзя сказать, что вы ее лишились!

Она покачивает головой, улыбаясь по-прежнему:

— Так я за ним замужем-то еще не была. Мы поженились потом, чтобы, как говорится, срам прикрыть.

Уж не смеется ль она над ним? Генри выпячивает нижнюю челюсть, решая показать ей, что о проститутках ему кое-что все же известно:

— А потом вы ушли от него, — словно подсказывает он. — Или он вас бросил?

— Да можно сказать, что и бросил. Он помер.

— И что же заставляет вас вести подобную жизнь? Какую причину вы назвали бы — дурную компанию? Или Общество закрыло перед вами все двери? Или все дело в… вожделении?

— Именно в вожделении, сэр, — отвечает она. — К еде. Если у меня за день ни кусочка во рту не бывает, я по ней прямо с ума схожу.

Она пожимает плечами, надувает губки, облизывает их:

— Слабая женщина, я то есть.

Генри краснеет: она далеко не дура, эта женщина — может быть, она даже умнее его, но какое же будущее ожидает священника, если он тупоумнее, чем его прихожане? (Миссис Фокс уверяет, будто ум его остер не менее, чем у любого другого человека, будто из него получится превосходный викарий, однако она слишком добра…) Разумеется, человек с таким заурядным умом, как у него, может с пользой служить своей пастве, только если ему будет дарована свыше редкостная чистота духа, божественная простота того, кто…

— Вы уже закончили, сэр?

— Э-э… нет, — вздрогнув, он снова вглядывается в глаза проститутки — в глаза, которые (вдруг замечает Генри) не отличаются цветом от глаз миссис Фокс и почти не отличаются формой: — Вы оставили бы такую жизнь, если б нашли работу?

— А это и есть работа, сэр, — усмехается она. — Тяжелая.

— Ну… да… — соглашается Генри, но затем: — Нет, — не соглашается он. — Все-таки…

Он насупливается, ему не хватает слов. Старый циник Мак-Лиш (вспоминает теперь Генри) однажды принялся разглагольствовать о тщетности споров с бедняками. «Избыток образования, — утверждал Мак-Лиш, — это именно то, в чем бедняки не нуждаются. Они и так способны перемудрить любого философа и проделывать цирковые фокусы с логикой. Они уже шибко умные!». Однако миссис Фокс доказала несостоятельность его рассуждений, да, доказала… Да, но что же она говорила тогда?

Проститутка склоняет голову набок, подступает поближе к Генри, норовя проникнуть сквозь пелену мечтательного блеска, которая застилает его глядящие куда-то в пространство глаза. Она шаловливо помахивает перед ними ладошкой, словно окликая Генри с далекого берега.

— А вы странный, верно? — произносит она. — Простодушный. Мне нравится.

Генри чувствует, как кровь опять приливает к его щекам — и гораздо сильнее, чем прежде. Кровь пульсирует в каждой поре его лица, добираясь до самых мочек ушей — и дурацкий же у него, наверное, вид!

— Я… я знаю человека, — произносит он, запинаясь, — человека, у которого есть собственное дело. Очень большая компания и, пока мы с вами беседуем, она становится еще больше. Я… я мог бы договориться… (разве Уильям не говорил, что ему требуется побольше рабочих и как можно скорее?)… Уверен, я мог бы устроить вас на работу.

К большому его разочарованию, улыбка спадает с лица женщины, — впервые за время их разговора оно становится неприязненным. И Генри мгновенно пугается — пугается, как испугался бы любой мужчина, что искорка одобрения, светившаяся в женских глазах, погаснет; пугается, попросту говоря, что женщина уйдет от него. Он жаждет сообщить ей благую весть: Бог щедр на благовременную помощь; воодушевить ее доказательством того, что вера способна осветить и обстоятельства самые сумрачные. Эта жажда перехватывает ему горло, — впрочем, он знает, что одних только слов мало, и в особенности его слабых слов. Ах, если б он только мог собственными руками передать благость Господню, вдохнуть в эту женщину жизнь одним лишь прикосновением!

— Это куда же? — осведомляется проститутка. — На фабрику?

— Ну… да, наверное.

— Сэр, — гневно заявляет она, — я уже работала на фабрике и знаю, каким трудом достаются два шиллинга вроде этих (она раскрывает ладонь, показывая полученные от него монеты). Мне уже приходилось ишачить долгие часы, гнуть спину среди вони и опасностей, не имея почти ни минуты отдыха и сна.

— Но вы же будете прокляты! — в отчаянии выпаливает он. И как только слово «прокляты» слетает с губ Генри, его постигает кара: проститутка отводит взгляд в сторону и сердито сует монеты в какую-то прорезь на своей юбке, явно решив, что уже уделила ему столько времени, сколько он заслуживает. Не отрывая глаз от дальнего конца улицы, она произносит: — Пасторские уловки, сэр, обычные пасторские уловки, и больше ничего.

И она окидывает его подозрительным взглядом:

— Вы ведь пастор, так?

— Нет-нет, я не пастор, — отвечает Генри.

— Я вам не верю, — фыркает она.

— Нет, право же, я не пастор, — с мольбой произносит он, мгновенно вспоминая о Святом Петре и петушьем пении.

— Ну, тогда вам стоит им стать, — говорит женщина и, протянув к нему руку, мягко касается пальцами его завязанного тугим узлом шейного платка, словно собираясь обратить оный в пасторский воротник.

— Благослови вас Бог! — восклицает Генри.

На миг наступает пауза, восклицание его повисает в воздухе. Затем проститутка наклоняется, упирает ладони в колена и начинает хихикать. И хихикает добрых полминуты, если не дольше.

— Ну вы и тип, сэр, — выдыхает она. Плечи ее все еще содрогаются. — Ладно, мне пора…

— Постойте! — молит Генри, в голове его начинают тесниться запоздалые, наиважнейшие вопросы, — он не простит себе, если не успеет задать их. — Вы верите в то, что у вас есть душа?

— Душа? — неверящим эхом откликается она. — Это такой крылатый дух, сидящий во мне? Ну… — она приоткрывает рот, собираясь сказать что-то, губы ее насмешливо кривятся, но затем, увидев жалобное лицо Генри, проглатывает озлобление и отчасти смягчает наносимый ею удар: — Все, что есть у вас, — вздыхает она, — наверняка есть и у меня.

Она разглаживает перед своего платья, проводит ладонями по контурам живота:

— Мне пора идти. Последний вопрос, джентльмен, прошу вас!

Генри пошатывает, он с ужасом понимает, что вновь попал в объятия Зла. Лишь несколько минут назад пребывал он в руках Господних: и что с ним стало теперь? Самообладание его испарилось, он словно бьется в липких лапах сна. Проститутка согласна ответить на один, последний вопрос — один, последний, но каким же ему следует быть? И Генри с испугом слышит свой голос, произносящий:

— А вы… у вас есть волосы?

Она изумленно сощуривается:

— Волосы, сэр?

— На теле, — он неопределенно обводит рукой ее корсаж и юбку. — Там есть волосы?

— Ах, волосы, сэр? — проказливо усмехается она. — Ну, конечно, сэр, — в точности как у вас!

И женщина, мигом подхватив юбку, задирает ее до самой груди, а следом, удерживая смятую ткань одной рукой, другой стягивает вниз передок панталончиков, предъявляя Генри темный треугольник лобка.

Громкий хохот раскатывается по всей улице, пока Генри вглядывается — довольно долго — в то, что ему открылось. Затем он зажмуривается и поворачивается к проститутке спиной. Полученное им воспитание делает это почти невозможным, — он просто не способен повернуться к женщине спиной, не завершив разговор с нею несколькими учтивыми словами, — и все-таки он с этим справляется. Голова Генри пылает, он оцепенело влачится по улице, — как если б увиденный им признак пола врезался в его плоть, точно меч.

— Мне нужен был только ответ! — хрипло выкрикивает он, полуобернувшись назад, а между тем все большее число невидимых, подземных голосов Черч-лейн присоединяется к хохоту, даже не ведая причины его.

— Господи, сэр! — восклицает вслед ему женщина. — Должны же вы были получить хоть что-то за ваш добавочный шиллинг!

— Ну вот, — говорит Уильям Конфетке, перебирающей пальцами густую поросль на его груди. — Он так же не похож на меня, как ночь не похожа на день. И при этом, человек он совсем не плохой. И как знать? Быть может, он еще изумит нас и возьмет свою судьбу в руки.

Конфетка на миг перестает подстегивать уже начавшую поднимать голову мужественность Уильяма:

— Ты хочешь сказать… отберет у тебя «Парфюмерное дело Рэкхэма»?

— Нет-нет, дело теперь мое навсегда, отобрать его никто не может, — говорит Уильям, однако его эрекция, словно напуганная этой мыслью, увядает, требуя новых подкреплений. — Нет, я имею в виду, что Генри еще может взять… не знаю, что желает взять человек такого рода, думаю…

Конфетка взбирается на него, и дальше он только стонет.

Это, как она обнаружила, путь самый надежный. Узнав за все эти годы столько мужчин, она поняла: мужчина, у которого не стоит, несчастен, а несчастные мужчины бывают опасными. Вставь его приспособление в теплую дырку, оно и воспрянет. Всякий раз, как его стояк поникает, когда берет свое обильная выпивка, когда на сердце мужчины тяжким грузом ложатся горести и тревоги, когда собственная нагота представляется ему уродливой или нелепой, когда он, увидев свой член, ощущает патологический страх — а вдруг эта штука в последний раз поднялась из своего волосяного гнезда, — тогда самый надежный путь вот каков: распалить ее, чтобы она хоть миг простояла сама собой, простояла столько, сколько требуется, чтобы всунуть ее в твое укромное место. А дальше Природа возьмет свое — сама.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Весна уже в разгаре и каждому, кто знаком с Агнес Рэкхэм, остается лишь дивиться ее воскрешению из мертвых. Еще совсем недавно Агнес лежала, труп-трупом, в темной и душной спальне; теперь же она, приготовляясь к началу Сезона, живит дом своим ангельски певучим голосом.

— Раздвиньте шторы, Летти! — восклицает она чуть не на каждом шагу.

Весь день она упражняется: в умении сохранять прямизну осанки, оборачиваться сдержанно и скромно, соблазнительно улыбаться, переступать так, чтобы движения ног ее оставались незаметными. Ведь это целое искусство — передвигаться так, точно к ногам твоим приделаны ролики, — и владеют им только избранные.

— Положите мне на голову книгу, Клара, — говорит она своей служанке, — и отойдите в сторону.

Впрочем, труды Агнес не ограничиваются четырьмя стенами Рэкхэмова дома: она совершает частые набеги на Оксфорд- и Риджент-стрит, возвращаясь оттуда со свертками в полосатой обертке, большими и малыми. Принц Уэльский может еще пребывать на Ривьере, но для Агнес Рэкхэм Прием, Который Длится Сто Дней, уже начался. Она снова ощущает себя едва ли не дебютанткой!

И разумеется, всем этим она обязана своему ангелу-хранителю. Как воодушевляет женщину сознание того, что есть на свете существо, которое любит ее и желает ей только добра! Какое облегчение приносит мысль, что тебя понимают — по-настоящему, до самого донышка! Ангелу-хранителю Агнес ведомо, что владеющее ею желание блеснуть во время Сезона порождено Причиной Высшего Порядка, — дело вовсе не в легкомысленном стремлении к успеху, но в борьбе Добра со Злом. Зло наслало на Агнес болезнь и сделало все, чтобы лишить ее места в Свете, и сейчас она изгоняет Зло из своей жизни — с помощью духа-избавителя и крошечных розовых пилюлек, которые присоветовала ей миссис Гуч. Каждая из них не превышает размером блестки на платье и каждая более чем способна избавить Агнес от головных болей!

Сегодня ей доставили две дюжины лайковых перчаток. Для начала хватит, хотя она полагает, что перчаток ей понадобится много больше, поскольку стирать их — как это глупо! — нельзя. («Знаете, Клара, я не понимаю, почему все так шумят по поводу Великого Прогресса Науки, если мы, женщины, вынуждены то и дело пополнять запасы вещей самых необходимых».) Пара новых перчаток Агнес уже побывала на растяжке, однако большие пальцы ее в них все равно не влезают, даже с пудрой. Нелепость какая-то! Не могли же ее большие пальцы потолстеть, верно? Клара уверяет, что они остались такими же тонкими, какими и были.

Перчатки — это лишь одна из сотни ее дилемм. К примеру, ей в самом скором времени придется выбрать духи, которыми она будет пользоваться во время Сезона. В прошлые годы она избегала любых ароматов Рэкхэма, ибо опасалась погрешить против Хорошего Вкуса, обратившись в ходячий панегирик коммерческой деятельности свекра. Однако в последнее время дамские журналы голос в голос твердят, что женщина по-настоящему изысканная теперь ограничивается одеколоном и лавандовой водой, а они у всех изготовителей одинаковы — так почему же не воспользоваться рэкхэмовскими? В конце концов, знать об этом будет только она, что сделает ее выбор чисто этическим. И еще один вопрос: следует ли ей надеть, когда она отправится в Каркажу, на Праздник крокета, белое шелковое платье? Погоде доверять невозможно, юбка может перепачкаться и намокнуть, однако белый цвет так ей идет, а ни одна женщина наверняка не появится там в белом. Конечно, Агнес может приказать миссис Ле-Квайр (своей новой портнихе) снабдить юбку белого платья port-jupe, однако позволит ли это решить проблему? Играть в крокет и одновременно удерживать подол приподнятым будет нелегко, понимает Агнес.

Визит миссис Гуч и ее замечательные советы касательно пилюль и покладистых фармацевтов («Старый брюзга Гослинг прочитает вам лекцию, да тем все и кончится; зато другие — состройте им глазки, и они ваши!») настолько изменили жизнь Агнес, что она решила принимать отныне любых дам, какие пожелают нанести ей визит. Пусть знают все: двери дома миссис Агнес Рэкхэм открыты!

В темные времена, в месяцы болезни и унизительного безденежья, она выбрасывала все присылавшиеся ей визитные карточки. Теперь их место занимают новые — и поступают они от новых людей, желающих увидеть Агнес Рэкхэм.

Сегодня, к примеру, приходила миссис Амфлетт. Очень милая дама, — выбрав для визита время от четырех до пяти дня, а не от трех до четырех, она тем самым показала Агнес, что относится к ней не как к женщине, стремящейся снова вернуться в Свет после болезни, но как к человеку вполне здоровому, которому можно нанести самый обычный визит. Как это приятно!

Представшая перед ней миссис Амфлетт разительно отличалась от женщины, которая в смутных воспоминаниях Агнес скользила два года назад по полам бальной залы. Та миссис Амфлетт была (если говорить без обиняков) веснушчатой пышечкой. Сегодня же, войдя в гостиную Агнес, она оказалась тонкой, как тростинка, дамой с безупречно белой кожей. Разумеется, сгоравшей от любопытства Агнес страх как хотелось махнуть рукой на воспитанность и спросить, но, в конце концов, миссис Амфлетт сама открыла ей свой секрет, состоявший в: (1) диете из воды, сырой моркови и нескольких ложек супа из бычьих хвостов; и (2) роулендовского лосьона «Калидор», поверх которого нужно лишь немного «пройтись» пудрой.

— Я бы вас ни за что не узнала! — похвалила ее Агнес.

— Вы слишком добры.

— Нисколько.

(Сказать по правде, как ни очаровательно выглядела миссис Амфлетт, она пусть и совсем чуть-чуть, но смутила Агнес тем, что несколько раз упомянула мимоходом о «малыше» и «материнстве», словно питала иллюзию, будто это приличествующая светской беседе тема. Быть может, миссис Амфлетт, только что отбывшей срок домашнего заключения, пока еще рановато возвращаться в Свет? — погадала Агнес, но, проявив широту души, отогнала от себя эту мысль. Да и не кривить же, в самом деле, нос, приобретя возможную союзницу на время Сезона!)

— А вы, миссис Рэкхэм, вы так чудесно выглядите. В чем ваш секрет?

Агнес лишь улыбнулась, она уже поняла, что рассказывать о своем ангеле-хранителе следует лишь людям, которым она могла бы доверить и собственную жизнь.

Сейчас она стоит у окна своей спальни, изнывая от желания, чтобы под деревьями — вон там, у ворот дома, материализовался ее ангел-хранитель. Рука Агнес просто зудит от потребности помахать ему. Однако просить о чудесах — это неправильно, они случаются, лишь когда Бог на мгновение опускает суровые глаза Свои, и Богородица, воспользовавшись этим, тайком являет тебе милосердие. Бог, решила Агнес, состоит в англиканской церкви, а Богородица держится Истинной Веры; отношения у Них непростые, Они не сходятся ни в чем — кроме одного: если Они разведутся, в образовавшуюся пустоту алчно вторгнется Дьявол. Вот Они и терпят друг друга и заботятся о нашем мире, как могут.

Агнес подходит к зеркалу, вглядывается в свое лицо. Она почти уже прожила половину третьего десятка лет, и впереди замаячил призрак старения. Ей необходимо соблюдать крайнюю осторожность, только так сможет она уберечься от увядания и распада, ибо существуют беды, против которых бессилен и сон. Каждую ночь Агнес отправляется в Обитель Целительной Силы, где небесные сестры утешают и нежат ее, однако, если она появляется у их увитых плющом ворот в состоянии слишком плачевном, сестры покачивают головами и ласково выговаривают ей. И тогда Агнес понимает — проснувшись поутру, она почувствует боль.

Боль она чувствует и сейчас. В правом глазу мельтешат подобия падающих снежинок, и какой-то пульсик бьется за ним. Может быть, когда случилась та злополучность с куриным бульоном, она отрыгнула, сама того не заметив, последнюю из принятых ею розовых пилюль? Может быть, стоит принять еще одну… хотя злополучность оставила во рту Агнес горький привкус, и она предпочла бы, скорее, глоточек «Бодрящего бальзама Годфри».

На лбу ее, слева, имеется почти невидимый под нависающим над левым глазом полумесяцем золотистых волос шрам, приобретенный ею еще в детстве, при падении. Это ее навечный, нестираемый изъян. Как ужасна ранимость плоти! Агнес хмурится, но тут же спохватывается и старается снова разгладить кожу лба — из страха, что морщины прилипнут к нему навсегда.

Она закрывает глаза, воображая стоящего рядом ангела-хранителя. Прохладные, гладкие, как алебастр, ладони ложатся ей на виски, массируя их. Призрачные пальцы проникают под кожу и погружаются внутрь головы, бестелесные и все-таки доставляющие наслаждение — не меньшее, чем ногти, которыми скребешь расчесанное место. Пальцы отыскивают источник боли и вытягивают его, и целый ком Зла изымается из души Агнес, точно паутинка белых прожилок из апельсина. Агнес содрогается от удовольствия, от ощущения, что нагая душа ее очистилась.

А потом, открыв глаза, с удивлением обнаруживает, что лежит, распростершись, на полу, и вглядывается в медленно вращающийся потолок и в перевернутое вверх ногами озабоченное лицо Клары.

— Может быть, послать за помощью, мадам? — спрашивает служанка.

— Разумеется, нет, — отвечает Агнес. — Я прекрасно себя чувствую.

— Доктор Харрис показался мне таким хорошим человеком, — продолжает Клара, называя имя врача, который оказывал миссис Рэкхэм помощь при последней ее неприятности. — Совсем не то, что доктор Керлью. Может быть, я…?

— Нет, Клара. Помогите мне подняться.

— Его так встревожило, что вы падаете, — настаивает служанка, поднимая свою госпожу с пола.

— Он молод… красив, сколько я помню, — прерывисто произносит Агнес, покачиваясь так, точно у нее кружится голова, но оставаясь стоять на ногах. — Не диво, что вы хотите… еще раз увидеть его. Однако нам не следует зря расходовать его время, не так ли?

— Я думаю только о вашем здоровье, мадам, — упорствует уязвленная Клара. — Мистер Рэкхэм сказал, что мы должны сообщать ему о всех ваших недомоганиях.

Агнес судорожно вцепляется в руку Клары.

— Не говорите Уильяму о сегодняшнем, — шепчет она.

— Мистер Рэкхэм сказал…

— «Мистер Рэкхэм» ничего о происходящем знать не обязан, — заявляет Агнес, опаленная, точно языком пламени, вдохновением, позволяющим ей вновь возобладать над Кларой. — К примеру, ему вовсе не нужно знать, откуда у вас взялись деньги на покупку корсета. Он очень вам идет, однако… мы, женщины, имеем право обладать кое-какими тайнами, так?

Клара бледнеет:

— Так, мадам.

— А теперь, — вздыхает Агнес, разглаживая морщинки на своих рукавах, — будьте душечкой, принесите мне «Бальзам Годфри».

Задувающий во французское окно легкий прерывистый ветерок, шаловливый, точно призрачное дитя, ворошит страницы Конфеткиного романа. Она давно уже отложила перо, и ветерок прижимает трепещущий верхний лист к сочащемуся чернилами навершию вставочки, создавая на бумаге эолов сумбур. Конфетка этого не замечает, она продолжает рассеянно щуриться, глядя на залитую солнечным светом листву своего садика.

Она надеялась, что, переставив секретер вплотную к раскрытому окну, поближе к дуновениям свежего воздуха Прайэри-Клоуз и к запаху земли под кустами роз, обретет вдохновение. Вдохновения все еще как не бывало, однако она хотя бы не засыпает — немалый шаг вперед в сравнении с тем, что происходит всякий раз, как она берет с собой рукопись в постель…

Снаружи, на лежащей выше ее головы дорожке, по которой, похоже, никто никогда не ходит, скачет взад-вперед пара воробьев, собирая всякий сор для постройки гнезда. Разве не приятно будет, если они совьют гнездышко здесь, в розовом кусте? Но нет, затененный клочок неухоженной Конфеткиной зелени интересен им только возможностью стянуть из него какой-нибудь прутик, — дом свой они строят где-то еще.

Листок снова трепещет под ветром и на этот раз сбрасывает перо, и оно с пристуком падает на столешницу. Конфетка инстинктивно дергается вперед, однако преуспевает лишь в том, что резко толкает чернильницу, из которой выплескиваются три или четыре больших капли, и те, ударясь о стол, осыпают брызгами ее нефритовых тонов платье.

— Да проклянет Господь и Господа, и все… — гневно начинает она, но не договаривает, а только вздыхает. Концом света случившееся никак уж не назовешь. Она может попробовать замыть чернила, а если не получится — или, если она не даст себе труда заниматься этим, — что ж, можно будет купить новое платье. Сегодня утром из банка Уильяма прислали очередной конверт, добавившийся к тем, что лежат в нижнем ящике ее гардероба. Щедрость Уильяма не пошла на убыль, — а, может быть, недостаток воображения не позволяет ему переменить данные банкиру указания; так или иначе, денег у Конфетки набралось больше, чем она сможет потратить, даже если возьмет в привычку поливать свою одежду чернилами.

Она должна закончить роман. Ничего подобного ему до сих пор не издавалось; он произведет сенсацию. Уж если тщеславным обормотам наподобие школьных дружков Уильяма удается наделать шуму их жалкими богохульствами, подумайте, какое действие может произвести эта книга, впервые сказав правду о проституции! Мир готов к этой правде; новый век стоит при дверях; каждый год появляется новый труд, в котором бедность оказывается предметом статистического рассмотрения, а не дешевой романтической трескотни. Все, что теперь требуется, это большой роман, способный увлечь воображение публики — тронуть ее, прогневить, пронять до мозга костей, привести в ужас, скандализировать. История, которая будет хватать людей за руки и отводить на такие улицы, на какие они и носов никогда сунуть не решались; история, которая сорвет все покровы с поступков, коих никто еще никогда не показывал, позволит зазвучать голосам, доселе неслыханным. История, которая безжалостно укажет пальцем на тех, кто во всем виноват. И пока такой роман не выйдет в свет, проституток будет по-прежнему душить саван, на котором начертано: «Большое общественное зло», а причина их бедствий будет по-прежнему разгуливать на свободе…

Конфетка опускает взгляд на созданные ветерком чернильные узоры. Самое время заменить их чем-то более осмысленным. Все падшие женщины мира ждут, когда она скажет правду. «Это рассказ не обо мне, — говорила она тем из своих товарок, которые умели читать, — он обо всех нас…». И сейчас в ее озаренном солнцем кабинете на Прайэри-Клоуз, она начинает раскаиваться в сказанном.

— Я умираю, Тиша, — так говорила ей Элизабет в последнюю ночь своей жизни — в ночь, которая предшествовала вашей встрече с Конфеткой — помните, в писчебумажной лавчонке на Грик-стрит? — Завтра утром я уже стану куском холодного мяса. В комнате приберутся, а меня бросят в реку. И угри станут выедать мне глаза.

— Тебя не бросят в реку. Я этого не позволю.

Элизабет сжимает ей руку с немалой для худого мешка с костями силой.

— И что же ты сделаешь? — насмешливо хрипит Элизабет. — Созовешь всех моих родичей и мать с отцом на красивые христианские похороны, чтобы викарий рассказал им, какой я была хорошей?

— Если ты этого хочешь.

— Иисусе Христе, Конфетка, какая ты все же бесстыжая врунья. Неужели ты никогда не краснеешь?

— Я серьезно. Если тебе нужны похороны, я их устрою.

— Иисусе Христе, Иисусе Христе… и горазда же ты врать. Так ты и сумела пробиться в Вест-Энд, уверяя каждого мужика, что такой большой елды, как у него, ты отродясь не видала?

— Не стоит оскорблять меня лишь потому, что ты умираешь.

Они смеются и обеим становится чуть легче, однако рука Элизабет так и сжимает запястье Конфетки — крепко, как песьи челюсти.

— Никто обо мне не вспомнит, — говорит умирающая, слизывая капли катящегося по ее лицу пота. — Угри станут выедать мне глаза, и никто даже знать не узнает, что я жила на свете.

— Глупости.

— Да я ведь уже умерла — в тот раз, как впервые раздвинула ноги. «С этого дня у меня больше нет дочери» — так сказал отец.

— Ну и дурак.

— Вся моя жизнь ушла в песок, точно моча в проулке. — В отвратительном желтом свете и при том, каким обильным потом покрыты щеки Элизабет, трудно сказать, плачет ли она. — Я ведь старалась, Тиша. Лезла из кожи вон, лишь бы не оказаться у Бога на плохом счету. Даже после того, как стала шлюхой, все еще лезла — а ну как мне выпадет новый шанс. Возьми любой день за последние двадцать лет, посмотри, как я старалась, и тебе придется признать, что легко я не сдаюсь.

— Конечно, не сдаешься. Это всем известно.

— А знаешь, никто не приходит повидаться со мной. Никто. Кроме тебя.

— Наверняка все пришли бы, если б смогли. Просто они боятся, только и всего.

— Ну конечно, конечно. А это самый большой хуй, какой я видела в жизни…

— Ты выпить не хочешь?

— Нет, выпить я не хочу. А ты вставишь меня в свою книгу?

— В какую книгу?

— Ну, которую ты пишешь. «Женщины против мужчин», она ведь так называется?

— Называлась когда-то. С тех пор она переменила с десяток названий.

— Так ты меня туда вставишь?

— А ты этого хочешь?

— Какая разница, чего я хочу? Вставишь или не вставишь?

— Если ты хочешь.

— Иисусе-Христе, Конфетка. Неужели ты никогда не краснеешь?

Конфетка встает из-за письменного стола, отходит к окну, ей нужно избавиться от воспоминаний о липких, вцеплявшихся в ее руку пальцах Элизабет. Она нервно сжимает и разжимает собственные пальцы, ей кажется, что на них еще сохранился пот умирающей женщины, хоть Конфетка и знает — это ее собственный пот пощипывает трещинки на коже ладоней. Она поднимает перед собой руки, поворачивает ладони так, чтобы на них падал солнечный свет. Кожа ее в последнее время приобрела вид просто пугающий, хоть она и умащивает руки на ночь Рэкхэмовским «Crème de Jeunesse».[54] Ах, была бы у нее баночка с медвежьим жиром, запас которого всегда имелся в кладовке миссис Кастауэй, — однако Конфетка и представить себе не способна, где в Марилебоне можно купить медвежий жир.

Опустив взгляд, она обнаруживает, что чернильные пятна слились на платье в одну теперь уж большую кляксу — надо бы сменить его на чистое — вдруг Уильям приедет. Она укладывает потрепанные страницы рукописи в папку. Фаланга перечеркнутых заглавий смотрит на нее, самые первые замазаны чернилами так густо, что уже стерлись из памяти Конфетки, однако несколько последних небрежно перечеркнуты всего лишь одной линией. «Женщины против мужчин» еще вполне различимо, как и его предшественник: «Гневный вопль из безымянной могилы». Самое последнее, «Падение и возвышение Конфетки», нацарапано тонким пером лишь на пробу. Она берет первую страницу и единым махом прочитывает: «Все мужчины устроены одинаково…» — и еще двадцать, пятьдесят следующих за этими слов. Как странно, кусок, который ты читала уже не раз, прочитывается быстро, а новый требует усилий, чтения слова за словом. Вся первая страница проигрывается в ее сознании почти сама собой, точно песенка шарманки, ручку которой крутит мартышка.

Мое имя: Конфетка, — а если нет, лучшего я все равно не знаю.

Я — то, что вы именуете Падшей Женщиной, но уверяю вас, я не падала, меня толкнули. Гнусный мужчина, вечный Адам — тебе предъявляю я обвинение!

Конфетка в замешательстве прикусывает губу — сильно, до крови.

Два часа спустя, после того, как она упрятала свой роман в комод и почитала взамен свежий номер «Лондонских иллюстрированных новостей», Конфетка уже снова сидит в ванне. Ей кажется, что она, готовясь к возможным визитам Уильяма, проводит теперь в воде половину своего времени. Нет, вы же понимаете — она не то чтобы считает Уильяма достойным подобных хлопот; не то чтобы не презирает его или, если такое слово представляется вам слишком резким, не относится к нему с сильным неодобрением — и это еще самое малое… Просто Уильям интересует ее в качестве, как бы это сказать, ценного предмета потребления, и Конфетке хочется, чтобы он служил ей как можно дольше. Если ей удастся сделать его расположение (любовь, как он это называет) достаточно долговечным, у нее появится шанс — выпадающий в жизни всего лишь раз — облапошить Судьбу. Под крылышком Рэкхэма возможно все…

Из всех уголков жилища на Прайэри-Клоуз в этой черно-горчичной ванной комнате, в этом лощеном закутке, она в наибольшей степени чувствует себя как дома. Прочие комнаты слишком велики, слишком пусты; потолки их слишком высоки, а полы и стены слишком голы. Конфетке хотелось бы, чтобы они были уютными, заполненными выбранной ею мебелью и безделушками, однако она слишком нерешительна, чтобы покупать их, да, собственно, и плохо представляет себе, что ей дозволено покупать. Только эта маленькая ванная комната, при всей ее жутковатой глянцевости, и кажется Конфетке удобной и завершенной: на полосу черных обоев можно смотреть, не уставая, часами; деревянный пол посверкивает в льющемся сверху свете; полотенца, висящие на бронзовой вешалке, мягки и ворсисты; а пузырьки и баночки с продукцией Рэкхэма ярки и веселы, как игрушки. И самое успокоительное здесь — это влажный пар, клубящийся с неспешностью облака.

Конфетка понимает — ей не следует принимать ванны так часто. Ванны вредят ее коже. Именно из-за них ладони ее трескаются и воспаляются; кожа нуждается не в «Crème de Jeunesse» и не в медвежьем жире, а в том, чтобы проводить меньше времени в теплой, мыльной воде! Но даже и зная об этом, Конфетка каждый день, а иногда и по два раза на дню наполняет ванну и позволяет себе опуститься в нее — потому что ей это нравится. Ну, если «нравится» слово неверное, тогда… это ее успокаивает. В последнее время она стала до странности раздерганной — льет без всяких на то причин слезы, порой не находит себе места от тревоги, видит во снах ужасы детства, о которых, казалось, и думать забыла. Она, лишь недавно принадлежавшая к разряду женщин, умеющих, услышав от мужчины: «А что помешает мне убить тебя сию же минуту?», разоружить его подмигиванием; она, похоже, обращается в девицу, не способную сносить, проходя по улице, даже непристойного свиста.

— Ты размякаешь, — говорит она себе, и звук ее голоса, столь некрасивого и немузыкального в сравнении с голосом Агнес Рэкхэм, множество раз повторяется, отражаясь от стен заполненной паром ванной.

— Ты размякаешь, — снова говорит она, стараясь повысить тональность исходящих из ее гортани нот. Напевность, надо постараться, чтобы в голосе ее ощущалась напевность. Но получается лишь шепелявость.

— Голосок у тебя, — произносит она, запуская губкой в свои ступни, — точно у содомита.

Правую руку страшно саднит; выжатое из губки мыло проникает в трещинки на ладони, в чувствительные, почти кровоточащие складки ее плоти. В этом, по крайней мере, смысле она безусловно размякла в сравнении с прошлым.

— Ах, Уильям, какой чудесный сюрприз! — репетирует она, вновь добавляя напевности в голос, а следом смеется, и резкие звуки хохота ее ударяются в плитки ванной. Из воды поднимается пузырек кишечных газов, он пробивает поверхность и обращается во влажное облачко вони.

Конфетка знает — Уильям вряд ли приедет сегодня. Сезон уже на носу, и (как он с сожалением объяснял ей при последнем визите), у него не будет теперь ни минуты покоя, его станут таскать с обеда на обед и «силком» загонять на оперные и иные спектакли.

— Но кто же будет тебя загонять? — решилась спросить Конфетка. — Агнес?

Уильям, уже вылезший из постели, вздохнул, протянул руку к штанам.

— Нет, ее мне винить не в чем. Правила сложной игры, в которой мы участвуем, все эти балетные па, которые мы обязаны исполнять, нравятся нам они или не нравятся, установлены властью, полномочия коей моей женушке и не снились. Я обвиняю (и он, словно извиняясь за то, что покидает ее так скоро, проводит ладонью по совсем недавно вымытым волосам Конфетки)… я обвиняю Общество.

В спальне Агнес Рэкхэм, по кровати Агнес Рэкхэм разложены десятки карточек — так, что они образуют (более или менее) очертания человеческой фигуры.

— Вы знаете, что это? — спрашивает Агнес у Клары, только что вошедшей к ней и с насупленным недоумением вглядывающейся в эту картину.

Клара подходит поближе к кровати, не понимая — разыгрывает ли ее хозяйка или просто сходит, по обыкновению своему, с ума.

— Это… приглашения, мадам.

И действительно, мозаичная фигура с ненатурально тонкой талией и большой головой целиком сложена из cartes d'invitation,[55] — в каждой из которых выражается надежда, что человек, эту карточку приславший, будет иметь удовольствие увидеть у себя Агнес в предстоящем Сезоне.

— Это нечто большее, Клара, — говорит Агнес, побуждая горничную раскрыть дремавший в ней доселе дар понимания тонкой символики. Бедная служанка вновь начинает подозревать, что ее дурачат, и наконец, миссис Рэкхэм решает положить конец ее страданиям.

— Это прощение, Клара, — сообщает она.

Клара кивает и, получив на то разрешение, уходит, облегченно вздыхая.

И все же, хоть Кларе оно и невдомек, миссис Рэкхэм совершенно права и с ума нисколько не сходит. Для многих ищущих участия в Сезоне леди и джентльменов месяц, открывающийся «Днем всех дураков», становится источником горького унижения, ибо они обнаруживают, что их занесли в разряд Неприемлемых. Рассылаемые ими приглашения на званые обеды и иные «события», коим предстоит состояться в мае, во множестве возвращаются к ним с ответами «Сожалею, но присутствовать не смогу», а сами они соответственных приглашений не получают. И все большее число мужчин допоздна засиживается удлиняющимися апрельскими вечерами у догорающих каминов, глядя в них с каменным выражением, каковое приберегается обычно для известий о банкротстве или неверности жены; женщины же льют слезы и бессильно обдумывают планы мести. Если бал у леди Такой-то назначен на 14 мая, а к 14 апреля вы никакой обшитой кружевом carte d'invitation не получили, можете быть уверены — вас приговорили к изгнанию.

Никто не гибнет для общества сразу: лишь немногие из тех, кто в один год сверкает в самом отборном светском созвездии, извергается из него уже на следующий; куда чаще человек устанавливает, что звезда его закатилась, лишь прибегая к дьявольски сложным расчетам, требующим владения математикой рангов. Что касается Агнес Рэкхэм, ей таких расчетов производить не приходится: для нее открыты все двери.

А вот Генри и миссис Фокс апрельская почта никакой радости не доставляет. Оба получили лишь по нескольку приглашений — больше, чем ничего, но меньше, чем когда-либо прежде.

Каждый укладывал полученные приглашения в ящик комода и каждый отвечал «Сожалею, но присутствовать не смогу». Что касается миссис Фокс, причину тут составляет дурное здоровье: она уже не в силах подолгу стоять, прогуливаться, играть в крокет и совершать все прочее, требуемое Сезоном. Состояние ее ухудшилось так значительно, что люди, с ней не знакомые, замечают это с первого взгляда и бормочут: «Не жилица». Друзья же и родственники все еще наполовину ослеплены послесвечением ее прежней силы и перешептываются о том, что вид у Эммелин «измученный» и что ей «следует отдохнуть». Они советуют миссис Фокс наслаждаться весенним солнышком, ибо не существует лучшего лекарства от бледности. «И не кажется ли вам, — тактично осведомляются они, — что, проводя так много времени в трущобах, вы себе только вредите?».

Во второе воскресное утро апреля миссис Фокс и Генри, как и всегда, прогуливаются после церкви по парковой аллее.

— Что ж, — надменно произносит Генри, — мне, во всяком случае, нечем извинить мой отказ участвовать в этом шумном веселье.

— Да и мне тоже, — говорит миссис Фокс. — Но мы ведь тревожимся по иному поводу, не правда ли? Нас не только не извинили, нас отвергли. И по какой же, хотелось бы знать, причине? Неужели мы оба такие уж Неприкасаемые? Неужели слишком уж вышли за рамки приличий?

— По-видимому, так, — хмурится Генри, вышагивая медленно и скорбно. Как и всегда, иронии ее он не заметил, что и составляет, по мнению Эммелин, один из самых симпатичных его недостатков.

— Ах, Генри, — говорит она, — давайте смотреть правде в лицо. Мы ничего не можем предложить тем, кто равен нам по положению. Посмотрите на себя: вы могли возглавить огромный концерн, а вместо этого ограничились скромным содержанием и живете в коттедже, который приличествует разве что простому рабочему. И, разумеется, Люди Светские решили, что, если они пустят на порог вас, следом в их двери может постучаться Бог весть какое человеческое отребье.

Она вглядывается в покрасневшее лицо Генри:

— О, но почему же он так краснеет? Да он стоит десятка этих «Светских Людей».

— К тому же, — продолжает она, — для вас непереносимо, когда люди, желая повеселиться, отодвигают Бога в сторонку и… ну, признайтесь, — ожидать, что вы сможете развлечь чьих-то гостей, никак уж не приходится.

Он фыркает и краснеет еще пуще.

— Ну, на некоторое число званых обедов меня все-таки пригласили — в дом моего брата. И я попросил избавить меня от них.

— Но, Генри, миссис Рэкхэм держится о вас такого высокого мнения!

— Это так, однако на обедах Уильяма моим визави вечно оказывается кто-то, кого я не переношу, и мне приходится до конца вечера вести прескучнейшие разговоры. И в этом году я решил: довольно. Я и без того слишком часто сталкиваюсь с Бодли и Эшвеллом.

— Милый Генри, — улыбается миссис Фокс. — Вам следовало бы игнорировать их. Они — шакалы, а вы — лев. Лев, готова признать, сдержанный и кроткий, однако…

— Я не просил Уильяма, чтобы он не приглашал вас.

Гнев заставляет его ускорить шаг, и она с трудом поспевает за ним, дробно постукивая грациозными, много меньшими, чем его ступни, башмачками по камням аллеи.

— Ах, ну что там, — говорит она, чуть-чуть приподнимая, чтобы облегчить себе продвижение, юбки. — Я и не думала никогда, что непривлекательная вдова будет пользоваться большим спросом. И уж тем более, вдова работающая. А если работа ее состоит в исправлении падших женщин… тут уж, знаете ли!

— Это благотворительная работа! — провозглашает Генри. — А благотворительностью занимается множество Светских Людей.

Ее слова — «непривлекательная вдова» — вынуждают Генри зашагать еще быстрее: он должен бежать от потребности воспеть ее красоту.

— Да, полагаю, «Общество спасения» занимается благотворительностью, — соглашается миссис Фокс. — В том смысле, что наши труды не оплачиваются. (Семеня бок о бок с ним, она обшаривает изнутри рукав в поисках помещенного ею туда носового платка.) Хотя мне случалось встречать дам, полагавших, что я наверняка получаю плату… Как будто женщина может браться за такую работу лишь по причине безнадежной нужды. Понимаете, никто ведь не знает, большие ли — или малые — средства оставил мне Берти. Ах, слухи, слухи… Давайте ненадолго присядем.

Они уже приблизились к каменному мостику, изогнутые парапеты которого достаточно низки, гладки и чисты для того, чтобы на них можно было сидеть. Только тут замечает Генри, как тяжело дышит миссис Фокс, замечает пот, поблескивающий на ее бледном лице.

— Я снова загнал вас — здоровенный болван, вот кто я такой, — говорит он.

— Ничуть, — выдыхает она, промокая платочком виски. — К тому же сегодня самый подходящий для скорой прогулки день.

— Вы выглядите усталой.

— Простудилась, наверное, — улыбается, чтобы успокоить его миссис Фокс. — Простудилась как раз тогда, когда установилась теплая погода. Видите? Своенравна, как и всегда!

Грудь ее поднимается и опадает быстро, точно у птицы, и как ни заботится она о впечатлении, ею производимом, ей все же приходится дробно вдыхать и выдыхать между фразами воздух.

— Да и вы тоже выглядите усталым.

— Я не очень хорошо сплю.

— У моего отца есть очень… действенные средства от этого, — сообщает миссис Фокс. — А то попробуйте теплое молоко.

— Предпочитаю предоставить все Природе.

— И правильно, — соглашается миссис Фокс и закрывает глаза, чтобы справиться с приступом головокружения. — Кто знает? Возможно, сегодня вы будете спать, как дитя.

Генри кивает, ладони его зажаты между колен:

— Дай-то Бог.

Так они сидят некоторое время. Незримая вода журчит под ними; потом еще одна пара побывавших в церкви людей проходит мимо, едва приметными жестами поприветствовав их.

— Вы знаете, Генри, — произносит миссис Фокс, когда эти двое исчезают вдали, — сестры по «Обществу спасения» настаивают… чтобы во время Сезона я работала поменьше… восстановила силы… повеселилась на предстоящих празднествах…

Она, сощурясь, глядит на восток, словно надеется различить там проблеск жалких трущоб Лондона.

— Но ведь, покинув улицы, я ничего не достигну… А там, что ни день, еще одна женщина переходит черту, за которой уже нет надежды на достойную жизнь — только на пристойную смерть.

Миссис Фокс поворачивается к своему другу, но тот сидит, понурясь.

Генри вглядывается в полные света и тени картины, которые рисует его воображение. Безымянная женщина, без вреда для себя пережившая тысячи плотских актов, наконец «переходит черту», упомянутую миссис Фокс, — совершает роковое соитие, при котором в нее заползает червь Смерти. С этой минуты она обречена. Тело ее обрастает волосом, она вырождается из человека в животное. На смертном одре она, все еще нераскаявшаяся, лежит чудовищно мохнатой, волосы дыбятся не только на ее половых органах, но и в подмышках, на руках, ногах и груди. Генри представляется что-то вроде пышнотелой обезьяны, бредящей в исступленной агонии на грязном матрасе, и пораженные ужасом хирурги стоят вокруг, подняв над нею зажатые в трясущихся руках фонари. Те «дикие женщины», которых привозили сюда с острова Борнео, — они, вероятно, и были не чем иным, как умирающими жертвами половой распущенности! В конце концов, разве эти островные народы не приобрели печальной известности своими…

— Ну ладно, — вздыхает миссис Фокс, вставая и отряхивая турнюр одежной щеточкой, извлеченной ею из ридикюля. — Нам следует устроить наш собственный, маленький личный Сезон, Генри, только для вас и для меня. Главнейшими его событиями будут разговоры, прогулки и наслаждение целительным солнечным светом.

— Ничто не смогло бы доставить мне большего удовольствия, — заверяет ее Генри, радуясь, что она больше не задыхается. И все же, хоть солнце заливает их обоих одинаково сильным светом, лицо миссис Фокс остается ужасно бледным, а рот ее все еще приоткрыт самым неподобающим образом, как если бы некий телесный императив, не считающийся ни с какими приличиями, запрещал ей смыкать губы.

Конфетка оглядывается на свое отражение в зеркале, чтобы верно направить собственные руки, застегивающие пуговицы платья. Руки орудуют парой «шлюхиных крючьев», изогнутых инструментов с длинными рукоятками, прозванных так потому, что они позволяют женщине одеваться, как леди, без помощи горничной.

Когда оказывается застегнутой последняя, расположенная на самом зашейке пуговица, Конфетка проводит двумя пальцами по тугому шелковому воротнику, высвобождая попавшие под него волосы. Она выбрала это вышедшее из моды сланцево-серое платье потому, что Уильям ее никогда в нем не видел, а значит, углядев ее издали, не признает. И волосы она разделила, чего никогда не делала, на прямой пробор и собрала на затылке в плотный пучок, так что ни одна прядь их из-под шляпки не выбивается. «Приемлемо» — решает она.

Конфетка устала дожидаться Уильяма. День за днем проходит без его посещений, а если Уильям и появляется, то с головой, наполненной заботами его потаенной жизни — потаенной, правильнее сказать, от нее. Друзья и родственники знают его лучше, чем Конфетка, но знание это им ни к чему — какая несправедливость!

Ну так вот, она решила, что не станет больше блуждать во тьме. За время, которое она провела, изнемогая в этом доме, судьба ее не продвинулась вперед ни на шаг; Конфетка только и делала, что сушила волосы у огня, читала газеты — читала об акцизном сборе, готовясь к разговорам, которых так и не произошло, твердила себе, что не голодна, противилась искушению наполнить ванну. Чем больше поступков совершает Уильям — там, в мире, в котором ей нет части, — тем меньшую питает склонность ей доверяться. Из брошенных им в этом доме книг, посвященных духам, Конфетка узнала многое о спиртовых вытяжках туберозы, о масле из кассии как дешевой замене коричного, однако ей необходимо знать об Уильяме Рэкхэме гораздо больше! Больше, чем он готов ей открыть!

И потому Конфетка решилась: она будет следить за ним. Последует за Уильямом повсюду, куда бы он ни шел. С кем бы он ни встречался, с ними встретится и она, пусть даже издали. Его мир станет ее миром, она до единой капли выпьет знание о нем. А затем, когда у Уильяма сыщется, наконец, время, чтобы увидеться с нею, когда он приникнет к ее груди изборожденным морщинами лбом, она сможет поразить любовника инстинктивным пониманием его забот, тем, с какой безошибочностью угадывает ее интуиция все его нужды. Исподволь разделив с ним его жизнь, она обретет привилегию делить ее на основаниях самых законных!

Прежде чем покинуть дом, Конфетка медлит, в последний раз вглядываясь в свое отражение в зеркале. И сама едва узнает себя:

— Превосходно! — говорит она и снимает парасоль с уродливой, но устойчивой вешалки. Что стало с той, шаткой, которую Уильям так злобно пинал ногой? Он выставил ее на улицу и назавтра вешалки там уже не было. Мусорщики ее утащили, что ли? Случается ли такое на благопристойных улицах Марилебона?

Конфетка выходит на свежий воздух, осматривается. Вокруг ни души.

В течение следующих трех с половиной дней — или пятидесяти пяти, по ее подсчетам, часов — Конфетка предпринимает попытки обратиться в тень Уильяма Рэкхэма.

Непомерное количество этого времени тратится на пустое мешканье у его дома на Чепстоу-Виллас. Конфетка, нетерпеливо помахивая парасолем, прогуливается взад и вперед по улице и вдоль извозчичьих дворов, обступающих с трех сторон парк Рэкхэма, — иначе у нее либо ноги затекут, либо она просто свихнется. Да что же он там делает, в конце-то концов? Не в шарады же с женой и дочкой играет! Может быть, пишет деловые письма? Но сколько времени может занимать составление нескольких писем — теперь, когда история с Хопсомом закончилась? «Парфюмерное дело Рэкхэма» это огромный концерн, в котором работает множество людей, разве у Уильяма нет — как их там, писцов, — персонала, способного взять на себя заботы о материях столь приземленных? Или Уильям просиживает все это время за завтраком? Не диво, что у него отрастает брюшко — если он тратит половину утра на еду! Конфетка, напротив, начинает посвященный слежке день с булочки или яблока, которые она покупает по дороге сюда у уличного торговца.

По счастью, в эти первые утра ее наблюдения за домом Рэкхэма погода стоит тихая. Садовник все время копается в парке, добиваясь того, чтобы новая зелень произросла лишь в отведенных ей местах, — и это еще одна причина, по которой Конфетка не может подолгу задерживаться на одном месте. Она надеялась, что затишье позволит дочери Уильяма выйти из дому, поиграть, однако няня девочки охраняет ее, точно Бог весть какое секретное сокровище. Конфетка даже имени ее толком не знает; в одно из утр садовник крикнул, взглянув в окно второго этажа: «Здравствуйте, мисс Софи!» — и вскоре степенного обличил служанка устроила ему нагоняй, заставив беднягу поеживаться и извиняться. Ладно, пусть будет Софи, — если, конечно, приветствие Стрига было обращено не к няньке. Как это унизительно — знать до последней прожилки хер Уильяма и не знать, как зовут его дочь! Все старания Конфетки вытянуть из него имя девочки, не показавшись при этом чрезмерно назойливой, провалились, а сама она произнести его опасается, — вдруг у Уильяма имеются для подобной скрытности некие причины. И потому, до времени, когда нянька решит, наконец, что погода достаточно хороша для прогулок девочки, Софи Рэкхэм придется оставаться предметом домыслов.

На второй день из парадной двери выходит сама миссис Рэкхэм, целеустремленно направляющаяся куда-то в сопровождении горничной. Конфетке хочется последовать за ними, ибо Агнес явно собралась в город, — легкий ветерок доносит до Конфетки, не разбирающей, впрочем, произносимых так далеко от нее слов, голос миссис Рэкхэм, чарующий и певучий, как флейта Крысолова. Однако Конфетка решает остаться в своем затененном укрытии, среди деревьев, — следить ей надлежит за Уильямом; к тому же много раз уже шторы то одного, то другого окна дома Рэкхэма неожиданно раздвигались, и в нем показывалась Агнес, озиравшая наружный мир или, что случалось слишком часто, смотревшая прямо туда, где бездельно толклась в это время Конфетка. Хорошо еще, что она надевает шляпку с вуалью и прикрывается для верности парасолем, иначе лицо ее определенно запало бы в память миссис Рэкхэм.

Нет, она должна дожидаться Уильяма. Это его перемещения и обычаи ей следует изучить до тонкостей. И вот что узнает Конфетка в эти первые пятьдесят пять часов слежки за ним: при всех разговорах Уильяма о том, какой он индивидуалист и какую составляет загадку для своих куда более тусклых деловых конкурентов, он — человек привычки.

Два часа дня — таково точное время, в которое он садится в идущий к городу омнибус. В каждый из этих трех дней Уильям, дождавшись громыхающей громадины, залезает в нее и садится лицом к более солнечной стороне дороги. Конфетке, торопливо запрыгивающей на стальной бортик омнибуса в последнее, по возможности, мгновение, остается только одно — забраться наверх и усесться прямо над головой Уильяма. Этот спокойный час дня избавляет ее от унизительного общества клерков в котелках; нет, она делит жесткие скамьи и резкие порывы ветра с другими неудачниками, у которых также имеются причины ехать наверху, а не внизу. В первый день ей составляет компанию стайка дебелых мамаш с едва научившимися ходить детишками; во второй — старик с перевязанным бечевкой свертком длиною в шесть футов; в третий — еще одна мать с ребенком, четверо чинно одетых, возбужденно переговаривающихся на чужом языке экскурсантов, и бледный молодой человек, сжимающий в руках с узловатыми запястьями какую-то темную книгу.

Во время этой третьей поездки Конфетка совершает ошибку — закрывает парасоль и откидывается на спинку скамьи, питая уверенность, что Уильям, как обычно, покинет омнибус на ближайшей к его конторе, что на Эйр-стрит, остановке. Уильям так и поступает, но не раньше, чем бледный молодой человек, плененный красотою женщины в сером, успевает принять ее непринужденную позу за признак прерафаэлитской томности и, когда она встает, галантно вскакивает, дабы помочь ей сойти.

— Позвольте мне, — с мольбою в голосе просит он, предлагая Конфетке обе свои руки с немного обтрепанными обшлагами рукавов, и в глазах его вспыхивают все, какие только можно вообразить, страстные желания.

Конфетка, испуганная тем, что Уильям Рэкхэм может обернуться и увидеть ее с молодым человеком, замирает на лестничке.

— Не нужно, не нужно, — шепотом произносит она и тут же осознает, что хрипловатый шепот ее способен лишь усугубить подозрения Уильяма, пусть и ошибочные. — Спасибо.

И омнибус трогается, увозя ее.

Впрочем, ничего в этом страшного нет. Она сходит на следующей остановке и пешком возвращается к конторе Уильяма, безотрадному серому зданию с витиеватой «Р» на бронзовой табличке.

В здании этом Уильям проводит каждый день одно и то же время, около двух часов, и Бог его знает, чем он там занимается. Конфетке хотелось бы обратиться в муху и проползти по внутренней стене этого святилища, но вместо этого она слоняется по улицам, считая от нечего делать проезжающие хэнсомы.

В пять часов дня Уильям покупает кекс — всегда один и тот же и в одной и той же кондитерской — съедает его и отправляется домой. Конфетке хочется, чтобы он решил заглянуть на Прайэри-Клоуз (тогда она смогла бы последовать за ним и встретить его на дорожке дома, притворившись, что совершала моцион). Однако Уильям, не покидая раньше времени омнибуса, доезжает в нем до самой Чепстоу-Виллас.

И тем не менее, после возвращения Уильяма домой, Конфетке выпадают пусть и малые, но награды за ее труды.

В первый вечер Уильям и Агнес отправляются обедать к леди Бриджлоу и, поскольку дом ее отделен от их дома всего лишь десятком других, отправляются пешком — с Конфеткой, следующей за ними в благоразумном отдалении. Она отмечает, что Рэкхэмы, хоть и идут бок о бок, остаются разъединенными, — они не только пренебрегают обычаем брать спутника или спутницу под руку, но как будто и не замечают существования друг дружки. Уильям продвигается вперед, слегка сжав кулаки и расправив плечи, словно приготовляясь к устрашающему испытанию его сил.

Несколько часов спустя, когда он и жена его возвращаются в прорежаемой светом фонарей темноте, отчужденность их еще и усиливается. Конфетка, благодарная дождичку, который позволяет ей укрываться под парасолем, теперь идет за ними почти вплотную.

— М-да, ужасно все это неприятно, — объявляет Уильям, совершая неловкую, — впрочем, как и всегда, — попытку завязать разговор.

Агнес не отвечает — она механически перебирает ногами, прижимая к виску правую ладошку.

— У тебя голова болит, дорогая? — спрашивает Уильям.

— Пустяки, — отвечает она.

С минуту они шагают в молчании, затем Уильям усмехается.

— Этот Бане, та еще личность, не правда ли? Удивительные, все-таки, у Констанции друзья.

— Да, — соглашается Агнес (они уже достигли ворот своего дома, Конфетка быстро проскальзывает мимо них в темноте). — Жаль, что она мне так сильно не нравится. Не странно ли, что женщина, носящая титул, может быть настолько елейной и вульгарной?

На это, в чем Конфетка почти уверена, не отвечает уже Уильям.

На следующий вечер Рэкхэмы остаются дома. Конфетка бродит вокруг него, пока ей хватает сил, воздух становится все холоднее и, в конце концов, она останавливает кеб и едет в нем на Прайэри-Клоуз. Времени, обнаруживает Конфетка, когда приезжает туда, всего лишь половина девятого, а она-то думала, что уже близко к полуночи. Не исключено, что Уильям все же навестит ее нынче! Точно безутешное домашнее животное, бродит она по комнатам, меряя мягкие ковры тем же тревожным шагом, каким меряет мостовые, и, наконец, отдается успокоительным объятиям теплой, наполняющей ванную комнату туманом, воды.

Зато на следующий вечер ее решение посвятить пустой досуг шпионству, наконец-то вознаграждается с избытком. Уже после наступления темноты Уильям выходит из дому, один, и берет кеб. Принявшие сторону Конфетки боги посылают следом за этим кебом второй, не дав ей и на миг опечалиться мыслью, что она упустит Уильяма.

— Поезжайте за тем кебом, — велит она кучеру, и тот, осклабясь, притрагивается к шляпе.

Поездка завершается в Сохо, у театрика под названием «Тьюксбери-Палас». Уильям покидает кеб, не ведая, что в двадцати футах от него покидает свой Конфетка, расплачивается, — и она расплачивается тоже. Затем он вступает в ярко освещенную фонарями суматошную толпу, быстро оглядывается по сторонам, пытаясь понять, не снуют ли поблизости карманные воришки, однако женщины под вуалью за спиной своей не замечает.

Что, задумывается Конфетка, может искать здесь Уильям? «Тьюксбери» печально известен как место, в котором встречаются гомосексуалисты, и двое хорошо одетых джентльменов уже приближаются к Уильяму с распростертыми объятиями. На миг губы ее кривятся в ошеломленном отвращении: неужели этим краснолицым молодчикам, уже приятельски хлопающим Уильяма по спине, удалось переманить его из ее постели? Невозможно! Никто не умеет лучше нее играть на беззвучной флейте!

Впрочем, через несколько секунд недоразумение разъясняется. Эти мужчины суть Бодли и Эшвелл, а в «Тьюксбери» троица друзей заявилась, чтобы увидеть главный его аттракцион — Антана, «Ножного Паганини», обозначенного в афише как «Единственный в мире безрукий скрипач!».

Конфетка встает в пеструю очередь работяг и состоятельных ценителей прекрасного, желающих заплатить за вход в театр. От Рэкхэма и его спутников ее отделяют всего два человека, однако из разговора их она слышит лишь обрывки, все остальное тонет в резком гомоне людской болтовни.

— …если бы у меня не было рук, — говорит Эшвелл, — …художником-импрессионистом!

— Да! — восклицает Бодли. — С изготовленными на заказ ручными протезами! И с зажатой в одном целенаправленной кистью!

Все трое разражаются хохотом, хоть Конфетка и не усматривает в услышанном ничего остроумного. Знание Искусства никогда не было сильной ее стороной; Магдалины и девы Марии, которых копила миссис Кастауэй, отвращали ее. Теперь, стоя в очереди в невысокого разбора театрике Сохо, она мысленно делает пометку: поднатореть по части Искусства.

Зал «Тьюксбери», переоборудованный из шерстяной биржи, пришелся бы как раз впору концертам камерной музыки, однако используется он для демонстрации уродцев и фокусников. Конфетка протискивается сквозь толпу. Как же воняют эти люди! Неужели никто из них не моется? Она не припоминает, чтобы прежде нечистота простонародья так ударяла ей в нос. Стараясь дышать пореже, она усаживается на один ряд сзади Уильяма и его друзей.

На сцене один за другим тянут время артисты; своими посредственными песенками и не способными ничем удивить фокусами, они разжигают аппетит публики, ожидающей главного аттракциона. Бодли и Эшвелл громко брюзжат, обмениваются только им понятными шуточками; Уильям покорно терпит их — как будто спутники его суть дети, по долгу службы выведенные им на экскурсию.

Наконец, зал разражается аплодисментами и свистом, — рабочие сцены выносят на нее и ставят у рампы большой стул. Миг спустя рядом со стулом укладывают — под новые рукоплескания и приветственные крики — большую красного бархата подушку, на которой покоятся скрипка и смычок. И вот на сцену выходит Антан. Это низкорослый мужчина, облаченный в элегантный фрак оркестранта, но, правда, без рукавов. В складе чисто выбритого, явно не английского лица его присутствует нечто обезьянье, присущее мартышкам выражение настороженной меланхоличности. Кудрявые волосы Антана, распрямленные с помощью масла и гребня, распластаны по его голове.

Антан с величайшей торжественностью усаживается и начинает, орудуя ногами, снимать с себя ботинки и носки; смешки публики оставляют его безразличным. Аккуратно сложив носки и поместив каждый в соответственный ботинок, он пальцами голой ступни берет скрипку, ловко прилаживает ее клевому плечу и прижимает подбородком. Левая нога опускается на пол, пальцы правой на крабий манер проползают вдоль шейки к нижним нотным отделениям грифа. Весь искривившись, Антан без видимого усилия подцепляет левой ногой смычок и, описав им дугу, укладывает на струны. Из оркестровой ямы доносится легкий перестук, и укрывшийся в ней оркестрик начинает печально и мягко наигрывать мелодию, которая кажется каждому из слушателей почти узнаваемой — пока не вступает «Ножной Паганини».

Играет Антан ужасно, так, что по залу прокатывается дрожь брезгливости, даже негодования. Здесь глумятся над музыкой! Но присутствует в этом и жалость, возбуждаемая низкорослым калекой, пиликающим, храня на лице выражение гордое и мрачное, несмотря на обезьяньи его очертания и на массу волнистых волос, уже упавших на наморщенный лоб. Ко времени, когда Антан завершает игру — спустя двадцать, примерно, минут, — настроение публики меняется, в глазах многих слушателей, в том числе и Конфетки, стоят слезы, самим слушателям не понятные. И, едва затихает эхо финального оркестрового крещендо, Антан, исполнив последнее эффектное вибрато, резко дергает ногами и роняет смычок и скрипку себе на лоно. А следом, издав пугающий вопль торжества — или муки, — падает ниц, отпуская на волю последние из еще липнувших к его макушке волос. Громовая овация длится целых три минуты.

— Хо-хо! — гикает Бодли. — Дьявольски здорово!

Спустя недолгое время господа Бодли, Эшвелл и Рэкхэм бредут по улицам Сохо, пьяные как сапожники. Несмотря па дождик, все трое пребывают в отменном настроении; все трое сходятся в том, что Антана послушать стоило: для мира, в котором удовольствия слишком часто не заслуживают рассыпаемых им похвал, он — явление редкое.

— Ну что же, дружья, — провозглашает Уильям. — После такой вер… вери… вершины духа, всё оштальное ешть шаг вниз. Я еду домой.

— Боже мой, Бодли! — восклицает Эшвелл. — Ты слышал?

— А не можем ли мы соблазнить тебя перепихом, Билл?

— Только не ш тобой, Филип.

— Жестокий удар. — Они останавливаются, и это позволяет Конфетке, переступая из тени в тень, подбираться к ним все ближе и ближе, пока она не укрывается в тупичке, до того узком, что в нем едва помещаются ее юбки.

— Ах, но ведь теперь весна, Билл, — говорит Бодли. — В Лондоне расцветают лохматки. Разве ты не слышишь, как пропах ими воздух?

Рэкхэм шутовским манером выставляет вперед нос, принюхивается.

— Конский навоз, — авторитетным тоном, словно анализируя состав произведенного им аромата, объявляет он. — Собачье дерьмо. Пиво. Шажа. Колешная мазь. Гнилая капуста. Пиво — или про пиво я уже говорил? Масло для волос — мое. И ни единой унции лохматки, шэры; ни даже драхмы.

— О! Как хорошо, что я вспомнил, Билл, — говорит Эшвелл. — Мы с Бодли давно уж хотим рассказать тебе кое-что. Помнишь тот вечер, когда мы слушали Великого Флателли? Пoтом мы заглянули в «Новый лондонский жуир» и обнаружили в нем на редкость яркое описание одной девицы…

— Конфетки, ешли я верно помню, так? — сколько ни пьян Уильям, в голосе его звучит совершенное равнодушие.

— Да, и вот что странно, мы с Бодли отправились в ее заведение, однако при нашем появлении там нам объявили, что ее нет дома.

— Разнесчастные вы шалопуты, — насмешливо произносит Уильям. — Но не предупреждал ли я вас, что это может шлучиться?

— Да, помню, помню, — продолжает Эшвелл. — Однако мы предприняли и вторую попытку — той же ночью, но много позже…

— …и третью, — перебивает его Бодли, — пару недель спустя…

— И тогда-то нам сообщили, что эта девица, Конфетка, «съехала»! «Ее взял в любовницы богатый джентльмен» — объявила Мадам.

Конфетка, обнаружив вдруг, что дыхание ее стало нестерпимо влажным, поднимает вуаль и, поколотившись немного, прикалывает ее к шляпке.

— Ну просто шрам, — иронически соболезнует друзьям Уильям. — Потерпеть поражение у самого финиша!

Конфетка дюйм за дюймом склоняется вперед, благодарная дождю, который охлаждает ей щеки и не позволяет парам дыхания заклубиться, вырываясь из темного тупичка, и тем выдать ее.

— Да, но от кого, хотелось бы знать! От кого?

Теперь она ясно видит всех троих, глядящих, на счастье ее, в сторону. Уильям хохочет — и каким же на диво естественным выглядит его смех!

— Уверен, что я его не знаю, — говорит он. — Все известные мне богатые джентльмены суть истинные штолпы добродетели. Потому я и обращаюсь, ражнообразия ради, к вам!

— Нет, но серьезно, Билл… если до тебя дойдет хотя бы слово…

— …О том, где нам искать эту деву…

— Пусть даже не сейчас, но когда она надоест своему хозяину…

— Мы все еще умираем от желания попробовать ее… Уильям вновь разражается хохотом:

— Подумать только. Какое рвение — и вызванное-то всего лишь парой строк из «Нового жуира». О, могущество… рекламы!

— Мы просто не любим упускать своего, — признается Бодли.

— Таково проклятие современного человека, — сообщает свое мнение Эшвелл.

— Ладно, друзья, шпокойной ночи, — говорит Рэкхэм. — Вечер получился на редкость забавный.

Мужчины обмениваются, не снимая перчаток, рукопожатиями, полуобнимают друг друга, затем Бодли, лучший из этих троих свистун, стягивает одну перчатку и сует себе в рот большой и указательный пальцы, намереваясь добыть для Уильяма хэнсом.

— Премного обязан, — произносит Уильям. — Мне и вправду необходимо вернутся домой.

— Конечно, конечно. А нам и вправду необходимо… что нам необходимо, Эшвелл?

Двое товарищей неторопливо убредают во тьму, оставив Рэкхэма дожидаться под фонарным столбом скорого спасения. Конфетка вглядывается сзади в своего замершего на месте мужчину. Ладони Уильяма сцеплены за спиной, в точности там, где, когда он гол, виден меж ягодиц его на редкость далеко выступающий копчик. Сейчас Рэкхэм кажется ей более рослым, длинная тень его, угольно-черная на залитых газовым светом булыжниках, тянется прямо к ней.

— Самое время и нам забраться в кровать, — доносится до нее голос Бодли — или Эшвелла?

Обоих уже не видно, и голоса их стихают вдали.

— Весьма справедливо. И ты уже знаешь, в чью?…

— Думаю, миссис Тремейн.

— Напитки у нее не так, чтобы очень.

— Верно, зато девочки чудо как хороши.

— Может, нам позволят явиться туда со своими?

— Со своими девочками?

Ну вот, они и ушли. Несколько секунд Уильям хранит неподвижность — лицо его приподнято к небу, он словно бы вслушивается, ожидая приближения кеба. Затем неожиданно прихлопывает ладонью по фонарному столбу и принимается описывать вокруг него медленные круги — ни дать ни взять, расшалившийся уличный сорванец. Кружа так, Уильям пофыркивает и помахивает в воздухе свободной рукой.

— И думать забудьте, олухи! — радостно выкрикивает он. — Ее больше нет… Она шпасена от вас… от всех вас! Никто ее больше и пальцем не тронет… (Он все кружит и кружит, огибая столб.) Никто!

Уильям снова хохочет, и тут вдали появляется хэнсом.

Конфетка ждет, пока он вскарабкается в экипаж, затем покидает свое укрытие; веселый крик Уильяма: «Чепштоу-Виллас, Ноттинг-Хилл!» уведомляет ее, что спешить за ним следом не нужно. Он едет домой, спать, — и она, наконец, может проделать то же.

Цокот копыт стихает, Конфетка, прихрамывая, выбирается под свет фонаря. Мышцы ее, слишком долго пробывшие натянутыми, как тетива, теперь заедают, одна нога затекла совершенно. Грязь со стен тесного тупичка изгваздала с двух сторон ее юбку, на светлой ткани поблескивают сажные клейма. И все же она ощущает восторг. Рэкхэм принадлежит ей!

Конфетка ковыляет по улице, покряхтывая и посмеиваясь, нервные окончания ее понемногу вновь обретают чувствительность, ей страх как хочется погрузиться в теплую ванну, оказаться дома — она знает, что будет спать в эту ночь, как дитя. Она пытается посвистеть, призывая кеб, однако стоит ей сжать губы, как те снова расползаются в ухмылке, и из горла ее вырывается гортанный смешок. Она хихикает на ходу и все ускоряет шаг, направляясь к улице более оживленной.

Навстречу ей попадается нетвердо продвигающийся мужчина, большой, шикарный во всех смыслах этого слова мужчина; обгоняющий его ветерок возглашает: он пьян. Когда опущенные долу глаза его замечают подол, обвивающий женские ноги и метущий, приближаясь к нему, темный тротуар, мужчина поднимает на Конфетку любознательный взор. И сразу одутловатое лицо его освещается узнаванием, хоть Конфетка и не помнит, чтобы видела его когда-нибудь прежде.

— Это… это Конфетка? — лепечет, покачиваясь, он. — Где ты пропадала, моя блудная сирена? Умоляю, отведи меня к твоей постели, где бы она ни находилась, и исцели мой елдак!

— Простите, сэр, — говорит Конфетка и чуть наклоняет голову, минуя его, неотрывно глядя на яркие огни впереди. — Я решила уйти в монастырь.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Мы с вами стоим на посту между бездонным рвом проклятия и светлой дорогой в Рай! — восклицает густой женский голос. Эммелин Фокс поеживается и заслоняет покривившиеся губы чашкой с горячим чаем. Миссис Борлейс опять занесло невесть куда.

— Мы можем лишь протягивать руки — о, так будем же молиться, чтобы кто-нибудь из несчастных ухватился за них!

По всему залу собраний прочие дамы, члены «Общества спасения», обмениваются взглядами, пытаясь понять, призывает ли их руководительница к молитве в буквальном смысле, или это всего лишь вдохновенная риторика. С десяток благопристойно одетых женщин, в большинстве своем еще менее миловидных, чем серолицая миссис Фокс, приходят к молчаливому согласию, глаза их остаются открытыми, ладони домиком не складываются. За закопченными окнами их штаб-квартиры на Джермин-стрит кишат миллионы лондонских необращенных, какие-то неуяснимые тени скользят по стеклу.

К миссис Фокс приближается с чайником в руке миссис Нэш. Она совсем простая душа, миссис Нэш, и надеется, что, пока не закончилась Минута Отдыха, отделяющая Дискуссию от Выхода В Город, она успеет налить своим сестрам-Спасительницам еще по чашке чая.

Но нет: «Пopa в путь, сестры» — объявляет миссис Борлейс и, подавая пример, вперевалку направляется к вестибюлю. В зале поднимается шепоток неудовольствия — не потому, что сестры страшатся подвигов евангелизма, нет, дело в том, что миссис Гибберт забыла сегодня принести крекеры и ей пришлось сбегать за ними в лавочку, — в итоге, большинство Спасительниц еще не покончили даже с первым из них, а некоторые только по кусочку откусить и успели. Теперь же руководительница понукает их покинуть места за столами — и что прикажете делать? Они, может быть, и готовы сражаться с Пороком в темных клоаках Шордитча, но хватит ли им смелости выйти на улицу, дожевывая крекеры? Нет, не хватит.

Миссис Борлейс улавливает этот спад воодушевления и принимает его за проявление малодушной робости.

— Молю вас, сестры, помните, — взывает она к Спасительницам, — оберегая душу от вечного проклятия, вы совершаете подвиг в тысячи раз более благой, чем тот, кто вырывает тело человеческое из когтей лютого зверя. А ведь, спасая человека от лютого зверя, вы гордитесь этим поступком до скончания ваших дней! Так гордитесь же, сестры!

Миссис Фокс, даже при том, что полные самолюбования речи такого рода ей вовсе не по душе, откликается на призыв миссис Борлейс первой. По ее убеждению, то, что движет Спасительницами — гордость ли это или уныние, ревностность или усталость — никакого значения не имеет. Миллионы христиан прошлого испытывали гордость, миллионы — уныние, но все, что осталось от них теперь, это их души и души, которые они сумели спасти. «Спасение, а не Спасительница», таков неизменный девиз Эммелин, — таким же был бы и девиз «Общества спасения», если б она возглавила его. Другое дело, что этого никогда не случится — Эммелин сознает: инакомыслие написано ей на роду.

— Ну что же, вперед, — легко произносит она, дабы заполнить зазор между лютыми зверьми и недоеденными крекерами.

И они выступают в поход, все восемь женщин. Единые, как и всегда, точно солдаты в штатском платье. И все же, менее чем через час после Выхода В Город, Эммелин Фокс отстает от их ватаги и неприметно уклоняется в пропахший мерзостью тупик — вслед за беременной девочкой.

Что до Конфетки, она сейчас в Вестбурн-Терис — посреди опрятной, ярко освещенной чайной — поигрывает чашкой фирменного холодного напитка, пощипывает булочку и слушает речи служанки. Служанка сидит за столиком, с удовольствием ест, пьет и обменивается сплетнями с приятельницей; Конфетка сидит за другим, одна, глядя на плавающее в ее чашке отражение потолочной лампы и не видя его, вслушиваясь в слова, произносимые у нее за спиной. Уши ее горят.

Не стоит строго судить ее: как правило, она коротает послеполуденные часы вторника совсем иначе; собственно говоря, так она проводит их впервые. Нет, правда! Видите ли, Уильям Рэкхэм уехал в Кардифф и до четверга не вернется, Агнес Рэкхэм занемогла. А, чем бездельничать, отчего бы не последить за ее горничной, Кларой, у которой сегодня как раз свободный вечер, и не посмотреть, что из этого выйдет?

И действительно, пока все выглядит так, что дело того стоило. Клара — женщина на редкость словоохотливая, по крайности, такова она в компании ирландской девушки, которую зовут (если Конфетка все верно расслышала) «Шнайд», — горничной, как и Клара, и одинаково с нею одетой. В чайной тихо, посетителей здесь всего пятеро — вокзал Паддингтон с его постоянно обретающими все большее совершенство чайными и кофейнями переманил к себе всех ее прежних завсегдатаев. На счастье Конфетки, которой мало что удалось бы расслышать сквозь гомон вокзальной толпы и звяканье посуды, Клара и Шнайд сходятся на том, что здесь гораздо уютнее, — ни тебе дурно пахнущих иностранцев, ни детей. Конфетка медленно, маленькими глоточками пьет чай, вглядывается время от времени в появляющиеся на его поверхности миниатюрные отражения Клары и Шнайд, и в уши ее вливается поток сплетен и роптаний.

И вот что она узнает: Уильям Рэкхэм — отвратительный тип, тиран. Прежде он в домашние дела не мешался, теперь же вялая длань, которой он сжимал бразды правления, сменилась железным кулаком. Когда-то он едва осмеливался взглянуть служанке в лицо, теперь же просто «смотрит сквозь тебя». А на прошлой неделе произнес целую речь насчет того, что другой человек, такой же богатый, как он, мог бы в единый миг обзавестись прислугой поимпозантнее, а вот ему это и в голову не приходит, потому что он-то знает, как усердно трудятся его служанки, отрабатывая положенное им жалование. Разумеется, теперь вся прислуга в ужасе.

Однако Уильям Рэкхэм это еще не худший из господ — нет, особую ненависть вызывает у Клары ее хозяйка, коварная, двуличная тварь, которая сегодня притворяется больной и слабой, но лишь для того, чтобы назавтра посильнее перепугать никакой беды не ждущую прислугу внезапной вспышкой злобы и непомерными требованиями.

— Я уж думала в прошлом декабре, что она того и гляди помрет, — жалуется Клара. — А теперь мне кажется, что это я вот-вот отправлюсь на тот свет.

Клара, по ее словам, подумывает о том, чтобы подыскать себе хозяев, ужиться с которыми будет легче, однако боится, что Рэкхэмы не дадут ей хорошей рекомендации.

— От них только этого ждать и приходится, — шипит она. — Если они мной довольны, то никуда меня не отпустят; если нет — вышвырнут в канаву.

— Рабыни мы, вот кто, — соглашается Шнайд. — Ничем не лучше рабынь.

Разговор переходит на друзей-мужчин — оказывается, и у Клары, и у Шнайд имеются любовники. Конфетка, услышав об этом, изумляется: вечно она забывает о том, что незамужние женщины ищут мужского общества, хотя никто их к тому не понуждает. Сутенеры — это понятно, богатые покровители — тоже. Но безденежные, живущие в меблированных комнатах «друзья» наподобие Клариного Джонни и Шнайдиного Альфи? Чем они-то способны привлечь женщину? Конфетка навастривает уши, однако к тому времени, когда служанки встают из-за столика и обмениваются прощальными поцелуями, так ничего нового и не узнает. Как могут эти скопления злопыхательства, эти мелочные сплетницы, признаваться кому-то в «любви»? (Особенно, если названный «кто-то» — неотесанный, пахнущий псиной мужлан, небритый, с намасленными волосами, с грязью под ногтями…)

— Помни, о чем я тебе говорила, — произносит Шнайд. — Не позволяй ему обращаться с тобой, как с грязью.

О ком это она? О Джонни? Или об Уильяме Рэкхэме? Клара ухмыляется с таким самодовольством, точно ощущает в себе достаточно сил для того, чтобы подчинить своей воле любого из них, а то и обоих. «Дурища! — хочется крикнуть Конфетке. — Эта твоя истинная любовь, скорее всего, вставляет сейчас какой-нибудь шлюхе по самые яйца! А Уильям, если ты посмеешь перечить ему, выбросит тебя на улицу, точно гнилое яблоко!». Ярый гнев овладевает Конфеткой — миг назад его и в помине не было, и вот он, вполне сформировавшийся, вдруг вырывается из безмолвного небытия, точно огонь из закрытого наглухо амбара. Она прикусывает губу, служанки, болтая, выходят на солнечную улицу. Конфетка стискивает в ладонях чайную чашку, боясь раздавить ее, но вполовину и желая того.

— Вкусный чай, не правда ли? — саркастически осведомляется вскоре после этого владелец чайной, принимая из рук Конфетки сущие гроши за полученную от него привилегию в течение часа с удобством подслушивать чужой разговор.

«Смотри не споткнись, — мысленно шипит Конфетка. — Тебе необходим и самый плохонький посетитель, какого ты только сможешь сюда заманить.»

— Да, спасибо, — отвечает она и сдержанно — ни дать ни взять истинная леди — наклоняет голову.

Проходит около двух часов и Агнес Рэкхэм застывает перед окошком Клариной спальни — как правило, она сюда почти не заглядывает, однако нельзя ведь предугадать, где может вдруг явить себя ее ангел-хранитель, а эти чердачные комнатки дают прекрасную возможность хотя бы мельком увидеть его. Сощурясь, Агнес вглядывается сквозь стекло в растущие на восточной окраине владений Рэкхэма испещренные солнцем деревья, под которыми порой материализуется ангел. Никого в той стороне не видно — во всяком случае, никого, сколько-нибудь значительного. Стриг копошится там, обвязывая проволочками стебли цветов, дабы они росли прямо, выдергивает сорную траву, пучки которой засовывает в карманы своих штанов. Если бы он убрался куда-нибудь, ангел-хранитель, возможно, и объявился бы. Агнес уже знает, что чужих глаз ангел побаивается.

В спальне Клары неприятно пахнет духами. Странная женщина — в часы работы она старательно следит за тем, чтобы от нее никаких запахов не исходило, а укладываясь, наконец, в постель, неизвестно зачем душится. Агнес отступает от окна и склоняется, принюхиваясь, над подушкой служанки. От подушки разит чем-то вульгарным — не то продукцией Хопсома, не то одним из самых дешевых ароматов Рэкхэма. Как прискорбно, что Уильяму приходится ставить свое имя на подобной дряни; в будущем, если восхождение его звезды продолжится, он, возможно, перейдет на производство только самых изысканных, самых тонких духов — духов для принцесс.

Агнес немного пошатывает. Голова опять разболелась, и сильно; надо быть осторожной, иначе она повалится носом вперед, а после ее обнаружат спящей на Клариной кровати, зарывшейся лицом в эту вонючую подушку. Она выпрямляется, возвращается к окну. Там, под испещренными солнцем деревьями, мерцают едва различимые за поблескивающими прутьями недавно окрашенного забора очертания ее ангела-хранителя. Миг, другой, и он исчезает, вновь поглощенный эфиром. И все-таки, он здесь был.

Агнес, бурно дыша, выбегает из Клариной спальни. Сердце ее трепещет, груди покалывает так, точно каждую плотно сжимает чья-то ладонь, головная боль упоительно замирает, стягивается в малую льдинку, приложенную снутри к левому глазу — прежний ком льда, сидевший в черепе Агнес, истаивает до размеров виноградины.

Она спускается по лестнице — по ужасной, голой лестнице прислуги, — туда, где начинается настоящий ее дом. Торопливо войдя в гостиную, она, в который уж раз удивившись новым обоям и порадовавшись на них, усаживается за фортепиано. На нем стоят открытые ноты сочинения под названием «Крокусы, вперед!», с собственными пометками Агнес, предупреждающими ее о приближении тридцать вторых. Она проигрывает несколько тактов вступления, потом проигрывает их снова, и снова, и снова. И начинает, используя эту фортепианную фразу как аккомпанемент, негромко и нежно напевать новый мотив, который сам собой возникает в ее голове. Ноты, которые она, неуверенно поначалу, выпевает, складываются в чарующую мелодию. Надо же, как она нынче изобретательна! Композиторша, да и только! И Агнес решает петь эту песню так долго, как сможет, дабы та вознеслась до Небес и въелась в память Господа, петь, пока ей не будет послан кто-то, способный перенести эту музыку на бумагу, и тогда ее, красиво отпечатанную, разошлют по всем концам света, чтобы мелодию эту пели все женщины, какие только живут на земле. Она поет и поет, а вокруг нее по всему дому осторожно вытирается пыль и голая утка, размякшая, испускающая тонкий парок, раскидывает пупырчатые ноги на сушильной доске, укрытой от чужих глаз в подземелье кухни.

Несколько позже Агнес, утомившись сочинением музыки, отправляется в свою спальню, дабы примерить новые шляпки. Она прогуливается в них перед зеркалом, высоко поднимая голову, разглаживая складочки на обтягивающем ее бедра шелке. Зеркало отражает уверенную в себе молодую женщину (в последнее время дамские журналы точно с ума посходили по этому слову и, стало быть, к нему можно прибегать без всякой опаски) в поблескивающем, точно доспех, корсаже; гордую, элегантную женщину, которой нечего стыдиться.

— Я снова стала красавицей, — слышит она свой голос.

Агнес тянется к ближайшей из множества шляпных коробок, снимает с нее крышку, вытаскивает ком гофрированной бумаги. Стеклянные глазки дрозда отсвечивают изумрудами на нефритовом фетре, к которому прикреплено его чучелко. Взявшись за поля, Агнес вынимает это сокровище из коробки, неуверенно поглаживает дрозда по перистой спинке. Год назад она испугалась бы чучела, — а ну как птичка вдруг оживет прямо на ее голове; теперь же лишь предвкушает свое и его появление на людях, потому что шляпка эта и впрямь на редкость красива.

— Я ничего не боюсь.

Нет, Агнес не боится — и в последнее время доказала это не раз и не в одном месте. Подобно человеку, которому удается, не потерпев ущерба, пройти мимо злой собаки, весело поздоровавшись с нею, Агнес оказалась способной входить в бальные залы и столовые и просто проскальзывать мимо всех опасностей, которыми те щетинятся. Разумеется, в душах многих из дам, столь любезно ее окликающих, кроются острые шипы женской ненависти, коими они с удовольствием искололи б ее, однако Агнес это не заботит. Она нисколько не хуже любой из них!

На счету ее уже числится немало триумфов, поскольку Прием, Который Длится Сто Дней, в самом разгаре, и Агнес Рэкхэм стала одной из его неожиданных звезд, тем более популярных, что искателей впечатлений, которые слетаются на источаемый ею свет, пробирает легкий frisson[56] опасений.

«Агнес Рэкхэм? Нет, право, дорогая, она восхитительна! Да, кто бы мог подумать? Но позволь рассказать тебе о ее званом обеде! Там все было черным и белым: именно все, дорогая. Черные столы и кресла, белая скатерть, черные подсвечники, белая посуда, выкрашенные в белую краску столовые приборы, белые салфетки, черные чаши для ополаскивания пальцев. Даже еда была черной и белой, уверяю тебя! Нам подали палтуса с нарочно сохраненной на нем черной кожицей, и грибы тоже были черные, и печеная тыква… под белым соусом. Правда, Альфреда рассердило отсутствие красного вина — подавалось лишь белое! Но к концу вечера ожил и он. А миссис Рэкхэм была так весела, все напевала что-то и таким нежным голоском. Поначалу никто из нас не знал, как к этому отнестись, — притвориться, что мы ничего не слышим? — но потом мистер Кавана, барристер, стал подпевать ей баритоном: „пом, пом, пом“, как туба, и все решили, что ничего в этом странного нет. А после обеда подали мороженое — с лакричным соусом! Но к тому времени все мы чувствовали себя до того непринужденно, все просто расшалились, и никто против этого соуса возражать не стал. Своеобразная она все-таки женщина, миссис Рэкхэм. Но ах! Как восхитительно мы провели у нее время. Я чуть в обморок не упала от удовольствия!».

Новшества наподобие черно-белого званого обеда суть пробирные клейма все возрастающего реноме Агнес. Оригинальные выдумки так и теснятся в ее голове, единственная сложность состоит в том, чтобы как-то втиснуть их в светские приемы, сроки которых уже определены, а число ограничено. Веющие коричным душком свечи? Идея касательно наглазных повязок и пакетиков? С ними придется подождать до 24-го и 29-го, соответственно…

И во всем, во всем, она проявляет себя самой что ни на есть передовой из передовых женщин. Спинки ее платьев отличаются плавностью ниспадающих линий, не прерываемых никакими бантиками либо воланами. До нее дошли уже разговоры о том, что дни кирасных корсетов сочтены, что ожидается скорое возвращение полонеза — что ж, если так, Агнес готова и к этому! Ну, а что касается шляпок, все старые она отдала мисс Джордан — на благотворительные цели. Новые украшены воробьями, колибри и канарейками; на серой, бархатной (предназначающейся для появления в «Алберт-Холле» 12 июня) красуется горлица, вне всяких сомнений обреченная на то, чтобы спровоцировать множество ахов и охов. (Ахающие и охающие и не сообразят, что крупная птица эта почти ничего не весит! Со всеми живыми существами, происходит, когда их обращают в чучела, нечто странное. Что именно, Агнес не знает, но результат таков: на одной-единственной голове можно разместить с полдюжины горлиц, и голова с легкостью выдержит их. Хотя, разумеется, такое обилие горлиц выглядело бы вульгарным — хватит и одной.) Что же до шляпки цвета берлинской лазури и голубя на ней, тут… врожденный благородный вкус Агнес заставил ее обдумать все еще раз. И после длительных размышлений она решила заменить голубя синичкой, потому что… ну, потому что голубям, как бы дорого чучела их ни стоили, присуще нечто пошлое.

Ах! Решения, решения! Впрочем, не одна только бесстрашная рассудительность Агнес позволяет ей столь ярко блистать в этот Сезон: на ее стороне еще и удача. И ни в чем удача эта не проявила себя так ярко, как в отношении модного нынче цвета волос: ее цвета! У нее уже имеются длинные светлые локоны, которыми столь отчаянно жаждут обзавестись все дамы, — равно как и превосходный запас накладок, позволяющих ей сооружать на голове затейливые уборы, de rigueur[57] Светских Людей. Всем соперницам Агнес, норовящим заполучить светлые локоны, приходится пускаться на ужасные хлопоты, потому что большая часть имеющихся в продаже париков изготовлена из темных волос французских крестьянок.

А фигура Агнес — вот вам еще один пример удачи! Исхудалые почти до скелетообразия руки и талия, коими наградила ее болезнь, это в точности то, чего требует нынешнее время, — на самом-то деле, Агнес даже опережает его на пару шагов. Всем прочим дамам приходится истязать себя граничащей с голоданием диетой, она же получила свою la ligne[58] без всяких усилий. Нечего и дивиться тому, что она, даже при теперешнем ее превосходном самочувствии, съедает всего ничего. Набивать утробу, обладая тончайшей, какая у нее была когда-либо, талией, — это граничило бы с преступлением; сама Королева, дай Бог ей здоровья, являет нам предостерегающий пример того, что происходит с женщиной миниатюрного телосложения, когда она дает себе слишком большую волю. Кусочек какого-нибудь плода и ломтик-другой холодного мяса насыщают, обнаружила Агнес, в мере вполне достаточной, особенно в сочетании со сладкой синеватой тинктурой, рекомендованной миссис Гуч. Ночами, лежа в одинокой постели, Агнес с особенным удовольствием пересчитывает свои ребра.

На прошлой неделе она примерила платье, которое сшила еще в декабре с помощью Клары и швейной машинки, — рукава и талия его оказались слишком широкими, просто-напросто пошли складками! И вместо того, чтобы перешивать это платье, Агнес махнула на него рукой и заказала у хорошей портнихи другое. Расточительность, конечно! Однако о необходимости экономить речи больше не идет: Уильям теперь богат и готов выдавать ей любые, по всему судя, деньги. Неодобрительные взгляды и предостерегающие речи прошлых лет исчезли без следа; он даже предлагает ей тратить побольше и благодушно улыбается всякий раз, как процессия магазинных служителей поднимается наверх с ее покупками.

Уильям изо всех сил старается загладить свою вину — не признать этого Агнес не может. Конечно, страдания, которые он ей причинил, ничем искупить невозможно, однако… Ну, в общем, теперь Уильям проявляет большую заботу о ней. Да и выглядит он, с новой его бородой, вполне представительно и одевается нарядно.

Агнес заметила также, что Уильям довел до совершенства умение — в определенных кругах необходимое — вести себя так, точно богатством своим он владеет уже очень давно, а не составляет его прямо сейчас. В обществе Уильям, мирно попыхивая сигарой и слегка откинув голову назад, точно он обдумывает поступивший с небес запрос, ни словом не обмолвливается о «Парфюмерном деле Рэкхэма», но ведет разговоры лишь о книгах, картинах и европейских войнах. (Не то, чтобы Агнес было хоть какое-то дело до европейских войн — да пусть они там сожгут Париж хоть дотла, покрой своих платьев она способна придумывать и сама!) Какой из недавних приемов ни возьми — повсюду самых разных, обладающих завидным положением в обществе людей тянуло к Уильяму, точно магнитом. Подумать только! Уильям Рэкхэм, вчерашний бездельник, слишком надолго задержавшийся в университетских студентах, — и такой успех!

Что же до собственного ее поведения на людях, с ним все обстоит благополучно — и даже лучше, чем она надеялась. Ни одного обморока, ни одного из случавшихся в прежние Сезоны неприятного происшествия, когда более чем уместное замечание или поступок истолковывались, да еще и со злорадством, совершенно превратным, позорным для нее образом. Эти случаи научили ее многому — научили постоянно следить за собой.

Агнес вглядывается в зеркало гардероба, ее любимое, поскольку зеркало это можно поворачивать под каким угодно углом и, скажем, если она опускается на колени и поднимает к нему взгляд, то видит себя словно бы сверху. Свойство бесценное, поскольку едва ли не все люди на свете превышают ее ростом. Вот и сейчас она встает на колени, смотрит вверх и видит то, что открывается взорам Господа или людей, занимающих места на балконах королевского «Ройял-Алберт-Холла»: очаровательную женщину, воистину делающую честь своему полу. И, стремясь убрать со лба морщинку, Агнес раскрывает яркие синие глаза пошире. «Годится», — произносит голос из Зазеркалья.

От чрезмерной близости ковра с его замысловатым восточным узором ей снова становится не по себе, и Агнес, покачнувшись, поднимается на ноги. Опереться о подоконник и немного подышать свежим воздухом — вот и все, что ей требуется, чтобы избавиться от головокружения.

И это напоминает ей о том, как идеально устроен распорядок нынешнего Сезона! Его словно специально для нее и придумали! Лишь при очень немногих выходах в свет она попадает в душные, переполненные людьми помещения; все остальное время Агнес проводит под открытым небом — в парках и внутренних дворах, на улицах и в беседках. Свежий воздух и сам по себе бодрит, а всякий раз, как на нее нападает дурнота, она имеет возможность ухватиться за что-нибудь прочное и притвориться, будто любуется видом. Когда же все взоры устремляются вверх, к фейерверкам, никто и не замечает, как во рту ее исчезает маленькая пилюлька.

Оперы и концерты никаких возражений у нее не вызывают, ибо они, хоть и вынуждают ее проводить долгое время под крышей, оставляют уму Агнес свободу блуждать, где ему хочется, отнимая таковую лишь во время антрактов. Пока она сидит в кресле бок о бок с мужем, душа ее, оставив тело без присмотра, воспаряет ввысь, к люстрам, и оттуда вглядывается в нее.

(Вид, надо сказать, замечательный — и не только для самой Агнес, но и для других. В последнее время она пристрастилась шить платья и перчатки из новомодной ткани, которая словно светится в полумраке. И потому, когда зал, театральный или оперный, предвкушая трагедию, которой предстоит разыграться на сцене, погружается в темноту, Агнес Рэкхэм остается вполне различимой. Сидящие на балконе зрители видят, как ее белая рука поднимает к глазам миниатюрный бинокль, как миссис Рэкхэм смахивает слезу сострадания, ибо биноклик ее это на самом-то деле замаскированный флакончик с нюхательными солями, изрядно едкими для глаз.)

Таким манером Агнес отсиживает вагнерова «Лоэнгрина» в «Королевской итальянской опере», и мейерберовых «Гугенотов», и вердиевский «Реквием», которым дирижирует сам пугающе чужеземный синьор Верди, в «Ройял-Алберт-Холле». Кроме того, она посещает и затем обсуждает со знакомыми «Гамлета», поставленного в «Лицеуме» мистером Генри Ирвингом, — даваемая там для затравки «Рыбка из пруда» с участием миссис Комптон доставляет ей удовольствие много большее, но об этом она благоразумно умалчивает. Разнообразия ради — и чтобы было о чем после поговорить — Агнес отправляется и на «Гамлета», представляемого в театре «Ройял» по-итальянски синьором Сальвини, и находит его превосходным, в особенности сцену поединка, куда более яростного, чем в том, другом «Гамлете»; вот, правда, итальянская Офелия кажется ей особой довольно вульгарной и потому заслуживающей смерти в большей, нежели английская, мере. (Агнес и сейчас еще содрогается при воспоминании о том, как многие годы назад ей, посетившей картинную галерею, попалось на глаза ужасное полотно Милле, о потрясении, которое она испытала, увидев юную, ни в чем не повинную леди, ее примерно лет и комплекции — хорошо хоть не блондинку, — выуженную из воды, мертвую, с открытыми глазами, и мужчин, разглядывавших ее, восхищаясь тем, как хорошо она «сделана».)

Одна в своей спальне, Агнес крестится, затем нервно оглядывается — вдруг кто увидел.

— Клара? — на пробу произносит она, однако Клара все еще отсутствует — сплетничает, вне всяких сомнений, с горничной миссис Максвелл, Шинед, или с кем там она проводит сегодня свой свободный вечер.

«Мне следует подумать о том, чтобы подыскать горничную, которая будет ближе ко мне по развитию, — такая мысль внезапно приходит Агнес в голову. — Если говорить честно, когда я попыталась объяснить ей все значение „Психо“, она не поняла ни единого слова».

(К сведению тех достойных сочувствия лиц, коим не понятно, о чем идет речь: Агнес вспоминает здесь о первом показе в «Лицеуме» механического человечка ростом с ребенка, каковой человечек танцевал и проделывал кунштюки без, по словам программки, «помощи проволочек и соучастников».)

«Психо», считает Агнес, это лучшее, что она до сей поры видела на театральных подмостках Сезона. И действительно, демонстрация его разволновала Агнес настолько, что она почти не слышала недовольного бормотания Бодли и Эшвелла, сидевших слева от ее мужа. Она ничуть не усомнилась в полной независимости «Психо» от джентльмена, который стоял рядом с ним на сцене, в том, что источник жизни человечка сокрыт в незримом Где-то Там. Фокусы, которые показывал сей обладатель бесшумно вращавшихся конечностей, ничего для нее не значили, нет, ее безумно взволновала мысль о бессмертии человечка. Если тело самой Агнес вдруг погибнет (в пожаре, к примеру, который мог бы охватить вот этот самый театр!), душе ее придется отправиться в Чистилище. А «Психо» все будет нипочем. Раздавите его, разбейте на кусочки и от него ничего не останется, но после его соберут заново, и душа человечка просто-напросто вскользнет обратно в механическое тело. О, счастливчик!

Агнес уже стоит у окна, оглядывая, в надежде увидеть ангела-хранителя, границы парка и сжимая в кулачке носовой платочек. Стриг, копошащийся на клумбе гортензий, приветствует ее взмахом руки. Агнес улыбается, затем опускает взгляд к кулачку. Она раскрывает его и платочек расправляется на ладони, целый и невредимый. О, как ей хотелось бы походить на этот платочек!

В последнее время Агнес много думает о Смерти и Воскрешении. Странный предмет для размышлений, особенно посреди сумбура и суеты Сезона, но тут уж ничего не поделаешь — таков философический склад ее ума. Она может веселиться, может очаровывать гостей пением, но, право же, существует ли в Жизни хоть что-то более важное, нежели участь, ожидающая тело человеческое после Смерти?

Вы только никому об этом не рассказывайте, но Агнес с недоверием относится к Небесам, какими изображает их традиционная религия, посмертный рай призрачных духов нисколько ее не привлекает. Чего она хотела бы, это очнуться в Обители Целительной Силы, сохранив свое тело, готовое начать новую жизнь. Почти каждую ночь ей снится один и тот же сон, в котором она проходит под увитой плющом опускной решеткой Обители, — уже не Агнес Рэкхэм, проживающая в Ноттинг-Хилле на улице Чепстоу-Виллас, но, тем не менее, и не бесплотный дух.

Как хорошо было бы поговорить об этом с ее деверем, с Генри. В нескольких спрятанных под кроватью Агнес спиритуалистических книгах присутствуют упоминания о Рае на Земле. Священное Писание предрекает (так, во всяком случае, говорят авторы этих книг), что настанет время, и те, кто вел добродетельную жизнь, предъявят права на воскресшие тела свои… Конечно, Генри мог бы рассказать ей об этом побольше, ведь он так хорошо знает Библию и другие мистические сочинения! (К тому же он нравится Агнес. Генри не походит на других знакомых ей англиканцев, в нем есть что-то неуловимо католическое. Он напоминает ей, совсем немного, Святых и Мучеников. Уильям сказал ей как-то, что причина, по которой Генри все еще не стал священником, состоит в том, что он считает себя недостаточно чистым и одухотворенным для сана, однако Агнес подозревает, что это чушь — на самом деле, англиканское вероисповедание недостаточно чисто и одухотворено для Генри.)

— А Генри сюда приглашен? — спрашивает она у Уильяма при их появлении на каждом приеме.

— Нет, — всякий раз отвечает Уильям.

Или: «Откуда мне, черт побери, знать»; или: «Если и приглашен, сомневаюсь, что он тут появится». И точно, Генри Рэкхэм не появляется никогда.

— А сюда? — продолжает настаивать Агнес, когда посещает с мужем какое-нибудь общедоступное представление. — Уж сюда-то всякий может прийти.

— Генри питает отвращение к опере, — бормочет в ответ Уильям, недовольный тем, что ему приходится тратить бесценное время на исполнение светских обязанностей. Или: — Генри не любит театра. И я не стал бы винить его за это.

— Уильям, дорогой, выше голову: здесь миссис Абернети.

И Агнес, исполнившись новой решимости показать себя в наилучшем свете, набирает в грудь побольше воздуху, прижимает к груди «биноклик» с нюхательными солями и прорезает сверкающий вестибюль, дабы занять свое место… ну, если не среди самых что ни на есть сливок общества, то уж определенно в ближайшей их окрестности.

Как ни хотелось бы Агнес, случайно обернувшись при одном из выходов в свет, увидеть направляющегося к ней Генри Рэкхэма, желание ее так и не сбывается. И тем не менее, одна верная спутница у нее имеется, хоть Агнес о том и не подозревает: особа, которая проталкивается сквозь толпу, чтобы оказаться поближе к ней; которая и в самую бурную погоду отважно выходит из дому, чтобы попасть в один с нею театр; которая платит немалые деньги, чтобы сесть поближе к ней и смотреть, как под меркнущими лампами мягко светится ее платье.

Конфетка переживает свой первый Сезон.

Не законным, разумеется, порядком, не в том смысле, в каком переживают его Светские Люди. И все же она — насколько то позволяют ее ограниченные возможности, но зато уж в полную меру ее денежных средств — участвует в нем. Некоторые двери открываются лишь для немногих избранных, некоторые пороги переступаются только ими, окруженными ореолом знатности людьми, получившими приглашения от миссис Такой-То и баронессы Как-Ее-Там. Когда Рэкхэмы входят в одну из таких дверей, последовать за ними Конфетка не может. Но когда они посещают нечто не столь исключительное — празднества под открытым небом или большие сборища, на которые говорливая толпа допускается без всякого разбора, — тогда Конфетка неизменно следует за Рэкхэмами, впитывая дух происходящего, медленно кружа в толчее, как кружит в кильватере корабля смытый волной груз.

Озабоченная тем, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания, Конфетка строго выдерживает в своих платьях цвета спокойные. Гардероб ее, некогда обильный зелеными, синими и бронзовыми красками, потускнел до оттенков серого и коричневого; и ныне Конфетка походит на модницу в трауре. На фоне тонов столь сумеречных, яркая рыжина ее волос представляется Конфетке скорее проклятием, чем благословением, а кожа выглядит бледной до болезненности. Теперь все называют ее «мадам», а извозчики помогают ей покидать их экипажи, словно опасаясь того, что, ступив на непривычно твердую мостовую, она переломает лодыжки. Всего пару дней назад, на Пиккадилли-Серкус, уличный мальчишка предложил Конфетке за полпенни отереть ее мокрый зонт своей сомнительной чистоты рубашкой, ошеломив ее настолько, что она отдала ему шестипенсовик.

Почтительность эта представляется ей до чрезвычайности странной, — в особенности потому, что, следуя за Рэкхэмами, она всякий раз оказывается отнюдь не единственной в людской толпе шлюхой. Драматические и оперные театры, спортивные поля и развлекательные парки становятся на время Сезона излюбленными прибежищами проституток высокого класса, да и недостатка в распутных джентльменах, лениво ожидающих на балконах и в палатках, когда их спасут от скуки, здесь тоже не ощущается. Когда-то давно, до того, как она стала слишком раздражительной, чтобы сносить долгое ожидание, сюда выходила на охоту и Эми Хаулетт.

Укрыв лицо за веером или вуалью, Конфетка ведет свою игру — и наслаждается ею. Почему она никогда не бывала здесь прежде? Да, конечно, содержание, получаемое ею от Рэкхэма, превосходит все, что ей удавалось когда-либо зарабатывать у миссис Кастауэй, но навряд ли она может сказать, будто была до сей поры слишком бедна для посещения концертных залов. И однако же, она столько лет просидела, запершись, в своей комнате наверху, совершенно как узница! О да, все верно, она написала за это время роман — вернее сказать, большую часть романа, — и все же, неужто поход в театр был бы таким уж безумным легкомыслием? И как странно ей вспоминать о том, что «Конфетка» ее книги выбирает себе жертву у театра «Хеймаркет» после представления в нем «Меры за меру», пьесы, которую Конфетка настоящая читала и перечитывала средь озаренного свечами безмолвия, но так и не потрудилась перейти несколько улиц, чтобы увидеть ее вживе. О чем она только думала все это время?

Что ж, теперь она наверстывает упущенное. Следуя по пятам за Рэкхэмами, она уже по нескольку раз побывала в каждом из драматических и оперных театров Лондона — так ей, во всяком случае, кажется. Входя в переполненные гардеробные этих раззолоченных дворцов, она снимает с себя плащ или накидку и поглядывает по сторонам, на занимающихся тем же неподдельных леди. Замечают ли они ее взгляды? И если замечают, способна ли хоть одна из них вообразить, что она, Конфетка, более привычна к обществу женщин, одетых в одни лишь корсажи да панталончики, припудривающих свои голые, исцарапанные груди?

Но нет, они, богатые дамы, принимают Конфетку безоговорочно, и это доставляет ей удовольствие большее того, какое она почитала возможным. Она ожидала, что дамы эти отнесутся к ней с презрением, с каким сама она всегда относилась к ним, однако теперь, в такой близости от них, ненависть покидает ее. А уж если сказать всю правду, она ощущает трепет, трепет почти восторженный, всякий раз, когда одной из этих леди случается проявить уважение к ней… При всякой улыбке вежливости, получаемой ею у стойки шляпного гардероба, к примеру; при шепотке «После вас» в туалетной комнате; при шажке назад, с которым ей предоставляется право первой ступить на ковровую дорожку лестницы… От этих эфемерных знаков почтительности Конфетку пронизывает дрожь довольства.

И как не вспомнить то, что происходило на Риджент-стрит, когда она пронизывала, преследуя Агнес Рэкхэм, толпу покупательниц? Конфетка то и дело натыкалась на щебетавших, прижимавших к себе свертки дам, и они осыпали ее извинениями. А в «Биллиннон-энд-Джой» ее обступили служительницы, просившие дозволения помочь ей, и Конфетке пришлось отстать от Агнес — из боязни, что та обернется и увидит свою соперницу! Улыбаясь под вуалью, Конфетка постаралась умерить суетливость прислужниц и объяснить, что она — всего лишь компаньонка молодой леди, затерявшейся где-то здесь, в магазине.

И Конфетка готова поклясться волосатыми яйцами Бога, что прислужницы ей, похоже, поверили!

Да, покамест Сезон доставляет ей наслаждение. Шум и суета его нисколько не утомляют Конфетку — на самом деле, она воспринимает их как перемену к лучшему. Одинокие, ничем не заполненные дни на Прайэри-Клоуз исцелили ее от потребности в уединении; соблазны безмолвия, так влекшие ее, когда она была помоложе, поблекли. Теперь она готова к действию.

Правда, никаких особых действий ей, когда она выходит с Рэкхэмами на люди, предпринимать не приходится. Концерты и спектакли могут представляться затянутыми, особенно если даются они на итальянском, а сиденья в зале оказываются жестковатыми. Во время театрального марафона бородатых Гамлетов и Мальволио или звучания героических рулад, испускаемых тяжеловатыми в районе бюста матронами, ягодицы Конфетки уже не раз одолевала немота. И все же, хоть зад ее и немел, внимание бодрствовало, и она то и дело бросала на сидевших неподалеку Рэкхэмов оценивающие взгляды.

Эмоция, каковую чаще всего выказывает во время особо тягучих спектаклей Уильям, это скука — он читает программку, подавляет зевки, отпускает взгляд свой перебегать с сидящих у проходов людей на потолочные люстры. Несколько раз взгляд этот натыкался и на Конфетку, однако о том, кто она, Уильям сохранял слепое неведение, замечая в полумраке лишь ее шляпку да скромное на фоне чрезмерно пышных нарядов платье. По временам он задремывает, но большей частью только поерзывает, совершая свой путь к окончанию Сезона.

Агнес же, напротив, с напряженным вниманием впитывает каждый миг каждого представления, часто поднимая к глазам театральный бинокль, улыбаясь, когда это требуется, и аплодируя с нервной поспешностью кошки, вычесывающей блоху. А временами сидит, не шелохнувшись, с лицом просветленным и загадочным, как у статуи, изображающей впавшую в восторженный транс святую. Наслаждается ли она происходящим? Конфетка этого знать не может. Наслаждение сокровенно, и нет в мире ничего, с большей легкостью поддающегося подделке.

Впрочем, сама Конфетка испытывает наслаждение самое подлинное. Наверное, это действительно так, потому что никто за ней не наблюдает, а она, тем не менее, ощущает его.

Самое драгоценное для нее открытие, совершившееся в первый ее Сезон, это музыка. Всю свою жизнь Конфетка питала к музыке безразличие, если не враждебность. Музыка неизменно казалась ей невыносимо изгаженной бедностью, святошеством, пьянством и болезнями: заискивающим пением нищих, сипеньем шарманки, ручку которой крутит мартышка; балладами, которые распевают, помахивая пивными кружками, завсегдатаи «Камелька»; ханжеским благовестом церковных колоколов. Что же касается Кэти Лестер, все эти годы игравшей на виолончели в гостиной миссис Кастауэй, Конфетка только теперь понимает, до чего она эту игру ненавидела. «Очень красиво, Кэти» — обычно говорила она по завершении какой-нибудь похоронной арии. А хотелось ей сказать совсем иное: «Я рада, что ты здесь, с нами, а не наверху с мужчиной, но не могла бы ты перестать, наконец, скрябать твой чертов кетгут?».

В этот первый ее Сезон Конфетка слушает музыку так, точно никогда ее прежде не слышала. Величавую, возвышающую, вдохновляющую музыку, исполняемую большими ансамблями поблескивающих инструментов, названий которых она не знает. Инструментов, вырванных из уныния гостиной миссис Кастауэй или убожества улиц и помещенных бок о бок единственно ради создания ликующих звуков: вот так это делать и следует. Даже виолончели способны взволновать человека, если на них играет не Кэти Лестер; вместо одного обшарпанного старого инструмента, покрытого пятнышками от угольков, которыми стреляет камин, их здесь целых восемь, отполированных до сочного глянца, и смычки их скользят по струнам с великими пылом и точностью. Как странно видеть сидящих в ряд мужчин — да, собственно, целый оркестр, из одних лишь мужчин и состоящий, — поглощенных занятием не только безобидным, но… благородным. Это люди, у которых лишь одно на уме и есть — сотворение музыки. Неужели такое возможно? Столько мужчин собралось вместе, и они никому никакого зла не причиняют? Конфетка смотрит, как они нежно баюкают свои инструменты, как торопливо переворачивают страницы стоящих на пюпитрах нот — в те краткие паузы, в которые им не приходится дуть в мундштуки или водить смычками, — а между тем, над и за ними все длятся и длятся волшебные звуки.

«Браво!» — кричит она вместе с другими, когда все завершается. Возбуждение ее так велико, что она забывает о том, зачем оказалась здесь; стоя в гуще восторженных слушателей на своем пятишиллинговом балконе, она хлопает в ладони и восхищенно вглядывается в музыкантов на сцене — не в Уильяма с Агнес, сидящих прямо под нею в креслах партера, стоящих 10 шиллингов 6 пенсов.

Это привольное выставление себя напоказ, эта самозабвенность становятся частью арсенала Конфетки лишь постепенно. На самом первом из тех концертов, которые она посетила с Рэкхэмами, Конфетка слишком еще робела, чтобы открыть рот, когда вокруг нее все кричали, — она и аплодировать-то решалась едва-едва. Однако финал следовал за финалом, и Конфетка научилась забывать о себе, а теперь ей это даже и нравится. В позапрошлый вечер, сразу после того, как завершающий «Гугенотов» гром цимбал раскатился среди стропил «Ройял-Алберт-Холла», Конфетка вскочила на ноги и завопила не хуже прочих и, глянув влево от себя, встретилась взглядом с бородатым стариком, таким же взволнованным, как она. В единое мгновение они узнали друг о друге все, что им требовалось знать; они вступили в связь, интимней которой не бывает, и это при том, что свидеться еще раз им, вероятней всего, не придется.

— Браво! — кричал старый джентльмен, и Конфетка вторила ему, не смея взглянуть на него снова, боясь загасить искру их общности.

Она сознает, конечно, что окружена людьми, которые, если бы открылось настоящее ее положение в обществе, отшатнулись бы от нее, опасаясь запачкаться. Она — точно ком грязи среди них. Не важно, что многие из этих благоприличных дам похожи на проституток гораздо больше, чем она; не важно, что в толпе этой полным-полно миссис Таких-то, которые и одеты безвкусно, и попахивают сомнительно, и кожа у них усеяна запудренными изъянами, — все равно, это она, безупречно скромная и свежеотмытая, остается среди них тайной непристойностью. Да будь она даже слепленной из одних экскрементов, хуже не стало бы. Они улыбаются ей, эти миссис Такие-то, они извиняются, случайно задев ее юбку, но все это лишь потому, что они не знают ее. Какое блаженство — оказаться среди людей, ничего о тебе не знающих!

— Ну разве не божественно? — восторгается морщинистая матрона, сидящая рядом с Конфеткой в «Ройял-Алберт-Холле». Глаза ее красноваты, муж ее дымит сигарой, в седеющих волосах матроны различаются не вполне отвечающие им светлые накладки. — Из самой Италии приехал!

Она говорит о синьоре Верди, стоящем внизу на сцене проворном старичке, который в эту минуту направляет короткую дирижерскую палочку на членов хорового общества «Ройял-Алберт-Холла», заклиная их встать и предлагая публике наградить овациями труды, потраченные ими на то, чтобы исполнить его новехонький «Реквием».

— Да, божественно, — отвечает Конфетка. Слово это оставляет на ее губах привкус странный, но не противный. Синьор Верди растрогал ее — и не одними мелодиями своего «Реквиема», но еще и забрезжившим в ней пониманием того, что это монументальное сочинение, эта архитектура звуков, способная поспорить за первенство с архитектурой самого «Ройял-Алберт-Холла», была записана на листках нечистой бумаги одним-единственным человеком — стариком-итальянцем с падающими на глаза прядями волос. Ропот контрабасов, отзывавшийся вибрациями в ее животе, существует лишь потому, что он, старик, водил пером по бумаге — и, может быть, поздней ночью, когда сидел без пиджака за столом, а в соседней комнате храпела синьора Верди. Это проявление мужской силы, о существовании коей Конфетка прежде не задумывалась, силы, возвышенно равнодушной к тому, чтобы поработить ее, или как-то использовать, или отправить в тюрьму, силы, единственная цель которой — заставить сам воздух содрогаться от наслаждения.

И потому, да, «Божественно», — говорит она морщинистой даме с плохо прилаженными накладками, и дама награждает ее улыбкой. И только когда аплодисменты стихают, а слушатели постарше встают, чтобы покинуть зал, Конфетка вдруг понимает, что совсем забыла о Рэкхэмах. Здесь ли они еще? Нет, ни слуху, ни духу. Быть может, она проглядела что-то безмерно важное, разыгранную Уильямом и Агнес пантомиму, которая, если б Конфетка увидела ее, могла сказать очень о многом. Быть может, Агнес совершила у всех на глазах нечто непозволительное.

В конце концов Конфетка решает, что немного отвлекаться на великую музыку — это не так уж и плохо. Не может же она шпионить за Рэкхэмами во всякую минуту всякого дня — что-то так ли, этак ли, а будет ею упущено, тут уж ничего не попишешь. Да и занятию своему она предается с немалым рвением: не было б музыки — или была бы музыка плохой, — Конфетка не спускала бы с Рэкхэмов глаз, даже когда на сцене сражались бы на мечах неистовые актеры или танцевали, повинуясь невидимым нитям, металлические манекены.

Но что же она узнала, глядя сверху вниз на следящих за представлением Рэкхэмов? Не многое. Уильям отнюдь не питает склонности вскакивать со своего кресла в «Сент-Джеймс-Холле» и вопить, сообщая всем и каждому о своих потаенных страхах; Агнес же, хоть Уильям и уверяет, будто она способна на поступки самые неподобающие, вовсе не бьется в припадках, даже когда попадает в здания самые что ни на есть готические. И все же, Конфетка убеждена, что, если б она смогла стать частью публичной жизни Рэкхэмов — видела открывающееся их глазам, слышала доносящееся до их ушей, — то наверняка стала бы частью и их приватной жизни. К тому же невозможно сказать, что именно из увиденного Уильямом на одном из этих концертов и представлений придет ему на ум, когда он будет делить с ней постель. Тот же, к примеру, «Прометей в Альбионе» мистера Уолтера Фаркара, под конец которого Уильям необычайно оживился и даже «браво» закричал… Если бы ей удалось выведать что-то о поэме, легшей в основу этой пьесы, а после исповедаться в любви к ней, тогда он мог бы рассказать ей о пьесе, а она — познакомить его с поэмой: и какой уютненький получился бы у них tete-a-tete! А еще на одной премьере она увидела, как Уильям уводит Агнес из театра. Опиралась ли она ему на руку? Наверное, она устала или занемогла — проявлением любви это быть не могло. «Ради Бога, Уильям, отвези ее домой, уложи спать, а после приезжай ко мне» — думает Конфетка. Однако, едва покинув зрительный зал, Рэкхэмы попадают в компанию улыбающихся незнакомцев, и эту ночь Конфетка снова проводит одна.

Пока что самые лучшие, самые ценные результаты, — позволяющие ей ощутить себя воистину близкой к Рэкхэмам, — приносит слежка под открытым небом, а, надо сказать, погода в этом году хороша необыкновенно. Даже после захода солнца она остается мягкой, а волшебные фонарики, жаровни и печки уличных торговцев, сияющие окна пабов и роящиеся повсюду пышно разодетые леди сообщают воздуху иллюзорное тепло. (Ну, не везде, разумеется. На Черч-лейн, что в Сент-Джайлсе, несомненно царит та же, что и всегда, темень и грязь. Но кому же придет в голову отправляться туда?)

Во время «Большого садового праздника» в Масуэлл-Хилл, Конфетка, заплатив полкроны, попадает в залитый лунным светом парк нового дворца Александры всего через пару секунд после того, как в ворота его проходят Уильям с Агнес. (Днем сюда заглядывают только люди вульгарные.) А после она пристраивается к ним сзади почти вплотную и остается — главное, не подходить слишком близко к свисающим с деревьев фонарикам, — неузнанной.

Конфетка следит за ними вот уж несколько недель. Теперь она знает наклон Уильямовых плеч и повиливание его зада, как… ну, как свою ладонь. Она в точности знает, как покачиваются бедра Агнес (почти никак), с какой быстротой вздымается и опадает ее грудь (с большой). В любой толпе, и особенно пешей, Агнес Рэкхэм, скорее всего, оказалась бы последней из женщин, ошибкой принятых за проститутку. Каждый вершок ее миниатюрного тела твердит о сдержанности и недосягаемости. И до чего же она красива! Кожа ее не шершава и весновата, как у Конфетки, но гладка и свежа, точно сию минуту развернутый брусочек мыла. Цвет волос — именно тот, какому и следует быть у женщины, а тонки они, как шелковые вышивальные нити. Фигура Агнес совершенна — как может Конфетка идти за ней, не ощущая себя пугалом? Что такое ее плоская грудь в сравнении с прелестным бюстом Агнес; что ее мужские, до странности крупные лапищи в сравнении с изящными ручками Агнес; походку ее — наполовину мужскую, наполовину блядскую — нельзя и сравнить с изысканной поступью Агнес. Ну и, конечно, голос. Даже слова самые банальные («Нет, спасибо, Уильям» или «У тебя сахар на усах») звучат в устах Агнес так, точно она что-то негромко сама себе напевает. Ах, если б и у Конфетки был такой голос! Не хриплый и низкий, но напевный и плавный. Как может женщина с подобным голосом обратиться в тягостное бремя, каким изображает ее Уильям?

Столь часто следуя по пятам за Рэкхэмами, Конфетка научилась прочитывать знаки их разлада. Тела обоих, даже укрытые под одеждой, ощущаются каждым из них как анафема. И все же, временами они, что неизбежно, берут друг дружку под руку. И в этих случаях Уильям, сопровождая супругу, нервничает, словно боясь, что она может рассыпаться на куски, и все вокруг уставятся на него и на беспорядок, учиненный ею на дорожке. Агнес же скользит безотносительно к мужу, как механизм, ускорить движение коего невозможно. Впрочем, когда что-то впереди привлекает ее внимание — леди, к примеру, с которой ей просто необходимо поговорить, — она ускоряет ход и тянет Уильяма за собой, точно железнодорожный вагон, случайно зацепивший крюком для мешка с почтой рукав джентльмена.

Над одним перекрещением парковых аллей высоко над шатрами висит в небе, заставляя людей в толпе возбужденно указывать на него, большой синий воздушный шар. Агнес ничего этого не замечает. Конфетка видит, как Уильям заговаривает с женой, убеждая ее взглянуть на освещенную луной диковинку. Агнес кивает, словно произнося: «Как мило, дорогой», но поднять кверху взгляд не соизволяет. Видимо, для того, чтобы заслужить ее одобрение, требуется нечто большее, нежели синий воздушный шар.

А то, что происходит на ипподроме «Сандаун-Парк», где Конфетке представляется еще одна превосходная возможность обратиться средь бела дня в тень Рэкхэмов, примечательно в мере даже большей.

Самого ипподрома Конфетка почти не видит, поскольку его переполняют зрители. Кажется, что на нем собралась половина жителей Лондона, — людей, набранных из всех его слоев и прослоек (ну, кроме совсем уж нищих, вынуждена признать Конфетка… однако за вычетом их представлены все). Едва ли остался здесь дюйм земли, не истоптанный волнующейся ордой мужчин, женщин, детей и собак. Тех, кто предположительно привлек их сюда, — скаковых лошадей и наездников, — Конфетка видит лишь изредка и мельком. Коренастые старые клячи и пони, тянущие за собой тележки с напитками и закусками, выступают в полном неведенье о том, что где-то поблизости пританцовывают или летят, как ветер, лошади высшей касты. Время от времени поднимается крик, и Конфетка решает, что начался — или закончился — заезд, но затем в толпе словно распускается узел и выясняется, что шум вызван чем-то другим: обмороком, кулачной дракой, переехавшим чью-то ступню колесом.

Но, сколь ни малую часть забегов видит Конфетка, Рэкхэмов она видит отлично. Миниатюрная, как любой из жокеев, Агнес стоит в некотором отдалении от людской толчеи, ибо опасается, что ее там задавят. Бедный Уильям! Как бессильно заламывает он руки! Как просительно поглядывает на небеса, прося их излить некие чары, способные растопить сердце жены! Быть может, он жаждет посадить ее, точно дитя, себе на плечи, чтобы она хоть что-то увидела… Вместо этого он раз за разом втискивает свое нескладное тело в толпу, надеясь расчистить клочок земли, на который могла бы ступить Агнес. Пусть она даже ни одной лошади не увидит, но хоть полюбуется с его помощью на султана Занзибара, уж это-то, уверен он, ей понравится!

— Что за дьявольщина творится здесь в этом году! — восклицает Уильям в искательной попытке высказать мысли жены. Но Агнес отворачивается от него и в глазах ее мелькает страх, ее пугает бездумное взывание мужа к окружающим их демоническим силам.

Итак, Рэкхэмы остаются обок толпы, а Конфетка, вместо того, чтобы следить за скачками, следит за pas de deux супружеской четы. Супруга жмется к своему защитнику и при этом уклоняется от его прикосновений; супруг, коченея от рыцарства и раздражения, отчаянно пытается отыскать для существа, столь хрупкого, место в грубо теснящемся реальном мире. И кажется, что репертуар движений, выражающих это тонкое их несогласие, неисчерпаем.

Спустя недолгое время Конфетка замечает еще одного танцующего по окоему толпы человека: карманного вора. Сначала она принимает его за денди, фатоватого господина, слишком робкого, чтобы рискнуть затиснуться в людскую гущу, но затем обращает внимание на позу, в которой он зависает за спиной то одного, то другого зеваки, на почти похотливое удовольствие, с которым карманник бочком подбирается к людям и отступает от них, подобно опылившему цветок насекомому или нежнейшему в мире насильнику. Вот уж кому выпал нынче денек, доставляющий утонченное наслаждение.

Собственно говоря, заметив, что неторопливое продвижение мазурика подводит его все ближе и ближе к Уильяму с Агнес, Конфетка ни малейшего волнения испытать не должна бы; в конце концов, большого ущерба они, будучи обворованными, не понесут, а их реакции на незадачу этого рода лишь пополнят запас накопленных ею знаний. Один-единственный взгляд убеждает ее, что мягкая розовая сумочка Агнес сдвинута за спину, как того и требует новейшая мода, словно посланная ворам небесами. И стало быть, миссис Рэкхэм, сама напрашивается (как они это называют) на то, чтобы ее обокрали. Так почему бы Конфетке просто не постоять и не полюбоваться работой мастера своего дела? Изящества в нем черт знает на сколько больше, чем в балетных танцорах, которых она видела на прошлой неделе в Хрустальном дворце…

И все же, все же… Наблюдая за приближением мазурика к Агнес, Конфетка ощущает угрызения совести, которые скоро становятся почти нестерпимыми — такую же, примерно, муку испытывает человек, в шею которого с силой вдавливают тупой нож. Она должна предостеречь миссис Рэкхэм! Нельзя же не предостеречь ее! Как может она просто стоять и следить за происходящим, обратившись в немую соучастницу негодяя? Конфетка прочищает горло, — покашливание ее остается не слышным за гомоном толпы, — прикидывает, что именно могла бы она крикнуть Агнес. Когда она закричит, голос ее станет еще более уродливым. «Боже, кто эта вульгарная женщина, так хрипло орущая на меня?» — подумает Агнес…

Слишком поздно, момент упущен. Карманник проплыл за спиной миссис Рэкхэм, промедлив лишь миг. И в этот миг, понимает Конфетка, он рассек ее сумочку острым, как скальпель, ножом и выгреб оттуда все, что попало ему в лапу. Уильяма он оставил нетронутым, скорее всего, часов у мерзавца уже предостаточно.

Поеживаясь от стыда, Конфетка следит за танцующим в толпе вором, пока он не исчезает из виду. Многие привстали сейчас на носки и вытянули шеи, распрямясь, насколько это возможно для каждого: скачки вот-вот завершатся. Уильям предпринимает последнюю бессмысленную попытку расчистить путь для Агнес, провести ее в передние ряды; рука его неуверенно повисает над спиной жены, он не решается коснуться ее. Тут-то Уильям и замечает, что сумочка Агнес висит на ее спине, как оболочка лопнувшего воздушного шарика. И он что-то шепчет, склонившись к ее уху.

Агнес с белым, как мрамор, лицом отворачивается от толпы. Сделав несколько шажков, уводящих ее от сумятицы человеческих тел, она останавливается на голой полоске земли, футах примерно в десяти от Конфетки, ни шляпки, ни парасоля которой она, похоже, не видит. Широко раскрытые, наполненные слезами глаза Агнес пристально вглядываются в пустоту перед нею. Громкий восторженный крик поднимается за ее спиной, люди бросают в воздух кепки и размахивают шляпами.

Уильям торопливо приближается к Агнес, обнимает ее утешающей рукою за плечи.

— Ну, скажи же мне, что там было? — спрашивает он — резковато, ему явно не терпится возместить потерю и забыть об этом пустячном происшествии.

— Фотография моей матери, — отвечает, подрагивая под его рукой, Агнес. — Остальное не важно.

— Какая еще фотография? — спрашивает Уильям с таким изумлением, точно жена призналась ему, что носила в ридикюле чучело зебры или чугунный пресс для приготовления сыра.

— Фотография моей матери, — повторяет Агнес. На щеках ее поблескивают слезы. — В медальоне. Я всегда ношу ее с собой.

Уильям открывает было рот, чтобы осудить ее за глупость, но сдерживается. И, промолчав несколько секунд, предлагает:

— Я отыщу фотографа. Если дело у него поставлено на правильную ногу, он должен был сохранить пластинки…

— Ах, не будь таким идиотом, Уильям, — говорит Агнес, закрывая уже припухшие глаза. — Фотографию сделали задолго до нашего знакомства. Тебя в то время просто не существовало.

Уильям снимает ладони с плеч жены, кладет одну себе на затылок и, пытаясь переварить сокрушительную логику Агнес, оглядывается на толпу. Скачки закончились, некоторое число разряженных зрителей уже направляется к ожидающим их каретам и кебам. Сегодняшний день помечен в календаре Сезона не одной галочкой, он обещает еще многое, и светские дамы украдкой поглядывают, покидая толпу, на подолы своих платьев, — не испачкала ли их земля ипподрома.

— Поедем домой, дорогая, — говорит Уильям.

Агнес, еще роняя слезы, оцепенело стоит на маленьком квадратике ничейной земли.

— Домой? — отзывается она так, точно ей не по силам представить, о каком фантастическом месте говорит ее муж.

— Да, — отвечает Уильям и ведет свою женушку к выходу, мимо замешкавшейся женщины с дешевым парасолем в руке. — Нам туда.

Итак, Рэкхэмы грузятся в свой кеб, а Конфетка в свой. Так часто этим все и заканчивалось — так часто, что уже стало едва ли не рутиной. Рэкхэмы покидали то или иное событие Сезона и отправлялись «домой», а тень их, Конфетка, спешила в свое жилище на Прайэри-Клоуз, надеясь на то, что в эту ночь Уильям приедет к ней. Не может же она вечно тащиться за ним на расстоянии в двадцать шагов или бродить вдоль ограды его парка! Ей должно находиться там, где он рассчитывает ее увидеть, и быть готовой принять его.

До сей поры инстинкт, говоривший Конфетке, когда нужно следовать за ним, а когда нестись на Пайэри-Клоуз, не был, как вы могли бы выразиться, «безошибочным». За три недели Уильям посетил ее дважды. В первый раз он застал ее врасплох, только что вошедшей в дом, еще попахивавшей прокуренным театром, из которого приехал и сам. (После мгновенного колебания, Конфетка решила, что честность — лучшая политика, и заставила его подивиться совпадению — надо же, они оба смотрели одну и ту же пьесу. В общем, разговор получился вполне приятным, а последовавшее за ним соитие — страстным ничуть не менее тех, какие Уильям совершат с нею прежде.) В другой же раз, Конфетка, возвратившись домой, обнаружила на полу прихожей записку:

Мне с сердцем разбитым уж ждать не пристало;

Я ль рано пришел или ты опоздала?[59]

(И несколько следующих дней ломала над этими виршами голову, толкуя их вкривь и вкось, пытаясь понять, какими были истинные чувства их сочинителя.)

Сегодня, вернувшись после проведенного на скачках дня, Конфетка входит в свое темное любовное гнездышко и тишина его — такая, что она слышит собственное дыхание, — мгновенно вызывает у нее раздражение. Болит голова, Конфетка срывает с нее неказистую шляпку, вытаскивает из волос гребни, зарывается в них — в волосы — пальцами. Строгий прямой пробор держится на ее голове уже столь долгое время, что, избавляясь от него, Конфетка поеживается от боли. Пот разъел нежную кожу ее зауший. Лицо, обнаруживает она, взглянув в зеркало прихожей, потемнело от копоти.

Пока наполняется ванна, Конфетка рыщет по дому в поисках съестного. Она ничего не ела весь этот день, если не считать яблока поутру, булочки с кремом, слопанной ею в кебе по пути к «Сандаун-Парку», да кусочка, откушенного от купленной на ипподроме колбасы. Колбаса, еще шипевшая, когда Конфетка получила ее от лоточника, была ошибкой: на вид эта дрянь ничем не отличалась от колбасок, которые так нравились Конфетке, когда она еще жила на Черч-Лейн, где мистер Бинг катил от двери к двери свою окутанную дымком тележку, а она и Каролина выскакивали из постелей и покупали самые большие, жирные и поджаристые колбасины, какие у него имелись. Однако у сегодняшней вкус был совсем не такой, как у колбасок мистера Бинга, эта отдавала поджаренной на керосине свиной мертвечиной. Найдется ли, если честно, человек, способный переварить подобную мерзость? Конфетка выплюнула то, что успела откусить, и еще несколько часов чувствовала себя преотвратно.

И теперь она голодна. До остервенения! Но ведь в этом проклятом доме никакой еды днем с огнем не сыскать! Он весь пропах лавандовым мылом, а следовало бы — едой, вином и любовными утехами. (В теперешнем, брюзгливом настроении, Конфетку удовлетворило бы только одно — Уильям, крепко спящий в ее постели, пока она набивает рот кусками горячей жареной курицы. А уж откуда бы эта курица взялась, что ж… если Рэкхэму по силам организовать доставку в его ноттинг-хиллский парк полудюжины деревьев японской айвы, то курицу в Марилебоне он как-нибудь да отыщет…!).

В кабинете, на письменном столе, ни разу не видевшем ее романа, лежит кусок хлеба величиною в кулак. Это все, что осталось от булки, купленной Конфеткой с уличного лотка в пятницу, при возвращении из Хрустального дворца. Продавшая ей булку женщина удивленно щурилась на Конфетку, ибо обычными ее клиентами был жалкие бедняки, а не дамы в длинных, подбитых мехом накидках.

Ванна наполнилась. Конфетка жует черствый хлеб (форма у него какая-то странная — уж не потрудились ли над ним мыши? — впрочем, об этом лучше не думать), судорожно сглатывая, чтобы протолкнуть очередной кусок в горло. Вот это и есть жизнь в роскоши, которая, как она полагала, покидая дом миссис Кастауэй, ожидала ее впереди? Об этом и голосил Уильям, когда кружил у фонаря? «Она спасена от вас… — так он тогда соизволил выразиться. — Никто ее больше и пальцем не тронет», — ну так пришел бы, во имя Господне, и тронул сам! Или он уже пресытился своей добычей? И та чертова записка: «Ты ль запозднилась или я пришел не в срок?». Что, собственно, хотел он этим сказать?

Конфетка принимает ванну, засиживаясь в ней, как обычно, слишком надолго, изводя себя пустыми страхами, опускаясь все глубже и глубже в мыльную муть, стараясь почти не шевелиться, чтобы не зазудела от остывшей воды кожа. Из ванны она выбирается в поздний уже час, а, когда высыхают волосы, до полночи остается всего ничего. Она сидит на безукоризненно чистой огромной кровати, ароматная, вымытая, одетая в белоснежную ночную рубашку.

«Ну приходи же, свинья, — думает она. — Освободи меня.»

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Красивый, одухотворенный Генри Рэкхэм, считавшийся некогда обреченным на то, чтобы возглавить «Парфюмерное дело Рэкхэма», но ставший всего лишь братом выдающегося человека, который правит теперь делами этого концерна, одиноко стоит на загаженной улице, стоит в забрызганном дождем пальто, над которым поднимается под послеполуденным солнцем легкий парок, и ждет проститутку.

Нет, все не так дурно, как вам представляется: проститутку он ждет совершенно определенную. Да нет же, вы снова не поняли! Он хочет побеседовать с проституткой, которую встретил здесь несколько недель назад, ждет ее, чтобы… чтобы привести прежний их разговор к более достойному завершению. Или, как могла бы сказать миссис Фокс (предпочитающая выражаться просто и прямо), исправить промахи, совершенные им в тот раз потому, что вел он себя, как настоящий осел.

Он много думал о том разговоре и пришел к выводу, что его ошибка, а стало быть, и грех, состоит вовсе не в том, что он заговорил с этой женщиной. Нет, грех он совершил чуть позже. Все складывалось хорошо, пока он не поддался чувственному любопытству, только тогда эта женщина, подстрекаемая его похотливостью, задрала юбки и… ну, все дальнейшее запечатлелось в памяти Генри темной треугольной стигмой на бледной плоти его мозга. Однако он повинен в этом не меньше ее, да и в любом случае, остается не решенным вопрос: что делать дальше? Душе женщины грозит опасность и, если никто, кроме мужчин порочных, разговаривать с нею не будет, а благопристойные христиане станут обходить ее стороной, это окажется просто насмешкой над Христовым учением.

Потому-то он и стоит теперь здесь, на Черч-лейн, что в Сент-Джайлсе. Принесенная им корзина с едой опустела, еду он раздал уличным детям (действительно голодным уличным детям, твердит себе Генри), туфли его уже несколько раз окунулись в экскременты. Хилый, похожий на хорька человечек предложил Генри отчистить его обувь, но получил отказ; Генри присел посреди улицы на корточки, чтобы сделать это своими руками, и попытался между тем завести с человечком разговор о Боге. (Безуспешно, человечек лишь ошалело фыркнул и удалился.) Какие-то люди несколько раз окликали Генри: «Эй, пастор!» и смеялись, исчезая в темных дверных проемах и окнах, как только он оборачивался к ним. Но до сих пор никто не попытался ни побить его, ни ограбить. Из таких-то вот малых желудей и способно вырасти древо священнического служения.

Итак, Генри мается в ожидании на углу Черч-лейн и Артур-стрит, изнемогая от жары, вглядываясь в прохожих. За то недолгое время, какое он здесь простоял, с ним заговорили целых четыре проститутки — или женщины, коих он принял за проституток. Они предложили ему (соответственно) корзиночки с кресс-салатом, помощь в отыскании нужного дома, хорошее тихое место, в котором он сможет отдохнуть, и «самые утешительные объятия, какие есть в Лондоне». На все это он ответил (соответственно): «Нет, спасибо», «Нет, спасибо», «Нет, спасибо» и «Нет, спасибо, и да простит вас Бог». Генри ожидает появления женщины в терракотовом платье. Когда он загладит грех, совершенный им с нею, можно будет подумать и об остальных.

И наконец, она появляется, но выглядит до того непривычно, что, если бы память Генри не сохранила столь яркий образ ее сердцевидного личика, он эту женщину упустил бы. Ему и так-то приходится склониться поближе к ней, дабы увериться, что это действительно она. Видите ли в чем дело, одета она сегодня совсем иначе, и это его обескураживает, ибо в сознании Генри женщина эта обратилась в существо символическое, с обликом, неизменным, как висящая в церкви картина. Тем не менее, если оставить в стороне розовую шаль и потрепанное синее платье, она переступает по грязным камням мостовой с такой же, как в прошлый раз, опаской. Генри откашливается.

Женщина (да, ее симпатично вздернутый носик ни с каким другим не спутаешь) не замечает его — или, по крайности, притворяется, что не замечает, — пока не подходит к Генри вплотную. А подойдя, поднимает к нему лицо, проходится по Генри взглядом и широко улыбается.

— Хэлло, сэр, — говорит она. — Что, новые вопросы придумали?

— Да, — отвечает он твердо и решительно. — Если позволите.

— За пару шиллингов я позволю вам все, что хотите, сэр, — лукаво отвечает она. — Во всяком случае, все, на что вы горазды.

Генри выпячивает нижнюю челюсть. Уж не намекает ли она, что в нем меньше мужественности, чем в прочих мужчинах? И почему она говорит теперь совершенно как кокни? В прошлый раз в ее говоре проступали северные каденции…

Женщина с дружеским укором дергает его за рукав — так, точно склонность Генри витать в облаках ей уже хорошо известна, и она не хочет, чтобы праздные фантазии его стали неуправляемыми.

— Только давайте на этот раз не будем торчать среди улицы, — предлагает она. — Поговорим в приятной, тихой комнатке.

— Конечно, — сразу соглашается Генри и теперь настает ее черед удивиться. Странное выражение возникает на лице ее — наполовину покровительственное, наполовину опасливое, — но лишь на мгновение.

— Ну, выходит, договорились, — произносит она.

Генри шагает рядом с ней, указывающей дорогу, часто поглядывающей на него, точно на пса, способного в любую минуту удрать. Не принимает ли она его за простодушного олуха? Впрочем, какая разница, за кого она его принимает? Только Бог сможет понять, по какой причине он ответил согласием на ее приглашение.

— Он не шибко красивый, — говорит женщина, указывая на обветшалый георгианского стиля дом. От короткого взгляда, брошенного Генри на это строение, в сознании его остается фасад цвета свиной шкуры и облезлая штукатурка, пузырящаяся подозрительными подобьями плесени. Впрочем, прежде чем он успевает приглядеться поосновательнее, женщина увлекает его в засыпанный куриными перьями двор, а там и к двери, открывающейся в сумрачный вестибюль. И он, Генри Рэкхэм, будущий пастор этого прихода, вступает в дом разврата.

Пол здесь устлан турецкими коврами, однако они истерты донельзя, а под ними тихо вздыхают половицы. Одна стена коридора вогнута, другая выпукла; полосатые обои вспучены и покрыты морщинами, точно плохо подогнанное платье, по ним развешены гравюры в рамках и с затуманенными пылью стеклами. Из глубины Дома тянет затхлой сыростью, внушающей… внушающей мысли о вещах самых разных, коих Генри Рэкхэм и не знал никогда.

— Наверху воздух посвежее, — говорит стоящая обок его женщина, явно встревоженная тем, что он все-таки может уйти от нее. Если б она только знала, как благотворна для него встреча с этим убожеством! Не раз и не два просил он миссис Фокс рассказать, как, на самом деле, выглядит дом разврата изнутри, и несмотря на всю ее прямоту, продолжал рисовать этот дом в розовых тонах вакхических фантазий. Ничто — ни здравый рассудок, ни добросовестное изучение разного рода описаний, ни слова миссис Фокс — не могло, казалось, изгнать из его сознания картину, на которой публичный дом изображался в виде роскошного грота чувственных упоений. Теперь же, отрезвленный зловонием истины, он входит в подобие прихожей — унылую комнатку, наполненную мрачной мешаниной умученной мебели, пожелтелого фаянса и атрибутов военной славы и освещенную, хоть солнечный свет и норовит пробиться сюда через плотные шторы цвета бекона, масляными лампами.

Путь к лестнице преграждает сидящий в кресле на колесах увечный старик, черты лица его и очертания тела почти полностью укрыты шарфами и вязаными покрывалами.

— Семь пенсов за пользование комнатой, — цедит он, ни к кому в отдельности не обращаясь. Генри охватывает негодование, но проститутка виновато помаргивает, словно она и думать не могла, что он в неведении своем вообразит, будто у нее имеется собственная комната.

— Всего только семь пенсов, сэр, — шепчет она. — Для человека, как вы…

Генри не успевает еще достать из кармана монеты, а в сознание его уже проникает истина: эта женщина существует на потребу бедняков — и для бедняков. Она не предназначена для употребления такими как он; возможно, ни один джентльмен его круга никогда еще не вступал в ее обветшалое, зловонное логово. Одна одежда Генри стоит больше всего, что находится в этой прихожей — мебели, фаянса, военных орденов, всего.

— Семи пенсов у меня нет, только шиллинг, — пристыженно бормочет он, опуская монету в ладонь калеки. Шишковатые пальцы смыкаются вокруг монеты, шерстяной намордник сползает со старческого лица, выставляя напоказ клубничину носа, варикозные щеки и отвратительно гуммозный рот.

— Сдачи не ждите, — сипит старик, испуская облачко язвенно-алкогольных паров, и резко откатывается в сторону, пропуская Генри и проститутку.

— Итак, — произносит Генри, набрав перед подъемом по лестнице полную грудь воздуха. — Каково ваше имя?

— Каролина, сэр, — отвечает она. — И смотрите под ноги, сэр, — ступеньки, из которых гвозди торчат, шатаются.

За два шиллинга Генри покупает двадцать минут. Каролина, дав Генри торжественное обещание ничего злонамеренного не учинять, опускается на край кровати. Генри остается стоять, выбрав для себя место у открытого окна. На Каролину он, задавая вопросы, почти не смотрит — кажется, будто слова его адресуются почерневшим кровлям и замусоренным тротуарам Черч-лейн. Впрочем, время от времени, он на половину секунды оборачивается к женщине, и та улыбается. Он улыбается в ответ, из вежливости. Улыбка у него, думает она, неожиданно приятная. Кровать ее, думает он, похожа на устланную тряпьем кормушку для скота.

За эти двадцать минут Генри многое узнает о разного рода проститутках и их «жилищных условиях». Каролина — девушка «уличная», живущая в каморке, за использование которой она (а предпочтительнее, ее клиент) платит всякий раз, как входит в дом. Впрочем, заверяет она Генри, убогий, удручающий облик этого дома целиком объясняется «прижимистостью» его владелицы, миссис Лик; существуют и другие «номера» вроде этих, хозяева которых «заботятся о них, как положено». Ей даже знаком такой дом, принадлежащий матери одной из тамошних девушек. Он «совсем как дворец, сэр»; не то чтобы Каролина в нем хоть раз побывала — как, вообще-то, и во дворце, — но так оно, наверное, и есть, потому что, когда та же самая Мадам владела заведением на Черч-лейн, — всего в трех домах отсюда, теперь в нем поселились дурные люди, — так там можно было хоть овсянку с пола есть, до того он был чистый. А дочь ее стала теперь любовницей большого богача, впрочем, она и здесь походила на принцессу — не то, чтобы Каролина когда-нибудь видела живых принцесс, но уж на картинках-то видела; так вот, эта девушка, Конфетка, выглядела нисколько не хуже их. Так что, сами понимаете, сэр, все можно устроить, была бы охота. Вот хоть ее, Каролины, комнату возьмите: гордиться в ней нечем, она понимает. «Но если бы вы, сэр, работали здесь, а этот сидел бы внизу и весь дом вот так вот провонял бы сыростью, стали бы вы начищать шишечки на кровати или букетики в вазе держать? Ой, не думаю».

Генри спрашивает о борделях и узнает, что и среди них встречаются «всякие разные». Некоторые это просто «тюрьмы, сэр, тюрьмы», в которых сутенеры и старые ведьмы держат несчастных девушек «полуголыми да полуголодными». Другими владеют «самые важные господа», и девушки там «вылезают из кроватей только ради епископов да королей» (утверждение, над которым Генри на мгновенье задумывается). Ему становится ясным одно: строгие различения, проводимые в книгах, ничего в настоящем мире не значат. Иерархия существует, да, но иерархия не категорий, а, скорее, отдельных домов и даже отдельных проституток, а быстрота, с которой совершается здесь переход из одного общественного слоя в другой, ближайший к нему, попросту поразительна.

В те двадцать минут, какие приобрел он за два шиллинга, Генри многое узнает и о самой Каролине. К большому его испугу, добродетель, которая некогда была ей присуща, не вызывает у этой женщины ничего, кроме презрения. Добродетелью за жилье не заплатишь, усмехается она; если бы вся эта публика, которая так хлопочет о добродетели, дала ей жилье, еду и одежду, а не смотрела бы, сложа руки, как она из сил выбивается, ей, глядишь, и удалось бы сохранить добродетель на более долгий срок.

