Печёрин Тимофей

Сердце Таэраны

Тимофей Печёрин

Сердце Таэраны

Глава первая

Голос провидицы звучал подобно шелесту сухих листьев на ветру:

«Смутные времена приближаются, мой король. Гибельные, страшные времена… Наш народ разобщен и ослаблен, он лишен веры… и будет сметен. Сметен ветрами перемен, что поднимаются на севере и на востоке… Он не устоит — как не может устоять старое и прогнившее дерево.

Слабеет Дорбонар — наш легендарный Золотой Лес. Осиротел он, оставшись без Лесного Хозяина; все труднее ему наполнять силой твоих подданных. Злоба и зависть заражает их подобно чуме. Зависть к тебе, мой король, и злоба на нелегкую жизнь.

Поднимают головы мерзкие хтоники — отщепенцы нашего народа, изгои, много веков назад загнанные в подземелья и катакомбы. Жаждут они возрождения своего злобного божества Сангранола… чтобы вновь принести в мир Тысячелетнюю Ночь.

Немного надежды остается на спасение… немного, но она все же есть. И устремлена она к Сердцу Таэраны — изначальной сущности, еще более древней, чем весь этот мир. Огромная… просто не поддающаяся воображению, сила была обуздана древними чародеями и заключена в скорлупу, выкованную лучшими мастерами в подземных кузницах Нирна.

Волею судеб оказалось Сердце Таэраны в Рах-Навазе — городе магов, что высится посреди пустыни к западу от наших земель. Пришла пора вернуть Сердце… и употребить его силу на наше благо».

Солнечные лучи пробивались между колоннами, увитыми плющом, и проникали в Тронный Зал дворца эльфийского короля. На каменных плитах пола, у подножья резного трона, лежала в изнеможении хрупкая девушка — с изможденным не по годам лицом и немалой сединой в волосах.

Эльфийская знать и чародеи способны веками поддерживать в себе жизнь. Простым подданным эльфийского престола отмерено около одного столетия. Провидицы же редко доживают до тридцати лет.

Только завзятый глупец может назвать провидение «даром». Не может считаться даром то, от чего нельзя отказаться и за что приходится платить столь дорогую цену. Слишком многое провидицы и провидцы вынуждены пропускать через себя — много чужих мыслей и чувств. Слишком рано, с самых малых лет они теряют собственную жизнь и становятся посредниками между невидимыми сущностями этого мира и его живыми обитателями.

Словно губка впитывает провидица мешанину из вековой памяти скал и древних деревьев, боли скошенной травы, голода и страха диких зверей. И многого другого, для чего даже нет названия. Она сходит с ума, скорее рано, чем поздно. И ради чего? Лишь для того чтобы однажды разобрать в этой дикой смеси нечто по-настоящему важное; разобрать — и донести до несведущих собратьев, счастливых в собственном неведении…

Увы — далеко не каждая провидица доживает до этого момента; до апофеоза своей несчастной стези. Этой повезло: ее короткая жизнь прошла не напрасно.

Сириний Первый, король Хвиэля и Дорбонара, высокий эльф с немолодым и мрачным лицом, поднялся с трона. Его длинные белые волосы несколько смягчали суровые черты лица, а серебристые доспехи казались лишь украшением. Но не стоило обманываться: красота у эльфов никогда не была чем-то беззащитным, вроде комнатных цветов. Владение же оружием считалось искусством не менее важным, чем стихосложение или живопись. Так что повелитель Перворожденного Народа был вдобавок и одним из самых искусных воинов своей страны.

— Умерла, — коротко молвил Сириний, подойдя к провидице и прикоснувшись рукой к ее лбу, — но жила не напрасно… Леандор, ты понял, что она сказала?

С последней фразой он обратился к эльфу, стоявшему по правую руку от его трона. Тот был похож на короля как две капли воды, если не считать молодого и даже юного, лица.

— Да, отец, — ответил Леандор, наследный принц Хвиэля и Дорбонара.

— Обычно речь провидиц бессвязна, ее очень трудно истолковать, — проговорил Сириний, — но нам повезло. Понимаешь, Леандор, сколь несказанно нам повезло, что мы услышали это?

О положении дел в нашем королевстве я знал и до этого. Знал, что Золотой Лес остается под моим подданством лишь в силу традиций. Что слишком отдалились мы от Лесных Эльфов… точнее — они от нас. И живут теперь как сорная трава.

Не является для меня секретом и то, с кем мы имеем несчастье соседствовать. На востоке — Орден Белых Рыцарей: воинство рхаванов, самого молодого и наглого народа Таэраны. Всех, кто не является рхаваном, Орден почитает за врагов… и мы первые в их списке.

Белые Рыцари захватили наши земли… но им все равно мало. Они словно пытаются выжить нас из Хвиэля и загнать обратно в Дорбонар. Но даже если случится чудо, и падет Сойхольм — цитадель Белого Ордена, радоваться нам все равно не придется. Из-за Трома хлынут сюда зеленые орды орков… а то и вовсе нежить с нев-таларских болот.

С севера к нам тоже лезут рхаваны — ушлые торговцы, совратившие наш народ блеском золота и за жалкие монетки выманивающие реликвии наших обедневших родов. Они не столь наглы и грязны как Орден, но тем и страшны. Страшны своим кажущимся миролюбием.

При таком раскладе я и впрямь не удивлюсь, если хтоники-отщепенцы пробудят кровавое божество. А противопоставить всему этому нечего. То есть, мне казалось, что нечего. Но благодаря провидице я услышал не только о наших бедах, но и о пути к спасению.

— Сердце Таэраны, — не спросил, а, скорее, уточнил Леандор.

— Именно так, сын. И я благодарю Свет за то, что, по крайней мере, маги Рах-Наваза не собираются враждовать с нами. Не собираюсь и я… наживать нашему народу еще одного врага.

— Но как получить Сердце? — спросил Леандор, не понимая последней фразы короля, — я сомневаюсь, что магов можно даже силой принудить отдать его. А уж добровольно…

— А это уже зависит от тебя, сын мой, — заявил Сириний, — пришла пора взрослеть… и показать, что ты и впрямь достоин короны. Никогда правитель Перворожденных не получал престол «за так», то есть лишь по наследству или по воле предшественника. Каждому новому королю приходилось доказывать свою полезность для народа. Теперь пришел и твой черед, сын.

Ты пойдешь к Рах-Навазу — один, без войска и даже без свиты. И убедишь магов отдать тебе Сердце. Право у тебя есть только на успех… в противном случае корона Хвиэля и Дорбонара тебе будет просто ни к чему.

— Я понял, отец, — все еще мягким голосом, но уже куда более уверенным тоном, заявил Леандор, — сделаю все, что в моих силах.

— Надеюсь, что этого хватит, — с холодным кивком, означающим понимание, молвил король.

Надежда — это все, что было у эльфийского короля и его сына.

* * *

Кромешная темнота подземелья нарушалась лишь сполохами огня, метавшимися прямо в воздухе. Странное это было пламя: холодное, кроваво-красного цвета и не нуждающееся в дровах, чтобы гореть. Его отсветы то и дело выхватывали из мрака фрагменты и силуэты полуобнаженных тел — бледных и покрытых татуировками. Тела синхронно двигались в жутком танце, больше похожем на конвульсии.

Время от времени кто-то из танцующих нарушал молчание — высоким срывающимся голосом, короткой репликой. Реплики эти менялись… и в то же время повторялись в строгой очередности:

«Сангранол, прими нашу кровь!»

«Сангранол, возьми нашу силу!»

«Сангранол, возродись!»

«Сангранол, явись!»

«Сангранол, покарай!»

«Сангранол, отомсти!».

За этим действом с высокого помоста наблюдал глава клана — Морандор, высокий старик в черных пышных одеждах. Кожа на его лишенном растительности черепе отливала синевой. Раскосые, похожие на кошачьи, глаза горели в темноте тусклым желтоватым блеском. И лишь слегка заостренные уши напоминали о родстве этого существа с народом Перворожденных. О весьма отдаленном родстве…

Танец завершился жертвоприношением. Несколько пленников-рабов, лежащих на земляном полу, почти одновременно, с воплями боли и ужаса, рассталось с жизнью. Они были заколоты кинжалами Темных Эльфов — длинными, тонкими и в то же время острыми, словно бритвы. Кровь жертв окропила изображение звезды с множеством концов: фигуры, вокруг которой и совершался тот зловещий танец.

Сполохи кроваво-красного огня перестали беспорядочно метаться и закрутились в невидимую воронку. И наконец слились воедино — аккурат над центром звезды.

Сгусток, похожий не то на кровавое пятно, не то на вырванное, но все еще бьющееся, сердце, озарился лучами яркого слепящего света. Недолгим был этот свет, а когда он погас, взору участников ритуала предстало изображение странного предмета. По форме этот предмет походил на яйцо — на куриное яйцо величиной в две головы и со скорлупой, отливающей металлическим блеском. Цвет этой скорлупы был неопределенным, точнее каким-то неустойчивым, быстро меняющимся. Сама скорлупа не была цельной; она состояла из неплотно пригнанных друг к другу кусочков, сквозь щели между которыми пробивались лучи все того же, неестественно яркого, света.

Изображение держалось чуть больше минуты — после чего медленно растаяло. Рука Морандора со скрюченными пальцами, похожими на когти хищной птицы, сжалась в кулак.

— Что? Опять? — выкрикнул он сухим, каркающим голосом, — третий раз? И это… это все, на что вы способны?

Последнюю фразу, полную отчаяния и разочарования, глава клана обращал к участникам ритуала. И надо сказать, у многих из них было что ответить предводителю. К примеру, дать ему понять, до какой степени опротивел клану этот ритуал — безуспешный, но повторяемый вновь и вновь. А также напомнить Морандору о тяготах, связанных с ритуалом… вернее, с фанатичным стремлением предводителя пробудить древнее божество. Напомнить о чародеях, тратящих свои силы, о воинах, вынужденных жертвовать свою кровь, и, наконец, о золоте. О клановом золоте, что было потрачено на покупку рабов для жертвоприношений, а по сути выброшено на ветер.

Многое можно было поставить в вину Морандору. Другое дело, что любой обвинитель в следующем же ритуале наверняка бы оказался на месте приносимых в жертву. Ибо внутри клана Темных Эльфов существовало всего два варианта отношений между предводителем и рядовым его членом: либо повиновение, либо беспрекословное повиновение. А прав предводитель или нет — не играло в данном случае никакой роли.

И все же участники ритуала не стали молчать, покорно внимая недовольным словам предводителя. Ответ на почти риторический вопрос Морандора не заставил себя ждать — и содержал хоть тщательно скрываемое, но возражение.

— Не все так плохо, Мудрейший, — произнес некто безликий из числа участников ритуала, — да, сил у клана недостаточно… однако теперь мы хотя бы знаем, где взять эти силы.

— Неужели? — вопрошал Морандор с недоверием.

— Да, Мудрейший, — ответила одна из сильнейших чародеек клана, выступив вперед и подойдя почти к самому помосту, — источником силы может послужить так называемое Сердце Таэраны. Это древняя реликвия способна даже разрушить весь мир… и воссоздать его вновь.

— Допустим, — Морандор кивнул, — вот только… едва ли столь могущественные реликвии уже не имеют хозяина.

— Вы совершенно правы, Мудрейший. Насколько нам известно, сейчас Сердце Таэраны находится во владении магов Рах-Наваза.

— И… что мешает нам добраться до этого Сердца?

— Сила магов, разумеется, — нимало не задумываясь, ответила чародейка, — клан не готов к войне с Рах-Навазом… волшебников в том городе больше, чем где бы то ни было в Таэране. Кроме того, помимо боевых заклинаний, владыки Рах-Наваза способны пустить в ход и целое войско искусственных существ, порожденных магией.

Все вышесказанное было суровой правдой: маги Рах-Наваза и впрямь являли собой грозную силу. Одну из самых мощных на материке… и в то же время почти не участвующую ни в каких чужих распрях. До оных городу волшебников попросту не было дела, склонить же его к сотрудничеству было столь же трудно, как сдвинуть гору. Что ни говори, а только сильный мог позволить себе роскошь жить в мире — и маги Рах-Наваза были как раз и таковых.

Понимал это и Морандор, которого отнюдь не прельщала идея поставить все и вся на кон, что греха таить, сомнительной затеи. Фанатичный блеск в глазах этого старика отнюдь не лишал его инстинкта самосохранения. Не говоря уж о том, насколько несвойственно было для эльфов лезть напролом и атаковать в лоб.

Не были исключением и Темные Эльфы — отщепенцы Перворожденного Народа, получившие от хвиэльских собратьев презрительное прозвание «хтоники». Более того, для этих, последних даже вошло в традицию возмещать недостаток силы хитростью и скрытностью. Нож в спину вместо боя лицом к лицу, искусно поставленная западня против стремления задавить числом — таковы были составляющие победы Темных Эльфов. Победы… а порой и простого выживания.

Поэтому Морандор если и стушевался от услышанного, то не слишком. Более того, заявление о том, что у клана появился новый противник, которого не одолеть грубой силой, прозвучало для предводителя вполне буднично. На уровне «тоже мне беда». И потому, услышав все это, Морандор изрек следующее:

— Что ж, если город магов и впрямь так силен… мы не будем меряться с ним силой. Ни к чему это… а то, что нам нужно, я предлагаю взять хитростью. Проще говоря украсть. Посему мне требуется доброволец для исполнения этой миссии.

Сколь ни была на деле тираничной власть предводителя клана, но не могла она обойтись без свободы, вернее без ее ярко выраженной, но иллюзии. Более того, оная была одним из столпов взаимоотношений внутри клана и своего рода противовесом как царящему в Хвиэле церемониалу (не говоря уж о королевской власти), так и жизни обитателей Золотого Леса, опутанной паутиной тысячелетних традиций. Темные Эльфы презирали и то и другое, так что даже на смерть шли добровольно. С осознанием пользы для клана… или вреда, который они нанесли ему, например, пойдя против воли предводителя.

Потому Морандор и апеллировал к добровольности — не сомневаясь, что хотя бы один доброволец в клане найдется. И он не ошибся.

— Я добуду Сердце, — откликнулась на его призыв девушка по имени Ирайа и выступила вперед.

Человек в такой момент испытал бы к ней чувство жалости. Среди эльфов Хвиэля и Дорбонара многие сочли бы за честь заменить эту хрупкую девушку, почти ребенка, в столь опасной миссии. Наконец, в каком-нибудь орочьем селении столь слабому существу попросту не дали бы слова. А вот предводитель клана Темных Эльфов лишь иронически усмехнулся.

Он знал: в клане Ирайа пребывает на положении парии. Мужчины не интересуются ей даже в качестве игрушки для самых грубых утех, а женщины презирают и унижают. Ни выдающихся воинских навыков, ни чародейских талантов девушка не имела — так что высказанное ей желание было вполне ожидаемо. Для таких как Ирайа совершение подвига было единственной возможностью хоть как-то поднять себя в глазах окружающих. Добиться того, что ей не удавалось в повседневности.

С другой стороны, в случае неуспеха и даже гибели такого «добровольца» клан если бы и потерял, то разве что самую малость. И не было большой беды в том, чтобы предпринять вторую-третью и даже десятую попытку добыть Сердце Таэраны. По мнению Морандора, время работало на него — точнее, на его поистине грандиозный замысел. Вот он и не спешил… и не возражал против намерения Ирайи.

— Мое почтение, — молвил он почти добродушно, — такое юное дитя… и такая готовность принести пользу всему клану… всем нам. Не смею возражать… однако должен предупредить кое о чем. Путь пройдет поверху — и наверняка через земли людей. Поэтому, прежде чем ты отправишься в путь, я намерен найти тебе проводника. Из местных.

— Да, Мудрейший, — негромко и робко сказала в ответ девушка, — как будет угодно.

Было заметно, что она теряется перед лицом предводителя клана — словно боится его даже больше, чем предстоящего пути.

* * *

На опушке леса собралось около трех десятков крестьян. Они стояли кучно, зачем-то держали в руках вилы и косы и изредка перешептывались. А также с надеждой и страхом глядели в темнеющий неподалеку зев небольшой пещеры — словно надеялись разглядеть в нем что-то.

Такое их поведение не было случайным, ибо из этой пещеры, бывшей на самом деле огромной норой, в их деревни пришла беда. Это место на опушке леса облюбовал для прожитья тролль — здоровенное, тупое и лишь отдаленно напоминающее человека чудище. Как и всякая живая тварь, тролль нуждался не только в жилище, но и в кормежке, и в поисках последней все чаще наведывался в близлежащие селенья. Наведывался по ночам, потому как смертельно боялся солнечных лучей; днем же мирно спал в своей норе-пещере.

Каждый визит тролля оборачивался хотя бы одним поломанным забором, несколькими съеденными курицами и разворошенным амбаром. А также еще одной могилой на деревенском кладбище — в том случае, если кому-то из крестьян приходило в голову бросаться на защиту дома от нежелательного гостя.

Так деревни теряли припасы и домашнюю живность, не говоря уж о рабочих руках. А вскорости их жители могли лишиться и жизни — хоть от голодной смерти, хоть от рук и мечей Белых Рыцарей, хозяев этих мест. За невозможность уплатить подати, призванные наполнить рыцарские желудки.

Надо сказать, что Белый Орден, владевший землями между Хвиэлем и Тромом и пафосно именовавший себя «щитом людей от нелюдей», с подданными был не менее суров, чем с вышеназванной нелюдью. За малейшую провинность или простое «проявление непочтения» затюканный крестьянин мог запросто угодить в темницы Сойхольма: выдолбленные прямо в скале подвалы цитадели Ордена. Нередким было и предание огню и мечу целых селений — как, например, в приграничных с Хвиэлем землях.

Эти земли раз в несколько лет переходили из рук в руки, и некоторые из живших там людей успевали присягнуть на верность эльфийскому королю. Как ни презирали Перворожденные род людской, но особых притеснений этим перебежчикам они не чинили. Более того, эльфийский престол вообще-то не склонен был ни душить подданных налогами, ни как-то целенаправленно угнетать. Так что желающих попасть под власть Хвиэля нашлось немало — для Ордена же такие желающие были не более чем предателями. Обходиться с которыми полагалось не менее жестоко, чем с врагами-чужаками.

Помимо эльфов и примкнувших к ним людей с приграничья, врагами Ордену служили орки, что расплодились на юго-востоке континента: в Лесу Наара, Горах Хаоса и суровой пустоши Гагома. Этих вопросы подданства не волновали вовсе; все, что интересовало зеленомордую братию — это добыча и земля. С добычей они возвращались домой после очередного набега, наполненного грабежами и разрушениями; земли же надеялись отобрать побольше, когда собирались с силами и полчищами форсировали Тром.

Пару раз орки даже осаждали Сойхольм, вынуждая отважное рыцарство отсиживаться за неприступными стенами. Орден, впрочем, в долгу не остался: когда очередное нашествие как ржой разъедалось банальным мародерством, он очищал эти земли от зеленых супостатов, не забывая при этом рождать новые легенды о собственном героизме. Последние служили дополнительным оправданием строгости с подданными и высоких податей, в частности.

Возможно, кое-что поставить себе в заслугу Орден все-таки мог. Например, тех же орков — что увязали в его владениях как мухи в смоле, не в силах навредить всем прочим народам и землям Таэраны. Другое дело, что его подданные не очень-то чувствовали на себе его защиту. Особенно если беда, случившаяся с кем-то из крестьян, по меркам Белых Рыцарей была мелкой и не заслуживала их высокого внимания.

Завелась ли в этих землях шайка разбойников, две соседние деревни враждуют меж собой или, скажем, вблизи какого-нибудь селенья объявился голодный тролль — в каждом из этих случаев рассчитывать пострадавшие могли на себя. Ну или на наемников, коих в последние годы на таэранских землях объявилось немало. Возникли даже целые укрепленные лагеря, где воины удачи могли отдохнуть, обновить амуницию или договориться о совместном выполнении какого-нибудь сложного заказа.

В один из таких лагерей и обратились крестьяне страдавших от тролля деревень — именно туда, а вовсе не в грозный Сойхольм. И именно там получили помощь в лице опытного воина Даррена, которого, собственно и ждали теперь у входа в пещеру. Ждали его возвращения как победителя; и Даррен не собирался обманывать их ожиданий. Не задаром, понятно.

В пещере царила непроглядная темень… что, впрочем, не доставляло Даррену особенных трудностей. Имея немалый опыт выполнения в том числе и подобных заказов, наемник прихватил с собой в логово тролля амулет Кошачьего Глаза. Эта, вроде бы незатейливая, «колдовская штуковина» позволяла даже не темноту — кромешную черноту воспринимать лишь как отсутствие красок.

Последние, кстати, были и ни к чему — ибо ни окраска тролля, ни расцветка стен в его жилище не волновали Даррена ни на йоту. При этом, правда, наемник не прочь был узнать цвет крови северного чудища, однако ничем, кроме как праздным любопытством, такой его интерес не был. Наемничья интуиция, приправленная немаленьким боевым опытом, подсказывала Даррену, что уж чего-чего, а крови противника он изведает. Что будет ее, и будет немало… но лучше уж испачкаться в чужой крови, чем в своей.

Входя в пещеру с мечом наготове, Даррен надеялся, что тролль спит — подобно другим ночным охотникам. В этом случае заколоть чудище наемнику не составило бы труда. Увы, как говорил наставник Даррена, «в бою ожидания оправдываются, лишь если они наихудшие». И у наемника не было причин не верить этому человеку, некогда подобравшему мальчонку-сироту в грейпортских трущобах и обучившему его владению оружием.

Тролль оказался не спящим, а, скорее, дремлющим — и едва почувствовав приближение чужака, очнулся и злобно засопел.

Видимо, Даррен был не первым, кто пытался низринуть его в Изначальную Бездну. Чудище сразу поняло, для чего этот человечек потревожил его покой и зачем таскает с собой острую железяку. Поэтому, едва Даррен подошел к троллю на расстояние удара, как его отбросил к стенке пещеры мощный пинок. На медлительность наемник не жаловался… да только ничего, кроме как слегка оцарапать противника мечом, он не успел.

Так преимущество внезапности, порою составлявшее большую часть успеха в схватке, было потеряно. Когда Даррен поднялся и снова пошел в атаку, тролль просто не позволил ему достать себя мечом. Он отмахнулся от вредоносной железки рукой, что было вполне под силу для существа таких размеров. Рана, нанесенная ему при этом, была легкой и лишь придала ярости. Тролль взревел, да так громко, что его услышали даже снаружи; услышали крестьяне — и затряслись как от холода.

Уходя из-под удара, наемник отложил оказавшийся бесполезным меч и достал из-за спины легкий топор. Первая же атака с использованием этого оружия принесла успех: топор отсек кисть руки тролля, рев которого после этого сделался уже не злобным — визгливым. Окончательно разъярившись от боли, живая громадина всем своим весом ринулась на Даррена. Тот едва успевал парировать целую лавину из сумбурных атак.

