Павел Парфин

Гемоглобов

Гемоглобов

С чумной головой Петя Тимченко в пять утра вернулся домой. На левом плече сладко жгли 20-минутной давности царапины: кошка Розенталь вцепилась в него в экстазе своими наманикюренными когтями… Заглянул в комнату, которую по-прежнему называл детской, глянул потеплевшим взглядом на жемчужную в утренних сумерках кровать. «Спит мое Ча-до. „Ча“ до того дня, когда сбудется положенное: любовь, высшее образование, работа, семья… и собственное Ча-до». Поправил стопку учебников на письменном столе, закрыл молодежный эротический журнал… зато обнаружил тетрадку в белой клеенчатой обложке. Прочел: «Ночник». Потом перевернул страницу: «Все ведут дневники, а я – ночник. Он белый, как белая ночь…» Тимченко нестерпимо захотелось узнать, чем живет его Ча-до, куда уводят его белые ночи…

12.04.

Иконка от Кондрата: «…Восстань против благоразумия!..»

Проснулся без трусов в колючем зверобое и душице на какой-то телеге. Приоткрыл глаза… Блин! Ее только здесь не хватало! Девушка с глазами цвета 555-х «Levis» говорит, что у меня между ног инсталляция пасхальных аксессуаров… Паразиты, они расписали мне яйца, а головку члена обмазали белковой глазурью и… это я им никогда не прощу… посыпали разноцветной присыпкой! Наверное, я был очень пьян в эту Пасхальную ночь.

Она отдает мне юбку, а сама остается в колготках. После этого я вспоминаю: «Христос воскрес!» – «Воистину воскрес!» Мы трижды целуемся. Ее язык пахнет хищной рыбой… Наверное, так пахнет акула. Акулу зовут Ален. Почти как Делона. Ален ведет меня на свою дачу. Соседка во все глаза пялится на мою мини-юбку. Знала бы она еще, какие у меня под юбкой писанки… Я хочу помочь Ален, просовываю руку в щель в калитке, чтобы открыть щеколду, и натыкаюсь на гвоздь. Ален делает то же самое, но сознательно, и прижимает свою рану к моей. «Теперь мы не расстанемся». Меня почему-то разбирает смех.

14.4. На шестом уроке физичка, наш классный руководитель, привела знакомиться новенькую. «Надо быть… ик… беспросветной дурой… ик… чтобы… ик… переводиться в другую… ик… школу в конце года… ик… да еще на последнем уроке… ик…» Кондрат в стельку пьян. Еоворит, что ночью убил сборовца, кажется, даже заправа… Ого, а новенькая-то – это Ален! Она сразу увидела меня своими глазами цвета 555-х «Levis».

Иконка от Кондрата: «…Владимир Ленин оказался неправ, утверждая, что „материя не может двигаться иначе, как в пространстве и во времени“. Оказывается, может – в Гемоглобове, этой гиперновой венозной реальности. Назвать Гемоглобов пространством – все равно что деревянного идола – Богом…»

В тот же вечер мы собираемся у Кондрата. Он протрезвел и показывает всякие забавные вещи: «браунинг», к дулу которого изолентой примотана цифровая камера «Sony», несколько фоток, на которых снят один и тот же бритоголовый. Да-а, фейс у него, конечно… Попадешься ему в безлюдном местечке – стукнет молотком сначала тебе по черепу, потом – по крышке гроба. И никаких эмоций.

– Он первым напал, – рассказывает Кондрат. Губы его заметно дрожат. – Я как чувствовал. Не зря прихватил этот симбиоз, – кивает на «браунинг» с фотокамерой. – Теперь у меня есть доказательства. Я был вынужден обороняться.

– А менты? – отвернувшись от фоток, глухо спрашивает Палермо.

Кондрат молчит. Он обводит нас подозрительным взглядом: – Реликвии принесли?

– Что еще за реликвии? – спрашивает Ален. Она впервые в нашей компании. Кондрат и Палермо дуются на меня за то, что я привел ее.

Палермо молча достает из-за пазухи свои фотки, какие-то исписанные каллиграфическим почерком клочки бумаги, целую тетрадку и молочный зуб. Мы с Кондратом тоже вынимаем свои реликвии. Я принес бинт, перепачканный кровью, которым мне Ален перевязала на даче рану. Кондрат запасся засохшим презервативом.

– Ну и как я буду его сканировать? – пожимает плечами Палермо.

– Что-нибудь придумаем.

Мы относим реликвии в соседнюю комнату, к сканеру. Ален приходит в восторг от увиденного: в углах комнаты стоит по компьютеру. В центре, как на алтаре, высится сканер. От него к компьютерам тянутся десятки проводов и прозрачных трубок.

– Ух ты, сразу четыре компьютера! У вас тут что, клуб?

Кондрат мгновенно заводится: – Не называй их так! Это – комгемы!

Палермо сканирует по очереди наши реликвии – материализованную информацию о нас и, разложив ее на инфогемы, сбрасывает файлы каждому в его папку. Мы уже, наверное, неделю приносим сюда свое барахло. Кондрат железно уверен в успехе проекта. Это все он придумал. Правда, без Палермо у него ничего бы не вышло. Палермо – гениальный генетик-комгемщик. Таким он себя считает. Говорит, что научился сканировать молекулы ДНК…

Вдруг Ален прямо при нас снимает трусики и кидает их на крышку сканера. О-о! Палермо аплодирует, Кондрат свистит, а мне грустно. Одним словом, буря восторга!

Кондрат извиняется перед Ален, говорит, что четвертый комгем еще не собран, но через неделю он с ним разделается, и тогда – добро пожаловать в Гемоглобов!

Ален Делон не обиделась, она пьет томатный сок. Мы больше не парни с Красногвардейской. Мы – темы… Кондрат вводит мне в вену иглу. Я сижу напрягшись за своим комгемом. На секунду подняв глаза над монитором и увидев, как Кондрат склонился с иглой над Палермо, я впиваюсь взглядом в меню Гемоглобова. Готовлюсь к вхождению в этот «кровавый» (как я его про себя называю) Интернет.

Иконка от Кондрата: «…Теперь ты поймешь истинный смысл категории „потусторонняя жизнь“: ею, единственною, жили от рождения Адамова до рождения Гемоглобова…»

По тончайшему капилляру от меня плавно убывает моя кровь. Она движется в сторону гемикса – такой штуковины, без которой, как говорит Кондрат, невозможен его Гемоглобов. К гемиксу присоединены три гемовода – по ним поступает наша кровь, в гемиксе она смешивается и раскладывается на гемобайты, – и три транскабеля, по которым наши гемобайты транслируются в наши же комгемы… Два входа – один для гемовода и один для транскабеля – пустуют.

Я замечаю, что Кондрат не спешит вводить себе иглу. Он мило воркует с Ален.

– Ален, я завтра же соберу еще один комгем.

– Зачем?

– Я хочу почувствовать себя женщиной… как ты занимаешься сексом. Ален, ты занимаешься с кем-нибудь сексом?

– Да, с Эросом.

Ален бессовестно лжет. Она лишь целовалась со мной… Моя кровь все струится и струится по гемоводу. Когда я войду в Гемоглобов, гемикс с 10-секундным интервалом будет менять направление тока крови. Начнутся приливы и отливы алого сока. А это значит, что скоро в этой комнате произойдет невиданное кровосмешение, его плоды каждый из нас пожнет в Гемоглобове…

Иконка от Кондрата: «…Мой отец, этот первобытный пользователь PC, называет наш восхитительный венозный Гемоглобов неуклюжим ругательством „Интернет“. Никогда не прощу ему этого!.. Я уговорил мать бросить отца…»

На мониторе высвечивается предупреждение: «Внимание! Вы входите в сеть Гемоглобов». Я вижу сначала себя, лежащего полуголым в телеге… Потом у меня все плывет перед глазами…

Появляется вдруг в полный рост мать Кондрата в одном нижнем белье. Она очень красива. Я нервно вздрагиваю при ее появлении.

– Ратик, оставь в покое оружие. Это может плохо кончиться!

Я гляжу на свои руки: в них обойма, которую я ловко заряжаю маленькими бронзовыми пулями. Рядом лежит серебристый «браунинг». Я смотрюсь в его рукоятку. В ней отражается с пробивающейся первой щетиной лицо Кондрата.

– Все путем, мам. Я должен держать себя в боевой форме – вот и все! – я говорю голосом Кондрата. Со мной происходит что-то неладное: я не то курнул, не то глотнул какую-то колесную гадость. – А ты накинь халат. Скоро гемы ко мне придут.

– Тебе стыдно за мой вид?.. Ну ладно, – она, улыбаясь своим мыслям, уходит и уже на пороге роняет. – Хорошие у тебя друзья. Особенно Эрос. Он такой красавчик.

– В самом деле?! – вдогонку кричу я-Кондрат…

– …В самом деле? – переспрашивает Палермо. – Кондрат, ты уверен, что эта кровь того парня?

– А кого еще?! – я ужасно психую. Мне такие психи не свойственны, но для меня-Кондрата они обычное дело. Я оглядываюсь, ища, на чем бы сорвать свою злость. Вокруг – бесчисленные справочники по химии, физике, генетике и море колб, трубок, склянок, проводов… На столе стоит разобранный комгем. Осознав, что я нахожусь в комнате Палермо, я успокаиваюсь. – Я влепил только в того придурка, когда он полез на меня с молотком. Но я же показывал тебе фотки!

Палермо молчит. Отчего-то он боится смотреть мне в глаза…

Я вижу крупное фото. На нем бездыханное тело какого-то стриженого мальчишки. Где-то я его уже видел… Я склоняюсь над ним. Из раны в голове бьет ключом кровь. Я подставляю крошечный пузырек. Он мгновенно наполняется. Перед глазами у меня снова плывет…

– …Ну вот, пришел в себя! – на меня насмешливо смотрит Кондрат. Он чужой. Он больше не я. Рядом стоит Ален с испуганными глазами и машет перед моим лицом полотенцем.

– Слабак ты, Эрос! – Кондрат беспощаден. – И трех минут не продержался в Гемоглобове. Бери пример с Палермо – его теперь оттуда клещами не вытянешь!

Глянув на Палермо, мне опять становится дурно: он взглядом врос в свой монитор, его глаза – это глаза вяленого карпа. Вдруг они мигают!

Иконка от Кондрата: «…Гемоглобов – это Вакх, способствующий плодородию твоего эго…»

Нонна Юрьевна делает мостик. Я искал комнату, где бы мог прилечь и успокоиться, и случайно попал в ее спальню. Мать Кондрата необыкновенно пластична.

– Подстрахуй меня, Эрос.

Я поддерживаю Нонну Юрьевну за талию, но не могу удержаться и трогаю ее голый живот. Он очень сильно накачен. Замерев в форме триумфальной арки, 37-летняя красивая женщина вдруг меняется в лице: – Такие юноши, как ты должны, бояться заниматься сексом!

Я сажусь перед ней на корточки и заглядываю в ее перевернутые «вверх ногами» глаза: – Но я не боюсь, Нонна… Я уже достаточно взрослый!

– Ты ничего не знаешь, мой милый мальчик. Природа нарочно усреднила сексуальные способности мужчин. Но, увы, всегда встречаются аномальные мужчины…

– Какие, «анальные»? – насмешливо перебиваю я.

– Анальным бывает секс, а мужчины – аномальными. Они способны заниматься аномальным сексом. Нет более счастливой женщины, чем та, которая переспала с таким мужчиной!

– Почему же тогда «увы»?.. Я что, должен буду умереть от избытка сексуального удовольствия?

– Нет. Удовольствие вдруг откроет тебе дорогу к страху. Ты станешь бояться умереть от страха смерти. И тогда возненавидишь всех женщин.

– Но почему?! – я больше не улыбаюсь, глядя в ее мигающие «вверх ногами» глаза.

– В голове у каждого мужчины есть участок мозга, который блокирует этот страх. У аномального мужчины это место особенно уязвимо. Сильный экстаз разрушит этот блок так же легко, как стихия защитную дамбу.

– Так что же мне делать?! Постричься в монахи?!

Нонна Юрьевна неожиданно выпрямляется, ложится на ковер, превращаясь из триумфальной арки в долину любви. Она хищно смеется: – Если ты не боишься умереть от страха… иди ко мне!

18.04.

Иконка от Кондрата: «…Ге-Мы! Мы – гемы… Гем, не ищи в словаре толкования имени своего. Гемы… У тебя есть что-то от поклонника Вакха, орфика, пифагорейца и раннего христианина. Но ты пошел дальше их! Грубые поклонники Вакха достигали божественного безумия, упиваясь вином. Аскетичные орфики достигали божественного безумия благодаря духовному опьянению. Точно так же поступали пифагорейцы и ранние христиане. Ты приходишь в экстаз, обменявшись кровью с близким другом…»

Ален больше не приходит. Может, она узнала, что я могу умереть от страха перед смертью? Кто ей это сказал?!.. Мы по 12 часов не вылазим из Гемоглобова. Я теперь не знаю, чьей крови во мне больше: Кондрата, Палермо или моей собственной. Я досконально изучил своих друзей (уверен, они меня тоже). Я был Палермо и дважды трахался с его девушкой в ее душном «фольксвагене»-«жуке». Я усвоил, как стряхивает с пениса капельки мочи Кондрат. Я, будучи опять же Кондратом, старательно разрисовывал яички спящего пьяного себя-Эроса. Но я всегда мгновенно выхожу из Гемоглобова, когда, вновь родившись Кондратом, наверное, в сороковой раз отправляюсь на сборы с «браунингом», к которому прикручена цифровая камера. Наверное, Нонна Юрьевна права: я действительно боюсь умереть от страха смерти.

Неожиданно сегодня после обеда появилась в нашей команде Ален. От нее струится какая-то невидимая сексуальная патока. Я затащил ее в ванную. Нонна Юрьевна чистила зубы. Она грустно улыбнулась мне и вышла. Я раздел Ален догола и посадил на раковину. Ален развела ноги, а я… Меня вдруг охватил дикий ужас, ноги подкосились… Ален в полном восторге: она подумала, что я потерялся перед ее наготой. Она набрала в соломинку томатного сока и, не выпуская один ее конец из своего рта, приблизила другой к моим губам. Я ухватился за него как утопающий за соломинку. Минут пять мы, дурачась, гоняли сок от одного края к другому, потом Ален его неожиданно проглотила.

Иконка от Кондрата: «…Гем, ты не веришь в переселение душ. Ты веришь в переселение своего эго в близкого друга. Когда к тебе вместе с кровью твоей возвращается твое эго, ты переживаешь высшую точку экстаза. Невозможно любить кого-нибудь сильнее, чем себя самого…»

Мы вчетвером сидим за комгемами и в который уже раз становимся оборотнями. Ален, правда, решается на это впервые. Я становлюсь Палермо и выгуливаю его болонку Варту в городском парке. Апрель зеленеет миллионами почек и молоденьких листочков. Но вечереет почему-то по-осеннему быстро. По аллее ко мне приближается, громко матерясь и жестикулируя, толпа сборовцев, человек 30. Среди них я узнал Крюка. Внутри меня все похолодело: ведь неделю назад его похоронили! Крюк, словно прочитав мой страх, бьет меня в живот рукояткой молотка. От жуткой боли я сгибаюсь и падаю на колени. Варта надрывно лает, потом начинает жалобно визжать: наверное, ее кто-то пнул ногой. Я не способен больше контролировать ситуацию, слышу, что меня собираются принести в жертву, кто-то кулаком заезжает мне в правый глаз. «Досить, пацани. Сьогоднi у мене гарний настрiй!» – смеется Крюк, и парни идут дальше. Неожиданно Крюк останавливается, я напрягаюсь, готовясь к новой боли, но вижу, как тело заправа несколько раз вздрагивает, будто он танцует незнакомый мне психоделический танец, и Крюк тяжело падает спиною на землю…

Как мне осточертела эта гемоглобовская чернуха! Я уже поспешил выйти из Гемоглобова, как вдруг мою голову будто тисками сдавило. Аж метелики в глазах замерехтели! В тот же миг мою грудь, чуть ниже сердца, пару раз пробивают раскаленным прутом. Но я не успеваю разглядеть эту сволочь – падаю назад и сильно ударяюсь головой об утоптанную землю. При этом чувствую такое, чего еще никогда в жизни не испытывал: как во мне, звеня, убывают силы, как из раны на голове с нестерпимым жжением льется кровь. Кто-то темный и расплывчатый вырос возле меня, резко опрокинул свое лицо в мою сторону… Я с трудом узнаю Кондрата. Этого лоха из соседнего дома я не раз бил… У-у, какая у него паскудная харя, он что-то шепчет, но я не разберу. Мне ужасно дерьмово, мне больно…

– …Вставай!! Беги их разними! – Палермо орет мне прямо в ухо и бьет по щекам. Я вынимаю из вены иглу и кидаюсь разнимать Кондрата и Ален. Я никогда не видел ее такой: закусив губу, она вцепилась в волосы Кондрату и бьет его коленкой между ног.

– Иуда!.. Иуда!.. Иуда!.. Ты предал своих друзей!

Вдруг Кондрат, увернувшись, бьет Ален в живот ножницами, которыми она четверть часа назад открывала пакет томатного сока. Ален, открыв рот, падает на Кондрата и обнимает его. Но Кондрат скидывает ее с себя и бежит из комнаты. Я бросаюсь за ним, но опаздываю: Кондрат запер дверь.

– Скотина!! Я все равно достану тебя!

– Володя, – впервые за три года обращается ко мне по имени Палермо, – Ален зовет тебя.

– Эрос, я была им, – Ален выдавливает из себя слова, словно тюбик остатки зубной пасты, – я была Кондратом… Я все видела… Он нас обманул… Это не было самообороной. Эрос, он нарочно убил того парня. Он и меня заставил это сделать!! Я собирала кровь в пузырек из-под глазных капель!.. И там был рядом… – лицо Ален искажает болезненная гримаса, – там был Палермо…

– Палермо?! Ты?!

– Я потом все расскажу, Володя. Потом. Сейчас надо спасать Ален – она истекает кровью.

Я переношу Ален на кровать, застеленную пледом. Снимаю с Ален блузку – на розовом пледе тут же расплывается бордовое пятно. Палермо нашел бинт, я, как могу, перевязываю живот Ален. Порывшись в шкафу, нахожу стопку простыней, кидаю их Палермо.

– Связывай эти простыни. Спустишься по ним и вызовешь «скорую»!

– Но это же шестой этаж!

– Связывай и рассказывай!!

Мы стали вместе вязать постельный канат, я бросал взгляды на сразу же осунувшееся лицо Ален и слушал сбивчивый рассказ Палермо.

– …После того как сборовцы убили Сашу Жемчужину – любовь Кондрата, он решил провести «жлобскую чистку». Кондрат говорил, что все менты заодно с заправами и главарями повыше и что, кроме него, больше некому бороться с быками и жлобами… Не знаю, где он достал цифровую камеру, но «браунинг» у него точно от его деда, старого комуняки-полковника. Меня он использовал как приманку…

Иконка от Кондрата: «…Гем! Ты очищаешься, обменявшись своим эго с близким другом…»

Ален неумолимо тает, как льдинка на ладони. Полчаса назад я проводил Палермо. Обняв меня, он полез вниз по связанным простыням. До сих пор от него ни слуху ни духу. Я пишу эти строки, сидя в ногах Ален. А она будто спешит расстаться со мной, сочно истекая кровью.

Я хватаю Ален и переношу ее, уже даже не стонущую, к компьютеру (сейчас не до игры в комгемы!). Мне страшно при мысли о том, что я затеял. Включаю машины, ввожу одну иглу в вену Ален, другую – себе. Вхожу в Гемоглобов, ввожу данные Ален и только после этого включаю электрический насос. Кондрат (будь он проклят!) назвал его гемиксом. Теперь он будет качать мою кровь только в одном направлении – в вену Ален. Только так, через Гемоглобов, можно сказать через жопу, я смогу поделиться кровью с моей Ален.

Стараясь не глядеть на монитор, я наблюдаю за Ален. Я ощущаю во рту вкус незнакомой сладости, мне хочется одновременно и смеяться, и плакать. Но только очень тихо, чтобы не потревожить чуткий сон Ален. Она спит. Ей снюсь я, только очень юный, с мягкими, нежными чертами. Они проступают на милом лице самой Ален. Я вглядываюсь в него и неожиданно для самого себя открываю: я был бы, наверное, красивой девушкой, если бы родился ею. Кто бы смог описать мои ощущения?..