А Небо? Что думает Каролина о Небе? Ну, она не думает, что попадет туда, но и насчет Ада, который предназначен только для очень «плохих» людей, тоже не очень уверена. Про Бога и Иисуса она ничего сказать не может, а вот Дьявол представляется ей «полезным», если, конечно, он и вправду наказывает злых людей, — Каролина надеется, что те злые люди, каких она знает, особенно один владелец одежной фирмы, будут жуть как мучиться после смерти, хотя ей сдается, что они и там как-нибудь да выкрутятся.

— А думали вы когда-нибудь о том, чтобы возвратиться домой? — спрашивает Генри, когда от усталости, вызванной столь длинным разговором, снова становится заметным северный выговор Каролины.

— Домой? Это куда же? — выпаливает она.

— Насколько я понимаю, в Йоркшир, — мягко отвечает Генри.

— Вы там бывали?

— Проездом.

Каролина, скрипнув кроватью, встает. Из ставшего сварливым взгляда ее Генри выводит, что двадцать минут, по грубым оценкам Каролины, закончились.

— Думаю, в Йоркшире гулящих и без меня хватает, сэр, — с горечью произносит она.

Прощаясь, оба ощущают неловкость, оба чувствуют, что Генри перешел некую грань, причинил боль. Генри страдает от того, что вынужден покинуть Каролину с тенью горя на лице; как-никак, он пришел сюда для того, чтобы вселить в душу страх Божий, и ему невыносима мысль, что он заставил бедняжку испытать приступ тоски по дому. Видно же, что по природе своей Каролина — женщина веселая, и стало быть, он, стерев улыбку с ее лица, совершил поступок, достойный всяческого осуждения! Каролина же не понимает, как ей отправить его, бедного олуха, восвояси. Поцеловав Генри, она нарушит их соглашение, а просто захлопнув дверь перед его улыбающимся лицом, совершит ужасную грубость.

— Пойдемте, сэр, я вас донизу провожу, — смягчившись, предлагает она.

Минуту спустя Генри Рэкхэм стоит в проулке и смотрит на только что покинутый им дом, на окна в верхнем этаже, сквозь грязные стекла которых недавно смотрели его глаза. Груз спал с его плеч, груз столь тягостный, что избавление от него вызывает у Генри едва ли не головокружение. Иисус Христос стоит рядом с ним — здесь, в проулке, — и Бог взирает на него с Небес.

Какое же облегчение он испытывает! Если бы камни мостовой не были так грязны, он упал бы на колени и вознес благодарственную молитву. Ибо она — эта женщина, Каролина, — на прощание коснулась его руки и заглянула ему в глаза, и он не ощутил никакого вожделения — ни к ней, ни к кому-либо из ей подобных. Любовь, которую он чувствовал к Каролине, возвращая ей улыбку, была той же любовью, с какой относится он ко всякому мужчине, всякой женщине и ребенку, находящимся в опасности; Каролина была для него лишь несчастным созданием, висящим, не сознавая того, над Бездной.

Отныне для него и для всех Каролин этой огромной столицы нет ничего невозможного! Пусть другие мужчины жаждут обладать их телами, он и миссис Фокс вместе с ним будут стремиться к тому, чтобы овладеть их душами!

— Простите меня, отец, ибо я согрешила.

Эти произнесенные с девичьей торопливостью слова мгновенно возвращают Агнес Рэкхэм в то ее тело, которое в последний раз побывало здесь тринадцать лет назад. Она бессознательно горбится, чтобы свести на нет несколько дюймов, на которые выросла с той поры, чтобы перед глазами ее оказалась в точности та часть исповедальной решетки, на которую она всегда смотрела в детстве. Решетка не изменилась ни в одной из живо памятных Агнес деталей: деревянные прутья ее не потускнели и не обрели нового блеска, сплетенная из пеньки и золотых нитей занавесочка не обмахрилась пуще прежнего — и меньше тоже.

— Давно ли ты исповедовалась в последний раз?

Едва слова эти проходят сквозь решетку, как сердце Агнес начинает стучать ей в грудь (ставшую в воображении Агнес совсем плоской); стучит оно не потому, что ее пугает этот вопрос или ответ, который придется на него дать, нет, скорее потому, что она истово надеялась услышать тот же голос, что порицал и прощал ее столь многие годы назад. Тот же ли он? Тот же? По восьми недолгим словам понять ничего невозможно.

— Тринадцать лет, отец, — шепчет она. Сенсационное признание!

— Почему же так долго, дитя? — ухо Агнес почти прижато к решетке, и все же она не может с уверенностью сказать, что узнает этот голос.

— Я была очень юной, отец, — поясняет она, едва не касаясь решетки губами, — и мой отец… я говорю не о вас, отец… и не о моем Небесном Отце… и не о…

— Да, да, — сердито поторапливает ее голос, и у Агнес не остается ни малейших сомнений — это он! Сам отец Сканлон!

— Мой приемный отец обратил нас в англиканцев, — взволнованно подытоживает она.

— А теперь твой приемный отец скончался? — догадывается отец Сканлон.

— Нет, отец, он теперь за границей. Но я уже выросла, стала достаточно взрослой, чтобы узнать мою душу.

— Очень хорошо, дитя. Как исповедоваться, ты помнишь?

— О да, отец! — восклицает Агнес, разочарованная тем, что священник не разделяет с ней мнения, согласно коему годы эти пролетели словно по мановению ока. Она едва не начинает (пусть он увидит, с кем имеет дело) читать на латыни Confiteor,[60] ибо когда-то затвердила ее наизусть, но успевает прикусить язык и избирает английский:

— Каюсь перед Богом всемогущим, блаженной Марией вечной Девственницей, блаженным Михаилом Архангелом, блаженным Иоанном Крестителем, перед святыми Апостолами Петром и Павлом, всеми Святыми и перед вами, братья — и перед тобою, отец — ибо много грешила в помыслах, словах и делах: моя вина, моя вина, моя величайшая вина. Поэтому я молю блаженную Марию вечную Девственницу, блаженного Михаила Архангела, блаженного Иоанна Крестителя, святых (в этом месте отец Сканлон кашляет и начинает поерзывать) Апостолов Петра и Павла, всех святых и тебя, отец, молиться за меня перед нашим Господом Богом.

Бестонное гудение за решеткой предлагает ей приступить к исповеди. Агнес явилась сюда подготовленной и потому достает из ридикюля листок почтовой бумаги, на который выписала вчера вечером все свои прегрешения — в порядке их появления в дневниках за последние тринадцать лет.

— Вот мои грехи. Двенадцатого июня 1862 года я отдала колечко, которое мне подарила подруга. Двадцать первого июня того же года я сказала этой подруге, задавшей мне вопрос, что колечко еще у меня. Третьего октября 1869-го, когда болезнь поразила все наши розы, я украла из парка соседей прекрасную розу, а позже в тот же день выбросила ее, боясь, что кто-нибудь спросит, откуда она у меня. Двадцать пятого января 1873-го я нарочно наступила на насекомое, которое вовсе не собиралось причинить мне вред. Четырнадцатого июня 1875-го — на прошлой неделе — я, страдая от головной боли, нагрубила полисмену, сказав, что от него нет никакой пользы и что его следует уволить.

— Да? — поторапливает ее священник — в точности так, как в детстве.

— Это все, отец, — заверяет его Агнес.

— Все грехи, какие совершила ты за тринадцать лет?

— Да, отец, а что?

Священник вздыхает, шевелится в кресле, отчего оно звучно потрескивает.

— Перестань, дитя, — говорит он. — Должны быть и другие.

— Если так, отец, мне они не известны.

Священник снова вздыхает, на этот раз громче.

— Непочтительность? — подсказывает он. — Грех гордыни?

— Может быть, я что-то и пропустила, — признает Агнес. — Иногда я бывала слишком сонной или нездоровой, чтобы вести дневник как полагается.

— Ну что же, ладно… — бормочет священник. — Искупление, искупление… По прошествии столь долгого времени ты уже мало что сможешь поправить. Если ты еще встречаешься с подругой, чье колечко ты отдала, скажи ей об этом и попроси прощения. Что до цветка… (он издает негромкий стон)…о цветке забудь. Насекомых же можешь топтать сколько хочешь, они отданы тебе во владычество, как о том ясно сказано в Библии. Если сумеешь найти полисмена, которого ты обидела, извинись перед ним. Теперь: искупление. За то, что ты лгала и грубила, прочитай три раза «Радуйся, Мария». И постарайся поглубже вникнуть в душу свою. Лишь очень немногим из нас удается прожить тринадцать лет, не согрешив ни единого раза.

— Спасибо, отец, — шепчет Агнес, стискивая в ладони листок и склоняясь, чтобы получить отпущение грехов.

— Dominas noster Iesus Christus te absolvat, — бормочет старческий голос, — et ego auctoritate ipsius te absolve… Из-под сомкнутых век Агнес сочатся и одна за другой капают на щеки слезы. — …ego te absolvo a peccatis tuis, in nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.[61]

Агнес Рэкхэм выскальзывает из исповедальной кабинки легче перышка и спешит усесться на одну из задних скамей. Для сегодняшнего тайного визита сюда она надела вуаль и простое черное платье: одеяние, которое, разумеется, совсем не похоже на те, в коих она появляется на важных событиях Сезона, однако здесь, в криклвудской церкви Святой Терезы, и отношение ее к возможности быть узнанной стало совсем иным. Задние скамьи удалены от мест, которые занимает постоянная паства, от алтаря и от канделябров, и до того темны, что Агнес, протискиваясь между ними, едва не падает, споткнувшись о подушку для коленопреклонения, которую кто-то забыл вернуть в отведенный для нее кармашек. Высоко над головой Агнес раскинулся недавно выкрашенный в небесную синеву потолок, усеянный источающими иллюзорный свет золотыми звездами.

Довольная, Агнес усаживается в этом сумрачном месте, лицо ее скрывает тень от нависающего над нею карниза. Служба вот-вот начнется, отец Сканлон уже покинул исповедальню и приближается к кафедре. Он снимает с плеч пурпурную епитрахиль и вручает ее одному из алтарных служек, получая взамен другую. Надо же, он почти не изменился! Наиболее приметная из особенностей лица его — бородавка на лбу — осталась такой же большой, как прежде.

Агнес зачарованно следит за приготовлениями к мессе, ей хочется принять в них участие, но она понимает — этого нельзя. Из того, что она не знает никого из прихожан, вовсе не следует, что и ее никто из них не знает (как-никак, она жена Уильяма Рэкхэма, того самого Уильяма Рэкхэма), а позволить себе спровоцировать слухи она не может. Мир еще не готов к тому, чтобы узнать о ее повторном обращении в Истинную Веру.

— Introibo ad altare Dei,[62] — возвещает отец Сканлон, и служба начинается. Агнес следит за нею из теней, беззвучно повторяя латинские слова. В душе она переносит себя в озаренный свечьми центр всеобщего внимания; когда священник склоняется, чтобы поцеловать алтарь, она тоже клонит голову; всякий раз, как он осеняет себя крестом, Агнес тоже крестит грудь; рот ее увлажняется при каждом воображаемом прикосновении к хлебу и вину, губы разделяются, чтобы впустить в себя Бога.

— Dominus vobiscum,[63] — восторженно шепчет она в унисон с отцом Сканлоном. — Et сит spirito tuo.[64]

После, когда церковь пустеет, Агнес решается выйти из теней, чтобы побыть наедине с религиозными прикрасами своего детства. Она проходит мимо сидений, которые занимала когда-то с матерью и которые, хоть на них теперь и размещаются другие люди, безошибочно узнаются по выщербинкам и изъянам древесины. Ничто в памятном ей убранстве храма не изменилось, только в апсиде появилась новая мозаика, представляющая небесное коронование Марии — чрезмерно яркой и с каким-то неправильным носом. Успокоительно неизменным остался и изображающий Успение Девы фарфоровый овал за алтарем, на котором Она возносится, высвобождаясь из пухлых, цепляющихся за Нее ручек отталкивающего обличия херувимов, роящихся у Ее ног.

Агнес гадает, много ли еще пройдет времени, прежде чем она решится открыто отвергнуть англиканскую веру и получит здесь собственное место — на свету, вблизи алтаря. Не очень много, надеется она. Правда, она не знает, к кому надлежит обратиться с просьбой о таком месте, дорого ли оно ей обойдется и как за него придется платить — еженедельно или ежегодно. Впрочем, в таких вещах должен хорошо разбираться Уильям — вот только может ли она довериться ему?

Однако начать следует с самого важного: необходимо сделать что-то, способное сократить срок, который ее матери еще предстоит провести в Чистилище. Молился ли кто-нибудь за Вайолет Ануин со дня ее смерти? Скорее всего, нет. Судя по тому, что на похоронах ее присутствовали лишь англиканские приятели лорда Ануина, друзей-католиков у нее не осталось.

Агнес всегда полагала, что в Чистилище матери придется пробыть очень долгое время, — прежде всего, в наказание за то, что она стала женой лорда Ануина, а после и за то, что позволила ему отнять у нее и у Агнес их веру.

Открыв при свете алтарного канделябра свою новую сумочку, Агнес роется в пудреницах, нюхательных солях и пуговичных крючках, пока не находит сильно измятую и потертую молельную карточку, на одной стороне которой отпечатан гравированный Иисус, а на другой — молитва об отпущении грехов, с гарантией урезающая дни, недели и даже месяцы полученного грешником наказания. Агнес прочитывает инструкции. Невыполнение требования, согласно коему ей следовало бы только что побывать у причастия, Бог, войдя в ее обстоятельства, скорее всего оставит без внимания, что же до всех прочих, Агнес им вполне удовлетворяет: она исповедовалась, она стоит сейчас перед распятием, она знает наизусть «Отче наш», «Радуйся, Мария» и «Слава Отцу за Папу». Агнес прочитывает эти молитвы — медленно и внятно, а за ними и ту, что отпечатана на карточке.

— …Они пронзили руки мои и ноги мои, — выговаривает Агнес последние слова молитвы. — Они перечли все кости мои.

Закрыв глаза, она ожидает покалывания в ладонях и ступнях, неизменно сопровождавшего чтение этой молитвы, когда она, еще девочкой, просила Бога смилостивиться над смутно припоминаемыми ею тетушками и любимыми историческими деятелями.

Дабы придать молитве добавочную крепость, Агнес проходит нефом туда, где горят обетные свечи, и зажигает еще одну. Пронзенный сотней дырок поднос из желтой меди выглядит так, как ему и следует выглядеть, даже комочки оплывшего воска вокруг дырок имеют такой вид, точно их не отскребали с тех пор, как Агнес в последний раз стояла у этого подноса.

Затем она останавливается под кафедрой проповедника, на что в детстве никогда не решалась, поскольку верхушку кафедры венчает резное изображение тяжеловесного орла, на спине и крыльях которого покоится Библия, а голова его смотрит вниз — прямо на того, кто под ней стоит. Бесстрашно — ну, почти бесстрашно — Агнес вникает взглядом в тусклые деревянные глаза птицы.

Именно в этот миг начинают звонить церковные колокола, и Агнес приходится вглядываться в глаза орла все пристальнее, ибо как раз по такому сигналу магические существа и оживают. «Дон, дон, дон» — говорят колокола, однако резная птица остается неподвижной, и когда звон прекращается, Агнес отводит взгляд в сторону.

Ей хотелось бы навестить и возвышающегося за кафедрой распятого Христа, проверить правильность своего воспоминания, согласно которому средний палец Его левой руки отломился и был затем приклеен обратно, однако она понимает — время идет, пора отправляться домой. Уильям, верно, и так уж теряется в догадках о том, что с ней сталось.

Шагая по центральному проходу, Агнес возобновляет знакомство с чередой висящих высоко на стенах картин, которые повествуют о крестном пути Христа. Только знакомство это происходит в обратном порядке — от Снятия с Креста до Суда Пилата. Зловещие картины тоже не изменились за тринадцать лет, сохранив всю свою глянцевитую грозность. В девочках эти сцены страданий, разыгранные под угрюмым грозовым небом, пугали Агнес: она зажмуривалась, увидев на мертвенно серой коже поблескивающую отметину березовой розги, тонкие струйки темной крови на исколотом терниями челе и, в особенности, пробиваемую гвоздем правую ладонь Христа. В те дни ей довольно было лишь мельком, случайно, увидеть взмах крокетного молотка, как собственная ее ладонь судорожно сжималась в кулак, который она еще и обертывала, оберегая его, тканью своей юбки.

Сегодня Агнес смотрит на эти картины иначе, ибо и сама перенесла уже многие муки и знает, что существуют вещи похуже страдальческой смерти. Более того, она понимает теперь то, что никак не могла понять в детстве, а именно: почему Иисус, если Он владел волшебной силой, позволил убить Себя. Ныне Агнес завидует этому осененному нимбом мученику, ибо Он был существом, которое, совсем как Психо и мусульманские мистики из книг спиритуалистов, обладало способностью возвращаться к жизни целым и невредимым даже после того, как Его убивали. (В случае Христа не совсем целым, не признать этого Агнес не может, поскольку на руках и ногах Его все же остались пробоины, но с другой стороны, для мужчины это не такое уж и несчастье, не то что для женщины.)

Перед тем как уйти, она останавливается в двери вестибюля и ненадолго вглядывается в лицо осуждаемого Пилатом Иисуса. Да, никакой ошибки, — спокойная, почти самодовольная невозмутимость человека, знающего: «Меня убить нельзя». Точно такое же выражение, как у африканского вождя на погребальном костре (выгравированного очевидцем или кем-то еще, автором книги «Чудеса и их механизм», которая лежит сейчас под кроватью Агнес, укрепляя ее душу). Сколь многие люди из прежней истории выжили после смерти, а вот ее, так старательно вникавшую в эту тему, из их элиты исключили! Почему? Она же не просит славы — в конце концов, она не сын Божий, — никому даже и знать не обязательно, что она прошла через это, ведь она всегда была такой сдержанной и скромной!

Впрочем, не стоит портить грустными мыслями день столь чудесный. Все-таки, она получила отпущение грехов и читала латинские молитвы в лад со священником ее детства. И Агнес торопливо покидает церковь, не глядя ни вправо, ни влево, противясь соблазну задержаться у лотков, с которых торгуют здесь душеспасительными вещицами, посравнивать, как в детстве, одни живописные миниатюры с другими, попытаться понять, какой из Агнцев самый наилучший, какая Дева лучше других, какой Христос — и так далее. Ей нужно вернуться в Ноттинг-Хилл и немного отдохнуть.

На улицах уже стемнело. На миг она замирает в нерешительности — как же ей возвратиться домой? — но тут же и вспоминает о волшебном подарке Уильяма, принадлежащем теперь только ей одной брогаме. Агнес все еще не удается вполне поверить, что она обладает им, однако вот он, стоит напротив церкви у мастерской каменотеса. Гнедые лошади мирно поворачивают при ее приближении головы с шорами на глазах, а на облучке сидит, окутанный трубочным дымом…

— Чизман? — зовет Агнес, но тихонько, почти шепотом, ибо она все еще репетирует роль его хозяйки.

— Чизман! — снова зовет она, на сей раз достаточно громко, чтобы он услышал ее. — Домой, пожалуйста.

— Будет исполнено, миссис Рэкхэм, — такой ответ дает он ей, и несколько мгновений спустя Агнес уже сидит в карете и плечи ее легко вжимаются в обивку, когда лошади рывком берут с места. Какой, все-таки, замечательный брогам! Поимпозантнее, чем у миссис Бриджлоу, и обошелся, по словам Уильяма, в 180 фунтов. Расход немалый, однако вещь того стоит, да и куплена как раз вовремя, — Сезон и так уж близится к концу.

Она простила Уильяма, не спросившего у нее совета; брогам безупречен, да и Чизман почти никаких усовершенствований не требует (начать с того, что он повыше и покрасивее кучера миссис Бриджлоу). И потом, ясно ведь, как ужасно важно было для Уильяма преподнести ей сюрприз. И сюрприз действительно получился — на прошлой неделе она сказала Уильяму, что у нее есть дело в городе, и спросила, не знает ли он, когда отходит следующий омнибус, а Уильям ответил: «Но почему бы тебе не поехать на брогаме, дорогая?».

— Как это, на каком брогаме? — естественно, поинтересовалась она.

— На твоем и моем, дорогая, — сказал Уильям и, взяв ее за руку, повел смотреть сделанный им на день ее рождения подарок.

И сейчас чудодей Чизман везет ее домой — он тоже подарок, но в человеческом облике: сдержанный, немногословный малый, на которого, как уже убедилась Агнес, можно положиться. В прошлое воскресенье он отвез ее в церковь — англиканскую, в Ноттинг-Хилле, — и в следующее сделает это опять, но вот сегодня доставил к мессе, и Агнес не сомневается, он и это сделает снова. Да что там, она, наверное, могла бы приказать ему отвезти ее в мечеть или синагогу, и Чизман лишь пристукнул бы лошадей сложенным хлыстом по бокам и они тронулись бы в путь!

А завтра он доставит ее в Королевскую оперу, где поет в «Диноре» мадам Аделина Патти. И все увидят, как она (Агнес, то есть, а не мадам Патти) выходит из нового брогама. «Кто это?» — станут шепотом осведомляться люди, когда ее напоминающая о Золушке фигурка в волнующихся, точно пена морская, юбках выступит из лакированной кареты… Охваченная радостным предвкушением, все еще ощущающая нервную дрожь, порожденную отпущением грехов, которое она получила от отца Сканлона, покачивающаяся в лоне принадлежащего одной только ей брогама, влекомая лошадьми к дому, Агнес задремывает, прижавшись щекой к украшенной кистями бархатной подушке, которой Уильям для этой именно цели ее и снабдил.

То, что у Рэкхэма появился брогам, для Конфетки тайны не составляет. Она сама помогла ему выбрать карету по иллюстрированному каталогу, давая советы относительно нужд и чаяний его жены.

Да, слава Богу, все вернулось на круги своя, Рэкхэм опять навещает ее постоянно. Ему, говорит он, не по силам и дальше таскаться с одного помпезного представления на другое, у него слишком много дел. Он показался везде, где следовало показаться, он претерпел и читавшиеся в Королевском институте лекции о птеродактилях, и итальянского «Гамлета», и ныне, хвала Небесам, можно считать, что он, угождая Свету, натерпелся достаточно.

Видит Бог, половину этих событий он посещал лишь из боязни, что с Агнес приключится один из ее «приступов», требующих вмешательства мужа. Похоже, однако, что она справилась с тем, что на нее находило; Агнес больше не падает в обмороки, не бьется в припадках на публике, собственно, она ведет себя идеально, ну так и будь он проклят, если станет таскаться за ней по всем концертам, пьесам, садовым приемам, скачкам, развлекательным паркам, выставкам цветов и вернисажам, какие только будут устраиваться с этого дня и по самый сентябрь. Во вторник погибло с полдесятка работников митчемской фермы — случайное отравление, с «Парфюмерным делом Рэкхэма» нисколько не связанное, однако оно повлекло за собой полицейское следствие, а где он был в это время? Пoxpaпывал, свесив голову, в «Лицеуме» — вот где, пока жирный трагик в картонной короне делал вид, будто помирает от яда. Прежалкий, надо сказать, урок, если в таковых вообще существует нужда, говорящий о необходимости разграничивать фантазии и реальность! Отныне он станет сопровождать Агнес, только когда обойтись без этого будет решительно невозможно.

О да, конечно, он ужасно соскучился по Конфетке. Словами этого не описать.

Конфетка, успокоенная пылкостью его объятий, излияниями воскресшей интимности, светится от счастья. Она опасалась, что утратила прежнюю хватку, но нет, Уильям доверяется ей пуще прежнего. Все страхи ее оказались пустыми, она накрепко вплетена в ткань его жизни.

— Ах, что бы я без тебя делал! — вздыхает Уильям, когда они лежат, обнимая друг дружку, насытившиеся и согревшиеся. Конфетка натягивает одеяло на грудь Уильяма, укрывая его, и из-под мягких покровов веет запашком собственного ее любодейства, ибо ни единого почти дюйма ее тела Рэкхэм без внимания не оставил.

История с Хопсомом благополучно закончилась — Хопсом более-менее удовлетворен, репутация Рэкхэма не пострадала, — благодаря, в не малой мере, великолепному совету Конфетки. Новый Рэкхэмов каталог, полностью очищенный от грубых фраз старика, пользуется огромным успехом, а исполнение элегантных рекомендаций Конфетки улучшило его настолько, что отмечается значительный рост заказов, поступающих от мелкопоместных дворян. Всего несколько недель назад Уильям еще говорил время от времени: «Ну, тебе это вряд ли может быть интересным» или «Прости, но это не тема для разговора!»; ныне он, не обинуясь, рассказывает Конфетке о своих деловых замыслах и заботах, и ясно, что советы ее ценятся им на вес золота.

— Не завидуй «Перзу», сердце мое, — успокоительно мурлычет она в одну из ночей, когда расточивший страсть Уильям впадает в меланхолию и признается, что ощущает себя рядом с этим гигантом индустрии мелкой рыбешкой. — У них и земли, и поставщики, каких ты не имеешь, да мало ли что еще. Подумай лучше о вещах, в которых ты можешь соперничать с «Перзом», ну, скажем… скажем, о красивых картинках на их плакатах и этикетках. Ты ведь знаешь, до чего они популярны, — да я побилась бы об заклад, что половину причин, по которым столь многие привязаны к «Перзу», как раз картинки и составляют.

— Но ведь картинки есть и у «Рэкхэма», — напоминает ей Уильям, вытирая простыней взмокшие волосы на груди. — Их рисует один малый из Глазго, а после мы отдаем их гравировальщику. Целое состояние тратим.

— Да, но моды меняются так стремительно, Уильям. Возьми хоть вашу гравюрку в последних «Иллюстрированных лондонских новостях» — при всем моем уважении к твоему художнику из Глазго, прическа изображенной на ней дамы уже устарела. Локоны ее липнут ко лбу, а должны свисать, привольно и мягко. Женщины замечают такое сразу…

Ладонь Конфетки, лежащая на гениталиях Уильяма, чувствует, как в мошонке перекатываются яички, как мужественность его медленно возвращается к жизни. Совершенно ясно, что он принимает ее правоту.

— Я помогу тебе с картинками, Уильям, — воркует она. — Женщина «Рэкхэма» будет такой же современной, как завтрашний день.

В следующие дни верный своему слову Уильям все чаще и чаще предоставляет жене погружаться в суету Сезона самостоятельно и тратит освободившееся вследствие этого время на Конфетку, либо на дела «Парфюмерного дела Рэкхэмов», либо на (что предпочтительнее) обоих сразу. Всего за одну неделю он оказывается в постели Конфетки три раза и даже проводит бок о бок с ней целую ночь! И утром тоже покидать ее не спешит; Конфетка предусмотрительно запаслась мылом для бритья, бритвами, сыром — всем, что ему может потребоваться, когда он покинет уютное ложе сна.

Впрочем, в пятницу Уильяму приходится ехать в Бирмингам, дабы взглянуть на оказавшийся неплатежеспособным тарный заводик, продаваемый по цене, которая слишком хороша, чтобы в нее легко было поверить.

И пока он проводит ночь в бирмингемской гостинице, Конфетка отправляется вместе с Агнес в «Королевский оперный театр», где дают «Динору» Мейербера.

Они встречаются в фойе — вернее, сходятся на минимальное расстояние, представляющееся Конфетке безопасным. В густой толпе зрителей двух женщин неизменно разделяет всего один человек, и Конфетка укрывается за ним, выглядывая из-за туго подбитого черного плеча или пышного рукава.

Миссис Рэкхэм облачена нынче в платье цветов слоновой кости и оливковой зелени и, сказать по правде, бледна до чрезвычайности. Она улыбается всем, кто встречается с нею взглядом, но глаза ее затуманены, поступь нетверда, а рука сжимает веер с чрезмерной натугой.

— Как я рада вас видеть! — лепечет она, обращаясь к миссис Такой-то либо миссис Этакой, однако душу в эти приветствия определенно не вкладывает и после нескольких секунд разговора отступает в толпу. К семи часам Агнес уже сидит в зале, отказавшись от возможности продемонстрировать свой наряд сомкнутым рядам плененных им созерцателей. Вместо этого она растирает обтянутыми кожей пальчиками виски и ждет.

Два часа спустя, когда все заканчивается, Агнес вяло аплодирует — даром, что все вокруг разражаются восторженными криками, — выскальзывает под громовые «Бис!» в проход и устремляется к выходу из зала. Конфетка немедля отправляется следом, хоть ее и тревожит, чуть-чуть, то, что люди, сидевшие в одном с ней ряду, подумают, будто опера ей не понравилась. Понравилась! Опера была великолепна, грандиозна! Можно ли ей аплодировать и вскрикивать «Бис!», одновременно протискиваясь мимо колен и наступая на ноги в торопливой погоне за миссис Рэкхэм? Нет, это было б нелепо, она лишь произвела бы дурное впечатление.

В вестибюле обнаруживается удивительное число успевших условиться о встрече здесь меломанов. Это пресыщенная элита — дремотные от скуки бароны и баронессы, разжигающие друг другу сигары критики в моноклях, пустенькие молодые люди, которым не терпится упорхнуть на другие увеселения, дряхлые вдовы, изнемогшие до того, что им больше не по силам сидеть. Сквозь гам обсуждающих кебы, погоду и общих знакомых людей, прорезаются мужские голоса, хулящие сегодняшний спектакль, пренебрежительно сравнивающие его с «Динорами», виденными ими в других странах и в другие времена, женские, порицающие вкус Аделины Патти по части нарядов, и совсем уж бесполые, столь же громко ее вкус восхваляющие. Сквозь эту толчею и пролагает себе путь спешащая покинуть театр Агнес Рэкхэм.

— Ах! Агнес! — восклицает тучная леди в режущем глаз бордового атласа платье. — Ну, что вы скажете о спектакле?

Агнес замирает на месте, поворачивается к своей поимщице.

— Ничего не скажу, — протестующе объявляет она непривычно низким, немузыкальным голосом. — Мне нужен свежий воздух…

— О, Боже, ну конечно, вы такая изможденная! — восклицает миссис Такая-то. — Вы совершенно уверены, что питаетесь достаточно сытно, дорогая?

Конфетка, также замершая неподалеку от Агнес, видит, как по пуговицам на спине ее пробегает дрожь. Наступает короткая пауза, гул голосов вдруг стихает — возможно, это лишь совпадение, а не следствие всеобщей заинтересованности ответом миссис Рэкхэм.

— Вы — жирная уродина и никогда мне не нравились, — слова эти, произносимые монотонным голосом, в котором никто не узнал бы голоса Агнес, ибо исходят они не из скрытой в ее гортани маленькой флейты, но из каких-то иных глубин, разлетаются по вестибюлю. От звуков его на загривке Конфетки дыбом встают волосы, а миссис Такая-то закостеневает на месте, как если бы на нее зарычала взъяренная собака.

— Ваш муж, — продолжает Агнес, — с его слюнявым красным ртом и стариковскими зубами, мне отвратителен. Ваша забота обо мне лжива и пропитана ядом. Ваш подбородок зарос волосами. А кроме того, жирным людям не следует носить атласные платья.

Завершив эту тираду, Агнес разворачивается на каблуках и, прижав ко лбу ладонь в белой перчатке, спешит покинуть вестибюль.

Конфетка спешит за нею, проскакивая почти вплотную к униженной и оскорбленной миссис Такой-то и ее вислогубому спутнику жизни, который съеживается и отступает назад — так, точно правила светского поведения вдруг переменились настолько, что если бы на него внезапно напала совершенно ему не знакомая женщина, он нимало не удивился бы.

— Извините, — хрипло выдыхает Конфетка и летит дальше, оставив их стоять с выпученными от изумления глазами.

Торопливость ее оправдана — Агнес, не сбавляя шага, минует гардеробную и выскакивает из здания театра прямо на залитую газовым светом улицу. Швейцар едва успевает вытянуть из дверного проема неповоротливую шею свою, а мимо него уж проскальзывает Конфетка, чиркнув его по носу бархатным плечом платья.

— Пpoшy простить! — одновременно выпаливают оба и ветер уносит их слова.

Конфетка вглядывается в толкотню Боу-стрит, в густую кашу лоточников, уличных девок, иностранцев и людей благопристойных. На миг ее охватывает страх потерять в этом калейдоскопе Агнес, тем более, что неразрывный поток конных экипажей заслоняет от Конфетки другую сторону улицы. Однако страх этот напрасен — миссис Рэкхэм, оставшаяся без темно-зеленого плаща и черного зонта, которые она бросила в гардеробной, легко различается в толпе; она пронизывает людскую гущу и белая юбка ее метет темный тротуар. Конфетке только и нужно, что следовать за самой светлой на улице фигуркой и не терять веры в то, что принадлежит она Агнес.

Преследование продолжается менее половины минуты. Миссис Рэкхэм ныряет в отходящий от Боу-стрит узкий проулок из тех, коими с большим удобством пользуются проститутки и воры — и джентльмены, которым приспичило помочиться. И действительно, едва Конфетка вскальзывает в мрачный зев проулка, как в нос ей ударяет смрад телесных выделений, а в уши — звук неторопливых, осторожных шагов.

Впрочем, шаги эти принадлежат не Агнес — миссис Рэкхэм, не успевшая сколько-нибудь углубится в проулок, неподвижно лежит ничком на устилающем его камни грязном песке. Юбка ее светится в темноте подобно сугробу, каким-то чудом пережившему приход весны.

— Проклятье… — выдыхает Конфетка, парализованная испугом и нерешительностью. Она оглядывается, убеждаясь, что для прохожих, снующих по Боу-стрит всего в пяти ярдах от нее, она пребывает в другом мире, в сумрачном чистилище; они с Агнес покинули залитый светом людской поток, и тот течет теперь без них, уже позабытых. С другой же стороны, Конфетка очень и очень знает, что Скотланд-Ярд находится всего только за ближайшим углом, и если существует в Лондоне место, в котором парочка господ в полицейских мундирах может сцапать ее и поинтересоваться, что, собственно говоря, известно ей о леди, лежащей без чувств у ее ног, так именно в этом месте она сейчас и находится.

— Агнес? — недвижное тело никак на призыв ее не откликается. Левая нога миссис Рэкхэм повернута под каким-то безумным углом, правая рука откинута в сторону — все выглядит так, точно Агнес упала сюда с большой высоты.

— Агнес? — Конфетка опускается у тела на колени. В темноте она просовывает руку под мягкие светлые волосы и в ладони ее оказывается щека Агнес — Конфетка ощущает тепло, телесный жар, исходящий от этой щеки, гладкой и живой, как собственная ее обнаженная грудь. Она отрывает лицо Агнес от холодных камней, чувствуя, как у нее начинает покалывать в пальцах.

— Агнес? — губы, касающиеся ладони Конфетки, оживают, лепечут что-то бессловесное и, кажется ей, ищут ее большой палец, желая его пососать. — Агнес, очнитесь!

Миссис Рэкхэм подергивается, точно кошка, которой снится погоня, руки и ноги ее немощно шарят по грязи.

— Клара? — шепчет она.

— Нет, — шепотом отвечает Конфетка. — Вы еще не добрались до дому.

Цепляясь за Конфетку, Агнес с трудом встает на колени. В темноте невозможно сказать, что именно поблескивает на носу, подбородке и груди миссис Рэкхэм — кровь, грязь или и то, и другое сразу.

— Не смотрите мне в лицо, — мягко приказывает Конфетка и, сжав плечи Агнес, поднимает ее на ноги. — Я помогу вам, но в лицо мне смотреть нельзя.

Миг за мигом частности положения, в которое она попала, проникают в пробуждающееся сознание Агнес.

— Боже милостивый, я… я… какая грязъ! — содрогается она. — Я вся в г-грязи!

Крошечные ладошки Агнес беспомощно пропархивают по лифу ее платья и опадают на замаранную юбку.

— К-как же я покажусь людям? Как попаду домой?

Она инстинктивно обращает молящий взгляд к своей спасительнице, однако та отворачивается от нее.

— Не смотрите мне в лицо, — повторяет Конфетка, снова стискивая плечи Агнес. — Я помогу вам. Ждите здесь.

И она выбегает назад, под фонари Боу-стрит.

Вновь окунувшись в людской поток, Конфетка оглядывается, критически оценивая каждого, кто попадается ей на глаза: способен ли кто-нибудь в этой головокружительной, тараторящей толпе предоставить то, что ей требуется? Вон те окутанные поднимающимся над их лотками паром продавцы кофе…? Нет, слишком уж обтрепаны их джутовые шапчонки и испятнанные халаты. Эти леди, ожидающие, когда им можно будет перейти улицу, а покамест покручивающие в руках зонты и оглаживающие палантины, глядя на прогромыхивающие мимо них экипажи? Нет, они только что покинули Оперный театр, Агнес может знать их, да и в любом случае, они скорее умрут, чем… Солдат в хорошей черной накидке? Он потребует призвать на помощь представителей власти… Та женщина в длинной пурпурной шали — наверняка проститутка и с ней лучше не связываться, хлопот не оберешься…

— О! Мисс! Прошу прощения! — торопливо окликает Конфетка пожилую женщину, волокущую корзину с переспелой клубникой. Женщина эта бедна, неопрятна и, судя по лицу ее, она либо ирландка, либо слабоумная, но тем не менее, одно представляющее ценность имущество (помимо груза мясистых ягод) у нее имеется: с плеч женщины спадает блекло-синий плащ, просторный и старомодный, укрывающий ее от шеи до щиколоток.

— Клубничка, пальчики оближешь! — заискивающе помаргивая, сообщает она.

— Ваш плащ, — говорит Конфетка, расстегивая сумочку и перерывая ее содержимое в поисках самых блестящих монет. — Я дам вам за него десять шиллингов.

Конфетка еще достает монеты — шесть, семь, восемь, — а женщина уже начинает отползать в сторонку, нервно облизывая губы.

— Я говорю всерьез! — протестует Конфетка, извлекая из сумочки еще несколько монет, и подставляя их на открытой ладони под свет фонарей.

— Дак я чего, я ничего, мэм, — отвечает женщина, полуприседая в уважительном реверансе и выпучивая налитые кровью глаза. — Но, понимаете, мэм, я одежду не продаю. Клубничка, пальчики…

— Да что с вами такое? — отчаянно вскрикивает Конфетка. Теперь уж в любую секунду любой завсегдатай темных закоулков может обнаружить укрывшуюся во мраке Агнес; любой охотник до ожерелий и серебряных медальонов может перерезать ей горло! — Ваш плащ, это же дешевая старая хлопчатка, на Петтикоут-лейн можно в любой божий день купить одежду получше!

— Верно, мэм, верно, — с мольбой отвечает эта заезженная рабочая лошадь, одной рукой сжимая на горле свой плащ. — Да только нынче такая холодина, а у меня под плащом всего и есть что тонкое платьишко, я ж измерзну вся.

— Господи-Боже, — шипит Конфетка с почти истерическим нетерпением, ибо в воображении ее голову Агнес уже отпиливают зазубренным ножом и кровь хлещет из шеи несчастной. — Десять шиллингов! Посмотрите!

И она сует ладонь под самый нос женщины, показывая ей сверкающие новенькие монеты.

Еще мгновение, и обмен совершается. Торговка клубникой получает деньги, Конфетка избавляет ее от плаща, под которым обнаруживаются голые предплечья, просвечивающая от ветхости юбка и пухлый, обвислый лиф платья в подсохших пятнах грудного молока. И добавляет к сделке, хоть и с запозданием, гримасу отвращения. Не произнеся больше ни слова, прижав сложенный плат к собственному скромному, обтянутому бархатом бюсту, Конфетка возвращается в проулок.

Агнес стоит в точности на том месте, где Конфетка ее оставила; похоже, она за это время не шевельнула ни единым мускулом, словно на нее наслала полную неподвижность волшебница из сказки. Когда ее ангел-хранитель — высокая, почти мужская фигура, из чьей груди исходит загадочный бледный свет, — приближается к ней, Агнес послушно, без напоминания, отворачивается. Крысы, сновавшие вокруг ее юбки, испуганно прыскают в темноту.

— Я кое-что принесла вам, — говорит Конфетка, подходя к Агнес сбоку. — Стойте спокойно, я укутаю вас.

Плечи Агнес, когда на них опускается плащ, вздрагивают. Она негромко, почти что шепотом вскрикивает — невозможно сказать, от чего — от наслаждения, боли или страха. Одна ладонь ее принимается копошиться у груди, не понимая, как ухватиться за полы незнакомого одеяния… впрочем, нет! — дело вовсе не в этом: Агнес осеняет себя крестом.

— …Святой Дух… — боязливо шепчет она.

— Теперь, — объявляет Конфетка, стискивая укрытые блеклой тканью плаща локти Агнес, — я скажу, что вам следует сделать. Вам следует выйти на улицу, повернуть направо. Вы слышите?

Агнес кивает, издавая звук, замечательно схожий с эротическим хныканьем, которое испускает Конфетка, когда отверделый мужской конец тычется в нее, отыскивая входное отверстие.

— Пройдете немного по улице, около сотни шагов, — продолжает Конфетка, мягко, шаг за шагом, подталкивая Агнес к свету. — У тележки с цветами снова повернете направо — за ней вас ждет Чизман. Я буду присматривать издали, чтобы с вами ничего не случилось.

И она, склонившись над плечом Агнес, скашивает глаза на поблескивающий мазок смешанной с кровью грязи и вытирает его темным своим рукавом.

— Благослови вас Бог, благослови вас Бог, — произносит Агнес, ковыляя вперед, но при этом кренясь и назад, — внутренний отвес ее, похоже, перекосило от удара о землю. — А Уильям го…говорит, что вы — фа…фантазия, игра моего во…во…воображения.

— Мало ли что говорит Уильям. — Как же трепещет под ее руками Агнес! Как малое дитя… Впрочем, держать в руках трепещущее дитя Конфетке покамест не приходилось, она об этом только в романах читала. — Запомните, у тележки цветочницы нужно повернуть направо.

— Какое прекрасное бе…белое одеяние, — произносит Агнес, к которой по мере продвижения вперед возвращается и толика храбрости, и способность сохранять равновесие. — Он, наверное, скажет, что и это фа…фантазия…

— Не говорите ему ничего. Пусть случившееся останется нашей тайной.

— Та…тайной? — они уже добрались до выхода из проулка, но мир еще продолжает плавно течь мимо них, как если б они были незримыми фикциями из иных измерений.

— Да, — отвечает Конфетка и всплеск вдохновения мгновенно подсказывает ей нужные слова. — Поймите, Агнес, — ангелам не дозволено делать… делать то, что сделала для вас я. Меня могут постичь ужасные неприятности.

— С… с Богоматерью?

— Бого…? — это что еще за чертовщина? Конфетка мнется, но вскоре разум ее осеняет видение — альбом миссис Кастауэй с его кошмарным сонмищем поблескивающих клейстером Мадонн. — Да, с Богоматерью.

— О! Благослови вас Бог! — При этом вскрике Агнес проплывающий мимо денди на миг сбивается с шага, — но миссис Рэкхэм уже вновь окунается в струистый поток Жизни.

— Идите, Агнес, — приказывает Конфетка и ласково подталкивает ее.

Миссис Рэкхэм неуверенно выступает на Боу-стрит и начинает двигаться в правильном направлении — по строгой прямой, как машина. Она не смотрит ни вправо, ни влево, даже при том, что на Боу-стрит возникает волнение, в котором участвуют полицейские и размахивающие руками свидетели некоего происшествия. Проделав требуемую сотню шагов, она достигает стоянки кебов и поворачивает, как ей и было велено, направо. Лишь после этого Конфетка покидает свой наблюдательный пункт и отправляется следом за ней; ко времени, когда она достигает тележки цветочницы и выглядывает из-за угла, миссис Рэкхэм уже сидит в брогаме, Чизман лезет на облучок, а лошади всхрапывают в предвкушении дальней дороги.

— Слава Богу, — чуть слышно произносит Конфетка, и отступает на шаг, чувствуя, как на нее вдруг наваливается усталость. Пора и ей подыскать себе кеб.

Волнение на Боу-стрит улеглось, более или менее. Плотная группка зевак расточается, покидая место происшествия. Двое полицейских тащат носилки, нагруженные чем-то, походящим размерами на человеческое тело, укрытое белой простыней. Осторожно поглядывая под ноги, они прорезают поток экипажей, перегружают свою обмякшую ношу в накрытую тентом телегу и машут ее вознице: трогай.

Лишь два часа спустя, когда Конфетка, уже возвратившаяся в безмолвие своей квартиры на Прайэри-Клоуз, полулежит в теплой ванне и смотрит на окутанный паром потолок, ей приходит в голову эта мысль:

«То было тело торговки клубникой.»

Она вздрагивает, поднимает голову над водой. Мокрые волосы ее так тяжелы, что едва не утягивают голову назад, а там и под воду, намыленные локти Конфетки соскальзывают с гладкой эмали ванны.

«Чушь, — думает она. — Это был пьяница. Нищий».

Встав в ванне, она ополаскивает тело чистой водой из кувшина. Завивающаяся вокруг колен ее мыльная вода сера от сажи, которой насыщен грязный воздух города.

«Каждый гопник, каждый щипач Боу-стрит мог видеть, как она принимает монеты. Полуодетая женщина, ночью, с десятью шиллингами при ней…»

Конфетка выступает из ванны, заворачивается в любимое белоснежное полотенце, самое лучшее, какое нашлось в «Питере Робинсоне», когда она в последний раз ходила туда за покупками. Если сейчас забраться в постель, волосы, высохнув, лягут неправильно; на самом-то деле, их следует сушить у огня, раз за разом расчесывая, чтобы они обрели воздушность и пышность, которая так по душе Уильяму. Завтра она сможет проспать хоть весь день, Уильям все еще будет en route из Бирмингема.

«На улицах Лондона что ни день падают замертво изголодавшиеся старики и старухи. Пьянчуги валятся под колеса карет. Это была не торговка. Торговка сейчас похрапывает в постели, а десять шиллингов лежат под ее подушкой».

Конфетка голышом опускается на корточки у очага, позволяя влажным волосам упасть ей на лицо, и начинает расчесывать их, расчесывать и расчесывать. Тонкие, точно низки бусин, струйки воды стекают по ее рукам и плечам, испаряясь под жаром горящего в камине огня. Снаружи набирает силу тугой ветер, он свистит и ухает вокруг дома, швыряет мелкий мусор в высокое окно кабинета. Дымоход похмыкивает, покряхтывает укрытый обоями и штукатуркой деревянный остов дома.

И наконец, раздается звук, от которого Конфетка едва не выскакивает из кожи, — стук в парадную дверь. Причуда расшалившегося воображения? Нет: стук повторяется. Уильям? Кто же еще, как не он? Конфетка вскакивает, охваченная и страхом, и возбуждением сразу. Почему он вернулся так скоро? Как же тарный заводик? «Я проехал половину пути до Бирмингема и передумал, — такое объяснение предвидит она. — Ничего хорошего продавать за такие деньги не станут.» Господи, да куда же запропастилась ночная рубашка?

И Конфетка, поддавшись порыву, бежит к двери в чем мать родила. Да почему же и нет? Он поразится и обрадуется, увидев ее такой, увидев свою бесстрашную и безвинную куртизанку, сию минуту развернутый подарок, обтянутый мягкой, чистой кожей, веющий ароматами Рэкхэма. Желание так и будет вскипать в нем, когда она, весело пританцовывая, поведет его в спальню.

Конфетка распахивает дверь, впуская в дом ледяной ветер, и он мгновенно покрывает ее гусиной кожей. Снаружи, на черном как смоль крыльце, ее поджидает одна только пустота.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Генри Рэкхэм второй раз дергает за шнурок звонка, пальцы другой его руки сжимают визитную карточку, которую он намерен оставить здесь, если увидеться с миссис Фокс ему не позволят.

Может ли быть, чтобы за то недолгое время, какое он не виделся с ней, ее поразил смертельный недуг? Желтой меди табличка на двери ее отца, казавшаяся прежде сообщающей лишь самые обычные сведения, не более, внушает теперь мысль о целой вселенной болезней и смерти: ДЖЕЙМС КЕРЛЬЮ, ТЕРАПЕВТ И ХИРУРГ.

Дверь отворяет пожилая служанка доктора. Генри, не способный выговорить хоть слово, снимает шляпу и прижимает ее к груди.

— Прошу вас, мистер Рэкхэм, входите.

Войдя в прихожую, он замечает наверху лестницы доктора Керлью, норовящего скрыться из глаз, и едва удерживается от того, чтобы грубо оттолкнуть завозившуюся с его пальто служанку.

— Доктор! — кричит он, выдирая руки из рукавов.

Керлью замирает на месте, оборачивается и начинает спускаться по лестнице, молча, не поздоровавшись с гостем, — выглядит он так, точно пытается припомнить что-то давно забытое.

— Сэр, — взывает к нему Генри. — Как… как миссис Фокс? Керлью останавливается над ним, в середине лестницы.

— Все подтвердилось — чахотка, — без всякого выражения отвечает он. — Больше мне сказать нечего.

Большие руки Генри стискивают балясины лестничных перил, он смотрит вверх, в полуприкрытые тяжелыми, покрасневшими веками глаза доктора.

— Но неужели нет ничего, способного…? — с мольбой спрашивает он. — Я читал о… по-моему, они назывались… легочными облатками?

Доктор усмехается, — скорее, в ответ на собственные мысли, чем на слова Генри.

— Все это вздор, Рэкхэм. Пустые прикрасы, сладкая водичка. Полагаю, от ваших молитв настоящего толку было бы больше.

— Можно мне увидеться с ней? — заискивающе спрашивает Генри. — Я сделаю все, чтобы ее не утомить…

Керлью начинает подниматься по ступеням, равнодушно свергая бремя гостеприимства вниз, на плечи служанки.

— Да, да, разумеется, — отвечает он через плечо. — Чувствует она себя прекрасно, да она и сама скажет вам это.

И доктор уходит.

Служанка голыми коридорами проводит Генри в спартански обставленную гостиную докторского дома, который, в ощутительном контрасте с домом брата Уильяма, ни малейших знаков присутствия женщины не несет. Ничто не скрашивает в нем мрачного утилитаризма — во всяком случае, пока Генри не достигает высоких двустворчатых окон, выходящих в сад, в коем Природа получает, наконец, дозволение немного приукрасить голую землю. За безупречно промытыми стеклами их Генри видит залитый солнцем, окаймленный вечнозеленым кустарником квадрат подстриженной травы, а в середине его — самого главного, если не считать Иисуса Христа, человека на свете.

Миссис Фокс сидит, откинувшись, в плетеном кресле-качалке, одетая так, точно она ожидает гостей: застегнутый на все пуговицы лиф платья, башмачки вместо домашних туфель и тщательно уложенные волосы — тщательнее, если правду сказать, чем обычно. На коленях своих она вертикально удерживает книгу, в страницы которой пристально вглядывается. Сегодня она прекраснее, чем когда-либо прежде.

— Миссис Фокс?

— Генри! — радостно вскрикивает она и роняет книгу в траву. — Как я рада вас видеть! Я здесь едва с ума не сошла от скуки!

Генри приближается к ней, неспособный поверить в то, что доктор Керлью мог с такой уверенностью подписать смертный приговор женщине, которая выглядит сущим олицетворением жизни. Ничего-то они не понимают, эти врачи! Однако миссис Фокс, приметив его замешательство, безжалостно открывает ему глаза на истинное положение дел.

— Плохи мои дела, Генри, — говорит она, улыбаясь. — Потому я и сижу без дела, в кои-то веки! Я даже провалялась все нынешнее утро в постели, а это едва ли не самая большая уступка докторам, на какую я способна пойти. Присаживайтесь, Генри, трава совершенно сухая.

Генри присаживается, мгновенно обнаруживая, что она ошиблась, — штаны его тут же начинают намокать.

— Ну что же, — продолжает миссис Фокс — тоном, в котором странно смешались беззаботное веселье и горестная усталость. — Какие еще новости могу я вам сообщить? Вы, может быть, уже слышали, что меня… как бы это выразиться?… со всевозможной деликатностью выставили из «Общества спасения»? Мои соратницы решили, что я стала слишком слабой для выполнения наших обязанностей. Видите ли, несколько дней назад нам пришлось пешком добираться от вокзала на Ливерпуль-стрит до одного дома терпимости, и дорога утомила меня до того, что, когда сестры вошли в дом, я осталась сидеть на ступенях крыльца. Конечно, я постаралась принести хоть какую-то пользу, строго-настрого поговорив с заявившимся в этот дом любострастным простофилей, однако сестры явно прониклись мыслью о том, что я их подвела. И потому в минувший вторник прислали мне письмо, в коем предложили ограничить мои труды перепиской с парламентариями. Все Спасительницы желают мне наискорейшего выздоровления — и в выражениях самых цветистых. Но желают и того, чтобы я — до той поры — померла от скуки.

Генри, расстроенный легкостью, с которой она прибегает к этому непристойному слову, едва находит в себе силы для того, чтобы попробовать выпытать у нее дальнейшие подробности.

— А ваш отец, — все же решается спросить он, — обсуждал с вами… чем, собственно, вы… э-э… могли… занемочь?

— Ах, Генри, уж эти мне ваши околичности! — нежно корит его миссис Фокс. — У меня чахотка. Так мне, во всяком случае, сказали, а сомневаться в правдивости сказанного я причин не имею.

В глазах ее мелькает проблеск горячности — той же горячности, с какой она обсуждала с ним по дороге из церкви тонкости веры.

— В чем я расхожусь с общим мнением, включая и мнение моего ученого отца, так это в том, что знаю — я не обречена на смерть, во всяком случае, на скорую. Во мне скрыто что-то вроде… как бы это сказать? Что-то вроде помещенного туда Богом календаря оставшихся дней, и на каждом его листке написано, какие Его поручения мне еще предстоит выполнить. Не стану уверять вас, будто я в точности знаю, сколько там листков, да я и не хочу этого знать, однако я почему-то чувствую, что календарь мой еще довольно толст и уж, во всяком случае, состоит не из считанных, как все полагают, страничек. Да, у меня чахотка, так? Ну и прекрасно, у меня чахотка. Однако это я как-нибудь переживу.

— О, неустрашимый дух! — восклицает Генри и, поднявшись вдруг на колени, стискивает ее руку.

— Да глупости, — возражает она, но все же смыкает холодные пальцы на ладони Генри и ласково сжимает ее. — Просто Бог не желает, чтобы я маялась без дела, вот и все.

С минуту оба молчат. Ладони их сцеплены и из каждой переливаются в другую нагие, безгласные чувства; невинный порыв соединил их, а благонравию пока еще не по силам разъединить. Сад купается в солнечном свете, большая черная бабочка перелетает высокую ограду его и начинает порхать над кустами, отыскивая цветок. Миссис Фокс отнимает свои пальцы у Генри — с грацией, ясно дающей понять, что в жесте этом нет и тени какого-либо отказа, — и кладет ладонь себе на грудь.

— Ну, а теперь, Генри, — с глубоким вздохом произносит она, — расскажите, что нового в вашей жизни.

— В жизни? — он моргает, ошеломленный пожалованной ему и ударившей в его голову милостью — дозволением коснуться ее тела. — Ну… я… МММ…

Но тут все происшествия последних дней оживают в памяти Генри, и он обретает дар речи.

— Что же, рад вам сказать, что нового в ней случилось немало. Я… — он краснеет, опускает взгляд на зеленеющую между его колен траву, — …я изучал обездоленных и нищих, дабы, наконец, приготовить себя к…

Он краснеет еще пуще, а затем улыбается:

— Ну, вы знаете к чему.

— Так вы прочли Мейхью, которого я вам дала?

— Да, но и не только это. Я… в последние недели я начал также вести беседы с самими обездоленными и нищими — на тех улицах, на которых они обитают.

— О, Генри, неужели? — гордость за него, которую испытывает сейчас миссис Фокс, вряд ли была бы большей, даже если бы он сказал, что повстречал Королеву и спас ее от наемных убийц. — Ну расскажите же, расскажите, как все было!

И Генри, так и стоя перед ней на коленях, рассказывает ей все — почти все. Он подробно описывает места, в которых встречался с безработными, с уличными мальчишками, с проституткой (умалчивая лишь о том единственном случае, когда им овладел похотливый зуд). Эммелин внимательно слушает, лицо ее горит, тело подрагивает — сидеть ей неудобно, отчего она и ерзает в кресле так, точно самые кости ее трутся о плетеное сиденье. Генри ведет свой рассказ и вдруг замечает, как сильно она исхудала. Уж не ключицы ли проступают под тканью ее платья? И если так, то какой остается смысл в его честолюбивых стремлениях? Всякий раз, как он представлял себя священником, миссис Фокс была рядом, давала ему наставления, предлагала излить его горести и неудачи. Стремления эти сильны, лишь пока их облекает доспех, выкованный из ее ободрений — без него они обратятся в грезу, вялую и уязвимую. Она не должна умереть!

Поразительно, но миссис Фокс выбирает именно это мгновение для того, чтобы потянуться к нему и сжать его ладонь в своей, говоря:

— Дай-то Бог, мы еще сможем в будущем вести эту борьбу плечом к плечу!

Генри глядит в глаза миссис Фокс. За миг до этого он говорил ей, что женщины вольного поведения никакой власти над ним не имеют, что при всем убожестве их он сохраняет способность видеть в этих несчастных лишь души и одни только души. Все это правда, однако сейчас, ощущая иголочки, колющие сжатую ею ладонь, он вдруг сознает, что эта одухотворенная, прямая и честная женщина, поверженная наземь жестокой дланью болезни, все еще разжигает в нем похоть, достойную самого Сатаны.

— Дай-то Бог, миссис Фокс, — хрипло шепчет он.

— Черч-лейн, черный ход Рая, большоевсемспасибо!

Доставив прилично одетую леди в этот мерзкий квартал старого Сити, кебмен саркастически всхрапывает, а его разделяющая мнения хозяина лошадь вываливает на мостовую — в виде прощального презрительного жеста — горячую горку навоза. Справившись с искушением отбрить его, Конфетка плотно сжимает губы, платит за проезд и на цыпочках, приподняв подол юбки, направляется к дому миссис Лик. В какую же грязную трясину обратилась эта улица! — свежие кучи навоза — это еще самая меньшая из подстерегающих на ней пешехода опасностей. Неужели здесь всегда так воняло — или она слишком долго прожила в доме, где пахнет лишь розовыми кустами да туалетными принадлежностями «Рэкхэма»?

Конфетка стучит в дверь миссис Лик, слышит приглушенное «Войдите!» Полковника и вступает в дом, как множество раз вступала в него в пору своей юности. Внутри пахнет ничуть не лучше, а картина, открывающаяся здесь взорам, — отвратительный старик и день за днем накапливающиеся в прихожей груды помойного сора — согревает сердце не сильнее, чем убожество улицы.

— А, полюбовница! — злобно скрежещет Полковник, не удостаивая ее другим приветствием. — Все еще думаешь, будто тебе большая удача привалила, э?

Конфетка, тяжело вздохнув, снимает перчатки, запихивает их в ридикюль. Она уже горько сожалеет о том, что, столкнувшись вчера на Оксфорд-стрит с Каролиной, пообещала, спеша избавиться от того, что грозило обернуться длинным разговором, навестить ее. Что за причудливое совпадение: в течение всего одного года Каролина повстречалась с ней уже во второй раз, — и это в городе, населенном несколькими миллионами людей, — да еще и в тот миг, когда Конфетка спешила на Юстонский вокзал, чтобы понаблюдать из укромного уголка за прибытием бирмингемского поезда! Сейчас она задним числом понимает, что лучше было бы провести с Каролиной чуть больше минут на улице, — Уильяма в этом дурацком поезде все равно не оказалось, а теперь он может постучаться в дверь ее квартирки, пока она будет торчать здесь, в пропахшем стариковской мочой веселом доме!

— Каролина не занята, полковник Лик? — спокойно спрашивает она. Старик, обрадованный возможностью попридержать нужные кому-то сведения, откидывается на спинку кресла, и самый верхний виток шарфа сползает с его губ. Конфетка понимает — сейчас Полковника начнет тошнить той тухлятиной, в которую обращается понемногу хранимый его памятью запас злополучий.

— Удача! — усмехается он. — Вот послушай, что такое удача! Женщина из Йоркшира, фамилия Хобберт, наследует в 1852-м поместье отца, — три дня спустя ее убивает рухнувший потолок арочного прохода. Ботаничку-рисовальщицу Эдит Клаф, выбранную в 1861 году из тысячи претенденток, пожелавших участвовать в организованной профессором Айди экспедиции в Гренландию, сжирает морская рыбища. А всего только в прошлом ноябре Лиззи Самнер, любовницу лорда Прайса, нашли в ее марилебонском коттеджике с шеей…

— Да, весьма трагично, Полковник. Так что же, Каролина свободна?

— Дай ей пару минут, — рокочет старик и вновь окунается в шарфы. Конфетка, украдкой протерев кончиками пальцев сиденье ближайшего к ней стула, садится. Наступает благословенная тишина — Полковник въезжает в то, что уцелело от сумевшего пробиться сюда солнечного луча, Конфетка вглядывается в развешанные по стене ржавые мушкеты, — впрочем, спустя тридцать секунд Полковник ухитряется все испортить.

— Ну, как твой парфюмерный монарх?

— Вы обещали никому о нем не говорить, — выпаливает Конфетка. — Так мы с вами условились.

— Этой шайке я ничего и не сказал, — отвечает он, брызгая слюной и перекатывая глаза в сторону всего остального дома, в котором мужчины, совершая подвиги атлетизма, напрягают свои молодые конечности и детородные члены, в котором ютятся и спят три распутницы, а миссис Лик читает в своей норе грошовые книжицы. — Недорого же ты ценишь данное мужчиной слово чести, потаскушка.

Конфетка разглядывает свои пальцы. Кожа их покрыта коростой, к ней больно притронуться. Может, спросить Каролину, нет ли у нее медвежьего жира?

— У него все хорошо, спасибо, — говорит она. — Лучше не бывает.

— Втюкивает тебе время от времени здоровенный кусок мыла, а?

Конфетка вглядывается в его воспаленные глазки, гадая, подразумевает ли этот вопрос нечто непристойное. Она и не думала никогда, что акты разнузданной похоти хоть в малой мере интересуют полковника Лика.

— Он щедр со мной так, что лучшего и желать не приходится, — и она пожимает плечами.

По затхлому воздуху до них докатывается глухой хлопок задней двери. Получивший свое клиент вываливается под солнечный свет.

— Конфетка! — Это появилась вверху лестницы одетая в одну лишь сорочку Каролина. Под этим углом и при этом освещении шрам на ее груди, память о шляпной фабрике, выглядит устрашающе багровым. — Что, Полковник проходу тебе не дает? А ты отпихни его в сторону, он же на колесах, так?

Полковник Лик, не желая подвергаться подобному унижению, откатывается от лестницы сам.

— …нашли с шеей, почти перерезанной шелковым шарфом, — сообщает он в заключение, пока Конфетка рысцой поднимается к подруге.

Усадив Конфетку в единственное свое кресло, Каролина мнется у кровати, не решаясь присесть на нее. Мигом поняв, в чем дело, Конфетка предлагает ей помощь в замене простыни.

— Чистой-то у меня нет, вот беда, — говорит Каролина. — Ладно, давай, хоть эту к окошку привесим, пусть ее ветерком обдует.

Они стягивают простынку с кровати и пробуют задрапировать ею окно — так, чтобы самые мокрые пятна смотрели наружу. И как только они справляются с этой задачей, солнце начинает сиять вдвое ярче.

— Повезло мне нынче, а? — усмехается Каролина.

Конфетка отвечает ей смущенной улыбкой. На Прайэри-Клоуз она нашла выход куда более простой: каждую неделю Конфетка, стараясь не попасться никому на глаза, проносит большой сверток с грязными простынями через ворота маленького парка, а спустя недолгое время выходит оттуда уже с пустыми руками. А после отправляется в «Питер Робинсон» и покупает новое постельное белье. Да и что ей еще остается? — прачки-то у нее нет. В сознании ее внезапно встает, как живой, Кристофер с заляпанными мыльной пеной красными руками…

— Ты как нынче, Тиша?

Конфетка пытается как-то справиться со своим лицом.

— Голова немного болит, — отвечает она. — Ужасно яркое солнце. Как долго зарастали копотью оконные стекла Каролины? Ведь не были же они так грязны при последнем ее визите сюда — или были? И неужели в этой комнате всегда стоял такой запах?

— Прощения просим, Тиш. Я еще не успела подмыться.

Каролина относит фаянсовый тазик за кровать, более-менее укрывая его от взглядов гостьи. И склоняется над ним, приступая к выполнению противозачаточного ритуала: наполняя тазик водой, раскупоривая бутылочки с отравой. Конфетку, наблюдающую, как подруга беззастенчиво задирает одной рукой подол измятой сорочки, уже держа в другой «спринцовку» с головкой из старого тряпья, пробирает дрожь. Ягодицы Каролины, покрытые ямочками и изгвазданные семенем, кажется, стали полней против прежнего.

— Вот ведь докука, верно? — бормочет, опускаясь на корточки, Каролина.

— Ммм, — отзывается Конфетка и отворачивается. Сама она уже довольно давно — собственно, со времени переезда на Прайэри-Клоуз, — процедуры этой не исполняла. Когда Уильям остается у нее на всю ночь, об этом и думать нечего, а когда не остается… что ж, тогда она подолгу, подолгу отмокает в ванне. Погружаясь в теплую, чистую воду, слегка раздвигая ноги под белым покровом душистой пены, она, уж наверное, прочищается настолько, насколько это возможно.

— Все, почти закончила, — сообщает Каролина.

— Не спеши, — отзывается Конфетка, гадая, не стоит ли в самую эту минуту Уильям у двери их любовного гнездышка. Она глядит на простынку, легко колеблемую теплым ветерком, — пятна, поблескивающие на ее ткани, уже поблекли, обретя сходство с улиточьим панцирем. Боже мой, до чего же грязна эта тряпка! Конфетку одолевает стыд: она каждую неделю оставляет в парке едва-едва использованные простыни, а Каролине приходится спать и работать на этой старой ветоши! «Вот тебе почти новые простыни, Кэдди, — их только простирнуть немного и…». Нет, об этом и думать-то стыдно.

Каролина отволакивает тяжелый тазик к окну. И по пояс скрывается за волнуемой ветром простынкой, обращаясь в подобие призрака.

— Поберегись, — шаловливо мурлычет она и беззаконно сливает грязную воду по стенке дома.

— Мне страх как хочется рассказать тебе, — начинает она несколько минут спустя, уже сидя полуодетой на голом матрасе и расчесывая волосы, — про моего нового клиента, постоянного — ну, во всяком случае, я с ним уже четыре раза встречалась. Тебе он понравился бы, Тиша. Уж такой воспитанный.

И Каролина приступает к рассказу о своих встречах со степенным, серьезным мужчиной, прозванным ею «Пастором». В жизни любой проститутки таких мужчин что грязи, ничего нового рассказ ее не содержит. Конфетке с трудом удается скрывать нетерпение, она уверена, что знает конец этой истории.

— А потом он затащил тебя в постель, так? — подсказывает она, желая поторопить Кэдди.

— Нет! — восклицает Каролина. — Тут-то самая странность и есть!

И она не без озорства взбрыкивает ногами. И ноги у нее тоже грязные, — думает Конфетка. Какие надежды на избавление от Сент-Джайлса может питать женщина с такими грязными ногами?

— Не исключено, что он даже страннее, чем ты думаешь, — вздыхает она.

— Не-а, он не из маргариточек, этих я нюхом чую! — смеется Каролина. — Я его спросила на прошлой неделе, чего уж такого страшного выйдет, если он меня поимеет, всего разок, хоть поймет, нравится ему это, не нравится, или, по крайности, почему из-за этого другие мужики на стену лезут. — Она прищуривается, пытаясь точно припомнить ответ Пастора. — Он вон там стоял, у окна, всегда там стоит, на меня не смотрит, ну и сказал… как это?… сказал, если все мужчины, подобные ему, станут поддаваться соблазну, то на свете всегда будут бедные падшие вдовы, подобные мне, всегда — голодные дети, каким был мой мальчик, всегда — злые домовладельцы и убийцы, потому что даже те, кто понимает, что к чему, не будут любить Господа так, как он заслуживает.

— А что ответила ты? — спрашивает Конфетка, внимание которой отвлечено несчетными стигматами бедности, испещрившими комнату Каролины: плинтусами, слишком трухлявыми для покраски, стенами, слишком покривившимися, чтобы клеить на них обои, половицами, слишком источенными короедом, чтобы натирать их мастикой — как-то приукрасить это жилище можно, только спалив его дотла и отстроив заново.

— Я ответила, что не понимаю, как это мужчины вроде него, могут помешать женщинам вроде меня превращаться в бедных падших вдов, а детям голодать, разве что они переженятся на этих бабах и станут их кормить.

— И он предложил жениться на тебе и обеспечить тебя достатком?

— Почти! — усмехается Каролина. — Когда мы встретились во второй раз, он предложил мне честную работу. Я говорю: на фабрике что ли, а он говорит — да, а я говорю — нет уж, спасибо. Думала, этим все и кончится, ан нет, на прошлой неделе он снова завел ту же волынку. Сказал, что навел справки и может подыскать мне работу не на фабрике, а вроде как в магазине. Коли я захочу, ему стоит только слово сказать нужному человеку, а если я сомневаюсь в его правдивости, так речь идет о «Парфюмерном деле Рэкхэма», про которое я наверняка слышала.

Конфетка вздрагивает, точно напуганная кошка, — на ее счастье, Каролина стоит в этот миг у окна, лениво поглаживая простыню.

— И что ты ему ответила?

— Ответила, что любая работа, какую он сумеет мне подыскать, умучит меня до смерти, а получать за нее я буду меньше шиллинга в день. Сказала, что для бедной женщины всякий «честный» труд до того похож на медленную смерть, что она одно от другого и отличить-то не может.

Каролина вдруг разражается смехом и несколькими взмахами ладоней взъерошивает только что расчесанные волосы.

— Ах, Конфетка, — восклицает она и разводит руки, словно обнимая ими комнату и все, что та олицетворяет. — Ну какая работа, кроме этой, может дать все, что нужно женщине, да еще и позволить ей вдоволь спать и отдыхать?

«Дать изысканные платья и драгоценности, — думает Конфетка. — Переплетенные в кожу книги, и гравюры в серебряных рамках, и кебы, которые ты подзываешь взмахом руки, и посещение опер, и горячие ванны, и собственный дом.»

Она вглядывается в лицо Каролины и пытается понять: «Что я здесь делаю? Почему ты принимаешь меня? Почему так улыбаешься мне?».

— Мне пора, — говорит она. — Скажи, тебе не нужны деньги? Впрочем, нет, последнего она не говорит — того, что касается денег.

Только: «Мне пора».

— Ой! Как жалко!

«Да, жалко. Жалко. Жалко. Ну так спроси: „Тебе не нужны деньги?“».

— Я… у меня дома жуткий кавардак. Я как встала, сразу сюда поехала, понимаешь?

«Да спроси же, трусливая тварь: „Тебе не нужны деньги?“. Четыре простых слова. У тебя в сумочке денег больше, чем Каролина зарабатывает за месяц. Спроси, трусиха… гнида… блядь!».

Но Каролина, улыбнувшись, обнимает подругу, и Конфетка уходит, наградив ее лишь поцелуем.

Возвращаясь кебом на Прайэри-Клоуз («доедете быстро, получите еще один шиллинг»), Конфетка попрекает себя за бессовестность. Подошвы ее башмачков воняют, ей не терпится вытереть их о пышную зеленую травку парка, в котором она каждую неделю бросает постельное белье. И когда она в следующий раз приходит туда, сверток, оставленный ею, уже исчезает, — означает ли это, что его подбирает какой-то бедняк? Или сверток находит смотритель парка и простыни ее в конечном счете все равно достаются бедным? Господи, в Лондоне столько благодетелей человечества, что кто-нибудь из них наверняка занимается делами подобного рода. «Трусливая тварь. Блядь.»

В пору ее бедности Конфетка вечно предавалась фантазиям о том, как она разбогатеет и станет помогать бедным женщинам одного с ней ремесла — или, по крайности, тем, кого знает лично. Замечтавшись у себя в комнате, в доме миссис Кастауэй, опершись локтем о страницы своего романа, она воображала, как приходит к одной из старых подруг, принося с собой теплые одеяла на зиму, пирожки с мясом. До чего же легко давались ей тогда эти поступки — и никакой благотворительностью от них даже не пахло! Она раздавала свои дары без высокомерия, с каким снисходят разного рода благодетели до низов человеческих, — нет, скорее, с такой же грубоватой веселостью, с какой предъявляют друг другу дерзкие уличные сорванцы то, что они добыли нечестным путем.

А теперь, когда у нее есть все, что позволило бы осуществить эти мечты, смрад благотворительности бьет ей в нос так же резко, как смрад конского навоза, налипшего на ее башмачки.

Без приключений вернувшись домой, Конфетка готовится к появлению Уильяма. Однако вечер тянется, Уильям не приезжает, она забредает в кабинет и, томимая угрызениями совести, достает из тайника свой роман. Тяжко вздохнув, она укладывает грузную стопу обтрепанных листов на письменный стол и усаживается за него.

Снаружи уже стемнело настолько, что оконные стекла обратились без малого в зеркала. Среди зелени садика парит ее лицо, насаженное на невесомое тело, которое возносится над землей подобно столбу дыма. Темные листья розовых кустов налагают на лицо Конфетки сложный узор; волосы ее, на самом-то деле неподвижные, свиваются и вспархивают при каждом порыве наружного ветра; призрачные азалии подрагивают у нее на груди.

«Падение и возвышение Конфетки». Таково название ее рассказа, привычное, как шрам. Она вспоминает свой визит на лавандовые поля Митчема. С какой почтительностью поглядывали на нее работники Рэкхэма, мимо которых она проходила! Для них она была леди, приехавшей навестить живущих тяжким трудом бедняков. Каждый из этих рабочих, смиренно отступавших от ее колыхавшейся юбки, был убежден, что она не ведает и ведать не может, каково это — лежать, дрожа, под одеялом, слишком тонким для этого времени года, или расчесывать в кровь искусанные блохами голени, или давить кишащих в волосах вшей.

«Но я знаю все это!» — мысленно протестует Конфетка — и действительно, страницы, лежащие перед ней на снабженном слоновой кости ручками пюпитре для письма, задуманы в нищете и пропитаны ею. Разве детство Конфетки не было в каждой частности его таким же беспросветным, как детство всякого, кто работает на «Парфюмерное дело Рэкхэма»? Да, конечно, участь ее получше, чем их нынешняя участь, но это не имеет значения — и они могли бы улучшить свою, если б были достаточно умны… И все же, тогда, на полях лаванды, с какой безнадежностью, с какой завистью смотрели они на элегантную леди, шагавшую бок о бок с их хозяином!

«Но ведь я же их голос!» — снова протестует она и уютная акустика ее безмолвного кабинета вдруг позволяет ей уловить тонкое различие в том, как звучат ныне ее гласные в сравнении с тем, как звучали они до Сезона. Или они и всегда были такими нежными? «Расскажи нам что-нибудь, Конфетка, расскажи, только вот тем твоим, чудным голосом», — так просили ее обычно девушки Черч-лейн, наполовину поддразнивая Конфетку, наполовину восхищаясь ею. «Про что же мне рассказать?» — спрашивала она, и девушки всякий раз отвечали: «Что-нибудь про месть. И чтобы там были слова попохабнее. Похабщина звучит так интересно, когда ее произносишь ты, Конфетка». Но многие ль из этих девушек смогли бы прочесть книгу? И если б она сказала тем полевым рабочим, что жила когда-то в лондонской трущобе, многие ль из них поверили бы ей, а не просто бы сплюнули наземь?

Нет, подобно всем защитникам бедноты, каких только знала история человечества, Конфетка должно смотреть в лицо унизительной правде: униженные и оскорбленные, быть может, и жаждут, чтобы их услышали, однако если от лица их высказывается кто-то, принадлежащий к слоям более обеспеченным, они выкатывают глаза и глумятся над его выговором.

Конфетка раздраженно покусывает губы. Но ведь низкое происхождение что-нибудь да значит, не так ли? Она напоминает себе, что, если Уильям решит выбросить ее из этого роскошного гнездышка, она окажется бездомной, лишенной средств к существованию, попадет в обстоятельства куда более стесненные, чем у тружеников лавандовых полей. И все же… И все же ей не удается изгнать из памяти уступавших ей дорогу морщинистых, оборванных мужчин и женщин, их тревожное перешептывание: «Эт ктой-то? Эт ктой-то?». Конфетка смотрит на свое отражение в высоком окне, на подрагивающую голову и плечи, увеличенные листьями и цветами. «Кто я?».

«Мое имя: Конфетка». Так говорит ее рукопись, едва завершив направленную против мужчин вступительную тираду. Переписав и перечитав эти строки несчетное число раз, она заучила их наизусть.

Мое имя: Конфетка, — а если нет, лучшего я все равно не знаю. Я — то, что вы именуете Падшей Женщиной…

Не желая видеть неприятно напыщенную фразу: «Гнусный мужчина, вечный Адам — тебе предъявляю я обвинение!», поджидающую ее в конце этого абзаца, Конфетка переворачивает страницу, затем следующую, и следующую. Она листает густо исписанные листы и на душе у нее становится все более тошно. Она рассчитывала встретить на них себя, тем более, что тезка ее разделяет с ней и лицо, и тело — вплоть до веснушек на грудях. Однако в пожелтевшем манускрипте ее ждут только слова да знаки препинания; иероглифы, которые выводила ее рука — она помнит это, помнит даже, как подсыхали чернила тех или иных особенно жирных букв, — лишились их прежнего смысла. Столько мелодраматических убийств — и чего она ими достигла? А все эти чучела мужчин, встречающие, каждый, свой страшный конец — чем они в состоянии помочь хотя бы одной женщине из плоти и крови?

Она могла бы, наверное, поступиться сюжетом, сменить его на менее мрачный. Могла пойти путем, который стал бы срединным между этим потоком желчи и благовоспитанными, приукрашенными вымыслами Джеймса Энтони Фруда, Фелиции Скин, Уилки Коллинза и иных сочинителей, робко дающих понять, что проститутки, при наличии у них достаточных заслуг, возможно, и будут избавлены от адского пламени. До нового столетия остается срок жизни лишь одного поколения и, уж наверное, настало время для откровений посильнее вот такого! Взгляните на эту стопку листов — на труд ее жизни, — в ней могут сыскаться сотни достойных спасения существ!

Однако Конфетка, перебирая страницы, сомневается в этом. Почти каждую их строку пропитывают предубеждение и невежество — хуже того: слепая ненависть ко всему изящному и чистому, — ими сочится, как гноем, каждое высказывание, марается каждое суждение.

Я наблюдала за Элегантными Леди, покидавшими Оперный Театр. (Так писала Конфетка три года назад, девочкой шестнадцати лет, уединявшейся в своей комнате на верхнем этаже дома миссис Кастауэй в серые утренние часы, к наступлению которых клиенты разбредались, а все прочие заваливались спать.) Какое постыдное зрелище являли они! И них все было лживо. Лживым было их притворное упоение музыкой; лживыми — приветствия, коими они обменивались; лживыми — их выговор и голоса.

И сколь тщетно притворялись эти Леди, что они и не женщины вовсе, но кто-то еще, Существа некоего высшего порядка! Покрой бальных платьев их задуман был так, чтобы создавать впечатление, будто они не выступают на двух мясистых ногах, но скорее плывут на облаке. О нет, — казалось, говорили они. — Нет у меня ни ног, ни пизды между ними, я плаваю по Воздуху. Нет у меня и грудей, но лишь деликатный выступ, придающий особый изгиб моему телу. Если вам необходимо нечто столь низкое, как груди, идите, взгляните на вымена кормилиц. Что же до ног и пизды между ними, коли вам потребны они, тогда отправляйтесь к Шлюхе. Мы же суть Создания Идеальные, Редкостные Души, мы можем предъявить вам лишь самое благородное и изысканное из того, чем полнится Жизнь. А именно, Рабский Труд белошвеек, Истязанье прислуги, Презрение к тем, кто отскребает дочиста ночные горшки, наполненные нашим возвышенным девственным говном, и бесконечную череду глупеньких, пустых, бессмысленных притязаний, в которых отсутствует

Страница заканчивается, и Конфетке недостает духу перевернуть ее и читать дальше. Вместо этого, она складывает рукопись и упирается в нее локтем, погрузив подбородок в ладонь. Вечер, в который она слушала «Реквием» синьора Верди, еще свеж в ее памяти. Разумеется, в публике присутствовали дамы, для которых этот вечер был всего лишь возможностью блеснуть нарядами и поболтать со знакомыми, но ведь имелись же и другие, выходившие из зала в восторженном оцепенении, напрочь забывшие о своем теле. Конфетка знает: она видела это на их лицах! Они стояли в благоговении, словно еще слышали музыку, а если их просили отойти в сторону, выступали, точно во сне, — в ритме адажио, продолжавшего звучать в их ушах. Конфетка встретилась с одной из них взглядом, и обе улыбнулись — о, так бесхитростно, так чистосердечно! — увидев любовь к музыке, отражавшуюся в глазах каждой.

Годы назад, даже месяцы, если бы ей вручили молот иконоборца, Конфетка с удовольствием сровняла бы оперный театр с землей, заставила бы изысканных леди бежать из их горящих домов прямо в объятия нищеты. Теперь же она задается вопросом… это злорадное видение изнеженных дам, зарастающих грязью, изнемогающих на фабриках и в потогонных мастерских бок о бок с их заскорузлыми сестрами, — олицетворением какой справедливости служит оно? Почему не сровнять с землей фабрики, не спалить дотла потогонные мастерские, оставив нетронутыми оперные театры и красивые дома? Почему нужно сволакивать вниз людей, живущих на уровне более высоком, а не поднимать до него тех, кто обитает внизу? И уж такое ли непростительное притворство — забывать, как может забыть леди, о своем теле, о плоти — и жить только мыслью и чувством? Повинна ли Агнес в том, что она и представить себе не способна существование такой вещицы, как обмотанная тряпками палка, посредством которой мужское семя вытягивают из… из расщелинки? (Слово «пизда», произносимое даже наедине с собой, кажется Конфетке непозволительно грубым.)

Она еще раз наугад раскрывает свою драгоценную рукопись, не теряя надежды найти на ее страницах то, чем она сможет гордиться.

«Я объясню тебе, что собираюсь сделать, — сказала я мужчине, тщетно пытавшемуся освободиться от пут. — Этот хуй, которым ты так кичишься, — я заставлю его вырасти и отвердеть, стать таким, каким он тебе нравится пуще всего. А потом, когда он возбудится до последней крайности, я возьму вот этот кусок острой стальной проволоки и стяну им его черенок. Потому что я собираюсь сделать тебе небольшой подарок, о да, подарок!»

Конфетка, застонав, снова складывает страницы. Ни один человек на свете не захочет и не станет читать эту чушь.

Волна жалости к себе поднимается в ней, и Конфетка, давая ей волю, закрывает лицо руками. Время уже к вечеру, Уильям не пришел, в саду ее щебечут крошечные синие птички, невинно прекрасные существа, рядом с которыми ядовитая уродливость ее презренной писанины выглядит просто позорной… Господи, не иначе как у нее вот-вот начнутся месячные, откуда б еще могли взяться подобные мысли? Когда щебечущие синички начинают казаться носительницами заслуженной тобою кары, самое время вытаскивать chauffoirs и…

Звон дверного колокольчика пугает Конфетку так сильно, что локоть ее, дернувшись, отправляет рукопись в свободный полет. Страницы романа разлетаются по всему кабинету, Конфетка бросается к ним, ползает взад-вперед по полу, собирая их без всякого порядка. Она едва успевает засунуть рукопись обратно в гардероб и захлопывает его дверцу как раз перед тем, как Уильям входит в дом, — ибо у него, разумеется, есть собственный ключ.

— Уильям! — в непритворном облегчении восклицает она. — Это я! То есть, я здесь!

С первого же их объятия — в прихожей, у вешалки, она понимает, что ее возвратившийся Улисс к любовным играм не склонен. Нет, конечно, он рад видеть ее, рад, что его встречают, как вернувшегося с победой героя, однако, прижавшись к нему всем телом, Конфетка ощущает в нынешней осанке его некий холодок, едва различимую попытку уклониться от любого соприкосновения Mons Veneris[65] и Mons Pubis.[66] И Конфетка мгновенно обмякает, размыкает объятие и гладит Уильяма по украшенной бакенбардой щеке.

— Ты выглядишь ужасно усталым! — сообщает она тоном безмерного сострадания, каким говорят обычно с истыканным копьями или, по крайности, сильно исцарапанным кошкой человеком. — Ты хотя бы спал с тех пор, как мы виделись?

— Очень мало, — признается Уильям. — Вокруг моей гостиницы всю ночь слонялись по улицам толпы забулдыг, во все горло оравших песни. А прошлой ночью мне не давала спать тревога за Агнес.

Конфетка улыбается и сочувственно клонит голову набок, гадая, не ухватиться ли ей за столь редкое упоминание о миссис Рэкхэм — не прогневит ли она Уильяма, решившись на это? И, продолжая гадать, ласково направляет его стопы… куда? На сей раз в гостиную. Да, она уже решила: и Агнес, и спальня могут подождать, пока не успокоится его растревоженная душа.

— А вот это, — говорит она, усаживая Уильяма на оттоманку и поднося ему стаканчик бренди, — избавит твой рот от привкуса Бирмингема.

Он благодарно поникает, расстегивает тесноватый ему жилет, ослабляет галстук. Пока Конфетка не осыпала его щедрыми знаками внимания, Уильям не сознавал, что именно по ним он и томился со времени вчерашнего возвращения домой. Холодная расторопность прислуги, бездумное безразличие душевнобольной жены — вот и все, что встретило его дома, оставив сердце Уильяма алкать пищи более сытной.

— Приятно, когда хоть кто-то рад тебя видеть, — говорит он, откидывая голову назад и слизывая с губ бренди.

— Как и всегда, Уильям, — отзывается Конфетка и кладет ладонь на его покрывающийся испариной лоб. — Но расскажи же, купил ты тарный заводик?

Уильям со стоном покачивает головой.

Конфетку, присевшую рядом с ним на оттоманку, вдруг посещает, и весьма своевременно, Муза.

— Дай-ка я сама догадаюсь, — и она произносит, изображая хрипловатого, искательного проходимца из числа северных заводчиков: — Тут все путем, мистер Рэкхэм, строитель у нас хороший, а что раствор кирпича не держит, так это мы мигом поправим, ммм?

Уильям, поколебавшись с мгновение, разражается хохотом.

— В самую точку!

Ее грубая имитация бирмингемского выговора отдает, скорее, Йоркширом, но в остальном она чертовски точна. Какая все-таки великолепная машина — ее мозг! При мысли, что она избавила его от необходимости разъяснять решение, принятое им относительно заводика, пребывавшие в напряжении мышцы спины и шеи Уильяма обмякают: к чему объяснять, если она и так все понимает — как, впрочем, и всегда.

— Ладно, слава Богу, хоть Сезон подходит к концу, — бормочет он и проглатывает последние капли бренди. — Самое тяжелое позади. Ни тебе больше званых обедов, ни театров, еще один музыкальный вечер, черт бы его побрал, и все…

— Я думала, ты уже освободился от всего…?

— Ну, в общем-то, да, освободился.

— …уверившись, что Агнес стало лучше.

Уильям мрачно всматривается в дно стакана.

— Что же, должен сказать, она и вела себя получше, — вздыхает он, — по крайней мере, на людях. Ну, и во всяком случае, лучше, чем в прошлый Сезон. Хотя вести себя хуже ей было бы трудновато…

Тут же сообразив, насколько сомнительна его похвала, Уильям старается сообщить своему тону чуть больше веселости.

— Конечно, она нервна, но, думаю, не больше многих иных. Уильям морщится — он вовсе не хотел сказать нечто негалантное.

— И все-таки, она ведет себя не так хорошо, как ты рассчитывал? — подсказывает Конфетка.

Уильям уклончиво кивает — преданный муж, делающий вынужденное признание.

— Хорошо уж и то, что она перестала распространяться о присматривающем за ней ангеле-хранителе… Правда, где бы мы с ней ни появлялись, она то и дело оглядывается назад… — Он прилегает на оттоманку, опершись плечом о бедро Конфетки. — Впрочем, я перестал спорить с ней, споры только выводят ее из себя. Пусть ее считает, сказал я себе, что за ней хвостом ходят духи, раз уж она не может держать себя без этого в должном порядке…

— А ей это удается?

С минуту Уильям молчит. Конфетка поглаживает его по волосам, в камине шипят, располагаясь поудобнее, угли.

— Временами, — говорит он, — я задаюсь вопросом, верна ли мне Агнес. То, как она вечно вглядывается в толпу, надеясь, я готов поклясться в этом, увидеть в ней совершенно определенного человека… И я задумываюсь, неужели мне, помимо всего прочего, придется еще и с соперником тягаться?

Конфетка улыбается, хоть на сердце ее ложится тяжесть — ставшее уже приторным бремя обмана пригибает ее, она кажется себе женщиной, переходящей все углубляющийся поток, чувствуя, как юбки впитывают воду и тянут ее вниз.

— Может быть, она просто ангела своего высматривает? — кривя душой, предполагает Конфетка.

— Хм, — Уильям потягивается под ее рукой, нисколько не убежденный. — На прошлой неделе мы были с ней на музыкальном вечере, там пели Россини, и Агнес, сидя в зале, лишилась чувств. Всего на миг, однако, очнувшись, она прошептала: «Да, благослови вас небо, поднимите меня — у вас такие сильные руки!». «У кого это, дорогая?» — спрашиваю я. А она и говорит: «Чшш, дорогой, эта леди еще поет».

Конфетку так и подмывает рассмеяться, однако она не знает, безопасно ли это. И все же смеется. Без страшных последствий. Похоже, Уильям уверовал в нее еще пуще прежнего.

— Но как же могла бы Агнес изменить тебе? — негромко спрашивает Конфетка. — Она ведь нигде не бывает без твоего ведома и согласия.

Уильям неуверенно фыркает.

— Чизман поклялся, что будет докладывать мне обо всех ее разъездах, — говорит он. — И, видит Бог, так он и делает.

Глаза Уильяма сужаются, он перелистывает в уме учетную книгу, в которую занесены перемещения Агнес, а затем недовольно помаргивает, дойдя до того, что обведено в ней красным кружком.

— Я решил поначалу, что ее тайные визиты в криклвудскую католическую церковь могут означать… свидания. Но Чизман говорит, что она и входит туда в одиночестве, и выходит тоже. Да и что уж такого можно учинить, сидя на церковной службе?

— Не знаю, — отвечает Конфетка, — в церкви я никогда не была. Это признание представляется ей рискованным и резким, нырком в опасные воды истинной интимности, большей, чем та, какую рождает демонстрация гениталий.

— Никогда…? — ахает Уильям. — Ты это серьезно?

Конфетка, печально улыбнувшись, отводит в сторону прядь волос, упавшую на обращенное к ней лицо Уильяма.

— Ну, ты ведь знаешь, детство у меня было не совсем обычное.

— Но… черт, я же помню наш с тобой разговор о книге Бодли и Эшвелла, — ты показала такую осведомленность в вопросах веры…

Конфетка закрывает глаза и Марии с Магдалинами, кишащие в ее сознании, точно в жуткой змеиной яме, выцветают, обращаясь в мутный хаос.

— Ну, я же прошла школу моей матушки. Она не рассказывала мне сказок на сон грядущий, но год за годом читала куски из Библии. А кроме того, — Конфетка вздыхает, — я ведь целую пропасть книг прочитала, верно?

Уильям приподнимается, чтобы провести вялыми, сонными пальцами по ее животу и груди. Потом рука Уильяма замирает на собственной его груди, и Конфетка спрашивает себя, не заснет ли он на ее коленях. Нет: после минутного молчания, глубокий голос его звучит снова, отдаваясь, словно эхом, в бедре Конфетки.

— На нее нельзя положиться, — говорит он, — вот в чем беда. Сегодня она совершенно нормальна, а завтра сходит с ума. Никакой последовательности.

Конфетка прикидывает, какая из этого следует моральная арифметика, и, собравшись с духом, спрашивает:

— А как бы ты поступил, если б она оказалась… последовательно безумной?

Уильям выпячивает нижнюю челюсть, затем на лице его появляется пристыженное выражение, и челюсть вновь занимает отведенное ей природой место.

— Знаешь, я думаю, Агнес все еще продолжает расти — вот повзрослеет немного и переменится к лучшему. Она ведь была совсем юна, когда я женился на ней, — слишком юна, быть может. Да и сейчас еще в куклы играет… и по всем ее выходкам видно — дитя. Помню, были мы в апреле на празднике в Масуэлл-Хилл и зашли в кукольный балаган, а там мистер Панч палкой машет, выбивает из жены пыль, ну, все, как обычно. Агнес страшно разволновалась, вцепилась мне в руку и стала просить, чтобы я схватил мистера Панча и унес куда-нибудь. «Скорее, Уильям! — говорила она. — Ты теперь богатый, важный, никто не посмеет тебя остановить». Я лишь улыбался, но ведь она говорила это всерьез! Как была ребенком, так и осталась, понимаешь?

— И… эта детскость — самая большая из ее бед? — спрашивает Конфетка, вспоминая лежавшую в проулке Агнес, ее утонувшие в грязи помертвелые руки и ноги. — Больше она ничем не страдает?

— Ну, доктор Керлью считает, что она чрезмерно худа, что ее следует определить в санаторию и откормить там пахтой и мясом. Говорит: «Я даже в работном доме видел женщин поупитаннее».

— А что думаешь ты?

Разговор этот волнует Конфетку до головокружения: она расспрашивает Уильяма не о делах его, но о семейной жизни, и он раскрывается перед нею! С каждым словом раскрывается все больше и больше!

— Я, конечно, не могу отрицать, — говорит Уильям, — что дома Агнес живет на одном латуке да абрикосах. Зато, оказавшись в гостях, съедает все, что перед ней поставят — совершенно как послушная девочка.

И он пожимает плечами, словно говоря: все та же детскость.

— Ну, хорошо, — подводит черту Конфетка. — Вашему доктору еще предстоит понять, что «пышечки» нынче не в моде. Агнес не единственная в Лондоне худощавая дама.

Так она предлагает Уильяму сменить тему, однако он к этому пока не готов.

— Да, разумеется, — соглашается он, — но есть и другой повод для тревоги. У Агнес прекратились месячные.

Ледяная дрожь пробегает по спине Конфетки, она прилагает все силы к тому, чтобы не напрячься, чтобы Уильям ничего не заметил. Мысль о том, что он — именно он — так хорошо и близко знает тело Агнес, непонятно почему поражает ее.

— Откуда ты знаешь?

Он еще раз пожимает плечами:

— Доктор Керлью сказал.

Снова наступает молчание, в воображении Конфетки рисуется картина: темный cul-de-sac и в нем она, убивающая этого доктора Керлью ударом ножа. Лица он, как то и следует, лишен, ибо Конфетка его ни разу в жизни не видела, но хлещущая из доктора кровь так же красна, как у каждого из мужчин «Падения и возвышения Конфетки».

Уильям вдруг хмыкает.

— Никогда не была в церкви…! — сонным голосом дивится он. — А я-то думал, что знаю о тебе все.

Она отворачивает лицо в сторону, с изумлением обнаруживая, что по щекам ее текут теплые, щекочущие кожу слезы. Если абсолютное невежество Уильяма по ее части и могло бы спровоцировать Конфетку на какую-то реакцию, то таковою стал бы визгливый, издевательский смех, а вместо этого она испытывает лишь грусть и жалость — жалость к нему, к себе, к ним обоим, прижимающимся сейчас друг к дружке. О! Какое же чудовище он ласкает…! Какой страшный ихор течет по ее венам, как отвратно ее нутро, отравленное гнилостными воспоминаниями и горькой нуждой! Если б только могла она вонзить нож в свое сердце, чтобы грязь струей забила из него и с шипением вылилась на пол, оставив саму ее чистой и светлой. И какой же безобидный болван этот румянощекий Уильям — при всей его мужской заносчивости, инстинктах распутника и достойной бродячего пса трусоватости, он, в сравнении с нею, всего лишь овечка. Привилегированное положение размягчило его душу, безмятежное детство защитило от проедающих Конфетку червей ненависти, ей не трудно вообразить его — мальчика, стоящего на коленях у своей кроватки и произносящего, под бдительным присмотром доброй нянюшки: «Боже, дай здоровья маме и папе!».

О Боже, если б только он знал, о чем она сейчас думает…!

— У меня еще остались в запасе кое-какие сюрпризы, — отирая рукавом щеки, произносит она самым обольстительным своим голосом.

Уильям, словно пробудившись, отрывает голову от колен Конфетки, широко раскрывает покрасневшие глаза.

— Открой мне какую-нибудь твою тайну, — с ребяческим воодушевлением просит он.

— Тайну?

— Да, ужасную тайну.

Конфетка смеется, в глазах ее снова скапливаются слезы, и она прикрывает их сгибом локтя.

— Никаких страшных тайн у меня нет, — протестует она, — правда. Говоря, что у меня есть для тебя сюрпризы, я имела в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду, — любовно ворчит Уильям и руки его проскальзывают ей под юбку. — Но расскажи о себе что-нибудь, чего я не знаю, — не важно, что. Такое, чего не знает никто на свете.

Конфетку раздирает желание рассказать ему все, показать самые давние ее и глубокие шрамы, начав с игры, коей еще в раннем детстве ее предавалась миссис Кастауэй, которая, подкравшись к ее кроватке, театральным жестом сдергивала с и без того продрогшей дочери простыни. «Именно так и поступает Бог» — говорила ей мать тем же громовым шепотом, каким иногда рассказывала сказки. «Он любит так поступать». «Мне холодно, мама!» — восклицала Конфетка. А миссис Кастауэй стояла в лунном свете, прижав простыни к груди и приложив к уху присогнутую ладонь. «Вот интересно, — произносила она, — слышит ли Бог эти слова? Он, знаешь ли, женские голоса различает с трудом…».

Уильям утыкается носом в ее живот, бормочет слова ободрения — подай ему секрет и все тут.

— Я… я… — Конфетка мучительно пытается придумать хоть что-то. — Я умею стрелять из моей норки водой.

Он поднимает на нее ошарашенный взгляд:

— Что?

Конфетка хихикает, прикусывает губу, поскольку боится сорваться в истерику.

— Я покажу. Это мой особый дар. Бесполезный талант…

Остолбеневший Уильям смотрит, приоткрыв рот, как она вскакивает, приносит из ванной стакан тепловатой воды, резко опускается на пол перед оттоманкой. Без каких-либо эротических изысков она задирает юбку, срывает с себя панталончики, закидывает ноги за голову, почти касаясь коленями ушей. Влагалище Конфетки широко распахивается, точно клюв голодного птенца, и она нетвердой рукой сливает в этот зев воду, полстакана воды.

— Всесильный Боже! — вскрикивает Уильям, когда она, снова упершись ступнями в ковер, раскорячивается на крабий манер и выстреливает в воздух тонкой струйкой воды. Струя ударяет в оттоманку, в нескольких дюймах от его штанин.

— Следующая твоя, — хрипло грозится Конфетка, прицеливаясь поточнее; впрочем, прежде чем дать следующий залп, она позволяет Уильяму пригнуться.

— Невозможно! — хохочет Рэкхэм.

— Стоять, бездельник! — восклицает она и извергает последнюю струю, взлетающую выше прежних. И тут Рэкхэм валится на Конфетку, притискивая ее руки к полу, легко нажимая коленом на ее ходуном ходящий живот.

— Ты уже все расстреляла? — спрашивает он и целует ее в губы.

— Да, — отвечает Конфетка. — Ты в безопасности.

Оба поерзывают, поудобнее устраивая Уильяма между ее ног.

— А ты? — спрашивает Конфетка, помогая ему в борьбе с одеждой. — У тебя есть секреты?

Уильям виновато улыбается, высвобождая спеленутый тканью символ своей мужественности.

— Да разве найдутся такие, что смогут сравниться с твоими? — бормочет он, и на этом все разговоры заканчиваются.

Далеко от них, в убогой комнатке сырого и грязного дома, проститутка, удивленная приходом нежданного гостя, протягивает ладонь и получает три шиллинга.

— Новые вопросы, сэр? — она подмигивает, однако голос ее чуть подрагивает: лицо мужчины искривлено, ясно, что на этот раз он пришел для чего-то совсем другого.

Мужчина подходит к кровати и, не сгибаясь, точно калека, присаживается на ее край.

Теперь прямо под ноги ему падает из окна квадрат света, оставляя самого мужчину в тени.

— Женщина, которую я люблю, — сообщает он низким и хриплым от обуревающих его чувств голосом, — умирает.

Каролина медленно кивает, облизывает губы, она не знает, что ему ответить, — с тех пор, как умер ее мальчик, смерть любого человека для нее мало что значит.

— Как жаль, — говорит она и из уважения к его чувствам покрепче сжимает в кулаке монеты, не позволяя им звякать. — У… ужасно жаль.

— Послушай меня.

— Я… я слушаю, сэр. Женщина, которую вы…

— Нет, — глядя в пол, хрипит он, — послушай.

Голова его падает на грудь, плечи начинают содрогаться. Он сжимает, словно в молитве, ладони, сжимает так, что кожа их идет багровыми и белыми пятнами. Слова, исходящие из сдавленного горла мужчины, слишком тихи и слишком искажены рыданиями, чтобы их можно было разобрать.

Каролина не без опаски приближается к нему, рыдания его становятся еще более судорожными, и она присаживается с ним рядом. Старенький матрас провисает, бедра их мягко соприкасаются, но мужчина этого, похоже, не замечает. Она склоняется вперед, неосознанно воспроизводя его позу, старательно вслушивается.

— Да проклянет Господь Господа, — стенает Генри и, пока он повторяет непотребное поношение это, слова, им произносимые, становятся и более отчетливыми, и более яростными. — Да проклянет Господь Господа!

Понимая, что теперь она ясно слышит его, Генри утрачивает и ту немногую власть над собой, какая у него еще оставалась. Несколько секунд, и он уже ревет, как осел на живодерне, плечи его ходят ходуном, ладони сжимаются с таким неистовством, что косточки их, того и гляди, обратятся в щепу.

— Да прокляне-е-е-т Госпо-о-о-дь Го-о-о-спода! — теперь уже ревет Генри, и Каролина робко и боязливо (ибо кто может знать, на какое насилие способен впавший в отчаяние человек?) опускает на его спину утешающую руку.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Проснитесь, — шипит сердитый голос. — Не забывайте, где вы. Заклевавшая носом Конфетка встряхивается. Помаргивая в многоцветном солнечном свете, льющемся на нее из витражных окон, она выпрямляется, разглаживает свою безвкусную юбку, поправляет ужасную шаль. Сидящая с ней рядом старуха, исполнив долг благочестия, вновь устремляет тусклый взор к кафедре, на которой приходской священник упражняется, обращаясь к рядам скамеек, в красноречии.

Конфетка оглядывает своих соседей по задней скамье, обеспокоенная тем, что и они могли увидеть ее задремавшей, но нет, соседи, по всему судя, не обращают на нее никакого внимания. У одного из них, слабоумного мальчишки, глаза окончательно съехались к носу от неустанных попыток почесать его кончик нижними зубами. За мальчишкой, у самого прохода, позволяющего быстро ушмыгнуть к освещенным солнцем дверям, сидит мамаша — лицо у нее лопатой, на сгибах рук лежит по младенцу, которых она мягко и медленно покачивает, дабы не прервалась их дремота.

Сказать по правде, из тех, кто пришел нынче в церковь, спят многие, — одни, откинув головы назад и приоткрыв рты, другие, погрузив подбородки в тугие поднятые воротники, третьи, привалившись к плечам родственников. Да и как совладать с дремой? Жаркая погода, разноцветный солнечный свет, гудение пасторского голоса — целый комплот усыпительных средств.

Конфетка украдкой почесывает затекшую шею и в который раз говорит себе, что идея прийти сюда была совсем не плохой. Уильям снова уехал (на сей раз всего только на день, в Ярмут), и отправиться в церковь с домочадцами Рэкхэмов — разве это не лучшее для воскресного утра препровождение времени?

Другое дело, что домочадцев этих здесь раз два и обчелся. Со времени первых, медовых дней супружества Уильяма, когда он и Агнес приходили сюда с Рэкхэмом Старшим и всеми слугами, а дамы-прихожанки кудахтали, осыпая ничего не понимавшую Агнес намеками на то, что скоро ее будет сопровождать целый выводок отпрысков, представительство его дома в церкви прискорбным образом сократилось.

Ярмут там или не Ярмут, а сам Уильям в церкви бывает редко. Да и зачем бы стал он слушать пустомелю, балабонящего с кафедры о предметах неосязаемых? В мире Коммерции обсуждению подлежит лишь то, что можно сделать и увидеть, — а способна ли Религия похвастаться этим? И потому вместо него в церковь обычно приходит Агнес, а с нею те из слуг, кого можно безболезненно отпустить из дома. Однако этим утром Агнес здесь нет — есть только ее недовольная чем-то горничная. (Вот уж у кого сна ни в одном глазу — у Клары, и не по причине большого ее благочестия, но из-за переполняющего служанку негодования на то, что Летти дано право посещать вечерние службы самостоятельно, то есть девушка попросту получила свободный воскресный вечер. Не меньше завидует она и Чизману, который волен слоняться вокруг церкви, курить сигаретки да читать надписи на могильных камнях. И когда же, наконец, кто-нибудь догадается ткнуть зонтиком в бок эту дурищу-судомойку, Джейни, чтобы она перестала храпеть?)

Конфетка поерзывает на церковной «скамье для бедных», стоящей во многих рядах от маленькой, едва различимой отсюда девочки, которая может быть — а может и не быть — дочерью Уильяма. Кем бы эта девочка ни была, она, почти полностью укрытая плотным коричневым пальто и слишком большой для ее головы шляпкой, во всю службу не шевельнула ни единым мускулом. Конфетка пытается уверить себя, что, пожалуй, смогла бы узнать что-то новое, повнимательнее разглядев несколько дюймов свисающих из-под шляпки светлых волос, однако у нее то и дело слипаются глаза. Она ждет не дождется, когда прихожане опять запоют гимны, пусть даже ей и самой придется петь незнакомые слова на мотивы, которых она не знает, — занятие это, по крайности, отгонит от нее сон. Увы, служба тянется и тянется, как будто звучит, никогда не достигая крещендо, одна и та же нота.

На левом краю передней скамьи сидит, тоже поерзывая, красивый, но, по всему судя, чем-то разгневанный мужчина. Глаза у него припухшие, вид неухоженный — таких на передней скамье церкви увидишь нечасто. Время от времени, не соглашаясь со словами священника, он вздыхает — так тяжко, что вздох его удается увидеть даже с задней скамьи, да и почти услышать тоже.

Сейчас священник поносит некоего сэра Генри Томпсона за ересь, о точной природе которой Конфетка, проспавшая большую часть службы, догадаться не может, — впрочем, она уясняет, что Томпсон исповедует убеждения самого подлого, порочного толка и, что еще хуже, обзавелся немалым числом приспешников. Священник, с укоризной оглядывая прихожан, высказывает догадку, что и среди тех, кто собрался сегодня в церкви, есть люди, введенные сэром Генри Томпсоном в заблуждение. «Господи, — молится Конфетка, — пожалуйста, сделай так, чтобы он, наконец, заткнулся». Однако ко времени, когда просьба ее, в конце концов, удовлетворяется, все надежды на перемирие с Богом Конфетку уже покидают.

Ну вот, звучит последний гимн и прихожане начинают неспешно вытекать из храма — впрочем, многие остаются на скамьях, внимательно вникая в церковный календарь. Неопрятного обличил мужчина из первого ряда в число их не входит, — он выбирается из церкви, расталкивая тех, кто мешкает в проходе. Когда он минует Конфетку, та вдруг понимает, что это, должно быть, старший брат Уильяма — «вялый, нерешительный», тот, что «чертовски странно ведет себя в последнее время».

Генри исчезает, и проход заполняется мерной процессией наиболее изысканных и благочестивых обитателей Ноттинг-Хилла — мужчин, стоически парящихся в черных сюртуках, и женщин, разряженных по последней моде, но воздержавшихся все же от драгоценностей с их нарочитым сверканием. А за ними следует наполовину заслоняемая юбкой дородной дуэньи девочка, которая может быть, а может и не быть дочерью Уильяма. У нее такие же, как у Агнес, ярко-синие с прозеленью глаза, такое же, как у Уильяма, отсутствие подбородка и тоскливое, уничиженное лицо, приводящее на ум заблудившуюся домашнюю собачонку, — именно такое было и у Уильяма, когда Конфетка впервые увидела его в дыму и жару «Камелька». Способна ли внешность послужить доказательством отцовства? Решающим — навряд ли, родителями этой девочки могут быть какие угодно люди. Однако на долю мгновения девочка и Конфетка встречаются друг с дружкой глазами, и между ними протягивается некая ниточка. Впервые за сегодняшний день затхлый воздух этого дома натужной святости пронизывается искрой духовной энергии.

«Так это ты, верно? Софи?» — думает Конфетка, но девочка уже скрывается из виду.

Как только ей представляется возможность покинуть, не привлекая к себе никакого внимания, место на скамье, Конфетка выходит за прочими прихожанами на церковный двор. Девочку торопливо ведут — почти что гонят — к карете Рэкхэмов. Чизман, торчавший без дела за мраморной колонной с двумя бессмысленно обнимающими ее ангелами, выполненными в натуральную величину, бросает на землю сигарету и растирает ее ногой.

Одного из Рэкхэмов увозят, Конфетка отыскивает глазами другого, единственного, кто у нее остался, — брата Генри — и обнаруживает, что интересует он не только ее. Явно нездоровая, изможденная женщина, на которую Конфетка обратила внимание, когда женщине этой помогала усесться на скамью служанка, теперь выходит с ее же помощью из церкви. Грузно опираясь на трость, она машет рукой и окликает Генри, намереваясь, судя по всему, присоединиться к нему.

На Генри это действует, точно удар электричества. Он выпрямляется в струнку, сдергивает с головы, чтобы разгладить немытые волосы, шляпу, затем осторожно возвращает ее назад и поправляет галстук. Даже сквозь плотную кисею своей вуали Конфетка различает происходящее с его лицом чудо — выражение гнева и горького недовольства слетает с него, сменяясь жалкой маской спокойствия.

Все еще сопровождаемая горничной, больная передвигается не на обычный манер хромцов (характерной трехногой поступью), нет, она налегает на трость так, точно это всего лишь оградка, идущая по краю головокружительного обрыва. Она бледна и худа, как окоренная ветка, левая ладонь ее, свисающая поверх предплечья горничной, смахивает на хворостинку, правая, крепко сжимающая ручку трости, — скорее, на узловатый корень. Жара, от которой розовеют или (если говорить о расфуфыренных дамах) багровеют лица окружающих людей, больную не задевает, ее лицо оставляет белым, лишь два крапчатых малиновых пятна вспыхивают и выцветают на щеках женщины с каждым сделанным ею шагом.

«Несчастное, обреченное существо, — думает Конфетка, ибо чахотку она узнает с первого взгляда. Однако едва в жилы ее просачивается эта капля сострадания, как вдогонку ему устремляются мысли виноватые: — Почему ты, трусливая тварь, не заглядываешь к миссис Кастауэй, не навещаешь Кэти Лестер? Ее состояние еще и похуже, чем у этой леди, — если Кэти вовсе уже не умерла.»

— Генри! Надеялись сбежать от меня?

Чахоточной удается избавиться от поддержки служанки, и теперь она передвигается самостоятельно, стараясь не показать, каких усилий ей это стоит. Вид ее сгорбленных плеч и крепко стискивающих ручку трости пальцев вырывает Генри из оцепенения, он бросается к больной и, пролетая мимо Конфетки, только что не пихает ее в грудь.

— Миссис Фокс, позвольте мне, — говорит Генри, протягивая к ней руки, точно два увесистых инструмента, коими он еще толком не овладел. Миссис Фокс, покачав головой, вежливо отвергает это предложение.

— Нет, Генри, — успокаивает его она и останавливается, чтобы передохнуть. — С тростью я вполне уверенно держусь на ногах… если никто меня не толкает.

Генри бросает взгляд поверх плеча миссис Фокс, негодуя на способных толкнуть ее бессовестных, низких людей, включая и (стоящую к ней ближе всех) Конфетку. Бесполезные руки, не получившие дозволения подхватить миссис Фокс, повисают по сторонам его тела.

— Вы не должны подвергать себя подобному риску, — укоризненно произносит он.

— Риску! Пфф! — усмехается миссис Фокс. — Загляните под аркады Аделфи… спросите у нищей проститутки… что такое риск…

— Предпочел бы обойтись без этого, — говорит Генри. — И предпочел бы, чтобы вы сейчас отдыхали дома.

Однако миссис Фокс, теперь, когда она остановилась, уже удалось — одним лишь ожесточеньем воли, которую она словно впитывает через трость из земли, — выровнять дыхание.

— Я буду посещать церковь, — объявляет она, — пока мне достанет для этого сил. В конце концов, у церкви есть одно великое преимущество перед «Обществом спасения» — она не пришлет мне письма с извещением о том, что больше я в ней показываться не должна.

— Да, но вам следует отдыхать, так сказал ваш отец.

— Отдыхать? Отец хочет, чтобы я отправилась в дальнюю дорогу.

— В дорогу? — лицо Генри искажают надежда, страх и недоумение сразу. — Но куда же?

— На пески Фолкстона, — усмехается она. — Все уверяют, что для калек это истинный Рай — или, все-таки, Преисподняя?

— Миссис Фокс, прошу вас! — Генри опасливо посматривает по сторонам — а ну как приходской священник подслушал ее слова. Но поблизости уже нет никого — одна только не знакомая ему женщина под вуалью и в поношенном платье, озирающаяся медленно и неловко, словно она не понимает, куда ей отсюда идти.

— Ну хорошо, Генри, давайте мы с вами пройдемся, — предлагает миссис Фокс.

Генри пугается:

— Но ведь не весь же путь до…?

— Да, весь путь — до кареты моего отца, — поддразнивая его, говорит миссис Фокс. — Пойдемте, Генри. На свете есть люди, которые каждое утро проходят по пять миль, чтобы попасть на работу.

Растревоженный до последней крайности, Генри начинает было: «Да, но не те же…», однако прикусывает язык, едва не выпаливший нечто о смертельной болезни.

— Да, но не по воскресеньям, — находит он жалкую, если правду сказать, замену.

Они выступают в путь — по старой каменной дорожке, по тенистой аллее, — удаляясь от освещенных солнцем прихожан, и женщина под вуалью и в поношенном платье следует за ними. Из осторожности она старается держаться от них на расстоянии, и потому одышка миссис Фокс не позволяет Конфетке расслышать все, что та говорит; ветерок обращает слова ее в шелест, донося их до Конфетки точно пушистые семена потревоженного одуванчика. Зато лопатки миссис Фокс, ходящие ходуном под тканью платья, говорят отчетливо и громко.

— Много ли пользы будет мне от того, — одышливо вопрошает миссис Фокс, — что я стану тихо и одиноко лежать в постели, а не наслаждаться здесь мягкой погодой и приятным обществом… (несколько слов улетают куда-то в сторону)…возможность петь хвалы Господу… (еще несколько отправляются туда же).

От упоминания о «мягкой погоде» по спине Конфетки пробегает дрожь сострадания, ибо ей приходится смаргивать под вуалью капли стекающего на ресницы пота. Зной стоит изнуряющий, Конфетка жалеет, что отказала себе — ради правдивости бедняцкого облика — в такой роскоши, как парасоль. До чего же холодной должна быть кровь, омывающая изнутри тело этой женщины!

— …такой прекрасный день… в доме мне было бы холодно и скверно… Генри поднимает взгляд в ожесточенное небо, желая, чтобы солнце и вправду было таким ласковым, каким оно ей представляется.

— …что-то поистине нездоровое в том, чтобы лежать в постели, под белыми простынями, вам не кажется? — продолжает миссис Фокс.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — с мольбой предлагает Генри. Слева от них завиделось кладбище, за деревьями начинают поблескивать надгробья.

— Ну, тогда… — задыхается миссис Фокс. — Что вы думаете о сегодняшней проповеди?

Генри оглядывается, дабы убедиться, что священник не следует за ними по пятам, — нет, он видит лишь бедно одетую женщину и идущую за нею в некотором отдалении служанку доктора Керлью.

— Думаю, большая ее часть была… достаточно хороша, — бормочет он. — Хоть я вполне обошелся бы без нападок на сэра Генри Томпсона.

— Верно, Генри, очень верно, — пыхтит миссис Фокс. — Томпсону хватает храбрости говорить о зле… (несколько слов утрачивается)… пора признаться себе… что само понятие погребения… принадлежит миру, малому в сравнении с тем… в какой обратился наш…

Она на миг останавливается, покачивается, опираясь на палку, поводит рукой в сторону кладбища.

— Скромный пригородный погост вроде этого не дает представления о том, что случится… когда население возрастет. Вы читали… превосходную книгу… «О том, какой ужас зреет под нашими ногами»?

Если Генри и отвечает на этот вопрос, Конфетка ответа не слышит.

— Прочитайте, Генри… обязательно прочитайте. Она откроет вам глаза. Более красноречивой… поддержки кремации не существует. Автор описывает… старые кладбища Лондона… до того, как их закрыли… гибельные пары… видимые невооруженным глазом…

Речь ее становится почти неразборчивой. Генри Рэкхэм все чаще тревожно оглядывается назад — не на Конфетку, а на служанку, явно желая, чтобы та нагнала их и переняла у него бразды правления.

— Бог сотворил нас… — хрипит миссис Фокс, — из пригоршни праха… и мне не понятны… люди, полагающие, что Он не способен… воскресить нас… из урн… с пеплом.

— Миссис Фокс, прошу вас, не говорите больше ни слова.

— И многое ли, хотела бы я знать… останется от нас… по мнению поборников погребения… после шести проведенных в земле месяцев?

По счастью, именно в этот миг служанка проскакивает мимо Конфетки и крепко ухватывает больную за руку.

— Прошу прощения, мистер Рэкхэм, — говорит она, когда миссис Фокс почти падает на нее. Генри кивает, страдальчески улыбается — улыбкой бессилия, признающей, что прав обнимать миссис Фокс у него меньше, чем у пожилой служанки.

— Конечно, конечно, — говорит он и остается стоять, глядя вслед двум тщедушным женщинам, которых мог бы, если б потребовалось, оторвать от земли одной рукой каждую и которые неверной поступью, шаткий шажок за шатким шажком, удаляются от него. Недвижный, как столп, Генри Рэкхэм дожидается, когда они заберутся в мрачноватую карету доктора, затем поворачивается к церкви. Замершая на месте Конфетка приходит в движение и минует его, лицо ее искажено под вуалью гримасой стыда, — ведь Генри наверняка понимает, что она наблюдала за его муками.

— С добрым утром, — произносит она.

— С добрым, — каркает он, и рука его вздергивается на несколько дюймов вверх, к шляпе, и та вдруг летит на землю.

— Ох, и дано же мне жало в плоть! — стонет Уильям, лежа вечером того же дня в постели Конфетки. — Ну почему он выбрал в жертвы интимных излияний именно меня?

— Наверное, у него нет никого другого, — отвечает Конфетка. А следом, рискнув и сама прибегнуть к интимности, добавляет: — И потом, ты же его брат.

Они лежат, откинув в сторону одеяло, подставив влажные тела прохладному в сравнении с ними воздуху. Несмотря на неприятности с Генри, Уильям пребывает сегодня в настроении добродушном; он доволен собой, как бывает довольным лев, греющийся на солнце в окружении львиц, рядом с еще истекающей кровью недавней добычей. Поездка в Ярмут сложилась чрезвычайно удачно, — он и импортер по имени Гроувер Панки прекрасно поладили, договорились, покуривая на морском берегу сигары, о поставках «Парфюмерному делу Рэкхэма» предназначающихся для самых дорогих ее бальзамов баночек из слоновой кости — и по самой сходной цене.

И пока он предавался любимому делу (плотской любви, то есть, не переговорам с Панки), Уильяма еще переполняла радость победы, наделявшая его умиленностью, какой Конфетка в нем даже не подозревала. Он с редкостной нежностью ласкал ее груди, целовал и целовал пупок, осыпая его мягчайшими прикосновениями губ, и в ответ на это что-то в ней распахнулось — некая жесткая, потаенная раковинка, остававшаяся до сей поры для Уильяма вечно закрытой. Он не худший мужчина на свете, думает Конфетка, быть может, он даже принадлежит к числу наименьших сквернавцев — к тому же он и вправду полюбил ее тело и обходится с ним, точно с живым существом, а не (как поначалу) с пустотой, в которую можно остервенело изливать свое семя.

— Да, брат, — вздыхает Уильям, — и мне больно видеть его таким несчастным. Но чем я могу ему помочь? Все, что я убеждаю его предпринять, он отвергает как невыполнимое, а все, на что он взамен решается сам, вызывает во мне лишь досаду. Я возвращаюсь из Ярмута в прекраснейшем настроении, я рад-радехонек, что мне удалось пропустить еще одну скучнейшую проповедь доктора Крейна, и через пару минут в мою гостиную является Генри и вываливает мне на голову всю эту чертову дребедень!

И, дабы дать Конфетке понять, что ему пришлось вынести, Уильям коротко излагает ей доводы приходского священника против кремации.

— А что думает об этом Генри? — спрашивает Конфетка, когда завершается двухминутное изложение того, что самой ей пришлось терпеть в течение долгого часа.

— Ха! Генри, по обыкновению, терзается нерешительностью! — восклицает Уильям. — Голова его, говорит он, за кремацию, а сердце — за погребение.

Конфетка подавляет мгновенное желание поделиться с Уильямом картиной, вспыхнувшей в ее воображении, — двое почтенных должностных лиц разделывают труп, после чего один тащит голову к печи, а другой уносит на лопате сочащееся кровью сердце.

— А ты? — интересуется она.

— Я сказал ему, что стою за погребение, но не по каким-то там притянутым за уши религиозным соображениям. Какие только кульбиты не приходится проделывать святошам, лишь бы усложнить вещи самые простые! Меня так и подмывает написать об этом статью…

И притянув Конфетку поближе к себе, ибо пот, покрывавший их тела, почти уж подсох, он пускается в объяснения касательно того, что предпочтительность погребения определяется отнюдь не верой, но социальным и экономическим укладом жизни. Скорбящим друзьям и родственникам необходимо чувство, что усопший уходит от них, сохраняя то тело, которое представлялось их взорам, когда он был еще жив, распад этого тела должен происходить так же неспешно, как распад воспоминаний о нем. Обращать человека в пепел, пока в сознании тех, кто любил его, он все еще живее живого, есть извращение. А кроме того, что станет с могильщиками? Задумывались ли об этом поборники кремации? А с возчиками катафалков, а с профессиональными плакальщиками и прочими? Погребение — целая индустрия, дающая достаток множеству тружеников, и число их гораздо больше, чем полагают многие. Да что тут говорить, уничтожение его нанесло бы ущерб даже «Парфюмерному делу Рэкхэма», лишив компанию спроса и на сухие духи для гробов, и на косметические средства, которые «Рэкхэм» продает похоронным конторам.

— Ну хорошо, а как отнеслась ко всему этому Агнес? — легко осведомляется Конфетка, надеясь выяснить, не задавая прямых вопросов, почему миссис Рэкхэм этим утром так и не показалась в церкви.

— Агнес, благодарение Богу, нашего разговора не слышала. Она на побережье.

— На побережье?

— Да, на фолкстонских пляжах.

Конфетка приподнимается, опершись на локоть, и ласково натягивает одеяло на грудь Уильяма, пытаясь сообразить, насколько дерзкое любопытство она может себе позволить.

— Чем же она там занимается?

— Откармливается булочками и мороженым, надеюсь, — он закрывает глаза и тяжело вздыхает. — От греха подальше.

— От греха? С ней приключилась какая-то беда?

Однако Уильяму не хочется рассказывать Конфетке о бале у леди Харрингтон и о том, как двое молодых, залившихся краской морских офицеров выносили из переполненной бальной залы его жену, за которой тянулась по навощенному полу длинная полоса поблескивавшей желтой рвоты, — как не хочется и упоминать о прискорбнейшим образом скандализированной хозяйке бала. Он мог бы посвятить Конфетку во все обстоятельства этого происшествия, будь оно всего только следствием болезни, однако за несколько предваривших обморок минут Агнес успела, отмахиваясь от его негромких предостережений, наговорить леди Харрингтон множество вещей самых непозволительных. Она не унялась даже в карете, которая везла их домой, — Агнес покачивалась напротив него взад-вперед, говорила, жуя и глотая слова, и глаза ее диковато мерцали в темноте.

— Знаешь, а ведь леди Харрингтон никогда тебе этого не простит, — сказал он, чувствуя, как его раздирают сразу два желания — влепить жене такую пощечину, от которой голова ее провернулась бы на триста шестьдесят градусов, и прижать Агнес к груди, отвести с ее лица пряди мокрых волос.

— А, да на что она нам? — фыркнула Агнес. — Курица курицей.

Услышав это, Уильям, несмотря на давивший его стыд, рассмеялся; в определенной мере, Агнес была права — и не только в том, что касается внешности леди Харрингтон. С тех пор, как состояние Уильяма выросло до нынешних его размеров, аристократы что помельче — из тех, кто погубил собственные состояния пьянством и карточной игрой, тех, чьи поместья потихоньку приходят в упадок, — из кожи вон лезут, лишь бы подольститься к нему.

— Это еще не причина, — корит он жену, — чтобы оскорблять хозяйку дома.

— Дом, дом, дом, дом, — покашливает, слабо и жутковато, Агнес; карета, побрякивая, несется сквозь мрак. — Дом Господень…

— Уильям?

Голос Конфетки, нагишом лежащей с ним рядом, возвращает его в настоящее время.

— Ммм? — откликается он, промаргиваясь. — А… да. Агнес. Собственно, никакой особой беды с ней не приключилось. Так, женское недомогание.

Он тянется к рубашке, потом соскальзывает с кровати и начинает одеваться.

— Сказать по правде, я возлагаю на ее отдых в Фолкстоне большие надежды. Морской воздух, как уверяют, способен исцелять и самые запущенные недуги. Ну, а если недомогание Агнес будет упорствовать, придется последовать совету леди Бриджлоу — есть у меня такая знакомая — и отправить ее за границу.

— За границу? — карие глаза Конфетки широко раскрываются. — Но куда же?

Уильям на миг замирает — кальсоны он успел натянуть лишь наполовину, детородный орган его все еще мокр от любовных утех, раздувшаяся мошонка покачивается в теплом воздухе спальни.

— Этот мост я перейду, — негромко отвечает он, — лишь если — и когда — доберусь до него.

Еще и до того, как поезд замедляет, приближаясь к Фолкстонскому вокзалу, ход, острый запах моря уже начинает просачиваться в вагонные окна, а крики чаек — пробиваться сквозь стаккато колес.

— Ах, мадам, вы только принюхайтесь, — восторженно произносит служанка и, дернув за кисточку оконной жалюзи, поднимает ее и с силой втягивает носом воздух, вливающийся в открытое окно. — Это так укрепляет.

Миссис Фокс закрывает лежащую у нее на коленях книгу, улыбается.

— Пахнет очень приятно, Лаура, не спорю. Но ведь и запах жареной свинины тоже очень приятен, однако он пока никого и ни от чего не вылечил.

И все же, отрицать бодрящие свойства морского воздуха миссис Фокс не может. Соленый ветерок открывает некий остававшийся до этой минуты закупоренным проход между ее носом и головой, создавая эффект настолько живящий, что читать дальше она оказывается не способной. Прежде чем отправить книгу на место — в стоящую под боком корзинку, — миссис Фокс еще раз вглядывается в обложку: «Действенность молитвы», сочинение Филипа Бодли и Эдварда Эшвелла. Какая, все-таки, скучная книга! — в ней упущено самое главное: молитва это не волшебное заклятие, посредством коего человек надеется чего-то добиться, но способ благодарения, которое тот, кто отдает всего себя некоему достойному делу, возносит к Богу, стоявшему в этом деле на его стороне. И как это похоже на мужчин — ну, на большинство мужчин, — мелочный цинизм, сократовское ловкачество; как типично, что они вожделенно вглядываются в свидетельства статистики, пока за окнами их волнуются миллионы отчаянно нуждающихся в спасении человеческих существ.

Поезд дергается, пыхтение паровоза становится все более неспешным, скрежет тормозов извещает пассажиров о прибытии на станцию. За окнами проплывают яркие красочные пятна. Раздается свисток.

— Фолкстоооон!

Пока другие пассажиры протискиваются по узкому коридору вагона, Эммелин остается сидеть на месте. Как ни грустно ей признаваться в этом, здоровье ее сейчас таково, что она не рискует подвергать свое слабое тело столкновениям с теми, кто посильнее ее. С горечью вспоминает она, как однажды пробивалась с другими Спасительницами сквозь толпу орущих, притоптывавших ногами зевак к месту уличной драки и, обнаружив, что дерущиеся — это муж и жена, разнимала их голыми, ну, хорошо, затянутыми в перчатки руками. Какими изумленными выглядели те двое, задыхавшиеся, покрытые кровью, как странно смотрели они друг на друга!

Вагон подрагивает под ногами носильщиков, которые топчутся по его крыше, сгружая с нее чемоданы и сундуки; с хаосом людских голосов смешивается гневное пыхтение нескольких паровозов. Толстые извозчики наперегонки бегут к тем приезжим, что выглядят побогаче, согбенные носильщики ковыляют с огромными чемоданами в руках и пляжными зонтами под мышками. И повсюду видны дети: мальчики в войлочных кепи и ничуть им не нужных пальтишках, девочки в миниатюрных копиях одежд, которые были модными десятилетие назад. Они вьются и вьются вокруг своих матерей и нянек, мешая их продвижению, приплясывая — неуклюже, ибо руки детей заняты корзинками, ведерками, лопаточками. Эммелин видит, как одна возбужденная девчушка подворачивается под ноги матросу и летит на землю. Но вместо того, чтобы зареветь, она тут же вскакивает — радость, переполняющая девочку, слишком сильна, чтобы ее загасила столь пустяковая незадача. Ах, как благословенна эта способность падать и подниматься! Мучимая завистью Эммелин все ждет и ждет.

Когда людской поток проливается, наконец, через огромные двери вокзала на сверкающий под солнцем бульвар, Лаура подхватывает чемодан и парасоль миссис Фокс и вперевалку выбирается на перрон. Эммелин следует за ней, лишь слегка опираясь на палку, ибо на всем пути от Лондона она отдыхала; собственно говоря, чувствует она себя так хорошо, что одни лишь жалостливые взгляды железнодорожных кондукторов и напоминают ей, насколько несомненна для всех на свете ее болезнь.

Отец снял для нее номер в отеле, который стоит почти у самого пляжа, и загодя отправил туда лекарства, дабы они ожидали ее близ непривычной кровати. Что же до питания Эммелин, Лаура получила указание есть так часто, как ей захочется — и даже чаще, — дабы у миссис Фокс возникало искушение разделять с ней трапезу, будет ли таковая составляться из лакомств, купленных у бродящих по пляжу лоточников, или заказываться по меню гостиничного ресторана. Однако самое главное, — чтобы миссис Фокс отдыхала, сидя в каком-нибудь тихом местечке у самого моря столько, сколько она сможет вытерпеть. И ни в коем случае не следует ей заходить на те участки пляжа, что отведены для купания, и присоединяться к отчаянным сорвиголовам, которые и впрямь решаются вступить в воду. Если ей станет совсем уж нестерпимо скучно, она может — с благословения доктора Керлью — наблюдать за отважными дамами, которые, облачась в купальные костюмы, выскакивают из накрытых тентами купальных машин и устремляются к безумно опасному мелководью. Самой же ей надлежит сохранять верность сухотелому большинству, не покидая той безопасной части пляжа, где дети возводят песочные замки в местах, для волн недосягаемых.

Сухотелое большинство возрастает в числе с каждой минутой, умножаясь под жарким солнцем. Пока Лаура и миссис Фокс идут по ведущему к пляжу мощеному бульвару, их обгоняют десятки мужчин и женщин, одетых так, точно они собрались провести день на скачках. Одни несут под мышками складные кресла, другие — книги, а то и пюпитры для письма. Кажется, что на каждый десяток курортников приходится по одному лоточнику. Ломовые лошади тянут купальные машины к дамскому пляжу, за ними вышагивает квартет трубачей, исполняющих гимны в ритме, который задает музыкантам мерно потряхиваемая шляпа с монетами.

— Вон там хорошее место, — говорит Лаура, когда она и миссис Фокс проходят половину каменной лестницы, последние ступени которой зарываются в песок, однако миссис Фокс, целиком поглощенная наблюдением за своими ступнями и палкой, глаз не поднимает. Идти по песку — дело и для здорового человека не самое простое — ей без посторонней помощи никак не по силам, и потому она неохотно принимает руку Лауры. Миссис Фокс уже до того надышалась морским воздухом, что у нее немного кружится голова, а обступающие ее со всех сторон транжиры и стяжатели начинают казаться ей персонажами сна, которые могут, стоит только моргнуть, исчезнуть, оставив ее на пустом берегу.

На последних ярдах, остающихся до выбранного Лаурой местечка, им приходится едва ли не отбиваться от нескольких тяжело нагруженных лоточников. Один продает парасоли; другой игрушечные кораблики; третий заводных птичек, способных, как он уверяет, летать; четвертый — обернутые в бумагу куски изюмного кекса, поверх которых он яростно машет рукой, отгоняя кружащих над его головой настырных чаек.

— Ну вот и пришли, мэм, — говорит Лаура, когда они вступают в тень поросшего травой небольшого холма. Миссис Фокс с благодарным вздохом опускается на песок и прислоняется спиной к крутому боку холма. Горизонт, эта недостоверная граница между огромным синим небом и аквамариновым океаном, головокружительно наклоняется.

— Оставьте меня одну… на минуту, — выдыхает она и улыбается — заискивающе, словно девочка, обещающая хорошо себя вести.

— Конечно, мэм, — отзывается Лаура. — Я пока раздобуду для нас какой-нибудь еды.

И прежде, чем миссис Фокс успевает возразить, служанка торопливо удаляется и исчезает в людской толпе.

Уже после полудня (большой кусок кекса с изюмом наполовину зарылся в песок рядом с ее юбкой, а Лауру удалось отослать в стоящий неподалеку «Фолкстонский павильон», чтобы она полюбовалась «Психо — Поразительным механическим человеком, сенсацией лондонского Сезона») миссис Фокс ложится на спину и смотрит в лазурное небо. Звуки детских голосов давно уже стали неотличимыми от криков морских птиц, и те, и другие поглощаются величавым, умиротворяющим шумом волн.

Эммелин не хотелось ехать сюда, нет, не хотелось, но теперь, приехав, она довольна, потому что думается здесь намного легче. Извилистый лабиринт, по которому в последнее время бегали ее мысли, остался позади, в замызганной столице. Здесь, на берегу вечного моря, она может, наконец, рассуждать здраво и трезво.

Чайка осторожно подступает к ней по песку — клинышек кекса привлекает птицу, однако человеку и присущей ему зловредности она не доверяет. Эммелин берет покрытый песком клинышек и мягко бросает его к ногам птицы.

— Ну, и что же мне делать с моим другом Генри, мистер Чайка? — негромко спрашивает она у начавшей поклевывать кекс птицы. — Или вы — миссис Чайка? А то и мисс? Не думаю, что такие различия значат в вашем обществе многое. Или все-таки значат?

Она закрывает глаза, изо всех сил стараясь не раскашляться. На дне ее корзинки, под книгой Бодли и Эшвелла лежит скомканный носовой платок, липкий от крови — от ошметков ее легких, как уверяет отец, хотя она всегда представляла себе легкие подобием воздушных мехов, бледных, просвечивающих надувных шариков. Впрочем, не важно — кровь на платке настоящая, а позволить себе терять ее и дальше она не может.

Соблазн закашляться понемногу отступает, шажок за шажком. А вот избыть соблазн более серьезный — мысли о Генри — вовсе не так легко. Как ей хотелось бы, чтобы он был сейчас с нею! Какая бы вышла идиллия, если бы можно было скоротать время поездки, беседуя с ним, а не обмениваясь пустыми замечаниями с Лаурой! И насколько было бы лучше, если бы всякий раз, как у нее подгибаются ноги, к ней бросался бы и обнимал ее он, а не отцовская пожилая служанка! Сильные пальцы Генри точно ложились бы во впадинки между ее ребрами. Он мог бы, случись в том нужда, носить ее на руках. Мог нежно опускать на кровать, так, словно она — его кошка.

«Я хочу его».

Ну вот, все и сказано, пусть даже не вслух. Да и зачем говорить это вслух? — Бог слышит и так. Что же, плотское желание ее хоть и не порицается Богом (как о том с совершенной ясностью сказал в послании к коринфянам Святой Павел), однако и гордиться в нем нечем. А то, что она и Генри даже близко не подошли к прелюбодейству, вовсе не означает, будто причины для тревог у них отсутствуют. Кто возьмется утверждать, что стих 5:28 Евангелия от Матфея не относится к людям вдовым столько же, сколько и к состоящим в браке, к женщинам столько же, сколько и к мужчинам? Разумеется, женщин древней Галилеи обременяли домашние труды, уход за детьми, — досуга, который позволил бы им посещать выступления странствующих пророков, у них не имелось; будь все иначе, как могло получиться, что Иисус, поднявшись на гору, увидел внизу под Собой только мужчин?

«…всякий, кто смотрит на женщину с вожделением…». Если бы Иисус увидел в той толпе женщин, Он наверняка добавил бы «или на мужчину». Что и имело бы для Эммелин последствия самые серьезные, поскольку, если возможно совершить прелюбодеяние в сердце своем, почему бы заодно не наблудить и во плоти? Дурные христиане толкуют Писание так, чтобы оно оправдывало их несовершенства; хорошим же следует поступать наоборот, бесстрашно читая между строк его, дабы улавливать проблески укоризненной хмурости любящего, но разочарованного в них Всевышнего. И стало быть, она уже прелюбодействовала в сердце своем.

Ибо, к чему кривить душой, она вожделеет Генри — и не только потому, что две его сильные руки могли бы подхватывать ее, падающую в обморок. Она жаждет ощутить на себе вес его тела, почувствовать, как его грудь давит на ее, ей не терпится увидеть его без мрачного, точно черепашьего, панциря одежд, осязать сокровенную форму его бедер, сначала ладонями, потом исподом своих стискивающих эти бедра ляжек. Вот, сказано и это. Слова, не произнесенные вслух, блистают, точно чудотворная надпись на стенах ее сердца — маленького храма, в который неизменно заглядывает Бог. Самой душе ее надлежит быть зеркалом, в котором Бог может увидеть Свое отражение, но ныне… ныне Он, скорее всего, увидит там лицо Генри Рэкхэма. Это обожаемое лицо…

Эммелин открывает глаза и садится, не желая добавлять к прочим своим грехам еще и идолопоклонство. Горбящаяся над кексом чайка поднимает на нее взгляд, гадая, не надумала ль миссис Фокс все же употребить этот вкуснейший харч самостоятельно. И, уверившись в противном, вновь погружается в пиршество.

Правильный выход у меня только один, думает Эммелин, — выйти за Генри. Между женой и мужем блуда — воображаемого или иного — существовать не может. Но такое замужество было б греховным, себялюбивым злоупотреблением ее бесценным другом, ибо Генри жениться не хочет — он сам говорил ей об этом множество раз. И мог ли он яснее дать ей понять, что не желает от нее ничего, кроме дружбы?

— Плоть себялюбива, — сказал он однажды, когда они в очередной раз беседовали после церковной службы, — а дух щедр. Мне страшно думать о том, как легко может человек растратить всю свою жизнь на удовлетворение животных потребностей.

— О, я уверена, Бог не будет возражать, если вы потратите еще несколько минут на то, чтобы погулять со мной под солнышком, — ответила она — шутливо, ибо Генри пребывал в тот день в настроении мрачном, а ей хотелось развеселить его.

— Как ненавистна мне моя праздность! — пожаловался он, оставаясь глухим к ее чарам. — У меня осталось так мало времени!

— Но право же, Генри, — сказала она. — Разве можно говорить такое в тридцать-то лет! У вас впереди едва ли не вечность, вы еще успеете осуществить ваши замыслы!

— Вечность! — скорбно откликнулся он. — Какое великое слово! Но мы же не верим в реинкарнацию, в то, что впереди у нас столько жизней, сколько мы пожелаем прожить.

— Довольно и одной, — сказала она. — А на взгляд кое-кого из несчастных, с которыми я сталкивалась в моей работе, и одна-то — длинна нестерпимо…

Однако Генри, когда он нападал на эту тему, останавливаться был нисколько не склонен; грех недеяния вдохновлял его на риторические фигуры, достойные наилучших проповедей, что и обещало на священническое будущее Генри виды самые лучшие.

— Все так, разные люди воспринимают время по-разному, — признал он, — однако Божьи часы отличаются устрашающей точностью хода. В детскую пору каждая минута нашего времени полнится свершениями, — мы рождаемся, учимся говорить и ходить, мы осваиваем тысячи разных навыков — и всего за несколько лет. Но нам не дано понять, что вызовы, кои бросает нам зрелость, имеют природу иную, чем вызовы детства. Надумав построить новую церковь, мы можем чувствовать то же, что чувствовали, возводя первый наш замок из песка, и однако ж, минет десяток лет, а первый ее камень так и останется не заложенным. (Как странно, думает Эммелин, вспоминать эти слова, сидя на морском берегу и наблюдая за детьми, возводящими песочные замки!). То же самое происходит, — сказал, завершая свою тираду, Генри, — и со всеми нашими великими планами, со всеми стремлениями добиться того, к чему зовет нас этот бедственный мир: десятилетия проходят своим чередом, а мы продолжаем веровать в Вечность!

— Да, Генри, но, видит Бог, ни одному христианину не но силам достичь всего сразу, — поспешила напомнить она. — Мы можем лишь стараться делать все, что в наших силах.

— Вот именно! — воскликнул он. — Я вижу, что делаете вы, что делаю я — и терзаюсь стыдом.

Греясь под золотистым солнцем Фолкстона, Эммелин улыбается воспоминанию о том, каким глубокомысленным было тогда лицо Генри, милое лицо, искаженное страстным стремлением к идеалу. Как ей хотелось бы поцеловать это лицо, разгладить сумрачные складки его чела, возвратить Генри в «здесь и сейчас», заключив в объятие, такое крепкое, какое способны осилить ее ослабевшие руки…

Однако пора ей вернуться к предмету насущному — к супружеству.

Если б она и Генри поженились, так ли уж непременно дружба их претерпела бы какие-то изменения? Разве не могла бы она остаться такой, какова сейчас, с той только разницей, что жить им пришлось бы в одном доме? (Скорее всего, в ее, в доме Генри им не поместиться!) Он мог бы занять спальню, соседствующую с ее, если бы согласился, конечно, навести там порядок. (Когда, наконец, миссис Лейверс объявится и заберет сумки с пожертвованной неимущим одеждой? И вернутся ли вообще за их книгами люди из «Африканского библейского общества»?). В теперешнем ее состоянии мужчина в доме ей вовсе не помешал бы, — а окажись этим мужчиной Генри, она и вовсе была бы на седьмом небе от счастья. Начать с того, что он мог бы приносить уголь для камина, помогать ей с перепиской. И если бы к ночи она совсем выбивалась из сил, он относил бы ее наверх и с величайшей нежностью опускал на…

Неотвязность низких желаний вызывает у Эммелин сокрушенную улыбку. Недугу, ее поразившему, что бы он собой ни представлял, не удалось приблизить ее к Богу, а ведь сколько она видела гравюр, на которых чахоточные женщины лежат в осененных нимбом постелях, а над ними парят ангелы. Быть может, у нее и не чахотка вовсе, но какое-то истерическое расстройство? То есть, говоря напрямую, она продвигается по дороге, прямиком ведущей в Бедлам? Вместо того, чтобы плыть к эфирным порталам Небес, она, похоже, становится все более непристойной, смахивающей на животное, — кашляет кровью, давит прыщи на плечах и на шее, обильно потеет всеми порами сразу и всякий раз, очнувшись от грез наяву, в которых ей является Генри Рэкхэм, обнаруживает, что ей не мешает подмыться…

Стыд и срам! И все же, умение стыдиться себя никогда не было сильной ее стороной. Если ей приходилось делать выбор между самобичеванием и попыткой загладить вину, она всегда избирала путь более созидательный. Итак… что если она и Генри соединятся, как муж с женой? Таким ли уж это будет ужасным проступком? А если Генри боится, что отцовство помешает ему стать священником, так она бесплодна, что и доказал ее бездетный брак с Берти.

Да, но как делается предложение о браке? Как именно пересекается граница между учтивым обменом поклонами и совместным лежанием в общей теплой постели — пока смерть нас не разлучит? Бедный Берти опустился перед ней на колено, но ведь он и ухаживал за нею еще со школьных дней. И если Генри о женитьбе на ней и думать не желает, он вряд ли сделает ей предложение, ведь так? Однако и сама она его сделать не может, правильно? И причина тут не в том, что она боится нарушить общепринятые условности (условности ей давно надоели!), нет, просто это может оскорбить Генри, заставить его хуже думать о ней. А если она лишится его уважения, это станет для нее самым жестоким ударом, по крайней мере, в нынешнем ее болезненном состоянии.

— Стало быть, следует подождать, — говорит она вслух, — пока мне не станет лучше.

Услышав это, чайка отскакивает в сторону, бросив недоклеванные крошки. Эммелин резко откидывает голову назад, на муравчатый склон холма, отчего шляпка съезжает набок, и булавки ее впиваются Эммелин в кожу. По голове тут же начинают бегать мурашки, и Эммелин срывает шляпку. И снова ложится на траву, даже застонав от облегчения, когда непокрытая, влажная голова ее уютно устраивается в теплой травяной вмятинке.

Принятое ею решение касательно Генри словно растекается по всему телу Эммелин — так, точно она приняла лекарство или досыта наелась — ощущение тем более приятное, что ни лекарства, ни еда на нее в последнее время подобным образом не действуют. Какое все же прекрасное тонизирующее средство — решимость! Слабость уже источается из Эммелин, уходя в песок, на котором она лежит.