Наконец наемнику удалось сделать удачный выпад и подрубить одну из ног тролля. Тот захромал, зашатался и тяжело сел на землю, схватившись обеими руками за подрубленную ногу. Не теряя времени, Даррен снова взялся за меч, дабы закончить наконец эту схватку. Но неожиданно замешкался, натолкнувшись на взгляд тролля: умоляющий, почти осмысленный, а вовсе не злобно-тупой, каким он был всего мгновения назад.

— Стой! Не надо! — прохрипел тролль, чем еще больше удивил Даррена. Надо же, говорящий тролль! Причем, говорящий не подобно птицам бродячих циркачей: те могут произносить лишь отдельные слова, совершенно не понимая их смысла. Здесь же звучала почти человеческая речь.

Даррен, конечно, слышал о том, что некоторые колдуны и книжные умники приписывали троллям разум, поскольку эти существа не так уж отличаются от людей. Больше, чем эльфы и гномы… но примерно в той же мере, что орки или, скажем, дракониды — обитатели Дунских гор. Кто-то из этих искателей разума даже пытался общаться с дикими пришельцами с северных берегов. Другое дело, что взаимности они не добились и в лучшем случае отделывались разочарованием.

А тут…

— Ты разговариваешь? — зачарованно вопросил Даррен, обращаясь к поверженной громадине. Тролль кивнул.

— Я много прожил, — сказал он поспешно, — успел научиться. Не убивай меня, человек.

— Это почему еще? — не понял наемник.

— Я могу быть… полезен. Я сильный. Драться умею.

— Уже нет, — Даррен хмыкнул, — ты калека, если не заметил. Какой от тебя прок — теперь-то?

— Заживет! — возразил тролль, — разве не знаешь? Такие как я быстро… заживаем. Денек-другой — и я снова здоров. Я знаю… помню: меня многие пытались убить. Оставляли раненым, а я…

— Ну хватит, — резко оборвал его Даррен, — я их ошибок не повторю. И довершу начатое. Союзник мне не нужен — особенно из нелюди. Во-первых, я работаю один. А во-вторых… оно мне надо, чтоб ты меня во сне сожрал?

И с этими словами, и без тени колебаний, наемник вонзил меч в брюхо тролля. А затем взял топор и отсек голову чудища — для надежности и дабы предъявить ее заказчикам-крестьянам. Как ни прельщала его на самом деле возможность получить себе в союзники-напарники-слуги столь могучее создание, но были у Даррена сразу две причины поступить именно так, как он сделал.

Первую наемник назвал вслух. Едва ли он мог довериться нелюди… хоть и не был одержим предрассудками, подобно Белым Рыцарям. Однако доверять чудищу высотой в два человека; существу, с которым успел схватиться не на жизнь, а насмерть — подобное Даррен считал верхом безрассудства. А без доверия какое может быть союзничество?

Но была и вторая причина — говорить о которой, особенно с противником, Даррен не видел смысла. Однако по важности она не только не уступала первой, но даже превосходила ее. Потому как составляла чуть не краеугольный камень наемничьей стези.

Принято считать, что наемник суть воплощенная беспринципность; что он готов сражаться и проливать кровь за кого угодно, хоть за некромантов Темной Долины, дружно ненавидимых всеми таэранскими народами. И в то же время он может без зазрения совести обмануть прежнего нанимателя, переметнувшись на сторону его врага — при условии, что у последнего найдется больше золота.

На самом же деле все далеко не так просто. Более того, зачастую подобные измышления соответствовали действительности не больше, чем расхожая байка о длинных, похожих на заячьи, эльфийских ушах. Прежде всего, далеко не каждый наемник соблазняется заказом лишь исходя из размера награды. Причем, согласие на выполнение каждый из наемных воителей оставляет за собой — исходя из собственных потребностей и желаний.

Тот же Даррен прекрасно понимал, что с замордованных Белым Орденом крестьян он едва ли получит золотые горы. Другое дело, что этот заказ, уничтожение тролля, казался наемнику довольно простым; как говорил он в таких случаях: «легкие деньги». Браться же за более трудные задания Даррену в тот момент было просто… неохота, невзирая на более щедрые посулы заказчиков. В конце концов, деньги деньгами, а постоянно рвать жилы попросту нет смысла — хотя бы потому, что в могиле золото ни к чему.

И никто не мог принудить наемника к участию в том или ином сомнительном мероприятии: с тем же успехом можно было заставлять ветер дуть в нужную тебе сторону. Но если уж наемник действительно принимал заказ… в этом случае он не вправе отступать от его требований ни на волос. И если требуется кого-либо именно убить (а не взять в плен, отпугнуть или принудить к раскаянию) — то наемник не мог вернуться к заказчику иначе, как с головой этого «кого-либо». Или с иным свидетельством, но непременно смерти оного. О переходе же на противную сторону и вовсе не могло быть речи.

Разумеется, такие понятия, как «долг», «честь» и прочие соображения морального порядка здесь были ни при чем. Наемники — это не Белые Рыцари, не эльфийские аристократы и даже не диковато-грубоватые, неотесанные бароны Восточного Мирха. Просто слухи о наемнике, по какой-то причине не выполнившем заказ, довольно быстро разлетались по окрестным землям, лишая этого наемника заказчиков. Вкупе со средствами к существованию, понятно.

Именно по этой причине Даррен ни минуты не колебался, добивая тролля. И, не испытывая даже тени моральных терзаний, вышел из пещеры под радостные возгласы крестьян. Вышел, бросил им под ноги голову тролля и вытер рукой лоб, испачканный его кровью. Кровь у тролля оказалась почти такой же, как и у человека — разве что чуток потемнее.

Глава вторая

Таверна под названием «Мокрый лапоть» стояла на берегу Мид-Бранга; подальше от Сойхольма, обитатели которого, мягко говоря, не приветствовали пьянство среди подданных. В свое время один из Великих Магистров Белого Ордена даже попытался искоренить виноградники, коими так славился этот одаренный природой край.

Конечно, ничего из той затеи не вышло… кроме подорванной торговли и изрядно похудевшей орденской казны. И тогда, впервые, наверное, за всю историю, Белые Рыцари вынуждены были пойти на попятную, и относиться к человеческим слабостям хоть ненамного, но терпимее. Тем не менее, питейные заведения в землях Ордена были такой же редкостью, как честные люди в Грейпорте — этой всетаэранской столице торгашей и менял.

Однако по мере удаления от цитадели Белых Рыцарей народ мало-помалу смелел. У самой же границы, коей, собственно, и являлся Мид-Бранг, набрести на вполне приличную таверну уже не составляло труда. Вот Даррен и набрел — во время обратного пути к наемничьему лагерю.

Посетители «Мокрого лаптя» в основном делились на два вида — наемники вроде Даррена и рыбаки. Наемников привлекала близость этой таверны к границам сразу трех стран: Мирха, Хвиэля и владений Белого Ордена. Известно, что чем больше границ, тем больше разногласий, а значит и поводов пустить в ход оружие: хоть собственное, хоть наемное. Соответственно, для поиска заработка это место подходило людям вроде Даррена как никакое другое. Потому они и обретались поблизости — наполняя себе карманы и оставляя часть заработанного у держателей таверн.

Что касается рыбаков, то они забредали в «Мокрый лапоть» после очередной «речной прогулки» на лодке и с неводом. Они благоухали рыбой, а денег каждый из них приносил немного — гораздо меньше, чем средний наемник. Другой вопрос, что первых сюда захаживало много больше, чем вторых, так что обслуживание рыбаков нельзя было назвать невыгодным.

Еще больше, чем по достатку, наемники и рыбаки различались поведением по эту сторону уютных стен. Вольнонаемный воин просто не прочь был успокоить душу и потешить тело кружкой-другой после очередного трудного дня с кровопролитием и усталостью. Рыбак же, посидев день в отсыревшей лодке, срочно жаждал согреться — и согревал себя изнутри, стараясь влить побольше как можно более дешевого и крепкого пойла.

И если наемники, устав сражаться за хлеб насущный, в тавернах вели себя тихо и скромно, то рыбаки, напротив, отмечались целой гаммой звуков — начиная с отрыжки и кончая нарочито громкой просьбой «принести еще». Для крайних случаев подле дубовой стойки находился вышибала, похожий на орка: такой же коренастый и с угрюмым туповатым лицом. Надо сказать, что он редко оставался без работы.

Что же касается Даррена, то он предпочитал не шуметь и вообще не привлекать к себе внимание. Сидя в дальнем, полутемном углу, он не спеша потягивал пиво… да вот еще беседовал с каким-то типчиком, подсевшим за его столик. Типчик показался более-менее миролюбивым и приветливым; он попросил наемника рассказать какую-нибудь интересную историю о его «подвигах»… а потом еще одну и еще. Даррен не возражал, ибо за удовольствие послушать наемничьи байки типчик угощал его пивом за свой счет. И рассказывал, нередко уподобляясь вышеупомянутым рыбакам в преувеличении собственной доблести. И только случай с говорящим троллем Даррен описал без прикрас. Очень уж удивительным он показался наемнику; добавлять же что-то сверх оного было излишним.

— Интересно, интересно, — в очередной раз промурлыкал типчик, а затем выражение его лица внезапно изменилось: из вальяжного стало по-деловому сосредоточенным, — что ж, я думаю, теперь можно и о делах поговорить.

— О делах? — тупо повторил за ним Даррен, прикладываясь к кружке и глотая оставшееся на ее дне пиво, — о делах…

Тут он заметил, что собеседник, как говорится, «ни в одном глазу». И что он уже который час сидит и поцеживает одну и ту же кружку пива, в то время как Даррен уже основательно набрался. И не было в этом открытии ничего приятного: ведь когда ты пьян, а твой собеседник трезв, добра ждать не приходится.

Впрочем, непохоже было, чтобы типчик намеревался причинить какой-либо вред Даррену: обмануть его, ограбить или убить.

— О делах, — кивнул он наемнику и продолжил, — как я понял из твоих рассказов, ты вполне подходишь… для одного дела.

Даррен не сдержал вздоха облегчения. Что ж, и на том спасибо: незнакомец, угощавший его пивом, оказался всего-навсего вербовщиком. Из тех, кто бродит по пыльным дорогам Таэраны и отыскивает наемников для особо важных (и дорогостоящих для нанимателя) миссий. С этими людьми Даррену до сих пор пришлось иметь дело лишь дважды… однако он успел убедиться, что вербовщики — народ изобретательный, и что выявить их раньше времени почти невозможно.

Кто-то из вербовщиков провоцирует приглянувшегося наемника на драку. Кто-то ни к селу ни к городу заводит с ним разговор об оружии, задавая нарочито глупые вопросы, будто свидетельствующие о дремучем невежестве. Кто-то прикидывается богатым купцом, у которого разбойники отняли весь товар, кто-то — знатной дамой, нуждающейся в защите по дороге домой. Последнее тоже не редкость, как не является редкостью существование вербовщиков-женщин.

В общем, вербовка наемника считалась почти искусством — чем-то средним между торговлей и колдовством. И без таланта на данном поприще делать было нечего.

— Ах ты падаль хтоническая! — ругнулся, правда беззлобно, Даррен, — я еще думал: чего тебе мои байки… Ладно, рассказывай. Не зря ж деньги тратил.

Наемник чуть ли не по привычке вновь припал к кружке… но убедился, что пива не осталось даже на донышке и, вздохнув, поставил ее на стол.

— Заказчику нужен кто-то, способный сопроводить его представителя в Рах-Наваз…

— Чего?! — Даррен аж поперхнулся, едва услышав это название.

— Рах-Наваз. Город магов, расположенный в пустыне на юго-западе Таэраны, — ответил вербовщик с толком и с расстановкой; ни дать ни взять, прилежный ученик на экзамене.

— Я знаю, что такое Рах-Наваз, — от нетерпения наемник повысил тон, — и где он… расположен. Ты мне вот что объясни: какой недоношенный ублюдок, упавший с печи вниз башкой и изнасилованный… тремя орками сразу… какой, короче, пожиратель драконьего дерьма вздумал переть в гости к магам? И какому… куйгуку могло прийти в его башку отправлять кого-то в Рах-Наваз?

Орочье ругательство «куйгук» переводилось как «сын свиньи и свинопаса»; проще говоря существо, зачатое противоестественным путем. За это слово в землях орков легко можно было расстаться с жизнью. Но вот на вербовщика красноречия Даррена не произвели ни малейшего впечатления. Он был опытным работником, прямо-таки знатоком своего дела, так что наслушаться успел всякого.

— Если интересно, поясню, — последовал его предельно спокойный ответ, — нанимателя зовут Морандор, его представителя… точнее, представительницу — Ирайа.

— Баба? — Даррен нахмурился еще больше. Деньги деньгами, а отправляться отнюдь в не увеселительную прогулку в компании с женщиной его не прельщало. Ибо понимал он: защитить и уберечь ее будет гораздо труднее, чем мужчину. А уж позволить какой-то глупой бабе помыкать собой на правах нанимателя… Одна мысль об этом приводила наемника в уныние.

— Во-первых, девушка, — поспешил уточнить вербовщик, — а во-вторых, и она, и Морандор являются… так называемыми Темными Эльфами.

— Хтоники… — буркнул Даррен.

— В-третьих, я настоятельно прошу тебя: не называй Ирайу и самого нанимателя хтониками, Падшими и прочими обидными прозвищами. В конце концов, какое нам дело до тех причин, за которые они эти прозвища получили? Сами себя, кстати, они предпочитают называть «Лаин». Что значит «свободные»… В-четвертых, жизнь у Темных Эльфов, знаешь ли, тоже не мед — так что по живучести они нам еще фору дадут… независимо от пола. Я больше скажу: если верить Морандору, в клане Темных можно быть либо воином, либо чародеем… либо жертвой на алтаре, соответственно. Я к тому, что нянчиться с беспомощной бабенкой тебе не придется.

— И на том спасибо, — наемник вновь потянулся было к кружке… но память, лишь слегка притупленная хмелем, напомнила ему, что кружка пуста.

Даррен снова вздохнул и вернулся к разговору.

— Я все-таки не понимаю, — молвил он, — чего этим недоэльфам понадобилось в Рах-Навазе? И с чего ради я должен…

— Ну ты прямо как новичок, — не то с иронией, не то с разочарованием в голосе протянул вербовщик, — что нужно Темным — не нашего ума дело. Ни твоего, ни моего. От тебя требуется: провести Ирайу в Рах-Наваз, а когда она сама сделает там свои дела, привести обратно. Вот и все.

— Не все, — отрезал Даррен, — это ты… как новичок. Не знаешь, что я могу отказаться, и вы оба подавитесь: ты — пивом, Морандор — своим золотом.

— Кстати о золоте, — приободрился вербовщик и назвал сумму, услышав которую его собеседник едва не упал со стула.

— Вот те на! — только и смог он сказать, — никогда столько не зарабатывал. Как понимаю, часть — тебе?

— Одна десятая, — скромно ответил вербовщик и улыбнулся, — не переживай: пиво уже включено в эту сумму.

— А я и не волнуюсь, — Даррен икнул, — ладно, по рукам. Это ж какой куш должен ждать Морандора, чтобы он так расщедри… расщедривался?

Развить эту мысль наемнику не удалось. Внезапно дверь в таверну распахнулась, впуская в уютное натопленное помещение вечернюю прохладу и сырой ветер с реки. В проеме показались три человеческие фигуры, укутанные в серые плащи с капюшонами, закрывавшими лица.

Мгновенно стих беззаботный шум, безраздельно властвовавший в таверне. Посетители, все как один, оглянулись в сторону вошедших.

— Нам нужен Август Бримхайм, — зычным и отливавшим сталью голосом произнес один из «серых плащей». Затем его взгляд (невидимый из-под капюшона, но цепкий) наткнулся на стремительно бледнеющего и испуганного вербовщика.

— А-а-а! Бежим! — крикнул тот, буквально потянув за собой Даррена. А «серые плащи», с шорохом и легким лязгом, уже извлекали из-под своих одеяний мечи.

— Ну уж нет, — наемник резко поднялся, тоже хватая клинок. Все то пиво, что он влил в себя за вечер, будто ударило ему в голову, придав безумную храбрость.

— Нет! Тебе не справиться! — скулил вербовщик… но он ошибся.

Хмель хмелем, а кое-какие навыки Даррен все же не утратил, тем более что ему не раз приходилось противостоять численно превосходящему противнику. Он знал и помнил — на уровне инстинктов: там, где грубая сила не на твоей стороне, помочь могут ловкость и неожиданность. В соответствии с этой простой истиной и действовал наемник.

Так, когда один из «серых плащей» двинулся на нетрезвого противника, Даррен внезапно схватил топор и метнул в его сторону. «Серый плащ» не успел даже парировать эту атаку — гениальную в своей простоте, и рухнул, словно прогнившее дерево. Один из его товарищей попытался было достать Даррена мечом, однако наемник сумел отбить его удар.

Тем временем второй из «серых плащей» попробовал добраться до вербовщика. Увы, тот оказался не только проворен, но и находчив: ускользая от вражеского клинка он еще и умудрился прихватить с одно из столиков большой блюдо с жареной рыбой. А также запустить им прямиков в лицо преследователя. Выигранного времени Августу Бримхайму хватило, чтобы выскочить за дверь и скрыться в сумраке наступающей ночи.

Тем временем Даррен все-таки не устоял на ногах и в результате очередной атаки отлетел к стене и сполз на пол. Добивать его «серый плащ» не стал — наивно решив, будто пьяный и поверженный противник уже неопасен. К тому же его товарищ, избавившись от блюда, указал на дверь, за которой скрылся преследуемый вербовщик. Словно хотел сказать: «не забывай, нам нужен только этот».

Они повернулись к Даррену спиной — и совершили роковую ошибку. По крайней мере для одного эта ошибка стала и последней в жизни. Поднявшись с пола и пошатываясь, наемник все же подобрался к «серому плащу» на расстояние, достаточное, чтоб пронзить его мечом. Тот успел лишь вскрикнуть.

Его напарник бросился было в атаку, но получил хорошего пинка и рухнул на стол, за которым ужинала целая компания из шести человек. Подвыпившие и крайне рассерженные мужики почти разом поднялись со стульев и принялись от души молотить «того гада», что испортил им трапезу. И меч бедолаге не помог, ибо его «серый плащ» выронил при падении…

— …так значит ты — Бримхайм, — обратился Даррен к вербовщику, с которым вновь встретился, когда покинул таверну, — никак благородных кровей?

— Барон. Древний род Восточного Мирха, — с легким пафосом, разбавленным столь же легкой иронией, ответил тот, — с многовековой историей… и успевший за эти много веков многое достичь, а достигнув — профукать. Мой отец унаследовал полуразвалившийся замок и деревушку, впоследствии вымершую от холеры. Я же… плюнул на все титулы, ибо понял, что в наше время они мало что значат. Предпочел зарабатывать деньги… которые, как известно, не пахнут — вместо того чтобы «благородно» мереть с голоду. Надеюсь, это все, что ты хотел спросить?

— Напрасно надеешься, — возразил Даррен, — не все. Самое главное: кто были эти люди? Уж не кто-то ли из «нашего брата»… кого ты кинул?

— Не говори ерунды. Никого не кидал… и никогда. Мое дело — найти человека для заказа. Оплату же определяет сам заказчик, понятно?

— Понятно, — наемник вздохнул, понимая, что в своем подозрении попал пальцем в небо, — то есть ты не знаешь, кто это был?

— Ума не приложу, — Бримхайм развел руками, — и первый раз вижу… таких. Еще они откуда-то мое имя узнали… непонятно. И фамилию. Я-то своим дворянством не щеголяю: все больше представляюсь как Бримми. А кстати… как я понял, ты их вывел-таки из строя?

— Ага, — Даррен кивнул, довольно ухмыляясь. Потому как понимал, что его победа над «серыми плащами» была отнюдь не каким-то чудом или удачей. Просто стечением обстоятельств, а также плодом умений, которые, согласно известной пословице, «не пропьешь».

Того же мнения о воинских талантах Даррена придерживался и вербовщик.

— Потрясающе! — молвил он с искренним восхищением, — если после пива… и с троими, тогда ты и впрямь подходишь. И, как понимаю, ты пошел за мной, потому что согласен?

— Пожалуй, что да, — согласился наемник, — как я уже говорил: «по рукам».

— По рукам! — вербовщик довольно осклабился, лицом став похожим на крупную жабу.

* * *

Земля была почти сплошь устлана ковром из рыжеватых опавших листьев, слегка смоченных дождем. Листья понемногу падали с деревьев — а те по-прежнему стояли целиком одетые в свои осенние наряды. Время от времени эту картину оживляли порывы ветра, раскидывавшего кучки листвы, что скапливались на полянах.

Такое зрелище навевало тоску… когда же тоска становилась особенно сильной, в лес заглядывало солнце. Его лучи, пробиваясь сквозь кроны деревьев, освещали поляны, делая листья уже не рыжими, а золотыми. Именно за это, наверное данное место получило имя Дорбонар, что значит «Золотой Лес». И ничего, что на всех остальных землях Таэраны едва началось лето: стоит месяц Норуи по эльфийскому календарю. Вот уже не первую тысячу лет древнее чародейство поддерживает в Дорбонаре всего одно время года — нескончаемую осень.

Мало кто бы смог устоять перед красотой Золотого Леса — не устоял и принц Леандор. Сам будучи эльфом, он отродясь не бывал на родине древних предков, а большую часть времени проводил в Обители Вечной Весны — столице Хвиэля. Однако очарование не ослепило принца: он знал, что Дорбонар отнюдь не место для беззаботных прогулок или восторженного любования. И что местные жители не испытают ни капли радости, увидев на своей земле чужака. Даже хвиэльского принца… и особенно хвиэльского принца.

Первое Разделение произошло больше полутора тысяч лет назад: в ту пору, когда, к примеру, люди были еще полудикими существами, едва начавшими использовать железо — получаемое от северных соседей гномов в обмен на хлеб и овощи. Таэрана еще не была изуродована безумной волшбой: на месте юго-западной пустыни росли леса и текли реки, а Темная Долина не имела покамест совсем никакого населения — ни живого, ни мертвого.

Тогда-то часть эльфов покинула Золотой Лес — сочтя, что его легендарный создатель, Лесной Хозяин, разгневался на своих питомцев, что самовольно установили в его владениях вечную осень. Эти эльфы ушли на восток, где и основали королевство Хвиэль, в лучшие времена простиравшееся до самого Трома. Те же из Перворожденных, кто остался, до сих пор поклоняются Хозяину, чтут древние обычаи и живут семейными кланами. А также не очень-то признают власть хвиэльского короля.

Если быть точным, какое-то время они не признавали эту власть вовсе. И только человеческая Империя, начавшая набирать силу, заставила сплотиться обе ветви Перворожденного Народа. Как бы ни относились друг к другу эльфы Хвиэля и Дорбонара, но и им снова пришлось почувствовать себя прежде всего эльфами: единым народом перед лицом общего врага. И какого: грязных дикарей, возомнивших себя хозяевами Таэраны; тех, кого Перворожденные наградили презрительным прозвищем «рхаваны».