Иконка от Кондрата: «…Я собираюсь поведать Богу обо всех своих невзгодах, Когда попаду домой…»

…Тимченко, в который уже раз взъерошив свои волосы, перевернул страницу и вдруг увидел, что последние строки написаны совершенно другим почерком с округлыми ровными буковками:

«Я перечитала ночник. Комгемы, Гемоглобов, гемикс… Сейчас мне это кажется таким странным и… ненужным. Я научилась радоваться простому и доступному, тому, что наконец наступила весна, что распустилась и я, что завтра прямо утром, в десять, мне бежать на свидание с Вовкой. Я люблю моего Эроса…»

– Па, который час? – раздался невнятный спросонья голос.

– Ален, ты жива?!.. А где Палермо, Эрос… и все остальные?

– Па, ты че, не доспал сегодня? – Ленка, как две капли воды похожая на отца, соскочила с кровати и, потянувшись гибким телом, в два прыжка оказалась у стола, на котором стоял будильник. – Полдесятого, слава Богу, а то я испугалась, что проспала… A-а, ты тут втайне от меня сюр почитываешь!

– Какой сюр? Разве это не твой ночник?!

– Па, ночник – это горшок. А это… – Ленка захлопнула тетрадь, которая оказалась вовсе не тетрадью, а книгой в мягкой обложке. На ней Тимченко прочел то, что не смог разобрать в утренних сумерках: «Павел Парфин. „Гемоглобов“. Сумы. Самиздат».

Будильник Палермо

* * *

На День влюбленных, 14 февраля, Кондрат Гапон неожиданно выкинул финт: подарил Палермо крошечный, шестидюймовый телевизор «JVC». Все было бы ничего, если бы Гапон не подписал мелом на экране: «Любимому Палермчику от любящего Кондрата». Да-а, учудил, так учудил! Эрос с Ален еще долго подкалывали Палермо, все пытались выяснить, кто из них двоих, Кондрат или Палермо, активный Валентин, а кто пассивный. Но Палермо ни разу даже не улыбнулся. Вообще никак не отреагировал на подколы друзей. А чего на них обижаться, что ли? Шуточка в духе Кондрата, он и не такое вытворял, гораздо хуже и обидней бывало. А тут телевизор. Нормальный. Работает. Чего ж от шарового телека отказываться? «JVC» – марка известная… Поинтересовался только у Гапона: «Где взял?» – «А! – отмахнулся он небрежно, будто речь шла и в самом деле о пустяке. – На пустыре. У малолеток отнял.» – «Не понял?» – «Ну, на Ковпака, знаешь, есть одно запущенное местечко? Сорняком заросло, пипл даже картошку не садит. Зимой там вечно ветрюган злющий, бр-р!.. Короче, какие-то пацанчики устроили чемпионат по стрельбе: по очереди швыряли кирпичами по телевизору.» – «По этому, что ли?!» – «Вот именно. Типа, кто самый меткий. Ну а я сказал, что щас всем по ушам настучу. Они разбежались, а телек остался. Мне он на фиг не нужен – дома два „панаса“ стоят. Вот, дружище, дарю тебе. Смотри, блин, свой „МУЗ-ТВ“, тьфу!»

Палермо от шары никогда не отказывался, шаровой телевизор ему попался впервые. В нем западала кнопка включения – мелочи жизни. В остальном телек был цел-невредим. Даже не верилось, что в него кидали камнями. Палермо быстренько разобрал, подпаял, поставил на место кнопку, а сам телевизор установил в своей комнате. Рядом с компьютером, книжной полкой и вылинявшим, доставшимся еще от отца портретом Дженис Джоплин. Так у парня появилось второе, после компа, окошко в виртуальный мир.

А весной, не то в конце апреля, не то в начале мая, к этой чудной компании присоединился будильник. Ну да, самый настоящий механический будильник. Достался он парню так же, как и телевизор, – на шару. Как-то, возвращаясь от однокашника домой, Палермо шел через старый городской парк, случайно наткнулся на горстку шумливых подростков. Пугая ворон уже ломающимися голосами, дерзко гогоча, мальчишки расстреливали часы из пневматической винтовки. Палермо отнял у них будильник, как отнимают у живодеров бродячего котенка или щенка. «Как отбирают у чертей живую душу», – так скажет потом один знакомый Палермо, очень странный кузнец… А малолетки и в самом деле смахивали на бесенят: в озлобленных глазенках кровавые блики горят, кожа над бритыми лбами подозрительно набухла, словно готовясь вот-вот выпустить чертовы рожки…

Палермо дал пацанам пятерку, отчего те тут же перестали галдеть, а заморыш будильник засунул за пазуху. Удивительное дело, на корпусе часов не было ни одной свежей царапины, ни одной вмятины от пуль. «Мазилы, – усмехнувшись, подумал Палермо. Потом вдруг психанул. – Вот, блин, время! Ничего его не берет!» Будильник Палермо оставил себе. В отличие от Кондрата он не любил делать подарки.

1

С той поры Палермо стало казаться, что он поймал время на удочку. Устроил времени настоящий ад… Он был вынужден сделать это – последние месяцы кряду чувствовал, как время, точно силы, покидает его. С какой-то зловещей, необъяснимой настойчивостью и последовательностью. Взамен – эрзац-время. Попкорновое время! Время на пустые, нередко гнусные дела, пустые, бестолковые разговоры, от которых ломит лоб, горит в горле, как при ангине. Эти разговоры, как правило, до добра не доводили – заводили на обиженные пустыри, озлобившиеся заулки сознания. Да, большинству юных свойственен болезненный максимализм, нестерпимое, неутолимое желание всех и вся. Но не до такой же степени, до какой доходил в сердце и мыслях Палермо… Он был вынужден обуздать время. Но лишь после того, как окончательно понял: у него его просто нет. Времени – больше нет!

А в это время так не хватало его – настоящего, плотного времени!..

Палермо вовсю трудился над сайтом «Поколение экзи», в котором хотел рассказать все, что знал о самом себе и своих друзьях. Рассказать, разумеется, не друзьям и не близким, а далеким, живущим, возможно, в совершенно ином времени и реальности. Потомкам или предкам. С некоторых пор Палермо верил, что интернет, раз возникнув, не исчезнет никогда; вопреки всем известным законам физики он способен распространяться в любом произвольном направлении. В пространстве и времени, мыслях и чувствах, реальных стихиях и воображении, раю и аду… Откуда возникла такая дикая, как назвал ее Кондрат, идея? А фиг его знает. Однажды пришла ему в голову, засела, – и Палермо сразу, не подвергая сомнениям, принял эту идею. Как аксиому. Будто и не им порожденную.

Он трудился не покладая рук… Ложь! Все, абсолютно все валилось из рук. Работа над сайтом шла наперекосяк. Сайт – насмарку! Но Палермо не желал сдаваться. Поначалу, как кот, пытался замурлыкать действительность, поймать в молодые, цепкие когти сознания не мелочь пузатую, а ключевые фишки-мышки сегодняшних дней. По кирпичикам собирал сайт из экзистенций пацанов и девчонок, предков-родителей, учителей, соседей, старых знакомых – всех, кого знал давно и почти как себя. Из их характеров и судеб сложил что-то вроде фундамента «Поколения экзи». Затем переключил свою память на, казалось бы, совершенно случайных людей, с которыми жизнь пересекла лишь однажды и больше не строила планов на повторение встреч… Как большой удаче теперь радовался любому мелкому эпизоду. Делал ставку на малое. На один лишь рваный билетик в троллейбусе, на один долгий взгляд в очереди за молоком, на одну затяжку сигареты, на один матюк, на одну единственную радость, случайно украденную в глазах незнакомой девушки, улыбающейся не ему, Палермо, а какому-то парню, который поцеловал ее и ушел, может быть, навсегда…

Из экзистенций, как из глины, соломы и навоза, яичных желтков и крови, Палермо строил глинобитный портрет «Поколения экзи». Решив отвести ему в Сети многостраничный альбом-сайт. Вдохновляясь грандиозностью замысла… Как бы не так! В животе подташнивало, голова кружилась; мысли, едва-едва просеянные сквозь сито сознания, подлое время немедленно смывало, словно рисунок на песке. Отлив времени уносил Палермо в непроглядную даль, на необитаемый остров… Хрен, если б необитаемый! Повсюду тусовались табуны таких же, как он, пустотелых, пустоголовых пацанов и девиц. В барах, кафешках, танцевальной «Клетке» в старом городском парке, по пятницам и выходным принимавшей добровольных узников. Никого не трогали ни тощие кошельки родителей, ни подорожавшие «маршрутки», ни сумасшедшие цены на сало и прочую жрачку, ни беспредел таких же, как они, подростков, ни сотни смертей заложников и шахтеров, ни назойливые призывы посадить всех бандитов и обустроить страну… Теленовостям и политрекламе они предпочитали «Linkin Park», «Ramshtein» и анекдоты Трахтенберга. Из агитационных листовок, которые, случалось, попадали им в руки, они, ни чуть не смущаясь, скручивали папироски для драпа.

Пили, обкуривались, сношались – трахались прямо на сыром замшелом столе, что в их дворе среди яблоневых и грушевых соглядатаев. А потом, сгрудившись вокруг того же стола, под неумолчный плач деревьев поминали кого-нибудь из своих – допившегося, обкурившегося или продырявленного стальным прутом. Такими же, как они, только с другого двора. Вместе летели к запредельной черте, казалось, с одинаковой, неуемной поспешностью. Но доходили одиночки. И больше не возвращались, приняв из рук смерти ключи от своего ада…

Палермо, правда, особой активностью не отличался. Зачинщиком в их компании никогда не был, спал с одной единственной, пусть и намного старше его, женщиной. Даже драп любил не очень… Нельзя сказать и обратное, что во всех их вылазках и сборищах он участвовал исключительно по принуждению. Скорее, из соображений мальчишеской солидарности, из-за прямо-таки болезненной потребности быть причастным к общему делу. К их, пацанскому, делу… А может, просто боялся остаться один.

Так или иначе, наступал момент, когда Палермо, совращенный безнаказанным временем, посылал к чертовой матери сайт. Все посылал! Шел пить вместе со всеми, накуривался до одури, затем поднимался на четвертый этаж трахать бабенку, у которой муж не то где-то плавал, не то уж откинул ласты… По утрам его жутко рвало, став на колени перед унитазом, он освобождал плоть для новых грехов, запивал позор марганцовкой, а его тщедушная экзистенция не имела права даже пискнуть. За спиной гнилое время умывало руки, ждало нового удобного случая, чтоб вконец раздавить, уничтожить парня.

Потом настал тот день. Фиг знает, какое это было число. В доме Палермо отродясь не водилось календарей, на компе он нарочно не выставлял дату и время. Зато с книжной полки с садистской пунктуальностью расстреливал его тесный мирок старый механический будильник. Тот самый, который Палермо когда-то спас от расстрела. Пузатый динозавр, неблагодарная железка, судя по тому, с каким презрением он выплевывал время, не особенно жаловал своего хозяина. Палермо просто ненавидел его, но отчего-то терпел.

2

Однажды, когда очередной прилив лживого времени вернул парня обратно в его дрожащий мирок, Палермо подумал, что на этот раз ему точно кранты. Вывернутый наизнанку, с раскалывающейся с похмелья башкой, он облазил на карачках вдоль и поперек свою комнату. Тщетно пытался отыскать таблеточный круг спасения. Нелегкая, очень нелегкая доля юного грешника занесла его и на книжную полку. Одному Богу известно, как Палермо, битый час ползавшему на четвереньках, удалось встать на ноги – и вместе с парой-тройкой книг смести вниз ископаемый будильник.

Однако от удара об пол старая колымага идти не перестала. Напротив, часы застучали с еще большей силой и ожесточением, каждой новой секундой ударяя, словно обухом по голове.

Разрываемый невыносимой головной болью, Палермо запихнул чертов будильник под кровать, в коробку с обувью. Пускай там, сволочь, мечет свое черное время!

Прошло еще бог знает сколько дней. Палермо пару раз бесплодно дергался, пытаясь продолжить работу над сайтом, но невостребованные экзистенции разбегались от него стаей пуганых мышей. Приближался новый отлив времени, готовый затянуть парня в очередную круговерть грехов и падений. За окном бесстыже оголилась слезливая, промозглая явь; осень дурела от собственной неполноценности; тело ее, в багряных и ржавых ссадинах, осыпалось и путалось под ногами.

Осень и вынудила Палермо снова стать на карачки, вытянуть из-под кровати вместе с парой надежных зимних шузов двенадцатизарядный маузер – его старый механический будильник. Подлюка, он шел по-прежнему! Как же Палермо обрадовался этому допотопному компасу времени… что даже передумал идти на пьянку. Предательский отлив еще пытался вымыть почву у него из-под ног, наполнить его непутевую голову голосами друзей, визгом девиц, вспышками яростного веселья и страсти – все было напрасно. В Палермо уверенно пробудился дух изобретателя и творца. Дух, который еще совсем недавно распутное время развеивало по ветру. Теперь парня волновало, не где снова набраться, курнуть и с кем перепихнуться, а совсем иное. Палермо вдруг стало интересно с самим собой. Жутко интересно, как эта несовершенная заводная машина столько времени работает… без завода. Неделю, месяц? Да нет, больше. Тогда, когда он запихнул его под кровать, стояло страшное пекло; перед этим ему приходилось заводить будильник раз в сутки. А сейчас… Этот чертяка пашет, как проклятый! Надо ж, как его шандарахнуло об пол.

Палермо попробовал разобрать будильник. Разобраться, какие его колесики-шестеренки свихнулись. Но из этой затеи ничего не вышло. Винтики словно приросли к корпусу часов. Ну и фиг с ними! Палермо не долго мучился и вообще не расстроился – мысли тотчас выбрали нужное направление. Он вспомнил о сайте, что-то подсказывало ему, что сегодня ему подфартит и он существенно продвинется в работе над ним. Палермо включил комп, затем магнитолу – тюнер на компьютере полетел еще месяц назад. Выбрал первую попавшуюся ФМ-станцию. Затем вернулся к компьютеру, настроил радиомодем на волну – и процесс пошел. В течение 15–20 минут он записывал на комп все подряд: новости, хиты, концерты по заявкам, болтовню диджеев, рекламу, дурацкие приветики друг другу… Но это жизнь, – Палермо прекрасно понимал.

Засучив рукава, он взялся оцифровывать радиоэкзистенции, вместе с радиогарниром добавлял к живому мясу сайта. Контент рос, как на дрожжах, грозя вот-вот выйти из-под контроля. Рано или поздно должен был настать момент, когда Палермо поймет, что он больше не может, что сайт не свалка, не кладбище их экзистенций и судеб. Не радио – реальных, черт побери!

И этот момент настал.

«Все, на сегодня хорэ». В тот день он дрался, как лев, но времени отлив бился за него еще отчаянней. Бился до конца – не уходил, не отступал, беспрерывно звал парня за собой. И Палермо уступил. Щас он покурит и, может, в самом деле махнет к пацанам. Кондрат с утра звал, обещал поправочных телок… Уже заранее расслабившись, выключив компьютер, он потянулся к магнитоле, хотел выключить и ее, но промахнулся и угодил пальцем в колесико настройки. Крутанул его невзначай и вдруг явственно услышал тиканье часов. Блин, да так громко! Радио тикает, а в комнате эхо раздается… Палермо не сразу сообразил, что то не эхо – то его будильник вторит странной радиоволне. Один к одному повторяет ход радиочасов.

Стоп! А будильник ли это попугайничает?

В сердце вдруг укололо; Палермо почувствовал, как живот плющится, будто из него удалили весь воздух… Набрал номер Эроса: «Включи радио, 105 и девять.» – «Песенку, что ли, заказал?» – «Нет. Включи, говорю! Потом объясню… Ну, что там?» – «Да ничего… Часы какие-то.» – «Часы?! Спасибо! Пока!»

Предчувствие подсказывало: это не просто часы. Точнее, ход не обычных, безымянных радиочасов, а его будильника транслируется сейчас на волне 105,9. Кому, интересно, пришла в голову такая бредовая мысль?.. Да никому! Палермо хлопнул себя по лбу – возбуждение росло в нем с каждой секундой.

Он яростно тер виски, словно это вовсе и не виски были, а две мгновенных лотереи – потри их особым образом и тебя обязательно ждет удача. А почему бы и нет? Открытие – чем не удача? Для Палермо – неоценимо большая удача… Нет, неужели время и в самом деле имеет волновую структуру? Но ведь это полный улет: у времени волновая природа!.. Хм, вообще-то он и раньше об этом догадывался. А сейчас – доказательство налицо! Вернее, доступно его слуху. Стой, а может, его и вправду можно увидеть?

Немедленно потянулся к пульту, включил «JVC», настроился на 105,9 и… обмер от неожиданности. Экран неожиданно приобрел неприятный болотистый оттенок – такого Палермо ни разу не видел. Легкие помехи и плывущие кадры с соседних каналов почти сразу уступили место зловещей картинке: диковатый рогатый лик глумливо улыбался Палермо, щелкал языком, как хвостом. Щелкал: тик-так, тик-так…

3

Дьявольская личина принадлежала подлинному дьяволу. Царя демонов звали незнакомым Палермо именем – Виорах. Странное имя, странный, невообразимый ад – огни вместо снежных вершин, огни вместо луж и лужаек, пепел вместо бессмертия… Там столько странного, поразительного для ясного ума и больного воображения! Но Палермо ничему не удивлялся, однажды очутившись в аду. Старался, изо всех сил старался не удивляться. Да и как можно удивляться тому, что невозможно постичь при жизни? Смерть не постичь при жизни!.. Но Палермо и не думал умирать, наоборот, был уверен, что по-прежнему жив, а значит, нет резона и удивляться, ведь все равно не постичь того, что еще не дано… Боже, в аду, как ни в каком другом месте, остро ощущается неотвратимость бега по кругу.

Но ад явился перед ним не сразу. Рогатый владыка дал парню время завершить эксперимент. Словно знал, да что там, конечно, знал, что тот ему еще пригодится. И без всякого эксперимента…

Надо же, он догнал волновую природу времени! Трудно поверить… Палермо не долго смаковал открытие. Увлеченно продолжил эксперимент: решил проверить, не является ли источник радиовремени одновременно и его приемником.

Снова включил комп, радиомодем остался настроенным на волну 105,9… Задумался, по обыкновению скребя в выбритом затылке. Чего б такое скачать во время? Чем разбавить эту посекундную, паскудную тягомотину? Ведь каждый день одно и тоже – одно и тоже сползание в луженую глотку смерти. «Смерть – это всего лишь победа времени» – сказал кто-то умный, а другой высказал мысль еще пакостней: «Жизнь – это всего лишь условие для восприятия смерти». Ну нет уж, Палермо с этим категорически не согласен! Он даже нарочно порезал себе палец – глядите, кровь, он проявил волю и мужество, доказал, что жив. Он жив даже тогда, когда поутру, после великого бодуна, его выворачивает наизнанку. Или он приходит в себя между чужими ногами, которые уже не оживит никакая святая вода. Да, он и тогда – жив! Боже, да ведь жизнь не добродетельный мякиш, он уже понял, жизнь – это… Длиннющий список файлов с забойными похождениями последних дней, недель отправился по адресу 105,9. Кайф, ржачка, жрачка, глюки, обломы, оргазмы, сперма, бредовые темы – и невыносимая, беспредельная пустота. Хм, удалось ли сохранить-передать все грехи?

Они даже не грешили. Незаметно, трусливо перескочили порожек греха. «Упали ниже плинтуса», – однажды отважилась на бунт Ален. Но тут же испуганно сползла к ногам любимого Эроса. Так же обреченно сползает закатное солнце, ища за горизонтом успокоение после напряженного, воинственного дня.

Да что там – не только Ален, они все сползали за роковую черту, как солнце за горизонт. С одной существенной разницей: светило поутру воскресало, им же воскресение навряд ли светило. Напротив, им суждено было опускаться все глубже, все ниже.

– Не дрейфьте, пацаны! Зато нам будет дано освоить все архетипы греха! – как всегда на свой лад успокаивал братву Кондрат. – А там, глядишь, сатана заметит нас и возьмет в ученики.

– Ну, а если ты окажешься хреновым учеником? – скептически ухмылялся Эрос. – И в тебе, засранце, божественного, как ни странно, больше, чем сатанинского? Вдруг Люцифер просечет это и наставит тебе неудов за преданность Богу?

– Дурак! Такого никогда не будет! – отчего-то всерьез обижался Кондрат, правда, неясно чему – тому, что в нем заподозрили подпольного праведника, или тому, что дьявол может не принять его в ряды достойных учеников. Кондрат продолжал смешно злиться от беспомощности. – Ну-у… А если рогатый такой козел… Я вызову его на дуэль! Вот!..