Чайка, удостоверившись, что протестующий клекот ее был следствием недоразумения, возвращается и начинает доклевывать запорошенные песком остатки кекса. Проталкивая кусочки его в горло, она задирает клюв в небо — так, точно кивает, соглашаясь с решением Эммелин. Да, нужно подождать, пока ей не станет лучше, а после… после она сама распорядится своей жизнью, предложив ее Генри Рэкхэму.

— Ведь он не откажет мне, а, мистер Чайка? — спрашивает Эммелин, однако чайка раскидывает крылья и, скакнув с песчаного бугорка вверх, улетает в море.

В другой части Фолкстонского пляжа сидящая, прислонясь к другой скале, Агнес Рэкхэм испугано взвизгивает, поскольку к ногам ее с треском рушится деревянная птица. Агнес поджимает ноги, сминая лежащий у нее на коленях дамский журнал, и туго обтягивает их юбкой.

Клара, которая в отличие от ее хозяйки не была погружена в изучение статьи «Сезон — Кто, Где и Когда блистал Ярче всех» и наблюдала за приближением к ним этого метательного снаряда, лишь смаргивает, когда тот ударяется оземь. Спокойно, без суеты, словно желая ткнуть хозяйке в нос ее немощную нервозность, Клара протягивает руку и берет птицу за склеенное из фанеры и бумаги крыло.

— Это всего лишь игрушка, мэм, — мягко сообщает она.

— Игрушка? — изумленно переспрашивает, распрямляя ноги, Агнес.

— Да, мэм, — подтверждает Клара, держа несколько наотлет, чтобы показать ее Агнес, птицу, деревянные крылья которой уже перестали подергиваться. Хлипкая, грубо размалеванная машинка эта приводится в движение крошечным мотором, который заводится латунным ключиком. — Тут один человек продает их с тележки. Мы с вами проходили мимо него.

Агнес поворачивается, чтобы взглянуть в ту сторону, в какую указывает Клара, но видит лишь вприпрыжку огибающего отвесную скалу мальчика лет шести-семи в пляжном костюмчике из синей бумазеи. Мальчик останавливается перед незнакомой леди и служанкой, держащей в руке его игрушку.

— Пожалуйста, мисс, — пищит он. — Это моя летающая птица.

— В таком случае, — брюзгливо журит его Клара, — не бросайте ее куда попало.

— Извините, мисс, — жалостно канючит мальчик, — просто она никак не летит прямо.

И он нервно почесывает левую икру туго зашнурованным ботинком правой ноги. Служанка взирает на него сердито, поэтому мальчик предпочитает смотреть на леди с большими синими глазами и ласковой улыбкой.

— Ах, бедненький, — говорит Агнес. — Ты не бойся, она тебя не укусит. —  И Агнес знаком велит Кларе вернуть мальчику игрушку. Собственно говоря, детей она, пожалуй, даже и любит — при условии, что они не совсем уж младенцы, принадлежат кому-то другому и подаются малыми порциями. Особенно очаровательными бывают маленькие мальчуганы.

— А она и в самом деле летает? — спрашивает Агнес у этого мальчугана.

— Ну… — насупливается он, вынужденный, никуда не денешься, запятнать репутацию своей птицы. — У джентльмена, который их продает, одна летает очень хорошо, он сказал, что они все так могут, но только мы с братом выбрали себе по одной, а они летают как-то не очень. Мы подбрасываем их изо всех сил, как можем выше, а они все время падают назад. Можно я теперь пойду, мэм? Мама сказала, чтобы я сразу вернулся.

— Очень хорошо, юный сэр, — улыбается Агнес. — Приятно слышать столь правдивые речи. Вот ваша игрушка.

Как это легко — сделать ребенка счастливым! Агнес отпускает мальчика полным благожелательности взмахом руки и, как только он удаляется, поворачивается к Кларе:

— Ступайте, купите мне такую же птицу. И каких-нибудь сладостей для себя, если желаете.

— Да, мэм, спасибо, мэм, — отвечает служанка и торопливо уходит, на каждом шагу взметая темно-синим подолом песок.

Агнес ждет, пока Клара скроется из виду, затем берет с подстилки оставленную ею книгу — интересно, что может читать служанка? Ага, это роман: «Джейн Эйр». Агнес уже прочла его, заказывала у «Мьюди» — вопреки предписаниям доктора Керлью. Теперь она, обнаружив этот потрепанный, с загнутыми уголками страниц томик во владении Клары, чувствует, как по спине ее пробегает холодок, ибо есть что-то до крайности неприятное в том, что собственная твоя горничная смакует страшный рассказ о жене, лишившейся — вследствие болезни — разума и запертой в башне мужем, который пытается жениться на другой. Кривя губы, Агнес возвращает книжку на подстилку.

Стоит ей распрямиться, как в голову возвращается, пульсируя за левым глазом, боль. Странно все же, что этому зловредному ощущению достает дерзости упорствовать несмотря на множество розовых пилюлек миссис Гуч, посланных на его искоренение! На всем пути из Лондона, в поезде, она глотала их одну за одной, благо Клара все это время продремала. Теперь же Агнес поглаживает пальцами ридикюль, ее так и подмывает глотнуть опиумной настойки из флакончика, якобы содержащего лавандовую воду. Но нет, это средство должно приберегать на случай самый крайний.

«Думай о чем-нибудь легком, приятном» — внушает себе Агнес. Грустные мысли только усиливают, как она обнаружила, боль. Если ей удастся выбросить из головы все тревоги — так, чтобы в мозгу остались лишь радостные воспоминания и ощущение того, что индийские мистики называют «Нирваной», — она еще сможет ощутить облегчение, вырвав его из острых клыков своих бед.

В жизни так много того, за что ей следует быть благодарной… На редкость успешный Сезон… Собственный выезд и собственный кучер… Ангел-хранитель, готовый рискнуть и навлечь на себя порицание Божие, лишь бы уберечь ее от несчастья… Прекратившиеся, наконец, ужасные кровотечения… Долгожданное воссоединение с Истинной Верой ее детства…

Боль нарастает, и Агнес пытается вообразить, что присутствует на Мессе, сидит в озаренной пламенем свечей тиши старой церкви и слушает милого отца Сканлона. Задача не из легких, ибо слишком многое отвлекает Агнес — детский смех, рокот волн, хриплые крики лоточников, — и все же ей удается, хоть и на миг, но заставить себя услышать в бессвязном болботании продающего прогулки на ослике мужлана латинское пение. Впрочем, тут начинает играть шарманка и чары, сотворенные Агнес, расточаются.

Бедный заблудший Уильям… Если его так уж заботит здоровье жены, он мог бы сослужить ей гораздо лучшую службу, не отправляя ее на пляж, чтобы она жарилась здесь, как гренок, но позволив провести неделю в церкви — то есть, в ее церкви. Какое довольство ощущает она всякий раз, что располагается в этом уютном святилище! И как безотрадны те, другие воскресенья, которые ей приходится, во избежание пересудов, проводить среди англиканцев, терпя проповеди несносного доктора Крейна… Он вечно порицает людей, о которых Агнес и слыхом не слыхивала, в голосе его нет никакой музыкальности, а гимны он поет, ужасно фальшивя, — право же, каким только дурачкам не позволяют нынче становиться священниками?

Нет, самое время ей объявить о своем возвращении в Истинную Веру. Разве она сейчас не настолько богата, что ей ничего за это не сделают? Кто посмеет воспрепятствовать ей, сказать «нет»? В особенности теперь, когда за нею присматривает ангел-хранитель…

Агнес вглядывается в яркую линию берега, прикрыв ладонью глаза, надеясь вопреки здравому смыслу различить среди детей, осликов и вереницы купальных машин направляющуюся к ней высокую призрачную фигуры ее Святой Сестры. Но нет. Да и желать этого глупо. Одно дело, когда Святая Сестра выскальзывает из Обители и встречается с ней в лабиринтах Лондона, ведь даже Богу не всегда удается разглядеть все, что там творится, и совсем другое — Ее встреча с Агнес здесь, на фолкстонском пляже, где укрыться от Небесного надзора попросту невозможно…

Ах, и почему она не привезла с собой дневник? Оставила его дома из страха, что на него попадет вода, или еще по какой-то глупенькой причине… Будь дневник здесь, с нею, она могла бы полистать его и утешиться видом встречающихся на страницах следов от пальцев Святой Сестры. Ибо всякую ночь, едва лишь Агнес отходит ко сну, Святая Сестра читает ее дневник при свете Своего небесного нимба и напечатлевает на страницах едва различимые отпечатки. (Не потому, конечно, что пальцы Святой Сестры нечисты, о нет, — внутренняя сила Ее, вот что создает эти следы.) (И Агнес не воображает их, нисколько, потому что временами она засыпает, закрыв перед сном дневник, а утром находит его открытым — и наоборот.)

И кстати, на какой срок Уильям определил ее сюда? Она ведь и этого не знает! Управляющий отелем — тот знает, а ее, человека, которого это касается больше всех прочих, держат в совершенном неведении! Она, разумеется, не из этих, не «эмансипе», однако тут налицо вопиющее нарушение прав женщины. Неужели от нее ожидают, что она будет сидеть на берегу недели кряду, — пока кожа ее не посмуглеет, а запас лекарств не исчерпается полностью?

Нет, нет: думай о чем-нибудь легком, приятном. Как хорошо было бы написать письмо Святой Сестре, отправить его по почте и получить ответ. Или попросить Святую Сестру открыть ей тайну местонахождения Обители Целительной Силы — значит попросить слишком многого? Да, она понимает, именно так, слишком многого. Если она будет вести себя хорошо, ей, в конце концов, и без того об этом расскажут. И все будет прекрасно.

Агнес вдруг ощущает во рту горький привкус. Она облизывает губы, опускает глаза к ладоням и обнаруживает в них флакончик с опиумной настойкой. Торопливо, боясь, что Клара уже где-то рядом, она прячет флакончик в ридикюль. Как гадко повели себя ее руки, извлекшие, пока она предавалась раздумьям, драгоценную жидкость и нагло влившие настойку ей в рот! И сколько глотков она сделала? Было бы совсем нехорошо, если бы Клара, вернувшись, обнаружила ее лежащей в беспамятстве на песке.

Постанывая от усилий, Агнес поднимается на ноги и пытается стряхнуть с юбки песок. До чего же грубы на ощупь песчинки, — они почти так же колючи, как осколки стекла, — да ведь его из песка и делают, разве нет? или Уильям, рассказывая об этом, дурачил ее? Агнес осматривает свои мягкие, бледные ладони, наполовину ожидая увидеть на них сложный рисунок кровавых царапин, но нет, либо Уильям солгал ей, либо она состоит из вещества куда более прочного, чем полагала.

Прогулка, решает Агнес, проветрит ей голову, не позволит заснуть. Долгое сидение на солнцепеке нагоняет дремоту, а она и так уж слишком запарилась, особенно там, где платье приникает к ней плотнее всего. Агнес уверена, что у самой кромки воды воздух (если со времени последнего ее свидания с океаном рецепт изготовления волн не претерпел серьезных изменений) будет влажным от брызг, подобным прохладному, соленому туману — а ей именно такой и потребен.

Агнес приближается к воде и идет вдоль самого края прибоя, там, где песок темен и мокр. Грациозно, словно в изысканном танце, она, приучаясь к нужному ритму, отступает в сторону всякий раз, как очередная волна рассыпает по берегу серебристую пену. Однако море — не самый ловкий партнер по танцам, вскоре оно начинает путать движения, и одна из волн его заходит слишком далеко. Неглубокий водоворотик омывает башмачки Агнес, вода просачивается сквозь их тонкую кожу, проливается в шнуровочные глазки, тянет ее за подол юбки. Невелика беда… В отеле ее ждут два больших чемодана с платьями и обувью. А холодная вода между пальцев ног порождает отнюдь не неприятную дрожь, мигом пробегающую по телу Агнес к мозгу, покалывая его и пробуждая — не то, чтобы она спала, вы же понимаете, потому что, как может спать человек, танцующий у кромки волн?

Впрочем, просто для того, чтобы не споткнуться о скрытый песком камень и не утонуть, не успев даже понять, что она падает (никто ведь не знает, как быстро происходят подобные вещи), Агнес начинает отступать от прибоя, возвращаясь к… к… ну, к тому месту, на котором сидела. Промокшая юбка стала тяжелой, слишком тяжелой, далеко в такой не уйдешь. Самым разумным было бы остановиться, раскинуть ее по песку, а уж когда она подсохнет, снова тронуться в путь.

На мгновение Агнес закрывает глаза, и в это мгновение мир переворачивается вверх дном, меняя местами землю и небо. Земля — она теперь наверху — обвивает Агнес незримыми щупальцами, крепко прижимая к себе, приплетая к своему огромному теплому чреву, чтобы она не канула в ничто. Агнес свисает с вставшей вверх тормашками terra firma,[67] точно мотылек с потолка, и смотрит вниз в бескрайнюю, бесформенную пустоту слепящей синевы. Ставшая наполовину незрячей, она вглядывается в бездну. Если земля ослабит путы свои и отпустит ее, она будет падать целую вечность — тряпичной куколкой, брошенной в бездонный колодец.

Ошеломленная и испуганная, Агнес отворачивает лицо в сторону и прижимается щекой к влажной земле, вдавливая скулу в песок и закрывая один глаз, тот, в который бьет свет. Медленно и милосердно вселенная, снова начав вращаться — против часовой стрелки, — принимается приводить себя в должный порядок. А вдали возникает направляющееся к Агнес видение — монахиня в черной рясе и белой камилавке с вуалью. С каждым шагом этой женщины пейзаж вокруг нее становится все зеленее, а стеклянистое марево размывается, обращаясь в пастельную зелень. Мох растекается по песку, точно изумрудная краска стыда, и деревья, возникая листок за листком, заслоняют небо. Визгливые голоса детей и чаек смягчаются, преображаясь в щебет и трели дроздов; безмерный гул океана становится все более тихим, пока от него не остается лишь легкий лепет сельского ручейка. И когда Святая Сестра подходит к Агнес так близко, что становится безошибочно узнаваемой, фолкстонские пески исчезают полностью, сменяясь куда более знакомым пейзажем ее сновидений — мирной окрестностью Обители Целительной Силы.

— Ах, Агнес, — тоном любовной укоризны произносит Святая Сестра. — Вы снова здесь? Что вы опять натворили?

И она отступает на шаг, подпуская к Агнес пару смутно различимых людей.

Агнес пытается ответить, однако язык ее обратился в дряблый кусок мяса. Она может только стонать, чувствуя, как сильные руки просовываются под ее плечи и колени — руки двух жилистых стариков, прислуживающих монахиням Обители Целительной Силы. Старики отрывают ее от земли — легко, как малое дитя, — и осторожно укладывают на носилки.

Реакция Агнес? Прискорбная. Она содрогается, широко открывает рот и обдает своих спасителей струей горячей желтой рвоты.

Увидев, что полицейский заносит ее имя в записную книжку, Клара Тиллотсон обливается слезами негодования и испуга.

— Она сама меня отослала, — оправдывается Клара. — Велела купить ей вот это.

И Клара показывает полицейскому игрушку из проволоки и фанеры и с латунным ключиком в спине.

Двое призванных полицейским на помощь крепких мужчин из владеющей купальными машинами компании только что переложили миссис Рэкхэм на носилки. Доктор уже потрогал ее липкий от пота лоб и измерил, вставив градусник в рот, температуру. Сообщив диагноз: мигрень и, возможно, туберкулез, он заключил, что настоятельная необходимость помещать ее в больницу отсутствует, однако ей следует отдохнуть некоторое время в отеле, не выходя под солнце.

— Ближайший родственник? — осведомляется полицейский у Клары, когда те же двое здоровяков уносят бесчувственную Агнес.

— Уильям Рэкхэм, — в нос отвечает служанка.

— Тот самый Уильям Рэкхэм?

— Я не знаю, — Клара хлюпает носом, тревожно вглядываясь в оставшееся на песке темное пятно рвоты и с ужасом думая о том, как оно может сказаться на дальнейшей ее службе.

— «Парфюмерное дело Рэкхэма»? «Одного флакона хватает на год»?

— Наверное, — об изделиях, производимых ее хозяином, Кларе ничего не известно, — хозяйка относится к ним с совершенным презрением.

— У вас имеется связь с ним, мисс?

Клара сморкается в платок. Что может подразумевать этот вопрос? Уж не думает ли полицейский, что она способна пролететь по воздуху, в мгновение ока достичь Ноттинг-Хилла и, опустившись на закраину кабинетного окошка Уильяма, сообщить ему о случившемся? Тем не менее, она кивает.

— Хорошо, — говорит, закрывая записную книжку, полицейский. — В таком случае, все дальнейшее я предоставляю вам.

Небо заволакивают тучи, того и гляди пойдет дождь. Родители утаскивают завозившихся с песочными замками детей; фланировавшие по берегу денди устремляются к укрытиям; из моря выходят и скрываются в купальных машинах причудливо наряженные нереиды; торговцы, охрипшие от крикливых, обращенных к редеющей толпе уверений, что товары свои они отдают, почитай, задаром, катят, кто куда, тележки, набирая все большую скорость.

Миссис Фокс давно уж возвратилась в отель, посетовав на то, что такой отдых способен уморить ее окончательно. Она и ведать не ведает о пребывании миссис Рэкхэм в Фолкстоне, и уж конечно, не она была той доброй самаритянкой, что обнаружила Агнес лежавшей без чувств у кромки воды, — судьба назначила миссис Фокс вернуться в Лондон, ни разу ее не повстречав.

А Конфетка? Уж не Конфетку ли видела Агнес приближавшейся к ней в перевернутом мире? Нет, Конфетка сидит в своей квартирке на Прайэри-Клоуз, с немалой натугой осиливая «Искусство парфюмерии» Дж. У. Септимуса Пайсса. И самый большой водный простор, какой можно обнаружить в непосредственной близости от нее, это оставшаяся не опорожненной ванна. В сознании Конфетки, забитом сведениями о лаванде и эфирных маслах, даже и места для мыслей о миссис Рэкхэм не остается. Принесет ли ей хоть какую-то пользу знание того удивительного обстоятельства, что ананасовое масло есть не что иное, как бутират этилоксида? Есть ли смысл запоминать рецепт изготовления розового кольдкрема (один фунт миндального масла, один фунт розовой воды, половина драхмы розового масла и по одной унции спермацета и пчелиного воска)? И интересно, существует ли на свете мужчина, способный, выводя слово «спермацет», думать лишь о китах?

— Иисусе Христе, — бормочет она, поймав себя на том, что понемногу впадает в дремоту, а книга, закрывшись, проваливается у нее между ног. — Проснись!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

— Ну и как там все, на берегу? — осведомляется леди Бриджлоу, опуская чайную чашку на блюдце. — Я в этом году туда не поехала, нынче на любом курорте не протолкнуться от хамов. О, благодарю вас, Роза.

Роза, новая чистая горничная Рэкхэмов, пополняет чаем чашку миссис Бриджлоу. Тяжелый чайник она держит высоко, несколько наотлет, выступающее из манжеты запястье ее красновато и попахивает карболкой, — леди Бриджлоу это нравится.

Стоит яркий прохладный день, уже начался сентябрь, прошло несколько недель, как Уильям привез из Фолкстона жену, еще пуще исхудавшую и ставшую в десятки раз более странной, чем перед ее отправкой туда. Сейчас она лежит наверху, для показа гостье решительно непригодная.

Впрочем, если говорить всю правду, в странностях замечена в последнее время не одна только Агнес Рэкхэм: погода, бывшая в начале года необычайно теплой, пристрастилась с конца августа к холодам, словно бы спохватившись и сообразив, что щедрость ее никем, вообще говоря, не заслужена. Чуть ли не каждый день солнце, поутру сияющее, к полудню бледнеет и сереет, а язвительный ветерок напоминает о том, что, быть может, кроется на уме у стихий. Листья опадают с деревьев целыми возами, ночи растягиваются, и по всей Англии художники-пейзажисты с отвращением покидают затянутые тучами сельские просторы. Тем из деловых знакомых Уильяма, что владеют фруктовыми садами, пришлось начать сбор урожая раньше обычного, поскольку созревшие плоды держатся на ветках деревьев весьма ненадежно, буквально падая в руки сборщиков, и каждый час промедления приводит к тому, что плоды эти валятся на землю, покрываются ранками и подгнивают. Лаванда, благодарение Богу, уже собрана. Конфетка разочарована тем, что не видела, как это происходило, однако, когда мужчине приходится разрываться между Сезоном и непредсказуемой женой, он просто не в состоянии угодить всем сразу. Сожжение пятилетних кустов назначено на конец октября, и Уильям свозит Конфетку посмотреть на большой костер, порукой тому — его слово.

В Ноттинг-Хилле, в доме Рэкхэмов, слуги — и верхние, и нижние, — готовятся к осени, которая может, если на нее нападет такая прихоть, обойтись с Англией весьма сурово; плотные шторы освобождаются от шариков нафталина; кухонная кладовая до отказа набивается консервированными лобстерами, сардинами, лососем, черепаховым мясом и прочим; дымоходы отскабливаются; Джейни подхватила, прочищая печи, очень неприятную болезнь; Чизман проверяет на предмет возможности протечек крышу и дверцы кареты; Летти и Роза убрали из каминов летние украшения, заменив их сухими поленьями. Стрига, который от рассвета до заката копошится, бормоча себе что-то под нос, в парке, сейчас лучше не трогать.

Леди Бриджлоу тоже смирилась с тем, что лето закончилось, и соответственным образом сменила наряд, отчего стала выглядеть несколько старше — не намного, впрочем, — своих двадцати девяти; теперь она носит саржевое платье-пальто, служащее залогом того, что здоровье ее останется (как она это называет) «непрестанным». Уильяму же смена одежды сообщила еще пущее дородство — как, собственно, и добавочный жирок, которым он обзавелся за время Сезона. Борода, ставшая ныне густой и квадратной, ниспадает на галстук; на Уильяме вязаный жилет, плотные твидовые брюки, и твидовый пиджак, который он попытался неприметно расстегнуть, но не сумел, и бороться с ним в присутствии гостьи не стал.

— О прочих приморских курортах ничего сказать не могу, — сообщает он в ответ на вопрос леди Бриджлоу, — но Фолкстон обратился, насколько я мог заметить, в подобие циркового балагана. И виноваты в этом, разумеется, железные дороги.

— Что ж, таковы нынешние времена, — философски отмечает леди Бриджлоу, разламывая пополам обсыпанное сахаром печеньице. — Тем из нас, у кого есть собственные экипажи, приходится теперь отыскивать рай, о котором простонародье пока еще не пронюхало.

И она с немалым проворством, — дабы не прервать беседу, — съедает кусочек печенья.

— Как бы там ни было, я никогда не понимала, чем так уж притягательно побережье — даже для выздоравливающих.

— Да, тут вы правы, — соглашается Уильям, протягивая Розе пустую чашку.

— А как ваша жена? — сочувственно интересуется леди Бриджлоу, поднося к губам свою чашку, полную.

— О, ничего серьезного, — вздыхает он. — Легкая простуда, я полагаю.

— В церкви ее в последнее время почти не видно, — отмечает леди Бриджлоу.

Уильям страдальчески улыбается. Все уже знают, что Агнес едва ли не каждое воскресенье присутствует на католической мессе, а ему не хватает духу запретить ей это. Сколь ни прискорбно ее отступничество, как ни смущает Уильяма недовольство соседей, он желает для Агнес счастья, а получая его разрешение съездить в Криклвуд и побыть немного паписткой, она становится счастливой как никогда.

Как сильно надеялся он, что Агнес вернется с побережья пополневшей и образумившейся! Однако она, пробыв у моря лишь восемь дней из двух оплаченных им недель, прислала ему, вместо того, чтобы по истечении их спокойно вернуться с Кларой в Лондон, почтовую карточку с жалобами на то, что в отель селят американцев, а в питьевой воде его так и кишат «организмы», и потому он должен без промедления приехать и забрать ее оттуда. «Во имя всего, что Свято, умоляю тебя, пожалуйста!» — написала она на открытке, украшенной веселой картинкой — изображением ослика с нахлобученной на голову конической раковиной и с надписью: «Единорог из Фолкстона». Напуганный мыслью, что почтальон может прочитать еще одно такое послание, Уильям помчался в Фолкстон, — и только затем, чтобы обнаружить там совершенно спокойную, всем довольную с виду Агнес, встретившую его как нежданного гостя, прогнать которого только воспитанность ей и не позволяет.

— Как все прошло? — украдкой спросил он у Клары, наблюдая вместе с нею за покряхтывающими, согбенными носильщиками, которые выволакивали из отеля нелепые чемоданы Агнес.

— Я не жалуюсь, сэр, — ответила Клара, однако лицо у нее было при этом, как у человека, который простоял неделю у позорного столба, ежеминутно получая в лицо удары гнилыми помидорами.

По возвращении домой Агнес, не теряя зря времени, дала всем понять, что целительная магия побережья решительно никакого благоприятного воздействия на нее не оказала — во всяком случае, такого, на какое надеялся доктор Керлью. Едва прислуга успела распаковать фолкстонские сувениры, как у Агнес появилась новая причуда — дурацкий ритуал, уже обратившийся, увы, в неукоснительную привычку. Каждое утро, еще перед завтраком, она взбирается на подоконник своей спальни и пытается отправить заводную птицу в полет. То, что пощелкивающая машинка камнем падает на землю, что клюв у нее отломился, а левое крыло расщепилось, Агнес ничуть не обескураживает. И каждое утро, уже после завтрака, Стриг обнаруживает ее игрушку, по шею зарывшуюся в свежеперекопанную землю или завязшую в кустах, и приносит ее в дом, не произнося при этом ни слова. (И правильно делает, что не произносит! — во время Сезона, когда миссис Рэкхэм ободрала все розовые кусты, чтобы соорудить из лепестков «красный ковер» для гостей ее званого обеда, ничего хорошего из его протестов не вышло.)

— Бедная женщина, — сочувственно хмыкнув, говорит леди Бриджлоу. — Мне так жаль ее. Нам, обладателям непрестанного здоровья, следует благодарить Небеса за удачу. Во всяком случае, муж мой, когда был жив, неизменно настаивал, чтобы я приносила им благодарность за это.

Пока леди Бриджлоу произносит эти слова, глаза ее подергиваются поволокой, и она позволяет себе откинуть голову на салфетку, накинутую поверх спинки ее кресла, словно вглядываясь в явившийся ей призрак мужа.

— Ааах… бедный Альберт, — вздыхает она, не препятствуя Розе, которая помещает на ее тарелку ломтик имбирного пирога. — Как одиноко бывает мне иногда без него… особенно при мысли о том, что мне-то еще жить да жить…

А затем, в одно внезапное движение, она выпрямляется — ясные глаза, упрямый подбородок.

— И все же, мне не на что жаловаться, не правда ли? В конце концов, у меня есть сын, в котором продолжает жить Альберт. Они так поразительно схожи! Я иногда гадаю… если бы бедный Альберт был еще с нами… если бы завтра я родила ему второго сына, походил бы он на отца столь же изумительным образом? И знаете, подозреваю, что походил бы!.. Однако я что-то заболталась, простите меня. В оправдание свое могу сказать лишь одно: в будущем, когда у вас появится собственный сын, вы тоже станете ловить себя на поведении столь же глупом. — И она прихлопывает себя по коленям, как если бы те были задремавшими левретками, коих следует разбудить. — Что ж, пожалуй, я слишком долго отвлекала вас от дел. Приношу вам мои извинения.

— Нет-нет, — говорит Уильям, когда она встает, собираясь уйти. — Я был только рад увидеться с вами, только рад.

Он говорит это искренне — ему всегда приятно видеть ее в гостиной своего дома и всегда жаль провожать к выходу. Леди Бриджлоу нисколько не походит на прочих известных ему титулованных людей — при всех ее связях в высшем свете, в ней присутствует некое привлекательное лукавство, приметное, думает Уильям, даже в том, как она, спустившись по парадным ступеням его дома, ухитряется, прежде чем кучер успевает слезть с облучка, самостоятельно запрыгнуть в карету. Леди Бриджлоу еще раз машет Уильяму рукой, подбирает, усаживаясь, юбки и уезжает.

Самое приятное в ней, решает Уильям, глядя, как ее карета катит, удаляясь, по подъездной дорожке, — то, что она, ничуть не обинуясь, общается с ним — даже в присутствии людей ее высокого круга. Леди Бриджлоу никогда не ставит ему в вину того, что деликатно именует «предприимчивостью» — собственно, она нередко повторяет, что будущее принадлежит индустрии. Уильям желал бы лишь, чтобы она не проявляла такой заботы о его супруге, — и желание это лишь усилилось после того, как к немалой его досаде, душевная щедрость леди Бриджлоу никакого отклика в Агнес не встретила.

— Я готова подпустить ее к себе на расстояние, не большее того, на какое могу отбросить, — совсем недавно объявила Агнес при одном из все чаще случающихся у нее приступов вспыльчивости. (Сказано сильно, особенно если учесть, насколько слабы ее руки.) А то, что по прошествии приступа Агнес ни единого из сказанных ею слов припомнить не смогла, ни о чем решительно не говорит.

Впрочем, Агнес вскоре поправится, он в этом уверен — почти уверен. В конце концов, помимо ставшей уже привычной утренней нелепости с «деревянной птичкой», сегодня ничего плачевного не случилось, не так ли? А ведь время уже к полудню…

Уильям стоит в вестибюле, задумавшись, — гостья уехала, в доме опять все стихло. Каждый раз, как леди Бриджлоу появляется у него, ее сопровождает что-то вроде мелодии благодатной нормальности, увы, замирающей, стоит гостье покинуть дом, воздух которого тут же снова пропитывает взрывоопасная неопределенность. Да, в доме тихо, но что означает эта тишина? Что Агнес мирно предается у себя наверху вышиванию или что там вызревает новый взрыв? Спит ли она сном младенца или бьется в исступленном припадке? Уильям подходит к подножию лестницы и, затаив дыхание, тревожно вслушивается.

И через несколько секунд получает ответ неожиданный: совсем недалеко от него рождаются звуки, извлекаемые из фортепиано проворно порхающими по клавишам пальцами. Агнес надумала помузицировать! Дом мгновенно светлеет, обращаясь в достойное человека жилище. Уильям, разжав кулаки, улыбается.

Пусть Керлью повторяет слова «приют для душевнобольных» сколько собственной душе его будет угодно, — так легко Уильям Рэкхэм своего поражения не признает! И потом, как насчет супружеского сострадания? Начиная с октября, на каждом продукте «Рэкхэма» появится портрет Уильяма (превосходная мысль Конфетки), он уже выбрал для этой цели фотографию, на которой выглядит по-отечески добрым. И что же подумают покупающие его туалетные принадлежности дамы, проведав, что человек, благодаря которому они потакают своим пристрастиям к благовонным ароматам, человек, старающийся, чтобы его благодушная физиономия проникла в каждое семейство страны, упек свою жену в сумасшедший дом? О нет, Агнес заслуживает того, чтобы получить еще один шанс — на самом деле, сотню, тысячу новых шансов! Агнес — его жена, которую ему надлежит любить и лелеять в болезни и в здравии.

— Вызовите Чизмана, — успевает сказать он Летти в те бесценные минуты, в которые напев фортепиано еще остается чарующим, еще не сменяется навязчивым, дергающим нервы арпеджио. — Я уезжаю.

Генри Рэкхэм — всего через несколько секунд после того, как минует пароксизм, но еще перед тем, как приток горестных сокрушений успевает привести его в чувство, — удивленно кренится вперед, услышав стук в дверь своего дома. «Какого дьявола?…». Никто не навещает его, никто! Надо полагать, тут чья-то ошибка.

Генри наспех приводит себя в порядок, старается принять достойный вид, однако найти домашние туфли ему так сразу не удается и потому он, подгоняемый упорствующим стуком, шлепает к двери в одних носках.

На ведущей к его порогу дорожке он, открыв дверь, обнаруживает озадачивающее его видение женской красы — двух юных дев со свежими личиками, двойняшек, быть может, едва миновавших отроческую пору, в одинаковых серых с красным шляпках и жакетах. Они стоят за накрытой подобием колпака тележкой, смахивающей на тачку цветочницы или на преувеличенных размеров детскую коляску, однако ни цветов, ни младенцев в ней не замечается.

— Прошу вас, сэр, — произносит одна. — Мы обращаемся к вам во имя страдающих от голода и холода детей и женщин Ская.

Ничего не понявший Генри приоткрывает рот и тут же прохладный ветерок захлестывает в прихожую, напоминая ему, увы, слишком поздно, что лоб у него покрыт обильным, отвратительным потом.

— Острова Скай, сэр, — поясняет вторая девушка певучим, совершенно таким же, как у сестры ее голосом. — Это в Шотландии. Многие семьи согнаны там с земли, сэр, и могут погибнуть этой зимой, она обещает быть очень суровой. Не найдется ли у вас ненужной вам одежды?

Генри, моргая, как идиот, краснеет от предчувствия, сообщающего ему: какой бы ответ он ни дал, говорить ему предстоит, заикаясь.

— Я от…отдал всю мою не…ненужную одежду… э-э… одной ле…леди, которая работает во многих благотворительных об…обществах. — Девушки смотрят на него без большого доверия, как если б они уже привыкли к тому, что от них пытаются отделаться подобными выдумками, но слишком хорошо воспитаны, чтобы оспаривать их.

— Миссис Эммелин Фокс, — жалко добавляет Генри в надежде, что это имя сможет все разъяснить.

— Прошлой зимой, — говорит одна из девушек, — населению острова пришлось питаться дилсеей.

— Водорослями, сэр, — подсказывает вторая, заметив недоумение Генри. Первая же тяжко вздыхает, отчего приподнимается ее прелестная грудь, и открывает рот, собираясь что-то добавить, однако разговаривать с ними и дальше Генри уже не по силам.

— Вы примете деньги? — хрипло спрашивает он, и тут к беседующим присоединяется кошка Генри и начинает тереться мордочкой о лодыжки хозяина, словно желая привлечь внимание к его необутым ступням.

Двойняшки обмениваются взглядами, означающими, по-видимому, что прежде им такого предложения ни разу не делали и они совершенно не понимают, как к нему отнестись.

— Мы вовсе не думали принуждать вас к этому, сэр… — произносит одна, опуская взгляд на дорожку, однако Генри, ухватившись за ее слова, как за знак согласия, уже роется в карманах брюк.

— Вот, — говорит он, извлекая на свет горсть мелочи, а с нею истертые едва ли не в пыль газетные вырезки и забытые в кармане почтовые марки. — Как вы полагаете, двух шиллингов будет довольно?

И тут же кривится, вспомнив, что еще мог бы он получить за эти деньги.

— Нет, возьмите три, — и Генри выуживает из кучки фартингов, пенсов и сора три блестящих монеты

— Спасибо, сэр, — в унисон произносят девушки, а та, что стоит ближе к нему, протягивает ладошку в перчатке. — Больше мы вас не побеспокоим, сэр.

— Что вы, какое же тут беспокойство, — отзывается Генри, и девушки, к великому его облегчению, уходят, катя перед собой тележку и покачивая в такт друг дружке турнюрами.

Захлопнув дверь, он возвращается в теплую гостиную — единственную в доме уютную комнату. У самого камина лежит на полу скомканный в шарик носовой платок. Генри, и не разворачивая его, знает — ибо сам бросил туда платок лишь несколько минут назад, — что тот слипся от его осклизлого семени.

Он снова тяжело опускается в кресло, руки и ноги замерзли, голова пылает, в паху зудит; собственно, все его тело есть громоздкое соединение разномастных кусков плоти, негостеприимно объемлющее заляпанную липким семенем душу. В довершенье его стыда, в гостиную входит Киса и, направившись прямиком к испачканному платку, начинает любознательно обнюхивать этот комочек.

— Кыш, — буркает Генри и взмахивает ногой в шерстяном носке. — Это грязь.

Он выхватывает платок из-под носа кошки и снова сжимает его в кулаке. Стирать платок — задача для Генри непосильная; он готов еще идти на подобного рода хлопоты, когда измарывает ночную рубашку (что, собственно, и не позволяет ему нанять прачку), однако этот дешевый квадратик ткани вряд ли стоит унижения, которое он будет испытывать, наполняя свою металлическую ванну и отдирая покрытыми мылом ногтями комки цепкого семени. А как поступают прочие онанисты? Просто отдают свои склизкие тряпки служанкам, внушая им навечное презрение к хозяевам? Или такая несдержанность — явление в жизни наделенных сильной волей мужчин нечастое? Терзаемый жалким стыдом — уничтожать хорошую хлопковую тряпицу, когда столь многие бедняки (даже в Лондоне, что уж там говорить об острове Скай!) дрожат от холода, потому что им нечем залатать одежду, — Генри швыряет платок в камин. Платок, попав в самую середку докрасна раскаленных углей, шипит, чернеет, а после разворачивается, охваченный ярким пламенем.

Миссис Фокс умирает, и помочь ей он не может. Эта мысль преследует Генри неотступно — в часы наимрачнейшего отчаяния, в мгновения бездумной веселости, во сне и наяву. Миссис Фокс умирает, а он не может исцелить ее, не может развеселить, не может облегчить ее страдания. Она весь день лежит в шезлонге посреди отцовского сада или, если погода портится, — в том же шезлонге, но уже у окна унылой гостиной, глядя на едва различимый оттиск, оставленный ею на траве лужайки. Болей, о которых стоило бы говорить, миссис Фокс не испытывает, ей всего лишь до беспамятства скучно, уверяет она Генри между приступами мучительного кашля. Не хочется ли ей выпить крепкого бульона? — спрашивает он. Нет, крепкого бульона ей не хочется — и ему не захотелось бы, попробуй он хоть раз эту гадость. Чего ей хочется, так это гулять, гулять под солнцем; однако солнце уклончиво и, даже пробившись сквозь тучи, сияет лишь недолгое время, — миссис Фокс просит Генри потерпеть, пока она совладает с дыханием, но возможность прогулки быстро утрачивается. Говоря по правде, прогуливаться она уже не может, а он не может носить ее на руках. Один раз, только один, он робко предложил ей воспользоваться креслом-каталкой, и она отказалась — с резкостью, какой Генри за нею прежде не знал. Если бы мысль о том, что он обидит ее, не была ему столь ненавистна, Генри, пожалуй, обвинил бы Эммелин в грехе гордыни.

И все же, она смотрит на него с такой мольбой, глаза ее расширяются, лицо белеет, точно слоновая кость, губы сухи и припухлы. По временам она умолкает, не докончив фразу, и молчит минуту кряду, он слышит только ее дыхание и видит, как пульсируют жилка на ее шее и синеватые вены на висках. «Тебе по силам одолеть Смерть, — словно говорит она, — так почему же ты позволяешь Ей овладевать мною?».

— В…вы хорошо себя чувствуете, миссис Фокс? — спрашивает он, наконец, — или задает еще какой-либо вопрос, не менее глупый.

— Нет, Генри, разумеется, нет, — вздыхает она и избавляет его от своего страшного, доверчивого взгляда, прикрывая глаза тонкими, как бумага, веками.

В те редкие дни, когда она испытывает прилив сил, миссис Фокс использует их, чтобы гнать от себя Генри. Такой именно день случился и вчера, — она разрумянилась, разнервничалась, глаза ее были красны, настроение переменчиво. На целый час она провалилась в сон, губы ее шевелились, беззвучно выговаривая какие-то слова, грудь вздымалась едва-едва. Потом она вдруг проснулась, приподнялась, опираясь на локоть, и с вызовом спросила:

— Ах, Генри, дорогой мой, вы все еще не ушли? Что толку — просидеть здесь полдня… глядя на штакетник моего отца… Вы уж, верно, все планки его пересчитали, и не один раз.

Странный тон ее смутил Генри, не сумевшего понять, что он означает, — голос миссис Фокс словно балансировал на тонкой, как лезвие ножа, грани, отделявшей приветливое поддразнивание от неуемной муки.

— Я… я могу задержаться еще ненадолго, — глядя перед собой, ответил он.

— Вам следует заниматься собственной жизнью, Генри, — с силой сказала она, — а не растрачивать ее на сидение у постели дремлющей женщины. Я же знаю, какой ужас внушает вам праздность! И ведь я рано или поздно поправлюсь — пусть не завтра и не на следующей неделе! Я поправлюсь — вы верите в это, не правда ли, Генри?

— На все воля Божья… — промямлил он.

— Но скажите, Генри, — с жаром продолжала она. — Ваше призвание… Что вы еще предприняли, чтобы исполнить его?

Вот тут он и пожалел, что не ушел хоть не намного раньше.

— Я… у меня возникли сомнения, — ответил он, суеверно страшась, что и она услышит — так же ясно, как он, — эхо слов «Да проклянет Господь Господа», ревущих в его голове. — И, в конечном счете, я все же не думаю, что годен в священники.

— Глупости, Генри, — вскричала она и схватила его за руку, заставив взглянуть ей в лицо. — Из вас получился бы наилучший… наидобрейший, искреннейший, правдивейший, са…самый красивый…

И она вдруг глуповато хихикнула, и из носа ее выстрелила яркая струйка окрашенной кровью слизи.

Генри, шокированный этой неблагопристойной вспышкой, снова вперился взглядом в забор сада и через силу заставил себя сделать признание:

— Я… я был… Моя вера была…

— Нет, Генри, — она уже плакала, что-то горестно посвистывало в ее груди. — Нет! Я не хочу этого слышать! Бог больше, чем… чем болезнь одной-единственной слабой женщины. Обещайте мне, Генри… обещайте… обещайте, что вы не отступитесь… от вашей миссии.

И на это он — трус, бесхребетный подлец, Богом проклятый богохульник, дал единственный ответ, какой только мог дать — тот, какой она хотела услышать.

— Ах, сладкая моя… Как мне хотелось бы жить в одном доме с тобой.

Сердце Конфетки словно подпрыгивает, слова эти отдаются дрожью в ее груди, к которой прижаты щека и бакенбарда Уильяма. Вот уж не думала она, что мужские сантименты подобного рода способны обрадовать ее до головокружения, тем более, что и выражает-то их пузанчик с пренеприятно щекотными баками, — и тем не менее, сердце Конфетки колотится до неловкости сильно, да еще и прямо под ухом Уильяма.

— По мне и эта квартира очень мила и удобна, — говорит она, изнывая от желания услышать его возражения. — К тому же нам здесь никто не мешает.

Уильям со вздохом проводит пальцем по исчерченной тигровыми полосками коже ее бедра.

— Я понимаю, понимаю… — ладонь его нежно укладывается на пышный треугольник межножья Конфетки. (В последнее время он пристрастился ласкать и поглаживать ее тело — даже после того, как удовлетворит свои аппетиты. Скоро настанет день, когда Конфетка, набравшись храбрости, возьмет эту ладонь и поведет ее чуть дальше.)

— И все-таки, — жалобно произносит Уильям, — я так часто испытываю потребность обсудить с тобой то или это дело, понять, как мне лучше исполнить мой долг, а выбраться из дому не могу.

Конфетка гладит его по голове, напитывая маслом для волос растрескавшуюся кожу своей ладони.

— Мы же и так обсуждаем с тобой все на свете, разве нет? — говорит она. — Форму буквы «Р» на новых сортах мыла; костер из пятилетней лаванды — кстати, я собираюсь снова взять с собой Полковника; как тебе поступить с сиреневыми садами Лемерсье; как избавиться от засевших в вашей лондонской конторе одряхлевших приятелей твоего отца…

И, произнося все это, она думает: «Скажи, как сильно ты любишь меня, скажи».

— Да, — говорит он, — да. И все же, сколь многое удерживает меня вдали от тебя.

И он, с сердитым стоном отрывает голову от ее груди, растирает лицо ладонями.

— Знаешь, что странно, — оказывается, управлять деловой империей мне, при всей ее замысловатости, черт знает насколько проще, чем справляться с моей собственной семьей.

Конфетка натягивает на себя простыню, укрываясь ею до пупа.

— Что, Агнес опять стало хуже?

— Да нет, об Агнес я и думать забыл, — уныло бормочет Уильям — как будто семейство его состоит из многого множества людей, каждый из которых требует всегдашнего и неослабного внимания.

— Значит… ребенок?

«Ну же, давай, — думает Конфетка, — назови мне имя твоей дочери, почему ты никак не решишься на это?»

— Да, теперь у меня возникли сложности с ребенком, — признается Уильям. — И сложности дьявольски неприятные. Нянька девочки, Беатриса, довела до всеобщего сведения, что, по ее скромному мнению, дочь моя выросла настолько, что няня ей больше не требуется.

Он сооружает на лице гримасу, пародирующую женское раболепие, и, изображая няньку, пищит:

— «У меня нет необходимых знаний, мистер Рэкхэм. Софи нужна гувернантка, мистер Рэкхэм». И разумеется, то обстоятельство, что миссис Барретт только-только разродилась, что она нуждается в няньке для своего младенца и твердит всем и каждому, что за деньгами не постоит, никакого касательства к стараниям Беатрисы клещами вытянуть из меня разрешение на отставку, не имеет.

— Так… сколько же лет Софи? — спрашивает Конфетка, раскидывая руки и приподнимая грудь, дабы отвлечь мысли Уильяма от чрезмерной ее пытливости.

— А, всего-навсего пять! — фыркает Уильям. — Хотя нет, постой-ка: шесть. Да, шесть — исполнилось, пока Агнес была на побережье. Ну вот скажи мне: как по-твоему, нужна шестилетней девочке настоящая, дипломированная учительница?

В сознании Конфетки всплывает воспоминание, относящееся к ее шести годам: она сидит на скамеечке у маминой юбки; левая нога, прокушенная крысой, перебинтована; на коленях покоится растрепанная книжка — до ужаса страшный готический роман под названием «Монах», который она читает, почти ничего в нем не понимая.

— Не знаю, Уильям. Меня с колыбели школили очень строго, но ведь и детство мое было… (Конфетка морщится, вспоминая, как она читала миссис Кастауэй вслух и сносила насмешки за то, что неверно произносит слова, которых по малости своей и знать-то не могла)… далеко не обычным.

— Хмм, — Уильям, ожидавший совсем другого ответа, решает сменить тему.

— А тут еще братец Генри, — тяжко вздыхает он, — с ним тоже хлопот не оберешься.

— Вот как?

— Друг его угасает, а он принимает это слишком близко к сердцу.

— Друг?

— Очень… (Уильям пытается — из уважения к состоянию миссис Фокс, — подыскать прилагательное, которое не было бы чрезмерно нелестным) …достойная женщина, Эммелин Фокс. Прежде чем заболеть чахоткой, она играла видную роль в «Обществе спасения».

Стоит ли ей, прикидывает Конфетка, изображать неведение относительно «Общества спасения», представительницы которого время от времени появлялись на Силвер-стрит, где миссис Кастауэй принимала их с неизменным радушием и даже предлагала послушать игравшую на виолончели Кэти Лестер, — а затем осыпала сарказмами и насмешками, отчего они всегда покидали ее, обливаясь слезами.

— «Общество спасения»? — повторяет она.

— Ну, такая благотворительная организация. Пытается наставлять проституток на путь истинный.

— Правда? — Конфетка украдкой поднимает с пола свою сорочку, надевает ее. — И как, получается?

— Понятия не имею, — пожимает плечами Уильям. — Они обучают уличных девок профессиям… не знаю… белошвейки и прочим. Насколько мне известно, леди Бриджлоу получила от них подручную для своей кухарки. Девушка страшно ей благодарна, лезет из кожи вон, лишь бы угодить, леди Бриджлоу говорит, что по виду ее никто такого и заподозрить не мог.

Одеваться и дальше Конфетка не может — Уильям сидит на ее панталончиках.

— Я, когда приискивал новую горничную, — продолжает он, — подумывал, не обратиться ли мне за ней к «Обществу спасения», но теперь рад, что не сделал этого. Роза оказалась чистым золотом.

Конфетка нерешительно подталкивает Уильяма, пытаясь сдвинуть его с панталончиков, и он сдвигается — без каких-либо протестов. Осмелев от такой удачи, она решает пойти на риск много больший.

— А твой брат, — спрашивает она, — он тоже состоит в этом обществе?

— Нет-нет, — отвечает Уильям. — Туда принимают только женщин.

— Ну, может быть, в каком-то другом, похожем?

— Да нет… а почему ты спрашиваешь?

Конфетка набирает побольше воздуха в грудь — она опасается не столько подвести доверившуюся ей Каролину, сколько оскорбить предрассудки Уильяма.

— У меня есть знакомая, — осторожно начинает она, — которую я встречаю время от времени, когда… покупаю фрукты. Она проститутка… — (Уильям хмурится? Решает, что она не оправдала его доверия? Но теперь ей остается только одно — идти вперед.) — При нашей последней встрече она рассказала мне редкостную, удивительную историю…

И Конфетка передает Уильяму рассказ Каролины о старающемся, якобы, склонить проституток к добродетельной жизни святоше, который платит им по два шиллинга за разговор. Уильям терпеливо слушает ее, пока она не доходит до сделанного этим господином предложения подыскать для проститутки честное занятие — работу на предприятиях компании «Рэкхэм», — и вот тут-то он ахает, сообразив, о ком, по всей видимости, идет речь. А когда Конфетка заканчивает, Уильям изумленно покачивает головой.

— Боже всесильный!.. — бормочет он. — Неужели? Неужели это Генри? Да кто же еще?… Я же помню, как он спрашивал, не возьму ли я на работу бедную женщину, у которой нет рекомендательных писем… Боже мой… — И он вдруг разражается смехом. — Ну и прохвост! Выходит, он все-таки настоящий мужик!

Конфетку пробирают угрызения совести, хоть ей и не очень понятно, кого именно — Каролину или Генри — она предала.

— Да, но он и пальцем к ней не притронулся, — спешит заявить она. Уильям всхрапывает, голова его клонится набок — бедные женщины, до чего же они легковерны.

— К этой, глупышка моя, может быть, и не притронулся, — говорит он, — в этом случае. Но сколько еще шлюх он навестил?

Конфетка молчит. Теперь она, помимо раскаяния, ощущает и дрожь удовольствия от того, что Уильям так любовно, так покровительственно назвал ее «глупышкой».

— И кто бы мог подумать! — снова бормочет, похмыкивая, Уильям. — Генри, мой благочестивый братец! Праведник из праведников! Хе-хе! Знаешь, должен признаться, он никогда не нравился мне так, как нравится сейчас. Да благословит его Бог!

И Уильям, потянувшись к Конфетке, благодарно целует ее в щеку — вот, правда, она не понимает, за что.

— Ты… ты ведь не станешь смеяться над ним, верно? — просит она и нерешительно гладит его по плечу.

— Над родным-то братом? — укоризненно вопрошает, загадочно улыбаясь, Уильям. — Да еще в нынешнем его состоянии? Упаси Бог. Нет, я буду воплощением сдержанности.

— А когда ты снова увидишься с ним? — спрашивает Конфетка, надеясь, что это случится спустя недели, а то и месяцы, и за это время подробности сделанного ею разоблачения из головы Уильяма выветрятся.

— Сегодня, — отвечает Уильям. — За обедом.

Этим вечером Уильям, дабы развеять сумрак, сопровождавший каждый приход Генри в его дом, распорядился поставить на обеденный стол вдвое больше против обычного свечей и украсить его пестрыми цветами. В результате стол, если смотреть на него с порога ведущей в столовую двери, приобрел (по мнению самого Уильяма) вид на редкость отрадный. И даже при том, что устройство кухни, ради того и упрятанной в подобие подземной темницы, не позволяет никаким запахам покидать ее, нос Уильяма — обретший за последние месяцы такую чувствительность, что ему не составляет труда отличить Lavandula delphinensis от Lavandula latifolia,[68] — улавливает ароматы приготовляемого на ней превосходного мяса. Видит Бог, он готов пойти на все, лишь бы в доме его и не пахло страданием.

Агнес, вопреки ее обыкновению, заявила, что присоединится к братьям за обедом. Перспектива неутешительная? Нисколько, говорит себе Уильям: Агнес всегда питала слабость к Генри, а настроение у нее нынче вечером превосходное, — присматривая за развеской зимних штор, она даже посмеивалась и напевала.

— Я понимаю, что прошу слишком многого, но давай не будем сегодня упоминать о миссис Фокс, хорошо? — предлагает Уильям, когда до ожидаемого появления Генри остается лишь несколько минут.

— Я сделаю вид, что Сезон еще в самом разгаре, дорогой, — Агнес подмигивает ему, почти кокетливо, — и ничего ни о чем говорить не буду.

Спустя совсем недолгое время появляется чем-то взбудораженный Генри и, как только его избавляют от забрызганных дождем шляпы и пальто, Уильям отечески обнимает брата за плечи и проводит в столовую. Там перед Генри предстает картина элизийского изобилия — тепло, яркий свет, повсюду розы, салфетки, сложенные наподобие раскрытых павлиньих хвостов, и хорошенькая новая горничная, опускающая на стол супницу с золотистым супом. А за столом уже сидит облаченная в платье персиковых и кремовых тонов миссис Рэкхэм, улыбаясь Генри сквозь живописное обрамление из цветов и серебра..

— Мои извинения, — говорит Генри. — Я был… э-э…

— Садись, Генри, садись, — великодушно поводит рукой Уильям. — Мы вовсе не ждали, что ты появишься минута в минуту.

— Я уж было и раздумал ехать к вам, — сообщает, щурясь от блеска свечей, Генри.

— Тем большую радость доставил нам ваш приезд, — лучезарно улыбается Агнес.

Лишь после того, как Генри усаживается перед наполненным вином бокалом, поблескивающими тарелками, белоснежными салфетками и подсвечником, — перед всем, что отбрасывает на лицо его яркие отсветы, — Уильям замечает, как худо выглядит брат. Волосы Генри, отчаянно нуждающиеся в стрижке, заправлены за уши, только один их клок покачивается из стороны в сторону на потном лбу. Ни с мылом, ни с маслом они, похоже, давно уже не знались. Следом Уильям окидывает взглядом одежду брата, измятую и обвислую, — не то Генри ползал в ней, уподобясь Навуходоносору, на карачках, не то он сильно похудел, а может быть, с ним произошло и то, и другое. Одна из булавок, которой приколот к рубашке его воротник, выпросталась из-под криво повязанного галстука и неприятно посверкивает, отражая пламя свечи, отчего Уильямом овладевает желание этот галстук поправить. Впрочем, обед уже начался.

Генри отправляет в рот ложку за ложкой утиного consommé, почти не видя его, предпочитая вглядываться покрасневшими глазами в незримое зерцало своих мучений, висящее где-то за левым плечом Уильяма.

— Не следовало бы мне так объедаться, — замечает он, ни к кому в частности не обращаясь и продолжая орудовать ложкой на манер автомата. — В Шотландии людям приходится довольствоваться водорослями.

— О, но этот суп вовсе не жирен, — говорит Агнес. — Его процедили и очень старательно.

Повисает неловкое молчание, нарушаемое лишь хлюпаньем Генри. «Может быть, — думает Агнес, — из-за этого его и не приглашали никуда во время Сезона?».

— Ну, а что до водорослей, — продолжает она во внезапном приступе вдохновения, — нам ведь тоже их подавали, не правда ли, Уильям, у миссис Олдертон, в подливе? С гребешками и меч-рыбой. Я попробовала совсем чуть-чуть, очень странный был вкус. Хорошо еще, что это блюдо подавалось а la Russe,[69] иначе мне пришлось бы отправить все, что было на тарелке, под стол.

Уильям хмурится, ему вдруг вспоминается неприятность, которая приключилась два года назад на званом обеде миссис Катберт, — пса этой леди вырвало под накрытым белой камкой столом, почти у самых ног Агнес, и он немедля принялся, громко чавкая, пожирать свою блевотину.

— Для меня двери общества закрыты, — траурно сообщает Генри, когда служанка уносит его бульонную чашку. — Я говорю не о балах и обедах, об Обществе — нашем обществе, к которому все мы, предположительно, принадлежим. Сделать в нем я ни для кого ничего не могу, у меня нет роли, которую я там мог бы играть.

— Ну что вы, — говорит Агнес, глядя на деверя широко раскрытыми, сочувствующими глазами, а между тем в столовую вносят основное блюдо. — Разве вы не надеетесь стать священником?

— Надеюсь! — едко и без всякой надежды восклицает Генри.

— Уверена, из вас получился бы очень хороший священник, — стоит на своем Агнес.

Генри стискивает зубы — как раз в тот миг, когда на тарелку его выкладывается шипящий кусок тушеного тетерева.

— Гораздо лучший, чем этот прескучный доктор Крейн, — добавляет Агнес. — Хотя, сказать по чести, он мне теперь безразличен. Он вечно предостерегает меня от поступков, совершать которые я ни малейшего намерения не имею…

Вот так этот вечер и тянется — вилки отправляют во рты кусочек за кусочком, Агнес несет на своих плечах (подкрепляясь частыми глотками вина) главное бремя беседы, а Уильям вглядывается в брата, проникаясь все большим смятением от того, какое жалкое зрелище тот собою являет.

Генри же раз за разом повторяет, — когда ему вообще удается заставить себя раскрыть рот, — одни и те же слова о вопиющей тщете любых усилий, по крайней мере, если говорить об усилиях такого никчемного человека, как он. Голос его неровен, порой он стихает до невнятного бормотания, порой возвышается, наполняясь горькой горячностью, даже сарказмом, никогда прежде в Генри не замечавшимся. И все это время массивные руки его деловито режут мясо на все меньшие и меньшие кусочки и, в конце концов, он, к досаде Уильяма, смешивает их с овощами и оставляет не тронутыми.

— Вы добры ко мне много больше, чем я того заслуживаю, — вздыхает он в ответ на становящиеся все более теплыми ободрения хозяйки. — Вы и… и миссис Фокс видите меня в свете, который, я знаю это, полностью отличен от истинного…

Агнес бросает взгляд на Уильяма, блестящие глаза ее просят дозволения упомянуть запретное имя. На собранном в складки челе его большими буквами написано: «Сдержанность», однако она, неспособная ничего на нем прочитать, тут же и восклицает:

— Миссис Фокс совершенно права, Генри, совершенно права! Во всем, что касается веры, вы человек редкостной искренности — я это знаю! У меня особое чутье на такие вещи, я способна видеть ауру вокруг людских голов — не надо, Уильям, не хмурься. Это правда! Сияние веры истекает из человека, как… как газовый свет, озаряющий легкую дымку тумана. Это правда, Уильям, правда). — Агнес склоняется над столом, тянется к Генри, едва не касаясь грудью оставшейся на ее тарелке еды, и опасно приблизив лицо к подсвечнику, шутливо-заговорщицким тоном говорит деверю: — Нет, вы только взгляните на вашего брата, какой он сердитый, как ему хочется, чтобы я замолчала. И ни единой жилки богобоязненности во всем его…

Внезапно она умолкает, сдержанно улыбается, а затем:

— Нет, право же, Генри, вам не следует думать о себе так дурно. Вы самый набожный человек, какого я знаю.

Генри смущенно поеживается.

— Прошу вас, — говорит он. — Ваша еда совсем остынет.

На это Агнес никакого внимания не обращает; в собственном доме она вправе есть столько, сколько ей хочется, — то есть почти ничего.

— Когда-то давно, — продолжает она, — Уильям рассказал мне одну историю. Он рассказал, как вы, еще мальчиком, услышали на проповеди, что в нынешние времена Бог говорит с нами только посредством Писания, не вкладывая слова Свои прямо нам в уши. Уильям сказал, что проповедь эта рассердила вас до того, что вы стали голодать и отказывать себе в сне, совсем как пророки древности, — лишь бы услышать голос Божий!

Агнес сжимает крошечные ладошки, улыбается, кивает, бессловесно осведомляя Генри, что и сама она поступает так же и вознаграждается тем, что ощущает на своей шее дуновение Божьего шепотка.

Генри мученически взирает на брата.

— Каких только глупостей ни совершаем мы в юности, — произносит Уильям. Он сильно потеет, ему хочется, чтобы кто-нибудь или что-нибудь впустило в столовую ветер, который мигом задул бы половину этих идиотских свечей. — Помню, я сам совсем еще мальчиком говорил, что коммерсантами становятся только люди, у которых нет ни грана воображения и чувства…

На Агнес это мужественное признание ни малейшего впечатления не производит, она отодвигает от себя тарелки и облокачивается на скатерть, намереваясь с удобством продолжить задушевную беседу с Генри.

— Вы нравитесь мне, Генри, — говорит она, чуть приметно смазывая слова. — И всегда нравились. Вам следовало бы стать католиком. Вы никогда не думали о том, чтобы обратиться в католичество?

Смирившемуся с неизбежностью Генри удается приискать себе только одно занятие — он перемешивает ложкой фруктовый мусс с коричневатой овсянкой.

— Хорошая перемена, ничем не хуже поездки на отдых, — заверяет его, пригубливая вино, Агнес. — А то и лучше. Я не так давно отдыхала, и мне ничуть не понравилось…

При этих словах Уильям неодобрительно хмыкает и, решив, что откладывать вмешательство в разговор он более не вправе, отодвигает в сторонку стоящий между ним и женой подсвечник.

— Быть может, с тебя уже довольно вина, дорогая? — строго осведомляется он.

— Ничуть, — наполовину капризно, наполовину весело отвечает Агнес. — Мясо было так солоно, меня мучает жажда.

И она еще раз подносит ко рту бокал, словно целуя розовыми губами красное вино.

— На столе есть вода, дорогая, вон в том графине, — напоминает ей Уильям.

— Спасибо, дорогой… — произносит она, ни на миг не отрывая взгляда от Генри, улыбаясь и кивая, словно говоря ему: «Да, да, все правильно, я все понимаю, мне вы можете открыться».

— Поговаривают, — с некоторой безнадежностью в голосе замечает Уильям, — будто доктор Керлью собирается приобрести дом, в котором прежде жили… э-э… как же их звали?

Агнес снова вступает в разговор, но не с подсказкой касательно забытого мужем имени, а с еще одной хулой по адресу пастора.

— Терпеть не могу приходить в церковь и слышать, как мне там делают выговоры, а вы? — спрашивает она у Генри и надувает губки. — Для чего же тогда человек взрослеет, перенося всякие гадкие разочарования, как не для того, чтобы самому решать, что хорошо, а что плохо?

Так все и тянется в течение еще пяти-десяти долгих, очень долгих минут, пока, наконец, бессловесные слуги не уносят тарелки, оставив в столовой только вино и троицу плохо понимающих друг друга Рэкхэмов. И в конце концов, Агнес ослабевает, голова ее начинает никнуть к локтю уложенной на стол руки, так что щека почти касается ткани рукава. Лоб Агнес опускается к ее предплечью медленно, но верно.

— Ты, часом, не засыпаешь ли, дорогая? — осведомляется Уильям.

— Просто хочу дать отдых глазам, — бормочет Агнес.

— Так может быть, тебе лучше сделать это, уложив голову на подушку?

Предложение свое Уильям высказывает без большой надежды на то, что Агнес его услышит, — да если и услышит, думает он, то ответит, скорее всего, брюзгливым отказом. Но нет, она медленно поворачивает к мужу лицо, на котором подрагивают под закрытыми веками ее синие глаза, и говорит:

— Да-а-а… Пожалуй…

Окончательно сбитый с толку Уильям отъезжает в кресле от стола, складывает на коленях салфетку.

— Может быть, мне… мне позвонить Кларе, чтобы она проводила тебя?

Агнес рывком выпрямляется, помаргивает раз-другой и одаряет мужа полной снисходительности улыбкой.

— Я вовсе не нуждаюсь в Кларе, чтобы улечься в постель, глупый, — усмехается она и поднимается на не вполне твердые ноги. — Она же не понесет меня наверх, верно?

После чего миссис Рэкхэм, помедлив лишь для того, чтобы пожелать гостю спокойной ночи, грациозно отступает от стола, разворачивается на каблуках и, совсем неприметно покачиваясь, выплывает из столовой.

— Ну, чтоб меня черти… — бормочет Уильям, слишком ошеломленный, чтобы помнить о необходимости воздерживаться от богохульственных выражений. Впрочем, на сей раз его благочестивый братец ничего, похоже, не замечает.

— Она умирает, Билл, — говорит уставившийся в пустоту перед собой Генри.

— Что? — отзывается захваченный этой фразой врасплох Уильям. — Просто выпила немного, вот и все…

— Миссис Фокс, — произносит, выныривая из глубины своих терзаний, Генри — голосом, какого можно было бы ожидать от него на публичных дебатах. — Она умирает. Умирает. Жизнь, что ни день, истекает из нее прямо на моих глазах… И скоро — на следующей неделе, завтра, послезавтра, ибо мы не можем знать ни дня, ни часа, не так ли? — я постучусь в дверь ее отца, и служанка скажет мне, что она мертва.

Каждое из этих слов выговаривается им с неприятной отчетливостью, каждое — как щипок пальцев, гасящих слабое пламя надежды.

— Спокойнее, спокойнее, — вздыхает Уильям, на которого теперь, когда Агнес ушла и бороться с ней больше не нужно, нападает страшная усталость.

— Да, смерть приходит, как тать в ночи, верно? — презрительно ухмыляется Генри, продолжая свой спор с незримым апологетом веры. — Разве не так говорится в Писании о явлении Христа?

Он снимает со стола бокал и, состроив презрительную гримасу, одним глотком осушает его:

— Сказки для мальчиков и девочек. Пустые прикрасы, сладкая водичка… Уильям, терпение которого быстро тает, прилагает все силы, чтобы удержаться от гневной вспышки.

— Послушать тебя, так бедная женщина уже лежит в могиле, но ведь она же не умерла! — говорит он. — И остается, пока она жива, человеком — с нуждами и желаниями, которые еще можно исполнить.

— Нет ничего…

— Помилосердствуй, Генри! Нельзя же все время твердить и твердить один и тот же стих! Речь идет о женщине, которая… готовится сказать «прости» земной жизни, и о тебе, ее ближайшем друге. И ты говоришь мне, что не можешь сделать ничего, способного хоть как-то изменить ее чувства?

Похоже, этому вопросу все же удается пробиться сквозь черный панцирь горя, в который облек себя Генри.

— Она… она смотрит мне прямо в душу, Билл, — шепчет он, терзаемый воспоминаниями. — Ее глаза… Ее молящие глаза… Чего она хочет от меня? Чего она хочет?

— Боже всесильный! — взрывается Уильям, ибо ему уже не по силам и дальше сносить этот вздор. — Ну можно ли быть таким идиотом? Она хочет, чтобы ты ее выебал!

И он, привстав, придвигает свое лицо к лицу Генри:

— Уложи ее в постель, дурак, она же ждет этого! А завтра женись на ней! Женись сегодня, если сможешь разбудить пастора! — с каждой секундой возбуждение его нарастает, питаемое написанным на лице брата праведным негодованием. — Жалкий резонер! Или ты не знаешь, что ебаться — удовольствие, и что женщины тоже его испытывают? Уж этого-то миссис Фокс, работая в «Обществе спасения», не заметить никак не могла. Так дай ей хоть раз испытать его, пока она не умерла!

Под звон винных бокалов и трепет свечного пламени Генри вскакивает на ноги, лицо его бело от гнева, огромные кулаки стиснуты.

— С твоего разрешения, я уйду, — яростным шепотом произносит он.

— Да, уходи! — орет Уильям и размашисто указывает рукой на дверь. — Возвращайся в свой жалкий домишко и мечтай там о мире, который благородней и чище, чем он есть на самом деле. Но знай, Генри, ты — осел и ханжа. (Слова, накопившиеся за годы сдержанного молчания, бьют из него струей.) Не родился еще мужчина, — неистовствует он, — который не сходил бы с ума от желания узнать, что там у женщины между ногами. Все твои Патриархи и Экклезиасты, певшие хвалы чистоте и воздержанию, все до единого гонялись за пиздой! И правильно делали! Зачем доводить себя до онанизма, когда существуют женщины, способные уберечь нас от этого? Я спал с десятками, с сотнями девок, и если у меня вдруг встает, мне довольно лишь щелкнуть пальцами, и через час я уже буду удовлетворен. А ты, братец, делающий вид, будто ты не способен отличить проститутку от молельной подушки — не думай, что я не знаю, до чего ты дошел. О да, твои… твои похождения, твои так называемые «беседы», о них судачат все бляди Лондона!

Гортанно вскрикнув, Генри вылетает из столовой, пнув дверь с такой силой, что та ударяет о стену и, задрожав, отскакивает. Уильям, устало волоча ноги, следует за ним и, снова увидев брата, уже наполовину перешедшим плиточный пол вестибюля, кричит ему вслед:

— Забудь о своей праведности, Генри! Покажи ей, что ты мужик!

После чего, решив, что сказал он достаточно, Уильям отступает в столовую и, отдуваясь, прислоняется к ближайшей стене. От выходной двери до него глухо доносятся звуки препирательств: Летти упрашивает мистера Рэкхэма позволить помочь ему с пальто, а Генри ревет, точно затравленный медведь, — затем весь дом содрогается от удара, с которым захлопывается парадная дверь.

— Ну и ладно, — каркает Уильям (дооравшийся до хрипоты), — по крайней мере, все сказано. А там — будь что будет.

Сердце его колотится, что несомненно вызвано зрелищем стиснутых кулаков брата и его яростными глазами — пугающее сочетание, которого Уильяму не приходилось видеть с самого детства. На нетвердых ногах он подходит к обеденному столу, берет бокал и пополняет его вином из почти опустевшей бутылки. А после, до капли выдув это укрепляющее средство, начинает подниматься по лестнице, одолевая ступеньки ее со все нарастающей решимостью, ибо направляется он в спальню Агнес, не в свою.

Видит Бог, хватит с него жеманных причуд и тошнотворных уверток. Он решил — ему пора зачать сына.

Поздней ночью Генри сидит перед своим камином, скармливая пламени все, что было написано им за последние десять, если не больше, лет: все мысли и мнения, которые он надеялся когда-нибудь обнародовать с кафедры своей церкви.

Сколько же он извел чернил, какую нелепую массу бумаги скопил — отдельные листы и конверты, переплетенные и сшитые бечевкой тетради, и все это аккуратно исписано его глупым, неказистым почерком, все испещрено значками его собственного тайного кода, означающими — «требуется дальнейшее исследование», или «но истинно ли это?», или «развить». Наибольшую же тоску нагоняет сейчас на него иероглиф, который встречается почти на каждом листке, относящемся к трем последним годам, — перевернутый треугольник, подразумевающий лисью мордочку: «Выяснить мнение миссис Фокс». Генри сжигает свидетельства своего тщеславия, страницу за страницей.

Киса мурлычет у его ног, она одобряет эту игру, так приятно согревающую шерстку, заставляющую ее почти светиться. Уголь — тоже вещь хорошая и горит долго, однако бумагу с ним и сравнить невозможно, жаль только, что человек не может жечь ее вечно.

В эту минуту Генри расправляется с толстым гроссбухом, отвергнутым за ненадобностью (вместе с другими такими же) его отцом в 1869 году, во время «весенней уборки» рэкхэмовских контор. «Губить хорошую бумагу у меня рука не поднимается, — вспоминает он тогдашние слова старика. — Она еще может на что-нибудь пригодиться». Тщеславие! А это еще что такое? «Возрадуйся и будь безмерно весел», написано на обложке — одно из названий, придуманных им для первого печатного сборника его проповедей. Все то же тщеславие! Страдальчески сморщившись, Генри отдирает от корешка картонные обложки и бросает их в огонь.

От камина пышет жаром и Генри, откинувшись в кресле, закрывает глаза и ждет, когда ослабнет пламя. Он устал, страшно устал, ему хочется спать. И сон осенил бы его покоем, если бы только он оставил глаза закрытыми еще на несколько мгновений. Но нет, сейчас не до сна. Ему нужно уничтожить все.

Однако возобновить свои труды Генри не успевает — кто-то стучится в парадную дверь, пугая его до того, что он чуть не слетает с кресла. «Какого дьявола?…». Он бросает взгляд на каминные часы: ровно полночь, в такое время все добрые люди лежат по кроватям, даже ретивые девы, озабоченные участью островитян Ская. И все же, стук продолжается, негромкий, но настойчивый, и завлекает Генри в неосвещенную прихожую. Уж не головорез ли какой заявился, чтобы перерезать ему горло и ограбить дом, освободив его от нескольких антикварных вещей? Ну что ж, если так, то милости просим.

Стоя в одних носках у двери, Генри чуть-чуть приоткрывает ее, вглядывается сквозь щель в темноту. На дорожке, у самого крыльца, замерла, укрытая с головы до ног просторным плащом с капюшоном, миссис Фокс.

— Позвольте же мне войти, Генри, — приветливо произносит она, как если бы в ситуации этой ничего необычного не было, не считая, конечно того, что он ведет себя не по-джентльменски, вынуждая даму ждать на холоде, когда ее впустят в дом.

Огорошенный, он отступает на шаг, и миссис Фокс, проскользнув в вестибюль, стягивает с головы капюшон. Волосы ее распущены — ни заколок, ни гребней, — и они пышнее, чем воображал когда-либо Генри.

— Вернитесь в тепло, глупый вы человек, — с ласковой укоризной произносит она и, не ожидая приглашения, направляется к гостиной. — Погода сырая, а вы не одеты.

И вправду, оглядев себя, Генри соображает вдруг, что всей одежды на нем — ночная рубашка.

— Что… что привело вас сюда? — мямлит он, вступая следом за нею под свет. — Я… я не могу поверить… я думал…

Она останавливается за его пустым креслом, кладет ладони на салфетку подголовника. Мертвенная бледность сошла с ее лица, щеки миссис Фокс больше не выглядят впалыми, губы влажны и розовы.

— Все они ошибаются, Генри, — с жаром произносит она. Голос ее полнозвучен, в нем нет и следа чахоточной сиплости. — Все они трагически заблуждаются.

Генри стоит приоткрыв рот, руки его свисают, точно парализованные, по бокам, в затылке покалывает. Киса, так и лежащая, свернувшись в клубочек, у камина, смотрит на него с томным неодобрением, словно желая сказать: «Не надо сгущать краски!».

— Небеса не пусты, но они — и не океан мглистого эфира, в котором плавают призрачные духи, — продолжает миссис Фокс и, сняв с кресла ладони, изображает легким шевелением пальцев трепет истомленных крыл. — Они реальны и осязаемы, как улицы Лондона, их наполняет жизнь и бодрый труд. Я жду не дождусь, когда вы поймете это, когда у вас откроются глаза, Генри, когда у вас откроются глаза.

Генри смаргивает, дыхание у него перехватывает от ее реальности и осязаемости, от столь знакомого очерка лица, от выражения, на нем написанного: от этого обезоруживающего взгляда, наполовину простодушного, наполовину готового оспорить все, что угодно, — взгляда, неизменно сопровождавшего самые еретические ее высказывания. Как часто она внушала Генри чувство, владеющее им и сейчас — потрясение, рождаемое веселой беспечностью, с которой она приближалась к самому краешку кощунства; страх, что мнения ее прогневят властей предержащих, но и зачарованность ее умением показать, пусть и мельком, что способно вдруг открываться в истинах самых элементарных. Генри подступает к ней, как множество раз подступал прежде, — чтобы предостеречь ее, обуздать насупленной своей правоверностью, — и ощущая одновременно бодрящее желание увидеть все в точности так, как видит она.

— И, Генри, я была права, — говорит миссис Фокс, сопровождая кивком каждый его шаг. — Обитатели Небес не ощущают ничего, кроме любви. Самой чудеснейшей… бесконечной… совершенной… Любви.

Генри опускается — почти валится — в кресло, с благоговением и замешательством глядя снизу в ее лицо. Миссис Фокс, расстегнув на горле плащ, позволяет ему упасть на пол. Нагие плечи ее светятся, точно мрамор, совершенные груди ложатся на подголовник кресла, когда она склоняется, чтобы поцеловать Генри. Ни в одном его сновидении не было у нее такого лица, как сейчас — каждый волосок бровей виден совершенно отчетливо, как и поры на ноздрях, глаза немного красны, как если б она недавно плакала, а теперь успокоилась. Нежно кладет она ладонь на его щеку и решительно сдвигает пальцы под подбородок, чтобы поднять его губы к своим.

— Миссис Фокс… я ни за что не… — пытается воспротивиться Генри, однако она читает его мысли, как свои.

— На Небесах не будут ни жениться, ни замуж выходить, Генри, — произносит она, склоняясь над креслом, так что волосы ее падают ему на грудь, а дыхание согревает лоб. — Евангелие от Марка, глава двенадцатая, стих двадцать пятый.

Она тянет вверх ночную рубашку, обнажая колени Генри, однако он мягко сжимает ее запястья, не позволяя ей открыть его наготу. Запястья ее сильны и в каждом бьется по жилке, словно сердце миссис Фокс посылает кровь, волну за волной, прямо к его ладоням.

— Ах, Генри, — вздыхает она и, отшагнув, к боковине кресла, опускает ягодицы на подлокотник. — Перестаньте вилять, начатого уже не остановишь, неужели вы этого не понимаете?

Держа ее вот так, сжимая ее запястья, он начинает осознавать странное, тонкое равновесие, согласие воли, желания и мускульной силы: руки его сильнее, он может согнуть ее, как захочет, может затворить, точно ставни, прикрыв ее груди ее же локтями, а может и растворить, разведя ее руки в стороны; и все же, в конечном итоге, любое его движение определяет она, власть остается за нею. И Генри отпускает ее, и они обнимаются; каким бы недостойным человеком он ни был, он предъявляет права на нее, как если бы был достойным, как если б никто еще не выдумал слова «грех», а он и она были б двумя животными в шестой день Творения.

— Все они шакалы, Генри, — шепчет она, — а ты лев.

— Миссис Фокс… — выдыхает Генри, ему вдруг начинает казаться, что ночная рубашка душит его. Горящий в камине огонь прогрел гостиную так, что любая одежда стала ненужной, и Генри не мешает миссис Фокс стянуть с него ночную рубашку, и теперь он так же наг, как она.

— Знаешь, Генри, тебе самое время назвать меня Эммелин, — шепчет она ему в ухо, находя уверенной рукой корень его мужского естества и направляя находку в то место, которое Бог лишь для того, похоже, и сотворил, чтобы принять его. И как только они сопрягаются, все дальнейшее происходит в полном их согласии: Генри вдвигается в нее все глубже и глубже, она сжимает его все плотнее, плотнее, язык ее, по-кошачьи ласковый, лижет его щеку.

— Да-а-а, любовь моя, — тихо стонет она, прикрывая ему ладонями уши, чтобы далекий, докучливый лязг пожарной машины не заглушил в них зов наслаждения. — Входи в меня.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Еще раз-другой качнется маятник и наступит 29 сентября 1875 года от Рождества Христова. Через две недели после двойного несчастья — смерти Генри Рэкхэма и несказанной беды, которая поразила ее под той же губительницей-луной, Агнес, без какой-либо надежды на спасение заточенная в этом Доме Зла, садится в кровати и дергает за шнурок звонка. Кровотечение усиливается. Сейчас прибежит Клара, чтобы омыть ее и переменить повязки.

Служанка откликается быстро, она хорошо знает, зачем понадобилась, и потому приносит с собою металлическую чашу, наполненную горячей водой. В чаше плавают, точно вырванные из своей природной стихии существа, кусок мыла и губка.

— Опять пошла, — тревожно шепчет Агнес, но Клара уже откинула одеяло, чтобы заняться пеленкой, овивающей чресла хозяйки. Не ее дело — спрашивать, почему миссис Рэкхэм ведет себя так, будто обычная женская докука это какая-то смертельная рана; ее дело — прислуживать.

— Уже шестой день, мэм, — говорит Клара, свертывая в комок покрытую пятнами крови тряпицу. — Завтра наверняка все закончится.

Агнес никаких оснований для подобного оптимизма не видит — да и откуда им взяться, если ткань Вселенной разодрана в клочья?

— На все воля Божья, — говорит она, с отвращением отводя взгляд от свидетельств своего позора. Как твердо верила она, что излечилась от этого недуга, как надеялась, что он — всего только напасть ее девичьей поры, которая минет по достижении зрелости: и как, наверное, возрадовался Дьявол, лишив ее этой иллюзии!

Пока омывается и протирается досуха та единственная часть ее тела, которую она никогда не рассматривала в зеркале, Агнес глядит в сторону. Она, столь близко знакомая со всеми и каждым из волосков своих бровей, подвергающая каждодневному осмотру любое пятнышко, какому случается появиться на ее лице, способная, если потребуется, в точности изобразить на бумаге свой подбородок, да еще и в разных ракурсах, о том, что у нее именуется «низом», имеет представления лишь самые смутные. Агнес только одно и известно — вследствие прискорбного просчета, допущенного при сооружении этой части ее тела, оная толком не закрывается и потому беззащитна перед посягающими на нее силами Зла.

А доктор Керлью, вне всяких сомнений, состоит с этими силами в сговоре, падение Агнес доставляет ему радость, коей он почти не утаивает, — а ведь оно еще и пришлось на то время, когда и Уильям тоже начал недолюбливать доктора! Во весь Сезон визиты его были, на счастье Агнес, редкими, однако вчера Уильям позволил доктору провести в доме целый час, а после двое мужчин удалились в курительную и долго там разговаривали — о чем? В страшных снах своих Агнес видит, как ее, связанную, вводят во внутренний дворик сумасшедшего дома, видит, как на нее набрасываются уродливые старухи и хрюкающие идиоты, а между тем доктор Керлью с Уильямом неторопливо удаляются за ворота. И еще ей снится, как она принимает ванну, наполненную чистой, теплой водой, и засыпает в ней, и, пробудившись, обнаруживает себя сидящей по шею в холодной, густой и липкой, как студень, крови.

Ощущая ужасную усталость, она откидывается на подушки. Клара ушла, Агнес теперь чиста и уютно накрыта одеялом. Если бы только сон вновь перенес ее в Обитель Целительной Силы! Почему Святая Сестра оставила ее? Ни промелька, ни новых следов на листках дневника… Во время похорон Генри Агнес все глаза проглядела, ожидая, когда же появится ее ангел-хранитель, — хотя бы вдали, под деревьями, что растут за оградой кладбища. Тщетно. А по ночам, даже если сон начинается самым многообещающим образом, ей никогда не удается продвинуться дальше вокзала железной дороги, — она садится в поезд и ждет, и поезд зловеще подрагивает, но с места не трогается, и никогда не открывающие ртов носильщики прохаживаются вдоль него, точно патрульные, и наконец ей становится до ужаса ясно, что поезд этот ни для какой езды не предназначен, что он и не поезд вовсе, а тюрьма.

— Где ты, сестра? — вскрикивает в темноте Агнес.

— Тут, мэм, рядышком, — несколько мгновений спустя отвечает, чуть приоткрыв дверь, Клара — и отвечает, если, конечно, Агнес не подводит слух, довольно злобно.

— Почта, мистер Рэкхэм, с вашего дозволения, — сообщает на следующее утро не решающаяся войти в кабинет хозяина Летти. В руках она держит серебряный поднос с высокой стопкой конвертов и присланных в знак соболезнования визитных карточек.

— Только конверты белого цвета, Летти, спасибо, — говорит Уильям и, не поднимаясь из-за письменного стола, щелкает пальцами, приглашая служанку войти. — Карточки отнесите миссис Рэкхэм.

— Да, мистер Рэкхэм.

Летти отделяет деловые письма — так сказать, «пшеницу» — от «плевел» с траурной каймой, складывает собранный урожай на свободный уголок заваленного бумагами хозяйского стола и покидает кабинет.

Прежде чем взяться за то, что принес ему этот день, Уильям устало потирает ладонями лицо. Глаза его красны от недосыпа, от горя — он потерял брата, от печали — он причинил боль жене, и… как бы это сказать… от испытания неудобством. А, как теперь знает Уильям, самые большие неудобства доставляет смерть, — если, конечно, не считать супружеских.

Да, разумеется, «„Траурный“ Питер Робинсон» мигом обеспечил дом всем необходимым. Чуть ли не через сутки после того, как Уильям обратился к нему, по почте начали приходить подгоняемые волшебной формулой «срочно: для похорон» ящики с траурным облачением — шляпками, жакетами, шалями et cetera. Но это было только началом, не концом, бесчинной суеты. Едва успев облачиться в черное, слуги засновали по дому, закутывая в креп мебель и все остальное, подвешивая черные шторы, привязывая к звонковым шнурам черные ленты и занимаясь Бог знает чем еще. А выбор гроба — ну существует ли на свете занятие более нелепое…? Перебрать, обставляя дом для Конфетки, пятьдесят разных стоячих вешалок — это одно, но кем нужно быть, чтобы, лишившись брата, перебирать пять сотен разного устройства гробов? «Джентльмен вашего тонкого вкуса, сэр, о коем свидетельствует качество продукции, производимой компанией „Рэкхэм“, мгновенно увидит разницу между „Задумчивым дубом“ и „Возвышенным вязом“…». Стервятники! И почему именно Уильям обязан был предаваться этой оргии бессмысленных трат? Почему взять на себя организацию похорон не мог Генри Калдер Рэкхэм? Дел у старика сейчас, почитай, никаких. И тем не менее: «Все будут смотреть на тебя, Уильям. Я вышел в тираж, и „Рэкхэм“ — это теперь ты». Хитрый старый прохвост! Сначала тиранил и стращал, а теперь, видите ли, подлизывается! И ради чего? — ради того, чтобы именно он, Уильям Рэкхэм, взвалил на себя всю переписку, касающуюся гробов, их обивки, венков, траурных лент и сотен Бог весть каких других мелочей, как будто мало ему своих забот и горестных братских чувств.

А похороны, похороны…! Вот уж на что не пожалел бы он никаких денег, так это на чудотворное зелье, которое без остатка стерло бы из его памяти эту прискорбную церемонию. Весь мрачный спектакль, пустой, никому не нужный ритуал, разыгранный невыносимым доктором Крейном под проливным дождем. И какая же орда лицемерных святош сбежалась на них — во главе с Мак-Лишем, которого Генри при жизни на дух не переносил! По чести сказать, единственный, не считая родных, человек, который имел bonafide[70] право присутствовать на похоронах, это миссис Фокс, но она в это время лежала в больнице. А ведь у могилы столпилось два с лишним десятка скорбящих. Два десятка никому не нужных остолопов и напыщенных истуканов! Всё это представление, все запряженные четверкой кареты с ливрейными лакеями на запятках, все наемные плакальщики et cetera наверняка обойдутся Уильяму, когда он расплатится по счетам, фунтов в сто, самое малое. И чего ради?

Дело вовсе не в том, что ему жалко потраченных на брата денег; Уильям с радостью отдал бы Генри сумму в три раза большую, лишь бы тот купил себе пристойный дом — вместо огненной западни, в которой он погиб. Пpoстo… да будь оно проклято, много ли ему проку от того, что погребение брата обернулось такими хлопотами? И эта мания затягивать всех и вся в черное — какой в ней смысл? Дом Уильяма мрачен теперь, как церковь, — да нет, еще и мрачнее! Прислуга ходит на цыпочках, точно она из одних только ризничих и состоит… язычок дверного колокольчика подвязан, отчего Уильям половины звонков этой чертовой штуковины попросту не слышит… да и все ритуальные действа отдавали папизмом. Нет, право же, скорбную комедию такого пошиба следовало бы оставить католикам — это они воображают, будто подобные глупости способны воскресить человека из мертвых!

«Вспоминаемый с нежностью всеми, кому выпало счастье знать его, — мир потерял то, что обрели Небеса» — такую надпись придумал Уильям, не без помощи каменотеса, для надгробия Генри. Люди, пришедшие на похороны, вытягивали шеи, чтобы ее прочитать, — думали, наверное, что брат мог бы принести брату и лучшую дань уважения? Чувства, когда они облекаются в холодные, жесткие буквы — самые холодные и самые жесткие, какие только можно вообразить, — обретают вид совершенно иной.

Уильям берет со стола пришедшие этим утром письма, перебирает их, вглядываясь в стоящие на конвертах имена и названия: «Стекольное дело Клайберна»; «Р. Т. Арберрик, Изготовл. ящиков, клетей и проч.»; «Грин-хэм и Ботт, солиситоры»; «Гринхэм и Ботт, солиситоры»; Генри Рэкхэм (Старший); «Общество распространения всеобщего просвещения»; Дж. Панки, эскв.; «Таттл и Сын, Спасение имущества».

Этот конверт Уильям вскрывает первым и обнаруживает в нем восемь сложенных вдвое листков, украшенных, каждый, печатной шапкой: «ТАТТЛ И СЫН, СПАСЕНИЕ ИМУЩЕСТВА». На первом из листков значится:

Досточтимый мистер Рэкхэм!

При сем прилагается опись вещей, спасенных 21 сентября 1815 года из дома II по Горем-Плейс, Ноттинг-Хилл, после того, как дом этот был частично уничтожен пожаром. Относительно вещей, в настоящую опись не включенных, должно полагать, что они либо сгорели, либо были похищены нечистоплотными лицами, оказавшимися на месте пожара до появления представителей компании «Таттл и Сын».

КАТЕГОРИЯ 1: ВЕЩИ ПОЛНОСТЬЮ ИЛИ ЧАСТИЧНО НЕПОВРЕЖДЕННЫЕ

Кошка (в настоящее время находящаяся у нас, просим распорядиться ее судьбой) — 1.

Плита — 1.

Кухонный буфет с 4 ящиками — 1.

Кухонная утварь — кастрюли, сковороды и проч.

Кухонные принадлежности — судки, пряности и проч.

Уильям перебирает листы, прочитывая то, на что натыкается его взгляд:

Гравюры обрамленные, разные, а именно: «Летний день» Эдмунда Коула. «Благочестивый оборвыш» Альфреда Уинна Форбса. «Без названия» миссис Ф. Клайд.

«Девственницы мудрая и глупая» Джона Брамлетта, члена КА.

Книги, числом 371, преимущественно религиозного содержания (Полный перечень предоставляется по запросу).

Глобус на медной подставке (частично обгоревший)…

Дойдя до этой записи, Уильям беспомощно всхлипывает, ощущая и жалость, и досаду сразу. Обгоревший глобус! На что ему — да и кому бы то ни было другому — обгоревший глобус? В суматохе, поднявшейся после того, как поступило известие о смерти Генри, Уильям счел разумным обратиться к «Таттлу и сыну», дабы уберечь дом брата от разграбления недостойными бедняками, но что ему делать теперь, когда опасность такого позора миновала? Куда девать земное достояние Генри? Если брата нет больше в живых, какой смысл хранить у себя его плиту или умывальную раковину?

Уильям бросает опись на стол, встает, подходит к окну кабинета, вглядывается в свои владения, в улицу за ними, на которой Агнес, по ее уверениям, видит порой прогуливающихся ангелов. Сейчас на ней различаются лишь серые пешеходы, каждый из которых и ростом пониже Генри, и статью его не отличается. Ах, Генри, высокий и статный! Не лицемерен ли я в моем горе? — думает Уильям. Ведь при жизни брат раздражал меня невыносимо. Быть может, и так, но родная кровь — это родная кровь.

Они же росли вместе — не правда ли? Уильям пытается вызвать из памяти картины их общего детства, поры, когда Генри был еще слишком мал, чтобы воздвигнуть между ними стену благочестия. Однако на зов его приходит лишь очень немногое — смутные, точно неумехой каким-то сделанные фотографии двух мальчиков, играющих на разгороженном выпасе, с той поры давно уже обратившемся в улицы, отчего все свидетельства былого оказались погребенными под фундаментами домов.

О Генри годов более поздних в памяти и вовсе ничего не застряло. Уильям припоминает брата в университете — целеустремленно шагающим по залитой солнечным светом лужайке к библиотеке, прижимая к груди с полдесятка книг и старательно притворяясь, будто он не слышит веселых окликов Уильяма, Бодли и Эшвелла, пикникующих на той же лужайке. Затем, перескочив через несколько лет, вспоминает убогий домишко Генри, забитый до самых стропил атрибутами веры, лишенный сигар, крепких напитков, всего, что способно привлечь гостей. Вспоминает, как Генри почти каждое воскресенье заглядывал к нему с рассказами об утонченных, наводящих на размышления предметах, которые брат упустил из виду.

Сделав над собой усилие, Уильям отступает во время более раннее и видит двенадцатилетнего Генри, зачитывающего после общей семейной молитвы собственное сочинение — трактат о соотношениях между трудом мирским и трудом духовным. Как ерзали тогда на стульях рассевшиеся по старшинству слуги, не понимая, что им следует (когда все закончится) делать — аплодировать или хранить уважительное молчание!

— Прекрасно, прекрасно, — объявил Генри Рэкхэм Старший. — Что за умница мой мальчик, а?

Уильям вдруг ощущает боль в правой руке и, опустив на нее взгляд, обнаруживает, что вдавливает кулак в край подоконника — да так, что уже ссаднил кожу. Слезы детской зависти стоят в глазах его, а в ушах отдаются слова пожарных, уверявших, что Генри задохнулся от дыма задолго до того, как его охватило пламя.

Вытирая лицо, он ощущает в самом верху груди конвульсивное щекотание, грозящее вылиться в приступ рыданий, но тут раздается новый стук в дверь.

— Да, что такое? — хрипло спрашивает он.

— Извините, сэр, — отвечает, чуть приоткрыв дверь, Летти. — Приехала леди Бриджлоу. Вы или миссис Рэкхэм дома?

Уильям выдергивает из жилетного кармашка брегет, он как-то потерял счет времени, а леди Бриджлоу никогда не приезжала к нему в не назначенный заранее час. Да, не приехала и теперь: это собственное его внутреннее чувство времени дало странный сбой. Господи, он потратил несколько часов на пустые грезы и меланхолические воспоминания! Ему казалось, будто он предавался им лишь несколько минут, но утро уже миновало, а он стоит у окна и глаза его мокры от слез ревности, распаленной отцовским фаворитизмом восемнадцатилетней давности! Уж не на такие ли занятия и тратят свои бездеятельные дни безумцы и ипохондрики? Боже всесильный! Печали печалями, однако человек обязан нести на своих плечах груз ответственности; кто-то же должен вращать колеса жизни, и вращать неустанно.

— Да, Летти, — прочистив горло, говорит он. — Скажите леди Бриджлоу, что я дома.

На следующей неделе Агнес Рэкхэм пишет:

Дорогая миссис Фокс!

Спасибо за Ваше письмо, ответить на которое Уильям попросил меня.

Я очень рада Вашему решению взять себе вещи Генри, поскольку не сомневаюсь, что иначе их самым недостойным образом пустили бы с молотка. Я избрана для ухода за его киской — до времени, когда Вы покинете Больницу. Уильям говорит, что прочие вещи уже доставлены в Ваш дом и размещены по нашедшимся там свободным местам. По словам Уильяма, дом у Вас довольно маленький и рабочие жаловались на трудности, сопряженные с выполнением их обязанностей, но, прошу Вас, не принимайте слишком близко к сердцу речи дурно воспитанных простолюдинов.

Очень ли неприятна жизнь в Больнице? На прошлой неделе меня саму поразил ужасный Недуг, однако теперь он прошел.

Для меня было большим облегчением прочитать, что Вы относитесь к сопряженной с Трауром суете с такой же, как моя, неприязнью. Разве это не утомительно? Мне придется три месяца носить креп, потом еще два одеваться в черное, а следом целый месяц — в платья наполовину траурные. А Вам? Признаюсь, я не очень сведуща в том, какие правила применимы в Вашем случае.

Не поймите меня превратно, миссис Фокс, я любила Генри сильнее, чем какого-либо другого мужчину, и даже сейчас каждый день проливаю слезы о нем, но сколько мучений доставляет мне Траур! Я не могу вызвать звонком служанку, от которой мне требуется исполнение дела самого простого — скажем, открыть окно или положить в огонь новое полено, — без того, чтобы ко мне не явилось привидение в черном. А выходя на Люди, я обязана точно так же облачаться в черное, и хоть брошюра «Питера Робинсона» старается как-то приукрасить эту необходимость, уверяя, что испанские кружева очень модны, а черные перчатки придают рукам замечательную миниатюрность, я все равно остаюсь безутешной. К тому же я и без того награждена свыше маленькими руками!

Траур, траур, кругом траур! Каждое письмо приходится писать на ужасной, обведенной траурной каемкой бумаге. Я вынуждена пользоваться ею постоянно, поскольку мы получаем нескончаемый поток cartes pour condoler, и Уильям заставляет меня отвечать на все, говоря, что я должна понимать, в каком он находится состоянии. Я, впрочем, не уверена, что понимаю: возможно, он всего лишь хочет сказать этим, что слишком занят. Жестокая участь Генри определенно не угнетает его так, как угнетает меня. Я вся дрожу, а порою, размышляя о ней, даже вскрикиваю. Какой ужасный конец… Заснуть у огня и быть пожранным им. Я и сама нередко засыпаю, не загасив огня, но всегда прошу Клару делать это за меня. Быть может, мне следовало преподнести Генри в подарок служанку. Но как я могла догадаться об этом?

Траур, кругом только траур, и я ужасно одинока. Наверное, жаждать общества и развлечений в пору подобной печали — грех? Никто, кроме родственников и самых близких друзей, посещать нас не вправе, но какое же утешение способно дать это людям вроде меня, не имеющим ни тех, ни других? Чудесные Знакомые, которыми я обзавелась в прошлом Сезоне, приезжать ко мне не могут, а я не могу делать визиты им. И теперь они, верно, забудут меня, окутанную Мраком. Уильяму легче — его трехнедельный траур уже закончился, он может делать все, что захочет, а я — как мне вынести месяцы, которые простираются впереди?

Искренне Ваша

Агнес Рэкхэм.

PS: Киска Генри всем довольна и так полюбила сметану, точно до этого времени никогда ее и не пробовала.

Если двигаться на восток по прямой, путь до Черч-лейн, что в Сент Джайлсе, оказывается совсем не далеким. Конфетка, благодарная за полученную ею возможность согреться, обнимает ладонями высокую чашку с горячим какао и стесненно улыбается хозяйке комнаты. Комната тускла и сера, светло-желтое платье Конфетки кажется здесь источающим слабый свет, а снова усевшаяся на кровать Каролина почти теряется в грязноватом сумраке. Конфетка же, усаженная на почетное место — в единственное кресло, кажется себе вызывающе яркой экзотической птицей, щеголяющей своим убранством перед заурядной домашней товаркой, обреченной на употребление в пищу. Как сожалеет она о том, что напялила это платье, казавшееся в собственном ее доме таким непритязательным.

Каролина — девушка тактичная — объявила, что «стильные тряпки» Конфетки ей ужас как нравятся, но возможно ли это, если самой Каролине приходится носить наряды безнадежно немодные? И что такое эти свисающие с кровати грязные ноги Кэдди? Неужели они — животные, нечувствительные к окружающей их стихии? Конфетка поднимает чашку к губам, но не пьет, — довольно и того, что пальцы ее лежат на горячем фаянсе и парок от какао согревает лицо.

— Похоже, руки-то у тебя совсем задрогли, а?

Конфетка неловко усмехается и делает глоток нисколько не нужного ей дрянного варева.

— Холодные руки, горячее сердце, — говорит она, неприметно краснея под слоем «Рэкхемовой Девичьей Poudre». Она прекрасно понимает, отчего ей так холодно — от уже укоренившейся в ней привычки с утра и до вечера находиться в тепле. Она и не замечает теперь огня, который горит у нее в каждой комнате, не замечает, пока в доме не запотевают окна и весь он не пропитывается густым запахом горящего дерева. Раз в неделю — в последнее время два раза — в дверь ее стучится человек, пополняющий запас сухих поленьев, и она, уже и думать забывшая о бедности, даже не помнит, сколько монет ему отдает.

— Ну, как там твой мистер Хант? — осведомляется Каролина, шаря вокруг себя в поисках щетки для волос.

— Мм? А, хорошо. Лучше не бывает.

— У Полковника после знакомства с ним дня три было хорошее настроение.

— Да, вот и миссис Лик мне сегодня это сказала. Странно, у меня осталось впечатление, что ему весь тот день ужасно не понравился.

— Так тебе-то он другого и не сказал бы, — фыркает Каролина, обрадованная тем, что наконец отыскала корявую, забитую выческами самшитовую щетку для волос. — А сам, как вернулся, так даже пел чего-то.

Поющий полковник Лик — картина настолько гротескная, что вообразить ее Конфетка не в силах. Ну да ничего, может быть, на этот раз ей удастся напоить Полковника еще до того, как они попадут в поля, и тем улучшить его поведение.

Продолжающая прихорашиваться Каролина разглядывает теперь свое лицо в зеркале комода.

— Старею я, Тиша, — небрежно, почти весело замечает она и, сощурившись, пытается расправить волосы так, чтобы на голове ее сам собой образовался пробор.

— Все мы стареем, — отзывается Конфетка. Исходя из ее уст, слова эти выглядят наглым враньем.

— Оно конечно, да только я-то занимаюсь нашим делом подольше твоего. Каролина склоняет голову — так, что волосы падают ей на колени, — и сквозь этот черный занавес негромко спрашивает:

— Кэти Лестер померла, ты слышала?

— Нет, — отвечает Конфетка и снова отпивает какао. Теплая жидкость еще не успевает просквозить ее пищевод, а в животе Конфетки уже образуется ледышка стыда. Конфетка пытается уверить себя, что вспоминала о Кэти, с тех пор как покинула дом миссис Кастауэй, каждый день, — ну ладно, почти каждый. Однако воспоминания — плохая замена тому, чем она некогда славилась: способности просидеть всю ночь, столько, сколько потребуется, у постели умирающей шлюхи, держа несчастную за руку. Она же знала все последние месяцы, что дни Кэти сочтены, но так и не смогла заставить себя снова посетить этот дом, а теперь уже поздно. И станет ли она — вместо того, чтобы лечь с Уильямом, — сидеть всю ночь с Каролиной, если та окажется при смерти? Скорее всего, нет, не станет.

— Когда? — спрашивает Конфетка, ощущая, как вина жжет ее изнутри.

— Да я уж и не помню, — отвечает Каролина, продолжая расчесывать и расчесывать волосы. — Я теперь дней не считаю — два, три, а там и сбилась со счета. Давно уже.

— Кто тебе об этом сказал?

— Миссис Лик.

Под тугими рукавами и лифом Конфетки собирается пот, она силится придумать еще какой-то вопрос — любой, несколько правильно подобранных слов, которые докажут глубину и искренность ее чувств к Кэти, — однако ничего такого, что ей и вправду хотелось бы узнать, не существует. Ничего, кроме:

— Что сделали с ее виолончелью?

— С чем? — Каролина выпрямляется, разделяет волосы, липкие от масла, нуждающиеся в мытье.

— С инструментом, на котором играла Кэти, — поясняет Конфетка.

— Да сожгли, наверное, — прозаично отвечает Каролина. — Миссис Лик говорит, они там все, чего она трогала, спалили, чтобы заразу из дома вькурить.

«Вся моя жизнь ушла в песок, точно моча в проулке, — звучит в голове Конфетки скорбный голос. — Угри станут выедать мне глаза, и никто даже знать не узнает, что я жила на свете».

— А что еще нового в… в прежнем доме? — спрашивает она.

Каролина уже закалывает волосы, кое-как, не глядя в зеркало. Один маслянистый локон остается свободным, порождая в голове Конфетки грубую фантазию, — как она хватает подругу за плечи и трясет, заставляя начать укладку волос сначала.

— Дженнифер Пирс вроде как справляется, — отвечает Кэдди. — Она у них нынче вторая по званию, как выразилась миссис Лик. Ну, еще они новую девушку взяли — забыла, как зовут. Да только дом теперь не тот, что раньше. Не совсем обычный — понимаешь? Нынче туда все больше любители кнутом помахать захаживают.

Конфетка морщится и сама удивляется тому, как сильно задевает ее эта новость. Конечно, проституция она и есть проституция, и люди могут вытворять друг с другом все, что им влезет в голову, так? И все-таки мысль о том, что стены дома миссис Кастауэй будут теперь содрогаться не от хрипов удовольствия, а от криков боли, оказывает на Конфетку воздействие странное, наделяет плотские отношения, некогда ей столь ненавистные, нимбом ностальгии. В единый миг мужчина, который платит женщине несколько шиллингов, чтобы она раздвинула ноги и дала ему облегчение, обретает в ее сознании меланхолическую невинность.

— Не думала, что мать решится конкурировать с домом миссис Сэнфорд на Серкус-роуд.

— А, так ты не слыхала? Миссис Сэнфорд выходит из игры. Один ее старый хахаль хочет, чтоб она паслась на травке рядом с его загородным домом. Он уж там на карачках стоит, ждет ее не дождется. У нее даже лошади свои будут, а всех делов — пороть старикашку шелковым пояском, когда его подагра отпустит.

Конфетка улыбается, однако душа ее занята иным, — она словно наяву видит бедного маленького Кристофера, стоящего у порога прежней ее спальни: тощие руки его красны и заляпаны мыльной пеной, выплеснувшейся из бадейки, которую он заволок наверх, а за дверью спальни не ведомая Конфетке женщина сечет в кровь опустившегося на четвереньки повизгивающего толстяка.

— Ну а что… что нового у тебя! — спрашивает она.

Каролина, сидящая, покачиваясь взад-вперед, на кровати, поднимает в поисках вдохновения глаза к потолку.

— Эээмммм, — задумчиво мычит она, и губы ее раздвигаются в слабой улыбке — это Каролина перебирает в памяти последних своих мужчин. — Ну… мой красавчик-пастор что-то давно уж сюда не захаживал. Надеюсь, он не махнул на меня рукой, не решил, будто я такая испорченная, что меня и спасать-то не стоит.

Конфетка опускает взгляд на желтый подол своего платья, пытаясь решить, стоит ей говорить о случившемся или не стоит. То, что известно ей о кончине Генри, прожигает дыру в ее сердце и, может быть, если она поделится своим знанием с Каролиной, жжение это утихнет.

— Мне очень жаль, Кэдди, — говорит она, приняв наконец решение. — Но больше ты своего Пастора не увидишь.

— С чего бы это? — усмехается Каролина. — Ты его, что ли, у меня увела?

Однако ей хватает проницательности, чтобы учуять правду, которую она сейчас услышит, и Каролина в тревожном предчувствии сжимает ладони.

— Он мертв, Каролина.

— Не может… ах, блядь, чтоб я сдохла! — вскрикивает Каролина, впиваясь ногтями в колени. — Блядь, блядь, блядь!

В ее устах слово это звучит как горчайший крик боли и сожалений, как скорбный напев. Задыхаясь, Каролина навзничь откидывается на кровать, стиснутые кулаки ее подергиваются на покрывале.

Впрочем, несколько секунд спустя она вздыхает, разжимает кулаки и вяло кладет ладони на живот. Годы наполненной трагедиями жизни научили ее оправляться от горестных потрясений за время, в течение коего собака всего-то и успевает что дважды махнуть хвостом.

— Как ты узнала, что он помер? — спрашивает она ничего не выражающим тоном.

— Я… просто я знала кто он, — отвечает Конфетка. Бурная реакция Каролины напугала ее, ожидавшую лишь проявления любопытства, не более.

— И кем же он был?

— Какая разница, Кэдди? Если не считать имени, ты знала его гораздо лучше, чем я. Я-то с ним и не встречалась ни разу.

Каролина садится, лицо ее раскраснелось и немного припухло, но глаза остались сухими.

— Он был хорошим человеком, — заявляет она.

— Жаль, что это мне пришлось известить тебя о его смерти, — говорит Конфетка. — Я не знала, что он так много для тебя значил.

Каролина пожимает плечами, она испытывает неловкость оттого, что ее поймали на нежных чувствах к клиенту.

— А, — произносит она. — В этом мире только и есть, что мужчины да женщины, верно? Вот и привязываешься к ним, больше-то все одно не к кому.

Она слезает с кровати, подходит к окну, останавливается точно на том месте, на каком обычно стоял Генри, окидывает взглядом крыши Черч-лейн.

— Да, он был хорошим человеком. Хотя викарий, наверное, уже говорил это на похоронах. Или его зарыли при дороге и кол в сердце воткнули? Когда бабушкин брат наложил на себя руки, с ним именно так и обошлись.

— Я не думаю, что он покончил с собой, Кэдди. Он заснул у себя в гостиной, перед камином лежала куча бумаг, дом загорелся. Впрочем, не исключено, что он нарочно все так обставил, не хотел позорить семью брата.

— Ну, тогда он был не таким олухом, каким прикидывался, — Каролина высовывается в окно, глядит сощурясь в темнеющее небо. — Он никому не хотел вреда. Вот скажи, почему те, кто хочет вреда, не убивают сами себя, а которые не хотят, не живут себе вечно, а? Я думаю, на Небесах все как раз так и устроено.

— Мне пора идти, — говорит Конфетка.

— Нет, погоди, побудь еще немного, — возражает Каролина. — Я сейчас свечи зажгу.

Она вглядывается в Конфетку — напряженная поза, ладони, по-прежнему сжимающие чашку, пышная желтая юбка, словно светящаяся в полумраке.

— Может, даже огонь разожгу.

— Ты только ради меня не хлопочи, — Конфетка поглядывает на скудный запас топлива, лежащего в плетеной корзине. — Не переводи добро, если… если собираешься сейчас выходить.

Но Каролина, уже присевшая на корточки у камина, споро орудует растопкой.

— Так мне ведь и о клиентах подумать надо, — говорит она. — Чего ж хорошего будет, если они станут разбегаться кто куда, жалуясь, что у меня слишком холодно, верно? Этак один только Полковник и будет денежки загребать, а я — ни хрена.

— Главное, не траться на меня, — говорит Конфетка и тут же устыжается торгашеского оттенка этой фразы, остается только надеяться, что Каролина — женщина слишком недалекая, чтобы его уловить. Злясь на себя, желая как можно скорее уйти, Конфетка прячет чашку с какао под креслом.

(Ну, так оно же остыло: зачем заставлять себя пить холодное какао — холодное и дрянное! По правде сказать, вкус у него, как у крысиного яда.)

Однако унижения ее еще не закончились. Искусность, с какой Каролина разводит огонь, — укоризненный пример для Конфетки, напоминающий ей о способе, которым пользуется она, пережигая целые груды растопки, горсть за горстью прекрасных сухих веток, пока у поленьев побольше не лопается терпение и они не занимаются огнем. Каролина же сооружает скромный шалашик из украшенных трафаретными татуировками дощечек от упаковочных ящиков да отщепленных от старой мебели лучин и, чиркнув всего одной шведской спичкой, заставляет его шипеть и потрескивать. А затем, еще не повернувшись к Конфетке лицом, возобновляет разговор:

— Так как же тебе живется в любовницах старого Рэкхэма? Конфетка краснеет до корней волос. Предана! Но кем? Скорее всего, Полковником… Все клятвы старого борова — пустые слова…

— Откуда ты знаешь?

— Я же не полная дура, Тиш, — усмехается Каролина, продолжая задабривать огонь деревяшками. — Ты говорила, что тебя содержит богач, потом мой бедный Пастор предложил найти для меня работу в «Рэкхэме», а сегодня ты сказала, что знала моего Пастора… А мне известно, что один из Рэкхэмов недавно сгорел в своем доме заживо…

— А об этом ты как узнала? — газет Каролина не читает, а небо над Черч-лейн до того пронизано грязью, что, сгори хоть весь Ноттинг-Хилл, никто здесь дыма не заметит.

— Про некоторые несчастья, — вздыхает Каролина, — хочешь не хочешь, а услышишь.

И она театрально указывает пальцем вниз, сквозь пол, сквозь изъеденный древоточцами дом миссис Лик, в прихожую, где сидит со своими газетами Полковник…

— Но почему ты назвала моего… моего компаньона «старым Рэкхэмом»?

— Так ему же лет сто, верно? Помню, еще матушка моя мазалась при особых случаях духами «Рэкхэма», — Каролина щурится, вглядываясь в далекое, точно Луна, воспоминание. — «Одного флакона хватает на год»!

— Нет-нет, — говорит Конфетка (делая мысленную заметку — посоветовать Уильяму убрать из его рекламы этот пошлый девиз), — меня… меня содержит не отец, а сын. Тот, который остался в живых. И компанией он начал управлять только в этом году.

— И как он с тобой обходится?

— Ну… — Конфетка указывает на широкую юбку своего дорогого наряда. — Сама видишь…

— Тряпки ни хрена не значат, — пожимает плечами Каролина. — Может, он кочергой тебя охаживает или заставляет подметки его лизать.

— Нет-нет, — торопливо заверяет ее Конфетка. — Я… мне жаловаться не на что.

На нее неожиданно нападает потребность опорожнить мочевой пузырь, желание поскорее уйти отсюда (здесь она писать не станет, только снаружи!). Однако Каролина, дай ей Бог здоровья, еще не закончила.

— Ах, Тиша, какое же счастье тебе привалило!

Конфетка поерзывает в кресле:

— Я бы пожелала такого же каждой женщине.

— Да и я бы тоже! — ухмыляется Каролина. — Но только, чтобы поймать такую удачу за хвост, надо ж хоть какие-никакие достоинства иметь, изящность, что ли. А шлюшки вроде меня… нам настоящего джентльмена порадовать нечем — разве что вот тут (она похлопывает по постели), да и то ненадолго, пока он сам себя морочит.

Глаза ее чуть скашиваются к носу — от удовольствия: она понимает вдруг, что сказала нечто по-настоящему умное.

— Вот верное слово, правда, Тиш? — «морока», вроде как помраченье ума. Если мне удается заловить мужика, пока у него хер стоит, — все, он мой. И голос-то у меня тогда, что твоя музыка, и хожу я, будто ангел по облаку, и титьки мои напоминают ему про любимую няньку, и в глаза он мне глядит так, будто сквозь них рай небесный видать. А как только у него эта штука обмякнет… — она фыркает и, изображая угасшую страсть, поднимает перед собою руку с обвисшей в запястье ладонью. — Тут я ему и разонравилась, потому как слова говорю какие-то нехорошие! И хожу-то, как шлюха! И буфера у меня, как пустые мешки! Глянет он мне второй раз в лицо и что увидит? — самую грязную поблядушку, за какую когда-нибудь хватался, забыв напялить перчатки!

Каролина с веселым вызовом улыбается, смотрит в лицо подруги, ожидая от нее такой же улыбки — и пугается, увидев, что Конфетка, прикрыв ладонями глаза, заливается слезами.

— Тиша! — в замешательстве восклицает она и, подскочив к Конфетке, кладет ладонь на ее содрогающуюся спину. — В чем дело, я чего-то не так сказала?

— Я больше не подруга тебе! — всхлипывает Конфетка. — Я стала тебе чужой, а дом этот ненавижу, ненавижу его! Ах, Кэдди, ну как ты можешь даже смотреть на меня? Ты бедствуешь, а я живу в роскоши. Ты связана по рукам и ногам, а я свободна. У тебя открытая душа, а в моей — одни тайны. Одни интриги да происки, и ничто не интересует меня, если оно не касается Рэкхэмов. Каждое мое слово я обдумываю, прежде чем выговорить его, не раз и не два. И ни одно не идет от самого сердца… — Она стискивает кулаки и яростно вдавливает их в мокрые щеки. — Даже эти слезы — подделка. Я решила пролить их, чтобы на душе стало легче. И сама я подделка! Подделка! Подделка до мозга костей!

— Ну хватит, девочка, — успокаивает ее Каролина, прижимая к груди голову и плечи Конфетки. — Хватит. Какие мы есть, такие и есть. А если чего не чувствуем… ну, значит оно сгинуло, ушло, так и говорить о нем нечего. Слезами девственность не воротишь.

Но Конфетка все плачет и не может остановиться. Впервые с тех пор, как она была девочкой — совсем маленькой девочкой, — со времени, когда ее мать еще не одевалась в красное и не называла себя «миссис Кастауэй», плачет она вот так, припав к женской груди.

— Ах, Кэдди, — произносит она, шмыгая носом. — Ты лучше того, что я заслуживаю.

— Но, все ж таки, недостаточно хороша, мм? — лукаво спрашивает старшая из подруг, и с силой тычет пальцем в ребра Конфетки. — Видишь? Я все твои мысли читаю, девочка, прямо сквозь черепок. И должна тебе сказать без всякого вранья, — Каролина для пущего эффекта выдерживает паузу, — читывала я и кой-чего похуже.

В комнате темнеет, камин понемногу прогревает ее, две женщины сидят, обнявшись, — долго, пока Конфетка не успокаивается, а у Каролины не начинает ныть неудобно согнутая спина.

— Фух! — притворно жалуется старшая, снимая руки с плеч младшей. — Эк я с тобой спину-то натрудила. Хуже, чем с мужиком, который желает, чтобы я ноги с жопой до потолка задирала.

— Я… мне правда пора, — говорит Конфетка, к которой с мстительной силой возвращается желание помочиться. — Время уже позднее.

— Ну коли так, значит так. Ладно, где моя обувка? — Каролина вытаскивает из-под кровати башмачки, мельком, без всякого умысла, показывая Конфетке ночной горшок. И, стряхнув со ступней грязь, обувается.

— У меня к тебе еще вопрос есть, — говорит она, застегивая башмачки. — Давно уж хотела спросить, да спохватывалась, только когда ты уже уходила. Помнишь, я увидела тебя в лавочке на Грик-стрит? Ты там писчую бумагу покупала. Сотни, сотни и сотни листков. Ну так вот, на что тебе ее столько?

Конфетка промокает ноющие от плача глаза. И понимает, что может расплакаться снова, дай только повод.

— Я тебе разве не говорила? Я пишу… писала… книгу.

— Книгу? — недоверчиво повторяет Каролина. — Не врешь? Настоящую книгу навроде… навроде… — она оглядывает свою комнату, однако книг в ней никаких не отмечается, не считая подаренного ее Пастором Нового Завета, томика размером с табачную жестянку, прикрывающего ныне мышиный лаз в плинтусе, — навроде тех, какие в магазинах продают?

— Да, — вздыхает Конфетка. — Вроде тех, какие продают в книжных магазинах.

— И чего — дописала?

— Нет, — ничего больше Конфетке говорить не хочется, однако по лицу Каролины ясно, что одним этим ей не обойтись.

— Я… — импровизирует она, — я собираюсь скоро начать новую. Надеюсь, она получится лучше той.

— А про меня в ней будет?

— Еще не знаю, — жалко лжет Конфетка. — Я пока обдумываю ее. Кэдди… можно я пописаю в твой горшок?

— Возьми под кроватью, дорогуша.

— Только не смотри на меня, ладно? — и Конфетка снова заливается краской, на этот раз от стыда за собственную стыдливость. В первые годы их дружбы она и Каролина были точно звери в заброшенном райском саду — если возникала такая нужда, они, случалось, ложились плечом к плечу, голые, и раздвигали ноги перед такими, как Бодли и Эшвелл. Теперь же тело Конфетки принадлежит только ей — и Уильяму.

Каролина окидывает ее странным каким-то взглядом, но не произносит ни слова — лишь быстро перебирается с кровати в кресло и продолжает застегивать башмачки, пока Конфетка приседает, скрываясь с глаз подруги.

Наступает молчание — по крайней мере оно наступает в комнате Каролины, — снаружи, на Черч-лейн, жизнь продолжает скрипеть, вопить и поборматывать; там бранятся двое мужчин, выкрикивая кажущиеся иностранными слова, и визгливо хохочет женщина. Конфетка тужится, тужится, кулаки и колени ее дрожат, но все впустую.

— Поговори со мной, — просит она.

— О чем?

— О чем хочешь.

Каролина на секунду задумывается — снаружи кто-то вопит: «Блядь!» и женский смех затихает в невидимом отсюда лестничном колодце.

— На этот раз Полковник хочет не только виски, — говорит Каролина. — Ему теперь табаку подавай, нюхательного.

Конфетка усмехается, и под желтым пологом ее юбки начинает, благодарение Богу, приглушенно журчать струйка мочи.

— Будет ему табак.

— Полковник говорит, табак нужен индийский. Темный, липкий, он такой в Дели нюхал, во время восстания.

— Если его продают, куплю, — Конфетка, по лицу которой текут слезы облегчения, встает, и задвинув горшок под кровать, огибает ее.

— Знаешь, — продолжает тараторить Каролина, — а я хотела бы попасть в книгу. Ну, понятное дело, в написанную подругой.

— Почему же, Кэдди?

— Ну, это ж понятно, разве нет? Врагиня такого про меня понапишет, изобразит коровой какой-нибудь…

— Нет, я о другом, почему ты хочешь попасть в книгу?

— А… — глаза Каролины туманятся. — Ты же знаешь, мне всегда хотелось, чтобы кто-нибудь портрет мой нарисовал. Ну, а раз с портретом не выходит… — Каролина, вдруг застеснявшись, пожимает плечами. — Это вроде как пропуск в бессмертие, верно?

Она поднимает взгляд на Конфетку и испускает хриплый смешок:

— Ха! Ты, небось, не думала, что я и слова-то такие знаю, правда? — она снова смеется, но смех ее быстро вырождается в грустную, грустную улыбку, ибо последние остатки призрака Генри Рэкхэма улетают, завиваясь спиралью, в каминную трубу. — Это меня друг один научил.

И, дабы развеять меланхолическое настроение, Каролина, подмигнув Конфетке, говорит:

— Ладно, пора на работу, дорогуша, не то мужикам нашего прихода кроме как баб своих и харить некого будет.

Подруги целуются на прощание, Конфетка начинает одиноко спускаться по убогой лестнице, оставив Каролину выбирать последние украшения для своего вечернего туалета.

— Смотри под ноги! — кричит ей вслед Каролина. — Там кой-какие ступеньки совсем трухлявые.

— Знаю! — откликается Конфетка — и она действительно в точности знает, каким ступенькам можно довериться, а каким пришлось вынести на себе груз слишком многих мужчин. И потому она крепко держится за перила, готовая, если под ногой подастся доска, вцепиться в них, и наступает на самые краешки ступенек.

— Собирается буря бедствий! — сипит, выкатываясь из тени внизу, полковник Лик.

Конфетка, уже соступившая на прочный пол — вернее, на то, что сходит за таковой в гниющем доме Ликов, не имеет ни малейшего желания выслушивать бред старика или в очередной раз обонять его неповторимый запах — ей вскоре и так придется вдоволь нюхнуть его.

— Знаете, Полковник, если при следующей поездке на ферму вы собираетесь вести себя подобным же образом… — предостерегающе произносит она и бочком, подобрав юбку, чтобы не зацепить покрытого смазкой кресла Полковника, проскальзывает мимо него. Однако он, нимало не усмиренный, а всего лишь обиженный катит за ней, постанывая от натуги, по узкому коридору. Конфетка убыстряет шаг, надеясь, что Полковник где-нибудь да застрянет, но тот, ретиво вращая колеса, не отстает, хоть локти его и цепляются за стены, а чугунный остов кресла громыхает и взвизгивает.

— Осень! — каркает он в спину Конфетки. — Осень приносит охапки новых несчастий! Мисс Дельвиния Клаф убита на железнодорожном вокзале Пензанса ударом ножа в сердце, убийце удалось скрыться! В Дерри при обвале нового здания задавлены трое! Генри Рэкхэм, брат парфюмера, сгорел заживо в собственном доме! Думаешь, тебе удастся убежать от того, что подходит все ближе?

— Да, старый урод, — шипит Конфетка, обозленная на него, разоблачившего, вольно или невольно, ее мистера Ханта как фикцию. — Да, я думаю убежать и сию же минуту!

Она рывком распахивает дверь и, не оглядываясь, выскакивает из дома.

— И на этот раз не бери на себя труд приглашать… того старика, — говорит при следующей их встрече Уильям.

— Да какой же тут труд, — отвечает Конфетка. — Я уже обо всем договорилась. Будь уверен, он станет вести себя, как ягненок.

Они сидят на оттоманке в гостиной дома на Прайэри-Клоуз, полностью одетые, благопристойные донельзя. Временем для блуда Уильям сегодня не располагает. На ковре у его ног лежат два маленьких скомканных листка оберточной бумаги и с полдесятка узорчатых, узких бумажных полосок для их оклейки, а решение ему необходимо принять до того, как будет отправлена ближайшая почта. Конфетка сказала, что оливковая с золотом каемка смотрится лучше всех прочих, и он склонен с ней согласиться, хотя изумрудная с синим выглядит свежее и чище, да и затрат, в пересчете на тысячу оберток, потребует много меньших. Что до самой бумаги, они сошлись на одном: тонкая лучше передает форму мыла и, на пробу помяв и подергав ее, выяснили, что рвется она лишь при таком обращении, какого ни один здравомыслящий лавочник попросту не допустит. Стало быть, с этим покончено, осталось лишь выбрать для бумаги каемку, и Уильям позволяет себе на минуту отвлечься от размышлений о ней, веря, что при следующем взгляде на полоски инстинкт сам подскажет ему, какой выбор вернее.

— Нет, — настаивает он, — старик пусть останется дома.

Конфетка отмечает проблеск стали в его глазах и на миг пугается того, что этот проблеск может значить для нее. Уж не свидетельствует ли он о начале охлаждения? Да нет, конечно, — всего минуту назад Уильям, криво улыбнувшись, сказал, что она обращается в его «правую руку». Итак: если все дело лишь в том, что Полковник впал в немилость, какой из знакомых ей мужчин мог бы отправиться с нею в Митчем, дабы придать ей в глазах тамошних тружеников оттенок респектабельности?

В единый миг она перебирает всех мужчин, каких узнала в течение жизни: темную пустоту на том месте, какое должен был занимать ее отец; домовладельцев с сердитыми рожами, доводивших до слез ее мать (в те очень и очень далекие дни, по миновании коих мать изгнала слезы из своего репертуара); «доброго джентльмена», который явился, чтобы согреть ее той ночью, в которую она лишилась невинности; и всех мужчин, которых повстречала потом — смутное шествие полуголых самцов, норовивших соорудить ненадолго ярмарочного уродца, слепленного из двух тел. Она вспоминает одноногого клиента, вспоминает как культя его билась о ее колено; вспоминает тонкие губы мужчины, который задушил бы ее, не прибеги на помощь Эми; вспоминает идиота с покатым лбом и грудями гораздо большими, чем у нее; вспоминает заросшие шерстью плечи и мутные от катаракт глаза; вспоминает члены размером с фасолину и члены величиной с огурец, члены с лиловыми головками, члены, изогнутые посередке, члены, покрытые родимыми пятнами, рубцами, татуировками и шрамами от неудачных попыток самооскопления. Многие из них выведены в «Падении и возвышении Конфетки» — и заколоты там мстительным клинком. Боже милостивый, неужели ей так и не повстречался ни один мужчина, которого она не имела бы причин ненавидеть?

— Я… я должна признаться, — говорит Конфетка, изгоняя из головы картину, на которой она прогуливается под руку с маленьким Кристофером, — что затрудняюсь в подборе подходящего компаньона.

— Да тебе никакой компаньон и не нужен, милая, — бормочет Уильям, снова вглядываясь в лежащие у его ног полоски бумаги.

— Но, Уильям, — протестующе восклицает Конфетка, едва способная поверить своим ушам. — Если я появлюсь там одна, это может породить скандал.

Он раздраженно всхрапывает, голова его все еще занята контроверзой узоров — оливково-золотым и изумрудно-синим.

— Я не желаю, черт побери, вечно оставаться заложником узколобых людишек. Если двое-трое работников станут шушукаться, пусть шушукаются! А попробуют позволить себе что-нибудь большее, так от них там в два счета и духу не останется… Боже всесильный, я возглавляю огромный концерн, я только что похоронил брата — мне есть из-за чего лишиться сна и без сплетен каких-то ничтожеств.

И Уильям, решительно наклонясь, подбирает с ковра оливково-золотую полоску.

— Плевать на расходы, — объявляет он. — Мне по вкусу вот эта, а что по вкусу мне, то придется по вкусу и моим покупателям.

Голова Конфетки идет кругом от счастья, она обнимает Уильяма, и тот снисходительно целует ее.

— Письмо, нам нужно составить письмо, — напоминает он, не давая Конфетке расшалиться сверх меры.

Конфетка приносит ему перо и бумагу, он набрасывает послание к типографу. Затем — до отправки почты остается десять минут — выходит в вестибюль и позволяет Конфетке подать ему пальто.

— Ты сокровище, — говорит он — отчетливо, хоть в зубах его и зажат конверт. — Незаменимое, другого слова я для тебя приискать не могу.

Конфетка торопливо застегивает пуговицы пальто, проходится по нему щеткой, и Уильям удаляется.

Как только за ним закрывается дверь, Конфетка, избавленная от необходимости изображать тихую скромницу, приходит в движение. Она проносится по комнатам, победно попискивая и пританцовывая, выделывая пируэты, от которых юбки завиваются вкруг ее ног, а волосы взлетают над плечами. Да! Наконец-то: она сможет идти с ним рядом, и плевать на то, что думает целый свет! Ведь именно так он и сказал, разве нет? Их связь не может оставаться заложницей узколобых людишек — он этого не потерпит! Счастливый, счастливый день!

Упоение ее омрачается только мыслью о том, что придется еще раз съездить на Черч-лейн, уведомить Ликов о перемене в ее планах. Или не придется? В приливе вдохновения, Конфетка хватает чистый лист писчей бумаги, садится за стол и, возбужденно подрагивая, окунает перо в чернильницу.

Дорогая миссис Лик!

Назначенная на эту пятницу загородная прогулка отменена, поэтому за Полковником я не приеду.

(Это все, что ей пока удалось придумать. И следом:)

Деньги, которые я Вам дала, возвращать не нужно.

Искренне Ваша,

Конфетка.

Минут десять, а то и пятнадцать, уже упустив возможность воспользоваться ближайшей отправкой почты, Конфетка обдумывает постскриптум — ей необходимо что-то вроде «Передайте мою любовь Каролине», только чуть более сдержанное. Язык предлагает так много синонимов для слова «любовь». Конфетка перебирает их все, но, в конце-то концов, надежды на то, что миссис Лик даст себе труд сообщать кому бы то ни было — и уж тем более своей жилице — о питаемых к ней нежных чувствах, малы до крайности. И потому, когда солнце уже садится и на Прайэри-Клоуз набрасывается шквалистый ветер, Конфетка решает приберечь слова любви до следующей встречи с Каролиной и запечатывает конверт с письмом, чтобы отослать его по почте, когда просветлеют небеса.

— Приготовились! — кричит Уильям Рэкхэм переминающимся с ноги на ногy факельщикам. — Отменно: поджигайте!

По всей окружности высокого погребального костра опускаются к узловатым веткам и серым листьям толстые палки с горящим на их концах жиром и уже через половину минуты аромат лаванды смешивается с запахом горящего дерева. Лица факельщиков расплываются в улыбках, а сами они начинают отмахиваться от лезущего в глаза дыма, — пожалованная им нынче власть истребителей льстит их скудной гордыне и, хотя бы на этот вечер, сообщает какой-никакой блеск жалкому существованию, которое они ведут, работая в здешних полях за девять пенсов в день и даровой лимонад.

— Я так разумею, для этакой гру́дищи огня-то надобно побольше, — говорит один из них, размахивая, точно мечом, своей огненной дубинкой, и действительно, похоже, что без помощи со стороны пламя скорее зачахнет, чем поглотит гору выкорчеванных кустов. Мглистый дым понемногу поднимается в небо, помрачая низкие тучи.

— Вот отличительный признак высокого качества компании «Рэкхэм», — извещает Конфетку Уильям. — Эти кусты занимаются огнем столь медленно лишь потому, что они еще не истощены до конца — в них продолжает теплиться жизнь. Но компания «Рэкхэм» никогда не позволяет себе снимать шестой урожай с растений, уже растративших большую часть былой их силы.

Конфетка смотрит на Уильяма, не понимая, как ей следует отвечать. Он обращается к ней так, точно она — дочь или внучка какого-нибудь престарелого держателя его акций, катающая по полям колесное кресло с незримым полковником Ликом. Между ней и Уильямом выдерживается дистанция, а близости, хождения под руку, о котором она мечтала, нет и в помине.

— Я видел однажды костер, — громко объявляет Уильям, заглушая гомон голосов и треск горящего дерева, — сложенный из шестилетних растений, ну так вот, они вспыхнули — пф! — точно груда сухого папоротника. И можете мне поверить, масло, добытое напоследок из той лаванды, оказалось третьесортным.

Конфетка кивает, сохраняя молчание, вглядывается в разгорающийся костер. Она подрагивает от дующего ей в спину холодного ветра, морщится от жара, пышущего в лицо, и гадает, так ли уж хорошо приспособлена она для жизни за городом, как воображала прежде. Мужчины, стоящие вкруг костра, тычут и тычут в него факелами, обсуждая одновременно тонкие подробности распространения огня. Говор их Конфетка разбирает с грехом пополам, затрудняясь сказать, в чем тут причина — то ли она стала за последнее время до того утонченной, что уже не способна понять их, то ли они просто-напросто косноязычны.

Они чужие ей, эти труженики, облаченные все как один в башмаки на грубых подошвах, крепкие бурые штаны и бумазейные рубашки без ворота. Они походят на стадо животных одной, первобытной породы, на двуногих скотов, которых не берет ни холод, ни жар.

Конфетка рада тому, что эти люди настолько поглощены костром, — это значит, что ей они большого внимания уделять не будут, а она хочет, чтобы на сегодня ее избавили от пристального изучения. Платье она выбрала нынче неяркое, темное, ничуть не похожее на лавандовых оттенков наряд, который притягивал к себе все взоры при первом ее приезде сюда. Раз уж она не может виснуть на руке Уильяма, самое правильное — оставаться безликой.

Волны дыма, кишащие, как головастиками, искрами и угольками, вздымаются в темнеющее небо, мужчины весело покрикивают и смеются, глядя на раскаленно светящиеся плоды их трудов. И пока усиливается запах лаванды, усиливается и страх Конфетки, что она может бухнуться в обморок — страх вполне основательный, если вспомнить о физическом ее состоянии, о недосыпе, недоедании и простуде, в которой Конфетка винит посещение истопленной спальни Каролины. Что лучше: дышать полной грудью, набирая в нее побольше свежего воздуха, смешанного с дымом и парами лаванды, или стараться сдерживать дыхание? Попробовав и то, и другое, Конфетка решает дышать, как дышит обычно, — насколько ей это удастся. И хоть бы она съела что-нибудь перед тем, как ехать сюда! Ан нет, уж больно кружили ей голову, даже сегодня утром, приятные предвкушения.

— Похоже на то, — внезапно раздается совсем близко от ее раскрасневшейся щеки голос Уильяма, — что какое-то время я у тебя бывать не смогу.

Сейчас это голос не распорядителя церемонии, но мужчины, лежащего рядом с ее наготой и еще не остывшего от любовной утехи.

Замутненное сознание Конфетки пытается истолковать его слова.

— Полагаю, — говорит она, — в эту пору у тебя слишком много забот.

Уильям машет рукой работникам, приказывая им отойти от огня, который в поддержке их более не нуждается. Конфетка ясно видит, что пары лаванды действуют на него совсем не так, как на нее.

— Да, но не только это, — он говорит уголком рта, не отрывая глаз от работников. — У меня еще и дома дел невпроворот. Ничего там толком решить не удается… Богом клянусь, это не дом, а какое-то осиное гнездо…!

Она пытается сосредоточиться на услышанном, хоть густой запах и отупляет ее.

— Гувернантка Софи? — Конфетка высказывает эту догадку, стараясь придать голосу оттенок сочувствия, однако звучит в нем (она это слышит) лишь сварливое раздражение.

— Все-то ты понимаешь, впрочем, как и всегда, — говорит Уильям, осмеливаясь подступить к ней поближе. — Да, Беатриса Клив, благослови Господь ее ожиревшее сердце, подала мне извещение об уходе. Она по-прежнему полагает, что Софи нужна гувернантка, к тому же самой ей не терпится перебраться к миссис Барретт, да и жизнь в доме, погруженном в траур, ей тоже совсем не но душе.

— Неужели так трудно найти гувернантку? — спрашивает Конфетка, чувствуя, как тяжко бьется теперь ее сердце.

— Почти невозможно, — кривится Уильям. — Дьявольски трудное дело, уж ты мне поверь. Плохих гувернанток хоть пруд пруди, и деться от них, попросту некуда. Предложи ничтожную плату, и к тебе полезут самые никудышные, предложи приличную, и чуть ли не все особы нежного пола одуреют от жадности. Я напечатал в «Тайме» объявление всего лишь в четверг вечером и уже получил сорок ходатайств о приеме на это место.

— Но разве не Агнес должна выбирать гувернантку? — решается спросить Конфетка.

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Конфетку пошатывает, голова у нее кружится, сердце ухает так, что даже ребра, кажется ей, дрожат, и вдруг она слышит свой слабый голос:

— Уильям?

— Да?

— Ты и вправду сожалеешь о том, что мы не живем вместе?

— Всем сердцем, — сразу же отвечает он — с чувством, но и с усталой досадой, как будто вступлению их в совершенный союз препятствуют нудные торговые ограничения или бессмысленный закон. — Будь у меня волшебная палочка…

— Уильям? — Конфетку донимает одышка, язык ее словно распух от запаха лаванды, земля под ногами понемногу начинает вращаться, точно гигантский обломок корабля, плавающий в океане, слишком безмерном и темном, чтобы кто-нибудь смог его разглядеть. — Я… по-моему, я нашла решение — для тебя и… и для нас. Возьми в гувернантки меня. Все нужные навыки у меня, я думаю, есть, кроме музыкальных, ко… которые я наверняка смогу освоить по книгам. А если учить Софи чтению, письму, арифметике и… и хорошим манерам стану я, ей ведь от этого никакого вреда не будет, верно?

Свет костра искажает черты Уильяма, глаза его покраснели от дыма, зубы, окрашенные отблесками огня в желтизну, оскалены — от изумления или от гнева? Конфетка с отчаянной мольбой в голосе продолжает:

— Я… я могла бы занять комнату ее няни… самую простенькую, лишь бы жить ря… рядом с тобой…

На последнем слове голос ее пресекается, обращаясь в слабое блеянье, она стоит, покачиваясь, задыхаясь в ожидании слов Уильяма. Медленно, ах как медленно! он поворачивается, чтобы ответить ей. Боже милостивый, губы его кривит отвращение…!

— Но как же ты можешь… — начинает Уильям, однако его прерывает хриплый голос какой-то деревенщины:

— Мистер Рэкхэм, сэр! Дозвольте слово сказать.

Уильям поворачивается к наглецу, и ноги Конфетки подкашиваются.

Тошнотворный жар обливает все ее тело, голову затопляет тьма, и Конфетка без чувств валится на землю. Удара она даже не чувствует, лишь — странно, не правда ли? — колющие лицо холодные стебли травы.

А затем, спустя бесконечно долгое время, она смутно ощущает, как ее поднимают с земли и куда-то несут, но кто и куда, ей сказать не по силам.

ЧАСТЬ 4

В кругу семьи

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Всю долгую ночь тысячи галлонов дождя, миазмы лондонских улиц и свежие испарения далеких озер изливаются на дом в Чепстоу-Виллас. Одно из окон спальни мерцает; когда ливень усиливается, одинокий огонек колышется, как корабельный сигнал бедствия. На рассвете, однако, дом Рэкхэмов на месте; черные тучи иссякли, проглянуло бледное небо. Буря миновала.

Дом и его окрестности поблескивают остатками потопа. Подъездная аллея струится водой, уносящей к воротам песчинки мелкого черного гравия. С дома вода льется — по водосточным трубам, и стекает по стенам. Каждый листик в саду светится этим ранним утром. Ветки пригнулись к земле; лопата, вчера прочно вогнанная в землю, сейчас стоит косо и грозит упасть.

В подвальной кухне заспанная Джейни подтирает лужи, которые натекли за ночь. Она подкладывает уголь под котлы, чтобы высушить пол и отогреть пальцы; ей предстоит заняться более сложными делами. Хоть и не видно, как рассветает, зато слышно, как птицы подают голоса.

Если бы Конфетка стояла в проулке за Пембридж-Кресент, откуда несколько месяцев назад она помахала рукой миссис Рэкхэм, она бы увидела, что Агнес уже расположилась у окна своей спальни — и смотрит на искрящуюся траву. Вчера Агнес проспала почти весь день, а ночью бодрствовала — в ожидании солнца. На Северном полюсе (если верить тому, что пишут в книгах) все время день, и совсем нет ночи. Но вот чего она не вполне понимает: значит ли это, что время там не движется? А если так, то, может быть, человеку не прибавляется лет? Она раздумывает: что было бы предпочтительнее — не меняться, потому что ничто не меняется, или стареть, навеки оставаясь двадцатитрехлетней? Загадка, упражнение для ума.

Опасаясь головной боли в самом начале дня, Агнес перестает думать о Северном полюсе и отправляется в путь по полутемному и тихому дому; она спускается по лестнице, пробираясь по коридорам, пока не вступает в тепло и свет кухни. Прислугу ее появление не удивляет: она приходит каждое утро. Прислуге известно, что она явилась не с претензиями, а потому все продолжают заниматься своими делами. Новая служанка, как ее там, окутанная душистым паром, достает из духовки свежеиспеченные венские булочки. Кухарка вылавливает вилкой бычьи языки из миски с маринадом — тщательно отбирая те, что формой и размером придутся по вкусу хозяину.

Агнес проходит прямо в посудную, где Джейни трет деревянную раковину — каменную она уже вычистила. Девушка стоит на цыпочках; она так старается потише сопеть за работой, что не замечает появления Агнес.

— Где киска?

Джейни вздрагивает, будто ее неожиданно ткнули сзади, но быстро приходит в себя.

— Он, поди, за котел забрался, мэм, — говорит она, показывая красной, разбухшей рукой.

А почему она говорит «он» о кошке Генри? Потому, что это кот, вопреки предвзятым мнениям. В то утро, когда животное появилось в Рэкхэмовой кухне, кухарка задрала ему хвост и проверила — чего явно никогда не делал бедный Генри.

Агнес опускается на колени на безупречно чистый каменный пол и заглядывает под большой котел.

— Я его не вижу, — говорит она, всматриваясь в темень.

К этому Джейни готова — приносит и ставит у котла миску, в которую сложила кроличьи и куриные сердца, шейки и почки. Кот немедленно вылезает, сонно помаргивая.

— Милая киска, — Агнес гладит его по спинке, гладкой, как муфта, теплой, как хлеб из печи.

— Ты это не ешь, — советует она, когда кот обнюхивает темные, влажные обрезки. — Это гадость. Джейни, принесите сливок.

Девушка подчиняется, а пока она ходит за сливками, Агнес продолжает гладить кота по спине; тот ложится на живот, совсем рядом с миской.

— Сегодня придет твоя новая хозяйка, да-да, — говорит она. — Ты большой сердцеед, да? Но я тебя отпущу, да-да, отпущу, и буду мужественной, и буду довольствоваться воспоминаниями о тебе. Ах ты маленький, ах ты красавчик…

И снова отодвигает его от миски с потрохами.

— А, — радостно поет она, увидев Джейни с фарфоровой чашкой в руках, — вот и сливки, твои вкусные, чистые, белые сливки! Ну-ка, что ты с ними сделаешь?

Последнее утро в Прайэри-Клоуз Конфетка проводит в ознобе за письменным столом, глядя сквозь забрызганные дождем французские окна на свой маленький садик. Неизбежность расставания неожиданно делает садик очень дорогим — при том, что она совершенно не занималась им, живя здесь. После долгих проливных дождей землю из аккуратных клумбочек словно разбросали повсюду, пожухлые азалии повисли на стеблях, наружный подоконник завален промокшей палой листвой. Ах, мой садик, думает Конфетка — понимая, что это смешно.

Боль утраты ощущается, несмотря на беспокойство, которое ее здесь мучило. Здесь она тосковала, часами одиноко бродила по комнатам — а теперь ей жаль уезжать! Безумие.

Конфетку не перестает бить дрожь. Она не хотела задерживать Уильяма, когда он приедет за нею, — и слишком рано залила огонь в каминах. Выстудила комнаты. Они кажутся еще холоднее от пустоты и блеклого осеннего света, который тревожно смешивается с газовым освещением на фоне оголившихся стен. Конфеткины руки побелели от холода, бескровные запястья торчат из чернильно-черных рукавов; она дует на костяшки, но дыхание не согревает, а только увлажняет пальцы. Вся в черном, траурная шляпка уже подвязана, перчатки на коленях. Все, что она собирается взять с собой, уже уложено и, по требованию Уильяма, вынесено в гостиную — чтобы легче было грузить в экипаж; с прочим он, без сомнения, разберется сам. Вещи: простыни, полотенца, одежду, даже недешевую — она просто выбросила на улицу; пусть подберут мусорщики, они это заслужили. (Тряпье наверняка вымокло под дождем, но при некотором терпении бедняки сумеют привести вещи в порядок).

Когда они с Уильямом обсуждали переезд, о кровати не было речи; Конфетка догадывается, что ее новое жилье будет довольно скромным. Интересно, найдется ли там достаточно места, чтобы они с Уильямом могли проделывать то, к чему привыкли? Представив себе, как ее голые ноги торчат из окошка тесного чердака под островерхой крышей, она вспоминает «Алису в стране чудес» и слегка истерично хихикает.

Господи Боже мой, во что она ввязалась? Через несколько часов на нее ляжет ответственность за Софи Рэкхэм — и что она, скажите на милость, будет делать с ребенком? Она же самозванка, мошенница, столь явная, что об этом догадается даже дитя! Аксиомы, изречения, золотые правила — вот чего ждут от учительницы; а Конфетка, сколько ни ломает голову, что она припоминает?

Случай пятилетней, пожалуй, давности, — когда мамку позвали посмотреть на нее вскоре после отбытия клиента — этакого жеребца. Осмотрев причиненный урон, миссис Кастауэй решила, что истерзанная плоть дочки заживет и без швов. Закрывая домашнюю аптечку, она дала превосходный совет, как избегать «кровотечения внизу»:

— Просто помни: если сопротивляешься, всегда больнее.

— Говорят, ваше выздоровление иначе как чудом не назовешь, — миссис Агнес Рэкхэм обращается к миссис Эммелин Фокс.

Миссис Фокс благодарит Розу, принимая от нее чашку какао и ломтик фруктового кекса.

— Чудеса — большая редкость, — кротко, но твердо напоминает миссис Фокс хозяйке. — И Бог склонен приберегать их для случаев, когда ничто другое не помогает. Я предпочитаю думать, что меня просто вылечили.

Но этого Агнес не приемлет. Помилуйте, перед нею сидит женщина, которую она в прошлый раз видела, когда та, едва переставляя ноги, шла через церковный двор, словно какое-то Mоmento mort… И за ней следовал шепоток отвращения да жалости. А сейчас миссис Фокс выглядит совершенно здоровой, что особенно заметно по ее лицу: череп, который так противно стремился обнаружить себя, теперь словно облекся плотью, и глазницы больше не кажутся запавшими. Более того, она выглядит почти миловидной! Кстати, она и вошла без палки, ступая с уверенностью (столь же несомненной, сколь и загадочной) человека, который знает, что ему достанет духу и сил на целый день.

