Дилов Любен

К вопросу о дельфинах

Я находился тогда по ту сторону глобуса, в огромном прекрасном городе на берегу Тихого океана. Там как раз заседал международный конгресс океанологов, и мое журналистское удостоверение позволило занять место на галерее.

Первым выступал известнейший специалист, пионер в изучении дельфинов, директор самого крупного океанариума. Но, несмотря на профессорское звание, он повел себя скорее как популяризатор своих идей, чем солидный ученый, — почти цирковым жестом он подал знак ассистенту, тот включил магнитофон, и зал наполнился плеском, криками, писком, бульканьем. На этом фоне отчетливо прозвучало:

— Т-тобрый т-тень, т-трузья люти. Шелаем сторофья и успех-хов. Т-тобрый т-тень, т-трузья люти. Шелаем сторофья и… — и длинный ряд звуков, тихих и ласковых, словно объяснение в любви на непонятном языке.

Профессор торжествующе произнес:

— Это дельфин Моро. Прошу вас завтра в океанариум, там он лично поговорит с вами.

Зал готов был взорваться аплодисментами, но в партере кто-то громко выкрикнул: — Позор!.. Убийца! Убийца!

Возмутитель спокойствия вырвался из рук служителей и, как кнутом, рассекал воздух своим скандальным «Убийца!» Потом он вдруг покорился и позволил вывести себя.

Я бросился за ним. Не помню, что я говорил, чтобы завоевать его доверие, как мне удалось убедить его зайти вечером ко мне в гостиницу. С порога он спросил с вызывающей иронией:

— Ну, так что же вам сказал профессор?

Отрицать, что такой разговор действительно состоялся, не имело смысла.

— Он глубоко сожалеет, вы были его лучшим сотрудником. — деликатно ответил я, но его улыбка разозлила меня, и я рискнул добавить:

— Он сказал также, что у вас появились какие-то странные идеи и однажды ночью, в состоянии сильного душевного расстройства, вы выпустили в океан всех его дельфинов. — Вы должны выслушать и другую сторону в этом споре, — спокойно произнес мой собеседник.

— Выслушать… кого?

— Пойдемте, — попросил он тихо, словно остерегаясь проявлять настойчивость. — Уверяю, вы не пожалеете.

Против этой печальной кротости невозможно было устоять.

— Давайте возьмем такси, — предложил он. — Сейчас луна рано заходит, времени у нас мало, а нам нужно уехать подальше от людей.

Ну конечно! Как же обойтись без луны — атрибута всех глупостей, которые хотят выдать за таинственные или романтические!

Я ругал себя за то, что поехал (да еще на такси, это при моем финансовом положении), уступив просьбе сумасшедшего. Господи, дернуло же меня связаться с этим идиотом.

— Извините, — словно проснувшись, заговорил он, — Знаете, когда я собираюсь к нашим друзьям, мне надо подготовиться, освободить свою душу ото всего, что ей мешает. Вы меня о чем-то спросили? О любви к дельфинам? Видите ли… Вот, например, я вас не знаю, но, скажем, люблю вас и, чтобы вас узнать, разрежу вам живот — посмотреть, как вы устроены внутри, разобью вам череп, насую в мозг разных электродов. буду смотреть, как вы реагируете на раздражение электрическим током, стану колоть вас иглами и, наконец, вооружившись палкой, начну принуждать вас учить язык марсиан, если таковой существует. Как бы вы отнеслись к такой любви?

Я хотел прервать его словами: «Мне известна маниакальная программа общества защиты животных!», но побоялся сделать это. Если сумасшедший невинным тоном говорит тебе о разрезании живота и других подобных вещах, невольно приходится охлаждать свой полемический пыл.

— Знаете, когда меня объявили сумасшедшим? Когда я научился разговаривать с дельфинами. Это умели многие. До меня. Старые рыбаки, для которых море — жизнь, а не фабрика рыбы…

Я вспомнил, что мой друг Борис "Априлов, скитаясь по Черноморскому побережью, встретил однажды такого рыбака; он написал о нем рассказ — поэтическую историю о помешанном добряке, чья нетронутая цивилизацией душа сохранила способность общаться с природой. Мой ночной провожатый продолжал задумчивым голосом:

— Это было тогда, когда я силой перетащил их одного за другим и выпустил в океан.

— Силой?