«Зачем столько пафоса, Кондрат? Я лучше дам тебе мой будильник. Вот уж адская машина! Кого хошь сведет с ума. Он ведь не время отсчитывает, собака злая, а наши экзистенции!» – Палермо мысленно продолжил тот полузабытый разговор, состоявшийся так давно, когда проклятого будильника не было и в помине.

Ну что? С некоторой опаской, словно ожидая подвоха, настроил приемник на таинственную, экзистенциальную волну… И тотчас понеслось-поехало! Наполняя слух и душу, разливаясь теплом, леденя, будоража, корежа, заставляя переживать вновь и вновь. Господи, ну разве можно с кем-нибудь спутать голоса друзей и врагов? Вот, вот же его голос, стук его сердца!.. В глубине, где-то на втором плане, – знакомые шепоты, озвученные жесты, намерения, походки, ходки за всякой дрянью. Удары и объятья!

Радиоэкзистенция – фишка не для слабонервных. Все, у Палермо нет больше сил – крутанул колесико настройки влево. А там – что было с ним и тусовкой неделей раньше. Помнится, они тогда накушались водки и, абсолютно бухие, втроем угнали мотороллер «Yamaha». Светка упала на него сверху, горячая, мокрая, и так усердно хохотала всю дорогу, что в ее оранжевых клубных штанах лопнула резинка… Любопытство и ностальгия уводили Палермо в прошлое. Левей, левей колесико – и трех недель как ни бывало! Еще левей – и он слышит свой голос месячной давности, мягкий, как кошачья поступь, пульс июля. Тик-так лета, тик-так, ах!.. Его тогда побили какие-то уроды, подкараулив в полутемном дворе. Но все равно, Боже, какое это было клевое время! Он был в фаворе, познакомился и первый раз переспал с Натальей Алексеевной. Наташенькой, какая она, на фиг, Алексеевна! Ее волосы пахли теплой липой, ее губы… Он думал, что они сожрут его с потрохами – вместе с его неопытным членом, с корявой, зеленой юношеской любовью. Он тогда написал ей стихи, первые в жизни, и порвал, а она слизнула с его рук нежные клочочки… Стоп! Эти файлы – Палермо хорошо помнил – он не сбрасывал в эфир. Проверяя, заглянул в комп: точно не сбрасыв… Черт, что за фигня?! Модем, будто дорвавшийся до жертвы маньяк, без его, Палермо, команды и ведома гнал, гнал в никуда десятки, сотни файлов – крупицы невыносимых, задиристых экзистенций. Мегабайты родных, близких сердцу мгновений и судеб!

Блин, кто дал команду, кто дал право?!.. Он. Он без всякого на то права дал команду. Вот, нежданно-негаданно создал трансцендентный радиосервер. Хм, любопытно, какой диапазон он занимает? Палермо вновь протянул руку к магнитоле, но в ту же секунду отдернул, будто его шибануло током. Все больше волнуясь, потер бесконечно высокий лоб, вмиг покрывшийся мелкой испариной. Не может быть! Он отчетливо помнил, как крутил колесико настройки влево. Ведь крутил же, мать его!.. Но указатель радиочастоты так и не дрогнул, не сдвинулся с отметки «105,9». Что за чертовщина? Ну-ка… Палермо решил вернуть колесико на место – только где теперь то место? Медленно, очень медленно повернул его вправо… Три недели… две недели назад… вот вчерашний день… Постой, а такого с ним еще не было. Что, что? Эрос сделал предложение Ален?! Чушь, Эрос любит себя одного!.. Светка разбилась на мотике, доходит в больничной койке; Нонна Юрьевна, мать Кондрата, сдала собственного сыночка в ментовку; Наталья Алексеевна… Что-о?! Наташка его бросила, решила вернуться к мужу?! Да такого просто быть не может! Да это же отстой, а не будущее!..

Палермо стало страшно. Он почувствовал, как тихонько, трусливо мочится; вялая струя из двух штанин отчего-то выбрала левую… Не-ет, он и не думал прогнозировать будущее. А тем более транслировать его!

Но неужели такое и вправду возможно – радиосервер, генерирующий его будущее?

Приемник, который теперь растрезвонит всему свету о его, Палермо, тишине, что он носит в груди вместо души… Да как она смеет, железка хренова?! В ярости Палермо схватил в охапку радио, едва не разнес его об пол, не растоптал ногами… Но вдруг оглянулся. Увидел будильник. Прищурился – зло, затравленно, как загнанный звереныш. Это все он, механический фюрер, а радио – лишь следствие. Лишь послушный инструмент в руках, тьфу, стрелках этого чертового счетчика времени. Да что там, блин! Ведь Палермо тоже повелся, поддался на искушение времени! Наивный, вздумал жить со временем наравне. И даже мечтал управлять им… Та-ак, а вот этого он еще не пробовал: управлять времеме… эменем… От внезапного волнения у него спутались мысли.

Палермо метал возбужденный взгляд то на будильник, то на магнитолу, по-прежнему одержимую вещим тиком. А ведь и вправду чумовая идея – модерировать время, как он не просек ее раньше? На протяжении последних полутора-двух часов он только и делал, что тупо транслировал – вслепую, без разбора делился с миром первым, что придет на ум. А первой заорала ему мозги всякая хренотень. Чернуха. Привычная, неизбежная, расписанная на годы вперед повседневность. Палермо поморщился с досадой: неужели у него все так хреново? Прошлое, настоящее, будущее? Если послушать экзистенциональное радио – им же самим сотворенное, из себя самого замешенное, – да, так и есть. Его, Палермо, жизнь – полный отстой.

Дерьмо, дрянь, лайно!.. Ну а если выйти сейчас на улицу, без дела, без цели пройтись по желтым рекламным листовкам, щедро рассыпанным блаженной осенью; постоять, запрокинув голову, под каким-нибудь облысевшим деревом, чуток погрустить и озябнуть, провожая глазами стаю перелетных облаков, а затем завалиться без спроса к Эросу – тот наверняка нальет горячего кофе; или подняться к Наташе – смешная, перед тем, как поцеловать его, она еще будет порываться проверить его уроки… Черт, если оглядеться, вживую окунуться в жизнь, подстроиться под ее течение или вдруг заартачиться и пойти поперек – черт, тогда не так уж все плохо! Палермо сказал бы, что даже наоборот – хорошо! Не очень, но хорошо. Нужно только поискать это хорошее, уметь выискать хорошее, светлое среди всякого дерьма, разного темного и гнетущего, что почти каждый день подбрасывает жизнь… Нет, не жизнь. Палермо не мог назвать то или того, кто заставлял его ковыряться в навозной куче будней, с завидной одержимостью и жизнелюбием выискивая жемчужины радости, проблески чистых впечатлений, кристаллы открытий и счастливых встреч. Да, нужно только суметь найти и отделить зерна от плевел, и все будет хо-ро-шо. Или, по крайней мере, быть уверенным, что жизнь – далеко не помойка, не гниющая свалка этих самых плевел, жизнь – урожай благих зерен, созвездие света, и его нужно только захотеть увидеть. Постараться про-жить, чтоб увидеть. Профессионально, про-должительно, про-думанно, про-чувствованно про-жить…

Чтоб вдруг догнать, просечь, наконец-то въехать, что жить – это клево! Поправочно, хорошо жить, блин!

Радость вперемежку с твердой решимостью вдруг охватила Палермо, подхватила его встрепенувшуюся душу и понесла-вознесла… На фиг те клятые файлы! Они – грязная кухня, черная лестница, задворки его жизни. Он дает слово, да-да, клянется по-взрослому, что сотрет память об этих часах и днях его жизни! Удалит файлы с оцифрованным позором… Нет, он лучше их выбелит, выкрасит, выдраит, как солдатский гальюн. Откроет путь к свету. И тогда, разрушив стену двуличия, соединит галимую, отстойную часть своей жизни с другой – от рождения светлой и прекрасной. Боже, какие он только помнит слова!

Вместо нескольких сот файлов, подобно грязной губке, впитавших все постыдное, непотребное о нем, Палермо скачал в эфир совсем немного. Так, сущий пустячок – копеечную память, короткую, как взгляд понравившейся девушки, случайно перехваченный в уличной толчее. Зыбковатое, едва-едва вырванное из тисков забвения воспоминание об одном старинном дне рождения. Когда ж это было? А ведь было… Морозные, греющие сейчас душу узоры на оконном стекле; счастливый смех детворы, по колено в снегу гоняющей в футбол; в доме – тепло, много света, веселого шума, волнующий весенний аромат свежих огурцов, домашний дух картофельного пюре; младший брат, как своему, радуется его подарку; мама удивительно молода, отец еще жив, а на голове именинника полно непокорных, густых волос, и череп не блестит стыдливой изморосью… Слезы, кажется, звенят, касаясь ресниц. Боже, как ему жалко себя! Как чисто, легко на душе.

И так же хорошо и надежно на волне «105,9» – что слева, что справа. У него везде хорошо – и в прошлом, и в будущем. Сложней с настоящим. Но Палермо упрям, он клянется себе быть последовательным до конца. К свету идти до конца!.. Однако уже что-то гнетет его вновь: глубинное, темное вопреки его воле и рассудку поднимается в нем; рука самовольно тянется к будильнику, спешит притиснуть его к груди – будто камень, готовый в любое мгновенье утащить его в бездну; тревожно подергиваясь и мерцая, непреодолимо влечет к себе грязно-зеленый, как болотная топь, экран «JVC». Мешает завершить начатое – состояться его настоящему. И вот уже Палермо здесь нет, настоящего Палермо больше нет; вконец одурманенный, оглушенный, он прилип к экрану телевизора – отныне он далеко отсюда, в потусторонних пределах. Счастливым образом сохранились только его прошлое и будущее. На волне «105,9»…

4

В час, непостижимый ни для людей, ни для ангелов, Палермо держал экзамен перед дьяволом. А тот, удерживая в холеных руках жалкий обрывок его настоящего, поигрывал им, вопрошал, посмеиваясь:

– Ну-ну, полноте! Не убивайтесь так, юный вы мой человечек! Мой-й-й!

Исполнившись почти отцовской заботы и сострадания, Виорах склонился над парнем, заглянул ему в очи – два распахнутых от ужаса входа в душу:

– Такое великое дело сумели сделать. Время обуздали, подчинили его своей глиняной воле. Неужто теперь не сумеете побороть в себе пустые, никчемные чувства?

Дьявол не ведал, что говорил, – чувства для него были столь же абстрактны и недоступны, сколь нереален для человека мир без греха. Может, поэтому от подстрекательств и сомнительных похвал Виорах сразу перешел к делу. Лишь мимоходом постращал парня. Точно доверчивого туриста, поводил безучастным взором между рядами муляжей чанов и сковород – картинка смолы в них безобразна выцвела и облупилась… Затем дьявол предложил Палермо сделку:

– Откровенно признаюсь вам, дерзкий вы человечек: вы мне здесь не нужны! Вы вредны для ада! Ад не выносит здоровые и бесполезные чувства. И ваша душа, знаете ли… Слишком много риска ставить на такую душу. Поэтому – прочь! Да, я поспешил бы сказать вам: «Прочь из ада!» – кабы не… ваш изобретательный ум. Каково, а? Наверное, впервые дьявол купился не на человеческую душу, а на разум. И я тороплюсь воспользоваться вашим умом сейчас же, не заключая никаких контрактов, не обещая взамен золотых гор и фантастических удач. Одно лишь могу пообещать вам – ваше возвращение и… стерильную память. Вы ведь мечтаете вернуться, не так ли? И при этом забыть, ха-ха-ха, так называемые кошмары ада?! Хм, когда все сводится лишь к очарованию бессмертия и безвременья… Мне же взамен окажите небольшую услугу. Для вашего ума это будет сущей безделицей. Своего рода разминкой… Создайте мне конструктор греха. Источник невиданных, неотразимых грехов! Матрицу порока, с помощью которой я смогу подобрать ключ даже к богу…

Ад походил на старый парк, подвергшийся опустошению осенью. Вместо колючих каштанов и отжившей листвы с небес срывались крики раскаянья – беззвучные, выстраданные еще при жизни и за это обретшие крылья спасения. Бесплодным дождем шелестели шепоты соблазнов и мольб, но даже пепла не оставляли на непокрытой голове Палермо. Парень чувствовал себя практикантом: будто он приехал в незнакомый город и от нечего делать решил изучить чужие окрестности. Надо же, Палермо еще что-то чувствовал. Но необыкновенному миру, в котором он оказался, похоже, была совершенно чужда даже малая толика чувственности, движения души, ощущения времени… Безотчетно похлопал по карману – неразлучный будильник на месте – и продолжил знакомство с адом.

В аду стояла осень. По крайней мере то, что юноша видел вокруг себя, очень сильно напоминало середину октября в его родном городе. Так же пронзительно чисто, тревожно вокруг, такое же ощущение несбыточного полета, щемящего восторга и неизбежного падения; пасмурные небеса уступают место холодной лазури, но, набравшись новых сумрачных сил, вновь разливают свой сирый свет над царствием ада… Палермо потянул носом: пахло сладкой корицей греха, тленом мертвых надежд и грез и… дымком от костра. Настоящим – ароматным, живым, аппетитным – дымом от костра! «Шашлык в аду?! Вот это поправка!» – Палермо отказывался верить своим ощущениям. Но, в другой раз втянув адский воздух, точно голодный кот, соблазнившийся запахом колбасы, пошел навстречу невидимому костру. Интуитивно сознавая, что так не может манить к себе огонь чистилища, в котором жгут людские грехи и долги дьявола перед Богом.

И вот уже Палермо, подгоняемый запахом жизни, бежал по аду. Сломя голову летел навстречу спасительному дымку, по чьей-то неизъяснимой воле соединившему его память с прошлой, потусторонней жизнью. Тьфу, нет, наоборот, эта жизнь – жизнь в аду – потустороння! Смерть всегда потустороння, а жизнь, из которой он вдруг выпал, словно пассажир из перевернувшегося авто, всегда здешня. Да, жизнь, какой бы она ни казалась похожей на смерть, всегда на стороне человека.

И Палермо мчался – грубо, яростно, точно и в самом деле живой, расталкивая, распихивая молодыми плечами грешников. Наступая им на носки и пятки, тяжело, горячо дыша в их бесплотные лики – ни холодные, ни голодные, ни злые, ни добрые… Грешники, до этого праздно шатавшиеся по нескончаемым аллеям ада, вмиг растерялись, метнулись врассыпную испуганными тенями. Но молодому Палермо, живому Палермо было глубоко наплевать на тех, кто уже отработал свой жизненный ресурс. А-ха-ха, жизнь безжалостна к смерти! От бега лицо юноши раскраснелось, полной грудью он вдыхал воздух преисподней, оживляя его в сердце и памяти. О-хо-хо, как же классно пахнет осенью! Хочется смеяться и плакать, рвать и метать, неистово ликовать и браниться, подпрыгнуть и вознестись; хочется одновременно жить и наложить на себя руки, чтоб проверить, что там дальше. За смертью – что?

– Где ты запропастился? Я жду тебя уже битых семнадцать лет! – проворчал кто-то рядом. Мужичок с неопределенной наружностью и сомнительными достоинствами внезапно прекратил возбужденный Палермов бег. Юноша встал как вкопанный: вот же он, дым, и огонь, что состоит с ним в родстве! Огонь… Да что же с ним?! Стоило Палермо только появиться здесь, как огонь начал быстро угасать, слабеть, опускаться все ниже; все крупней и ближе становились красно-черные угли… Придирчиво оглядев парня с головы до ног, незнакомец плюнул в огонь – в ответ угрожающе зашипела алая россыпь подков, разбросанная на углях. Вздрогнув, как в агонии, огонь потух. «Хм!» – неодобрительно хмыкнув, незнакомец со всей мочи ударил молотком. Он подбивал копыта зловредным бесам и ждал, что скажет юноша. А тот словно воды в рот набрал. Или в штаны наложил – испуганно пялился, как хищно вздуваются козлиные ноздри чертей, вдруг узревших вблизи еще непотрошеную душу.

– Прочь, козлы поганые! – поняв, в чем дело, взмахнул молотком мужичок, и черти трусливо рассыпались по аллеям ада, забавно стукоча новенькими подковами.

– Ладно, ближе к делу, – сменив ворчливый тон на вполне доброжелательный, отважный кузнец встал на колени перед углями, меркнущими, как последняя надежда, что и этот миг кончится. Миг пребывания Палермо в аду… «Фу-ух», – кузнец дунул как вздохнул. Будто сомневался в необходимости посвящать юного человека в свои таинства. Искоса посмотрел на юношу – тот по-прежнему стоял не жив – не мертв. Незнакомец подмигнул подбадривающе… И вдруг дунул мощно и уверенно, точно сумев убедить себя в силе собственной правды. Тотчас, воскресая, занялся крошечный огонек, затеплился, заалел, кроткий ребенок зари. И вдруг вспыхнул, взвился, освободившись от древесного плена, едва не опалил кузнецу лицо. Личину, по всей видимости, ни одну вечность просроченную в аду.

Палермо восторженным взором купался в бушующем пламени, словно никогда раньше не наблюдал, как разгорается костер. С великой радостью чувствовал, как внутри него самого поднимается мятежный огонь. Впервые за долгие дни. В аду впервые… Но уже в следующую секунду кузнец погасил огонь – дунул с такой силой, что пламя покорно затихло. Лишь слабый язычок цеплялся за мертвые угли, по-видимому, в надежде, что суровый повелитель огня оживит его вновь.

– «Одним и тем же Духом огонь зажигается и гаснет», – торжественно изрек кузнец; в тот же миг стойкий язычок пламени, напоследок лизнув, втянулся в черное жерло углей. Раздался короткий хлопок, будто кто-то впопыхах выключил газовую конфорку.

Кузнец поднялся, отряхнул с колен прах миров и столетий, неистребимый даже в аду, и, как ни в чем не бывало, продолжил заниматься своим ремеслом – набивать бесам подковы. Палермо, как завороженный, следил за его точными ударами, размышляя, не подковать ли и ему – судьбу.

– Иди же, – вновь оторвавшись от работы, кузнец строгим взглядом смерил юношу. – Иди! Выполни приказ Виораха. Дьявол не любит ждать. И помни о моих словах и о том, что ты видел. Это поможет тебе…

Но Палермо думал о своем. Всегда о своем. Упрямый… Мысль, как винт, все глубже ввинчивалась в его рассудок. Мысль – как винт. А грех и добродетель – два поворота того винта. Не грешит только тот, кто превратил жизнь в неподвижный, застывший винт. Но стоит лишь ослабить хватку, разжать пальцы, отпустить на волю желания и чувства, как винт обретет свободу. Тогда – поворот за поворотом, час за часом, тень за светом, грех за добродетелью, грех за добродетелью, грех за грехом, грех за гре… Быстрей, еще быстрей! Винт уже не остановить, уже рвет резьбу, срывает крышу, разносит вдребезги вечный двигатель, призванный уравновесить между собой добродетель и грех, святость и порок, чистоту и похоть. И вот уже святость стонет под гнетом порока, безумная круговерть отбрасывает ее на край Вселенной, окропляя Млечный Путь слезами раскаянья и печали; грех торжествует, грех поет аллилуйя своей гнусной победе; отныне повороты винта не отличить друг от друга, отныне повороты винта – дьявольский круговорот грехов и предательств, пороков и преступлений; отныне винт жизни – генератор греха. Конструктор греха?

Вот где, оказывается, скрыта бесовская власть.

Хотя какая уж там власть? Никто над ним не довлеет, над душой не стоит, не дышит в затылок… Палермо огляделся просительным взглядом. Да, собственно, ему ничего и не надо. Конструктор греха?.. Чушь. Хуже: в аду желать такое просто преступно. Кощунственно! В аду все дышит святостью, девственной, не тронутой даже солнечным лучом… Нет, ад – иное. Он ярмарка добродетелей! Всякий грешник, попавший в ад, лезет из кожи, по стойке смирно строит душу, делает все возможное и невозможное, чтобы вымолить, выпросить хоть одну из ангельских прекрас.

Вон черти стоят, и в самом деле, как на ярмарке. Правда, отчего-то в марлевых повязках на свиных рыльцах, будто больные гриппом. Не смеют ни хрюкнуть, не заблеять гнусно; держат в прокаленных копытах, подбитых храбрым кузнецом, ранимую добродетель. Щедрость, скромность, кротость, искренность, любовь – уязвимые, слезами зажженные, от забвения воспаленные, сатаной от Бога сокрытые… Нищими торгашами стоят черти на обочинах, не могут ни продать добродетель, ни попрать, ни осквернить. И взамен ничего тоже не могут дать.

А Палермо может. Уже может!