Свирепые лесные воители встали тогда плечом к плечу с гордыми аристократами в сверкающих доспехах. И выстояли — с колоссальным трудом и ценой потери половины хвиэльских земель. С той-то поры Дорбонар и считается подвластной территорией хвиэльского короля — по приказу которого воины и чародеи Лесных Эльфов с готовностью пойдут в бой. Последнее, однако, не мешало им в мирное время жить так, как они жили, и не привечать гостей извне. Вот потому-то, продвигаясь через царство нескончаемой осени, Леандор сохранял бдительность и предельную осторожность.

За несколько дней пути он остановился всего раз — и отнюдь не для привала, на который жалко было тратить время. Чары, наложенные на время пути, позволяли принцу сохранять силы и оставаться бодрым даже несмотря на отсутствие отдыха. Но нет: Леандор сделал остановку, дабы почтить могилу одного из древних патриархов своего народа.

Могила была отмечена большим камнем, испещренным причудливой вязью Дриандана — «древесного алфавита», древней письменности Перворожденных. Говорят, что ни один другой народ Таэраны не способен воспроизвести ее… Судя по извилистой надписи, похороненный здесь эльф прожил одну тысячу шестьсот тридцать восемь лет. Огромный срок, даже по меркам Перворожденных; одна жизнь, а столько в себя вместила. Столько событий из жизни мира — и эльфийского народа в частности.

Раскол, война с имперцами, снова раскол — в этот раз с появлением Темных Эльфов… грызня за землю с Белым Орденом, упадок Хвиэльского королевства. И выжженная земля к западу от Дорбонара, и город магов, и Черный Магистр, чья злая воля сделала долину на северо-востоке континента Темной. А эльф, лежащий в этой могиле все это время жил, взирая на беспокойный и меняющийся мир.

Едва Леандор отошел от могилы, как его чуткий слух уловил шорох и треск. Мгновение спустя принц увидел, как с окружавших его деревьев по веревкам спустилось… нет, соскользнуло на землю несколько гибких фигур, затянутых в темно-зеленые костюмы. Лезвия мечей засверкали в их руках…

Надо сказать, что Леандор был готов к подобной встрече — причем готов отнюдь не только морально. Эльфийский принц не имел ничего общего с избалованными «дворцовыми детьми», вроде изнеженных отпрысков имперской семьи или наследников богатых купеческих домов. Видимо потому и не суждена была долгая жизнь человеческой Империи, что каждое новое поколение привыкало пользоваться прошлыми достижениями; пользоваться, почти не создавая нового. Жить как бабочки-однодневки… что и неудивительно, учитывая, сколь куцый век был отпущен человеку для жизни.

Перворожденные — совсем другое дело. Так что ни появление противника, ни даже его численное превосходство ничуть не смутили Леандора. И все же он надеялся разрешить дело миром, ибо кровь любого эльфа, кроме Падших, есть слишком большая ценность, чтобы проливать ее, словно воду.

— Даэрта Дорбонар! — крикнул принц, поднимая руку в приветственном жесте, — Даэрта Таурон! Суилад Носс!

Так, в строго заведенной очередности, он воздал дань уважения Золотому Лесу, Лесному Хозяину, а также клану, к которому принадлежали темно-зеленые фигуры. Но те словно не обратили внимания — и приближались, правда, не спеша.

— Мне лишь нужно пройти, — молвил Леандор, — я не посягаю на вашу землю и не прошу вашего гостеприимства. Я направляюсь в пустыню… и потому не задержусь здесь.

— В пустыню? — с ехидцей переспросил один из эльфов, — а вот этого-то нам как раз и не надо.

И его товарищи ускорили шаг.

Тогда принц ударил — не оружием, а чарами под названием Плеть Холодного Пламени. Плеть должна была поразить сразу всех противников, окружавших Леандора, поразить насмерть… но могучие чары даже не поколебали их поступь. А один из них даже рассмеялся.

Но даже это обстоятельство не испугало и не особенно удивило принца. Похоже было, что от королевских чар у этой группы имелась защита. Откуда — вопрос в данном случае более чем праздный, особенно если учесть, что в походном арсенале Леандора имелись не только боевые заклинания.

Два легких, но острых клинка ждали своей очереди — и, когда она подошла, заплясали в руках принца с быстротой вихря. Защиты от обычного, сделанного из металла, оружия у нападавших, похоже, не было, потому они и опешили и даже вынуждены были немного отступить. Во всяком случае, попадать под стремительные и неуловимые лезвия никому не хотелось. Один из эльфов вскинул было лук… однако стоящая неподалеку и замеченная только сейчас фигура в сером плаще остановила его грубым окриком:

— Не сметь! Его нужно взять живым!

Этот серый (по-видимому, главарь) оказался посообразительней подельников. И понимал, что если кровь Перворожденного просто дорога, то уж королевская кровь бесценна. И о пролитии оной мгновенно становится известно всему эльфийскому народу. Последствия же будут таковы, что убийц не спасет даже защита от чар уровня Плети Ледяного Пламени; особенно если убийцы сами эльфы.

Впрочем, противники Леандора и не думали сдаваться. Неожиданно (для принца, а не для них), ломая кусты, на поляну выскочило два белых тигра — зверя, что не водятся нигде больше, кроме Золотого Леса. Красивые и грациозные, умные и гордые — они, тем не менее, были опасны, как и подобает хищникам. И даже легкая способность к приручению не делала белых тигров домашними кошками, особенно если приручены они враждебной стороной.

Принц встретил тигров ударом Плети, которая смела и буквально размазала по земле одного из зверей. Однако второй сумел не только увернуться, но и сбить Леандора с ног. Перегрызать горло, понятное дело, не стал, а просто прижал к земле передними лапами. И принялся ждать воли хозяев… что, собственно, его и погубило.

Изловчившись, принц пронзил красавца-зверя одним из своих мечей. Однако подняться и снова вступить в бой ему не удалось. Тончайшая (и в тоже время прочная) сеть упала на Леандора откуда-то сверху; очевидно, ее набросили те из эльфов-противников, что остались на дереве, а не спустились, подобно товарищам.

Когда же принц попытался прорвать или прожечь сеть с помощью боевых чар, он понял: эта ловушка тоже защищена. Заговорена, если выражаться точнее.

— Не трепыхайся! — с усмешкой крикнул один из эльфов.

— Вы ответите за это, — негромко, но с плохо скрываемой яростью в голосе произнес Леандор, — я наследный принц Хвиэля и Дорбонара.

— Уже хорошо, — это молвил обладатель серого плаща, подошедший к плененному принцу, — вашего-то высочества нам и нужно. Выходит, мы не ошиблись.

С этими словами он откинул капюшон плаща… и Леандор обомлел. Под капюшоном пряталось лицо вовсе не Перворожденного, а человека. Презренного рхавана!

— Но как? — вскрикнул он, оглядываясь на враждебных, но соплеменников, — как случилось, что вы помогаете ему?

— Всяко лучше, чем помогать тебе, — с ненавистью ответил один из эльфов и повернулся к человеку, — и что теперь?

— Для начала найдите для него какое-нибудь помещение, — обстоятельно, начальственным тоном, произнес обладатель серого плаща, — не к дереву же привязывать высочество? А там уж решим…

* * *

Никогда в жизни Ирайе не доводилось видеть неба. Ее предки были изгнаны из Хвиэля больше двух веков назад; изгнаны под землю, в глубокие пещеры и гроты, это обиталище настоящих хтоников. Этих древних, жутких, неподдающихся описанию тварей, что были хозяевами мира во времена Тысячелетней Ночи. Окрестив так Темных Эльфов, Перворожденные словно вычеркнули этих отщепенцев из числа соплеменников… и разумных обитателей Таэраны вообще.

Темные Эльфы, Падшие Эльфы — они были не только изгнаны, но и прокляты хвиэльским королем. Солнце, этот источник жизни, теперь сделалось для них… пусть и не смертельно-опасным (как в случае с троллями), то уж во всяком случае небезвредным. От его лучей даже за короткое время кожа Падших обгорала, а глаза совсем утрачивали возможность видеть. Потому-то подземелья могли быть единственным местом, пригодным для обитания Темных Эльфов.

Но Хвиэль просчитался: спасением для изгоев стала ночь. Многие кланы (включая тот, что возглавлялся Морандором) совершали регулярные ночные вылазки наверх — для торговли, но чаще для добывания необходимых вещей. И для захвата пленников, называемых почему-то рабами, хотя главным их предназначением было служить расходным материалом в жестоких ритуалах. В чародействе, питаемом не силами природы, а страхом, болью и свежей горячей кровью.

Оборотной стороной проклятья стало великолепное ночное зрение Темных — и они его с успехом использовали. По всей Таэране нельзя было найти лучших воров или наемных убийц. Для них, легких и гибких, крадущихся в темноте и неуловимых как тени, просто не могло быть непреодолимых преград. Даже самая неприступная ограда содержала бреши (только б найти), даже самый бдительный страж мог отвлечься (главное выждать момент). А для того чтобы схватить любую ценность или нанести тот единственный удар, и вовсе достаточно мгновения.

«Денежные мешки» Грейпорта и прилегающего к нему Западного Мирха охотно пользовались услугами Падших — для мести конкурентам или расправы с неугодными дворянами. Последние еще наличествовали даже в западных городах, и из последних сил держались за свои привилегии, за то положение, что они обрели еще во времена Империи.

Впрочем, дворян становилось все меньше: в интригах и распрях от вековых обид они изводили друг друга еще вернее, чем их самих — торговцы и менялы. Нередкими были случаи, чтобы какой-нибудь грейпортский граф жертвовал остатками былого богатства, фамильным антиквариатом и даже родовым особняком, дабы извести целый род недругов. В этом случае в ход шли проклятья и прочая вредоносная волшба… а Темным не приходилось даже покидать своих подземелий; они были только рады, потому как и заработок больше, и трепыханий меньше.

Но и торговцы и дворяне прекрасно знали другое: рядом с изгоями Перворожденного Народа даже самые прожженные и циничные типы из числа наемников-людей (вроде Даррена) казались сущими простачками. Те строго блюли условия заказа — в то время как Темные работали на презренных рхаванов лишь до тех пор, пока эта работа была выгодна клану. Бывали случаи, что Падшие убивали самого заказчика (спроста или сдуру расплатившегося вперед) вместо того чтобы рисковать жизнью, выполняя его задание.

И главное: наемники-люди оставались прежде всего воинами и прежде всего людьми. Они нанимались для боя; пусть далеко не всегда честной и благородной, но схватки — с другими воинами или чудовищами, вроде троллей. Проникнуть же в чей-то дом, чтобы убить мирно спящего и беззащитного другого человека они, как правило, брезговали. И, соответственно, вся та работа, что вызывала отвращение у Даррена и ему подобных, с готовностью выполнялась Темным Эльфами. Даже если в жертву предназначались дети, Падшим было на это наплевать. Что рхаваны, что выблядки рхаванские — для них это не имело значения.

Но Ирайе до сих пор не приходилось покидать родных подземелий даже ночью. И потому, едва пройдя через проход из пещеры, она просто вошла в ступор от видения мира, не ограниченного тесными туннелями или сводами пещер, от множества незнакомых звуков и запахов… и, наконец, от звезд. Словно крестьянское дитя, впервые попавшее в город, застыла она в изумлении и восхищении, глядя снизу вверх на громадный свод, усыпанный звездами.

И лишь рука идущего рядом Морандора, что легла ей на плечо; лишь его голос, грубоватый, но с мягкими интонациями, вывели Ирайу из этого состояния.

— Идем, девочка — произнес предводитель клана, — время дорого… А на тебя вся надежда.

Навстречу двум Темным — высокому старику и небольшой щуплой девушке, шел человек с факелом. Человек! Презренный рхаван!

Хотя, если рассудить здраво, лучшего варианта все равно не сыскать. Не к оркам же обращаться — к этим тупицам, неспособным даже пройти по струночке ничего не разрушив и не сломав. И уж точно не к гордым «высшим» собратьям…

Человек же на роль проводника подходил идеально. При всех своих недостатках, люди отнюдь не глупы, прилично владеют оружием, да и чародейство уже не вызывает в них суеверного трепета. И при всем этом — существа они беспринципные, за лишний кругляш золота готовые на все, причем, без лишних вопросов.

— Даррен, — произнес человек, протягивая руку в дикарском приветственном жесте. Ирайа, понятное дело, не ответила тем же… однако поняла, что рхаван представился, назвал свое имя.

— Ирайа из клана Морандора, — сказала девушка. Такое «развернутое» представление в ее случае вовсе не было проявлением какого-то гонора, как у людских графов или баронов. Нет, она сказала чистую правду: сколь бы ни были свободными нравы, царящие в кланах Лаин, свобода эта служила лишь ширмой, лишь ретушью, прикрывавшей всецелую принадлежность клану рядовых его членов. Клан был становым хребтом общества Падших: только ему во всем мире Темные Эльфы хранили верность, и только он кормил их и защищал. И за каждого Падшего отвечал тоже весь его клан — вставая за него горой и погибая… но не сдавая.

— Что ж, с господином Дарреном мы уже оговаривали… все условия, — полушепотом произнес Морандор, — так что не смею вас больше задерживать. Время дорого.

— Даэрта Лаин, — прошептала Ирайа на языке эльфов, и предводитель клана, развернувшись, направился обратно к пещере.

— Ортад Сангранол, — услышала девушка. И легонько всхлипнула, словно прощаясь с родным языком. Теперь ей предстояло изъясняться только на наречии рхаванов — причем, довольно долго.

Впрочем, Ирайа не очень переживала по этому поводу: ведь язык самого многочисленного из таэранских народов был хорошо знаком и ей.

Глава третья

Обычно семейства Лесных Эльфов избирали себе в жилища громадные тысячелетние деревья. Те, в свою очередь, обрастали пристройками и оттого становились похожими на замки людей. Пристройки эти, надо сказать, возводились без единого гвоздя и даже без применения топора, но создавались родовыми чародеями. В качестве же материала служили другие деревья — слабые, больные, засыхающие.

Таков уж был порядок вещей, заведенный в Дорбонаре: все его обитатели должны были жить с Лесом в гармонии и не нарушать равновесия в нем. Причем эльфы отнюдь не были исключением из данного правила. Более того, среди тех из них, кто до сих пор живет в Золотом Лесу, считается, что даже вечная осень, порожденная чародеями — пустяк в сравнении с хотя бы одним срубленным деревом.

Однако эльфы, пленившие Леандора, привели его не к родовому древу, а к какому-то домишке, сложенному из сухих веток и стволов деревьев, и сплошь покрытому опавшими листьями. Из-за этих, последних, домик неплохо маскировался на фоне всего остального леса.

Изнутри эта постройка оказалась землянкой… впрочем, землянкой довольно просторной. Во всяком случае, в ней нашлось место и самому принцу, и человеку в сером плаще, и двум эльфам из местных, что остались здесь для охраны. Как понял из увиденного и услышанного Леандор, в плен его взяло не какое-то из семейств Золотого Леса, а так называемое Лесное Братство — шайка повстанцев, что борется за независимость Дорбонара от хвиэльского короля.

Будучи не менее враждебным Хвиэлю, чем отщепенцы-Падшие, Братство, тем не менее, не имело с последними ничего общего. Повстанцы не творили запретную волшбу, не поклонялись Воплощению Тьмы, не предавались похоти, а напротив, слишком рьяно чтили древние обычаи, противясь любым переменам. Противились же они настолько, что даже хвиэльских соплеменников воспринимали как предателей и ставили в один ряд с Темными.

И, надо сказать, что даже на последнее Братство имело, казалось бы, веские основания: ведь именно среди хвиэльских аристократов в свое время проросли зерна разврата и запретных культов — те зерна, что породили кланы Падших. В Дорбонаре же, по мнению повстанцев, ничего подобного быть не могло… да и не было, по чести сказать.

Члены Братства не рвали связь со своими семействами, те знали об их делах, однако смотрели на это сквозь пальцы. Ведь в быту борцы за независимость казались прямо-таки образцами для подражания: упорные, честные, почтительные со старшими. А коли они так яростно боролись за обычаи своего народа — так это, скорее уж, следовало бы приветствовать, а вовсе не осуждать.

В свете вышесказанного эта затея, пленение самого наследного принца Хвиэля и Дорбонара, была более чем понятной. Непонятна была роль в ней рхавана в сером плаще… да и само его присутствие тоже.

Словно угадав мысли пленника, «серый плащ» присел возле связанного принца на земляной пол и заговорил. А эльфы-охранники тем временем незаметно покинули землянку. Голос рхавана звучал спокойно и с некоторой укоризной; так добрый родитель мог укорять расшалившееся дитя.

— Знаю, как вы… весь ваш народ относится к таким как я. Можете не говорить, ваше высочество. И не грозить мне карами… чародейством вашим всяким. Эти путы… на вас, кстати говоря, от вашей волшбы защищены… так что даже и не пробуйте. Это вам понятно?

— Более чем, — ответил Леандор, — мне непонятно другое: как тебя, грязный рхаван, не подстрелили на первой же сотне шагов по Лесу? И что ты затеял… мразь?

— Что? — невозмутимость внезапно изменила «серому плащу»: он повысил тон и схватил принца за подбородок, — что я делаю? Да что вы делаете, орк вас подери? Какого гоблина вам нужно в Рах-Навазе?

— Если ты настолько осведомлен, — Леандор ответил с убийственным спокойствием, — если так — ты должен знать и сам.

— А я знаю, — человек отпустил его и вроде бы успокоился, — знаю, но спрашиваю: для чего? Для чего вся эта затея? Во-первых, я сильно сомневаюсь, чтобы маги Рах-Наваза прямо так и отдали вам Сердце. Принесли на блюдечке… А во-вторых, пока Сердце Таэраны находится на хранении, оно безопасно. Но осознает ли ваше высочество, что может произойти, если оно окажется в одних руках? Если такая сила…

— Если такая сила окажется у моего народа, мы вернем прежнее могущество, — отчеканил Леандор.

«Серый плащ» сухо рассмеялся.

— Вы все-таки глупы… хоть и наследный принц. Прежнее могущество, как же! Когда оно вообще было — это могущество? Скажу откровенно, вы, Перворожденные, всегда казались мне жалкими и смешными существами. Не злитесь, ваше высочество; послушайте лучше. Каждый эльф в отдельности всеми силами старается продлить себе жизнь вместо того чтобы дать новую. А народ в целом из-за этого держится за прошлое вместо того чтобы строить будущее.

— Как?.. — хотел перебить его Леандор, но «серый плащ» не дал.

— Я не договорил. По этой же причине, о которой я говорил, вас, эльфов очень мало. Вам не требуется много места для жизни. Много земли ни к чему. Ваш удел, как мне кажется — сидеть в родном лесу и там лепетать о собственном как бы могуществе. Между собой… Посудите сами, для чего оно вам? Завоевать мир? Так у вас, как у одного из древнейших народов, было много шансов сделать это. Пока люди и орки не знали металла, а гномы потихоньку сидели в подземельях Дунских гор. Пока не было ни магов на западе, ни нежити на востоке. Я уже молчу про это ваше… королевство. Честное слово, с тем же успехом можно было нарядить орка в кринолин!

— Это не… ваше дело, — сухо ответил принц. Он уже понял, что его собеседник действует не сам по себе — и потому использовал множественное обращение.

— Как раз наше, — возразил «серый плащ», — мы… такие как я, храним равновесие в этом беспокойном мире. И если Сердце Таэраны… если артефакт такой силы попадет в руки какого-нибудь властолюбца — от равновесия не останется и следа. Сомневаюсь, что бы ваш отец мог применить эту силу на пользу; скорее всего, он банально примется мстить. Оркам, людям, не так уж и важно. Но для мира это не кончится ничем хорошим.

— Может быть, — вроде бы согласился Леандор, — но что ты, рхаван, скажешь на это? Пророчество, из-за которого, собственно, я и отправился в путь, предвещало возвращение в мир Сангранола. Надеюсь, не надо объяснять, кто это?

— Не надо, — «серый плащ» кивнул, пропустив мимо ушей оскорбительное «рхаван».

— Если Воплощение Тьмы вернется — тогда все ваше равновесие и вправду пойдет прахом. Я же… мы намерены не допустить этого. Однако нам понадобится сила… много силы.

— …которую можно получить только от Сердца Таэраны, — докончил мысль собеседника человек в сером плаще, — да будет известно вашему высочеству, насчет возвращения Сангранола мы осведомлены даже лучше вашего. Ритуал возвращения предпринимался уже неоднократно; особое же упорство в этом деле проявил клан Темного Эльфа Морандора.

— Это не эльфы, — со злобой перебил Леандор, — это гнусные отродья!

— Как будет угодно вашему высочеству, — велеречивым тоном произнес рхаван, — важно, что «гнусным отродьям» как раз недостает сил… и, чтобы восполнить этот недостаток, они решили добыть — что бы вы думали? Сердце Таэраны!

Последнюю фразу он произнес тоном зазывалы на рыночной площади. Леандор аж затрясся от злости, а сила, пульсировавшая у него внутри, вырывалась наружу и грозила разорвать путы. «Серый плащ» посмотрел на него с опаской.

— Только не волнуйтесь, ваше высочество, — молвил он, — пожалуйста, не волнуйтесь. Мы выследили людей, сотрудничающих с кланом Морандора. И хотя нам не удалось помешать одному из них — вербовщику Августу Бримхайму, найти проводника для гонца, посланного кланом в Рах-Наваз… Тем не менее, самим гонцом уже занимаются. Переговоров не будет — и мы намерены уничтожить его… ее.

— Вот значит как, — произнес Леандор, более-менее успокоившись, — уничтожить… Но почему тогда вы мешаете мне? Что вам от меня нужно?

— Только одно: чтобы ваше высочество отправилось обратно в Хвиэль. И, по возможности, забыло о существовании Сердца… а также Золотого Леса. Думаю, это устроит и нас… и их тоже, — «серый плащ» кивнул в сторону выхода, где, снаружи, стояли воины Лесного Братства.

— Об этом не может быть и речи, — спокойно, с расстановкой, произнес принц, — те эльфы — бунтовщики, Дорбонар — владение моего отца, а Сердце Таэраны…

— …источник могущества моего народа, которому он принадлежит по праву и бла-бла-бла, — договорил за него «серый плащ», — что ж, дело ваше.

С этими словами он резко поднялся с пола и вышел наружу.

— Это бесполезно, — сказал человек одному из эльфов, стоящих в карауле у входа, — уперся, как тролль в проходе.

— Хвиэльского принца нельзя убивать, — не выражающим эмоций голосом произнес эльф, — сам же говорил: не то…

— Да я знаю, — человек махнул рукой, — ладно. Раз нельзя убить, можно удержать этого дурня подальше от Сердца. Вывезти, как говорят в Грейпорте, за сто первую милю от города.

— Какого города? — не понял эльф.

— Да, это так, к слову. Думаю, остров Беренал сойдет для того чтобы вывезти высочество туда. Эльфы ведь, насколько мне известно, плавать не умеют.

— Хорошо. От нас-то что требуется, — эльфа-повстанца, казалось, задел пассаж насчет «умения плавать» — особенно из уст какого-то рхавана.