— Да, они так самоотверженно любят нас, что не хотели покидать океанариум. Некоторые вернулись. Плавали вдоль берега и ждали, когда выйдут люди профессора. Сами пошли к ним в сети. Они готовы переносить любые страдания, лишь бы заставить нас увидеть их желание быть понятыми. Потому что они нас знают. Даже те молодые и храбрые дурачки, которые вернулись, даже они нас хорошо знают.

— Вот как? — произнес я. — Но как же вы научились разговаривать с ними?

— Не научился, а внезапно понял, что разговариваю. Это случилось однажды ночью. Луна была большой и чистой — в такую ночь особенно трудно заснуть. Тысячи моих попыток понять что-нибудь в тех пятидесяти звуках, которые издавали наши питомцы и которые я бесконечно записывал на магнитофон, были безуспешными. Я совсем отчаялся, а к концу жаркого летнего дня валился с ног от усталости.

Я присел на край бассейна, смотрел в воду и вздыхал. Вдруг у моих ног из воды высунулась голова Ники. Было очень светло, я сразу же узнал его и сказал: «Я разбудил тебя, Ники? Извини, мальчик мой, сейчас уйду». И тут я вдруг услышал, что он отвечает мне: «Меня разбудило твое страдание, друг мой». Я почувствовал, что слышу это внутри, в себе, не звуками, но все-таки отчетливо и ясно. Кто-то настойчиво говорил мне: «Почему ты страдаешь, друг мой? Не надо страдать! Вот ты и понимаешь меня. Я тот, кого вы назвали Ники. Сначала это имя казалось мне глупым, но когда я понял, что вам приятно называть меня так, я полюбил его. Не давай своей мысли ускользать от меня и от тебя, друг мой. Не отпускай ее. и мы сможем разговаривать. Нам есть что сказать друг другу, правда?» Я не позволил своей мысли ускользнуть. И всю ночь мы разговаривали с Ники. Оказалось, что о дельфинах я ничего не знал, хотя десять лет изучал их и дружил с ними. А Ники знал многое о людях, знал даже вещи, которых не знал я, но с которыми согласился, поразмыслив немного.

Я опять и опять беседовал с Ники. Обошел все бассейны и в третью или четвертую ночь побеседовал с каждым дельфином в отдельности. А на пятую ночь не выдержал — я действительно лишился рассудка после всего, что услышал, — и выпустил дельфинов в океан. Больше не мог спокойно смотреть, как профессор истязает их, а они, мучая себя, стараются как-то приспособиться к его зверским исследовательским методам. Вот как все это началось.

«Знакомая история! — сказал я сам себе. — Шизофреническое раздвоение личности. Многократно описанный синдром». И вдруг услышал рядом с собой тихий смех.

— А знаете, ведь и люди могут так разговаривать друг с другом. Стоит только захотеть и чуть-чуть поупражняться. Хотите, я повторю то, что вы сказали сейчас? Вы сказали: «Знакомая история. Шизофреническое раздвоение личности».

В состоянии какого-то гипнотического сна я оказался посреди шоссе, под звездами и под луной, которая проложила по океану новое мерцающее шоссе.

— Хорошо, что вы отпустили такси. Вернемся мы пешком, ночь хорошая, и мы чудесно прогуляемся. Вы человек добрый, поэтому я и доверился вам. Знаете, у дельфинов я научился распознавать людей и редко ошибаюсь, потому что научился иногда слышать то, о чем люди говорят сами с собой.

Передо мной вздымался волнами и глухо рокотал Тихий океан. Но сейчас это был не тот океан, в котором я вчера плавал. Это была живая масса без конца и края, которая вздымалась, рассеченная надвое лунным ножом. Она гипнотизировала меня миллиардом серебряных глаз и звала меня голосами миллиардов существ.

— Сейчас я позову их, — сказал мой провожатый. — Сидите неподвижно и слушайте себя. Обдумывать будете потом, сейчас самое важное — верить!

Он говорил громко и внушительно. Может, просто хотел перекричать шум прибоя?