Он предстал перед дьяволом с завязанными очами. Всю дорогу, пока парня вели во дворец сатаны, он пытался представить себе, каким будет взор Виораха, когда он встретит Палермо. У Палермо снимут глухую повязку, а Виорах… Захочет ли дьявол расстаться с неразлучной маской, покажет ли свой истинный лик?

– Нет! – Виорах поднял руку, опередив слугу, собравшегося снять с глаз юноши повязку. – Пусть… останется. Дадим юному человечку возможность убедить нас, что он и впрямь великий. Великий мастер, способный творить грех наугад… Заодно пусть покажет, как он любит жизнь. Как он хочет жить! Настоящий путь к спасению всегда приходится проделывать вслепую. По наитию! И если вам, сделавшим лишь первые шаги, во мгле кромешной вдруг померещится свет – значит, вы ошиблись дорогой и то, что вы выбрали, не путь спасения. Или грехи ваши смешны и ничтожны, и вам не от чего спасаться. Или – ха-ха-ха! – вы уже в раю, под защитой всевышнего, где никогда не испытать вам вкуса спасения. Вкуса свободы и победы над страхами своими и постыдным безволием… Так что же вы встали?! Творите! Немедленно ваяйте конструктор греха! Маленький человечек, вы поможете мне разбудить бога. Раздобыть бога! А когда он очнется – начнет историю мира наново. О, как мне любо это начало: вначале был грех! Грех-х, вы слышите меня?!

5

Он вздумал переодевать время. Подобно тому как ветер переодевает мадам Батерфляй – на ощупь… На ощупь роясь в мешочке с чудесами, то там то сям подобранными в аллеях ада, он вынимал все новые и новые жребии. Брал, что посылал ему случай. Или дьявол. Или Господь, не рискнувший таки оставить юношу без Своего надзора. В аду – не оставить…

Из сатинового мешочка Палермо вынимал сатанинские штучки. Фатальные детали фантастических туалетов! С их помощью он создавал времени образы. Переодев время, не давал ему ни минуты покоя: то играл с ним в горелки, то бегал наперегонки. А то пускался с временем в хоровод-хроновод! Вконец утомив, представлял ряженое время на суд дьявола. Каждым новым ряженым заменяя предыдущего. Настоящим вытесняя прошлое. И абсолютно не придерживаясь никакой преемственности с будущим. Да и какое может быть в аду будущее, кроме забвения?

Он пробовал лепить время. С тем же пылом и безрассудством, с которым вдохновение лепит самого Пигмалиона. Палермо никогда не думал, что время столь податливо и бесхарактерно. Как безотказная топ-модель, из которой безжалостный кутюрье творит сотни, тысячи разных кукол. Разные куклы для разных коллекций. Разные времена для разных героев. Разные для разных… Нет, только для него одного. Единственного! Хозяина, властелина времен! Для него – властолюбца, времягубца…

Вслепую Палермо мастерил времена. Все больше убеждаясь, что время грешит. Время грешно уже хотя бы потому, что изменяет самому себе. Время грешно… Ах, это вселяло надежду, сокращало дистанцию. Палермо больше не боялся, что время, точно Сусанин, заведет его в непроходимые лабиринты забвения. Ничего не боялся – мастерил вдохновенно. Все так же наугад ковыряясь в мешочке с дарами ада, продолжал вынимать жребии. Выстраивал времени очередность.

Хаотичный, случайный порядок времени греха. При этом очень просто поступая: прикрепляя адские безделушки к стрелкам будильника…

О, как в первый момент был потрясен Виорах, увидев ужасный земной механизм! Часы, способные своим жутким железным звоном разбудить даже мертвого. Пробудить душу от забвения… Дьявол слышал о часах, видел на гравюрах, страницах книг и во взорах мертвецов – время застывает в очах всех усопших, его лишь нужно уметь рассмотреть… Но увидеть часы вживую, в аду! Стрелки – тот же крест, но гораздо более сильный, воинственный знак. Часы Христа наступают, рассекают дьявола на куски-часы. Сатана шепчет: «Чур меня, часы, чур!..» А когда будильник зазвенел, Виорах решил, что вот он, последний его срок, оповещен свыше…

Из перьев, тусклых и неприметных, оброненных крылом падшего ангела, Палермо сотворил время-уныние. Глядя, какое волшебство затевает юноша, дьявол оживился, ожидая, что появится птица – голубь запутавшийся иль проклятый ворон… Но в ад заявился грех-пес и лег на пороге. С ангельским именем, с перьями вместо бровей, с камнем на сердце, с неуемной тоской в волчьем вое… Пес, приводящий за собой свору других грехов. Среди них очень часто вместе – Пьянохва, Тоскама, Прелюбоми, Безнадех, Рукосам…

Затем, все так же наугад, наткнулся на чертовы ножницы. Взвизгнул, уколов ими палец. Перед тем как прицепить их к стрелкам старого будильника, вытер ножницы от липкой влаги. Может, то была его кровь, а может, – слезы раскаянья и печали. Догадался: этими ножницами бесы обрезают пуповину души, дабы покойный человек никогда не смог обратиться к памяти жизни. Не смог ни восстать, ни прозреть, ни броситься на поиски пути спасения… Из адских ножниц и земного будильника, точь-в-точь как из конструктора «Lego», Палермо собрал время-сичень. Время-секач, гильотину, отсекающую добродетели пальцы. Вместе с болью выпускающую на грешную свободу ненависть, гнев, ярость. Безлюбье. Безбоязненность к Богу.

Не видя, не слыша, он собирал конструктор греха – отказавшись видеть и слышать, грешил. Трусливо и, как ни странно, самозабвенно. С упоением создавал адский конструктор!

А дьявол тем временем ликовал. Вначале тихо, украдкой, полный сомнений: а не шалует ли юноша, от страха утративший разум? Поначалу дьявол даже сам немного струхнул. И приказал зачернить окна дворца, адской ночи спуститься… Но с каждым новым временем, творимым маленьким человечком, Виорах убеждался: маленький человечек – большой Мастер греха. И ликовал уже громче, ничем не отличаясь от обычного грешника, способного чувствовать и вволю выражать свои чувства.

Палермо продолжал совращать время, ловя на одну и ту же наживку – неповторимость, новизну образа. Из двух колокольчиков, которыми дьявол созывает души для покаяния и бунта, юноша создал иное время… Время-скоморох вызывающе пощелкивало, залихватски посвистывало, но призывало вначале расплатиться за грехи, а потом безумствовать. Расплата и безумие неминуемы, но в аду свой порядок: безумие следует за расплатой и покаянием. Никак не иначе. Все с ног на голову в аду бредовом! Время-скоморох – разудалого греха потрох. Веселье в нем – соленая икра, радость пьяна, мокра. Совесть долой с печи, ноги на плечи – и ни к чему свечи! Счастье в паху, руки на бедрах – мятежных простыней ворох. Вздох за вздох, рот и посох, флейты треп, бубен забой, ты – моя, я – твой. Но вот уже любви первый лом и бой. Грех слабеет, вздох врет. Скоморох рыдает, скоморох – сдох…

Он присобачил к стрелкам гребешок Виораха – превратил ожидание во время-корысть. Установил черед деньгомании: все гребут, загребают, наживаются, ножами отбирают и отбиваются, закладывают и крадут, Бога не признают. Вера бескорыстна, оттого вера в сердце, а не в мыслях. А у деньгомании судьба пираньи – на каждую пасть грядет напасть. Грядет наказание на всякое притязание…

Дьявол, упиваясь времени проказами, разошелся не на шутку. Расчувствовался, раскрылся – и стал безопасным, уязвимым, ранимым. Как моллюск, оставшийся без панциря. Хоть бери его голыми руками… Но взять дьявола голыми руками не каждому дано. Не дано и Палермо. Да и ни к чему ему марать руки о дьявола. Парень проще поступил: обломал сатане рога. Прицепил рога к часам – породил новое время: время-тамерлан. Возродил эпоху войн и агрессий, бесконечный период полураспада миров и культур. Восстановил часы, когда победители утешаются стонами и проклятьями побежденных, а побежденные рожают рабов и героев. Рабы собирают механические и искусственные часы, герои, подобно мятежным диджеям, играют на тех часах мятежное время. Раскручивают время-свободу. В противовес времени-тамерлану. При этом герои часто побеждают. Так выбирает их время. Время благородных героев, время правдивых побед…

Можно было бы и дальше, бесконечно дальше, рыскать в мешочке с адскими чудесами, выуживая на адский свет все новые и новые насадки для часов. Словно для маминого кухонного комбайна. Вспомнив свой дом, маму, отчего-то стоящую к нему боком, Палермо улыбнулся. Он успел опорожнить таинственный мешочек, наверное, лишь на шестую часть, когда поднялось солнце. За черными окнами дворца сатаны взошло солнце. Адская ночь дала трещину, пропустив в себя солнце, точно божью кару. Никто в аду не готовился к рассвету, светило застигло демонов врасплох. Как смешно, как странно увидеть беса в растерянности! А дьявола?! От бессилья и злобы он саморучно выцарапал из груди свое козлиное сердце. Замахнулся, охреневший чертяка, чтоб швырнуть сердцем в солнце! Увидеть такое – значит, поверить в грех и благое, ад и воскресение…

Что, увидеть?! Неужели Палермо прозрел?!

Да! Парень и вправду видел, как кровит ужасная рана, как дрожит мерзкое Люциферово сердце, как улыбается ему, человеку живому, ясное, святое солнце… Все это воочию видел Палермо. Боже, как это было здорово! Напористым светом солнце разогнало ночь, точно стаю ворон. Будто душем, смыло сажу с окон дворца. Небесной позолотой разлилось в сумрачных залах, изгоняя бесов из их собственного логова… Но, главное, светило растопило злачную повязку на глазах парня. Он снова был зряч и свят. Как и подобает смертному, с доблестью прошедшему адские испытания. Отныне Палермо не нужно было наугад выбирать время. Моделировать время, конструировать грех он больше не мог – солнце лишило юношу такой нечеловеческой способности.

Но Палермо чертовски обрадовался этому. Не гоже ему, человеку, без конца творить время-грех. Это удел демонов, но не людей. У Бога с бесами Свои счеты, а с людьми – Свои. Расплата неминуема. И расплатой, помимо всех прочих наказаний и лишений, может стать вечное безумие.

Зато дьявола уже было не остановить. Его безудержно трясло, гадкая личина, будто обгорев на солнце, покрылась ужасными волдырями и пятнами; из ран, на месте которых некогда росли рога, валил рыжий дым… Вид дьявола не вызывал ни жалости, ни презрения. Да, – Палермо равнодушно пожал плечами – судьба Виораха его абсолютно не трогала. Парня радовали вещи и явления, которые можно было понять и благословить именем Бога. Солнечный свет, новый день, его, Палермо, воскресшая память и любовь к жизни. Радовал даже будильник, как обычно отсчитывающий время. Просто время.

Палермо не без труда запихнул будильник в карман брюк и пошел к выходу. Покидая стены ненавистного дворца, юноша обернулся, чтоб попрощаться. Так приучила его мать: прощаться со всеми, даже с теми, кто незнаком тебе и враждебен. Палермо обернулся, но как раз в этот момент погас экран телевизора.

* * *

В тот же день он вызвал на дом телемастера – «JVC» перестал показывать. Мастер, лысоватый мужичок с неправильным, почти прямоугольным брюшком, очень удивился, увидев на экране прежуткую картинку – перекошенную гримасу рогатого страшилища. Даже сломавшись, телевизор не смог избавиться от дьявольской личины Виораха. Примерно с час мастер пыхтел, но так и не обнаружил причину поломки. Палермо, внимательно следившему за его жалкими потугами, однажды показалось, что в холодных губах сатаны мелькнула издевка… В итоге мастер уехал, захватив с собой телек. С того дня Палермо больше не видел свой шаровой «JVC».

Проводив мастера, он отвез будильник в старый парк. Сдался, не выдюжил парень… А в парке все под стать разброду и шатанию в душе юноши: неопрятная осень, уставшая нравиться людям, сиротливая тишина, листья под ногами жалобно откликаются. Листья похожи на холодные блины – блинная разорилась, а блины выброшены на улицу… Палермо пытался думать о чем угодно, лишь бы не о клятом будильнике. Совладал, времягубец, над ним.

У полуразрушенной скамейки, похожей на крошечный мостик, подождал подростков. Тех самых отчаянных пацанов, что полгода назад пытались расстрелять его будильник. У-у, дьяволята!.. Что ж никто из вас не попал? Что ж вы все промахнулись?!

Ждал, от волнения щелкая пальцами, ужасно злясь, что никто не идет. Упрямо ждал, будто и впрямь договаривался о встрече.

Наконец, присев на корточки, опустил будильник в траву, засыпал сверху мокрыми листьями, словно трупик домашнего зверя, с которым пришлось вдосталь намучиться.

И ушел, ни разу не оглянувшись. Забыв о наставлениях матери. Глубоко переживая, как близкую утрату. Будто он и впрямь похоронил время. Он, Палермо, навсегда расстался со своим временем…

Но уже меньше чем через час и мысли, и чувства, и вся жизнь его переменились.

Палермо шел улицами родного города, наверное, впервые заметив, как прозрачна и суха в этом году осень, как удивительно щедра и открыта она накануне первого снега и первых морозов… Из парковой аллеи нужно повернуть вправо, не спеша подняться по дремучим ступеням, возраст которых не отмечен ни в одной летописи; затем по малолюдной набережной двинуться в сторону моста, там перейти улицу, снова подняться… Ноги сами вели Палермо, как нередко мышка, перескакивая с одного сайта на другой, пробегаясь по разным интернет-ссылкам, вдруг приводит к заветной цели. В тот момент ноги Палермо были предоставлены самим себе, поскольку душа и разум его были заняты совсем иной работой. Рассудок сообщал сердцу, что наконец-то они избавились от роковых часов, сердце юноши ликовало, празднуя свободу, и в ответ заряжало счастливой энергией разум… В тот момент Палермо был необыкновенно восприимчив ко всему новому, происходившему сейчас внутри него и вокруг. В заряженной восторгом душе и по-осеннему разряженном городе. Освободившись от хлама сомнений и комплексов, его сердце превратилось в превосходный приемник, настроенный на прием неисчислимых идей и призывов; из всего многообразия сигналов и импульсов рассудок должен был выбрать один. Это ему суждено стать одновременно путеводной звездой и штурманом, новой жизненной целью и средством ее достижения.

Нечто неведомое без подготовки и объяснений вдруг ворвалось в жизнь Палермо, внедрилось, подобно вирусу, и изменило его путеводную программу. Ноги несли уже не домой, а в совершенно напрасном, бессмысленном, на первый взгляд, направлении. К почти слепому восторгу и радости обновления добавилось тревожное чувство – чувство опасности. Но вместо того чтобы напугать парня, замедлить его шаг, тревога, напротив, подстегнула Палермо. И не его одного! Десятки, сотни людей, опережая или догоняя его, спешили рядом. Подгоняемые, похоже, той же тревогой, увлеченные одной и той же звездой.

На площади Независимости тревога достигла наивысшей точки… Но уже в следующий миг волнение и страх прошли. Людей собралось вокруг видимо-невидимо. У Палермо даже не было возможности оглянуться, чтоб оценить масштаб бесстрашного сборища. Толпа немедленно втянула в себя юношу, словно воронка песчинку.

Внутри было круто: ровное дыхание и надежный локоть соседа, приглушенный, спокойный говор, в котором время от времени проскакивало знакомое имя; вежливые обращения и просьбы пропустить, дать пройти; чей-то ненавязчивый сигаретный дым, тихий смех… Это было здорово! Прямо на глазах Палермо зарождался дисциплинированный бунт – без единой угрозы, без сквернословий, жалоб и сетований. Зато с одной единственной экзистенцией, поделенной на всю толпу. Палермо улыбался: людей собрало здесь хорошее, благое – забота о будущем.

Наконец озабоченность в глазах митингующих уступила место твердой уверенности: он приедет. Он, чье имя, точно заклинание, многократно повторялось в толпе.

Он приехал, когда уже поздний вечер вступил в свои права. Он появился, будто актер на театральных подмостках – в окружении электрических огней, в окружении заговора врагов и любви друзей. Взойдя, он сказал: «Старому времени больше не бывать!» – и швырнул под ноги часы. Перед тем как рассыпаться, часы зазвенели знакомым Палермо звоном.

Сид Вишес и протоархонт

1

Они выбрали это кафе, потому что в нем не было меню. Иначе говоря – за непредсказуемость результата. Любой обед и ужин был здесь фатален. Завсегдатаи заключали пари, делали ставки или просто гадали на то, чем их сегодня накормят… Но никто ни разу не угадал и не выиграл. При этом, как ни странно, никто не возмутился, не отвернул непрошеный обед – с удивительным смирением, а иногда и восторгом принимал его как подарок судьбы. Трапеза вдруг стала для некоторых горожан азартной игрой. Участие в ней было далеко не дешевым. Людям со скромным достатком приходилось откладывать деньги, брать ссуды; предприниматели и владельцы небольших фирм были вынуждены вынимать средства из оборота, чтобы сыграть здесь в обед или ужин. Собираясь сюда, вооружались различными методиками, построенными на современных теориях случайных чисел. Пытались обедать в кафе и те счастливчики, что раза три или четыре подряд срывали банк в рулетку или «двадцать одно». Но здесь судьбу одурачить не удавалось – даже самые хитроумные теории вероятности рассыпались, как карточные домики. Пшик – и все!

Нет, конечно, можно было заказать что-нибудь по памяти или наобум, а потом, хм, с волнением ждать… Всякий раз приносили не то, что вы ждали, верней, о чем случайно подумали, сев за столик, а то, в чем больше всего вы нуждались в эту минуту, но не отдавали себе в этом отчета. Удивительно, правда?.. К примеру, Кондрат сегодня заказал «мясо по-мексикански», а ему принесли совершенно невообразимый салат из киви под майонезным соусом. Странное, необъяснимое сочетание ингредиентов и вкусов, казалось, несовместимых, неуживчивых. Как сам Кондрат сегодня… А Эросу вместо банальной солянки вдруг притащили пышный «тирамису». О-хо-хо! От удовольствия Эрос даже потер себе пах, предвкушая сумасшедшую ночь с Ален. Да-а, десерт с суперкалорийным творожком «маскарпоне» и взбитыми сливками – пожалуй, лучшее средство поднять себе силы перед любовной баталией.

Ко всему прочему, к непрогнозируемым салатикам и десертам подали такое же непрогнозируемое вино. Великолепное красное вино в бутылке без этикетки! С первой же минуты знакомства безымянное вино завладело вниманием двух приятелей. Беспокойным гранатовым цветом возбуждало воображение. Завораживало дух тонким ароматом розы, как бы невзначай впустившим в себя мягкий запах какао и, казалось, совсем уж напрасно – чуть приторный тленный душок подвядшего винограда… Ах, нет, не напрасно! Так же манит к себе какая-нибудь умопомрачительная девчонка с единственным, легким изъяном. С отсутствием сердца, к примеру… Однако вино можно было подозревать в чем угодно, только не в бессердечности. Напротив, это вино – сплошное ярко-гранатовое сердце, с трудом уместившееся в стеклянном теле емкостью 0,7 л.

Оставалось только гадать, чем был этот любвеобильный напиток – «Массандрой», «Магарачом» или «Инкерманом». Или «Золотой амфорой»… Но строить догадки, делать прогнозы – удел совсем иной истории. В этой же кафе отведена лишь та роль, которую обычно отводят любому кафе. Даже самому непредсказуемому – для откровенного разговора между влюбленными или закадычными друзьями. Да, все так и было: за окном угасал декабрьский денек, сумерки сгущались, обретая форму снежных сугробов, а на столе стояла бутылка вина, терпкой сладостью связывая разговор двух друзей.

– …Ты часто разговариваешь с матерью на откровенные темы?

– Откровенные? Типа сколько у нее было мужчин? Или какое предохранительное средство она посоветовала бы моей девушке?

– Ну-ну, зачем же так? Я совсем о другом. О разговоре по душам… У тебя вообще случаются с ней разговоры по душам? И о душе?.. О Боге…

– Неужели тебя так вставил мускат? Или, черт, что мы там пьем?!.. Тебе врачи случайно не говорили, что не рекомендуют пить вино? За водкой, Эрос, я не замечал в тебе такой фигни!

– А у меня такие разговоры происходят крайне редко. И то только с отцом. Может, поэтому и редко. Ведь он переехал в другой город, наведывается раз в полгода, а то и…

– Ну и о чем ты базаришь с отцом?

– Не базарю, а откровенничаю.

– Какая, на фиг, разница!

– Громадная, Кондрат! Как между твоим мускатом и автократом!

– А это еще шо за фигня?