— Сопроводить принца к северным границам Золотого Леса. К Мид-Брангу, где нас будет ждать корабль беренальских пиратов. Следить за этим чудиком голубых кровей… а также предохранить себя, меня и дорогих «скитальцев моря» от его чародейских выходок.

Эльф ответил молчаливым кивком, выражающим согласие. Ему явно не доставляло удовольствия общение с рхаваном — и потому он старался обойтись как можно меньшим количеством слов.

* * *

Медленно тянулась проселочная дорога — неровная и ухабистая, да вдобавок покрытая немалым количеством луж от прошедшего накануне дождя. На каждой неровности телега подпрыгивала, и ее содержимое (включая пассажиров) весьма ощутимо встряхивало. Если же поблизости находилась еще и лужа, то брызги грязи от нее радостно взмывали вверх, грозя попасть в вышеназванных пассажиров. Но, к счастью, покамест не попадали.

Впрочем, и Даррен и Ирайа не жаловались: некому было жаловаться, кроме как молчаливому крестьянину, согласившемуся подвезти двух путников по сходной цене. Да и крестьянину этому, говоря начистоту, жаловаться не имело смысла. Ибо даже трястись в неудобной, медленно ползущей телеге было всяко лучше, чем преодолевать тот же самый путь пешком.

Ехали молча, сидя спиной друг к другу. Даже стороннему наблюдателю было бы понятно, что взаимной симпатии в этих двоих — ни на волос; что их не связывает ничего, кроме нужды, да еще толики терпения. Причем, каждая из сторон имела свои (полагаемые довольно вескими) основания для неприязни.

Так, Ирайа видела в своем проводнике прежде всего представителя низшей формы жизни: грязное и грубое животное, коему, явно по ошибке Высших Сил, дано было сходство с разумным существом. Общеизвестно, что с точки зрения Перворожденных рхаваны-человеки стоят в одном ряду не только с орками, но также с троллями и гоблинами. И лишь прирожденные слуги-дракониды, а также големы и элементали (эти порождения магии Рах-Наваза) в их глазах смотрелись еще ниже.

И, надо сказать, что Темные Эльфы отнюдь не являли исключения из этого принципа. Совсем нет! Отвергнув традиции своего народа, отринув мораль и послушание каким-либо законам, Падшие и не думали расставаться с гордыней — общей для всех трех ветвей Перворожденных. О, даже клановая «подстилка», ни на что больше не способная и совершенно бесправная, гордилась своей принадлежностью к «самому древнему из народов». И полагала себя выше… уж во всяком случае грейпортского купца или мирхского барона.

В общем, так уж сложилось, что Темные Эльфы унаследовали главный недостаток своего народа, почти начисто отказавшись от его достоинств. Соответственно, были они не просто изгоями, но изгоями презирающими весь белый свет; изгоями озлобленными, видящими в участи изгоев верх несправедливости.

В этом свете желание возродить Сангранола выглядело не данью вере, и уж точно не надеждой на невозможное — на милость кровавого божества хотя бы к собственным последователям. Нет и еще раз нет: Морандор и ему подобные желали впустить в этот мир Воплощение Тьмы исключительно ради мести. Лишь ради того, чтобы отомстить всем своим обидчикам и гонителям.

Что же касается Даррена, то его неприязнь к спутнице подкреплялась также… разочарованием. В свое время он наслушался в тавернах разнообразных баек о нечеловеческой красоте эльфийских женщин. А также о том, что если эльфийка, вдобавок, Темная, то красота эта должна быть приправлена еще и похотливостью, достойной трущобной дворняги.

Но увы! Видимо, «нечеловеческая красота» Перворожденных слишком далеко отстояла от представлений о красоте, привычных Даррену, человеческих. Ибо эльфийка, сопровождать которую он взялся, польстившись на щедрую награду, едва ли могла вызвать вожделение даже у моряка, едва сошедшего с трапа. Была она невысокой, нескладной как подросток, да вдобавок укутанной с головою в иссиня-черный дорожный плащ.

Последнее было вызвано не только желанием «не светиться» пред посторонними своей непринадлежностью к роду людскому, но также и чувством самосохранения. Потому что солнце, как успел узнать Даррен, для Темных если не губительно, то уж точно вредно: прямо как вино и пиво для человека.

Из-под капюшона проглядывала синевато-лиловая, как у утопленника, кожа, пряди черных волос, реже — белесые глаза (кстати, светящиеся в темноте), а также заостренные уши. Такой «портрет» лично у Даррена вызывал ассоциацию с летучей мышью, но уж никак не мыслей о «нечеловеческой красоте». Так что, трясясь в телеге, наемник мысленно поминал нехорошим словом всех тех болтунов, что за кружкой пива успевали буквально завешать его уши лапшой из завиральных побасенок.

Еще больше, чем смотреть, Даррену не хотелось разговаривать с Ирайей. Добро, он хотя бы успел настоять именно на своем варианте маршрута, в соответствии с пословицей «в Таэране не ищут прямых путей». Надо сказать, сие было вполне оправданно: ибо прямой путь в Рах-Наваз, через земли Белого Ордена, через Хвиэль и Дорбонар, являл собой просто череду из смертельных опасностей. Опасностей для самого Даррена… не говоря уже о его подопечной.

То ли дело идти в обход — как, собственно, и предложил наемник. Через Мирх, Восточный и Западный, к Грейпорту, а оттуда, морем, на юг. Что ни говори, а рядом с землями Белого Ордена по крайней мере Восточный Мирх кажется местом спокойным и безопасным. Дружелюбным даже: Даррен сильно сомневался, чтоб, к примеру во владениях Сойхольма кто-то согласился подвезти двух явно чужаков; про земли же нелюди и говорить нечего.

Вот только долго наслаждаться спокойствием Даррену не пришлось и здесь. Внезапно неподалеку свистнул арбалетный болт, и угодил… нет, не в пассажиров телеги и даже не в крестьянина, который, на свое счастье, расчихался и потому в последний момент уклонился от выстрела. Нет: жертвой неизвестного арбалетчика стала лошадь, тащившая телегу. Взревев и на мгновение встав на дыбы, несчастное животное рухнуло на землю, заодно опрокинув и телегу.

Крестьянин, Даррен и Ирайа попадали на дорожную грязь… а следом повалилась та куча сена, что, собственно, и составляла груз, везомый молчаливым мирхчанином. А тот уже не был молчаливым: он громко ругался, кляня на чем свет стоит зловредных стрелков.

Поднимаясь и отряхивая с себя сено, Даррен выглянул из-за опрокинутой на бок телеги и увидел двух всадников — спешившихся и держащих в руках по арбалету. Серые плащи с капюшонами… в тот момент почему-то ассоциирующиеся у наемника с дорожным одеянием Ирайи; эти, знакомые уже, серые плащи вызвали у Даррена приступ ярости.

И напрасно: потому как достань он меч и кинься в атаку — эта атака стала бы последней в жизни наемника. Даррен сдержался в последний момент, когда увидел, что «серые плащи» перезарядили арбалеты и вновь готовятся стрелять. Как бы там ни было, а быть изрешеченным арбалетными болтами ему хотелось в последнюю очередь.

Тут к обороне подключилась Ирайа: Даррен видел, как от ее рук расходится легкое багровое марево, как оно поднимается над ним, над опрокинутой телегой… и как выпущенные «серыми плащами» болты бессильно опадают, чуть-чуть не долетев до цели. Это зрелище наемник прокомментировал одной репликой — восхищенной, однако недостойной быть записанной. Столь же недостойными были выкрики «серых плащей»… вот только восхищения в них не было ни на йоту.

Отложив арбалеты, преследователи достали мечи и двинулись к телеге, заходя с двух сторон.

— Сможешь хоть с одним сладить? — обратился Даррен к своей провожатой, одновременно извлекая из ножен клинок.

Вместо ответа Ирайа похлопала по связке метательных ножей у себя на поясе. Два из этих ножей вскоре вонзились аккурат в ноги «серому плащу» — тому, что подошел к девушке недопустимо близко. Охнув, тот выронил так и не пригодившийся меч, и свалился на траву луга, через который шла дорога.

А вот Даррену подобная легкость могла только сниться. Противник ему выпал весьма достойный, и главное, лишенный тех шапкозакидательских настроений, что погубили его товарищей в таверне «Мокрый лапоть». Одно дело нападать на каких-то пьяниц (пусть даже с боевым опытом), другое — сражаться против такого же воина, причем трезвого. «Серый плащ» понимал, что в бою решается его жизнь, не надеялся на легкую победу, и потому не позволял легко победить своему визави. Каждая атака Даррена успешно отбивалась… впрочем, и сам наемник не оставался в долгу.

Перелом в схватке наступил лишь когда в сторону сражающихся вновь повеяло багровой дымкой. Затем Даррен не без радости заметил, что движения противника становятся все медлительнее, а атаки — все более неуклюжими. Улучив момент, наемник сделал выпад мечом и нанес тот главный удар, который и решает, как правило, исход схватки. Пронзенный мечом противник рухнул на землю.

— Это все? — вопросил Даррен, опуская меч и озираясь. В это мгновение до него донесся глухой стон. Один из «серых плащей», тот, которому выпало несчастье познакомиться с метательными ножами Темных Эльфов, был еще жив!

Кошкой метнувшись в его сторону, Ирайа приставила к горлу агонизирующего противника кинжал. Подошедший Даррен сорвал с его головы капюшон, открыв лицо человека — ничем не примечательное, заурядное.

— Сука! Ублюдок орочий! Мразь! — разразился поверженный «серый плащ» потоком красноречий, отнюдь не ограниченным перечисленными тремя.

— Значит так, — все эти любезности Даррен успешно пропустил мимо ушей, — если хочешь, чтоб твоя смерть была легкой, ответь, пожалуйста, на пару вопросов. Первый: кто вы такие? И второе: какого драконьего помета вам нужно?

— Серый Орден, — неожиданно спокойно, как и подобает человеку, которому уже нечего терять, ответил «серый плащ».

— О как! — наемник хмыкнул, — мало нам Белого Ордена…

— Первым был Черный Орден, — торопливо пояснил его собеседник, — некроманты… из Темной Долины — помнишь? Тогда наши люди подняли мирхских князьков на борьбу, заставили сплотиться, и в итоге образовать Империю. Имперцы победили Черного Магистра, но им этого показалось мало. Они затеяли войны по всему континенту… с эльфами, орками, даже гномами. Пришлось поспособствовать… чтобы Империя… ушла в прошлое. Особо фанатичные ее сторонники впоследствии образовали Белый Орден.

— Ясно. А как насчет второго вопроса?

— А как насчет посмотреть дальше своего носа, наемник, — неожиданно резко молвил человек из Серого Ордена, — ты же человек, не забыл? Че-ло-век! А помогаешь… этим.

— Помогаю, — не стал возражать Даррен, — по сходной цене. И что?

— А-ах… а знаешь, что затеяла твоя подружка… и вся эта хтоничная мразь?

— Весь во внимании, — с иронией молвил Даррен, хотя в душе его уже начали прорастать зерна сомнения и тревоги.

— Они хотят возродить… — но закончить «серому плащу» не удалось. Кинжал Ирайи одним резким и почти неуловимым движением перерезал ему горло.

— Но зачем?.. — начал было Даррен… однако слова возражения застряли у него в горле, едва он натолкнулся на холодный пустой взгляд белесых глаз своей подопечной.

Наемника, этого опытного воителя просто передернуло в этот момент.

— Мне нужна кровь. Чтоб восполнить силу, — медленно, с металлом в голосе произнесла эльфийка. И продемонстрировала наемнику окровавленный кинжал.

* * *

Стоящий на столе хрустальный шар погас вместе с изображением. По залу прокатилась волна вздохов и нечленораздельных (но полных недовольства) возгласов.

Из-за стола, со своего кресла с высокой спинкой, поднялся мужчина в сером, расшитом позолотой, мундире. Средних лет, коренастый и грузный, с усами и короткой стрижкой, он был похож на военачальника. И достойным опять же военачальника голосом обратился к людям, сидящим за длинным столом.

— Думаю, добавлять здесь что-либо излишне, — перекрывая шум, произнес он, — однако подытожить стоит. Орден потерял уже пять человек… пять умелых бойцов. Потери есть, а результата нет. Морандору не только удалось найти проводника для своего… посланника, но и сам этот посланник по-прежнему жив и здоров. И продолжает свой путь… что самое главное.

На стене, прямо над головой этого человека, располагался странный герб, не принадлежащий ни одному цеху, гильдии или дворянскому роду. Приведенные в равновесие весы, а над ними условное изображение глаза. Последний, похоже, задумывался как человеческий, однако из-за формы зрачка походил, скорее, на кошачий.

— Магистр Ольгерд, — взяла слово единственная женщина в зале, — все не так плохо: по крайней мере, на… другом направлении достигнут определенный успех. И без потерь, заметьте.

— Если не видеть дальше своего носа, — грубо возразил ей Магистр, — то да — это успех. Однако, если все же заглянуть дальше носа… тогда вы поймете, что при таком раскладе успех сопутствует, скорее Темным Эльфам. В том числе и нашими… и вашими стараниями, коллеги.

— Может быть я что-то не понимаю, — обратился к Магистру худощавый человек неопределенного возраста с обветренным лицом, — но какой нам смысл останавливать Темного Эльфа и его… то есть, ее сопровождающего? Рано или поздно они придут сюда… вынуждены будут прийти — судя по направлению, которое эта парочка выбрала. И тогда…

— Что — «тогда»? — перебил Ольгерд, — пять человек, стратег Томас, понимаете? Пять человек! Не сосунков, не мальчиков для битья, не деревенских увальней — таковых просто не посылают на подобные задания. А скольких людей Орден лишится при вашем «тогда»? Не говоря уж о том, что резня, скорее всего, произойдет где-нибудь на площади… и Ратуша уж точно по головке не погладит.

Томас умолк, видимо обдумывая услышанное. А Магистр Ольгерд продолжил с важным видом:

— Коллеги, если продолжать держаться колеи, то с таким противником у нас нет шанса. Грубая сила здесь не поможет — причем численность значения не имеет; советую смириться с этим и не выдвигать больше подобных предложений. С тем же успехом можно надеяться на ускорение вынашивания ребенка, задействовав при этом как можно большее количество женщин… стратег Долабелла, только не обижайтесь.

На последней фразе Ольгерд позволил себе что-то вроде усмешки.

— Преимущество посланницы Морандора… как и всего этого недоношенного и потому перво-рожденного племени, в чародейских штучках. Да, мы, люди, не умеем силой мысли передвигать предметы, а одними лишь чувствами разжигать пламя. Но в наших силах оградить себя от подобных выкрутасов со стороны противника.

Поэтому… хотя от предложения стратега Томаса не стоит совсем уж отказываться, но, чтобы это предложение стало планом, требуется уточнить кое-какие детали. Во-первых, при захвате наши люди должны быть защищены от эльфийских фокусов. Другими словами, нам нужно нечто, блокирующее действия чар или препятствующее их применению. Добро, у повстанцев из Дорбонара такие средства были… Здесь же… стратег Томас, прошерстите хранилище на предмет наличия защиты от чародейства. Любой. Это не приказ, скорее, совет — от более старшего коллеги.

Во-вторых, то, что предлагает стратег Томас, я считаю нужным рассматривать как запасной вариант. На тот случай, если мой не увенчается успехом.

— И что же предлагаете вы, Магистр? — с недоверием вопросил Томас, отвлекшись от изучения столешницы.

— Поднять кое-какие контакты на юге, — расплывчато ответил Ольгерд, — и для этого требую приготовить почтового голубя.

Сидящие за столом недовольно зашелестели. Им явно пришлась не по душе та неопределенность, с которой Магистр высказал свои намерения. Однако желающих возражать ему открыто, напрямую, не нашлось.

— Вопросы? — обратился к собравшимся Ольгерд, дабы подвести черту, — вопросов нет. Что ж, на этом сегодняшнее заседание Коллегии Ордена объявляю закрытым.

С шумом отодвигая стулья, стратеги, тактики и предикторы Серого Ордена выходили из-за стола и покидали зал. Магистр Ольгерд ушел последним, а прежде постоял у огромного (и, кстати, застекленного) окна и полюбовался видами Рыночной Площади и зданием городской Ратуши.

Огромные часы на ее башне как раз пробили шесть вечера.

Глава четвертая

Даррен был в ярости… и в отчаянии. В ярости на собственную беспечность — и в отчаянии от тех последствий, до которых эта самая беспечность его и довела. Его самого, его провожатую и все задание в придачу. Других же виновников такого положения Даррен не видел, как не видел и смысла искать их. Сам виноват!

Восточный Мирх, слывший в землях людей этакой глухой провинцией, подкупил двух путников своим спокойствием, размеренностью, даже какой-то сонностью. А также простоватой прямотой местных жителей, которые могли поделиться хлебом, а могли врезать топором или дубиной, но вот чтобы ткнуть ножом в спину — никогда.

Естественно, ни одно место на просторах Таэраны не обходилось без разбойников. Вот только в Восточном Мирхе даже любители легкой поживы были под стать этой земле. Привыкшие грабить коробейников и мирных землепашцев, а отбиваться разве что от туповатых баронских ратников, разбойничьи шайки полагались больше на грубую силу, на численный перевес и просто на блеск оружия, чем на хитрость, вкупе с всякими стратегиями-тактиками.

Потому-то первые две попытки заглянуть в карманы странной парочке закончились для них одинаково. Едва разбойники с криками и свистом высыпали всей гурьбой из ближайшего леса, как Ирайа немедленно налагала на них чары Замедления. Дело довершали меч и топор Даррена, а также кинжал самой Темной Эльфийки, после чего Ирайа проводила жуткий и жестокий ритуал Восполнения Силы. Проводнику же ее (дабы избавить себя от сомнительного удовольствия созерцать подобное зрелище) оставалось разве что подбирать трофеи. Да еще запоздало честить себя «неженкой» и «кисейной барышней» за неспособность с легким сердцем наблюдать за кровавым обрядом Падших.

С трофеями, кстати, дела обстояли не важно. Вооружены были местные «романтики с большой дороги» из рук вон плохо: их «амуниция» годилась больше для охоты на лесного зверя, чем на человека. И особенно если человек и сам не является «мальчиком для битья». Про деньги и говорить не стоило: в отличие от грейпортских менял, разбойники вовсе не стремились к набиванию карманов. И даже от тех грошей, что удавалось стрясти с местных жителей, они немедленно избавлялись — пропивая их в ближайшей таверне или банально утоляя голод.

Единственный раз среди разбойников Восточного Мирха промелькнул достойный противник. Вернее, промелькнул бы, попадись ему Даррен один, без своей провожатой-чародейки. А так — стрела, пущенная из-за дерева, в последнее мгновение буквально увязла в багровой дымке, в этот раз бывшей особенно густой. Увязла буквально в паре дюймов от шеи Даррена, не успевшего даже понять грозившей ему опасности. Когда же наемник понял, провожая глазами падающую на землю стрелу — вот тогда-то он и побледнел, и покрылся испариной, и даже не сдержал слов благодарности для своей спасительницы.

Та лишь равнодушно пожала плечами (мол, ничего личного), и едва успела перехватить еще одну стрелу. Третьего же выстрела не было: поняв, насколько глупо в этой ситуации терять время, Даррен рванулся вперед и настиг-таки незадачливого лучника. В мгновение ока тот был зарублен, других подобных стрелков поблизости не нашлось… однако и трофеев (кроме, разумеется, лука со стрелами) тоже.

Так, мало-помалу Даррен и Ирайа пересекли Восточный Мирх почти полностью. До реки Безымянной, что разделяла восток и запад страны, оставалось менее одного дня пути. И именно тогда наемнику взбрело в его голову остановиться не в таверне и не под открытым небом, а именно в деревушке, что так некстати подвернулась в пути.

Даррен не знал, что как раз в эту самую деревушку всего пару месяцев назад заглянули последователи Белого Ордена — не то засланные самими рыцарями, не то добровольно взявшиеся продолжать их недоброе дело. Примерно неделю проповедники в запыленных белых одеждах жили за счет простодушных селян… не забывая их потчевать жизненно важными истинами.

Так жители деревни узнали, что в их немудрящих крестьянских невзгодах (вроде холеры, недорода и оброка) виновата прежде всего нелюдь: гномы, эльфы и орки. Это они отравляют колодцы; это они творят вредоносную волшбу, вызывая засуху, град или падёж скота. А еще они совращают человеческих женщин, околдовывают и уводят из семьи людей-мужчин, и, конечно же, поедают людских детей на своих жутких празднествах.

И золото, тот гнусный металл, за который крестьяне отдают часть урожая, дабы заплатить оброк или купить нужные вещи у пронырливых торговцев — разве оно не есть находка нелюдей-гномов, гнусных северных карликов? Хорошие же люди, добрые и честные, по мнению проповедников обязаны помогать сородичам задаром, помогая тем самым всему роду людскому. Что, собственно, крестьяне и делали: привечая незваных гостей в белых одеяниях и деля с ними свои скудные припасы.

Отдельно белые проповедники остановились на обидных, по их мнению, прозвищах, которыми наградили людей другие таэранские народы. Не остался обойденным и тот факт, что с точки зрения любого эльфа, орка или гнома в отношении чужака допускается любая подлость и любое злодейство — особенно если оное выгодно эльфийскому (или, соответственно, орочьему, гномьему) племени.

Когда же один из крестьян брякнул спроста, что среди людей-де тоже встречаются подлецы и злодеи, один из проповедников не выдержал, сорвался на крик. И разродился шумной тирадой, основной смысл которой сводился к следующему. Во-первых, человек для нелюди — это тот же скот, с которым хорошо обращаются, лишь пока он полезен и которого режут без зазрения совести, когда польза отпадает. Во-вторых, подобное простодушие вкупе с недоверием к соплеменникам суть не просто глупость, но даже предательство и преступление.

Поддержкой проповеднику стал хор односельчан, что буквально обрушился на голову тому простаку, что взялся «спорить с умным человеком». Простак стыдливо умолк, напоследок промычав что-то вроде раскаяния; других же любителей поспорить не нашлось. Как не нашлось места и сомнению в душах крестьян, даже когда проповедники уехали.

И вот в такую-то деревню угодили Даррен с Ирайей в предпоследний день пути через Восточный Мирх. Да, поначалу от местных жителей не исходило ни малейшей угрозы. Более того, отринув недоверие к соплеменникам, они были только рады встретить прохожего с его спутницей. Обоих пригласил к себе в дом лично староста деревни.

Все изменилось уже потом: в горнице, за ужином. Там-то староста и его домочадцы почуяли неладное — когда Ирайа села за стол, как была, в дорожном плаще. Когда же из-под капюшона и рукавов проглянула лиловая кожа девушки, от прежнего радушного настроя хозяина не осталось и следа. Причем, присутствие Даррена в этой ситуации ничего не значило; напротив, человек, приведший в дом к своим соплеменникам мерзкую нелюдь, из дорогого гостя превращался в предателя.

Взяв за рукав мальчонку, староста шепотом велел ему «бежать» и «созвать народ». Но, увы, слух у Ирайи был отменный, сообразительностью обделена она не была, да и на быстроту реакции не жаловалась. Первый же брошенный ею нож пригвоздил руку мальчонки к стене — у самого порога. Второй нож отправил в Изначальную Бездну старосту, а третий… третий предназначался, наверное, жене хозяина, если бы та не выскочила в прямо в окошко.