— Вы находились в Обители Целительной Силы, не так ли?

— Нет, в больнице святого Варфоломея, — отвечает миссис Фокс. — Помните, вы писали мне туда…?

Эммелин отнюдь не уверена, что миссис Рэкхэм что-то помнит, потому что, честно говоря, сегодня она кажется несколько рассеянной. В пользу этого говорит хотя бы уж то, что в холле стоят чемоданы, громоздятся груды шляпных картонок, лежат свернутые зонтики и все такое — явно кто-то собрался в поездку. Однако заданного миссис Рэкхэм вопроса хозяйка словно не расслышала.

— Может быть, я не вовремя? — делает еще одну попытку Эммелин. — Эти чемоданы в холле…

— Ничуть, — говорит Агнес. — В нашем распоряжении — несколько часов.

— Несколько часов до чего?

Но у миссис Рэкхэм ответ один — и на прямой вопрос, и на деликатное прощупывание намерений:

— До того, как нас могут прервать чем-то нас не касающимся, — успокаивает она гостью.

Роза подносит серебряное блюдо, и миссис Рэкхэм выбирает ломтик кекса с левого краю, куда прислуге велено всегда класть самые тонюсенькие. Тот, что в ее пальцах, тонок настолько, что цукаты в нем просвечивают насквозь.

— Ах, погодите, миссис Фокс, — жеманничает она, откусывая крохотный влажный краешек кекса, — вы хотите сказать, что были вырваны из челюстей… сами знаете чего, не более экстраординарным способом, чем просто хороший уход?

Эммелин спрашивает себя: неужели за долгие месяцы ее болезни столь радикально изменились правила светского общения: очень уж странный происходит tete-а-tete. Что ж, она ответит в том же ключе.

— Я никогда не объявляла, что у меня чахотка. О том, что я больна чахоткой, говорили другие, и я не спорила. Существуют более важные темы для споров, не правда ли?

— Генри нам говорил, что определенно видел вас при смерти, — не сдается миссис Рэкхэм.

Миссис Фокс недоверчиво моргает, кажется, будто она вот-вот вспылит. Но она откидывает голову на спинку стула, и ее большие серые глаза влажнеют.

— Генри действительно видел меня в самом скверном состоянии, — вздыхает она. — Вероятно, для него было лучше, что я исчезла на время и возвратилась уже после того, как все кончилось.

Всматриваясь через ограду трагедии в туманную долину недавнего прошлого, где еще можно было увидеть Генри, Эммелин не замечает, что Агнес по-детски радостно кивает, взбудораженная этим очевидным признанием сверхъестественных сил…

— Хотя я действительно говорила ему, что поправлюсь. Помню, я рассказывала ему про календарь моих дней, который Бог в меня вложил. Я не знаю, сколько именно в нем листков, но чувствую, что их осталось куда больше, чем думали окружающие.

Теперь Агнес только что не ерзает от возбуждения. О, иметь в себе такой магический календарь, быть в состоянии удостовериться (вопреки подсчетам этой гадкой газетной статейки, которую она просто не в силах выбросить из головы), что ей осталось жить больше, чем 21 917 дней! Может ли она отважиться и потребовать, чтобы ей открыли секрет прямо здесь и сейчас, в собственной гостиной, холодным утром начала ноября? Нет, надо действовать осмотрительно, она видит: в миссис Фокс есть нечто потаенное, что Агнес узнает, разглядывая изображения мистиков и людей, переживших смерть. Да ведь в книге, которую она прячет под вышиванием, «Иллюстрированные доказательства спиритуализма», есть гравюра, сделанная непосредственно с фотографии одного джентльмена, американского индейца, в ожерелье из ядовитых змей, лицом поразительно похожего на миссис Фокс!

— Но расскажите мне, — говорит Агнес, — что вы принесли в этом пакете?

Миссис Фокс с усилием выходит из задумчивости и берет в руки тяжелый бумажный пакет, прислоненный к ножке ее стула.

— Книги, — говорит она, доставая и вручая миссис Рэкхэм совершенно новый том. Одну за другой передает она и тощенькие книжечки под такими названиями, как «Христианское благочестие в повседневной жизни», «Основа мужского безумия», «Теории Карлейля и христианская доктрина: друзья или враги?»

— Боже мой, — говорит Агнес, силясь скрыть разочарование за изъявлением благодарности. — Какая щедрость…

— Если вы взглянете на первый лист каждой книги, вы увидите, что никакая это не щедрость, — поясняет миссис Фокс. — Эти книги принадлежат вашему мужу, во всяком случае, они подписаны ему — как дар от Генри. Я не представляю себе, каким образом они попали обратно к Генри и оказались среди его вещей, но подумала, что должна вернуть их.

Возникает неловкость, и Агнес решает, что уже узнала все, что мог дать ей этот визит.

— Ну что? — оживленно говорит она, — спустимся на кухню и посмотрим, что мы там найдем для вас?

Через два часа после того, как Конфетке впервые приходит на ум, что Уильям мог вообще передумать, и через час после того, как она пролила обильные слезы, уверенная, что больше никогда его не увидит, экипаж Рэкхэма, побрякивая, останавливается перед домом и Уильям стучится в дверь.

— Непредвиденная задержка, — лаконично объявляет он.

Больше он ничего не объясняет, предпочитая давать кучеру указания, как укладывать багаж на крышу брогама. Конфетка, которой ни ждать не велели, ни выходить, слоняется по коридору, одеревенев от напряжения, пока Чизман с ухмылкой на лице топает взад-вперед мимо нее. Натягивая тугие черные перчатки, она уголком глаза видит, как Чизман взваливает на свои широкие плечи один из ее чемоданов, и ей чудится, будто он что-то вынюхивает. Если это так, то его старания напрасны, потому что в комнатах необычно стерильный воздух.

Когда погрузка закончена, Уильям жестом приглашает ее выйти, и она следует за ним на улицу.

— Смотрите под ноги, мисс, — предупреждает жизнерадостный Чизман. Минуту спустя она забирается в экипаж Рэкхэма, и, подсаживая ее, Чизман почти мимолетно трогает ее за зад. Она оборачивается, чтобы убить его взглядом, но кучера уже нет.

— Я так рада вас видеть, — шепчет Конфетка своему спасителю, располагая обильно шуршащие черные юбки на сиденье.

В ответ Уильям прижимает палец к губам и поднимает мохнатые брови, привлекая ее внимание к Чизману, который над их головами подбирает вожжи.

— Прибереги на потом, — тихонько остерегает Уильям Конфетку.

Величественная парадная дверь дома Рэкхэмов приоткрывается, затем — когда прислуга видит перед собой хозяина и новую гувернантку — широко распахивается. Петли скрипят, потому что дверь навесили лишь на прошлой неделе: массивный образец инкрустации с орнаментом, витиевато вырезанное «Р».

— Летти, — с важностью объявляет Уильям Рэкхэм, — это мисс Конфетт.

Служанка приседает:

— Здравствуйте, мисс, — но не получает ответа.

— Добро пожаловать в дом Рэкхэмов, — возглашает хозяин дома. — Надеюсь… Нет, уверен, что вы здесь будете счастливы.

Конфетка переступает порог холла и сразу попадает в окружение атрибутов богатства. Над ее головой висит колоссальная люстра, сверкающая в солнечных лучах, льющихся через окна. Цветочные вазы, такие огромные и так щедро заполненные зеленой листвой, что напоминают кусты, стоят на полированных столах по обе стороны великолепной лестницы. По стенам, где есть хоть сколько-нибудь пространства, свободного от других вещей, развешаны хорошо обрамленные картины — сельские идиллии. Старинные часы покачивают золотым маятником и громко тикают — и так же громко стучат шаги Конфетки по отполированным плиткам пола. Она следует взглядом за спиралью перил красного дерева до площадки в форме буквы «К»; она знает, где-то там наверху, — ее комната. На том же этаже, где и Рэкхэмы, — волнующая мысль.

— Какой красивый дом, — говорит она, настолько растерянная, что сама не понимает, действительно ли это так.

Наниматель приветственно жестикулирует, вокруг суетится прислуга, багаж ее предшественницы стоит в холле; вся эта суматоха вызвана ею, от этого она чувствует себя героиней одного из романов Сэмюэла Ричардсона или этих сестер Белл, только их зовут не Белл, а как же их зовут? В мозгу звучит Белл, Белл, Белл — колокол, понятно… А настоящее имя ускользает…

— Мисс Конфетт?

— Ах да, простите, — она приходит в себя, — я просто залюбовалась…

— Позвольте мне показать вам вашу комнату, — говорит Уильям. — Летти, Чизман поможет внести багаж.

Они вместе поднимаются по лестнице, их руки скользят по гладким перилам; между их телами благопристойное расстояние, ковер на ступеньках заглушает звук шагов. Конфетка вспоминает, сколько раз они с Уильямом поднимались по ступенькам заведения миссис Кастауэй; особенно хорошо ей помнится самый первый раз, когда Уильям был бездельником в стесненных обстоятельствах, жалким, подобострастным существом, обуреваемым яростным желанием увидеть весь мир на коленях перед собой. Она украдкой бросает на него взгляд, пока они поднимаются по лестнице: неужели этот бородатый господин и вправду тот самый человек, ее пухлощекий Джордж У. Хант, который меньше года назад умолял «позволить ему некую низость»?

— Все, о чем попросите, — пообещала она ему тогда, — и с превеликим удовольствием.

— Вот ваша комната, — объявляет Уильям, проведя ее через площадку и пропуская в заранее приоткрытую дверь.

Комната еще меньше, чем она ожидала, и намного проще. Под единственным окном — узкая деревянная кровать, аккуратно застланная стеганым и фланелевым одеялами. Бледно-желтый с белыми фаянсовыми ручками комод из березы, на нем зеркало на шарнирах. Один табурет и одно кресло, на вид удобное. Маленький столик. Для другой мебели просто нет места. Выцветшие голубые обои усеяны крюками для картин, похожими на раздавленных насекомых; уродливая керамическая ваза стоит пустая у камина. На голых досках пола, не совсем покрывая их, лежит большой ковер приличной работы, но, конечно, не чета персидскому, что внизу.

— Беатриса жила очень скромно, — соглашается Уильям, закрывая за ними дверь. — Я не считаю, что вам обязательно жить так же, хотя, вы понимаете, есть границы, в которых должна держаться гувернантка.

Просто поцелуй меня, думает она, протягивая руку, — руку, которую, после едва приметного колебания, он пожимает, как будто она деловой партнер.

— Я могу жить так же скромно, как любая другая, — говорит она, утешаясь воспоминанием — совсем недавним — о том, как дрожали его пальцы, сжимавшие ее обнаженные бедра.

В дверь стучатся, и Уильям высвобождает руку, чтобы впустить прислугу. После чего выходит из комнаты, не промолвив больше ни слова. Летти боком протискивается в дверь, волоча тяжелый саквояж Конфетки, в котором среди прочего лежит и рукопись ее романа. При виде скособочившейся служанки с раздутой дорожной сумкой Конфетка бросается на подмогу.

— Ох, что вы, мисс, все в порядке, правда, — противится служанка, встревоженная столь скандальным нарушением декорума.

Конфетка отступает. Она в недоумении: если она настолько выше домашней прислуги по положению, то откуда у нее твердое представление, что к гувернанткам относятся как к существам низшего порядка и третируют их? Из романов, надо полагать — но разве в романах истина не одета в прихотливые наряды?

С лестницы слышится топот башмаков и тяжелое дыхание крупного мужчины, поднимающегося по ступенькам; Летти выскакивает из комнаты, освобождая проход для Чизмана. Он вваливается с чемоданом, прижатым к груди.

— Скажите, куда нужно, — ухмыляется он, — туда и засуну. Конфетка оглядывает комнатушку, которая и так уже выглядит загроможденной из-за одной дорожной сумки.

— На кровать, — указывает она, понимая, что именно этот ответ способен всего сильнее распалить грязное воображение Чизмана. Но чемодан действительно больше некуда поставить, а ей потребуется место, чтобы распаковать его.

— Самое лучшее место выбрали, мисс.

Конфетка оценивающе смотрит на него, пока он топает мимо и с преувеличенной осторожностью ставит чемодан на кровать. Высокий, он кажется еще выше из-за сюртука по колено — с медными пуговицами, из-за жилистой фигуры и длинных пальцев. Длинное лицо в оспинах, подбородок седельной лукой, жесткие неровные брови, темные курчавые волосы, укрощенные маслом и гребнем, и полный рот ровных белых зубов, явно составляющих предмет его гордости — большая редкость у человека его происхождения. Несмотря на плотный сюртук, мужская самоуверенность выпирает из него, как невидимое стрекало, на которое должны натыкаться женщины. Когда он поворачивается к ней — бровь дерзко выгнута — и спрашивает: «Все, что ли, мисс?», она уже понимает, как обходиться с ним.

— Пока все.

Она произносит это чопорным тоном, но лицом и телом искусно намекает, что могла бы, вопреки себе, и захотеть его. Это хитрая игра, которую она вначале переняла от шлюхи по имени Лиззи, а потом долго совершенствовала перед зеркалами: сочетание страха, пренебрежения и неукротимого влечения, которое, как уверены мужчины такого типа, они внушают любой женщине.

Глупая игривая улыбка на лице Чизмана, когда он уходит, подтверждает мудрость выбора. Она ведь не может надеяться, что он забудет то, что знает, для него она всегда будет подстилкой Уильяма и никогда гувернанткой Софи, — так пусть уж тешит себя иллюзией, будто в один прекрасный день добавит ее к перечню своих побед. Ей надо только держать хрупкое равновесие между отталкиванием и притяжением, — тогда он не станет пакостить ей и в то же время никогда не зайдет так далеко, чтобы рискнуть своим положением.

Хорошо, думает она, подавляя паническую дрожь, с Чизманом обошлось… Будто каждый из домашних Рэкхэма есть проблема, требующая разрешения…

Она подходит к кровати и, опершись ладонями о чемодан, смотрит в окно. Ничего особенного отсюда не увидишь: пустая, вымокшая под дождем полоска усадьбы. С другой стороны, ей же больше незачем шпионить? Нет! Она получила вознаграждение за все свои труды, за терпеливое обхаживание Уильяма, и вот она здесь, устроилась среди домочадцев Рэкхэма с благословения и Уильяма, и Агнес! Нет причины, чтобы так сосало под ложечкой…

— Мисс Конфетт?

Она вздрагивает, но это всего лишь, как ее там, — Летти, опять появилась в дверях. Такое хорошее лицо у этой Летти — дружелюбное лицо. С нею не будет трудностей, с Летти, нет…

— Мисс Конфетт, мистер Рэкхэм приглашает вас к чаю.

Десять минут спустя мисс Конфетт чопорно сидит в заставленной безделушками гостиной с чашкой в руке; горничная — в таком же утреннем платье, как она сама, — кружит с пирожными на подносе, а Уильям Рэкхэм рассказывает историю Ноттинг-Хилла. Да, историю Ноттинг-Хилла. Он разглагольствует без остановки, как доктор Крейп со своей кафедры, слова сыплются с механической неумолимостью — какие семьи стали первыми застройщиками в Чепстоу-Виллас, за сколько продали Портобелло-Фарм, когда именно Кенсингтон-Гравел-Питс-Гейт переименовали в Hоттинг-Хилл-Гейт — и так далее.

— И вам будет интересно узнать, что на Хай-стрит есть бесплатная библиотека, которая открылась только в прошлом году. Много ли приходов могут похвастаться этим!

Конфетка выслушивает это со всем вниманием, на какое способна, но мозг ее кипит, ощущение нереальности владеет ею. Может быть, так оно и следует, когда в комнате горничная? Но, к недоумению Конфетки, и после ухода Розы Уильям остается корректным и лекции не прерывает:

— От овец до лавочников за два поколения!

Он делает эффектную паузу, и Конфетка, не зная, что сказать, улыбается. Что, если назвать его по имени — возвратит это его оттуда, где он прячется, — или обернется для нее бедой?

— Эти чемоданы в холле, — приступает она.

— Багаж Беатрисы Клив, — говорит он, наконец понижая голос до более интимного звучания.

— Значит, я заставляю ее ждать?

Нужно подавить дрожь, говоря о женщине, которую она явилась заменить, — женщине, в воображении Конфетки преобразившейся из пустого места в устрашающе компетентную надзирательницу, из тех, что сразу распознают обманы.

— Пусть ждет, — фыркает Уильям, обиженно глядя в потолок. — Она выбрала на редкость неудобное время для отказа работать у меня; так что ничего с нею не будет, если она подождет, пока ты допьешь чай.

Конфетка подносит чашку к губам, хотя чай такой горячий, что его нельзя пить.

Уильям встает с кресла и начинает расхаживать по гостиной, поглаживая карманы жилета.

— Беатриса расскажет все, что тебе нужно знать о моей дочери, — говорит он. — И, без сомнения, многое другое тоже. Если совсем заболтает, вставь словечко о поезде, это мой совет. Ей нужно успеть к поезду.

— А Агнес?

Уильям резко останавливается, руки перестают гладить жилет.

— Что Агнес? — прищуривает он глаза.

— Агнес… она заглянет к нам?

Вопрос кажется ей вполне разумным — разве у миссис Рэкхэм не может быть каких-то соображений по поводу воспитания собственной дочери? Однако Уильям поражен.

— К нам? — эхом откликается он.

— Ко мне, и Беатрисе и… Софи.

— Не думаю, — говорит он таким тоном, будто беседа неожиданно зашла в область сверхъестественного. — Нет.

Конфетка кивает, хотя ничего не поняла, и, торопясь, пьет обжигающий чай, заедая глотки кусочками печенья. Из печенья в ее руке выпадает изюминка и сразу исчезает в темных узорах ковра. Часы, до сих пор такие сдержанные, начинают громко тикать.

После некоторого раздумья Уильям откашливается и обращается к ней с приглушенной серьезностью.

— Есть кое-что, о чем, я надеялся, не будет нужды говорить. Я надеялся, что это будет очевидно, или Беатриса обязательно расскажет. Но в случае, если ни то…

В этот миг их уединенность прерывается появлением Летти, которая заглядывает в дверь, и, понимая несвоевременность этого, от почтительности вся извивается и дрожит, будто ее бьет нервный тик.

— В чем дело, Летти? — резко спрашивает Уильям, недобро взглянув на служанку.

— Пpoшy прощения, сэр. Стриг, сэр. Желает говорить с вами, сэр. Он что-то нашел в саду, сэр, что миссис Рэкхэм принадлежит…

— Господи, Летти! — рычит Уильям. — Стриг знает, что делать с этой проклятой птицей…

— Это другое, сэр, — съеживается Летти.

Уильям стискивает кулаки: кажется, вот-вот вытолкает служанку вон из комнаты. Но тут же сникает и с глубоким вздохом поворачивается к Конфетке.

— Прошу извинить меня, мисс Конфетт. — И с этими словами исчезает.

Оставленная в окружении безделушек, Конфетка сидит, неподвижная, как ваза, напрягая слух, чтобы понять, что случилось. Она не смеет встать со стула и только по-собачьи наклоняет голову, чтобы не упустить слов, которые могут долететь до гостиной из коридора, источника суматохи.

— Что это такое, черт побери? — нетерпеливо требует ответа Уильям. Акустика помещения делает жестче его звучный баритон.

Ответа садовника не разобрать — ворчливый тенорок, не считающий возможным состязаться в громкости с криком вопрошающего.

— Что? Закопаны? — кричит Уильям. — И кто их закопал?

(Еще один приглушенный ответ, на этот раз дуэт голосов Стрига и Летти.)

— Привести Клару, — распоряжается Уильям. — Ах, вы посмотрите на этот пол!..

Проходит несколько минут, и к тарараму прибавляется голос Клары. Слова невнятны, но тон явно униженный. И дрожь в голосе все усиливается.

— Чистая страница? — переспрашивает Уильям. — В каком смысле «чистая страница»?

Ответ — каким бы он ни был — не производит впечатления на Уильяма, и он ругается. Наконец снова слышится голос Стрига, как раз когда Клара начинает плакать или чихать; или и то и другое.

— Нет, нет, нет, — стонет Уильям, раздраженно отметая предложение садовника. — Она же скоро потребует их обратно. Положите их куда-нибудь, пусть просохнут.

Опять слышится бормотание.

— Не знаю куда, лишь бы гостям на глаза не попались! Почему это я должен принимать все решения на свете?

И предоставив им заниматься этим делом, он решительной поступью, ощущаемой Конфеткой через доски пола, возвращается в гостиную.

«Неприятности, любовь моя?» — жаждет она спросить, когда он появляется в комнате, но Уильям так непохож на человека, чьи губы целовали ее живот, что она не осмеливается — только вопросительно поднимает на него глаза.

— Дневники Агнес… — Уильям качает головой, будто не в силах поверить собственным словам. — С дюжину, а то и больше… закопала в саду. Или заставила Клару закопать.

У него стекленеют глаза, когда он представляет себе картину — служанка в утреннем платье пыхтит, орудуя лопатой; яма; мокрая черная земля засыпает дневники в атласных переплетах.

— Можешь представить себе?

Конфетка сочувственно сводит брови, надеясь, что этого от нее ждут.

— Зачем ей это понадобилось?

Уильям падает в кресло, сидит, уставясь в колени.

— Сказала Кларе, что «покончила с прошлым»! «Начинает заново»! С «чистой страницы»!

Конфетка видит, как недоверчивость сменяется страдальческим выражением. Он опять качает головой, и на лбу у него ясно написано: найдется ли во всей Англии муж, которому приходится терпеть то, что терплю я?

Будь они сейчас на Прайэри-Клоуз, она бы обняла его и погладила по затылку; прижала бы к груди, напоминая, что бывают женщины, которые делают только то, что нужно мужчине, все, что мужчине нужно, и ничего более. Но здесь, в гостиной Рэкхэмов с громко тикающими часами, цветочными гравюрами в рамах, вышитыми салфеточками и персидским ковром, в котором затерялась изюминка…

— Ты что-то хотел рассказать мне? — говорит она. — До того, как нас прервали.

Он проводит ладонью по губам.

— Да, — говорит он, склоняясь к ней — в рамках приличий. — Я, собственно, вот что хотел сказать: лучше всего… если на некоторое время… вообще-то, пока я не скажу ничего другого…

Он мнет одну руку в другой, чтобы открыть правду, не раскрывая ее до конца.

— Было бы лучше всего… если бы занятия Софи проходили таким образом, чтобы… как можно меньше беспокоить Агнес. То есть если на Агнес найдет…

Он широким жестом обводит комнату…

— То она… Я имею в виду Агнес… могла бы без помех заниматься своими делами…

Конфетка не выдерживает.

— Ты хочешь сказать, что Агнес не должна видеть Софи, — уточняет она.

— Вот именно, — говорит он с явным облегчением, которое почти сразу сменяется смущением: ему будто хочется избавить жену от клейма безумия.

— Я не хочу сказать, что если Агнес заметит, как вы с Софи спускаетесь по лестнице, то это будет конец света или что тебе нужно будет держать ребенка взаперти в детской, но…

— Нужна осмотрительность, — кивает она.

Он может надеяться на ее решительный тон и спокойный взгляд.

— Именно.

Уильям откидывается на спинку кресла — будто ему вырвали зуб, а крови и боли оказалось меньше, чем он боялся.

— Ну что ж, пора передавать бразды правления, а? — говорит он, когда тиканье часов опять становится навязчивым.

В спальне Софи Рэкхэм — аскетическая строгость. Если бы не детская кроватка в углу, комната могла бы быть кельей — в монастыре, основанном орденом, который давным-давно отверг все, кроме молитвы. Ни картинки на стенах, никаких украшений, ни одной игрушки на виду. Нигде ни пылинки — какие уж там игрушки, они бы портили безупречность темных полированных поверхностей. С десяток книг ровным рядом выстроились в книжном шкафу длиной и шириной с гроб, и каждый том выглядит неподъемно трудным.

— Я няня Софи, — представляется Беатриса Клив тоном, который требует не то поздравлений, не то соболезнований. — Шесть лет я здесь проработала.

Истерия подзуживает Конфетку ответить:

— Enchantée! А я любовница Уильяма Рэкхэма, и уже проторчала здесь сорок пять минут.

Но вместо этого она говорит:

— Мисс Конфетт.

— Я была кормилицей и няней этого ребенка, — говорит полногрудая, но притом весьма подтянутая Беатриса, — и видела, как семья разбогатела, обеднела и опять разбогатела.

Конфетка не знает, чем на это ответить, разве только заверить Беатрису, что если у нее кончилось молоко, она всегда может найти себе работу в заведении миссис Джил на Джермин-стрит, которое специализируется на грудастых шлюхах.

— Время летит, — говорит она, снова осматривая комнату.

Вопреки первому впечатлению, комната совершенно того же размера, что спальня гувернантки. Больше она кажется потому, что в ней мало мебели. Софи сидит на большом стуле с прямой спинкой, несчастная восковая кукла, одетая в такое мрачное, такое тесное и такое воскресное платье, какого Конфетка в жизни не видела. Она похожа на фигурку из диорамы Общества трезвости. Ее не представили. Она просто тема разговора. Она смотрит в пол, или, для разнообразия, на кончики туфель.

— Вы увидите, — продолжает Беатриса, — что Софи, в общем-то, неплохой ребенок. Она не злюка, хотя, конечно, больше любит глазеть в окно, чем заниматься делом. Я надеюсь, вы увидите, что девочка — неглупая, но только мысли у нее разбегаются.

Конфетка бросает взгляд на Софи — посмотреть, как та относится к критике, но маленькая девочка продолжает изучать воск на паркете.

— Иногда, — рассказывает Беатриса, — она ведет себя как несмышленыш. Просто будто ума лишается. Зрелище не из приятных. В таких случаях с нею надо построже, чтобы она не стала как…

Беатриса прикусывает язык, хоть и собирается навеки расстаться с домом Рэкхэмов.

— Как помешанная.

Конфетка вежливо кивает, надеясь, что ее лицо не выдает растущую неприязнь к этой женщине с тугой, затянутой в черное грудью, тонкими губами и неожиданно грамотной речью. Та Беатриса, которую она придумала, когда Уильям впервые упомянул о няньке дочери, была совсем другой — наподобие Каролины, только поплотнее, улыбчивая и провинциальная, или хлопотливая, заботливая кокни, сентиментальная до невозможности. Конфетка даже боялась, что в последнюю минуту Софи в истерике будет хвататься за юбки пухленькой защитницы, начнется что-нибудь вроде слез и объятий, причитаний «Дитя мое!» — и так далее.

Вместо этого три фигуры, одетые в траур, непоколебимо сидят, каждая на своем месте, в зябкой комнате, и Беатриса отнюдь не держит Софи Рэкхэм в объятиях, а придерживает ее взглядом искоса, наподобие чревовещателя, когда тот внушает выпущенной из рук кукле оставаться в позиции и не опрокидываться. Похоже, что розовощекие нянечки, исходящие любовью к детям, — это еще одно предвзятое романтическое мнение, почерпнутое из книг и обреченное на гибель при столкновении с суровой реальностью.

— Да, знаете, она мочится в постель, — говорит Беатриса. — Каждую ночь.

И поднимает бровь, призывая Конфетку оценить тяжесть хлопот, которые донимали ее все эти шесть лет.

— Как… огорчительно. — Конфетка снова бросает взгляд на Софи. Девочка будто с головой ушла в волшебный мир пряжек на своих туфельках.

— Летом не так уж трудно справляться с этим, — говорит Беатриса, — но зимой это просто кошмар. Пройдемте со мной, я покажу вам лучшее место для сушки простыней.

— М-м, буду вам благодарна, — отзывается Конфетка, внезапно охваченная страннейшим желанием: хорошенько отхлестать Беатрису Клив по лицу шлепанцами, мокрыми от мочи.

— Хорошо хоть, что Софи не из тех детей, которые терпеть не могут мыться. Если на то пошло, она слишком любит мытье. Кстати, вспомнила…

Глаза прежней няньки блестят, когда она оценивает тоненькую фигурку Конфетки.

— Полагаю, вы уже обсудили с мистером Рэкхэмом круг ваших обязанностей? Я-то шесть лет была и няней, и учительницей, и Бог знает кем еще, все принимала как должное. Но вы ведь гувернантка, и вы, возможно, не пожелаете взять на себя… некоторые вещи?

Конфетка раскрывает рот, но не знает что говорить; ей в голову не приходило, да и Уильям не предупреждал, что Софи будет нуждаться не только в обучении.

— Я… мы договорились… Уиль… мистер Рэкхэм и я, — заикается Конфетка, — что я возьму на себя всестороннюю заботу о Софи.

Беатриса снова поднимает брови и не отводит глаз, несмотря на град невидимых ударов пропитанным мочой шлепанцем.

— Вы всегда можете потребовать, чтобы для ребенка наняли горничную, — говорит она, своим тоном давая понять, что предложила превосходное решение, и что мистер Рэкхэм допустил прискорбную оплошность, не позаботившись об этом заранее.

— Деньги так и льются в этот дом — льются рекой, мисс Конфетт. Вам известно, что новую парадную дверь только на прошлой неделе установили?

Конфетка отрицательно качает головой, и Беатриса пускается в подробнейший — неполадка за неполадкой, шуруп за шурупом — отчет о двери, так что Конфетка всерьез обдумывает, как вставить слово, не показавшись дурочкой.

— Я уверена, что с Софи не возникнет неприятностей, — говорит она, пока Беатриса переводит дух после сообщения о том, что паре «жуликоватых» столяров заплатили (по ее подсчетам) за один прямоугольник резного дерева ровно столько, сколько ушло бы за год на горничную для ребенка.

— Я уверена, вы так хорошо растили ее, что мне остается только… продолжить вашу отличную работу.

Беатриса хмурится и на миг немеет от неожиданности — похвала сделала то, что не удалось незримому шлепанцу. Однако Конфетка не успевает перейти к многозначительному упоминанию о долгом пути и краткости времени — нянька быстро опомнилась.

— Пойдемте, я покажу вам, где можно вешать мокрые простыни, — говорит Беатриса.

И пока они с Конфеткой идут к двери, впервые обращается прямо к ребенку:

— Оставайся здесь, Софи.

Манекен в черном по-прежнему неподвижно сидит на стуле с высокой спинкой, моргает огромными голубыми глазами Агнес и не смеет даже повернуть голову вслед уходящим.

По пути вниз Беатриса рассказывает о Софи — вернее, о неуклюжести девочки, о ее неумении правильно сидеть, о ее забывчивости, о неразумном отвращении к некоторым вполне приличным предметам одежды и о совершеннейшей необходимости не давать ей поблажек в отношении брокколи. Проходя роскошно отделанными коридорами первого этажа, Беатриса излагает новой гувернантке перечень того, что Софи может получать за хорошее поведение, и в чем ей следует отказывать, если она ведет себя «не очень-то». Перечень так обстоятелен, что не заканчивается — только прерывается, — когда они входят в душную кладовку рядом с кухней. Их обдает теплом и приятным запахом бельевого мыла.

— Здесь когда-то был винный погреб, — объясняет Беатриса, — но потом у мистера Рэкхэма кончились запасы вина, а пополнить их было не на что.

Она со значением смотрит на Конфетку.

— Это было, конечно, несколько лет назад — до того, как с ним произошла перемена.

Конфетка кивает, странно встревоженная мыслью о том, что это она была переменой. Беатриса снимает хлопчатобумажную простыню с длинной медной трубы, непонятно зачем протянутой от стены к стене.

— Потом он увлекся фотографией, — продолжает она, прижимая простыню к груди, чтобы сложить ее, — и здесь устроили «темную комнату». Но тут у него произошла неприятность с каким-то ядом, и сколько ни мыли пол, запах вытравить не удавалось. Тогда вызвали человека, который сказал, что причина в сырости; из-за этого сюда и протянули трубу от котла…

Вдруг Беатриса обрывает рассказ, и щурясь, вопрошает:

— Так, а это что такое?

На полу, в темноватом углу, грудой свалено что-то — какой-то мусор. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это мокрые и грязные бумаги: тетради — или дневники.

— Надо сказать тому, кто за это отвечает, — негодует Беатриса. — Здесь не свалка.

— Ах, но вам же нужно успеть на поезд, — выпаливает Конфетка, — не так ли? Прошу вас, предоставьте мне решить этот вопрос.

И как ответ на молитву дедовские часы поблизости бьют: бом, бом, бом — и еще раз бом.

Беатриса Клив наконец отбыла. Ее пожитки исчезли из холла; прислуга перестала толпиться у окон, следя за скрывающимся из виду экипажем. Конфетка одна возвращается в спальню, где было велено «остаться» Софи. А что еще ей делать?

Она ожидала, что после отъезда няньки Уильям отыщет ее и окажет ей более ощутимый прием в своем доме, но он испарился, а ей едва ли стоит совать нос в каждую комнату, разыскивая его, верно? Не стоит.

Поднимаясь со ступеньки на ступеньку по лестнице, затянутой ковром, она с каждым шагом все отчетливее понимает, что краткий час благоволения миновал. Она здесь больше не гостья, а… гувернантка.

Открывая дверь спальни, она готовится к тоскливому зрелищу, от которого у нее дрожь побежит по спине — к виду Софи Рэкхэм, пряменько сидящей на стуле с жесткой спинкой — наподобие жуткого музейного экспоната, не до конца обработанного чучельником. К виду ребенка, скованного страхом и подозрительностью, чьи глазищи смотрят прямо в душу в ожидании… чего?

Но, когда Конфетка входит, ее встречает другое зрелище. Маленькая Софи нашла время, которое ей велено было провести в ожидании, ожидание слишком долгим — и заснула на стуле. Ее поза, обруганная Беатрисой, сейчас, безусловно, нехороша: она полулежит наискосок сиденья, голова свалилась на плечо, юбки сбились и помялись, одна безвольная рука покоится на коленях, другая свисает со стула. Белокурая прядка трепещет от дыхания девочки, а на черной ткани ее туго застегнутого корсажа виднеется пятно от капнувшей слюны.

Конфетка тихонько подходит и опускается на колени, чтобы ее лицо оказалось на уровне лица спящей девочки. Щеки ребенка припухли ото сна, нижняя губа выступила вперед, и видно, что красота Агнес не повторилась в личике Софи. Когда эти большие голубые глаза закрыты, от матери ничего не остается — только Уильямовы подбородок, лоб и нос. Как это грустно: если удача не спасет богатство Рэкхэмов — уже сейчас, в шесть лет, на девочке лежит печать грядущего стародевичества. И фигуру она тоже унаследовала от Уильяма, правда, пока она еще маленькая, но уже несет в себе семена будущей коренастости. Почему бы не дать ей поспать? — нашептывает голос трусости и сострадания. Пусть спала бы вечно. Однако, зная, что ребенка следует разбудить, Конфетка выжидает, стоя на коленях, в надежде, что дитя проснется — от близости ее дыхания.

— Софи? — шепчет она.

Влажно всхрапнув, ребенок начинает конвульсивно пробуждаться — и вот шанс быть первым образом, с которым встречается разбуженный дух — до наступления страха или предубеждения. Софи непонимающе моргает, еще не в силах понять, чье это лицо склоняется над нею — что не так уж важно для существа, только что вырванного из пучины снов. В какую жизнь она просыпается? Но едва девочка начинает сознавать, что наверняка совершила какой-то страшный грех и ее ждет кара, Конфетка нежно кладет руку на ее плечо со словами:

— Все хорошо, Софи. Вы просто заснули, вот и все.

Одеревеневшая от сна, Софи позволяет поднять себя со стула, и Конфетка понимает: быть гувернанткой не так трудно, как она опасалась. В радостном возбуждении она делает первую ошибку.

— Мы с вами уже видели друг друга, — говорит она, — вы помните?

Софи, стараясь изо всех сил войти в непривычную роль ученицы, кажется сбитой с толку. Первый вопрос, заданный гувернанткой, и сразу такой непонятный. А может быть, это хитрость, чтобы вывести ее на чистую воду?

— Нет, мисс, — признается девочка.

У нее такой же голос, как у Агнес, только мягче и не так хорошо модулирован — скорее печальный колокольчик, чем гобой д'амур.

— В церкви, — подсказывает Конфетка, — я посмотрела на вас, и вы ответили мне взглядом.

(Произнося эти слова, она чувствует, как неубедительно они звучат.) Софи прикусывает нижнюю губу. Няня сто раз говорила, что в церкви надо быть повнимательнее, и вот расплата!

— Не помню, мисс.

Это сказано с детским отчаянием, с предчувствием дурацкого колпака.

— Неважно, неважно, — говорит Конфетка и поднимается с колен. Теперь, когда обе стоят во весь рост, Конфетке бросается в глаза разница в росте: Софи едва достает головой ей до пояса.

— Ну, хорошо, — продолжает Конфетка — совершая вторую ошибку. — Я так рада, что Беатриса уехала, а вы?

Она надеется, что ей удается выдерживать шутливо заговорщицкий тон, каким ребенок, быть может, говорит обычно с ребенком.

Софи поднимает глаза — ну и дистанция между их лицами! — и умоляет:

— Я не знаю, мисс.

Ее лобик наморщен тревогой, маленькие ручки плотно стиснуты перед юбками, и этот странный новый мир, — теперь, когда она совсем проснулась, оказывается опасным местом.

Что делать? Что делать? Выуживая из памяти, из уймы прочитанных книг, — все, что припоминается на детскую тему, Конфетка спрашивает:

— У вас есть кукла?

Бездарный вопрос, думает она, но он неожиданно зажигает огонек в глазах Софи.

— В детской, мисс.

— В детской?

Конфетка вдруг вспоминает, что даже не побывала там. Места, где ей предстоит учить Софи, она еще не видела! Конечно, детская не раз фигурировала в лекции Беатрисы о правильном присмотре за Рэкхэмовым ребенком, но вышло так, что Беатриса покинула дом, даже не показав гувернантке помещение, которое «теперь, я полагаю, будет называться классной комнатой». Может, и показала бы, если б Конфетка не заторопила ее напоминанием о поезде.

— Так отведите меня туда, — говорит Конфетка, после секундного колебания, протягивая ей руку.

Возьмется она за руку? К огромному облегчению Конфетки, Софи берет ее за руку.

Первое прикосновение теплых детских пальцев вызывает у Конфетки чувство, на которое она никогда бы не сочла себя способной: волнение плоти, сошедшейся с незнакомой плотью. Она, облапанная тысячами чужих рук, ставшая нечувствительной ко всему, кроме уж самых грубых вторжений, теперь ощущает трепет, почти потрясение; и вместе с потрясением приходит стыдливость. Как же грубы ее собственные пальцы в сравнении с девочкиными! А Софи, ей не противна потрескавшаяся и загрубелая Конфеткина кожа? Насколько плотно или свободно должны смыкаться их руки? И кто решит, когда разжать их?

— Вы будете показывать дорогу, — говорит Конфетка, когда они выходят из спальни.

Дом Рэкхэмов опять кажется пустым — словно это не дом, а затихший большой магазин, где есть часы, зеркала, лампы, картины и разнообразные обои. Детская прячется в самом хвосте площадки в форме «L», и по пути к ней Конфетка и Софи проходят мимо нескольких затворенных дверей.

— Это комната, где папа думает, — шепчет Софи, не ожидая вопроса.

— А следующая?

— Не знаю, мисс.

— А первая дверь, которую мы миновали?

— Там живет мама.

Детская выглядит вполне приятно, по крайней мере, по контрасту со спальней Софи. Довольно большая комната, с большим окном, с разными застекленными шкафчиками и одежными сундуками, с письменным столиком и множеством игрушек — у Конфетки никогда не было так много игрушек. Раскрашенные деревянные животные для Ноева ковчега (самого ковчега не видно), поодаль грубо сделанный, но довольно большой кукольный домик с кукольной мебелью внутри. В углу деревянная лошадка с седлом ручной вязки, стопка ярких корзинок с вещицами, настолько мелкими, что их трудно рассмотреть. Тускло-зеленая грифельная доска, еще не тронутая мелом, уже стоит в готовности на четырех деревянных ножках — специально купленная для этой новой главы в жизни Софи Рэкхэм.

— А где ваша кукла?

Софи открывает сундук и достает дряблую тряпичную куклу с черной головой — ухмыляющегося негритенка, на потертой матерчатой груди которого вышито слово «Твинингс». Уродлив — дальше некуда, но Софи обращается с ним нежно и чуть печально, будто соглашаясь, что он не такой живой, как ей хотелось бы думать.

— Мне подарил его дедушка, — поясняет Софи, — он должен сидеть на слоне, но там еще был чай.

Конфетка с минуту обдумывает это, но решает пока не вникать.

— Почему вы держите его в сундуке? — спрашивает она. — Вам не хочется уложить его в постель?

— Няня сказала, что нельзя держать вонючую старую куклу в моей хорошей, чистой комнате, мисс, — нотка огорчения слышится в ее стоическом ответе. — И когда он здесь, она не хочет видеть его черное лицо.

Вот она, возможность исправить свои ошибки, которой дожидалась Конфетка.

— Но в сундуке, наверное, темно и страшно, — протестует она. — К тому же ему там одиноко!

Глаза Софи делаются еще больше; она колеблется, почти готовая поверить. Но говорит:

— Я не знаю, мисс.

Конфетка опять опускается на колени, делая вид, что желает получше рассмотреть куклу, на самом же деле, чтобы Софи могла увидеть выражение ее лица.

— Мы найдем лучшее применение этому сундуку, — говорит она, помогая пристроить негритенка в сгибе девочкиной руки. — А как его зовут?

Опять загадка.

— Не знаю, мисс. Дедушка не говорил.

— Но как вы его называете?

— Я не зову его по имени, мисс.

Софи прикусывает губу на случай, если подобная невежливость, даже по отношению к кукле из фаянса и тряпок, заслуживает наказания.

— Я считаю, вы должны дать ему имя, — заявляет Конфетка. — Красивое английское имя. И отныне он может жить в вашей комнате.

Софи с минутку смотрит на нее с недоверием, но когда удивительная новая гувернантка кивает в подтверждение своих слов, девочка судорожно вздыхает и вскрикивает:

— Спасибо, мисс!

И не такая уж она дурнушка, когда радуется.

Пока Софи показывает мисс Конфетт одно за другим чудеса своей детской, в нескольких кварталах отсюда Эммелин Фокс сидит на ступеньке лестницы, переводя дух перед тем, как продолжить путь наверх. Она сегодня довольно много сделала — для женщины, которая еще не совсем поправилась, — и по-своему блаженствует, уткнувшись головой в ковровую впадину ступеньки, дышит в тишине.

Свистит ли еще в дыхательном горле? Совсем чуть-чуть. Но она вырвалась из челюстей Сами-Знаете-Чего, как выразилась миссис Рэкхэм. Как сладко, но и как утомительно испытывать боль изнеможения в ногах, чувствовать лопатками жесткий край ступеньки и пульсацию крови в висках. Ей еще на некоторое время даровано это тело, этот скудный сосуд из костей и сухожилий, и дай Бог бережно им пользоваться.

Визит к миссис Рэкхэм был ужасно изнурительным, особенно обратный путь пешком по улицам Ноттинг-Хилла с котом в плетеной корзине (упитанное создание, отнюдь не пушинка). Без сомнения, ее решение обходиться без кеба и даже без служанки Сары (сплетницы) будут долго перемалывать — особенно если кто-то из них разнюхает, что Сара опять занялась проституцией, поскольку ее «захворавший дедушка» на самом деле весь сезон играл на бегах и по уши влез в долги.

Другая девушка, она тоже из конюшен «Общества спасения», из перевоспитавшихся уличных девиц, должна приступить к работе в следующую среду, но до ее появления Эммелин хочется хоть немного прибрать в доме, чтобы не обескуражить девушку в самом начале благопристойной жизни. Собственно, этим она сейчас и занимается: наводит порядок. Не сию минуту, конечно; сию минуту она сидит на лестничной ступеньке, следя через матовое стекло парадной двери за мельканием призрачных прохожих.

Доставка земных пожитков Генри, с учетом того, что вещи привезли, когда она лежала в больнице и не могла распорядиться грузчиками, выбила ее маленький домик за черту — за черту, разделяющую беспорядок и хаос. Ни в одной комнате не осталось ни дюйма свободного места. Как говорят, на кота замахнуться негде. Конечно, кот чрезвычайно заинтригован и озадачен, ходит по лестнице вверх-вниз, бродит по комнатам из двери в дверь, знакомясь с мебелью и вещами хозяина, сваленными и запиханными в непривычные места. Особенно кота тревожит уму непостижимая позиция кровати Генри — она прислонена к стене гостиной, матрас пьяно сполз с железного каркаса, так что от него ни человеку, ни животному толку нет. Кот уже раз десять, не меньше, пытался обратить на это внимание Эммелин, в откровенной надежде, что она вернет кровать в нормальное положение.

Эммелин вынуждена признать, что сейчас ее дом больше всего походит на лавку старьевщика из Чипсайда. На кухне всего по паре: две плиты, два посудных шкафа, два ведерка для льда, две суповые кастрюли, два чайника, две пароварки и даже две полочки для пряностей. Все это крайне неудачно, поскольку она никогда не блистала кулинарными талантами и вовсе не стремится развивать их теперь.

По всему дому нагромождения стульев и табуретов, поставленных друг на друга по две-три штуки, одни еле держатся, другие сцепились ножками. Однако самый большой источник неразберихи — это невероятное обилие книг: книги Генри вдобавок к ее собственным. Они во всех комнатах и в коридорах; огромные груды книг. Одни логически сложены по принципу игрушечной детской пирамиды: большие — внизу, а дальше по убыванию размера, другие — бросая вызов земному тяготению и любопытству кота — сложены наоборот. И не может она винить грузчиков за бестолковость: она сама доставала книги из ящиков, чтобы проверить, что сохранилось после пожара. Однако ее умение складывать физические объекты оставляет желать лучшего, так что произошло уже несколько обвалов. Изначально не слишком устойчивая башня из Новых заветов, за которыми так и не явился человек из Библейского общества, рассыпалась по всей лестничной площадке, а нескольким экземплярам совсем не повезло, и они свалились через перила вниз.

Чуть более опрятно, но и более удручающе выглядят мешки с одеждой. Не ее обычный запас невостребованных пожертвований — шерстяные перчатки, заштопанные носки, тщательно починенное постельное белье для бедняков Лондона и окрестностей, — а одежда Генри. Три набитых мешка лежат неоткрытыми у нее в спальне, завязанные и проштемпелеванные «Таттлом и сыном».

Кот крутится рядом, мяукая и норовя толкнуться в ноги сквозь многослойный юбочный барьер. Но забраться под юбки он не успевает — Эммелин поднимается со ступеньки. Как же она устала! Послеобеденный час, а ей уже хочется спать. И не вздремнуть, а заснуть долгим, темным сном, чтобы отделить один день от другого. У Эммелин появляется нечестивое желание: хоть бы Бог смягчил правила и один разок позволил ночи наступить на несколько часов раньше положенного. А на другой день можно бы восстановить нарушенное равновесие, прибавив несколько часов света. Что тут такого?

Эммелин одеревенела, одеревенела так, что ей хочется опять опереться на палку. Шаркая, бредет она на кухню, полагая, что кот, уже усвоивший план дома, готов поесть.

— Ты разве это хочешь, киска? — спрашивает она, когда кот останавливается на пороге, обнюхивая грязные прутья веника.

Что ему дать? Раз уж она поселила его у себя, так теперь нужно серьезно обдумать, как убедить его остаться. Осмотр шкафов и холодильных ящиков подтверждает, что в доме нет ни сливок, ни сырого мяса, поскольку она в последнее время не готовит, предпочитая есть в ресторанах (да, это предосудительно, она знает; вокруг столько голодных, целые семьи перебиваются обрезками баранины и коркой хлеба, а она обедает, как куртизанка! Но — без помощи Сары ей со стряпней не справиться. Да и плита, подсоединенная к дымоходу, сейчас заставлена и к ней не подойти). Жаль только, что кота нельзя взять с собой в ресторан и заказать ему отдельное блюдо… Разумное было бы решение, но можно не сомневаться, что оно будет единодушно отвергнуто. До чего же прагматизм ненавистен английскому обществу! Не того рода прагматизм, который побуждает строить фабрики, а прагматизм, который делает удобнее жизнь гражданина! Мысль для обсуждения с Генри, когда она в следующий раз…

Она со вздохом открывает другой шкаф и достает кусок твердого лестерского сыра, своей обычной пищи в отсутствие прислуги. Кот поощрительно подвывает.

— Разве кошки сыр едят? — вопрошает она, бросая ему маленький кусочек.

Кот набрасывается на сыр и поедает его с большим удовольствием.

Опровергнуто еще одно предвзятое мнение; каждый день узнаешь что-то новое. Опершись о лишнюю плиту, она скармливает коту сыр, кусочек за кусочком, пока тот не наелся, а может быть, просто пить захотел. Она подводит кота к плошке с водой, которая не вызывает у него никакого энтузиазма. Завтра надо купить молока.

Ей надо и самой поесть; она за весь день только и съела, что немного сыру с хлебом и с чаем; потом был фруктовый кекс у миссис Рэкхэм. Ее нормальный аппетит еще не восстановился, и она пока не оправилась от неприятного открытия: вернувшись из больницы, она обнаружила коробку, помеченную словом скоропортящееся. Содержимое действительно испортилось от краткого пребывания на складе «Таттла и сына» и значительно более долгого пребывания у нее в доме.

Она перегибается через гору медных кастрюль, чтобы дотянуться до шкафа, где, возможно, осталась жестянка сухого печенья. Вместо печенья в шкафу обнаруживается еще один книжный тайник. Минут через пятнадцать, полистав «Новую систему домашней кулинарии» миссис Ранделл, с надписью на форзаце: «Моему дорогому другу Генри Рэкхэму на Рождество, 1814», она поднимается по лестнице, с болью преодолевая каждую ступеньку.

На площадке у самой двери в спальню она замечает два маленьких темно-коричневых предмета, издалека похожих на сигары, которые при ближайшем рассмотрении оказываются какашками — и превонючими. Эммелин закрывает глаза и чувствует, как льются слезы: она не может, не может, не может еще раз спуститься по лестнице и снова подняться. Достает носовой платок из коробки на прикроватном столике (их там много осталось от тех не столь далеких дней, когда в любое время дня или ночи ее могло охватить неодолимое желание откашлять кровь). Осторожно заворачивает кошачьи какашки в мягкую ткань, накручивая ее в несколько слоев, пока сверточек не начинает напоминать помандер: футлярчик для ароматических веществ. В таком виде дерьмо может подождать до утра.

Она начинает раздеваться среди разора спальни — и тут вдруг вспоминает, почему не может найти свою ночную рубашку. Утром она с таким усердием пыталась соскрести с рубашки пятно засохшей крови, что потом потребовалось заштопать дырку, и — Господи, что делать, если память у меня как решето — оставила рубашку внизу, на спинке стула. Не могу, не могу, не могу. На сей раз она ляжет спать, не переодеваясь в ночное белье.

Неповоротливыми от усталости пальцами она стаскивает с себя платье и нижнюю юбку, но, оставшись в шемизетке и панталонах, осознает, что ее тело покрыто липким потом, а от этого зудит под мышками, в паху и между ягодиц. Плохо держась на ногах, она подумывает, не попросить ли Бога дать ей сил спуститься вниз, выбросить какашки, взять ночную рубашку и согреть воды для мытья, но решает, что это было бы недостойным притязанием на Господне внимание. Она сбрасывает с себя оставшуюся одежду и со вздохом облегчения, голая и потная, забирается в постель.

Только совсем безнравственные или совсем больные ложатся в постель среди бела дня, думает она. Завтра нужно поберечь силы и не перенапрягать это тело, которого она чуть было не лишилась.

Простыни с небесной мягкостью касаются тела, сладкое оцепенение распространяется по нему, и, хотя еще далеко до наступления ночи, которая сделает это позволительным, она чувствует, как погружается в сон. И лишь смутно ощущает тихую возню в постели рядом с собой. Только проснувшись наутро, она обнаруживает, что у нее в ногах угнездился кот — и ему хорошо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Конфетке мала кровать, которая была впору той женщине, что спала в ней раньше. В долгую первую ночь в доме Рэкхэмов Конфетке — под далекий прерывистый собачий лай — снятся всякие странные вещи. Перед рассветом она так сильно мечется, что длинная голая нога, выбившись из-под простыней, повисает в холодном воздухе и ударяется о бок чемодана. Во сне кажется, что это мозолистые мужские пальцы ухватили ее за икру и пробираются выше.

— Тебе больше не придется дрожать, — говорит миссис Кастауэй. — Пришел добрый джентльмен, он согреет тебя.

Конфетка пробует свернуться калачиком, но ударяется щиколоткой о кровать — и просыпается.

Несколько секунд она растерянно озирается в новой комнате — в темной клетушке, заменившей привычную просторную квартиру на первом этаже Прайэри-Клоуз, всегда мягко освещенную уличным фонарем. Она могла бы подумать, что опять находится в старой спальне у миссис Кастауэй, но эта спальня куда меньше. К тому же из-под кровати странно пахнет — то ли это запах мокрой земли, то ли дух хибары на Черч-лейн, самого первого дома, в котором она жила.

Конфетка перегибается через край кровати, шарит рукой, и ее пальцы натыкаются на грязную груду дневников Агнес. Ах да, теперь она вспомнила. Вчера, как только за Беатрисой Клив закрылась парадная дверь, она прокралась обратно в кладовку и схватила дневники, пока никто не видел. Потом затолкала их под кровать и заторопилась к Софи.

Да, к Софи.

Конфетка ощупью находит спички, зажигает две свечи на уродливом желтом комоде и трет глаза, прогоняя сон. «Я — гувернантка», — напоминает она себе, и мир разом приобретает отчетливость. И она немедленно чувствует резкий укол боли: схватило живот. Несколько дней она почти не ела. Волнение будто заморозило ее, теперь она оттаивает, а живот урчит на разные голоса.

Часы показывают половину шестого. Сколько она проспала? Довольно долго: легла почти сразу после того, как уложила спать ребенка, около семи. Она рассчитывала, что зайдет Уильям, но едва опустила голову на странно пахнущую подушку, как сразу провалилась в сон. Если Уильям и заглядывал — чему нет никаких подтверждений — то, видимо, не стал будить.

Конфетка восстанавливает в памяти события минувшего дня в обратном порядке — от укладывания Софи: девочка засыпает прямо на ее глазах, как по команде. Или только притворяется? Конфетка тоже умеет изображать бессознательное состояние, когда это ей на руку.

«Она просто маленькая актриса, я вас предупреждаю, она вас вокруг пальца обведет, если вы ей хоть полшанса дадите», — один из мудрых советов Беатрисы.

Конфетка вспоминает лицо Софи на подушке, ее ровное дыхание. Накрахмаленные простыни и одеяла лишь до половины прикрывают белую ночную рубашку.

А до этого что было? Слушала, как Софи молится. Долгое перечисление, кого Бог должен благословить. За кого и за что молилась Софи? Конфетка не помнит. Мысль о том, что она наверняка услышит те же молитвы сегодня вечером, и успокаивает, и тревожит.

Но что происходило до молитвы? Ах да, купание Софи в тазу рядом с кроватью. Девочка все сделала сама, Конфетка только набросила полотенце на мокрые плечики. Старалась не смотреть, было неловко, а когда пришла прачка за грязным бельем мисс Рэкхэм, Конфетка даже засмущалась, будто ее застали за каким-то сомнительным делом.

А еще раньше? Да, эта история с порошком Грегори. Беатриса особо подчеркнула абсолютную необходимость давать Софи этот порошок перед сном. Покидая дом, она многозначительно произнесла: «Помните про порошок Грегори!». Однако, когда Конфетка попыталась последовать этому совету, на лице ребенка обозначилось такое отвращение, что пришлось опустить ложку.

— Вам оно не нравится, Софи?

— Няня говорит, без лекарства мне будет плохо, мисс.

— Что ж, — отвечает Конфетка, — если будет плохо, скажите, и тогда я вам дам лекарство…

И высыпала жуткую смесь из ревеня, магнезии и имбиря обратно в жестянку.

Настоящих уроков вчера не было. Конфетка просто пробовала выяснить, чему Софи успела научиться. Оказалось, что много чему, и Софи изрядно утомилась все вспоминать и пересказывать. В основном это были библейские истории и назидания, но немало оказалось и других вещей, которые Беатриса Клив именовала «общими сведениями»; например, какие страны принадлежат Англии, а какие должны бы принадлежать, но не делают этого. Затем детские стишки, стихи о том, как важно быть добродетельной. А лучше всего знакома Софи тема индийских слонов.

— У них уши меньше, — отметила девочка.

— Меньше чего? — спросила Конфетка.

— Не знаю, мисс, — призналась Софи после паузы. — Это няня знает. Всю вторую половину дня, пока факты громоздились на бредни, создавая все большую путаницу, Конфетка раз за разом с улыбкой повторяла:

— Очень хорошо, Софи.

Она просто не знала, что еще сказать. Судя по реакции Софи — девочка так и сияла от гордости и облегчения; она крайне редко слышала слова «хорошо» и «Софи» в одной фразе. А Конфетка вовсю кормила девочку поощрительными репликами, будто угощала недозволенными леденцами, от которых ребенка потом могло и стошнить…

Таким был вчерашний день. Сегодня у Софи должна начаться настоящая учеба. Украшение агнца перед убиением, как однажды сказала миссис Кастауэй, когда Конфетка отважилась спросить, что такое образование.

В полумгле раннего утра, при свечах, Конфетка раскрывает книгу, врученную Беатрисой.

— Сам мистер Рэкхэм купил, — сообщила няня. — Здесь все, что должна знать Софи.

Книга называется «Исторические и иные вопросы для юных», она толстенная, и вся плотно заполнена мелким шрифтом. Имя автора — Ричмол Мангнэлл, звучит как рычание собаки, не желающей выпустить из пасти мячик.

Конфетка изучает первый вопрос, касающийся монархий древности, основанных после Пoтoпa, но в этом вопросе увязает, потому что не знает, как правильно произносится слово «халдеянин» и очень не хочет начинать уроки с Софи с ошибки. Читает дальше; но добравшись до вопроса: «Что представляли собой амфиктионии или амфиктионические конфедерации?» — приходит к заключению, что некоторые материалы пока недоступны пониманию Софи. Конфетка решает пропустить парочку тысячелетий — или, скажем, десяток страниц — и начать с рождения Иисуса, о котором Софи хотя бы слышала.

Успокоившись, Конфетка откладывает в сторону мангнэлловские «Вопросы…» и достает из укрытия дневники Агнес. К своему удивлению, обнаруживает (только сейчас заметила), что они заперты: на каждой из чумазых тетрадей есть застежка с крохотным медным замочком. Конфетка пробует взломать хоть один, земля сыплется ей на колени, но изящный запор открыть так сложно, чего по внешнему его виду и не скажешь. В конечном счете Конфетка — вопреки мукам совести — вскрывает замочек, засунув в него кончик ножа.

Дневник раскрывается на странице, которая рисует Агнес в 1869 году:

Я охвачена ужасом сегодня — я уверена, что меня ждет большое испытание, даже более тяжкое, чем те, что я претерпела до сих пор… Только сейчас приходила Клара с сообщением, что доктор Керлью уже в пути. Он едет, чтобы «облегчить мои страдания». Что он имеет в виду? Конечно, я горько жаловалась, когда он был здесь в прошлый раз, и, возможно, я сказала, что после стольких месяцев болезни не желаю ничего, кроме смерти, но у меня не было таких намерений! Его черный саквояж страшит меня — у него там ножи и пиявки. Я умоляла Клару не позволять ему вольничать со мной, если я упаду в обморок, но она будто и не слышит меня, болтает, что все тревожатся по поводу «ребенка» — уже давно пора и скоро он должен появиться. Чей это может быть ребенок? Хотелось бы, чтобы Уильям всегда извещал меня, кого он приглашает в дом…

Во внутренности Конфетки больно впивается шип. Она со стоном усаживается на горшок и перегибается пополам; распущенные волосы ее путаются в ночной рубашке, вспотевший лоб приникает к коленям. Она сжимает кулаки, тужась, но из нее ничего не выходит; вскоре спазм отпускает…

Улегшись в постель, она снова берется за дневник Агнес. Отыскивает уже читанную страницу, полагая, что на следующей будет сказано о том, как появилась на свет Софи. Однако очередная запись, сразу после описания родовых мук Агнес, не распознанных ею, начинается так:

Только что возвратилась от миссис Хоттен, куда ездила на обед впервые после восстановления здоровья. Либо эти Хоттены весьма странные люди, либо за время моей болезни что-то странное произошло с манерами. Мистер Хоттен положил салфетку себе на грудь, а мне подали ложку, чтобы есть дыню. На столе не было щипцов для спаржи, а в одной из картофелин на моей тарелке оказалась «косточка». Все без умолку говорили о Барингсах и отпускали шуточки по поводу цены пэрства. Миссис Хоттен смеялась с раскрытым ртом. Я весь вечер то ужасалась, то умирала со скуки. Я больше не стану к ним ездить. Когда миссис Сесил ответит на мое приглашение, хотела бы я знать?

И так далее, и так далее. Конфетка листает страницы — все то же. Где Уильям? И где Софи? Их имена не появляются. Агнес выезжает, по всей видимости, вместе с мужем, возвращается домой — по всей видимости, к малютке-дочери.

У миссис Амфлетт я виделась с миссис Фордж, миссис Типпетт, миссис Лотт, миссис Поттер, миссис Аусби

Такие списки заполняют целые страницы, соединенные неутомимо вышиваемым: Я, Я, Я, Я, Я.

Конфетка взламывает еще пару дневников. Наугад прочитывает по нескольку строк там и сям, но колоссальность задачи отпугивает ее. Двадцать тетрадей, сотни страниц, заполненных утомительно мелким почерком Агнес. И вместо откровений, которые могли бы как-то пригодиться (например, если бы она столкнулась сегодня с миссис Рэкхэм на лестнице) — одни лишь жалобы на дешевенький фарфор, на дурную погоду, на запыленные перила. Еще совсем недавно Конфетка сильно разволновалась бы, если бы сумела раздобыть из стоячего почтового ящика или из мусорной кучи хоть одно письмо Агнес Рэкхэм; она вчитывалась бы в каждую строчку, стараясь понять как можно больше. А теперь вся жизнь Агнес лежит перед нею грудой неопрятных дневников; и она не знает, с чего начать.

Наконец, решает, что сделать можно только одно: начать с начала. Взламывая дневник за дневником, Конфетка сортирует их по датам, пока в ее руках не оказывается самый первый.

Вступительная страница первого дневника — самой маленькой и изящной из тетрадей — состоит из нескольких фальстартов, выписанных аккуратным, чуть наклонным почерком. С наибольшим тщанием написалась дата — 21 апреля 1861 года.

Дорогой Дневник,

я очень надеюсь, что мы будем добрыми друзьями. Люси ведет дневник и говорит, что это прекрасно и занимательно. Люси — моя лучшая подруга; она живет — жила — живет в доме рядом с тем, где живу — жила я.

Вторая попытка Агнес — прямо под первой, так же аккуратно написанная и показывающая решимость не сдаваться после первой неудачи.

28 апреля 1861 г.

Дорогой Дневник,

я очень надеюсь, что мы будем добрыми друзьями. Я думаю, ты увидишь, что я самая верная девочка на свете. В мае мне исполнится десять лет. Когда я была маленькая, я была очень счастливая, хотя мы жили не в таком большом доме, как теперь. Потом мой дорогой папа был отнят у нас, и мама сказала, я не должна быть без Отца, и

Две записи, следующие за этой, далеко не так опрятны. Агнес пишет словно бы впопыхах, возможно, в надежде, что движущая сила сама перенесет слова через препятствия, которые загубили прежние попытки.

Дорогой Дневник,

как ты поживаешь? Меня зовут Агнес Пиготт, или надо говорить, что меня так звали, но теперь

Дорогой Дневник, я

Новая запись, без даты и явно сделанная в бешеной спешке, начинается на обороте листа и занимает две страницы.

Моя самая дорогая и самая любимая святая Тереза,

очень ли это великий грех ненавидеть моего отца, если он не настоящий мой отец? Я его так ненавижу; ненавижу до того, что зубы прокусывают дырки в губах. Он злой человек, и он напустил порчу на маму, чтобы она забыла нашего дорогого папу, и она смотрит на него, как собака, которая ждет мяса. Она не видит, что вижу я — жестокость в его глазах и в улыбке, которая совсем не улыбка. Я не знаю, что станется с нами, потому что он запретил нам ходить в Церковь — в Настоящую Церковь — а вместо этого повел нас в свою Церковь; и это стыд и обман. Почти никто прилично не одет и все там такое обыкновенное, у них даже молитвенник называется «Книга обыкновенных молитв». Дорогая святая Тереза, я думаю, ты, наверное, никогда не видела такие места. Там, где должна стоять Пресвятая Дева, пусто и домой ничего не дают, кроме просительного письма про Фонд часовни. Мой отец Мой новый отец Лорд Ануин говорит: здесь все то же самое, как в моей старой Церкви, только здесь говорят на хорошем английском, но он, кажется, не понимает (или, может быть, притворяется), что если даже одно словечко в Заклинании пропустить или неправильно произнести, то ничего не выйдет, как в «Зачарованном лесу Коломбины», когда Коломбина забывает сказать «забда ханифа» и теряет свои крылья. Лорд Ануин ненавидит Церковь и Пресвятую Деву и Всех Святых, он говорит «хватит ерунды в этом доме», а ерунда для него — это Ты, святая Тереза.

Почему Ты больше не говоришь со мною? Неужели стены этого несчастного дома не пропускают Твой голос? Я не могу поверить, что он сильнее Тебя. Если не можешь говорить со мной громко, может быть, Ты шепнешь мне, когда мисс Питт поведет меня на прогулку, или сделаешь так, чтобы Твой ответ появился утром на этой странице (или на другой, если здесь не останется места). Я оставлю перо в чернильнице, только, пожалуйста, не пролей, потому что мисс Питт (моя новая гувернантка) очень строгая.

О да, Тебе нужно знать мои вопросы. Вопросы такие: Куда ушел мой собственный дорогой папа и когда я с ним опять увижусь? И: сколько еще этот злой человек будет держать маму и меня в своей власти? Он говорит, что меня отправят в школу для юных леди, как только сделают приготовления. Я очень этого боюсь, потому что, значит, придется расстаться с мамой, и я слышала, что учение — это такая вещь, которая занимает много лет. И еще я не хочу быть юной леди, потому что им уже не разрешают катать обручи, а вместо этого они должны выйти замуж.

Дальше в дневнике одни пустые страницы, гладкие и скрытные. Конфетка чувствует, как новая колючка боли впивается в ее кишки, и опять садится на горшок. Теперь из нее выхлестывает горячая гадость. Конфетку колотит дрожь, она обхватывает себя руками, закусывая губу, чтобы удержаться и не выругаться вслух. Вместо этого она делает глубокие вдохи в перерывах между спазмами. Я — гувернантка.

Немного позже, в половине седьмого, Роза приносит ей чашку чаю. К этому времени Конфетка уже полностью одета, непокорные густые волосы уложены в тугой шиньон, черное платье наглухо застегнуто. Комната прибрана, дневников не видно — они задвинуты под кровать, завернутые в то старое платье, которое она надевала для маскировки, когда ходила в рэкхэмовскую церковь. Одному Богу известно, чего ради она сохранила платье — ей больше нет нужды в переодеваниях! Но вот сохранила же, и оно пригодилось.

— Доброе утро, мисс Конфетт, — говорит Роза, лишь на секунду сморщив нос, ощутивший вонь.

— Я… Я не знала, какое вы предпочитаете печенье… Она подает вазочку с тремя разными сортами.

— Спасибо, Роза, — говорит Конфетка, весьма тронутая любезностью служанки.

Или Роза романов не читала, или хозяин строго приказал проявлять дружелюбие.

— Очень мило с вашей стороны. А не можете ли вы объяснить мне, как открывается окно? Я пыталась, но не сумела.

— Оно от краски слиплось, мисс. Снаружи.

Роза сконфуженно склоняет голову. После недавней оргии усовершенствований в доме полно мелких неполадок.

— Я попрошу мистера Рэкхэма, чтобы он велел садовнику подняться к окну и привести его в порядок.

— Нет-нет, нет надобности.

Конфетка твердо решила не доставлять Уильяму ни малейших затруднений, чтобы ему не пришло в голову, что проще было бы нанять гувернантку обычным способом. Пусть он приходит к ней, потому что желает ее, а не потому, что ему некуда деться от последствий поспешных обновлений.

Она ободрительно кивает Розе, принимаясь за остывший чай и печенье.

— Вррр, — восклицает ее желудок, когда служанка поворачивается, намереваясь уйти.

Через несколько минут в точно такой же спальне, как ее собственная, Конфетка будит Софи — и видит, что та мокрешенька от мочи. Девочка спросонок щурится от света лампы; она запуталась в ночной рубашке и в простынях, облепивших мокрое тельце.

— Боже мой, Софи, — Конфетка прикусывает язык, чтобы не сказать чего-нибудь более резкого.

— Простите, мисс, — говорит девочка, — я плохая.

Тон ее деловит, она не извиняется, не жалуется; она будто излагает что-то из общих сведений — что-то, о чем забыла упомянуть вчера.

У кровати уже стоит металлический таз с теплой водой, принесенный тем, кто выполняет обязанности маленького Кристофера в хозяйстве Рэкхэмов. Конфетка помогает Софи выбраться из постели, помогает снять ночную рубашку так, чтобы моча не попала на лицо. Остальное девочка делает сама. Ее маленькое тело и тонкие ручонки исчезают под пеной банного мыла Рэкхэма (оно все еще — дает самую пышную пену, гораздо более пышную, чем другие сорта мыла — пока не принята новая формулировка, предложенная Конфеткой).

— Очень хорошо, Софи, — говорит она, отворачиваясь.

Волоски на затылке взъерошиваются, когда она замечает пару глаз, мерцающих в темноте: негритенок развратно развалился на комоде, уткнувшись подбородком в грудь, показывая в ухмылке нарисованные зубы. Конфетка и кукла смотрят друг на друга, пока не затихает плеск воды в тазу. Обернувшись к Софи, Конфетка видит, что девочка стоит в ожидании полотенца, поводя озябшими плечами. Конфетка закутывает Софи в полотенце, замечает гладкую детскую письку, твердую, четко прорисованную, блестящую от воды — и невольно представляет себе, как в нее вталкивается разбухший член с красно-лиловой головкой.

— Извините, мисс, — говорит Софи, услышав, как ойкнула гувернантка.

— Вы не сделали ничего дурного, дорогая. — Конфетка отворачивается к окну; ребенок вытирается.

Кажется, уже восходит солнце; во всяком случае, ночь отступает, и Конфетка держит наготове маленькую нижнюю юбку.

В половине девятого, после того, как обе позавтракали овсянкой, которую принесла Роза, Конфетка сопровождает Софи в комнату, что до вчерашнего дня была детской. Они проходят на цыпочках мимо темных закрытых дверей, за которыми прячутся личные вещи, а, возможно, и тела Уильяма и Агнес. Тихо, как мышки или взломщики, они пробираются в конец лестничной площадки, входят в неосвещенную комнату, где стоят наготове грифельная доска и лошадка-качалка.

Прислуга уже разожгла огонь в камине, подняв температуру воздуха до терпимого холода. Пока Конфетка зажигает лампы, Софи сразу садится за письменный стол; ее ноги в узких туфельках болтаются, не доставая до пола.

— Думаю, мы начнем с диктанта, — объявляет Конфетка, кишечник которой продолжает издавать громкие звуки. — Возьмем наугад несколько слов, просто для того, чтобы посмотреть, как вы пишете, когда еще наполовину спите.

Но Софи не понимает шутки; похоже, она воспринимает слова гувернантки как попытку подловить ее в тот момент, когда она меньше всего к этому готова. Тем не менее она кладет перед собой чистый лист бумаги и, вся внимание, ожидает первого унижения.

— Кошка, — диктует Конфетка.

Софи опускает голову к бумаге, выводит слово, неловко держа перо ручонкой. Ее большие глаза блестят, она старается сделать чернильную каллиграфию красивой.

— Собака.

Перо окунается в чернила. Гримаска разочарования — чернильная капля с пера портит букву. Вот она, ловушка, конечно же! Вторая попытка.

— Муж.

Девочка опять сосредоточенно выписывает буквы, но — насколько может судить Конфетка, которая видит их вверх ногами — без видимых затруднений в орфографии. Кто же из них двоих остается в дураках?

— Же… Нет, лучше — девочка.

Девственница, нашептывает призрачный подсказчик в голове Конфетки, коварный чертик с голосом миссис Кастауэй. Девственница…

— Ммм, — Конфетка оглядывает комнату в поисках вдохновения. — Окно.

Осталась нетронутой, специально для вас, сэр.

— Дверь. Девка.

Солнце светит ярче, удлиняя в классной комнате тени, согревая застоявшийся воздух. Конфетка промокает вспотевший лоб черным рукавом платья. Не думала она, что диктант окажется таким трудным делом.

Все утро Софи Рэкхэм делает, что ей говорят. Она пишет, она читает, она выслушивает басню Эзопа и повторяет мораль. Первый формальный урок истории не вызывает конфликтов. Мисс Конфетт, правда, излагает факты пять-шесть раз, а Софи повторяет их до тех пор, пока они не врежутся в ее память. Софи узнает, что в первом веке римляне основали Лондон, что Тит разрушил Иерусалим, а Рим был сожжен в царствование Нерона. Запоминание фактов занимает всего десять минут, да и те уходят главным образом на то, чтобы поправлять Софи, которой все время хочется назвать Святой город «Ярусоломом».

Оставшаяся часть утра быстро пролетает: Конфетка откладывает мангнэлловские «Вопросы…» в сторону и пытается ответить на вопросы Софи, например: «Где был Лондон до того, как римляне основали его?»; «Отчего Титу не нравился „Ярусолом“»; «Как мог загореться Рим, если шел дождь?» Разделавшись с этими загадками (в случае с Титом при помощи импровизации), Конфетке приходится искать ответы на вопросы более фундаментальные, например: «Что такое век?» и «Как человеку узнать, что он живет в определенном веке?» А также: «Есть ли в Лондоне слоны?»

— А вы видели там слонов? — поддразнивает девочку Конфетка.

— Я никогда там не была, мисс, — отвечает девочка.

В полдень, когда Софи полагается сделать перерыв в уроках и часа два поиграть, Конфетка освобождается тоже. Обычный семейный ритуал, когда тщательно одетого ребенка, наказав ему хорошо себя вести, приводят вниз обедать или ужинать с родителями, в доме Рэкхэмов не известен.

Яркое утреннее солнце сменилось дождем. Роза приносит Конфетке и Софи их долю ленча, который подается внизу (интересно, кому? — думает Конфетка), и снова исчезает. Уроки возобновятся не раньше двух, и Конфетке ужасно хочется передохнуть — хотя бы для того, чтобы избавиться от физических неудобств — у нее онемели и замерзли ноги, ей липко от пота подмышками, болит и зудит в заднице. Поедая морковный пудинг, она ищет в своем словаре синоним для слова «задница». Нет, не «анус», это все же звучит грубовато. Нужно другое слово — и безобидное, и изящное, которое можно употребить в элегантном обществе. Безуспешно. Ей необходимо очистить и свою речь, и мысли тоже, если она собирается быть достойной гувернанткой. Неважно, что Уильям пока проявляет мало интереса к дочери. Он, конечно, не захочет, чтобы она набралась грубых выражений.

— Будьте хорошей девочкой, Софи, — говорит Конфетка, собираясь закрыть ее в детской (вернее, в классной) комнате.

— Будь хорошей, дева милая, дай тем, кто сумеет творить благородные дела, а не мечтать о них целыми днями, сделать жизнь, смерть и эту огромную вечность нашей песнью, счастливой и нежной, — шаловливо подхватывает Софи, пользуясь случаем завершить стихотворение, которое она читает в ритме, в котором воспитанники лютеранских школ читают Катехизис.

— Очень хорошо, Софи, — говорит Конфетка и затворяет дверь.

Ее комната прибрана, ночной горшок опорожнен и вымыт, в воздухе пахнет лавандовой эссенцией. Кровать застелена, на ней свежие простыни и наволочки, Конфеткина щетка для волос, коробочка с булавками, крючок для застегивания и прочее — все аккуратно разложено на одеяле. Слава Богу, никто не тронул под кроватью узел с дневниками. На комоде появились графин с водой, чистый стакан и сложенный листок бумаги.

Конфетка хватает записку. Конечно, она от Уильяма… Записка от Розы: «Садовник Стриг займется окном. Роза».

Конфетка раздевается, моет то, что требовало мытья, и облачается в простеганный на груди халат цвета бургундского вина, который особенно нравится Уильяму. Садится на кровать, укутав одеялом ноги — и ждет. Хоть ей и очень хочется почитать дневники Агнес, взяться за них она не рискует, потому что когда придет Уильям — а он обязательно должен прийти, и, возможно, без стука, то что она тогда будет делать? А если и постучится, так дневники ведь грязные, ей потребуется время оттереть землю с рук…

Тикают часы. Дождь хлещет в окно, стихает ненадолго и опять усиливается. Пальцы ног оттаивают один за другим. Уильяма нет. Конфетка вспоминает, как неистово он льнет к ней, когда берет ее сзади, впиваясь руками в плечи, словно одержимый дикой надеждой слить два тела в одно, будто внезапной конвульсией плоти можно сплющить женщину между своих ног или самому полностью в ней исчезнуть.

Без десяти два. Она снова одевается в черное платье гувернантки, вешает «винный» халат обратно в шкаф. С облегчением вспоминает, что сегодня среда; по средам Уильям проверяет, какая часть заказанных на прошлой неделе товаров уже прибыла в порт. Сейчас он должен находиться на Эйр-стрит, хмурить брови над накладными, составляя в уме письма, которые она поможет ему написать, когда пройдет его досада. Скучная работа, но делать ее необходимо.

Остаток дня проходит быстро. Конфетка обнаруживает, что Софи очень нравится, когда ей читают вслух. Вперемежку с новой зубрежкой фактов из Мангнэлла и новым распутыванием недоуменных вопросов, возникающих при изучении достопочтенной книги, Конфетка читает вслух Эзопа, изображая голосом различных животных. После особенно вдохновенного утиного кряканья она бросает взгляд на Софи, и ей чудится, что губы ребенка дрогнули, будто в нерешительной улыбке. Во всяком случае, Софи смотрит на гувернантку широко раскрытыми, блестящими глазами и слушает ее, затаив дыхание, боясь хоть слово пропустить.

— И уссс-сыыыы! — читает ободренная Конфетка.

Около четырех снизу доносится скрежет колес и позвякивание упряжи; Конфетка и Софи подходят к окну посмотреть, как из каретного сарая выезжает экипаж. Видимо, миссис Рэкхэм звана на чай к другой леди, у которой сегодня гости или, возможно, она звана в несколько домов и намерена порхать из одних гостей в другие.

Уже темнеет и моросит дождь, но розовый туалет Агнес ослепителен, а розовый зонтик просто сияет в сумерках. Чизман подсаживает ее в экипаж, и она отбывает.

— Меня бы, наверное, затошнило от езды в этом, — говорит Софи, прижимая нос к стеклу.

В семь часов, после обеда, на который подали жаркое, и двух часов, проведенных в спальне в ожидании Уильяма, Конфетка возвращается к Софи, чтобы завершить свои обязанности. Она не может не думать о том, что купание перед сном бесполезно, если, по всей вероятности, утром ребенка придется купать снова. Однако Софи, видимо, приучена к этому, а Конфетке не хочется так скоро начинать менять сложившиеся порядки. Поэтому она совершает ритуал и надевает на ароматное тельце Софи простую белую рубашку.

— Благослови, Господи, папу и маму, — начинает Софи, стоя на коленях у кровати, сложив ручки домиком на одеяле. — Благослови, Господи, няню.

Она произносит слова, как заклинание, не задумываясь над тем, что двое из этого триумвирата крайне мало вовлечены в ее жизнь, а третья бросила девочку — чтобы кормить грудью другого ребенка, по имени Барретт. Папа, мама и няня — это фольклорные фигуры, наподобие Отца, Сына и Святого Духа или Большого медведя, Среднего медведя и Маленького Медвежонка.

— И благодарю Тебя за то, что я маленькая девочка в Англии и есть у меня дом и кровать, и благослови, Господи, маленьких черных детей в Африке, которым негде спать, и благослови, Господи, маленьких желтых детей в Китае, которым приходится есть крыс…

Конфетка безотрывно смотрит на пятки Софи, которые высовываются из-под рубашки, и глаза ее стекленеют. Какие бы сомнения ни вызывали у нее сентиментально и вполне антиисторично приукрашенные решения императора Константина Великого о прекращении гонений на христиан, сама она явно следует по стопам Беатрисы Клив. Голова Софи уже забита большим количеством чепухи, и будет забиваться чепухой и дальше.

— Хотите… хотите, я почитаю вам сказку перед сном? — предлагает Конфетка, укутывая Софи до самого подбородка.

— Спасибо, мисс.

Но когда Конфетка возвращается с книгой, читать уже поздно.

Ночью, лежа в постели и перестав, наконец, ждать Уильяма, Конфетка раскладывает поверх одеяла дневники Агнес; одна тетрадь у нее на коленях, другие поблизости. Она придумала, что сделает, если услышит шорох за дверью: задует свечу и забросит дневники под кровать. Если он явится в том состоянии, в каком она ожидает, то едва ли заметит, даже при свете вновь зажженной свечи, что у нее грязные руки. А она их спокойно вытрет, когда он надежно уткнется лицом между ее грудей.

Следующая попытка Агнес вести дневник после тирады против отчима и его злодейского плана отправить ее в школу датирована 2 сентября 1861 года. Агнес пишет на первой странице новой тетради, крупно озаглавленной:

Эбботс-Ленгли — Школа для девочек. Ничто не свидетельствует о муках, с которыми она ожидала столкнуться в школе; она не только украшает название школы горделивыми завитушками, но еще разрисовывает поля старательными акварельными изображениями школьной эмблемы из шток-роз и лавра и школьным девизом: Comme il faut.

Вновь обращаясь к «Дорогому дневнику», а не к святой Терезе или иному сверхъестественному адресату, десятилетняя Агнес так начинает полный отчет о шести годах пребывания в школе:

Теперь я здесь, в Эбботс-Ленгли (около Хэмпстеда). Мисс Уоркуорс и мисс Барр (директрисы) говорят, что ни одной девочке не позволят покинуть школу, пока с нами не «покончат», но не пугайся, дорогой дневник, они имеют в виду, пока девочка не станет Умной и Красивой. Я долго думала об этом и решила, что будет хорошо, если я стану Умная и Красивая, потому что тогда я смогу хорошо выйти замуж, за какого-нибудь Офицера Веры. Я расскажу ему про папу, и он скажет: «Ну как же, я встречался именно с этим человеком, сражаясь в дальних странах!», и сразу после того, как мы поженимся, он отправится в поиск, чтобы найти его. Мы с мамой должны вместе жить в его доме и ждать, когда он и папа возвратятся…

Я не знаю, как мисс Уоркуорс, и мисс Барр, и другие учительницы собираются «покончить» со мной, но я видела старших девочек, которые уже давно учатся в Эбботс-Ленгли, и мне кажется, что они очень довольны собой, а некоторые девочки такие высокие и грациозные. Я уверена, что в бальных туалетах они будут как леди на картинах, а рядом — красивый офицер.

Меня уже поселили в комнату, в которой я должна жить с двумя другими девочками (я думаю), всего в школе тридцать девочек). Из-за этого мне было очень страшно сюда ехать, потому что я знала, что придется жить с чужими девочками, которые могут оказаться злыми и будут делать со мной, что захотят. И меня даже тошнило от страха. Но две девочки в моей комнате не такие уж плохие. Одну зовут Летиция (наверное, это пишется так) и хотя она немного старше меня и говорит, что она из очень благородной семьи, но она так изуродована болезнью, что особенно не важничает. Другая девочка, как приехала, так с тех пор все время плачет и хнычет, но ничего не говорит.

За обедом другие девочки (которых я сначала приняла за учительниц, такие они взрослые — я думаю, они уже почти законченные), старались узнать, кто мой отец, а я не говорила, потому что боялась, что они будут смеяться над папой. Но тогда другая девочка сказала: «Я знаю, кто ее отец — лорд Ануин», и они все затихли. Наверное, я немножко предала папу, потому что не сказала, кто мой настоящий отец, но не считаешь ли ты, что я должна радоваться даже маленьким преимуществам, которые получаю от того, что теперь я падчерица лорда Ануина? Правильно это или нет, я благодарна за все, что помогает мне меньше страдать, потому что я ненавижу страдание. Каждая царапина, каждая рана остаются в моем сердце, даже самая маленькая, и та, что не зажила, поэтому я боюсь, как бы следующая рана не стала последней. Если бы уберечься от новых ран, я могла бы спокойно выйти замуж, а после этого не будет больше никаких забот. Пожелай мне удачи!

(Я могу свободно беседовать с тобой, дорогой Дневник, потому что только письма, которые пойдут по почте, полагается незапечатанными отдавать мисс Барр.)

Мне нужно еще многое рассказать тебе, но только что заглянула мисс Уик (о ней подробнее завтра) и предупредила, что пора гасить свет. Так что, дорогой Дневник, я должна запереть тебя и попросить пока что за меня не беспокоиться, потому что я, кажется, все же не умру от образования.

Твой любящий друг

Агнес.

Конфетка прочитывает еще страниц двадцать-тридцать и окончательно изнемогает от усталости — и, по правде говоря, от скуки. Агнес честно выполняет обещание «подробнее завтра» рассказать про мисс Уик. Собственно, мисс Уик и прочие мисс, для жизнеподобия которых Агнес недостает литературного таланта, поднимают — поднимут — свои невыразительные головы не только завтра, но и послезавтра, и после-послезавтра, и после-после-послезавтра.

В последние минуты бодрствования Конфетка мечтает о том, чтобы проплыть призраком по Рэкхэмову дому и увидеть его обитателей сейчас, в их подлинном обличии. Конфетка мечтает пройти сквозь массивную деревянную дверь кабинета Уильяма и посмотреть, чем он занимается, мечтает заглянуть прямо в его мозги и вызнать, по какой причине он избегает встречи с нею. Она мечтает увидеть Агнес, настоящую Агнес из плоти и крови, которую она уже трогала и нюхала, застав ее за тем, чем Агнес занимается в своей комнате ночью… Конфетка убеждена, что один только вид спящей миссис Рэкхэм откроет ей больше, чем эти допотопные, перепачканные грязью воспоминания.

И наконец, она представляет себе, как вплывает в комнату Софи и нежно нашептывает ей в ушко, чтобы она встала с кровати и еще раз села на горшок. В этом нет ничего сверхъестественного: она ведь может, если захочет, воплотить эту фантазию в действительность. Как была бы счастлива Софи проснуться утром в сухой постели! Конфетка глубоко дышит, собираясь с духом, чтобы решиться вылезти из-под теплого одеяла и босиком пробежать по темному коридору в комнату Софи. Минутка-другая неудобства — это все, что требуется для выполнения миссии милосердия… Вот она поднялась, вот на цыпочках идет через лестничную площадку со свечой в руках…

В еще не забытых детских снах, когда, уверенная, что выбралась из постели, что сидит на горшке и уже можно, она просыпалась в теплом потоке, в мокром коконе одеяла — так и сейчас Конфетке только снится миссия милосердия, а ее счастливое завершение, как мотылек, запуталось во снах.

Наутро, в холодном свете зари, когда ветер завывает и швыряет ледяной крупой в восточные окна дома Рэкхэмов, Конфетка на цыпочках приближается к кровати Софи, откидывает одеяла и обнаруживает, что ребенок, как обычно, мокрый.

— Простите, мисс.

Что ей ответить? «Так, других простыней у нас нет, на дворе дождь, мне скоро принимать посетителей, которым не захочется нюхать твою вонь, что же нам делать? Что ты предложишь, а? Что, моя несчастная куколка, а?» Слова отдаются эхом в Конфеткиной памяти, соблазняя ее произнести их вслух, тем же поддразнивающим тоном нежной горечи, каким пятнадцать лет назад их произносила миссис Кастауэй. Быстро же они оказались на кончике Конфеткиного языка! Она в ужасе проглатывает их.

— Ничего ужасного, Софи. Давайте приведем вас в порядок.

Софи сражается с ночной рубашкой, с промокшей тканью, липнущей к ее телу и заодно обрисовывающей ребра. Конфетка приходит на помощь, стягивает эту мерзость с рук и тела девочки. Коротко охает от резкой боли, когда едкая моча попадает в трещинки на ладонях и пальцах, но делает вид, что закашлялась. Освободившись от вонючего белья, девочка голышом ступает в таз, и Конфетке бросается в глаза багровая краснота ее письки.

— Мойтесь хорошенько, Софи, — советует она и отворачивается, не в силах прогнать память о собственных воспаленных гениталиях, которые рассматривает в треснувшем зеркале на Черч-лейн — сразу после того, как ее, наконец, оставил жирный старик с волосатыми руками.

— У меня есть хитрый средний палец, есть, есть! — говорил он, роясь и тычась между ее ног. — Такой игривый малыш! Любит играть с маленькими девочками, столько радости им от него, они раньше такого и не знали!

— Я закончила, мисс, — говорит Софи.

Ноги у нее дрожат от холода, а от освещенных лампой плеч валит пар.

Конфетка закутывает девочку в полотенце, приподнимает над тазом, помогает вытереться, как следует. Прежде, чем надеть панталоны, она посыпает ее промежность «Снежной пылью Рэкхэма», осторожно пришлепывая тальк на воспаленные места. Воздух пропитан запахом лаванды, детская писька густо запудрена, как лицо проститутки, но она сразу скрывается под белой тканью в легком облачке талька.

Застегнув на Софи голубое платье, которое плохо сидит, и, расправив белый передник, Конфетка стаскивает простыню с матраса (на нем есть еще и вощеная простыня; такую же стелили на Конфеткиной кровати в доме миссис Кастауэй). Потом гувернантка запихивает простыню в мыльную воду таза — чтобы отмокала. Какой смысл, недоумевает она, сразу стирать простыню и вешать ее на просушку в этой противной комнатке внизу, если ночную рубашку Софи, да и все грязное белье в доме, забирает в стирку прислуга? Может быть, когда-то прачка пожаловалась, что ей хватает работы и без ежедневной стирки описанной ребенком простыни? Или этот ритуал придумала Беатриса Клив — с единственной целью: напоминать Софи, сколько хлопот доставляет она своей многострадальной няньке?

— Хотела бы я знать, что будет, — вслух размышляет Конфетка, погрузив руки по локоть в теплую желтоватую воду, — если мы положим эту простыню вместе с остальным грязным бельем?

Она вытаскивает отяжелевшую простыню из воды и принимается выкручивать ее, ожидая, что ответит Софи.

— Она слишком грязная, мисс, — отвечает ребенок, серьезно отнесясь к своей задаче: ознакомить новенькую с непреложными реальностями царства Рэкхэмов. — Дурной запах от меня разнесется по хорошим комнатам, пристанет к свежим постелям, везде.

— Это вам няня сказала?

Софи колеблется. Явно начался очередной допрос, так что надо быть настороже и давать правильные ответы.

— Нет, мисс. Это… общеизвестно.

Конфетка не развивает тему; она старается как можно тщательнее отжать простыню. Потом оставляет Софи расчесывать волосы, а сама выносит ком мокрого белья — как рекомендовала Беатриса Клив.

На лестничной площадке еще довольно темно, но холл внизу уже залит жидким светом молочного дня, пролившимся и на нижнюю часть лестницы, что позволяет Конфетке спускаться с большей уверенностью. Что подумал бы Уильям, если бы увидел, как она бежит по его дому с охапкой мокрого, смрадного белья в руках? Пустые догадки — ей никто не встретился на пути. Хотя она знает, что в подвале дома Рэкхэмов должна сейчас бурлить работа. Снизу не доносится ни звука, и Конфетка чувствует себя единственной живой душой в роскошных коридорах. Тишь такая, что Конфетка слышит ковер под ногами, едва уловимое движение туго сплетенных нитей, на которые она ступает.

В непонятной комнатке с медной трубой от стены к стене жарко, как в духовке, из которой полчаса назад вынули пирог. В углу, где несколько часов пролежали дневники Агнес, пока их не стащила Конфетка, с пола тщательно смыты все следы глины и грязной воды. Вопреки опасениям, на месте обнаружения дневников нет сурового объявления о том, что кража будет наказана немедленным увольнением.

Конфетка вешает простыню на медную трубу. Только сейчас она замечает, что тальк, набившийся в трещинки на ее ладонях, смешался с мыльной водой, и причудливые линии кожи образовали сетку кремового цвета. На простыню тоже налипли комочки и мазки этого надушенного ила, напоминающего густую мужскую сперму.

«Где ты, Уильям?» — думает она.

Утро прошло за Римской империей и диктантом — с двумя волшебными сказками на сладкое. Конфетка читает их из тощенькой книжки в матерчатом потрепанном переплете и с захватанными страницами. «С иллюстрациями и исправленной моралью», — гласит строка на титульной странице. Под нею сделана надпись от руки:

Дорогая Софи, мой добрый друг пожурил меня за то, что на прошлое Рождество я подарил тебе Библию, сказав, что тебе пока рано читать ее. Я надеюсь, что ты получишь почти такое же удовольствие от этой маленькой книжки. С нежными пожеланиями от твоего надоедливого дяди Генри.

— Вы помните дядю Генри? — спрашивает Конфетка мимоходом, в промежутке между экзотическим колдовством и сверхъестественным спасением.

— Его закопали в землю, — говорит Софи после нескольких минут раздумья, наморщив лоб.

Конфетка продолжает чтение. Волшебные сказки ей в новинку. Миссис Кастауэй не одобряла их, ибо они поддерживают веру в то, что все получается именно так, как должно, «а ты, дитя мое, очень скоро увидишь, что этого никогда не бывает». Миссис Кастауэй предпочитала воспитывать маленькую Конфетку на народных сказках (чем непристойнее, тем лучше), избранных историях из Ветхого завета (Конфетка и сейчас может перечислить все испытания Иова) и на рассказах из жизни: то есть на всем, где есть полный набор незаслуженных страданий и немотивированных поступков.

В полдень, когда Роза приносит ленч для Конфетки и Софи, она передает и предупреждение: миссис Рэкхэм внизу принимает гостей и хочет показать им — то есть, гостям — дом. Поэтому мистер Рэкхэм просит, чтобы миссис Рэкхэм никоим образом не беспокоили в это время. Никоим образом, вы понимаете.

— Если желаете, я могу подать еще галантину. И сию минуту принесу пирожное, — добавляет Роза, чтобы подсластить им горечь заточения.

Безмолвие нисходит на гувернантку и ученицу после ухода служанки. В соответствии с распорядком этого ноября утреннее солнце скрывается, в комнате темнеет, окна дребезжат под порывами ветра. Плеск дождя переходит в стук града.

Наконец Конфетка говорит:

— Эти гости могут только пожалеть, что не увидят вашу миленькую детскую — вернее, вашу классную комнату. У вас самая веселая комната в доме и очень интересные игрушки.

Снова тишина.

— Мама не видела меня с моего дня рождения, — говорит Софи, уставясь на фисташковое ядрышко на своей тарелке, и, гадая, может ли при этом странном новом пост-Беатрисином режиме остаться безнаказанным ее нежелание доесть кусочек галантина.

— А когда у вас был день рождения? — интересуется гувернантка.

— Я не знаю, мисс. Няня знает.

— Я узнаю у вашего отца.

Софи смотрит на Конфетку широко раскрытыми глазами. Ее поражает непринужденность и отношения близости, видимо, существующие у гувернантки с высокими и призрачными фигурами взрослого мира.

Конфетка берет в руки мангнэлловские «Вопросы…» и наугад раскрывает книгу: «…Обычно именуемый „Комплутезианским полиглотом“: от Комплутума, латинского названия Алкалы», — читает она про себя и немедленно решает вместо этого рассказать Софи какую-нибудь библейскую историю, разукрашенную ее видением персонажей и описанием нарядов, которые носили в Галилее. А затем, возможно, что-нибудь из Эзопа.

— Что же произошло в ваш день рождения? — ровным тоном спрашивает Конфетка, листая Библию то к началу, то к концу. — Вы плохо повели себя?

Софи обдумывает вопрос. Ее серьезное, немного одутловатое личико то светлеет, то темнеет в серебристо-сером свете заливаемого дождем окна.

— Я не помню, мисс, — отвечает она наконец.

Конфетка дружелюбно хмыкает. Она решает не рассказывать про Иова, подумывает об Эсфири, но видит, что там полно всего: и убийства, и очищение девственниц; в Неемии запутывается сама: его бесконечные перечисления еще скучнее, чем перечисления у Агнес Ануин. Конфетт оглядывается по сторонам в поисках вдохновения и видит раскрашенных деревянных животных, теснящихся в углу.

— История, — объявляет она, захлопывая книгу, — про Ноев ковчег.

Вечером, уложив Софи спать, Конфетка возвращается в свою комнату коротать долгую ночь. Уильям дома, она знает. Агнес уехала с визитами; идеальные условия нанести визит возлюбленной. Спрятанная здесь, в этой тоскливой каморке с уродливыми обоями, испакощенными гвоздями от отсутствующих картин, она развлекается на кровати, надушив груди под простеганной тканью халата цвета бургундского вина.

Через час ее начинает томить скука, и Конфетка достает из-под кровати дневники Агнес. Дождь колотит в стекла. Возможно, оно и к лучшему, что садовник так и не добрался до окна и не сбил засохшую краску. Похоже, вода, подгоняемая ветром, охотно ворвалась бы в комнату.

А в Эбботс-Ленгли, в перестроенном женском монастыре, до самой крыши набитом молоденькими девушками, вершится образование Агнес Ануин. Насколько может судить Конфетка (читая между строк отчета Агнес, торопливого, но нагоняющего сон), утомительная учеба занимает все меньше места в повестке дня. Ее заменяет повышенное внимание к манерам и светским талантам юных леди. О таких предметах, как география или английский, Агнес нечего сказать, зато она описывает свое ликование, когда ее похвалили за вышивание по канве, и свои страдания от прогулок по школьному саду в сопровождении учительницы немецкого или французского, которые требуют, чтобы она спрягала глаголы.

Идут годы, но Агнес не добивается особых успехов ни в одной из дисциплин, и ее тетрадки пестрят одними только «Н» («недурно»). Зато музыка и танцы даются ей почти без усилий и радуют. Одна из немногих живых зарисовок в повествовании — это рассказ о том, как она сидит за одним из пианино в музыкальной комнате, двумя октавами левее сидит лучшая подруга Летиция, и, повинуясь дирижерской палочке, они играют ту же мелодию, что и четыре другие девочки — за двумя другими пианино. Орфографические ошибки вызывают не более чем укоризну, арифметические ошибки ей и вовсе прощают за каллиграфически совершенное написание чисел.

Хотя Агнес не пропускает ни дня в своих записях, Конфетка не способна на подобное прилежание и часто перепрыгивает через страницу-другую. В чем награда за риск быть пойманной за руку — за испачканную руку — Уильямом, случись ему вдруг ворваться и застать ее за чтением украденных дневников его жены? И, господи, Боже мой, сколько можно глотать эту школьную пенку? Где во всем этом настоящая Агнес? Где женщина из плоти и крови, что живет на этой же лестничной площадке, странное, мятущееся создание, что приходится женой Уильяму и матерью Софи? Агнес из дневников — просто небылица из сказочки, придуманная, как Белоснежка.

Стук в дверь заставляет ее вздрогнуть; дневник шлепается на пол. Она лихорадочно сгребает и заталкивает дневник под кровать, быстро вытирает руки о ковер, трижды облизывает губы, чтобы придать им блеск…

— Да? — откликается она буквально через секунду.

Дверь распахивается и на пороге стоит Уильям: застегнутый на все пуговицы, безупречно выбритый и причесанный; в таком виде он мог бы ожидать делового партнера в своей конторе. Его лицо непроницаемо.

— Прошу вас, сэр, — приглашает она, прилагая все силы, чтобы в голосе звучали и серьезная почтительность, и обольстительное воркование.

Он входит в комнату и закрывает за собой дверь.

— Я был чудовищно занят, — произносит он. — До Рождества остается мало времени.

Ее туго натянутые нервы еле выдерживают абсурдность этой фразы; она готова разразиться хохотом…

— Я к вашим услугам, — она до боли сжимает кулак за спиной, острые ногти не дадут забыть: что бы ей ни привелось делать с Уильямом, обсуждать тонкие детали коммерческого планирования дела Рэкхэма или прижимать к груди, от взвизгов истерического смеха лучше не будет.

— Я думаю, у меня все под контролем, — говорит он. — Заказы на духи во флаконах еще хуже, чем я опасался, зато туалетные принадлежности идут прекрасно.

Конфетка с такой силой сжимает кулак, что слезы застилают ей глаза.

— А как твои дела? — спрашивает Уильям тоном одновременно беззаботным и мрачным. — Скажи правду: я не удивлюсь, если ты проклинаешь день, когда приехала.

— Отнюдь, — возражает она, моргая. — Софи — воспитанная малышка и старательная ученица.

Его лицо чуть мрачнеет — тема ему не по душе.

— У тебя усталый вид, это особенно заметно под глазами.

Она старается предъявить ему более свежее и жизнерадостное лицо, но в этом нет надобности: он не жаловался, только выражал озабоченность. И какое же это облегчение — он помнит, как должны выглядеть ее глаза!

— Нанять тебе служанку для детской? — предлагает он.

Его голос — странная смесь, столь же тонкое сочетание элементов, как любые духи: звучит и разочарование, и робость, и некоторое раскаяние, и нежность — будто ему хотелось снова зажечь огонек в ее глазах, и, понятно, желание. Всего пять слов, — но фраза наполнена всеми нюансами.

— Нет, спасибо, — говорит Конфетка. — В этом нет нужды, в самом деле нет. Я плохо спала, это правда, но я уверена, что дело в новой кровати. Я так скучаю по нашей старой кровати на Прайэри-Клоуз, на ней замечательно спалось, да?

Он наклоняет голову — это не совсем кивок; это признание правоты. Конфетке больше ничего не нужно; она мгновенно делает шаг вперед — и обнимает его, смыкая ладони почти на копчике, вдвигает приподнятое колено между его ног.

— Я по тебе тоже соскучилась, — она прижимается щекой к его плечу. Запах мужского желания едва ощутим. Он вырывается из-под тугого, почти герметичного воротничка сорочки. Член твердеет от осторожного нажима ее колена.

— Я ничего не могу поделать с размерами этой комнаты, — хрипло говорит он.

— Конечно, нет, любовь моя, разве я жалуюсь, — воркует она в его ухо. — Я скоро привыкну к этой кровати. Нужно только ее… (Она перемещает одну руку в его пах).

Бог знает, что она хотела сказать.

Не размыкая объятий, Конфетка пятится к кровати, садится на край, высвобождает член своего возлюбленного из брюк и сразу берет его в рот. Несколько мгновений он стоит безмолвно как статуя, потом начинает постанывать и — слава Богу — гладить ее по волосам, неловко, но с несомненной нежностью. «Он все еще мой», — думает Конфетка.

Когда он начинает проталкиваться глубже, она откидывается на матрас, вздергивая халат выше грудей. Он проваливается в нее и, вопреки ее страхам, щелка приветствует его такой жаркой влажностью, какую ей даже получасовыми приготовлениями едва ли организовать.

— Да, моя любовь, в меня, в меня, — шепчет она, ощущая приближение его оргазма.

Она обвивает его руками и ногами, горяча его поцелуями в шею — и умело рассчитанными, и страстными; ей не понять, каких больше.

— Ты — мой мужчина, — убеждает его Конфетка, чувствуя, как между ягодиц течет мокрое, теплое.

Чуть позже она — за неимением другого источника воды — обтирает его умывальной салфеткой, которую намочила в стакане.

— А ты помнишь наш первый раз? — шаловливо мурлычет она. Ему хочется усмехнуться, но получается гримаса.

— Вот был позор, — вздыхает он, глядя в потолок.

— А я сразу поняла, что ты великолепный мужчина, — утешает она. Дождь наконец стихает, и тишина устанавливается в доме Рэкхэмов.

Уильям, обсушенный и в брюках, лежит в ее объятиях, хотя вдвоем они еле умещаются на кровати.

— Эта моя работа, — горестно рассуждает он. — Я имею в виду «Парфюмерное дело Рэкхэма»… Я трачу на нее часы, дни, целые недели жизни..

— Виноват твой отец, — отзывается Конфетка, повторяя его вечную жалобу таким тоном, будто это ее собственный страстный порыв. — Если бы он построил компанию на более разумной основе…

— Вот именно. Но получается, что я целую вечность должен исправлять его ошибки, и укреплять эту… Эту…

— Хлипкую постройку.

— Именно. И за счет отказа…

Он тянется погладить ее по лицу, и одна нога соскальзывает с узкого матраса…

— …От радостей жизни.

— Поэтому я здесь, — говорит она. — Чтобы напоминать тебе.

Она прикидывает, подходящий ли это момент, чтобы спросить, можно ли ей постучаться в его дверь, не дожидаясь, когда он постучится к ней, но тут снаружи доносится хруст гравия под колесами и копытами, возвещая возвращение Агнес.

— Она в последнее время лучше себя чувствует, да? — спрашивает Конфетка, когда Уильям поднимается на ноги.

— Бог ее знает. Может быть, и так.

Он приглаживает волосы, готовясь выйти.

— Когда у Софи день рождения? — Конфетке не хочется отпускать его, не выведав хоть что-то об этом странном семействе, куда она попала, об этой кроличьей норе из тайных комнат, обитатели которых так редко соглашаются признать существование друг друга.

Он морщит лоб.

— В августе…какого-то там августа.

— В таком случае, это еще ничего.

— В каком смысле?

— Софи мне сказала, что после дня рождения Агнес сторонится ее.

Уильям очень странно смотрит на нее — с неудовольствием, стыдом и такой глубокой печалью, на которую она не считала его способным.

— Под днем рождения Софи имела в виду день, когда она родилась. Когда на свет появилась…

Он нетерпеливо распахивает дверь — на случай, если его жена, именно в этот вечер, а не в какой другой, быстрее обычного выберется из экипажа.

— В этом доме, — устало заканчивает он, — Агнес бездетна.

И с этими словами он выходит на лестничную площадку, резким жестом приказывая гувернантке остаться в комнате.

Конфетка долго лежала без сна в темноте. Через несколько часов, когда ей сделалось невмоготу, а дом Рэкхэмов погрузился в такую тишь, что она уверилась: каждый его обитатель закрылся в какой-то из комнат, она встала с постели и зажгла свечу. Она босиком; она кажется себе такой маленькой, когда на цыпочках пробирается сквозь мрак этого великолепного и загадочного дворца, однако ее тень, когда она проходит мимо запретных дверей, — тень эта огромна.

Бесшумно, как волчица или привидение из сказки, проскальзывает она в спальню Софи и подбирается к ее кровати. Дочь Уильяма спит глубоким сном; ее веки чуть трепещут от напряжения. Девочка дышит ртом, изредка шевеля губами, будто отвечая на нечто приснившееся или припомненное.

— Проснитесь, Софи, — шепчет Конфетка, — проснитесь.

Глаза Софи раскрываются, фарфорово-голубые радужки вращаются как в бреду, как у младенца, одурманенного «Настойкой Годфри», или «Детским покоем Стрита», или другим опийным снотворным.

Конфетка выдвигает ночной горшок из-под кровати.

— Встаньте на минуточку, — просит Конфетка, подсовывая руку под теплую, сухую спину девочки. — На одну минуточку.

Софи неловко повинуется, тараща непонимающие глаза в непроглядную темноту.

Конфетка берет гладкие детские ручонки в свои растресканные, шершавые ладони, и поднимает их.

— Доверьтесь мне, — шепчет она.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Безумие! Просто безумие!

Если спросить прислугу, то выяснится: половина проблем с этим домом происходит от отвратительной привычки Рэкхэмов бодрствовать, когда положено спать, и спать, когда следует быть на ногах.

Вот хоть сейчас. Клара со свечой в руке крадется по лестничной площадке, а время — половина первого. В эту пору многострадальные слуги имеют право голову приклонить на подушку в твердой уверенности, что теперь хозяева и хозяйки уже не потревожат их до утра. А тут что? Наклоняясь к замочной скважине и по очереди заглядывая в каждую спальню, Клара убеждается, что ни один из Рэкхэмов не спит.

Безумие — если спросить Клару. Только потому, что Уильям Рэкхэм повысил ей жалованье на десять шиллингов в год, он считает, что она должна ему ноги целовать в благодарность за честь работать здесь?.. Десять шиллингов — это прекрасно, но сколько стоит возможность выспаться ночью? А она много ночей недоспала! Взять хоть эту ночь! Двери то открываются, то закрываются, какие-то звуки, которые она просто обязана проверить, потому что кому известно, что миссис Рэкхэм сделает в следующую минуту? Десять шиллингов в год… Что они значат для человека, чье лицо напечатано на рекламных плакатах в омнибусе? Она почти готова сказать ему, что ей причитается по шиллингу за каждый час, который она проводит без сна из-за его безумной жены! Кстати, чем она сейчас занята, никчемная эта женщина? Опять какая-нибудь глупость, можно не сомневаться. А завтра, когда добросовестной камеристке полагается быть наготове с самого утра, миссис Рэкхэм, скорее всего, будет полдня лежать в постели и посапывать в залитую солнечными лучами подушку.

Что же касается ребенка Рэкхэмов — всякой служанке положено в семь ложиться спать и до семи утра оставаться в постели. Новая гувернантка, мисс Конфетт, сразу ясно, понятия не имеет, как обращаться с детьми. Кстати, а эта какими глупостями занята? Клара заглядывает через замочную скважину в спальню Софи Рэкхэм и видит — опять безумие! — огонек свечи, мечущийся из стороны в сторону, и тень мисс Конфетт, накрывшую ребенка. Учит Софи гадостям? Клара бы не удивилась. С той самой минуты, как эта женщина переступила порог, Клара почуяла, чем это пахнет — от нее так и несло пороком. Самозваная гувернантка с весьма подозрительной походкой и распутным ртом — и где это Рэкхэм такую нашел? Не иначе как в «Обществе спасения». Одна из «побед» Эммелин Фокс является среди ночи в спальню малютки Софи, чтобы заниматься с ней черт знает чем.

А сам Рэкхэм? Этому-то чего не спится? Клара заглядывает в его замочную скважину и видит ничем не заслоненный письменный стол великого человека, за которым сидит сам великий человек и деловито пишет. До утра не может подождать со своими призывами покупать побольше его духов? Или, может быть, эти каракули и есть тот самый роман, про работу над которым он вечно говорил своей жене?

— Уильям собирается выпустить в свет роман, Клара, — говорила миссис Рэкхэм, по меньшей мере, раз в месяц в те скудные, неурожайные годы. — Лучший роман на свете. Скоро нам уже не придется терпеть грубые выходки его отца.

Клара переходит к двери Агнес и наклоняется к скважине. Миссис Рэкхэм ярко осветила комнату и нарядилась в ярко-красное вечернее платье. Спятила! Слава Богу, хоть хватило совести горничную не звать, чтобы та помогла ей одеться!.. А что это она по комнате расхаживает взад-вперед? И что за книгу держит в поднятой руке, будто это церковные гимны? По виду вроде как гроссбух — хотя миссис Рэкхэм двенадцать и двенадцать сложить не может, бедная дурочка!

Клара готова и дальше шпионить, только Агнес вдруг останавливается и смотрит прямо в замочную скважину — будто заметила блестящий Кларин глаз по ту сторону двери. Острый слух? Животная сообразительность? Шестое чувство безумных? Клара толком не знает что это такое, но научилась остерегаться. Затаив дыхание, она спешит на цыпочках обратно в постель.

Агнес Рэкхэм стоит, величественная, — насколько это допускает ее рост, — подняв глаза к потолку. На потолке паук, он перелезает через кромку гипсовой розетки. Агнес не боится пауков, во всяком случае, таких мелких она не боится, и у нее нет желания распорядиться, чтоб его убрали.

Находясь под свежим впечатлением от брошюры, присланной из самой Америки — «Божественная взаимосплетенность всего сущего» Амброзиуса М. Лауэса — она понимает, что паучок — такая же душа, как она, только низшего порядка.

Более того, именно сейчас она необычайно хорошо себя чувствует. Головная боль желчного происхождения, испортившая ей день, прошла, и Агнес ощущает свежесть и чистоту внутри черепа. Действительно, надо научиться быстрее принимать меры, когда желудок подсказывает, что она съела лишнего за обедом, — сразу же все вон! Неприятная минута — и она новый человек!

Поэтому сегодня она начала новый дневник — нет, не дневник — она оговорилась, то есть обмыслилась. Нет, она дала себе слово, что больше не станет вести дневники. Дневники так надоедают, в них столько жалоб и обид, которые лучше схоронить подальше от любопытных глаз.

Нет, то, что она пишет сейчас, куда важнее и глубже. Минувший сезон, при всех триумфах, был последним сезоном, в котором она участвовала. В ней исполняется иная судьба, и она должна откликнуться на ее зов. Годами она жила жизнью светской дамы в кругу других светских дам, не признавая существования в себе глубинной натуры. Годами она жадно прочитывала все сокровенные книги, какие могла найти, и говорила себе, что делает это из простого любопытства, — но теперь пришло время огласить Истину.

Она подносит к свету новый дневник — нет же, не дневник. Тогда как назвать это? Это большая, красивая вещь, размером с гроссбух, но без линеек и столбцов. На чистой первой странице она каллиграфически вывела готическим шрифтом: «Просвещенные мысли и необычные размышления Агнес Пиготт». Для краткости она назовет это… «Книга».

Она расхаживает по спальне, перечитывая первую страницу, слова, которые по такому торжественному случаю решила не заносить на бумагу, прежде чем пробьет полночь. Сейчас четверть первого, и вот они, записанные для грядущих поколений, «о» еще блестит чернилами!

Урок 1. Бог и личность

Бог есть Троица. Но сколь немногие люди знают, что мы все, каждый человек есть Троица. Во-первых, у нас есть Первое тело (которое я буду называть Тело Отца), тело, в котором мы обитаем день ото дня. Во-вторых, у нас есть Второе тело (которое я буду называть Тело Солнца. Это тело берегут для нас Ангелы Рая — в тайных местах по всему свету в ожидании Воскресения. В-третьих, у нас есть Третье тело, или Тело Духовное, которое я буду называть нашим Телом Святого Духа, известное также, как душа.)

Урок 2. Часто совершаемая ошибка

Чаще всего страдание в этом мире наступает из-за незнания нашего Второго тела. Мы делаем ошибку, думая, что, раз когда-то ушло наше Первое тело, то мы должны провести остаток вечности как призрак. Это не так! Все великие и солидные авторитеты, в том числе Святой Иоанн Богослов, мистер Юрайя Ноббс и прочие, соглашаются, что загробная жизнь будет проходить на этой земле и спасенные получат новые тела на этой случай.

Урок 3.

Агнес расхаживает по спальне, выбирая тему для урока 3, — достаточно вескую. Думает, не написать ли об Обители Целительной Силы и о своем Ангеле-хранителе, но отвергает эту тему как слишком личную. Отныне все, что она пишет, должно иметь универсальное звучание, содержать озаряющие, сущностные истины. Рассуждения о деталях ее собственного положения сделали бы «Книгу» чересчур похожей на дневник, а дневники — это мертвые мысли, утраченные вчерашние дни, тщеславие. Слова для могилы.

Вот почему она ничуть не сожалеет, что похоронила дневники, пусть их черви едят, ей это совершенно безразлично! Начиная с этой ночи все ее слова бессмертны!

Посадив Софи на горшок, Конфетка благополучно укладывается в постель и открывает очередной дневник Агнес, пристроив его на колени. Одно колено она поднимает повыше, чтобы свет падал на страницу, и принимается за чтение.

Идет 1865 год в Эбботс-Ленгли, и Агнес считает, что она, наконец, стала настоящей леди. По меркам Конфетки, она еще не совершила ни одного взрослого поступка и ей еще не пришла в голову ни одна — ни одна! — взрослая мысль, но, с точки зрения Агнес, она почти законченная леди. Элегантные мадемуазель из дамских журналов, некогда ее кумиры, теперь — ее соперницы. Она информирует дневник — на случай, если дневник еще не знает — какую именно носит прическу (волосы зачесаны за уши, с каждой стороны два пышных локона, закрепленных на затылке небольшим шиньоном). Она срисовывает наимоднейшие французские фасоны, по которым в классе шитья создаются платья.

Хотя в дневниках не упоминаются вещи столь грубые, как плоть, она — предположительно — достаточно развилась, чтобы носить те туалеты, которые так любовно рисует.

В тринадцать лет ее учебная программа еще менее серьезна, чем когда ей было девять. Все сведено к главному: танцы, музыка, французский и немецкий. Два последних предмета — камень преткновения для Конфетки: она едва знает французский, а немецкого не знает совсем, поскольку миссис Кастауэй придерживалась мнения, что мужчины неравнодушны к французским словечкам в речи девушек, а немецкий по звучанию похож на рвоту старого священника. Так что всякий раз, как Агнес начинает запись с «Bonjour, mon cher journal» или «Liebes Tagebuch», Конфетка зевает и быстро пролистывает страницы.

Юная мисс Ануин учится танцевать гавот, качучу и менуэт, но, кажется, остается в полнейшем неведении о том, кто такие мужчины. Опыт влюбленности — если не считать тайных и недолговечных влюбленностей в учительниц и подружек — у нее нулевой. Былой надежде выйти замуж за военного, который отправится на поиски ее настоящего отца, благоразумно позволено было сгинуть; теперь ее воображаемый муж — это блестящий аристократ с зимней резиденцией на юге Франции. Тоже, конечно, фантазия, но эта появилась не из воздуха:

Юджин сегодня забрали из школы; она была в слезах. Через месяц она выходит замуж за своего тайного корреспондента из Швицарии! Я решила, что в этих обстоятельствах мне было бы дурно напомнить ей про мои кисточки для акварели. Возможно, она пришлет их по почте.

Конфетка громко фыркает. Славно бы залепить Агнес хорошую пощечину, чтоб не была такой себялюбивой! Но тут же вспоминает, как помогала Агнес в переулке Боу-стрит, когда миссис Рэкхэм была просто истекающим кровью и перепуганным ребенком, дрожащим в руках Конфетки, умолявшим, чтобы ее доставили домой.

В спешке Юджин позабыла и свой альбом с вырезками котят, — пишет четырнадцатилетняя мисс Ануин, — некоторые очаровашки даже не вклеены! Я считаю, что если этот швицарский банкир любит Юджин хоть вполовину того, как он говорит, ему следует устроить так, чтобы она вернула себе этот альбом!

Наконец Конфетка понимает: эта глупенькая, танцующая менуэт девчоночка — действительно леди, совершенно взрослая леди, и взрослее никогда не станет. Да и все леди, которых случалось видеть Конфетке, все эти патрицианки, величественно выходящие из своих экипажей, совершающие в Гайд-парке променад под парасолями или торжественно вплывающие в оперу, — дети. Они не изменяются с той поры, когда играли в куклы и рисовали цветными карандашами; они становятся выше ростом, приобретают светские манеры, и — лет в пятнадцать-шестнадцать — еще не забыв, как их ставили в угол за невыученные глагольные спряжения или за отказ доесть пудинг, отправляются в дома своих мужей-поклонников. А они кто, эти мужи-поклонники? Самоуверенные молодые люди, которые уже поездили по белу свету, наделали незаконных детишек и переболели сифилисом. Наскучив мужскими усладами, они обращаются к смелому предприятию — к браку, и, обозрев разодетых детей, выбирают себе девочку-жену.

В последнее время от бедняжки Петиции пахнет, — записывает Агнес на последней странице очередной тетради. — Какое несчастье — сначала быть уродливой, а теперь и зловонной! Но я слишком хорошо воспитана, чтобы сказать ей. Слава Богу, что есть образование, потому что оно учит нас щадить чувства ближних. Если бы всех девочек мира посылали в Эбботс-Ленгли, что бы это был за мир! — ни одного грубого слова, и каждый точно знает, как надо вести себя. Существует ли «mal du monde», которую не может излечить образование? Je ne crois pas!

Недоверчиво качая головой, Конфетка закрывает тетрадь и берет в руки следующую — в хронологическом порядке. Тетрадь открывается словами:

Liebes Tagebuch, Ich hatte einen zehr ermudenden tag. Welche Erleichterung zu dir zusprechen…[71]

Конфетка выпускает из рук тетрадь и задувает свечу.

Оставим на время страницы прошлого. Жизнь в настоящем продолжается — мы ахнуть не успеем, как наступит 1876 год.

Если отбросить Кларино мнение, что дом Рэкхэмов не лучше Бедлама, то ноябрьские дни проходят спокойно. Восходы и закаты сменяют друг друга через положенные промежутки времени; в доме на Чепстоу-Виллас не слышно ни криков, ни перебранок. Траур по Генри Рэкхэму закончился, и все одеты как обычно. Готовится еда — и оценивается по достоинству, прислуга трудолюбиво делает свое дело и никого не надо ни наказывать, ни выгонять.

Уильям проводит дни, разрабатывая планы чрезвычайно крупных рождественских продаж для «Парфюмерного дела Рэкхэма», готовя такое Рождество, которое покажет конкурентам, насколько выросла карликовая фирма его отца. Агнес продолжает заносить в «Книгу» мудрые мысли и не испытывает ни малейшего желания откопать дневники, нет, никакого желания, хоть и грустно представлять себе, как они разбухают от сырости в холодной и грязной земле. К ней приехала с визитом миссис Викери, и Агнес поразила ее рассказом о превосходной книге мистера Аллана Кардека «Евангелие, как его объясняют духи».

Что касается Конфетки, то она перестала бояться, что не справится с обучением Софи. Она представляла себе ребенка раздражительного и жестоко высокомерного — как описывается в романах, где несчастной гувернантке остается лишь рыдать от унижения, — но романы опять оказались неправы: у нее прилежная и кроткая ученица; любая учительница может только мечтать о такой. Более того, Софи, кажется, прониклась благоговением к ней, хотя бы за чудесное исцеление от ночного недержания мочи. Каждое утро Софи просыпается в сухой, теплой постели и хлопает глазами, не веря этому чуду. Что за удивительный человек мисс Конфетт, если она и про Римскую империю знает, и может заставить другого человека удержаться от гадкого пи-пи среди ночи!

Конфетка гордится успехом; она не в состоянии припомнить, чтобы чем-то так гордилась в жизни. Кожное раздражение от мочи совершенно прошло, и между толстеньких ножек девочки теперь бледно-розовый бутончик. Так и должно быть. Так все и должно быть…

Конфетка наслаждается общением с девочкой и каждый день задает ей выучить правописание десяти новых слов. Она даже осмелилась написать записку Уильяму, подписав ее «мисс Конфетт», — не с мольбами побывать в ее постели, а с формальной просьбой о приобретении книг для классной комнаты. Само подсовывание записки под дверь его кабинета Конфетка восприняла как некую проделку — почти как ее знаменитый сквирт, струю из влагалища во время оргазма.

К удивлению Конфетки, дерзкая выходка вознаграждается через тридцать шесть часов. В очередное дождливое утро Конфетка и Софи, обе полусонные, входят в классную комнату и видят на письменном столе таинственный пакет.

— А, — говорит Конфетка, разворачивая оберточную бумагу, — это книги, которые я просила купить Уи… вашего отца.

Софи широко раскрывает глаза, потрясенная не только видом новехоньких книг, но и этим неоспоримым доказательством близких отношений мисс Конфетт с загадкой по имени «отец».

— Это что… подарок? — спрашивает Софи.

— Отнюдь, — заявляет Конфетка, — это весьма необходимые пособия для вашего образования.

И она демонстрирует Софи добычу: книгу по истории с гравюрами на каждой странице, справочник по Британской империи, в котором перечислены все страны, входящие в нее, краткое руководство по игрушкам, которые можно сделать из бумаги, клея и бечевки, а также изящный тоненький томик стихотворений Эдварда Лира.

— Это современные книги, новейшие книги, — восторгается Конфетка. Вы ведь современная личность, человек, живущий сегодня, понимаете?

У Софи глаза на лоб лезут от ошеломляющей мысли: история находится в движении, наподобие экипажа, в котором шестилетняя девочка может прокатиться. Она-то всегда представляла себе историю в виде величественного здания, покрытого паутиной или патиной, к колоссальному пьедесталу которого пристала ничтожная пылинка Софи Рэкхэм.

К полудню Софи уже выучила наизусть кое-что из стихов мистера Лира, писателя, который еще жив, — более того, который эти слова написал уже после рождения Софи Рэкхэм.

Вот Филин и Кошка в лодке лежат

У синего моря во власти.

С собой захватили немного деньжат:

Бумажку в пять фунтов и сласти.

На звезды задумчиво Филин глядит

Сигарной струною звеня.

О, сердце мое так и рвется в груди!

Люблю тебя, Киса моя!

Люблю, люблю, прекрасная Киса моя![72]

И Софи делает быстрый книксен — редкое для нее проявление избытка чувств.

— Не совсем правильно, — улыбается Конфетка, — давайте прочитаем еще раз, хорошо?

Ее улыбка скрывает тайну: она не просто проявляет терпение, она мстит матери. Конфетка так и не забыла тот день на Черч-лейн — ей было тогда семь лет, и она допустила ошибку, лишний раз продекламировав в присутствии миссис Кастауэй свой любимый детский стишок.

— Нет, моя куколка, — сказала миссис Кастауэй певуче, что не предвещало ничего хорошего, — этого нам уже хватит, не так ли?

Это было последнее слово матери в любом разговоре, и детский стишок погиб, погиб как таракан под каблуком.

— Тебе пора, — сказала миссис Кастауэй, — знакомиться со взрослой поэзией.

Она стоит у книжного шкафа и пробегает пальцами — тогда уже с красными ногтями — по книжным корешкам.

— Нет, не Вордсворт, — бормочет она, — потому что ты можешь приобрести вкус к горам и рекам, а нам никогда не приведется жить поблизости от всего этого…

Она с улыбкой вытягивает два томика, взвешивая их на руках.

— Вот, дитя мое. Попробуй Поупа. Впрочем, нет, лучше попробуй Рочестера.

Конфетка унесла пыльный томик в уголок, и — с каким усердием вчитывалась она в стихи! Но обнаружила, что с каждой прочитанной строкой начисто забывает то немногое, что поняла из предыдущей. В голове оставался только стойкий душок мужского превосходства.

— А есть другая поэзия, которая тебе нравится, мама? — отважилась она спросить, когда, пристыженная своей тупостью, возвращала книгу матери.

— Разве я говорила, что мне нравится поэзия? — раздраженно возразила миссис Кастауэй, с такой силой задвигая книгу на полку, что она стукнулась о заднюю стенку. — Зловредное бумагомарание.

— Поешь ты, как птица, — декламирует Конфетка теперь со всей искренностью и мягкостью, доступными ее голосу, — пора пожениться, но где раздобыть нам кольцо? Сможете повторить это за мной, Софи? А потом попрактикуетесь до моего возвращения.

Софи и Конфетка улыбаются друг другу. Ребенок представляет себе филинов и кошечек. Гувернантка представляет себе миссис Кастауэй на «дурацком стуле», руки с ярко-красными ногтями трясутся от бессильной ярости на девочек, кружком усевшихся вокруг нее и в тысячный раз повторяющих один и тот же детский стишок.

— Учите стихи, а я пойду, — говорит Конфетка, выходя из детской.

Уютно устроившись у себя в комнате на время перерыва в занятиях, Конфетка берется за дневники Агнес. Выясняется, что школьные годы мисс Ануин наконец-то близятся к концу.

Слава Богу! Она прочла тысячи и тысячи слов, она прошла вброд сквозь шелковые, атласные, батистовые волны воображаемых туалетов, легчайших дружб и глупейших размышлений в надежде, что перевернется страница — и там вдруг измученная жена Уильяма предстанет совершенно разоблаченной. Но школьные дневники были похожи на роман, обложка которого обещает леденящие душу события и безумные страсти, а сам роман оказывается пресным, как больничный омлет.

В последние дни пребывания в Эбботс-Ленгли пятнадцатилетняя Агнес по-прежнему легкомысленно благоразумна; завершающая запись, датированная 3 мая 1867 года, являет собою образец банальности. Агнес даже сочиняет стихотворение в честь школы — семь строф с женскими рифмами, вялыми и мягкотелыми.

Никто не в силах помешать Грядущему, что наступает! — заключает она, хотя в ее стихах «Грядущее» давно остановилось, оглушенное чрезмерной сентиментальностью.

Разделавшись с прощальной одой, Агнес берется за трудную задачу — что захватить домой на память о школе.

«Боюсь, что другие девочки уже расхитили все мыслимые мелочи. Бельевые прищепки, мелки, ноты, заколки, выпавшие из прически мисс Уик, наградные карточки: все подобрали. Сегодня я даже заметила нехватку столовых ложек».

Затем следует разворот, размашистые подписи двадцати четырех выпускниц Эбботс-Ленгли рядами покрывают пожелтевшую бумагу. Дальше продолжает Агнес:

«Как видишь, я попросила подписаться всех, даже Эмили, которой я решила простить грехи, совершенные против меня на уроках ритмической гимнастики. Дорогой дневник, у меня больше никогда не будет таких друзей! Как я плакала, собрав все эти подписи! Бумага буквально промокла от свежепролитых слез, в чем ты можешь убедиться по кляксам.

Как различны надежды расстающихся юных леди! Некоторые из нас скоро будут замужем, но не я, потому что мама больна и я должна помочь ей поправиться. Другие, чьи виды на будущее не столь благоприятны, станут гувернантками: желаю им найти себе щедрых хозяев и приятных учеников! А тех, которые не сумели стать леди (например, Эмили), — я и представить себе не могу, что ожидает их.

Дорогой дневник, я надеялась, что напишу гораздо больше, но день почти прошел, а завтра мне нужно рано встать и отправиться в путь. Как мне жаль прощаться с тобой! Я в таком смятении! Теперь я напишу тебе из дома!

Твой любящий друг,

Агнес»

Этими словами заканчивается тетрадь.

Новая открывается строками, написанными мелким и сбивчивым почерком, из-за которого слова похожи на подшивные стежки:

«Мама умерла, и я скоро последую за ней. Господи, помилуй нас. Избавь мою маму от гнева Твоего, от суровости Твоего суда, от вечных мук. Я умоляю Тебя, простившего Магдалину. Но никто ведь не слышит. Мои молитвы обращаются в пот на потолке и капают сверху. Мама истекала кровью, пока не иссохла. Он (ее „муж“) стоял рядом и ничего не делал. Теперь маму увезли в могилу, на кладбище, где ее никто не знает. День за днем наш дом все больше заполняется демонами. Они хихикают в стропилах. Они шушукаются за обшивкой. Они ждут случая добраться до меня. Он ждет случая добраться до меня.»

Конфетка перебирает стопку дневников, просматривая первые страницы, — чтобы убедиться: не пропустила ли тетрадь. Нет, не пропустила. Одна неделя — ритмическая гимнастика и шток-розы, следующая — мазок засохшей крови в форме Распятия. И это не капелька крови из пальца в знак торжественного подтверждения школьной клятвы; это куда более плотная субстанция, оставившая сгусток на том месте Распятия, где должна бы быть голова Христа.

Агнес объясняет:

Ты видишь мою собственную кровь. Кровь из глубины моего тела, которая вытекает из скрытой раны. То, что убило маму, теперь убивает меня. Но почему? Почему, если я невинна?

Конфетка переворачивает страницу; там еще больший, гораздо больший чернильный разлив, окрасивший бумагу в фиолетовый цвет.

Во Тьме моего сна размягчаются пружины кровати — и тянутся, как губы за каплями моей крови, просачивающейся сквозь матрас. Под кроватью дожидаются крови демоны, серые, как грибы, а когда кровь просочится к ним, они ее сосут и делаются розовыми. И все сосут и сосут, пока не станут красными и не раздуются.

И кричат: какая вкусная эта кровь! Куда вкуснее, чем кровь ее матери! Дайте нам еще этого божественного сока!

Не может быть спасения в этом доме, где даже четки запрещены. Но его приказу сюда не пускают никого, кто мог бы помочь. Оконное стекло в спальне затуманилось от дыхания Пресвятой девы в том месте, куда она прижималась; на нем остались следы ее пальцев.

Как мне хочется прилечь! Но не дам я им моей крови! Буду ходить и ходить по комнате, на ходу делая эти записи. Демонам некуда будет присосаться губами. А когда выбьюсь из сил, я заберусь в камин, и они получат горькое месиво из крови и золы — пусть едят это!

Смелое заявление, однако, по всему судя, Агнес не выдержала и, в конце концов, легла в постель. На другой день она пишет:

Я проснулась в море крови, но я жива.

За этим следует очередная тирада, хоть и менее пылкая, нежели предшествующая. Вопреки частому употреблению таких слов, как «обреченность» и «конец», Агнес терзается подозрениями, что смерть упустила момент.

Только что был подан обильный обед, и все требовали, чтобы я тоже сидела за столом. Мама умерла, моя жизнь подходит к концу, а они хотят, чтобы я смаковала бекасов и перепелок. Я съела только кусочек дичи на тосте с маслом, попробовала десерт — и с извинениями удалилась.

С каждым днем Агнес все трудней удерживать высокую ноту отчаяния. Нормальность разъедает острые углы ее безумия, заполняет ее жизнь мыслями о повседневности.

Лорд Ануин, при том, что она титулует его пособником Сатаны, в субботу вечером повез ее на концерт Мендельсона в Хрустальный дворец. Страхи Агнес умереть в луже крови оказываются безосновательными, и на время «действительно замечательного» концерта она «почти забывает» о своем недуге. Когда же на пятый день кровотечение окончательно прекращается, Агнес приходит к заключению, что в дело вмешался сострадательный ангел. Ее почерк становится крупнее и разборчивее, демоны в стропилах превращаются в голубей. Вскоре появляется запись с жалобой на повара, который переперчил рыбу.

Так Агнес Ануин переживает вступление в половую зрелость. Окружающие, от отчима и до человека, поставляющего дичь к столу, делают ей комплименты, говорят, что она расцвела и превратилась в настоящую леди, но никто не сообщает ей, что она стала женщиной.

— А когда он вытаскивает свой дрын, а тот перепачкан кровью, ты говоришь: О, сэр, вы лишили меня девственности! И еще всхлипываешь, если умеешь.

Это давно забытый голос Сэди, проститутки из заведения миссис Кастауэй времен Черч-лейн, которая наставляет Конфетку, как получше использовать менструацию, пока она так юна.

— А если он не поверит?

— Поверит, куда денется. У тебя все выбрито — как у малышки, у тебя нет грудей — что может тебя выдать?

— А вдруг он уже видел меня?

— Ни в коем разе. Клиентов на целку миссис Кастауэй ищет за пределами Лондона. Бандерши распространяют такие вести по всей Англии, нашептывают их прямо в уши желающим услышать. Скорей всего, это будет коммерсант или священник, и будет он «га-ва-а-рить во-от та-ак».

— А если я потеку раньше, чем он войдет в меня?

— Мне что, всему учить тебя? Держи себя в полном порядочке! Если вначале он будет копаться, покажи ему что-нибудь занятное за окном, а пока он не смотрит на тебя, быстренько оботрись.

— За моим окном нет ничего занятного.

В ответ Сэди выгнула бровь, будто говоря: понятно, почему твоя Мамаша называет тебя неблагодарной.

Конфетка закрывает дневник Агнес, злясь на необходимость высморкаться. Течет не только из носу, слезы льются по щекам, и носовой платок насквозь промок.

Сегодня 30 ноября 1875 года, Сэди давно на том свете; ее убили вскоре после того, как она перешла от миссис Кастауэй к миссис Уоттс.

— Нашла себе место получше, — иронически откомментировала это известие миссис Кастауэй. — Она же говорила, что найдет, верно?

Конфетка бросает на пол мокрый платок, утирается рукавом, потом вытирает руку о постель. Это черное платье, что на ней, ни разу не стиралось с той поры, как она поселилась в доме Рэкхэмов. Она, еще недавно каждый день менявшая наряды, теперь не расстается с этим траурным одеянием. Челка отросла. Ее давно пора подстричь, но пока что Конфетка справляется при помощи гребней и шпилек.

Ее комнатушка так же скромна, как в день приезда. Не считая мелких туалетных принадлежностей — давнишних подарков Уильяма — она не принесла сюда ничего своего. Гравюры и безделушки с Прайэри-Клоуз, вместе с любимыми платьями, так и остались в чемоданах, а те, в свою очередь, так и остались на шкафу. Есть и другая одежда: полные ящики вещей, но Конфетка даже не знает, где они, Уильям отправил их куда-то «на хранение».

— Тебе достаточно спросить, — заверял он в далеком прошлом, чуть больше месяца назад, когда она была его содержанкой, — в комнатах, где пахло ароматными ваннами и свежим потом.

Конфетка поднимается, подходит к окну. Дождь перестал лить, и тщательно подстриженные кусты да живые изгороди сада Рэкхэмов блестят яркой зеленью и серебром. Садовник Стриг расхаживает вдоль дальней ограды, проверяя, хорошо ли закрывает решетку его Hedera helix — в последнее время развелось много любопытных, которые пялят глаза на дом. Уже без пяти два, гувернантке скоро возвращаться к своей ученице. Чем занимается хозяин дома и о ком он думает — одному Богу известно.

Конфетка внимательно рассматривает лицо в зеркале, слегка пудрит нос и снимает чешуйку сухой кожи с нижней губы. У нее закончился рэкхэмовский Crème de Jeunesse, и она не знает, как попросить еще — разве что добавить крем к списку книг для Софи.

По пути в классную комнату она задерживается сначала у двери Уильяма, потом у двери Агнес, воровато заглядывает в замочные скважины. Кабинет Уильяма залит солнечным светом, но пуст: хозяин, видимо, где-то в просторном мире, которым распоряжается по своей воле. В спальне Агнес темнота; день миссис Рэкхэм либо уже закончился, либо еще не начинался.

Конфетка заглядывает и в скважину детской — а вдруг девочка занята чем-то недозволенным. Нет. Софи сидит на полу у письменного стола, приглаживая своими короткими пальчиками бахрому ковра, не без удовольствия разглядывая выцветший турецкий узор.

— Гитарной струною, гитарной струною, гитарной струною, — бормочет она, накрепко заучивая слова.

— Господи, благослови папу, — говорит Софи вечером, сложив над одеялом ладошки, тень которых образует островерхую крышу, — благослови маму. И, Господи, благослови мисс Конфетт.

Конфетка застенчиво тянется погладить девочку по голове, но огонек свечи нелепо увеличивает тень от ее руки — и Конфетка резко отдергивает ее.

— Вам холодно, Софи? — спрашивает она, видя, как дрожит девочка в постели.

— Н-не оч-чень, м-мисс.

— Я попрошу, чтобы Роза дала вам еще одно одеяло. Ваша постель совершенно не годится для этого времени года.

Софи изумленно поднимает глаза: к огромному числу вещей, которые знает мисс Конфетт, теперь следует еще и способность соотносить постели с временами года.

Половина девятого. Дом Рэкхэмов погружен во тьму. Тишина и порядок. Даже Клара была бы довольна, не лежи она уже в своей комнате, уткнувшись в журнал под названием «Прислуга». Миссис Рэкхэм внизу в гостиной перечитывает «Похищение леди Энтони» — книга не совсем по эзотерической философии, она согласна, но тем не менее, занимательное, хорошее чтение, особенно, когда болит голова.

Уильям в Плимуте — или в Портсмуте, в каком-то там «муте»; такого рода отлучки с ночевкой, все более частые, совершенно необходимы, дорогая, чтобы имя Рэкхэм получило широкую известность.

Замочные скважины на лестничной площадке, вздумай Клара заглянуть в них, не откроют ничего такого, что могло бы ее раздосадовать. Везде темно, за исключением комнаты гувернантки, но и там светит скромный, спокойный огонек. Именно такими предпочитает Клара видеть обитателей дома Рэкхэмов: они должны либо спать, как мисс Софи, либо тихо читать в постели, как мисс Конфетт.

Конфетка трет глаза — она решила дочитать очередной дневник Агнес. Так она не заснет до полуночи, когда, как обычно, пойдет высаживать Софи на горшок. Ребенку требуется все меньше и меньше понуждений; скоро будет достаточно простого шепота с порога, а там, глядишь, она начнет просыпаться при воспоминании о шепоте. Возможно, Софи нужно больше времени на усвоение мировой истории или сведений о Вселенной, но вот садиться на горшок Конфетка намерена обучить девочку еще до конца года.

В дневниках Агнес Ануин только что исполнилось шестнадцать лет.

Как гордилась бы мною мама, — грустно размышляет она, — хотя, полагаю, она смотрит на меня сверху, из Чистилища — узнает ли она меня по макушке с такого расстояния?

Чем именно в своей дочери может гордиться миссис Ануин, остается неясным, хотя Агнес (по ее собственным словам) стала очень красивой.

Она пишет:

Всякий раз, когда жестокость судьбы и мое одиночество в этом Богом забытом доме грозят ввергнуть меня в отчаяние, я вспоминаю благодеяния, которыми одарил меня Господь. Самые важные из них — это мои волосы и глаза…

Скорбь и начало менструаций сделали мисс Ануин страннейшим юным существом: попеременно то слабоумным, то банальным. В периоды между менструациями ее внимание более или менее в равной мере занимают туалеты, приемы на открытом воздухе, балы, обувь, шляпки и тайные ритуалы по сохранению души в незапятнанной католической чистоте — при внешнем соблюдении англиканских обрядов. Она чурается солнца, избегает малейшего физического напряжения, ест как птичка и по большей части пребывает в добром здравии.

Каждый раз, когда ее поражает «недуг», — интервалы между приступами нерегулярны — она воспринимает это как грозную болезнь, вызванную злыми духами. За день до начала менструации она жалуется, что, обедая у Гримшоуз, несомненно, заметила след грязного пальца на внутренней поверхности супницы, на другой день она прощается со всеми земными делами и посвящает оставшиеся ей немногие часы посту и молитве. Демоны выползают из тайных укрытий и жаждут ее крови. В страхе, как бы демоны не забрались в постель, Агнес прогоняет сон с помощью нюхательных солей (думаю, что прошлой ночью я слишком глубоко и слишком часто вдыхала соли, потому что мне стало чудиться, будто у меня двадцать пальцев и появился третий глаз).

Она не позволяет прислуге уносить испачканное белье, потому что на него могут наброситься демоны, и лично сжигает в камине окровавленные ватные тампоны. Нестерпимая вонь, которая распространяется по дому, заставляет лорда Ануина требовать вызвать трубочистов, чтобы они разобрались, в чем дело.

Лорд Ануин, которого так поносит Агнес, отнюдь не похож на чудовище. Конфетке он представляется вполне безобидным отчимом. Он не бьет Агнес, не морит ее голодом (этим она занимается сама), а уговаривает девочку — «с беспримерной жестокостью» — нарастить хоть немножко мяса на костях; он возит ее по концертам и званым обедам. Как снисходительный, пусть не очень внимательный опекун, он без звука оплачивает самые экстравагантные расходы падчерицы.

Только в одном вопросе он неколебим — Агнес должна ходить в англиканскую церковь. И более того: она должна посещать церковь как единственная представительница семейства Ануинов, поскольку сам он показываться там не склонен.

— Вера — это дело женское, милая Агги, — говорит он.

И Агнес принуждена ходить в церковь и терпеть жуткие песни, которые даже не на латыни поются.

«Я шевелю губами, но не пою», — заверяет она дневник — как одна проститутка заверяет другую, что сосет, но не глотает.

Если не считать этого еженедельного унижения и недуга, который нападает на нее раз в несколько месяцев, то ее восприятие себя как жертвы, чудом выжившей после миллиона страшнейших болезней, несколько расходится с реальностью. Агнес постоянно приглашают в свет на приемы в саду, на балы и пикники, где она проводит время «с величайшей приятностью». По ее собственным подсчетам у нее с полдюжины поклонников, которых лорд Ануин не поощряет и не отвергает, так что Агнес осмотрительно флиртует со всеми. Насколько может судить Конфетка по скудным описаниям, ни один из этих поклонников не имеет профессии; все это розовощекие аристократы.

Элтон мил, да и мужествен, — записывает Агнес, — он сбросил с себя сюртук и засучил рукава, когда толкал шестом нашу маленькую лодочку. При этом он ужасно хмурился, но мы поплыли почти по прямой линии, а когда выбрали себе местечко, он помогал всем нам высадиться на берег.

Прочтя одно такое описание, другие можно уже не читать. Это мир аристократов, мир, где просто не существует честолюбивых коммерсантов, которые договариваются о встрече с потными докерами в Ярмуте или спорят о ценах на мешковину. Иными словами, мир, в котором такие, как Уильям Рэкхэм, немыслимы.

30 ноября 1875 года внизу разносится приглушенный звон дверного колокольчика, потом громкий крик:

— Уи-и-льям, где ты, покажись, паршивец!

Этот несдержанный мужской голос, вторгшийся в тишину Рэкхэмова дома, заставляет Конфетку подскочить.

— Трус и слабак! Меч обнажи и выйди из укрытия!

Это уже другой, не менее громкий мужской голос. В дом вторглись незваные гости! Конфетка выскальзывает из постели и приникает к двери, чуть приоткрыв ее — но так, чтобы было видно. Но видны только лестничная балюстрада и яркий свет люстры. Зато теперь хорошо слышны голоса: это Филин Бодли и Эдвард Эшвелл, пьяные в дым.

— То есть как это — в Ярмуте? Небось, под кровать залез и прячется! Старых друзей не хочет видеть! Мы требуем сатиш… сатисфакции жаждем!

С полминуты или около того нервические уговоры Розы перебиваются веселым буйством Бодли и Эшвелла, затем, ко всеобщему изумлению, на сцену выходит миссис Рэкхэм.

— Позвольте же Розе взять ваши пальто, джентльмены, — мило предлагает она.

Акустика холла усиливает легкое придыхание.

— Я не могу заменить вам мужа, но постараюсь принять вас как можно лучше.

Поразительное приглашение, если вспомнить, как брезгливо Агнес избегала Бодли и Эшвелла в прошлом. Это, разумеется, утихомиривает двух мужчин, которые теперь похмыкивают и невнятно бормочут.

— Я слышала, — говорит Агнес, — что у вас скоро должна… быть обнародована… еще одна книга?