— Вы должны верить! Верить тому, что услышите в себе. В этом нет мистики, нет и самовнушения. Это как разговор с собой. Когда вы захотите спросить их о чем-нибудь, спрашивайте себя, если захотите сказать им что-нибудь, скажите это себе. Но вы должны быть абсолютно искренни, так искренни, как человек очень редко бывает даже с самим собой. Ведь самое трудное для нас, людей, — освободиться от притворства и самообмана, от самообольщения и от мифов, которыми населен наш мозг. Если это вам удастся, вы будете разговаривать с дельфинами. Потому что это, видимо, язык Вселенной или жизни во Вселенной, или, по крайней мере, мыслящих существ во Вселенной. Мы тоже знаем его, каждый человек несет его в своих клетках, но он так редко проявляется в нас, что мы перестаем его понимать.

Волны внизу бились о скалу, она гудела и вздрагивала от ударов, а каждая клетка моего тела вздрагивала и гудела голосом океана. Мой ночной провожатый встал лицом к этой вздымающейся, говорящей живой массе без конца и края. И я увидел, что он больше не человек, не безумец, а часть этой массы, мускул илк клетка, издающая тот же протяжный, полный чудовищного стремления к соединению крик, что исторгался из бездны рассеченного лунным ножом океана. Я сидел и слушал его и уже не мог понять: мой ли спутник это кричит или криком заполнено все вокруг.

— Я ждал тебя, — крик вдруг превратился в слова. — Но ты опоздал.

— Извини, — ответил кто-то. — но я не один.

— Я видел. Кто это с тобой?

— Человек, который тоже любит вас.

— Нет, он не любит нас. Он боится.

— Да, пока еще боится, но он добрый. Где остальные?

— Сейчас придут. Они ушли наловить рыбы для тебя.

Я слушал эти два голоса, которые были совершенно одинаковыми, но все же это были два голоса. Мой провожатый внезапно обернулся, я вздрогнул и перестал их слышать.

— Первый приплыл, — сказал он мне.

— Я понял, — ответил я. — Слышал ваш разговор. Скажите ему, что я совсем не боюсь.

— Хорошо, — поколебавшись секунду, ответил мой провожатый, а я напряг слух, напряг до боли.

— Вы слышите ответ? — спросил он меня спустя некоторое время.

— Нет, — сказал я.

— Потому, что не сказали этого себе. Я ведь предупреждал вас, что вы должны быть искренни.

— А что он ответил?

— Что вы и теперь боитесь. Боитесь океана, меня, того, что в них, и того, что в вас самих, что рвется из вас наружу, чтобы соединиться с тем, что в них.

Я изо всех сил зажмурился, и взрыв темноты потряс меня, а вслед за этим взрывом наступила внезапная и полная тишина. Одновременно и тишина, и темнота, и пространство, которые увеличивались, ширились и превращались во мне в такую необъятность, какая существует, наверное, только между галактиками. И в этом межгалактии мой голос произнес:

— Нет, уже не боюсь…

— Да, теперь ты боишься меньше. И мы можем стать друзьями. Ты перестал быть человеком в вашем смысле слова, человеком — телом, а я для тебя больше не животное, и мы сумеем понять друг друга.

— Но что же мы тогда? — спросил я с напряженным ожиданием.

— А вот этого я не знаю, — беспечно фыркнул он, и тут я увидел, что он весело кувыркается в волнах, как это обычно делают дельфины, — увидел, но глаза у меня были закрыты! — Сейчас мы знаем только, чем мы не являемся и чем не должны быть. А вы, к сожалению, еще не дошли даже и до этого.

— Раз мы друзья, нам не следует обижать друг друга.

— Это не обида. Я буду говорить тебе наши истины, а ты будешь говорить мне твои. Так разговаривают друзья.

Я попытался вспомнить какую-нибудь свою истину, чтобы сказать ему ее, но мне это никак не удавалось; все мои истины словно превратились в темноту, тишину и пространство. Поэтому я спросил:

— Почему вы нас любите?

— Как же не любить своего младшего брата, стоящего на перепутье?

— Это одна из ваших истин?

— Да, — ответил он и опять кувыркнулся.

— Дважды два четыре, — вдруг сказал я.

— Что это?

— Одна из наших истин.

— Я не понимаю ее, — промолвил он смущенно. — Это ваш счет, правда? Самое большое ваше заблуждение!

— Привет! — ответил я. — Почему заблуждение? Вот смотри, до сих пор я разговаривал с одним дельфином, теперь приплыл и ты. Один дельфин и один дельфин — два дельфина.