Остальные домочадцы, в количестве пять человек, с визгом бросились врассыпную: удирая кто в избу, кто под лавку, а самые сообразительные — из дома.

Очень скоро дом старосты был окружен целой толпой крестьян с топорами, вилами и просто палками. Были и дети с камнями; один из таких камней едва не угодил в голову Ирайе, едва выглянувшей в окно. Эльфийка отпрянула и зашипела как испуганная кошка.

Штурмовать дом крестьяне не решались. Первый же смельчак, что закричал и ринулся с топором к двери, дабы собственным примером вдохновить односельчан, не добежал пары шагов. Метательный нож попал ему прямо в живот; согнувшись, крестьянин повалился на землю, а его односельчане даже немного отпрянули, не желая разделить такую участь.

Однако и просто стоять жители деревни не стали. Мало-помалу топоры и вилы в их руках сменялись горящими факелами; дети, которым надоело кидать камни в окно, стали подносить к дому охапки сена. Даррен смотрел на эти приготовления и мрачнел; намерения крестьян были для него яснее летнего дня. Оставаться в доме и сидеть сложа руки было опасно, но не меньше было опасности и в попытке прорваться, покинуть деревню.

— Сожгут, — словно угадала его мысли Ирайа. Наемник кивнул.

— Не знаешь, что делать? Я — нет…

— Рхаван бестолковый, — довольно резко молвила девушка, — жалкий рхаван. Тебя наняли, чтоб меня защищать. А не наоборот. Рхаван…

И только высказав это, отнюдь не лестное, суждение о своем проводнике, Ирайа перешла ближе к делу.

— Мне нужна кровь, — сказала она, доставая кинжал.

— Пойдет кровь… бестолкового рхавана? — не без иронии поинтересовался Даррен.

— Увы, но ты еще нужен… нашему клану. А вот эти, — Ирайа обвела рукой горницу, — эти… уже нет.

Следующие минуты Даррен смотрел, как его подопечная укладывает на дощатый пол тела старосты и его сына — того, чье неудачное бегство из дома было пресечено броском ножа. Как раздирает на них одежду, как прорезает им кожу. И как выводит кровью на полу фигуры и знаки, непонятные для посторонних.

— Может не хватить, — сказала Ирайа деловым тоном, обращаясь к наемнику, — приведи-ка мне… хотя бы их!

И она указала тонким пальцем в сторону лавки, под которой, обнявшись и дрожа, затаились двое детей в рубашонках до пола. На подошедшего к ним Даррена они смотрели снизу вверх — круглыми, вытаращенными от ужаса, глазами.

— Ну же! — крикнула эльфийка почти капризным тоном, увидев, что наемник замешкался, — они сильно повысят… наши шансы.

Наклонившись и протянув руки, Даррен буквально выдернул детей из-под лавки. И потащил… но только не к месту, избранному Ирайей для совершения ритуала, а в направлении окна. Не успела эльфийка сказать ни слова возражения, а наемник уже вытолкнул (или, точнее сказать, выкинул) детей в это окно. Упав на землю, те, похоже, совсем не почувствовали боли, которая оказалась все-таки менее сильной, чем страх. Со всех ног дети бросились к толпе односельчан, которые даже смутились при виде такого зрелища.

— Что… ты сделал? — взвизгнула Ирайа, указывая в сторону окна рукой с дрожащими от волнения пальцами, — это же…

— Это внесет в их ряды сумятицу, — спокойно ответил Даррен, — и позволит нам выиграть время. Учти: огонь разгорается быстро. И деревянный дом тоже долго не горит.

По чести сказать, выкидывая детей из дома, наемник руководствовался совсем другими соображениями. Но просто вынужден был придумать объяснение, которое бы поняла даже такая безжалостная фурия, как его провожатая. И, судя по одобрительному кивку последней, придумка удалась.

Вздохнув, Ирайа вернулась к совершению ритуала.

Когда в сторону дома полетела первая из горящих головней, резкий порыв ветра затушил ее налету и отшвырнул в другую сторону. Тот же порыв погасил факелы в руках крестьян. Затем из дома — через окна, через распахнувшуюся дверь и даже через печную трубу, вырвалось нечто, почти не поддающееся описанию. Оно клубилось как дым, расплывалось в воздухе, закручивалось, словно смерч, нависало над головами и время от времени озарялось вспышками кроваво-красных молний.

Какое-то время парализованные от ужаса крестьяне лишь молча взирали на этот плод чародейства Падших. Перед ними словно предстала сама Тьма — и несчастные люди не смели даже пошевелиться, дабы не воспротивиться ее воле.

Затем раздался жуткий, ни с чем не сравнимый грохот напополам с ревом, и крестьяне попадали на землю, обхватывая головы и зажимая уши руками. Наиболее стойкие с криком «колдовство!» бросились наутек — к своим, каким ни на есть, домам. Пострадали и последние: у некоторых снесло крышу, у других распахнуло ставни или сорвало двери с петель. И лишь когда молнии из красных стали бледно-розовыми и испепелили двух или трех крестьян, побежали все — в разные стороны и не разбирая дороги.

Даррену внутри осажденного дома тоже пришлось несладко. Он не мог сдвинуться с места, странно изменившийся воздух сковывал горло, а глаза со страхом взирали на горницу, преобразившуюся от яркого бледно-розового света. В центре горницы стояла Ирайа — с вытянутыми вверх руками, с растопыренными пальцами, от которых расходились тонкие змейки молний. Неизвестно откуда взявшийся ветер сорвал с нее капюшон, растрепал и поднял дыбом волосы. Широко раскрытые глаза эльфийки горели все тем же бледно-розовым огнем.

Потом все кончилось. Зловещий, неестественный свет погас, Ирайа без чувств упала на пол, а сотворенное ею Нечто разорвалось в клочья и рассеялось в воздухе от дуновения ветра.

Поднявшись с лавки и с трудом переставляя ноги, будто закованные в колодки, Даррен подошел к своей провожатой. Дрожащей рукой дотронулся до нее и не без облегчения убедился, что девушка жива; что она дышит, а сердце ее бьется. Наклонившись, наемник подхватил эльфийку на руки — та оказалась на диву легкой, прямо как перышко. Так, с Ирайей на руках Даррен спешно покинул деревню.

Он прошел сколько смог, стараясь удалиться от враждебного места как можно больше. Остановился наемник, только когда выбился из сил. Что же касается Ирайи, то она пришла в чувство лишь на следующее утро.

* * *

Крупный сизый голубь сел на горячий песок у самого полога шатра. Из шатра выглянул человек в белом бурнусе, который так контрастировал с его лицом, загоревшим от местного солнца. Увидев голубя, человек наклонился, протянул руку, и птица послушно вспорхнула на нее. Человек уже понял, что визит голубя, такой редкий в этих местах — отнюдь не просто так.

И он не ошибся: к лапке голубя был привязан маленький листочек бумаги. Развернув его, человек прочел всего два слова: «найди Салеха». Для непосвященного это были всего лишь два ничего не значащих слова. И, если бы почтовый голубь был умышленно перехвачен или сам бы не смог долететь до места назначения — в обоих случаях нашедшему это послание постороннему человеку оно бы не сказало ни-че-го. Но только не хозяину шатра. Хотя бы потому, что это послание было отнюдь не первым, которое он получил таким образом. И от такого отправителя.

— Найди, значит, Салеха, — вполголоса повторил человек, — неожиданно… Неужто он решил потягаться с самими магами? Ну-ну…

Говоря «он» хозяин шатра имел в виду отнюдь не Салеха, которого так срочно требовалось найти. Просто письма с севера составлялись таким образом, что понять их можно было только в совокупности. Последнее же, предельно лаконичное, послание представляло собой не что иное, как сигнал к началу целой последовательности действий. И получателю письма в этой последовательности отводилась отнюдь не главная роль.

— Что там, хозяин? — окликнул человека в белом бурнусе раб, загоревший чуть ли не до черноты и одетый лишь в короткие штаны, выцветшие на солнце.

— Ничего особенного, — небрежно бросил хозяин, — дела… Накорми-ка эту птицу и… снимаемся. Караван едет в Рах-Наваз.

— Да, хозяин, — сказал раб не без энтузиазма, и немедленно приступил к выполнению приказа. Что греха таить: хозяйское решение о том, чтобы снова навестить магический оазис, не могло не вызвать в нем радости.

Возможность хоть на несколько дней распрощаться с жутким зноем, пить воды вдосталь, а большую часть времени предаваться безделью — что может быть желаннее для жителя пустыни? Тем более если житель этот подневольный.

Что ни говори, а жизнь юго-западной пустыни целиком зависела именно от Рах-Наваза. Город магов был ее центром, становым хребтом… да и породил эту пустыню, в конечном счете, тоже он. Еще в те далекие времена, когда не возникла к северу от этих мест Империя, а люди лишь только заселяли новые для себя земли. Шли на юг, занимая владения эльфов, и на восток, за Тром — в те места, что впоследствии стали рассадником нежити.

В ту пору юго-запад континента славился поистине благодатным климатом, и люди охотно перебирались туда. В их числе был и Первый-Из-Магов — Аббис Лан Наир, на севере известный под именем Авилар. Он поселился с учениками на берегу реки, которую сам и нарек Рекой Древней Мудрости.

Место для жизни Первым-Из-Магов было выбрано не случайно: сам Авилар (в ту пору обычный мирхский колдун), почувствовал, что именно там находится источник магической силы, по мощности несравнимый ни с каким другим в Таэране. Пробудить этот источник и поставить себе на службу — вот какую цель поставили себе предтечи Рах-Наваза.

Увы: если с пробуждением они вполне справились, то управиться с источником оказалось не под силу. Последствием этого стал Магический Пожар — жуткая катастрофа, превратившая прекрасную землю в выжженную пустыню. Примерно девять из десяти ее жителей погибло, как выжили остальные — не могут объяснить даже сами маги. Устояла и башня Аббис Лан Наира, вот только о происходящем внутри нее никто не знал, да не очень-то стремился.

В течение первых ста лет жители новоиспеченной пустыни стремительно дичали. Вчерашние землепашцы превращались в разбойников, живущих тем, что удавалось отнять у более слабых сородичей. Спасаясь от властей сюда бежали и лихие люди из Мирха, надеясь (и не напрасно), что уж на этой-то гигантской сковороде их никто не поймает и не достанет. Вдобавок магические эманации повлияли на местную живность — породив разнообразных чудовищ, огнедышащих тварей и даже хищные растения, способные в некоторых случаях позавтракать и человеком.

Все изменилось, когда ученики Авилара (а может, ученики учеников или их потомки) обуздали-таки источник силы. Тогда местность вокруг башни превратилась в цветущий оазис, едва не высохшая Река Древней Мудрости потекла вновь… а к самой обители магов потянулись люди: решившие приобщиться к великим знаниям, но чаще — просто избравшие это место для более удобного житья.

И если первых маги охотно привечали, утоляли их жажду знаний и, тем самым, пополняя свои ряды, то вторых поначалу просто изгоняли из оазиса. Правда, впоследствии маги предпочли все-таки не изгонять пришельцев, а сотрудничать с ними для взаимной пользы. А таковая имелась: ибо магам тоже нужно было что-то есть; волшебной же силой сыт не будешь — сколь бы могучей она ни была.

Тогда-то даже пустынное отродье смекнуло, что махать саблями уже не так уж выгодно. Особенно если в пустыне есть сила, которую не напугать этими жалкими железками. С этой силой выгоднее торговать — и разбойники очень быстро переродились в скотоводов и караванщиков. Найдя управу хотя бы на самых безобидных из местных чудищ, они стали использовать их в качестве тягловой силы. К тому же оказалось, что мясо этих тварей вполне съедобно.

Кто-то и вовсе перебрался в оазис на правах постоянного жителя — земледельца или торговца. За это он обязан был платить магам дань: едой, золотом, ценными вещами. Со временем разрозненные поселения, что возникли в оазисе, разрослись и наконец слились в один город. В этакую негласную столицу юго-западной пустыни.

* * *

Не успел падающий лист долететь до земли, как его буквально втоптал в желтый ковер темно-зеленый воинский сапог. Небольшая процессия в составе принца Леандора, пяти повстанцев в качестве конвоя, а также рхавана в сером плаще, все продвигалась на север; все углублялась в Золотой Лес — и все отдалялась от цели похода принца.

Последнее обстоятельство заставляло Леандора бессильно скрежетать зубами, жалея о потерянном времени. Ничего другого ему не оставалось: оружие было отнято, а заговоренные кандалы не только сковывали руки, но и препятствовали сотворению даже самого простенького чародейства. Выстоять же против шести вооруженных противников с голыми руками не смел мечтать даже принц Хвиэля. Да, убивать его никто ни в коем случае не будет, но членам Лесного Братства и совсем не обязательно убивать. Достанет просто скрутить непокорного знатного пленника, да наподдать ему для вразумления.

Леандор понимал все это — и потому не лез на рожон, не желая для себя подобного унижения. И все-таки продолжал надеяться, но не на помощь извне и уж точно не на успешность соратников серого рхавана. Нет, в то, что посланника Падших удастся остановить, принц как раз поверил бы в последнюю очередь. Да и без толку перехватывать одного посланника, ведь проклятые хтоники с легкостью найдут другого.

Единственным благоприятным исходом Леандор считал переход Сердца во владение эльфийского королевства — и ни в коем случае не в руки Падших или рхаванов. Надежда же на такой исход зиждилась лишь на одном: на выжидании благоприятного момента, когда можно будет освободиться и продолжить свой путь. Свое же пленение (вернее, его успешность) принц рассматривал исключительно как стечение обстоятельств, благоприятное для его противников и неблагоприятное для него самого. В том же, что обстоятельства эти изменятся, он ничуть не сомневался. Потому и выжидал, являя покамест просто чудеса покорности.

Ночевать доводилось когда под открытым небом, а когда в имениях родов, сочувствующих повстанцам. К слову сказать, к этим сочувствующим принадлежали отнюдь не все жители Дорбонара — другое дело, что ради спасения даже наследника эльфийского престола никто не пошевелил здесь даже пальцем. Одни опасались свирепых лесных воинов и блеска оружия в их руках; другие… другие же просто стеснялись воспротивиться борцам за независимость, дабы не вызвать непонимания сородичей.

Что касается Леандора, то он понимал: страх перед Лесным Братством в этих краях совсем не случаен. Стрелы, мечи, сети, не говоря уж про обученных зверей — все это борцы с хвиэльской короной едва ли держали для красоты или копили на черный день. Оружие это не золото, которое может хоть тысячу лет копиться и лежать без дела. Его надлежит использовать: и чем чаще, тем лучше.

Поэтому, узнай принц о том, что в Золотом Лесу эльфы убивают эльфов, он ничуть бы не удивился. Видимо, хранители вековых традиций все-таки сделали исключение для одной из них — для самой главной. Не зря же рхавану в сером плаще пришлось одергивать сообщников, когда те вздумали было стрелять. Выходило, что только в Хвиэле продолжали по-настоящему ценить кровь Перворожденных.

Впрочем, Леандору и в голову не пришло лезть к своим конвоирам с нравоучениями и диспутами. Бесплодная болтовня считалась делом, недостойным члена королевской семьи, а уж болтовня с врагами и подавно. Не отличались разговорчивостью и повстанцы; человек же в сером плаще полагал, что уже высказал пленнику все, что хотел. Высказал, ничего не добился — и никакого интереса к повторной беседе теперь не испытывал. Ни к чему это; куда сподручнее этому рхавану было воплощать свою затею о максимально возможном удалении эльфийского принца от Сердца Таэраны. И надо сказать, что место для этой цели было выбрано почти идеально.

Дело в том, что из всех таэранских народов только рхаваны и сподобились овладеть искусством мореплавания. Это было странно: ведь уроженцы Мирха не обладали никакими выдающимися способностями… если, конечно, за таковые не считать многочисленность и редкостную приспособляемость. Но факт оставался фактом: корабли (именно корабли, предназначенные для хождения по морю) имелись только у людей.

Более того: если орки научились строить хотя бы челны для переправы через реки, то Перворожденные (а также гномы) были исключительно сухопутными созданиями. Поэтому, окажись наследный принц Хвиэля и Дорбонара хотя бы за проливом, и шансов выбраться оттуда у него не будет. Не будет совсем — ведь не рванут же на помощь к нему другие рхаваны на своих кораблях. Об орках и говорить нечего.

Другое дело, что Леандор не собирался достигать Беренала. Точнее, не намерен был допустить, чтобы корабль с его высочеством на борту достиг проклятого острова. И с этой целью он предусмотрел какой-никакой сюрприз для простодушных рхаванских разбойников. Сюрприз, который принц до поры до времени держал при себе, ничем не выдавая.

Так прошло больше недели. Принц играл в покорность, конвоировавшие его повстанцы изображали искреннее к нему презрение, рхавану же в сером плаще даже изображать или играть было ни к чему. Он ведь всего-навсего делал свою работу — неблагодарную, скучную и рутинную. И желал поскорее покончить с ней.

Мало-помалу густой лес начал редеть, одновременно теряя некий незримый ореол очарования. Наконец даже поредевший (и одновременно заметно позеленевший) лес сменился опушкой. Впереди расстилалась водная гладь Мид-Бранга — второй после Трома реки континента. Корабль пиратов, двухмачтовый и со спущенными парусами, стоял недалеко от берега и терпеливо дожидался единственного пассажира.

Народу на палубе видно не было. Да и сходни были выброшены на берег только когда человек в сером плаще крикнул «увяла роза без шипов!». Видимо, это был пароль, по которому беренальцы рассчитывали отличить его от посторонних — среди которых вполне могли оказаться и люди Грейпорта. Взаимная «любовь» западной торговой республики и корсаров из-за пролива была слишком сильна, чтобы не рассматривать саму возможность такой встречи. Река же (пусть и такая полноводная как Мид-Бранг) могла послужить неплохой ловушкой для мореходного судна.

Однако Грейпорт, несмотря на близость к этим местам, не спешил сокращать численность своих врагов хотя бы на один корабль. «Золотая чайка» (как именовалось пиратское судно) смогла добраться до места встречи без приключений — и без приключений же надеялась вернуться в море. А еще была не прочь пополнить карманы легкими деньгами. Той наградой, что была обещана в обмен на «заботу» о принце Леандоре.

Поэтому, едва прозвучал пароль, как на палубу высыпали люди — под аккомпанемент собственных голосов, полных грубой радости и энтузиазма. Затем по сходне на берег сошел верзила средних лет — с наголо бритой головой и всего одним глазом. Наиболее примечательной деталью его одеяния было пальто, некогда дорогое и яркой раскраски, но теперь полинявшее и износившееся от времени. Да, вдобавок, смотревшееся явно с чужого плеча.

— Привет серости! — гаркнул он чуть хрипловатым голосом, вложив в него и насмешку, и пренебрежение к «сухопутным крысам», и беззаботность.

— И ты здравствуй, капитан Хорнет, — подчеркнуто вежливо ответил человек в сером плаще. Затем небольшой мешочек со звенящими внутри монетами перекочевал в руку капитана, и тот одобрительно кивнул.

— Хороший день выдался! — крикнул с палубы один из матросов, — и товар — нам, и золото — нам. Торгаши материковые от зависти бы лопнули!

— Я те дам «товар», — небрежно бросил в его сторону капитан, а затем снова повернулся к своим визави, — этот что ли?

И он бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Леандора. Принц, придерживаясь избранной роли, лишь презрительно смолчал и продолжал изображать покорность, даром что изнутри кипел от гнева. Человек в сером плаще ответил молчаливым кивком (сам, мол, знаешь) и легкой, едва заметной улыбкой.

— Что ж, — начал капитан Хорнет тоном дворянина на балу, — добро пожаловать на борт, ваше высочество. Какие-нибудь правила обращения… с особой королевских кровей… будут?

Последний вопрос адресовался не принцу, а человеку в сером плаще.

— Правила просты, — обстоятельно ответил тот, — во-первых, не снимайте с него кандалы. Не то пожалеете: напоминаю, что эльфы еще и хорошие чародеи. Во-вторых… ни в коем, я еще раз повторяю, ни в коем случае не допускайте его гибели.

— Да ну! — снова крикнул матрос с палубы, — а если высочество само искупаться захочет? С камнем на шее?

И, следом — гогот сразу нескольких глоток.

— Тогда вам всем конец, — медленно и с расстановкой, совершенно серьезно ответил обладатель серого плаща, — и вам, и вашему кораблю. Не знаю как, но вы должны сохранить принца живым. И… если считаете, что плата мала… напомню, что в Изначальной Бездне деньги не нужны.

— Так даже? — насупился капитан, — а если я вот сейчас развернусь и… уйду в море?

Прозвучало не слишком уверено. Предводитель пиратов явно блефовал; неуклюже блефовал, дабы набить себе цену. И в то же время понимал: с Серым Орденом шутки плохи, и лучше (в смысле — благоразумнее) бывает удовольствоваться синицей в руках. Поэтому, натолкнувшись на холодный взгляд посланца Ордена, Хорнет быстро сник.

— Ладно, — пробормотал капитан, — торговаться не буду. Прошу на борт, ваше высочество.

И направился к сходне… не забыв пропустить вперед Леандора. Того уже подтолкнули в направлении корабля молчаливые эльфы-повстанцы.

Глава пятая

Ее возвели еще во времена Империи, когда Грейпорт именовался просто Столицей. Высоченная и массивная, стена не давала ни малейшего шанса любому врагу, вздумавшему было бросить вызов имперскому престолу. Таковых, впрочем, и не нашлось: воевала Империя все больше на чужих землях, наводя страху на соседей и без пощады подавляя внутреннюю измену.

Те времена давно прошли. Столица, неприступная для вражеских воинств, без боя сдалась своим же торговцам и менялам — нынешним хозяевам великого города. Да, Грейпорт и впрямь стал великим; он разросся настолько, что выплеснулся за пределы стены, окруженной теперь предместьями, маленькими рынками и стоянками разнородных бродяг.

Но не было в нем прежней суровости и внушительности; той сдержанной солидности, что отличает матерого воина от простого смертного. Не Властью и Силой ныне веяло от бывшей Столицы, но жаждой наживы и наслаждений; звон монет заглушил звон клинков. Стало больше красивых домов, широких улиц и площадей — и в сердце былой цитадели человечества теперь можно было встретить и надменного эльфа, и хмурого гнома, и коренастых туповатых орков, не говоря уж о смуглых гостях из пустыни.

Те, кого раньше почитали здесь за врагов, теперь стали именоваться «торговыми партнерами». Новым хозяевам города было абсолютно безразлично, с кем торговать. Так что нынешнее его имя — Грейпорт, Серый Порт, было выбрано не случайно. Серый цвет символизировал нейтральность, безразличие… а также равную враждебность по отношению и к Свету, и к Тьме, и к их многовековой, и неизменно бесплодной, борьбе. «Нет ни друзей, ни врагов, есть я и мои интересы» был девиз каждого, кто становился под незримые серые знамена.