— В следующий вторник, миссис Рэкхэм. Пока это лучшее, что мы написали!

— Должно быть, весьма приятное событие для вас. Как называется книга?

— М-м… пожалуй, заглавие не совсем для дамских ушей…

— Пустое, джентльмены. Я не такой уж нежный цветок, как представляется Уильяму.

— Ну что ж…

(Смущенное покашливание.)

— «Война с великим социальным злом — кто побеждает?» (Пьяный смешок.)

— Как интересно, — воркует Агнес, — вы написали так много книг, и при этом — ни одного романа, все только ваши суждения! Вы непременно должны рассказать мне, как вам это удается. Что, есть издатель, которому нравится помогать вам? В последнее время меня, знаете ли, чрезвычайно интересует эта тема…

Голоса звучат глуше — Агнес ведет мужчин в свою гостиную.

— Тема… великого социального зла? — изумленно переспрашивает Эшвелл.

— Нет-нет, — кокетливо щебечет Агнес, — тема публикации… Они уходят в гостиную.

Конфетка еще с минуту не отходит от двери, но в доме опять тишина. В приоткрытую дверь тянет холодом, от которого покрываются гусиной кожей едва прикрытые плечи и грудь. Почти не веря увиденному, Конфетка снова ложится в постель и принимается за дневники Агнес Ануин.

Она читает, прислушиваясь к звукам снизу, даже дышит тихо, на случай, если кто-то из мужчин повысит голос. Старается читать внимательно, вникая в каждое слово, но ей уже смертельно надоел подробный каталог балов и туалетов, а может быть, мешает сосредоточиться присутствие Бодли и Эшвелла внизу. Конфетка бегло проглядывает страницы, ища наглядные приметы чего-то более интересного — например, сбивчивый, мелкий почерк безумия.

Шелестят страницы, полные слов, лишенных смысла; листается месяц за месяцем. И только в июле 1868 года Агнес Ануин впервые упоминает Уильяма Рэкхэма. Да, но как!

Сегодня меня познакомили с человеком совершенно необычайным, — пишет семнадцатилетняя Агнес, — он отчасти варвар, отчасти оракул, отчасти щеголь!

Да, трудно Конфетке представить себе такого Уильяма Рэкхэма — обворожительный молодой денди, только что возвратившийся из путешествий по континенту, яркий и загадочный. И высокого роста! (Хотя такой миниатюрной женщине, как Агнес, вероятно, все мужчины кажутся высокими). Но, каким бы ни был подлинный рост Уильяма в дюймах, он заметно возвышается над безмозглыми сынками пэров, к которым привыкла Агнес.

Этот решительный, молодой Рэкхэм вращается в кругу мисс Ануин с самонадеянной уверенностью, как будто ничуть не боится, что его могут одернуть. Он обладает даром проходить сквозь толпу, расстраивая ее, заставляя перегруппироваться, после чего прочих мужчин оттесняет на периферию (превосходством своего остроумия) и развлекает молодых дам рассказами о Франции и Марокко. Поначалу Агнес предпочитает наблюдать его, оставаясь в дамской стайке, чтобы его яростная аура не вовлекала в себя только ее. Но ход вещей, оплакиваемый Агнес как tellement gênant, приводит к тому, что Рэкхэм выделяет ее — среди других девиц — и находит способы видеться с нею наедине. Дабы дорогой дневник не обвинил ее в соучастии, Агнес категорически отвергает это ухаживание и жалуется, что при появлении Уильяма Рэкхэма подруги сразу удаляются от нее, а он остается, ухмыляясь, как кот, добравшийся до сметаны!

Называя знаки его внимания «чрезвычайно назойливыми», Агнес следующим образом описывает своего преследователя:

Он крепкого сложения, но у него красивой лепки лицо и руки, пышные золотые кудри. Глаза беззаботно искрятся, он чересчур прямо смотрит собеседникам в глаза, делая вид, будто не осознает этого. Одет он так, как мало кто решается нынче одеваться — он носит клетчатые брюки, жилеты канареечно-желтого цвета, охотничьи шляпы и тому подобное. Я лишь раз видела его в черном (которое очень ему идет), но когда спросила, отчего он так редко носит черное, он ответил: «Черный цвет для воскресений, для похорон и для скучных людей. Чего мне бояться? Что будет, если я стану одеваться по-своему? Что, меня не пустят в Церковь, на похороны или в компанию зануд? Коли так, я буду ходить в болотных сапогах и домашнем халате!»

Отец у него человек бизнеса — он не скрывает этого. «Отец выбирает свой путь в мире, я выбираю свой».

Не могу удовлетворительно объяснить себе, что является источником его дохода: возможно, это его произведения. Он, разумеется, не может занять высокое место в списке моих поклонников.

Эта неуверенная попытка проявить твердость не производит впечатления на Конфетку — и не только потому, что ей известно, чем дело кончилось: Конфетка не могла не отметить, что со страниц дневника практически исчезла вся компания едва отличимых друг от друга почитателей, а на Уильяма расходуется больше чернил, чем тратилось раньше на любого из них.

Скоро Агнес начинает полностью записывать разговоры с Уильямом — от хэллоу до адью, спеша сразу занести их на бумагу, дабы мудрые высказывания Уильяма не стерлись из памяти и не исказились. К осени 1868 года записи Агнес становятся такими живыми, что читаются как эпизоды из романа.

— Оставим банальные разговоры, — сказал он, неожиданно берясь за мой раскрытый веер и захлопывая его прямо перед моим носом. Меня испугало это, однако он улыбался.

— Через десять лет, — сказал он, — вспомните ли вы или я хоть слово из всего этого?

Я вспыхнула от смущения, но нашлась что ответить:

— Не думаю, что наше знакомство продлится еще десять лет, — сказала я. Он прижал руку к груди, будто я пронзила его сердце. Не желая обижать его, я поторопилась добавить:

— Во всяком случае, признаюсь, что мне нечего предложить вам, кроме банальностей: это единственное, чему меня учили. Я не путешествовала, я совершенно неинтересное и пустое существо в сравнении с вами.

Я полагала, что он будет польщен моими словами, но он их воспринял очень серьезно и стал настойчиво говорить:

— Но вы намного интересней всех знакомых мне юных леди и не такая пустышка. В глубине вашей души скрываются желания, о которых никто не подозревает — никто, кроме меня. Вы ведете себя, как юная леди среди других юных леди, но в действительности вы не из их числа. Вы другая; более того, я уверен, что вы сами это понимаете.

— Мистер Рэкхэм! — воскликнула я, не находя других слов, ибо он вогнал меня в краску. И тут он сделал нечто очень странное: снова взялся руками за края моего веера, и раскрыл его, спрятав за ним мое лицо. Я только услышала его объяснение:

— Теперь я понимаю, что был не прав, пытаясь осветить тайны вашей души. Вас это испугало, а я ни за что на свете не хотел бы испугать Вас. Давайте лучше вернемся к обмену банальностями. Взгляните, Агнес, на барышень Гарнетт и на их шляпки. Я заметил, что и вам захотелось надеть такую — захотелось, захотелось, не отпирайтесь! Так вот, не надо им завидовать. Я был в Париже менее двух недель назад, там все говорят, что эти шляпки уже вышли из моды.

Та встреча сильно изменила отношение Агнес к Уильяму Рэкхэму. Теперь она обдумывает каждое его слово — как преданная ученица. Любое замечание, даже брошенное вскользь, должно иметь глубокий смысл; а когда он предпочитает быть серьезным, то оказывается мудрее всех ее знакомых. Он сведущ во многих религиях; их недочеты он суммирует в очень тонкой фразе — что-то насчет существования «на небе и земле такого, что и не снилось их философии». (Ах, если бы она не пообедала прежде, чем сесть за дневник, то могла бы точнее запомнить эту фразу). Он ходит в англиканскую церковь, то есть придерживается еретического мнения, будто в английской религии царит полная неразбериха еще со времен Генриха VIII. Агнес, естественно, разделяет его убеждение. Он может определить любой цветок, умеет предсказывать погоду, разбирается в тканях для женской одежды, дружит с несколькими художниками, которые регулярно выставляются в Королевской академии. Удивительный человек! Трудно лишь понять реальный источник его доходов, или, как пишет Агнес:

Он писатель, ученый, знаток естественных наук, он умнее любого государственного деятеля. Как ему не колебаться перед выбором пути, если он может следовать всеми путями. Я чувствую, как бьется сердце в моей груди, когда я приближаюсь к нему; я слабею, когда мы расстаемся. Хоть я уверена, что дам ему отпор, если он посмеет коснуться меня, мне отчасти хочется, чтобы он это сделал; иногда, в минуты праздности после его ухода, я воображаю, будто его руки обвиваются вокруг меня.

Каждое утро я просыпаюсь с желанием сразу увидеть его лицо; ложась спать, я вижу его лицо во сне. Не схожу ли я с ума?

Внизу раздается страшный грохот. Звон бьющегося стекла или фарфора — резкие недоуменные выкрики, удар двери о стену, сотрясающий весь дом.

— Вон отсюда! Вон с моих глаз! — кричит Агнес.

Конфетка в одно мгновение снова оказывается у двери, выглядывает в щелку. Под лестницей мечутся тени и блики света, суматоха перемещается в холл, дверь гостиной с такой силой ударилась о стену, что люстра в холле все еще тихонько раскачивается под потолком.

— Миссис Рэкхэм, — протестует мужской голос, — нет надобности…

Снова грохот — на пол свалилась стоячая вешалка.

— Не говорите мне, в чем есть надобность, а в чем нет! Жирный пьяный пес! — кричит Агнес. — Оба вы никчемные… смешные люди!

— Моя дорогая миссис Рэкхэм…

— Вам ничто не дорого, кроме мерзости! Вонючие скоты! Помоечные крысы! У вас волосы воняют гнилыми бананами! В головах одна гадость! Вон из моего дома!

— Да… да… — бормочет один из них.

— Бодли, наши пальто, — напоминает другой. В дом врывается порыв ледяного ветра.

— Пальто! — в бешенстве выкрикивает Агнес. — Пусть вас ваши жирные шкуры согревают! И ваши проститутки!

— Ах, Роза, вот вы где, — говорит Эшвелл, пытаясь взять тон доброжелательной вежливости. — Кажется у вашей хозяйки… э… один из ее припадков…

— Нет, у меня отнюдь не «один из припадков»! — беснуется Агнес. — Я просто хочу очистить мой дом от мерзости, чтобы не наступить на эту пакость! Не касайтесь их, Роза! Если бы вы знали, откуда они пришли!

Бодли, который совсем пьян, не выдерживает:

— Позвольте вам сказать, миссис Рэкхэм, что вот эта ваша поз-зиция и есть прич-чина столь ши-широкого распро-пространения ппп-про-про-ституции! Чем нас оскорблять, про-проч-читали бы вы наше исследование…

— Наглый болван, вы думаете, я вообще не знаю, кто такие проститутки! — визжит Агнес и кажется, что ее срывающийся голос отскакивает от каждой металлической и стеклянной поверхности в доме. — А я знаю! Хитрые простолюдинки, которые за деньги согласятся целовать ваши гнусные рожи. Ха! Почему вы друг друга не поцелуете — бесплатно? Обезьяны!

На этом Бодли и Эшвелл захлопывают за собой дверь, Агнес издает последний гортанный вопль. Потом слышится удар тела об пол.

Мгновения тишины — и тонкий тревожный голос Розы:

— Мисс Тиллотсон! Мисс Тиллотсон!

Конфетка, не поднимаясь с четверенек, быстро пятится от двери и запрыгивает в постель, как хорошая девочка.

* * *

— Одна только такая ночка (тяжелое сопение) стоит десяти шиллингов, — жалуется голос на лестнице.

— Осторожнее, пальцы, — ноет другая.

В отсутствие хозяина, который мог бы отнести наверх бесчувственное тело Агнес, эту задачу приходится выполнять Розе, Летти и Кларе. Они долго возятся, пыхтят и ворчат, но в конце концов процессия проходит мимо Конфеткиной двери, а вскоре после этого в доме опять наступает тишина.

Конфетка терпит, сколько может, — дожидаясь, чтобы все заснули. При всей увлекательности этого фиаско, оно не должно срывать ее работу с Софи. Все по кроватям — и пусть вступит в игру бедная гувернантка.

Конфетка смотрит на часы — без четверти двенадцать. Вся прислуга уже, конечно, в стране снов. Завтра рано вставать: это они должны помнить ради собственного блага. В особенности Клара — с ее поджатыми губками и блестящими подозрительными глазками — она должна дать им передышку до утра, эта ядовитая маленькая мегера. Прижаться паскудной рябой щекой к подушке и дать Земле несколько часов повращаться без нее…

Без десяти двенадцать. Конфетка на цыпочках крадется по холодной лестничной площадке к спальне Софи. Печи в доме остыли и больше не дают тепла, стропила поскрипывают под ветром, по крыше барабанит ледяная крупа. Конфетка, как привидение, проскальзывает в комнату Софи — и обнаруживает, что девочка сидит в кровати с широко открытыми глазами.

— Плохой сон приснился? — мягко спрашивает Конфетка и ставит свечу на комод, укрощая тени, заметавшиеся по стенам. Рядом, на комоде, сидит черномазая кукла; Конфетка отмечает, что кукла завернута в белый вязаный шарф.

— У моей мамы случаются припадки, мисс, — странным дидактическим тоном объявляет Софи, — она говорит ужасные грубости и кричит, а потом падает.

— Это ничего, Софи, — говорит Конфетка, прекрасно понимая, что это очень даже чего, но не зная, чем еще успокоить ребенка. — Вы уже… сделали свои дела?

Эвфемизм, ею же придуманный, звучит жеманно.

Софи выбирается из постели и послушно садится на горшок. Ей известны только эвфемизмы, и если Конфетка сумеет настоять на своем, Софи ничего другого и не будет знать.

— Няня мне сказала, что мама закончит свои дни в сумасшедшем доме, — цитирует Софи, пока струйка мочи с шипением извергается в фаянс. Подумав, добавляет (на случай, если в энциклопедических знаниях гувернантки недостает этой зловещей детали), — это такой дом, где держат безумных людей, мисс.

«Трепло паскудное, сдохнуть тебе и гнить в аду», — думает Конфетка.

— Странно, что ваша няня говорит такие недобрые вещи, — произносит она вслух.

— Но маме придется туда отправиться, разве нет, мисс? — настаивает девочка, пока ее укладывают в постель.

Конфетка вздыхает.

— Софи, уже поздно, и нам всем нужно бы спать. Сейчас не время тревожиться о таких вещах.

У Софи сна ни в одном глазу.

— Который час, мисс? — спрашивает она. Конфетка смотрит на каминные часы.

— Без одной минуты двенадцать.

Она укутывает девочку одеялом. В комнате такой холод, что у нее дрожат руки, но глаза ребенка умоляют не уходить.

— Мне тоже пора спать, Софи.

— Да, мисс. Сейчас уже завтра? Конфетка проверяет, думает, не соврать ли.

— Не совсем, — признается она. — Давайте я покажу вам часы.

Она поднимает с камина тяжелые часы — уродливое, рябое, серо-стальное сооружение, похожее на форму для желе. Софи наблюдает за движением секундной стрелки по циферблату под стеклом. За окном завывает ветер, заглушая тиканье часового механизма.

— А теперь уже завтра, — говорит Софи с облегчением, будто уладилось к взаимному удовлетворению неприятное расхождение во взглядах.

Неожиданно вспомнив, какое сегодня число, Конфетка говорит:

— И не только, детка. Уже декабрь. Последний месяц года, он приносит нам зиму и Рождество. А что будет, когда минует декабрь, Софи?

Конфетка ждет ответа, готовая принять и ответ «Январь», и ответ «1876 год». Дом кряхтит под сильным дождем, полный всяких таинственных звуков, куда более громких, чем тихое детское дыхание. Поняв, что ответа не будет, Конфетка задувает свечу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Но мы поговорили обо всех, кроме вас, Уильям, — замечает леди Бриджлоу, шагая рядом с ним по влажной дорожке. — Ваша жизнь загадочна, а я очень любопытна.

Уильям усмехается, довольный тем, что кажется загадочным. Однако ему не хотелось бы долго держать в неведении Констанцию (леди Бриджлоу настаивает, чтобы он звал ее просто по имени). В конце концов, она же его лучший друг — во всяком случае, с нею он может нынче появляться на людях.

Утром прошел дождик, а сейчас распогодилось, и воскресенье сулит быть на редкость теплым. Солнце светит бледно, но заставляет блестеть черепичные крыши Ноттинг-Хилла и церковный шпиль. Уильям рад, что вышел сегодня: в такую погоду его решение чаще показываться в церкви кажется не совсем обременительным.

— Нашли вы гувернантку для дочери? — спрашивает леди Бриджлоу.

— Да. Да, спасибо.

— Потому что я знаю замечательную девушку — ужасно умненькую, тихую как овечка. Ее отец недавно обанкротился, и она ищет работу.

— Нет, нет, я уверен, что нанял отличную гувернантку.

Леди Бриджлоу слегка сводит брови при напоминании о том, что ей не все известно о жизни друга.

— Она, случайно, не из девушек «Общества спасения»?

Уильям чувствует, как заливаются краской его щеки и шея. Спасают борода и высокий ворот сюртука.

— Разумеется, нет. Почему вам пришло это в голову?

Леди Бриджлоу бросает поверх горностаевого боа, обвивающего ее шею, настороженный взгляд, словно то, что она собирается открыть, требует абсолютной секретности.

— Хорошо же… Вы ведь слышали, что миссис Фокс вернулась к своей… профессии, да? И, говорят, трудится больше прежнего. Дам, у которых проблемы с прислугой, она пытается убедить взять на работу этих… исправившихся особ. Меня она трогать не смеет — я как-то взяла на кухню одну девицу из «Общества спасения» и была вынуждена рассчитать ее на четвертый месяц.

— Вот как?

Дом Уильяма, наконец, обрел стабильность — ценой больших денег и немалой нервотрепки, и ему противна мысль о новых осложнениях.

— А что случилось?

— Об этом не говорят в приличном обществе, — приторно улыбается леди Бриджлоу, изящно очерчивая рукой в лайковой перчатке округлость перед своей шелковой талией.

— А я приличное общество, Констанция?

— Вы… sutgeneris, Уильям, — улыбается-она, — мне кажется, что с вами я могу говорить на любую тему.

— Надеюсь, что так!

Осмелев, она продолжает:

— Как жаль, что вы не смогли присутствовать на презентации новой книги Филипа и Эдварда. А знаете ли вы, что там было всего пять женщин; одна из них — я? Собственно говоря, четыре — разъяренный мистер Бернанд буквально вытащил из зала свою жену на глазах публики.

Уильям отвечает широкой улыбкой, хотя ему несколько не по себе. Он не уверен, следовало ли обижаться на резкость старых друзей, сделавших на его приглашении пометку «sansfemme».[73]

— Книга Бодли и Эшвелла почти попала в цель, — вздыхает он, — но меня не вполне убеждает их статистика. Если бы в Лондоне было так много проституток, как они утверждают, мы буквально спотыкались бы о них…

— Верно, верно, но я сейчас о другом: там присутствовала миссис Фокс. Она взяла слово и похвалила авторов за содействие в привлечении общественного внимания к этой проблеме, а потом выбранила их за недостаточную серьезность. Она сказала: «Нечего смеяться над падением женщины» — и, конечно, все захохотали.

— Бедная миссис Фокс. Прости ее Господи, ибо не ведает, что болтает… Леди Бриджлоу смеется неожиданно грубым смехом.

— Нехорошо осуждать других за опрометчивые высказывания, правда? Позднее я говорила с Филипом и Эдвардом. Они отметили, что очень обеспокоены состоянием вашей бедной Агнес…

Уильям напрягается:

— Я ценю их заботливость — по счастью, совершенно излишнюю, — откликается он. — Агнес уже вполне оправилась.

— Но в церковь не пришла? — бормочет леди Бриджлоу.

— Не пришла.

— Возможно, отправилась на католическую мессу в Криклвуд?

— Возможно.

Уильям прекрасно знает, где его жена. Уверенность жены, будто у них с кучером есть «маленький секрет» — жалкое заблуждение.

— Я верю, что со временем она оставит это.

Леди Бриджлоу глубоко — почти элегически — вздыхает, и глаза ее туманятся.

— Верите, — скорбно отзывается она, намекая на тернии, которые ей пришлось пройти за свою долгую жизнь.

Меланхолия ей к лицу, она придает ее чертам некую отрешенность, с недавних пор вошедшую в моду, но поскольку долго пребывать в печали она не может, то скоро перескакивает на другую тему:

— Планируете что-то необыкновенное на Рождество?

— Напротив, все как обычно, — отвечает Уильям. — Право же, я нынче очень скучный человек. Сплю, завтракаю, завоевываю своими товарами еще какую-нибудь часть Британской империи, ужинаю и ложусь в постель. Честно говоря, не могу себе представить, кто может интересоваться мною, кроме моего банкира…

— Ну нет, Уильям. Вы должны отвести местечко и для меня, — серьезничает собеседница. — Каждый крупный бизнесмен нуждается в женщине-друге. В особенности, если он производит то, что имеет такую высокую ценность для женщин.

Уильям изо всех сил старается сохранить серьезную мину, но на лице неудержимо расплывается довольная улыбка. Ему и в голову не приходило, что леди Бриджлоу станет пользоваться рэкхэмовской парфюмерией. Не иначе как новые каталоги и плакаты производят желаемое действие.

— Я, — продолжает леди Бриджлоу, — кажется, достигла невозможного. В следующий раз у меня в гостях лорд и леди Ануин! Можете себе представить: они вместе, в одной стране и за одним обеденным столом?!

— Но как вам это удалось?

— Стремительностью, честно говоря. Забросила удочку, пока остальные приходили в себя от изумления, узнав о возвращении лорда Ануина. Я, конечно, не могу утверждать, будто это мои чары заставили его вернуться; думаю, леди Ануин решила, что им надо отпраздновать Рождество в Англии en famille[74] и приказала ему явиться — не то…

Уильяму трудно представить себе, что лордом Ануином можно так помыкать.

— Думаю, едва ли только это.

— Вам следует помнить, что его нынешняя супруга отнюдь не то робкое существо, какой была мать Агнес. Ну и, кроме того, теперь у него собственные дети. Как говорится, своя кровь.

Уильям только хмыкает в ответ. Нынешнюю леди Ануин он ни разу не видел. Не то чтобы Рэкхэмов не звали к ней домой — им несколько раз присылали приглашения, но Агнес относилась к ним, как к посланиям от Вельзевула, и неизменно отвечала: «К сожалению, не сможем».

(Дорогая, она же хочет как лучше, — уговаривал Уильям жену, но Агнес так и не простила отчиму его второй брак. Самое малое, что мог сделать отчим — до конца дней оплакивать святую Вайолет Пиготт, которая «душой пожертвовала» ради него. Однако престарелый зверь поспешил жениться на «этой твари».)

— Должен признаться, — говорит Уильям, — меня тревожит мысль о встрече со стариком. После стольких лет… Когда я просил у него руки Агнес, я, возможно, заставил его надеяться, что она будет жить в большей роскоши, нежели… Что говорить, Констанция, вам-то известно, как мне жилось. И я частенько думал, что он неважного мнения обо мне…

— О нет, старик мягкосердечен, — уверяет леди Бриджлоу. Они подходят к повороту на Чепстоу-Виллас.

— Вы знаете, он был дружен с моим бедным Альбертом. Он старался, как мог, удержать Альберта от всех этих опрометчивых… Вам тоже ведь известно, как мне жилось. А когда Альберт скончался, лорд Ануин написал мне такое милое письмо. Без единого дурного слова. Хотя Альберт, поверьте мне, делал такие глупости, такие глупости! Он не был умен, как вы…

Леди Бриджлоу неожиданно понижает голос — они с Уильямом не одни на дорожке.

К ним приближается высокая сухопарая женщина в простом черном платье, длиннорукая, рыжеволосая и давно не стриженная; рядом с нею шагает пухленький ребенок.

— Добрый день, мисс Конфетт, — приветствует ее Уильям со сдержанной сердечностью. — Как ваши дела?

— Все хорошо, благодарю вас, сэр, — отвечает тощая.

На губах ее, к сожалению, видны чешуйки сухой кожи, хотя глаза можно назвать красивыми. Держится довольно меланхолично, как и подобает гувернантке.

— Хороший сегодня день, — замечает Уильям, — погода улучшилась по сравнению с тем, что было в последнее время.

— Да, — соглашается гувернантка, — погода улучшилась. —  Она неловко берет за руку маленькую девочку.

— Я повела Софи на прогулку, потому что в последнее время она такая бледненькая…

— Сейчас чем бледнее леди, тем лучше, — говорит леди Бриджлоу, — румянец, видимо, совсем вышел из моды, правда, Уильям?

Ни она, ни Уильям не снисходят до уровня Софи. Взгляды и слова проходят по воздуху — прямо к мисс Конфетт, высоко над головой девочки.

— Я нахожу Софи, — говорит гувернантка, не подыскав иной темы для изысканной беседы, — очень послушной и… прилежной ученицей.

— Как славно, — отзывается леди Бриджлоу.

— Очень хорошо, — роняет Уильям, на кратчайший миг заглянув в широко раскрытые глаза дочери, прежде чем двинуться дальше.

Дома, в удушающей жаре детской, Конфетка еле сдерживает себя. Она с трудом сдерживается, чтобы не затрястись от обиды — за себя и за Софи. Все сухожилия и нервы вибрируют, требуя разрядки.

Сделав глубокий вдох, она ровным голосом спрашивает Софи:

— Кто была эта леди, Софи?

Софи играет с деревянными зверушками игрушечного Ноева ковчега — это по-прежнему ее любимая воскресная игра, хотя мисс Конфетт позволила ей заниматься чем угодно в свободное от уроков время. Девочка ничуть не огорчена тем, как обошелся с нею отец и его знакомая; она немного раскраснелась, но, возможно, дело в непривычке к прогулкам и в жарко пылающем камине.

— Я не знаю, мисс.

— Она часто навещает вашего отца?

Софи отрывается от деревянных жирафов и в замешательстве морщит лобик. Вопрос по истории о наследовании месопотамских монархов был легче, чем этот.

— Но вы видели ее раньше? — не отстает Конфетка, и ее голос становится напряженнее.

Софи задумывается.

— Иногда слышала, как прислуга докладывает о ней, — говорит она. Конфетка мрачнеет. Впервые за все эти месяцы у нее руки чешутся взяться за перо и дать волю мстительным фантазиям, как она делала это в своем романе.

Только на сей раз жертвой будет не мужчина, а мерзкая сучка-мопс, связанная веревкой по рукам и ногам.

— Пощадите, пощадите, — завопила она, чувствуя, как что-то острое впивается в отверстие между ее зажатых ягодиц — холодный кожистый предмет, покрытый жесткой шерстью.

— Что это? Что это? — вскричала она в ужасе.

— Не узнаешь? Это морда горностая, — отвечает Конфетка, еще глубже вгоняя в нее острие головки горностаевого боа, — бедному зверьку у тебя в жопе лучше, чем на шее…

— Вы слышали, мисс, что сказал мой отец? Он сказал, что я хорошая девочка.

Вырванная из фантазии отмщения Конфетка в недоумении смотрит на счастливую улыбку и блестящие от гордости глаза Софи.

— Он этого не говорил, — выпаливает она, не подумав.

Радость улетучивается с лица Софи, она морщит лоб — отчего только усиливается ее сходство с Уильямом. Девочка отворачивается, прячась в менее опасный мир игрушек. Ной, которого она крепко держит в руке, начинает подниматься по трапу в Ковчег медленными величавыми скачками.

— Но извините, мой дорогой Рэкхэм, вы по-прежнему уходите от темы.

— Разве?

Утром в понедельник Рэкхэм принимает гостя в курительной комнате. Сигары уже раскурены, Уильям откупоривает бутылку портвейна.

— Скорее, мы не пришли к согласию по поводу темы, — говорит он. — Я спрашиваю вашего совета, как ускорить выздоровление моей жены здесь, в ее собственном доме. Вы же настойчиво перечисляете достоинства и недостатки сумасшедших домов от Абердина до Аберистуита.

Доктор Керлью хмыкает. Он, естественно, представил обширную информацию, но его спровоцировал на это Рэкхэм, который претендовал на лучшее, чем у него, знание клиник для душевнобольных. А ведь он, пожалуй, чаще бывал в сумасшедших домах, чем любой нормальный человек еще молодым врачом. Прежде чем он решил, что хирургия не самая сильная его сторона, он прооперировал множество обитателей сумасшедших домов и многому научился, помимо техники владения скальпелем. Он знает, в чем разница между хорошей клиникой и плохой, знает, какие клиники представляют собой принаряженные тюрьмы, а какие — пансионаты с медицинскими претензиями; с другой стороны, ему известны и первоклассные больницы, в которых стремятся к накоплению знаний и к полному излечению больного. Он не раз наблюдал, как истерички, дошедшие до совершенного распада личности, вдруг чудесным образом исцелялись, как только их увозили от потакающих им домочадцев, чьими потаканиями и питалась их болезнь.

Зная все эти вещи, доктор Керлью может с уверенностью предсказать, что Агнес Рэкхэм обречена, если оставить ее в собственном доме. Какая у нее надежда на выздоровление, пока рядом с нею не только снисходительный муж, но еще и раболепная, доверчивая, избаловавшая ее прислуга?

— Нет ничего хорошего, Рэкхэм, — говорит доктор, — в том, чтобы больного держать дома. Никто не осуждает мужа, когда он отправляет в больницу жену, если та сломала себе ногу или заболела оспой. А это такая же болезнь, поверьте мне.

Уильям расстроенно потягивает портвейн.

— Я все думаю, — рассуждает он, — нет ли у нее физического недуга…

— Я обследовал ее самым доскональным образом. Нет у нее ничего, что не прошло бы при правильном лечении.

— Иногда, когда она ужасно ведет себя, прежде чем теряет сознание, я мог бы поклясться, что у нее один глаз больше другого.

— М-да. Думаю, ей тяжело смотреть вам в лицо. Уверен, что любой женщине было бы трудно, когда она так ведет себя.

Внезапно в душную тишину курительной комнаты врывается чистый звук пианино, на котором прелестно играют в соседней гостиной. После плавной прелюдии Агнес начинает петь, нежно и радостно. Выражение грустной сентиментальности, смягчающее черты Уильяма, вызывает у доктора Керлью желание застонать от бессилия.

— Рэкхэм, — говорит он. — Вам просто необходимо отделаться от оптимистического представления, будто ваша жена — здоровый человек, временами страдающий болезненными припадками, а не больная, у которой изредка выдается хороший день. Скажите мне, если одна из ваших машин, которая разливает духи по бутылочкам, пошла вразнос, бьет стекло, разбрызгивает эликсир, и это повторяется раз за разом, а когда приходит мастер, машина опять отлично работает, — вы что, решите, что все в порядке и ремонт не требуется?

— Человек не машина.

«Странная философия для промышленника», — думает Керлью, но вслух этого не произносит.

— Ну что же, — вздыхает доктор под аккомпанемент ангельских рулад Агнес, — если вас не устраивает клиника для душевнобольных, то я настаиваю на других, срочных, мерах. Прежде всего, она должна перестать ходить к мессе. Быть католичкой — это не преступление, но ваша супруга исповедовала англиканскую веру, когда выходила за вас, и должна оставаться в ней. Если бы ее тяга к католической Церкви была чем-то большим, чем расстройство, она стремилась бы обратить в эту веру и вас, а не доставлять себе удовольствие тайными экскурсиями в Криклвуд. Во-вторых, Агнес давно пора признать себя матерью. Эта абсурдная пантомима уклонения слишком затянулась и далеко зашла. Если вы не думаете о благе Агнес, подумайте о своей дочери, она уже подросла, и у нее должны возникать вопросы. Разве вы не понимаете, что отсутствие материнской любви не может не вредить ей?

Уильям медленно кивает. Как ни горька истина, нет смысла спорить с мудростью человека, который знает свое дело. Мать не может до бесконечности отказываться от ребенка, не причинив ему вреда. Это факт.

— Кажется, будто всего несколько месяцев назад она была крохой, — бормочет он в защиту Агнес, припоминая эпизодические встречи с Беатрисой, баюкающей спеленатую Софи. Но девочка выросла, как сорняк; надо признать, что при вчерашней встрече с Конфеткой и Софи на улице он был потрясен настороженной проницательностью дочери.

— Не хочется терзать Агнес без надобности, — говорит он.

— Учитывая степень риска, Рэкхэм, — заключает доктор, — некоторый дискомфорт вашей супруги может оказаться не столь уж высокой ценой.

Уильям не спорит; переговоры завершены, стороны пошли на определенные уступки, сохраняя видимость твердой позиции. Хозяин с облегчением подливает гостю портвейна.

— Скажите, доктор, а как ваша дочь?

Эммелин Фокс наклоняется и пальцами подбирает кошачьи какашки с верхней ступеньки. Какашки уже совсем сухие; к тому же она помоет руки, как только выбросит их. Ох уж эта брезгливость! Проведите-ка денек в трущобах Шордитча, где по стенам стекает слизь, и лежат изуродованные дети в крысиных укусах…

Эммелин присаживается на корточки; распущенные волосы закрывают ей лицо. Чем больше дерьма она подбирает, тем больше его попадается. На самом деле, кот ведет себя безобразно. Если он не исправится, придется выставить его вон из ее постели — и пусть за дверью спит.

— Ты слышишь, кот? — спрашивает она так, будто чтение ее мыслей входит в число его дурных привычек или обязанностей.

Кот не удостаивает Эммелин ответом.

Она сбрасывает дерьмо в картонную коробку из-под писчей бумаги, где за две недели его накопилось немало. Все это будет вытряхнуто в яму в саду, как только она купит лопату, что непременно и сделает сегодня же утром, какими бы глазами ни смотрел на нее владелец скобяной лавки.

Она босиком спускается по пыльным ступенькам; собственно говоря, на ней вообще ничего нет. Такие условности, как переодевание на ночь, утратили для нее смысл, и, несмотря на приближение зимы, она и не вспоминает о ночных рубашках. Холода она почти не чувствует; даже побелевшие конечности не причиняют ей боли. Да и что знают о холоде те счастливчики, которые уютно устроились в хорошо натопленных домах?

Не то, чтобы в собственном ее доме сейчас было так уж тепло. Она забыла занести в дом уголь, и все камины требуют чистки. На самом деле — давно пора найти замену Саре — три месяца без прислуги сказываются на хозяйстве. Можно найти много хороших девушек через «Общество спасения», надо только чуть-чуть привести в порядок дом, чтобы не произвести на прислугу совсем уж плохое впечатление.

Эммелин обтирается фланелькой (она только вчера принимала настоящую ванну), надевает рабочую одежду — изящное, но практичное платье, в котором ходит навещать бедных. В животе у нее урчит — это напоминание о том, что не следует выходить из дому, не позавтракав, как это частенько случается.

На кухне она протискивается между плитой Генри и своей, чтобы достать хлеб из верхнего шкафчика. Оказывается, в буханку воткнут нож, что очень кстати, поскольку в последнее время все ножи куда-то подевались. Масла нет, но есть изрядный запас мясных и рыбных консервов — такое благо для самостоятельной женщины! Она подумывает, не открыть ли бычьи языки, но потом решительно останавливается на лососине. Где-то она читала, что рыбий жир полезен для мозга.

Мягко ступая, входит кот, льстиво мурлыкает и торкается головой в юбки Эммелин.

— Да подожди ты, подожди, — укоряет она кота, ища себе чистую чашку. Вспоминает, что в доме нет молока, а без молока она ни чай, ни какао не любит. Не имеет значения: скоро миссис Нэш сделает ей чашку чаю в зале «Общества».

— Ешь, бессовестный! — говорит она, вываливая остатки рыбы из банки прямо на пол. — Вечно клянчишь… Пошел бы лучше на улицу и занялся честным трудом, а? Буду тебя Подлизой звать.

— Мяу? — кот настораживает уши.

Эммелин пора поторапливаться; она сегодня проспала, потому что прошлой ночью допоздна писала дюжины экземпляров одного и того же письма, адресованного заведующим местными школами, — с требованием не оставлять на произвол судьбы детей, скрывающихся в притонах. Если не поторопиться, она останется без чая и печенья.

Так, а где шляпка? Ах да, висит на каркасе кровати Генри, по-прежнему вертикально прислоненному к стене гостиной. (Матрас уже пристроен, — хорошо, что, хотя миссис Эмерсон недавно потребовались постельные принадлежности, железная кровать показалась ей слишком тяжелой). С помощью парочки булавок и ленты, завязанной под подбородком, Эммелин превращается в миссис Фокс, готовую к трудам.

Когда она отпирает входную дверь, к ее ногам с шелестом ложится письмо, опущенное в почтовую щель. Она на ходу запихивает письмо в сумку.

Удобно усевшись за столом в зале «Общества спасения» с чашкой чая под рукой, миссис Фокс открывает конверт. На стол падает листок, сложенный в крохотный квадратик. Миссис Фокс расправляет его, щурится, стараясь разобрать лилипутский почерк.

«Время быстро истекает, — говорится в письме. — Я знаю, что Вы хороший и добрый человек, хотя Ваш отец поддерживал связи с темными силами. (У меня тоже был дурной отец, так что я Вам сочувствую). Я знаю, что Вы уже востребовали свое второе тело. Люди говорят, что Вы нехороши собой и у Вас плохой цвет лица, по они не в состоянии прозреть красоту Вашей души. Как лучезарна должна быть та душа, которая знает, что ее плотский дом бессмертен! Что до меня, то моя земная плоть выказывает страшные признаки разложения, я не могу вынести мысли о дальнейшем заключении в этой клетке. Мне стало известно, что мое второе тело ждет меня в Обители Целительной Силы. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, откройте мне, где находится эта Обитель. Я готова отправиться туда, но боюсь, что мой ангел-хранитель хочет, чтобы я была терпелива и дождалась горького конца. Вы — моя единственная надежда. Прошу Вас, даруйте мне тайное знание, которого я так жажду.

Умоляю Вас, во имя нашего общего уважения к Генри.

Агнес Р.»

Миссис Фокс складывает письмо в конверт. Со стола убирают чай и печенье. Сестры надевают накидки и перчатки. Миссис Рэкхэм придется подождать, уступив очередь потерянным душам, нуждающимся в немедленной помощи.

* * *

Вечером, лежа в постели с мурлыкающим в ногах котом, миссис Фокс перечитывает письмо.

Она раздосадована: день, проведенный в «Обществе спасения», оказался неудачным. Улицы Шордитча — это золотоносные жилы безбожной нищеты, да, правда; но в них дьявольски трудно проникнуть: обитатели улиц недружелюбны, при появлении сестер «Общества» сразу захлопывают двери. Нашлась одна проститутка, которая согласилась поговорить с миссис Фокс, но она была в состоянии такого опьянения, которое исключает серьезную беседу.

— А из тебя вышла бы классная шалава, — сказала она со смешком, — я-то в этом понимаю! Корсета нету на тебе, так? Мне ж твои титьки видать!

Миссис Фокс хотела объяснить, что перенесла тяжелую болезнь и что жесткий панцирь мешает ей дышать; в любом случае скромность не имеет ничего общего с корсетами; приличные женщины жили на свете задолго до изобретения этих предметов туалета… Но шлюха ее и не слушала.

— А еще по тебе враз видать, что неродиха ты, — фыркнула она, проведя рукой под грудью Эммелин, — мужикам такие — слаще нету…

Теперь Эммелин кулем лежит в постели; ноги болят, помыться нет сил, во рту привкус сажи и, черт побери! — в доме опять нет молока для какао. Мало того, еще и письмо Агнес Рэкхэм, которой хочется узнать секрет физического бессмертия…

Что ей ответить?

Конечно, написать правду, понравится она ей, или нет! Эммелин берет перо и бумагу. Пишет:

«Дорогая миссис Рэкхэм,

сожалею, но должна Вам сообщить, что Вы ошибаетесь. Никто из нас не может надеяться на бессмертие, исключая бессмертие в духе через Христа (см. Послание к Римлянам 6:1—10; Первое Послание к Коринфянам 15:22 и — в частности — 15:50). Если могу помочь Вам в любом другом отношении, с радостью сделаю это.

Искренне Ваша,

Э. Фокс»

Она вкладывает записку в конверт, запечатывает его — и тут же рвет на части. Образ миссис Рэкхэм, которая, дрожа от волнения, вскрывает письмо и не находит в нем ничего, кроме отповеди и ссылок на Священное писание, вызывает нестерпимую жалость.

Может быть, лучше послать ей книгу? Это снимет необходимость лично давать отпор, и, пожалуй, поможет развеять миазмы ее бреда. Эммелин срывается с кровати и начинает рыться в пыльных грудах книг, которыми завален дом, ища «Разрушенный храм», автобиографию миссионера, страдающего изнурительной болезнью, — она давала эту книгу Генри, когда тот так тревожился из-за ухудшения ее здоровья. Тоненькая книжица с таким заметным корешком, но хоть убейся, не может она найти ее, только бешено чихает из-за поднявшейся пыли.

А это что такое? Пухлая брошюра, которую она не может припомнить. На обратной стороне одобрительный отзыв таких авторитетов, как «А. и Е. из Блумсбери»: «Для любителей удовольствий эта книга не уступает Библии!» На лицевой обложке вытиснено черным: «Новый лондонский жуир. Путеводитель для мужчин с полезными советами начинающим». Раскрыв книгу, она читает на форзаце дарственную надпись: «Генри от Филипа и Эдварда». И далее: «Твой будущий приход? Удачи!»

Эммелин передергивает от жестокой выходки Бодли и Эшвелла. К своему удивлению, она заливается горячими слезами, которые текут по щекам и капают на брошюру. Сквозь слезы просматривает она страницы — иные с загнутыми уголками — видимо, чтобы обратить внимание на адреса проституток, облюбованных этими двумя.

Миссис Фокс откидывает голову назад, стыдясь, что не может унять дрожь. Позднее она подробно изучит гнусную книжонку; как бы тошно ни было ей сейчас, книжонка может пригодиться. Эммелин должна отнестись к ней, как… вот именно: как к бесценному списку тех женщин, которых она должна обязательно найти и спасти. Да, в конечном счете, это обратится на пользу!

— Ваш чай, мисс.

Конфетка резко пробуждается от тревожного сна, моргая в полумгле. Она не узнает фигуру, склоненную над кроватью с чашкой в одной руке и с лампой в другой, поскольку день только-только занимается. Конфетка приподнимается на локтях, выпутывая из-под одеяла руки. Тяжесть, которую она чувствует на ногах — это раскрытый дневник, он лежит переплетом кверху на ее левом бедре.

Вот черт! Остается только надеяться на то, что служанка примет его за учебник или за дневник самой мисс Конфетт, не заподозрив в нем краденую собственность.

— Ох… спасибо… Роза, — хрипло говорит Конфетка, у которой пересохло в горле, а перед глазами все плывет. — Который…

— Половина седьмого, мисс, сегодня вторник, прекрасное утро.

— Прекрасное?

Конфетка поворачивает голову к темному окну, в ледяных узорах которого отражается лампа Розы.

— Это я к тому, мисс, что снег перестал.

— А, да…

Конфетка трет глаза.

— Я бы наверняка весь день проспала, если бы не вы.

И сразу сожалеет, что допустила заискивание, которое говорит о недисциплинированности. «Держи язык за зубами, пока окончательно не проснешься», предостерегает она себя.

Когда Роза и ее лампа исчезают за дверью, в комнату Конфетки просачивается первый тусклый свет утра. Если сильно прищуриться, можно различить странные белые очертания за окном, будто там, в двадцати футах над землей, зависли призраки. Налетает порыв ветра, и призраки начинают размываться по краям; их белые конечности исчезают из виду. Снег на деревьях, пушистый и эфемерный…

Дрожа от холода, Конфетка делает глоток чаю из абсурдно изящной чашки. Она все еще не привыкла к этому ритуалу: к чашке чаю, подаваемой служанкой на заре, — вместо того, чтобы поспать до десяти или одиннадцати и проснуться от солнца, бьющего в глаза. На миг она переносится в другое время — не на Прайэри-Клоуз, а еще дальше, на верхний этаж дома миссис Кастауэй с голубями, воркующими в стропилах, с беспощадно золотым солнцем и с маленьким Кристофером, который стучится в дверь забирать грязное белье.

Тебе надо было взять Кристофера с собой, — шипит укоряющий голос в полусонном мозгу, — ребенку не место в заведении миссис Кастауэй.

Она откусывает от бисквита, просыпая крошки на грудь ночной рубашки.

Он же мальчик, — возражает она себе. — Вырастет в мужчину, такого, как все прочие. А мир создан для мужчин.

Допивает чай. На дне и остался всего глоточек, еле хватит смочить пересохший язык. Отчего она так устала? Что было вчера? Последнее, что она запомнила, до того как провалилась в длинный спутанный сон, в котором кричала и плакала женщина на воющем ветру, это запись Агнес Ануин о помолвке с Уильямом Рэкхэмом.

Дневник захлопнулся на коленях Конфетки. Она снова открывает его, перелистывает замусоленные страницы и находит то место, на котором остановилась:

Я помолвлена и должна выйти замуж за человека, — пишет Агнес, — о котором я почти ничего не знаю. Как страшно! Конечно, я очень хорошо знакома с ним — настолько хорошо, что могла бы написать книгу обо всех умных вещах, которые он говорит. Но кто он на самом деле, этот Уильям Рэкхэм, и что ему надо от меня, чего он еще не имеет? Бога молю, чтобы не наскучить ему! Он улыбается и зовет меня своим маленьким эльфом — но достаточно ли я исключительна для человека его склада?

Когда я думаю о замужестве — это все равно, что думать о прыжке в темные воды. Но становятся ли темные воды светлее, если смотришь в них годами и годами, прежде чем нырнуть? (О Боже, пожалуй, мне не стоит прибегать к этому сравнению, поскольку я не плаваю!)

Но не нужно волноваться. Все возможно, когда двое любят друг друга. И будет неописуемо сладко перестать зваться Агнес Ануин. Я жду не дождусь этого!

— Моя мама совсем не ложилась спать, — жалуется расстроенная и плаксивая Софи, когда Конфетка помогает ей одеться. — Она была в саду, всю ночь кричала, мисс.

— Возможно, вам это приснилось, Софи, — предполагает встревоженная Конфетка.

Физическое усилие, которое потребовалось, чтобы приготовиться к новому дню, одеться и привести себя в порядок к семи часам, чтобы помочь Софи проделать то же, отодвинуло в прошлое ночной кошмар; мучительный плач превратился в глухое бормотание. Теперь, когда она пытается вспомнить его, ей кажется, что был не один женский голос, его сопровождали другие голоса, мужские и женские. Да, еще смутное ощущение, что был какой-то шум на лестнице.

— Няня говорит, что плачем и шумом никого не обманешь, — заявляет Софи ни с того, ни с сего, гримасничая как дурочка, пока Конфетка расчесывает ей волосы, и подергивая ножками в тесных туфельках — когда гребенка дергает.

Софи еще не совсем проснулась, это ясно.

— Мы все должны стараться, Софи, — говорит Конфетка, — быть храбрыми и выносливыми.

В половине девятого, вскоре после начала занятий, тишину уединенной классной комнаты нарушает стук в дверь. Обычно после завтрака сразу убирают посуду, и потом их никто не беспокоит до самого ленча. Но тут в дверях появляется Летти — с пустыми руками и очень серьезная.

— Мистер Рэкхэм желает видеть вас, мисс Конфетт, — объявляет она.

— Видеть… меня? — недоуменно моргает Конфетка.

— В кабинете, мисс.

На лице Летти написана доброжелательность, но если на нем написано и нечто доверительно-женское, то настолько неразборчиво, что Конфетке этого не прочесть.

Софи поднимает голову от письменного стола, ожидая услышать, что еще стряслось в этом мире. Конфетка кивком и жестом просит ее не отвлекаться: Софи пишет названия музыкальных инструментов и рисует их. Конфетка только что убедила девочку, что скрипку с поникшим грифом можно оставить — не стоит вырывать листок из тетради и рисовать скрипку заново. Софи опять наклоняется над тетрадкой, прижимая линейкой незаконченный рисунок виолончели, будто та дергается, пытаясь вырваться из ее рук.

— Я скоро вернусь, — говорит Конфетка.

Однако, следуя за Летти, она вдруг начинает сомневаться, что сдержит слово. «Он хочет выставить меня, — думает Конфетка, — нашел кого-то с французским и немецким, и на пианино она играет. И столь же внезапно перейдя от необоснованного страха к необоснованному возбуждению, думает: нет, он хочет поцеловать меня в шею, задрать мне юбки и хорошенько отодрать. Как проснулся утром, у него встал колом, и теперь больше сил нет терпеть».

Ковры на всей площадке влажноваты, пахнут мылом и мокрой шерстью. Летти, выполнив поручение, закатывает рукава и возвращается к ведру и губке, предоставляя гувернантке в одиночку встретиться с хозяином.

С колотящимся сердцем стучится Конфетка в дверь хозяйского кабинета, в его святая святых. Она ни разу не переступала этот порог за все время пребывания в доме.

— Войдите, — откликается он. Она повинуется.

При виде Уильяма — в клубах дыма, в изнеможении навалившегося грудью на письменный стол, локтями раздвигающего две стопки корреспонденции, — у Конфетки возникает мысль, что он выглядит, как после ночного загула. Глаза покраснели и опухли, потные волосы облепили череп, борода и усы нечесаны. Он поднимается навстречу Конфетке, и она замечает на жилетке темные пятна, оставшиеся от торопливого умывания.

— Уильям… У тебя ужасно усталый вид! Нельзя так много работать!

Он подходит к ней — ботинки и брюки перепачканы глиной — грубо хватает за плечи и притягивает к себе. Отвечая на объятие, обвивая его своими длинными, худыми руками, Конфетка борется с искушением повести себя, как подобает гувернантке, в голову лезут дурацкие фразы: «Ах, отпустите, сэр! Пощадите меня! Ах, я в обморок упаду!» — и так далее.

— Что случилось, любовь моя? — шепчет она в его волосы, прижимая его к себе, стараясь, чтобы он почувствовал острые очертания ее бедер сквозь слои одежд, которые шуршат между ними.

— Расскажи мне о твоих заботах.

Фраза — глупее не придумать, она понимает; но что ему сказать? Больше всего ей хочется, чтобы растаяла эта неопрятная комната, с горами бумаг, с обоями в табачных пятнах, с ковром цвета говяжьего студня, чтобы они чудом перенеслись обратно на Прайэри-Клоуз, где мягкие, теплые простыни прильнут к их обнаженным телам, а Уильям будет любоваться ею, и скажет…

— Уф, это мерзкое, безнадежное дело…

У нее перехватывает дыхание, потому что он все сильнее стискивает ее.

— Это… парфюмерное дело? — подсказывает она, отлично понимая, что он говорит о другом.

— Агнес, — стонет он. — Она меня скоро с ума сведет. Вероятность, что Уильям сойдет с ума скорее, чем его несчастная жена, невелика, но нет сомнений в том, что он мучается.

— Что она сделала?

— Ночью выбежала на снег в ночной рубашке! Дневники свои откапывала — или пыталась откопать. Теперь она уверена, что их черви съели. Я же распорядился, чтобы эти проклятые дневники убрали в надежное место, так никто понятия не имеет, куда они девались!

Конфетка бормочет нечто сочувственно-недоумевающее.

— И она поранила себя! — восклицает Уильям и содрогается в объятиях Конфетки. — Ужас! Обе ноги рассекла себе лопатой. Бедное дитя, она в жизни ни одной ямки не выкопала. И была босиком. Боже мой!

И снова содрогается от мысли об этих изящных босых ножках, рассеченных одним неловким движением тупого металлического орудия. Содрогается и Конфетка.

— И как она? И что ты сделал? — вскрикивает она. Уильям высвобождается из ее рук, и прячет лицо в ладонях.

— Конечно, пригласил доктора Керлью. Слава Бoгy, он не отказался… хотя он без сомнения урвет с меня свой фунт мяса за это… Поразительно, как человек способен в верхней одежде и ночной сорочке зашивать плоть орущей женщины, и выглядеть при этом самодовольным! Ах, да пусть выглядит как угодно — Агнес останется здесь! Неужели я должен обречь мою жену на жизнь в аду, потому что она не умеет пользоваться лопатой? Я еще не превратился в зверя!

— Уильям, ты просто не в себе! — останавливает его Конфетка, хотя и ее голос дрожит от волнения. — Ты сделал все, что можно сделать, теперь тебе нужно поспать, а потом все обдумать на свежую голову.

Он отходит от нее, кивая и растирая руки.

— Да-да, — морщит он лоб в попытке прогнать нелогичные мысли. — Я уже пришел в себя.

Он смотрит на нее со странным блеском в глазах.

— Как ты думаешь, кто мог взять эти проклятые дневники?

— М-может быть, нянька Софи захватила их с собой? Их ведь откопали прямо перед ее отъездом?

Уильям качает головой, собираясь возразить — Беатриса Клив относилась к Агнес с едва скрываемым презрением.

Но тут ему приходит в голову, что именно по этой причине она могла обрадоваться случаю напакостить ей.

— Напишу миссис Барретт и попрошу, чтобы обыскали ее комнату, — заявляет он.

— Нет-нет, любовь моя, — говорит Конфетка, встревоженная тем, как легко выудить из-под кровати замурзанные тексты с нечестно добытыми тайнами.

— Если она сделала это со зла, то наверняка выбросила дневники в первую попавшуюся речку. А потом, разве Агнес сейчас нужна эта груда старых дневников? Ей нужно совсем другое — покой и заботливый уход.

Уильям возвращается к письменному столу, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— Покой и заботливый уход. Да, черт побери! Если бы только она могла нормально спать, пока не заживут ноги. Надо что-нибудь попросить у доктора — не у Керлью, будь он проклят! — пилюли или микстуру… Клара может проследить, чтобы она их аккуратно принимала каждый вечер… И никаких уверток. Никаких уверток, слышишь?

Смиренный тон мгновенно переходит в яростный. Конфетка бросается к нему и проводит шершавой ладонью по его искаженному лицу.

— Пожалуйста, Уильям, ты в таком состоянии, что перестал видеть, кто я. Я же твоя Конфетка. Я та женщина, которая выслушивала рассказы о твоих бедах, давала тебе советы, помогала писать письма, которые ты боялся писать… Сколько раз я доказывала, что на все готова ради тебя?

Конфетка проводит по своей груди вялой рукой Уильяма, тянет ее вниз по животу; он подчиняется со скучливым удивлением, будто она понуждает его перекреститься.

— Уильям, — упрашивает Конфетка, — ты помнишь Хопсома? Наши с тобой долгие ночи…

Выражение его лица, наконец, смягчается. Кажется, будто перегретый мозг наполняется прохладным бальзамом воскрешенной близости: ведь Конфетка помогала ему плыть по бурному морю развития «Парфюмерного дела Рэкхэма»; а тогда плохой совет мог и потопить корабль.

— Ты мой ангел, — покаянно говорит он.

К огромному облегчению Конфетки он целует ее прямо в губы; пусть у него сухой язык, отдающий бренди и дурным пищеварением, но по крайней мере, он целует. Осмелев, она гладит его волосы, плечи, спину, почти желая его, — желая, чтобы он желал.

— Да, кстати, — высвобождается он из ее рук, — я хочу кое-что показать тебе.

Возбужденный член топорщит его брюки, но это не то, нет, он пока не готов… Он роется в хаосе бумаг на письменном столе, вытягивает сложенную «Таймс».

— Думаю, ты этого не видела…

Листает газетные страницы — новости, объявления о свадьбах и помолвках — пока не находит нужную. На ней — среди мелких предложений средств для очищения крови и услуг гомеопатов — бросается в глаза большая реклама с портретом Уильяма Рэкхэма, окаймленным венком из падуба.

ПОЖЕЛАНИЯ ВЕСЕЛЫХ РОЖДЕСТВЕНСКИХ ПРАЗДНИКОВ И САМОГО СЧАСТЛИВОГО НОВОГО ГОДА ОТ РЭКХЭМА, ПОСТАВЩИКА ТОНКИХ ПАРФЮМОВ И ТУАЛЕТНЫХ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ

Конфетка несколько раз перечитывает поздравление, придумывая комплименты получше. Странное ощущение — увидеть одну из Уильямовых идей как fait accompli, без предварительного обсуждения с нею.

— Очень броско, — говорит она. — И превосходно написано. Да, замечательно.

— Понимаешь, таким образом мое поздравление появилось в газете заблаговременно, — объясняет он, — прежде, чем конкуренты разместили свою рекламу!

— Ну да, — подхватывает Конфетка, — теперь они сожалеют, что сами об этом не подумали, да?

В воображении Конфетки раз за разом вспыхивает тошнотворная картина: Агнес в темноте тычет грязную лопату в землю, и металл впивается в белую плоть ее ног.

— Они, конечно, постараются опередить меня на следующее Рождество, — рассуждает Уильям, — но в этом году выиграл я.

— На будущий год ты придумаешь что-нибудь еще более хитрое, — заверяет его Конфетка, — а я тебе помогу.

Они опять целуются, на этот раз Уильям готов к продолжению. Конфетка засовывает руку в его брюки и чувствует, как сразу твердеет его член.

— Когда ты избавишь меня от этой муки? — мурлычет Конфетка в его ухо, умудряясь придать истерической дрожи видимость любовного пыла. Но когда поднимает ногу, чтобы забраться на него, то с изумлением отмечает, какая она мокрая. Уильям ведет себя по-скотски, это правда, но он с ума сходит от проблем, а сердце у него доброе, в этом она не сомневается, и — слава тебе Господи! — он все еще хочет ее. Если сейчас она сумеет распалить его и услышать беспомощный стон самоотдачи, когда он в нее извергнется, то все еще может уладиться.

Конфеткины панталоны болтаются вокруг щиколоток, голая задница опускается на Уильяма, со стоном облегчения ощущает она головку члена… Раздается громкий стук в дверь. Конфетка мгновенно спархивает с его тела, на лету подтягивая панталоны, оправляет юбки. Уильям приводит в порядок себя. Обоюдность и синхронность, с которой они поправляют одежду и принимают приличные позы, инстинктивна и плавна — как акт любви.

— Войдите, — хрипло говорит Рэкхэм.

Это снова Летти, сконфуженная не вторжением к хозяину с гувернанткой — их прервавшаяся беседа несомненно была образцом корректности, — а обременительностью поручения, с которым пришла.

— Э… Миссис Рэкхэм, сэр, — Летти изнывает от неловкости. — Она хочет видеть вас, сэр.

— Хочет меня видеть?

— Да, сэр. По срочному делу, сэр.

Уильям глядит из-под набрякших век налитыми кровью глазами, с большой неохотой смиряясь с невезением.

— Хорошо, Летти, — говорит он. — Сейчас буду.

Служанка исчезает. Уильям выходит из-за письменного стола, поправляя воротничок и галстук.

— Как лестно, — сардонически бурчит он, проходя мимо Конфетки, — столько женщин хотят тебя в одно и то же время.

Спальня Агнес, обычно затемненная в дневные часы, зловеще светла, шторы раздвинуты, и солнце заливает комнату. Миссис Рэкхэм должна быть до бесчувствия накачана лекарствами, но она, в полном сознании, выпрямившись, сидит в постели в белоснежной ночной рубашке, застегнутой до подбородка. Посередине кровати, где одеяло скрывает ее забинтованные ноги, красуется большая выпуклость. Лицо у нее спокойное, но на щеке остались царапины после потасовки с мужем, Стригом и Розой, пытавшимися втащить ее обратно в дом. Невероятно синие глаза Агнес окаймлены красным. Все это Уильям отмечает, едва войдя в комнату. Да еще и Клара стоит на часах в изголовье кровати: почетный караул при госпоже.

— Все в порядке, Клара, вы свободны, — говорит Уильям. Камеристка делает едва заметный книксен — легкое движение корпусом.

— Миссис Рэкхэм говорит, чтоб мне оставаться, сэр.

— Она моя камеристка, — напоминает Агнес. — Думаю, я имею право иметь в доме одного человека, который превыше всего ставит мои интересы.

Уильям расправляет плечи.

— Агнес, — предостерегающе начинает он, но сразу меняет тон. — О чем ты хотела поговорить?

Агнес делает долгий глубокий вдох.

— Только что мне пришлось выслушать унизительнейший отказ, — говорит она. — От моего собственного кучера.

— От Чизмана?

— Я полагаю, у нас только один кучер, Уильям. Если у тебя нет других, которых ты держишь про запас для собственных развлечений.

Это что — ухмылка на лице Клары? Черт возьми, какая наглость! Ах ты, потаскуха паскудная, да я тебя на улицу выброшу за это…

— Чизман вел себя дерзко, дорогая? — вопрошает Уильям с подчеркнутой предупредительностью.

— Он воспитан настолько, насколько бывают воспитанными люди его круга, — возражает миссис Рэкхэм. — Мое унижение — это твоих рук дело.

— Моих рук дело?

— Чизман говорит, что ему запрещено возить меня в церковь.

— Сегодня вторник, доро…

— В мою церковь, — обрывает его Агнес, — в Криклвуд.

Уильям на мгновение закрывает глаза, чтобы получше вообразить Клару, впавшую в нищету или, еще лучше, сгорающую на месте — в пепел.

— Что ж, — вздыхает он, — это сделано по распоряжению доктора Керлью.

Агнес повторяет его слова, произнося каждое с изысканно пренебрежительной интонацией:

— Распоряжение. Доктора. Керлью.

— Да, — подтверждает Уильям, поражаясь, как это он, Уильям Рэкхэм, кто без труда утихомиривает ярость взбеленившегося докера, теряется, столкнувшись с неудовольствием своей миниатюрной жены. Каким образом нежный нрав, которым она некогда восхищала его, превратился в такую горечь?

— Доктор Керлью считает, что тебе вредно, что плохо для твоего здоровья… исповедовать иную веру…э…нежели…

— Мне нужно чудо, Уильям, — медленно и внятно произносит Агнес, будто обращается к на редкость тупому ребенку, — чудо исцеления. Мне нужно молиться в церкви, которую признает Бог, которую, как известно, посещают Пресвятая Дева и Ее ангелы. Ты хоть раз видел чудо в твоей церкви, Уильям?

Руки Клары, которые она до сих пор держала за спиной, перемещаются к животу — безобидная суетливость, которую Уильям, тем не менее, воспринимает, как издевательство.

— Я… Я, вероятно, обращал мало внимания на эти вещи. Должен признать свои грехи.

— Признать грехи? — шипит Агнес, еще шире раскрывая глазищи. — Согласна, ты должен признать их. Но ты не станешь этого делать, ведь так?

— Агнес…

Он снова напрягается, готовясь к ссоре, и снова сопротивляется подстрекательству.

— Лучше поговорим об этом, когда ты поправишься. Католическая твоя церковь или англиканская, — ты сейчас не в состоянии посещать никакую. Твои бедные ножки нуждаются в покое и ласке.

Ему вдруг приходит на ум ловкий способ убедить ее:

— К тому же, каково тебе будет, Агнес, если тебя внесут в церковь, как тяжелый груз, а окружающие будут глазеть?

Попытка воззвать к светским инстинктам Агнес просто испаряется под ее негодующим взглядом.

— Отчего я должна чувствовать себя тяжелым грузом? — голос ее дрожит, — я буду чувствовать себя… божественно. И я вовсе не тяжелая. Как ты смеешь!

Уильям осознает, что при всем наружном спокойствии его жена в бреду. Дальнейший разговор не имеет смысла, только Клару повеселит.

— Агнес, — резко заявляет Уильям, — я… я не разрешаю. Ты будешь посмешищем и сделаешь посмешищем меня. Ты останешься дома до тех пор…

С воплем страшной муки Агнес сбрасывает простыни и с проворством морского ежа ползет по матрасу в изножье кровати. Ухватившись за медные спинки и обливаясь слезами, она стонет:

— Ты обещал! Любить, беречь и почитать меня! Ты говорил: «Мне дела нет до того, что думает мир»! Ты говорил: «Все другие девушки смертельно скучны». Ты называл меня «мой странный маленький эльф!» Еще ты говорил: «Чего общество боится, — так это того, что оно называет эксцентричным». И еще: «Будущее может быть интересным, если нам достанет отваги быть интересными — а для этого надо ухватить мир за нос!»

У Уильяма от изумления отвисает челюсть. Он-то думал, что прошлая ночь была самым диким переживанием в его жизни, но это… Это гораздо хуже. Вызвать из забвения его юношеские притязания, его инфантильные декларации — и бросить ему в лицо!

— Я делаю для тебя все, что в моих силах, — убеждает он. — Ты больна, и я хочу окружить тебя заботой…

— Окружить меня заботой? — вскрикивает Агнес. — Когда ты вообще заботился обо мне? Смотри! Смотри! Что ты с этим собираешься делать?

Она откидывается на спину, задирает ночную рубашку, начинает бешено разматывать бинты.

— Агнес! Нет!

Уильям бросается к ней, хватает за руки, но она бьется, извивается, старается дотянуться до щиколоток. Окровавленные щупальца бинтов распускаются, обнажая посиневшие ободранные ткани с липкими сгустками темно-красного цвета. Он не может не заметить клочок светлых волос между тонких, как палочки, ног Агнес, которые она так бездумно оголила.

— Прошу тебя, Агнес, — шепчет он, пытаясь мимикой напомнить ей о присутствии за его спиной безмолвной свидетельницы, Клары, — нельзя же на глазах у прислуги…

Агнес разражается истерическим хохотом, страшными, животными звуками.

— Мое тело превращается в… сырое мясо, — выкрикивает она в изумлении и бешенстве, — моя душа почти погибла, а тебя прислуга беспокоит?!

Она отчаянно вырывается из его рук, колотя ногами по постели, марая кровью белоснежные простыни. Грудь Агнес лежит на руке Уильяма, такая полная грудь по сравнению с Конфеткиной — напоминает ему об упругости тела жены, о том, как пылко ожидал он некогда благословенный день, когда наконец это тело окажется в его объятиях…

Неожиданно Агнес затихает. Они соприкасаются плечами. Тяжело дыша, красная от напряжения, подбородок в слюне, она пронзает его взглядом праведного отвращения:

— Ты делаешь мне больно, — тихо произносит она. — Иди забавляться с кем-нибудь еще.

Он отпускает ее запястья, и она отползает к изголовью кровати, таща за собою ленты перепачканных бинтов. Она тут же оказывается под одеялом, голова на подушке, щека на ладони. Вздыхает, как ребенок, которому мешают спать.

— Я…

Уильям заикается, у него нет слов. Обращается к Кларе, бессильным жестом умоляя ее не злоупотреблять властью, которой наделила ее эта сцена.

Клара невозмутимо кивает.

— Я займусь ею, мистер Рэкхэм, — заверяет Клара, и он понимает, что его отсылают вон.

Ошеломленный и несчастный, Уильям бредет обратно в кабинет. Там его никто не ждет. Конфетка наверняка возвратилась в классную комнату, когда поняла, что ожидание бесполезно. Ну и пусть. Он принюхивается: сигарный дым, горящие угли, оставленный Конфеткой запах распалившейся женщины.

Он становится перед колеблющимся огнем камина, прижимается лбом к стене, расстегивает штаны и мастурбирует, постанывая от муки. Через секунду-другую сперма извергается прямо на зашипевшие угли. Его толстый живот зарос рано поседевшими волосами; до чего же нелепая он тварь, неудивительно, что его презирают. Оргазм кончился; пенис съеживается в липкий ошкурок, Уильям убирает его. Ссутулив плечи, Уильям поворачивается к письменному столу и от вида бумажных завалов сникает окончательно. Столько надо сделать, а его жизнь расползается по швам! Тяжело опускается он в кресло и закрывает лицо ладонями.

Спокойно, спокойно. Нельзя терять самообладание.

Едва понимая, что делает, он выдвигает объемистый нижний ящик конторки, где хранит письма, на которые уже ответил, но с которыми ему не хочется расставаться. Туда он складывает и разные другие вещи — например, «Новый лондонский жуир» и… вот это. Он вытаскивает это дрожащей рукой.

Захватанная пальцами фотография Агнес — тогда еще Агнес Ануин, — которую он сделал летом во время пикника на берегу Темзы. Отличная фотография, и довольно хорошо отпечатанная, если вспомнить, что он тогда еще был новичком. Особенно ему нравится, что Агнес (по его просьбе) сидела не шелохнувшись; поэтому ее безмятежно прелестное лицо запечатлено в резком фокусе, в то время как прочие — сынки аристократов, идиоты, все как один, возились с отворотами на брюках и болтали между собой, чем и обрекли свои лица на тусклую размытость. Молодец с гвоздикой в петлице, вероятно, этот болван Элтон Фитцерберт, остальные же — серые, мутные фантомы, чье назначение лишь в том, чтобы оттенять лучезарность возлюбленной Уильяма Рэкхэма. Он столько раз разглядывал эту фотографию, напоминая себе, что в ней зафиксирована история, которую нельзя переиначить.

Не замечая, что плачет, он продолжает рыться в нижнем ящике. Где-то должно храниться, если он не перепутал все на свете, надушенное письмо от Агнес, которое она прислала за несколько дней до их женитьбы. Она пишет, что обожает его, что ждет не дождется, когда станет его женой, что каждый день ее — это мука восхитительного предвкушения, — или что-то в этом духе. Он перебирает и внимательно просматривает программки забытых спектаклей, приглашения на выставки живописи, непрочитанные письма от брата с цитатами из Библии, угрозы кредиторов, которым давно уплачено. Но надушенное свидетельство страстной любви Агнес к нему… его нет. Неужели возможно, что исчезли все следы ее пылкой привязанности? Он низко склоняется к ящику и принюхивается. Старая бумага, глина на его подметках, Конфеткин секс.

Уже почти не надеясь, он достает помятый листок с самого дна. Но листок оказывается исписанным его рукой: это забракованный черновик письма, которое несколько лет назад он писал Генри Рэкхэму Старшему.

Дорогой отец,

тревоги, связанные с рождением дочери и с необходимостью оказания срочной медицинской помощи жене, естественно, оставили мне мало времени, которое я мог бы посвятить выполнению ожидающих меня обязанностей. Разумеется, при первой же возможности я займусь ими со всей присущей мне энергией, однако сейчас я огорчен письмом от наших адвокатов…

Мыча от боли, Уильям комкает в кулаке и выбрасывает листок. Господи, он теперь совсем другой человек! Как может судьба быть так жестока к нему, что лишает его восхищения Агнес теперь, когда он руководит огромным концерном, тогда как раньше он был слабаком и захребетником? Неужели нет на свете справедливости?

Действовать надо! Он придвигает к себе чистый лист бумаги и окунает перо в чернильницу. Уильям Рэкхэм, глава «Парфюмерного дела Рэкхэма», не упивается жалостью к себе — он продолжает делать свое дело! Да, свое дело! Чем он занимался? Ах да, вопрос с Вулвортом…

Генри Рэкхэму Старшему, выводит он, сосредоточенно припоминая подробности, которые ясно представлял себе двенадцать часов назад, когда еще не начался кошмар.

Мне стало известно, что в 1842 году «Парфюмерное дело Рэкхэма» сдало в аренду некоему Томасу Вулворту большой участок пахотной земли в Пэтчеме, Сассекс, поскольку участок был сочтен (я полагаю, Вами) слишком хлопотным для обработки. Я нашел весьма скудную документацию по этой сделке, но предполагаю, что существуют и другие документы. А посему просил бы Вас прислать мне все, что имеет отношение к этому вопросу и иным вопросам, касающимся «Парфюмерного дела Рэкхэма», раз уж поднят этот вопрос, — бумаги, до настоящего времени не представленные Вами…

Уильям морщится от нагромождения вопросов в последней фразе. Kак раз тут была бы полезна помощь Конфетки, будь она здесь. Но она тоже ускользнула от него.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Рождество, — диктует Конфетка и ждет.

Софи сутулится над тетрадкой в сером свете раннего утра и записывает диковинное слово сверху чистой страницы. Даже видя слово вверх ногами и уголком глаза, Конфетка замечает пропущенную букву «т».

— Падуб.

Софи опять скрипит пером. На этот раз правильно.

— Блестки.

Софи ищет вдохновения у игольчатой веточки на камине, нарядно обрызганной серебряной и красной краской, потом погружает перо в чернила и заносит на бумагу свою догадку. Получается — «блески».

Конфетка решает помягче исправить ошибку Софи — сочетать правописание с юмором:

— Софи, бедное маленькое «т» улизнуло у вас из «Рождества», а потом позвало за собой и «т» из «блесток»…

— Омела.

И сама сразу прикусывает гyбy, потому что морщинка на лобике Софи углубляется — видимо, девочка теряет последнюю надежду справиться с заданием. А у Конфетки это слово неожиданно воскрешает в памяти Агнес: она снова видит, как лопата врезается в белую плоть — и брызжет кровь.

— Амела, — пишет Софи.

— Снег, — говорит Конфетка, выбрав простое слово. Софи смотрит в окно — и правда. Наверное, у гувернантки и на затылке глаза.

Довольная Конфетка улыбается. Это Рождество, которое она проведет с Рэкхэмами, можно сказать, первое в ее жизни, потому что заведение миссис Кастауэй мало подходило для праздников. Ей в новинку мысль, что скоро наступит особый день, в любом случае наступит — что бы ни преподнесла судьба. Конфетка опасается, что двадцать пятое декабря будет таким же днем, как прочие, но все равно многого ожидает от него.

В последнее время дом Рэкхэмов стал другим, и перемену нельзя объяснить просто тем, что он украсился падубом, мишурой и колокольчиками. Уильям по-прежнему любит ее, и это огромное утешение, а мысль, что они и дальше будут вместе, соединенные общим делом и тайной, помогает противиться ядовитому шепоту дурных предчувствий. Но даже не любовь Уильяма питает ее надежды; она чувствует перемену в настроении обитателей дома. Все сделались дружелюбней и ближе.

Конфетке больше не кажется, что ее прибежище — это две комнатки большого и таинственного дома, в котором она поспешно пробегает мимо закрытых дверей, боясь рассердить злых духов. Теперь, с приближением Рождества, она ходит по дому, водя за руку Софи, и везде ее встречают как свою. Прислуга улыбается, Уильям кивает на ходу, и никто не упоминает о том, что известно каждому: миссис Рэкхэм у себя, наверху, день за днем проводит в ступоре от снотворных.

— Здравствуй, малышка Софи, — говорит Роза, когда ребенок приносит очередную корзинку свежеизготовленных бумажных гирлянд. — Какая же ты у нас умница!

Софи сияет. Она никогда в жизни не получала столько похвал, и за что? — она просто нарезала ленты из разноцветной бумаги и склеила из них цепочки — именно так, как показала гувернантка! Может быть, найти себе место в мире — дело не такое уж тяжкое и неблагодарное, как внушала ей нянька…

— Где мы их повесим, Летти? — кричит Роза своей помощнице наверху. Служанки старательно делают вид, что у них мало гирлянд, хотя они уже висят повсюду — на перилах, в курительной комнате (Господи, хоть бы мужчины были поосторожней с сигарами!), в посудной (где цепи уже обмякли от сырости, но Джейни так радовалась, что и о ней подумали), на пианино и в той непонятной комнатушке, где раньше вечно пахло сохнущим бельем и мочой, а теперь она пустует. Надо думать, скоро доберутся до конюшни и Стриговых парников.

Вчера заходил продавец падуба, у которого взяли три пука веток — на два больше, чем в прошлом году. («Богато берут, душечка», — подмигнул он торговке омелой, с которой столкнулся, выходя). И действительно, в доме Рэкхэмов не жалеют денег в желании стереть память о Рождестве 1874 года, которое «праздновали» — если позволительно употребить это слово — в невеселых обстоятельствах. В этом году — пусть никто не сомневается, от лордов и леди до последней посудомойки — Уильям Рэкхэм празднует не хуже других! Вот так! Падуб? Да хоть три мешка! Съестное? Кухня уже лопается он припасов! Украшения? Пускай ребенок делает, что хочет!

Когда маленькая Софи не занимается гирляндами, она с наслаждением рисует рождественские карточки. Конфетка накупила ей дорогих карточек у разносчика, которому Уильям, не без колебаний, позволил войти в дом и разложить в гостиной свои товары, чтобы на них посмотрела прислуга. Кроме обычных — изображений семейного счастья у камина и раздачи милостыни оборванным беднякам — там были и смешные: лягушки пляшут с тараканами, северный олень кусает надутого сквайра. Последняя безумно понравилась кухонной прислуге; все они так жалели, что она им не по карману. Конфетка купила самые дорогие открытки, с выдвижными панельками, со всякими штучками. Вдруг Софи захочется сделать такие же!

Так и вышло. Софи в восторге; судя по всему, у нее никогда не было более роскошной и увлекательной игрушки, чем рождественская открытка в виде дома в строгом георгианском стиле, который, если потянуть за бумажный язычок, раздвигает шторы на окнах, показывая красочную картинку — семью за праздничным столом. Софи не знает слова «гений» и поэтому зовет человека, придумавшего такую невероятную штуку, «мастер-умник»; она часто достает открытку и вытягивает язычок, чтобы напомнить себе, как безупречно все сработано. Рождественские открытки, которые она сама рисует, раскрашивает и склеивает, довольно топорны, но Софи не сдается и упрямо мастерит череду картонных домиков, внутри которых малюсенькие семьи сидят за праздничным столом. Каждый новый домик выходит у нее лучше прежнего. Софи одаривает домиками всех, кто принимает их.

— Ах, благодарю вас, Софи, — говорит повариха. — Этот домик я пошлю моей сестре в Кройдон.

— Спасибо, Софи, — улыбается Роза, — такой подарок обрадует мою мать.

Даже Уильям охотно принимает открытки, поскольку, несмотря на дефицит родни, у него достаточно деловых партнеров и служащих, которые будут тронуты таким редкостным жестом.

— Еще один! — восклицает он с деланным удивлением, когда Конфетка приводит к нему в кабинет Софи с очередной открыткой. — Да ты просто производство наладила, и все собственными руками, да?

Он подмигивает Конфетке, которая не может взять в толк, что именно это должно означать.

После кратких встреч с отцом — кратких из-за его полной неспособности придумать еще одну фразу для дочери — Софи бывает неуравновешенной; возбужденная болтливость в один миг сменяется хныканьем, но в целом, решила Конфетка, Софи полезно быть замеченной человеком, который произвел ее на свет.

— Мой отец — богатый человек, мисс, — однажды объявляет девочка, когда они с Конфеткой собираются взяться за историю, пока что за австралийскую. — Его деньги лежат в банке, и с каждым днем их все больше.

Еще одна отрыжка мудрости Беатрисы Клив — это ясно.

— Есть множество людей богаче вашего отца, дорогая, — осторожно замечает Конфетка.

— Он их всех побьет, мисс.

Конфетка вздыхает, представляя себе, как они с Уильямом сидят под гигантским зонтом на вершине Уэтстонского холма, попивая лимонад, и дремотно глядят вниз на поля созревшей лаванды.

— Если он мудрый человек, — говорит Конфетка, — он удовлетворится тем, что у него есть, и будет радоваться жизни, не изнуряя себя работой.

Софи проглатывает эту порцию морализаторства, но явно не может переварить ее. Софи уже пришла к заключению, что ее отец потому совсем не похож на нежных папаш из сказок Ганса Христиана Андерсена, что Всевышний строго наказал ему покорить мир.

— А где ваш папа? — интересуется Софи.

(«В аду горит, деточка», — когда-то ответила на такой же вопрос миссис Кастауэй.)

— Не знаю, Софи, — говорит Конфетка, стараясь вспомнить об отце что-то, кроме ненависти к нему матери. В изложении миссис Кастауэй — это был мужчина, который одним содроганием таза превратил ее из приличной женщины в ничто и не стал дожидаться последствий своего поступка.

— Думаю, его нет в живых.

— Это был несчастный случай, мисс, или он ушел на войну? Мужчины имеют склонность либо погибать от пуль, либо сгорать у себя дома; это Софи уже усвоила.

— Не знаю, Софи. Я его никогда не видела.

Софи сочувственно склоняет голову — такое вполне может случиться, если отец очень занят.

— А где ваша мама, мисс?

По спине Конфетки пробегает холодок.

— Она… дома. У себя дома.

— Совсем одна? — Софи, начитавшаяся детских книжек, задает вопрос с сочувствием и надеждой.

— Нет, — Конфетке так хочется, чтобы ребенок спросил о чем-то другом. — У нее бывают… гости.

Софи смотрит на ножницы, клей и прочие художественные материалы, отложенные в сторону, пока она занимается Австралией, и твердо обещает:

— Следующую карточку я сделаю для нее, мисс.

Конфетка старается изобразить улыбку и отворачивается, чтобы Софи не заметила злых слез в ее глазах. Она, не глядя, листает книгу по истории и несколько раз пропускает Австралию.

Конфетка медлит, раздумывая, не рассказать ли Софи правду. Нет, конечно, не про публичный дом своей матери, а про Рождество. Как оно никогда не праздновалось во владениях миссис Кастауэй, как Конфетка только в семь лет поняла, что существует какой-то всеобщий повод, чтобы уличные музыканты начинали играть известные мелодии в конце того (она и этого не знала), что называется «декабрь». Да, семь лет ей было, когда, расхрабрившись, она спросила мать, что такое Рождество, и миссис Кастауэй ответила (только в тот раз; после этого тема была запрещена навеки):

— Это день, когда Иисус Христос умер во искупление наших грехов. Очевидно, без толку, раз мы и сейчас расплачиваемся за них.

— Мисс?

Конфетка очнулась — она с такой силой сжимала книгу по истории, что чуть не порвала страницы ногтями.

— Простите меня, Софи, — она поспешно расправляет страницы. — Я видимо, что-то не то съела. Или, может быть (она замечает тревогу на лице ребенка и стыдится, что испугала Софи), я просто слишком взволнована приближением Рождества. Потому что (она делает глубокий вдох и, стараясь не сорваться, переходит на веселый тон) Рождество — счастливейший день в году!

— Дорогая леди Бриджлоу, — выпаливает Бодли, — хотя все мы знаем, что через несколько дней поднимется огромный тарарам из-за липового дня рождения одного еврейского простолюдина, ваш чудный прием есть подлинная кульминация декабрьского календаря!

Он поворачивается к гостям, и те награждают его нервическими смешками. До чего же забавен этот Филип Бодли, но иногда он говорит немыслимые вещи! А когда рядом нет его более здравомыслящего приятеля Эдварда Эшвелла, так он попросту срывается со всех якорей! Но все хорошо: леди Бриджлоу увела его к Фергюсу Маклеоду, который с легкостью переспорит его. Как непринужденно умеет она управлять своими soirées!

Уильям удачно держится поодаль от Бодли, недоумевая, как можно быть таким бесцеремонным — явиться пьяным на обед. Констанция контролирует ситуацию с присущим ей изяществом, но все равно… Уильям поворачивается на каблуках и обращает внимание на служанку, которая сбрызгивает водой огонь в камине, чтобы в переполненной гостиной было не так жарко. Поразительно — девушка без распоряжения знает, что ей нужно сделать! В таких мелочах как раз и проявляется талант Констанции — в ее доме быт отлажен, как хорошо смазанная машина. Господи, она и его прислугу могла бы кое-чему поучить… Прислуга старательная — в большинстве своем — но нет твердой руки хозяйки дома…

Леди Бриджлоу дает небольшой обед, всего на двенадцать персон; со многими ее гостями Уильям познакомился во время минувшего Сезона, с остальными встретился впервые. Констанция, как всегда, собрала интересную компанию из разных людей. Она специализируется на людях, которые несколько отдалены от замшелого старого мира, но все же остаются в пределах привычного: «жители грядущего века», как она их называет.

Вот Джесси Шарплтон, только что из Занзибара: кожа цвета свежей корицы, голова забита жуткими историями о варварстве язычников. Эдвин и Рэйчел Мамфорды разводят собак. Кларенс Ферри — автор «Ее досадного упущения», пьесы в двух актах, с успехом идущей на сцене. Сестер Элис и Викторию Барболд охотно приглашают на обеды по причине их декоративных мордашек и способности исполнять коротенькие, приятные мелодии на скрипке и гобое. (Леди Бриджлоу часто говорит: «Так тяжело найти людей музицирующих, но нескучных; тот, кто хорошо играет, как правило, не знает меры, а знающие меру не так уж и музыкальны».) Присутствие Филипа Бодли после их разрыва из-за Агнес могло бы раздосадовать Уильяма, но, слава Богу, Филип увлеченно разговаривает с Фергюсом Маклеодом, членом Верховного суда, хорошо известным экспертом по делам, связанным с подстрекательствами к мятежу, клевете и государственной измене, и старается выкачать из него как можно больше сведений.

Общество занятное и веселое; от запахов приближающегося обеда — яств, проносимых коридорами в столовую, слюнки текут. И все же Уильяму немного не по себе. Уходя из дому, он был полон надежды на выздоровление Агнес (в дремотном состоянии она выглядит просто ангелом; когда он наклоняется поцеловать ее в щечку, она бормочет нежные слова и просит его быть снисходительным… Наверняка ведь то, что женщина говорит во сне, ближе к истине, чем злые слова, сказанные наяву!) Но здесь, у леди Бриджлоу, каждый раз, как в разговоре возникает тема его жены, окружающие смотрят на него с жалостью. Как же так? Ему казалось, что Агнес имела успех в этом Сезоне! Нет спору, было и несколько скользких моментов, но в целом она превосходно держалась — или нет?

— Вы говорите, самая крупная в мире выставка механических игрушек? — включается он в разговор, стараясь следить за рассказом Эдвина Мамфорда об интереснейших событиях Сезона. — А я даже не слышал о ней!

— Во всех газетах писали.

— Странно, что я пропустил… Вы ведь не имеете в виду показ в Королевском театре этого механического человечка — как его звали… «Психо»?

— «Психо» — просто разрекламированный обман, детская игрушка, — фыркает Мамфорд, — а это громадная выставка, где были исключительно автоматы!

Уильям качает головой, поражаясь, как он мог прозевать такое замечательное событие.

— Может быть, мистер Рэкхэм, — вмешивается Рэйчел Мамфорд, — вы тогда были расстроены недугом вашей бедной жены.

Дворецкий объявляет, что обед подан. Уильям, как в тумане, усаживается за стол, выбирает себе суп из ревеня и ветчины, хотя есть и консоме, которое он любит больше. Он совсем запутался, он даже такое решение не может принять. Обед набирает темп, на столе множатся тарелки с супом, но Уильям пережевывает куда более важное открытие: похоже, окружающие не только ничуть не осуждают его за плачевное состояние жены, но, пожалуй, даже ожидают, что он поднимет руку и скажет — «Хватит!».

Он исподтишка посматривает на гостей, поглощающих суп: они ведут себя совершенно непринужденно — правило цивилизованного общения. Он тоже держался бы непринужденно — если бы перед ним не маячил призрак Агнес на точно таком же обеде два года назад, когда она обвинила хозяйку дома в том, что к столу подана еще живая курица.

Погруженный в свои мысли и поедая все, что ставят перед ним, Уильям вспоминает начало семейной жизни, день свадьбы, вспоминает даже, как составлялся брачный контракт с лордом Ануином. Лорд Ануин помнится с особенной живостью, что неудивительно, поскольку в данную минуту — лорд и леди Ануин сидят за столом наискосок от него.

— А, да, — хмыкает он, когда леди Бриджлоу заговаривает о том, как расширились его владения, — я стараюсь удержать имение в разумных пределах, но соседи без конца навязывают мне свои чертовы участки, и в результате — имение все растет и растет, прямо как мой живот!

Он и вправду растолстел, он набухает старостью; былая лисья морда исчезла под брылями от континентальных пирожных, под толстыми щеками, красными от выпивки и солнца.

— А это что? Филе? Ну что вы со мной делаете, Констанция? Меня придется выкатывать отсюда на тачке!

Тем не менее он без видимых трудностей разделывается с бифштексом, с шербетом по-имперски, съедает изрядный кусок жареной зайчатины (овощной гарнир он отклонил, извиняющимся жестом похлопав себя по огромному животу) и еще кусок зайчатины (черт, не пропадать же ему!), уничтожает горку колыхающегося желе, пробует пикантные закуски, заедает все это грушами в сливках и прихватывает горсть засахаренных фруктов и орехов из вазы у дверей.

На этом он предоставляет дамам возможность остаться в своей компании и, прихрамывая, уходит к мужчинам в курительную комнату, где стоит наготове хрустальный графин с портвейном и шесть рюмок.

— А, Рэкхэм! — восклицает лорд Ануин.

Перед обедом Мамфорды так ревниво монополизировали его внимание, что они с зятем перебросились лишь несколькими незначащими словами; теперь у них появился шанс поговорить.

— Я ведь соврал, когда сказал, что много лет не видел твоего лица: куда ни поеду, я всюду вижу его! Даже в аптеках Венеции обнаружил твою физиономию на разных баночках и скляночках!

Уильям почтительно наклоняет голову, не понимая, насмешка это или похвала. (Но все же, этот Баньини из Милана, похоже, действительно свое дело знает, чем и хвастался.)

— Как-то странно, — продолжает лорд Ануин, — в чужой стране заходишь в магазин за куском мыла и вдруг замечаешь — оказывается, Уильям Рэкхэм бороду отпустил! Занятно, правда?

— Чудеса современного мира, сэр: я могу выставлять себя на посмешище в Венеции и в Милане, одновременно делая то же самое здесь.

— Ха-ха, неплохо, ей-Бoгy, неплохо, — громыхает лорд Ануин, суя сигару в пламя спички, поднесенной зятем, и обдавая его лицо дымом.

В нем росту всего пять футов одиннадцать дюймов, от силы — шесть футов. А когда он просил руки Агнес, этот грозный аристократ казался ему великаном.

— Конечно, в провинциях, — насмешничает Кларенс Ферри в другом углу комнаты, — они произнести это правильно не мoгyт, уже не говоря о том, чтобы понять.

— Но им же нравится, не так ли? — устало мямлит Эдвин Мамфорд, пытаясь поймать взгляд Уильяма в надежде на спасение.

— О да, на их лад.

Много позднее, когда гости стали расходиться по домам, а в курительной не продохнуть от дымовой завесы, пропахшей алкоголем, лорд Ануин обрывает рассказы о похождениях на континенте и, как часто бывает с пьяными, вдруг становится серьезным.

— Послушай, Билл, — говорит он, наклоняясь к зятю, — до меня дошли слухи о том, что происходит с Агнес, и скажу тебе, меня это не удивляет. У нее всегда был ветер в голове, с самого детства. Могу на пальцах одной руки сосчитать, сколько разумных вещей она за всю жизнь сказала. Ты меня понимаешь?

— Полагаю, что да, — говорит Уильям.

Перед ним возникает образ Агнес, какой он видел ее всего несколько часов назад — волосы разметаны по подушке, губы распухли, веки трепещут, она пытается высвободить ноги из-под простыней и бормочет:

— Слишком жарко… Жарко…

— Знаешь, — откровенничает старик, — когда ты просил ее руки, я вообще-то подумал, что тебе не то достанется, чего ты ждешь… Я должен был тебя предупредить… как мужчина мужчину, но… надеялся, что она родит, и это приведет ее в норму. Оказывается, не привело, так?

— Так, — мрачно соглашается Уильям. Вот уж что не принесло ей пользы, так это рождение Софи.

— Но послушай меня, Билл, — советует лорд Ануин, и глаза его сужаются, — не давай ей больше бесчинствовать. Ты не поверишь, но ее выходки уже известны по ту сторону Пролива. Да! Я в Тунисе узнал об ее истерических припадках с криками, представляешь себе? В Тунисе! Что касается ее гениальных идей о том, как следует устраивать приемы, то, может быть, здесь они безумно оригинальны, но уравновешенной француженке они не кажутся такими уж остроумными — это я тебе говорю. А фиаско с «кровью в бокалах» — эта история у всех на устах. Почти легенда!

Уильям ерзает, глубоко затягивается сигарой, кашляет. До чего же неумолимо распространяется дурная слава! Это такая давняя история… Сезон 1873 года, или даже 1872-го… Несправедливо устроен мир — человек может истратить целое состояние на рекламу своей парфюмерии в Швеции, а через месяц ни один швед ее уже не помнит; а секундная неосторожность невезучей женщины, глупость, которая произошла за закрытыми дверями в один злосчастный вечер 1872 года, становится известна всем, с легкостью пересекает моря и государственные границы и годами не сходит с уст!

— Поверь мне, Билл, — говорит лорд Ануин, — я не собираюсь учить тебя, как поступать с твоей собственной женой. Твоя жена — это твое дело. Но позволь рассказать тебе еще одну историю.

Он допивает свой портвейн и ближе придвигается к Уильяму.

— У меня есть небольшой дом в Париже, — тихо рассказывает он, — и соседи мои — люди до крайности любознательные. Услышали, что я отец Агнес, но не знали, что ее настоящий отец — не я. И когда выяснилось, что у меня есть еще двое детей от Прюнеллы, отвели меня в сторонку и спрашивают, в порядке ли дети. Я говорю: в каком смысле! Разумеется, они в полном порядке. Соседи не отстают: «Значит, дети не выказывают никаких признаков?» — «Признаков чего?» — спрашиваю я.

Заново переживая неприятный разговор, лорд Ануин повышает голос.

— Они думают, что я произвожу на свет безумных детей, Билл! Справедливо это, чтобы меня и моих детей подозревали в том, что у нас дурная кровь только потому, что все еще на воле слабоумная дочь Джона Пиготта? О не-е-ет…

Он внезапно обмяк, на носу выступили красные прожилки.

— Если она не поправится, Билл, запри ее. Так будет лучше для всех.

Часы бьют половину одиннадцатого. В курительной остались только Уильям с тестем. Тихо входит дворецкий леди Бриджлоу и наклоняется к лорду Ануину со словами:

— Пpoшy прощения, сэр, но миледи просила сообщить вам, что ваша супруга заснула.

Лорд Ануин тяжело подмигивает Уильяму и, взявшись жирными от еды руками за подлокотники кресла, готовится подняться.

— Женщины, — ворчит он.

Разговор чрезвычайно встревожил Уильяма. Он целыми днями раздумывает о нем. Однако, в конце концов, совсем другое подтолкнуло его к решению относительно судьбы Агнес: не советы друзей, не настояния доктора Керлью, даже не едкие слова, влитые ему в уши лордом Ануином. Нет — нечто совершенно неожиданное, что не должно было бы оказать на него ни малейшего влияния, но оказало — таланты к резьбе по дереву безвестного рабочего с его плантации.

22 декабря Уильям отправляется в поездку на ферму в Митчем — наблюдать за установкой пресса для лаванды, который следующим летом должен — по крайней мере, на одной стадии переработки сырья — заменить человеческий труд. Уильяма давно уже не удовлетворяла система, при которой босоногих мальчишек нанимали топтать лаванду перед загрузкой в дистилляционную камеру. Помимо сомнений в гигиеничности процесса, он не уверен, что мальчишки обходятся ему так уж дешево и работают так эффективно, как считал его отец, — они вечно норовят улизнуть, жалуясь, что их жалят пчелы. Уильям не сомневается, что машина окажется лучше, и вот он с гордостью любуется новым прессом, хотя пока еще нет лаванды, чтобы опробовать его.

— Отлично, отлично, — хвалит он управляющего, заглядывая в чугунную полость, назначение которой ему совершенно не понятно.

— Прекрасная вещь, — заверяет его управляющий, — самая лучшая.

Митчем завален снегом, да и большая часть Суррея тоже; Уильям пользуется случаем пройтись в одиночестве по своим полям, полюбоваться их нетронутой белизной, под которой дремлет урожай будущего года. Трудно поверить, что когда-то он считал залогом своего будущего невразумительные стихи и ненапечатанные эссе, а не эти огромные и надежные владения, эту неколебимую, плодородную, прочную основу. Увязая галошами в глубоком снегу, он продвигается к полоске деревьев, которая загораживает от ветра его лаванду. Он взмок от пота под своей нерповой курткой и перчатками на меху. Прислонившись к первому же дереву, он глубоко дышит, выпуская клубы пара в морозный воздух.

Только постояв с минутку и переведя дух, он замечает на обсыпанной снегом коре грубо выцарапанную надпись:

Он в изумлении читает и перечитывает слова. У него нет охоты выяснять, кто из его работников тратит бесценное время на выцарапывание этой шутки. На уме у него лишь одно — безумие его жены известно всем и каждому; притча во языцех… Даже рабочие на ферме говорят об этом. Все вокруг смеются над ним; он с таким же успехом мог быть и рогоносцем!

Ветерок приводит в движение остатки листвы, сухой, как папиросная бумага, и Уильям, понимая, что это бред, обшаривает глазами ветки, на случай, если Агнес все-таки там.

В доме Рэкхэмов образовался переизбыток ангелов; их столько, что всех невозможно разместить на рождественской елке. Конфетка, Роза и Софи все обошли на нижнем этаже в попытке найти местечко, еще не увешанное украшениями. Не сдаваясь, они пристраивают хрупкокрылых фей в самых невероятных местах: на подоконниках, на часах, на новой вешалке для шляп, на картинных рамах, на оленьих рогах, на крышке пианино, на спинках редко используемых кресел.

А теперь уже утро рождественского сочельника — время для наведения окончательного лоска. За окном вьюжно, жутковато и тихо. Только что принесли почту; в запотевшее и замерзшее окно гостиной еще видна сгорбленная фигура почтальона, уходящего в молочную мглу.

В доме тепло; в каминах, потрескивая, пылает огонь; даже пришлось передвинуть елку к противоположной стене гостиной, подальше от вылетающих искр. Конфетка, Роза и Софи присели на корточки вокруг деревянной крестовины, скромно натянув юбки до щиколоток, и собирают упавшие украшения. Роза тихонько напевает:

Наступает Рождество, Гусь уже на блюде, Пенни в шляпу старику Положите, люди!

Не осталось ни одной свободной веточки, на которой не висела бы цветная нитка, серебристый шарик или фигурка из спичечной соломки, но самое главное еще впереди. Роза, страстная читательница женских журналов, вычитала совет: как украсить рождественскую елку снегом, который будет выглядеть совсем как настоящий. В соответствии с этим простым рецептом, она налила в пустой флакон-распылитель из-под духов Рэкхэма смесь воды и меда, описанную в журнале как «безвредный и эффективный клей для закрепления муки, которая будет изображать снег». Теперь Роза, Конфетка и Софи, вооружившись распылителями, обрызгивают ветки липкой жидкостью.

— Вот незадача! — Роза нервно смеется. — Это надо было сделать, прежде чем мы взялись наряжать елку!

— Придется осторожнее обсыпать ветки мукой, иначе мы все перепачкаем, — соглашается Конфетка.

— На будущий год умнее будем, — вздыхает Роза.

Она только что заметила, что мисс Рэкхэм разбрызгивает воду с медом по ковру, и раздумывает, вправе ли она запретить ребенку участвовать в разбрасывании муки. Ей льстит, что мисс Конфетт охотно трудится вместе с простой горничной, но не хочется рисковать — тут малейшая ошибка может испортить отношения.

— В сторонку, Софи, — говорит гувернантка, — вы будете нашей советчицей.

Обе женщины по очереди насыпают муку друг дружке на ладони, как можно аккуратней стряхивая ее на липкие ветки. У Конфетки голова кружится от триумфа: быть одной из домочадиц Рэкхэма, практически членом семьи, обмениваться с Розой улыбками, подтверждающими, что обе занимаются глупостями. Никогда еще сотрудничество с другой женщиной не давало ей чувства такой интимности — а она много чем занималась с женщинами. Роза доверяет ей, она доверяет Розе, они заключили — без слов — соглашение о том, что доведут эту работу до конца; они сыплют муку друг другу на руки и надеются, что это останется их маленькой тайной.

— С ума мы посходили, — сердится Роза, когда они начинают чихать от разлетающейся по комнате муки.

Конфетка подставляет ладони, на которых мука подчеркнула каждую трещинку и шероховатость. Но слов не нужно — у всякой женщины свои несовершенства; например, вблизи заметно, что Роза чуть-чуть косит. Значит, они ровня.

А у кого нет пенни,

Полпенни в самый раз!

Полпенни тоже нету?

Ну так Бог подаст!

Еще чуть-чуть побрызгать — и дело сделано. Гостиная вся в муке, но то, что прилипло к веткам, и впрямь удивительно похоже на снег — как и было обещано в журнале; а остальное можно вымести в одну минуту. Но подметать гувернантка не будет, решительно объявляет Роза. За подметанием Роза запевает «Двенадцать рождественских дней», но повторяет только первый куплет о первом дне. Голос у нее грубоватый и дрожащий, не то, что голосок Агнес, но он создает праздничное настроение. Роза поет одна — Софи и Конфетка застенчиво переглядываются, но подпевать не решаются.

В первый день Рождества мне любовь поднесла куропатку…

Неожиданно в гостиную входит Уильям. Он выглядит озабоченным, в руках у него лист бумаги. Он застывает на пороге с видом человека, который шел в другую комнату, но в коридоре не туда свернул. Елка, теперь уже обратившаяся в рококошное сооружение из игрушек, муки и мишуры, будто не фиксируется в его сознании; а если он и замечает, что обе взрослые женщины по локоть запудрены белым, то никак на это не реагирует.

— А… великолепно, — говорит Уильям и мгновенно исчезает. Но вяло опущенная рука держит письмо, которое, будь почерк доктора Керлью вдесятеро крупнее, можно было бы прочитать с другого конца комнаты, хотя Конфетка все равно не поняла бы смысла краткого сообщения: «Согласно нашей договоренности, я все подготовил на 28 декабря. Поверьте, Вы не пожалеете об этом».

Роза испускает вздох облечения. Хозяин имел повод разгневаться, которым не воспользовался. Она наклоняется к совку и щетке и снова запевает.

Когда мука убрана, Роза вместе с Конфеткой и Софи кладут на место нарядно упакованные подарки. Сколько коробочек и свертков, перевязанных красными лентами или серебряными шнурками, а внутри — что, что внутри? Единственный пакет, содержимое которого доподлинно известно Конфетке, это подарок от Софи отцу, остальное покрыто тайной. Помогает красиво разместить подарки под елкой: маленькие пакеты должны перемежаться большими, бесформенные свертки надо класть на большие коробки. Конфетка изображает отсутствие интереса к наклеечкам с именами получателей.

Те немногие, что она все же прочитывает, ничего ей не дают (Хэрриэт? Кто такая эта Хэрриэт?), а выяснять это на глазах у Розы и Софи тоже невозможно, верно?

«Господи, — молит Конфетка, — сделай так, чтобы среди подарков было что-то и для меня».

Поднявшись наверх, Уильям как можно тише открывает дверь в спальню жены и проскальзывает внутрь. Хоть он и убедил Клару отлучиться на час-другой, все же поворачивает ключ в замке — на случай, если звериный инстинкт неожиданно позовет ее назад.

В четырех стенах комнаты Агнес ничто не напоминает о празднике. Вообще в комнате почти не осталось напоминаний ни о чем, поскольку вся дребедень увлечений Агнес — и вообще все, что мешает Кларе ухаживать за нею, — давно отправлено в кладовку. В комнате пусто и тщательно убрано. Что же до стен, то они были оголены задолго до злополучного события — у Агнес всегда были сложные отношения с картинами. Последний эстамп, оживлявший ее спальню, был выставлен вон, когда один из дамских журналов постановил, что пони — это вульгарно; предыдущую картину пришлось снять, когда Агнес объявила, что из нее каплет эктоплазма.

Теперь Агнес спит, нечувствительная ни к чему, даже к странному поведению метели прямо за ее окном, даже к приближению мужа. Уильям осторожно приподнимает стул, ставит его у изголовья кровати и садится. Спертый воздух пропитан запахами наркотической микстуры, крепкого бульона и мыла — «Гвоздичного крем-мыла Рэкхэма», если он не ошибается. В последнее время в спальне вечно плещут мыльной водой. Во избежание риска — мало ли что, упадет, захлебнется в тазу — Клара моет хозяйку прямо в постели, а потом просто меняет белье. Уильяму это известно от Клары, которая на его предложение нанять вторую горничную ей на подмогу только фыркнула, показывая, что он оскорбил ее стоическое терпение.

Уильяму дали понять, что ноги Агнес быстро не заживут. Доктор Керлью считает, что левая может остаться искалеченной, и Агнес будет хромой. Впрочем, возможно, она и сохранит свою грациозную походку. Трудно делать прогнозы, пока она не поднимется и не начнет передвигаться.

— Скоро, — шепчет Уильям, наклоняясь поближе к спящей головке, — скоро ты будешь там, где тебе станет лучше. Мы ведь больше не знаем, что с тобой делать, да, Агнес? Устроила ты нам нервотрепку, вот уж устроила…

Прядка льняных волос щекочет нос, заставляя его подергиваться. Он кончиками пальцев отводит прядку с лица.

— …Спасибо, — откликается она из глубин анестезии.

Ее губы утратили природный розовый цвет; теперь они сухие и бледные, как у Конфетки, только блестят от какой-то лечебной мази. Изо рта плохо пахнет, и это сильнее всего расстраивает Уильяма — у нее всегда было такое свежее дыхание! А вдруг Керлью правду говорит, и женщины, оказавшиеся в значительно худшем состоянии, чем Агнес, покидали санаторий Лабоба здоровыми и цветущими?

— Ты хочешь выздороветь, правда же? — шепчет он в ухо Агнес, приглаживая ей волосы, — я знаю, что хочешь.

— Да… Дальше… — шепчет она в ответ.

Он приподнимает простыни с ее плеч и складывает в ногах кровати. Как исхудали ее ноги и руки, совершенно ясно, что необходимо заставить… нет-нет, убедить ее побольше есть. Жестокая дилемма — когда она отвечает за свои поступки, то намеренно морит себя голодом, а когда беспомощна, неосознанно достигает того же результата. Какие бы сомнения ни терзали его, как бы он ни опасался того, что она окажется в руках чужих докторов и санитаров, он вынужден признать, что Кларе и ее ложке овсянки с болезнью не справиться.

Ноги Агнес уютно забинтованы — два мягких копытца из белой ваты. Кисти тоже забинтованы, на запястьях белые бантики, — это чтобы во сне она не сорвала повязки с ног.

— Да-а, — бормочет она, радуясь прохладе и потягиваясь.

Уильям осторожно проводит рукой по линии ее бедра, ставшего угловатым, как у Конфетки. Агнес это не идет: ей надо здесь округлиться. Что очень красиво в высокой женщине, у маленькой выглядит болезненной костлявостью.

— Я не хотел сделать тебе больно в ту первую ночь, — нежно поглаживает ее Уильям. — Меня подталкивало нетерпение… Нетерпение любви.

Она мило посапывает, а когда он взгромождается на кровать рядом с нею, издает приглушенное «о-ох».

— И я подумал, — продолжает Уильям дрожащим голосом, — что, как только мы начнем, тебе понравится.

— Уф… поднимите меня… сильные мужчины…

Он обнимает ее сзади, крепко прижимая к себе хрупкие косточки и мягкие груди.

— Но теперь тебе нравится, — домогается он, — нравится, правда?

— Осторожно… не дай мне упасть…

— Не бойся, сердечко мое дорогое, — шепчет он прямо ей в ушко, — теперь я… обниму тебя по-настоящему. Ты же не против, нет? Больно не будет. Скажи мне, если вдруг будет больно, скажешь? Я ни за что на свете не хотел бы сделать тебе больно.

Когда он входит в нее, она издает странный, похотливый звук, нечто среднее между вскриком и нежным стоном согласия. Он прижимается к ее шее заросшей щекой.

— Пауки, — вздрагивает она.

Его движения медлительны; он никогда так медленно не двигался в женщине. Снег за окном превращается в мокрую крупу, скребется в стекло, отбрасывает мраморное мерцание на голые стены. Когда наступает миг исступления, он с величайшим усилием подавляет желание сделать рывок, застывая в абсолютной неподвижности, давая сперме изливаться ровной непрерывной струей.

— Кос… Все мои косточки пересчитал, — бормочет Агнес, и Уильям позволяет себе единственный стон наслаждения.

Минутой позже он снова стоит у кровати, вытирая Агнес носовым платком.

— Клара? — капризно спрашивает она и тянется забинтованной рукой к одеялу. — Холодно…

(Уильям чуть-чуть приоткрыл окно на случай, если служанкин нос окажется острым не только по своей форме.)

— Еще немножко, дорогая, — говорит он, наклоняясь, чтобы получше вытереть ее.

К его ужасу она вдруг начинает писать: янтарно-желтая, вонючая струя течет по белым простыням.

— Грязно… грязно, — жалуется Агнес. Теперь в ее тихом, сонном голосе слышны нотки страха и отвращения.

— Это ничего… Все в порядке, Агнес, — успокаивает Уильям, накрывая ее одеялом. — Клара скоро придет. Она тобой займется.

Но Агнес мечется под одеялом, стонет, поворачивает голову из стороны в сторону.

— Как мне добраться домой? — кричит она.

Ее невидящие, безумные глаза широко раскрыты, она облизывает запекшиеся губы. — Помоги мне!

Уильям бессильно отворачивается от нее, закрывает окно и быстро покидает спальню.

Вечером Конфетка укладывает Софи в постель.

— Когда я проснусь, уже будет Рождество, — рассуждает девочка. Конфетка с притворной строгостью постукивает пальцем по ее носу.

— Если вы быстро не заснете, в полночь настанет Рождество, а вы ничего не узнаете.

О, какое это счастье — завоевать такое доверие Софи! Ребенок не вздрагивает, когда Конфетка шутливо ее касается. Конфетка закутывает девочку в одеяло до самой шеи; подбородок у Софи еще влажноват, а у Конфетки руки теплые и розовые после недавнего мытья.

— А ведь вы должны хорошо знать, — поддразнивает ее Конфетка, — что бывает в рождественское утро с маленькими девочками, которые не спят в полночь!

— Что с ними бывает? — Софи сразу пугается, может ведь и не заснуть до полуночи, несмотря на старания.

Этого Конфетка не ожидала; ее угроза была вполне риторичной. Она обращается к своему воображению и через миг раскрывает рот, чтобы сказать: «Страшный великан врывается в комнату, хватает тебя за ноги и разрывает, как цыпленка, на две кровавые половинки».

— Стрр… — злорадно начинает она — и захлопывает рот.

У нее вдруг схватывает живот; лицо наливается кровью. Понадобилось девятнадцать лет, чтобы прийти к пониманию — она дочь миссис Кастауэй: мозг, приютившийся в ее черепе, и сердце в ее груди суть точные копии тех органов, которые гноятся в ее матери.

— Н-ничего с ними не бывает, — заикается она, дрожащей рукой поглаживая Софи по плечу. — Совсем ничего. А вам, моя маленькая, нужно только глазки закрыть — и вы сразу уснете.

Она тушит лампу и, сгорая от стыда за то, что чуть было не натворила, уходит к себе.

В дневнике Агнес Ануин семнадцатилетняя девушка в день свадьбы оказывается в приподнятом, хоть и в несколько истерическом настроении. Насколько может судить Конфетка, страхи и сомнения Агнес по поводу сочетания браком с Уильямом Рэкхэмом безусловно отпали — или отброшены. Теперь ожидание церемонии наполняет ее трепетом, но это щенячий трепет возбуждения.

Отчего же, дорогой дневник, хотя в истории мира состоялся миллион бракосочетаний, а следовательно, был миллион возможностей научиться проводить их без сложностей, моя свадьба превратилась в такую безумную неразбериху! До великого события всего четыре часа, а я сижу лишь наполовину одетая в свадебный наряд, волосы у меня и вовсе не причесаны! Где эта девица? Чем она занята? Что важнее моей прически в этот самый главный день! И она слишком рано приколола флердоранж к моей вуали, и цветы вянут! Пусть поскорее найдет свежие цветы, иначе я рассержусь!

Однако мне надо перестать писать, поскольку, спеша занести на бумагу каждое бесценное событие, я могу сломать ноготь или облиться чернилами. Вообрази, дорогой дневник: предстать перед алтарем перепачканной чернилами!

Итак, до завтра — или (если удастся улучить момент), может быть, до вечера — когда я больше не буду Агнес Ануин, а буду

Вечно Твоя,

Агнес Рэкхэм!!!

Конфетка переворачивает страницу и обнаруживает, что дальше пусто. Переворачивает еще одну — снова пустота. Конфетка пролистывает оставшиеся страницы и, когда приходит к заключению, что Агнес наверняка начала новую тетрадь для хроники семейной жизни, ей на глаза попадается несколько записей — не датированных, написанных пугающе мелким почерком.

Загадка: я ем меньше, чем ела до того, как оказалась в этом злополучном доме, но я толстею.

Объяснение: меня насильно кормят во сне. И на следующей странице:

Теперь я знаю, что это правда. Демон сидит на моей груди и ложкой вливает кашу-размазню мне в рот. Я отворачиваюсь, но его ложка следует за моей головой. Миска с кашей огромна, размером с ведро. «Раскрой пошире рот, он говорит, иначе мы всю ночь провозимся».

Дальше опять идут чистые страницы — и, наконец:

Старики поднимают носилки, на которых я лежу, и несут меня через залитые солнцем деревья к скрытому пути. Я слышу, как пыхтит поезд, который доставил меня сюда, и отправляется в обратный путь. Одна из монахинь, та, что взяла меня под свое крыло, ждет у ворот, сложив ладони под подбородком. «О Агнес, дорогая, говорит она, ты снова здесь? Что будет с тобою?» Но потом она улыбается.

Меня несут в Обитель, в теплую келью в самом его центре; свет, льющийся сквозь витражное окно, окрашивает ее в яркие краски. Меня перекладывают с носилок на высокую кровать — наподобие пьедестала с матрасом наверху. Страшная боль в моем опухшем животе и та ужасающая тошнота, от которой я страдала каждый день, возвращаются с новой силой. Кажется, будто демон внутри меня страшится исцеляющих сил Святой Сестры и старается покрепче вцепиться в меня.

Моя Святая Сестра склоняется надо мною. Свет витража окрашивает ее в разные цвета: лицо желтое, как лютик, грудь красная, руки синие. Она нежно кладет руки на мой живот, и демон внутри меня корчится. Я чувствую, как он толкается и бьется в ярости и ужасе, но моя Сестра знает, как заставить мой живот открыться без вреда, позволяя демону выскочить вон. Всего лишь миг я вижу это мерзкое создание: голое и черное; оно слеплено из крови и слизи, но, будучи вынесено на свет, оно сразу становится паром в руках моей Святой Сестры.

Откинувшись в изнеможении назад, я вижу, как oпaдaeт мой живот.

— Ну вот, — с улыбкой говорит моя Святая Сестра, — все кончилось.

Конфетка пролистывает тетрадь до самого конца, надеясь найти что-то еще — больше ничего нет. Но… должно же быть! Ее любопытство распалено, повествование Агнес захватило ее так, как в жизни ничто не захватывало, к тому же она добралась до периода, который вызывает у нее самый жгучий интерес: первые дни семейной жизни Уильяма и Агнес. Задыхаясь от нетерпения, она достает из груды дневников тот, что хронологически следует за уже прочитанным. Она видела его раньше. Он ничего не дает. Отыскивает следующий.

Этот открывается записью:

«Сезонные» размышления Агнес Рэкхэм

Дамы, я спрашиваю вас: что может раздражать сильнее, нежели шляпная булавка, когда она так тупа, что ее не вколоть в совершенно обыкновенную шляпу? Разумеется, говоря «обыкновенная», я отнюдь не желаю сказать, что мои шляпы не являются совершенно «необыкновенными» в смысле того…

Конфетка откладывает дневники; она сбита с толку и разочарована. Ну что, читать дальше? Нет. Сил больше нет читать эту чепуху, особенно в ночь перед Рождеством. Да и поздно уже: без четверти двенадцать. Ее охватывает та особая усталость, которая дожидается у часов позволения навалиться на тебя. Конфетка насилу заставляет себя затолкать дневники обратно под кровать; только мысль о Розе, которая утром может застать ее храпящей под горой тетрадей, подталкивает Конфетку к действию. Надежно спрятав свою тайну, Конфетка писает в горшок, забирается в постель и задувает свечу.

В кромешной тьме она, прислушиваясь, лежит лицом к окну, которое пока не может различить. Идет ли еще снег? Если идет, то понятно, почему с улицы почти не доносится звуков. Или на улице никого нет? На Силвер-стрит канун Рождества всегда бывает шумным и веселым: уличные музыканты состязаются — в надежде на щедрые праздничные подачки; какофония аккордеонов, шарманок, скрипок, дудок, барабанов вместе с гомоном голосов и громким смехом сплетается в паутину, которая дотягивается до верхних этажей самых высоких домов. Невозможно заснуть в этом гвалте — впрочем, кто бы пробовал заснуть в заведении миссис Кастауэй; наоборот, там тоже крутится шарманка, только что не музыкального свойства.

Здесь, в Ноттинг-Хилле, звуки слабее и загадочнее. Вот что это — человеческие голоса или всхрапывание лошади на конюшне? Обрывок мелодии бродячего певца, который ветер доносит с Чепстоу-Виллас, или скрип калитки совсем рядом? Ветер скулит под свесом крыши, посвистывает между труб; поскрипывают стропила. Или это кровать поскрипывает где-то в доме? И скулит, может быть, Агнес и мечется, мечется в отравленном сне?

«Ты должна помочь ей. Иди и помоги. Почему ты не идешь ей на помощь?» — настаивает Конфеткина совесть — или как там еще зовется тот неуемный дух, кому единственная радость — донимать Конфетку, когда она жаждет отдыха. «Они держат ее под наркотиками, потому что она говорит то, чего им не хочется слышать. Как ты это допускаешь? Ты же обещала помогать ей».

Это удар ниже пояса: обещание, извлеченное из мусора встречи на Боу-стрит, где Агнес рухнула в грязь и ее явился спасать ангел-хранитель.

«Но там было другое… Я обещала помочь ей добраться до дому и не более», — протестует она.

«Разве ты не сказала: буду следить, чтобы с вами ничего не случилось»?

«Я имела в виду — только до угла».

«Ах ты скользкая, трусливая потаскуха!»

Ветер усилился, теперь он свистит и подвывает по всему дому. Что-то белое отвесно падает во мгле за окном Конфетки. Агнес в белой ночной рубашке? Нет, снег свалился с крыши.

«Почему меня должно волновать, что случится с Агнес? — злится она и зарывается лицом в подушку. Избалованная, безмозглая, и мать никудышная… Она оплевала бы проститутку на улице, если бы плеваться было модно».

Зловредный оппонент не снисходит до ответа; знает, что она сейчас вспоминает, как дрожали под ее руками плечи Агнес, там, в том переулке, когда она шептала бедняжке на ухо: «Пусть это будет наш секрет».

«Я в доме Уильяма. Я могу попасть в страшную беду».

Неуемный дух смолкает — или так ей кажется — на минутку-другую.

«А как насчет Кристофера?» — опять принимается он за свое.

Конфетка сжимает кулаки под одеялом и еще глубже зарывается в подушку.

«Кристофер может сам позаботиться о себе. Я что, всех должна спасать в этом проклятом мире?»

«Ах, бедная деточка, — издевательски откликается дух, — бедная, пугливая сучка. Бедная блядь, бедная-блядь, бедбля…бедбля…»

За окном, на продуваемых ветром улицах Ноттинг-Хилла, кто-то дует еще и в рожок, кто-то другой издает радостный клич, но Конфетка не слышит: она чуть было не узнала, что на самом деле бывает в канун Рождества с маленькими девочками, которые слишком долго не засыпают.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

С Рождеством! С Рождеством всех и каждого! — гремит Генри Калдер Рэкхэм, вступая в дом сына, будто он Санта-Клаус или, по крайней мере, Чарльз Диккенс, громыхающий с трибуны.

— И тебя с Рождеством, отец, — отвечает Уильям, конфузясь уже не только из-за неумеренной громогласности отца, но и потому, что горничная так неумело помогает старику снять верхнюю одежду. Похоже, Генри Калдер Рэкхэм, как лорд Ануин, тоже совершил скачок от упитанности к тучности за то время, пока Уильям преображался из претенциозного бездельника в одного из капитанов промышленности.

— Какие запахи! — восторгается старший Рэкхэм. — Этот визит, я уверен, станет причиной моей погибели.

С этими словами он позволяет проводить себя в гостиную сына, где его тепло приветствует прислуга.

— Хм, тебя я раньше не видел! — говорит он новеньким, — а тебя зовут — нет, не подсказывай! — улыбается знакомым. Все довольны.

В считанные минуты он делается распорядителем торжества, берет в свои руки управление ритуалами веселья и сантиментов.

— Где хлопушки? Хлопушки где? — требовательно вопрошает он, потирая руки, — и хлопушки немедленно появляются.

Движение времени, чуть замедлившееся после утренней раздачи подарков, снова набирает темп, когда отец Уильяма сосредоточивается на организации комнатных игр.

— Великолепно! Великолепно! Во что играем дальше? — кричит он, а Уильям удивленно наблюдает за отцом, не узнавая в развеселом паяце упрямого старого тирана, который так долго держал в унынии этот дом.

Уильяма частенько коробит поведение отца, но сегодня он не только приемлет отцовскую вульгарность — он даже благодарен за нее; она поддерживает праздничное настроение, которое могла бы испортить ужасная история с Агнес. Все в доме постоянно помнят (разве что, кроме таких, как Джейни), что хозяйка дома в бесчувствии лежит наверху, а хозяин пребывает в глубокой тоске. Он очень старается не подавать виду, будто он об этом помнит; однако тем сильнее одолевает его острая жалость к Агнес, и гнетущая тишина нависает над празднеством. Казалось бы, стайка женщин может на денек наполнить щебетом дом! Так нет — нужен мужчина, а Уильям устал быть этим мужчиной.

Ну ладно, утром заглянул садовник; ненадолго стало легче; но чертовски скоро этот садовник ушел! Десять минут — и мистер Стриг уже удрал подальше от — как он наверняка полагал — безудержного засилья женщин, в безопасность своего домика. От Чизмана было бы больше толку, но того вообще нет: поехал якобы навестить мать — кто бы ему поверил!

Так что появление в гостиной, заполненной дамами, понуждаемыми — хорошими манерами — веселиться, пускай сдержанно, Генри Калдера Рэкхэма, толстого старика, исполненного добродушной помпезности, — это просто спасение для Уильяма. Бушуй, старик! Это и требуется, чтобы протянуть долгие часы до обеда.

Кстати, пока все идет отлично. Честно говоря, куда лучше, чем в минувшие годы, когда Агнес (хоть и неизменно красивая) вполне могла испортить праздничную беззаботность чертовски странными замечаниями, смысл которых — как подумалось Уильяму — был в том, чтобы вернуть Рождеству присущее ему религиозное значение, освободив от чрезмерного торгашества.

— Ты никогда не задумывался над тем, почему мы больше не празднуем Детоубийство? — спросила Агнес однажды, забыв на коленях полуразвернутый рождественский подарок Уильяма.

— Детоубийство, дорогая?

— Ну да, тот день, когда царь Ирод убил невинных детей.

В этом году (слава тебе, Господи) такие разговоры не ведутся. И, как это ни печально, отсутствие Агнес имеет и положительную сторону: оно позволило ее дочери находиться в гостиной. Да, после многих лет строго раздельного празднования Рождества, когда в детскую потихоньку проносили подарки Софи и остывающую порцию праздничного обеда, пока все ублажали хозяйку дома в гостиной, теперь, наконец, ребенок получил шанс. Это прекрасно, думает Уильям, давно пора! Славная девочка с такой обаятельной улыбкой, уже большая, к ней больше нельзя относиться, как к малышке. Кроме того, вопреки готовности мириться с представлением Агнес о Рождестве как о ритуале для взрослых, Уильям всегда втайне считал грустной ту елку, вокруг которой не резвится ребенок.

В прошлом году раздача подарков была омрачена всякого рода ограничениями: отвратительная необходимость экономить, недоверие Генри Калдера Рэкхэма к сыну, надменное презрение Агнес ко всему, что отдает дешевкой или имитацией, нервозность и неблагодарность прислуги. А в этом году та же церемония оказалась очень приятной. Все домочадцы собрались вокруг елки — чуть не по колено в быстро поднимающейся пене цветных оберток. Выпутавшись из долгов, Уильям решил проявить щедрость. (Сомневающейся леди Бриджлоу, которая предостерегала его об опасности баловать прислугу, он ответил: «Вы не верите в человечность!»)

В результате леди Бриджлоу, без сомнения, последовала своему принципу и раздала служанкам свертки с материалом для форменных платьев, а его служанки получили в подарок готовые форменные платья (к чему заставлять бедных трудяг шить себе форму, когда будущее за готовой одеждой?). И еще каждая получила по дополнительному подарку. Вместо хозяйственных вещей, которые можно было бы ожидать (кухонные принадлежности для поварихи, новая швабра для поломойки и так далее) — обнаружились предметы неслыханной роскоши. Господи, Боже мой, он теперь богатый человек, обязательно ли ему слышать кислое и ворчливое «благодарю-вас-сэр» за смехотворный подарок типа половника или ведра, когда он может позволить себе удовольствие выслушать изъявления подлинной и непритворной радости?

Так что этим утром каждая служанка получила (к немалому своему удивлению) коробку шоколадных конфет, пару лайковых перчаток, красивый крючок для пуговиц и изящный восточный веер. Уильям считает, что перчатки — особенно удачный выбор: это показывает, что Уильям Рэкхэм, как хозяин, видит в служанках не просто рабочую силу, но женщин, которые могут пожелать провести свободное время в другой обстановке.

Было чертовски интересно наблюдать, как проявляется сущность каждой из них, когда проходил шок изумления. Клара сразу метнула в него подозрительный взгляд, поджала губы и испросила разрешения вернуться к миссис Рэкхэм. Роза сложила подарки аккуратной стопочкой и снова принялась внимательно следить за гостиной — все ли идет, как положено. Бедная Джейни не выпускает дары из рук и не отрывает от них глаз, ошеломленная их необычностью и намеком на то, что эта роскошь может пригодиться и такой простушке, как она. Тихоня Летти сложила свои сокровища в подол и изумленно озирается по сторонам, будто только сейчас поняла, что отныне ей уже не нужно больше ни о чем никогда беспокоиться. Хэрриет, недавно взятая на кухню, и прачка, ирландское имя которой Уильям не в состоянии ни написать, ни выговорить, едва скрывают нетерпение: им так хочется наброситься на шоколадные конфеты или пройтись по улице в новых лайковых перчатках. В отличие от них, кухарка (разумеется, далеко не девица) откровенно выказывает добродушное недоумение, будто говоря: Боже, зачем нужны такие вещи человеку моего возраста и положения? Но она польщена, Уильям видит это… Она ведь тоже женщина.

С Конфеткой было сложнее. Как вознаградить ее за все, что она сделала, не вызывая подозрений у других? Сначала у него была мысль отпраздновать второе, тайное Рождество наедине, в ее комнате, но ближе к празднику он решил, что риск слишком велик; дело не в том, что могут раскрыться их отношения, а в сложностях его жизни, которые не оставляют ему ни одной свободной минуты.

Нет, лучше воздать ей должное прилюдно. Но чем? Естественно, для приличия Конфетка тоже должна получить перчатки, шоколад, крючок для застегивания и веер, но что еще он может подарить ей, оценивая по заслугам ее уникальные качества и не давая при этом повода для пересудов? Этим утром перед рождественской елкой в присутствии всех домашних он с гордостью убедился в мудрости своего выбора.

Конфетка, получив из рук Летти таинственную коробку, удивилась ее размерам и тяжести, но когда сняла красную оберточную бумагу и извлекла на свет содержимое, широко раскрыла и глаза, и рот. («А, — подумал Уильям, — такую реакцию не подделаешь!») Стараясь сохранить невозмутимый вид, он наблюдал затем, с каким изумлением вглядывается Конфетка в кожаные переплеты томов Шекспира: трагедии в темно-коричневых с золотым тиснением, комедии — цвета умбры с черным тиснением, исторические хроники — в черных с серебром. Конечно, на книги смотрели и все остальные — неграмотные с непониманием, любительницы чтения с чувством, близким к зависти, но не совсем: что им за радость, если бы собрание сочинений Шекспира попало в их руки? И какой подарок был бы более разумным и оправданный, чем книги для гувернантки?

Конфетка, конечно, видит в этом совсем другое; у нее гортань перехватывает от чувств; она насилу произносит слова благодарности.

А что подарить Софи? Это еще более трудная проблема. После долгих размышлений Уильям решил, что нынче обычай вручать Софи подарок «от мамы» надо приостановить. В минувшие годы по праздникам и дням рождения этот маленький обман поручался Беатрисе Клив, и ребенок ни о чем не догадывался. В этом году есть несколько причин поступить по-другому: нежелание Уильяма обременять Конфетку еще и этим, решительное осуждение такой практики доктором Керлью, отсутствие Агнес на празднике, а также тягостное чувство, что Софи уже не в том возрасте, чтобы поверить в откровенную ложь.

Итак: никакого подарка «от мамы». Доктор Керлью заверил Уильяма, что со временем — когда Агнес вылечится — она подарит дочери нечто куда более ценное, чем самый нарядный рождественский дар. Может быть, и так; может быть… Но в то утро Уильям позаботился, чтобы Софи не испытывала недостатка в нарядных свертках.

В знак признания того, что Софи уже большая девочка, он купил для нее перчатки из свиной кожи — изящные миниатюрные перчатки, чтобы она почувствовала себя маленькой леди. Также она получила черепаховую щетку для волос, заколку для них же — из китового уса, зеркальце с ручкой из слоновой кости и замшевый мешочек, куда все это полагалось уложить.

Софи с изумлением и восторгом разглядывала подарки. Но ахнула она, когда открыла самую большую из коробок под елкой и оттуда появилась неземной красоты кукла. Ахнули все, кто был в гостиной — роскошное французское создание, одетое как на театральную премьеру, с алебастрово-бледной фарфоровой головкой, с искусно завитым париком, увенчанным шикарной шляпкой со страусовыми перьями. Нежно-розовое атласное платье (с вырезом более глубоким, чем у английских кукол), облегало осиную талию, широко расходясь книзу, где заканчивалось белой плюшевой оторочкой. И самое необычное — к туфелькам куклы прикреплены колесики, и ее можно катать по полу.

— Черт возьми, — с сожалением воскликнул отец Уильяма, — эта штучка классом выше дешевенького негритенка, которого я привез ей!

Однако у Генри Калдера Рэкхэма есть свой сюрприз за пазухой, — точнее, под стулом, откуда он и извлек цилиндр, завернутый в темную бумагу и обвязанный бечевкой (Уильям было подумал, что это бутылка вина). Старик вручил цилиндр Софи, как только девочка пришла в себя от отцовской щедрости.

— Тебе, дорогая, — объявил старик, — думаю, это придется больше по душе, чем та старая тряпка с чайного ящика…

Он удовлетворенно откинулся на спинку стула, наблюдая, как Софи распаковывает… подзорную трубу серо-стального цвета.

И снова слуги ахают и перешептываются в изумлении. Что бы это могло быть? Волшебная палочка? Калейдоскоп? Необычный футляр для вязальных спиц? Уильям-то сразу понял, что это за штука, но про себя подумал, что подзорная труба едва ли подходящий подарок для барышни. А когда ошеломленная Софи стала вертеть трубу в руках, заметил вмятинки и царапины на металле.

— Это не игрушка, Софи, — объяснил старик, — это инструмент высокой точности. Мне его доверил один путешественник, с которым я был знаком. Давай я покажу, как он работает!

Он на коленях подполз к Софи по ковру, засыпанному цветными лентами, и продемонстрировал возможности подзорной трубы. Через мгновение Софи уже наводила трубу на разные вещи; ее лицо то вспыхивало радостью, то морщилось от неудовольствия — когда в объектив попадал смазанный кусок обоев, или чей-то чудовищно увеличенный глаз — один только глаз.

А сам Уильям? Что получил он? Он силится припомнить… А, да: вязаная салфетка для сигарного ящичка работы Софи (если ей не помогала гувернантка, рукодельные таланты которой, судя по всему, оставляют желать лучшего) с изображением его собственного лица, скопированного непосредственно с обертки мыла Рэкхэм. О! Еще недорогие сигары, знак любезности отца. Вот и все его рождественские дары, помоги ему Господь! Дары жалкие, но такова судьба человека, у которого полон дом прислуги, один ребенок женского пола, был брат, рано отправившийся на тот свет, есть еще мать, изгнанная с позором, отец, не ведающий, что такое щедрость, двое старых дружков, которых он обидел, и жена, на которую нельзя положиться, пока она не спит. Пожалуй, во всей Англии не сыскать другого мужчину с такими проблемами. Бог даст, когда-нибудь они кончатся.

— Музыкальные стулья! — призывает Генри Калдер Рэкхэм, звучно хлопая в ладоши. — Кто будет играть в музыкальные стулья?

* * *

На некотором расстоянии от жилища Рэкхэмов, в скромном домике, до потолка забитом всяким хламом и ненужной мебелью, сидит Эммелин Фокс и поедает фруктовую начинку, а кот мурлычет у ее голых ног.

Не спешите с выводами: сегодня у нее голы только ноги, все прочее полностью и безукоризненно скрыто под одеждой — она даже не сняла шляпку, поскольку целый день провела вне дома. Визит к отцу, чтобы вручить ему рождественский подарок: пустая трата времени, так как отец ничего не празднует и ничего не желает, но он ее отец, а она его дочь, так что вот. Они ежегодно дарят друг другу по книге, которая обречена оставаться непрочитанной, желают друг другу веселого Рождества — хотя доктор Керлью не верит в Христа, а Эммелин Фокс не верит, что ее Спаситель родился 25 декабря. Глупые компромиссы, на которые мы идем ради сохранения мира с близкими.

После возвращения от отца она не стала раздеваться, только сняла башмаки, которые жмут в пальцах. Раньше для нее было загадкой — как это бедняки ходят босиком в любую погоду и даже не жалуются? И почему неустанные старания миссис Тимперли собирать обувь у зажиточных людей и распределять среди необутых явно не снизили число босых в Лондоне ни на одну пару ног? Теперь она знает: отвыкшие от обуви ноги плохо чувствуют себя в башмаках. С таким же успехом можно заставить кошку носить обувь.

— Хочешь пару красивых черных сапожек, Кот? — спрашивает она, почесывая его пушистую щечку. — Как в той сказке?

Они сидят на ее любимом месте — на ступеньке посередине лестницы. День Рождества прошел наполовину, и ее возлюбленный Генри уже три месяца как мертв. Три месяца по календарю, три мгновения в глазах Бога, три вечности в занавешенных границах дома Эммелин, куда больше никому не разрешено входить, кроме нее. «Шесть гусиных яиц, пять злаченых колец, четыре певчие птицы…» — неправдоподобные свидетельства настоящей любви, громко воспеваемые в соседнем доме. Почему так слышны эти голоса сегодня? Раньше она никогда их не слышала… Высокий женский голос и звучный мужской баритон, очень верно сопровождающий его.

Три месяца прошло с тех пор, как Генри ходил но земле, три месяца с тех пор, как он в ней похоронен. Чем дольше его нет, тем больше она думает о нем, тем больше эти мысли насыщаются чувством. По сравнению с ним остальные мужчины эгоистичны и ненадежны; по сравнению с его прямой и мускулистой фигурой другие мужчины кажутся съеженными и нелепыми. Как ей больно — будто тиски сжимают мягкое сердце — представлять себе Генри гниющим в могиле: дорогое лицо мешается с глиной, череп, где жила такая страсть и искренность, — теперь пустая оболочка, в которой кишат черви. Она понимает — она просто дура, нельзя позволять себе эти грубые фантазии, нельзя так терзать себя, следует предвкушать тот счастливый день, когда они с Генри воссоединятся…

А произойдет ли Второе Пришествие при ее жизни? Весьма сомнительно. Может пройти тысяча лет, прежде чем она снова увидит его лицо.

В прошлом году на Рождество они гуляли по улицам, бок о бок, рассуждая о Новом Завете, пока другие сидели по домам и играли в комнатные игры. Генри как раз прочел… Что он тогда прочел? Он постоянно горел желанием поделиться с нею тем, что только что узнал, и своими мыслями, пока не забыл… Ах да, эссе специалиста по греческому языку, который раз и навсегда положил конец (сказал Генри) многовековому спору по поводу написанного у Матфея в первой главе, стих 25. Нет никаких сомнений в том, что католики неправы; новое исследование подтвердило, что когда Матфей говорил «как наконец», он имел в виду именно «как наконец»; и Генри очень хочется, чтобы газеты обратили внимание на эти эпохальные открытия — вместо того, чтобы заполнять страницы кровавыми отчетами об убийствах и рекламой краски для волос.

А она? Как она откликнулась на его искренний идеализм? Ну, как всегда! Заспорила с бедным Генри. Начала говорить, что спор никогда не кончится, поскольку, если человек верит, что девственница может родить, то он и ухом не поведет, что бы там ни обнаружил специалист по греческому языку. А ей самой это просто неинтересно, поскольку из евангелистов она предпочитает Марка и Иоанна, людей разумных, которым было чем заняться, помимо обсуждения девственной плевы Марии.

— Но все же вы верите, не правда ли, — сказал Генри, и на лбу у него появилась эта милая морщинка тревоги, — что Спаситель был зачат от Святого Духа?

Вместо ответа она бесцеремонно сменила тему. Так она часто делала.

— Для меня настоящая история начинается позднее, на реке Иордан.

Боже! Как морщился Генри в такие минуты! Как истово он старался заверить себя, что она не кощунствует против веры, которая свела их вместе. Нравилось ей дразнить Генри? Да, наверное, нравилось. Сколько раз после их прогулок в солнечные дни Генри уходил домой, сбитый с толку ее рассуждениями; а ей бы надо поцеловать его, обнять, прижаться к его щеке и сказать, что она боготворит его…

Она утирает лицо рукавом в надежде, что Бог поймет.

— Мяу? — интересуется кот, тыкаясь пушистой головой в ее голую щиколотку.

Последний раз она кормила кота утром, а сейчас задернутые шторы на первом этаже светятся янтарным светом от солнца, готового раствориться в сумерках.

— Фруктовую начинку будешь, Кот? — спрашивает она, предлагая ему липкую ложку начинки, зачерпнутой из большой стеклянной банки у нее на коленях.

Кот нюхает, даже носом дотрагивается, но… нет.

— Жаль, — бормочет она. — Начинки много.

Это остатки начинки, по банке которой миссис Борлейс раздала всем членам «Общества спасения» при условии, что начинка пойдет на рождественские пироги. Члены «Общества», без сомнения, выполнили условие — самостоятельно или с помощью прислуги, но Эммелин… Времена, когда она еще пекла пироги, затерялись в туманах семейной жизни с Берти. Однако начинка оказалась очень вкусной даже в сыром виде. Эммелин черпает ее из банки, ложку за ложкой, зная, что, скорее всего, ее стошнит или пронесет, но наслаждается пряной сладостью.

Отец скоро сядет за рождественский стол вместе со своими коллегами. Из вежливости, а может, и потому, что имеет некоторое представление об ее нынешних обстоятельствах, отец неоднократно приглашал Эммелин присоединиться к гостям, но она отказывалась. И правильно. В последний раз, обедая с отцовскими друзьями, она опозорила отца, прочтя им лекцию о причинах, по которым проститутки чураются врачей, и потребовав, чтобы они раз в неделю безвозмездно оказывали им медицинские услуги. Пойди она на обед с отцом сегодня, она бы парочку раз пробормотала: «Рада познакомиться с вами», минут десять вытерпела бы светские разговоры, а потом взялась бы за свое. Слишком хорошо она знает себя.

Хотя еда была бы весьма кстати. Подумать только, что-нибудь горячее, скворчащее на серебряных блюдах, перемена за переменой… Не то что бы Эммелин одобряла чревоугодие, которому предаются привилегированные классы в этот некогда святой праздник; и не то что бы она не замечала чудовищную разницу между теми, кто набивает раздутое брюхо горами мяса, и другими, дрожащими в длинных очередях за миской водянистого супа. У нее очень скромные притязания: усади ее за рождественский стол, и она возьмет себе кусочек курятины или индейки с овощами, а в конце немного пудинга. Она отнюдь не из гурманов. Беда в том, что горячие блюда — особенно жаркое — это колоссальная морока, тем более, когда готовишь для себя.

— Бедный Кот, — воркует Эммелин, гладя его от головы до самого хвоста, — ты бы с удовольствием съел парочку сочных голубей, да? Или куропаточку в грушевой подливе, а? Давай посмотрим, что для тебя найдется.

Эммелин обшаривает кухню — ничего. Невымытая разделочная доска покрыта пленкой рыбьего жира, с которой кот разделывается в одну минуту, а куда-то пропавшие остатки тушеной свинины, вдруг вспоминает она, давно у нее в желудке. Генри однажды сказал: «Мне страшно думать о том, как легко может человек растратить всю свою жизнь на удовлетворение животных потребностей».

Она же, по-видимому, растратит остаток жизни на воспоминания о том, что говорил Генри.

— Мяу! — негодует кот, и она вынуждена согласиться, что добрые намерения не заменяют поступки. Поэтому достает башмаки для улицы. Рождество Рождеством, но где-то наверняка можно купить мяса, если Эммелин готова снизойти до низов общества в его поисках. Приличные люди, может, и позакрывали лавки в честь младенца Иисуса, но бедным приходится кормить много голодных ртов, и им все равно, какой сегодня день. Эммелин застегивает башмаки и ладонью бьет по кромке юбки, выколачивая пыль. Кот удирает под гору стульев. Эммелин достает сумочку и проверяет, сколько у нее осталось денег. Полно.

Письмо миссис Рэкхэм все еще лежит на дне сумки, замусоленное от соприкосновения с мелочью и бисквитными крошками. Отвечать на него, после того, что утром сказал ей отец? Сомнительно.

А не предала ли она миссис Рэкхэм, обсуждая ее с тем самым человеком, который вызывает у нее такое явное недоверие? В свое оправдание она может только сказать, что старалась не злоупотребить доверием несчастной женщины, а поинтересовалась профессиональным мнением отца о бредовых идеях душевнобольных женщин вообще.

Естественно, отец сразу спросил:

— Почему ты хочешь это знать?

В лоб и без дипломатии — он всегда так! Но ей ли ожидать от отца околичностей, когда она сама напрочь лишена способности говорить обиняками.

— Просто из любопытства, — ответила она, подражая небрежной манере других женщин, но, видимо, весьма неумело. — Не хочу быть невежественной.

— Так что конкретно ты хочешь узнать? Эммелин все еще не выдает секрет миссис Рэкхэм.

— Скажем… Например: как лучше всего убедить душевнобольную, что ее убеждение — это бред?

— Убедить невозможно, — рубит отец. — О…

В прежние времена на этом разговор и закончился бы, но сейчас отец менее резок — после того, как чуть не потерял ее. Болезнь дочери заставила отца осознать свою любовь к ней (в которой Эммелин никогда не сомневалась), вывела ее, любовь, наружу, как инфекция выводит красноту на кожу, и доктор не вполне вернулся к былой холодноватой сдержанности отношений.

— Это, моя дорогая, ничего не дает, — объяснил он утром Эммелин. — Какой смысл убедить душевнобольную признать: да, я действительно страдаю галлюцинациями? Через час она будет настаивать на обратном. Нужно вылечить сам больной мозг, чтобы она больше не могла страдать от галлюцинаций. Возьми человека со сломанной рукой: отрицает он наличие перелома или признает, его все равно необходимо лечить.

— В таком случае, насколько велики шансы на излечение?

— Шансы есть, если это женщина зрелого возраста, которая пребывала в твердом разуме до того, как на нее подействовала, скажем, скорбь от трагической утраты. Если же она страдала галлюцинациями с самого детства, то я бы сказал, что шансы невелики.

— Понятно, — говорит Эммелин. — Думаю, мое любопытство удовлетворено. Спасибо.

Разочарование дочери в эффективности науки, видимо, задело отца, потому что он добавил:

— Я думаю, что настанет день, когда фармацевтика предложит средство для лечения самых серьезных умственных расстройств. Что-то типа вакцинации, если угодно. Я убежден, что в следующем столетии мы станем свидетелями многих чудес.

— Невелико утешение для тех, кто страдает сейчас.

Доктор улыбнулся.

— А вот в этом, моя девочка, ты не права. Неизлечимо больные душевными расстройствами потому и неизлечимы, что их устраивает это состояние. Они не хотят, чтобы их спасали! В этом смысле, прошу прощения, но они очень похожи на твоих падших женщин.

— Мир, отец, — предостерегает она. — Мне пора. Спасибо за подарок. И доброго тебе Рождества.

Но, обеспокоенный тем, что они могут расстаться на этой кислой ноте, отец делает последний жест умиротворения.

— Скажи мне, Эммелин, к чему клонятся все эти расспросы? Возможно, я мог бы что-то посоветовать, если бы знал подробности…

Она заколебалась, хотела обдумать, что ему сказать — и, как всегда, недодумала:

— Я получила письмо от одной дамы, которая просит открыть ей секрет вечной жизни. Вечной физической жизни. Она, похоже, убеждена, что мне известно место, где хранится ее… бессмертное тело. Ждет…

— Очень мило с твоей стороны, — сказал отец, переходя на конфиденциальный тон, — что ты тревожишься за миссис Рэкхэм. Могу лишь заверить тебя, что она скоро окажется в самых надежных руках.

— Мяу! — вопит кот, впиваясь когтями в ее юбки.

— Иду, иду, — отвечает Эммелин.

Ночь пала на дом Рэкхэмов. Для Уильяма рождественский праздник продолжается так приятно, как только возможно при сложившихся обстоятельствах.

Призыв отца сыграть в музыкальные стулья вызывает некоторое замешательство, когда настроившиеся на игру вдруг вспоминают, что никто не играет на пианино. По крайней мере, никто из присутствующих. Однако положение спасает Конфетка — Господи, благослови ее — чертовски умным предложением воспользоваться музыкальным ящиком. Вздохи облегчения — машина работает на славу! Уильям поручает Кларе поднимать и опускать крышку, исходя из того, что это занятие больше устроит ее, чем толкотня вокруг стульев вместе с другими слугами — и оказывается прав. Боже, уж не ухмылка ли появилась у нее на губax, когда Летти чуть не села мимо стула? У Клары явный талант всякий раз захлопнуть крышку па половине ноты, не давая сесть даже самым проворным игрокам. Единственный, кто, несмотря на больные суставы, неизменно успевает плюхнуться на стул, это Генри Калдер Рэкхэм, которому безразлично, кого он отпихивает и насколько грубо.