– Блин, ты можешь разбавить свой лексикон парой-тройкой культурных словечек?

– А на фи… Зачем, Эрос? Я выше любой культуры.

– Не верю! Я не верю, что ты сам в это веришь. В то, что щас сказал… Зачем же, черт побери, ты тогда решил пить вино?! Предпочтя его пиву? Ведь ты же заказал пиво, а официантка поступила по-своему – принесла вино. И ты не сказал ни слова против.

– Чтоб отстроиться от всех этих козлов. Я согласился, потому что вино – это иное, это – знак… Неужто непонятно?

– А на кой черт тебе эта отстройка?

– Эрос, не доставай меня! Сколько раз мы говорили с тобой об этом! Отстройка нужна, чтоб почувствовать себя иным. Чтоб уверовать, что отныне ты – иной. Свободный! Теперь ты обладаешь некой потенциальной энергией, как камень, нависший над бездной. Вспомни: мы послали к чертям пиво и безалкоголку, бритые затылки и длинные волосы, сигареты с фильтром и папироски с драпом, компакт-диски и уставную моду, в которую сегодня рядится весь пипл… Ну, а если все же мы иногда поступаем, как все…

– Пьем пиво, используем в разговоре жаргонные словечки…

– Да, я, бывает, срываюсь. Ничего не поделаешь – издержки адаптации… Но это скоро пройдет.

– Знаю, я знаю, что ты хочешь сказать, Кондрат! Мы отвергли все, что так или иначе можно связать, или, точнее, считать опознавательными знаками общеизвестных социальных статусов и субкультур. Но такой поступок, вызов окружающей нас действительности не нов. Во все времена случались свои бунтари. Пацаны и девчонки, по разным причинам восставшие против существовавших порядков… Но дело в том, Кондрат, что мы с тобой не бунтари. От того что мы постриглись, как юные битлы, курим трубку, пьем сладенькое вино вместо проверенной водочки… Согласись, мир не изменился от этого.

– Почему же? Когда ты куришь трубку или пьешь мускат, ты уже по-иному ощущаешь себя.

А пипл, что трется вокруг? Ты обратил внимание, как они косятся на нас? Переглядываются, шушукаются… А ведь это только начало! Мы только учимся менять координаты точек в пространстве, в которых сейчас находимся. Мы учимся расширять число степеней нашей свободы.

– Ты это серьезно? Но при помощи чего? Затяжки английского табака? С помощью глотка вина? Но вино дано отпить каждому, кто тусуется рядом… Мне кажется, такой подход к переменам больше свойственен людям малодушным, трусливым, но никак не бунтарям. Уж все слишком выверено у тебя, слишком концептуально… Нет, нам с тобой неизвестно, что значит быть бунтарем. Да и кишка тонка…

– Заткнись, понял?! Если ни фига не рубишь в этом! А может, у тебя самого поджилки дрожат?! Да, у тебя одного и дрожат! Мой бунт – это бунт духа. Насилие интеллекта, освободившегося, как от позорной шелухи, от застарелых комплексов и условностей! Теперь я сам – источник новых правил игры, новых стандартов…

– И новых комплексов. Но это все слова. Одни лишь слова. Ты мнишь себя юным богом, тайно мечтаешь изменить, вывернуть наизнанку этот мир. Но чтоб взорвать его, перекроить на свой лад или, на худой конец, оставить более-менее заметный след в сознании современников и потомков… Нет, я твердо убежден: одной интеллектуальной, субкультурной отстройки мало. Вспомни историю, ну хотя бы историю рока. Вот были настоящие бунтари! Боб Дилан, Джимми Хендрикс, Дженис Джоплин, Джим Моррисон, Джон Леннон, Сид Вишес…

– Все, довольно! Руки прочь от Вишеса!! Еще слово, и я разобью тебе морду! Что ты понимаешь в их бунте?! Их отстройка от пипл была просто колоссальна! Они бунтовали на уровне идей!..

– Вот! Наконец-то! Наконец-то у нас получился откровенный разговор. Ты сказал главное, и за это я люблю тебя, Кондрат. Бунт на уровне идей! На уровне образов и ассоциаций… Хм, насколько мне известно, маркетологи и политологи давно переняли у рок-музыкантов этот психоделический подход к обработке общественного сознания. Очень давно миром правят не моторы, не железки, пластмасски и драгоценные камушки, а мифы и образы. Те, кто генерирует и владеет сегодня идеями, правят нами.

– Да хрен им! Обломится! Я могу такое…

– Вот именно! Чтоб изменить этот порочный порядок, когда тебе ежеминутно пытаются впарить легенды стиральных машин, зубных паст, мобилок, жевачек, женских прокладок и прочей потребительской дребедени, – нужно уметь обороняться. И опять же – на уровне идей!

– Нет!! Мы объявим войну всем этим сраным мифотворцам и баснеписцам! Мы разрушим их лживые образы, их гребаные бренды, а на осколках возведем свою легенду. Новую, бескомпромиссную, беспощадную к рутине и глупости! Мы заставим поверить в нее, какой бы эпатажной, ужасной она ни была! Как сделали это Сид Вишес и Джонни Роттен.

– Да, как Сид Вишес! Класс! Только…

– Никаких «только», Эрос! Новая легенда потребует новых, неслыханных жертв! Чтоб никто даже в мыслях не смог повторить ее. Чтоб даже на полшага не приблизился к ее совершенству… Наша легенда станет легендой нового мессии. Мы сотворим нового спасителя, он прочно поселится в умах и сердцах бесчисленных народов, безжалостно вытесняя собой суррогатные, лживые образы счастья, навязанные обществу потребления нынешними мифотворцами.

– Да. Но есть одна проблема, Кондрат.

– Ну?

– Я не знаю, что это за новая наша легенда. И не понимаю, откуда она возьмется… Откуда мы возьмем идеи для нашей идеи? Бунтарской идеи!.. Если мы только и можем, что привыкаем к первоклассному крымскому вину и английскому табаку. И по-прежнему трепемся. Никак не можем от этого отказаться.

– Это вторично.

– Что, идеи?!

– Нет, источники идей. Мы надыбаем их как-нибудь.

– Назови хоть один такой источник.

– Что ты придолбался ко мне, Эрос?!.. Ну, хорошо. Взять хотя бы то же вино, табак… Сознание своей избранности.

– Вино, табак – не уверен. Все это уже было до нас. Много, очень много раз. Я даже не уверен, помогут ли здесь книги и музыка…

– Так что же, Эрос, у нас нет ни единого шанса? Знаешь, мне твой скептицизм не близок. У меня свой взгляд на эти вещи.

– Как всегда?

– Да, как всегда. Лучший источник идей, побудитель идей – это воля. Моя воля. Твоя воля. Наша с тобой воля сгенерирует любую идею, породит любой миф!

– Ошибаешься. Воля – инструмент в достижении цели, источник идей – это нечто иное. Скорей соглашусь, что таким источником – пусть и самым примитивным – могут быть вино, книги, самоощущения, чем голая, безыдейная воля… Да как я мог забыть про него?! Душевный, откровенный разговор, разговор без условностей и правил – вот что возбуждает во мне мысленную энергию! Подвигает меня на идейные подвиги!..

– Угу. А ты так и не рассказал, о чем вы тогда говорили с отцом.

– Да, очень кстати ты вспомнил тот наш разговор… Но должен тебя разочаровать. Если честно, ничего особенного в нем не было. Остались лишь смутные, обрывчатые воспоминания и несколько ощущений, которые я не забуду никогда. Главное впечатление от того разговора, которое меня потрясло больше всего, – это ощущение счастья.

– Не удивительно. Ведь ты говорил с отцом, с которым видишься очень редко. Я своего практически и не помню… Но мне плевать! У меня есть мать! Она в сто раз дороже любого отца!

– Неужели ты ни разу не откровенничал с ней?

– Блин, ты опять за свое!

– А знаешь, что сказал мне отец в нашу последнюю встречу? Можешь, конечно, не верить этому…

– Ладно, не тяни. Нам пора. Официант, принесите счет!

– Отец высказал любопытную мысль: будто о судьбе человека лучше всего расскажут три вещи, которые случайно окажутся в его кармане.

– Не понял. Что ты имеешь в виду?

– Ну, давай сейчас и погадаем. Вынимай, что там у тебя в карманах?

– Блин, нашел время! Я ж сказал: нам пора!

– Кондрат, неужели тебе неинтересно, что ждет тебя сегодня?

– Да фигня это!.. Ладно, черт с тобой… Черт! Вот видишь, я пролил из-за тебя остатки вина! Блин, никогда нельзя идти ни у кого на поводу. Даже у лучшего друга.

– Извини. Возьми вот платок.

– Не надо. У меня свой есть… Ну и что? Что будет сегодня со мной?

– Так ты достал только платок. Еще два предмета…

– Вот ключи от машины. Больше ничего.

– Проверь еще. Должен быть третий предмет.

– Да что ты привязался?! Я же сказал: только платок, который я по твоей милости испачкал, и ключи от мамкиной «дэу».

– А чего на брелке эмблема «порше»?

– Потому что эта наша с матерью любимая марка… Ты давай зубы не заговаривай. Выкладывай, что будет со мной… Хм, хоть соври теперь.

– Ну-у… Ключи к приключениям, возможно, погоня будет. А платок… Пятна красного вина ассоциируются со следами крови. То есть твое приключение может принять драматический оборот…

– Ладно, Глоба недоделанный, хватит гнать пургу! Не напугал ты меня, понял?!

– Да я и не собирался пугать! Тем более третьего предмета не достает. Вероятней всего, он ключевой: объяснил бы причину твоих приключений и откуда могли бы взяться пятна крови на платке…

– Сплюнь три раза, понял?! Вина, а не крови! У меня щас важная встреча с одним пацаном, а ты мне про кровь каркаешь!

– Остынь, все будет ништяк. Встреча прямо сейчас?

– Да нет, через 40 минут.

– Так куда мы спешим? Давай еще по бокалу красного? Расслабишься.

– Довольно! Мне нужно быть в форме!.. А волнуешься больше ты, чем я. С чего бы это?

– Давай тогда сходим в музей?

– Чего?! Какой еще музей? Эрос, у тебя сегодня полный сдвиг по фазе! От одной крайности к другой. Вино я еще понимаю, но музей!..

– Ты не прав. Музей – естественное место для релаксации. Представь себе: полнейшая тишина, в залах ни души (даже смотритель где-то мирно дремлет), от экспонатов веет древностью и покоем. Твое сознание поневоле придет в норму, все до единого улягутся сомнения и волнения… К тому же там не наши, а какой-то заезжий музей гастролирует.

– Восковых фигур, что ли?

– Почти угадал. Лазерно-восковых.

– Это как?

– А кто его знает. Вроде как со специальной подсветкой – лазерной… Не важно. Главное, тема какая прикольная: «Бог и злодеи». Не детская, правда?

– Недетская?! Да ты что, парень?! Нашел с кем сравнивать! Да ты наших деток совсем не знаешь! Блин, да они хуже любого злодея!

– Кондрат, чего ты разошелся-то? Какая собака тебя укусила?

– А ты глянь, нет, ты посмотри на тот столик! А?! Да не туда! Вон, где пацанчик в розовой курточке. Вот тебе и наглядный пример: безбашеный сыночек обмазывает мороженым родную мамочку! А мазе хоть бы хны! Сидит, как чучело. Даже не дрогнет. Твой музей просто отдыхает, Эрос!

– С чего ты взял, что это его матушка? Может, он – сыночек крутых родителей, а она – его нянька?

– Ну да, стала бы чужая деваха терпеть над собой такие издевательства! Вот ты… Представь себя на ее месте: какой-то сопляк вымазывает тебя, как куклу, мороженым. Ты стал бы терпеть?

– He-а, что ж я, дурак?

– Вот видишь! А она терпит. Дура!.. Хотя фигурка еще ничего. Ладно, поехали в твой восковой мавзолей. Глянем, все ли там такие злодеи, как этот розовый садист…

2

К четырем дня снега выпало уйма. Снегоочистительные машины захлебывались манной небесной, которую Господь просыпал явно ненароком или, наоборот, с одному Ему ведомой целью. Шаленому подарку неба радовались только дети, зарываясь с головой в мягких мокрых сугробах. Сколько заразительного обаяния, счастливой энергии заключено было в их щедрых жестах и движениях! С разогретыми до красна щеками, задорно хохочущие, крикливые, словно галки, пятнистые от снежков дети светились, заряженные от первого снега. Остальные будто бы и не рады были снегу: ворчали, топтали его, пинали; дворники чертыхались, увязая лопатами в белой стихии; старики громко вздыхали… и вдруг игриво вспоминали снежную свою молодость, хрупкое, счастливое начало жизни. Хорошо! Сердце оживало, глядя в лицо нестрашной, отзывчивой смерти – зиме.

Эрос радостно завизжал, нарочно провалился в снежное богатство, дурашливо хватая ртом бессахарную ледяную вату. Крякнув, Кондрат покрутил пальцем у виска. Рукавом смахнул снежные папахи с крыши и капота своей «Lanos», завел движок. Пока тот неторопливо разогревался, слепил тугой снежок и, дико выпучив очи, влепил его между лопатками Эроса. Друг, вскрикнув, немедля ответил… Зима похоронила грязную, промозглую осень, зима, будто Господь, воскрешала убитые серостью души людей.

На плохо расчищенной полосе машины с достоинством несли послания неба. Свет фар, проникая в сердце зимних сумерек, намокал, будто от избытка чувств, сгущался и вдруг скатывался темной слезой по лобовому стеклу. Мир стал тесней, дорога уже, желающих проехать в будущее и вернуться оттуда было немерено. А может, машины мерзли, оттого все чаще сбивались на светофорах в урчащие стаи, машинально жались друг к дружке, беззлобно цепляясь бамперами и крыльями. Вечер звал по домам, обещая ужин и заботу.

На одном таком светофоре возникла двадцатиминутная пробка. «Kanos» Кондрата ждала своей участи уже минут десять, когда слева от нее встало такси. Скученность вокруг авто была неимоверная; как такси проехало, было совершенно неясно. То ли из-под земли возникло, то ли тенью проскользнуло между машинами.

– Деваха какая клеевая! – кивнул влево Кондрат и в тот же миг больно ткнул локтем Эроса. – Черт! Да вон же тот зайчик-злодейчик!!

– Какой еще злодейчик? А-а…

Эрос, глядя из-за плеча приятеля, вначале увидел красивое молодое женское лицо, затем в окне задней дверцы – озорную рожицу недавнего знакомого. Мальчишка самозабвенно малевал на стекле чем-то оранжевым или желтым. Похоже, опять мороженым. Апельсиновым. Эрос, вглядевшись, прочел: «Так».

– Ты смотри, хм, какой политически грамотный! – с нескрываемым восхищением хмыкнул Кондрат. И вдруг, резко повернувшись к Эросу, спросил. – Слушай, а навязчивая мысль или воспоминание может быть одной из тех вещих вещей?

– Что, что? Вещих вещей?

– Ну, ты ж говорил, что по трем случайным предметам можно предсказать судьбу их владельца.

– A-а, вот что ты называешь «вещими вещами». Метко… Ну и что?

– А то. Ведь мысль – это нематериализованная, виртуальная вещь или нереализованное действие. А раз так, почему бы ни попробовать погадать по случайно озвученным мыслям или воспоминаниям?

– Так это не ново! Еще дядюшка Фрейд…

– Фрейд имел в виду настоящий, сиюминутный психический мир человека. С родимыми пятнами прошлого. А мы говорим с тобой о будущем, о предвидении. Что будет со мной или тобой.

– Понимаю. Что-то вроде сонника наяву… И что? Какая мысль преследует тебя? Какое воспоминание всегда при тебе?

– При мне?.. Когда бы ты меня ни спросил, я всегда вспоминаю одно и то же. Один единственный день из своего отстойного детства… Хм, мать и отец относились ко мне, как равному.

Я помню себя с трех или четырех лет – уже тогда они обращались со мной, как с другом или ровесником. С неизменной долей требовательности и терпения. С подчеркнутым вниманием и уважением. Даже точкой зрения моей интересовались на всякие житейские вопросы. Ну разве что по имени-отчеству не называли… Идиоты. Боже, какие они были идиоты! Они уважали меня, а мне хотелось, чтоб меня считали маленьким… Вернее, это сейчас мне хочется, чтоб тогда меня считали маленьким. А в детстве я просто страдал, оттого что никто не баловал меня, не закрывал глаза на мои шалости и капризы. Да я и не умел капризничать, шкодить. Ведь я был свой. Равный. Ха-ха-ха, сначала я был трехлетний старичок, потом пяти, семи… Детство как служба у военного летчика – год за два. Да-а… Но вспоминаю я не это. А день настоящего детства. Моего, Эрос, детства! В тот день мы ехали на машине в Харьков. Не помню уж зачем. Мне было уже шесть лет – здоровый такой хлопец. Короче, отец словил ворону, и наш «москвич» столкнулся с грузовиком. О, если б ты знал, что после этого было! Нет, крови не было: отец с матерью вообще целехонькие, а у меня несерьезная царапина на плече и шишка на лбу. Зато сколько было любви и ласки! От совершенно незнакомого, чужого человека. У водителя грузовика после аварии крыша поехала. Дядя Жора буквально принес меня на руках в ближайший медпункт, потом привез в Харьков, поместил в какую-то блатную больницу. Завалил сладким и фруктами. Такие вещи приносил, названия которых мои старики даже не знали. Они ходили за ним с разинутыми ртами, никак не могли взять в толк, что он со мной делает. Кого он из меня сделал… А он сделал из меня ребенка! Маленького мальчика, способного капризничать и проказничать. Эрос, это было незабываемое время!.. Короткий, ничтожно короткий миг детства. Представь себе ситуацию: я нечаянно пролил на себя гранатовый сок. Так дядя Жора сказал мне: «Кеша (он называл меня Кешей), так нечестно. Плесни сочку и на меня».

– И ты вылил на него сок?

– Не сразу. После ста тысяч отнекиваний. И был счастлив, когда наконец решился на это. И он был счастлив! А мои родители, полные идиоты, молча смотрели, как мы с дядей Жорой давимся от смеха… Больше я так никогда не смеялся – дядя Жора уехал, а у меня кончилось детство.

– И что?

– Здрасьте! Это ты должен сказать мне: что! Ты ж, блин, предсказатель. Давай, гони мое будущее!

– Из чего я буду гнать? Из ключей, что ли? Из грязного платка и инфантильной ностальгии по несбывшемуся детству?! Чего захотел! Чтоб я ему на основе его бредовых воспоминаний нагадал полноценное будущее!

– Я тебя за язык не тянул, ты сам пообещал.

– Ничего я не обещал! Я всего лишь вспомнил слова отца, который сказал, что такая возможность существует – предсказывать судьбу по трем случайным вещам. Но это не значит, что такой возможностью может воспользоваться любой, в том числе и я.

– Так какого черта мы сюда ехали?! Торчали в гребаных пробках?! Меньше чем через 15 минут у меня важная встреча, а я застрял хрен знает где!

– Ты что, Кондрат? Мы ехали сюда совсем не для того, чтоб я гадал тебе. Напоминаю: ты согласился поехать со мной на выставку…

– Может, это ты со мной?!

– Ну хорошо, ты был настолько добр и любезен, что согласился меня подвезти. Теперь я спрошу у тебя: так ли важна твоя встреча, что ты постоянно вспоминаешь о ней? Мы приехали, вон музей, где открыта та самая выставка. У тебя совсем мало времени, Кондрат, поэтому придется выбирать. Ты, конечно, можешь сейчас поехать на встречу… А можешь пойти со мной на выставку.

– Эрос, ты думаешь, в ней больше смысла, чем в предстоящей встрече?

– А вот этого я не знаю. Никто не знает. Потому что лотерея, фатум.

– Но ты же знаешь три моих вещих вещи!

– Знаю. Но из них ничего не следует. Пока. Ведь нужен еще четвертый элемент. Не твой – мой. Мой настрой. Да-да, мне нужно настроиться определенным образом, чтоб рассказать тебе твое будущее. Вот тут выставка может сослужить мне…

– Плохую службу.

– Как раз наоборот – хорошую. Тема-то какая запредельная – «Бог и злодеи»! Не забыл еще? Уверен, нас ждут сюрпризы вроде неожиданных, провокационных идей. Нас ждут имена злодеев и примеры злодейств, которые нам еще неизвестны… Вдобавок наверняка там пустые, безлюдные залы. Никто не помешает релакснуть, настроиться на нужный лад. Ведь в такой час и такую погоду народ предпочитает пить водку и уж совсем в крайнем случае – ездить на встречи… Чего замолчал, Кондрат?