Грейпорт охотно открывал ворота перед всяким обладателям непустого кошеля — и мгновенно втягивал его в водоворот жизни большого города; в царство суеты и вотчину корысти, на поле странной битвы, где уже больше века все сражаются со всеми и каждый за себя. Проигрывает тот, кого зарежут и ограбят в темном переулке, или он сам разорится, погорев на какой-нибудь авантюре. Победителей же не было и не предвиделось.

Именно такое впечатление произвел Грейпорт на Ирайу и наемника Даррена. Чем ближе продвигались они к центру города, тем выше и богаче становились дома, а улицы — шире, люднее и шумнее. Гостеприимно отворяли двери гостиницы, рестораны и торговые лавки; звенели монеты в конторах менял и молоты в многочисленных кузнях; неспешно прогуливались дворяне, а простые работяги бегали по разнообразным делам.

Бродячие артисты развлекали прохожих жонглированием, хождением на руках, пением или фокусами с выдыханием пламени изо рта. Проповедники в незапятнанно-белых хламидах громкими гневными возгласами обличали людские пороки и происки нелюди. Щербатые колченогие попрошайки, сидели, привалившись к стенам зданий, окликали прохожих жалобными шамкающими голосами; особо же отчаявшиеся даже дергали их за штанины или подолы платьев. В толпе копошились карманники, норовя урвать и свою долю от буквально разлитого в воздухе богатства.

Время от времени, гремя, звеня и трясясь на булыжниках мостовой, по улицам проносились экипажи богатеев; при их появлении толпа рассыпалась, а частички людского потока опасливо жались к стенам.

Ирайа, непривычная ко всей этой вакханалии, смотрела на нее со смесью отвращение и страха. Она еще сильнее куталась в плащ, а капюшоном тщетно старалась полностью закрыть лицо. Немного восторга от увиденного испытывал и Даррен: он знал и другой Грейпорт — в котором имел несчастье родиться и вырасти. Трущобы близ порта, лачуги и хибары, бордели, притоны, а также средоточие грязи и жуткой многослойной вони, которую нигде, наверное, больше не встретить.

Днем трущобы немного затихают, чтобы ночью вновь и вновь ощетиниться дубинками и лезвиями ножей. Выжить в тех местах всеми правдами (но больше неправдами) можно, хотя и очень трудно. Но вот жить… Даррен ничуть не жалел, когда, повзрослев и окрепнув, убрался из города. И не горел желанием надолго задерживаться в нем сейчас. Поэтому наемник спешил: пристроив Ирайу в комнате одной из местных гостиниц, он немедленно отправился к причалу — найти корабль для преодоления остатка пути до Рах-Наваза. Выйти в море Даррен рассчитывал уже сегодня: даже располагая неплохими деньгами, он не хотел оставлять ни одной лишней монетки в сребролюбивых утробах грейпортских заведений.

По пути в порт наемник встретился со странным человеком. Странным в нем был вовсе не облик — нет: короткая стрижка и суровое лицо выдавали в незнакомце служилого человека, одежда военного покроя только подтверждала это предположение. Грузное же телосложение вкупе с возрастом свидетельствовали лишь о том, что военные навыки этого человека просто не были давно востребованы.

Нет: странным было то, что Даррен видел этого человека первый раз… однако не мог сказать о последнем того же самого. Едва наемник случайно встретился с незнакомцем взглядом, как тот сперва удивился, затем насторожился, и наконец уставился на Даррена так, будто у того внезапно на голове выросли рога, а за спиной крылья. Ну или, в крайнем случае, как будто встретил старого знакомого — и отнюдь не самого приятного.

Разумеется, от наемника не могло укрыться такое странное внимание незнакомца.

— Что-то не так? — вопрошал он довольно грубо, и одновременно кладя руку на эфес меча.

— Нет. Ни в коем случае, — произнес незнакомец спокойным и твердым тоном, ничуть не смутившись и не испугавшись, — просто я перепутал вас с одним человеком. Моим другом… который умер прошлой весной.

От чуткого уха Даррена не укрылась небольшая заминка в голосе собеседника — на последней фразе. Что заставляло усомниться в правдивости ответа. Вот только «лезть в бутылку» в этом городе, ставшем для него чужим, наемник не собирался. Не желал он тратить время и, тем более, рисковать вверенным заданием. В конце концов, он не отпрыск благородных кровей, что способен даже в случайном взгляде увидеть оскорбление для своей чести и ринуться защищать ее с оружием в руках. Поэтому, небрежно бросив «сочувствую», Даррен повернулся к странному незнакомцу спиной и продолжил путь.

Его довольную ухмылку наемник уже не видел; мыслей же и вовсе не мог прочитать при всем желании.

* * *

Не теряла времени и Ирайа. Оказавшись наедине в комнате гостиницы, девушка почти сразу принялась рисовать на полу, готовя очередное чародейство. В этот раз она не замыслила ничего вредоносного или опасного для окружающих, а решила просто-напросто дать весточку домой. Связаться с главой клана — тем более что Морандор наверняка будет рад узнать, что с его посланницей все в порядке.

Источником силы для этого ритуала послужила кошка, прикормленная при гостинице, а также ворона, имевшая несчастье сесть на окно и буквально влипшая в невидимые сети чар Замедления. Кровь этих двух бестолковых существ Ирайа полагала достаточной хоть для краткого, но разговора.

Ответных усилий со стороны второго собеседника не требовалось. Никаких одновременных ритуалов — ибо они теряли смысла без предварительной договоренности. Нет: собеседник, которого настигли чары Падших, просто погружался в сон… точнее, даже, в дрему, сохраняя ясность рассудка и, хоть ослабленное, но восприятие окружающего мира.

Сотворив чары, таким же рукотворным грезам предалась и Ирайа — увидев себя в черной, как грозовые тучи, мгле. То была чистая, почти незамутненная Тьма; именно Она давала своим приверженцам возможность найти друг друга, невзирая на расстояния. И как ни странно, но собеседники видели друг друга во Тьме весьма отчетливо.

— Да здравствуют Лаин! — поприветствовала Ирайа предводителя клана, — да восстанет Сангранол! Приветствую тебя, о, Мудрейший!

— Я тоже рад видеть тебя, девочка, — ответил Морандор, перед этим также не забыв о принятом среди Падших приветствии, — прошло столько дней — а ты до сих пор жива-здорова.

— И приближаюсь к цели, Мудрейший, — не без гордости заявила девушка, — мой проводник избрал верный путь: мы прошли через земли рхаванов почти без хлопот.

Уточнять это «почти» Ирайа не стала. Ни к чему было предводителю клана знать о разбойниках или о взбудораженных проповедниками крестьянах. Время было дорого… и, к тому же, девушка не привыкла жаловаться, обсуждать с кем-то свои неприятности. Что же касается поползновений Серого Ордена, то им не было придано должного значения — ведь покамест единственное нападение рхаванов в серых плащах случилось в самом начале пути и больше не повторялось.

Ирайа не знала, что ищейки Ордена уже отследили их с Дарреном путь от городских ворот до гостиницы, и что как раз во время совершения ритуала эту самую гостиницу окружают воины в серых плащах. На крышах и чердаках соседних домов располагались арбалетчики, а мечники с двух сторон подбирались к парадному и заднему входу.

Ирайа не знала — и потому продолжала разговор.

— Скажу без лести: ты, Ирайа — самая достойная из дочерей нашего клана, — промолвил Морандор, — горжусь твоим успехом… как своим.

— Рано гордиться, Мудрейший, — ответила девушка, — путь еще не закончен. Сейчас Даррен ищет корабль — чтобы уже сегодня отплыть в Рах-Наваз. А потом нам еще предстоит обратный путь.

— Я… понимаю, — голос Морандора дрогнул, и в нем послышались сентиментальные нотки, — но все равно… ты не представляешь, как много значит твоя миссия… для всех нас. Потому я и радуюсь… даже мелкому успеху.

В этот момент терпение одного из арбалетчиков иссякло. Очень уж явственно видел он занятую ритуалом Ирайу; очень уж она ему показалась безмятежной, отрешенной… и потому беззащитной, легко досягаемой. На сердце взыграло желание выслужиться, самоутвердиться, прослыть героем хотя бы среди своих — и апофеозом таких устремлений стал еле слышный «треньк» тетивы и арбалетный болт, пущенный прямиком в окно.

Пущенный — но не долетевший: хватило одного порыва ветра, колыхнувшего ставни, чтобы сделать этот выстрел неудачным. А также не оставить от запланированной Орденом внезапности камня на камне.

Уже говорилось, что ритуал, используемый Темными Эльфами для разговоров с находящимися вдали собратьями, не был равносилен крепкому и глухому сну. И Ирайа, несмотря на внешнее впечатление, вовсе не была отрешена от окружающего мира. Чего-чего, а выстрел в окно она не могла не заметить. И потому, спустя мгновение после оного, была вынуждена резко прервать ритуал, мгновенно придя в сознание.

Взмах тонкой руки — и ставни наглухо захлопнулись, отгораживая комнату от новых выстрелов. То было единственное чародейство, доступное сейчас Ирайе. Сила была почти на исходе, пополнить же ее было нечем.

А не помешало бы: ибо дежурившие у входа мечники восприняли тот выстрел по-своему. Для них он был свидетельством того, что нечто в едва начавшейся операции пошло не так. Не по плану. Свернуло, как говорил Магистр Ольгерд, на нежелательную колею. И воины Серого Ордена сделали то единственное, что могли сделать простые воины в такой ситуации: они презрели план и бросились на штурм.

Не меньше десятка человек в серых плащах ворвалось в гостиницу через парадный вход. Невзирая на испуганное блеяние хозяина, мечники Ордена двинулись напролом через обеденную залу, отбрасывая со своего пути стулья и оттолкнув подвернувшуюся служанку. Богато одетый дородный мужчина, бывший в тот момент единственным посетителем залы, с грозным окриком поднялся было из-за стола… но при виде мечей разом сник и затих.

Множество сапог загремело по лестнице: воины Ордена поднимались на верхний этаж, отведенный под комнаты для постояльцев. Они безошибочно определили дверь, ведущую в комнату Ирайи, незапертую дверь… но трое из них, едва оказавшись на пороге, были встречены метательными ножами. Этим коварным оружием Падших, что не убивало сразу, но смертельно ранило, обрекая жертву на мучительную агонию… а также давало возможность напоследок послужить своему палачу.

Это и нужно было Ирайе: буквально втащив ближайшего из сраженных ножами воинов в комнату, она поспешно затворила дверь на засов и принялась лихорадочно кромсать жертву кинжалом. Какой бы добротной ни была дверь, продержаться долго против стали она не могла — поэтому спешка эльфийки была оправданной.

Очень быстро воздух в комнате оказался буквально пропитан эманациями боли и страха. Оказавшись во власти ритуала Темных Эльфов, они превращались в то самое багровое марево, что составляло основу для их чародейства. Материал, столь же необходимый, как в строительстве необходимы дерево и камень. Багровое марево силы все сгущалось, собираясь вокруг Ирайи, в то время как воины Ордена буквально кромсали мечами дверь, подстегнутые агонизирующими воплями своего товарища.

А затем последовал удар огромного кулака: невидимого, но такого могучего. Многострадальную дверь не сорвало, буквально смело с петель, а штурмовавших ее мечников вмяло в противоположную стену. Кто-то из них даже прошиб своим телом дверь напротив, и, под истошный визг постоялицы, пролетел ее комнату насквозь, вывалившись из окна. К тому времени бедолага совсем уж превратился в мешок с костями… и в таком-то виде упал под ноги товарищам — тем, что дежурили у задней двери.

Этим, последним, все было более чем понятно. Штурм пошел наперекосяк; амулетики, коими были снабжены воины Ордена, защищали разве что от жалких фокусов вроде чар Замедления. Против серьезного же чародейства, примененного на сей раз, эти игрушки были ненамного полезнее шалаша в качестве защиты от мороза. Вдобавок, даже этих амулетиков на всех не хватало: в той группе, что пошла через парадный вход, их, к примеру, было лишь на каждого второго.

Провал был очевиден… хотя и не казался воинам Ордена фатальным. Следовало бы ввести в бой свежие силы и не особенно бояться хтонической волшбы. Ведь запас силы не бесконечен — и он вполне мог изрядно «похудеть» после атаки первой группы. В честной же схватке «оружие против оружия» шансов немного даже у Темной Эльфийки — ибо на стороне ее противника был подавляющий численный перевес.

Все эти рассуждения имели смысл, и возможно стали бы залогом сегодняшней победы Ордена… если бы не одно «но». Не успели люди в серых плащах даже ступить на порог гостиницы, как обстановка вокруг них внезапно изменилась. Ручейками, через ведущие к гостинице улицы и переулки, сюда во множестве устремились люди с алебардами и в двуцветной черно-белой форме, украшенной изображением орла — гербом Грейпорта, унаследованным с имперских времен.

Очень быстро люди Ордена оказались в меньшинстве и были сперва оттеснены от задней двери в гостиницу, а затем окружены. Сопротивления не было: даже арбалетчики предпочли дать деру, ограничившись единственным выстрелом. Который, кстати, был сделан тем же горе-стрелком, что надеялся прослыть героем в самом начале штурма.

Окруженные многократно превосходящим противником и под наставленными на них алебардами, воины Ордена стушевались, даже и не думая ни о каком прорыве или сопротивлении. Лишь один из них зашелся в гневе, еще надеясь на благоприятный для себя исход.

— Ты! Вы! — кричал он, тыкая пальцем в сторону людей с алебардами, — а ну пшли вон! Не ваше, в Бездну, дело! Знаете, вообще, кто мы?

— Ага, — это отозвался капитан городской стражи — могучий детина с пышными рыжими усами, — вы оборзевшие ублюдки, считающие город своей вотчиной.

По мере того, как капитан подходил к взятым в кольцо людям Ордена, его подчиненные послушно расступались, освобождая дорогу и ставя алебарды в вертикальное положение. А командир тем временем отдавал распоряжения:

— Значит, так. Вы, свои железки — на землю. Не трепыхайтесь, а то хуже будет, — затем он повернулся к подчиненным, — этих — заковать в цепи и в тюрьму. Внутри кто-нибудь остался? Проверить.

И несколько стражников с алебардами наперевес направились внутрь гостиницы.

Тем временем Ирайа незаметно выскользнула в окно и поспешила убраться подальше от места последней схватки. Шла она не абы куда, но к порту, где и встретила своего проводника. Тому сегодня повезло: он сумел договориться с одним из местных капитанов, и отбытие в Рах-Наваз ожидалось уже через пару часов. Даррен как раз направлялся в гостиницу, чтобы забрать оттуда Ирайу — и был удивлен, встретив ее по пути.

Причину этой встречи лучше всяких слов объясняли пятна крови на дорожном плаще девушки.

— Гляжу, в переплет попала, — сказал он почти сочувственно. Ирайа в ответ лишь молча кивнула.

Она крепилась как могла, но даже ее, дочь Перворожденного Народа так и тянуло расплакаться и прижаться хотя бы к этому рхавану. Который, как ни крути, был в этом городе единственным существом, не стремящимся ее поймать или убить.

* * *

Ночь принесла в пустыню долгожданную прохладу, а на улицы Рах-Наваза — тишину и покой. Огромная луна, похожая на серебряную монету, красовалась в небе, отражалась в воде фонтанов и своим робким бледным светом озаряла башни магов, дома простых горожан, сады и мостовые.

Время от времени над верхушкой какой-нибудь из башен, высящихся над городом, возникали странные сполохи — похожие когда на языки пламени, когда на вспышки молний, а временами и на холодные зеленые огоньки с болот. Это хозяева магического города не спали ночью, дабы пополнить копилку знаний… ну или свой арсенал. Первый вариант больше подходил оптимисту, второй пессимисту, причем пессимисту приезжему. Реалист же сказал бы, что подобрать магическим деяниям аналог в мире простых смертных столь же невозможно, как невозможно объяснить, что такое солнце человеку, слепому от рождения.

И был бы прав больше остальных.

Да, пресловутая сила доступна в самых разных уголках Таэраны. Но только здесь, на том месте, где был основан Рах-Наваз, она велика как нигде. И лишь в Рах-Навазе можно постичь ее в полной мере — целиком отдавшись великому знанию и не боясь кар от менее любознательных сородичей.

Для сравнения: мирхский колдун способен лишь на простые заклятья — наподобие порчи или приворота. Плата за такие скудные умения — участь изгоя и «козла отпущения» при всевозможных невзгодах. Алхимик из Грейпорта может вмиг озолотиться, создав и продав чудодейственное зелье, но при условии, если он прежде не погибнет от очередного опыта. Эльфийский чародей берет силу из кладовой собственной души, управляя ею посредством мысли, чувства и жестов. И вынужден пополнять эту кладовую любыми доступными способами.

Немногое доступно и шаману орочьего племени: управлять… точнее, слегка прикоснуться к искусству повеления стихиями; призывать и толковать видения, наполнять бездушные предметы силой, превращая их в амулеты. Жрецам гномов дано использовать силу лишь посредством наложения загадочных значков-рун, а некромантам востока недоступно ничего, кроме как поднимать мертвых. Или отсрочить собственную смерть.

Все это, по меркам магов Рах-Наваза, не стоило почти ничего. Детские шалости, кокетство и потуги. Рядовой маг, даже не обретший покамест собственных учеников, обязан был уметь использовать силу всеми перечисленными способами — и не ограничиваться только ими. Более того: многие из доступных магам возможностей во всех остальных таэранских землях сочли бы диковинкой и небылицей.

Скажем, начиненные магией предметы, стоящие как целый замок и дающие своему хозяину немалое могущество — лишь один из таких примеров. Из многих примеров…

И все-таки город Рах-Наваз не ограничивался одними лишь башнями магов. Он был прежде всего городом, то есть местом где живет много людей — хотя и городом не совсем обычным. Да, порядок здесь поддерживали не живые люди с оружием, но рукотворные големы, что только с виду кажутся неуклюжими и гремучими грудами металла. Да, на улице можно было встретить элементаля, порождение одной из четырех стихий, которому волею мага было придано сходство с живым существом. И три раза да, что не было в Рах-Навазе той всегдашней грязи и тесноты, коей славятся города Западного Мирха. И много чего не было — того, чем жители других людских земель обязаны недобросовестным своим правителям; правителям, вышедшим из числа простых смертных.

И все-таки даже здесь жили и обычные люди: землепашцы, торговцы, ремесленники. И воры тоже. Собственно, один из воров, человек по имени Салех, как раз вышел на свой ночной промысел. Он брел по ночным улицам и лишь немного замешкался, отвлекшись на очередную не то вспышку, не то сияние над верхушкой одной из башен. Все-таки родился Салех не в Рах-Навазе, поэтому привыкнуть к подобному зрелищу никак не мог.

Но такое трепетное и слегка опасливое отношение к отходам магических опытов было, пожалуй, единственным, что отличало Салеха от коренных жителей города, да и то, наверное, не всех. Потому как был он не просто вором — он считался одним из лучших воров в Рах-Навазе, а такое «почетное звание», как ни крути, обязывало. Обязывало прежде всего стать своим в этом удивительном городе; подчеркнуто своим. Или, как говорят на севере и востоке, «святее самого Магистра Белого Ордена».

В святость вообще кого-либо Салех, как и подобает представителю древнейшего ремесла, не верил ни на грош, однако к делу относился с должным старанием. Собственно, именно поэтому он до сих пор не попался магическим ищейкам, не умер с голоду и мог не размениваться на карманные кражи. Последнее — ни в коем случае, ибо талант этого человека находил иное, куда более достойное применение. Без ложной скромности Салех мог сказать, что способен украсть то, что другим не под силу. Вот только скромность… точнее, неприятие хвастливой болтовни, есть чуть ли не главное условие успешности вора.

Не стал хвастаться он и теперь, получив задание выкрасть одну вещь из дворца самого Архимага. Ни к чему было бить себя кулаком в грудь, заявляя, что подобное задание для него как пара пустяков. В последнюю очередь в такой похвальбе нуждался родной брат Салеха — который, собственно, и обеспечил ему это задание. Обеспечил… однако действовал отнюдь не от своего имени.

Так что этот заказ, умыкнуть нечто, похожее на гигантское яйцо и называемое Сердцем Таэраны, Салех воспринял буднично. Еще одна работа, еще одно дело, успех которого зависит лишь от опыта, подготовки и снаряжения. А уж совсем чуток — и от пресловутой удачи, которой и именно которой почему-то принято желать друг другу.

И уж тем более Салех не впал в панику, не стал отнекиваться и настаивать на том, что задание это ему-де не по силам. Он понимал: никого более подходящего для этого дела найти невозможно. Вдобавок за его братом стояли и были заинтересованы в этом задании серьезные и весьма опасные люди. Ссориться с которыми одиночке вроде Салеха было равносильно самоубийству. И, наконец, положа руку на сердце, «король рах-навазских воров» не считал смертельно опасным даже проникновение в гости к Архимагу. Ибо всякое могущество имеет границы.

По большому счету даже предводитель магов мог противопоставить такому незваному гостю не так уж много. Вооруженные охранники-големы могли быть полезны лишь в открытом бою; например, во время штурма. Охранные заклятья и ловушки имели строго заданные условия срабатывания, и их создатели, сколь бы искусны они ни были, просто не имели возможности предусмотреть все. А стены — о, это было даже не смешно! За свою жизнь на воровском поприще Салеху довелось их облазить и перелазить видимо-невидимо. Не говоря уж о той простой истине, что знает даже далекий от строительства человек.

В любом здании есть подвалы, а в подвал ведет непременно больше одного хода. Поэтому Салех только усмехнулся, глядя на почти отвесную, кубическую громадину дворца, увенчанную куполом, похожим на гигантскую луковицу.

«Удивили!» — словно читалось в его лице.

Конечно, определенная угроза исходила от «наблюдателей» — мелких, размером с мышь, существ, шныряющих или порхающих в обители любого приличного мага. И немедленно ставящих его в известность при наличии каких-то странностей: вроде воров, пожара или чар, вышедших из-под контроля.

Конечно, если Архимаг узнает, что в его дворец проник посторонний, последнему точно не жить… С другой стороны, как и всякое порождение магии, «наблюдатели» — существа на редкость тупые и простые как лапоть. Салех рассчитывал обмануть их, перехитрить, так как делал это не раз. Посему, если и чувствовал он страх, идя к дворцу Архимага, то лишь малую его толику. Как и обычно в подобных делах.

Вздохнув и поправив на плече небольшой мешок с воровской амуницией (в том числе и магического происхождения), Салех еще раз сверился с планом дворца, предоставленным заказчиками. Как их соглядатаи умудрились составить этот план, и что им мешало в таком случае украсть Сердце самим — эти вопросы если и волновали вора, то незначительно. Дело есть дело, а лишние вопросы могли принести больше вреда, чем пользы. Потому, собственно, они и назывались лишними.