Старик ловко играет и в снэпдрегон — следующую игру в праздничной повестке дня. Когда гасят свет и поджигают бренди в чаше, где плавает изюм, три поколения Рэкхэмов выстраиваются вокруг и стоят, готовые выхватить изюмину из пламени. Всех опережает Генри Калдер Рэкхэм — короткие морщинистые пальцы в мгновение ока влезают в пылающий спирт и с той же скоростью забрасывают в рот изюминку.

— Не бойся, маленькая, — подбадривает он внучку, — действуй быстро, и не обожжешься!

Но Софи колеблется. Она, как завороженная, неотрывно смотрит на большую плоскую чашу, полную голубого огня, и Уильям, боясь, как бы спирт не выгорел, пока Софи решится, сам хватает изюминку.

— Давай, Софи, ну давай, дорогая, — мягко понукает он дочь; а Рэкхэм Старший тем временем пользуется возможностью цапнуть себе еще одну.

Софи подчиняется, и повизгивая от страха и возбуждения, ухватывает свою изюминку. Она исподтишка проверяет, нет ли огня на темной, сморщенной поверхности ягоды, и осторожно отправляет ее в рот, а старшие Рэкхэмы выуживают оставшийся в чаше изюм.

Следующая игра — обед. Отец Уильяма азартно принимается за еду. Перемена следует за переменой; он ест так же много, как лорд Ануин на обеде у леди Бриджлоу, — с той только разницей, что стол здесь другой. (Кухарка Рэкхэмов не поклонница того, что она называет «дикарскими рецептами», но собственные блюда она готовит замечательно, а Генри Калдер Рэкхэм идеальный едок.) Индейка, перепелки, ростбиф, устричные пирожки, пироги с начинкой, рождественский пудинг, желе с портвейном, печеные яблоки — все ставится перед ним, и все исчезает в его утробе.

И потому не удивительно, что, когда приходит время для послеобеденных развлечений, и он усаживается у волшебного фонаря, чтобы вкладывать раскрашенные слайды в окованную медью щель, то пользуется темнотой и тем, что смотрят не на него, — пользуется для того, чтобы расстегнуть жилет и брюки.

— Я скромная цветочница, — с придыханием читает он субтитры для Софи, а на стене гостиной появляется картинка: пухленькая девочка в лохмотьях красуется на углу лондонской улицы, умело приукрашенном кисточками сотрудников фирмы, выпускающей слайды.

Я вам продам букет

Из лютиков-подснежников,

А роз роскошных нет.

Девочка из слайдов, конечно, умирает на восьмом кадре. Ангелоподобная — уже тогда, когда торгует своими нарциссами, — она выглядит несколько более радостной, когда пара нежных серафимов подхватывает бездыханное тельце и уносит его на небеса.

Уильяму, больше привыкшему смотреть порнографические слайды у Бодли и Эшвелла, довольно скучно, но он не подает виду, потому что отец не поленился и купил три набора слайдов, за что заранее извинился sotto voce («понимаешь, среди этих чертовых штучек так мало таких, чтоб можно было ребенку показать, одни убийства и измены!»)

Второй набор слайдов, история героизма во время кораблекрушения, следует сразу за первым и хорошо принимается домочадцами, хотя в сюжете нет ни одной женской роли. Третий и последний — грустная повесть о юной продавщице кресс-салата, которая гибнет, пытаясь спасти пьяницу-отца, заставляет Летти и Джейни обливаться слезами; все закапчивается словом «ТРЕЗВОСТЬ» — оно вспыхивает на стене гостиной весьма досадным напоминанием, так как Уильям и его отец приготовились выпить.

— Доброй ночи, маленькая Софи, — говорит Уильям, когда Роза снова зажгла лампы, а волшебный фонарь погас. Конфетка не сразу понимает, что это конец рождественского праздника — во всяком случае, для девочки и ее гувернантки.

— Да, покойной ночи, маленькая Софи, — подхватывает и Генри Калдер Рэкхэм, разворачивая на коленях неиспользованную обеденную салфетку. — Беги к своим красивым новым игрушкам, пока их воры не украли!

Конфетка окидывает взглядом гостиную и замечает, что подарки уже убраны, а с ковров сметены обрывки цветной бумаги, все до последнего завитка мишуры. Служанки разошлись по закоулкам Рэкхэмова дома, каждая вернулась к исполнению своей функции, кроме Розы, которая откупоривает бутылки в гостиной. Рэкхэмы-мужчины подремывают, развалившись в креслах, утомленные организацией стольких удовольствий.

Конфетка берет Софи за руку, задержавшись на пороге, смотрит на Розу, ловит ее ответный взгляд, но горничная замкнута; она опускает голову, сосредоточившись на подносе с ломтиками ромовой бабы. Какая бы ни возникла близость от совместных безрассудных действий — сейчас между ними пролегла граница.

— Доброй ночи, — говорит Конфетка еле слышно, ведет Софи к лестнице, и они уходят наверх в тихие части дома, где в темноте закрытых спален их дожидаются подарки.

О том, чтобы уложить Софи, не может быть и речи: девочка слишком возбуждена, к тому же, у нее есть теперь чудесные новые игрушки, с которыми можно поиграть. Пока Конфетка собирается с мыслями, не зная, как ей повести себя, Софи опускается на колени перед французской куклой и тихонько катает ее взад-вперед. В тусклом желтоватом освещении спальни кукла выглядит загадочнее, чем в гостиной, но и реальнее — настоящая леди, только что покинувшая бальную залу или театр; вот-вот осторожно пойдет она по застланной ковром улице к собственному экипажу.

— Ну где он может быть? — бормочет Софи в нарочитой растерянности, поворачивая куклу на триста шестьдесят градусов, — я же сказала ему, чтоб он ждал меня здесь…

Она во всю длину раздвигает свою подзорную трубу и приставляет к правому глазу.

— Я найду его с помощью этой штуки, — объявляет она каким-то мальчишески уверенным тоном. — Даже если он далеко-далеко.

Софи исследует комнату, наводя трубу то на одно, то на другое — на сучок в обшивке, на болтающийся шнур от шторы, на юбки своей гувернантки.

— Как вы думаете, я могу быть исследователем, мисс? — с неожиданной серьезностью поднимает она глаза на гувернантку.

— Исследователем?

— Когда вырасту, мисс.

— А… А почему бы нет, — Конфетке хочется, чтобы Софи вспомнила о книжечке, которая валяется на полу; на ее первой странице сделана надпись: «Софи от мисс Конфетт. Рождество, 1875 год».

— Могут не разрешить, — размышляет ребенок, морща лоб. — Леди-исследователь…

— Сейчас другие времена, Софи, дорогая, — вздыхает Конфетка, — в наше время женщины мoгyт заниматься самыми разными делами.

Морщинки на лбу Софи углубляются: непримиримые убеждения няни и гувернантки приходят в столкновение в ее перенапряженном мозгу.

— Я могла бы исследовать такие места, куда не хотят путешествовать джентльмены-исследователи.

Снаружи доносится шум: какие-то люди шагают по дорожке у дома Рэкхэмов и громко распевают: «Всем веселого Рождества». Порывистый ночной ветер относит их грубые голоса.

Софи поднимается на цыпочки у окна, пытаясь рассмотреть поющих в темноте, но ничего не видит.

— Еще какие-то люди, — произносит она деланным тоном крайнего удивления, как хозяйка замка из волшебной сказки, которая пригласила дюжину гостей, а замок заполняется тысячью. Конфетка понимает, что девочка устала до безумия, и ее пора уложить в постель.

— Пойдемте, Софи, — говорит она, — пора спать. Купание можно отложить до утра. И я уверена, что завтра вам потребуется целый день, чтобы как следует познакомиться со всеми подарками.

Софи отходит от окна и отдается в руки Конфетки. Она не сопротивляется раздеванию, но помогает гувернантке меньше обычного: тупо смотрит перед собой, пока та снимает одежду с ее негнущихся рук и ног. На лице у Софи странное, отрешенное выражение; в голом тельце появляется что-то обиженное, когда Конфетка мягко понуждает ее поднять руки над головой, чтобы надеть ночную рубашку.

Принеси нам сладкий пудинг, Принеси нам сладкий пудинг С чашей доброго вина…

Так поют внизу.

— Наверное, сейчас не надо будить мою маму, правда, мисс? — выпаливает Софи. — Она все пропустила.

Конфетка откидывает одеяло, убирает грелку, которую Летти положила в постель, и похлопывает по согретому местечку.

Не уйдем без угощенья, Не уйдем без угощенья…

— Она плохо себя чувствует, Софи, — говорит Конфетка.

— Я думаю, она скоро умрет, — решает Софи, забираясь в постель. — Тогда ее зароют в землю.

На первом этаже хлопает дверь, и голоса смолкают — надо полагать, певцы получили свое и удовлетворились.

Стараясь не показать, какой тошнотворный холод побежал по ее жилам от слов девочки, Конфетка подтыкает одеяло Софи, поправляет подушку. Собирает и аккуратно располагает на комоде подарки: величественную французскую куклу рядом с неуклюже поникшим ухмыляющимся негритенком; новенький замшевый мешочек Софи, щетку для волос, заколку и зеркальце кладет ровным рядком, который замыкает подзорная труба. И наконец ставит на комод книгу.

«Приключения Алисы в Стране чудес», — написано на обложке. Но Софи уже провалилась через кроличью дыру беспамятства в свою собственную тревожную страну.

Тук-тук.

— Мисс Конфетт? Тук-тук.

— Мисс Конфетт?

— Тук-тук-тук-тук.

— Мисс Конфетт!

Она рывком садится в постели, хватая ртом воздух в ужасе и смятении.

— К-кто там? — окликает она мрак.

— Это Клара, мисс.

Конфетка трет глаза шершавыми подушечками ладоней, надеясь увидеть солнечный свет, если проморгается.

— Я что…проспала?

— Пожалуйста, мисс Конфетт, мистер Рэкхэм велел мне войти.

Дверь распахивается, Клара входит в комнату, высоко подняв руку с горящей лампой. Ее форменное платье измято, всклокоченные волосы венчиком окружают голову. Обычно непроницаемое или самодовольное лицо Клары сейчас искажено мятущимися тенями и неприкрытым страхом.

— Мне приказано удостовериться, что в вашу комнату никто не приходил, мисс.

Конфетка тупо моргает, всматриваясь в Клару сквозь пышные рыжие пряди собственных нечесаных волос, жестом выражает Кларе согласие на исследование географии своей комнатушки. Та сразу освещает лампой все четыре угла, смотрит здесь, там, здесь, там, заставляя свет и тени драматически метаться по стенам. Серьезной сосредоточенностью она напоминает размахивающего кадилом католического священника.

— Вы меня простите, мисс, — бурчит она, приоткрывая дверцу гардероба.

— С Софи все в порядке? — спрашивает Конфетка, которая уже зажгла лампу на столике. Три часа ночи, отмечает она.

Клара не отвечает, лишь изображает экстравагантный реверанс, приседая так низко, будто королеву приветствует. И лишь в последний миг до Конфетки доходит, что никакой это не реверанс — Клара собирается заглянуть под кровать.

— Позвольте, я вам помогy! — поспешно говорит Конфетка, наклоняясь так, что вся масса ее неприбранных волос свешивается до самого пола. Опершись на локоть, она запускает другую руку в сумрачное пространство под кроватью, отпихивая дневники как можно дальше, где они покажутся просто хламом.

— Мои извинения, мисс, — ворчит Клара и быстро покидает комнату. Сразу после ее ухода Конфетка выпрыгивает из постели и одевается.

Теперь она слышит, что дом охвачен шепчущим, суматошным волнением. Двери открываются и закрываются; в щелку под собственной дверью она видит хаотические вспышки света… Быстрее, быстрее, волосы просто невозможно причесать, их давным-давно надо было подстричь, но кто это сделает? От былой челки не осталось и следа; требуется уйма шпилек и заколок, чтобы держать их под контролем… Где туфли? И почему никак не застегивается корсаж; наверное, рубашка сбилась под ним…

— Темная комната! — кричит Уильям откуда-то снизу, — вы что, оглохли?

Женский голос, неопознаваемый и еле слышный, защищается: «Все комнаты темные»…

— Нет же, нет! — выкрикивает Уильям, явно в состоянии безумной тревоги. — Та комната, в которой раньше… Ах, да ты здесь тогда еще не работала!

Его тяжелые шаги удаляются по коридору.

Конфетка уже привела себя в пристойный вид — более или менее — и со свечой в руке выбегает на площадку. Прежде всего она несется к Софи, но, заглянув в ее комнату, видит, что ребенок крепко спит — или притворяется, что спит.

Лишь на обратном пути Конфетка замечает нечто совершенно поразительное и необычное — дверь спальни Агнес приоткрыта. Конфетка бежит вниз на голоса.

— Боже мой, мистер Рэкхэм, в такую ночь! — кричит Роза, и ее слова странно отдаются эхом по лабиринту коридоров, которые ведут в тыльную часть дома.

Место общей встречи — кухня, в мавзолейном безразличии которой сбилась подавленная, полусонная компания. Отнюдь не все обитатели дома: кухарку оставили похрапывать наверху; слугам недавно взятым, менее доверенным, которые, естественно, любопытствовали по поводу суматохи, было сказано идти спать и не совать нос, куда не надо. Здесь Уильям, Летти, Роза и Клара, полностью одетые и дрожащие. И, ну да, в дверях посудной плачет Джейни, расстроенная из-за того, что миссис Рэкхэм нет ни в леднике, ни в мясном шкафу, хотя мисс Тиллотсон в сердцах утверждает, что Джейни должна поискать ее.

Летти обхватила руками плечи и стиснула свои лошадиные зубы, чтобы они не стучали. Ее белый форменный передник блестит от влаги: она выскакивала под дождь со снегом, бегала стучаться в домик мистера Стрига. Но садовник слишком пьян, его не добудиться, а Чизман, видимо, поддался чарам «матери» и остался с нею на ночь. Так что Уильям Рэкхэм опять оказывается единственным мужчиной, которому предстоит справиться с кризисом.

Конфетку он встречает недружелюбным взглядом; он выглядит мертвенно бледным в рассеянном свете, отраженном от влажных поверхностей кухонного стола и пола, еще не просохших после недавнего мытья.

— Ее нигде нет, сэр, — умоляюще сообщает Роза; ее голос дрожит от крайней необходимости того, что она не отваживается сказать хозяину: он теряет драгоценное время, возможно даже, обрекает жену на гибель, не вынося поиски за пределы дома.

— А как насчет подвала? — требует Уильям, — Летти, ты слишком торопливо осмотрела подвал!

— Там пусто, мистер Рэкхэм, — убеждает его девушка; ее негодующее хныканье отдается в медных сковородках, развешанных на стене.

Уильям ерошит волосы и смотрит на окна, на черные стекла, заляпанные мокрым снегом и обмерзшие по краям. Не может это происходить с ним!

— Роза, неси фонари, — после томительной паузы хрипло приказывает он. — Будем искать вокруг дома.

Его глаза неожиданно заблестели, будто от запоздало загоревшегося огня — или от горячки.

— Всем тепло одеться! И надеть перчатки!

Беглый осмотр сада подтверждает наихудшие опасения: на снегу цепочка следов, которые идут от парадного в сторону ворот, ворота настежь распахнуты. Уличные фонари Чепстоу-Виллас тускло светят в мокрой мгле, каждый высвечивает лишь серый шар воздуха футах в пятнадцати над землей. Дорога непроглядно темна, за нею угадываются неосвещенные здания и извилистые дорожки между ними. Женщина в темной одежде быстро затерялась бы в такой темноте.

— Она в белом, вы не знаете? — спрашивает Уильям Клару, когда поисковая группа готова двинуться в путь.

Клара смотрит на него, как на недоумка, будто он пожелал выяснить, какой из бальных туалетов миссис Рэкхэм решила надеть по такому важному случаю.

— Я спрашиваю, она в ночной сорочке, Боже ее сохрани!? — рявкает Уильям.

— Не знаю, сэр, — злобно отвечает Клара, подавляя желание сказать, что если миссис Рэкхэм замерзла насмерть, — то наверняка в то время, пока Клару заставили искать ее в чуланах для метел и у гувернантки под кроватью.

Уильям, неповоротливый в тяжелой шубе, движется наугад в дымке собственного дыхания; две женщины следуют за ним. Поскольку нашлось всего три фонаря в рабочем состоянии, их поделили между Уильямом, Кларой и Розой. Летти и Джейни так возбуждены, что от них все равно не будет толку, пусть лучше ложатся спать. Что касается мисс Конфетт, то ей вообще незачем было беспокоиться и подниматься с постели.

Конфетка стоит в парадном и смотрит вслед уходящим. Когда они выходят за ворота и расходятся в разные стороны, мимо громыхает двуколка, заставляя вспомнить, что даже в столь поздний час Агнес могла остановить кеб и теперь находиться за мили отсюда, затерявшись в огромном, запутанном городе, пробираться по незнакомым улицам меж темных домов, где полно незнакомых людей. Кеб проезжает, из него доносится пьяный хохот, напоминая о том, что смерть от переохлаждения — лишь одна из множества опасностей, подкарауливающих беззащитную женщину в огромном мире.

Конфетке, трясущейся от холода в парадном, вдруг приходит в голову, что дом Рэкхэмов оставлен без присмотра, если другие служанки разошлись по своим комнатам, как им было велено. Значит, никто не увидит, что она открывает запретные двери, никто не помешает ей соваться, куда вздумается. Жаль терять золотую возможность, она уже рисует себе, как стоит у письменного стола Уильяма и читает нечто секретное. Да, ей надо торопиться наверх, чтобы сбылась эта фантазия из волшебного фонаря… Но нет, ей недостает воли, она так устала от краж, она больше ничего не хочет выведывать, а хочет только быть членом семьи, быть свободной от подозрений, радушно принятой — навсегда.

И вдруг, неведомо откуда взявшаяся мысль ударяет ее — Агнес где-то близко! Уверенность, похожая на религиозное озарение, обращение на пути в Дамаск. Какие они идиоты, Уильям и прочие, они пошли за блуждающим огоньком, по следам ночных певцов, которые не позаботились закрыть ворота! Конечно, Агнес не там, не на улице, она где-то здесь, она прячется у дома — очень близко!

Конфетка мчится в дом за фонарем и скоро возвращается с хлипким, плохоньким приспособлением, которое годится только для того, чтобы осветить застланный ковром переход из спальни в спальню. Конфетка бережно выносит его из дома, ладонью защищая трепещущий огонек от ветра и снега. Снежная крупа хлещет ее по щекам, острые крупинки обжигают холодом, как искры на ветру. Она, конечно, спятила, но она не может повернуть назад, пока не отыщет Агнес.

Откуда начать поиск в этой убийственно серьезной игре в прятки? Она ступает на подъездную дорожку, башмаки хрустят по гравию, смешанному со снегом. «Нет, нет», — говорит ей внутренний голос, когда она огибает дом Рэкхэмов, идет мимо эркеров гостиной и столовой. «Нет, не здесь, здесь даже не тепло. Подальше от дома, да, дальше в темноту. Теплее, так, теплее!»

Конфетка отваживается вступить в неизвестную ей часть Рэкхэмовых угодий, лежащую за парниками для овощей; их заснеженные панцири мерцают в темноте, как мраморные саркофаги. Оттого, что нужно все время следить за огоньком фонаря, она сбивается с пути, спотыкается то о садовый инструмент, то об угольный мешок, но все же добирается до конюшни, ни разу не упав.

«Очень горячо», — одобряет внутренний голос.

Двери каретного сарая закрыты, но не заперты; так силен инстинкт, который привел ее сюда, что она предполагает отсутствие замка еще до того, как это подтверждают глаза. Поднимает шпингалет, приоткрывает дверь, просовывает фонарь в сарай.

— Агнес?

Ответа нет. Но есть интуиция. Конфетка пошире открывает дверь сарая и проскальзывает внутрь. Рэкхэмов экипаж стоит недвижно в полумраке; он больше и выше, чем помнилось Конфетке. В этой полированной, отделанной сталью громаде есть нечто тревожное. С передка до земли свисает путаница цепей и кожаных ремней.

Конфетка подходит к окошку экипажа и поднимает фонарь к темному стеклу. Внутри шевелится что-то белое.

— Агнес?

— Моя… Святая Сестра…

Конфетка распахивает дверцу — Агнес съежилась на полу, подтянув колени к подбородку. Подбородок запачкан рвотой, глаза почти не видны под распухшими веками, веки едва поднимаются, приоткрывая лишь узенькую молочно-белую полоску. Агнес настолько окоченела, что больше не дрожит, а губы, намазанные кремом, по-прежнему выглядят как бутон розы. Слава Богу, она одета не в одну только ночную рубашку. Красный халат плотного шелка в восточном стиле лишь отчасти прикрывает белую рубашку; спереди он застегнут кое-как, большая часть пуговиц не в тех петлях. Ноги Агнес забинтованы по щиколотку, поверх бинтов на ногах — свободные вязаные шлепанцы; шерсть пропитана талым снегом и колюча от приставших к ней сучков и веточек.

— Пожалуйста, — говорит Агнес, не в силах поднять голову с колен, — скажи, что пришло мое время.

— Твое время?

— Отправиться с тобою… в Обитель.

Она облизывает губы, тщетно пытаясь вялым языком удалить с губы комочек подсохшей рвоты, прилипший к крему.

— Пока н-нет, — отвечает Конфетка, подавляя отвращение и стараясь говорить с властностью ангела.

— Они дают мне яд, — плаксиво жалуется Агнес.

Голова ее снова опускается, и влажные пряди тонких белокурых волос одна за другой соскальзывают с плеч.

— Клара с ними заодно. Она дает мне хлеб и молоко… пропитанные ядом.

— Пойдем отсюда, Агнес, — Конфетка тянется к карете, гладит Агнес по руке, как гладят больное домашнее животное.

— Ты можешь идти?

Но Агнес будто не слышит.

— Они меня откармливают для жертвоприношения, — продолжает она испуганным и напряженным шепотом. — Медленное жертвоприношение… всю жизнь продлится. Каждый день будет приходить другой демон и поедать мою плоть.

— Глупости, Агнес, — говорит Конфетка, — ты поправишься.

Агнес поворачивает голову к свету. Сквозь путаницу волос виден один широко раскрытый глаз, голубой, налитый кровью.

— Ты ноги мои видела? — спрашивает она с неожиданной сердитой четкостью. — Подгнившие фрукты. Подгнившие фрукты снова свежими не станут.

— Не бойся, Агнес, — убеждает ее Конфетка, хотя на самом деле сама страшно боится, что ее нервы не выдержат взгляда Агнес и пронзительности ее мучений. Она делает глубокий вдох, осторожно, как ангел бы сделал, и возглашает чарующим голосом — она надеется, безмятежным и внушающим доверие:

— Все будет хорошо, клянусь. Все обернется наилучшим образом.

Но обещание, при всем его пафосе, не производит впечатления на Агнес; оно лишь напоминает ей о других ужасах.

— Черви съели мои дневники, — стонет Агнес. — Мои бесценные воспоминания о маме и папе…

— Черви не съели твои дневники, Агнес. Они в сохранности у меня. — Конфетка тянется к Агнес, чтобы снова погладить ее руку.

— Даже дневники времен Эбботс-Ленгли, — утешает она, — где ты пишешь про французские диктанты и упражнения под музыку. Все в сохранности.

Агнес высоко вскидывает голову и вскрикивает от облегчения. Ее бледное горло пульсирует от крика, волосы снова падают за плечи, по щекам текут слезы.

— Увези меня, — молит она, — увези меня, прежде чем это сделают они.

— Еще не время, Агнес. Время еще не пришло.

Поставив фонарь на землю, Конфетка осторожно и медленно забирается в карету.

— Я скоро помогу тебе уйти отсюда. Скоро, я обещаю. Но сначала тебе нужно согреться, лечь в твою удобную, мягкую постель, отдохнуть.

Она обхватывает Агнес сзади, ловко поддерживает ее за подмышки, горячие и влажные от температуры.

— Пойдем, — говорит Конфетка и поднимает миссис Рэкхэм с пола.

Их движение обратно к дому оказывается не таким кошмарным, как боялась Конфетка. Конечно, теперь им приходится пробираться в темноте, потому что Конфетка не в состоянии и поддерживать Агнес, и фонарь нести. Но снег с дождем и ветер утихли; воздух под тяжелыми снежными тучами неподвижен и тревожен. К тому же Агнес не висит на ней мертвым грузом: она немного собралась с силами и без жалоб хромает и спотыкается рядом с Конфеткой — как пьяная потаскуха. К тому же теперь, когда место назначения — это монументальная громада дома, и в окнах первого этажа гостеприимно светятся лампы, идти гораздо легче, чем тогда, когда Конфетка наугад брела в чернильно-черную неизвестность.

— Уильям будет сердиться, — волнуется Агнес, когда они ступают на подъездную дорожку и под их ногами начинает похрустывать гравий.

— Его там нет, — говорит Конфетка. — И Клары тоже.

Агнес в изумлении смотрит на свою спасительницу, представляя себе Уильяма и Клару, которые расступились, как две половины Красного моря, руками и ногами бессильно отбиваясь от неодолимой сверхъестественной силы, которая выталкивает их вон. Потом она резко останавливается и бросает критический взгляд на дом, к порогу которого ведет ее ангел-хранитель.

— Ты знаешь, я никогда не любила это место, — отрешенно и раздумчиво замечает она.

Снежинки опять слетают с высоты, поблескивая на ее голове и плечах.

— От него пахнет… Пахнет людьми, которые ужасно стараются быть счастливыми, но безуспешно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Но теперь, мои дорогие дети — ибо так я думаю о вас, благословенных читателях моей Книги во всем мире — я преподала вам все уроки, какие знаю. Однако я слышу ваши голоса из таких далеких мест, как Африка или Америка, и таких отдаленных времен, как грядущие столетия. Они требуют: «Расскажи нам, расскажи нам, расскажи нам твою историю!»

О, вы, кто мало понимает! Не говорила ли я вам, что подробности моего собственного существования не имеют значения? Не говорила ли я вам, что эта Книга — не дневник? А вы все жаждете узнать обо мне!

Очень хорошо. Тогда я расскажу вам одну историю. Полагаю, раз вы прочитали все мои уроки и обдумали их, то вы это заслужили. И, возможно, Книга лучше выглядит, если она не такая тоненькая — хотя мне кажется, что в моем маленьком томике содержится больше, чем в самых толстых томах, написанных непросветленными душами. Но оставим это. Я расскажу вам историю о том, как я узрела то, что никому из нас не позволено видеть до Воскресения — но я видела это, потому что была озорницей!

Это произошло в одно из моих посещений, когда меня привезли в Обитель целительной силы — для исцеления. Я прибыла в ужасном состоянии, но после часа или двух нежных забот моей Святой Сестры мне сделалось лучше, и ужасно захотелось посмотреть другие кельи Обители, куда мне было запрещено ходить. Но я так хорошо чувствовала себя, что мне было скучно. Любопытство, это слово, которым мужчины пренебрежительно называют стремление женщин к знанию, всегда было самым большим моим недостатком, я признаю. Итак, дорогой читатель, я покинула пределы моей кельи.

Потихоньку, как преступница, я вышла и заглянула в замочную скважину соседнего помещения. Какой сюрприз! Я всегда полагала, что только нашему полу дают прибежище в монастыре здоровья, но там оказался Генри, мой деверь! (Я была отнюдь не против, потому что Генри был достойнейшим человеком!) Но клянусь, я никогда не заглянула бы в замочную скважину, если бы знала, что он окажется совершенно без одежды! И все же — я мельком увидела его. Рядом была одна из благословенных сестер, лечившая его ожоги. Я тут же отвернулась.

Я услышала шаги за спиной — в коридоре, но вместо того, чтобы убежать в собственную келью, в испуге поспешила вперед. Я прибежала прямо к самой запретной комнате, к комнате, на которой прикреплено золотое «А», — и влетела в нее.

Как могу я притворяться, будто раскаиваюсь в моем грехе непослушания? Я могу прочитать тысячу молитв Пресвятой Деве, и все же блаженно улыбаться от воспоминания. Я стояла, ослепленная и пораженная видением, в центре комнаты. Гигантский столб пламени, источник которого я не могла обнаружить: пламя будто исходило прямо из воздуха, немного выше пола и исчезало в вышине. Хоть я никогда не была сильна в вычислениях, но, думаю, примерная высота столба составляла не менее двадцати футов, а ширина — фута четыре. Пламя горело ярко-оранжевым цветом, без жара и без дыма. Я центре, как птица, парящая на ветру, висело нагое тело девушки. Я не видела ее лица, поскольку тело было обращено спиной ко мне, но оно было так прекрасно непорочно, как у девушки лет тринадцати. Пламя было настолько прозрачно, что я видела, как вздымается ее грудь, и поняла, что девушка не мертва, а спит. Пламя не наносило ей никакого урона, только поддерживало ее на весу и чуть шевелило волосы на шее и плечах. Расхрабрившись, я протянула руку в огонь, предполагая, что он похож на тот, которым горит зажженный бренди. Однако пламя оказалось куда более необычным — я могла глубоко погрузить в него пальцы, потому что оно было прохладным, как вода; оно было и впрямь как вода, текущая по руке. Не знаю, отчего это напугало меня сильнее, чем если бы я обожглась, но я вскрикнула от изумления и отдернула руку. Огонь заколебался от движения, затрепетал, я пришла в смятение, увидев, что тело девушки начинает поворачиваться!

Я не могла шелохнуться от благоговейного страха, пока тело полностью не повернулось, и я не увидела — что это мое тело!

Да, дорогие читатели, то било мое второе тело, мое солнечное тело — абсолютно совершенное: исчезли все отметины, которые оставляло на нем страдание.

Я так страстно желала увидеть его безупречность, что склонилась лицом прямо в огонь, испытав упоительное ощущение.

В особенности порадовали меня моя грудь, такая маленькая и гладкая, и нижняя часть моего тела, свободная от грубых волос, и конечно, лицо, с которого стерлись все тревоги. Должна сказать, мне было легче от того, что она спала, поскольку не думаю, что мне достало бы отваги заглянуть себе в глаза.

Наконец, взял верх испуг — или удовлетворение — я покинула комнату и со всех ног бросилась в свою келью.

Конфетка переворачивает страницу, но пафосно-нравоучительный эпизод — это, видимо, все, что успела написать Агнес для книги «Просветленные мысли и размышления о сверхъестественном Агнес Пиготт», прежде чем пришла к роковому решению откопать из земли свои старые дневники.

— Ну, и что ты думаешь? — спрашивает Уильям. Он сидит на краю письменного стола, а Конфетка стоит перед ним с раскрытой тетрадью в руках.

— Н-не знаю, — тянет она, все еще пытаясь догадаться, чего ей ждать от этого утреннего вызова в кабинет. И она, и Уильям смертельно утомлены, и, безусловно, обоим лучше бы занять измученные мозги не разбором бреда Агнес, а чем-нибудь другим.

— Она хорошо изложила сюжет, правда?

Уильям изумленно воззрился на Конфетку. Глаза у него больные и красные от бессонницы. Он, было, открыл рот, чтобы ответить, но у него заурчало в животе.

— Шутишь, что ли?

Конфетка закрывает тетрадь и прижимает ее к груди.

— Нет… конечно, нет… Но… Но это описание… Это ведь сон, так? Рассказ о том, что приснилось…

На лице Уильяма — гримаса раздражения.

— А остальное? А начало? Эти (он произносит слово с преувеличенным отвращением) «уроки»?

Конфетка закрывает глаза и глубоко дышит, борясь с желанием расхохотаться или посоветовать Уильяму оставить в покое свою несчастную жену.

— Ты ведь знаешь, я не самый религиозный человек на свете, — она вздыхает, — поэтому я не могу судить…

— Безумие! — взрывается он и ударяет ладонью по столу. — Чистый бред, ты что, не видишь?

Она отступает, инстинктивно отступает на шаг. Говорил ли он с нею так резко раньше? Может, расплакаться и дрожащим голосом пролепетать «Ты н-напугал меня», чтобы он покаянно обнял ее? Быстрый взгляд на эти руки и на кулаки заставляет передумать.

— Посмотри, ты посмотри на это! — бушует Уильям, указывая на шаткую стопку книг и брошюр на письменном столе. Их переплеты скрыты под суперобложками ручной работы — из драпировки или шелковых лоскутов. Хватает верхнюю, открывает и громко, издевательски читает: «От материи к духу: результат десятилетнего опыта вызывания духов, вместе с советами для неофитов. Силия И. Де Фой». Отшвыривает книгу, как безнадежно перепачканный носовой платок, хватает другую. «Палец в ране Христа: исследование библейских тайн. Д-р Тибет». Отшвыривает и эту.

— Я обыскал спальню Агнес, чтобы убрать оттуда все, чем она могла навредить себе. И что я обнаружил? Два десятка этих мерзких книжонок, которые она прятала в корзинках для шитья. Выписаны издалека — из Америки, или украдены — да, украдены — из библиотеки спиритов в Саутгемптон Роу. Книги, которые не стал бы печатать ни один нормальный мужчина, и не стала бы читать ни одна нормальная женщина!

Конфетка тупо моргает, не в силах оценить смысл этой тирады, но поражаясь яростности Уильяма. Тут гора книг и брошюр неожиданно рассыпается по всему столу. Одна падает на ковер — маленькая книжица размером с молитвенник, аккуратно обернутая в кружева.

— Уильям — ты чего от меня хочешь? — спрашивает Конфетка, следя, чтобы в голосе не прозвучало озлобление, — ты вызвал меня сюда. Софи сидит без дела в классной комнате, а я должна смотреть на вещи Агнес, которые ты… конфисковал. Не спорю, они свидетельствуют о чрезвычайно… спутанном сознании. Но чем я могу помочь?

Уильям запускает руку в волосы и, вцепившись в прядь, с силой прижимает к черепу — жест раздражения, который в последний раз она видела во время его спора с торговцами джутом в Данди.

— Клара заявила, — стонет он, — что категорически отказывается давать Агнес… лекарство.

У Конфетки есть несколько ответов, но она прикусывает язык, потому что ни один не отличается почтительностью по отношению к мужчинам, которым удобно держать жен под наркотиками. Взяв себя в руки, она говорит:

— Велика ли беда, Уильям? Агнес достаточно хорошо держалась на ногах, когда я вела ее к дому. Скорее всего, самое худшее уже позади, тебе не кажется?

— После того, что случилось ночью? И ты считаешь, что опасность уже позади?

— Я имела в виду ее ноги — они заживают.

Уильям опускает глаза. Только сейчас Конфетка замечает что-то вороватое в его поведении, какую-то собачью пристыженность, которой она не видела с тех пор, когда он впервые задрал ей юбки у миссис Кастауэй, умоляя сделать то, от чего отказались другие проститутки. Чего он хочет от нее теперь?

— Пусть так, — мямлит он, — но Клара — прислуга, которой я плачу, — открыто бросила мне вызов. Я велел давать Агнес лекарство до… Вплоть до новых распоряжений, а она отказывается.

Конфетка ощущает, как укоризна меняет выражение ее лица, и торопится придать себе невозмутимый вид.

— Клара — камеристка Агнес, — напоминает она Уильяму. — Подумай сам, как она может выполнять свои обязанности, если Агнес ей не доверяет?

— Хороший вопрос, — замечает Уильям, наклоняя голову.

Ему почти ясно, насколько непригодна Клара для своей должности.

— Она также наотрез отказалась запирать дверь спальни.

— Когда ухаживает за Агнес?

— Нет, потом.

Конфетка силится усвоить это сообщение, но оно плохо укладывается в голове.

— Ты имеешь в виду, что… То есть, что есть план… Что ты намерен… Что Агнес должна находиться под замком?

У него пылают щеки. Он отворачивается и негодующе тычет пальцем в сторону окна.

— А что, мы теперь каждую ночь будем приводить ее из каретного сарая или Бог знает откуда еще? Каждую ночь?

Конфетка еще сильнее прижимает к груди тетрадь, ей хотелось бы положить ее, но она боится хоть на миг оторвать глаза от Уильяма. Чего он на самом деле хочет? Какое безрассудное проявление покорности ему нужно, чтобы избыть ярость, от которой он просто лопается? Ему что, нужно измолотить ее кулаками, прежде чем вставить свои угрызения совести между ее ног?

— Агнес сейчас выглядит очень спокойной, тебе не кажется? — мягко начинает она. — Когда я привела ее с холода, она говорила только о том, как мечтает о горячей ванне и о чашке чаю. Она мне прямо сказала: дом есть дом.

Он злобно смотрит на нее — с откровенным неверием. Сто раз проглатывал ее вранье: и дрын у него гораздо больше, чем у других, и волосы на груди безумно эротичны, и быть ему первым парфюмером Англии, — но он этому не верит.

На миг ей становится страшно, что он схватит ее за плечи и вытрясет из нее правду, но он снова приникает к письменному столу и утирает руками лицо.

— Кстати, как ты узнала, где ее найти? — уже спокойнее спрашивает он.

Он не спросил ее об этом, когда под утро, промокший до нитки, обезумевший от тревоги, вернулся в дом — и нашел жену, засыпающей в постели.

(«Боже мой, Уильям, в каком ты виде!» — это было все, что она сказала, прежде чем снова закрыть глаза.)

— Я… я услышала ее голос, — отвечает Конфетка.

Сколько еще собирается Уильям держать ее здесь? Софи ждет в классной комнате, она сегодня довольно рассеянна и капризна, она и тянется к привычному распорядку занятий, и противится ему… Будут сложности, — и не только слезы, — если нормальная жизнь не восстановится быстро.

— Важно… чрезвычайно важно, чтобы она не убежала в ближайшие дни, — объявляет Уильям.

Самообладание Конфетки на исходе, тяжесть невыносима, и она срывается.

— Уильям, почему ты мне это говоришь? — резко спрашивает она. — Я думала, ты хочешь, чтобы у меня не было ничего общего с Агнес. А теперь — я что, должна быть ее надзирательницей? Или она должна сидеть в классной комнате во время уроков и следить, чтобы Софи хорошо себя вела?

Еще не договорив, Конфетка жалеет о своих словах; мужчине нужна постоянная, неустанная лесть, чтобы он не взбеленился; одно неосторожное замечание способно свести на нет его хрупкую терпеливость. Если же девушка хочет быть острой на язык, ей лучше на этом и строить свою карьеру — как Эми Хаулетт.

— Прости меня, Уильям, пожалуйста, прости, — умоляет она, закрывая лицо руками. — Я так измучена, да и ты, конечно, тоже!

Наконец он подходит и обнимает ее. Они прижимаются друг к другу. Тетрадь Агнес падает на пол, они соприкасаются щеками. Льнут друг к другу все сильнее, пока не начинают задыхаться. Внизу звенит колокольчик.

— Кто это? — пугается Конфетка.

— Поставщики и прихлебатели, — отвечает он. — Явились за рождественскими подарками. Им придется зайти попозже, когда Роза будет в состоянии заняться делом.

— Ты уверен? — спрашивает Конфетка, поскольку колокольчик не унимается.

— Да, да, — с раздражением отвечает он. — Сейчас Клара у Агнес, смотрит за нею, не отходя ни на шаг — как я от тебя.

— Но я думала, ты отпустил прислугу…

— Всех, кроме Клары, конечно! Если эта приблуда не желает делать то, что необходимо для сна Агнес, и запирать ее тоже не желает, тогда пусть, по-крайней мере, сидит с нею в комнате!

И, пристыженный бессердечием собственных слов, добавляет:

— Разве ты не видишь, что так жить нельзя?

— Прости, Уильям, — гладит она его по плечам. — Я могу играть только свою роль, как умею.

И с облегчением видит — получилось. Он крепко обнимает ее, тихонько и жалобно постанывая; напряжение понемногу начинает отпускать его; он готов к чему-то вроде исповеди.

— Я нуждаюсь, — шепчет он настойчиво и заговорщически ей в ухо, — я нуждаюсь в твоем совете. Я должен принять решение. Самое трудное решение моей жизни.

— Да, любовь моя?

Он стискивает ее талию, прочищает горло и выпаливает скороговоркой, комкая и глотая слова:

— Агнес сумасшедшая, она давно сошла с ума, с этим невозможно справиться, и, короче говоря, в общем, я считаю, что ее необходимо изолировать.

— Изолировать?

— В сумасшедшем доме.

— Так, — она снова принимается гладить его плечи, но вина делает его настолько обидчивым, что секундная пауза воспринимается как пощечина.

— Ее там могут вылечить, — доказывает он неуверенно и поэтому с горячностью. — Там она будет под постоянным присмотром докторов и сестер. Она вернется домой другим человеком.

— Так… На какой день ты договорился?

— Я на целые годы опоздал с этим! На двадцать восьмое, черт побери! Доктор Керлью вызвался… Ну… Сопровождать Агнес до места. Называется санаторий Лабоба.

И странно нарочитым тоном добавляет:

— В Уилтшире.

Будто уточнение местности должно окончательно рассеять все сомнения в достоинствах клиники.

— Значит, ты уже принял решение, — говорит Конфетка. — Так какой совет ты надеялся получить от меня?

— Мне нужно знать, — он со стоном утыкается лицом в ее шею, — мне нужно знать… Что это… Что я не…

Она кожей чувствует, как собирается в морщины его лоб, ощущает подергивание его подбородка…

— Мне нужно знать, что я не чудовище! — выкрикивает он, корчась от муки.

Легчайшим, нежнейшим движением Конфетка ерошит его волосы, осыпает поцелуями голову.

— Тише, — воркует она, — ты сделал все, что мог, любимый. Что только мог и ты делал так всегда, с вашей первой встречи, я не сомневаюсь. Ты…Ты хороший человек.

Он громко стонет от горя и облегчения. Вот чего он с самого начала и хотел от нее, для этого он и вызвал гувернантку из детской. Она крепко обнимает его, чувствует, как он обмякает в ее объятиях — и стыдится. Она знает: ни одно унижение, на которое она соглашалась, ни одна мерзость, наслаждение которой изображала, не могут сравниться по низости с этим.

— А если Клара расскажет Агнес о твоих планах?

Гнусный вопрос, но она должна его задать, и она уже до такой степени погрязла в вероломстве, что какая теперь разница… Горький привкус заговора на языке — ядовитая слюна леди Макбет.

— Она не знает, — бормочет Уильям в ее волосы. — Я ей не сообщил.

— Но что если двадцать восьмого…

Он высвобождается из ее рук и сразу начинает расхаживать по кабинету — глаза безжизненны, плечи ссутулены, руки возбужденно тискают одна другую.

— Я отпускаю Клару на несколько дней, — говорит он. — Бог знает, сколько свободных дней я ей задолжал, не говоря уже о бессонных ночах.

Он смотрит на окно, щурится.

— И я тоже уеду двадцать восьмого. Прости меня, Господь, Конфетка, я не в силах быть дома, когда будут увозить Агнес. Я… У меня дела. Я уезжаю завтра утром. В Сомерсете есть человек, который утверждает, что изобрел способ анфлеража, который не требует спирта. Он уже несколько месяцев шлет мне письма, приглашает приехать и удостовериться на месте. Скорее всего, шарлатан, но… Ах, ну уделю ему час времени. А когда вернусь… Что ж… Будет уже двадцать девятое декабря.

Две яркие картины бок о бок вспыхивают в воображении Конфетки. На одной Уильяма вводят в залитое мертвенным светом логовище плотоядно ухмыляющегося фигляра, окруженного булькающими и пенящимися колбами. На другой — Агнес рука об руку с доктором Керлью, человеком, который в ее дневниках зовется прислужником Сатаны, демоном, инквизитором и кровопийцей; тюремщик и узница шагают, как отец и невеста, к ожидающему их экипажу.

— А если Агнес окажет сопротивление доктору? — Уильям еще нервозней стискивает руки.

— Было бы гораздо лучше, если бы Клара не создавала трудностей с настойкой опиума. Сейчас Агнес не спит и постоянно настороже. Язычком пробует все, что ей дают, — совсем как кошка…

И он бросает взгляд на потолок, как будто возлагает ответственность на некую губительную силу в небесах, — обрушившую на него эту беду.

— Но доктор Керлью придет не один. С четверкой крепких мужчин.

— С четверкой?

Конфетка холодеет от ужаса, когда представляет себе пятерых здоровенных посторонних мужланов, которые набрасываются на маленькое, истощенное тело Агнес.

Уильям перестает ходить и глядит прямо на нее измученными, налитыми кровью глазами, умоляя принять еще одну маленькую его гнусность.

— Если выйдет нечто малоприятное, — продолжает он, нащупывая платок, чтобы вытереть пот со лба, — то дополнительные люди лишь обеспечат достойное выполнение задачи.

— Конечно, — слышит свой голос Конфетка. Внизу все звонят и звонят.

— Проклятье! — взвивается Уильям. — Когда я разрешил Розе поспать подольше, я же не имел в виду, что она проспит весь день!

Когда через минуту-другую Конфетка вернулась в классную комнату, все было не так. Она знала, что будет не так, и оказалась права.

Софи оставила свой письменный стол и теперь стоит на скамеечке перед окном, не шевелясь, будто не замечая возвращения гувернантки. Софи рассматривает в подзорную трубу внешний мир — мир, не содержащий ничего особенно примечательного: лишь свинцово-серое небо, немногочисленные прохожие и экипажи, движение которых угадывается за плющом, высаженным Стригом для маскировки Рэкхэмовой ограды. Однако для девочки с подзорной трубой даже эти невыразительные вещи могут быть занимательными, если ей больше нечего делать. Кто знает, на какое время оставила ее гувернантка — вопреки серьезным разговорам о том, сколько еще нужно изучить до Нового года?

Поэтому Софи пренебрегла обещаниями взрослых и проводит собственные исследования. Утром в ворота вошли какие-то мужчины странного вида, они позвонили в дверь и опять ушли. Роза, похоже, сегодня вообще ничем не занимается! Садовник вышел и выкурил смешную белую завертку, которая совсем и не сигара; потом вышел за ворота и скрылся на дороге, шагая очень медленно и осторожно. Чизман возвратился от своей мамы, и он тоже шел такой же странной походкой, как мистер Стриг — собственно, эти двое чуть не столкнулись в воротах. Служанка с кухни, девушка с противными красными руками, еще не появлялась, чтобы опростать свои ведра. Сегодня утром не было настоящего завтрака — ни овсянки, ни какао — только хлеб с маслом, вода и рождественский пудинг. А с подарками какая путаница! Сначала мисс Конфетт сказала: подарки должны оставаться в спальне, чтобы не отвлекать от уроков; потом передумала — почему? И где полагается находиться подаркам — в спальне или в классной комнате? И что делать с Австралией? Мисс Конфетт собиралась приступить к Новому Южному Уэльсу, но ничего не вышло.

Все вместе говорит о том, что Вселенная пребывает в беспорядке. Софи подкручивает объектив трубы, поджимает губы и продолжает наблюдение. Вселенная может в любую минуту восстановить свой порядок — или взорваться хаосом.

Войдя в комнату, Конфетка сразу ощущает неудовольствие, исходящее от девочки, хотя та стоит к ней спиной; беспокойство ребенок не скроет — как пукание или какашки. Однако Конфетка чует и другое: чем-то действительно пахнет, остро и тревожно. Господи, что-то горит!

Она подходит к камину — там на пылающих углях тлеет старая кукла, негритенок Софи, ноги уже сгорели дотла, одежда скукожилась, как пережаренный бекон, только зубы еще скалятся белым, хотя ленивые языки пламени с потрескиванием облизывают черную голову.

— Софи! — негодует Конфетка, которая слишком измучена, чтобы смягчить резкость тона. Старания правильно вести себя с Уильямом до капли высосали из нее тактичность. — Что вы наделали?

Софи напрягается, опускает подзорную трубу и медленно поворачивается на скамеечке. Лицо испуганное и виноватое, но в надутых губах читается вызов.

— Сожгла куклу. Негритенка, мисс.

И, опережая попытку воздействовать на ее детскую доверчивость, добавляет:

— Он не живой, мисс. Он просто старая тряпка и фарфор. Конфетка опускает глаза на разваливающийся маленький остов куклы, разрываясь между желанием выхватить его из огня — и ткнуть кочергой в этот ужас, чтобы он перестал чадить и поскорее прогорел. Она опять поворачивается к Софи, открывает рот, чтобы сказать… Но замечает прекрасную француженку, которая наблюдает за происходящим с другого конца комнаты, возвышаясь над Ноевым ковчегом — шляпа с перьями, самодовольное равнодушное лицо обращено прямо к камину — и слова умирают в гортани.

— Он с чайного ящичка, мисс, — продолжает Софи, — и под ним должен быть слон, мисс, которого нет, поэтому он не стоит, и потом — он черный, а настоящие куклы не черные. Правда же, мисс? И он грязный, мисс, с тех пор, как испачкался в крови.

Комната полна дыма; и девочка, и гувернантка раздраженно трут слезящиеся глаза.

— Но, Софи, бросить его в огонь… — начинает Конфетка, но продолжить не может — ей не выговорить слово «безнравственно». Это слово горит в ее мозгу, его выжгла там миссис Кастауэй: безнравственное есть то, чем мы не быть не можем, малышка. Это слово придумано, чтобы описывать им нас. Мужчины любят погрязать в грехе, а мы и есть тот грех, в котором они погрязают.

— Вам следовало спросить меня, — бормочет она, хватаясь наконец за кочергу — скоро они раскашляются, а если дым распространится по дому, будет беда.

Софи наблюдает, как кочерга меняет привычные очертания куклы. Огненное забвение…

— Но он был мой, правда, мисс?

Ее нижняя губа дрожит, глаза моргают и блестят.

— И я могу делать с моей куклой, что хочу?

— Да, Софи, — вздыхает Конфетка.

Огонь вспыхивает ярче, и ухмыляющаяся голова медленно скатывается в пепел, оставшийся от тела.

— Он был твой.

Конфетка знает, что нужно поскорее оставить в прошлом этот инцидент и возвратиться к урокам, но в голову приходит запоздалый ответ, и у нее нет сил удержаться:

— Его можно было отдать бедному ребенку, — она грубо тычет кочергой в золу, подчеркивая свои слова, — несчастному, бедному ребенку, у которого совсем нет кукол и ему не с чем играть.

И Софи разражается рыданиями, она рыдает в голос, рыдает так, что у Конфетки волосы дыбом встают. Софи неловко спрыгивает со скамеечки и падает прямо на попку. Она кричит и кричит, беспомощно путаясь в юбках. В одно мгновение ее лицо превращается в разбухший ком сырого мяса, склизкого от слез, соплей и слюны.

Конфетка замирает, пришибленная тем, как дико проявляется горе маленького ребенка. Она с трудом удерживается на ногах; ей хочется, чтобы это оказалось сном, от которого можно избавиться, повернувшись на другой бок. Если бы хватило смелости обнять Софи сейчас, когда она так уродлива и отвратительна, если бы ее руки смогли унять боль и прогнать гадкие мысли из корчащегося детского тела… Но нет у нее этой смелости; красное от рыданий лицо вызывает страх и брезгливость — а если есть нечто, способное доконать сегодня Конфеткины нервы, то это резкий отпор Софи. Поэтому она молча стоит; у нее звенит в ушах; зубы крепко сжаты.

Через несколько минут дверь открывается — видимо, после стука, которого они не слышали, и в классную комнату заглядывает остренькая мордочка Клары.

— Moгy ли я помочь, мисс Конфетт? — доносится ее голос.

— Не уверена, Клара, — отвечает Конфетка, а рев Софи неожиданно затихает. — Я думаю, это Рождество: столько волнений…

Плач Софи переходит в громкие всхлипывания, и лицо Клары твердеет, обращаясь в белую маску негодования и осуждения — как смеет эта противная девчонка из ничего делать такой шум!

— Скажи маме, что я прошу прощения, — хлюпает носом Софи. Клара бросает на Конфетку взгляд, который говорит: это ты забиваешь ей голову глупыми мыслями? И поспешно уходит к хозяйке. Дверь захлопывается, и классная комната остается в дыму и во всхлипываниях.

— Софи, поднимитесь, пожалуйста.

Конфетка молит Бога, чтобы девочка подчинилась без новых капризов. И та подчиняется.

Долгий остаток второго дня Рождества, дня незаметных приготовлений в путь, проходит, как сон, который все-таки мудро решил не становиться кошмаром, а превратился в мягкий сумбур.

Софи после истерики тихая и послушная. Она сосредоточивается на Новом Южном Уэльсе и названиях различных пород овец; она заучивает названия океанов, отделяющих ее дом в Англии от континента Австралия. Она замечает, что Австралия похожа на брошь, приколотую на Индийский и Тихий океаны. Конфетке кажется, что этот материк больше похож на голову скотч-терьера в ошейнике с шипами. Софи признается, что никогда не видела терьеров. Урок на будущее.

Дом Рэкхэмов опять нормально функционирует, когда слуги поднимаются с постелей и берутся за работу. В классную комнату приносят ленч — горячие ломтики ростбифа, турнепс и картофель; подается он ровно в час, и хотя на десерт опять рождественский пудинг, а не успокаивающе привычный рис, однако на сей раз он горячий, со сладким кремом и посыпан корицей. Вселенная явно пятится от края бездны.

Роза тоже занята нормальными делами, открывает дверь, когда звонит колокольчик, а он звонит очень часто, потому что эти странно одетые мужчины, которые раньше ушли ни с чем, возвращаются в расчете на рождественские подарки. При каждом звонке Софи и Конфетка выглядывают в окно — и каждый раз ребенок интересуется:

— Кто это, скажите, пожалуйста, мисс?

Она спрашивает кротко, старясь искупить свои проступки.

— Не знаю, Софи, — отвечает Конфетка по поводу каждого визитера.

Из признаний в неосведомленности возникает впечатление, что пусть мисс Конфетт и много знает о древней истории и географии дальних стран, но в том, что касается дома Рэкхэмов, она совершенно невежественна.

Во время краткой послеполуденной передышки, когда гувернантка клюет носом от изнеможения, Софи заявляет:

— Сегодня после уроков я почитаю мою новую книжку, мисс. Я посмотрела картинки, и они очень… заинтересовали меня.

Она надеется, что лицо гувернантки засияет одобрением. Но видит только слабую улыбку на гyбax, покрытых сухими чешуйками, видит глаза с красными царапинками на белках. Заживут царапинки или останутся навсегда? А может быть, нехорошо рассматривать картинки, прежде чем возьмешься за чтение? Что еще сказать мисс Конфетт, чтобы все опять стало хорошо?

— Австралия очень интересная страна, мисс.

Ночью в постели Конфетка не спит — терзаясь страхом, что так и не сумеет заснуть. Тогда ей конец, абсолютный конец. Проклиная все на свете, она закрывает глаза, а они, как назло, открываются и глядят в темноту. Существует естественный порядок сна и бодрствования, против которого она погрешила, и вот расплата.

А что, если к ней придет Уильям — для того, чтобы устроить разгул вновь обретенной уверенности перед отъездом утром? Или попросить — с выражением побитой собаки на лице — не вольет ли она в глотку Агнес дозу опиумной настойки? Или просто захочет зарыться лицом в грудь своей любящей Конфетки? Впервые за много-много месяцев Конфетке противно думать о прикосновении Уильяма Рэкхэма.

Она мается без сна с час или больше, потом зажигает лампу и вытаскивает из-под кровати дневник. Прочитывает страницу, две, две с половиной, но та Агнес Рэкхэм, что раскрывается в них, вызывает нестерпимое раздражение — тщеславное и пустое создание, мир ничего не потеряет; если она исчезнет.

«Так что ты будешь делать, когда явится добрый доктор со своей веселой четверкой? — спрашивает себя Конфетка. — Выведешь Софи в сад на прогулку, когда Агнес грубо поволокут в черную карету, а она будет отчаянно звать на помощь?»

В дневнике Агнес уже два года замужем — и жалуется на мужа. По ее словам, он целыми днями ничего не делает, только пишет статьи в «Корнбилл», которые «Корнбилл» не печатает, и письма в «Таймс», которые в «Таймс» не появляются. У себя дома он далеко не так интересен, как был в ее доме. И подбородок у него не такой твердый, как у его брата, она это заметила, и плечи не так широки — на самом деле Генри красивее, он очень красивый мужчина, к тому же такой искренний, если бы только не одевался как провинциальный галантерейщик…

Ну, все. Конфетка капитулирует, забрасывает дневник под кровать, тушит свет и снова пытается заснуть. Глаза болят и зудят — чем она заслужила все это… Ах, да… Тяжко голове, которая участвует в предательском заговоре против беззащитной женщины…

А Уильям? Спит он сейчас? Если судить по делам его, Уильям должен бы сейчас ворочаться и потеть в мучениях, но Конфетка полагает, что он спокойно похрапывает. Так, может быть, проснувшись утром, выспавшийся и посвежевший, он откажется от планов отправить жену в сумасшедший дом? Как же, как же. Конфетка по опыту знает: у Уильяма лицо человека, который миновал точку невозвращения.

«Все будет хорошо, клянусь. Все обернется к лучшему».

Это она обещала Агнес. Но разве не может все обернуться к лучшему, если Агнес отвезут в клинику? Мозги у нее не в порядке, это сомнений не вызывает; так нельзя ли привести их в порядок с помощью специалистов? Картина, которая преследует Конфетку: женщина в оковах, жалобно стенающая в застенке, где на пол брошена солома — это же чистейшая фантазия из дешевых романов. Это будет чистое и приятное место, этот санаторий Лабоба; за больными постоянно наблюдают доктора и сестры. Санаторий в Уилтшире… И кто может сказать, не нафантазирует ли себе бедная, заблудшая миссис Рэкхэм, что она в Обители Целительной Силы и что сестры — это монахини?

«Скоро я помогу тебе уйти отсюда. Скоро, я обещаю».

Это она сказала Агнес, предлагая напуганной женщине уцепиться за свою руку. Ах, но что такое обещания в устах шлюхи? Не более чем слюна, чтобы смазать что-нибудь себе или партнеру. Конфетка трет глаза в темноте, ненавидя себя. Она мошенница и неудачница; она выдумывает факты об Австралии… И Боже ты мой: жуткая улыбка негритенка — когда пламя лизало его голову!

«Другой человек, — подсказывает она себе. — Агнес вернется домой другим человеком». Так говорил Уильям, и разве это не может быть правдой? В санатории Агнес вылечат; уезжая оттуда, она расцелует сестер и со слезами на глазах пожмет руку доктору. Потом она приедет домой и признает Софи своей дочерью.

Мысль об этом, которая должна бы подбадривать, произвела обратный эффект: от нее по телу побежал противный холодок. В последние мгновения бодрствования, перед тем, как провалиться в сон, Конфетка, наконец, поняла, что должна сделать.

Сейчас вечер, двадцать седьмое декабря, и Уильям Рэкхэм сидит со стаканом виски в пабе, во Фроме, Сомерсет, страстно мечтая оказаться в послезавтрашнем дне. Он столько проехал, нашел столько занятий для себя (кто бы мог подумать, что осмотр старой сукновальной фабрики совсем не заинтересует его!) — и все же осталось заполнить еще тринадцать, нет, четырнадцать часов до прихода доктора Керлью в Чепстоу-Виллас. За это время что угодно может произойти — да и у него самого может случиться нервный срыв… А при том, что Клары нет дома и все оставлено на Розу и эту идиотку Летти, есть страшная опасность, что Агнес убежит… то есть, что Агнес может навредить себе…

Если бы только мог он без промедлений, отсюда, связаться с домашними и убедиться в безопасности Агнес. Как раз на прошлой неделе он прочел статью в «Хонз ревью» про аппарат, который должен скоро появиться в Америке: приспособление из магнитов и мембран, которое преобразует человеческий голос в электрические вибрации, что позволяет речи передаваться на большие расстояния. Вот если б такая штука была уже общедоступной! Только представить себе: он произносит в проводок несколько слов и получает ответ: «Да, она здесь, спит», и все — он избавлен от мук неизвестности.

С другой стороны, может быть, все это вздор; этот замечательный голосовой телеграф — небылица для заполнения места в журнале, у которого нет достойных статей. В конце концов, что привело его во Фром! Этот молодец, с его новым методом анфлеража, конечно, оказался проходимцем — и даже неинтересным проходимцем: Уильям рассчитывал, что его, по-крайней мере, развлекут булькающими газами, дурнопахнущими смесями и полузадушенными возгласами — вот видите! Вместо этого ему было предложено изучить исчерканные тетради простого университетского студента, пытающегося поймать на удочку благодетеля, который даст денег на его исследования. Боже, оборони нас от чрезмерно увлеченных молодых людей, которым требуются деньги на строительство воздушных замков!

— Я все-таки не понимаю, — еле сдерживая злость, говорит Уильям изобретателю, — если процесс происходит, почему вы не можете его продемонстрировать? В ограниченном масштабе — несколько цветков в духовке?

В ответ молодой человек беспомощно указал на скудость обстановки — в этих нищенских условиях невозможно даже самое скромное чудо. Чушь! Ну и пусть купается в жалости к себе; все равно его не вывести из заблуждения. Уильям пообещал иметь его в виду, пожелал успеха в исследованиях и унес ноги.

После этой тоскливой встречи Уильям бесцельно побродил но городу, возвратился к себе в меблированные комнаты и стал думать, чем заняться. Прилег на непривычную, слишком мягкую кровать и попробовал читать трактат о цветах и практических трудностях их разведения в холодном климате для целей парфюмерии, но понял, что не в состоянии сосредоточиться, и пожалел, что не захватил с собой какой-нибудь роман.

Более того, меблированные комнаты сильно деморализовали его. Хозяйка требовала, чтобы он по буквам продиктовал фамилию «Рэкхэм» для книги постояльцев, при этом смотрела ему прямо в лицо, не сомневаясь, что никогда раньше этого лица не видела. И точно — в ванной обнаружилось только мыло «Перз», ни на одном из туалетных принадлежностей он не увидел орнаментальное «Р». Уильям чуть не расплакался, сидя на бортике паршивой ванны в синих прожилках.

Теперь ему все ясно. С тех пор, как он взял в руки бразды правления делом Рэкхэма, он двигался вперед на оптимизме; его состояние росло с каждым месяцем, а возбуждающие полуночные разговоры с Конфеткой на Прайэри-Клоуз укрепляли уверенность в том, что будущее покорно ляжет к его ногам, что взлет Рэкхэмова предприятия к вершинам славы есть историческая неизбежность. И лишь теперь он прозревает истину, подмигивающую ему из туманов грядущего. Он построит империю, которую некому унаследовать, состарится и в старческом слабоумии будет наблюдать ее распад. Отчаяние ждет его — когда возведенное им здание превратится в колоссальную развалину — или (того хуже) будет растащено соперниками. В любом варианте, лет через сто или двести имя «Рэкхэм» уже не будет значить ничего. А семя унижения лежит здесь, вот в этой мыльнице во Фроме, Сомерсет.

Не в силах вынести собственную никчемность, он вышел на улицу и нашел таверну — таверну «Веселая пастушка», где сейчас сидит и потягивает виски. Отнюдь не веселое прибежище, на которое он рассчитывал; здесь темновато и тоскливо, деревянные полы цвета жженого сахара, стойка из поддельного мрамора. В камине пылает огонь, но на том начинается и кончается сходство с «Камельком». У камина свернулась старая собака со слезящимися глазами, поскуливающая сквозь сон, когда из огня вылетает искра. Двуногие обитатели таверны вовсе не те добродушные провинциалы, чьей болтовней он надеялся отвлечься; они пьют тихо, поодиночке или сбившись по трое, и только изредка апатично поднимают головы, чтобы заказать еще. Две безобразные бабы заняты непонятно чем за стойкой — так заняты, что даже не провожают нового посетителя к столику. Уильям сам выбирает себе столик в мрачной загородке у двери в сортир.

Часы над стойкой остановились в полночь — Бог знает, в какую полночь и как давно. Вероятно, испустили дух при последней попытке пробить последний час. Уильям достает часы, чтобы прикинуть, сколько времени ему тут сидеть до того, как можно будет отправляться спать с неплохими шансами заснуть. К нему немедленно подсаживается сомнительного вида человечек и предлагает золотые часы взамен Уильямовых серебряных. Увидев, что Уильям не проявляет интереса, человечек, хитро улыбаясь, спрашивает:

— Миссис нравятся кольца или ожерелья, сэр?

Уильям сжимает кулаки и грозится позвать полицию. Это производит желаемое воздействие, человечек исчезает, но Уильям обнаруживает, что у него дрожат руки. Он хмуро допивает виски и заказывает новую порцию.

Но через несколько минут к нему подсаживается другой — не мошенник на сей раз, а зануда. Этот — мрачный, с нависшими бровями, в твидовой куртке — спрашивает Уильяма, не приходилось ли им встречаться раньше: на конском аукционе или, может быть, на распродаже старой мебели, и неуклюже намекает, что, если Уильям интересуется чем-то в этой области, то стоило бы поговорить. Уильям молчит. Он сейчас видит семнадцатилетнюю Агнес, которая бежит по залитой солнцем свежей зеленой траве в усадьбе отчима за покачивающимся обручем; белые юбки завиваются вокруг ног. «Господи, мне уже пора повзрослеть, не правда ли?» — переведя дыхание, спрашивает она с намеком на предстоящее вхождение в ряды замужних дам. О Боже! Как она зарделась, произнося эти слова! А он что ответил?

— А вы чем занимаетесь?

— А? Что? — буркает он, расставаясь с видением своей нареченной. Зануда наваливается грудью на стол, и на щедро намасленных волосах вблизи обнаруживается легкий налет перхоти.

— У вас имеется собственное дело?

Уильям раскрывает рот, готовый сказать правду, но неожиданно пугается, как бы собеседник не принял его за вруна — завтра же сунет свой лоснящийся нос в одну из местных лавок и убедится, что не существует никаких туалетных средств Рэкхэма.

— Я писатель, — отвечает Уильям. — Пишу критические статьи для серьезных ежемесячников.

— Хорошо зарабатываете? — Уильям вздыхает.

— Жить можно.

— Как же вас зовут?

— Хант. Джордж У. Хант.

Тот кивает, без колебаний отправляя имя в бездонную пропасть.

— А я — Рэй. Уильям Рэй. Вспомните это имя, если вам когда-нибудь лошадь понадобится.

Он уходит.

Уильям украдкой осматривает паб, опасаясь новых нежелательных собеседников, но он, похоже, уже испытал на себе все, что может предложить паб в этом смысле. Только теперь он замечает, что помимо барменш и скверной масляной картины над дверью, изображающей пастушку, вокруг не видно ни одного женского лица. Барменши страшны, как смертный грех, у нарисованной пастушки косоглазие — непреднамеренный, вероятно, штрих — к тому же она щерит зубы в вульгарной улыбке. А у Агнес такой маленький и совершенный ротик, улыбка — как бутон розы… Хотя, когда последний раз он целовал ее прямо в губы, — лет пять назад, а то и больше, — ее губы были холодны, как дольки охлажденного апельсина…

Он поднимает стакан, показывая, что хочет еще виски. Он никогда не любил крепкие напитки, но качество здешнего эля — оно смутило бы даже Бодли и Эшвелла. Кроме того, если удастся одурманить мозги крепким напитком, то можно вернуться в свою комнату и, несмотря на ранний час, погрузиться в сон. Утром голова будет разламываться, но это небольшая цена за отдых без сновидений.

После еще двух порций виски он решает, что алкоголь уже оказал свое магическое воздействие на мозг; пора уходить. Часы над стойкой по-прежнему показывают двенадцать, а доставать часы из жилетного кармашка — слишком большая докука, да и уверен он, что если положит голову на подушку, то не пожалеет об этом. Он встает — и чувствует, что его вот-вот вырвет, и что он готов напустить в штаны. Делает неуверенный шаг к сортиру, но решает, что уединенный переулок предпочтительней, и, шатаясь, выходит из «Веселой пастушки» на темные улицы Фрома.

В несколько секунд нашелся узкий переулок, из которого уже несет человеческими отходами: идеальная ниша, чтобы сделать все, что надо. Покачиваясь от тошноты, он выуживает пенис из штанов и писает в дерьмо; к сожалению, струя мочи не успевает окончательно иссякнуть, как изо рта вырывается другая струя.

— Ах ты, бедненький! — слышится женский голос.

Он еще не проблевался окончательно, но слезящимися глазами смутно видит, что к нему подходит женщина — молодая женщина с темными волосами, без шляпки, в сером платье в черную полоску.

— Бедняга, — она приближается, покачивая бедрами.

Он отмахивается от нее, его еще рвет… С какой же быстротой собираются стервятники вокруг беспомощного человека!

— Тебе в постельку нужно, бедный мой малыш, — воркует она, так близко склоняясь над ним, что он видит маску пудры и родинку, нарисованную на худой щеке.

Он в ярости замахивается на нее.

— Оставь меня в покое! — вопит Уильям, и она — благодарение за малые милости — убирается вон.

Но через полминуты несколько пар сильных волосатых рук вцепляются в плечи и карманы Уильяма Рэкхэма, а когда он пытается вырваться, страшный удар по голове сваливает его в бездну.

Новая жизнь!

Поезд содрогается, останавливается, распахивая двери и извергая людское содержимое в суету Паддингтонского вокзала. Гул голосов сразу заглушает шипение пара; пассажиров, которым нужно забрать багаж с крыши поезда, едва не сносит нетерпеливая толпа, стремящаяся скорее уйти с платформы.

Толпа включает в себя все человеческие типы: колыхание ярких, пышных женских юбок подчеркивается траурными тонами мужских одежд; в толпе немало детей, подталкиваемых дорожными сумками и узлами, которые тащат взрослые. Как милы бывают дети, когда они хорошо одеты и ухожены! Но как жалко, что они так орут, когда им плохо! Пожалуйста — один уже вопит во весь голос, не обращая внимания на мамины уговоры. Дитя, слушайся маму, чертенок ты маленький; мама знает, что для тебя лучше, а ты должен вести себя хорошо; подними упавшую корзинку и шагай!

Женщина, которая наблюдает эту сценку и думает об этом, по всей видимости, — из лондонской бедноты. Она плохо одета, ее никто не сопровождает и она хрома. На ней мятое платье из темно-синего хлопка с серым передом в виде фартучка — фасон, который уже лет десять, если не больше, не носит ни одна модница; еще — поношенная шляпка цвета небеленого полотна, которая явно когда-то была белой; и еще — голубенькая накидка, затрепанная до такой степени, что ткань напоминает ту овечью шерсть, из которой прялись нитки для нее. Женщина поворачивается спиной к суете и становится в очередь к билетному окошку.

— Мне нужно в Лоствитиел, — говорит она кассиру, когда приходит ее черед.

Мужчина оглядывает ее с головы до ног.

— На этом маршруте нет третьего класса, — предупреждает он. Она достает из кармашка хрустящую новенькую банкноту.

— Я поеду вторым.

И застенчиво улыбается, возбужденная столь необычным приключением.

Кассир колеблется, не вполне понимая, не вызвать ли ему полицию — откуда деньги у этой обтрепанной женщины. Но у окошка столпилась очередь, а в ее измученном лице есть что-то располагающее; сложись ее жизнь по-другому, она могла бы стать чудной женой, мечтой любого мужчины — вместо того, чтобы вот так перебиваться. Да и откуда ему знать — почему бедно одетая женщина не может быть законной владелицей новенькой банкноты. Разные бывают люди. Не далее как на прошлой неделе он обслуживал женщину в сюртуке и брюках…

— Обратный? — спрашивает кассир. Поколебавшись, женщина улыбается опять:

— Да, почему бы нет? Никогда не знаешь…

Мужчина покусывает верхнюю губу, выписывая билет вечным пером.

— Семь семнадцать, седьмая платформа, — протягивает он билет. — Пересадка в Бодмине.

Бедно одетая женщина берет билет своей маленькой ручкой и, хромая, отходит. Она оглядывается по сторонам; забыв, что она одна, ожидает приближения камеристки с чемоданом ее туалетов. Потом вспоминает, что ей больше никогда не понадобится камеристка, что тряпки на ней — это ее последняя одежда в этой жизни, и их единственное назначение — прикрывать ее наготу, пока она не доставит свое старое тело к последней точке пути.

Глубокий вдох, чтобы собраться с духом, — и она начинает пробираться через толпу, двигаясь с осторожностью, опасаясь, как бы ей не наступили на ноги. Далеко пройти ей не удается — путь преграждает женщина почтенного вида. Обе исполняют маленькое pas de deux, как это часто делают дамы, сталкиваясь в узком проходе, потом одновременно останавливаются. Лицо старшей женщины источает сострадание.

— Могу ли я помочь вам, дорогая?

— Не думаю, — говорит Агнес.

Ее особо предупредили: не отвечать на вопросы незнакомых людей.

— Впервые в Лондоне?

Агнес не отвечает. Пусть она не очень ясно помнит, как ее провожали сегодня утром — было еще темно, совсем ранний час, когда шепот Святой Сестры пробудил ее ото сна, но одно она помнит с совершенной ясностью: Святая Сестра приказала, чтобы Агнес ничего не рассказывала о себе никому, пока будет в пути, каким бы доброжелательным ни был расспрашивающий.

— Я содержу христианский дом для женщин, впервые приезжающих в Лондон, — продолжает почтенная незнакомка, — простите за прямой вопрос, но, возможно, вы недавно овдовели…

Агнес опять не отвечает.

— Вас бросили?

Агнес отрицательно качает головой. Она надеется, что качать головой не возбраняется. Во время побега она следовала всем наставлениям Святой Сестры. Сначала убийственная весть о грядущем предательстве, потом переодевание, надевание башмаков на больные ноги; потом спуск вниз украдкой — как воровка в собственном доме — потом благородное, без слов, прощание у двери: она лишь взмахнула рукой, когда уходила, хромая, в снежную мглу… Она все это перенесла с отвагой, к которой ее призывала Святая Сестра, было бы трагедией поддаться слабости и согрешить против нее теперь.

— Вы, похоже, просто умираете от голода, дорогая, — замечает упорная самаритянка, — в нашем доме хорошо кормят, три раза в день, и у нас тепло. Деньги вам не потребуются, сможете отработать свое содержание шитьем или чем-нибудь еще, что вы умеете делать.

Агнес, сильно оскорбленная предположением, будто ее физическая форма улучшится от обжорства, от которого так разнесло приставучую толстуху, распрямляется во весь рост.

— Вы очень добры, мадам, — с уничтожающей вежливостью говорит она, — но вы ошибаетесь. Мне от вас нужно только одно — дайте мне пройти. Я не хочу опоздать на поезд.

У женщины вытягивается лицо, сострадательное выражение исчезает в уродливых складках, но она отступает в сторону. Агнес быстро уходит, изо всех сил стараясь ступать грациозно, будто скользит по бальной зале. Ей нестерпимо больно, но у нее есть гордость.

На седьмой платформе начальник станции следит за посадкой; он придерживает рукой язычок колокольчика, а рукояткой указывает пассажирам путь.

— Всем садиться! — выкрикивает он и зевает.

Агнес без посторонней помощи садится в свой вагон и находит себе местечко. Скамьи деревянные, как в церкви, без мягкой обивки, привычной для нее, но все чистенько — это вовсе не конюшня на колесах, какой она всегда представляла себе вагон второго класса. Ее попутчики — это бородатый старик, молодая мамаша с младенцем на руках (который, к счастью, спит) и угрюмый мальчишка с поцарапанной щекой и ранцем в руках. Памятуя указания Святой Сестры, Агнес усаживается у окна и сразу закрывает глаза, чтобы не дать повода вступить с нею в разговор.

По правде сказать, ее вдруг охватила такая усталость, что она не уверена, что ей достало бы сил говорить. Ноги болезненно пульсируют — они проделали долгий путь пешком по Ноттинг-Хиллу, пока на заре не появился спасительный кеб. Потом было долгое ожидание, пока не начал работать Паддингтонский вокзал, унижение от приказа полицейского проходить, — а после от приставаний пьяного мужчины. Она вытерпела и эти муки, но теперь наступила расплата. Страшно болит голова — как всегда — под правым глазом. Слава Богу, это последний день ее страданий от головной боли.

— Провожающих просят немедленно покинуть вагоны!

Голос начальника станции едва слышен из-за громкого пульсирования крови в голове, но ей и незачем его слушать — она уже столько раз слышала эти слова в сновидениях. В ее воспаленном мозгу звучит голос Святой Сестры, которая шепчет: «Помни, когда прибудешь к месту назначения и сойдешь с поезда, ни с кем не разговаривай. Иди и иди, пока не уйдешь подальше в сельскую местность. Постучись на ферму или в церковь, скажи, что ищешь Обитель. Не называй ее Обителью Целительной Силы, потому что она известна не под этим именем. Просто потребуй, чтобы тебя проводили к Обители. Не соглашайся ни на что другое, никому не говори, кто ты такая, и не принимай „нет“ за ответ. Обещай мне, Агнес, обещай мне!»

Поезд шипит, содрогается и приходит в движение. Агнес открывает один глаз — тот, который не болит, — и смотрит в окно, надеясь, все-таки надеясь, что ее ангел-хранитель на платформе — чтобы хотя бы кивком подтвердить: Агнес вела себя как смелая девочка. Нет, ее нигде не видно, она где-то спасает души и исцеляет тела. Агнес скоро увидит ее — в конце пути.

ЧАСТЬ 5

В большом мире

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Наслаждаясь теплом небес, невесомая и обнаженная, плывет она высоко над фабричными трубами и церковными шпилями в верхних слоях накаленного неба. Воздух опьяняет запахами, приливает и отливает громадными волнами ветра и мягких облаков — это отнюдь не бездвижное, прозрачное забвение, каким она всегда представляла себе Рай. Скорее, это океан, которым можно дышать, и она движется в плотном воздухе, сокращая расстояние между своим телом и телом мужчины, который летит рядом с нею. Когда они оказываются достаточно близко, она раскрывает бедра, обвивает его руками и ногами, открывает губы, чтобы принять в себя его любовь.

— Да, о да, — шепчет она и обнимает его чресла, чтобы вобрать его поглубже в себя; нежно целует его; они сливаются, становясь единой плотью. Край облака одеялом обвивается вокруг их соединившихся тел, а они скользят сквозь душистые волны вечности, их несут ритмические течения и страстные соприкосновения.

— Кто б мог подумать, что это будет так? — говорит она.

— Сейчас не разговаривай, — вздыхает он, перемещая ладони с ее плеч на ягодицы, — вечно ты болтаешь.

Она смеется, зная, что он прав. Его грудь давит на ее груди, это и утешает, и возбуждает ее. У нее набухли соски, а щелочка, изголодавшаяся по его семени, сосет и глотает. Они перекатываются и извиваются на краю огромного облака, пока страсть не пронизывает ее тело огнем; она откидывает голову, задыхаясь от счастья…

— Эммелин!

Судороги блаженства не мешают ей сохранять здравый смысл; она знает, что зов исходит не от Генри, чье горячее дыхание ворошит ее волосы, а из иного, невидимого источника.

— Эммелин, ты там!

«Как странно», — думает она, когда, пробивая спиной облака, падает с небес на землю, если это зов Бога, так Он наверняка прекрасно знает, что я здесь!

— Эммелин, ты меня слышишь?

Она приземляется на кровать — удивительно мягко приземляется, учитывая головокружительную скорость снижения. Задыхаясь, садится в постели, а у входной двери продолжается шум.

— Эммелин!

Господи, спаси: это же ее отец. Она соскакивает с кровати, сталкивая Кота, который валится на спину и болтает всеми четырьмя лапами. Она оглядывает спальню, ища, чем бы прикрыть наготу, но на глаза попадаются только сюртук и сорочка Генри, которые в последнее время — вместе с другими предметами его одежды из мешка «Таттл и сын» — она берет с собой на ночь в постель для утешения. Набрасывает теплый, измятый сюртук на плечи как накидку; рукава сорочки обвязывает вокруг талии — сорочка играет роль фартука — и несется вниз.

— Да, отец, я здесь, — кричит она через прямоугольный барьер из дерева и матового стекла, — я… извини… Я не слышала… я… работала!

Солнце уже высоко, часов одиннадцать, никак не меньше; неудобно признаваться, что спала в такое время.

— Эммелин, извини за беспокойство, но я по срочному делу, — говорит отец.

— Это ты меня извини, но… я не могу впустить тебя…

Что с ним приключилось? Ну не принимает она у себя никого; он вроде бы это знает.

— Можно, я зайду к тебе попозже? Или после обеда?

Искаженная тень его головы в темном цилиндре приближается к стеклу.

— Эммелин…

По тону ясно, что ему никак не нравится обращать на себя внимание соседей и прохожих, на глазах у всех ломясь к собственной дочери.

— От нашего разговора может зависеть жизнь женщины.

Эммелин с минуту обдумывает услышанное. Что отец не любитель мелодрам, это ей известно; значит, жизнь какой-то женщины действительно в опасности.

— Уф… можешь подождать несколько минут? Я сейчас соберусь… Бежит наверх, одевается… В жизни так быстро не одевалась. Панталоны, шемизетка, платье, жакетка, чулки, подвязки, башмаки, перчатки и шляпка — времени на все уходит примерно столько, сколько леди Бриджлоу потратила бы на обдумывание, как заколоть одну шпильку.

— Я готова, отец, — запыхавшись, кричит она в дверь, — сейчас выйду. Силуэт отца отступает от двери, она выскакивает, тщательно запирая за собою пыльный хаос, и глубоко вдыхает свежий холодный воздух. Поворачивая ключ, чувствует на себе отцовский взгляд, но отец воздерживается от комментариев.

— Ну вот, — бодро говорит она, — можем идти.

Поворачивается к отцу — он, как всегда, выглядит безупречно, а вот она, к сожалению, нет. Отец смотрит на дочь, чуть насупившись. Он — человек красивый и величавый. Да, это так, хотя лицо его покрыли морщины — следствие забот. На свете столько болезней, и он ведет с ними бой, этот старик с докторским чемоданчиком.

В том жалком письме от миссис Рэкхэм именно ссылка на злобность доктора Керлью и убедила Эммелин, что ум несчастной хрустнул. В глазах Эммелин отец — эталон доброжелательности, мастер по ремонту костей и перевязыванию ран, в то время как она сама, следуя филантропическому примеру отца, только и может, что писать письма политикам и уговаривать проституток.

Мысли об этом мгновенно проносятся в ее уме. Отец стоит, возвышаясь над нею, на дорожке у дома; она замечает его нетерпение, нервозность, с которой он оглядывает улицу, и понимает, что случилась беда.

— В чем дело, отец? Что случилось?

Отец жестом приглашает ее пройти вперед — подальше от возникшей у соседнего дома старухи-сплетницы с подкладным бюстом и лисой на шее.

— Эммелин, — говорит он, когда они оставляют преследовательницу далеко позади, — то, что я тебе сейчас скажу — секрет, но секретом долго не останется: пропала миссис Рэкхэм. Вчера утром ее должны были увезти в санаторий. Я пришел к ней домой, чтобы сопровождать ее, но она пропала. Исчезла.

Внимательно слушая, Эммелин поглядывает на небо и на прохожих, стараясь понять, который все-таки час.

— Отправилась в гости к приятельнице?

— Исключено.

— Почему? Что у нее, друзей нет?

Небо темнеет: неужели уже смеркается, не может быть! Да нет, просто собираются тучи, готовясь излиться на землю.

— Мне кажется, ты не понимаешь ее положения. Она бежала из дому среди ночи в состоянии полного умственного расстройства. Вся ее одежда — платья, жакетки, накидки и блузки — на месте. За исключением пары башмаков и кое-чего из нижнего белья. Иными словами, она вышла на улицу полуголая. Вполне могла замерзнуть насмерть.

Эммелин знает, что должна бы онеметь от жалости, но инстинкт спорщицы берет верх.

— Выскочить неодетой на улицу зимой — так делают многие женщины, и не умирают от этого, отец.

Он снова оглядывается, чтобы удостовериться, что разноперая уличная публика — подметальщики, мальчишки-посыльные, избалованные собаки и дамы — не могут услышать их.

— Эммелин, я тебя прямо спрошу. В письме, которое тебе написала миссис Рэкхэм, она упоминала какое-то место, куда страстно желала бы поехать. Она хоть намекнула — где может быть это место? В географическом смысле?

Эммелин не знает, изумиться ей или обидеться.

— Понимаешь, отец, она рассчитывала, что это я скажу ей, где оно находится.

— И что ты ей посоветовала?

— Просто не ответила, — говорит Эммелин. — Ты же отговорил меня. — Доктор Керлью кивает, явно разочарованный.

— Господи, помоги ей, — бормочет он.

Мимо громыхает телега, ломовая лошадь сыплет навозные яблоки, оставляя за собой долгий след.

— Я и не знала, что миссис Рэкхэм так далеко зашла, — говорит Эммелин. — Я имею в виду ее голову.

Доктор Керлью следит за подметальщиком, но тот не двинулся с места; он присматривается к другой паре, которая как раз приближается к соседней куче нечистот.

— Она и в рождественскую ночь убегала из дому, — объясняет он дочери. — Половина Рэкхэмовой прислуги до зари бегала под дождем и снегом в поисках. В конце концов она нашлась в каретном сарае. Мисс Конфетт, гувернантка, обнаружила ее там.

Эммелин настораживается, услышав довольно необычное имя, но она готова поклясться, что оно ей что-то напоминает. Но что?

— Ужасная история! Я ничего не знала! А что ее муж, Уильям, он совсем не подозревает, где может быть жена?

Доктор Керлью качает головой.

— Наш чемпион промышленности, — устало-саркастично говорит он, — только утром был доставлен домой из больницы в Сомерсете. На него глухари напали во Фроме.

Эммелин неприлично фыркает:

— Кто-кто?!

— Глухари. Грабители, которые подстерегают пьяных у кабаков. Как же так, Эммелин, ты столько времени проводишь в «Обществе спасения», общаешься с низами Лондона, и никогда не слышала этого словечка?

— Зато слышала другие, которых ты можешь и не знать, отец, — парирует она. — И как же чувствует себя мистер Рэкхэм?

Доктор Керлью раздраженно вздыхает:

— Вернулся без серебряных часов, без теплой куртки, без некоторой суммы денег. К тому же он весь в синяках, у него сотрясение мозга, плохо с глазами и перелом парочки пальцев. Похоже, один из мерзавцев наступил ему ногой на правую руку. Еще сильно повезло, что ножом не пырнули.

Эммелин видит мясную лавку. Место, где она в последнее время стала своим человеком. Если бы она захватила кошелек, можно было бы купить что-нибудь Коту на завтрак. А может, мясник в кредит отпустит…

— По-моему, нужно обратиться в полицию, — говорит она, замедляя шаг.

Понять бы, сколько еще времени отец будет тащить ее за собою, прежде чем поймет, что от нее нету толку, и даст ей заняться собственными делами. Поговорить бы с мясником по-дружески, наедине…

— Рэкхэм и слышать об этом не хочет. Бедный дурак боится скандала.

— Но все равно, если жена пропала два дня назад…

— Да, конечно, ему придется известить полицию, и в ближайшее время. Но с его точки зрения, полиция — это последнее средство.

Эммелин приостанавливается перед витриной, где за стеклом висят вниз головами туши барашков и поросят с распоротыми животами, украшенными связками сосисок.

— Значит, надо полагать, я была предпоследним?

Доктор Керлью внимательно смотрит на дочь, на эту небрежно одетую, плохо ухоженную сухопарую женщину, комбинацию из мяса и костей, которую тридцать лет назад он сотворил. С той поры она выросла, но не стала красивой — более чем неудачное сочетание его собственного длинного лица и шишковатого, неправильной формы, черепа его жены. Он вдруг вспоминает дату ее рождения и смерти ее матери — двух событий, которые произошли в одной и той же кровати в одну и ту же ночь — и неожиданно осознает, что, несмотря на слабое здоровье, Эммелин сейчас намного старше своей матери. Мать умерла розовощекой и ничего не понимающей, без морщин на лбу, без гусиных лапок в углах глаз, без выражения усталой мудрости — и без стоически переносимого горя.

Он склоняет голову, а тем временем тяжелые капли дождя начинают падать на обоих.

— Ладно, дочка, — вздыхает он.

— Полиция, — говорит Уильям. — Мне придется с-сообщить в п-по-лицию.

И морщится, злясь на проклятое заикание, которым треснувший череп поразил его язык. Будто без этого было мало бед!

Они с Конфеткой сидят в его кабинете поздним вечером 30 декабря. Если прислуге хочется посплетничать, оснований для этого сколько угодно, хотя, черт побери, нет ничего некорректного в том, что гувернантка, выполнив свои обязанности, предлагает свои услуги в качестве секретаря, поскольку состояние хозяина не позволяет ему вести корреспонденцию самостоятельно. Господи, почему он не может прибегнуть к помощи единственной образованной женщины в доме без вмешательства всезнающей Клары, которая обязательно заподозрит его в распутстве? Что ж, пусть, если осмелится, сунет в кабинет свой любопытный нос. Увидит, что здесь ничего не происходит, только бумаги шуршат!

— А ты что думаешь? — спрашивает он Конфетку через комнату.

(Уильям растянулся на оттоманке — голова забинтована, распухшее багровое лицо разукрашено почерневшими следами кровоподтеков, правая рука в гипсе висит на перевязи. Конфетка очень прямо сидит за его письменным столом, занеся перо над листом бумаги; она готова записывать под диктовку.)

— Что ты молчишь, черт возьми?

Конфетка обдумывает ответ. Уильям стал невыносимо капризен после возвращения из Сомерсета; удар по голове не улучшил его характера. Энтузиазм, порожденный тем, что ей доверили вести корреспонденцию, что она заняла собственное кресло Уильяма за полированным ореховым рулем «Парфюмерного дела Рэкхэма», испарился — вследствие пугающей переменчивости настроений хозяина и любовника. Даже волнение, вызванное его благословением на подделку подписи «Рэкхэм» — они с Уильямом решили, что подделка будет лучше тех инфантильных каракулей, которые он сможет вывести левой рукой, — утратило всю его трепетность, когда ее обругали за медлительность.

— Полиция? Тебе виднее, Уильям, — говорит Конфетка. — Хотя, надо признаться, я не могу представить себе, как могла Агнес уйти далеко. Женщина, которая ковыляет на больных ногах, неодетая, если верить Кларе…

— П-прошло т-три дня! — восклицает Уильям, то ли все подтверждая, то ли опровергая.

Конфетка перебирает в уме варианты действий, которые она могла бы посоветовать, но, к сожалению, в каждом есть больший или меньший элемент риска, что Агнес найдут.

— Может быть… Вместо орды полицейских и сообщений в газетах лучше обратиться к частному детективу?

Она ничего не знает о детективах, кроме того, что прочитала в «Лунном камне», но надеется, что среди них больше неповоротливых Сигрейвов, чем ловких Каффов.

— Черт меня побери, если я это сделаю… Черт меня побери, если не сделаю! — кричит Уильям.

Левая рука хочет ухватиться за прядь волос, но наталкивается на бинты.

— Я… Я не поняла, любовь моя…

— Если я выставляю ситуацию с Агнес на публичное обозрение, это не-вооб-бразимый позор для нее. Ее имя — и мое тоже — станет предметом насмешек отсюда до…до…Туниса! А если я веду себя осторожно, то пройдет еще день — а она в см-мертельной опасности…

— Но какая опасность ей угрожает? — спрашивает Конфетка самым мягким и рассудительным тоном. — Если она замерзла насмерть в ту ночь, когда убежала… то… ей уже больше ничего не грозит и остается лишь найти ее тело. Если же она жива, то это значит, что ее кто-то приютил. Следовательно, она пока в безопасности, а тем временем осторожное расследо…

— Она моя ж-жена, черт побери! — орет он. — Моя жена! — Конфетка сразу наклоняет голову, надеясь, что его ярость утихнет, прежде чем прислуга и Софи услышат крики. На листе бумаги с рэкхэмовским грифом написано лишь «Уважаемый мистер Вулворт» и больше ничего; капелька чернил, упавшая с пера, растеклась по бумаге кляксой.

— Можешь ты понять, что А-агнес, возможно, требуется срочно спасать? — беснуется Уильям, обвиняющим жестом здоровой руки указуя на мир за окном.

— Но, Уильям, я же сказала…

— Речь не просто о т-том, мертва она или жива, — существует еще у-участь пострашнее смерти!

Конфетка поднимает голову и недоверчиво глядит на него.

— Ты не играй со мной в не-невинность, — бушует он. — Пока мы с тобой тут толкуем, какая-нибудь вонючая старая ведьма, наподобие твоей миссис Кастауэй, ус-страивает ее в омерзительный бардак!

Конфетка кусает губу и отворачивается к обоям в табачных пятнах. Слезы бегут по лицу, и она позволяет им стекать по подбородку за высокий ворот платья.

— Я уверена, — произносит она, справившись с голосом, — что Агнес настолько слаба и больна… что ее не станут использовать так, как ты боишься.

— Разве ты не читала «Новый л-лондонский жуир»? — мгновенно наносит он ответный удар. — Существует такой славный вид торговлишки — умирающими девушками. Или ты забыла?

Он стонет от омерзения, будто только сию минуту в нос ему ударил гнусный смрад человеческой низости.

Конфетка сидит в молчании, ожидая продолжения, но приступ прошел, плечи у него обвисли; и она уже думает, не погрузился ли он в забытье.

— Уильям? — смиренно окликает она. — Не ответить ли нам на письмо мистера Вулворта?

Прощай, тысяча восемьсот семьдесят пятый.

Если тридцать первого декабря в доме Рэкхэма и совершаются некие праздничные действия, то происходит это в тайне и, разумеется, без участия хозяина. В других домах по всей метрополии, а в сущности, по всему цивилизованному миру, царят возбуждение и ожидание Нового года, но в доме на Чепстоу-Виллас открытие нового календаря блекнет по сравнению с тем событием, которого все ожидают. Жизнь замерла между двумя эпохами: временем до исчезновения миссис Рэкхэм, и моментом — неизвестно, как долго его ждать, — когда выяснится ее судьба и обитатели дома смогут выдохнуть воздух, болезненно задержанный в легких.

В первый день января 1876 года слуги занимаются своими делами, будто это самый обычный день. Смазываются противни для выпекания хлеба, понадобится он или нет, гладится постельное белье и добавляется к запасным стопкам; утку, в которой завелись черви, пришлось отнести садовнику на компост, но в целом все делается как надо. Даже Клара деловито поднимается и спускается по лестнице, входит и выходит из спальни миссис Рэкхэм, хмурым видом предостерегая других слуг, что им лучше не спрашивать ее, зачем она это делает.

Гувернантку не обвинишь, что она лишняя в доме. Первую половину новогоднего дня она проводит в работе по новому распорядку: утром уроки с мисс Софи, торопливый ленч и два часа работы с хозяином у него в кабинете.

Конфетка и Уильям берутся за работу без обмена любезностями, без предисловий. Для промышленности они не мужчина и женщина, а просто винтики; в этом мире нет смысла объяснять, что у человека сломаны пальцы, или болит голова, или что у него пропала жена — счета должны быть оплачены, недостойные поставщики призваны к порядку, а в неудаче с сухими духами «Тысяча цветов» следует решительно разобраться.

Конфетка пишет письма многочисленным имярек эсквайрам, мягко советует Уильяму изменить сварливый или обиженный тон, прилагает все усилия, чтобы письма не превращались в полную невнятицу. Почти не думая, переводит фразы типа «пусть подавится, скотина!» как «искренне Ваш», исправляет подсчеты, когда Уильяму недостает терпения разбираться в цифрах. Сегодня он уже дал себе волю: яростно обрушился на производителя ламповой копоти в Уэстхэме, а теперь лежит на оттоманке и громко сопит, дыша через распухший, забитый кровью нос.

— Уильям? — тихонько зовет Конфетка, но он не слышит, а она уже усвоила, что он злится, когда его будят; если же дать ему поспать, то, скорее всего, потом только поворчит немного.

Чтобы занять время, пока Уильям не проснется от болей или пока ей не нужно будет идти к Софи, Конфетка читает «Иллюстрейтид Лондон Ньюс», бесшумно переворачивая страницы. Она знает, что полиция уже извещена об исчезновении Агнес; просьба Уильяма о максимальной сдержанности явно принята во внимание, потому что в газете нет упоминания о миссис Рэкхэм. Сенсацией дня стало то, что уже успели окрестить (вот так творятся легенды) Великим крушением на Северной железной дороге. Рисунок, «изготовленный на основе наброска, наспех сделанного одним из спасшихся пассажиров», изображает группу плечистых мужчин в толстых куртках, столпившихся вокруг опрокинутого вагона «Летучего Шотландца». По неумелости художника или, возможно, но его излишней деликатности, спасатели смахивают на почтальонов, разгружающих мешки с почтой; картинка никак не передает ужаса катастрофы. Погибло тринадцать человек, двадцать четыре сильно пострадали в страшном столкновении у аббатства Риптон, к северу от Питерборо. Виной всему семафор, замерзший в позиции «закрыто». Несчастье, которое должно разогреть кровь полковника Лика.

Конфетка, конечно, думает об Агнес, представляет себе, как ее вытаскивают с переломанными костями и распоротым животом из-под обломков. А возможно ли, чтобы Агнес так долго добиралась из Ноттинг-Хилла до города, а потом села бы в поезд на Эдинбург? Конфетке трудно в этом разобраться; она понятия не имеет, куда Агнес направилась, добравшись — если добралась — до Паддингтонского вокзала. «Прочитай расписание, и нужное название само откроется тебе» — был единственный совет, который дала пресловутая Святая Сестра, единственный совет, который она могла дать — при полном невежестве Конфетки в отношении железных дорог. А что, если Агнес заворожило церковное название «Аббатство», и она решила там сойти?

Под статьей напечатана справка: «Безопасность поездок по железной дороге».

«В 1813 году 17246 человек погибли насильственной смертью, в среднем 150 человек на миллион. Из этого числа 1290 жертв стали результатом железнодорожных происшествий, 990 — погибли во время горных работ, и 6010 — от других технических причин. 3232 человека утонули, 1519 были убиты лошадьми или транспортными средствами и 1132 — машинами различных видов; остальные стали жертвами падений, ожогов, удушья и прочих случайностей, ежедневно подстерегающих нас».

Пока Уильям всхрапывает и постанывает в тяжелом сне, Конфетка рисует себе Агнес, падающую в шахту; Агнес лицом вниз покачивающуюся на поверхности грязного пруда; кричащую Агнес, которую затягивает в молотилку; Агнес, попадающую под тяжелые копыта лошадей и скрипучие колеса экипажа; Агнес, вниз головой падающую с утеса; Агнес, корчащуюся в огне. Может быть, в конце концов, ей было бы лучше в санатории…

Но нет. Не была Агнес в этом поезде, и не попала она ни в одну из этих страшных бед. Агнес все сделала именно так, как велела Святая Сестра. К вечеру двадцать восьмого она была уже вне опасности, надежно укрытая в пасторальном прибежище. Представь себе простого крестьянина, который работает в поле, занимаясь… Чем обычно занимаются крестьяне в поле? Он замечает незнакомую женщину, она идет через поле кукурузы, или пшеницы, или чего-то еще, плохо одетая, хромая женщина, которая вот-вот упадет от изнеможения. Что она ищет? «Обитель», — говорит незнакомка и падает без чувств к его ногам. Крестьянин вносит ее в дом, где его жена помешивает в горшке суп…

— Нфф! Нфф! — стонет Уильям, свободной рукой отбиваясь от призрачных бандитов.

Конфетка воображает другую историю с Агнес: миссис Рэкхэм, не понимающая, где она, спотыкаясь, выходит на захолустной железнодорожной станции, при свете луны добирается до зловещей деревенской площади, где на нее сразу набрасывается банда негодяев; они отнимают у нее деньги, полученные от Конфетки, потом срывают с нее одежду, раздвигают ноги и…

Часы бьют два. Время для послеобеденных занятий с Софи.

— Прости меня, Уильям, — шепчет она, и он дергается всем телом.

День проходит за днем. Новый год, который не смеет назвать себя, тревожно идет вперед, и начинает казаться, что единственный член Рэкхэмовой семьи, не затронутый отсутствием Агнес, — это Софи. Несомненно, ребенок переживает случившееся, но эти чувства скрыты где-то внутри маленькой, наглухо застегнутой фигурки, словесно она не выражает ничего, кроме любопытства.

— Моя мама еще убежала? — спрашивает она каждое утро; грамматическая форма причудлива; выражение лица непроницаемо.

— Да, Софи, — отвечает гувернантка, после чего начинается рабочий день.

Софи, чего не может не заметить Конфетка, являет собой полную противоположность к отцу — образец прилежания, терпения и зрелости, в то время как Уильям Рэкхэм дуется, заикается, орет, засыпает в разгар работы и ведет себя, как капризное дитя. Софи занимается изучением Австралии с серьезностью человека, который может предположить, что скоро поселится там; заучивает суеверия древних правителей Британии, будто это самая полезная информация, какая может пригодиться шестилетнему ребенку.

Даже в играх она старается загладить свою греховную несдержанность в Рождество. Великолепную французскую куклу, которая могла рассчитывать на бурную светскую жизнь, Софи по большей части заставляет стоять в углу, размышляя о своем тщеславии, пока сама девочка тихо сидит за письменным столом, снова и снова рисуя цветными карандашами темнокожего слугу верхом на слоне, со все большей любовью изображая его в каждом наброске. Она читает «Алису в Стране чудес», по главе за раз, и перечитывает, пока либо не выучит, либо не поймет — тут уж что раньше получится. Самая странная книга в ее жизни, но должна ведь быть причина, по которой гувернантка сделала этот подарок; и чем больше Софи читает, тем больше она привыкает к пугающим персонажам, пока животные не начинают казаться почти такими же милыми, как у мистера Лира. Судя по иллюстрациям к еще не прочитанным главам, у книги может быть страшный конец, но это она узнает потом, а раз последние три слова — это «счастливые летние дни», значит, совсем плохо не будет. Софи очень нравятся некоторые рисунки, например, те, где Алиса плавает с Мышью (единственный раз, когда ее лицо кажется беспечным), и еще тот, от которого Софи каждый раз заливается смехом — там невероятно толстый человек кружится в воздухе. Наверняка его колдун нарисовал; чернильные линии этого рисунка магически действуют прямо на ее живот, исторгая икоту смеха, которую она не в силах удержать. А в том месте, где Алиса говорит: «Кто я в мире? Вот великая загадка!» — Софи всякий раз приходится делать глубокий вздох, так тревожно ей от этой цитаты из самых потаенных ее мыслей.

— Я так рада, что вы получаете удовольствие от вашей рождественской книги, Софи, — говорит Конфетка, снова увидев девочку с «Алисой» в руках.

— Большое удовольствие, мисс, — заверяет Софи.

— Вы очень хорошо ведете себя — много читаете и рисуете, пока я помогаю вашему отцу.

Софи краснеет и опускает голову. Не желание быть хорошей девочкой понуждает ее рисовать бедного черномазика на слоне, и не в нем причина, по которой она читает о приключениях Алисы и произносит «Съешь меня» и «Пей меня», когда никто не слышит. Софи делает эти вещи, потому что не может их не делать: таинственный голос, она не уверена, что Божий, понуждает ее к этому.

— Теперь очередь Новой Зеландии, мисс? — с надеждой спрашивает она.

На восьмой день отсутствия Агнес Конфетка замечает, что Софи больше не осведомляется, все ли еще убежала ее мама. Видимо, для ребенка неделя — максимальный срок, на который человек может спрятаться и не найтись. Нельзя так долго играть в прятки, никакой проступок не может так долго оставаться безнаказанным. Миссис Агнес Рэкхэм ушла жить в другой дом, вот и все.

— У папы еще болит рука? — спрашивает теперь Софи, когда они с Конфеткой заканчивают ленч и гувернантка собирается в кабинет.

— Да, Софи.

— Пускай он ее поцелует, а потом подержит вот так… Софи показывает как — правую руку в левую подмышку.

— Я всегда так делаю.

Она смотрит на Конфетку странным, молящим взглядом, точно надеясь, что гувернантка обязательно расскажет об этом средстве ее благодарному отцу.

Конфетка, конечно, ничего подобного не делает, когда приходит к Уильяму работать. Его синяки и ссадины довольно быстро подживают, но он в ужасном настроении, а заикание — что его бесит — и не собирается проходить. Необычный совет дочери — это совсем не то, что он хочет услышать.

Третья и четвертая почта еще не доставлены; на столе уже скопилась груда корреспонденции, но работа сегодня не идет, потому что Уильям постоянно отвлекается, проклиная предательство и вероломство деловых партнеров. Он без конца вспоминает Агнес — то заявляет, что дом без нее — пустая скорлупа, что он все отдал бы, только бы услышать ее нежное пение в гостиной, а через минуту вспоминает, как он страдал и терпел целых семь лет, — отчего теперь, безусловно, имеет право на ответ.

— Какой ответ, любовь моя? — спрашивает Конфетка.

— Есть у меня ж-жена, или нет? — стонет он. — Семь лет я з-задавал себе этот в-вопрос. Тебе не понять эту муку: желаешь одного — быть мужем, а из тебя делают кого угодно, только не мужа — людоеда, об-бманщика, д-ду-рака, т-тюремщика, хорошо одетый м-манекен, чтобы п-появляться с ним во время С-сезона — черт побери проклятое заикание!

— Оно усиливается, когда ты взвинчиваешь себя, Уильям. Оно едва заметно, когда ты спокоен.

Не слишком ли наглая ложь? Нет, он как будто проглотил ее.

Если не считать заикания, Рэкхэм определенно поправляется. Он реже подвязывает руку; повязка просто болтается у него на шее; он больше не храпит на оттоманке, а регулярно поднимается на ноги и расхаживает по кабинету. Зрение почти восстановилось, и каждый раз как он вытирает платком обильно потеющее лицо, подсохшие струпья сходят, открывая розовую кожу.

— Может быть, вернемся к работе, любовь моя? — предлагает Конфетка, и он ворчливо соглашается. Некоторое время он спокоен, снисходительно хмыкает, выслушивая записанные под его же диктовку письма, одобрительно кивает называемым цифрам, но потом неудачно составленная фраза вызывает в нем злость — и он опять взрывается:

— Скажи этому ш-шантажисту, пусть повесится на собственном льне! — кричит он.

А через десять минут, уже по поводу другого торговца:

— Г-грязная свинья, это ему так не пройдет!

Конфетка уже научилась отвечать на эти вспышки долгими тактичными паузами, а потом предлагать более обтекаемые формулировки.

Но его реакция на деловые письма — сама рациональность по сравнению с реакцией на визитные карточки, оставляемые приятельницами Агнес.

— Миссис Гуч? Он-на за многое в ответе! В ее жирной туше больше джина и опиума, чем в полудюжине ч-чипсайдских блядей! Что надо этой уродливой корове? Х-хочет пригласить Агнес на один из своих с-сеансов?

— Это просто визитная карточка, Уильям, — говорит Конфетка. — Жест вежливости.

— Чтоб черти взяли эту бабу! Если она т-такая яснов-видящая, так д-должна бы знать, что ей з-здесь н-нечего вынюхивать!

Конфетка ждет. На серебряном подносе, который принесла Роза, еще несколько визитных карточек.

— Может быть, мне лучше не показывать тебе почту, которая не имеет отношения к «Парфюмерному делу Рэкхэма»?

— Нет! — вопит он. — Я х-хочу все знать! Все говори мне, все, с-слы-шишь?

Через десять дней после исчезновения Агнес, когда солнце выглянуло из-за туч, Конфетка решает заменить послеобеденные уроки прогулкой с Софи по саду.

Сад сейчас не очень-то красив и совсем не приятен для прогулок — повсюду потемневший снег, грязь и слякоть; только самые выносливые из растений выдерживают это время года. Но все же это перемена обстановки после дома, где царит штормовая атмосфера приступов гнева и мрачных предчувствий — и в кабинете хозяина, и под лестницей.

Теперь, когда меркнут последние надежды на возвращение миссис Рэкхэм, у слуг появилась другая тревога: если раньше их волновала мысль о тарараме, который поднимет хозяйка, вернувшись домой, то теперь их гложет страх увольнения. Если миссис Рэкхэм не вернется, то в доме окажется слишком много прислуги. Клара будет первой жертвой, но, возможно, не единственной; мистер Рэкхэм вечно в дурном настроении, он так и сыплет угрозами и обвинениями в плохой работе, от него достается любой служанке, не сумевшей предугадать его каприз. Летти уже несколько раз плакала, а нервная новенькая с кухни, которая, не выдержав, ляпнула хозяину: «Я вашу жену у себя не прячу!» — получила приказ немедленно убираться вон, ворчливо отмененный через пару часов.

В общем, он несчастлив, этот дом, терзаемый предвестиями бед. А мисс Конфетт и мисс Рэкхэм выходят в сад, одетые в твидовые пальто, башмаки на меху и перчатки. Ведь за рэкхэмовскими стенами лежит целый мир — если человек тепло одет.

Сначала они отправляются в конюшню, где Конфетке приходится вынести наглый взгляд Чизмана в обмен на застенчивую улыбку Софи, которая гладит лошадь.

— Уж, пожалуйста, мисс Софи, не позволяйте этой вашей гувернантке шалить! — весело кричит вслед им Чизман.

Затем они осматривают парники под бдительным присмотром Стрига, который не позволяет ни до чего дотрагиваться. Внутри стеклянных ящиков, затуманенных испарениями, взращиваются овощи, которым сейчас не сезон, — первые плоды великого плана мистера Стрига иметь «все и круглый год».

— Что вы сегодня изучаете, мисс Софи? — интересуется садовник, кивая на книгу по истории, которую прижимает к груди гувернантка.

— Генриха Восьмого, — отвечает дитя.

— Очень хорошо, очень хорошо, — радуется садовник, для которого смысл образования в том, чтобы уметь читать инструкции на бутылках с ядами. — Никогда не знаешь, когда что может понадобиться.

Покончив со светскими визитами, Конфетка и Софи переходят к ограде Рэкхэмовых угодий, начинают прогуливаться по периметру, совершенно так, как делала Конфетка, когда шпионила за домом, — но только с другой стороны. Видя дом, в который теперь нет нужды всматриваться через кованые узоры изгороди, Конфетка напоминает себе, что когда-то ей мучительно хотелось узнать, что находится за этими стенами, а теперь ей это известно. Чизман может нахальничать сколько угодно: она прошла дальше, чем могла даже мечтать, и пойдет еще дальше.

Во время прогулки Конфетка рассказывает историю Генриха Восьмого, стараясь сделать ее как можно более увлекательной, и не испытывает ни малейших угрызений совести из-за приукрашивания. Хотя надо бы следить за собой и не говорить так много от лица героя, не злоупотреблять доверчивостью Софи, — а доверчивость эта кажется безграничной. История этого опасного короля, с ее простым сюжетом и шестью дополнительными эпизодами, так похожа на сказку, что Екатерина Арагонская, Анна Болейн и Анна Клевская выглядят не то тремя поросятами, не то тремя медведями.

— Если Генриху Восьмому так сильно хотелось сына, мисс, отчего он не женился на леди, у которой уже был сын?

— Потому что ему нужен был собственный сын.

— По разве сын любой леди не станет его собственным, мисс, как только он женится на ней?

— Да, но сын должен быть королевской крови, чтобы наследовать престол.

— А из чего делаются младенцы, мисс, из крови? — вопрошает Софи здесь, у ограды угодий Рэкхэма (это восьмое января 1876 года, в половине третьего пополудни). — Из крови?

Конфетка открывает рот и закрывает его.

«Одна мутная брызга из мужчины, одно склизкое яйцо в женщине — и глядите: они нарекут его именем Эммануил», — услужливо подсказывает миссис Кастауэй.

Конфетка проводит рукой по лбу.

— М-м, нет, дорогая, дети не из крови делаются.

— Тогда как они делаются, мисс?

Конфетка быстро перебирает в уме дикие выдумки с участием эльфов и фей — и отказывается от них. Вспоминает про Бога, но мысль о Боге, который как по волшебству создает маленьких детей, а потом так мало интересуется их последующим благополучием, кажется еще более абсурдной.

— Видите ли, Софи… это вот как бывает… Детей выращивают.

— Как растения? — говорит Софи и смотрит через лужайку на гробоподобные парники, разбросанные по Стриговым владениям.

— Отчасти можно сказать, как растения.

— Значит, поэтому дядю Генри закопали в землю, мисс, когда он умер? Выращивать детей?

— Нет-нет, Софи, дорогая, — торопится Конфетка, потрясенная способностью ребенка одним махом выпустить из бутылки джиннов смерти, рождения и смены поколений. — Детей выращивают в… Они растут в…

Бесполезно. Слова просто не идут, а если бы и пошли, они бы ровно ничего не означали для ребенка. Конфетка могла бы наклониться и дотронуться до животика Софи, но эта мысль не нравится ей.

— Вот здесь, — говорит Конфетка и кладет руку в перчатке на собственный живот.

Софи тупо смотрит на пять растопыренных пальцев, а потом задает неизбежный вопрос:

— А как, мисс?

— Если бы у меня был муж, — осторожно продолжает Конфетка,  — он мог посеять семя во мне, и я могла бы взрастить ребенка.

— А где мужья берут семя, мисс?

— Сами делают. Они это умеют. А Генрих Восьмой, видимо, не очень-то умел.

Таким образом, беседа возвращается в тихие воды истории Тюдоров — или так Конфетка думает.

Потому что позднее, когда Софи уже выкупана, посыпана тальком и уложена в постель, а Конфетка по самый подбородок укутывает ее одеялом и, в шутку, делает на подушке нимб из светлых волос вокруг сонного личика, возникает еще один вопрос, — который нужно уточнить, прежде чем гасить свет.

— Значит, я вышла из мамы…  — Конфетка напрягается.

— Да, — настороженно подтверждает она.

— А мама вышла из…

— Ее мамы, — соглашается Конфетка.

— А ее мама вышла из ее мамы, а ее мама вышла из ее мамы, а ее мама вышла из ее мамы…

Девочка совсем засыпает, бубня слова как стишок-абракадабру.

— Да, Софи. И так на протяжении всей истории.

Сама не зная почему, Конфетка вдруг испытывает желание забраться в постель вместе с Софи, крепко обнять ее, быть обнятой ее ручонками, целовать ее личико и волосы, прижимая головой к своей груди и укачивать, пока обе не заснут.

— До Адама и Евы? — спрашивает Софи. — Да.

— А у Евы кто была мать?

Конфетка слишком утомлена в этот вечерний час, чтобы придумывать решения религиозных загадок, особенно сейчас, когда она знает, что Уильям ждет ее в кабинете с очередной горой корреспонденции и не без раздражения.

— У Евы не было матери, — вздыхает она.

Софи не отвечает. То ли заснула, то ли объяснение показалось ей вполне убедительным на фоне того, что ей пока известно о мире.

— Скажи мне, — без предупреждения приступает Уильям, пока Конфетка строчит письмо к Гроуверу Панки по поводу хрупкости слоновой кости, — ты и А-агнес, вы когда-нибудь были… близки?

Конфетка поднимает голову и бережно кладет на промокашку перо, полное чернил.

— Близки?

— Да, близки. Когда полицейские опрашивали слуг, их больше всего интересовал вопрос особой дружбы.

— Полиция? Здесь, в доме? Когда это было?

Она вспоминает Софи у окна с подзорной трубой, которая сообщает об уходе «еще каких-то торговцев», с опозданием приходивших за рождественскими подарками.

— Со мною никто не говорил.

— Нет. — Уильям отворачивается в сторону. — Я подумал, что будет лучше, если тебя оставят в покое, поскольку ты была з-занята с Софи…, и на случай, если тебя — мало ли по какой причине — полиция уже знает.

Конфетка смотрит на него через стол. Он достаточно нашагался на этот вечер и теперь уже с час лежит на оттоманке. Ей виден только тюрбан из бинтов, уже замусоленная повязка для руки и укороченные перспективой ноги, которые он то скрещивает, то ровно вытягивает. Трудно поверить, что она была его любовницей, что она проводила столько часов на Прайэри-Клоуз, специально для него ухаживая за своим телом.

— А-агнес в-вступала в чертовски странные отношения с ж-женщина-ми, к-которых почти не з-знала. М-мы обнаружили, что она п-писала Эммелин Фокс с п-просьбой д-дать ей адрес Рая.

— Я вообще не знала твою жену, — ровным голосом говорит Конфетка.

— Когда полицейские д-допрашивали Клару, она с-сказала, что, но словам А-агнес, лицо, к-которое привело ее из к-каретного сарая, это ее а-ангел-хранитель, кто постоянно с нею, ее единственный д-друг во всем м-мире.

Холодок тошнотворной вины бежит вниз по спине Конфетки, вместе с почти неудержимым позывом к хихиканью — странное сочетание; несмотря на большой опыт нетривиальных физических ощущений, такого, надо признаться, она еще никогда не испытывала.

— Все произошло минут за пять, не больше, — говорит она Уильяму. — Я услышала ее голос, нашла ее в каретном сарае и отвела в дом. Я не говорила ей, кто я, да она и не спрашивала.

— Но она тебе доверилась?

— Я думаю, у нее не было причины не доверять мне, раз она меня никогда не видела.

Уильям поворачивается и глядит ей прямо в глаза. Она выдерживает этот взгляд, не моргнув, — невинная, взывая к тем же силам, которые в прошлом позволяли ей убеждать опасных клиентов, что им больше пользы от нее живой и покорной, чем удушенной и неподвижной.

Часы бьют один раз — половину одиннадцатого, и Уильям обмякает на оттоманке.

— Я не задерживаю тебя, — вздыхает он.

На другой день, прибежав в кабинет Уильяма, как всегда, сразу после ленча, Конфетка обнаруживает, что комната пуста.

— Уильям? — тихонько зовет она, точно он, как попрыгунчик, может выскочить из сигарной коробки или шкафчика для документов. Но нет: она одна.

Она садится за руль «Парфюмерного дела Рэкхэма» и ждет, складывая бумаги в стопки, просматривая «Таймс». Предлагается путешествие на новом пароходе в Америку и обратно за двадцать пять дней, включая поездки в Нью-Йорк и на Ниагарский водопад; отплытие из Ливерпуля по четвергам. Сол Аурин выпускает золотую подцветку, получившую превосходные отзывы — пять шиллингов, шесть пенсов. В статье под названием «Бесчисленные беды» собраны сведения о случившихся за неделю взрывах, пожарах и других бедствиях для полковника Лика. Гражданская война в Испании, еще одна война в Герцеговине; Франция в сложном положении. Конфетка ловит себя на том, что старается сообразить, как победа Республиканской партии на выборах может отозваться на французской парфюмерной промышленности.

На столе — стопка нераспечатанных писем. Может, начать работу, пока ее не осложняет раздражительность Уильяма? Прочитать деловые письма, запланировать соответствующие ответы, а когда Уильям придет, сделать вид, будто вскрывает письма, с шумом взрезая конверты с другой стороны…

Часы тикают. Еще пять минут безделья — и Конфетка начинает подумывать, не вызвать ли кого-то из прислуги в кабинет, чтобы узнать, где Уильям, но не может набраться храбрости и потянуть за шнурок звонка. Вместо этого она выходит из кабинета и спускается вниз, где редко бывает без Софи. Ковер под ногами в обесцвеченных пятнах; раньше она их не замечала. Пятна крови Агнес. Нет, не пятна, а отсутствие пятен, которые были старательно замыты и оставили после себя стыдливую чистоту на несколько изношенном ворсе.

Конфетка на цыпочках идет от двери к двери, заглядывая в каждую, пока не обнаруживает Розу; та вздрагивает и смущается — ее застали перед камином с ногами на угольном ящике за чтением двухпенсового романа. Во мгновение ока, как кружево на огне, съеживается непринужденная фамильярность, которая была в Рождество: сейчас одна — гувернантка, другая — горничная.

— Насколько мне известно, у мистера Рэкхэма на сегодня не назначено никаких встреч, — чопорно говорит Конфетка. — Я не уверена, что вы знаете…

— Мистера Рэкхэма увели рано утром, мисс Конфетт, — отвечает Роза, — полиция.

— Полиция… — тупо вторит ей Конфетка.

— Да, мисс Конфетт, — Роза прижимает роман к груди, скрывая крикливую обложку и выставляя напоказ тыльную сторону книги, на которой вместо обмирающей невольницы красуется реклама пилюль Бичема. — За ним пришли около девяти.

— Вот как. Я не уверена, что вы знаете, в чем дело, Роза… —  Роза нервно облизывает губы.

— Пожалуйста, мисс, никому не говорите, что это я сказала, только я думаю, миссис Рэкхэм нашлась.

Кивками и неразборчивым мычанием Уильям Рэкхэм дает понять двум подхватившим его полицейским, что можно отпустить. Он снова готов стоять на ногах, головокружение прошло, больше нет нужды его поддерживать.

— Если вы в состоянии, сэр, — просит служитель морга, — постарайтесь сосредоточить внимание на наименее пострадавших частях тела.

Уильям делает шаг вперед, оглядывается по сторонам и окончательно убеждается, что он в аду. Гулкий, шипящий, фосфоресцирующий фабричный цех, несомненное предназначение которого есть производство мертвых. Вдыхая мерзкий воздух — концентрат уксуса и камфары — не так глубоко, как вначале, когда его только привели, он опускает подбородок пониже и смотрит на голый труп на столе.

Труп соответствует росту Агнес, ее чрезвычайной худобе, и он женский — в этом он может поклясться. Недавно облитый служителем водой из шланга, труп блестит как стеклянный; искрится и сверкает в беспощадном свете ламп под потолком.

Лицо… Лицо с отвисшей челюстью, полусгнившее; оно напоминает человеческое, как сырая курица, вырезанная в форме лица — ужасающая кулинарная причуда. В нем зияют три дыры: рот без губ и языка и две глазные впадины без глаз; все три до половины заполнены водой, отражающей свет. Уильям представляет себе, как Агнес покачивается под морской поверхностью, представляет себе рыб, подплывавших к ее открытым глазам, осторожно обгрызавших ее фарфорово-голубые радужки — и пошатывается под хрипловатые окрики с двух сторон: «Держитесь, держитесь!»

Пытаясь следовать совету служителя, Уильям ищет глазами части тела в более или менее сохранном состоянии. Волосы этой женщины — или девушки — потемнели от воды и спутались; если бы увидеть их высушенными и аккуратно расчесанными, можно было бы определить их настоящий цвет… Груди полные, как у Агнес, но между ними — рана от столкновения с подводным рифом, который вспорол ткани, обнажив грудную кость и изменив очертания бюста. Похоже, на трупе нет места, на котором он мог бы остановить взгляд без тошноты от вида окровавленных костей, торчащих из изодранной плоти, или отвратительных пятен на месте прежнего алебастрового совершенства. На изъеденных руках несколько пальцев сохранились лучше других, но обручального кольца нет, что, как предупредил полицейский инспектор, ни о чем не говорит, поскольку ни на одном трупе, выловленном из Темзы, не остается драгоценностей к тому времени, как он попадает в пичкоттский морг.

У Уильяма темнеет в глазах; ему кажется, что его череп готов лопнуть. Чего хотят от него эти люди? Какого ответа они ожидают? Увидев столь обезображенное тело, какой муж лучше справится с задачей? Есть ли на свете мужчины, способные опознать своих жен по трем квадратным дюймам неповрежденной плоти — узнать знакомый изгиб плеча, точную форму щиколотки? Если есть, значит, их жены наверняка предоставляли мужьям больше возможностей для интимного знакомства, чем Агнес ему! Возможно, если бы это Конфетка лежала на столе…

— Мы понимаем, сэр, если… — начинает полицейский инспектор, и Уильям стонет в панике: наступил момент истины, и он должен быть на высоте!

В последний раз обозревает он труп — и на этот раз сосредоточивается на треугольнике лобковых волос, на венерином бугре, из которого они растут, на маленьком приюте персиковой плоти и нежного руна, чудом сохранившихся не изуродованными. Он крепко закрывает глаза и вызывает в памяти образ Агнес в брачную ночь — единственный случай, когда она лежала, открытая его взгляду, в этой же позе.

— Эт-то она, — хрипло объявляет Уильям, — это моя жена.

Слова, хотя и произнесенные его собственным голосом, бьют по нему с невероятной силой: он не держится на ногах, оттого что ткань его настоящего и его прошлого разрывается пополам. Черты женщины на столе теряют отчетливость, потом становятся фантастически резкими, как фотография, доставаемая из проявителя, и тогда она — Агнес, и он не может вынести того, что с нею стало.

Его Агнес мертва! Его прелестная невеста с ангельским голоском изуродована, превратилась в шматки мяса на колоде мясника! Если бы она умерла семь лет назад, когда он ухаживал за нею, в тот самый солнечный день, когда он попросил ее неподвижно посидеть перед фотоаппаратом, а она посмотрела на него, будто отвечая: «Да, я твоя»; и если бы она через час упала в Темзу, а он бы отчаянно искал ее все семь лет, ныряя и ныряя в одном и том же месте, и только сейчас вытащил ее безжизненное тело из воды, — ему и то было бы легче, чем сейчас.

Сотрясаясь от рыданий, заикаясь и проклиная небеса, он позволяет крепким рукам других мужчин вывести себя — вдовца — из морга.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

У РЭКХЭМОВ — ЕЩЕ ОДНА ТРАГЕДИЯ

Миссис Агнес Рэкхэм, жена производителя одноименной парфюмерной продукции, в пятницу была найдена утонувшей в Темзе. Хотя миссис Рэкхэм еще не оправилась от ревматической лихорадки, она выехала из своего дома в Поттинг-Хилле на концерт в Музыкальную школу в Ламбете. В результате недоразумения она отстала от своих спутников. Полиция называет причинами фатального инцидента сильный ветер, скользкое покрытие причала в Ламбете и слабое здоровье миссис Рэкхэм. Эта трагедия произошла всего через четыре месяца после того, как при пожаре в собственном доме погиб Генри Рэкхэм, деверь миссис Рэкхэм. Панихида по миссис Рэкхэм состоится в приходской церкви святого Марка в одиннадцать часов.

Конфетка сгибается пополам над ночным горшком, заглядывает в его блестящее фаянсовое нутро и засовывает три пальца в рот. Вызвать рвоту никак не удается; она оцарапала себе ногтями горло, прежде чем ее стошнило. И то ничего существенного — только слюна.

Проклятие! Всю прошлую неделю, нет, больше — пожалуй, с самого исчезновения Агнес, ее почти каждое утро тошнит; она вынуждена с извинениями покидать классную комнату, едва начав урок, чтобы извергнуть из себя завтрак. (Ничего удивительного — тут и ужас, что задержат Агнес, и страх, что раскроется ее роль в этом деле, и подозрения о чудовищных настроениях Уильяма, и, наконец, просто усталость от работы от зари до полуночи.) Сегодня она беспокоится, что если ее не вытошнит сейчас, в собственной комнате, рвота может подступить к горлу позднее, на людях, и тогда ей негде будет укрыться.

Конфетка смотрит на часы; похоронные дроги должны прибыть с минуты на минуту, а съеденный завтрак намерен оставаться на своем месте. Она поднимается на ноги и с огорчением замечает, что тяжелый креп траурного платья уже измялся. Ужасная ткань: жутко мнется; лиф такой тесный, что впивается в ребра при вдохе, а двойной шов, которым юбки подшиты к лифу, натирает бедра. Неужели швеи у Питера Робинсона допустили ошибку? На крышке картонки, в которой доставили платье, написаны карандашом ее размеры — в точном соответствии с тем, что она указала в бланке заказа, заполненном по требованию Уильяма, но платье сидит скверно.

Конфетка никогда раньше не бывала на похоронах, хотя читала про них. В прошлой жизни мертвые проститутки попросту исчезали без шума и церемоний; сегодня тело лежит в затемненной комнате, а назавтра солнце осветит пустой матрас; на веревках между домами висят простыни. Куда девались трупы, Конфетке никогда не говорили. Да, был случай, когда бедную маленькую Сару Мактиг продали студенту-медику, но такие вещи едва ли происходят часто, правда? Может быть, всех мертвых блядей втихую бросали в Темзу. Но похорон не было.

— Неужели Софи тоже пойдет? — осмелилась она спросить Уильяма, когда он отдавал первые распоряжения. — Разве принято, чтобы ребенок…

— Да плевать я хотел, что принято или не принято! — взвился он, сразу наливаясь кровью. — А-агнес была Рэкхэм. Нас ч-черт знает как мало осталось, и мы все должны прийти и оплакать ее.

— Может быть, ей пойти на панихиду, а на кладбище не надо?

— Всюду она будет, всюду. А-агнес была моей ж-женой, а Софи моя дочь. Говорят, женщины на п-похоронах — это опасность плача. А что дурного, если люди плачут на похоронах? Человек умер — Господи! А ты перестань в-вилять и запиши свои размеры на этой бумажке…

Конфетка еле дышит в тесном платье, ей нехорошо. В который уже раз она разворачивает страницу, вырванную из газеты, и перечитывает сообщение о смерти Агнес. Она помнит каждое слово, но в самом шрифте есть нечто зловеще повелительное — ложь, нестираемо впечатанная в саму фактуру бумаги. Тысячу раз повторившись, эта маленькая трагическая история о больной даме, которую погубила любовь к музыкальным увеселениям, сойдя с типографских машин, распространилась по тысячам семейств. Перо действительно сильнее меча; оно убило Агнес Рэкхэм и препоручило ее истории.

Чтобы не дать себе дальше перечитывать сообщение о смерти Агнес, Конфетка берется за один из своих великолепных томов Шекспира. По правде говоря, она мало заглядывала в Шекспира с тех пор, как ей достались эти тома; так поглощена она была детскими учебниками и украденными дневниками. Самое время поупражнять литературную мускулатуру мозга.

Она перелистывает страницы, отыскивая «Тита Андроника» — произведение, казавшееся ей несправедливо недооцененным; она вспоминает, как защищала кровожадное неистовство главного персонажа в споре с неким Джорджем Даблью Хантом, когда впервые встретилась с ним в «Камельке». Теперь, найдя «Тита Андроника», она ничего не понимает — она, должно быть, с ума сошла тогда. Уильям говорил в тот первый вечер, что в конце концов она вернется к «Королю Лиру» — и был прав. Она листает страницы, прочитывая слово здесь, слово там, задерживаясь только на иллюстрациях. Что случилось с ее интеллектом? Мозги размягчились от занятий с Софи? Она, раньше воспринимавшая, как пиршество, миллион слов «Клариссы», в один присест прочитывавшая новую книгу Элизабет Эйлоарт или Матильды Хьюстон… теперь она тупо вперилась в гравюру, на которой леди Макбет стоит, готовая броситься с парапета, будто этот литературный компендиум в коже не более, чем книжка с картинками для самых маленьких.

Из-за окна доносится стук копыт и хруст гравия: прибыли похоронные дроги. Ей нужно немедленно возвращаться в классную комнату — показать, что она готова и в силах сопровождать мисс Рэкхэм, но сначала она выглядывает в окно, приблизив лицо к стеклу так, что едва не касается его носом. Несомненно, то же самое делает и Софи.

Внизу — две кареты четверкой. Одна лошадь переступает и пофыркивает прямо под окном ее спальни. В шаловливом прошлом своем Конфетка могла бы что-нибудь бросить вниз на кивающую, украшенную плюмажем голову лошади, а то и взять на прицел траурные цилиндры кучеров. Она разглядела по меньшей мере шестерых мрачных мужчин, поочередно высовывающих головы из-за занавешенных окошек карет. Все детали однотонны: люди, лошади и упряжь, дерево, колеса и обивка, даже гравий на аллее, с которого стаял последний снег — все черное. Не подумав, Конфетка вытирает рукавом стекло, затуманенное ее дыханием, но спохватывается: креп — не водостойкая ткань, но он оставляет серые разводы на мокром стекле; а мужчины внизу могут подумать, будто она машет им.

Конфетка отступает от окна, задвигает ночной горшок под кровать, хватает перчатки из картонки Питера Робинсона и торопится к Софи.

Софи у окна классной комнаты смотрит вниз на лошадей и кареты в подзорную трубу. Французская кукла стоит в углу; ее розовое бальное платье и обнаженные руки более или менее прикрыты самодельной накидкой из черной папиросной бумаги; шляпа с перьями грубо замаскирована шалью из черного носового платка. Траурная одежда на Софи более основательна: черное платье коконом окутывает ее маленькое тельце.

— За нами приехали, мисс, — говорит она, не оглядываясь.

— Мне немножно страшно, Софи, — рука Конфетки в черной перчатке порхает у плеча Софи, не решаясь погладить его. — Вы тоже чуточку боитесь?

С той минуты, как девочке сообщили о смерти ее мамы, она не плакала, не капризничала, а, напротив, демонстрировала чуть наигранную стойкость. Как можно потерять мать и ничего не чувствовать?

— Няня мне много рассказывала про похороны, мисс, — говорит Софи, крутанувшись на каблуках, чтобы посмотреть в лицо своей гувернантке. Она опускает подзорную трубу; щелкнув хорошо смазанным инструментом, складывает цилиндры металлического кожуха один в другой. — Нам ничего не придется делать, мы будем только смотреть.

Конфетка наклоняется, чтобы заново завязать ленту ее шляпки, надеясь, что нежность ее прикосновения к Софи заверит девочку, что той нужно лишь подать знак — малюсенький знак — и мисс Конфетт тотчас проявит всю любовь и сострадание, необходимые ребенку. Однако нежнейшее завязывание ленты ни о чем не говорит — только бант получается слишком свободным, будто Конфеткины пальцы чересчур неловки и слабы, чтобы как следует одеть дитя.

— Как печально начинается год, — вздыхает Конфетка, но Софи не берет наживку.

— Да, мисс, — говорит она уважительно.

Яма, имеющая четыре фута в ширину и шесть в длину, вырыта в темной, влажной земле; вокруг этой аккуратной дыры толпятся знакомые Агнес Рэкхэм. Они стоят плечом к плечу или почти так — ибо между телами остается пристойное расстояние. Доктор Крейн стоит в головах могилы и вещает своим трубным голосом. Он уже прочитал длинную проповедь в церкви, но, похоже, собирается повторить ее на благо тех, кто присоединился к проводам миссис Рэкхэм на этой стадии.

Узенький, маленький гробик, обернутый черным бархатом и убранный гирляндами белых цветов, доставили к могиле помощники гробовщика, и теперь он лежит на земле в ожидании сигнала пастора. Ожидание окружает гроб, будто в любую минуту он может с треском раскрыться и выпустить из своего нутра живого человека — или продемонстрировать совсем другого покойника, или даже извергнуть из себя кучу картошки. Жуткие фантазии такого рода обуревают немало собравшихся на кладбище — не только тех двоих, у кого есть причины сомневаться, что в гробу находится Агнес Рэкхэм.

(«Это была она? Ты уверен?» — спросила Конфетка Уильяма, как только он вернулся из морга.

«Я… да… я ув-верен», — ответил он.

У него остекленевшие глаза, в бороде поблескивают капли пота. «Настолько ув-верен… насколько м-могу».

«Что на ней было надето?» Господи, только не поношенное темно-синее платье с передом в виде фартучка, и не голубенькая накидка… «О-она б-была голая…» «Ее что, нашли голой?»

«Боже Всемогущий, т-ты что, д-думаешь я з-задал бы такой в-вопрос? Ах, если б-бы ты в-видела, что я у-увидел сегодня!» «Что ты видел, Уильям? Что ты видел?»

Но он лишь передернулся и крепко зажмурил глаза, предоставляя Конфетке вообразить состояние трупа Агнес.

«Боже мой, об одном молюсь — чтобы это был конец!»

Она шагнула вперед и обняла его, вдыхая омерзительный запах, которым пропиталась его одежда. Она гладила его по липкой от пота спине, бормотала в ухо успокоительные слова: да, да, это уже конец, это была Агнес, ему показали труп Агнес, тысячи людей тонут каждый год, больше народу гибнет в воде, чем по любой другой причине, всего неделю назад об этом писали в газетах, и ты вспомни, какая была погода в ту ночь, когда убежала Агнес, и как она была слаба.

Конфетка говорила, не переставая, пока не затихли его рыдания и содрогания, пока он не успокоился.)

Теперь он стоит, прямой и внушительный: восковая фигура у разверстой могилы, лицо — мгновенно узнаваемая эмблема «Парфюмерного дела Рэкхэма» — высится над темным столбом траурного костюма. Кровоподтеки замаскированы слоем рэкхэмовской косметики, умело наложенной руками Конфетки; правая рука, единственная часть тела, которую запрещают закрывать строгие правила приличия, облачена в свободную черную варежку и висит на черной перевязи. Голова под тесной окружностью шляпы болезненно пульсирует в скорбном ритме.

В отличие от похорон Генри, которые проходили под дождем, погребение Агнес погода благословила ясным небом, негреющим солнцем и умеренным ветерком. Две птицы щебечут в голых ветвях, обсуждая ход зимы и возможности дожить до весны. Собравшиеся у могилы их не интересуют: пусть даже это неспокойное скопище черных тварей своим внимательным и голодным видом напоминает ворон, они толкутся в неподходящем месте, глупые создания, — здесь нет ни крошки пищи.

Но все же — из чистого любопытства, — кто сегодня пришел? Что за представители рода человеческого проделали этот путь от своих уютных гнезд, чтобы посмотреть, как предают земле Агнес Рэкхэм?

Конечно же, лорд Ануин, хотя никому неведомо, что бы он сделал, будь он не на отдыхе в Англии, а в более привычных для него местностях Италии или Туниса. Тем не менее, он здесь, как и его красавица-жена, хотя, к сожалению, она и миссис Рэкхэм никогда не встречались.

Генри Калдер Рэкхэм — глава рода со стороны Уильяма; правда, он выглядит менее значительным, нежели отчим Агнес, но для своего возраста совсем неплох. Бедняга: надежда иметь внука становилась все призрачнее по мере того, как он старел. Сначала у него были два сына: один решил быть холостяком-священнослужителем, второй — холостяком-распутником; потом один сын умер, а второй женился на женщине, которая хоть и родила, но не сына, а теперь больше нет и ее. Как же ему не казаться мрачным?

Кто еще пришел на похороны? Леди Бриджлоу и множество прочих леди из окружения Агнес, в том числе миссис Канэм, миссис Баттерслей, миссис Амфлетт, миссис Максвелл, миссис Фитцхью, миссис Гуч, миссис Марр — а кто это там, миссис Эбернети? Боже, надо бы знать. Похоже, что она, но разве миссис Эбернети не переселилась в Индию? Все эти маленькие тайны можно будет прояснить только после похорон.

А этот ребенок? Что за ребенок стоит впереди этого чучела, этой гувернантки, бледной как смерть? Это Софи Рэкхэм? Некоторые из собравшихся сегодня дам знали, что у миссис Рэкхэм есть дочь, другие не были извещены. Они с любопытством смотрят на маленькую девочку, отмечая, что по строению лица она в отца, но глаза у нее мамины.

Какие любопытные похороны! Так много женщин и почти нет мужчин! Что, у миссис Рэкхэм не было родни мужского пола? Братьев, кузенов, племянников? «Видимо, нет. Говорят, есть дядья, но они… Понимаете, они католики, и не из приличных, здравомыслящих католиков, а скорее… фанатики, что ли».

А что доктор Керлью, который пользовал миссис Рэкхэм? Можно бы предположить, что он будет на похоронах, правда? Ах, он в Антверпене, высказывает свое мнение на семинаре по микседеме. Вон его дочь, миссис Эммелин Фокс: стоит так неприметно в конце толпы. Еще одна вдова! Господи, вам приходилось раньше бывать на похоронах с таким количеством вдов и вдовцов?! Даже леди Ануин, вы знаете, она ведь не первая леди Ануин — нет, даже мать Агнес Рэкхэм была не первой — там была совсем другая, третья, то есть, на самом деле, первая леди Ануин, которая умерла чуть не сразу после замужества, а потом, буквально через пару недель, лорд Ануин встречает Вайолет Пиготт, а она, знаете ли, тоже вдова — вы не потеряли нить? История на самом деле вполне скандальная, ее лучше не вытаскивать на свет Божий, особенно в печальных обстоятельствах, которые сегодня нас всех сюда привели, в обстоятельствах, совершенно неподобающих для сплетен, а, кроме того, Вайолет Пиготт начала вертеть зонтиком перед лордом Ануином, когда еще не остыло тело его бедной жены, и кто знает, способен ли мужчина, только что овдовевший и потерявший голову от горя, принимать разумные решения?

Но все это в прошлом, не будем больше говорить об этом — тем более что никто из нас не знаком со всеми фактами, даже миссис Фитцхью всего не знает, а вот ее старшая сестра близко знала первую леди Ануин. Вон она, в боа из черных перьев; она непременно будет у миссис Барр завтра после полудня; у миссис Барр неофициальный прием, только для дам.

Да, так о чем мы говорили? Ах да, миссис Фокс. Она хорошо выглядит, правда? Еще полгода назад были все основания полагать, что ее больше не увидят на похоронах — разве что на ее собственных. И вот, пожалуйста, она здесь, что доказывает — Наперед никто ничего не знает. А что, миссис Рэкхэм и она были так хорошо знакомы? Как помнится, их никогда не видели вместе на людях. Может быть, она здесь как представительница своего отца? Вид у нее скорбный, но в то же время — как-то неловко говорить — несколько неодобрительный. Она ведь убежденная сторонница кремации, вы знали об этом? Доктор Крейн терпеть ее не может; во время одной из его проповедей она поднялась на ноги и сказала: «Прошу прощения, сэр, но то, что вы говорите, — неправда!» Вообразите! Жаль, меня там не случилось…

Но, как бы там ни было, она здесь, держится особняком, слушает доктора Крейна. Глаза у нее сухие, вид достойный. Впрочем, у всех дам сухие глаза и достойный вид. Миссис Гуч решилась было захлюпать носом, но, увидев, что другие так не делают, тут же остановилась.

А мужчины? Как держатся они? На лице Уильяма Рэкхэма — выражение мучительного недоумения. Без сомнения, кончина жены — это такая рана, глубину которой ему еще предстоит осознать. Лорд Ануин так хорошо скрывает горе, что выглядит почти скучающим. Генри Калдер Рэкхэм стоит неподвижный и меланхоличный; все его внимание сосредоточено только на пасторе; грудь вздымается в глубоком, тихом вздохе всякий раз, когда тот после паузы разражается новой тирадой.

Монолог доктора Крейна, похоже, близится к кульминации: он уже произнес слова «пепел и прах», наверняка означающие, что гроб скоро опустят в яму. Пепел и прах, напоминает он собравшимся, есть наши единственные материальные останки, которые ничего не значат в сравнении с нашей душой. В ярком свете физической смерти наша душа раскрывается как изначальная сущность, сбросившая с себя маленькую, почти не имеющую значения частицу — тело. Телесная форма миссис Рэкхэм не есть утрата для нее, ибо жизнь ее продолжается не только в воспоминаниях о характере и делах усопшей, которые, конечно, могут засвидетельствовать все присутствующие, но — что важнее — в сердце ее небесного Отца.

«С любовью хранимая в памяти всех, кто имел счастье знать ее, — земная утрата была обретением неба», — гласит надпись на могильной плите, почти тождественная надписи на памятнике Генри неподалеку — но как может человек, сраженный горем, придумать другие уместные слова? Что от него ожидали, метафизических стихов в стиле Герберта? Есть здесь человек, кто мог бы написать нечто лучшее, будь он на его месте? Смерть слишком непристойна для красивых стихов.

Уильям не отрывает взгляд от гроба, пока могильщики поднимают его на веревках. Он стискивает челюсти, борясь с соблазном вытереть пот со лба, поскольку боится, как бы тональный крем Рэкхэма и пудра Рэкхэма «Персиковый пушок» не смазались на носовой платок, обнажая ссадины и кровоподтеки. Пробил час: изящный, блестящий лаком ящик, наконец, опущен в могилу. Доктор Крейн нараспев читает древние слова, провожая его в путь. Они не утешают Уильяма: «пепел к пеплу, к праху прах» — очень хороши для декламации у могилы, но, с научной точки зрения, пепел есть продукт кремации, а не захоронения. Внутренние метаморфозы трупа зашли уже далеко, что хорошо известно Уильяму, видевшему тело в морге, но конечным продуктом будет не пепел; это будет жижа; или грязь.

В воображении Уильяма труп разложился еще сильнее, чем то, что он видел неделю назад и, когда гроб плавно нисходит в могилу, он рисует себе внутри него истерзанную, гнилую плоть, дрожащую, как желе. Он сглатывает, чтобы удержать стон ужаса. Как странно, что он не может поверить, что от Агнес осталось нечто твердое, и в то же время своего брата Генри, уже несколько месяцев пролежавшего в земле, а значит, рассуждая логически, достигшего гораздо худшего состояния, он представляет себе мумифицированным, твердым — как бревно. Даже в могиле брат деревянно сопротивляется разложению, противопоставляет ему жесткую чистоту, а переменчивость Агнес (в воображении Уильяма), типически женская неустойчивость, обрекает ее тело на алхимический распад.

Он отворачивается; он не выдерживает. Слезы щиплют ему глаза; есть здесь сегодня хоть один человек, который не думает втайне, что это он довел жену до самоубийства? Они презирают его, все эти женщины, все эти сплетницы-«подруги», они винят его во всем. На кого он может опереться? Он не может взглянуть на Конфетку, потому что она стоит с Софи, а он не в силах даже подумать о том, что делать с ребенком Агнес теперь, когда нет больше надежды, что у девочки будет мать. В отчаянии он ищет глазами леди Бриджлоу. Он потрясен — и глубоко тронут — видя, что и ее глаза блестят от слез. «Отважный, отважный вы человек», — говорит она. Не вслух, конечно, но всеми иными способами. Он плотно закрывает глаза, пошатывается и слушает звуки земли, падающей на землю.

Кто-то осторожно тянет его за рукав. Он открывает глаза, наполовину ожидая увидеть женское лицо, но видит лицо официальное.

— Пожалуйте сюда, сэр.

Рука в черной перчатке указывает в мир за церковным двором.

— Кареты ждут вас, сэр.

— Да… я…ах…

Он весь день страшился того, что придется заговорить, объясниться и, заикаясь, изложить причины, в силу которых Агнес нет в живых. Вдруг он осознает, что ему ничего не нужно говорить. Он освобожден. Вопросов нет. Пора домой.

На другой день увольняют Клару Тиллотсон. Ей предложено подыскать себе работу в доме, хозяин которого не вдов.

«В свете изменившихся обстоятельств» — так изложил это Уильям, сообщая ей новость. Конечно, это была не новость, она отлично знала, что ее ждет. Так почему она не могла избавить его от неприятного разговора и просто исчезнуть с глаз долой вместе со своей осиной талией и остреньким рыльцем? Ах да, ей же нужно рекомендательное письмо. А он что, не мог оставить для нее письмо в холле, ленточкой привязать к вешалке для шляп. Конечно, не мог. Как ни презирает он эту девицу, он обязан вытерпеть еще один разговор с нею.