— Нет, есть только один дельфин и… дельфины. И так во всем.

— Ага! — торжествующе воскликнул я. — у вас существует только единица и множество. Самая примитивная стадия восприятия мира. Простите, но… это животная стадия. Даже дикари в Австралии считают до пяти.

Дельфины выскочили из воды, перевернулись через голову, и я услышал их смех; он был веселым и совсем не обидным. Потом тот, что приплыл позже, сказал:

— Ты можешь пересчитать волны в океане? Ты можешь пересчитать все звезды? Можешь измерить бесконечность? Счет необходим телу, но он мешает духу слиться с бесконечностью. А вы привыкли все считать, и именно это приносит вам самые большие страдания. Ведь любите вы только единицу — это у вас атавизм. Любите только одно солнце, а множество солнц вас пугает. Страдаете, потеряв одного человека, но равнодушны к гибели множества людей…

Я попытался возразить, но внезапно понял, что они правы. Вдруг понял, что в словах его — истина.

— Говорят, некогда мы были очень близки друг другу, — печально продолжил первый дельфин. — Но чем опытнее и подвижнее становились ваши конечности, тем неподвижнее и примитивнее становился ваш дух. Вам мало того, что вы уничтожаете друг друга. Это, казалось бы, должно было вас удовлетворить: для некоторых зверей высшее наслаждение — пожирать свое потомство. Знаешь, как нам тяжело было видеть, что ваши плавающие и летающие дома разрушают друг друга и тонут в океане, а вы становитесь добычей рыб? Когда-то вы хоть против нас не воевали, считая нас друзьями человека, а теперь и нас уничтожаете. За что? Что мы вам сделали? Ведь даже наше мясо вам не по вкусу!

— И этому виной тоже счет, — ответил ему другой дельфин; очевидно, он был старше и опытнее. — Они любят считать, скольких живых существ способны победить, но им всегда мало, и они переходят к следующим. В человеческом мозгу — те же истины, что и в мозгу дельфинов, хотя наш мозг больше. Но люди никогда не знают какие истины верны.

Я молчал, потому что изо всех сил искал свою истину. А он обратился к другому дельфину:

— В сущности, первопричина их трагедии — суша. Стоя на своей крохотной твердой скорлупке, люди, наверное, представляют себе Вселенную колпаком, который надо разбить, чтобы выйти в простор. Поэтому-то они и ищут истину с помощью ножа и молотка — разбивают ее, а того понять не могут, что обломок — это уже не целое, что он уже не часть истины, потому что он мертв, не могут понять, что число — это покой, а истина, которую оно лишь символизирует, познаваема только в своем вечном движении.

— Призвание человека — преображать мир! — произнес я еще одну свою истину.

— И это вы поняли ошибочно, — возразил он. — Вы занялись тем, что приспосабливаете вещество к своему телу, и думаете, что это и есть преображение, не замечая, что дух ваш остается прежним, что в нем умирают те силы, которые дают возможность проникнуть в истинную Вселенную. Впрочем, некоторые люди знают об этом…

— Я не верю, — остановил я его. Это была моя последняя истина. — Не верю! — закричал я и бросился назад, в поле, в темноту. — Не верю!

Так я бежал н кричал, пока не оказался на том шоссе, по которому мы ехали сюда. Оно было твердое и неподвижное, как сказал бы дельфин, человеческое шоссе. И вело оно не к Луне или Солнцу, или центру Вселенной, а к неоновому зареву — туда, где под небом лежал город… Утром в гостиницу мне принесли письмо:

«Вечером я зайду за вами, и мы отправимся к нашим, теперь уже общим друзьям. Они могут еще столько вам рассказать! Будьте здоровы!»

Черт возьми, неужели все это было со мной наяву? Несколько мгновений я был словно в беспамятстве, потом схватил с кресла брюки, вытащил из кармана бумажник. Денег, что еще оставались там, мне едва хватало, чтобы оплатить счет в гостинице. Надо немедленно уезжать! Немедленно, пока меня не охватило это безумие! Я еще раз пересчитал деньги, потом еще. И все ругал себя, пока считал:

— Осел несчастный! Простофиля! На этой идиотской истории ты не заработаешь даже того, что потратил на такси.

Сокращенный перевод с болгарского О. РЖАННИКОВОЙ

Content

Дилов Любен К вопросу о дельфинах