Салеха ждала ночь, наполненная лазаньем по городским катакомбам и туннелям дворцовых подвалов, крадущемуся переходу через коридоры уже самого дворца. А еще — преодолением разнообразных ловушек и охранных средств, из которых вору больше всего запомнилась ручная сторожевая саламандра. Существо, похожее не то на маленького, бескрылого, но огнедышащего дракона, не то на ящерицу с крупную собаку величиной. Отправляясь на дело, Салех как-то не подумал, что в охранении дворца могли быть задействованы и живые существа тоже. И эта маленькая оплошность едва не стоила ему жизни.

Вообще, фантазия строителей дворца (а может и самого Архимага) отдавала каким-то извращением и произвела на Салеха впечатление самое тягостное. Все эти извилистые коридоры — из-за каждого поворота которых могло вылететь нечто шустрое и непременно опасное; этот пол, могущий провалиться аккурат под ногами, эти штыри, вылезающие из стен; двери, натыканные в самых неожиданных местах и захлопывающиеся прямо перед носом… Все это было лишь «цветочками» дворцовых подвалов; в самом дворце к ним присоединялись и ягодки в виде неутомимых големов-стражей и вышеупомянутой саламандры.

В общем немудрено, что достигнув зала, где на небольшом постаменте возвышалось и сияло в темноте искомое Сердце, Салех не сдержал вздоха облегчения. Не сдержал — хоть и рано было, ох как рано! Задание было выполненным менее чем наполовину: ведь даже в этом, вроде бы пустом, зале могли иметься препятствия к его выполнению.

Посмотрев на зал через Лунную Призму, вор усмехнулся собственной догадливости. Сердце буквально лучилось силой, источало ее, как солнце источает свет и тепло. Другие лучики — послабее, но прямые и куда более многочисленные, пересекали зал от стены до стены и переплетались в своеобразную магическую сеть… впрочем, не слишком плотную.

Обойти такую сеть Салеху было нетрудно — достало бы обычной сноровки, коей вору было не занимать. Его настрой омрачило другое: некоторые из лучей охранной сети проходили в опасной близости от Сердца Таэраны. Одного неловкого движения могло хватить, чтобы оба источника силы вошли во взаимодействие, предсказать последствия которого Салеху не доставало ни знаний, ни смелости. Скорее всего, зал моментально превратился бы в духовку, после чего вор, запеченный в собственном соку, был бы подан на завтрак Архимагу. Ведь, кто знает, какие у него пристрастия в еде?

А, впрочем, не все ли равно? В любом случае, вариант с отступлением Салех даже не рассматривал. Бросить дело, когда уже столько пройдено — это ж вершина глупости! Не говоря о том, насколько могло выйти боком подобное проявление малодушия. Поэтому вор, так и держа Призму перед глазами, медленно и осторожно пошел к постаменту, уворачиваясь от лучей, а когда и проползая под ними. Со стороны это выглядело забавно, словно представление уличного акробата; вот только Салеху было не до смеха, а смотреть со стороны здесь, на счастье, пока было некому.

Когда же постамент с Сердцем был наконец достигнут, вор успел буквально изойти холодным потом, судорожно и бережно надевая на искомую вещь плотный мешок. Поступить с нею следовало именно так: прикасаться рукой и вообще кожей к Сердцу категорически воспрещалось. Об этом Салех узнал от брата, а тот, соответственно, от заказчиков-патронов. До причин вор не допытывался, однако и спорить не стал. Потому как знал: с этими магическими штучками надо быть осторожнее; скорпиона погладить бывает безопаснее, чем просто дотронуться до иной из них.

Посему все меры предосторожности Салех выполнял предельно строго, не сделав исключения и для Сердца Таэраны. Именно благодаря этому его вылазки раз за разом увенчались успехом. Не стал исключением и этот раз. С Сердцем в мешке и странной, неожиданной теплотой в душе вор отправился в обратный путь — не совпадавший, кстати, с его дорогой сюда.

* * *

В славный город Грейпорт пришел вечер. Бургомистр уже собирался домой, когда на порог его кабинета ступил нежданный визитер. Нежданным он был до такой степени, что бургомистр поневоле вспомнил о своих доблестных предках: о тех славных воинах, от которых он не унаследовал ничего, кроме громкой фамилии.

Вспомнил — и сильно пожалел об этом.

Тяжелая поступь, тяжелый взгляд… и не менее тяжелый разговор, что явно предстоял правителю города. Едва ли Ольгерд, Магистр Серого Ордена, почтил его присутствие просто так или ради пожелания доброго вечера. Едва ли… особенно если учесть недавние события. Лицо у Магистра было спокойным, голос — ровным… однако взгляд не сулил собеседнику ничего хорошего. Так удав мог смотреть на приглянувшегося ему к обеду кролика.

— Что с людьми Ордена? — сразу, без присловий, начал Магистр. И от этих слов, а также от интонации сказанного в душе его собеседника словно проснулся небольшой вулкан.

— Что? — вскричал бургомистр, поднимаясь из-за широкого, накрытого сукном, стола, — ты спрашиваешь — что? Так я объясню: эти выродки под замком. В ожидании суда. И я обещаю, что они… получат виселицу.

— А не слишком ли строго, бургомистр? — Ольгерд слегка усмехнулся, в то время как его собеседник багровел от гнева.

— Воины Ордена устроили погром. В одной из самых дорогих гостиниц города. Нарушили покой ряда почтенных, весьма обеспеченных и потому значимых для Грейпорта людей. Так что…

— Претензии, значит, — ничуть не смутившись перебил Магистр, — что ж, я в долгу не останусь. Ваши дуболомы с алебардами сорвали операцию Ордена. Очень важную операцию. Важную настолько, что этим вашим «почтенным людям» вскоре может не понадобиться ни эта гостиница, ни все их треклятое золото. По вашей вине. Я доходчиво объясняю?

Гримаса гнева и брезгливости была ему ответом. Но Ольгерд продолжал — спокойно и обстоятельно. С уверенностью в собственной правоте.

— В этих условиях, а также учитывая серьезные потери, уже понесенные Орденом, я настоятельно требую освобождения наших людей. Поскольку их арест еще больше ослабляет…

— Требуешь? — прошипел бургомистр, — ты — требуешь? У тебя хватает наглости требовать что-то от меня? В моем городе?

— Исключительно для пользы дела, — парировал Магистр, но его собеседника было уже не унять.

— Знаешь, что? — крикнул он, зачем-то хватая со стола какие-то бумаги и тряся ими прямо перед лицом Ольгерда, — ваша серая шайка… зарвалась дальше некуда! Вы ведете себя как хозяева! Вы — по какому праву?! Думаешь, я не знаю о ваших делишках с беренальскими пиратами? С этим отребьем? Ошиба-аешься…

Но хватит! Вы мне надоели! Только требуете, требуете, требуете… а пользы от вас как золота в навозной куче. Вредите, громите, убиваете — и требуете! Да знаешь ли ты, боров в мундире, что достаточно одного моего слова… даже одной лишь печати на нужной бумаге — и вы все вылетите из моего города?!

Бургомистр осекся и закашлялся, сам запоздало ужаснувшись собственных слов. Но собрался с духом и решил подытожить — уже более спокойным тоном.

— В общем так, Ольгерд, — произнес он слегка дрогнувшим голосом, — пришла пора определиться. Вам. Друзья ли вы города или враги. Работаете на него или против него. Третьего не дано.

— Друзья? — переспросил Магистр, вдохнув и поворачиваясь к выходу, — значит, друзья… У Ордена нет друзей. Есть лишь интересы. Которым кто-то соответствует — а кто-то нет…

И, не дожидаясь ответа, Ольгерд покинул кабинет бургомистра, понимая, видимо, бесполезность дальнейшего разговора. Собеседник же его еще несколько минут смотрел вслед — в напряженном и тревожном молчании.

Он еще не знал, что будет смертельно отравлен — уже сегодня, за ужином, приготовленным рукой повара, что верой и правдой служил бургомистру на протяжении десяти лет.

Глава шестая

Чем дальше уходила в море «Золотая чайка», тем больше охватывало капитана Хорнета смутное недовольство. Отчасти оно передавалось и команде — однако то была лишь бледная тень, лишь эхо от состояния, в которое все глубже погружался пиратский вожак. Его словно грыз изнутри невидимый червь; не тело грыз, но душу. И капитан с готовностью делился этой «радостью» с подчиненными — посредством возросшей придирчивости, грубости и на редкость легкой гневливости.

Хорнет ощущал, будто его кинули — причем кинули, как не кидали никого и никогда. Что он зря потратил время, пойдя на поводу у Серого Ордена; что банально продешевил и что струсил, не посмев настоять на своем. Не говоря уж о том, насколько чревато может быть соучастие в похищении эльфийского принца. При всей кажущейся разнузданности, капитан все же кое-чего опасался: например, лезть в политику. Ведь, как ни крути, а один корабль и десятка два подельников — это слишком, просто ничтожно мало против даже мелкого государства. Которому, кстати, совсем необязательно обладать собственным флотом: достанет и чародейства, чтобы разнести «Золотую чайку» в щепки.

Еще капитан, а следом и вся команда, мало-помалу начинали тяготиться от длительного безделья. Нет, каждодневную работу по управлению судном, разумеется, никто не отменял. Однако рутина есть рутина: сперва она жутко трудна, затем к ней привыкаешь, а потом и вовсе перестаешь принимать в расчет. К тому же пираты вряд ли стали бы пиратами, если б были готовы всю жизнь провести за такой вот рутинной работой — хоть на палубе, хоть на поле или на стройке.

Авантюрная душа жаждала приключений, схватки и, разумеется, добычи, а на худой конец суррогата в виде выпивки и буйства. Так что матросы все чаще и чаще прикладывались к корабельному запасу рома, после чего прикладывали кулаки к лицам подельников.

Капитан все это видел, понимал. Даже несмотря на собственное состояние, он оставался лидером — человеком, ответственным не только за самого себя. Что именно необходимо и команде, и ему лично, Хорнету было более чем понятно. Размяться требовалось, вспомнить, что они вольные люди, а не мальчики на побегушках Ордена; почувствовать себя сильными и смелыми, а не замордованными трудягами. Проще говоря, нужен был еще один корабль, дабы напасть на него и от души повеселиться. И тогда заказ на перевозку эльфийского принца отойдет в глазах пиратов на второй план. Подумаешь, мол, пленник…

Многое понимал Хорнет — кроме одного: он до конца был уверен, что действует по собственному разумению. И что его недовольство вкупе с проблемами в команде вызвано ну чем угодно, только не посторонней волшбой. Уверившись в безобидности закованного в кандалы Леандора и оставив его высочество в трюме, пираты успели привыкнуть относиться к нему как грузу, пусть драгоценному, но неопасному. Им было невдомек, что сковать руки недостаточно: от них зависит лишь боевое чародейство. Голова же у Леандора оставалась свободной… и мало-помалу передавала экипажу «Чайки» его мысли и чувства.

Даже того, относительно недолгого путешествия на корабле рхаванов принцу хватило, чтобы проникнуться презрением ко всему их народу. Чтобы поверить: все, что говорили об этих существах знатные эльфы — все это даже больше чем правда. Леандор увидел их именно такими: грязными вонючими скотами, загаживающими весь мир, а в придачу и собственное обиталище. Примитивными низшими существами, что под силой понимают только тяжесть кулаков, и лишь эту силу уважающих.

Дорбонарские повстанцы, несмотря ни на что, оставались Перворожденными, детьми Света и Жизни. Священными созданиями с надеждой на вразумление. В пиратах же Леандор видел лишь мерзкие отродья — и поэтому даже не думал, что их можно оправдать их или щадить. Он мог выжечь Хорнету мозг в мгновение ока… и растратил бы при этом остатки силы. Но нет, транжирить ее подобным образом принц считал безрассудным. Вместо этого он медленно, но верно изводил пиратов, понемногу подводя их к нужным для него действиям.

К вечеру даже у самого Леандора начинала жутко болеть голова, однако никому и никакого дела до этого на корабле не было. Высочеству плохо? Экие неженки эти эльфы — особенно голубых кровей! Сухопутные крысы опять же…

Если бы кто-то посмотрел на «Золотую чайку» хотя бы сквозь рах-навазскую Лунную Призму — он бы увидел корабль в какой-то слабой, но темной или мутной дымке. Однако Призма лишь в городе магов считалась почти предметом быта, разве что довольно дорогим. За пределами же Рах-Наваза подобные вещицы были в диковинку… да и не нужны они были особенно никому. Полезнее, наверное, было покупать телегу в отсутствие лошади.

Поэтому никто на борту ни о чем не догадывался. А напряжение все росло. И когда наконец сидящий на мачте матрос увидел маячивший вдали парус и доложил об этом радостным воплем, ответом ему было сразу несколько не менее радостных возгласов. Пираты почувствовали то же, что ощущают дети при виде сладостей — причем дети, давно ничего не евшие. Да, «Чайке» с этим кораблем не вполне по пути; да, придется немного отклониться от курса, и да, время на преследование тоже понадобится. Все так, но неужели дело того не стоит?

Когда на палубу вышел капитан, привлеченный веселым гомоном, лица матросов разом обратились к нему — и напоминали, скорее, морды голодных собак. Команда затихла, ожидая решения предводителя… и искренне надеясь на желаемый ею вариант.

И Хорнет не был бы капитаном, если б предпочитал обманывать надежды команды. С пару минут он смотрел вдаль, приложив ладонь ко лбу и словно раздумывал, пока наконец не молвил «вот и веселье… на подходе». И приказал следовать за кораблем.

* * *

Для Ирайи это путешествие оказалось чрезвычайно щедрым на новые впечатления. Не так давно она открыла для себя небо — узнав, что мир не всегда бывает ограничен твердью потолка или пещерного свода. И что в мире гораздо больше красок, чем можно увидеть в родном подземелье.

Теперь же девушка из клана Морандора воочию убедилась, что не всегда под ногами бывает нечто твердое и непоколебимое. Далеко не всегда: ибо мир с точки зрения рхаванов, состоит все-таки большей частью именно из моря, а не из суши. Разумеется, Ирайа знала о подземные озерах и реках; однажды ей даже пришлось перебираться вброд через одну из этих рек. Но то был тонкий ручеек по сравнению с водоемами на поверхности; даже рядом с Тромом и его притоками. А что уж говорить о море — когда вода со всех сторон, и не всегда можно увидеть даже намек на сушу.

Как ни странно, но пребывание в море Ирайа переносила неожиданно легко, даром что ни разу еще не плавала. Точнее сказать — не ходила: по мнению моряков слово «плавать» применимо разве что к рыбам и прочим неразумным тварям, а также ко всяческому мусору. А уж никак не достойно разумного существа, что обязано «ходить» хоть суше, а хоть даже и по воде.

Что касается Даррена, то он, напротив, уже в первый день смог проникнуться глубинным смыслом ругательства «сухопутная крыса». И осознать, за что именно те, для кого море успело стать домом, искренне презирают таких как он. А как иначе, коль, ступивши на палубу, здоровый мужик очень быстро превращается в столь жалкое существо? Которое не всегда способно твердо стоять на ногах, передвигается по палубе походкой завзятого пьянчуги, может упасть даже в полный штиль и, конечно же, периодически свешивается за борт — дабы поделиться частью недавно съеденного с водящимися поблизости рыбами.

Ирайе наемник искренне завидовал, а ту легкость, с которой девушка переносила морскую поездку, объяснял исключительно ее молодостью и какой-то легкостью. И здоровьем — тоже. Едва ли Темная Эльфийка за свою короткую жизнь успела хотя бы попробовать пиво, не говоря уж о том, чтобы проводить вечера в таверне, а вышеназванным пивом запивать свиную ногу. Поэтому Даррен все больше предпочитал сидеть или лежать; и уж тем паче старался не смотреть в сторону бортов.

Зато его провожатая буквально прилипла к борту, завороженно любуясь на синюю гладь, на пролетающих птиц, на плещущуюся неподалеку совсем не пуганую рыбу. И только солнце не могло вызвать у Ирайи добрых чувств — поэтому она всегда смотрела в противоположную от него сторону.

И именно Ирайа первой заметила идущий на сближение корабль — благодаря внимательности своей и зоркости. И не преминула сообщить об этом ближайшему к ней человеку. Ближайшим в тот момент оказался богатый, но еще не успевший заплыть жиром, купец, направлявшийся в Рах-Наваз для заключения очередной сделки.

Кстати говоря, в первый день пути этот человек попытался проявить к девушке интерес, намного выходящий за рамки простого знакомства между попутчиками. Поближе познакомиться решил, так сказать… Смекнул, видно, что сопровождающий девушку-эльфийку мужик — никакой не ухажер, что оба из этой странной парочки едва терпят друг друга.

И, в отличие от Даррена, особенности внешности юной пассажирки купца не волновали; видно, привык он иметь дело не с одними лишь сородичами. А может, как раз эти особенности и волновали… но в другом смысле; как принято говорить среди светских львов, этих высокородных выродков, «на экзотику потянуло». Впрочем, как бы то ни было, а тяга эта быстро прошла. Сразу, едва в руке юной незнакомки блеснуло лезвие кинжала.

С той поры купец-попутчик не то чтобы отстал совсем и смотрел на Ирайу со страхом. Отнюдь! Он продолжал крутиться неподалеку, надеясь, видимо на ее внимание, не теряя надежды. Однако вел себя предельно осторожно, если не сказать робко.

Подвернулся он девушке и теперь.

— А ты как думала? — усмехнулся купец в ответ на реплику Ирайи, — не один же корабль у Грейпорта. Много. Вот и ходят… туда-сюда.

Последнее было не похвальбой, а констатацией факта. Флот в Таэране имелся только у Грейпорта, да еще у его векового антагониста — пиратского острова Беренал. Причем, в последнем случае речь шла, скорее, не о флоте, а о разрозненных кораблях, чуть ли не каждый из которых имел своего владельца.

Эта разрозненность, собственно, и обеспечивала статус-кво, при котором пираты не сплачивались в сколь либо серьезную силу, и, соответственно, не могли предпринять ничего, фатального для торговой республики — например, блокировать пролив. А с другой стороны, соответственно, не ставили на кон все и вся. С отдельными же кораблями беренальцев более-менее успешно справлялась эскадра каперов, время от времени выходивших в море. Справляться-то справлялась, вот только кораблей этих почему-то не становилось меньше.

Когда-то флот стал орудием превосходства нарождающейся человеческой Империи. Благодаря оному имперские войска могли довольно быстро прибывать практически в любую часть континента через море и речные пути — и буквально сваливаться на головы врагов, словно птичий помет. Сегодня корабли тоже были востребованы… уже как способ наживы. И кормили они и владельцев, перевозящих все от металла из гномьих рудников до вина с виноградников юга, и грейпортских купцов, получавших свое при перепродаже, и сам Грейпорт, облагавший морские перевозки пошлиной. Ну и, разумеется, беренальских пиратов, что тоже не упускали некой толики чистогана.

Помогло это изобретение рхаванов и похотливому купцу — дабы лишний раз обратить на себя внимание попутчицы.

— А знаешь, — ни с того ни с сего начал купец, — у меня ведь тоже будет свой корабль. Да не хуже этого. Просто я пока берегу… золото коплю.

— А странный какой-то корабль, — тем временем подал голос один из матросов, поглядев в сторону незнакомого судна через еще одно рхаванское изобретение — подзорную трубу, — парус… на нем нет герба. И так идет… как будто нарочно ищет с нами встречи.

— Ну-ка, дай, посмотрю, — это сказал уже капитан корабля, подошедший к борту и выглядевший несколько встревоженным.

Матрос послушно протянул ему трубу.

— Ах, — воскликнул капитан, посмотрев, а затем исторгнув короткое, но крайне неприличное, ругательство, — да у них же Весельчак на мачте!

«Весельчаком» и грейпортские моряки, и их антагонисты дружно именовали горячо любимый последними флаг — изображение человеческого черепа на черном фоне; часто рядом со скрещенными костями или саблями. Выражение лица у грубо нарисованного черепа выходило улыбчивым, довольным и даже каким-то восторженным из-за широко открытого, слегка искривленного рта.

Вот только встреча с таким флагом отнюдь не вызывала веселья — потому как сулила потерю кошелька, а зачастую и жизни.

— Весельчак? — испуганно проблеял, переспрашивая, купец.

Весь его кураж, весь гонор «богатого пассажира» мигом улетучился. Глаза округлились… и больше уже даже не смотрели в сторону попутчицы-эльфийки. Не до того стало: жизнь бы сохранить.

— Пираты… значит? — неизвестно зачем решил уточнить купец дрожащим голосом, — но как? Мы же прошли… тот пролив!

— Ну, всякое же бывает, — капитан развел руками, а затем обратился к матросам, собирающимся на палубе, — значит, так: по курсу — беренальцы. Всем приготовиться.

Хотя этот корабль считался мирным, моряки на нем, включая даже кока, были вооружены. Потому как знали: море жестоко. И беспощадно к беспечным и безоружным.

* * *

В деревянный бок корабля вонзилось сразу несколько «кошек» — и первая четверка пиратов устремилась на борт, дабы перехватить управление судном. Когда же так удачно подвернувшийся корабль вплотную соприкоснется с «Золотой чайкой», должна была начаться основная атака.

Один из канатов был вовремя перерублен матросской саблей, и висевший на нем пират с криком и всплеском рухнул в воду. Его подельникам повезло больше: так, первый из них вскочив на палубу, ловкими взмахами сабли почти сразу смог ранить аж двух противников. Второй бросился к штурвалу, чем вызвал паническое бегство рулевого — не отличавшегося, видно, особой храбростью.

А вот третий… третий оказался поблизости от Ирайи и от ее незадачливого ухажера. Последний даже не подумал броситься на защиту девушки, а с криком «помогите!» бестолково заметался по палубе. Пират расхохотался, глядя на это зрелище… и недооценил Ирайу, посчитав ту обычной худосочной девчонкой.

И зря: несчастный береналец едва ли успел хотя бы пожалеть о своей беспечности. Кинжал в собственной спине оказался для него совершенной неожиданностью — зато последующая жуткая боль и не наступившая сразу смерть были на руку Темной Эльфийке.

— Даррен, помоги! — крикнула Ирайа, безуспешно пытаясь оттащить свою жертву к кубрику. Наемник немедля откликнулся; хоть состояние его было не ахти, но уж на недостаток силы-то он не жаловался.

Тем временем борта двух кораблей столкнулись, соприкоснувшись — и на палубу ревущей гурьбою ринулись пираты. Матросы, не будучи трусами, встретили их саблями и кортиками. Вот только команда, работающая за деньги, да на мирном корабле, едва ли могла на равных тягаться с теми, кто с детства привык к схватке. Перед кем с ранних лет был поставлен вопрос: драться без пощады за свою жизнь или умереть, хотя бы от банального голода. Потому-то очень скоро можно было увидеть лежащие на палубе тела матросов — убитых или раненых.

Тем временем Ирайа и Даррен смогли оттащить поверженного пирата подальше от места, где шел бой. Девушка принялась готовиться к очередному ритуалу; наемник же, с мечом в руке прикрывал ее, с тревогой поглядывая на сражающихся матросов и пиратов.

— Ах, много их… слишком, — посетовала Ирайа, — силы не хватит. А так хотелось попробовать комбинированные чары… Впрочем, кажется я знаю, кто может помочь.