– Думаю. Зачем все это?

– А ты не думай. Не задавай себе дурацких вопросов, чтоб себе же не давать дурацких ответов. Ты же спрашивал о новых источниках мысленной энергии? Выставка – чем тебе не шанс отыскать такой источник? Пошли! Быстренько прошвырнемся по выставке, пощупаем злодеев – глядишь, на что-нибудь надоумят.

– На мерзкий подвиг какой-нибудь.

– При чем тут подвиг? И почему мерзкий? И даже если мерзкий… Кондрат, я тебя не узнаю! С каких пор ты вдруг стал чистоплюем? Ты ж вечно первым лез в разное дерьмо?.. Не понимаю. Просто на что-нибудь надоумят и все. И это уже ценно, Кондрат. Как откровенный разговор с матерью или отцом.

Выставка оказалась и в самом деле необычной. Четыре зала ее были совершенно безлюдны, а один еще и без экспонатов. Точнее, без злодеев. Не хватило, что ли, на весь музей?

Злодеев и правда было немного – не больше 20 восковых фигур. Конечно же, среди них Сталин, Гитлер, страшно косматый бородатый поп (Эрос догадался: Распутин)… Из современных – длиннолицый Бин Ладен и опальный Саддам Хусейн. А были совсем уж какие-то древние – в белоснежных туниках с пурпурными полосами вдоль тела или в париках, камзолах и жабо. Наверняка ведь среди них затесались Нерон, Калигула, Маркиз де Сад или Робеспьер – наверняка… Но ни Эрос, ни тем более Кондрат не знакомы были с их ужасными обличьями, да и не особенно напрягались, чтоб признать кого-нибудь среди восковых копий ископаемых злодеев.

Приятелей забавляло иное. Вначале их внимание было захвачено неожиданным ходом устроителей выставки. Дело в том, что злодеи повторялись. В каждом из трех заполненных залов стояли и сидели все те же Бин Ладен, Сталин, Робеспьер, Распутин… Но в каких ситуациях и позах они были «застигнуты врасплох»! Кондрат, по его словам, больше всего приторчал при виде Маркиза де Сада, Берии, Гитлера и прочей восковой братии, сидевших за вполне реальными компьютерами, на которых без остановки крутился демо-ролик «контра-страйк». Сталин и Робеспьер рубятся по сети в виртуальную мочиловку. Каково, а?!

Эрос пришел в восторг от пати, на которую их ждали во втором зале. Ждали все те же восковые злодейские хари – абсолютно неопасные, безвредные. Восковая вечеринка удалась и в самом деле на славу! Сталин за барной стойкой, по привычке ухмыляясь в усы, готовил ярко-красный коктейль. В одном углу зала Гитлер и Нерон резались в карты, в другом, разложив поперек дивана шлюху, Бин Ладен целовал восковой ее зад. В центре замер задумчивый Калигула, что-то нашептывая в микрофон караоке. Рядом обжимались в танце с фигуристыми шлюхами Хусейн и Робеспьер…

Эрос, отпив из коктейля, наведенного насмешливым генералиссимусом (штучка оказалась даже очень ничего, по вкусу смахивала на матерую «кровавую Мери»), шагнул в третий зал. Вот уже послышался оттуда и даже успел повториться его восторженный возглас, а Кондрат никак не мог оторвать изумленный взор от Сида Вишеса. В первом, компьютерном, зале Кондрат его не заметил, а здесь, на немой вечеринке, Сид просто поразил парня. Сидя на высоком стуле, усадив напротив себя маленького, лет пяти-шести, мальчишку (на злодея пацаненок совсем не был похож), Сид увлеченно читал ему книжку. Кондрат заглянул через плечо – разумеется, книга про «Секс Пистолз», разумеется, с непристойными заголовками и картинками.

– Кондрат, где ты там застрял?! Иди сюда! – ни в силах больше сдерживать в себе желание поделиться с другом восторгом, позвал Эрос. Кондрат поморщился, выразив на лице явное неудовольствие тем, что его отрывают, отвлекают от какой-то неожиданной мысли, еще очень смутной, едва-едва вырисовывавшейся в дальних коридорах сознания. Недовольно мыча, то и дело оглядываясь, но почему-то не в силах отказать зову Эроса, Кондрат направился к нему в третий зал. Как вдруг дорогу ему преградили: будто из-под земли перед ним вырос низенький, совсем седой, но еще довольно прыткий старикан.

– Три минуты седьмого, молодой человек. На сегодня выставка свою работу закончила, – несмотря на грозную решимость не пустить парня дальше, голос старика звучал вполне дружелюбно. – Приходите завтра, и тогда вы увидите то, что в соседнем зале…

– Ну, что там было? Чего ты так радостно верещал? – неотрывно глядя на темную дорогу, монотонно отвоевываемую светом фар у ночи, спросил Кондрат. Прежде чем ответить, Эрос глянул в окно: с приближением ночи снег превратился в черный саван, в иллюзию материи, под которой скрывается ужасный зев бездны. Вот, блин, насмотрелся! А ведь ничего особенного… Вдруг ответил вопросом на вопрос:

– Какой был свет, а? Зацепил?

– Свет? Причем здесь свет? – Кондрат так удивился вопросу, что отвлекся от хищной дороги, сосавшей все его внимание. – Нерон меня поправил. Как они со Сталиным мочились в «контра-страйк». Потом этот, Вишес. Надо ж такое придумать! Чтоб главный «пистолет» – матершинник и дебошир – читал деткам книжечки!

– А ты заметил, что страницы в той книге меняются?

– Как это? Книжка ведь из воска! Как и все они!

– То-то и оно… Вернее, менялась, разумеется, не вся книга, а картинки и текст на открытых страницах. Но это еще что! Там менялось абсолютно все: позы, осанка, даже мимика восковых фигур. Неужели не заметил?

– Даже близко ничего не было. По-моему, ты того, Эрос… Надо бы тебя перегрузить, как комп.

– Ну как же, Кондрат! Вначале Сталин смешивал коктейль, но стоило только поменяться освещению, как генсек закурил трубку.

– Что, что поменялось?

– Фишка в том, что всем на выставке управляет свет. Он же дирижер, он же скульптор и декоратор… Творец.

– Ха, вот откуда такое название – «Бог и злодеи»!.. Но почему богом назвали свет?

– Привет! А Кого у нас называют Богом? На Кого надеются, Кому молятся, чтоб Он повторялся вновь и вновь?! Это все Он – Свет…

– Не знаю. Для меня бог все равно что-то абстрактное и очень древнее. Как пирамиды в Египте.

– Ну что ты! Бог – наш современник. Более того, Он ровесник каждому из нас – тебе, мне, нашим матерям и учителям… Такая у Бога привилегия – жить в одном времени с каждым из нас. С каждым – исключительно в его времени.

– Это все философия, твои досужие рассуждения, Эрос. А вот на выставке – реальное чудо. Если ты, конечно, не разводишь меня со светом. Если свет и вправду всем управляет… Круто!

– Не то слово! Мне становится страшно при одной мысли, что там сейчас происходит!

– Но выставка ведь закрылась?

– Закрылась. Но что-то мне подсказывает – свет не погас. Свет остался и по-прежнему управляет фантастическим миром. Не дает покоя восковым злодеям. Ну и наказаньице придумали – сотворить из великих злодеев посмешища!.. Хм, как в самом деле важно выбрать нужный угол освещения.

– Так ты и правда веришь в это? Что и после закрытия выставка продолжает рабо… Что она до сих пор жива? И знаменитые политики, убийцы и террористы, точно наши малолетки или бандюки, тусуются, пьют и гуляют? Всю ночь? От заката до рассвета… Хм, прикольно, что ж вытворяют злодеи, пока за ними никто не наблюдает?.. Ладно, все это фигня. Приехали. Вылазь, Эрос, мне пора.

– Угу, прикольно… Слушай, Кондрат, у меня создалось впечатление, что тебе не терпится посмотреть, что там сейчас происходит.

– Да что я псих, что ли?! На фиг мне та выставка! Это все равно что ночью на кладбище сходить, поглазеть, как покойнички развлекаются.

Кондрат почти бесцеремонно высадил друга у ворот его загородного дома, к которому мчал около часа по заснеженной трассе. И, не дождавшись, пока в черном доме вспыхнут огни, повернул обратно. «Дэу» взяла резкий старт, колеса чуток пробуксовали, взвизгнули тормоза – и машина умчалась, мигнув на прощание задними фонарями. Эрос в ответ вяло махнул рукой и исчез в безлюдном дворе.

В отличие от музея жизнь в доме проснулась лишь с появлением юноши. И свет тоже ожил лишь с его приходом. Эрос вздохнул с облегчением. Он почувствовал себя дома маленьким богом, которому здесь все дозволено, все подвластно. Даже любовь. Улыбаясь мягким, как свет в доме, мыслям, Эрос посмотрел на часы: скоро приедет Ален…

3

Да плевать Кондрату на ту выставку!.. Что ж его так завело? Кондрат не находил себе места, всю дорогу до Сум ерзал, возил задницей по кожаному сиденью, будто там, в его седалище, скрывался очаг его сомнений и тревог. И его непременно нужно было погасить, затереть…

Дорога рвала руль из рук, заставляла скакать мысли, разбегаться окрест, по черным бескрайним просторам… И вдруг возвращала назад, обратив мысли в странные, удивительные образы и воспоминания. Неожиданно Кондрат вспомнил лицо того воскового мальчишки. С какой жадностью, с какой живостью в нереально выпученных, словно не переживших восторга, глазенках, он ловил рассказ Сида Вишеса. Несуществующую байку отпетого хулигана. Музыканта-провокатора… По большому счету Кондрата зацепила только книга, которую Сид читал пацаненку. Ну да, конечно, делал вид, что читает. Но как здорово это у него получалось, как правдоподобно… Кондрат, поклонник «Секс Пистолз», считавший себя искушенным знатоком их творчества, точней антитворчества, заглянув в восковые страницы, вдруг обнаружил, что не знаком с этими страницами биографии «пистолетов». Да, сейчас, уже на подъезде к городу, упрямо преодолевая безжизненный зимний эфир, Кондрат мог поклясться: не знаком! Почему-то именно в эти минуты, когда стихия всеми правдами и неправдами пыталась прорваться к нему сквозь хрупкие стены машины, волком разорвать в клочья овечье тепло его сердца, эта клятва стала для Кондрата самым важным делом. Понимание того, что ему придется прикоснуться к неведомой тайне, познать нечто необыкновенное, глубоко личное, а не связанное с одной лишь далекой, архивной музыкой, наполнило смыслом ближайшие часы его жизни…

На ближайшем светофоре Кондрат резко притормозил, вернул машину на несколько метров назад и, газанув, рванул вправо. Влетая с одной улицы на другую, пересекая перекрестки, поглощая пространства… В эту ночь все дороги вели его к музею.

Заглушил «дэу», квакнул брелком сигнализации, перешел на другую сторону улицы, абсолютно пустой, вылущенной, как белый стручок фасоли. Один лишь снег в глазах, снег во рту, снег на душе… Со двора приблизился к музею. Выставка располагалась на первом этаже. Сквозь опущенные жалюзи едва-едва просачивался свет. Он не показался Кондрату ни магическим, ни всесильным. Парень прошелся вдоль задней стены здания, вернулся назад – во двор выходили лишь два окна, похоже, служебных. Одно из них, к счастью для Кондрата, оказалось без решетки, вдобавок в старой деревянной раме. Кондрат огляделся, с недовольным видом покачал головой, все сильней раздражаясь, пнул ногой снег, исполосованный тончайшими нитями света, просеянными сквозь жалюзи, и, так и не найдя ни палки, ни камня, был вынужден вернуться к машине. Из багажника достал разводной ключ, грязноватый лоскут одеяла, который обычно стелил на землю, когда приходилось ковыряться под брюхом авто. Завернув ключ в одеяло, вновь решительно и зло шагнул к музею…

Все равно удар вышел звонким, рассыпчатым, словно беззаботный детский смех. Кондрат даже безотчетно прислушался: не позовут ли его к себе из невидимой, но, судя по отчетливой эйфории, близкой ребячьей компании… Черт, опять это невыносимое, недостижимое детство!

Торопливо оббив ключом осколки стекла, схватился за скользкую мерзлую раму, уперся коленом в стену, на полмига замер, собираясь с духом… И уже в следующую секунду пружинистым движением перебросил свое тело внутрь.

20 минут первого ночи. Выставка, как ни в чем не бывало, продолжала работу. Жила, как живет всякий, кому дарован этот бесценный шанс – быть. Быть здесь и сейчас. Вопреки самой ужасной нелюбви и безжалостному забвению, вопреки пожизненному одиночеству и необоримому страху всю жизнь жить с кем-нибудь вместе…

Отряхнув с себя снег и осколки стекла, Кондрат выбрался из комнатки, куда вело разбитое им окно, и очутился в эпицентре воскового мирка. Свет остался таким же ненавязчивым, непостижимым, как и прежде; злодеи – такими же непосредственными и неожиданными, какими и подобает быть истинным злодеям. Антигениям.

Путь из служебного помещения в первый зал, где демонстрировались клоны великих тиранов и распутников, проходил через пустую комнату. Кондрат удивился: ее так и не коснулась рука организаторов выставки. Комната пустовала с каким-то зловещим упрямством, словно предвещала беспредметным своим языком о приближающемся начале чего-то необыкновенного, внушительного, поражающего размахом и совершенством… Или, увы, наоборот, эта странная комната уже успела побывать ареной столь небывалого зрелища и в те минуты, когда юноша робко проходил ею, представляла собой жалкий отголосок великолепного действа… Кто знает, как было на самом деле. И было ли вообще что-нибудь, помимо этой пустой комнаты.

Голова Кондрата была занята совсем иными мыслями – книгой, что ждала его в соседнем зале. Кондрат так усиленно торопил встречу с таинственной книгой, так энергично представлял себе разворот восковых ее страниц, в воображении стремясь обогнать свой быстрый шаг, что, в конце концов, мысли его, видимо, не выдержав накала и напряжения, зашипели. Затрещали, зафонили, как плохо настроенный микрофон.

Но Кондрат остался глух и слеп к сигналам опасности, раздавшимся неведомо откуда. Совсем близко от него – не то из глубин перевозбужденного его сознания, не то из глубины необжитой, неживой комнаты… И вот уже треск, шум, все усиливаясь, неслись парню в спину – и всепроникающий, всех примиряющий чудный свет…

Транзитом проскочив пустое пространство, Кондрат очутился в гуще растиражированных злодеев. Бога среди них не было и в помине.

Кондрат бродил по выставочным залам, но думал, что заплутал в казематах ада. Данте со своей «Божественной комедией» просто отдыхал! Рядом с отдыхающими, балдеющими, тащущимися, танцующими звездами злодеяний и преступлений. Восковыми детищами безымянного кукловода – беспринципного приколиста, хохмы ради или, наоборот, сполнившись глубочайшего смысла, гастролирующего с ними по стране, большой и всеядной…

Чем дольше Кондрат находился среди восковых диктаторов, тиранов, террористов, распутников, тем глубже увязал в их гипнотическом, далеко не восковом обаянии. Тем сильней убеждался: они не простые куклы. Они совершенно не куклы! Вот если б можно было наделить их даром речи, способностью к изъявлению воли, они б тогда показали… Ха, да они уже показывают! Вон что вытворяют – слившись с компьютерами, слившись с гулящими девками, слившись с непотребными атрибутами порочной, разгульной действительности. Плотно, по-хозяйски, по-царски слившись с нашей убогой реальностью. Но, ах, какая жалость, – пока не в силах влиять на нее! Управлять, давить, насиловать нас – пока, к счастью, не в силах.

Кондрата не отпускал нервный озноб. По-прежнему было не по себе среди неодушевленных тиранов и развратников. Вот уже с полчаса он торчал в зале, с которого заново начал осмотр выставки, – в компьютерном игровом зале. Где Сталин и Гитлер никак не могли поделить победу… Наконец заглянул на пати. Веселье там приняло единственную, развратную форму: злодеи, разобрав по девице, замерли с ними в самых немыслимых позах. И только Вишес стоял как столб (удивительно, но стул под ним пропал) – все читал свою книгу… Разумеется, Кондрат зашел и в третий зал, где еще не был. Не сдержавшись, хохотнул, подивившись неуемной выдумке кукловода, устроившего для своих подопечных что-то вроде спортивной площадки. В самом деле было от чего веселиться. Разбившись на маленькие группки, убийцы и распутники пытались освоить разные виды спорта. Вон у футбольных ворот бестолково сбились в кучу Берия, Робеспьер и Маркиз де Сад; со зловещей ухмылкой на них смотрел Бин Ладен, в его опущенной руке, будто голова неверного, был зажат мяч. Иван Грозный, обойдя Нерона, вытянулся в затяжном прыжке, целясь мячом в баскетбольную корзину; Сталин и Калигула, от чрезмерного старания вытянув языки, пытались встать на скейтборды…

Кондрат недолго потешался над гореспортсменами (власть давалась им явно легче, чем победы в спорте) – что-то потянуло его назад, в первый зал. Зал виртуальных игр для почти реальных злодеев. И вот он вновь стоял здесь, дрожа и лихорадочно соображая, что собственно ему здесь надо. Среди этих антикварных монстров… Антикварных ли? Хм, здесь, в первом зале они казались Кондрату особенно правдоподобными. Всамделишными. Будто живыми. Вздумавшими повалять с ним дурака – прикинуться куклами.

Да, оживленные до предела, за которым, как принято считать, и начинается наша обычная, безыскусная жизнь, оживленные ровно настолько, насколько художник способен оживить свое творенье, восковые истоты очень странно вели себя в первом зале. Как не просто живые – живородящие. Зачиная от людского любопытства и слабости, они плодили страх, вскармливали его молоком своей ненависти. «Страхородящие», – непроизвольно вырвалось из уст юноши; в тот же миг он нервно хохотнул, безотчетно поспешив свести на шутку свою неосторожную реплику. Неужели он испугался? Это было похоже на правду: Кондрат и впрямь испугался, что восковые чучела могут услышать его, воскреснуть и разделаться с ним вживую. По-настоящему обрушить на него весь свой диктаторский гнев, всю дьявольскую мощь… «Бред! Что за бред?! Да они безвредней негра-манекена из „Чоловичого одягу“, что на Сотне! Тьфу, вот дрянь!» С этими словами Кондрат в сердцах пихнул Сталина, с невозмутимым видом сидевшего за компьютером. От удара генералиссимус, точно зазевавшийся школьник, ткнулся восковым носом в монитор; трубка – настоящая пеньковая трубка – с резким шумом отскочив от крышки стола, упала на пол.

От неожиданности Кондрат замер.

А так ли они были безопасны, как казалось ему? Как хотелось верить… Парень передернул плечами, повел по сторонам затравленным взглядом – совсем близко почудились шаги, шорохи… В восковую тишину вдруг ворвался шепот! Гремучий шепот, рожденный возбужденным горячим дыханием, перед которым не устоять ни живому, ни восковому сердцу!..

Парень нырнул под компьютерный стол, прижался к ледяным, будто вынутым из могилы, сапогам Сталина. В следующую минуту отчетливо услышал, как рядом прошли, по-стариковски кряхтя и вздыхая, бормоча что-то невнятно, обиженно: «…Бога в них нет… Окно разбили, холоду напустили, а главное, стекла-то сколько… Боженьки, кто ж это безобразие убирать-то будет?.. Не приведи Господь, унесут что-нибудь… Ой ты, старый я пень, так для того ж окно били, чтоб красть! Точно ведь куклу какую-нибудь утащили! Не дай Бог, батюшку Сталина – конец мне тогда! Я ж тогда затолкну тому гаду в зад весь запас соли!..»

На фиг Кондрату сдался тот Сталин! Парень отстранился от сапога генералиссимуса – ох и холоднющий, зараза! Странно, вроде ведь из воска, не изо льда… Да какая, к черту, разница! Хоть и изо льда! Он сюда совсем за другим лез. Неужто он стал бы подставлять задницу из-за какого-то гребаного сапога?!

Книга, вот! Ради нее он здесь! Кондрат рванулся, собираясь встать на ноги, позабыв, где находится, и со всей дури врезался головой в крышку стола. У-у, больно! Плевать!

Нужно было срочно хватать книгу, мотать отсюда к чертовой матери! Ящерицей выскользнув из-под стола, юноша с отчаянной решимостью бросился в соседний зал, проскочил мимо предававшихся разврату злодеев – их кукольная похоть больше не забавляла, – мимо роскошного дивана, нечаянно задел ногу восковой шлюшки… Книга по-прежнему была на месте – в чувственных, слишком чувственных, какие могут быть только у музыканта и наркомана, руках Сида Вишеса.