Заметьте себе, в последний день работы в Рэкхэмовом доме ее поведение резко меняется: она мила, как цветочница, и угодлива, как чистильщик обуви. Да что там — она почти улыбается! Рано утром она показала мастерство, столь высоко ценимое в камеристках: умение так уложить одежду и другие вещи в чемодан, чтобы по прибытии к месту назначения все оказалось неизмятым и неповрежденным. Для всех ее пожитков требуется меньше чемоданов, чем Агнес брала с собой в Фолкстон, а точнее — один дорожный сундук, один тартановый чемоданчик и картонка для шляпы.

Рэкхэм ее не провожает; вообще, когда за нею приезжает кеб, ни у кого из домочадцев не находится и минутки, чтобы выйти и помахать на прощанье. Один только Чизман под рукой — услужливый и жизнерадостный, он подносит ее багаж, громко заверяет ее, что с этого дня начинается новая жизнь, помещает, подсаживая Клару, жилистую лапу чуть пониже ее спины. Раздираемая противоречивыми желаниями — всплакнуть на его груди или плюнуть ему в рожу, она не делает ничего, позволяет ему подобрать край ее юбки, чтобы не испачкалась, когда он закрывает дверь, и сидит с каменным лицом. Экипаж трогается.

В ридикюле у нее на коленях лежит рекомендательное письмо, которое она еще не прочитала. Этикет поступления на новую работу предусматривает преимущество — тонкое, но несомненное, если рекомендательное письмо вручается в запечатанном, девственно чистом конверте, свидетельствующем о полной уверенности вручающего в том, что в послании не содержится ничего, кроме высочайших похвал. Когда Клара устроится у своей сестры, у нее будет уйма времени, чтобы вскрыть конверт, подержав его над паром, — и тогда она обнаружит, что Рэкхэм аттестует ее как прислугу среднего ума, замечательно лояльную по отношению к хозяйке, хотя далеко не идеально относящуюся к хозяину дома, как хитрую и умелую камеристку, не слишком добрый нрав которой может и не быть препятствием для верного служения нанимателю. Тогда Клара взъярится, станет оплакивать упущенный шанс высказать этому напыщенному, вульгарному хаму Рэкхэму все, что она думает о нем. Сестра тактично согласится, прекрасно зная, что Клара бы и пискнуть не посмела, в страхе, как бы Рэкхэм не вырвал у нее из рук письмо и не изорвал в клочки ее будущее прямо на пороге.

— Чума на этот дом, — будет кричать Клара, — чтоб они все там сдохли и гнили в аду!

Да, так она будет говорить потом. А сейчас она кусает нижнюю губу, считает деревья в Кенсингтонском саду, мимо которого катит кеб, и раздумывает — будет ли ее преследовать дух миссис Рэкхэм за то, что она стащила несколько мелких украшений. Ну что призраку эти браслетки и сережки, особенно те, которые она почти не надевала, и, скорее всего, даже не хватилась бы их, будь она жива… Если есть в мире справедливость, так ничего не последует за этой кражей, разве что немного денег, которые так необходимы.

Да, но, говорят, мертвые мстительны. Клара надеется, что миссис Рэкхэм, где бы она сейчас ни была, помнит те долгие годы, когда камеристка была ее единственной союзницей против мерзкого мужа, и что найдется в ее бесплотном сердце чувство, которое заставит ее сказать: «Правильно сделала, добрая и верная служанка».

Погода не по сезону мягкая, и солнце сияет так, как только можно мечтать. В этот день Конфетке исполняется двадцать лет.

Хотя девятнадцатое января по праву считается серединой зимы, с улиц счищены последние остатки слякоти, на деревьях поют птицы, высоко над Конфеткиной головой лавандово-голубое небо с белыми, как яичная скорлупа, облаками — совсем как цветная картинка в детской книжке. В городском парке зеленая трава под ногами влажна, но не от снега или от дождя — это растаял иней и влаги едва достает, чтобы смочить ее башмаки. Единственное твердое доказательство времени года — длинный язык непрозрачного льда, который свисает из пасти каменного дракона на краю сухого паркового фонтана, но даже сосулька блестит и потеет, медленно поддаваясь оттепели.

«Вот в такой день я появилась на свет», — думает Конфетка. Софи поднимает глаза на каменного дракона, потом на гувернантку, без слов испрашивая разрешения рассмотреть чудовище поближе. Конфетка кивает в знак согласия и с некоторым затруднением (очень тесное и жесткое утреннее платье мешает двигаться), помогает Софи вскарабкаться на бортик фонтана. Девочка пытается найти точку опоры, хватаясь рукой в митенке за серый бок дракона. Не очень-то они элегантны, эти ее старые шерстяные митенки, но лайковые перчаточки, подаренные отцом на Рождество, сразу оказались ей малы, а когда мисс Конфетт попыталась натянуть их на растяжку для взрослых, одна лопнула.

Софи наклоняется прямо к каменным челюстям дракона и застенчиво тянется розовым язычком к блестящей сосульке.

— Софи, не надо! Она грязная! — Ребенок отпрядывает, будто от удара.

— Я скажу вам, что можно сделать — можно отломить кусочек сосульки. — Удрученная тем, с какой легкостью можно напугать ребенка, Конфетка хочет приободрить Софи.

— Ну, давайте, стукните по ней!

Софи нерешительно протягивает митенку, постукивает по льду, но безо всякого толка. Но потом, поощряемая гувернанткой, всерьез бьет по сосульке, и та разламывается. Из открывшегося железного носика с бульканьем вытекает слабенькая струйка рыжей воды.

— Вот видите, Софи, — говорит Конфетка, — у вас забил фонтан!

Под внимательным взглядом гувернантки Софи идет по воображаемому канату, обходя фонтан по бортику. Длинные юбки траурного платья мешают ей видеть собственные ноги, но она медленно и сосредоточенно продолжает обход, для равновесия раскинув руки, как крылья.

Допускают ли правила траура выводить осиротевшую дочь на прогулку в публичное место всего через несколько дней после похорон? Конфетка понятия не имеет, но кому ее отчитать, если она совершает недопустимое? Прислуга притихла, Рэкхэм наглухо укрылся в кабинете: пусть мир увидит убитого горем вдовца — вернее, пусть не видит — и едва ли может знать, чем там занимается Конфетка, когда она не с ним.

А если узнает правду — ну и что? Разве должны они с Софи прятаться в затемненном доме, задыхаться в атмосфере, где смех под запретом, и с утра до ночи нужно ходить в черном? Нет! Не будет она ползать под могильным покровом! Уроки Софи будут продолжаться — по возможности, на свежем воздухе, в парках и садах Ноттинг-Хилла. Бедного ребенка и без того чуть не всю жизнь скрывали, как внушающую отвращение тайну.

— Пора читать исторические стихи, маленькая, — объявляет Конфетка, и Софи оживляется. Больше, чем игра, ей нравится только работа. Она смотрит на землю, готовясь спрыгнуть с фонтана, но как спрыгнешь в такой неудобной одежде. Что делать?

Неожиданно Конфетка срывается с места, подхватывает девочку на руки и одним стремительным, шаловливым движением переносит ее на землю. Это происходит в секунды, в одно дыхание, но в этот долгий миг Конфетка испытывает большую физическую радость, чем за всю жизнь, наполненную физическими же контактами. Ножки Софи болтаются в воздухе, подошвы задевают траву и твердо становятся на землю; Конфетка, задыхаясь, отпускает ее. Слава Богу, слава Богу, девочка порозовела от возбуждения; она довольна и не возражала бы, если бы такое повторилось.

В последнее время Конфетку смущает и даже тревожит сила ее физической привязанности к Софи. По прибытии в дом Рэкхэмов все начиналось с решимости не навредить своей не слишком — вроде бы — способной ученице, а теперь решимость пульсирует по всему телу в ином виде: это желание осчастливить Софи.

В этот девятнадцатый день января, в утро своего двадцатилетия, стоя в городском парке, Конфетка, еще трепеща от объятия Софи, представляет себе, как они обе лежат в постели в одинаковых беленьких ночных рубашках, и Софи крепко спит, угнездившись головой между грудей Конфетки — зрелище, которое еще год назад вызвало бы у нее смех (не в последнюю очередь из-за того, что грудей-то реально у нее почти и нет). Однако теперь груди как будто выросли, как будто затянувшаяся подростковость, наконец, закончилась, так что нынче она женщина.

Софи медленно шагает вокруг фонтана в маршевом, церемониальном ритме, декламируя стихи:

Вильгельм Завоеватель сотворил Страшный суд,

Вильгельма Рыжего у ручья убьют,

Генрих Первый Эзопа переводил,

Но дочь свою на трон так и не посадил.

— Очень хорошо, Софи, — Конфетка уступает ей дорогу, — повторяйте самостоятельно, а если собьетесь, подойдите ко мне.

Софи марширует — теперь она добавила к словам самодельную мелодию, так что стихи превратились в песенку. Руками в жестких креповых рукавах она хлопает себя по бокам, отбивая такт.

Воевали друг с другом Стивен и Мод,

Пока 1754 не закончился год.

Генриху по фамилии Плантагенет

Томас Бекетт и дети принесли много бед.

Конфетка усаживается на скамью кованого железа — футах в двадцати от фонтана. Она исполнена гордости: стихи — ее собственное изобретение; она их придумала как мнемонический прием для Софи, которая с превеликим трудом отличала одного кровожадного интригана-короля от другого, тем более, что они по большей части носили имена Вильгельм и Генрих. Маленькие стишки, пусть плохонькие, представляли собой первые литературные упражнения Конфетки — после того, как она схоронила свой роман. Ах, конечно, она понимает — жалкие это попытки, но они зажгли в ней огонек надежды на то, что она еще может стать писательницей. И почему бы не писать для детей? Начинайте с младых ногтей, и вы сформируете их души… Неужели она всерьез надеялась, что ее роман прочитают взрослые люди, и, сбросив цепи предубеждений, разделят ее праведный гнев? Гнев против чего, кстати? Она с трудом припоминает…

Львиное Сердце был странником завзятым,

Он погиб от стрелы в тысяча сто девяносто девятом.

Иоанн Безземельный, надо признаться вам,

Подписал Хартию вольностей в тысяча двести шестнадцатом.

Конфетка откидывается на спинку скамьи, вытягивает ноги и шевелит пальцами в башмаках, чтобы не замерзли; мерзнут только пальцы ног, а так ей тепло. Она расслабляется, прикрывает глаза; теперь Софи, топающая мимо нее, кажется темным пятном, которое кружит вокруг фонтана…

— Хорошая девочка, — бормочет она так тихо, что Софи не слышит. До чего же приятно слышать собственные слова — ну, пусть хоть стишки — распеваемые другим человеком…

Генрих Третий не был ни умен, ни здоров,

Однако правил столько, что будь здоров!

Если б женился Эдуард Длинноногий,

То не у били б шотландцев многих.

— Да это же маленькая Софи Рэкхэм! — кричит незнакомый женский голос, и Конфетка встряхивается, чтобы найти его источник. У входа в парк стоит Эммелин Фокс и машет рукой изо всех сил. Как странно видеть приличную женщину, которая так размахивает рукой! Она машет, а ее полные груди свободно колышутся под лифом, подсказывая, что корсета на ней нет. Уж на что Конфетка не эксперт в тонких вопросах респектабельности, но даже она сомневается, что все это вполне comme il faut.

— Мисс Конфетт, если не ошибаюсь? — говорит миссис Фокс, уже сокращая расстояние между ними.

— Д-да, — Конфетка поднимается со скамьи. — А вы, я полагаю, миссис Фокс.

— Именно так. Рада познакомиться.

— Я тоже рада познакомиться с Вами, — откликается Конфетка тремя секундами позднее, чем надо бы. Миссис Фокс, приблизившись на расстояние вытянутой руки, похоже, не собирается подходить ближе; если она и заметила смущение Конфетки, то виду не подает. Они кивает в сторону Софи, которая, чуть помешкав, снова марширует и поет.

— Совершенно новый подход к истории. Возможно, я бы не так ненавидела этот предмет, если бы мне дали такие стишки.

— Это я написала их для нее, — выпаливает Конфетка.

Миссис Фокс смотрит прямо в ее лицо, чуть сузив глаза, и этот взгляд нервирует Конфетт.

— Какая вы ловкая, — со странной улыбкой произносит миссис Фокс. Конфетка чувствует струйки пота, бегущие под ее черным платьем. Что за черт, что с этой женщиной не так? Она не в себе или что-то затевает?

— Я нахожу иные из детских книг попросту убийственными, — говорит Конфетка, не понимая, как правильно выстроить разговор. — Они убивают желание учиться. Но теперь у Софи есть и хорошие книги, современные книги, приобретенные У… то есть мистером Рэкхэмом по моей просьбе. Хотя, я должна сказать (чувство облегчения: она кое-что вспомнила), что Софи до сих пор очень любит книгу сказок, которую ей когда-то подарил на Рождество ее дядюшка Генри, который, по-моему, был вашим близким другом.

Миссис Фокс мигает и чуть бледнеет, будто ей пощечину закатили или поцеловали.

— Да, был.

— Он расписался на первой странице: «Твой надоедливый дядя Генри».

Миссис Фокс со вздохом качает головой, будто услышав сплетню, ставшую злой от перехода из уст в уста.

— Он был отнюдь не надоедлив. Он был милейшим человеком.

И она тяжело опускается на скамью без предупреждения, без формальностей.

Конфетка садится рядом, изрядно возбужденная поворотом разговора — похоже, что после неуверенного старта она стала побеждать. После секундного колебания она решается одним выстрелом убить двух зайцев: продемонстрировать, что хорошо знает книги Софи Рэкхэм, на случай, если у миссис Фокс возникнут сомнения в ее педагогических умениях, и что-нибудь вызнать.

— Не сочтите это неуместным любопытством, миссис Фокс — права ли я, полагая, что это вы — «Добрый друг», которого упоминает Генри Рэкхэм в надписи на книге? Друг, побранивший его за то, что он подарил Софи Библию, когда ей было всего три года?

Миссис Фокс невесело смеется, но глаза у нее блестят, и она не сводит их с Конфетки.

— Да, мне казалось, что три года — слишком юный возраст для Второзакония и Плача Иеремии, — говорит она. — Что касается дочерей Лота, и Онана, и всех этих дел — ну, ребенок заслуживает нескольких лет невинности, вы со мной согласны?

— О да, — подхватывает Конфетка, не совсем понимая подробности, но целиком согласная с чувствами миссис Фокс. Однако на случай, если невежество отразилось на ее лице, добавляет, — хотя я читаю Софи из Библии. Я выбираю увлекательные сюжеты: Ной и потоп, блудный сын, Даниил в пещере со львами…

— Но не Содом и Гоморру, — придвигается миссис Фокс, пронизывая ее немигающим взглядом.

— Нет.

— Совершенно правильно. Я несколько дней в неделю хожу по улицам нашего собственного Содома. Он столь же охотно развращает детей, как и всех прочих.

Что за странный человек миссис Фокс с ее длинным лицом и пронизывающим взглядом! Не опасна ли она? Почему она так на нее смотрит? Конфетке вдруг захотелось, чтобы Софи сидела между ними, и разговор обрел бы более мягкий характер.

— Софи может присоединиться к нам, если хотите, поскольку вы давно ее знаете. Позвать ее?

— Не надо, — мгновенно откликается миссис Фокс — тоном не то чтобы недружелюбным, но поразительно твердым. — Мы с Софи не так хорошо знаем друг друга, как вам кажется. Когда мы с Генри бывали в доме Рэкхэмов, ее вообще не было видно; трудно было даже догадаться, что она существует. Я видела ее только в церкви, причем только когда отсутствовала миссис Рэкхэм. Это совпадение — или как называется то, что противоположно совпадению? — со временем стало очень любопытным.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Я имею в виду, мисс Конфетт, что миссис Рэкхэм явно не любила детей. А если говорить совсем без обиняков, она явно не признавала существования собственной дочери.

— Не мне судить о том, что думала миссис Рэкхэм, — говорит Конфетка, — я ее почти не знала. Она была уже больна, когда я попала в дом. Однако (выгнутая бровь миссис Фокс наводит страх, намекая, что гувернантка, утверждающая, будто не знает фактов, должна быть или дурой, или лгуньей), я считаю, что вы правы.

— А вы, мисс Конфетт, вы любите детей? — миссис Фокс кладет руки на колени и подается вперед, как человек, готовый приняться за дело.

— О да. Я очень привязана к Софи.

— Это сразу видно. Она первая ученица у вас?

— Нет, — отвечает Конфетка, у нее невозмутимый вид, но голова идет кругом — как колесо с фейерверками. — До Софи я занималась с маленьким мальчиком. Его звали Кристофер. В Данди. (Затяжная война Уильяма с поставщиками джута запечатлела в ее памяти уйму имен и фактов, связанных с Данди; если будет надобность, она может использовать их, но Господи, прости за упоминание Кристофера, бедный ребенок, которому она не только не помогала, она бросила его в логове львов…)

— Данди? — отзывается миссис Фокс. — Как вы далеко уехали. Хотя по вашему выговору я бы не сказала, что вы из Шотландии — у вас скорее лондонский выговор.

— Я жила во многих местах.

— Я уверена, что это так.

Следует неловкая пауза, во время которой Конфетка недоумевает, куда к черту девалась победа, которую она вроде как одержала. Единственный способ вернуть ее себе — перейти в наступление, решает она.

— Как приятно, что вы вышли погулять в то же утро, что мы с Софи, — говорит она. — Вы, кажется, перенесли тяжелую болезнь недавно?

Миссис Фокс склоняет голову набок и устало улыбается.

— Очень, очень тяжелую болезнь, — напевно соглашается она. — Но я уверена, что страдала меньше, чем те, кто наблюдал мои страдания. Они были убеждены, что я умру, а я знала, что нет. И вот я здесь, — она взмахивает раскрытой ладонью, будто приглашая невидимую череду людей пройти перед собой, — и вижу целую толпу несчастных, бредущих к своим могилам…

«Но вы не понимаете — Агнес жива!» — с негодованием думает Конфетка.

— Толпа? — мягко возражает она, — я не спорю, это ужасно… Два члена одной семьи, но все же…

— О нет, я не Рэкхэмов имела в виду, — говорит миссис Фокс. — О Боже мой, я должна извиниться! Я думала, вам известно, что я работаю в «Обществе спасения».

— «Общество спасения»? Должна признаться, я никогда о нем не слышала.

Миссис Фокс смеется странным горловым смехом.

— Ах, мисс Конфетт, как обескуражены, как оскорблены были бы некоторые из моих коллег, если бы слышали ваши слова! Но я вам расскажу: мы — это организация дам, которые помогают исправиться — или, по крайней мере, стараются помочь исправиться проституткам.

Опять этот беспощадно прямой взгляд.

— Прошу прощения, если это слово оскорбляет вас.

— Что вы, нисколько, — уверяет Конфетка, хотя чувствует, как у нее горят щеки. — Продолжайте, прошу вас, мне хотелось бы узнать побольше.

Миссис Фокс театрально возводит глаза к небу и восклицает (насмешливо или всерьез, Конфетка не понимает):

— Ах, голос нашего пола в грядущем!

Она еще ближе придвигается на скамье к Конфетке.

— Я молюсь, чтобы наступило время, когда все образованные женщины будут озабочены этой темой, и будут говорить о ней без лицемерия и уверток.

— Я т-тоже надеюсь, — запинаясь, говорит Конфетка, страстно желая, чтобы Софи выручила ее, пусть даже громким плачем от падения. Но Софи все топает вокруг фонтана — у нее еще столько королей Англии.

Пока Ричард Второй на троне сидел,

Уотт Тейлор и Уайклифф наделали дел.

— Проституция, конечно, ужасная проблема, — говорит Конфетка, не отрывая взгляда от Софи, — но можете ли вы, ваше «Общество», действительно надеяться на ее искоренение?

— Не при моей жизни, — отвечает миссис Фокс, — но, может быть, при ее.

Конфетке хочется расхохотаться от абсурдности этой мысли, но тут Софи опять оказывается в поле ее зрения:

Пока Генрих Четвертый в короне спал,

Арундел лоллардов запрещал.

И веет от Софи такой невинностью, что Конфетка почти готова поверить в конечное исполнение мечты миссис Фокс.

— Самое большое препятствие — это живучесть лжи, — заявляет миссис Фокс. — Главная ложь, грязная и трусливая, сводится к тому, что корень проституции в безнравственности женщин. Я это слышала тысячу раз, даже от самих проституток.

— В чем же тогда корень? В греховности мужчин?

Землистая кожа миссис Фокс розовеет с каждой минутой, тема все больше воодушевляет ее.

— Только до тех пор, пока мужчины устанавливают законы, которыми определяется, что может и чего не может делать женщина. А законы есть не просто то, что занесено в свод законов! Проповедь священника, в сердце которого нет любви, есть закон; принижение, подчеркивание ограниченности женщины в газетах, в романах, даже на этикетках всякой домашней мелочи — есть закон. И, всего более, — бедность есть закон. Если мужчина попадает в трудные обстоятельства, пять фунтов стерлингов и приличный костюм могут вернуть ему респектабельность, но если это случается с женщиной..!

Она задыхается от ярости; щеки у нее горят; она по-настоящему вошла в раж. От учащенного дыхания грудь вздымается и опадает, обрисовывая соски при каждом вдохе.

— Женщина так и остается в сточной канаве. Знаете, мисс Конфетт, я ни разу не встречала проститутку, которая не предпочла бы найти себе другое занятие. Если бы только могла.

— Но каким образом, — начинает Конфетка, пасуя под этим взглядом и заливаясь краской от линии волос до воротничка, — действует ваше «Общество»… спасая… проститутку?

— Мы посещаем бордели, дома греха, улицы… парки, те места, где бывают проститутки, и предупреждаем их — если нам дают возможность — об их дальнейшей судьбе.

Конфетка внимательно кивает, радуясь задним числом, что никогда не вылезала из кровати в те утренние часы, когда «Общество спасения» наведывалось к миссис Кастауэй.

— Мы предлагаем им убежище, хотя, к прискорбию, у нас так мало домов, которыми можно воспользоваться для этой цели. Вот если бы более разумно использовать полупустые церкви этой страны! Но неважно, мы делаем, что можем с имеющимися у нас койками… А что потом? Если девушки чему-то обучены, мы стараемся устроить их на работу через рекомендательные письма. Я написала множество таких писем. Если они ничего не умеют, стараемся научить их полезным вещам — шить, например, или стряпать. Во многих известных семьях работает прислуга, которая попала туда через «Общество спасения».

— Боже.

Миссис Фокс вздыхает.

— Конечно, это говорит не в пользу нашего общества — я имею в виду английское общество, если самое большее, что мы можем предложить молодой женщине — это респектабельное рабство. Но мы не в состоянии реформировать разом все пороки общества. Занимаемся пока одним, а не всеми одновременно. И нужда в этом очень велика. Проститутки умирают каждый день.

— Но от чего? — Конфетке любопытно услышать ответ, хотя она его знает.

— Болезни. Деторождение. Убийства. Самоубийства, — отвечает миссис Фокс, подчеркивая каждое слово. — «Слишком поздно» — вот проклятая фраза, которая сопровождает все наши усилия. Я только вчера посетила публичный дом, известный как заведение миссис Кастауэй, я искала конкретную девушку, о которой прочла в мерзкой публикации «Нового лондонского жуира». И обнаружила, что девушки уже давно нет, а миссис Кастауэй умерла.

У Конфетки каменеет все внутри, и лишь кованое сиденье скамьи не дает ее телу извергнуть на землю его отяжелевшие внутренности.

— Умерла? — шепчет она.

— Умерла, — подтверждает миссис Фокс; ее большие серые глаза отслеживают малейшую реакцию жертвы.

— Умерла… от чего?

— Новая Мадам не сказала. Наш разговор оборвался, когда передо мной захлопнули дверь.

Конфетке больше не вынести взгляда миссис Фокс. Ей дурно, ее тошнит; опустив голову, она тупо глядит в мятую черноту собственных колен. Что делать? Что сказать? Будь жизнь тем, что описывают грошовые романы Розы, она могла бы пронзить кинжалом сердце миссис Фокс, потом уговорить Софи помочь ей закопать труп; или же могла бы упасть к ногам миссис Фокс с мольбой не разглашать ее тайну. Вместо этого, Конфетка сидит, не поднимая головы, дыша короткими, мелкими вдохами, пока не начинает побулькивать в носу, а на перчатке, поднесенной к носу, появляется яркое пятно крови.

Рука миссис Фокс в довольно потертой и сморщенной перчатке протягивает белый носовой платок. Ошеломленная Конфетка берет платок, сморкается в него — и сразу ощущает неистовое головокружение; ее качает, а платок в одно фантастическое мгновение из мягкого, теплого квадрата белой ткани превращается в мокрую холодную красную тряпку.

— Нет, откиньтесь назад, — слышится голос миссис Фокс, когда Конфетка заваливается вперед, — вам лучше откинуть голову назад.

Осторожно положив крепкую руку на грудь Конфетки, она старается запрокинуть ее голову как можно дальше; лопатки больно упираются в железную спинку скамьи, глаза моргают в небесную голубизну. Кровь заполняет голову Конфетки; что-то щекотно стекает в гортань.

— Старайтесь дышать нормально, иначе потеряете сознание, — говорит миссис Фокс, когда Конфетка начинает хватать воздух ртом. — Слушайтесь меня, я знаю.

Конфетка слушается. Она продолжает смотреть в небо, левая рука с платком у носа, правую — это невероятно! — держит миссис Фокс. Крепкие костлявые пальцы ободрительно пожимают ее через два слоя козловой кожи.

— Мисс Конфетт, простите меня, — говорит голос рядом, — теперь я понимаю, что вы были очень привязаны к своей старой Мадам. Я самонадеянно не подумала, что это может быть. На самом деле, я много что упустила из виду.

Конфеткина голова теперь откинута так сильно, что она видит вверх ногами пешеходов, шагающих вдоль Пембридж-сквера. Мамаша, вниз головой свисающая с неба, тянет за собой перевернутого малыша, браня его за то, что он уставился на даму с окровавленным лицом.

— Софи, — встревоженно шепчет Конфетка, — я не слышу Софи.

— С нею ничего не случилось, — успокаивает ее миссис Фокс. — Она уснула около фонтана.

Конфетка моргает; слезы щекочут ей уши и смачивают волосы на висках. Она облизывает окровавленные губы, собираясь с духом, чтобы спросить о своей судьбе.

— Мисс Конфетт, прошу вас, простите меня. Я трусиха. Если бы я была смелой, я избавила бы вас от этой игры в кошки-мышки и прямо сказала бы вам, за кого вас принимаю. А если бы я оказалась неправа, вы решили бы, что я спятила — и на том все, конец.

Конфетка осторожно приподнимает голову, пока еще не отрывая от носа окровавленный платок.

— Итак… каков конец этого? И за кого вы меня принимаете?

Миссис Фокс отворачивается, глядя через парк на фигурку спящей Софи. У нее сильный подбородок и вполне привлекательный профиль, хотя Конфетка не может не отметить, что на завитке уха остался яркий мазок не смытой ушной серы.

— Я вас принимаю за молодую женщину, которая нашла свое призвание и намеревается хранить ему верность, какими бы средствами она ни зарабатывала себе на жизнь прежде. Именно такие надежды возлагает «Общество спасения» на девушек, которых пристраивает в хорошие дома, хотя многие из них, к сожалению, возвращаются на улицы. Вы ведь не вернетесь на улицы, мисс Конфетт?

— Скорее умру.

— Уверена, что этого не потребуется, — говорит миссис Фокс, которая неожиданно кажется страшно усталой. — Бог не до такой степени кровожаден.

— Ах, ваш платок! — восклицает Конфетка, вспомнив о кровавой тряпке, все еще зажатой в ее кулаке.

— У меня их целая коробка дома, — вздыхает миссис Фокс, поднимаясь на ноги.

— А все потому, что я не умерла от чахотки… До свидания, мисс Конфетт. Я не сомневаюсь, что мы еще увидимся.

Она уже сделала шаг в сторону.

— Я… Я надеюсь на это, — отвечает Конфетка, не зная, что еще сказать.

— Обязательно увидимся, — откликается миссис Фокс и машет рукой, куда более чопорно, чем в первый раз. — Мир тесен.

После ухода миссис Фокс Конфетка вытирает лицо, нащупывая подсохшую кровь на щеках, гyбax и подбородке. Пробует собрать влагу с травы, но выходит плохо — растаявший иней уже испарился под солнцем. Платок в крови напоминает Конфетке то, о чем она старалась не думать в эти последние недели: у нее уже давно нет менструаций.

Поднимается на ноги, чуть пошатываясь от неуверенности. «Она умерла, будь она проклята, умерла», — думает Конфетка.

Пытается представить себе мертвую миссис Кастауэй, но это невозможно. Ее мать всегда была похожа на труп, реанимированный и кричаще размалеванный для некоей непристойной и кощунственной цели. Как может смерть изменить ее? Конфетке удается лишь наклонить картинку набок, изменить позу миссис Кастауэй с вертикальной на горизонтальную. Ее красноватые глаза открыты, рука протянута за деньгами. «Пожалуйте, сэр», — говорит она, готовая ввести очередного джентльмена к девушке его мечты.

— Софи, — шепчет она, подойдя к фонтану, — Софи, проснитесь.

Девочка, которая лежит как тряпичная кукла, уткнувшись головой в плечо, вскакивает, изумленно водя глазами, — оттого, что так неожиданно заснула. Конфетка первой приносит извинения.

— Простите меня, Софи. Я заговорилась с этой леди…

Дело идет к полудню, прикидывает Конфетка, нужно поторапливаться домой, иначе Уильям рассердится на отсутствие своей секретарши, или любовницы, или няньки — того варианта комбинации из этих трех, который ему нужен сегодня.

— Скажите мне, моя маленькая, насколько вы продвинулись с королями Англии?

Софи открывает рот, чтобы ответить, но глаза ее расширяются.

— Вас кто-то ударил, мисс?

Руки Конфетки нервически взлетают к лицу.

— Н-нет, Софи, у меня кровь пошла носом, только и всего. Софи это известие приводит в волнение:

— Со мной тоже такое было, мисс! — ее тон подчеркивает, что происшествие было не из приятных.

— Правда? — Конфетка пытается вспомнить сквозь туман собственных переживаний, что именно имеет в виду ребенок. — Когда это было?

— Это было прежде, — подумав, отвечает Софи.

— Прежде чего?

Гувернантка помогает девочке подняться с земли и видит, что к тяжелому черному платью прилипли комочки земли, веточки и травинки.

— Прежде, чем папа купил вас для меня, мисс, — говорит она, и рука Конфетки, готовая отряхнуть одежду девочки, застывает в воздухе.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Слишком много народу! Миллионы людей! И ни один не постоит спокойно. Господи, заставь их хоть на минуточку перестать толкаться и давиться; пускай замрут, чтобы она могла пройти!

Конфетка переминается в дверях аптеки Ламплафа на Риджент-стрит, напрасно ожидая, когда расступится людское море. Гул уличного движения, крики бродячих торговцев, гомон пешеходов, всхрапывание лошадей, лай собак: звуки, которые некогда были привычными, теперь уже не таковы. Несколько месяцев уединения сделали ее здесь чужой.

Как могла она годами ходить по этим улицам, погруженная в размышления, живущая в своем романе, — и ее ни разу не сбили с ног, не задавили в толпе! Эти болтливые женщины в фиолетовых платьях в цветную полоску, эти развязные франты, эти евреи и азиаты, эти то и дело спотыкающиеся люди-рекламы, эти сонные лавочники, эти бойкие матросы и кислые клерки, эти побирушки и проститутки — все они притязают на свою долю судьбы, сопоставимую с ее собственной. Из мира можно выжать лишь ограниченное количество сока, и несытые толпы галдят и давятся, чтобы добыть его.

А запахи! Привычка к дому Рэкхэмов и чистым улицам Ноттинг-Хилла сделала ее привередой; у нее перехватывает дыхание и течет из глаз от всепроникающей вони парфюмерии и конского навоза, свежих булочек и тухлого мяса, подгорелого бараньего сала, шоколада, жареных каштанов и собачьей мочи. В Рэкхэмовом доме, хоть он и принадлежит парфюмеру, ничем особенным не пахнет, разве что сигарным дымом в кабинете и овсянкой в классной комнате. Даже цветочные вазы — громадные претенциозные копии классических произведений — пустуют после того, как убрали букеты в память Агнес.

Неверно толкуя поведение Конфетки, миловидная молодая цветочница достает букет не слишком свежих роз из своей хлипкой тележки и машет им в ее сторону. Раз она владеет тележкой и не поленилась предложить цветы женщине, то, надо полагать, она действительно цветочница, а не шлюха, но Конфетку это все равно смущает и понуждает к действию. Глубокий вдох — и она вступает в человеческий поток.

Она старательно избегает смотреть в лица и надеется, что толпа будет столь же любезна по отношению к ней. (Если бы она не боялась, что ее собьют с ног, то опустила бы черную вуаль.) Каждая лавка, мимо которой она проходит, каждый проулок может в любую минуту изрыгнуть кого-то из старых знакомцев, кто покажет на нее пальцем и радостно завопит, приветствуя возвращение Конфетки на старое пастбище.

Она и так уже видит постоянных обитателей: вот перед кондитерской Локхарта стоит шарманщик Хью Бэнтон — а он заметил ее? Заметил, старый пес! Но не подает виду, что узнал свою «Сладенькую малышку», проходящую мимо. А вот — прямо на нее ковыляет Надир, человек-реклама, но не глядя идет дальше, здраво рассудив, что леди в траурном крепе явно не собирается на выставку «Впервые в Англии», где показывают живую гориллу.

У лавок и стоянок кебов болтаются проститутки. Конфетка знает их в лицо, но не по именам. Они смотрят на нее с вялым безразличием — она для них существо такое же чуждое, как чудовище на рекламе Надира, только куда менее интересное. Единственное, что привлекает их внимание к незнакомке в черном, — это ее неестественная походка.

Ах, если бы они только знали, отчего Конфетка сегодня хромает! Она хромает потому, что вчера перед сном легла, задрав ноги, будто задницу подставляла под чей-то дрын, и влила прямо во влагалище чайную чашку теплой воды с цинковым купоросом и бурой. Потом соорудила тампон между ног и, обернувшись импровизированной пеленкой, заснула в надежде, что в химикалиях, столько времени провалявшихся без дела в ее чемодане, еще сохранилась какая-то сила. Сегодня утром она проснулась без малейших признаков выкидыша, но гениталии так болели, что Конфетка насилу оделась; а уж одеть Софи… В девять, стиснув зубы, из последних сил стараясь выглядеть нормально, она явилась в кабинет Уильяма и невозмутимо — насколько удалось — попросила дать ей свободный день.

— Чего ради? — спросил он, не подозрительно, а скорее тоном человека, который не может представить себе, какие ее желания не удовлетворяются здесь, в доме.

— Мне нужно купить себе новые башмаки, глобус для Софи и еще кое-что…

— А кто будет смотреть за ребенком, пока тебя нет?

— Я убедилась, что она вполне самостоятельная девочка, на которую можно положиться. Роза будет приглядывать за ней. А я вернусь к пяти.

Уильям явно раздосадован. Он нарочито перебирает письма на столе, которые распечатал и прочитал, но забинтованная рука не дает ему писать ответы.

— Этот Бринзмид отписал мне по поводу амбры; теперь он хочет получить ответ с третьей почтой.

— Мало ли чего он хочет! — Конфетка разыгрывает обиду за Уильяма. — Что он вообще о себе думает, Уильям? Кто из вас занимает более высокое положение? Пара дней ожидания напомнит ему, что это ты делаешь ему одолжение, а не он тебе.

К большому ее облегчению, трюк удался, и через несколько минут она уже выходила из парадного, бледная, как смерть, от решимости, не прихрамывая, добраться до омнибуса.

Сейчас не так больно; может быть, помогает Рэкхэмов «Крем юности», которым она щедро намазалась. Что у крема не выходит с лицом (вопреки рекламной этикетке), может получиться с менее пристойными частями организма. Конфетка любой ценой должна привести себя в порядок, иначе придется отказать Уильяму, когда он пожелает видеть ее не только в качестве секретарши.

Конфетка ковыляет по Силвер-стрит, моля всех святых, чтобы ее никто не окликнул по имени. Здесь проститутки попроще, чем на Риджент-стрит, — помоечницы, которым достаются те, кому не по карману дорогой товар. Лица у них грубо размалеваны — мертвенно-белые и кроваво-красные двуцветные маски; они могли бы сойти за ведьм из пантомимы, нарочно выряженных, чтобы детей пугать. А давно ли она сама так же пудрилась? Конфетка ясно помнит мучнистый привкус пудры, помнит, как пудра разлеталась по воздуху, стоило только окунуть в нее пуховку… Зато теперь она ходит с чисто вымытым лицом, а ее кожа напоминает хорошо очищенный апельсин. В ежедневный ритуал перед зеркалом больше не входит уход за ресницами, наложение румян на щеки, выщипывание бровей, проверка чистоты языка и удаление чешуек и прочих изъянов с выпяченных губ. Теперь достаточно беглого взгляда в зеркало, чтобы увериться, что она выглядит усталой и измученной, после чего остается лишь подколоть волосы и взяться за работу.

Уже виден дом миссис Кастауэй, но Конфетка медлит, выжидая, когда минует опасность. Всего в нескольких ярдах от крыльца стоит человек, который сто раз видел, как она возвращалась из «Камелька» с клиентом. Это уличный торговец нотами; сейчас он исполняет нелепый и неуклюжий танец, топая по булыжнику, подыгрывая себе на аккордеоне и корча безумные рожи.

— Горилла-кадриль! — скрипучим голосом объясняет он смысл своего представления, закончив его. И взмахивает ногами. (Конфетке издалека иллюстрация на первом листе кажется поразительно похожей на рекламное изображение Рэкхэма). Трое молодых франтов, подойдя поближе, рукоплещут исполнителю и уговаривают сплясать на бис, но он пожимает плечами — чего ему плясать за так?

— Ваши знакомые леди играют на рояле, господа? — канючит он. — Ноты у меня дешевые…

— Вот тебе шиллинг, — смеется самый франтоватый франт, заталкивая тонкими пальцами монету ему в карман. — Чумазые свои ноты можешь оставить себе, а нам спляши еще разок!

Нотный торговец сгибается над аккордеоном и снова изображает гориллу, угодливо щеря зубы. Конфетка выжидает, пока франтам не надоест, и они не отправятся искать новых развлечений. Как только те отворачиваются, танцор бросается в другую сторону тратить свой шиллинг. Теперь Конфетка может свободно подойти к своему старому жилью.

С замиранием сердца она поднимается к двери миссис Кастауэй, тянет руку к старому дверному молотку, чтобы отстучать сигнал: «Конфетка, без сопровождения». Знакомый кованый Цербер исчез, и дырки от его креплений аккуратно заделаны опилками и шеллаком. Звонка тоже нет, так что Конфетка стучит обтянутыми перчаткой костяшками прямо по твердому дереву, покрытому лаком.

Ожидание ужасно; еще ужаснее звяканье щеколды. Она не поднимает глаза, думая, что увидит Кристофера, но когда дверь распахивается, на том месте, где должна бы появиться розовая мордочка мальчишки — гульфик хорошо сшитых мужских брюк. Поспешно переводя взгляд выше: на стильный жилет, на шелковый шейный платок, — Конфетка раскрывает рот, чтобы объясниться, но теряет дар речи от осознания, что лицо у мужчины — женское! Да, конечно, волосы коротко острижены, набриолинены и гладко зачесаны, но черты лица — ошибиться невозможно.

Амелия Крозье — а это она — видя, как обескуражена посетительница, сладенько улыбается.

— Вы, кажется, ошиблись адресом.

Каждое слово сопровождается клубом сигаретного дыма изо рта и ноздрей.

— Нет… нет… — заикается Конфетка, — я хотела бы знать, что сталось с мальчиком, который отворял здесь двери.

Мисс Крозье поднимает темную, тщательно выщипанную бровь.

— Маленькие мальчики сюда не ходят, — говорит она. — Сюда ходят только большие.

Из глубины дома, должно быть, из гостиной, слышится голос Джейнифер Пирс:

— Маленькие мальчики ему нужны? Дай ему адрес миссис Толбот! — Мисс Крозье с безмятежной грубостью поворачивается спиной к Конфетке. Короткие волосы на ее затылке похожи на утиный пух.

— Здесь не мужчина, моя дорогая, — кричит она, — здесь дама в черном.

— Надеюсь, не из «Общества спасения», — отзывается мисс Пирс тоном наигранного неудовольствия, — увольте нас от этого!

Понимая, что две лесбиянки могут — и будут — продолжать забаву, пока не надоест, Конфетка решает, что пора назвать себя, хоть и жаль терять нимб добродетельности, который они так уверенно приписали ей.

— Меня зовут Конфетка, — громко объявляет она, — я здесь жила когда-то. Моя м…

— Конфетка! — взвизгивает Амелия. Подумать только! Никогда не догадалась бы! Ты выглядишь совершенно не такой, как в прошлый раз, когда я тебя видела!

— Ты тоже, — парирует Конфетка с натянутой улыбкой.

— Да уж! — усмехается мисс Крозье, оглаживая руками свой костюм. — Одежда и впрямь делает человека — женщину тоже; разве не так? Но заходи, дорогая, заходи к нам. Тут кто-то спрашивал о тебе, всего пару дней назад. Твоя слава не меркнет!

Конфетка с трудом перешагивает порог; ее ведут в гостиную миссис Кастауэй — вернее, туда, где раньше была гостиная миссис Кастауэй. Джейнифер Пирс превратила ее из захламленной старушечьей кунсткамеры в модный образец простора, достойный дорогого дамского журнала с другого берега Ла-Манша.

— Милости просим!

Без письменного стола миссис Кастауэй и ее беспорядочной выставки Магдалин на стенах (теперь заново оклеенных розовыми обоями), комната кажется намного больше. На месте картин нет ничего, кроме двух вееров из рисовой бумаги в восточном вкусе. Остролистое комнатное растение занимает почетное место рядом с софой, на которой полулежит Джейнифер Пирс, и изящным шифоньером светлого дерева, скорее всего используемым (в отсутствие иного подходящего вместилища) для складывания денег. Недокуренная сигарета Амелии Крозье лежит на серебряной подставке для сигар — подставке на длинном стебле, высотой в половину человеческого роста. Над сигаретой вьется тонкий шнурок дыма, который вздрагивает, когда захлопывается дверь.

— Ну, садись, милая, — поет Джейнифер Пирс, сбрасывая с софы ноги и шурша шелковыми юбками.

Она внимательно оглядывает Конфетку с головы до ног, похлопывая рукой по софе рядом с собою.

— Видишь, я тебе освободила уже согретое местечко.

— Спасибо, я постою, — отнекивается Конфетка, которой нестерпима даже мысль о похабных шуточках, неизбежных, если она признается, что у нее все болит и сесть ей не под силу.

— Хочешь получше рассмотреть перемены, которые мы тут произвели? — спрашивает Джейнифер Пирс, снова укладываясь на софу.

Конфетке уже совершенно ясно, что Джейнифер из звездной бляди заведения миссис Кастауэй выдвинулась в бандерши. Все в ней говорит о том, что она здесь в роли Мадам — от замысловатого наряда, который, похоже, меньше чем за час с себя не снимешь, до расслабленно-высокомерного тона. Пожалуй, всего красноречивее ее руки — пальцы выглядят колючими от колец, усыпанных камнями. Пусть порнографы описывают пенис, как меч, посох или дубинку, но нет ничего страшнее для мужчины, чем острые драгоценности на руках, от вида которых сразу съеживается его плоть.

— Могу я поговорить с Эми? — спрашивает Конфетка. Мисс Пирс сплетает пальцы, тихонько звякнув кольцами:

— Увы, как и миссис Кастауэй, она тоже больше не с нами.

Но увидев выражение Конфеткиного лица, поспешно исправляет ошибку:

— Нет, дорогая, я не хотела сказать, что ее с нами нет в том же смысле, как нет миссис Кастауэй; она просто перешла на другое место.

Амелии смешно — она гнусаво и отвратительно ржет.

— Как ни излагай это, Джен, все равно похоже на смерть. Джейнифер Пирс чуть надувает губы, мягко одергивая приятельницу, и поясняет:

— Эми пришло в голову, что наш дом становится слишком… специализированным, что ли, для ее талантов. Поэтому она нашла применение своим талантам в другом месте. Забыла, как называется…(Джейнифер вздыхает). Теперь так много домов, что просто невозможно запомнить.

Неожиданно ее лицо становится жестким, и она подается вперед — под перешептывание своих многочисленных юбок:

— Буду откровенна с тобой, Конфетка. Из-за того, что ушла Эми, а я больше не работаю, как говорится, у станка, нам не хватает двух девушек. Девушек, которым нравится выдавать мужчинам заслуженное наказание. Я не думаю, чтоб ты присматривала себе новый дом?

— У меня есть дом, спасибо, — спокойно отвечает Конфетка. — Я пришла сюда… спросить про мою м… про миссис Кастауэй. Как она умерла?

Джейнифер Пирс принимает прежнюю позу и прикрывает глаза.

— Во сне, дорогая.

Конфетка ожидает продолжения, но это все. Амелия Крозье берет свою сигарету с пепельницы, но, рассудив, что оставшийся окурок не элегантен, роняет его в полый ствол консоли. В комнате такая тишина, что слышно, как бумажный окурок ударился о металлическое дно.

— Она… ничего не просила передать мне? Письмо, что-нибудь на словах?

— Нет, — небрежно говорит Джейнифер Пирс, — ничего.

Опять тишина. Амелия достает из внутреннего кармашка жилетки серебряный портсигар, задевая элегантным запястьем выпуклость груди под жилетом.

— А… что было потом? — спрашивает Конфетка. — То есть, что было, когда ее обнаружили?

Глаза Джейнифер Пирс тускнеют, будто ее расспрашивают о событиях, которые случились до того, как она родилась, или даже до начала письменной эры.

— Ее забрали люди из похоронного бюро, — неопределенно отвечает она, — так ведь, любовь моя?

— По-моему, да, — подтверждает Амелия, поднося спичку к новой сигарете. — Похоронное бюро Рукса, Брукса — что-то в этом роде…

Конфетка переводит взгляд с одного лица на другое и понимает, что дальнейшие расспросы бесполезны.

— Мне пора, — говорит она, сжимая в пальцах сумочку с грузом медицинской отравы.

— Как жалко, что не смогли ничем тебе помочь, — говорит Мадам с сонными глазами (в очередном издании «Нового лондонского жуира» ее обязательно представят как мадам Пирс). — И замолви словечко за наше заведение, если будешь разговаривать с девушками, которые хотят сменить место работы.

Всю дорогу до Риджент-Серкс Конфетка напоминает себе, что нужно сделать. Самое главное — нельзя уехать из города, не купив новые башмаки, глобус и прочее, чтобы убедить Уильяма, что она с пользой провела день. В то же время, мысль о том, что она заходит в магазин и обсуждает с продавцом форму своей ноги, кажется настолько же фантастичной, как прыжок через Луну. Она смотрит на вывески и рекламные щиты, изредка задерживается у витрин, пытаясь сообразить, каким образом изготовитель венецианского стекла, или профессор музыки, или врач — специалист по волосам, поможет ей вернуться домой с покупками.

Прохожие постоянно задевают ее, стараются обойти, делая вид, будто едва не столкнулись, восклицают: «Ах, извините!» — хотя явно имеют в виду другое: «Ты что, не можешь решить, заходишь ты в этот канцелярский магазин, или нет?!» Глаза Конфетки полны слез: она рассчитывала воспользоваться туалетом у миссис Кастауэй, а теперь чуть не лопается от переполненности мочевого пузыря.

— Да смотрите же вы под ноги-то! — укоряет толстая старуха, тоже в трауре, который, однако, ее раздражает. Немного похожа на миссис Кастауэй. Немного…

Конфетка останавливается у магазина, где торгуют дорожными принадлежностями. На витрине выставлен чемодан; невидимые проволочки держат его раскрытым, демонстрируя роскошно простеганное нутро. А внутри, наподобие гигантской жемчужины, подсказывая, что обладание таким великолепным чемоданом делает доступным весь мир, помещается… глобус. Все, что надо — это зайти в магазин и спросить, не продадут ли глобус; они же легко могут купить себе другой — за небольшую часть денег, которые она готова заплатить за этот; все дело займет пять минут, или пять секунд, если они скажут: «Нет». Она сжимает кулаки и выставляет вперед подбородок, но подошвы будто приклеились к тротуару — бесполезно. Она идет дальше.

На Оксфорд-стрит она выходит как раз в ту минуту, когда омнибус в сторону Бэйсуотера трогается с места. Даже если бы она решилась предложить зевакам на площади Риджент странное зрелище: женщина в трауре несется за омнибусом — бежать она не может; из-за боли. Надо было купить глобус; и уж — во всяком случае — зачем торчала она, как идиотка, у витрин импортеров сигар или придворных портных. Сегодня все будет неправильно; сегодня она обречена принимать одно неверное решение за другим. Что она сделала после выхода из Рэкхэмова дома? Ничего, только лекарства купила в аптеке, и то — слишком поздно на них надеяться, слишком поздно. А пока ее нет дома, Уильям начнет сходить с ума от подозрительности, он обыщет ее комнату и найдет дневники Агнес… О Господи, и роман тоже! Вот в эту минуту Уильям, вероятно, сидит на ее кровати и, скрежеща зубами от бешенства, читает рукопись — сотню страниц, написанных той же рукой, что пишет тактичные ответы его деловым партнерам, но только здесь она описывает отчаянные мольбы обреченных мужчин, звучащие тогда, когда мстительная шлюха по имени Конфетка готовится отрезать им яйца.

— Эми говорит, ты роман пишешь, милочка.

— Мало ли что Эми может наговорить тебе, мама.

— Ты знаешь, что никто на свете не станет читать его, да, мой цветочек?

— Это для меня развлечение, мама.

— Прекрасно. Девушке нужно развлекаться. Беги наверх и напиши счастливый конец для меня, хорошо?

Боль в мочевом пузыре стала нестерпимой. Конфетка пересекает площадь, потому что ей помнится, что на другой стороне есть общественный сортир, но, добравшись до него, обнаруживает, что это мужской писсуар. Оглянувшись на Оксфорд-стрит, она видит, как отъезжает еще один омнибус. «Crème de Jeunesse» у нее между ногами превратился в омерзительную жижу, и весь пах пульсирует такой болью, будто ее насилует целая орава мужчин, которые отказываются остановиться, отказываются оставить ее в покое и отказываются платить. «Ах, да не ной ты, — шипит миссис Кастауэй, — ты и не знаешь, что такое страдание».

Конфетка стоит на улице, обливаясь слезами, рыдая и дрожа. Ее обходят сотни прохожих, глядя с сожалением и неодобрением, всем своим видом давая ей понять, что она выбрала не самое подходящее место для подобного выражения чувств: рядом церковь; могла бы и в парк удалиться, или через полмили есть заброшенное кладбище…

Наконец, к ней подходит мужчина — невероятной толщины и клоунского облика, нос луковицей, седые волосы напоминают дрок, а устрашающе большие брови похожи на придавленных мышей.

— Ну, все, все, — говорит он, — вряд ли все так уж плохо, а?

На что Конфетка отвечает невольным хихиканьем через заложенный нос, которое быстро переходит в пароксизмы истерического смеха, сдержать который она не в силах.

— Молодец, девочка, — добродушно щурится старик, — вот это мне нравится слышать!

И он вперевалку уходит обратно в толпу, сам себе кивая головой.

Глава «Парфюмерного дела Рэкхэма» с тяжелой после дневного сна головой стоит в гостиной и тупо смотрит на рояль, гадая, услышит ли он снова его звуки. Меланхолически поднимает крышку, поглаживает клавиши здоровой рукой. Его пальцы касаются той же слоновой кости, что и пальцы Агнес; больше никто после нее: интимность своего рода. Но у него тяжелая рука: клавиша приводит в действие молоточек, раздается одинокая звучная нота. Рэкхэм в смущении отступает от инструмента, опасаясь, что кто-то из прислуги заглянет узнать, в чем дело.

Он подходит к окну, тянет за шнур, до конца раздвигая шторы. Идет дождь; как тоскливо. Конфетка где-то бродит, он не удивится, если без зонтика. Лучше бы она осталась дома и помогла с корреспонденцией; пришла вторая почта, и, по-видимому, Вулворт располагает неопровержимыми доказательствами, что Генри Калдер Рэкхэм так и не заплатил те 500 фунтов, которые задолжал, а это загоняет Уильяма в один из углов чертовски неприятного треугольника.

В мозгу мелькает видение голой женщины на столе в морге. Иными словами, Агнес. Теперь она покоится с миром — как он надеется. Дождь усиливается, стучит, переходя в град, прыскает во французские окна, вздыхая, отступает в траву.

Он неловко раскуривает сигару. Сломанные пальцы заживают медленно; один палец срастается криво, но это уродство едва ли кто заметит, кроме него самого и Конфетки.

Где-то в доме слышатся неясные звуки — не шаги и не голоса — едва различимые за шумом дождя. Напишет он когда-нибудь эту статью для «Панча» о том, как дождь делает прислугу нервозной? Наверное, нет: за весь минувший год он не написал ни слова, которое не связано с работой. Все философическое или игривое было отложено и предано забвению. Он создал империю, но что он потерял?

Легкое головокружение заставляет его опуститься в ближайшее кресло. Результат сотрясения? Нет, просто проголодался. Роза не стала будить его к ленчу; но стоит только позвонить, и она принесет поесть. Кстати, и «Таймс» захватит из кабинета; он только мельком просмотрел газету, чтобы удостовериться, что новость дня — это горилла, а не сообщение, что Агнес Рэкхэм найдена живой.

Глупость. Только когда его перестанут донимать идиотские фантазии, он поймет, что после сотрясения у него с головой все в порядке. Агнес ушла навеки, она существует только в его воспоминаниях; не осталось даже их фотографии вместе — вот чего жаль! — не считая свадебных снимков, которые сделал этот итальянский мерзавец и на которых лицо Агнес смазано. Панцетта, вот как его звали; у него еще хватило тогда нахальства запросить за фотографии целое состояние.

Он полулежит в кресле и смотрит на дождь. Сквозь мерцающую завесу лет он видит Агнес; ее застал вне дома летний ливень, и она бежит, чтобы укрыться в павильоне; розовое платье и белая шляпка подчеркивают здоровый румянец щек. Он вспоминает, как бежит с нею рядом, безрассудно счастливый, что они вместе в этот миг, что именно он, единственный из всех ее поклонников, увидел ее такой: ослепительно красивая девушка, едва созревшая, разгоряченная и раскрасневшаяся от бега, с мокрым от дождя лицом, запыхавшаяся…

Она никогда не одергивала его, припоминает он сейчас. Ни разу! Даже когда бывала окружена другими поклонниками, этими богатыми, родовитыми молодыми людьми, которые имели обыкновение кривить губы от одного вида сына предпринимателя. Но с Агнес у них и полушанса не было, у этих избалованных недоумков. Казалось, Агнес лишь изредка замечает их присутствие; казалось, будто она в любую минуту может уйти, а они останутся, как домашние животные, неосмотрительно порученные ее попечению.

Но она никогда не уходила от общения с Уильямом Рэкхэмом. С ним не было скучно: вот в чем разница. Всем прочим больше всего нравилось слышать звук собственного голоса, а он предпочитал звук голоса ее. И был очарован не только его мелодичностью — она была менее глупа, чем другие девушки, которых он знал. Конечно же, она была невежественна во многом — как большинство девушек (а это почти всегда значимые вещи), но он видел в ней необычный и оригинальный ум. Всего поразительнее было ее прирожденное чутье к метафизике. Она действительно видела «мир в песчинке и небо в полевом цветке».

Вспоминая все это в гостиной — под затихающий плеск дождя, Уильям погружается в полудрему, склонившись головой на одну из вышитых салфеток на спинке кресла. И вдруг чихает. Чихание тоже напоминает ему о прелестной Агнес Ануин — в частности, об ее раздражающе-восхитительной суеверности. Когда он спросил, почему она так быстро и так громко произносит: «Господи, благослови!», если кто-то чихнет, Агнес объяснила, что незримые демоны, которые вьются вокруг нас, могут воспользоваться носовым спазмом, чтобы забраться внутрь. Только если внимательный очевидец благословит нас во имя Бога — ведь мы сами только «апчхи» способны выговорить, — тогда можно быть уверенным, что демоны не вторглись в нас.

— В таком случае, я обязан вам жизнью, — сказал он.

— Вы надо мною смеетесь, — мягко возразила она. — Но Бог должен благословлять людей. Разве он не для этого существует?

— О мисс Ануин! Вам следует быть осторожней. Люди могут осудить вас, сказать, что вы упоминаете имя Бога всуе.

— Уже осуждают! Но…

На ее губах заиграла очаровательная улыбка.

— Они так говорят лишь потому, что у них демоны внутри.

— От всех не благословенных вовремя чихов.

— Именно так.

Уильям громко рассмеялся: черт возьми, ну и забавная же барышня! Правда, чтобы оценить ее мягкое, шаловливое остроумие, нужно быть человеком особого склада. Она демонстрировала его при каждой встрече, всегда начиная с поддразнивающего серьезного тона, а потом, внезапно сверкнув улыбкой из-под веера… На этой легкой, как перышко, основе подтрунивания они и построили свою помолвку.

Конечно, он ее хотел. Он мечтал о ней, впустую терял семя. Но в глубине души, в чреслах чресл не испытывал к ней такой уж пылкой страсти; в конце концов, существует класс женщин, предназначенных как раз для этой цели. Представляя себе их с Агнес семейную жизнь, он почти не думал о физической близости, а рисовал картины, как они вдвоем засыпают в объятиях друг друга на белой кровати, огромной, как плот.

Вскоре после помолвки она призналась, что боится потерять фигуру — как он понял, она имела в виду будущих детей. И сразу решил, что примет меры предосторожности и избавит ее от этого бремени.

— Дети? — возгласил он, наслаждаясь мыслью о попрании еще одной условности, ибо в те времена плевать он хотел на банальные ожидания папаш и прочих доброжелателей. — Детей и без того на свете предостаточно! Люди производят их на свет, потому что жаждут бессмертия, но они обманывают себя, ибо маленькие монстры уже не они, а совсем другие люди! Кто хочет бессмертия, должен сам добиваться его!

Он тогда проверил выражение ее лица, боясь, что его решимость добиться долговечной славы своими произведениями может показаться ей хвастовством, но она казалась довольной.

В мечтах — во сне и наяву — он воображал себя и Агнес вместе, но уже не молодоженами, а зрелыми людьми, когда их репутация достигнет зенита.

— Вот идут Рэкхэмы, — сказали бы завистливые зеваки, видя, как они с Агнес прогуливаются по аллеям Сент-Джеймсского парка. — Он только что выпустил в свет новую книгу.

— Да, а она недавно вернулась из Парижа; говорят, она там заказала тридцать платьев от пяти разных портных!

Их типичный день в грядущем будет начинаться с того, что он, откинувшись в плетеном кресле, в залитом солнцем саду, читает гранки своей новой публикации и разбирает читательскую почту (поклонники получат сердечный ответ, хулители немедленно погибнут от огонька его сигары). А недостатка в хулителях у него не будет, ибо его бесстрашные мысли многим взъерошат перья! На траве рядом с креслом дымится кучка пепла — этим занудам не стоило трудиться, посылая ему свои жалобы. К полудню подойдет Агнес, плавно ступая по траве, ослепительная, в лиловом наряде, и нежно укорит его за то, что он превращает жизнь садовника в муку.

Сейчас, в январе 1876 года, валяясь в своей гостиной, Уильям — человек, понесший тяжелую утрату, вздрагивает от боли воспоминаний. Какой он был дурак! Как плохо понимал себя! Как плохо понимал Агнес! Как трагически недооценивал беспощадность, с которой отец унижал их обоих в самые нежные годы брака! С самого начала все предзнаменования уже указывали на морг Питчкотт и несчастную женщину на мраморном столе!

Снова погружаясь в дремоту, он видит перед собою Агнес в их брачную ночь. Он поднимает ее ночную рубашку — он никогда еще не видел такой красоты. Но она скована страхом, и ее совершенное тело покрывается гусиной кожей. Он месяцами восторгался красотой ее глаз — к вящему удовольствию Агнес; но, хотя ему хотелось бы провести две сотни лет, восхищаясь ее грудью, и еще тридцать тысяч — всем остальным, но он жаждет более непосредственного союза, взаимного торжества их любви. Прочитать ей стихи? Назвать своей Америкой, вновь открытой землей?

Застенчивость и неловкость сушат его язык; выражение ужаса, застывшее на лице жены, вынуждает его продолжать в молчании. Слыша лишь собственное тяжелое дыхание, он торопится, надеясь, что некий магический процесс сопричастности или эмоционального взаимопроникновения вдохновит ее, и она разделит его экстаз; что за извержением его страсти прольется теплый бальзам взаимного облегчения.

— Уильям?

Он вздрагивает, просыпается — ничего не понимая. Перед ним в гостиной стоит Конфетка; ее траурное платье промокло, со шляпки каплет вода, лицо виноватое.

— Я ничего не сделала, — говорит она. — Не сердись, пожалуйста.

Он садится в кресле, трет глаза пальцами здоровой руки. У него затекла шея, болит голова, а спеленутый в брюках член обмякает в липком, влажном гнезде лобковых волос.

— Не имеет значения, — стонет он, — тебе достаточно сказать, что ты х-хочешь, и я все устрою.

Тремя днями позже, когда пишется письмо Генри Калдеру Рэкхэму, которое Конфетке велено — после некоторого колебания — начать словами «Дорогой отец», Уильям неожиданно спрашивает:

— Ты швейной машинкой умеешь пользоваться?

Конфетка поднимает глаза. Она считала, что сегодня готова ко всему: интимные части тела подживают, так что она в состоянии подумать и об акте любви — с осторожностью; только сегодня утром прекратились спазмы в желудке, вызванные тинктурой из полыни и пижмы, и она решила дать бедному телу передышку, перед тем как прибегнуть к последнему средству: болотной мяте и пивным дрожжам.

— Извини, — говорит она, — никогда не прикасалась к ней. Он разочарованно кивает.

— Хорошо, а просто шить умеешь?

Конфетка опускает перо на промокашку и старается понять по выражению лица Уильяма, как он отнесется к шутливому ответу.

— Искусство иголки и нитки никогда не входило в число моих талантов. — Он не улыбается, но снова кивает.

— Значит, ты бы не сумела п-перешить на себя одно из платьев А-агнес?

— Не думаю, — Конфетка сильно встревожена, — даже если бы я хорошо шила… У нас разные фигуры…настолько разные…были…

— Жаль, — говорит он, и на несколько минут оставляет ее в мучительном непонимании. Что он, к черту, затевает? Подозревает ее в чем-то? Вчера уезжал в город, впервые после похорон, а вечером и словом не обмолвился, где был. Может быть, в полиции?

Наконец, он выходит из задумчивости и властным тоном, почти не заикаясь, объявляет:

— Я договорился о небольшой прогулке для нас всех.

— Нас… всех?

— Ты, я и Софи.

— Да…

— В четверг мы едем в город и там фотографируемся. Тебе придется ехать в т-трауре, но, пожалуйста, захвати с собой что-нибудь нарядное и веселенькое, и для Софи тоже. Я узнавал, в студии есть комната для переодевания.

— Да…

Она ждет объяснения, но он уже отвернулся; тема закрыта. Она берет перо с испятнанной промокашки.

— Ты хотел бы, чтобы я надела какое-то определенное платье?

— Надень самое нарядное. Б-белое всегда выглядит респектабельно.

— Куда папа везет нас, мисс? — интересуется Софи утром великого дня.

— Я вам уже говорила: в студию фотографа, — вздыхает Конфетка, стараясь не выказывать неудовольствие, хотя ребенок ее слегка раздражает.

— Это большая студия, мисс?

(«Ох, да уймись ты, болтаешь ради того, чтобы не молчать!»)

— Не знаю, Софи, я никогда там не бывала.

— Можно мне надеть новую заколку из китового уса, мисс?

— Разумеется, дорогая.

— И взять с собой замшевый мешочек?

(«Самый звук твоего голоса, моя бесценная, становится утомительным до чрезвычайности», — подсказывает миссис Кастауэй.)

— Я… Да, почему же нет?

Одетые в траур, но с другими нарядами, уложенными в тартановую дорожную сумку, которая некогда принадлежала миссис Рэкхэм, Конфетка и Софи выходят на подъездную аллею, где их ожидает запряженный экипаж.

— Где папа? — спрашивает Софи, когда Чизман подсаживает ее в карету.

— Я думаю, он складывает свои игрушки, — подмигивает кучер. Пока Чизман занят сумкой, Конфетка поспешно забирается в карету, чтобы не дать ему возможности ее облапать.

— Смотрите, куда ставите ноги, мисс Конфетт, — он произносит это, как последнюю строчку похабной песенки.

Из парадного выходит Уильям, застегивая темно-серый плащ поверх своего любимого коричневого сюртука. Когда пуговицы доверху застегнуты, только очень проницательный прохожий может заметить, что он не в строгом трауре.

— Поехали, Чизман, — приказывает он, усевшись вместе с дочерью и мисс Конфетт — и к восторгу дочери его слово мигом становится фактом: лошади тронулись с места, колеса покатили по гравию в сторону большого, просторного мира. Приключение начинается; это первая страница.

В карете пассажиры рассматривают друг друга, стараясь этого не показать. Трудная задача: они сидят, почти соприкасаясь коленями, мужчина на одном сиденье, две женщины напротив.

Уильям замечает, как плохо выглядит Конфетка; она бледна и будто нездорова, под глазами большие синеватые круги, чувственный рот подергивается в нервной полуулыбке… И как не к лицу ей траурный наряд. Да ладно, у фотографа это не будет иметь значения.

Конфетка с радостью отмечает, что, по крайней мере внешне, Уильям полностью оправился от травм. На лбу и на щеке осталась парочка тонких белых шрамиков, он все еще носит перчатки, которые ему великоваты, но в целом выглядит как новенький — даже лучше, потому что за время выздоровления исчезло брюшко, похудело и лицо, на нем очертились скулы, которых прежде не было. На самом деле, нечестно было с ее стороны сравнивать его лицо с карикатурой на нотах «горилла-кадрили»; пусть он не так красив, как был его брат, но есть в нем нечто достойное — благодаря страданиям. Он меньше раздражается и меньше заикается, он все еще ведет корреспонденцию вместе с нею, хотя пальцы уже зажили, и он вполне мог бы справиться самостоятельно. Так что… Так что в действительности нет причины недолюбливать и бояться его, верно?

Телесная оболочка Софи сидит тихо и держится безупречно, потому что детям так полагается, но на самом деле она вне себя от волнения. Первый раз она сидит в семейном экипаже, первый раз едет в город в обществе отца, с которым никогда раньше не выходила. Вобрать в себя все это — задача такой неимоверной трудности, что Софи даже не знает, как к ней подступиться. Отцовское лицо ей кажется старым и мудрым, как лицо на рэкхэмовских этикетках, но когда он поворачивается к окну или облизывает свои красные губы — он похож на молодого человека с наклеенной бородой. По улице прохаживаются джентльмены и леди; все разные, и их сотни и сотни. По другую сторону улицы едет экипаж, запряженный одной лошадью. Карета из полированного дерева и металла полна таинственных незнакомцев, которых везет копытное животное. Но Софи понимает, что, когда два экипажа разъезжаются, они похожи друг на друга, как зеркальные отражения; для тех таинственных незнакомцев она — тайна, покрытая мраком, а они все суть Софи. Понимает это отец? А мисс Конфетт понимает?

— Как ты выросла! — ни с того, ни с сего замечает Уильям. — Сразу с-стала большая. Как это ты умудрилась?

Софи не отрывает глаз от отцовских колен: вопрос будто из «Алисы в Стране чудес» — на него невозможно ответить.

— Мисс Конфетт заставляет тебя много работать?

— Да, папа.

— Хорошо, хорошо.

Опять он называет ее хорошей, как в тот день, когда с ним была леди, у которой лицо как у Чеширского кота!

— Софи больше всего любит учиться, — говорит мисс Конфетт.

— Очень хорошо, — говорит Уильям, сжимая и разжимая руки на коленях. — Можешь сказать, где находится Бискайский залив, Софи?

Софи обмирает. Один единственный необходимый факт жизни — и она оказалась не готова к нему!

— Мы еще не проходили Испанию, — объясняет ее гувернантка. — Софи учила все про колонии.

— Очень хорошо, очень хорошо, — отвечает Уильям, опять сосредоточивая внимание на окне. Здание, мимо которого они проезжают, украшено большой рисованной рекламой мыла «Пирс», и это заставляет его нахмуриться.

Студия фотографа помещается на верхнем этаже дома на Кондуит-стрит, не очень далеко — если по прямой — от дома миссис Кастауэй. На бронзовой табличке значится: «Тови и Сколфилд, фотографы и художники». Наверх ведет мрачная лестница, на полпути висит фотографический портрет в раме: совсем юный солдат с губами, как лук Купидона; портрет сильно отретуширован, винтовку солдат держит на манер букета цветов. «Погиб в Кабуле. Бессмертен в памяти тех, кто любил его», — поясняет надпись. Ниже, на пристойном расстоянии, добавлено: «Справки здесь».

Здесь Рэкхэмов встречает высокий человек с усами, одетый во фрак.

— Добрый день, сэр, мадам, — произносит он.

Он и Уильям явно уже встречались, а Конфетка должна гадать: который тут Сколфилд, а который — Тови. Этот похож на импресарио, другого — тощенького человечка без пиджака — видно через щелку в двери приемной, он переливает какую-то бесцветную жидкость из маленькой бутылки в большую. Стены завешаны фотографиями в рамках — мужчины, женщины, дети, поодиночке и семейными группами… Все как один без единого недостатка или изъяна. Висит и поистине огромная картина маслом: полная дама в пышном наряде эпохи Регентства и со всем, что полагается: с гончими собаками и корзиной, переполненной муляжами фруктов и дичи. В углу, поверх хвоста убитого фазана, красуется подпись: «И. X. Сколфилд, 1859».

— Взгляните, Софи, эту картину написал тот самый джентльмен, что стоит перед нами, — объявляет Конфетка.

— Действительно, это был я, — подтверждает Сколфилд, — но я оставил мою первую любовь и щедрые гонорары от таких дам, как эта, ради искусства фотографии. Ибо я всегда верил, что всякое новое искусство, чтобы стать искусством, нуждается в некотором… художественном акушерстве.

С секундным опозданием он вспоминает, что обращает свою речь к представительнице слабого пола.

— Простите за выражение.

Конфетку и Софи без промедления провожают в маленькую комнатку с умывальником, двумя зеркалами во весь рост и роскошным ватерклозетом веджвудского фаянса. Стены щетинятся множеством крючков для одежды и колышков для шляп. Единственное окно, забранное решеткой, выходит на крышу, которая соединяет студию Тови и Сколфилда с кабинетом дерматолога по соседству.

Открывается дорожная сумка и выгружается на свет роскошно многоцветное, шелковое, пышное ее содержимое. Конфетка помогает Софи снять траурное платье и надеть прелестное голубое с пуговками золотой парчи, заново причесывает девочку и закрепляет волосы новой заколкой из китового уса.

— Теперь повернитесь спиной, Софи, — просит Конфетка.

Софи подчиняется, но, куда бы она ни глянула, — повсюду зеркала и отражения, бесконечно множимые ими. Смущенная перспективой увидеть мисс Конфетт в нижнем белье, она рассматривает мамину дорожную сумку. Смятый рекламный листок с объявлением о том, что «Психо, сенсацию лондонского сезона, можно видеть исключительно в Фолкстоне», дает ей пищу для размышлений, пока гувернантка раздевается подле нее. Софи снова и снова читает цену, время сеансов, предостережение дамам с нервической предрасположенностью, поневоле урывками замечая белье Конфетки, выпуклость розовой плоти над вырезом шемизетки, обнаженные руки, которые борются с неподатливой конструкцией из темно-зеленого шелка.

Софи подносит листок к носу, нюхает — не пахнет ли морем. Кажется, пахнет, но, может быть, это только ее воображение.

Студия Тови и Сколфилда, когда Конфетка и Софи входят в нее, оказывается совсем невелика — едва ли больше Рэкхэмовой столовой, но три ее стены чрезвычайно умело декорированы trompe-l'œil, как задники на любой вкус. Одна стена представляет собой ландшафт, на фоне которого могут позировать мужчины — леса, горы, небо в тучах и, для желающих, передвижные классические колонны. Другая стена предлагает в качестве фона гостиную с наимоднейшими обоями. Третья поделена на три разных задника: у левого угла книжный шкаф от пола до потолка, с полок которого клиент может снять том в кожаном переплете и делать вид, будто читает его, но только при этом ему нельзя далеко отойти вправо, ибо тогда он пересечет «библиотечную» границу и окажется у задрапированного кружевными занавесками окна деревенского коттеджа. Деревенская идиллия тоже представляет собой очень узкий срез жизни, разве что на дюйм шире старомодного кринолина, а дальше идет детская с обоями в малиновках и лунных сернах.

Перед этим задником — видимо, используемым меньше других, собрана бутафория студии: не только деревянная лошадка, игрушечный локомотив, миниатюрный письменный столик и стул с прямой спинкой — предметы, которым место в детской, но и кавардак аксессуаров от других задников: посох горца (для художников и философов), большая ваза из папье-маше на пьедестале из клееной фанеры, различные часы на бронзовых подставках, две винтовки, огромная связка ключей, свисающая на цепи с шеи бюста Шекспира, пачки страусовых перьев, ножные подставки разных размеров, фасад дедовских часов и множество других предметов, назначение которых с трудом поддается определению. К ужасу и восторгу Софи, есть даже чучело спаниеля с печальными глазами, который не откажется сидеть у ног любого хозяина.

Конфетка уголком глаза наблюдает за впечатлением, которое она и Софи производят на Уильяма. Ему как будто немного не по себе, словно он беспокоится, как бы непредвиденные обстоятельства не испортили дело этого дня. Но Конфетке не кажется, что он разочарован их нарядами. Если он и узнал на ней то платье, в котором она была во время их первой встречи, то никак этого не показывает. Дотоле незаметный Тови занимает место позади штатива фотоаппарата и набрасывает на голову и плечи плотное черное покрывало. Он останется под ним на все время визита Рэкхэмов, иногда двигая ягодицами на манер трясогузки, но при этом держа ноги неподвижными, как ножки штатива.

Экспозиции занимают минуты. Сколфилд отговорил Уильяма от его первоначального плана — сделать только одну фотографию; за сеанс можно сделать четыре, за них не нужно платить, и если клиент найдет их не вполне удовлетворительными, их не станут увеличивать.

Итак, Уильям стоит перед нарисованным горизонтом и смотрит «вдаль», как говорит Сколфилд, в точку, которая по размеру студии не может отстоять от фотоаппарата дальше, чем вентиляционная решетка. Сколфилд медленно возносит руку и декламирует: «На горизонте, прорывая тучи — солнце!», Рэкхэм инстинктивно всматривается, и Тови ловит момент.

Затем Уильяма уговаривают стать перед книжным шкафом с раскрытым томом «Элементарной оптики» в руках.

— А, да, тот самый знаменитый текст! — комментирует Сколфилд, потихоньку приближая книгу к лицу клиента. — Кто б мог подумать, что в таком скучном томе содержатся настолько дерзкие откровения!

Застывшее лицо Уильяма вдруг оживает, когда он начинает действительно читать, а Тови не медлит.

— Ах, это моя маленькая шуточка! — Сколфилд опускает голову, пародируя раскаяние.

Чем дольше он управляет клиентами, тем игривее становится — словно отхлебывает виски из фляжки в заднем кармане или потихоньку вдыхает веселящий газ.

Сидя вместе с Софи в сторонке и ожидая своей очереди, Конфетка размышляет над тем, есть ли в этой студии еще одна комнатка, потайная, оборудованная под порнографию. Когда Тови и Сколфилд остаются вдвоем после рабочего дня, что они проявляют — одни только снимки респектабельно одетых джентльменов и леди — или вытаскивают из дурно пахнущих жидкостей фотолаборатории голых проституток, потом вывешивая их на просушку? В конце концов, что может быть артистичнее, чем набор фотографий открыточного размера, продаваемых в конверте с надписью: «только для художников»?

— А теперь — ваша очаровательная маленькая девочка, — объявляет Сколфилд и с балетной ловкостью убирает бутафорию, сваленную перед фальшивой детской, оставляя одни игрушки. Минуту поколебавшись и рассудив, что мистер Рэкхэм не такой отец, который придет в восторг от вида своей дочки, взгромоздившейся в дамское седло на деревянной лошадке, убирает и ее. Подводит Софи к тонконогому столику, показывает, какую принять позу, обозревает мизансцену, шустро отступает на шаг, но потом делает прыжок вперед, чтобы отодвинуть лишний стул.

— Теперь, — возглашает он, с важностью поднимая руку, — я вызову с неба слона и буду им жонглировать на кончике носа!

Софи не поднимает подбородок и не распахивает глаза; она только думает о том месте в «Алисе», где Кот говорит: «Все мы здесь не в своем уме». Что, в Лондоне полно безумных фотографов и людей-реклам, которые похожи на карточных придворных Червонной королевы?

— Слоны не спустились, — говорит Сколфилд, заметив, что Тови еще не наладил экспозицию. — Я так разочарован, что откручу себе голову.

Устрашающее обещание, за которым следует стилизованный жест, заставляет Софи наморщить лоб.

— Джентльмен желает, чтобы вы подняли подбородок, милая Софи, и не моргали глазами, — тихо подсказывает Конфетка.

Софи делает, как ей сказано — и мистер Тови сразу получает то, что нужно.

Для группового снимка Уильям, Конфетка и Софи позируют в подобии идеальной гостиной: мистер Рэкхэм стоит в центре, перед ним и чуть левее — мисс Рэкхэм, головой доставая как раз до цепочки от часов, а неназванная дама сидит на элегантном стуле справа. Вместе они образуют пирамиду, более или менее; вершина пирамиды — это голова Рэкхэма, а юбки мисс Рэкхэм и той дамы — ее основание.

— Идеально, идеально, — повторяет Сколфилд.

Конфетка сидит неподвижно, руки скромно сложены на коленях, спина прямая — будто аршин проглотила, немигающий взгляд направлен на поднятый палец Сколфилда.

Палаткообразное создание — Тови с его аппаратом — сейчас открыло глаз: в этот самый миг невидимые химикалии реагируют на поток света и на темнеющий отпечаток трех продуманно размещенных человеческих фигур. Она улавливает неглубокое дыхание Уильяма над головой. Он так и не сказал ей, чего ради они проделывают все это; она полагала, что все узнает до приезда сюда, но — нет. Набраться смелости и спросить — или это одна из тем, которые могут привести его в ярость? Как странно, что ситуация, которая должна бы внушать ей надежду на совместное будущее — снимается семейный портрет, где она занимает место жены — напротив, вызывает мрачные предчувствия.

Каким образом он собирается использовать этот портрет? Повесить его на стену он не может; так что он будет с ним делать? Мечтать над ним в уединении? Подарить ей? Бога ради — что она тут делает и почему чувствует себя хуже, чем если бы ее заставляли участвовать в голых непристойностях «только для художников»?

— Думаю, мы закончили, — говорит мистер Сколфилд, — как вам кажется, мистер Тови?

Партнер хмыкает в ответ.

Через много часов, по возвращении в Ноттинг-Хилл, когда опустилась ночь и прошло возбуждение, домочадцы Рэкхэма расходятся спать. Все лампы в доме потушены; темно даже в кабинете Уильяма.

Уильям тихонько похрапывает на подушке; ему уже что-то снится. Горит самая большая фабрика Перза, та, на которой производят мыло, а он смотрит, как пожарные тщетно стараются спасти ее. Во сне он чувствует невероятный запах горящего мыла — запах, с которым он никогда не сталкивался в действительности, и который — при всем его своеобразии — он забудет сразу после пробуждения.

Его дочь тоже крепко спит, измученная приключениями и огорчившаяся от того, что мисс Конфетт выбранила ее за капризность, и расстроенная послеобеденной неудачей, когда она выблевала не только жаркое из говядины, но и какао с пирожным, съеденные в кондитерской Локхарта.

Мир — до невозможности странное место; он больше и теснее, чем она могла представить себе, он полон феноменов, которые явно не понимает даже ее гувернантка, но отец сказал, что она хорошая девочка, а Бискайский залив находится в Испании — на случай, если он еще раз спросит. Завтра будет новый день, и она так хорошо выучит уроки, что мисс Конфетт нисколько не будет сердиться.

Конфетка лежит без сна, сжимая в руках ночной горшок, в который извергается мерзкая смесь болотной мяты и пивных дрожжей. Но при самых сильных спазмах, когда ее рот и ноздри горят, физические мучения — ничто, по сравнению со жгучей болью от слов, с которыми Уильям вечером выставил ее из кабинета: «Занимайся своим делом! Как ты думаешь, если бы это касалось тебя, сказал бы я тебе или нет? Ты кого из себя корчишь?»

Она забирается под одеяло, обхватив руками живот, боясь застонать — как бы звук не прошел сквозь стены. Мышцы живота болят от конвульсий, внутри ничего не могло остаться. Кроме…

Впервые за время беременности Конфетка представляет себе ребенка… как ребенка. До сего времени ей удавалось избежать этого. Начиналось просто с беспричинной тревоги, с отсутствия менструаций; потом это превратилось в червяка в бутоне, в паразита, которого она надеялась выгнать из себя. Даже когда ничего не вышло, она не представляла себе, что это нечто живое, цепляющееся за дорогую жизнь — то был загадочный объект, растущий, но в то же время инертный; комок мясистого вещества, необъяснимо увеличивающийся в ее нутре. А теперь, лежа в этот глухой полночный час и сжимая руками живот, она вдруг осознает, что под ее руками жизнь, что она вынашивает человека.

Какой он, этот ребенок? Есть у него лицо? Конечно, лицо у него должно быть. Это он или она? Ему хоть что-то известно о том, какой матерью была Конфетка до сих пор? Может, он корчится от страха, кожа ошпарена сульфатом цинка и бурой, рот раскрыт в поиске чистой пищи посреди ядов, бурлящих в Конфеткиных внутренностях? Может, он проклинает день, когда родился, хотя этому дню еще только предстоит наступить?

Конфетка убирает ладони с живота и кладет их на пылающий лоб. Она должна сопротивляться этим мыслям. Этому ребенку — этому существу — этому цепкому комку мяса — нельзя позволить жить. На карту поставлена ее собственная жизнь; если Уильям узнает, что она беременна, — это конец, всему конец. «Вы не вернетесь на улицы, мисс Конфетт, ведь не вернетесь?» — говорила ей миссис Фокс. «Я скорее умру», — пообещала она в ответ.

Конфетка укрывается, готовясь заснуть; тошнота проходит, и она уже может сделать глоток воды, чтобы смыть с языка болотную мяту и желчь. Живот болит от грудной клетки до паха, будто она задала непосильную нагрузку непривычным к работе мышцам. Она кладет ладонь на живот — там, кажется, пульсирует сердце. Ее собственное, конечно, то же, что пульсирует в груди и в висках. У этого создания внутри нее, наверное, еще нет сердца. Или есть?

Сколфилд и Тови тоже не спят; несмотря на поздний час; они даже не покинули студию на Кондуит-стрит. Помимо прочих дел, они работали над рэкхэмовскими фотографиями.

— Голова получилась маленькая, — бурчит Тови, щурясь на блестящее женское лицо, которое только что материализовалось в темноте. — Тебе не кажется, что голова несоразмерно мала?

— Да, — говорит Сколфилд, — но она все равно не годится для этой цели. Слишком яркая; будто у нее лампа в черепе горит.

— А не проще ли будет заново снять всех троих, на воздухе, в ярком освещении?

— Да, любовь моя, это проще, — вздыхает Сколфилд, — но вне пределов возможного.

Они трудятся почти до рассвета. Заказ Рэкхэма поставил перед ними задачу, куда более трудную, чем привычные им работы: наложить лицо юноши на фигуру солдата, чтобы представить скорбящим родителям почти подлинное свидетельство воинской доблести без вести пропавшего сына. Выполнение рэкхэмовского заказа требует от них почти невозможного: лицо с фотографии, сделанной на ярком солнце любителем, сильно преувеличивающим свое мастерство, нужно переснять, увеличить в несколько раз и смонтировать со студийной фотографией другой женщины, которую снимали профессионалы.

К трем часам они получили наилучший результат, возможный при таком исходном материале. Рэкхэму просто придется удовлетвориться этим снимком, а если он его не устроит — пускай заплатит за нормальные фотографии, свою и дочери, а неудавшийся монтаж может забрать бесплатно.

Фотографы ложатся спать в маленькой комнате, примыкающей к студии — в такой час им не найти кеб, чтобы уехать к себе в Клеркенуэлл. В лаборатории висят на проволоке сегодняшние фотографии: отличный снимок Уильяма Рэкхэма, увлеченно читающего книгу, отличная фотография Софи Рэкхэм, замечтавшейся в детской, и самая странная из фотографий Рэкхэмова семейства — с головой Агнес Рэкхэм, трансплантированной из далекого лета, неестественно светящейся, как светятся те загадочные фигуры, которых спириты считают призраками, запечатлевшимися на желатиновой эмульсии пленки, но никогда не видимые невооруженным глазом.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Софи Рэкхэм стоит у окна на скамеечке и легонько раскачивает ее, проверяя устойчивость. Чуть-чуть пошатывается… Осторожно, чтобы не наступить на длинную юбку, переставляет ноги, ища точку равновесия.

«Я вырасту и стану больше мамы», думает она. Это не заносчивость и не соперничество; Софи догадалась, что природа ее тела не такая, как у матери, и ему не суждено быть миниатюрным. Будто в раннем детстве ей дали откусить от пирожка Алисы в Стране чудес, но вместо того, чтобы сразу вырасти до потолка, Софи растет понемножку, каждую минуту, и рост не прекратится, пока она не станет очень большой — как мисс Конфетт или отец.

Скоро ей уже не понадобится скамеечка, чтобы смотреть в окно на мир. Скоро мисс Конфетт — или кому-то еще — придется добывать для нее новые башмаки, новое белье — новое все, потому что она вырастает все больше и почти вся одежда становится ей мала. Возможно, ее опять повезут в город, где есть магазины, в которых каждый день продается единственный экземпляр одной и той же вещи — из-за удивительного множества людей, бесконечно заполняющих улицы.

Софи поднимает подзорную трубу, обхватывает пальцами ее толстую кромку. Раздвигает трубу на все четырнадцать дюймов длины и направляет на Чепстоу-Виллас. Прохожих мало, ничего не происходит. Не то, что в городе.

Позади скрипнула ручка двери классной комнаты. Неужели уже возвращается мисс Конфетт, которая только недавно ушла помогать папе с письмами? Софи боится быстро повернуться, чтобы не упасть со скамеечки, потому что если разобьется подзорная труба, то страдать ей от невезения семь сотен и семьдесят семь лет — так она загадала.

— Здравствуй, Софи, — произносит глубокий мужской голос.

Софи потрясена: в дверях стоит отец. В последний раз он посетил ее комнату, когда Беатриса еще была няней, а мама уехала к морю. Софи соображает, произведет ли книксен хорошее впечатление на отца, но качнувшаяся скамейка подсказывает, что не стоит рисковать.

— Здравствуй, папа.

Он закрывает за собою дверь, входит в комнату и ждет, что дочь ступит на ковер. Ничего подобного раньше не бывало. Она хлопает глазами, глядя снизу вверх на его нахмуренное, но улыбающееся бородатое лицо.

— Я тебе кое-что принес, — говорит отец, пряча руки за спиной.

Возбужденное ожидание умеряется страхом: а вдруг отец пришел сказать, что ее отправляют в дом для непослушных девочек, ведь няня грозила, что он может это сделать.

— Вот, смотри.

Он вручает ей рамку размером с большую книгу. Под стеклом — ее фотография, сделанная тем человеком, который утверждал, что может жонглировать слоном на кончике носа. Та Софи Рэкхэм, которую он запечатлел, благородна и бесцветна, вся серая и черная, как статуя, и выглядит чрезвычайно достойно и взросло. Ненастоящий задник превратился в настоящую комнату; у юной леди красивые и живые глаза, в которых мерцают крохотные огоньки. Какая красивая картинка. Были бы краски, получилась бы просто картина.

— Спасибо, папа, — говорит Софи.

Отец улыбается, глядя на нее сверху вниз; его губы складываются в улыбку не сразу, а рывками, как будто ему непривычно пользоваться нужными мускулами лица. Он молча достает из-за спины другую фотографию в рамке: на этой изображен он сам, стоящий перед нарисованными горами и небом, всматривающийся в будущее.

— Что скажешь?

Софи не верит своим ушам. Отец до этого никогда не спрашивал ее мнения. Возможно ли, чтобы Вселенная позволила такое? Он старый, а она юная, он большой, а она маленькая, он мужчина, а она женщина, он ее отец, а она всего только его дочь.

— Очень хорошо, да, папа? — говорит она.

Она хочет сказать, как реальна иллюзия того, что он стоит у этих гор, но опасается, что не сумеет связно выразить мысль, что ее подведет скудный словарный запас. И все же он догадался, о чем она думает.

— Странно, не правда ли, мы же знаем, что ф-фотография сделана в комнате верхнего этажа, внизу людная улица — тем не менее, я стою в дикой местности. Но это как раз и есть то, что мы все д-должны делать, Софи: п-представлять себя в наилучшем свете. Для того и с-существует искусство. А также история.

Его заикание усиливается по мере того, как исчерпываются возможности вести беседу на понятном ей уровне. Софи чувствует, что отец собирается уйти.

— А что с другой картинкой, папа? — не выдерживает она. — На которой мы все вместе?

— Та вышла неудачно, — с огорчением отвечает он. — Возможно, мы как-нибудь съездим туда и попробуем еще раз. Но я не обещаю.

Он обрывает разговор и, не простившись, важно покидает комнату. Софи смотрит на закрывшуюся дверь и прижимает к груди свою фотографию. Скорее бы показать ее мисс Конфетт.

Поздним вечером того же дня, когда Софи уже давно спит, и спит даже прислуга, в кабинете хозяина горит свет: Конфетка и Уильям продолжают обсуждать дела. Тема неисчерпаема, деловые хитросплетения становятся все запутаннее, им нет конца, даже когда у обоих нет больше сил разбираться в них. Год назад, если бы Конфетку спросили, что требуется для ведения парфюмерного дела, она бы ответила: нужно вырастить цветы, собрать их, сделать из них нечто вроде крепкого бульона, добавить эту эссенцию в бутылки с водой или в куски мыла, наклеить этикетки на то, что получилось, и телегами развозить по магазинам. Теперь на обсуждение таких серьезных вопросов, как, например, доверить ли прохвосту Кроули составление сметы по преобразованию коромысловых двигателей двенадцати лошадиных сил в двигатели шестнадцати лошадиных сил, и есть ли смысл опять тратить деньги на обхаживание портовых властей в Гулле, запросто уйдет по двадцать минут на каждый. Только потом можно будет взять в руки первое письмо из горы неразобранной почты. Конфетка пришла к выводу, что это удел любой профессии: что кажется простым для посторонних, невероятно сложно для тех, кто занимается своим делом. В конце концов, даже шлюхи могут часами рассуждать о своем ремесле.

В этот вечер Уильям в странном настроении. Всегдашняя раздражительность сменилась спокойной рассудительностью, но с изрядной долей меланхолии. Проблемы бизнеса, реакцией на которые в начале его директорства был безрассудный энтузиазм, а позднее — задиристое сопротивление, вдруг точно сломили его дух. «Бесполезно», «невыгодно», «напрасно» — он стал часто употреблять эти слова, сопровождая их тяжкими вздохами, и обременяя Конфетку задачей восстановить его уверенность в себе.

— Ты действительно так думаешь? — спрашивает он в ответ на ее заверения, что звезда Рэкхэма все еще на подъеме. — Какая же ты оптимистка.

Конфетка понимает: надо быть благодарной за то, что он хоть не срывает на ней злость, но так велик соблазн огрызнуться! После того, что она сегодня вытерпела с Софи, у нее есть собственные обиды, она не в настроении изображать из себя ангела-утешителя. Когда же кто-нибудь ее заверит, что все будет хорошо?

«Я ношу твое дитя, Уильям, — хочется ей сказать. — Я уверена, что это мальчик. Наследник „Парфюмерного дела Рэкхэма“, которого ты так сильно желаешь. Никому не нужно знать, что это твой ребенок, кроме нас двоих. Ты можешь объявить, что взял меня в дом через „Общество спасения“, не зная о моей беременности. Ты можешь сказать, что я оказалась такой хорошей гувернанткой для Софи, что ты не в силах заставить себя осуждать грехи моей прежней жизни. Ты всегда говорил, что тебе наплевать на мнение других. А потом, когда пройдут годы, когда твой сын пойдет по твоим стопам и люди перестанут болтать, мы сможем пожениться. Это дар судьбы, разве ты не видишь?»

— Я думаю, лучше оставить все как есть, — советует Конфетка, возвращая себя к реальности — в духе коромысловых двигателей. — Чтобы компенсировать вложения, тебе понадобится десять лет хороших урожаев — и это при условии, что конкуренты не будут расширяться. Слишком большой риск.

Напоминание о конкурентах еще больше омрачает настроение Уильяма.

— Ох, Конфетка, оставят они меня позади — махать руками им вдогонку, — он даже показывает со своей оттоманки, как будет махать. — Двадцатый век принадлежит Пирсу и Ярдли, я всеми косточками чую.

Конфетка покусывает нижнюю губу, подавляя вздох раздражения. Если бы можно было усадить его за работу — рисовать австралийских кенгуру или решать простую задачку на сложение! Вознаградил бы он тогда ее широкой улыбкой?

— Давай пока позаботимся о том, что будет в нашем веке, Уильям, — предлагает она, — в конце концов, мы ведь в нем живем.

И, подчеркивая необходимость заняться письмами в порядке их поступления, она берет очередной конверт и читает вслух имя отправителя:

— Филип Бодли.

— Оставь это, — стонет Уильям, переходя почти в горизонтальное положение на оттоманке. — Это совершенно тебя не касается. Я имею в виду, не касается дел фирмы Рэкхэма.

— Надеюсь, ничего неприятного, — сочувственно бормочет она, стараясь голосом показать, что он может делиться с нею любыми секретами, а она его поддержит как самая лучшая жена на свете.

— Приятно или неприятно, тебя это не касается, — отмечает он — не сварливо, а с печальным смирением. — Ты помни, что у меня все же есть кое-какая жизнь за пределами этого стола, любовь моя.

Она принимает ласковое слово за чистую монету — во всяком случае, старается. Он же все-таки дает ей понять, как она незаменима в его работе… Верно? Она берет в руки следующий конверт.

— Финнеган и Кo. Тайнмаут. Он закрывает лицо руками.

— Выкладывай самое страшное.

Конфетка читает вслух, делая паузы, когда сердитое хмыканье или скептическое ворчание Уильяма мешают ему расслышать слова. Потом, пока он переваривает содержание письма, она молча сидит за столом, мелко дыша, ощущая зловещее давление на свой желудок и чувствуя, как к горлу поднимается уязвленная гордость.

— Софи была сегодня просто невозможна, — выпаливает она. Уильям, поглощенный вопросом, требующим Соломоновой мудрости: действительно ли разгрузка в Тайнмауте задерживается по вине лодырничающих докеров или это снова врет поставщик, непонимающе хлопает глазами.

— Софи? Невозможна?

Конфетка делает глубокий вдох, от которого швы платья врезаются в набухшую грудь и живот. Она мгновенно вспоминает возбуждение Софи после отцовского визита, ее самодовольную гордость фотографией, ее радостную болтливость и невнимательность, которые кончаются слезами, когда к концу занятий выясняется, что она не может правильно сложить числа и запомнить названия цветов, отсутствие аппетита за обедом и капризы от голода перед сном. Казалось, ее накачали некой чужеродной субстанцией, которую она не может переварить.

— Она уверяет, будто ты сказал, что в ближайшее время мы все снова отправляемся фотографироваться, — говорит Конфетка.

— Я… Я ничего подобного не говорил, — возражает Уильям, хмуро приходя к заключению, что жизнь — это просто трясина неверных толкований и предательств: даже собственная дочь, стоит только сделать ей приятное, тут же обрушивает неприятности на его голову!

— Она уверяет, что ты обещал.

— Ош-шибается.

Конфетка трет усталые глаза. Пальцы у нее такие шершавые, а веки такие нежные, что она боится повредить глаза.

— Я подумала, — говорит она, — что если ты собираешься уделять Софи больше внимания, то это, наверное, лучше делать в моем присутствии.

Он приподнимается на локте и зло смотрит на нее, будто не верит. Сначала Софи, а теперь Конфетка! Как же любят женщины осложнения и неудобства!

— Ты мне будешь указывать, — бросает он, — когда и в каких обстоятельствах я могу видеться с дочерью?

Конфетка смиренно наклоняет голову и старается говорить как можно мягче:

— О нет, Уильям, как ты мог подумать. Ты замечательно держишься, и я восхищаюсь тобой.

Но он все еще зол. Господи, что же ему сказать? Вообще держать язык за зубами или, может, из этого выйдет какая-то польза?

«Ах ты, Господи, целый словарь слов выучила, правда, милая?» — насмехается из прошлого миссис Кастауэй. — «А в этой жизни только два из них принесут тебе хоть какую-то пользу: „да“ и „деньги“».

Конфетка снова делает глубокий вдох.

— Ситуация с Агнес столько лет так осложняла твою жизнь, — соболезнует она, — и теперь тебе нелегко, я понимаю. И Софи — на самом деле, она так благодарна за любой интерес, который ты к ней проявляешь, да и я тоже. Я только думаю… если только это возможно для тебя… для нас…чуть-чуть почаще бывать вместе… Как… как семья. Так сказать.

Она сглатывает, боясь, что слишком далеко зашла. Но разве это не он захотел, чтобы они втроем сфотографировались вместе? К чему бы эта фотография, если не к этому?

— Я и так д-делаю все возможное, — предупреждает он, — чтобы это несчастное семейство продолжало функционировать.

Его жалость к себе подталкивает ответить целым залпом собственных сожалений, но она вовремя сдерживается. Он так сжимает кулаки, что косточки белеют, белеет и его лицо, напрасно она все это затеяла; их будущее может вот-вот разбиться вдребезги; хоть бы Бог помог ей найти нужные слова, и она больше никогда ни о чем не попросит. Шурша юбками, выскальзывает она из-за стола и опускается на колени рядом с ним, нежно накрыв его руку своей.

— О Уильям, пожалуйста, не называй это семейство несчастным. Ты добился великих успехов в этом году, блистательных успехов. — С колотящимся сердцем она обнимает его за шею, и, слава Богу, он не отталкивает ее.

— Конечно, то, что случилось с Агнес, это трагедия, — продолжает она, гладя его по плечу. — Но, по-своему, это было и милостью, разве не так? Все эти тревоги и… скандалы… столько лет, а теперь ты, наконец, освободился.

Он расслабляется, сначала одна рука, потом другая ложатся на ее талию. Чудом она спаслась, просто чудом!

— И у фирмы Рэкхэма такой замечательный год, — продолжает она, — Половина проблем, с которыми мы сталкиваемся, это проблемы роста, этого нельзя забывать. И у тебя счастливое семейство, честное слово, это так. Прислуга очень дружелюбна со мной. Судя по тому, что мне удается услышать, могу тебя уверить, она всем довольна, а тебя все в доме просто боготворят…

Он поднимает глаза — растерянный, несчастный, нуждающийся в поддержке, похожий на собаку, потерявшую хозяина. Она целует его в губы, гладит между ног, просовывает худую кисть к вялой выпуклости…

— Вспомни, что я тебе сказала при нашей первой встрече, любовь моя, — шепчет она, — я сделаю все, что ты захочешь. Все, что угодно.

Он мягко удерживает руку, которой она начинает подбирать юбки.

— Поздно, — вздыхает он. — Нам пора в постель.

Она хватает его за руку, направляя ее сквозь теплые слои одежды к своей обнаженной плоти.

— Именно об этом я и думаю.

Если он хоть на миг ощутит то, что между ее ног, она заполучит его. Он не сможет устоять перед женскими соками. Они для него — самый сильный стимул.

— Нет, я серьезно, — говорит он. — Посмотри на часы.

Конфетка послушно поворачивает голову и смотрит на часы, а он тем временем высвобождается из ее рук. Половина двенадцатого. У миссис Кастауэй половина двенадцатого — это разгар вечерней работы. Даже на Прайэри-Клоуз Уильям иногда приезжал к ней заполночь, внося в тихие комнаты жизнь и шум; врывался с улицы — плащ забрызган дождем, голос дрожит от желания. Так созвучны были они друг другу тогда, что по первому его объятию она знала, в какое из отверстий его потянет.

— Боже, как я устал, — тянет он, когда дедовские часы бьют половину. — С корреспонденцией на сегодня все, прошу тебя. Завтра снова на прорыв, да?

Конфетка целует его в лоб.

— Как скажешь, Уильям.

Наутро Конфетка поднимает Софи как обычно. Помогает ей одеться, завтракает с нею, усаживает за письменный стол в классной комнате. Но почти сразу после начала урока приступ тошноты заставляет гувернантку ринуться в дверь, жадно хватая воздух, пропитавшийся запахами переслащенной овсянки и хлорки. Она замирает на площадке; голова кружится так, что она не уверена, успеет ли добраться до спальни. Однако воздух здесь свежее, и позыв проходит.

Она балансирует на краю лестницы. Ступеньки неподвижны, хотя стены и потолок продолжают медленно кружиться. Оптическая иллюзия. Сегодня утром темновато, и следов крови Агнес совсем не видно. Сколько ступенек на этой лестнице? Много, много. Холл далеко-далеко внизу. Конфетка балансирует на краю. Руки, одна на другой, прижаты к выпуклости живота. Она заставляет себя отпустить живот. Дом делает вдох и выдох. Он хочет помочь ей, он знает ее беду, он знает, что для нее лучше. Она делает шаг вперед и замечает, что снова прижимает живот. Она широко расставляет руки, как крылья, кровь в висках бьется с такой силой, что газовый свет сочувственно пульсирует в такт. Закрыв глаза, она позволяет себе упасть.

— Мистер Рэкхэм! Мистер Рэкхэм! (Бум, бум, бум по двери кабинета). — Мистер Рэкхэм! Мистер Рэкхэм! (Бум, бум, бум!)

Уильям выскакивает из-за письменного стола, и так резко открывает дверь, что Летти чуть не наталкивается кулаком на его вздымающуюся грудь.

— Ой, мистер Рэкхэм! — неистово визжит она, — мисс Конфетт упала с лестницы!

Оттолкнув ее, он большими шагами перемахивает площадку и смотрит вниз, на длинную, длинную полосу ступенек под ковровой дорожкой. Тело Конфетки простерто далеко внизу; клубок черных юбок, белого нижнего белья, распустившихся рыжих волос и вывернутых наружу конечностей. Она недвижима, как кукла.

Придерживаясь рукой за перила, чтобы не свалиться самому, Уильям несется вниз, перепрыгивая через две и три ступеньки.

Через короткое время потеря сознания заканчивается для Конфетки легким похлопыванием по щеке. Она лежит на собственной кровати, над нею склонился Уильям. Последнее, что она помнит — полет сквозь пространство.

— Как я сюда попала?

Лицо у Уильяма встревоженное, но не сердитое. Конфетка улавливает неясный отсвет нежной заботы о ней — или напряжения.

— Мы с Розой принесли тебя, — говорит он.

Она оглядывается по сторонам, ища Розу, но ее нет. Конфетка наедине со своим любовником… или нанимателем… Кем бы он ни был ей теперь.

— Я оступилась, — оправдывается она.

— В этом доме все подвержены несчастным случаям, что тут сомневаться, — безрадостно шутит Уильям.

Конфетка хочет приподняться на локтях, но ее пронизывает острая боль — будто нож всадили в ребра. Она пробует приподнять голову, упираясь подбородком в грудную кость — и две вещи бросаются ей в глаза: растрепанные волосы без шпилек неопрятной массой свисают на плечи, юбки задрались, открывая нижнее белье.

— Прислуга… Меня видели такой неприбранной? — Уильям не может не рассмеяться.

— Странные в-вещи беспокоят тебя, Конфетка!

Она тоже смеется, и глаза наполняются слезами — какое это счастье, слышать, как он произносит ее имя. Она представляет себе, что должно было происходить чуть раньше — Уильям несет ее вверх по лестнице, но тут же напоминает себе, что нес он не в одиночку и что тащили ее наверняка неумело и некрасиво.

— Мне так стыдно, Уильям… я… оступилась…

— Доктор Керлью уже в пути.

Конфетка холодеет при мысли о том, что доктор Керлью, которого она знает только по дневникам Агнес, теперь торопится к ней. Она представляет себе, как он скользит по улице со сверхъестественной скоростью, глаза горят, как свечи, когтистые лапы замаскированы перчатками, черный чемоданчик кишит червями. Лишившись миссис Рэкхэм, намеченной добычи, он будет вынужден довольствоваться Конфеткой.

— А это нужно? — спрашивает Конфетка. — Смотри: со мною все в порядке.

Она поднимает руки, ноги, легонько двигает ими, задыхаясь от боли. Уильям пристально смотрит на это зрелище с жалостью и отвращением — как если бы она была гигантским тараканом или буйно помешанной.

— Не вставай с кровати, — приказывает он голосом, в котором звучит сталь.

Конфетка лежит и ждет, стараясь не делать глубоких вдохов, чтобы не так болело. Сильно она покалечила себя в этот миг безумия? Правая щиколотка одеревенела и болит, в ней отдается каждый удар сердца. Конфетке кажется, что у нее переломаны ребра, и острые обломки белой кости впиваются в мягкие красные оболочки внутренних органов. И ради чего? Знала ли она хоть одну женщину, которая бы выкинула, упав с лестницы? Еще одна выдумка, сказочка из тех, что проститутки рассказывают друг дружке. У Хэрриэт Пали был выкидыш после того как ее избили до полусмерти, но то другое дело: Уильям вряд ли станет бить ее и пинать в живот, ведь так? Хотя иногда у него в глазах мелькает что-то такое…

В дверь стучат, ручка поворачивается, и в спальню входит рослый мужчина.

— Мисс Конфетт, не так ли? — говорит он приветливым, деловитым тоном. — Я доктор Керлью, позвольте мне…

Торжественно держа чемоданчик перед собою, он делает шаг к ней — штиблеты на нем поношенные, но непохожие на раздвоенные копыта; глаза не горят, а борода тронута сединой. Он не только на дьявола не похож, но сильно похож на Эммелин Фокс; правда, его длинное лицо выглядит привлекательнее, чем длинное лицо дочери.

— Не помните ли вы, — почтительно начинает он, опускаясь на колени у Конфеткиной кровати, — с какой высоты вы упали, и на какую часть тела пришелся главный удар?

— Не помню, — говорит она, припоминая жуткий, смазанный миг, когда дух высвободился из тела, зависшего в воздухе, а безжизненное чучело из плоти и тряпья начало скатываться по ступенькам. — Все было так внезапно.

Доктор Керлью открывает чемоданчик и достает острый металлический инструмент, который оказывается крючком для застегивания.

— Позвольте, мисс, — говорит он. Она кивает.

Жесткими, но осторожными руками, доктор обследует пациентку, подчеркнуто не проявляя интереса ни к чему, кроме состояния костей под мясом. Он снимает или закатывает один слой одежды за другим, затем возвращает их на место, оставив открытой только правую ногу. Когда, стянув вниз ее панталоны, он кладет ладони на голый живот, Конфетка заливается багровой краской, но он всего лишь нажимает живот большими пальцами, удостоверяясь, что нигде не болит, обследует бедра, бесстрастным голосом прося ее сделать то или иное движение.

— Вам повезло, — заключает он, — нередки случаи, когда люди ломают себе руки или даже шеи, упав со стула. Вы упали с лестницы и отделались всего двумя треснутыми ребрами, которые со временем заживут, и несколькими ушибами, которых вы сейчас не замечаете, но скоро почувствуете. Помимо этого, у вас растяжение щиколотки, но перелома нет. К завтрашнему утру щиколотка распухнет до размеров моего кулака, — он показывает руку со свободно согнутыми пальцами, — и, полагаю, что тогда вы не сможете двигать ею, как двигаете сейчас. Пусть это вас не тревожит.

Он достает из чемоданчика большой бинт и срывает с него бумажную обертку.

— Этим бинтом я сейчас туго перевяжу вам щиколотку, — объясняет он, кладя ее ногу себе на колено и не обращая внимания на оханье. — Должен просить вас не снимать бинт, как бы вам ни хотелось этого. Повязка будет становиться все теснее по мере увеличения отека; вам даже может показаться, что бинт вот-вот лопнет. Заверяю вас, это невозможно.

Закончив перевязку, доктор Керлью стягивает к ногам Конфеткино платье — почти как саван.

— Не делайте глупостей, — говорит он, вставая, — старайтесь по возможности не покидать постель, и вы скоро поправитесь.

— Но… Но я должна выполнять свои обязанности, — слабо протестует Конфетка, приподнимаясь на локте.

Он смотрит на нее. В темных глазах искорка, будто есть у него подозрение, что все обязанности, для выполнения которых ее нанял Уильям Рэкхэм, могут выполняться в горизонтальном положении.

— Я договорюсь, — серьезно обещает он, — чтобы вас обеспечили костылем.

— Спасибо, большое спасибо.

— Совершенно не за что.

Защелкнув чемоданчик, человек, который в дневниках, спрятанных под ее кроватью, отождествляется с Демоном-Инквизитором, Владыкой Пиявок и Пользователем Червей, вежливо желает ей всего доброго и оставляет ее с миром, на миг задержавшись в дверях, чтобы погрозить пальцем «Помните: ведите себя осторожно».

В точном соответствии с предсказанием доктора Керлью, наутро после падения Конфетка просыпается с мучительным желанием снять повязку с ноги. Делает она это незамедлительно и чувствует себя гораздо лучше.

Однако в скором времени освобожденная нога распухает так, что делается вдвое толще здоровой. Конфетка не в силах даже опустить ее на пол, не говоря уже о том, чтобы ступить. Невозможно двигаться — ни хромая, ни прыгая на одной ноге; и не только потому, что это ужасно выглядит, но и потому, что невыносимо болят ребра. Чуть подвигавшись по комнате, Конфетка вынуждена признать, что в этом состоянии быть гувернанткой Софи она не может.

Страху не дает перейти в панику появление Розы с подарком от хозяина — с костылем соснового дерева, покрытым темным лаком. Был он у Уильяма раньше или куплен специально для нее, Конфетка не осмеливается спросить. Но теперь она ковыляет вперед и назад на трех ногах, поражаясь тому, как простой инструмент способен изменить мир, сделать светлой мрачную перспективу, превратить несчастье в простое неудобство. Палка с перекладиной — и она снова на ногах! Чудо. Вскоре после ленча, пропустив только полдня занятий с Софи, она выходит из комнаты с книгами подмышкой и с костылем под другой — готовая к исполнению обязанностей.

Она уже достаточно хорошо знает Софи, поэтому не удивляется, застав ее за письменным столом. Софи сидит терпеливо, будто прошло четыре минуты, а не четыре часа с тех пор, как Роза привела ее в классную комнату. Рука Розы сразу угадывается в том, как расчесаны и убраны волосы Софи — не так, как это делает Конфетка. С новой прической Софи больше походит на Агнес. На столе разложены единственные свидетельства ее утреннего ничегонеделания: рисунки лошадей; с полдюжины рисунков, где синие лошади, красные окна и серый дым. Софи накрывает их руками, будто ее поймали с поличным, будто вместо рисования ей следовало заниматься Мавританскими войнами.

— Извините, мисс.

— Вам не в чем извиняться, Софи, — разочарованно вздыхает Конфетка и переставляет костыль.

Глупо было надеяться, но ей бы хотелось быть встреченной вскриком облегчения и детскими поцелуями.

— Прошу вас, Софи, — говорит она, вздергивая плечо, — возьмите у меня книги. Боюсь, что могу в любую минуту выронить их.

Софи послушно спрыгивает со стула, ничем не показывая, что замечает беспомощность гувернантки. Она тянется к книгам у нее подмышкой, нечаянно задевая грудь Конфетки и скользнув рукой по соску. Конфетка восстанавливает равновесие, охнув от боли в ноге.

— Спасибо, — говорит она.

Софи возвращается на место и ждет указаний. Ее решимость делать вид, будто сегодня гувернантка выглядит как обычно, совершенно очевидна: когда Конфетка, покачнувшись на костыле, неловко опустилась на стул, Софи быстро отвела глаза от неэлегантного зрелища.

— Ради Бога, Софи, — не выдерживает Конфетка, — вам что, ничуть не хочется узнать, что со мной случилось?

— Да, мисс.

— Но если вам интересно, отчего вы не спросите? — Я…

Софи морщит лоб и опускает глаза. Как будто ее подловил хитрый оппонент, ради образования загнав в логическую ловушку.

— Роза сказала, что вы упали с лестницы, мисс, и что я не должна таращиться на вас…

Конфетка крепко закрывает глаза и пытается собраться с силами. «Прошу тебя, Софи, обними меня, — думает она. — Прошу тебя, Софи». Но говорит она совсем другое:

— Доктор сказал, что я скоро поправлюсь.

— Да, мисс.

Конфетка рассматривает рисунки на письменном столе Софи. Рядом с каждой символической лошадью нарисованы три человеческие фигуры: одна маленькая и две большие. Даже Конфетке, которая видит рисунки вверх ногами, ясно, что мужчина в темной одежде и цилиндре — это, конечно, Уильям, а девочка кукольного размера с недостаточным числом пальцев — Софи. Но кто женщина в этой триаде? На рисунке у нее лицо в форме сердечка и голубые глаза Агнес, но она высокого роста, почти как Уильям, и ее пышные волосы нарисованы красным карандашом. Конфетка взволнована, но тут же замечает, что на столе нет желтого карандаша, только красный, синий и серый. И кто знает, может быть, для нее все взрослые одного роста?

— Ну, хорошо, — произносит Конфетка, пожимая руками, — возьмемся за арифметику.

В этот день Уильям Рэкхэм сам отвечает на письма. Пишет с трудом; пальцы не слушаются, но он управляется. Положив искривленный безымянный палец на средний, он следит, чтобы кончик пальца не смазывал чернила, и, держа перо почти вертикально между большим и указательным, добивается приличной плавности.

«Я прочел Ваше письмо», — пишет он и думает: а теперь, черт побери, отвечаю…

Непосредственная связь между мозгом и пером восстановлена, хоть и довольно замысловатым образом.

Плевать на неудобства. Зато, какое счастье быть независимым и иметь возможность прямо разъяснить этому прохвосту Панки, что есть что, — без Конфеткиной редактуры, которая делает его слова беззубыми. Некоторые люди заслуживают того, чтобы им показали зубы! Особенно Гроувер Панки! Если «Парфюмерному делу Рэкхэма» суждено войти в следующий век и дальше, то сейчас руль должен быть в крепкой руке — руке, которая не приемлет таких штучек! Как он смеет, этот Панки, заявлять, что слоновая кость обязательно будет давать трещины, если обтачивать ее так тонко, как то необходимо для баночек Рэкхэма?

«Возможно, в последнее время Вы используете низкосортных слонов? — царапает он. — Баночки, которые Вы мне показывали в Ярмуте, были достаточно прочными. Предлагаю Вам вернуться к слонам той породы.

Ваш…»

Ладно, допустим, что ненадолго «ваш». Но на свете не один торговец слоновой костью, мистер Гроувер Ханки-Панки!

Уильям ставит подпись и хмурится. Подпись выглядит нехорошо; это детская имитация его прежней подписи, хуже даже самых сонных подделок Конфетки. Ну и что? До того, как он взял в свои руки «Парфюмерное дело Рэкхэма», он подписывался не так, как потом, а росчерк пера под письмами, которые он писал в школе, имеет мало общего с подписью на свидетельстве о браке. Жизнь идет. Перемены постоянны, как сказал сам премьер-министр.

Он запечатывает письмо. Хочется сразу отправить его, поспешить на Портобелло-роуд и бросить в первый же почтовый ящик, — на случай, если Конфетка неожиданно явится в кабинет. В любом случае ему полезно пройтись по свежему воздуху. После вчерашнего тарарама он не находит себе места, ищет повод выйти из этого мрачного дома, пройтись по людной улице, упругой походкой пройтись. Так что: остаться дома или выйти?

Он тянет время, и удовлетворение от взбучки, которую он задал Панки, улетучивается, как эссенция туберозы с носового платка. Начинаются размышления о долгом и тяжком пути, проделанном с той поры, как он взялся за это парфюмерное дело.

Опять возникает образ Уильяма Рэкхэма, писателя и критика, и становится жаль человека, которого не было, человека, чье перо внушало страх и восхищение, кто кончиком сигары предавал огню скучных поклонников. У того человека были прекрасной формы пальцы, длинные золотистые волосы, сияющая красотой жена и тонкое чутье не на резкий запах жасмина, а на великое искусство и на литературу будущего. И вместо всего этого, вот он — вдовец, заика, едва способный нацарапать свою подпись под письмами к торгашам, которых презирает. Отношения, так радовавшие его когда-то — с семьей, с друзьями, с единомышленниками, изменились до неузнаваемости. Так изменились, что не спасти? Если он не восполнит эти потери, пока еще есть возможность, то отношения былой близости прокиснут до отчуждения, а то и до враждебности.

Итак, он отбрасывает гордость. Покидает дом, вызывает Чизмана для поездки в город и отправляется прямиком в Торрингтон Мьюз, в Блумсбери, — в надежде застать дома мистера Филипа Бодли.

Пятью часами позже Уильям Рэкхэм — счастливый человек. Да, впервые после смерти Агнес (впрочем, почему же не признаться, что все началось гораздо раньше), он — действительно счастливый человек. За какие-то пять часов он переправился от бездны беспросветности на берег удовлетворенности.

Ранний вечер, он слегка пьян, бредет по узкой улочке в Сохо, а со всех сторон его осаждают бродячие торговцы, уличные мальчишки и шлюхи. Их хитрые, хищные, редкозубые лица и жестикулирующие руки должны бы насторожить его, напоминая, как недавно такие же мерзавцы избили его до полусмерти на темных улицах Фрома. Но нет, он не боится, что на него нападут, он бесстрашен, потому что с ним друзья. Да, не только Бодли, но и Эшвелл тоже! На самом деле, ничто, ничто на свете так не поддерживает, как общество тех, кого знаешь с мальчишеских лет.

— Мы создаем собственное издательство, Билл, — говорит Эшвелл, с любопытством поворачивая голову в сторону бродячего торговца, который напялил на себя двенадцать шляп и еще две вращает на пальцах. Бодли дурашливо тычет ручкой трости в одну из проституток, подающих им знаки из открытых дверей. Маленький полусонный мальчишка у тележки с никому не нужными кувшинами и горшками, которые ему велено продавать, отшатывается, боясь, как бы трость не угодила в его сопливый нос.

— Не смогли найти желающих напечатать нашу очередную книгу, — объясняет Бодли.

— «Искусство, как его понимает рабочий человек»… — И решили: черт с ним, сами напечатаем.

— «Искусство, как…»? Сами напечатаете…? Но почему? — весело спрашивает сбитый с толку Уильям. — Судя по названию, это должна быть… э… менее дискуссионная книга, чем ваши прежние…

— Нe верь ты этому! — ликует Эшвелл.

— Идея блистательно проста! — объявляет Бодли. — Мы опросили широкий спектр грубого рабочего люда: трубочистов, рыбных торговцев, посудомоек, продавцов табака и спичек и тому подобных персонажей — прочитали им выдержки из «Академических заметок» Рескина….

— …Показали репродукции картин…

— …И попросили высказаться о них!

Бодли корчит рожу, изображая персонаж с интеллектом осла, который рассматривает репродукцию, держа ее в вытянутой руке:

— Как, ты сказал, вот эту-то звать? Аффердита?

— Греческая леди, сэр, — подхватывает Эшвелл, играя серьезного человека против фигляра Бодли. — Богиня.

— Греческая? Иди ты! Тогда почему она без черных усов?

Бодли уже изображает другой типаж — вдумчивого простофилю; и с сомнением скребет в затылке:

— Может, я чего не понимаю, но у этой Аффердиты титьки какие-то странные. Где у ей титьки-то, вооще, я ни у одной бабы таких титек не видел — а я их ох сколько перевидал — на моей улице!

Рэкхэм шумно хохочет — настоящим смехом, рождающимся в животе; давно он так не смеялся, с тех пор… да с тех пор, как последний раз был с друзьями!

— Но какого же черта, — спрашивает он, — ваши всегдашние издатели отказываются печатать такую книгу? Они же на ней заработают никак не меньше, чем на других!

— Именно в этом и проблема, — деланно улыбается Бодли.

— Все наши книги убыточны, — горделиво объявляет Эшвелл.

— Не может быть! — протестует Уильям.

— Да! Издатели потеряли кучу денег! — кричит Эшвелл и хохочет, как гиена.

Уильям заваливается вбок, оскользнувшись на булыжнике, и Бодли подхватывает его. Уильям пьян сильнее, чем ему кажется.

— Деньги потеряли? Но это невозможно, — стоит он на своем. — Я столько людей встречал, которые читали ваши книги.

— Ты, без сомнения, видел всех до единого, — беззаботно отвечает Эшвелл.

Футах в двадцати от них пьяная старуха с силой шлепает своего плюгавого мужа по лысоватому черепу, тот валится, как кегля, под нестройный гогот прохожих.

— «Великое социальное зло» окупится со временем, — уточняет Бодли, — благодаря мастурбирующим студентам и несытым вдовам типа Эммелин Фокс.

— А «Действенность молитвы» не купил ни один человек, кроме несчастных старых придурков, которых мы там цитировали.

Уильям еще ухмыляется, но в уме, отточенном за год предпринимательства, выстраиваются расчеты.

— Правильно ли я понял, — начинает он. — Вместо того чтобы позволить издателю терять деньги, вы решили потерять свои…

Бодли и Эшвелл делают одинаковый небрежный жест, долженствующий показать, что этот вопрос уже подвергался тщательному рассмотрению.

— Мы будем и порнографию печатать, — объявляет Эшвелл, — чтобы покрыть убытки от наших достойных книг. Порнографию наипохабнейшего свойства. Спрос колоссален, Билл, вся Англия рвется в содомский грех.

— И со-дамский тоже, — каламбурит Бодли.

— Будем выпускать руководство для умеющих жить мужчин, обновлять его каждый месяц, — продолжает Эшвелл с пылающими от возбуждения щеками. — Не такое, как этот глупый, бесполезный «Новый лондонский жуир»: у тебя дуло наизготовку от чтения про какую-нибудь блядь, ты дуешь по адресу, и что? Или она окочурилась, или заведение накрылось, и теперь там молельня пятидесятников…

Улыбка Уильяма гаснет. Упоминание о «Новом лондонском жуире» заставило его вспомнить, с чего началась отчужденность между ним и дружками: Бодли и Эшвелл узнали о проститутке по имени Конфетка, а проститутка неожиданно исчезла из обращения. Что бы они подумали, если бы, зайдя в дом Рэкхэма, услышали, скажем, от прислуги, имя мисс Конфетт? Связали бы два имени? Весьма маловероятно, но все же… Уильям меняет тему.

— Знаете, — говорит он, — я так долго был прикован к рабочему столу, что почти забыл, какое это блаженство — шататься по городу в компании друзей. (Он отмечает, что перестал заикаться — всего-то и потребовалось, что немного выпить и побыть в хорошей компании!)

— Fidus Achates![75] — вопит Бодли и хлопает Уильяма по спине. — А помнишь, как полицейские гнались за нами от Паркерз-Пис до самого дома?

— А помнишь, как надзиратель нашел милашку Лиззи, когда она дрыхла в квартире директора колледжа?

— Счастливые времена, счастливые времена, — говорит Уильям, хоть и не помнит эту историю.

— Молодец! — радуется Эшвелл. — Ты пойми, Билл, и эти времена тоже могут быть счастливыми. Говорят, твое парфюмерное дело несется вперед на всех парах. Так тебе же не нужно каждую минуту подбрасывать уголь в гонку, верно?

— Ты удивишься, — вздыхает Уильям, — но нужно. Все постоянно грозит развалиться. Все. Постоянно. В этом проклятом мире ничего само не делается.

— Спокойно, старина, спокойно. Есть вещи восхитительно несложные. Вставил пистон, а дальше все идет автоматически.

Уильям согласно хмыкает, хотя отнюдь не уверен в правильности утверждения. В последнее время он стал бояться Конфеткиных заигрываний, ибо пистолет не подавал признаков жизни, даже когда стрельнуть хотелось очень сильно. Он вообще-то в рабочем состоянии? В неподходящее время он готов к действию, особенно во сне, но дает осечку в нужную минуту. Как долго он сможет держать Конфетку в неведении о том, что, похоже, перестал быть мужчиной? Сколько раз можно ссылаться то на усталость, то на поздний час?

— Если я не буду начеку, — жалуется он, — так «Парфюмерное дело Рэкхэма» к концу века перестанет существовать. И не то, чтобы мне было, кому передать его.

Эшвелл останавливается купить яблоко у девушки, которая ему приглянулась. Он дает ей шесть пенсов — куда больше, чем она просит, и она так низко кланяется, что рискует рассыпать яблоки из корзины.

— Спасибо, куколка, — говорит Эшвелл, впиваясь зубами в упругую мякоть. — Итак, — с полным ртом обращается он к Уильяму, — ты, значит, не хочешь жениться на Констанции, так?

Уильям останавливается в изумлении.

— На Констанции?

— На нашей дорогой леди Бриджлоу, — поясняет Эшвелл, стараясь говорить отчетливо, как будто изумление Рэкхэма вызвано исключительно его плохой дикцией.

Уильяма качнуло вперед, земля приблизилась к лицу; он пытается рассмотреть грязь под ногами, но она то расплывается перед глазами, то опять обретает четкость. Булыжники покрыты налетом мшистой дряни то ли конского навоза с большой примесью сена, то ли сильно размазанными остатками шкуры раздавленной собаки.

— Я… Я и понятия не имел, что Констанция хочет выйти за меня.

Бодли и Эшвелл издают дружный cтон, Бодли встряхивает его за воротник.

— Да ты что, Билл, ты всерьез ожидал, что она станет перед тобой на одно колено и сама сделает тебе предложение? У нее есть гордость.

Они идут дальше; Уильям переваривает полученную информацию. Свернули на Кинг-стрит — она пошире. Проститутки машут им с обеих сторон улицы, уверенные, что полисмен уже получил достаточно щедрую мзду и будет тратить силы на карманников и драчунов.

— Сюда! — зовет пьяненькая шлюха. — Самый лучший поебон в Лондоне!

— Сюда! — орет мужчина с противоположного тротуара. — Берите жареные каштаны!

Бодли останавливается — не ради каштанов или шлюхи, а потому что вляпался в какую-то мерзость. Поднимает левую ногу и рассматривает подметку, чтобы определить, что это за гадость, смешанная с маслянистой грязью — дерьмо или просто растоптанный фрукт.

— Как думаешь, Филип? — Эшвелл улыбается через плечо пьяной шлюхе, которая посылает ему воздушные поцелуи. — Готов немножко развлечься?

— Всегда готов, Эдвард, всегда. Как насчет прелестной Аполлонии? — и поясняет Уильяму: — Мы тут нашли одну петарду, Билл, честно — петарда, а не девка, африканочка курчавая! У миссис Джардин. Киска темно-вишневая, просто пассифлора, а разговаривать ее научили, как барышню из Белгравии, до того комично!

— Ты попробуй ее, Билл, — пока есть, что пробовать: ее быстренько уведет какой-нибудь дипломат или посол, и исчезнет она в потрохах Вестминстера.

Бодли и Эшвелл стоят цилиндр к цилиндру, сверяя карманные часы и соображая, есть ли смысл идти к миссис Джардин. Однако приходят к заключению, что Аполлония едва ли свободна в такой час. Уильяму кажется, что, хоть они и поют хвалу ее экзотическим прелестям, но опробовали их так недавно, что теперь хотели бы чего-то другого.

— Ну, так куда пойдем? — спрашивает Эшвелл. — Миссис Теренс совсем близко…

— Половина десятого, — размышляет Бодли, — Бесс и эта, как ее зовут, из Уэльса, уже при деле, а другие мне как-то не очень. К тому же, ты знаешь эту миссис Теренс: раз уж пришел, она тебя не выпустит.

— А если к миссис Форд?

— Дорого, — фыркает Бодли, — и цена не по товару.

— Зато быстро.

— Да, но заведение на Пантон-стрит! Если хочешь, чтобы быстро обслужили, можно заглянуть к мадам Одри, это за углом…

Слушая их, Уильям убеждается в напрасности своих опасений: эти двое давно забыли Конфетку, напрочь забыли. Она для них — древняя история; ее имя уже стерлось сотнями других имен; девушка, которая прямо путеводной звездой блистала в мрачной громаде Лондона, теперь всего лишь мерцающая точка света среди бесчисленных таких же световых точек. Жизнь идет своим путем, и никогда не иссякает несущийся в ней людской поток.

— А может, вон те трое? — предлагает Бодли, — на вид веселые.

Он кивает в сторону тройки шлюх, хихикающих в свете, падающем из витрины бакалейщика. — Я сегодня не настроен ни на дурацкую претенциозность, ни на нищету.

Вдвоем они переходят улицу, и Уильям, боясь остаться в одиночестве и без защиты, тащится вслед. Он старается смотреть на темную улицу вправо и влево от женщин, но глаз неодолимо тянется к вульгарно выставленным на свет тафте и розовым грудям. Нахальные девки, ухоженные, хоть и слишком разнаряженные, с пышными волосами, видными из-под чересчур броских шляп. У него возникает неприятное ощущение, будто он их где-то видел раньше.

— Хорошая установилась погода, — жеманничает одна.

— Ты с такими, как я, никогда не бывал, мой птенчик, — говорит другая.

— И с такими, как я, тоже! — подхватывает третья.

А не та ли это троица, которая приставала к нему в «Камельке», когда он впервые встретился с Конфеткой? Эти вроде моложе, стройнее, и платья на них не такие кричащие, но что-то в них… О небо, неужели судьба подбросила такое мерзкое совпадение? И одна из этих блядей может назвать его «мистер Хант», спросить, как идут дела с книгами, или пожелать узнать, чем кончилось его свидание с Конфеткой?

— Сколько возьмешь, если в рот? — спрашивает Бодли у женщины с самыми пухлыми губами.

Она склоняется и шепчет ему на ухо, плавно кладя руки на его плечи.

Сделка начинает выполняться в секунды. Эшвелл, Бодли и колеблющийся Уильям заходят в темный тупичок, такой узкий, что в него с трудом умещаются женщина на корточках и стоящий мужчина. Эшвелл смотрит, как обслуживают Бодли и роется под юбками другой женщины, а та гладит его обнаженный штырь, размер и твердость которого кажутся Уильяму удручающе солидными по сравнению с его собственным. Третья женщина стоит спиной к Уильяму, лицом к улице, — на стреме. Теперь Уильям уверен — совершенно уверен, что никогда раньше не встречался с этой троицей. Он смотрит в спину той, что на стреме, и старается представить себе, как поднимает ее турнюр, стаскивает панталоны и засаживает в нее… Но он не чувствует в ней эротической привлекательности: потускневший манекен мадам Тюссо — небрежно сшитая одежда, турнюр из конского волоса, слишком толстая шея, поблескивающие на позвоночнике пуговицы, одна из которых противно висит на ниточке. Стержень его мужественности мягок и влажен; лучшие годы далеко позади; остаток жизни он проведет в тревоге за судьбу «Парфюмерного дела Рэкхэма»; дочь вырастет некрасивой, будет незамужней и неблагодарной; смешной и убывающий круг его друзей, а потом, однажды, царапая бесполезное письмо изуродованной рукой, он схватится за сердце и умрет.

Когда все пошло не так? Все пошло не так, когда он женился на Агнес. Все пошло не так, когда…

Вдруг в его сознание вторгается удовлетворенный стон Бодли. Женщина уже почти сделала свое дело и, приближаясь к оргазму, он вскидывает в воздух подрагивающую руку, будто пытается ухватить проститутку за шею. Женщина перехватывает руку, — сначала смыкая пальцы на запястье, потом переплетая их с его пальцами. Они словно держатся за руки, взаимно контролируя, задерживая друг друга. Этот странный жест выражает величайшую нежность и взаимную безотлагательность. Уильям мгновенно и мощно возбуждается; казавшееся невозможным минуту назад теперь стало настоятельным и срочным.

— Боже, — вскрикивает Бодли, изливаясь. Женщина не выпускает его, крепко держит за руку, прижимаясь лбом к его животу. И только когда Бодли оползает вниз по стене, она освобождает его и запрокидывает голову, облизывая губы.

Сейчас! Сию минуту! Уильям делает шаг вперед, выдергивая из штанов свой разбухший хер.

— Теперь я! — хрипло командует он, обливаясь нервным потом, потому что уже чувствует, как его твердый член начинает терять заряд крови. К счастью, проститутка во мгновение ока забирает его в рот и хватается ладонями за ягодицы Уильяма. Качнувшись, Уильям теряет равновесие. О Господи, только бы не дать сейчас осечку, тогда ему просто конец! Но все нормально, она цепко держит его, впиваясь пальцами в ягодицы, умело работая губами и языком.

— В меня, сэр, в меня, — говорит Эшвеллу другой женский голос за его спиной, — можете себе позволить, сэр, не пожалеете.

— Кондома нет.

— Я слежу за собой, сэр, я только на прошлой неделе была у доктора. Он сказал, я чистенькая, как котенок.

— Все равно, — задыхается Эшвелл, — не стоит…

— У меня манилка шелковая, сэр. Для знатоков манилка, если кто понимает.

— Все равно…

Уильям, теряя голову от нарастающего возбуждения, не может понять Эшвелла. Еби эту бабу и дело с концом! Еби всех баб на свете, пока хорошо! Ему кажется, что он может забить, как гейзер, наполнить одну, потом другую, в рот, в пизду, в жопу, оставить целую гору замученных, затерзанных баб!

Через секунду Уильям Рэкхэм валяется без сознания на земле. Вокруг сгрудилось пять человек.

— Дайте ему воздуху, — требует Эшвелл.

— Что с ним? — встревоженно спрашивает одна из шлюх.

— Выпил лишнего, — объясняет Бодли, но в его голосе нет уверенности.

— Его недавно сильно избили бандиты, — говорит Эшвелл. — Кажется, голову ему пробили.

— Бедный ягненочек, — воркует та, что с пухлыми губами. — Он теперь таким и останется?

— Давай, Бодли, помоги мне.

Они подхватывают приятеля подмышки и приподнимают над землею. Испугавшись, как бы о ней не забыли, старшая из блядей тянет джентльменов за рукава, чтобы напомнить о расчете.

— Мне только за одного заплатили, — говорит она. — Давайте по-честному.

— А мне вообще не заплатили, — блеет другая, которая стояла на часах: будто из всех трех больше всего поимели ее.

Третья хмурится, не зная, как включиться в хор жалоб, поскольку Эшвелл так и не успел кончить, а деньги заплатил.

— Вот… — Эшвелл, не глядя, выгребает из кармана монеты, по большей части шиллинги, сует ей в руку; две другие вытягивают шеи посмотреть.

— Арифметикой сами займетесь, да?

Он встревожен состоянием Рэкхэма, и ему не до того, чтобы торговаться.

Господи Боже мой, сначала Генри, потом Агнес… Неужели еще одна смерть в злополучной семье? И что за гнусный удар судьбы, если известным в высшем обществе людям, Филипу Бодли и Эдварду Эшвеллу, придется начинать новую карьеру — издательскую — с таскания трупа по улицам Сохо в поисках ближайшего полицейского участка!

— Билл, Билл, ты с нами? — рявкает он, грубо трепля Уильяма по щеке.

— Я… с вами, — отвечает Рэкхэм, и все пять — включая шлюх, которым хватило совести не смотаться, — испускают глубокий и единодушный вздох облегчения.

— Ну ладно, — говорит старшая, поправляя шляпку и глядя на мерцающие огни улицы, — тогда спокойной ночи всем.

И уводит своих подруг из темноты.

Бодли и Эшвелл мешкают в тупичке, приводя в порядок одежду, причесываясь — используя друг друга как зеркало. Вы их больше не увидите, так что посмотрите на них хорошенько в последний раз.

— Отвезите меня домой, — слышится голос откуда-то близ их брючных манжет, — я в постель хочу.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Конфетка, с позором сосланная в свою комнату, наконец-то позволяет себе приступ ярости. Одинокий, безмолвный приступ в уединении ее унылой тесной спальни, — но, тем не менее, все-таки это ярость.

Как смеет Уильям говорить ей, что не ее это дело, когда он возвращается домой?! Как он смеет говорить, что перепачканная в грязи одежда ее не касается, и он не обязан давать ей объяснения?! И как он смеет заявлять, что вполне в состоянии справиться с собственной корреспонденцией и больше не нуждается ни в ее лести, ни в поддельных подписях! Как он посмел сказать, что вместо того, чтобы подкарауливать его возвращение с невинной встречи со старыми друзьями, ей бы лучше поспать, потому что у нее вечно красные глаза, которые выглядят еще уродливее от темных кругов под ними?

Конфетка стоит на коленях у кровати. Перед нею рождественский подарок Уильяма, дорогое издание шекспировских «Трагедий», и при свечах пачками выдирает страницы вместе с иллюстрациями, впиваясь в тонкую бумагу обломанными ногтями. До чего тонкие и гладкие страницы — будто сделаны из лощеной целлюлозы или из того, во что упаковывают сигареты. Она с хрустом комкает их в кулаке — «Макбета», «Лира», «Гамлета», «Ромео и Джульетту», «Антония и Клеопатру» — они рвутся в клочья под ногтями. Она-то думала, что Уильям купил ей Шекспира в знак признания ее интеллекта — в присутствии служанок вручая ей шифрованное послание о том, что знает, насколько ее душа возвышеннее, чем их души. Чушь! Он обыкновенный хам, невоспитанный тупица, который с таким же успехом мог купить для нее золоченую слоновью нoгy или ночной горшок с драгоценными камнями, не попадись ему на глаза собрание сочинений Шекспира, «переплетенное вручную». Да будь он проклят! Вот что она думает о его елейных стараниях купить ее признательность!

Она рвет и комкает страницы, корчась от инфантильных рыданий, дрожа всем телом, заливаясь слезами. Он что, решил, будто она и зрения, и обоняния лишилась? От него не просто грязью несло, когда он, спотыкаясь, ввалился в дом, поддерживаемый Бодли и Эшвеллом: от него смердело дешевыми духами, какими обычно бляди душатся. Он так и вонял бабами, которых только что имел, по поводу которых наверняка бы сказал (любимая фраза последнего времени): «Это тебя совершенно не касается»! Да будь он проклят! Сейчас храпит, очухиваясь от гульбы, в той спальне, куда ее ни разу не приглашали! Засадить бы сейчас в него нож, вспороть брюхо и смотреть, как вывалятся кровавые кишки.

Понемногу рыдания утихают, руки устают рвать неподатливые страницы. Она приваливается к комоду; вокруг нее бумажные комки, которыми завалены ее босые ноги. А что, если войдет Уильям и застанет ее в таком виде? Она ползает на четвереньках, собирая и швыряя в камин комки бумаги. Они мгновенно загораются, ярко вспыхивая, перед тем, как съежиться в золу.

Лучше бы сжечь дневники Агнес, чем рождественский подарок Уильяма. Шекспировские тома безобидны, а вот дневники могут предать ее в любую минуту дня или ночи. Какой смысл и дальше прятать дневники под кроватью, если она уже вытянула из них все что можно, и теперь они могут только беды наделать? Агнес уже не явится за ними, это точно.

Конфетка извлекает на свет один из дневников. За эти месяцы засохшая грязь стерлась с тетрадей до последней пылинки; теперь по изящному переплету уже не видно, что дневник спасли из могилы в сырой земле — тетрадь выглядит просто старинной вещью, вроде реликвии минувшего века. Конфетка раскрывает тетрадь; поломанные остатки нелепо хрупкого замочка и серебряной цепочки как украшения свисают с ее пальцев.

Дорогой дневник!

Я так надеюсь, что мы будем добрыми друзьями.

Конфетка пролистывает страницы, снова наблюдая усилия Агнес Пиготт примириться с новым именем.

В конце концов, имя — всего лишь то, что моя гувернантка зовет определяющим названием, которое нужно для удобства Большого Мира.. С моей стороны глупо так сердиться. БОГ ведь знает, как меня зовут по-настоящему, не так ли?

Конфетка откладывает дневник в сторонку; она уничтожит все, кроме этого, самого первого, который невелик по размеру; его легко спрятать от греха подальше. Конфетка не может не думать, что было бы дурно уничтожить первые слова, которые Агнес доверила грядущим поколениям. Это все равно как притвориться, будто Агнес вообще не существовала; или нет, не так — начала существовать, только когда ее смерть дала пищу для газетного некролога.

Конфетка достает из-под кровати другую тетрадь. Ей попалась заключительная часть летописи Эббот Ленгли, написанная пятнадцатилетней Агнес, которая собирается ехать домой выхаживать больную мать. Из тетради вылетают лепестки засушенных цветков, темно-красные и белые, спархивают на пол, невесомые. Прощальное стихотворение Агнес Ануин:

Сестры, наше счастье позади, Солнышко плывет по небесам. Сдан экзамен, жизнь же впереди: Так грядущее приходит к нам!

Конфетка закусывает губу и отправляет дневник в огонь. Он тлеет с тихим шипением. Конфетка отворачивается.

Еще один дневник появляется на свет. Первая запись гласит, что нет ответа со «швейцарской почты» на запрос о том, куда отослать альбом с вырезками изображений котят для мисс Юджин, в скором времени — Шлезвиг. Этот тоже может отправляться в камин, как только прогорит предыдущий.

Конфетка берется за третий. Liebes Tagebuch… — значится на первой странице. В камин.

Берется за четвертый. Этот относится к первым годам жизни Агнес с Уильямом и открывается неразборчивым бредом о демонических приставаниях, украшенным на полях символическим изображением глаза, намалеванного густой менструальной кровью.

Через несколько страниц выздоравливающая Агнес размышляет:

Учась в школе, я думала, что моя старая жизнь сохраняется для меня в тепле, как любимое блюдо, которое держат на пару под серебряной крышкой, ожидая моего возвращения домой. Теперь я понимаю: то была трагическая иллюзия. Мой отчим все время строил козни, чтобы медленно извести своей жестокостью мою дорогую мать, а меня продать первому же мужчине, который согласится забрать меня. Он нарочно выбрал Уильяма, теперь я это понимаю. Если бы он выбрал жениха из более высокого класса, то постоянно сталкивался бы со мной в тех местах, где собираются люди из высшего общества. Но он знал, что Уильям низведет меня с высот и, как только я окажусь так низко, как сейчас, ему больше никогда не придется меня видеть!

Что ж, я рада! Да, рада! Он ведь все равно мне не отец. Приглашения на самый роскошный бал было бы недостаточно, чтобы изменить мое отношение к нему.

Так было всегда, на протяжении веков: женщины — пешки в предательской игре мужчин. Но наступит день, когда будет высказана правда.

Комната начинает заполняться запахом надушенной бумаги, уже отдающей затхлостью. Конфетка бросает взгляд на камин. Дневник еще сохраняет форму, но по краям пылает ярким оранжевым пламенем. Она вытаскивает из-под кровати еще один и раскрывает наугад. Этой записи она не читала, даты нет, но яркие синие чернила выглядят совсем свежими.

Дорогая Святая Сестра!

Я знаю, что ты наблюдала за мной и, пожалуйста, не думай, что я неблагодарна. В сновидениях ты заверяешь меня, что все будет хорошо; проснувшись, я снова испытываю страх, и все твои слова тают, как снежинки, выпавшие в ночи. Я жажду следующей встречи, телесной встречи в мире вне моих снов. Скоро ли это произойдет? Скоро ли? Пометь эту страницу — касанием твоих губ, пальца, любым знаком твоего присутствия — и я буду знать, что не надо терять надежду.

Со стоном боли Конфетка бросает дневник в камин. Он падает, рассыпая искры, на тот, что уже догорает. Страницы сразу занимаются огнем.

Конфетка снова шарит под кроватью, но добытое ею оказывается не очередным дневником Агнес, а ее собственным романом. Как замирает ее сердце при виде рукописи! Растрепанные страницы, выпирающие из жесткой картонной папки: воплощение тщеты. А все эти перечеркнутые варианты названия: «Сценки с улицы», «Крик с улицы», «Гневный вопль из безымянной могилы», «Женщины против мужчин», «Смерть в публичном доме», «Кто сейчас побеждает?», «Феникс», «Когти Феникса», «Объятие Феникса», «Все вы, сюда входящие», «Заработок греха», «Приди целовать уста ада» и, наконец, «Падение и возвышение Конфетки» — как они выдают ее собственные полудетские заблуждения!

Конфетка держит рукопись за порванный, потертый корешок и роняет на пол. Она раскрывается на странице:

— Но я отец! — взывает один из обреченных самцов романа, бессильно сражаясь с путами, которыми героиня связала ему руки и ноги. — У меня есть сын и дочь, они ждут меня дома!

— Об этом раньше надо было думать, — сказала я, разрезая его рубаху портновскими ножницами, острыми, как бритва. Я была поглощена этой работой и бешено орудовала ножницами на его волосатом брюхе.

— Видел? — я показала ему мягкий кусок ткани, вырезанный в форме бабочки, половинки которой соединялись пуговицей с рубахи.

— Пожалей меня, подумай о моих детях!

Я оперлась локтями о его грудь, с силой давя на него, и так близко склонилась к его лицу, что он заморгал от моего горячего дыхания.

— У детей нет надежды в этом мире, — сообщила ему я, шипя от ярости. Дети мужского пола станут такими же грязными свиньями, как ты. Детей женского пола осквернят такие же грязные свиньи, как ты. Детям лучше всего не рождаться на свет, а если уж родились, так умереть, пока они невинны.

Конфетка подвывает от стыда, читая бредятину, некогда написанную ею. Это нужно бросить в огонь, но она не может. Два жертвенных дневника Агнес горят в камине — ох, как медленно горят, как остро пахнут, норовя погасить угли черным покрывалом обмякшего картона. Слишком много бумаги: целые часы, целые дни должны уйти на то, чтобы их сжечь; да еще и домочадцы заметят дым и запах. Конфетка смиряется и со вздохом заталкивает под кровать роман и груду дневников, приговоренных к уничтожению.