И малыш был на месте, тут же рядом. А Сид по-прежнему делал вид, что доверяет пацаненку самое сокровенное, запретное… Нет, отныне книга будет его! Кондрат крепко схватился за книгу, точно утопающий за волосы своего спасителя, в сильном волнении потянул на себя – безуспешно. Вишес неожиданно оказался крепким орешком. Крепким восковым орешком, ни за что не желающим отдавать книгу. «Шо за фигня?!» – психанув, Кондрат дернул на себя книгу что есть силы – в тот же миг, резко накренившись, кукла Вишеса упала на парня. «У, черт! Не может быть!» Только сейчас Кондрат разглядел, что книга вовсе не в руках Вишеса – хуже, книга была продолжением его рук. «Этого еще не хватало! Што ж делать?!» Парень порыскал вокруг глазами, надеясь найти нож или хоть подобие какого-нибудь резака, чтоб отрезать, отрубить книгу от куклы… Но вместо ножа вдруг увидел сторожа.

Старик – другой, не тот, что вечером погнал их с Эросом из музея, – испугался, похоже, не меньше вора. Седые брови, изломившись, будто мост от взрыва, хрупко застыли, зато нервно подергивался левый глаз; из полупустого рта, где лишь кое-где тускло поблескивало зубное серебро, раздавались сиплые звуки… Внезапно сторож вскинул ружье и, не целясь, пальнул в юношу. Кондрат даже не успел подумать, чтобы присесть или отстраниться в сторону. В следующую же секунду он почувствовал на лице мерзкое прикосновение воскового дождя – заряд, выпущенный стариком, пройдя, наверное, в полуметре от парня, разнес в мягкие липкие клочья голову Бин Ладена, стоявшего поодаль. «Боженьки, это ж не соль! Чем же Федырыч заря…» – не договорив, сторож в беспамятстве рухнул на пол. Звонким эхом отозвалось ружье, упав рядом.

Не долго думая – вообще не думая, – Кондрат взвалил куклу Вишеса на плечо и бросился прочь. Не оглянулся, ни разу не взглянул на вмиг осиротевшего малыша. Даже не вспомнил о нем… Ловко перепрыгнул через тело старика, невольно перегородившего проход, как угорелый, пролетел компьютерный зал, но, выскочив в пустую полутемную комнату, едва не умер от страха. Странный строгий голос, раздавшийся вдруг, как из засады, подействовал на юношу устрашающей, чем выстрел охотничьей картечью.

Загадочный голос внезапно изрек:

– «Он Дух незримый. Не подобает думать о нем как о богах или о чем-то подобном. Ибо он больше бога, ведь нет никого, кто был бы господином над ним».

Услыхав непонятное, пугающее – не то приговор всему миру, не то ему одному, кто не прочь поставить себя на один уровень с богом, – Кондрат, сраженный невидимым голосом, едва не последовал примеру старика. Пошатнулся опасно, нелепо взмахнул руками, точно умирающая птица крылами, но сумел-таки совладать со своими чувствами, сумел устоять на ногах.

В бытовке ждал ужасный холод. Ветер, свив студеное гнездо, повсюду плодил карликовых снеговиков – в разбитое окно наносил с улицы снег, где придется растил белые кучи. Чертыхнувшись, Кондрат в обнимку с куклой выпрыгнул во двор.

«Дэу» щедро замело снегом; машина походила на уменьшенную копию могильного кургана – правда, захоронили в нем не знатного скифа-кочевника, а бедного корейского волонтера…

Воскового Вишеса с книгой Кондрат усадил на заднем сиденье – с трудом просунул в дверцу. Потом руками-ногами торопливо расчистил перед машиной первые метры дороги…

Улицы, по обыкновению не сопротивляясь небесам, медленно, но неуклонно утопали в снегу. «Дэу» не без моторной натуги преодолевала дорогу домой. Дома же было тепло и уютно. Кондрат на плече донес куклу до лифта, поднявшись к себе на этаж, не стал задерживаться в прихожей, а сразу отнес воскового Вишеса в свою комнату. Осторожно прислонил к стене рядом с бра. Включил свет…

Тая, снег на его ботинках растекался грязно-мутной лужицей, будто парень топтался не в свежем снегу, а в задубелом ноябрьском месиве. Кондрат ничего не замечал вокруг, все внимание его было приковано к удивительной книге; он безуспешно пытался вчитаться в ее бесконечно заумные строки. Смысл их, и без того ускользающий, безжалостно заглушал странный голос, вместе со снегом и страхом принесенный снаружи. Таинственный голос, впервые услышанный в пустом зале музея, теперь упрямо бубнил в Кондратовой голове, а парню было невдомек, что голос пытался помочь ему, добросовестно озвучивая содержание книги. Означало это лишь одно: что не было в книге и близко ничего о скандальной группе, о вызывающей музыке, о беспутной жизни обреченных английских парней. А были в книге вещи гораздо страшней, чем обвинения королевы в фашизме, чем провозглашение себя анти-Христом. И то, что читал голос, была сущая правда, не вымышленная, не восковая; и столько в той правде было запредельных откровений, кого угодно заставящих сопереживать ей, страдать наравне с теми, кто хранил эту правду, что никакой ум не смог бы долго выдержать такого шквала истин, никакое сердце рано или поздно не пережило бы такого накала нечеловеческих чувств…

И настал момент, когда Кондрат понял, что больше не может. Ноги почти не держали, став ватными; уши не слышали, словно тоже набитые ватой, оттого спасительный голос неумолимо гас, все глуше произнося очередные истины; глаза едва-едва различали строки, набравшись, точно весенние полыньи, сердечной воды; руки, как за соломинку, схватившись за книгу, нестерпимо закоченели, будто держали не воск, а осколок льда. И уже вся душа восстала против напора непостижимых истин, непрерывно прущих с восковых страниц; и уже ум, придя в полное отчаянье, возжелал, чтоб горела книга синим пламенем, чтоб свечой сгорела в Богом забытом мирке… И вот тогда произошло это. Кондрат скорее почувствовал, чем увидел, как почернела, точно карамельный сахар, книга, как начали чернеть руки куклы, сжимавшие книгу. Как вся восковая фигура Сида Вишеса ужасно потемнела и скукожилась, будто обгоревший лист бумаги. Невероятно! Еще несколько мгновений – и кукольный Вишес станет меньше того воскового мальчишки, которому он с таким немым вдохновением читал свой загадочный фолиант. А сам фолиант, вконец почернев, вдобавок сожмется до размеров микроскопической записной книжки. Тогда ее страницы окажутся недоступны. А это значит, что все ранее услышанные истины обратятся в прах и яд. Потому что любое недосказанное, недополученное знание неминуемо превращается в прах и яд.

Но юноша этого, конечно, не знал. Он просто испугался неожиданным переменам, происшедшим с книгой и его восковым идолом – Сидом Вишесом. Кондрат, казалось, никогда не знакомый с интуицией, вдруг осознал: перемены коснутся и его, если он сейчас же ничего не предпримет.

Накинув на плечи куртку, схватив в охапку жалкую мумию – все, что еще оставалось от рослой восковой куклы музыканта, – он вылетел на площадку, сломя голову понесся по лестнице.

Авто словно кто сглазил. «Дэу» едва ли не становилась на дыбы при любой команде Кондрата. Отказывалась быть соучастницей плана, задуманного парнем. А он ничего особенного и не придумал, ни одной преступной, черной мысли! Просто хотел вернуть книгу в музей…

На четвертом повороте парень не справился с управлением – машину занесло, выбросило на тротуар, под самые витрины гастронома, где с весны до осени гудят летние столики – здесь он с пацанами любит пить пиво… Это ж надо, как кружит тачку, каток, что ли, здесь разлили?!..

Вечерком хорошо потянуть «Оболонь», вспомнить день, обсудить дела… Черт, откуда здесь дорожный знак?! Его ж отродясь здесь не было! Че-ерт!!.. «Дэу», больше не слушаясь водителя, закружилась в сумасшедшем вальсе. Звезды, небо, редкие уличные огни, свет в окнах домов, светящиеся витрины, светящиеся вывески магазинов – вся эта мерцающая, сверкающая панорама ночного города странным образом выпала из поля зрения юноши. Перед его глазами мелькал, слившись в неразрывную грязно-серую полосу, снег. Один лишь восковой снег… Наконец машина ударилась левой стороной капота о фонарный столб – лампочка на верху его едва-едва освещала строительные раскопки. От удара лампочка, коротко мигнув, погасла; за ней погас и тусклый свет в очах юноши, унося с собой летящую картинку снега. Все, восковой снег исчез. И страх за Сида, спрятанного за пазухой, тоже исчез…

4

Сид гнал как всегда напролом. Не разбирая дороги. Не признавая дороги… Молодая смазливая мамочка засмотрелась на его кондомистый кабриолет – на него, ужасного, в гладеньком до безобразия «порше». Сид обдал грязью ротозейку-красуню и ее беленького сыночка. Вот уроды! Нечего на пути становиться… Вдруг что-то темное со всего размаху ударило о лобовое стекло, брызнул в стороны фонтан кроваво-красных брызг. Вот, черт, он опять спутал педаль тормоза и газа. Крепкий, черт, героин… Да хрен вам, Сид знает, что делает! Нечего на пути…

Сид завел себя с первых аккордов. Нет, он пошел в разнос еще раньше, когда понял, что сбил ребенка. Того беленького мальчишку, мать его… Презрительно вытянув губы уточкой – его излюбленная гримаса, когда он входит в раж, – Сид бешеным селезнем скакал по сцене. Впереди с маниакальной навязчивостью маячил кровавый потек – рваное пятно крови, расползшееся, будто на стекле, перед его воспаленным взором. Как одержимый, Сид гнался за алой печатью его греха, метил грифом своей басухи в яблоко кровавой приманки. Безуспешно пытался пронзить сердцевину, размочить о нее гитару. По пятам, слившись в трубный ор, неслись крики фанов, подобно стихийной волне огня, подпаливая Вишесу кончики и без того пережженных перекисью волос.

Внезапно Сид замер, словно ему наконец удалось настигнуть кровавого беглеца – в тот же миг его самого настигли чужие чувства и чужой страх. С головой захлестнули, заглушили Сида Вишеса… Не смея выдохнуть, удерживая в груди крик, как последний глоток воздуха, он корпусом оттолкнул Роттена от микрофона и, ослепший, оглохший, загорланил строки, что первыми пришли ему в голову. Так давно пришедшие, что сейчас, хоть убей его, Сид не вспомнил бы, сколько вечностей это было назад.

– Террористы хавают деток,

Жрут, как коробки конфеток,

Жгут их невинные души…

А рядом Аллах бездушный,

Рядом Христос малодушный…

Так к чертям их царство!

Лже-ислам!

Лже-христианство!

Стало значительно легче. Измучив гадкими, ядовитыми песнями душу, вывернув ее наизнанку, Сид освободил ее от засилия совести. Ощущение было покруче, чем если бы он, ужравшийся виски, вздумал марганцем промыть желудок. Дерьмо ощущение, чего там ля-ля.

Но нет же, на душе и в самом деле почти кайф. На том месте, где жалко ютилась душа, – еще лайф…

По служебному ходу Сид проскользнул от вконец свихнувшихся фанов; со второго этажа, высадив оконное стекло каблуком сапога, прыгнул в мягкие сиденья «порше»; завизжал от радости, ощутив вновь прилив бесстыдства и злости; повернул ключ зажигания и в тот же миг, когда разноцветные всполохи игриво заметались на лобовом стекле, будто передразнивая огни на приборной доске, воткнулся взглядом в мутноватый след крови. Ох, ни хрена себе! Так значит, это все-таки было?! С ним и с тем, кого он снес!..

Сид загадочно улыбался. Какой он, на хрен, анархист! Улыбка обреченно трепетала на его утиных губах, словно тихое пламя на остывающих углях. К черту, все кончено! Жизнь ребенка не склеишь, как раздолбанную гитару. Не заменишь на ней струны, ни разу больше не споешь: «Придурки хавают деток – дети не мстят никому…» Теперь не отмажешься, не открестишься, не покаешься… Зато Сид придумал клево: засунул бомбу за пазуху. Сейчас он отъедет, чтоб не было рядом свидетелей, чтоб никто не заподозрил у цьому выбухи след террористов. А впрочем, какая, к гребаной мате… Бомба рванула – и Сид отъехал…

5

…В безграничном, непостижимом и невидимом мире Света всякая плоть – одно лишь слово, достойное разве что своего одинокого, редкого изречения; воплощению она не подлежит и вовсе. В мире Света, где властвуют святой Дух и его образ – Пронойа, – все рождается от мысли и мыслью же является – образом предыдущей мысли и прародительницей последующей. Мыслить – значит, открывать в себе свой образ.

Благодаря согласию и дару Духа незримого из его сына – света Христа, или Блага, – появились еще четыре света, четыре совершенных зона – Благодать, Мудрость, Чувствование и Рассудительность, а с ними четыре ангела и еще двенадцать других божественных эонов.

Первому совершенному зону покровительствовал ангел-свет Армоцель. Над вторым эоном стоял ангел Оройэль, над третьим – Давейтай. Над четвертым эоном был поставлен ангел света Элелет. Это ему достался необузданный, неукротимый, как исполненная гордыни земная женщина, зон Софиа-Эпинойа.

Своенравная Софиа-Эпинойа захотела сама открыть в себе образ. Свой образ, который, возможно, помог бы ей узнать о себе больше, понять себя, гордиться собой. Не испросив одобрения и согласия ни у Духа, ни у сотоварища, ни у себя самой, ни у кого-либо другого, Софиа вывела наружу мысль. Произвела мысль мыслью без чьего-либо без благословения. Без благословения – значит, в совершенном незнании. Во тьме незнания.

Неблагословенная, несогласованная, неодобренная мысль ее приняла вид непотребный, несообразный – вид змея с мордой льва. Софиа назвала безобразного сына своего – плод своевольной мысли, первого архонта, – именем, недостойным звучать в мире бессмертных, – Иалтабаоф. И, оскорбившись его видом, перенесла сына далеко за пределы святой Плеромы. Там, вдали от царства Света, Иалтабаоф создал свой мир, образовал другие зоны. А, соединившись с собственным безумием, породил двенадцать властей, последняя из которых, Белиас, властвует над преисподней поныне. И, помимо этого, поставил двенадцать царей властвовать над твердью небес и бездной ада. И подумал, что теперь он бог навеки.

Больная тьма спустилась на царство Иалтабаофа, на двенадцать его властей и двенадцать царей, поставленных им над небесами и адом. Больная тьма – это тьма незнания, смешавшаяся с божественным светом, бывшим в его, Иалтабаофа, матери Софии, заразившая этот свет невежеством и злобой.

Оттого Иалтабаофа согревал не чистый свет, но низкий пламень тьмы незнания. Этот пламень не оставлял ни единой надежды на спасение, угрожая разрушением самому Иалтабаофу.

Тот не стал ни нанимать охранников, ни обзаводиться лживыми двойниками, а просто нарекся тремя именами: помимо имени Иалтабаоф, присвоил еще два – Сакляс и Самаэль.

Иалтабаоф был нечестив в своем безумии, бывшем главной природой его. Иалтабаоф сказал: «Я – бог ревнитель, и нет другого бога, кроме меня». Таким образом, он, по-прежнему пребывавший во тьме незнания, сжигаемый изнутри нечестивым огнем, выплескивающий этот огонь наружу, вдруг объявил всем, кто служил ему: он – не один, есть еще бог, к которому протоархонт ревнует, которого побаивается втайне…

Однажды одна из властей, находившихся в подчинении у первого архонта, спросила у своего господина: «Иалтабаоф – это тело твоего имени, господин, или душа? Если тело, то, значит, имеет, изъяны и в назначенный срок умрет, и тебе придется брать в жены новое имя. Если же Иалтабаоф – душа твоего имени, то я совсем не знаю ее. А как я могу верить и подчиняться своему господину, если я не знаю его? Поэтому я спрашиваю тебя: как достучаться до души твоего имени? Чтоб лучше знать своего повелителя, чтоб наперед угадывать даже едва заметные повороты его души, вовремя присоединяться к маршам его воли». На это первый архонт ответил: «Мое истинное имя – бог, нерушимое, цельное, не подлежащее расчленению на душу и тело. Но если ты сомневаешься в этом, лукавый раб, я уничтожу тебя». Сразу после того памятного разговора, а может, задолго до него, Иалтабаоф вздумал усилить армию своих ангелов и демонов, с тем чтобы суметь противостоять Богу, к которому втайне ревновал. С которым открыто соперничал.

И всякую власть, всякого ангела и вещь всякую Иалтабаоф создавал и нарекал по образу и подобию истинных имен и творений, память о которых была передана ему великой матерью его Софией. Порядок восторжествовал в его мире, и Иалтабаоф не смог объяснить его. Что-то похожее на страх почувствовал он и новый приступ ревности, и ярость слепую… Он взревновал к Богу, которого ненавидел и которому был обязан. Незнающий, зато наделенный бессмертной силой матери своей, Иалтабаоф бесконечно возвысился над миром, сотворенным им, окутав себя и мир покровом кромешной тьмы.

Софиа же, узнав об этом покрове тьмы, обнаружив, как потемнел ее образ с рождением темного ее сына, беспокойно заметалась, не находя места в Плероме от стыда и раскаяния. Она молилась, и вся Плерома слышала молитву ее покаяния. И Дух незримый, вняв ее молитве и просьбам горячим, выслал ее из Плеромы, отправив на небо чужое, озаренное светом чужим, прозябающее в забвение под покровом чуждой тьмы. Так святой Дух послал Софию, дерзкую, но теперь раскаявшуюся, в царствие ее сына, дабы она устранила свой изъян. И только тогда бы вернулась. При этом светлейший Дух не оставил Софию один на один с ее темным огненным сыном, не бросил на произвол судьбы свой образ, извлеченный из его же мысли. Напротив, Дух незримый – свет и образ света, Бог и первый Человек – принял облик первого Человека, Метропатора, и проник первым в царствие Иалтабаофа. Проник одним лишь взглядом чистым – но как задрожал мир протоархонта, как всколыхнулись небеса! Как треснула, двинулась земля и основание ада! Как вспучились воды и как содрогнулась тьма, шаг за шагом уступая место белому свету! Засветилось даже дно вод, и благодаря этому, благодаря отраженным от дна лучам вдруг открылся образ святого Метропатора, запечатленный на поверхности вод.

И тогда Иалтабаоф впервые осознал, что Бог есть, Бог, которого он открыл в своей душе задолго до того, как Его образ отразился в беспокойных водах. Бог, которого протоархонт втайне ненавидел, к которому стремился… И тогда Иалтабаофа осенило: его царству нужен был свет, и теперь первый архонт знал, как раздобыть его. Непререкаемой волей своей он созвал совет всех властей и сил и изрек: «Создадим человека по образу Бога и по нашему подобию, дабы его образ мог стать светом для нас».

И все власти, все силы, все ангелы и демоны, выслушав приказ протоархонта, устремили взоры внутрь себя – там, в таежных тупиках и глухих закоулках их несовершенных душ хранились тайные знаки будущего человека. Знаки, неслучайно занесенные в них по безмятежной воле матери Иалтабаофа – Софии.

К творению человека неугомонный, движимый враждебным огнем, Иалтабаоф привлек громадные полчища сил и властей, ангелов и демонов. Каждый из человекостроителей отвечал за определенный орган, член, чувство, страсть будущего человека. «Назовем же его Адамом, дабы имя его стало для нас силой света», – объявил на весь свой эон первый архонт, и власти его приступили к невиданному до селе человекотворчеству.

Крима спешил создать ногти на руках, Астропос – правую грудь, Арехе – живот, Агромаума – сердце, Арабеей – пенис слева, Трахун – левую ступню, Фикна – ее пальцы, Миаман – ногти на ступне… И были поставлены те, кто будет трудиться во вновь сотворенных членах, и был поставлен господин над чувствами Адама, а другой – над его восприятием, третий – над воображением, четвертый ангел – над согласием, пятый – над всем порывом, который в скором времени увлечет человека в неслыханную историю, неведомую даже ангелам, – жизнь… Сборка человека продолжалась; на место одних ангелов и демонов, уже сделавших свое дело, но так не хотевших отрывать крылья от чистого тела Адама, приходили вторые, и третьи, и четвертые – настойчиво оттесняли первых и с загоревшимися очами продолжали святое и чудесное. Четыре демона должны были контролировать четыре важнейших источника, имевших место в теле человека, – жару, холод, влагу и сухость. И столько же демонов было поставлено господинами над чувствами и страстями Адама. Над удовольствием человека был поставлен Эфемемфи, над желанием – Иоко, Ненентофни над печалью, а Блаомэн – над страхом. И мать их всех есть Эстенис-ух-епиптоэ, а глава вещественной души – Анаро…

Десятки сил и властей, 365 ангелов собрались подле завершенного наконец тела Адама. Дух захватывало при виде идеально сотворенных и согласованных тел первого человека – тела вещественного и душевного. Дух захватывало, а душа в это время слезами обливалась – совершенное тело Адама оставалось недвижимо, продолжало лежать не дыша.

И тогда великий и милостивый Метропатор – образ Духа святого, – видя такое, послал в царствие Иалтабаофа пять верных светов. И они подсказали протоархонту: «Подуй в его лицо от духа твоего, и тело его восстанет». Иалтабаоф, не ведая того, что творит, подул в лицо Адама духом своим, а в нем, животворном, была заключена чистая сила его матери, Софии. И Иалтабаоф, душа которого продолжала пребывать во тьме незнания, навсегда простился со святой силой матери – выйдя из протоархонта, она вошла в душевное тело человека, с великой радостью соединилась с ним. Обретя силу Софии, Адам неожиданно двинул членами и… засветился. И тогда Иалтабаоф и его приближенные архонты поняли, что натворили, кого сотворили – создание, что светится, как истинное божество, мыслит лучше и выше их и свободно от их пороков и грехов.

Начинался неисповедимый путь человека; его невозможно было ни остановить, ни повернуть вспять. В пути этом Адаму пришлось испытать все черное и бесчеловечное, на что способны силы тьмы. Иалтабаоф с властями и ангелами несметными решили забрать обратно у человека силу Софии, вновь возвыситься над человеком, как в те времена, когда он был неодушевлен и недвижим. И вот настал час, когда, сговорившись, они одели Адама в смертное тело – живую могилу, слепленную из огня, земли, воды и четырех огненных ветров. Надели насильно тело-могилу – и сделали человека смертным.

Плерома не осталась равнодушной и безучастной к беде Адама. Блаженный Метропатор вновь проявил милость и снисхождение к первому человеку. И не мудрено: ведь даже под покровом живой могилы Адам оставался носителем благой силы Софии…

Враждебные архонты не прекращали испытания человека – поселили его в раю, где принудили отведать от дерева наслаждения. «Ешь! – приказали. – Но ешь неторопливо!» Ах, как непросто было вкушать от их дерева! Ведь наслаждение их горько, красота порочна, и все их дерево – сплошь нечестивость, тень от него – ненависть, а плоды – смертельная отрава. И тогда одиночество и малодушие, что ядовитей любой отравы, схватили в цепкие объятия Адама, намериваясь удерживать его вечно…

…Дух святой и незримый, он же благотворящий Метропатор, смилостивившись, послал на помощь Адаму Эпинойю – божественную искру света, рожденную от него же, Духа святого, и нареченную жизнью. Эпинойа была призвана помогать всякому живому творению и человеку в том числе, трудясь вместе с ним и искренне сострадая ему, направляя его к его полноте и подлинности, обучая его пути восхождения – пути, которым она сошла вниз…

Но в раю есть и другое дерево – дерево познания добра и зла. Находчивая и великодушная Эпинойа облеклась в кору того дерева, зовет-манит к себе незрячего душой Адама – но все напрасно. Окружили дерево-свет архонты и все многочисленные власти, дабы человек не прикоснулся к Эпинойе, не узрел своей полноты и подлинности и не узнал наготы своего безобразия.

Однако Иалтабаоф никак не мог успокоиться, настойчиво шел к тому, чтобы отобрать у человека силу его матери – Софии. Протоархонт изрек: «Я отягощу их сердца, дабы они не разумели и не видели» – и принес Адаму забвение. И тогда Эпинойа света скрылась, затаилась в человеке, подобно живой твари, спасающейся от беспощадной облавы. Но Иалтабаоф был непреклонен и нетерпелив; отдавшись воле безумия, он решил, что божественная Эпинойа укрылась в ребре человека, и пожелал извлечь из ребра святую искру света. Он извлек ребро, но Эпинойа скрылась дальше, глубже в Адаме. А Иалтабаоф, продолжая безумствовать, создал слепок, и слепок вышел в форме женщины – женской природы оказалась часть силы, взятая из ребра Адама. Сам того не ведая, увлеченный местью, Иалтабаоф в погоне за божественным и святым создал человеку сотоварища, женщину, – и оживил ее. После чего Эпинойа света открылась в обоих, и Адам отрезвел от опьянения тьмой и забвением и воскликнул, узнав в женщине свой образ: «Так! Это кость от моей кости и плоть от моей плоти». И с той поры прилепился к жене своей, и стали они двое одной плотью.

Точно в зеркале, открыл Адам свой образ в жене, несказанно обрадовался такому открытию. Но недолго радость длилась – совсем скоро новое открытие потрясло человека, опечалило его, заставило глубоко задуматься. Эпиной света, приняв вид орла, села на ветку дерева познания добра и зла, знаками стала приглашать людей отведать плод с того дерева. И когда они попробовали, ужаснулись, что они нагие, а тьмы в них больше, чем света. И удалились в унынии, страдая из-за изъянов, доставшихся им при рождении. А протоархонт, увидев, что люди все дальше и дальше уходят от него по пути самопознания, по пути света и благодати, пришел в неописуемую ярость. Безжалостным змеем он ворвался в брачный чертог человека и на глазах мужа осквернил жену. Покусившись не на младое тело, не на нежную душу, а на невиданное сияние, скрытое в сердце женщины, – сияние божественной Эпинойи. И Адам все видел, молча принял позор, не отбросил насильника, не убил врага…

Но не знал того первый человек, что жена его, Ева, досталась протоархонту уже неживой, с утраченной Эпинойей жизни. Дух незримый отнял у Евы святую Эпинойю, принадлежащую единой, нерушимой Плероме, раньше, чем темная власть овладела чревом женщины…

Обезжизненная, лишенная божественного света, Ева родила протоархонту двух сыновей – Элоима с медвежьей мордой и Иаве с кошачьей мордой. И вновь Адам смолчал, простил насильнику силу, жене – позор, себе – малодушие.

Один из сыновей был праведный, другой – неправедный. Иаве первый архонт поставил над огнем и ветром, Элоима – над водой и землей. И дабы обмануть людей и другие зоны, назвал демонических сыновей своих святыми именами – Каин и Авель. И по сей день осталось соитие, ведущее начало от протоархонта. Осталась темная жажда к порождению тел – так, как заповедовал потомкам Адама и Евы первый архонт Иалтабаоф. Он родил двух сыновей и наделил их духом обманчивым. Адам же недолго пребывал в бездействии и отчаянье; в скором времени ему открылось предвидение, в нем он увидел сына Пигераадамана – сына совершенного Человека, восседающего в царстве Света, – и породил образ сына истинного Человека. И дал ему имя такое же, какое было дано сыну Человека в высших зонах – Сиф. И это примирило его с женой, не ведающей о своем грехе и несчастье.

Когда Иалтабаоф узнал, как по-прежнему высок человек в сердце и помыслах своих, что он выше любых попыток, какие только ни совершал протоархонт, он возжелал таких же высот и вновь устроил облаву на Эпинойу света. Первый архонт держал совет со своими властями и силами, вместе они совершили черное прелюбодеяние с девственной Эпинойей. Таким образом протоархонт желал покорить непостижимый свет, окрепнуть его силой и безраздельно властвовать над всеми, поражая божественным сиянием, подавляя тьмой незнания.

Но вышло иначе. Вместо абсолютной силы и власти тихая Софиа – именно ею оказалась та странствующая Эпинойа – родила протоархонту Судьбу. А от судьбы, как от чумы, пошли великие людские беды и несчастья; и стала судьба едким непроглядным туманом между живыми тварями и Богом, между человеком и Духом святым, дабы один не мог узреть другого, дабы человек не мог разглядеть собственные грехи.

И уныние охватило всех, и душевные болезни от такой неразрешимой зависимости, от неизбежности доли и безбожной предопределенности. И даже протоархонту стало не по себе. Иалтабаоф раскаялся из-за всего, что стало существовать через него. Тогда вздумал он избавиться от изъяна, от судьбы беспощадной: послал на людей великий потоп. Но божественная Пронойа – первая мысль Духа святого, воплотившаяся в его образе, – была на чеку. Силой света Пронойа указала Ною на приближающуюся беду и других сынов человека пыталась наставить, направить на путь спасения. Но не все вняли и подчинились божественной воле, оттого в спасительном светлом облаке сбереглись немногие – избранные, те, в чьих сердцах Софиа-Эпинойа пустила самые крепкие верные ростки.

Когда протоархонт увидел, как золотое облако во главе с Ноем уходит все дальше, неподвластное ни потопу, ни судьбе, ни воле архонтов, тьма вновь затмила его разум, погасив последнюю искру божественного света, зароненную его несчастной матерью, Софией-Эпинойей.

Иалтабаоф собрал новый совет со своими властями, постановил рассеять, уничтожить светлое облако, а дочерей человека вернуть и зачать с ними новое потомство, и покорить навеки веков. Поначалу ангелы не добились успеха у человеческих женщин – те отвергли притязания мерзких служителей протоархонта. Иалтабаоф пришел в ярость, узнав о таком непокорстве, и тут же создал дух обманчивый. Наподобие истинного – Духа святого и незримого. А ангелам приказал принять облик сотоварищей женщин, вооружил изменчивых ангелов духом обманчивым. И дал им в дорогу золото, серебро и камни драгоценные, и другие дары, а главное, наделил лестью и лукавством. И ангелы, преобразившись в людей, наполнили души женщин духом обманчивым. И пали женщины, и совратили их ангелы-оборотни. Стали люди стареть и умирать, не найдя истины и не познав Бога истины. А ангелы продолжали брать женщин и рождать детей во тьме по подобию их духа. Все живущие заперли свои сердца, отныне не способные снова впустить в них свет божественный, навеки веков полоненные духом обманчивым.

И тогда вновь настал черед совершенной Пронойи. Трижды она вступала в величие тьмы, дважды отступала, теснимая то лукавством темных сил, то малодушным страхом за тех, кого она жаждала спасти. Но вот настал третий черед. Пронойа окунулась памятью в светлый образ Духа незримого, истинного, коим сама являлась, и, наполнившись чистой силой Плеромы, ступила в середину темницы – в темницу тела человеческого. Воскликнула, едва-едва справляясь с отчаяньем: «Тот, кто слышит, да восстанет он ото сна тяжелого!» И вдруг человек, еще безымянный, неизвестный, бесславный, заплакал: «Кто тот, который называет имя мое, и откуда эта надежда пришла ко мне, когда я в оковах темницы?» И Пронойа отвечала, почувствовав облегчение и надежду: «Я Пронойа света чистого. Я мысль девственного Духа, который поднял тебя до места почитаемого. Восстань и вспомни, ибо ты тот, который услышал… И стань, оберегаясь от сна тяжелого и заграждения внутри преисподней».

Так посланница Духа святого пробудила человека после долгой спячки, смертельной спячки и запечатлела в нем свет пятью печатями, дабы отныне ни смерть, ни дух обманчивый, ни судьба не имели окончательной силы над новым человеком…

6

…В больнице от него не отрывали глаз и рук врач с мерзко заботливой миной и три смазливых сестрички. Этих голодных девах Сид хотел бы трахнуть по очереди, когда встанет. Если встанет вообще с чертовой больничной лежанки!.. Тогда будет жить, тогда трахнет их всех сразу. А сейчас… У-у, как же больно сейчас! Но не скулить! Улыбаться! Губы уточкой, он же, черт, Сид Вишес!

Эта рыжая, самая улыбчивая и грудастая из трех медсестер, словно в отместку ему за будущее траханье с ее подружками, говорит:

– Сэр, к вам пришли… Молодая леди с ребенком. Они давно добиваются свидания с вами. До этого я им отказывала, но сегодня мадам очень просила…

– Хоть не ври, дрянь. Заплатили тебе, небось, хорошую зелень… Ладно, пусть заходит. На полминуты. Иначе, на фиг она нужна…

В палату вбежал ребенок и в нерешительности встал посредине. От удивления у Сида полезли вверх брови, утиные губы сами собой выпрямились, на смену презрительной гримасе пришла улыбка – изумленная, согретая кроткой радостью встречи. Сид только сейчас заметил, какие у мальчишки длинные, точно у девчонки, ресницы. Боже, тот пацаненок жив!.. Но может, это он, Сид Вишес… мертв? Может, они оба в раю и вот – встретились?

– Ты-ы… – задыхаясь, прохрипел Сид. Будто кто вцепился ему в горло, будто страх и впрямь имеет стальную хватку. Захотелось тут же от всего избавиться – от капельницы, от чертовых безжизненных простыней, от образа беленького мальчика. – А мамка где, ма…

Следом за чистеньким ребенком, испуганно ссутулившись, безуспешно борясь с собственной красотой и свежестью, в палату шагнула молодая женщина. Черные глаза ее блестели, словно натертые воском; они бегали, бегали, казалось, лишенные шанса когда-нибудь остановиться и успокоиться.

– Сэр, это такое… недоразумение. Простите. Простите моего сына! Он так мал, он… всего лишь пил сок.

С этими словами мамаша легонько подтолкнула сына к больничной кровати.

– Пил сок? Значит…

«Боже, значит тот след на стекле – не кровавое пятно, – Сид на миг закрыл глаза, – а потеки от сока. Боже, как просто». В следующую секунду, приподнявшись на локте, жадно заглянул в лицо мальчишки:

– Сок – это класс, у?.. Ну веселей, парень! – двумя пальцами, указательным и средним, Сид приподнял мальчику подбородок – кожа на нем была фантастически нежной, мягкой. – Все ж живы – ты и я. Черт, нам с тобой повезло! Я правильно говорю?

– Угу, – мальчик согласно кивнул.

– Как тебя зовут?

– Кон… Кондрат Гапон.

7

«Эй, парень, все в порядке?» – встревоженный мужской голос и чья-то рука, крепко встряхнув его за плечо, вернули Кондрата к жизни. Не осторожно и плавно, как во сне, когда явь мягко накладывается на дрему, – а резко, почти безжалостно. «Ух, да ты весь в крови! Эко тебя угораздило! Дай-ка оботру… Что ж ты толком руль держать не можешь, а туда же…» Когда юноша наконец разомкнул тяжелые и липкие, будто в меду, веки, он их тут же едва не закрыл – таким неприятным, отталкивающим показалось ему лицо незнакомца. Случайного человека, не побоявшегося заглянуть в мертвую машину.

У незнакомого сердобольного мужика было утомленное немолодое лицо и светлые глаза. Они светились тем ярче, чем уверенней Кондрат ощущал себя во вновь обретенной реальности.

– Пил?.. Вроде нет, по твоему дыханию не чую. Ладно, отвезу тебя в ближайшую больницу.

– На фиг больницу! – неожиданно твердо, даже грубо отрезал Кондрат. – Мне нужно в музей!

– Да кто ж тебя с разбитой мордой пустит?! Да еще посреди ночи! – застигнутый врасплох столь бурной, озлобленной реакцией хлопца, незнакомец невольно попятился от него. Мужик уже пожалел, что полез в эту тачку, будь она не ладна!..

– Ты поможешь! Кто ж еще?! – продолжал грубить Кондрат; но вдруг взмолился, чуть ли не хлюпая носом. – Дяденька, мне позарез нужно в музей! Одну штуку вернуть!

– Ну, раз ты так просишь… Точно за жизнь свою.

Мало того, что мужик на редкость был добрым, он еще и таксистом оказался. Остановил такси прямо против разбитого окна. Кондрат порывался заплатить свыше, мужик же с недвусмысленным видом сунул парню под нос натруженный кулак. Затем, так же ни слова не говоря, подставил плечо, уверенным движением подсадил парня.

На месте разбитого стекла была наклеена газета. От налетавшего ветра она легонько вздувалась, жалобно шелестела. Кондрат, к месту вспомнив Буратино, разорвавшего знаменитый холст в доме папы Карло, порвал газету. Улыбнувшись воспоминаниям, прыгнул вниз – под ногами угрожающе захрустели не то осколки стекла, не то ледяная слюда.

Юноша, осторожно отворив дверь, выглянул наружу… и немедленно ослеп. Свет в пустой комнате, до этого тщедушный, рассеянный – каким его запомнил Кондрат, – в этот раз оказался неслыханно резок, невыносим! Будто свет ждал этой встречи, наперед зная о ней, готовился к ней, аккумулировал, собирал свои силы в жесткий слепящий пучок. Хлестнул по глазам юноши – и не промахнулся.

– Черт! – Кондрат инстинктивно вытянул перед собой руки, тотчас повернулся, чтоб вернуться, скорей спастись от слепящего стражника, но внезапно уперся в стену. Глухую, черт, стену. – Да что это, боже?..

– Что ж вы, юноша, то чертыхаетесь, то Господа Бога вспоминаете? – за спиной вдруг раздался стариковский голос. Похоже, не только один запредельный свет поджидал здесь Кондрата, сторожил в слепящей засаде… Сторож смущенно откашлялся. – Постой, постой, а это не ты… Батюшки! Да это ж в тебя я всадил заряд! Боженьки, так ты жив?!

От стыда и еще какого-то нового чувства, имя которого Кондрату пока было неизвестно, он был готов провалиться сквозь землю. Сквозь затоптанный его неизменно грязными буцами пол. Блин, где он столько грязи набрал? Под ногами расплывались две мутноватых лужицы. Дежавю. Где-то Кондрат уже видел такое… Сверху в лужицы падали таинственные, необъяснимые капли. Не иначе, плакало его, Кондратово, тело.

Скорчив неловкую, извиняющуюся гримасу, парень повернулся к старику.

– Я вас прошу… Не сердитесь на меня. Я не хотел… Я только хотел вернуть!

– Да что ж ты, Господи?! – старик смертельно побледнел; на миг его лицо стало похоже на лицо ребенка. Сторож в страхе отступил назад, будто услышал признание в ужасном преступлении. Вдруг перешел на свистящий шепот. – Да здесь же нельзя! Тут же не я – сам Господь за всем наблюдает. Это ж все Его. Как же можно было брать?

– Замолчите вы! – в истерике сорвался Кондрат. – Я не убийца! Ничего такого не сделал!.. Только книгу взял. Посмотреть. И Сида. Потому что Сид был с книгой…

– Кто был с книгой? Сатана?! Чур меня, чур!! – зрачки у старика исчезли, он вытаращился на парня выпученными от ужаса белками. Неживыми, восковыми белками.

– Да нет же! Нет!! Вот – восковая кукла! – Кондрат в отчаянье полез за пазуху, чтоб скорей достать злополучного заморыша, воскового уродца – увы, все, что осталось от злодея Вишеса и его проклятой книги… Но рука нащупала мокрое, холодное, уже не больше детского кулачка.

Когда Кондрат разжал пальцы перед ошалелым взглядом сторожа, на какое-то время и сам замолчал, обмер, уставившись невидящим взором на собственную ладонь.

В его руке таяли остатки не воска, а обыкновенного снега. Под сердцем Кондрат носил маленький снежок…

* * *

В тот же день, точнее, вечер, наступивший после сумасшедшей ночи, Эрос и Кондрат пили малиновый глинтвейн в любимом кафе. Что удивительно, этот чудесный напиток они и заказали. Похоже, друзья впервые угадали настоящую жажду души… Кондрат во всех подробностях рассказывал Эросу, как этой ночью снял молоденькую девчонку, привез домой и протрахался с ней до рассвета.

– Представь, она девственницей оказалась!.. Это я к тому говорю, что все твои предсказания сбылись: платок в пятнах сока – это к ее крови, ключи от машины – к прогулке. После ночи любви мы два часа катались по спящему городу…

– После ночи любви – по городу? – не поверил Эрос. После бешеных шестичасовых скачек с Ален у него дрожали даже губы, зато мужская плоть одновременно упоенно пела и просила пощады… Заметно стукача зубами о стенку бокала, Эрос отпил большой глоток ярко-малиновой жидкости. Вдруг снова спросил. – А ребенок-то причем?

– Какой еще ребенок? – насторожился Кондрат; какой-то Эрос сегодня чересчур недоверчивый. И странный.

– Ну, третьим ключевым элементом, вещей вещью, как ты выразился, было воспоминание. Забыл, что ли? Ты ж жаловался, что тебя преследуют мысли о каком-то ребенке… Девчонка-то хоть совершеннолетняя?

Кондрат не знал, что и ответить. Не рассказывать же правду?

Content

Павел Парфин
Гемоглобов

Гемоглобов

Будильник Палермо

1

2

3

4

5

Сид Вишес и протоархонт

1

2

3

4

5

6

7