Среди ночи из мрака появляется рука, ложится на бедро Конфетки и осторожно стряхивает с нее сон. Она встревоженно охает, ожидая услышать слова матери: «Тебе больше не надо дрожать». Но мать молчит. Вместо ее голоса в темноте слышится низкий мужской шепот.

— Я виноват, Конфетка, прости меня, прошу…

Она открывает глаза, но обнаруживает, что зарылась глубоко в постель, запутавшись головой в простыне, обнимая руками живот. Она высвобождается, хватая воздух ртом, щурится от света масляной лампы.

— Что? Что?

— Прости меня за глупое поведение, — повторяет Уильям, — я не понимал, что делаю.

Конфетка садится и проводит рукой по спутанным волосам. Ладонь горячая и потная, а живот под одеялом сразу холодеет. Уильям ставит лампу на комод и садится на кровать у ног Конфетки. Его лоб и нос бросают тень на глаза и рот.

— Я потерял сознание в городе. Слишком много выпил. Ты должна простить меня.

Слова настойчивы, но голос звучит так вяло и болезненно, будто он советует не думать плохо о покойнике.

— Да, да, ну что ты, любовь моя, — отвечает Конфетка и тянется к его руке.

— Я думал о том, что ты сказала мне, — вяло продолжает он, — что Софи было бы полезно… почаще выезжать вместе… с нами… обоими.

— Да? — часы над головой Уильяма показывают половину третьего.

Бога ради, что ему пришло в голову в такое время? Сделать круг в экипаже: они все трое в ночных рубашках любуются пригородными улицами при свете газовых фонарей, а Чизман услаждает их слух похабной песенкой?

— И вот я устроил, — он высвобождает руку из ее пальцев, теребит себя за бороду и продолжает, все сильнее заикаясь, — у-устроил поездку ко мне на м-мыльную фабрику. Для тебя и С-софи. Завтра после л-ленча.

На миг Конфетка испытывает радость, отчего кружится голова — почти как по утрам (когда ее тошнит). Все становится на свои места. Он, наконец, увидел свет! Понял, что единственный способ вырвать счастье из зубов страдания — это быть вместе и плевать, что думает об этом мир!

Сейчас надо броситься в его объятия, положить его руку на выпуклый живот и сказать, что бессмертие рэкхэмовского имени — его бессмертие — обеспечено! Ты думаешь, мы в этой комнате вдвоем, но нас здесь трое!

Колеблясь, со словами на самом кончике языка, она ищет его глаза в чернильных тенях лба, но видит лишь ускользающий отблеск. И тут его последние слова проявляются в просыпающемся мозгу.

— Завтра после ленча, — повторяет она, — то есть… сегодня?

— Ну да.

Она хлопает глазами. Под веками будто песок насыпан.

— А в другой день нельзя? — спрашивает она совсем тихо, чтобы сохранить мягкость тона. — Ты не думаешь, что тебе хорошо бы полежать в постели после… Ну, после такой ночи?

— Конечно, — соглашается он, — но я д-дов-вольно д-давно договорился об этой поездке.

Конфетка все еще хлопает глазами, стараясь понять.

— Так ведь это тебе решать…

— С нами п-поедет еще один ч-человек. Человек, к-которому я н-не хочу причинять н-неудобство.

— Да?

— Да.

Он не может взглянуть ей в глаза.

— Понимаю.

— Я… и думал, что ты поймешь.

Он наклоняется к ней. Запах алкоголя все еще сочится из его пор, а когда он тянется рукой к ее плечу, ударяет в нос другой запах — из подмышек. От толстых пальцев пахнет спермой и дешевыми духами уличных девок.

— Я недостаточно часто говорил тебе, какое ты с-сокровище.

Она вздыхает и легонько сжав, выпускает его руку — прежде, чем он успевает сплести свои пальцы с ее.

— В таком случае, надо поспать, — Конфетка отворачивается и опускает голову на подушку. — Ты же сам сказал, что у меня красные и уродливые глаза.

Она лежит без движения, изображая каталептическое изнеможение и глядя в стену, на его тень. Она видит, как увеличенная черная тень его руки в замешательстве парит над нею. Спертый воздух тесной спаленки, и без того удушливый от запахов жженой бумаги, сгоревших переплетов и смрада предательства, становится невыносим. Если бы ей заставить себя хоть на секундочку сесть, взъерошить его волосы и поцеловать в лоб, наверное, все пошло бы на лад. Она плотнее прижимается к подушке щекой и сжимает кулак под нею.

— Спокойной ночи, — говорит Уильям, поднимаясь на ноги.

Она не отвечает. Он берет лампу и уносит свет из комнаты, тихо закрывая за собою дверь.

* * *

На другой день, почти сразу после ленча, Софи выходит из классной комнаты, готовая сопровождать отца и мисс Конфетт на фабрику, где делают мыло. Утром ей мыли лицо этим самым мылом, делала это Роза (поскольку мисс Конфетт немного покалечилась и пока что не может никого одевать и причесывать). Роза на свой лад расчесывает и закалывает волосы Софи; когда мисс Конфетт видит эту прическу, ей хочется вынуть шпильки и все переделать. Но она не может, потому что Роза смотрит, а отец ждет, и мисс Конфетт борется с костылем, стараясь идти так, словно костыль ей вовсе не нужен и она захватила его с собой просто на случай.

В последнее время Софи много думает о мисс Конфетт. Она пришла к выводу, что у мисс Конфетт есть и другая жизнь, помимо обязанностей гувернантки и отцовского секретаря, и что эта другая жизнь довольно сложна и печальна. К этому выводу она пришла совершенно неожиданно, когда несколько дней назад подсматривала в щелку из классной комнаты и своими глазами видела, как папа и Роза несли ее гувернантку вверх по лестнице. Когда-то давно Софи нарушила запрет няни не высовываться за дверь детской; тогда она увидела, как по той же лестнице несли ее маму. И было это поразительно похоже на мисс Конфетт: неприличная для дамы поза, юбки в беспорядке, руки-ноги болтаются, глаза закатились, видны только белки. Софи решила, что существуют две мисс Конфетт: сдержанная хранительница всяческого знания и взрослый ребенок в беде.

Когда приходит время спускаться по лестнице, мисс Конфетт пробует пройти две-три ступеньки на костыле, но затем просит Софи подержать его и остальной путь проделывает, тяжело опираясь на перила. На лице никакого выражения; ну, может быть, половина или даже четверть улыбки (Софи только что познакомилась с дробями), и добирается она до конца спуска без видимого усилия, хотя лоб блестит от пота.

— Нет, я вполне хорошо себя чувствую, — говорит она отцу, который оглядывает ее с головы до ног.

Отец кивает. Позволяет Летти надеть на него меховое пальто и, не оглядываясь, выходит за дверь.

Отец сразу усаживается в экипаж. Софи и мисс Конфетт подходят медленнее. Гувернантка ковыляет по дорожке все с той же четверть-улыбкой на лице, которое становится все краснее. Чизман наблюдает за нею, склонив набок свою большую голову, засунув руки в карманы. Он и мисс Конфетт встречаются взглядами, и Софи сразу понимает, что мисс Конфетт ненавидит его.

— Вот сюда, мисс Софи, — говорит Чизман.

Когда Софи приближается к экипажу на расстояние вытянутой руки, он поднимает ее с дорожки и усаживает на сиденье единым движением сильных рук.

— Позвольте, мисс Конфетт, — Чизман ухмыляется, будто и ее хочет так же усадить в экипаж, но только подставляет руку, на которую она опирается. Она уже почти села, но ее чуть качнуло назад, и руки Чизмана сразу оказались на ее талии, а потом и ниже спины. Турнюр мисс Конфетт шуршит конским волосом, когда Чизман подталкивает ее наверх.

— Осторожнее, Чизман, — шипит мисс Конфетт, полями цепляясь за обшивку экипажа и забираясь внутрь.

— Это я так всегда, мисс Конфетт, — отвечает он с поклоном, который помогает ему спрятать издевательскую ухмылку за поднятым воротником.

Через минуту они уже едут; конская сбруя позвякивает, а земля под колесами потряхивает экипаж. Едут далеко — в место, которое называется Ламбет. Мисс Конфетт показала ей это место на карте (надо сказать, карта не очень хорошая; похоже, те, кто рисует карты для учебников, больше интересуются древней Месопотамией, чем современным Лондоном). Но, так или иначе, Ламбет находится на другом берегу реки Темзы — там, где нет Рэкхэмова дома, и церкви, и парка, и фонтана, и фотографической студии мистера Сколфилда и мистера Тови, и кондитерской Локхарта, где она ела пирожное, от которого ее потом стошнило, и всего остального знакомого мира там тоже нет.

— Ты очень нарядно одета, Софи, — говорит отец.

Она заливается краской от удовольствия, хотя мисс Конфетт хмурится и смотрит вниз, на кончики собственных башмаков. Один сильно жмет — тот, что на больной ноге. Кожа натянулась и блестит, как на окороке. Мисс Конфетт нужны новые башмаки, или хотя бы один. Софи тоже нужны новые башмаки, эти жмут в пальцах, хотя она не падала с лестницы, и ничего такого с нею не было; просто выросла. Как было бы хорошо, если б мисс Конфетт предложила заехать в обувной магазин после визита на папину мыльную фабрику. Если будет мало времени, то разумнее побывать в магазине, чем в кондитерской, потому что еда исчезает, как только ее проглотишь, а пара хорошей обуви долго радует ноги.

— После того, как ты посмотришь мою фабрику, мы поедем в кондитерскую Локхарта, — говорит отец с сиденья напротив, неестественно широко раскрывая глаза, — тебе же хочется туда, правда?

— Да, папа, — говорит Софи.

То, что он обращается к ней, — это честь, которая стоит любого разочарования.

— Я сказал этому болвану Патлоку, чтобы он сдал дела до тридцать первого числа этого месяца, — продолжает он, — давно пора сделать это, верно?

Софи с минуту обдумывает вопрос, потом осознает, что ее роль в беседе закончена.

Мисс Конфетт глубоко вздыхает и смотрит в окно.

— Вам лучше знать, я думаю, — откликается она.

— Когда я говорю «этот болван», это, конечно, не означает, что я его так назвал в своем письме.

— Надеюсь.

Конфетка делает паузу, сжевывая с губ чешуйки сухой кожи.

— Не сомневаюсь, что он без колебаний перебежит на сторону ваших конкурентов, и как раз в то время, когда это доставит вам максимальные неудобства.

— Тем больше у меня оснований подтолкнуть его сейчас, до начала сезона.

Софи поворачивает голову к окну. Если отец пожелает снова заговорить с нею, он, без сомнения, привлечет ее внимание.

Путешествие по городу необычайно интересно. Кроме Кенсингтонского сада и Гайд-парка, деревьев, которые она узнает, и большой мраморной арки — все остальное ей внове. Чизману было велено «ехать так, чтобы мы не застряли в уличном движении», поэтому он направляет экипаж в какие-то незнакомые переулки, выезжая на Оксфорд-стрит только тогда, когда этого никак нельзя избежать. Подъехав к так называемому цирку, который во время прошлой прогулки вызвал у Софи разочарование полным отсутствием львов и слонов, Чизман не сворачивает направо, в яркую и шумную толпу, а продолжает ехать прямо.

Скоро дома и магазины из великолепных и привлекательных превращаются в какие-то обшарпанные, и люди на тротуарах тоже. Странным образом: все мужчины похожи на точильщика мистера Уоберна, который наведывается в дом Рэкхэмов, а все женщины напоминают Летти, хотя они совсем не такие чистенькие и опрятные, как она. И никто из них не поет, не кричит, не насвистывает и не заявляет, что у них есть кое-что за полпенни, чему полкроны цена!

Эти двигаются, как тоскливые фантомы, — сквозь серый холод, а когда поднимают головы взглянуть на Рэкхэмов экипаж, глаза у них черны, как угли.

Мостовая под колесами экипажа становится все более неровной, а улицы — все более узкими. Дома в ужасном состоянии; они разваливаются, теснятся один к другому; между ними провисшие веревки, где на виду у всех сушится нижнее белье и простыни, как будто здесь никто ни чуточки не стыдится намочить в постель. Везде противный запах всякой гадости, которую мистер Стриг мог бы использовать для роста или уничтожения растений; а на женщинах и детях почти нет одежды.

Когда колеса затарахтели по наихудшей из пока увиденных ими улиц, Софи заметила девочку — она, босиком, стоит у здоровенного металлического ведра и колотит по нему палкой.

Девочка в кофте без пуговиц; кофта эта ей велика: обтрепанные края достают до грязных щиколоток. Хотя девочка очень отличается от Софи, их лица — лицо той девочки и лицо Софи — так поразительно похожи, что Софи, умирая от любопытства, высовывается в окно, чтобы рассмотреть ее.

Маленькая оборванка, увидев, что стала объектом непрошенного внимания, запускает руку в ведро и одним точным движением швыряет чем-то в экипаж. Софи не прячется; ей не верится, что темная штука, которая несется прямо к ней, существует в том же мире, что и ее тело, и карета, в которой она сидит; она скорее в трансе. Но транс мгновенно обрывается. Запущенный снаряд ударяет ее точно между глаз.

— Что за черт! — взвизгивает Уильям, когда его дочь падает спиной на пол экипажа.

— Софи!

Конфетка чуть не падает сама: Чизман резко натягивает вожжи, останавливая экипаж.

Конфетка хватает девочку на руки, с облегчением отмечая, что ребенок просто в шоке, но не окровавлен. Слава Бoгy, ничего серьезного: мерзкое коричневое пятно на лбу, а падая и размахивая руками, она (невезение, обязательно сопровождающее такие случаи) размазала собачье дерьмо по ладони и по левому caпoгy отца.

Конфетка инстинктивно хватает первое, что попадается под руку — вышитую салфетку с изголовья сиденья рядом с Уильямом, и вытирает лицо Софи.

— У тебя платка нет? — рявкает Уильям вне себя от ярости. Сжимая кулаки, задыхаясь от бешенства, он высовывается из окна, но оборванка исчезла — как крыса. Потом, заметив, что Конфеткины руки все еще в собачьем дерьме, отпрядывает к стенке подальше от этой гадости.

— Перестань метаться, глупая ты девчонка! — орет Уильям. — Конфетка, сначала сними с нее перчатку! Господи, ты что, не видишь, что ли…

Перепуганные его бешенством, обе бестолково подчиняются.

— А тебе зачем это понадобилось? — набрасывается он на Софи. — Зачем в окно выставляешься, как идиотка, совсем ума нет?

Его трясет, и Конфетка знает, что причина его взрыва — это еще и физическое недомогание; нервы так и не пришли в норму после того, как его избили. Она приводит в порядок Софи — как может — пока Уильям, выпрыгнув из экипажа, моет сапог тряпкой, которую ему подал Чизман.

— Хороший глоток пива помог бы, сэр, — подбадривает его Чизман, — я всегда держу при себе пиво, как раз на такой случай.

Тем временем Конфетка осматривает лицо Софи. Девочка почти незаметно рыдает, быстро и коротко дыша, но без слез и без единого жалобного всхлипа.

— Болит где-нибудь, Софи? — лизнув кончик пальца, Конфетка вытирает остатки дерьма с бледного личика.

Софи вздергивает подбородок и быстро моргает.

— Нет, мисс.

После происшествия Софи сидит как восковая фигурка, реагируя только на тряску. Уильям, придя в себя, начинает понимать, что наделал, и выказывает раскаяние, улещивая дочь фразами типа:

— Ел-ле сп-паслись, правда, С-софи? Или:

— Т-теперь н-нам надо к-купить тебе н-новые перчатки, да, С-софи? — Это произносится бодрым тоном, в равной мере жалким и раздражающим.

— Да, папа, — спокойно отвечает Софи, демонстрируя воспитанность и ничего более.

Взгляд ее не сосредоточен, вернее, сосредоточен на некоем космическом уровне, незримом для грубых созданий типа Уильяма Рэкхэма. Она никогда еще не была так похожа на Агнес, как сейчас.

— Посмотри, Софи, мы въезжаем на мост Ватерлоо!

Софи послушно поворачивает голову, стараясь держаться подальше от окна. Однако через минуту-другую, к явному облегчению Уильяма, магия большого водного пространства, обозреваемого с высоты, делает свое дело: Софи подается вперед, опираясь локтем о край окна.

— Что ты там видишь, а? — с шутливой внимательностью вопрошает Уильям. — Баржи видишь?

— Да, папа, — говорит Софи, глядя вниз в пенный серо-зеленый простор. В нем никак не узнать ту аккуратную голубую ленту, которую мисс Конфетт показывала ей утром, но если мост называется Ватерлоо, то они должны находиться неподалеку от вокзала Ватерлоо, где потерялась мама, когда искала музыкальную школу. Софи вглядывается в далекую воду, думая, где то место, именно то место, в котором мама ушла под волны и глотнула больше воды, чем может вместить в себя живое тело.

У железных ворот фабрики Рэкхэма в Ламбете стоит карета, запряженная парой смирных серых лошадей. Кто же в карете? Леди Бриджлоу. Уютно заключенная в лакированную кабину, как аквамариновая жемчужина в четырехколесную раковину, она притягивает к себе все взгляды, даже еще и не выйдя из кареты.

— Боже, посмотрите на этот дым, — неодобрительно замечает Уильям, выходя из своей кареты, и с огорчением глядит в небо, замаранное густым извержением из труб «Дултона и K°», «Стиффа и сыновей» и прочих керамических, стеклодувных, пивоваренных и мыловаренных предприятий. Оценив трубы своей фабрики в общей палитре, он, однако, успокаивается: из них исходит легкий и светлый дымок.

— О Уильям, вот и вы! — в карете извивается бледная морская звезда, составленная из лайковых пальцев.

Уильям жестом приказывает сторожу раскрыть ворота; приближаясь к леди Бриджлоу, он издалека многословно извиняется за неудобства, причиненные ей; в ответ она уверяет, что вина здесь ее, поскольку она приехала ранее условленного времени.

— Понимаете, я так предвкушала эту поездку, — рассыпается она трелями, позволяя ему помочь ей выйти из кареты.

— Мне трудно поверить… — он делает широкий жест в сторону утилитарной уродливости промышленной зоны, столь отличной от блистательных садов, которые, по его мнению, являются естественной средой обитания леди Бриджлоу.

— Так вы ставите под сомнение мои слова? — она изображает обиду, кладя изнеженную миниатюрную ручку на атласную голубизну груди. — Нет, в самом деле, Уильям, вы не должны принимать меня за пережиток минувших времен. Я не испытываю ни малейшего желания провести остаток моих дней в тоске по тому, что уже уходит в историю. Скажите честно: вы способны вообразить меня в обществе своры аристократов, из которых песок сыплется, а я езжу с ними по сельской местности, где они охотятся на фазанов и оплакивают последствия реформы избирательной системы? Судьба горше смерти!

— Что ж, — говорит Уильям, отвешивая шутливо-почтительный поклон, — если я могу спасти вас от этой судьбы показом моей скромной фабрики…

— Что может быть приятнее! И они проходят в ворота.

(А как же Конфетка? — спросите вы. Да, конечно, и она тоже заходит, ковыляя на костыле; и Софи идет рядышком. Как странно, что леди Бриджлоу, при всем ее игривом отрицании патрицианского снобизма, будто совершенно не заметила существования гувернантки — или, может быть, прирожденная учтивость и такт не позволяют ей высказываться по поводу такой неудачи, как физическое увечье человека. Да, конечно, дело в этом: ей не хочется смущать несчастную гувернантку расспросами о причине этой уродливой хромоты.)

Конфетка в смятении наблюдает, как Уильям и леди Бриджлоу проходят рядом через толпу подхалимов и льстецов, которые подобострастно склоняются и отступают, освобождая им путь. И напротив, те же служащие Рэкхэма смыкают ряды после прохода хозяина и его именитой гостьи, будто подученные вытеснять с территории лишних людей, которые могут прокрасться вслед за гостями. Конфетка очень старается шагать прямо, с высоко поднятой головой, как можно легче опираясь на костыль, но ее донимает еще и боль в желудке; приходится прилагать все силы, чтоб не схватиться за живот и не заскулить.

Сама фабрика, когда маленькая группа входит в ярко освещенное помещение, оказывается совсем не такой, какою ее представляла себе Конфетка. Она рисовала в воображении здание великолепных пропорций, сводчатое, гулкое строение — наподобие вокзала или церкви, заполненное чудовищными машинами, в которых что-то урчит и мерцает. Она думала, что процесс идет незримо, внутри труб и тиглей, соединенных между собой, а между ними ходят маленькие человечки, смазывая движущиеся части. Но фабрика Рэкхэма — предприятие отнюдь не такого типа, а нечто интимное, где все происходит под низкими, как в пивной, потолками, и везде так много полированного дерева, что может показаться, будто это «Камелек».

Коротконогие девушки с замученными лицами и красными руками — их здесь с дюжину будет — выглядят как промышленные копии посудомойки Джейни. Они работают в атмосфере, густо насыщенной смешанными запахами лаванды, гвоздики, розы и миндаля. На ногах у всех деревенские деревянные сабо с рифленой подошвой, потому что каменные полы покрывает прозрачная восковая патина мыла.

— Ступайте осторожнее! — призывает Уильям, ведя гостей по своему душистому царству. Его лицо почти неузнаваемо в ярком свете — золотая кожа, серебряные губы. Он выполняет обязанности церемониймейстера; отбросив сдержанность, забыв о заикании, он показывает одно, показывает другое и все объясняет.

— Разумеется, то, что вы здесь видите, строго говоря, не является процессом производства мыла — то дело грязное и недостойное парфюмера. Точнее будет назвать нашу куда более ароматную процедуру переплавкой.

Он произносит это слово с подчеркнутой отчетливостью, будто ждет, что гости запишут его в блокноты. Леди Бриджлоу вертит головой в вежливом восхищении; Софи переводит взгляд с папы на леди Бриджлоу и обратно на папу, ломая себе голову над таинственным химическим процессом, насыщающим атмосферу между ними.

Куски мыла, которые в воображении Конфетки должны были появляться совершенно сформированными из спускного желоба или выпускного отверстия в самом конце сложной автоматической линии, существуют в виде луж студенистой массы, поблескивающей в деревянных формах. Над душистой клейкой массой укреплены проволочные решетки, которые должны гильотинировать ее, создав прямоугольники только тогда, когда масса загустеет. В каждой форме слизь другого цвета и другого запаха.

— Желтое — это «Жимолость Рэкхэма», то есть будет ею, — дает пояснения Уильям, — это мыло снимает зуд, и спрос на него вырос в пять раз за этот год.

Он окунает палец в блестящую эмульсию и показывает два разных слоя.

— Отстой, всплывший наверх, мы снимаем. Это чистая щелочь, которая во времена моего отца оставалась в мыле; но она способна вызывать раздражение чувствительной кожи.

Он переходит к другой форме, наполненной голубоватой, сладко пахнущей эмульсией.

— А здесь у нас то, что превратится в специальное очищающее мыло: смесь шалфея, лаванды и сандалового масла. Здесь (он перешел к следующей форме) — «Вечная юность Рэкхэма». Зеленый цвет дают огурец и лимон, а ромашка действует как вяжущее средство, восстанавливая гладкость кожи на лице.

Затем он всех ведет в камеру для выдержки, где на широких полках из металла и дуба разложены сотни кусков мыла.

— Здесь они пролежат двадцать один день — и ни днем меньше! — объявляет Уильям.

В упаковочной двадцать девушек в халатах цвета лаванды сидят за массивным столом: по десять с каждой стороны — под присмотром человека с лисьей мордой, который расхаживает между ними, засунув в карманы жилета руки, поросшие рыжими волосами. Девушки склонились над столом, почти соприкасаясь головами с сидящими напротив, и заворачивают куски мыла в вощеную бумагу. На каждом листке — лик благожелательного Уильяма Рэкхэма вместе с мелким курсивным текстом, который сочинила Конфетка поздней майской ночью, когда они с Уильямом сидели рядышком в постели.

— Доброе утро, девушки, — возглашает Уильям, и они хором отвечают:

— Доброе утро, мистер Рэкхэм.

— Они часто поют за работой, — подмигивая, говорит Уильям леди Бриджлоу и прочим гостям. — Но нас они стесняются.

Он подходит к столу и одаривает улыбкой лавандовых девиц:

— Спойте, девушки. К вам пришла моя маленькая дочка и одна замечательная леди. Не надо стесняться, сейчас мы пройдем в другое помещение — смотреть, как мыло расфасовывают по ящикам, и не будем смотреть на вас, но было бы прекрасно, если бы мы слышали ваши нежные голоса.

И понизив голос до заговорщицкого шепота, просит:

— Постарайтесь для меня…

Он со значением указывает глазами на Софи, взывая к их коллективному инстинкту материнства.

На этом Уильям и его гости переходят в большое помещение в тыльной части фабрики, где мускулистые мужчины с закатанными рукавами раскладывают горы готового мыла по легким деревянным ящикам. И, конечно же, как только леди Бриджлоу, Конфетка и Софи переступают порог, из только что оставленной ими комнаты раздается мелодичное пение; заводит песню один робкий голос, к нему присоединяются еще три, потом и остальные.

Лаванда голубая, — диддл, диддл, Зеленый розмарин, — диддл, диддл, Когда я буду королем, — диддл, диддл, Не стану спать один…

— А здесь, — указывает Уильям на две массивные створки, в щелку между которыми виден внешний мир, — здесь кончается фабрика и начинается другая часть истории.

Конфетка, поглощенная тройной проблемой: хромать как можно незаметнее, не стонать, когда схватывает живот, и подавлять желание съездить леди Бриджлоу по жеманной роже, вдруг чувствует, что ее осторожно тянут за юбку.

— Да, Софи, в чем дело? — она неуклюже склоняется к девочке, чтобы дать ей шепнуть себе на ухо.

— Мне нужно по-маленькому, — шепчет ребенок.

«Неужели не можешь потерпеть?» — думает Конфетка и тут же сознает, что и сама нуждается в том же.

— Пpoшy прощения, мистер Рэкхэм, — говорит она, — есть ли здесь комната… для умывания?

Уильям недоуменно моргает: о чем это она? Задает некий отвлеченный вопрос о производстве мыла, неуклюже пытается воспроизвести свою репризу на лавандовых плантациях — или она просит устроить формальный показ фабричных ватерклозетов? Потом, сообразив в чем дело, распоряжается показать мисс Конфетт и мисс Софи, как пройти к «удобствам». Леди Бриджлоу тем временем с огромным интересом изучает список адресов в отдаленных местах, написанный мелом на доске доставки продукции.

(Я слышала про то, что, — диддл, диддл, раз оказалась здесь, то я с тобою точно, — диддл, диддл, в постель должна залезть…)

Неосмотрительность ребенка леди Бриджлоу игнорирует с грацией человека, который в силу своего происхождения свободен от столь грубых слабостей. Она берет в руки кусок мыла и изучает любопытный текст на обертке.

Сортир для сотрудников выглядит — так кажется и Софи, и Конфетке — куда более современно и рационально, чем все остальное на фабрике. Ряд одинаковых белых пьедесталов из глазурованной керамики, соединенных с блестящими металлическими бачками, закрепленными под потолком, выставляют себя напоказ — как фаланга футуристических механизмов, горделиво украшенных именем своего изготовителя. Темно-коричневые сиденья блестят лаком и кажутся совсем новенькими; с другой стороны, судя по адресу на каждом бачке, фабрика Дултона и находится всего в нескольких ярдах отсюда.

Пьедесталы так высоки, что ноги Софи болтаются в нескольких дюймах от матовой голубизны керамического пола. Конфетка поворачивается к ней спиной и уходит подальше, рассматривая облицовку стен под журчание в унитазе струйки, выпускаемой Софи. Теперь живот болит так, что у Конфетки перехватывает дыхание и бросает в дрожь; необходимо немедленно опорожнить кишечник, но ей никак не хочется делать это в присутствии ребенка — может быть, сверхчеловеческим усилием воли удастся перетерпеть до лучших времен?

Пописать в присутствии Софи не так уж страшно: разделенная интимность может до некоторой степени уравновесить страх потерять достоинство. Но спазмы в животе нарастают, и Конфетке противно даже подумать о шумном и вонючем извержении, ибо это навек разрушит образ мисс Конфетт, невозмутимой хранительницы знания, неизгладимо впечатав в сознание (и в нос!) Софи грубую реальность мисс Конфетт, больного животного.

Плотно обхватив себя руками и кусая губы, чтобы подавить спазмы, она глядит в стену, где обозленный служащий пробовал выцарапать на плитке:

Но поверхность оказалась слишком неподатливой.

Внезапно она должна — действительно должна — сесть. Страшная боль пронзила живот, все тело щиплет холодный пот; ягодицы, обнаженные в отчаянной спешке, когда, забрав юбки в горсти, она задирает их на согнутую спину и стаскивает вниз панталоны, наощупь мокры и скользки, как очищенная груша. Она плюхается на сиденье, и с подавленным стоном заваливается вперед. Шляпка падает на плиточный пол, волосы распускаются. Кровь и что-то еще, горячее и гладкое, вываливается и скользит между ногами.

— Боже, — вскрикивает она, — Боже, помоги мне!

Приступ головокружения будто опрокидывает ее, прежде чем она окончательно теряет сознание.

Через миг — несомненно, всего через миг — она приходит в себя, лежа на полу, на холодной, мокрой плитке. Бедра липкие, тело сотрясается от ударов сердца, щиколотка пульсирует так, будто зажата стальным капканом. Она поворачивает голову и видит в углу перепуганную Софи: личико белее унитаза, глаза громадны от ужаса.

— Помогите мне, Софи, — взывает она свистящим шепотом. Ребенок дергается вперед, как кукла на веревочке, но на лице девочки выражение бессилия.

— Я… Я пойду и приведу кого-нибудь, мисс, — заикается она, указывая на дверь, за которой прячутся все эти сильные мужчины и услужливые женщины, которых так много на фабрике ее папы.

— Нет! Нет! Софи, пожалуйста, — молит Конфетка неистовым шепотом, выпутывая руки из клубка собственных юбок, — вы должны попробовать.

Софи еще секунду ждет спасения из внешнего мира, потом бежит вперед, хватает гувернантку за кисти и тянет что есть сил.

— Ну, — говорит Уильям после того, как произнесены все прощальные слова, и леди Бриджлоу увезена восвояси, — как тебе понравилось этo место?

— Совершенно изумительно, папа, — отвечает ребенок вялым голосом.

Они сидят в Рэкхэмовом экипаже, их одежда заполняет карету сладким запахом мыла, они почти соприкасаются коленями. Чизман увозит их из Ламбета. Визит был потрясающе удачным — по крайней мере, по оценке леди Бриджлоу, которая призналась Уильяму, что еще никогда не переживала подобного воздействия на все чувства сразу; поэтому она легко может представить себе, как это способно подавить человека не вполне крепкого здоровья. Теперь Уильям остался с Конфеткой, которая вся какая-то зеленая, и с Софи, которая выглядит так, как будто не редкостное удовольствие получила, а прошла через суровое испытание.

Уильям откидывается на сиденье и невесело растирает суставы пальцев. Что за капризная дочь у него! Одно сердитое слово, и она дуется весь день. Как ни тяжко это признавать, но, по всей видимости, ребенок унаследовал от Агнес неспособность прощать.

А Конфетка дремлет сидя — на самом деле, задремала! Откинутая назад голова покачивается в такт движению, рот приоткрыт и, по чести, выглядит неприглядно. Одежда помята, вокруг головы нимб из растрепанных волос, шляпка чуть сбилась. Ей бы полезно кое-чему поучиться у леди Бриджлоу, которая с той минуты, как вышла из кареты и до той, пока не помахала на прощанье, была безупречна и оживлена. Констанция совершенно необыкновенный человек! Образец достоинства и самообладания, и в тоже время так полна жизни! Одна на миллион такая…

— Опять мост Ватерлоо, Софи, — говорит Уильям, второй раз за день даря дочери чудеса величайшей реки мира.

Софи смотрит в окно. Она снова опирается подбородком на руки и рассматривает бурные воды, в которых даже большие корабли не кажутся вполне надежными.

Подняв глаза, она замечает нечто поистине чудесное: по небу плывет слон, неподвижный как статуя, а на его толстом боку написано: «ЧАЙ САЛМОНА». Слон медлит над крышами и трубами, тихо направляясь в те районы города, где живут все люди.

— Как ты думаешь, Софи? — Уильям щурится на воздушный шар, — может быть, и продукцию Рэкхэма так рекламировать?

В тот вечер, пока Уильям занимается накопившейся корреспонденцией, остальные домочадцы стараются восстановить нормальный ход жизни.

За другой дверью, дальше на площадке, Конфетка отказалась, как можно любезнее, от предложения Розы уложить Софи в постель. Вместо этого Конфетка просит принести ей в комнату таз горячей воды — просьба, которая даже понятна Розе. Вид у мисс Конфетт такой, будто ее протащили сквозь живую изгородь.

Это был долгий, долгий, долгий день. Боже мой, как человек может быть так нечувствителен к нуждам других? Безжалостно не замечая, как Конфетка и Софи рвутся домой, Уильям невыносимо длил экскурсию. Сначала ленч в ресторане на Стренде, где от жары и духоты Конфетка едва не упала в обморок, да еще была вынуждена есть баранью отбивную с кровью, которую Уильям, бывавший здесь раньше, рекомендовал как «божественную», затем — к перчаточнику, оттуда — к другому перчаточнику, поскольку первый не смог подобрать для Софи достаточно мягкую лайку: потом поездка к башмачнику: там Уильям, наконец, был вознагражден улыбкой дочери, когда она поднялась на ноги в новых башмаках и сделала три шага к зеркалу. Если бы он на этом и остановился! Но нет, обрадованный этой улыбкой, он повез Софи к Берри и Радду, виноторговцам на Джеймс-стрит, чтобы она взвесилась на тамошних громадных весах.

— Шесть поколений царствующих особ Англии и Франции взвешивались на этих весах, Софи! — сказал он дочери, а владельцы хитро усмехались издалека. — Эти весы предназначены только для важных персон!

И в качестве заключительного удовольствия — обещанная кульминация дня: кондитерская Локхарта.

— Какую славную троицу мы составляем сегодня! — провозгласил Уильям, став на миг точной копией собственного отца на Рождество, опасно раздутого дружелюбием. И пока Софи была занята серьезным изучением десертного меню размером в половину ее роста, наклонился к уху Конфетки:

— Ну что, сейчас она довольна?

— Очень довольна, — ответила Конфетка, которая только сейчас, подавшись вперед на стуле, почувствовала резкую боль и поняла, что волоски гениталий и панталоны склеены засохшей кровью. — Но я думаю, что ей хватит.

— Хватит чего?

— Удовольствий на один день.

Хождение по мукам не сразу кончилось, даже когда они вернулись домой. Совершенно так же, как после первого выезда Софи в город несколько недель назад, девочку вырвало смесью какао, пирожных и непереваренного обеда, а за рвотой последовали неизбежные слезы.

— Вы уверены, мисс Конфетт, — спросила Роза перед сном, — что вам не требуется моя помощь?

— Спасибо, Роза, ничего не нужно.

А затем — наконец — через семь часов и сорок минут после того, как Конфетка упала с забрызганного кровью унитаза на пол сортира «Мыловаренной фабрики Рэкхэма», она и Софи могут лечь в постель.

Конфетка может только подержать ночную рубашку Софи и подать ее девочке, больше ничего. Она тяжело опирается на кровать, пока Софи раздевается и ложится.

— Я вам очень благодарна, Софи, — хрипло говорит она, — вы моя маленькая спасительница.

И едва эти слова слетают с ее губ, начинает презирать себя за то, что так небрежно отозвалась об отваге ребенка. Снисходительно, как мог бы сказать Уильям, будто Софи — умненькая собачонка, проделавшая занятный фокус.

Софи опускает голову на подушку. Щеки у нее в пятнах от изнеможения, нос сильно покраснел. Она даже не помолилась на ночь.

— Что такое «идиотка», мисс?

Конфетка гладит Софи по волосам, отводя их с горячего лба.

— Человек, который чрезвычайно глуп.

Ей мучительно хочется задать Софи свои вопросы: «Ты заглядывала в унитаз, прежде чем дернуть за цепь и спустить воду? Что ты там видела?» — но она удерживается.

— Ваш отец не хотел сказать это о вас, — говорит Конфетка. — Он просто сердился. И плохо чувствовал себя.

Софи закрывает глаза. Ей больше не хочется ничего слышать про взрослых, которые плохо чувствуют себя. Вселенной пора вернуться к своему нормальному ходу.

— Не надо ни о чем тревожиться, моя маленькая, — Конфетка смаргивает слезы с ресниц. — Теперь все будет хорошо.

Софи поворачивает голову, зарываясь щекой в подушку.

— Вы больше не будете падать, мисс Конфетт, нет? — спрашивает она странным тоном, обиженным и нежным.

— Отныне я буду очень осторожна, Софи, обещаю вам.

Конфетка легко касается ее плеча — жест безнадежности перед уходом, — но девочка вдруг вскакивает в постели и крепко обнимает ее за шею.

— Не умирайте, мисс Конфетт! Не умирайте! — причитает Софи, а Конфетт, теряя равновесие, чуть не сваливается на ее кровать.

— Не умру, — клянется Конфетка, едва удерживаясь на ногах, осыпая поцелуями волосы Софи, — обещаю тебе, я не умру!

Через десять минут, не более, когда Софи уже крепко спит, Конфетка забирается в большой таз с горячей водой, придвинутый к камину. Комната больше не смердит горелой бумагой и клеем; в ней пахнет лавандовым мылом и влажной землей. Роза, благослови ее Господь, сумела, наконец, открыть окно, отодрав засохшую краску.

Конфетка моется тщательно, долго и упорно. Выжимает на спину и на грудь воду из губки, выжимает губку, пока пористый скелет морской твари не делается как влажная пуховка, и тогда прикладывает его к глазам. Веки уже болят от плача; хватит, пора перестать.

Время от времени она смотрит вниз, боясь того, что может увидеть, но нет, там только мыльная пена, скрывающая порозовевшую воду — сгустки крови или осели на дно, или не заметны в пене. Она знает, что больная нога страшно распухла, но ее не видно; поэтому кажется, что меньше болит. Треснувшие ребра почти зажили (она проводит по ним намыленной ладонью), остались одни синяки. Самое страшное позади: кризис миновал.

Конфетка погружается в воду, насколько позволяет окружность таза, снова всхлипывая. До боли закусывает нижнюю губу и, в конце концов, берет себя в руки; вода в тазу не колышется или почти не колышется, поскольку в ней все-таки живое тело. В мутном рву между ее ногами, вода чуть всплескивает от каждого удара сердца, как волна у берега.

За другой дверью на лестничной площадке, в то самое время, как Конфетка укладывается в постель, Уильям вскрывает письмо от доктора Керлью, которое начинается словами:

«Дорогой Рэкхэм,

Я долго и трудно раздумывал над тем, написать мне Вам, или промолчать. Не сомневаюсь, что Вам смертельно надоело мое „вмешательство“. Тем не менее, есть некое обстоятельство, которое едва ли я мог не заметить, осматривая гувернантку Вашей дочери после ее падения, и решение промолчать на этот счет доставило мне немало треволнений, поскольку…»

Преамбула длиннее самого рассказа, содержание которого укладывается в одну фразу.

В темноте, под одеялом постели Конфетки, с нею много людей; она спит, а они говорят с нею.

— Расскажи нам что-нибудь, Конфетка, расскажи, только вот тем твоим, чудным голосом.

— Про что же мне рассказать?? — спрашивает она, всматриваясь в пестрые воды сна, стараясь соединить имена с неясными лицами.

— Что-нибудь про месть, — хихикают неисправимо вульгарные голоса, обреченные прожить всю жизнь в аду. — И чтобы там были слова попохабнее. Похабщина звучит так интересно, когда ее произносишь ты, Конфетка.

Хихиканье отдается множественным эхом, голоса смешиваются, превращаясь в какофонию. Конфетка уплывает от них, уплывает по улицам подводного города, и даже во сне это кажется ей странным, потому что она не умеет плавать. Но это, должно быть, умение, которому не надо учиться, она может плыть, даже не сняв ночную рубашку, направляя тело через проулки, похожие на сточные канавы, и через светлые прозрачные улицы. Если это Лондон, то его население смыло как мусор и отнесло куда-то вверх — грязную пену человеческих обломков, марающую небо. Кажется, внизу остались только те, кто имеет значение для Конфетки.

— Клара? — голос звучит совсем близко, и это самый прелестный и мелодичный изо всех голосов, слышанных Конфеткой.

— Нет, Агнес, — отвечает она, поворачивая за угол. — Я не Клара.

— Тогда кто вы?

— Не смотрите мне в лицо. Я помогу вам, но в лицо мне смотреть нельзя! Агнес лежит на спине, на булыжнике узкого переулка; ее обнаженное тело — как белый мрамор. Одна рука на груди, другая ниже, прикрывает детской ладошкой волосистый треугольник.

— Вот, — говорит Конфетка, сбрасывая с себя ночную рубашку и накрывая ею Агнес. — Пусть все случившееся останется нашей тайной.

— Благослови вас Бог, — говорит Агнес.

И внезапно исчезает водный мир Лондона; они лежат вдвоем в постели, теплые и сухие, уютно обнявшись — как сестры, и смотрят друг другу в лицо.

— Уильям говорит, что вы — фантазия, — шепчет Агнес и тянется к Конфетке, чтобы развеять сомнения. — Игра моего воображения.

— Не обращайте внимания. Мало ли что говорит Уильям.

— Пожалуйста, моя дорогая Сестра, назовите мне ваше имя. Конфетка чувствует между ногами руку, которая нежно накрывает больное место.

— Меня зовут Конфетка, — говорит она.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Имени нет ни на одном из двух конвертов, которые на другой день находит Конфетка под дверью своей спальни. Один конверт чист, на другом написано: «Тем, кого это может интересовать».

Время — половина первого. Она только что вернулась после утренних занятий с Софи, во время которых девочка с самого начала дала ей понять, что ничто не должно мешать столь серьезному делу, как учеба. Вчера все было очень интересно, но сегодняшний день должен быть другим — а вернее, он должен быть таким, как обычные дни.

— Пятнадцатый век, — начала Софи тоном человека, на которого возложена ответственность за спасение этой эпохи от небрежности и упущений, — ознаменовался пятью важнейшими событиями: было изобретено книгопечатание, турки взяли Константинополь, в Англии была гражданская война, которая продлилась тридцать лет, испанцы прогнали мавров обратно в Африку, и Америку открыл Христофор… Христофор…

Тут она подняла глаза на Конфетку: ей нужно только имя итальянского мореплавателя — и больше ничего.

— Колумб, Софи.

Все утро, хотя Конфетка десять раз была готова сорваться в слезы, ибо импровизированная прокладка, пришпиленная к панталонам, подтекала кровью, она держалась как образцовая гувернантка, играя эту роль именно так, как требовалось ее ученице. Затем, подобающим образом завершая утренние уроки, они с Софи поели протертые овощи и рисовый пудинг на молоке — самый щадящий ленч из всех, которые им подавали, доказывающий, что кухня получила информацию о неладах с пищеварением мисс Рэкхэм. Разочарованные взгляды, которыми обменялись Конфетка и Софи, когда Роза поставила перед ними исходящее паром блюдо, ознаменовали самый интимный момент — с начала дня.

Сейчас Конфетка возвращается к себе, предвкушая блаженный миг, когда она освободится от промокшей тряпки между ногами и заменит ее на чистую. К сожалению, вчерашний таз с водой унесли; это понятно: едва ли можно было ожидать, что Роза оставит стоять в комнате остывшую воду с липким кровяным осадком на дне.

Откладывая на минутку удовольствие, Конфетка неуклюже нагибается — подобрать конверты. В ненадписанном, думает она, записка от Розы, в которой сообщается — на случай, если Конфетка сама не заметила, — что окно открывается. Конфетка вскрывает конверт — в нем десять фунтов стерлингов и послание на листке простой бумаги без подписи. Крупный, детский почерк, но так можно писать и левой рукой.

«Мне стало известно, что Вы беременны. Это делает невозможным Ваше дальнейшее пребывание в доме в качестве гувернантки моей дочери. Ваше жалованье прилагается; прошу Вас быть готовой покинуть Вашу комнату со всеми пожитками 1 марта текущего года (1/3/76). Надеюсь, рекомендательное письмо (см. другой конверт) может пригодиться Вам в будущем. Вы, конечно, заметите, что я позволил себе несколько изменить Ваши данные. Я убежден, что для того, чтобы занять какое-то место в жизни, Вам необходимо надлежащее имя. Поэтому я дал его Вам.

Дальнейшее обсуждение данного вопроса категорически исключено. Не пытайтесь увидеться со мною. Прошу Вас не выходить из комнаты, когда в доме бывают посторонние».

Конфетка складывает письмо по прежним сгибам — с некоторым трудом, потому что пальцы сделались холодными и нечувствительными, засовывает его в конверт. Открывает бледно-лавандовый конверт с надписью «Тем, кого это может интересовать», скользя большим пальцем по клапану, чтобы не нарушить форму письма. Порезавшись об острый край бумаги, она не ощущает боли, только опасается испачкать конверт или его содержимое. Управляясь с костылем и поминутно облизывая палец, чтобы не дать тонюсенькому волоску крови на порезе собраться в каплю, она достает письмо и читает:

«Тем, кого это может интересовать.

Я, Уильям Рэкхэм, имею честь и удовольствие представить мисс Элизабет Конфетт, которая работала у меня в течение пяти месяцев, с 3 ноября 1875 г. по 1 марта 1876 г. в качестве гувернантки моей шестилетней дочери. У меня нет сомнений в том, что мисс Конфетт выполняла свои обязанности с величайшей компетентностью, тонким пониманием и рвением. Под ее наставничеством моя дочь расцвела и стала настоящей юной леди.

Решение мисс Конфетт оставить работу у меня, насколько мне известно, связано с болезнью близкой родственницы, и ни в малейшей степени не умаляет моего удовлетворения ее способностями. Я, несомненно, могу рекомендовать ее только наилучшим образом.

Ваш Уильям Рэкхэм».

Конфетка и это письмо складывает по прежним сгибам и возвращает его в конверт. В последний раз посасывает палец; порез уже затягивается. Кладет оба письма на комод, ковыляя, подходит к окну, где вес тела можно перенести с костыля на подоконник. Внизу мистер Стриг копается в саду: возится с молодыми деревцами, пережившими зиму. Клацая металлическим секатором, разрезает бечевку, которой был привязан к колышку хрупкий ствол — его больше незачем так баловать. С нескрываемой гордостью отступает на шаг; стоит, упершись кулаками в кожаный фартук, облекающий его бедра.

Поразмыслив, Конфетка приходит к выводу, что битье стекол кулаками закончится кучей неприятностей, а облегчение принесет лишь временное. Вместо этого она берет перо и бумагу, продолжая стоять у подоконника — сейчас это ей удобнее, чем письменный стол; она призывает себя к разумности.

«Дорогой Уильям,

Извини, но ты ошибаешься. В течение короткого времени я страдала от болезненной опухоли, которая уже исчезла, теперь у меня регулярные месячные, в чем ты можешь удостовериться — к собственному удовлетворению, если зайдешь ко мне.

Твоя любящая Конфетка».

Она читает и перечитывает послание, вслушиваясь в его звучание и тон. Правильно ли воспримет его Уильям? В своем тревожном состоянии, возможно, он не так истолкует фразу «В чем ты можешь удостовериться к собственному удовлетворению». Как желание поспорить? Или он уловит в ней игривый намек? Она глубоко втягивает воздух, и говорит себе, что это не должно пройти мимо цели. Не вставить ли между «собственному» и «удовлетворению» еще словечко: «совершенному», чтобы сделать намек острее? С другой стороны, нужна ли вообще эта острота? Может быть, лучше выдержать успокоительный, даже льстивый тон?

Однако она быстро соображает, что слишком возбуждена, чтобы писать второе письмо и лучше поскорее доставить уже написанное — иначе можно и глупостей наделать. Она перегибает листок пополам и хромает по площадке прямо к Уильямовой двери, под которую подсовывает письмо.

Во второй половине дня гувернантка и ее ученица занимаются арифметикой, проверяют, не забылись ли великие свершения пятнадцатого века, и приступают к минералогии. Стрелки на циферблате продвигаются шажок за шажком, а карта мира кусочек за кусочком освещается продвижением солнца по небосводу. Солнечный свет в форме окна горит на пастельных морях и на осенних континентах, высвечивая одни, погружая в тень Другие.

Конфетка выбрала минералогию наугад из «Вопросов» миссис Мангнелл, рассудив, что это предмет надежный, не эмоциональный, и должен отвечать потребностям Софи, склонной к упорядоченным, осязаемым вещам. Конфетка перечисляет основные металлы и просит Софи повторять их названия: золото, серебро, платина, ртуть, медь, железо, свинец, олово, алюминий. Золото самый тяжелый металл; олово — самый легкий; железо — самый полезный.

Заглянув в следующий вопрос: «Каковы главные свойства металлов?» — Конфетт досадует, что не приготовилась к уроку, как обычно, и у нее вырывается недовольный вздох:

— Мне потребуется немного времени — эти слова нужно перевести на понятный вам язык, дорогая, — поясняет она, отворачиваясь от ждущих глаз Софи.

— Разве это не английские слова, мисс?

— Английские, но я должна сделать их попроще для вас. — Тень обиды пробегает по лицу Софи.

— Я хочу попробовать понять их, мисс.

Конфетка знает, что вызов нужно отклонить мягким, тактичным ответом, но в эту минуту ей ничего не приходит в голову. И она сухо барабанит:

— Блеск, непрозрачность, вес, податливость обработке, ковкость, пористость, растворимость.

Пауза.

— Вес — это насколько вещи тяжелые, — говорит Софи.

— Да, Софи, — подтверждает Конфетка, уже готовая давать объяснения, которые раньше не пришли ей в голову. — Блеск значит, что все металлы блестят, непрозрачность — что сквозь них мы не можем видеть, податливость обработке значит, что мы можем придать металлу любую форму, какую хотим, а ковкость… Я и сама не знаю что это, придется посмотреть в словаре. Пористость означает, что в металле есть крохотные дырочки, хотя странно это — для металла, да? Растворимость…

Конфетка смолкает, видя, до чего Софи не по душе ее сбивчивое, невнятное, бестолковое изложение материала. Пропустив свойства металлов, она сразу переходит к странице, где говорится об открытии неисчерпаемых запасов золота в Австралии. Это позволяет ей на ходу придумать историю о бедном рудокопе, который бьет и бьет кайлом неподатливую землю, а его жена и детишки уже теряют последнюю надежду — на то, что в один прекрасный день…

— Почему в мире есть такие длинные слова, мисс? — спрашивает Софи, когда урок минералогии закончен.

— Одно длинное трудное слово может передать столько же, сколько целое предложение из коротких, легких слов, — отвечает Конфетка, — экономит время и бумагу.

И видя, что не убедила Софи, добавляет:

— Если бы книги писались так, чтобы каждый человек, даже самый юный, мог бы все понять, то это были бы ужасно длинные книги. А вам понравилось бы читать книгу в тысячу страниц, Софи?

Софи отвечает без колебаний:

— Я прочитала бы тысячу миллионов страниц, мисс, если бы все слова там были такие, что я могла бы их понять.

Вернувшись к себе на краткий перерыв между окончанием занятий и обедом, Конфетка шокирована отсутствием ответа на свое послание. Как это может быть? Единственное, что приходит ей в голову, — Уильям успокоился, но, будучи эгоистом, не видит необходимости в том, чтобы немедленно дать ей об этом знать.

Конфетка опять хватается за перо и бумагу:

«Дорогой Уильям.

Прошу тебя — каждый час в ожидании твоего ответа мука для меня — я прошу тебя, дай мне заверение, что наша общая жизнь будет продолжаться. Стабильность — вот то, в чем мы все нуждаемся сейчас — „Парфюмерное дело Рэкхэма“ не меньше, чем Софи и я. Прошу тебя, помни о моей преданной готовности помогать тебе и избавлять тебя от неудобств.

Твоя любящая Конфетка».

Перечитывая послание, она хмурится. Возможно, слишком много этих «прошу тебя». И Уильяму может не понравиться мысль, что он ее мучает. Но она не в силах сочинять другой вариант. Как и в прошлый раз, она спешит к двери его кабинета и подсовывает под нее записку.

Обед Конфетки и Софи состоит из беспощадно протертого супа из ревеня и из филе лосося с добавкой довольно водянистого желе. Ясно, что кухарка все еще тревожится за желудок маленькой мисс Рэкхэм.

Пoтом Роза приносит им чай, чтобы запить обед — хорошо заваренный для мисс Конфетт, сильно разбавленный молоком для мисс Рэкхэм. Сделав глоток, Конфетка просит извинить ее — на минутку. Пока обжигающий чай остывает, она может заглянуть в свою комнату и посмотреть, не вышел ли Уильям наконец из состояния поглощенности собой.

Она выходит из классной комнаты, спешит по площадке, открывает двери своей спальни. Ничего не добавилось к тому, что было раньше.

Она возвращается в классную и принимается за чай. Руки у нее слегка дрожат; она убеждена, что Уильям собирается — или собирался — ответить, но помешали непредвиденные обстоятельства. А может быть, решил сначала покончить с обедом. Если было бы чем заполнить следующий час, чтобы он прошел незаметно, то можно избавить себя от пустых тревог.

Софи, хоть она сейчас спокойнее, чем в начале дня, не очень общительна после уроков; она сидит с куклой в дальнем углу комнаты: пробует превратить ее старомодный кринолин в турнюр, подкладывая под юбки бумажные комочки. По серьезному и сосредоточенному выражению лица Софи Конфетка понимает, что ей хочется до вечера побыть одной. Чем же занять время? Торчать у себя в спальне? Читать обрывки Шекспира? Готовиться к завтрашним занятиям?

Решение приходит вдруг. Конфетка собирает тарелки, ножи с вилками и чайные чашки, складывает посуду так, чтобы ничто не падало, — и уносит из комнаты. Костыль она оставляет прислоненным к дверному косяку. Она не торопится: сейчас никто не увидит, как медленно она спускается по ступенькам.

Схватившись одной рукой за перила — она по локоть прижимает ее к полированному дереву, а другой рукой держит посуду, притискивая тарелки краями к груди, Конфетка переступает со ступеньки на ступеньку, осторожно ставя больную ногу и тяжело опираясь на здоровую. Посуда тихонько позвякивает на каждом шагу, но Конфетка удерживает ее. Благополучно сойдя вниз, она медленно продвигается по холлу, довольная тем, как ритмично — пусть не элегантно — она шагает. Без приключений минует ряд дверей и, наконец, переступает порог кухни.

— Мисс Конфетт! — в большом изумлении восклицает Роза.

Роза попалась с поличным: она поедает остаток треугольного тоста с маслом, поскольку законного ужина ей надо ждать еще несколько часов. Подвернув рукава, она стоит у огромного стола в центре кухни. Позади нее судомойка Хэрриет укладывает бычьи языки в специальную форму для заливного. В приоткрытую дверь посудной видна захлюстанная юбка, мокрые башмаки и опухшие щиколотки Джейни, которая моет в раковине посуду.

— Я решила принести все это, — говорит Конфетка, протягивая грязные тарелки, — чтобы вам лишний раз не подниматься наверх.

Роза не может прийти в себя от изумления — будто только что увидела блистательный кульбит совершенно голого акробата, который теперь стоит перед нею в ожидании аплодисментов.

— Премного обязана, мисс Конфетт, — говорит она, торопясь проглотить недожеванный хлеб.

— Пожалуйста, не зовите меня «мисс», — просит Конфетка, вручая посуду, — ведь мы с Вами уже столько всего делали вместе, разве нет?

Конфетке хочется напомнить Розе, как на Рождество они обе по локоть перепачкались в муке, но это могло бы показаться заискиванием.

— Да, мисс Конфетт.

Хэрриет и Роза нервно обмениваются взглядами. Хэрриет вообще не знает, как ей быть, то ли стоять, чинно сложив руки поверх фартука, то ли продолжать сворачивать в трубочки бычьи языки; один уже развернулся и угрожает застыть в таком виде.

— Как Вы много работаете! — замечает Конфетка, полная решимости сломить лед. — Уиль… мистер Рэкхэм, я уверена, и представить себе не может, насколько непрерывна ваша работа.

У Розы глаза лезут на лоб — припадая на больную ногу, гувернантка заходит на кухню и неловко усаживается на стул. Уж кто-кто, а Роза и Хэрриет хорошо знают, что после смерти миссис Рэкхэм, когда больше не устраиваются званые обеды, труды их далеки от «непрерывности». На самом деле, если только хозяин в ближайшее время не женится, то скоро должен будет прийти к заключению, что ему не нужно столько прислуги.

— Мы не жалуемся, мисс Конфетт.

Наступает пауза. Конфетка оглядывает кухню, освещенную, как покойницкая — резким светом. Хэрриет сложила-таки руки на фартуке, предоставив бычий язык его собственной воле. Роза опускает рукава к запястьям, губы у нее сложены в неуверенную полуулыбку. Джейни, отчищая раковину, крутит задом, и сборки ее юбки раскачиваются из стороны в сторону.

— Скажите мне, — пробует затеять разговор Конфетка, — а что у вас на ужин? И где кухарка? Вы все здесь едите, за этим столом? И вам звонят в самую неподходящую минуту!

У Розы глаза то фокусируются, то разбегаются, пока она старается проглотить полную ложку вопросов.

— Кухарка пошла наверх… а у нас на ужин студень, мисс. И осталось немного вчерашнего ростбифа. Не желаете ли кекса с изюмом, мисс Конфетт?

— О да, — говорит Конфетка, — если у вас есть.

Приносят кекс, и прислуга наблюдает, как ест гувернантка. Джейни закончила расставлять посуду по полкам и подходит к двери посмотреть, что происходит во внешнем мире.

— Привет, Джейни, — говорит Конфетка, не отрываясь от кекса, — мы ведь после Рождества не виделись, правда? Как же так: живем в одном доме, а одна его часть совсем не видит другую?

Джейни так вспыхивает, что ее щеки делаются почти такими же красными, как распаренные клешнеобразные руки. Выпучив глаза, она изображает нечто наподобие книксена, но не издает ни звука. Уже дважды попав в неприятности из-за обитателей Рэкхэмова дома, с которыми ей не следовало сближаться — сначала с мисс Софи в тот день, когда она раскровянила себе нос, потом с бедной безумной миссис Рэкхэм, когда она влетела в посудную, предлагая помощь — теперь она твердо решила держаться подальше от греха.

— Ну что же, — бодро говорит Конфетка, доев свой кекс под недоверчивыми и смущенными взглядами прислуги, — кажется, мне пора. Софи скоро пойдет спать. До свидания, Роза, до свидания, Хэрриет, до свидания, Джейни.

Она поднимается на ноги. Больше всего ей хотелось бы подняться в воздух, безболезненно и мгновенно, как дух, уносящийся с места своей телесной кончины; или — вариант — чтобы разверзся каменный пол кухни, и ее поглотило бы милосердное небытие.

По возвращении в комнату она, наконец, обнаруживает письмо от Уильяма. Если можно назвать письмом записку, в которой сказано только:

«Больше никаких разговоров».

Конфетка комкает бумажку в кулаке. Ей опять хочется бить стекла, орать до боли в легких, колотить кулаками в дверь Уильяма. Но она знает, что это не метод. Она теперь надеется на Софи. Уильям не принял в расчет свою дочь. Он очень смутно представляет себе, какая близость возникла между гувернанткой и ребенком, но скоро он это узнает. Софи заставит его изменить решение: мужчины очень не любят быть причиной женских слез!

Когда время ложиться спать, Конфетка, как всегда, укладывает Софи, разглаживает на подушке ее тонкие золотые волосы, пока они не становятся похожими на солнечные лучи из детской книжки.

— Софи? — Конфеткин голос сел от неуверенности.

Ребенок поднимает глаза и сразу понимает, что речь идет о чем-то более значительном, чем шитье кукольных платьев.

— Да, мисс?

— Софи, ваш отец… У вашего отца могут быть новости для вас. И скоро, я думаю.

— Да мисс, — Софи усиленно моргает, чтобы не заснуть, прежде чем мисс Конфетт объяснит, в чем дело.

Конфетка проводит по губам языком, сухим и шершавым, как мешковина. Ей претит мысль о том, чтобы вслух повторить ультиматум Уильяма, она боится, что это придаст ему неизгладимую реальность — как запись чернилами поверх карандашной.

— Скорее всего, — она подыскивает слова, — вас пригласят к нему…и тогда он кое-что вам скажет.

— Да, мисс.

Софи в недоумении.

— Так вот, — продолжает Конфетка, беря Софи за руку для храбрости, — когда он скажет… Мне хотелось бы, чтобы Вы ему ответили…

— Да, мисс, — обещает Софи.

— Мне хотелось бы, чтоб Вы ему сказали, — Конфетка смаргивает слезы, — сказали ему… как Вы ко мне относитесь!

В ответ Софи приподнимается и обнимает Конфетку за шею, как вчера, но только, к изумлению Конфетки, она гладит гувернантку по волосам, выражая на детский лад материнскую нежность.

— Покойной ночи, мисс, — сонно говорит Софи. — А завтра — Америка…

Поскольку остается только ждать — Конфетка ждет. Уильям отказывался от собственных якобы твердых решений — и много раз. Он грозился написать Суану и Эдгару, чтобы они удавились; он грозился поехать в доки Восточной Индии и найти там одного торговца, взять за шиворот и трясти, пока тот не начнет заикаться; грозился потребовать от Гровера Панки, чтобы тот использовал слонов получше для его баночек. Одна болтовня. Если она оставит его одного, разбухшая решимость сникнет и съежится, превратится в ничто. Все, что от нее требуется, — это терпение.

Утро следующего дня проходит без инцидентов. Все идет как всегда. Первые поселенцы высадились на американской земле и заключили мир с дикарями. Стали валить деревья и строить себе жилища. Потом принесли ленч; он оказался не таким безвкусным, как вчера: копченая пикша с рисом и яйцами и снова кекс с изюмом.

Когда Конфетка возвращается в полдень к себе, ее ждет в комнате сверток — длинный, узкий сверток, перевязанный шпагатом. Дар примирения от Уильяма? Нет. К свертку привязана маленькая визитная карточка.

«Дорогая мисс Конфетт.

Я узнала о Вашем несчастье от моего отца. Прошу Вас принять этот знак моих добрых пожеланий. Нет надобности возвращать его; я поняла, что больше не нуждаюсь в этом, и надеюсь, что в самом скором времени Вы будете в таком же положении.

Искренне Ваша,

Эммелин Фокс».

Конфетка разворачивает сверток — и на свет появляется лакированная прочная трость.

По возвращении в классную комнату, где ей не терпится показать Софи свою новую трость, — она позволяет ей ходить с большим достоинством, чем на костыле, — Конфетка застает ребенка в рыданиях за письменным столом.

— Что случилось? Что случилось? — кричит она и стучит тростью по доскам пола, хромая к столу.

— Вас с-собираются ото-ото-слать, — почти обвиняющим тоном говорит Софи сквозь слезы.

— Что, Уильям… ваш отец сейчас был здесь? — не удержалась от вопроса Конфетка, хотя уже уловила запах его бриллиантина.

Софи кивает, роняя с подбородка блестящие слезы.

— Я сказала ему, мисс, — срывающимся голосом выговаривает Софи, — сказала, что я вас лю-лю-люблю.

— Да? Да?

Конфетка безуспешно вытирает лицо девочки ладонями, пока соленая влага не начинает щипать их.

— И что он ответил?

— О-он ничего не ска-ска-а-зал, — Софи сотрясается от рыданий, — но о-он так сердито смо-смотрел на ме-меня!

Конфетка вскрикивает от ярости, она прижимает Софи к груди, осыпает ее поцелуями, бормочет несвязные слова утешения.

«Как он смеет так поступать с моим ребенком!» — проносится в ее голове.

Когда Софи немного успокоилась, она пересказала слова отца: мисс Конфетт прекрасная гувернантка, однако многое, что должна знать леди, мисс Конфетт не знает. Она не может обучать Софи танцам, игре на рояле, немецкому, писать акварелью и другим вещам, названия которых Софи не запомнила. Чтобы стать настоящей леди, Софи нужна другая гувернантка, и поскорее. Леди Бриджлоу, дама, которая хорошо во всем разбирается, подтвердила, что это необходимо.

После этого Конфетка и Софи трудятся в удушливой атмосфере скорби. Они занимаются арифметикой, первыми переселенцами, свойствами золота — понимая, что это не совсем то, что требуется для воспитания юной леди. А готовясь ко сну, избегают смотреть друг другу в глаза.

— Мистер Рэкхэм просил меня сказать вам, — говорит Роза, появляясь в дверях Конфеткиной спальни, — что завтра утром вам не нужно вставать.

Конфетка крепко держит чашку, чтоб не расплескать какао.

— Не нужно вставать? — тупо повторяет она.

— Он говорит, Вы можете оставаться у себя до ленча. У мисс Софи не будет утренних занятий.

— Занятий не будет? — снова повторяет Конфетка. — Он сказал — почему?

— Да, мисс, — Розе хочется поскорей уйти. — К мисс Софи должны прийти в классную комнату, но я не знаю, кто и когда именно, мисс.

— Хорошо. Благодарю вас, Роза, — отпускает служанку Конфетка.

Через минуту она стоит у двери кабинета Уильяма, тяжело дыша в неосвещенной тишине площадки. В замочную скважину виден свет, слышен какой-то шорох (или это ей кажется?) — слышен через толстое дерево, когда она приникает к нему ухом.

Она стучится.

— Кто там? — Его голос.

— Конфетка, — говорит она, стараясь наполнить это единственное слово всей своей привязанностью к Уильяму — и всеми обещаниями, какие только может вместить в себя один прошептанный звук, их исполнения хватит ему до глубокой старости.

Ответа нет. Тишина. Она стоит, дрожит, думает, не постучаться ли еще раз, не попытаться ли воззвать к нему более убедительно, более хитро, более настойчиво. Если закричать, он будет вынужден открыть ей, чтобы потом не болтала прислуга. Она раскрывает рот — но язык у нее дергается, как у немого дурачка, который торгует битой посудой на улице. Тогда она уходит босиком к своей спальне, стуча зубами и хватая воздух.

Во сне, часа через четыре, она — снова в доме миссис Кастауэй; ей пятнадцать, но она уже обладает плотским знанием, которого хватило бы на целый том. В полуночной тиши, после того, как последний мужчина, спотыкаясь, побрел домой, миссис Кастауэй внимательно вчитывается в свежую порцию религиозных брошюр, поступивших издалека: Провиденс, Род-Айленд… Прежде, чем мать с головой уйдет в щелканье ножницами, Конфетка собирается с духом:

— Мама, мы сейчас очень бедные?

— Да нет, — самодовольно усмехается миссис Кастауэй, — мы сейчас достаточно состоятельны.

— Значит, нас не могут выбросить на улицу — или что-то в этом роде?

— Нет, нет.

— Тогда почему я должна… Почему я должна…

Конфетка не в состоянии завершить вопрос. Во сне не меньше, чем в жизни, она пасует перед саркастичной миссис Кастауэй.

— Бог с тобою, дитя: как я могла допустить, чтобы ты росла в праздности? Праздность вводит в соблазн.

— Мама, пожалуйста, я серьезно! Если мы не в отчаянном положении, то зачем…

Миссис Кастауэй отрывается от брошюр и злорадно глядит на Конфетку; ее глаза так и искрятся злобой.

— Будь разумна, дитя мое, — улыбается она, — Почему мое падение должно быть твоим взлетом? Почему я должна гореть в аду, а ты порхать в небесах? Короче говоря, почему мир должен быть лучшим местом для тебя — лучшим, чем он был для меня?

И она победоносно макает кисточку в баночку с клеем, взмахивает и сажает полупрозрачную каплю слизи на страницу, уже переполненную раскаявшимися грешницами.

Наутро Конфетка пытается открыть дверь, которой она до сих пор не касалась и, слава Богу, дверь поддается. Конфетка проскальзывает внутрь.

Эту комнату Софи когда-то обозначила как «комнату, в которой не живут, мисс, там только вещи». Иными словами, — это кладовка, непосредственно примыкающая к классной и забитая пыльными предметами.

Здесь швейная машинка Агнес; ее медный блеск приглушен тонким слоем забвения. Позади нее какие-то странные штуки, в которых Конфетка, по размышлении, опознает фотографические принадлежности. Тут же коробки с химикалиями и прочие свидетельства былого увлечения Уильяма. К стене прислонен мольберт. Уильямова ли это вещь — или Агнес? Конфетка не знает. На одном из креплений мольберта висит лук для стрельбы: причуда Агнес. Весло с надписью: «Лодочный клуб Даунинга. 1864» свалилось на ковер. На полу перед шкафами, доверху забитыми книгами, стопки книг: книги по фотографии, книги по искусству, книги по философии. И по религии — много книг по религии. Конфетка удивлена, она берет в руки одну — «Зима до сбора урожая, или Возрастание души в благодати» Джей С. Филпота — читает надпись на первой странице:

«Дорогой брат, я уверен, это заинтересует тебя.

Генри».

На подоконнике, вся в паутине, еще одна стопка книг: «Древняя мудрость, всесторонне объясненная» Мелампуса Блайтона, «Чудеса и их механизм» миссис Таннер, «Первоначальное христианство тождественно духовности» доктора Кроуэлла, несколько романов Флоренс Марьят и большое количество тоненьких книжечек, в том числе «Дамское руководство по стилю одежды», «Эликсир красоты», «Как сохранить красоту», «Здоровье, красота и туалеты: письма женщинам от женщины-доктора». Конфетка раскрывает эту книжку и видит, что Агнес испещрила поля замечаниями типа: «Ничуть не помогает!», «Совершенно никакого проку!», «Обман!».

«Прости меня, Агнес, — думает Конфетка, возвращая книгу на место. Я старалась».

Большое деревянное сооружение, нечто вроде громадного гардероба, но без задней стенки, служит деревянным мавзолеем для редко надевавшихся платьев Агнес. Когда Конфетка открывает гардероб, она чувствует сильный запах лавандовых шариков — от моли. Конфетка уверена, что через гардероб ей удастся вплотную приблизиться к классной комнате за стеной. Она делает глубокий вдох и заходит в него.

Блистательный строй туалетов Агнес в целости и сохранности, хотя и пропитан острым запахом. Никакая моль не может выжить в этой чудо-стране роскошных тканей, в этом цветущем чередовании рукавов, лифов и юбок с турнюрами. Впрочем, один трупик валяется на полу поблизости от куска ядовитого мыла, предсказуемо украшенного Рэкхэмовым «Р».

Здесь собрались все Агнес, которых помнит Конфетка. Она следовала за этими нарядами — когда они заключали компактное тело Агнес в шелковые объятия — через многолюдные театральные фойе, залитые солнцем сады и павильоны, освещенные цветными фонариками. Конфетка импульсивно утыкается носом в ближайший корсаж, чтобы избавиться от запаха яда и вдохнуть слабый запах духов Агнес, но от тяжкого духа предохраняющих средств некуда уйти. Высвободившись из Конфеткиных рук, туалет возвращается на место, скрипнув крюком вешалки.

Конфетка пробирается все глубже во тьму гардероба, но запутывается ногами в мягкой, шуршащей ткани. Нагибаясь, дабы понять, что это, она подбирает с полу большой скомканный кусок пурпурного бархата, с изумлением ощущая, что ее пальцы проходят сквозь дыры. Это платье, искромсанное ножницами в десяти, двадцати, может быть, тридцати местах. И также растерзаны другие платья под ногами. Почему? Невозможно понять. Слишком поздно пытаться понять Агнес. Слишком поздно понять что-либо.

Добравшись до самого конца гардероба, Конфетка присаживается; больную ногу она осторожно вытягивает вперед, спиной опирается на подушку из погубленных платьев Агнес, — щекой и ухом прильнув к стене. Она закрывает глаза и ждет.

Через полчаса, когда она уже клюет носом, когда ее уже мутит от вони отравленной лаванды, она слышит из-за стены то, ради чего пришла: незнакомый женский голос, перемежающийся с голосом Уильяма.

— Стой прямо, Софи, — достаточно мягко приказывает он. — Ты же не…

Не что? Не расслышала это последнее слово. Конфетка плотнее прижимает ухо к стене, прижимает до боли.

— Скажите мне, детка, и не стесняйтесь, — говорит незнакомый женский голос, — чему вас учили?

Софи отвечает так тихо, что Конфетка не слышит ответа, но (ах ты, моя умница!) говорит она долго.

— А французский?

Недолгая тишина, потом голос Уильяма:

— Французский не входил в число достоинств мисс Конфетт.

— А как насчет рояля, Софи? Вы знаете, как ставить пальцы на клавиши? — Конфетка рисует себе лицо, соответствующее этому голосу: острый нос, черные вороньи глаза и хищный рот. Портрет получился таким живым, что Конфетка представляет себе, как ее кулак сшибается с этим острым носом, хруст — нос превращается в кровавое месиво с обломками костей.

— А танцевать Вы умеете, детка?

Уильям опять вмешивается, говорит, что мисс Конфетт некомпетентна в этих вещах. Черт бы его подрал! Как бы ей хотелось всадить нож… Но что это? Он становится на ее защиту, наконец! Он отваживается предположить, что Софи, пожалуй, рановато приобщаться к искусству игры на рояле или к танцам. Они, если рассудить, бесполезны, пока она не подрастет и ее не начнут готовить к выездам в свет.

— Это, может быть, и справедливо, сэр, — сладким голосом соглашается новая гувернантка, — но я полагаю, что эти вещи полезны сами по себе. Некоторые педагоги недооценивают количество знаний, которые способен усвоить ребенок — и как рано ребенок может усвоить их. Мне кажется, что если содействовать расцвету способностей маленькой девочки на несколько лет раньше, чем у других детей, то это только лучше…

Конфетка закусывает губу и утихомиривает себя, воображая, как в куски разорвет эту гнусную тварь.

— Вам хотелось бы попробовать сыграть на рояле, Софи? Это куда проще, чем может вам казаться. Я могу в пять минут выучить вас играть одну мелодию. Хотите попробовать, Софи?

Как она из кожи лезет, эта женщина: показывает все, что может предложить, напрашивается, чтобы ее взяли. Ответ Софи не слышен, но что она может сказать, кроме «да»? Уильям, Софи и новая гувернантка выходят из классной комнаты и спускаются по лестнице. Договор заключен, обратного хода нет; это почти так, когда мужчина берет шлюху за руку.

Через минуту Конфетка уже стоит у двери кладовой. Прислушивается. Долго ждать не приходится: из гостиной доносится непривычный звук — простенькая мелодия двумя пальцами. Сначала ее проигрывают раза три-четыре уверенно и отчетливо, потом повторяют с запинками и неточно — должно быть, ручонками Софи.

Что за мелодия? Не «Сердцевина дуба», но очень похоже. И так же твердо, как знала когда-то Конфетка, что раз запели «Сердцевину дуба» — значит, время уходить от домашнего очага. Она знает, что мелодия, которую играет на рояле Софи, — это сигнал навеки покинуть Рэкхэмов дом.

Конфетка возвращается к себе и сразу начинает укладывать вещи. Какой смысл дожидаться первого марта и удара молотка, когда молоточки рояля в гостиной уже нанесли удар? Каждый час, проведенный ею здесь, дает Уильяму шестьдесят возможностей унижать и терзать ее; каждая минута, которую ей придется провести за уроками с Софи под нависающей тенью неминуемого расставания, невыносима.

Она выживет — и найдет способ не пойти на панель. Те десять фунтов, что Уильям прислал ей вчера, были оскорблением, насмешкой над тем, что она сделала для его дочери, но у нее куча денег в комоде. Куча! Среди чулок и нижнего белья в ящиках лежат смятые конверты, скопившиеся за время ее пребывания на Прайэри-Клоуз. Так щедр был тогда Уильям, и так не хотелось ей транжирить деньги ни на что, кроме необходимого для завоевания его сердца, что она израсходовала лишь толику того, что регулярно присылали из его банка. Большая часть конвертов, извлекаемых на свет из-под груды фривольных «невыразимых», ненадеванных месяцами одежд, даже не распечатаны и похрустывают богатствами, которые и не снились прислуге. Да что там, даже мелочь, небрежно смахивавшаяся Конфеткой в верхний ящик комода, составила сумму, которую таким, как Джейни, не заработать за год!

Раскладывая свои накопления по надежным местам — монеты в кошелек, купюры — в карман плаща, Конфетка впервые отдает себе отчет в том, что за все время проживания в доме Рэкхэмов она истратила меньше, чем за первые сорок восемь часов на Прайэри-Клоуз. Тогда она была проституткой, и эти деньги не казались ей большими — мужчина отвалил ей от щедрот своих, а завтра их не будет: уйдут на дорогие тряпки или на рестораны. Теперь же, рассматривая их глазами респектабельной женщины, Конфетка понимает, что у нее достаточно средств, чтобы начать новую жизнь по собственному выбору — при условии, что она будет жить скромно и найдет себе работу. Да и сейчас у нее столько денег, что она может уехать хоть на край света.

Собирая пожитки, Конфетка ведет спор с совестью. Должна ли, может ли она сказать правду Софи? Будет ли это милосердием или жестокостью: не объяснить Софи обстоятельства своего отъезда? Будет ли Софи болезненно переживать, лишившись возможности проститься с Конфеткой? Конфетка нервничает, наполовину убедив себя, что действительно размышляет, не изменить ли свое решение, однако в глубине души знает, что не намерена говорить правду. И продолжает собираться в дорогу, будто гонимая животным инстинктом, — голос разума глохнет, как воробьиное чириканье в бурю.

Ей нужен лишь один дорожный чемодан. Ящики с одеждой и вещами, которые Уильям распорядился увезти из дома миссис Кастауэй, так и остались где-то на хранении, а где именно, Уильям не удосужился сказать. Не важно, все равно они ей теперь не нужны. Блядское тряпье, роскошное оперение содержанки. То платье, что на ней, еще одно-два (вот это темно-зеленое, самое любимое) — и больше ничего. Парочка шемизеток, чистые панталончики, чулки, пара обуви — и чемодан уже почти полон. Свой злополучный роман и дневники Агнес Конфетка запихивает в дорожную сумку из шотландки.

Конфетка одной рукой — здоровой — поднимает чемодан, надевает сумку через плечо той руки, которой должна опираться на трость. Делает несколько шагов, шаркая, как цирковое животное, поднятое кнутом на задние лапы. Она опускает голову, ставит на пол неподъемное бремя и плачет.

— Давайте проведем послеполуденные занятия на воздухе, — предлагает она Софи через некоторое время. — В доме душно, а на воздухе будет хорошо.

Софи вскакивает из-за письменного стола, явно радуясь этому плану. Она поспешно начинает одеваться на выход; образование en plein air — как раз то, что ей больше всего нравится, в особенности, если это означает прогулку к фонтану или возможность увидеть уток, грачей, собак, кошек — тварей любой породы, кроме человеческой.

— Я готова, мисс, — объявляет она через секунду.

Она действительно одета; остается только поправить шляпку и бант под подбородком.

— Спускайтесь вниз, моя маленькая, я пойду следом.

Софи уходит, Конфетка остается в классной комнате, собирая все необходимое для занятий и еще кое-какие вещи, которые она кладет в кожаную сумку. Затем она тоже спускается по лестнице, щелкая тростью по перилам.

На дворе ветрено, довольно пасмурно, но не очень холодно. Стального цвета небо насыщено тем светом, в котором и травяной газон, и булыжная мостовая, и железная ограда, и человеческая плоть — все будто окрашено разными оттенками одного цвета.

Конфетка предпочла бы пройти прямо в ворота, но неудачное стечение обстоятельств поместило у ворот мистера Стрига, занятого пересаживанием розового куста, чтобы прохожие впредь не могли дотянуться до него и не воровали плоды его трудов. Он работает спиной к Софи и Конфетке, но, будучи человеком общительным, обязательно повернется к ним и заведет разговор — чего Конфетке не хотелось бы. Поэтому она легонько тянет Софи за руку и ведет ее вдоль дома.

— Мы едем с Чизманом, мисс? — задает Софи логичный вопрос, поскольку они идут в сторону подъездной аллеи. Кучера и лошади не видно, но незапряженный экипаж стоит у своего сарая, блестя вымытыми боками, готовый к очередной вылазке в грязный дымный мир за пределами рэкхэмовских владений.

— Нет, дорогая, — отвечает Конфетка, глядя не на нее, а на ворота справа от конюшни. — Здесь дорога лучше, только и всего.

Ворота закрыты на засов, но не заперты, замок просто висит на петле, слава Богу. Неуклюже жонглируя тростью и ручонкой Софи, Конфетка снимает замок и отодвигает засов.

— Доброго вам денечка, мисс Конфетт.

Конфетка сильно вздрагивает и резко поворачивается на здоровой ноге, нарушая равновесие саквояжа «гладстон» на плече и кожаной сумки на другой руке, и едва удерживаясь в стоячем положении. Чизман стоит совсем близко; щетинистое лицо невозмутимо, только глаза нахально поблескивают. В унылом освещении, не наряженный в кучерскую накидку и цилиндр, он кажется обтрепанным и худым; холодный ветер растрепал ему волосы, сальные пряди свалились на потный лоб, на штанах выше колен остались круги от пивной кружки.

— Добрый день и вам, Чизман, — уксусным голосом произносит Конфетка и коротко кивает.

— Ворота-то я вам открою, мисс, — предлагает кучер, протягивая волосатую руку, — ежели Вы и мисс Рэкхэм желаете в карету сесть.

Не воспользоваться ли его предложением, — приходит в голову Конфетке. Лучше поехать, чем идти пешком, а поскольку Чизман все равно прицепился к ней, так отчего бы и нет. Довез бы до ближайшего парка, а оттуда они… Она готова изменить первоначальный план, но, снова поглядев на этого человека, на темную грязь под ногтями протянувшейся к ней руки, вспоминает, как совсем недавно он впился этими пальцами в ее талию и турнюр.

— Вы мне не понадобитесь, Чизман, — твердо говорит она, притягивая Софи поближе к себе, — нам недалеко.

Чизман убирает руку. Положив ладонь на заросший затылок карикатурным жестом недоумения, он оглядывает Конфетку с головы до ног.

— Большие чемоданы у вас, мисс; поди, тяжеленькие, — он щурится на злополучный «гладстон». — Кучу всего, с позволения сказать, набрали для короткой прогулки.

— Я уже сказала вам, Чизман, — дрожь нетерпения примешивается к стальным ноткам ее голоса, — мы решили немного размять ноги.

Чизман с ухмылкой переводит глаза на уровень Конфеткиных юбок:

— Что-то не видать, чтоб ваши ноги требовалось размять, мисс Конфетт. — Злость добавляет Конфетке отваги.

— Вы дерзите, Чизман, — огрызается она, — я поговорю о вас с мистером Рэкхэмом, как только вернусь!

Она надеялась припугнуть его, но Чизман только чуть приподнял брови:

— С мистером Рэкхэмом поговорите? Как вернетесь? И когда ж это будет, а, мисс Конфетт?

Чизман делает шаг вперед, теперь он так близко, что Конфетка улавливает запах спиртного, и смотрит на ворота, через которые она торопится пройти.

— Сдается мне, мисс Конфетт, — задумчиво говорит он, складывая руки на груди и всматриваясь в тоскливое небо, — со всем к вам уважением, но только скоро польет; через минутку и польет. Тучи-то, тучи какие… — Он с сомнением качает головой. — Что-то не так, а, мисс Конфетт?

— О чем вы, Чизман? — Конфетка убирает руку с плеча Софи, чтобы случайно не стиснуть его. — Дайте нам пройти!

— Будет, будет вам, мисс, — увещевает кучер, — что скажет мистер Рэкхэм, если мисс Рэкхэм (он дружелюбно кивает на Софи), домой вернется вся простуженная? Или, по-вашему, такого не может быть?

— В последний раз, Чизман — дайте нам пройти! — требует Конфетка, понимая, что если он не поддастся сейчас, ей не достанет сил на поддержание повелительного тона. — Благополучие Софи — в моих интересах.

Но Чизман раздумчиво втягивает воздух через зубы, оглядывается на карету.

— Не знаю, что и сказать, мисс Конфетт, — но только я думаю, та, другая гувернантка, что утром тут была, она, может, и не поладит с Вами.

И, не дожидаясь ответа, поднимает к небу раскрытые ладони и театрально вопрошает:

— Что, уже пошел дождь? — он внимательно рассматривает ладони в поисках капель. — Я вот вправду говорю себе — а мистеру Рэкхэму надо, чтоб его дочку гулять водили под дождь? И с чего это гувернантка, которую меняют из-за плохого здоровья, уж так рвется сделать это?

Видя, как он стоит, подставляя ладони подо все, что может упасть в них, Конфетка думает, что поняла, чего он добивается.

— Давайте обсудим это конфиденциально, — говорит она, стараясь, чтобы ее слова не прозвучали, как признание поражения.

Может быть, если Софи не увидит, как деньги перейдут из рук в руки, так это к лучшему.

— Я уверена, мы можем прийти к соглашению, которое устроит нас обоих.

— И не сомневался, мисс, — бодро соглашается кучер, отскакивая от ворот. — Вам за каретой достаточно укромно будет?

— Постойте здесь минуточку, Софи, — говорит Конфетка, опуская багаж на землю, но избегая взгляда ребенка.

Скрывшись от глаз Софи за каретой, Конфетка поспешно достает смятую купюру из кармана плаща.

— Вроде начали мы друг дружку понимать, мисс Конфетт, — урчит Чизман, одобрительно поблескивая глазами.

— Вот, Чизман, — Конфетка кладет деньги в его протянутую руку. — Десять фунтов. Целое состояние для вас.

Чизман запихивает деньги в карман штанов.

— О да, — подтверждает он. — На пиво хватит, или на два. А то и на три…

— Хорошо, — Конфетка поворачивается уходить. — Желаю вам…

— Но на самом деле, мисс Конфетт, — продолжает он, придерживая ее пальцем за плечо — деньги-то мне ни к чему. Я что хочу сказать: мистер Рэкхэм знает, сколько мне платить, что на это можно купить, а чего — нет. Я ж не могу заявиться к нему при параде, верно, с золотой цепкой на часах? Так что вот. Мне десять фунтов… Ну… Это ж сколько пива можно выпить… понимаете?

Конфетка смотрит на него, слабея от омерзения. Если есть один мужчина, которого она мечтала бы видеть прикованным к палаческой кровати героини своего романа, умоляющим сохранить ему жизнь, пока она заносит над ним нож — так это он.

— Так Вы нас не выпустите? — хрипло спрашивает она.

Чизман растягивает рот до ушей, поводит указательным пальцем, как добрый демагог, выговаривающий тупому ученику:

— Я этого не говорил, так?

Не обращая внимания на то, как она встрепенулась от страха, он хватает ее за руки, притягивает к себе так близко, что она ударяется щекой о мясистую лопату его челюсти.

— Чего я хочу, — он говорит тихо и преувеличенно отчетливо, — это больше, чем деньги. Другого хочу — на память о тебе.

Конфеткин желудок съеживается, как от ледяной воды; во рту сухо, как от золы. «За кого вы меня принимаете? — хочет она одернуть его. — Я — леди, леди!» Но из ее пересохшего горла вырываются другие слова:

— Нет времени…

Чизман смеется и, подталкивая Конфетку к каретному колесу, задирает ей юбки.

После того, как за ними закрылись рэкхэмовские ворота, Конфетка и Софи удаляются от дома уже никем не задерживаемые и никем не замечаемые.

— Куда мы идем, мисс? — спрашивает Софи, когда они быстро шагают по узкой дорожке, которая ведет от конюшни к улице.

— В какое-нибудь приятное местечко, — отвечает Конфетка.

Она запыхалась от ходьбы по булыжнику; «гладстон» и кожаная сумка раскачиваются из стороны в сторону, а трость с такой силой ударяется о землю, что наконечник начинает мочалиться.

— Может быть, я понесу одну из сумок, мисс?

— Они слишком тяжелы для вас.

Софи сводит брови, она выглядит озабоченной, оглядывается на дом, но он уже скрылся из виду. Небо сильно потемнело, из туч сыплются крупные капли дождя, стуча по земле — и по шляпке Софи. Софи изучает Вселенную в поисках дальнейших указаний на мудрость или глупость этой маленькой прогулки. Хотя и нет у нее слов для выражения этого, она чувствует, что умеет принимать космические сигналы, которые не удается расшифровать другим.

В саду за домом соседа (можно ли называть соседями тех, с кем не знаком?) какой-то человек роет яму, он приостанавливается, и с улыбкой машет Софи. Чуть дальше та дворняжка, которая раньше всегда лаяла на них, воспринимает их приближение с безмятежным спокойствием. Хорошие знаки. Еще один такой знак и — кто знает? — небо может проясниться.

Вдали показывается омнибус, который идет с Кенсингтон-Парк-роуд в город.

— Идите быстрее, Софи, — задыхаясь просит мисс Конфетт, — давайте… давайте прокатимся на омнибусе.

Софи послушно ускоряет шаг, хотя и сомневается, что сама мисс Конфетт способна двигаться быстрее. Туго набитые сумки на плечах трясутся и болтаются самым неэлегантным образом — от каждого шага мисс Конфетт; ее кулак дрожит на рукоятке трости.

— Бегите вперед, Софи, чтобы кондуктор понял, что мы хотим сесть! Софи уносится вперед. Через миг Конфетка спотыкается на выбитом булыжнике и едва не грохается оземь. Гладстоновская сумка хлопается на землю, по всей дорожке разбрасывая свое содержимое: дневники Агнес рассыпаются по сторонам. Страницы вздуваются, как выкипающее молоко, из них сыплются конфетти засушенных цветочных лепестков и пожелтевших молитвенных карточек. И роман Конфетки, выблеванный из картонной папки на всю улицу струей в три человеческих роста, а то и больше, несется по ветру — по ветру, который листает исписанные чернилами страницы с невероятной быстротой.

На секунду Конфетка вскидывает руки в сторону трепыхающейся неразберихи, потом разворачивается и ковыляет вдогонку за Софи.

Конфетка и Софи сидят в полном омнибусе; не разговаривают, только дышат. Конфетка старается хотя бы не ловить ртом воздух и не хрипеть. Она исподтишка промокает багровое, потное лицо белым шелковым платком. Пассажиры — обычное смешение бедно одетых старух, доброжелательных, учительского вида мужчин в цилиндрах, молодых модниц с породистыми собачками на руках, бородатых мастеровых, важных мамаш, обремененных соломенными корзинками, зонтиками, пышными шляпами, букетами, заснувшими детьми — ведут себя так, будто Конфетка и Софи не существуют, будто никто не существует, будто омнибус — это безлюдное транспортное средство, которое громыхает в сторону Лондона ради собственного удовольствия. Их глаза устремлены на газеты, на руки в перчатках, сложенные на коленях, или, уж если ничего другого нет, на рекламные объявления над головами пассажиров напротив.

Конфетка поднимает подбородок; она боится смотреть на Софи. Над пучком перьев, венчающим шляпу величественной дамы на рекламе, напечатанной в два цвета, парит лицо Уильяма Рэкхэма — между парой других плакатов, рекламирующих чай и леденцы от кашля.

Дождь начинает лупить по окнам, небо темнеет, как в сумерки. Конфетка отыскивает разрыв между двух голов и выглядывает в залитое дождем окно. По улице спешат сквозь серебристую полутьму потенциальные пассажиры.

— Уголлл Хай-стрит! — выкрикивает кондуктор, но никто не выходит. — Место для еще одного!

И помогает подняться вымокшему пилигриму.

На всем протяжении Бейсуотер-роуд Конфетка вглядывается в каждого прохожего, который, как ей кажется, намеревается сесть в омнибус. Слава Богу, ни одного полицейского. Но странно, почему она почти уверена, что узнает почти каждое лицо, какое попадается на глаза? Это не Эммелин Фокс поспешает под зонтиком? Нет, конечно, не она. А вот: этот мужчина — это, конечно, доктор Керлью? Опять нет. А эти двое гуляк, которые дурашливо хлопают друг друга по плечам — неужели это Эшли и Бодвелл, или как их там? Да нет, они гораздо моложе, они только что школу окончили! Но это кто? Конфеткины кулаки сжимаются от страха, когда она замечает, что сквозь дождь к ней бежит разъяренный человек; его растрепанные кудрявые волосы нелепо подпрыгивают на непокрытой голове. Да нет же, Уильям давно носит очень короткую стрижку, и этот человек перебегает на другую сторону улицы.

Еще дальше, между аллеями Гайд-парка для верховой езды и кладбищем Сент-Джордж, женщина торопится поймать омнибус, так плавно двигаясь по тротуару, будто тоже катится на колесах. Хотя зонтик скрывает ее голову, Конфетке она представляется воплощением Агнес. Она одета в розовое — возможно, в этом причина — в розовое, цвета гвоздичного крем-мыла Рэкхэма, хотя ливень разукрасил ее юбки темными струйками, сделав их похожими на полосатый леденец.

— Вы к нам, мэм? — кричит кондуктор, но предложение присоединиться к простому люду, по-видимому, оскорбляет деликатные чувства дамы, ибо она замедляет шаг, останавливается и, сделав пируэт, направляется в противоположную сторону.

— Где мы будем заниматься, мисс? — тихо спрашивает Софи.

— Я еще не решила, — говорит Конфетка.

Она все не отрывается от окна, боязливо избегая глядеть в лицо Софи.

У Мраморной Арки в омнибус заходит мужчина, промокший до нитки. Он усаживается между двумя дамами, страдая от того, что навязывает себя, промокшего, этим сухим персонам, сутулясь в тщетной попытке занять поменьше места рослым широкоплечим телом.

— Простите меня, — бормочет он; его красивое лицо пылает, как лампа. «Это Генри Рэкхэм», думает Конфетка.

Всю дорогу до центра мокрый пассажир сидит с каменным лицом, которое не перестает пылать, неловко оглаживая колени руками. К тому времени как омнибус подъезжает к Оксфорд-серкл, над его плечами повисает легчайшее облачко пара — и он не выдерживает. Пробормотав очередное извинение, он выбирается из омнибуса под дождь. Конфетка смотрит, как он исчезает в потопе, и, несмотря на собственную тревогу, от всей души желает ему поскорее добраться до места, которое ему нужно.

— Мы должны сойти здесь, Софи, — объявляет она через минуту и поднимается на ноги.

Ребенок следует ее примеру, по-взрослому подбирая юбки. Конфетка, хромая, выходит из омнибуса прямо в проливной дождь.

Это парк перед ними? Нет, не парк. Как только они ступили на землю, мисс Конфетт остановила кеб, что-то объяснила кучеру и поспешно усадила Софи в пропахший сигарным дымом экипаж. Кебмен, хотя и вымок до костей, общителен и весел. Он щелкает кнутом над мокрым крупом неторопливой лошадки:

— Ну, грымза, выбирай: на живодерню или на вокзал Кинг-кросс!

— Мы вернемся домой к ужину? — спрашивает Софи, когда кеб трогается с места.

— Вы проголодались, дорогая?

— Нет, мисс.

Чувствуя, что медлить больше нельзя, Конфетка позволяет себе на мгновение посмотреть в лицо Софи. Ее глаза широко раскрыты; она несколько сбита с толку, без сомнения, озабочена — но, насколько может судить Конфетка, не готова к побегу.

— Сейчас я дам вам вашу подзорную трубу, — говорит Конфетка.

Она поднимает кожаную сумку, стараясь держать ее подальше от глаз девочки. Для большей верности она еще и склоняется над сумкой — чтобы Софи не рассмотрела ее содержимое (учебник истории, атлас, чистое нижнее белье, обрамленная фотография мисс Софи Рэкхэм с подписью «Тови и Сколфилд», груда щеток и гребенок, цветные карандаши, «Алиса в Стране чудес», томик стихов Лира, скомканная шаль, большой плотный конверт, набитый рождественскими открытками, собственноручно изготовленными Софи, книга сказок с добрыми пожеланиями от «надоедливого дядюшки» и на самом дне — подзорная труба.

— Вот она, — Конфетка протягивает металлический цилиндр Софи, которая берет его без колебаний, но, не глядя, кладет на колени.

— Куда мы едем, мисс?

— В очень интересное место, я вас уверяю, — говорит Конфетка.

— Я вернусь домой вовремя, чтобы лечь в постель?

Конфетка одной рукой обвивает маленькое тельце:

— Нас ждет очень, очень долгое путешествие, Софи, — отвечает она и пьянеет от облегчения, когда Софи успокаивается, теснее прижимается к ней и кладет ручонку на Конфеткин живот. — Но когда оно закончится, я позабочусь, чтобы у тебя была постель. Самая теплая, чистая, мягкая, сухая и славная постель во всем мире.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Уильям Рэкхэм, глава «Парфюмерного дела Рэкхэма», пьяноватый от нескольких рюмок бренди, выпитых после ухода полиции, стоит в гостиной, смотрит на дождь и думает: сколько еще листков бумаги находятся неизвестно где — порхают в вечернем воздухе, прилипли к окнам соседей по Ноттинг-Хиллу или подобраны с живых изгородей и оград изумленными прохожими, которые теперь читают их.

— Вот все, что мы нашли, сэр, — говорит Летти, повышая голос, чтобы перекрыть завывание ветра и гул дождя.

Она добавляет пригоршню перепачканных страниц к мокрой груде на ковре в середине гостиной и разгибает спину; хотелось бы знать, хозяин действительно собирается высушить и прочитать все эти мокрые бумажки, или просто озабочен тем, чтобы не оставить мусор на соседних улицах.

Уильям машет рукой — жестом, одновременно выражающим сердитую благодарность и требующим, чтобы Летти ушла. Эти последние обрывки писанины, так мстительно раскиданные Конфеткой по ветру, ничего не добавят к тому, что он уже прочел.

Мелодичный шепоток извиняющегося женского голоса за дверью гостиной подсказывает, что Летти столкнулась, или почти столкнулась с Розой. Что за дом! Уйма женщин, которые носятся вверх и вниз, а обслуживать им больше некого, кроме Уильяма Рэкхэма, человека, в отчаянии кружащего над грудой измокших бумажек. Человека, который в течение одного года взял на себя массу труднейших обязательств, но потерял жену, брата, любовницу, а теперь, кажется, — дай Бог, чтобы это было не так — и свою единственную дочь. Неужели нет ничего более действенного в этих обстоятельствах, чем прочесывать улицы, отыскивая страницы из повести, в которой мужчин замучивают до смерти?

Может быть, он зря не показал полиции эту Конфеткину писанину, но ему показалось, что это пустая трата времени в ситуации, когда каждая минута дорога. Абсурдность самой мысли: полуграмотные полицейские сидят в его гостиной, хмурят лбы и сосредоточенно разбираются в горячечных выдумках психопатки — в то время, когда им надо быть на улицах Лондона и выслеживать ее во плоти!

Уильям плюхается в кресло; от его движения одна из замысловато вышитых Агнес тряпочек слетает с подлокотника. Он поднимает ее с пола и кладет обратно на кресло, бесполезную эту вещицу. Берет страницу, исписанную Конфеткой, ту, которую сразу прочитал, когда в дом принесли первую охапку страннейшего хлама. Тогда размокшая страница грозила расползтись в его руках, но потом подсохла в тепле гостиной и теперь потрескивает, как осенний лист.

«Все мужчины устроены одинаково, — гласят тонкие каракули, злобные даже на вид. — Если я и усвоила что-то за время, проведенное мной на нашей планете, так именно это. Все мужчины устроены одинаково.

Как я могу говорить об этом с такой убежденностью? Уж наверное я не успела узнать всех, какие есть на свете, мужчин? Напротив, дорогой читатель, вполне может статься, что и успела!»

Снова Уильям с отвращением поджимает губы при этом признании Конфеткиной распутности. Снова он хмурится при последующем обвинении, где он осуждается — как «Гнусный мужчина, вечный Адам». Однако, загипнотизированный порочным обаянием клеветы, читает дальше:

«Как самодоволен ты, читатель, если принадлежишь к тому полу, который хвастается тощеньким хрящиком в штанах! Ты воображаешь, что эта книга позабавит тебя, возбудит, спасет от кошмара скуки (самого страшного кошмара, который приходится на долю твоего привилегированного пола), и что, проглотив книгу, как конфету, ты сможешь без помех вести себя совершенно так же, как прежде. Совершенно так, как ты поступал, впервые предав Еву в райских кущах! Но это другая книга, дорогой Читатель. Эта книга — НОЖ. Только не теряйте присутствия духа, оно вам еще пригодится!»

О Боже, о Боже, как могла его дочь оказаться во власти такой ядовитой змеи? Мог он догадаться не сегодня, а раньше? Будь на его месте другой, спохватился бы он скорее? Сейчас так ясно, так ужасающе очевидно, что Конфетка сумасшедшая: ее неестественный интеллект, ее сексуальная распущенность, ее чисто мужской интерес к бизнесу, да и кожа у нее — как у рептилии… Господи, а как она ползала по-крабьи, догоняя его и прыская водой из манды! О чем он думал тогда, принимая ее штучки за возбуждающее дурачество, за эротическую забаву — в то время как любой дурак распознал бы в этом скотские проказы монстра?!

С другой стороны, как могло случиться, что Бог счел нужным поместить двух сумасшедших в его дом? Ведь другие мужчины вообще не знают этой беды… За какие грехи? Нет, такие вопросы — проявление жалости к себе, а проблем они не решают. Его дочь похитили, сейчас ее куда-то везут, скорее всего, ее ждет незавидная судьба. Если даже Софи удастся ускользнуть из рук похитительницы, как долго может уцелеть беззащитное, невинное дитя в гнусном лабиринте Лондона? Там же на каждом углу хищники. Недели не проходит, чтобы в «Таймс» не появилось сообщение о хорошо одетом ребенке, которого добрая дама заманила в темный переулок и там раздела — обобрала дочиста и бросила умирать. Хоть бы Конфетка потребовала выкуп за Софи; сколько бы она ни запросила — исключая сумму, полностью разоряющую его, — он с радостью заплатит!

Уильям закрывает глаза, прижимает большими пальцами. Как аляповатая картинка из волшебного фонаря, застряло в его мозгу воспоминание об искаженном горем лице плачущей дочери, когда она упрашивала его не отсылать мисс Конфетт. Ее ручонки (она не смеет вцепиться в него) трогают край письменного стола. Неужели это будет преследовать его до могилы? Фотография Софи, сделанная в студии Сколфилда и Тови, которую он хотел передать полиции для плаката «Разыскивается», так и не нашлась — ее, фотографию, явно украла Конфетка. Он был вынужден пройтись ножницами по «семейному» портрету и вырезать из него лицо Софи, хотя по собственному опыту фотографирования знал, что фото такого мелкого размера, увеличенное и отретушированное небрежными чужими руками, вряд ли сохранит большое сходство с дочерью…

Но опять же: это все второстепенные соображения, просто детали и мелочи, отвлекающие внимание от самого страшного в ситуации. Вчера его дочь была в безопасности; было известно, где она; вчера она неуверенно играла па рояле, делая первые, робкие шаги к тому, чтобы простить его и понять, что, в конечном счете, он больше всего заботится о ее благе; сегодня она исчезла — и у него голова гудит от воспоминаний об ее плаче.

Просто невероятно, с какой легкостью совершила Конфетка это преступление! Неужели действительно ей никто не препятствовал? Он допросил всех домочадцев; готов биться об заклад, что допросил их не менее тщательно, чем полиция. Служанки ничего не знают, ничего не видели, ничего не слышали, каждая клянется, что была занята своими делами и не могла заметить ничего подозрительного. Как им хватает смелости — наглости — утверждать это? В доме никого нет, в то же время он кишит прислугой — чем они занимаются целыми днями, если не бездельничают у кухонного огня — с дешевыми романчиками в руках? Не могла хоть одна из этой банды оторваться от своей якобы напряженной работы и проследить, чтобы последнюю женщину из семьи Рэкхэмов не похитила сумасшедшая?

Мужчины немногим лучше. Садовник подтвердил, что мисс Конфетт не выходила из ворот — премного благодарен, мистер Стриг, за столь важную информацию! Чизман сказал, что видел издалека, как мисс Конфетт и мисс Софи идут на прогулку, но не обратил особого внимания, поскольку они часто ходят гулять в это время. При этих словах Чизмана Уильяму мучительно захотелось отчитать его как следует за тупость, поскольку Чизману, черт его дери, очень хорошо известно, что собой представляет эта гувернантка. Но это и есть камень преткновения: Чизман слишком много знает. Чизман — единственный в Рэкхэмовом доме, кто давно знает, откуда, на самом деле, взялась Конфетка, а потому способен наделать Уильяму уйму неприятностей, — учитывая, что делом занимается полиция. Поэтому, вместо того, чтобы сказать ему, что любой человек, обладающий хоть каплей здравого смысла, задал бы Конфетке парочку острых вопросов, Уильям ограничился тем, что спросил, не заметил ли Чизман, как гувернантка была одета, был ли при ней багаж.

— Я не очень-то приметлив насчет одежек на женщинах, сэр, — ответил Чизман, скребя свой наждачный подбородок. — И багаж…Тоже вроде как ничего она не несла.

Обыск в Конфеткиной спальне подтвердил впечатление кучера: у двери был обнаружен битком набитый чемодан. Содержимое чемодана, которое взбешенный Уильям расшвырял по всему полу, состояло именно из вещей, необходимых женщине, покидающей дом: предметы ухода за собой, ночная сорочка, нижнее белье, туалетные принадлежности и косметика (Рэкхэма, разумеется), зеленое платье, которое было на Конфетке, когда она впервые с ним встретилась. И ничего, что подсказало бы, куда она могла уйти.

Рука Уильяма начинает дрожать; он слышит, как шуршит трепещущая бумага — первая страница Конфеткиной рукописи, все еще зажатая в его пальцах. Он отшвыривает ее и запрокидывает голову на спинку кресла. А вот и еще одно изделие Агнес — салфеточка для мебели, вышитая птичками и орнаментальными «Р» — в честь супруга, сваливается ему на плечо. Он раздраженно сбрасывает салфеточку; она падает на крышку рояля и, не удержавшись, соскальзывает с полированного дерева. Какой прелестный мотивчик только вчера издавал этот рояль, а теперь та, что сидела на этом табурете, оказалась всосанной в ужасный вакуум.

Он скрипит зубами, подавляя отчаяние. Конфетка и Софи где-то там. Если бы только ему было даровано — всего на часик — божественное всевидение, с той точки наблюдения, что находится на уровне городских крыш (но ниже облаков); и если бы Конфетка, того не ведая, несла на себе знак вины, отметину преступности, от которой светилась бы как маяк, он мог бы указать на нее с неба и крикнуть: «Вот она! Вот она идет!»

Но нет, это фантазии; мир устроен не так. Неустановленное число полицейских шатается по улицам, просматривая их не далее перекрестка, отвлекаясь на перебранки между разносчиками и на улепетывающих воришек, вполглаза высматривая даму с ребенком, которую, в отличие от сотен ни в чем не повинных респектабельных дам, гуляющих с детьми в столице, следует арестовать. Так что, это все, что они могут сделать, когда в опасности жизнь дочери Уильяма Рэкхэма?

Он вскакивает на ноги, затягивается сигаретой, вышагивает по комнате. Ярость и смятение усугубляются от понимания того, что он ничем не отличается от любого другого мужчины в подобной ситуации. Он ведет себя совершенно так же, как, наверное, ведут себя все: меряет шагами комнату, курит, ждет, что придут с новостью, которая вряд ли окажется хорошей, сожалеет, что выпил так много бренди.

От кучи мокрых бумаг на ковре начинает подниматься парок. Со стоном отвращения берет он страницу, лежащую сверху; убедившись, что почти все написанное смыто дождем, хватает другую.

«— Но я отец, — попадаются ему на глаза слова, — меня дома ожидают сын и дочь!

— Жаль, ты раньше не подумал об этом, — сказала я, разрезая его рубаху портновскими ножницами, острыми, как бритва. Я сосредоточилась на этой работе, двигая ножницами в разные стороны по его волосатому животу».

Желудок в волосатом животе Уильяма сжимается от ужаса, и дальше читать он уже не может. В его мозгу вспыхивает видение Конфетки, какой она была при их первой встрече, нежно улыбающаяся сторонница наикровавой мести.

— «Тит Андроник» — вот настоящая пьеса, — ворковала она за столиком в «Камельке», а он не сумел расслышать тревожный набат, думая, что она просто занимает его беседой. Плененный ее не по годам развитым интеллектом, он вообразил, будто видит в ней и другое — решил, что ее терзает одиночество, а она искренне жаждет доставлять удовольствие. Полностью ли он заблуждался? Дай Бог, чтобы хоть что-то из увиденного им в Конфетке было подлинным; дай Бог, чтобы была в ней склонность к добру, иначе Софи обречена…

Выпустив из рук страницу, Уильям смотрит на французские окна. Их стекла дребезжат от дождя. Струйка воды затекла через паз в комнату и дрожит на полу. Плотник торжественно поклялся, что такого больше не будет. Сказал, что окна теперь закрываются «плотно, как дамский медальон», черт его дери! Уильям сохранил карточку мерзавца; надо вызвать его и заставить привести в порядок окна.

— С вашего позволения, сэр, — говорит Летти, — внезапно отвлекая его от бессильного гнева. — Вы будете ужинать?

Ужинать? Ужинать? Неужели эта дура может подумать, будто он в состоянии ужинать в такой вечер? Он раскрывает рот, чтобы отругать ее, объяснить, что именно ее тупоумная неспособность уразуметь, что в мире существует кое-что помимо кекса с изюмом и какао, как раз и привела к этой беде. Но видит испуг на лице Летти, чувствует, как искренне, по-собачьи отчаянно, хочет она угодить ему. Бедная девушка: пусть глупа, но зато старается, а порочность таких, как Конфетка, — это не ее вина.

— Спасибо, Летти, — вздыхает он и растирает лицо руками, — Пожалуй, кофе. И хлеб с маслом. Или вот что: спаржа на тосте, если можно.

— Конечно, конечно, мистер Рэкхэм, — щебечет Летти, розовея от благодарности, что нашлось, наконец, дело, которое она в состоянии выполнить.

На другое утро Роза приносит Уильяму почту на серебряном подносе, и он просматривает конверты, ища требование выкупа. В деловой корреспонденции только три письма без обратного адреса на обороте конверта. Его сжигает нетерпение; сейчас не до изысков типа разрезального ножа, он разрывает конверты ногтями.

В одном содержится призыв от имени прокаженных Индии, которые, как пишет миссис Икклз из Пекхем-Рай, могут полностью вылечиться, если каждый бизнесмен в Британии, зарабатывающий свыше тысячи фунтов стерлингов в год, пожертвует лишь один из этих фунтов, отправив средства по нижеуказанному адресу на почтовый ящик. Второе письмо из большого магазина Уильяма Уитли на Бейсуотер; там выражается уверенность, что каждый обитатель Ноттинг-Хилла к настоящему времени уже осведомлен о том, что — в дополнение ко множеству различных отделов — теперь открылся и отдел скобяных товаров, а также о том, что дамы, посещающие магазин без сопровождения лиц мужского пола и желающие перекусить, могут, ничем не рискуя, побывать в заново отделанном буфете. Третье — от джентльмена, живущего в нескольких сотнях ярдов отсюда, в Пембридж-Виллас. В конверте грязный листок бумаги, украшенный эмблемами из шток-розы и элегантным грифом; его и не прочитать. На листке перечень, написанный каллиграфической псевдоготикой:

«Менуэт: 10

Гавот: 9 S

Качуча: 8 S

Мазурка: 10

Тарантелла: 10

Осанка во время исполнения/ухода: 10

Осанка во время перерыва: 9 S

Превосходно, Агнес!»

К этому джентльмен из Пембридж-Виллас добавляет на отдельном чистом листе:

«Моя супруга полагает, что это могло некогда принадлежать Вам».

Принеся вторую почту, Роза приходит в смятение: хозяин рыдает за письменным столом, закрывая лицо руками.

— Где она, Роза? — всхлипывает он. — Где она прячется?

Вопрос застает врасплох служанку, не привыкшую к таким интимностям.

— Не могла она уехать домой, сэр? — предполагает она, нервно двигая пальцами по пустому подносу.

— Домой? — откликается он, отводя руки от лица.

— К матери, сэр.

Он смотрит на нее, разинув рот.

* * *

Вспотевший и запыхавшийся Уильям Рэкхэм — он бегом бежал от того места, где бросил Чизмана с каретой, застрявшей на Риджент-стрит, — стучится в дверь дома на Силвер-стрит, дома, который никогда на самой Силвер-стрит и не находился, вопреки утверждениям «Нового лондонского жуира».

После долгой паузы, во время которой он старается отдышаться и унять сердцебиение, дверь чуточку приоткрывается. На него смотрит красивый карий глаз — длинная и узкая вертикальная виньетка, изготовленная из алебастрово-белой кожи, свежей белой сорочки и костюма кофейного цвета.

Вкрадчивый женский голос спрашивает:

— Вы договаривались о приходе?

— Я х-хотел бы видеть миссис Кастауэй.

Глаз прикрывается, демонстрируя роскошные ресницы.

— Увидитесь вы с ней или нет, — отвечает голос с медовой наглостью, — зависит от того, насколько плохим мальчиком Вы были.

— Что такое! — кричит Уильям. — Откройте дверь, мадам!

Странная женщина открывает дверь на длину стальной цепочки. Мужская стрижка, гладко прилизанные намасленные волосы, пиджак с брюками — элегантный как у любого франта — сорочка от Морнингтона с шейным платком заставляют Уильяма передернуться.

— Я х-хочу по-поговорить с миссис Кастауэй, — повторяет он.

— Вы отстали от жизни, сэр, — говорит лесбиянка; в щели мелькает мундштук, она делает затяжку, быструю как поцелуй. — Миссис Кастауэй умерла. Теперь здесь хозяйка мисс Дженнифер Пирс.

— С-собственно, я хотел с-справиться о Конфетке.

— Конфетки больше нет, нет и прочих прошлогодних девушек, — парирует женщина, выпуская дым из ноздрей. — Старое уходит, новое приходит; вот наша философия.

И действительно, часть интерьера, открытая глазу Рэкхэма, обновилась до неузнаваемости. Из двери гостиной выглядывает незнакомое лицо, за ним показывается и тело: изысканное видение в голубом с золотом алжирском костюме.

— Мне чрезвычайно в-важно найти Конфетку, — настаивает он. — Если вы хоть что-то знаете об ее местопребывании, очень прошу вас, скажите мне. Я заплачу, сколько попросите.

Хозяйка заведения неспешно приближается, лениво помахивая сложенным веером, как будто это кнут.

— Есть две вещи, которые я могу вам сообщить, сэр, — заявляет она, — и платить за них не нужно. Во-первых, девушка, которую Вы зовете Конфеткой, отказалась от веселой жизни — насколько нам известно: если хотите, можете поискать ее в приютах «Общества спасения». Во-вторых, по нашему мнению, ваше мыло и мази не улучшились от того, что на этикетках изображено ваше лицо. Дай нам, Господи, найти хоть что-то, на чем не видно мужских лиц. Закрой дверь, Амелия. — и дверь закрывается.

Возмущенный Уильям сначала хочет снова постучать, на этот раз с требованием сатисфакции под угрозой вызова полиции. Затем остерегает себя — мерзкие твари вполне могли сказать правду о Конфетке. В этом доме ее нет, тут все ясно, но если не здесь — то где? Мыслимо ли, чтобы Конфетка прибегла к содействию «Общества спасения»? А как еще объяснить любопытнейшее совпадение — Эммелин Фокс присылает Конфетке посылку всего несколько дней назад? Еще одно свидетельство холодного сговора между двумя трагически заблуждающимися женщинами? Полный решимости не давать гневу туманить его разум, уходит он от дома миссис Кастауэй обратно в толчею Силвер-стрит.

— Ваша миссус играет на пианино, сэр?

После изнурительной поездки в омнибусе лицом к лицу со слащаво улыбающейся гранд-дамой — над ее головой реклама капель «Рэкхэмовы капли „Роза Дамаска Рэкхэма“», над его головой реклама «Одеколон Риммеля» — Уильям выходит в Бейсуотере и шагает прямо к длинному ряду скромных домиков на Кэролайн-плейс. Там он собирается с силами для очередной схватки с натягивающимися путами трагедии.

Не дождавшись ответа на первый стук, Уильям стучит в дверь Эммелин Фокс громче и настойчивее. Окно закрыто шторой, но он уже заметил два венчика — две лампочки, которые светятся сквозь сборки выцветшего тюля. Кот Генри, разбуженный тарарамом, вспрыгнул на подоконник и теперь трется пушистой мордой о запаутиненное перекрестье оконной рамы. Кот, похоже, стал раза в два больше, чем был, когда миссис Фокс уносила его из дома Рэкхэмов.

— Кто там?

Сквозь деревянную преграду слышится голос миссис Фокс, похоже, что сонный, хотя сейчас два часа дня.

— Уильям Рэкхэм. Я могу поговорить с вами?

Пауза. Уильям, такой заметный на улице, корчится от неловкости; он прекрасно понимает, что его визит — визит мужчины к одинокой женщине — есть нарушение всех приличий, но как раз миссис Фокс и должна быть готова отойти от правил хорошего тона. Не так ли?

— Я не одета, — снова слышится ее голос.

Уильям в оцепенении уставился на бронзовый номер на двери. На углу собака весело тявкает на дворняжку, бегущую по другой стороне улицы. Мальчишка в одной рубахе бросает подозрительный взгляд на коренастого бородача с озлобленным лицом.

— Не могу ли я зайти к вам, — продолжает миссис Фокс, — немного позже? Или во второй половине дня?

— Дело не терпит отлагательства! — протестует Уильям.

Опять наступает пауза, во время которой кот поднимается на задние лапы и, опираясь о раму, вытягивается во всю длину, демонстрируя свою впечатляющую мощь и пару пушистых яичек.

— Подождите минутку, пожалуйста, — говорит миссис Фокс. Уильям ждет. Какого черта она там возится? Выпроваживает Конфетку и Софи через заднюю дверь? В шкаф их прячет? После того как он сделал над собой усилие и приехал сюда, подозрение, что миссис Фокс может знать, где находится Конфетка, разбухло до почти маниакальной убежденности в том, что она сама приютила беглянок.

Кажется, проходит век, прежде чем миссис Фокс открывает дверь. Он прошмыгивает в прихожую, не дав ей возможности воспротивиться.

— Чем я могy помочь вам, мистер Рэкхэм?

Он одним взглядом оценивает состояние ее жилища — запах затхлости, тонкий слой пыли, железный остов кровати, прислоненный к стене, горы книг на ступеньках, джутовый мешок с пометкой «ПЕРЧАТКИ ДЛЯ ИРЛАНДИИ», преграждающий доступ к чулану для метел. Миссис Фокс снисходительно смотрит на него, лишь самую малость смущенная запущенностью дома, ожидая объяснения его неучтивости. Она одета в зимнее пальто по щиколотку с черным меховым воротником и манжетами, застегнутое до груди. Под пальто вместо блузки или лифа она надела мужскую рубашку, не слишком чистую и слишком большую для нее. Башмаки застегнуты лишь настолько, чтобы держаться на ногах, не сваливаясь с голых лодыжек, как черные банановые кожурки.

— Моя дочь похищена, — объявляет он. — Это сделала мисс Конфетт. — У миссис Фокс округляются глаза, но отнюдь не так, как они должны бы округлиться от такой ужасающей новости. Вообще она выглядит полусонной.

— Как это… странно, — выдыхает она.

— Странно! — повторяет он, сбитый с толку ее хладнокровием. Какого черта она не падает в обморок или не валится на колени, прижимая руки к груди, или не вскидывает хлипкий кулачок ко лбу с криком «Боже мой!»

— Она произвела на меня впечатление такой славной девушки, исполненной добрых побуждений.

Безмятежное добродушие миссис Фокс приводит его в бешенство:

— Вы обманулись. Она сумасшедшая, злобная сумасшедшая, и моя дочь оказалась в ее руках.

— Мне показалось, что они очень привязаны друг к другу…

— Миссис Фокс, я не хочу вступать с вами в спор. Я…

Он сглатывает, напряженно соображая, есть ли способ объявить о своем намерении так, чтобы не выглядеть совсем уж варваром.

— Миссис Фокс, я хочу удостовериться, что Конф… мисс Конфетт и моя дочь не находятся в вашем доме.

Эммелин разевает рот от изумления.

— Я не могу дать согласия на это, — бормочет она.

— Пpoшy прощения, — хрипло говорит он, — но я должен.

И быстро, чтобы ее негодующий взгляд не лишил его мужества, проходит на кухню, где с ходу наталкивается на гору составленных стульев Генри. Кухня, тесная сама по себе, беспорядочно загромождена парами всего: парой плит, парой посудных шкафов, парой ведер для льда, парой чайников — и так далее, и так далее. На лавке лежит хлеб, в который воткнут нож, и пятнадцать, двадцать жестянок с лососем и солониной. Лавка чисто вымыта, но на ней видны розовато-желтые следы крови. В кухне негде стоять, уже не говоря о том, чтобы здесь могла спрятаться высокая женщина и упитанный ребенок. Садик, хорошо видный через промытое дождем кухонное окно, зарос запущенной, несъедобной зеленью.

Уильям уже понял, что ошибается, но не в силах остановиться. Он выбирается из кухни и идет осматривать другие помещения. Кот следует за ним по пятам, возбужденный такой бурной физической активностью в доме, где жизнь обыкновенно идет в спокойном ритме. Уильям уворачивается от нагромождений пыльной мебели, изо всех сил стараясь не споткнуться о ящики, о груды книг, об аккуратно надписанные посылки, ждущие только почтовых марок, о бокастые мешки. Гостиная миссис Фокс свидетельствует о трудолюбии — дюжины конвертов, подготовленных к отправке, карта столицы, развернутая на письменном столе, многочисленные сосуды, содержащие клей, чернила, воду, чай и темно-коричневую субстанцию, покрытую молочным налетом.

Он с грохотом взбегает по лестнице, краснея от стыда не меньше, чем от усилия. Картонная коробка у двери в спальню усеяна кошачьим дерьмом. В спальне — неприбранная постель миссис Фокс, на которой валяется пара мужских брюк, облепленных кошачьей шерстью. На вешалке для шляп висит свежий, тщательно отутюженный комплект: корсаж, жакетка и платье в спокойных тонах, которые больше всего идут миссис Фокс.

Больше Уильяму было не выдержать; его фантазии — как он рывком открывает гардероб и с криком победного облегчения выволакивает на свет Божий Конфетку и свою перепуганную дочь — окончательно увяли. Он спускается на первый этаж, где в ожидании его возвращения стоит миссис Фокс; он читает упрек в ее глазах.

— Миссис Фокс, — говорит он, чувствуя себя грязнее содержимого картонной коробки на лестничной площадке. — Я… Я… Как мне… Это вторжение в вашу частную жизнь. Сможете ли Вы простить мне это…

Она скрещивает руки на груди и выставляет вперед подбородок.

— Не мне прощать вас, мистер Рэкхэм, — спокойно говорит она, будто просто напоминая ему, что христианская вера, которую они номинально совместно исповедуют, не католического толка.

— Я был… Я просто потерял голову, — умоляет Уильям, продвигаясь к выходной двери, боясь, как бы — вдобавок ко всему — не наступить на кота Генри, который крутится у него в ногах, покусывая за брюки.

— Неужели я ничего не могу сделать, чтобы искупить свое поведение, вернуть себе ваше уважение?

Миссис Фокс медленно опускает глаза, крепче сжимая руки на груди. Ее длинное лицо, с опозданием замечает Уильям, обладает странной красотой, и — Господи, да возможно ли это? Неужели это улыбка изгибает уголки ее губ?

— Благодарю вас, мистер Рэкхэм, — учтиво говорит она. — Я серьезно обдумаю ваше предложение. В конце концов, человек с вашими средствами идеально соответствует многим достойным задачам, в решении которых нуждается этот мир.

Она делает жест в сторону филантропического беспорядка своего жилья.

— Я взяла на себя больше дел, чем мне по силам — как Вы, без сомнения, заметили. Так что… Да, мистер Рэкхэм, я рассчитываю на ваше содействие в будущем.

И, последовательно неортодоксальная, она — не он — распахивает дверь и желает ему всего хорошего.

— Мяу! — соглашается и кот Генри, с наслаждением растягиваясь у ног хозяйки.

Истерзанный, Уильям возвращается к себе домой. Приходили из полиции? Нет, из полиции не приходили. Желает ли он, чтобы ему разогрели ленч? Нет, он не желает, чтобы разогрели ленч. Кофе, принесите кофе.

Каким бы невыносимым ни было напряжение, ему остается только выносить его и продолжать работать — как обычно. Пришла новая почта, но нет ничего по поводу Конфетки или его дочери. Письмо от Гроувера Панки, эсквайра — его называют грубияном, с ним все стараются порвать отношения. Уильям в таком смятении, что он подумывает, не вызвать ли Панки на дуэль: паршивый старый пес, вероятно, прекрасный стрелок — пыхнет из пистолета и сразу положит конец мучениям. Но нет, он должен владеть собой, надо вступить в переговоры с этим Чидлом из Гламоргана. Чидл производит баночки из слоновой кости, легкие, как морские раковины, но такие прочные, что они не ломаются, даже если сжать в кулаке. Уильям знает, он пробовал.

Открывает конверт с незнакомым именем и адресом: миссис Ф. Де Лусиньян, Фер-стрит 2, Сайденхем.

«Дорогой мистер Рэкхэм, — обращается к нему любезная дама. — Мои волосы поседели от бед и болезни, но один флакон вашего масла „Вороново крыло“ возвратил им великолепный черный цвет, сделал их такими же, как в дни моей молодости. Это отмечают все мои друзья. Вы можете поступить с этим письмом, как пожелаете».

Уильям глупо хлопает глазами, не зная смеяться ли ему — или рыдать. Это же из разряда тех пылких свидетельств, которые они с Конфеткой сочиняли для рэкхэмовской рекламы, и вот — пожалуйста: стопроцентно подлинное свидетельство. Миссис Ф. Де Лусиньян восхищается своими крашеными волосами, сидя перед зеркалом в Сайденхеме; Господь ее благослови! Она заслуживает целой коробки «Воронова крыла»; может быть, она как раз на это и рассчитывает.

Все остальные письма имеют чисто деловой характер, но он заставляет себя пережевывать их; каждое новое письмо все больше изнуряет его, будто он с огромным трудом проглатывает по ложке золы. Но тут, когда он пишет ответ мисс Бейнтон из отдела туалетных принадлежностей «Хэрродса», он внезапно догадывается, в ослепительной вспышке озарения, куда ушла Конфетка и где сейчас находится его дочь, с трепетом ожидающая решения своей судьбы.

К тому времени, как Уильям наконец добирается до дома миссис Лик на Черч-лейн, Сент-Джайлс, солнце уже клонится к закату, заливая неуместным золотым сиянием старые, разваливающиеся строения. Закрученные экзотические скелеты железных водосточных труб блестят, как чудовищные ожерелья; припарки из штукатурного гипса желтеют на стенах, как масло; бельевые веревки хлопают обтрепанной одеждой. Даже треснувшие чердачные оконца, вкривь и вкось расположившиеся под крышами, горят отраженным светом — светом, обреченным померкнуть в несколько минут.

Однако Уильям не склонен любоваться видом. Его безотлагательная задача — удостовериться в том, что адрес, по которому кебмену когда-то было поручено забрать старика в инвалидной коляске, чтобы затем везти на лавандовую плантацию Рэкхэма в Митчеме, есть тот самый адрес; и что здесь та самая дверь, по пузырчатой краске которой он сейчас колотит кулаком. По сути, ему только со слов Конфетки известно, что старик действительно жил здесь, а улица эта не из тех, где хорошо одетый человек может без риска задавать вопросы.

Проходит вечность, прежде чем дверь открывается, и там, щурясь в полумраке через мутное пенсне, сидит полковник Лик.

— Что-то забыли? — сипит он, приняв Уильяма за недавно ушедшего клиента, но потом узнает его. — О, да это Вы.

— Могу я войти? — спрашивает Уильям, озабоченный тем, что в эту минуту Конфетка, возможно, ведет Софи через грязные внутренности дома к задней двери.

— Ну, разумеется, разумеется, — с преувеличенным политесом отзывается старик. — За честь почтем. Такой высокий гость, как Вы, сэр. Мистер Сорок Акров! Замечательно, замечательно…

Он разворачивает свою коляску и едет по ковровой дорожке, чавкающей от сырости.

— 1813: у фермеров наилучшие виды на будущее! 1814, 1815, 1816: морозы, каких еще не бывало, погубили урожай от побережья до побережья, массовые банкротства! Адам Типтон из Южной Каролины, известный в 1863 году как хлопковый король! В 1864-м, после нашествия долгоносика, был найден с пулей в голове.

— Я пришел повидаться с Конфеткой, — выпаливает Уильям, следуя за ним.

Может быть, если без обиняков заявить о цели прихода, в виде жесткого требования, то удастся вытрясти из старого подлеца больше, чем он рассказал бы иначе.

— Она так больше и не приходила за мной, сучка, — насмешливо говорит полковник Лик. — Женщина обещает — это как афганец объявляет перемирие. Так я и не дождался нюхательного табаку, так и не побывал больше на вашей превосходной плантации, сэр.

— А мне показалось, что вам не понравилось там, — замечает Уильям, бросая взгляд наверх, на лестницу, прежде чем переступить порог гостиной. — Помнится, Вы жаловались, что вас… похитили.

— Ох, это была приятная смена обстановки, — блеет старик, не выказывая ни замешательства, ни склонности клюнуть на приманку.

Он устроился в уютном уголке гостиной, втиснув свою неопрятную тушу в комнату, и так загроможденную старомодным фарфором и военным хламом.

— Впервые в жизни видел лавандовую плантацию! Весьма поучительно.

Он обнажает в подхалимской улыбочке темные зубы жвачного животного.

По скрипучим ступенькам спустилась женщина — и теперь заглядывает в гостиную. Миловидное маленькое существо, не первой молодости, но хорошо сохранившееся. У нее веселое, добродушное лицо, стройная фигура, одета в цвета, модные два сезона назад.

— Не по мою ли душу, сэр? — спрашивает она у незнакомца, несколько удивленная тем, что клиент сам пришел, а не она пристала к нему на улице.

— Я Конфетку ищу, — говорит Уильям, — насколько мне известно, она регулярно бывает здесь.

Женщина печально пожимает плечами.

— Так то давненько было, сэр. Конфетка нашла себе богатенького, он теперь заботится о ней.

Уильям Рэкхэм распрямляется и сжимает кулаки.

— Она украла мою дочь.

Каролина задумывается. Может быть, «украла мою дочь» — одно из чудных выражений, которые употребляют образованные люди для обозначения более высоких вещей.

— Вашу дочь, сэр?

— Моя дочь похищена. Уведена вашей подругой Конфеткой.

— А известно ли вам, — вмешивается полковник Лик с мрачным энтузиазмом, — что из каждого десятка утопленников Англии и Уэльса, шестеро — это дети в возрасте десяти лет или моложе?

Каролина видит, как глаза хорошо одетого незнакомца расширяются от обиды — и в ту самую минуту, когда ей приходит в голову, что он удивительно похож на кого-то из знакомых ей людей, до нее доходит, что мужчина — это парфюмер Рэкхэм, брат того кроткого священника. Воспоминание об этом милом мужчине отзывается тайным ударом в низу живота — от неожиданности; воспоминания могут быть жестокими, когда они нежданные. Каролина вздрагивает, прижимает руку к груди, защищаясь от грозного взгляда мужчины, который стоит перед нею.

— Не делайте из меня дурака! — кричит Рэкхэм, — я вижу, что вам известно больше, чем Вы готовы признать!

— Пpoшy вас, сэр, — отворачивается женщина.

Безошибочно, будто с чана крышку сняли, чует Уильям крепкий дух секрета, который больше нельзя утаить. Наконец-то он на верном пути! Наконец-то дело движется к взрывной развязке, которой он так жаждал — разоблачение, разрядка напряжения, которая тряхнет Вселенную в яростной судороге, а потом все расставит по местам, восстановит нормальность! И он решительно отталкивает женщину, выходит из гостиной и топает вверх по лестнице.

— Эй, а семь пенсов! — кричит полковник Лик, протягивая руку вслед Уильяму.

— Осторожнее, сэр! — кричит Каролина, — там такие ступеньки есть… Но поздно.

Ночь опустилась на Сент-Джайлс, на Лондон, на изрядную часть мира. Фонарщики ходят по улицам, как католическое воинство, торжественно зажигая многочисленные благодарственные свечи в пятнадцать футов высотой. Магическое действо для всякого, кто наблюдает его сверху, но таковых, как это ни прискорбно, нет.

Да, ночь опустилась, и работают лишь те, на кого никто не обращает внимания. Оживают забегаловки, где подают похлебку из бычьих щек и картошки замученным продавцам дешевого платья. Кабаки, пивные, джин-бары гудят посетителями. Респектабельные торговцы закрывают свои лавки и магазины, запирают стойки, задвигают засовы, гасят лампы, обрекая нераспроданные товары лежать на полках целую тоскливую ночь — ночь самосозерцания. Более бедные и совсем убогие создания продолжают трудиться дома: клеят спичечные коробки, шьют штаны, делают оловянные игрушки при свечах, катают валиками соседское белье, сидят на корточках над тазами, забросив юбки на плечи. Пускай трудятся, пускай надрываются, пускай исчезают в безвестности, у вас нет времени на дальнейшее разглядывание…

Утонченное общество греется в тепле газа и парафина; слуги поддерживают огонь ради комфорта тех, кто проведет часы, остающиеся до сна, за вышиванием, обедом, приведением в порядок альбомов, писанием писем, чтением романов, комнатными играми, за молитвами. Формальные визиты дружеского характера закончились, когда пробил колокол; прерванные таким образом беседы, какими бы интересными они ни стали, не могут возобновиться до назначенного на завтра времени. Няни приводят хорошо воспитанных детей к матерям, чтобы их поласкали часок-другой — пока хороших детей снова не уведут наверх, к ожидающим их постелям. Холостые джентльмены, такие как Бодли и Эшвелл, ни в малейшей степени не расстроенные отсутствием жен, разворачивают салфетки на коленях в «Кафе Рояль» или попивают шерри, развалясь в креслах своих клубов. В самых знатных домах повара, горничные и лакеи собираются с силами для выполнения сложной задачи — доставить горячие блюда в столовую по длинным, насквозь продуваемым коридорам точно в нужный момент. В домах более скромных маленькие семьи приемлют то, что ставится на стол, и благодарят за это Бога.

На Черч-лейн, в Сент-Джайлсе, где не благодарят никаких богов и не купают никаких детей, где редко встречаются немногочисленные газовые фонари, Уильям Рэкхэм, которого ведут почти во тьме, хромает и оскальзывается на мокрой, грязной мостовой. Держась рукой за женское плечо, он на каждом шагу постанывает от боли и унижения. Одна штанина у него разорвана и пропитана кровью.

— Со мною все в порядке, — кричит он, пятясь от женщины и тут же опять хватаясь за нее, не в состоянии ступить больной ногой.

— Еще чуток, сэр, — задыхается Каролина, — уже почти пришли.

— Кликни мне кеб, — говорит Уильям, делая шаг вслепую, в тумане собственного выдоха, — мне нужен только кеб.

— Кебы сюды не ездят, сэр, еще чуток — и мы пришли.

Резкий порыв ветра с ледяной крупой обжигает щеки Уильяма. У него пульсирует в ушах, уши распухли, будто их надрал рассерженный родитель.

— Отпусти меня, — стонет он, сам держась за женщину.

— Вам доктора надо, сэр, — Каролина не обращает внимания на его раздражительность. — Вы пойдете к доктору, так ведь?

— Да, да, да, — стонет он, с трудом веря, что одна прогнившая ступенька могла довести его до такого состояния.

Впереди сияют огни Нью-Оксфорд-стрит. Приглушенные голоса кружат на ветру: усталое бормотание рабочих с пивоваренного завода, выходящих в ночь. Огородные пугала — их силуэты — мелькают в мороси, когда они пересекают границу между Блумсбери и районом, куда они направляются.

— Ой, священник! — кричит кто-то — и слышится громкий хохот. Каролина ставит Уильяма на край широкой улицы под фонарь, потом оттаскивает его назад, чтобы он не свалился в сточную канаву.

— Постою с Вами, сэр, — деловито говорит она, — пока не дождемся кеба. — А то еще убьетесь.

На свету Уильям оценивает состояние штанины — порванной и отвратительно липкой от крови — потом смотрит на женщину рядом. Ее лицо невозмутимо — маска; у нее есть все основания презирать его, тем не менее, она рядом, проявляет милосердие.

— Вот — возьми, — говорит он, неловко выгребая из кармана пригоршню монет — шиллингов, соверенов, мелочи — суя деньги ей руку. Она без слова принимает, прячет деньги в прорезь на юбке, но все равно остается с ним.

Пристыженный, он пробует стать на обе ноги, но удар боли пронзает ногу, да и все тело — от пятки до сердца. Он теряет равновесие, и чувствует, что его крепко обхватила за поясницу женская рука.

На глаза набегают слезы, огни Нью-Оксфорд-стрит расплываются. Дрожит и его тело в страхе перед собственными увечьями: каким он будет, когда все это кончится? Калекой, всем на посмешище, который с трудом хромает от кресла к креслу, пишет как малый ребенок и заикается как недоумок? Что сталось с мужчиной, которым он когда-то был? Туманная фигура, похожая на призрак, который является человеку перед кончиной, проходит по противоположной стороне улицы.

Он зажмуривается, но видение продолжается: стремительная, высокая женщина, окутанная зеленым шелком, спешит под дождем без шляпки и зонтика. На миг, когда она проходит под фонарем, ее пышные волосы вспыхивают оранжевым, и ему чудится, будто ветер доносит ее запах, не похожий ни на какой другой на свете. На ходу она пошевеливает пальцами за спиной, как бы приглашая его взяться за них. «Доверься мне», — кажется, говорит она — и, Боже, как он стремится снова довериться ей, прижаться пылающим лицом к ее груди. Но нет, это она зовет Софи — его дочь, неузнаваемо чумазую, закутанную в тряпье, босоногую беспризорницу. Спокойно, спокойно, это лишь фантазия, игра воображения; он еще вернет дочь в надежное лоно семьи.

Затем появляется следующий зловещий женский фантом: обнаженный труп, белая плоть, страшно изуродованная глубокими темно-красными ранами и лавандовыми синяками. Грудная клетка вскрыта и видно, как бьется сердце между полных грудей; фантом грациозно танцует на заплеванном булыжнике. Хоть глаза его по-прежнему закрыты, он отворачивается и зарывается лицом в теплое плечо у его щеки.

— Вы не засыпайте на мне, сэр, — дружески предупреждает Каролина, меняя позу и крепко держа его, пока он не приходит в себя.

Он снова заглядывает ей в лицо — теперь оно совсем не так бесстрастно; он различает усталую полуулыбку. Шаль соскользнула с ее плеч, и у ключиц, блестит пот, выступивший от усилия; хотя ее тело упруго, но на шее виднеются морщинки. Над выпуклостью левой груди яркий шрам в форме наконечника стрелы — когда-то обожглась или ошпарилась. За шрамом, наверняка, стоит история, которую она могла бы рассказать.

Ах, какая она теплая, как крепко прижата ее рука к его копчику. И волосы, такие густые и блестящие — для женщины не первой молодости! Он начинает воспринимать ее тело, которое дышит так близко к его телу — как она божественно дышит! Он беспомощно приноравливает ритм собственного дыхания к ее. Они стоят вдвоем под фонарем, в легко завивающейся колонне света; их укороченные тени слились.

— Ты и вправду очень д-добра, — говорит он, мечтая оказаться в уютной постели. — Н-не знаю как…

— А вот вам и кеб, сэр! — радуется Каролина, шлепая его по заду. И, не дав ему возможности осложнить ее жизнь, ловко выскальзывает из его рук и убегает в сторону Черч-лейн, за пределы его досягаемости.

— Прощайте, — поет ее голосок, а тело уже исчезло, ушло в непроницаемую тьму.

И вам тоже — прощайте.

Внезапное расставание, я понимаю, но так всегда и бывает, разве нет? Вам чудится, будто Вы можете заставить это длиться вечно, и вдруг все кончено. Все равно, я рада, что Вы выбрали меня; надеюсь, я удовлетворила все ваши желания, или, по меньшей мере, доставила вам удовольствие. Как долго мы были вместе, и как много мы пережили, а я даже не знаю, как вас зовут! Но сейчас настало время отпустить меня.

Читайте также другие книги Мишеля Фейбера:

«Дождь прольется вдруг и другие рассказы», «Близнецы Фаренгейт».

В 2009 году в издательстве «Машины Творения» выходит в свет «Яблоко» — сборник рассказов, действие которых происходит вокруг сюжетной линии романа «Багровый лепесток и белый».

Фейбер M.

Ф36 Багровый лепесток и белый:]

М.: Машины Творения, 2009. —

Роман / Пер. с англ. С. Ильина, М. Салганик; — 872 с.

ISBN 978-5-902918-15-8

УДК 821.1П-321.1 Фейбер ББК 84(4Вел)-44

Литературно — художественное издание

Фейбер Мишель

БАГРОВЫЙ ЛЕПЕСТОК И БЕЛЫЙ

Редакторы Алексей Прокопьев и Анна Шугинина

Корректоры Евгений Воронов, Ирина Дёмина, Галина Панкратова

Компьютерная верстка Константин Москалёв

Художественное оформление студия Letterhead

Фото автора Eva Youren

Директор издательства Вадим Гитов

Подписано в печать 13.02.2009. Формат 70x100/16. Бумага Lux Cream. Гарнитура Caslon. Печать офсетная. Печ. л. 54,5. Тираж 3500 экз.

ООО «Машины Творения». Почтовый адрес: 109180, Москва, ул. Б. Якиманка, д. 31 (с пометкой «Для ЗАО „Мир книг“»)

Отпечатано в Латвии. AS «Preses Nams». Balasta dambis, 3, Riga, LV-1048. http://www.presesnams.lv

Примечания

1

Стихотворение Томаса Гуда (1799–1845).

2

Плотная шелковая ткань с матовым отливом.

3

Печенья (франц.).

4

Свидания (франц.).

5

Бархатистая (франц.).

6

Оптические иллюзии (франц.).

7

Здесь и далее перевод с англ. Виктора Лунина.

8

Вполголоса (ит.).

9

И меня (франц.).

10

А теперь я, и меня! (франц.)

11

Основанный в 1800 году колледж Кембриджского университета.

12

Основанный в 1352 году колледж Кембриджского университета.

13

И так далее (лат.).

14

Конец столетия (франц.).

15

«Осиная талия» (франц.).

16

Напротив (франц.).

17

Покойное кресло (франц.).

18

Сюда, мосье, сюда! (франц.)

19

И нам спокойней, и вам спокойней (франц.).

20

Зонт (франц.).

21

Так поступают все женщины (итал.) — название оперы Моцарта.

22

Перевод Сергея Ильина.

23

Перевод Виктора Лунина.

24

Букв, «флейта любви» (франц.) — старинная разновидность флейты.

25

Сэр Джон Уильям Базалгетт (1819–1891), выдающийся инженер-строитель викторианской эпохи, создатель канализационной системы Лондона.

26

Само по себе (лат.).

27

В целом, полностью (лат.).

28

Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает! (франц.) — девиз «Ордена Подвязки».

29

Завтра! (франц.).

30

На месте преступления (лат.).

31

Куда идешь? (лат.)

32

Привет (лат.).

33

??? Так в книге. прим. авт. fb2

34

Лондонская тюрьма для тех, кто совершил преступление впервые (scrub — кустарник; далее shepherd — пастух).

35

Званые вечера (франц.).

36

Дезабилье, домашнее платье (франц.).

37

Королева (лат.), слово используется для обозначения обвинения или судьи в уголовном процессе (в пору правления королевы).

38

Попустительство (франц.).

39

Живые картины (франц.).

40

Очаровательно (франц.).

41

Без (франц.).

42

Святая святых (лат.).

43

Добрый вечер (итал.).

44

Мертвая голова (лат.) — так называли алхимики остающиеся в тигле, ни на что уже не пригодные продукты химических реакций.

45

«Батибий» — наименование, присвоенное в 1868 году обнаруженному в донном иле Атлантического океана студенистому веществу, которое поначалу сочли скоплением простейших организмов — в дальнейшем выяснилось, что это неорганические осадки.

46

До свидания (франц.).

47

Пудра (франц.).

48

Опрятно (франц.).

49

В китайском стиле (франц.).

50

Правильные слова (франц.).

51

Нувориши, недавно разбогатевшие люди (франц.).

52

Моющее молочко (франц.).

53

Lavandula spica — латинское название лаванды.

54

«Омолаживающий крем» (франц.).

55

Пригласительные карточки (франц.).

56

Озноб ((франц.).

57

Требуемый этикетом (франц.).

58

Стройность (франц.).

59

Перевод Виктора Лунина.

60

«Каюсь» (лат.) — католическая молитва перед исповедью.

61

Господь наш, Иисус Христос, отпускает тебя… властью, дарованной мне Богом… я отпускаю тебе грехи во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. (лат.).

62

Подойду к жертвеннику Божию (лат.).

63

Господь с вами (лат.).

64

И со духом твоим (лат.).

65

«Венерин холм» — женский лобок (лат.).

66

Мужской лобок (лат.).

67

Земная твердь (лат.).

68

Лаванда английская и французская, соответственно (лат.).

69

По-русски (франц.).

70

Настоящее (ит.).

71

Дорогой дневник! У меня был изматывающий день. Какое облегчение говорить с тобой… (нем. с ошибками.)

72

Здесь и далее перевод Светланы Ивановой.

73

Без дам (франц.).

74

В кругу семьи (франц.).

75

Верный Ахат! (шт.) — верный товарищ, наперсник (по имени друга и спутника Энея).

Content

Фейбер Мишель Багровый лепесток и белый

БАГРОВЫЙ ЛЕПЕСТОК и БЕЛЫЙ The Crimson Petal and the White

ЧАСТЬ 1 Улицы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ 2 Дом греха

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ 3 Частные жилища, людные сборища

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ 4 В кругу семьи

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ЧАСТЬ 5 В большом мире

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Примечания