И рывком поднявшись с палубы, с кинжалом в руке она решительным шагом направилась в сторону купца, который к тому времени уже выдохся и теперь стоял, держась за одну из мачт.

— Умоляю! — не сказал, а буквально взвыл он, белыми невидящими глазами глядя на Ирайу и на лезвие кинжала в ее руке.

— Ты. Спасешь. Нас. Всех, — медленно и беззлобно отчеканила эльфийка, — впрочем, я не запрещаю тебе спастись. Попытаться спастись…

Мгновение спустя палубу огласил визг, похожий на поросячий. За ним вновь последовала фраза «Даррен, помоги!». Но пираты и матросы были так поглощены схваткой, что даже не поглядели в ту сторону. И зря: потому как эти звуки, в конечном итоге, претворили собой исход боя.

Примерно через полчаса на место сражения обрушился невидимый исполинский кулак. В отличие от предыдущего раза (в грейпортской гостинице), удар пришелся сверху вниз — и расшвырял участников боя по палубам обоих кораблей.

— Какая жалость, — с сожалением пробормотала Ирайа, — не рассчитала чуток… Без разбора как-то… получилось.

А новоиспеченное чародейство перешло уже на следующую стадию. Непонятно откуда взявшийся ветер устремил к «Золотой чайке» легкое багровое облачко. Пираты, что оказывались слишком близко от него, немедленно приходили в беспричинный ужас — и либо бросались за борт, либо пытались найти убежище. Ну или, как вариант, попробовали спастись на другом корабле… где и успешно добивались воспрявшей духом командой.

Казалось, ситуация была очевидна: пиратская атака отбита, можно было вновь продолжать путь. Такой вариант устраивал и команду, и оставшихся пассажиров… но только не принца Леандора. Собрав остатки силы, он послал ее на корабль-победитель, послал буквально наудачу… и получил-таки долгожданный отклик.

Импульс вышел настолько мощным и быстрым, что попавший под него Даррен забыл и про морскую болезнь, и про едва закончившееся нападение, и про задание, и вообще про банальное самосохранение. Сорвавшись с места и, не обращая внимания на выкрик Ирайи «эй, ты куда?», равно как и на удивленные взгляды и бранные окрики матросов, наемник ринулся к борту. Лихо перемахнув через него, он оказался на палубе «Золотой чайки» и, ведомый чародейским зовом эльфийского принца, полез в трюм. Что касается сотворенного Ирайей багрового облака, то на Даррена оно в тот момент просто не подействовало — хотя бы потому, что чары у Леандора были все-таки посильнее, чем у девушки-Лаин.

В трюме наемник встретился лицом к лицу с капитаном Хорнетом. Тот, в отличие от подельников, явно не впервые сталкивался с чародейской атакой: понимая, что противопоставить ей, как правило, нечего, капитан видел наилучший выход в том, чтобы эту атаку банально переждать. Трюм же для этих целей подходил как нельзя лучше.

Ведомый чародейской волей Леандора, полностью покорный ей, наемник едва не напоролся на капитанскую саблю. К счастью, запас силы у принца к тому времени начал иссякать, и он вынужден был ослабить невидимую хватку. На мгновение Даррен растерялся, не вполне понимая, где он и почему… но только лишь на мгновение. После чего скрестил меч с саблей Хорнета.

Чему-чему, а боевым навыкам наемника не особенно повредила даже покачивающаяся под ногами палуба — равно как и в свое время сидение в таверне на пару с Августом Бримхаймом. От первого выпада Даррен отклонился, второй отбил, а на третьем сам перешел в контратаку. Разумеется, Хорнет тоже не был лыком шит: схватки, особенно на море, стали для него столь же привычным делом, как поднесение ложки ко рту. Так что контратака наемника была им успешно отбита… и последующая атака тоже.

В общем, в трюме «Золотой чайки» встретились и схлестнулись противники, вполне достойные один другого. И исход схватки был бы не столь очевиден, не будь поблизости кого-то, кровно заинтересованного в победе одной из сторон. Этим «кем-то» был принц Леандор, который почти полностью оставил Даррена в покое и переключился на его противника. Начал медленно, но верно его изводить, как и делал это все последние дни.

Результат не заставил ждать: боевая ярость Хорнета очень быстро сменилась обычной злостью — вроде той, что испытывает, например, стражник, посланный вне очереди на ночную вахту. К злости добавилось и чувство тревоги, отнюдь не самый лучший спутник для воина. В какой-то момент капитан сделал один лишь неверный выпад и поплатился за него жизнью. Сперва меч Даррена отсек ему руку, которой Хорнет держал свою саблю. Следующим движением клинок наемника пронзил пиратского капитана насквозь.

— Уфф! — сказал Даррен, опуская меч. Этот бой успел утомить его, так что победу наемник воспринял с немалым облегчением.

— Эй! Я здесь! Освободи меня! — донесся до него крик.

То звал принц Леандор, уже растративший остатки силы, и потому вынужденный прибегнуть к единственному, имеющемуся в его распоряжении средству, а именно, собственному голосу.

— С какой стати? — недовольно отозвался Даррен, — освободи… Я ведь, между прочим, наемник. А значит… не оказываю бесплатных услуг. Не говоря уж про то, что я сейчас на задании. И вообще… как я здесь оказался?

— Это я позвал тебя. Спасешь меня — и Престол в долгу не останется, — с почти торжественной убежденностью заявил Леандор, чем одновременно и порадовал наемника, и насторожил.

С одной стороны из сказанного Даррен понял, что прямо сейчас имеет возможность спасти особу, как минимум, благородных кровей, что вроде как сулит ему немалые барыши. С другой же стороны, особого доверия (не говоря уж о благоговении) по отношению к «благородным» наемник не испытывал. В его понимании представители благородного сословья вполне могли оказаться чванливыми придурками, лишенными не то что чувства благодарности, но даже банальной человечности по отношению к простолюдину — такому как он. Даже если простолюдин этот спас их «благородные» жизни.

И все же колебался наемник недолго — полагая, видимо, что главное уже сделано, и особенных усилий от него больше не требуется. Оглядевшись и осмотрев полутемную утробу «Золотой чайки», Даррен обнаружил неподалеку дверь в небольшую каморку. Дверь эта оказалась довольно хлипкой: наемник высадил ее с третьего удара ноги. И в проеме почти столкнулся с пленником; коморка оказалась действительно маленькой и, вдобавок, изрядно замусоренной.

— От имени Престола Хвиэля и Дорбонара, благодарю тебя, — произнес пленник без тени тепла в голосе. Едва ли человек стал бы говорить таким тоном даже со своей собакой.

— Благодарность в карман не положишь, — проворчал в ответ Даррен.

И уже затем до него дошло само «зерно» услышанного. Сопоставив слова обитателя коморки с его внешним обликом, особо выделив стройное, почти хрупкое телосложение, а также мягкие, длинные, достойные скорее женщины, волосы, наемник сперва коротко ругнулся, а уж после сказал нечто относительно приличное:

— Вот он как! Еще один эльф на мою голову!

* * *

Неудавшаяся атака, чародейство Ирайи, гибель капитана, не говоря уж о больших потерях в самой команде — все это настолько подорвало боевой дух последней, что ни о каком продолжении намеченного пути не могло быть и речи. Очухавшись к вечеру, оставшиеся в живых пираты погрузились на шлюпки и отбыли в направлении «ближайшего берега». Где находится вышеназванный берег, представляли они себе весьма смутно, однако и оставаться больше на «Золотой чайке» уже не могли. И уж тем более никто из них не вспомнил про драгоценного пленника, навязанного Серым Орденом.

Беренальский корабль так и остался посреди моря — медленно дрейфовать по волнам, без единой живой души, но зараженный темным чародейством. Будущий корабль-призрак.

А вот грейпортский «собрат» его продолжил свой путь, благо, особого урона пиратская атака причинить ему не смогла. Один убитый матрос и пятеро раненых членов команды, включая капитана — вот и все потери, понесенные в недавней схватке. Что касается жертвоприношения купца-пассажира, то его за урон никто не посчитал и не думал карать или осуждать Ирайу за это. Во-первых, заплатил-то несчастный купец вперед, в конечном счете осознавая, на что идет. Ведь морское путешествие не прогулка после обеда по собственному саду. А во-вторых, все понимали, что без этого жертвоприношения и волшбы Ирайи схватка могла закончиться совсем по-другому.

Не вызвало ни у кого возражений и появление на борту наследного принца Хвиэля и Дорбонара. Почти ни у кого… Подобно Даррену, капитан надеялся на щедрость эльфийского королевства, поэтому и не был против принятия на борт дополнительного пассажира. Тем более что «дополнительным» Леандор по большому счету и не был, а лишь занял место убиенного купца.

Но не будем забывать и про слово «почти». Едва Даррен в сопровождении уже свободного от оков принца ступил на палубу, как Ирайа встрепенулась, резко развернулась, словно почувствовав приближение последнего. Узнал и Леандор, кто именно стоит перед ним; узнал — и почти инстинктивно потянулся к отсутствующим ножнам.

— Хтоник?! На корабле — хтоник? — вскричал он тоном аристократки, увидевшей таракана толщиной, как минимум, с палец.

— Лаин, — гордо поправила его Ирайа и обратилась к своему провожатому, — Даррен, так ты из-за него так помчал? Кто позволил тебе оставлять меня, да еще приводить сюда этого «светлого» ублюдка?

Слово «светлый» она произнесла с особенным презрением и сарказмом в голосе.

— Позволил я, — заявил Леандор, — вернее потребовал. Своей властью. И… учтите, что я не намерен терпеть на борту эту темную потаскуху. Также я требую сменить курс корабля и направить его к Рах-Навазу. И, вообще, зачем я обсуждаю это с вами? Мне нужен капитан!

— Подожди…те, ваше высочество, — примирительно молвил Даррен, — видите ли, в смене курса нет необходимости. Корабль и без того идет именно к Рах-Навазу. Так что не будем беспокоить капитана без нужды.

Однако это заявление не только не успокоило принца, но и разозлило его еще больше. Ибо ему достало ума сложить два и два, и сделать соответствующие выводы.

— Все понятно! — Леандор ткнул пальцем в сторону Ирайи, — ты — это тот самый посланник Падших, о котором говорил тот серый ублюдок. Так и знал… что рхаванам нельзя верить. Хочешь тоже добраться до Сердца? Не выйдет!

— А у высочества есть, чем еще напугать меня, кроме своего благородного пальчика? — Ирайа хищно осклабилась, держа перед собой кинжал, внезапно возникший в ее руке.

— Послушайте, — вклинился между ними Даррен, — не объясните, о каком таком сердце идет речь?

— Не твое дело, рхаван, — надменно бросил принц.

— Да-да, не твое, — крикнула с другой стороны Ирайа, — твое дело — сопровождать и защищать. Меня. Помочь мне добраться до Рах-Наваза. И учти: клан Морандора бывает щедрым, а бывает и очень беспощадным. Особенно к отступникам.

— А я от задания и не отказываюсь, — наемник развел руками, — сам понимаю же… Вот только не думаю, что нужно прямо сейчас выяснять отношения, устраивать кровопролития… на борту. Как говорят на востоке Мирха: «не убив медведя — шкуру не дели». Я это к тому… что если вам обоим понадобилась какая-то вещь в городе магов… то, может, сначала добраться до нее? Спокойно, без шума и пыли? А уж потом делить?

— Да что ты понимаешь, рхаван? — молвила Ирайа с презрительной усмешкой.

— Да, рхаван, — поддакнул принц, — не понимаешь — а лезешь. Сравнил тоже: Сердце Таэраны — и шкура дикой твари.

— Так он сам такой же и есть! — торжествующе воскликнула девушка, — дикая тварь. Возомнившая себя венцом творения. С кем же ему еще сравнивать?

— Да будет тебе известно, — обстоятельно и горделиво начал Леандор, — что твои предки поклонялись моим предкам. Приносили им жертвы, падали ниц. Как же ты посмел возражать мне? Встревать в спор Перворожденных… точнее, меня, Перворожденного.

— Оговорочка! — хмыкнул Даррен, — «спор Перворожденных». Надо полагать, Перворожденные здесь вы, а я лишь презренный… как вы сказали? «Равах?»

— Рха-ван, — по слогам, разжевывая, поправила Ирайа, — что значит «ди-карь». Судя по тому, что ты не смог разобрать даже такое простое слово, прозвища этого ты вполне заслуживаешь.

— Поддерживаю! — горячо воскликнул Леандор, — ты даже хуже, чем Падшие. В каждом Падшем на самом деле есть частичка Перворожденного — ведь предки Падших были… такими же, как и мы. А про тебя такого не скажешь: твои предки были зверьем.

— Понял, понял, — сказал Даррен, согласно кивая, — можете не объяснять. Непонятно только, почему при всем этом вы оба не можете без меня обойтись. Одну надо проводить, другого… ваше высочество, нужно вытащить из плена… Но, раз уж вы так замечательно между собой спелись… нашли общий язык — может, тогда и примем мое предложение? Спокойно продолжим путь?

Леандор замолчал — обескураженный и словно задумавшийся. Ирайа тоже опустила кинжал. Видимо оба они поняли, что ничего другого им не остается.

Глава седьмая

Остаток пути до Рах-Наваза прошел вполне спокойно. Ирайа не делала попыток убить исподтишка соперника-сородича. Не спешил убирать с пути посланницу Морандора и сам эльфийский принц. Оба отпрыска Перворожденного Народа старались просто не пересекаться во время пребывания на корабле; если же встреча все-таки происходила — нарочито игнорировали друг друга. Даррен же взял на себя неблагодарный, но крайне необходимый труд: следить за обоими эльфами и не давать кому-то из них затеять нечто вредоносное. Он успел убедиться в разрушительной силе эльфийских чар и теперь меньше всего хотел посмотреть на схватку с обоюдным их применением. Особенно посреди моря, на корабле, который мог и не выдержать подобного «испытания».

Впрочем, эльфы, похоже, в этом его мнение разделяли.

Так прошло несколько дней — а затем корабль достиг юго-западного побережья. Еще пару дней он потратил на прохождение вдоль русла Реки Древней Мудрости: реки, что держалась чуть ли не на одной лишь магии и служила основой для торговых связей Рах-Наваза с остальным миром.

Стало теплее… и суше — ибо сырой воздух моря сменился на горячее дыхание пустыни. Бесконечной синей глади вокруг больше не было; теперь вода за бортом выглядела какой-то зеленоватой, а золотистые берега можно было увидеть даже без подзорной трубы. Поэтому Ирайа почти сразу утратила интерес к любованию забортными видами и все больше проводила времени в своей каюте.

Тогда-то, на речном участке пути, Даррен и сумел-таки свести обоих эльфов вместе — в одном помещении, а именно, в занимаемой им каюте. И устроил что-то вроде «военного совета», обратившись к Ирайе и Леандору со следующими словами:

— Значит так, дорогие мои подопечные. Какова бы ни была цель вашего путешествия в город магов, до ее достижения осталось… всего ничего. Как я понял из ваших слов, вы оба хотите получить одно и то же; для чего именно — мне лично не так уж и важно. Если то, что вы оба ищите, получит Ирайа, со мной щедро расплатится клан Морандора; если своего добьется ваше высочество… Ваше высочество, я надеюсь, эльфийский престол не останется в долгу перед вашим спасителем?

Леандор молча кивнул, выражая согласие, а Даррен продолжил:

— Таким образом, я выигрываю в обоих случаях. А проигрываю только в одном: если вы оба погибнете — либо убив друг дружку, либо угодив в лапы к магам, которые ох, как не любят делиться секретами. Посему я предлагаю вам не допускать первого, а во избежание второго объединить усилия.

— Предлагаешь союз? — лукаво усмехнулась Ирайа, — ну-ну… Хотя, почему бы нет? Мы, Лаин, готовы на союз с кем угодно, пока он способствует достижению наших целей.

— Речь, скорее, идет не о союзе, а о сделке, — пояснил Даррен, — о том, чтобы не мешать, а, наоборот, помогать друг другу в достижении одной общей… покамест общей для вас цели.

— Да-а-а, рхаваны, — не без иронии молвил принц Леандор, — уж в дипломатии-то вы изощрились… как и в разных «сделках». Того и гляди нашу страну с потрохами купите — да так, что мы от радости плясать будем при этом.

— Не рхаван, ваше высочество, — строго сказал ему наемник, — человек. Мой народ называется «люди», а если один, то «человек». Трудно запомнить? И лично я у вас ничего не покупаю.

— Да пусть себе язвит, — примирительным тоном обратилась к Даррену Ирайа, — пусть… Пусть лучше язвит, насмехается, чем уходит, хлопая дверью. Или вообще рвется в бой.

— Не спорю, первое лучше, — согласился наемник, — и все-таки… как насчет того, чтобы обсудить план? План совместных действий? Проще говоря, каким образом вы намерены достать… то, что хотите?

— План прост, — начал Леандор, — я встречаюсь с правителем города Рах-Наваз и прошу ему отдать мне Сердце Таэраны. Или хотя бы продать. А пока я веду переговоры, от посланницы хтоников требуется одно: сидеть и не вмешиваться. Желательно в порту… или в любом другом месте, подальше от меня.

— Даже не смешно, — хмыкнула Ирайа, — так тебе и отдали Сердце Таэраны. Добровольно.

— Действительно, — поддержал свою подопечную Даррен, — план, конечно, безопасный, но с очень уж сомнительным исходом. Я уж не говорю о том, что правителя как такового в Рах-Навазе нет. Судьбоносные вопросы решает общее собрание всех магов города. За порядком следят и обороной города ведают боевые маги, а также рать из големов и элементалей. Есть, правда, в городе титул Архимага, но это не король и не император; даже не бургомистр. Скорее уж что-то вроде судьи среди магов… и хранителя наиболее ценных магических реликвий и секретов.

— Вот! — воскликнул Леандор радостно оттого, что поймал Даррена на слове, — то-то и оно. Хранитель. К нему-то и надо обращаться за Сердцем.

— И высочество надеется, что Архимаг непременно отдаст его? — саркастически вопрошала Ирайа.

— А какой же твой план? — парировал принц.

— Выкрасть. Выкрасть Сердце Таэраны, — ответила девушка просто, — проникнуть в дом… или в крепость к Архимагу — и вытащить оттуда Сердце.

— Или тебя саму оттуда вытащат, — сострил Леандор, — по частям… Дом Архимага — это вряд ли то же самое, что рхаванские крепости. Наверняка там даже стены напичканы магией. Выкрасть…

— А ведь он тоже прав… кое в чем, — заметил Даррен, — надежды на успех у тебя может и побольше, но ненамного. Но если высочеству грозит разве что предложение пойти куда подальше из уст самого Архимага, то вот для тебя дело может кончиться смертью.

Он попал в точку: от последних слов Ирайа моментально стушевалась и замолчала. Она не думала о смерти, когда вызвалась на этот поход; она не боялась смерти, выигрывая стычку за стычкой, но теперь призадумалась. Успев почувствовать себя сильной, даже непобедимой за время путешествия по землям рхаванов, она как-то позабыла, что только для рхаванов ее чародейство сойдет за могучую волшбу. По меркам же магов оно тянуло, наверное, разве что на фокусы.

А больше противопоставить хозяевам Рах-Наваза ей было в общем-то нечего. И гордая отповедь вроде «за мною придут другие» на утешение ну никак не тянула. Сказать по правде, что Ирайе до этих других, когда она сама будет навеки поглощена Тьмой? За время путешествия по таэранским землям девушка успела понять, что можно не только прозябать в подземных туннелях и гротах, но и жить, причем жить интересно. И расставаться с такой жизнью ей ни капельки не хотелось.

— А тебе-то самому есть, чего предложить? — осведомилась Ирайа с ехидством, — если уж оба плана не годятся?

— Я могу предложить только одно, — устало молвил Даррен, — то, что уже предложил: действовать сообща, но на ваше усмотрение.

— Сообща? — Леандор нервно рассмеялся, — так или иначе, а опускаться до кражи я не намерен. Не думаю, что и Падшая горит желанием участвовать в моих переговорах с Архимагом. Поэтому у меня предложение: сперва попробую я, а если не получится — пускай идет она.

— А почему это сперва — ты? — недовольно осведомилась Ирайа, — что если ты все-таки добудешь Сердце — и удерешь с ним хотя бы в этот ваш Золотой Лес.

— Во-первых, до Дорбонара еще нужно добраться. Через пустыню. Во-вторых, возвращаться в это гнездилище бунтовщиков я не намерен, это точно. И в-третьих: судя по твоим опасениям, ты допускаешь, что мой план все-таки может увенчаться успехом?

— Как и мой, — кивнула девушка.

— Как дети, честное слово, — посетовал Даррен, — «я первый», «нет я»… Может, монетку бросим?

— А у меня предложение получше, — заявил принц Леандор, — я предлагаю поединок. Несмертельный. Ментальный. Прямо здесь.

— Ментальный? — переспросил наемник недоверчиво.

— Это значит, мы здесь ничего не разрушим, — с усмешкой и не без добродушия пояснила Ирайа и повернулась к принцу, — что ж, я принимаю вызов. Прямо здесь и сей… час.

Она споткнулась на последнем слове, ибо уже в момент его произнесения чары Леандора дотянулись до ее души, и схватили, сжали ее невидимыми щупальцами. Впрочем и Ирайа не осталась в долгу: мгновение — и она низринула сознание во Тьму, увлекая противника за собой.

Черная клубящаяся мгла надежно укрыла свою служительницу — зато Леандор был виден на ее фоне даже слишком хорошо. Он светился, сиял… и выглядел здесь чужеродным телом. И Тьма словно навалилась на этого чужака, стремясь погасить его, затянуть в невидимый водоворот. Леандор задыхался, захлебывался окружавшей его со всех сторон чернотой, но Ирайу не отпускал. Держал изо всех сил.

И даже когда удавка Тьмы сжала совсем уж невыносимо, принц не сдался. Вместо этого он ударил чуть ли не всей силой сразу — вспыхнув и став похожим на маленькое солнце. Дико заверещала от боли Ирайа, а Тьма отступила, попятилась и… рассеялась.

Над головой Леандора висел черный купол ночного неба, усеянный яркими звездами. Под ногами — совершенно мертвая, обгоревшая земля. В пределах видимости были лишь огромные кривые каменные клыки скал. Только они… и Ирайа, превратившаяся в изувеченное, обгоревшее существо, лишь отдаленно напоминающее свой телесный облик. Жалкое существо в каких-то лохмотьях и с обугленной куделью вместо волос.

— Ты! — взвизгнула она, тыча в сторону принца скрюченным пальцем, — ты останешься здесь на-все-гда!

И земля под ногами Леандора превратилась в зыбучий песок. Или даже в полужидкую массу, в которую он погружался подобно ножу в кусок сливочного масла.

— Только с тобой… дорогая, — усмехнулся принц и выбросил в направлении Ирайи обе руки. Тускло светящиеся путы вырвались из них и обвили, оплели тело соперницы, а затем потянули ее к тому месту, где стремительно уходил под землю Леандор.

Затем произошло то, чего не ожидал ни один из участников поединка. Внезапно землю начало трясти — сильнее и сильнее; затем несколько стоящих неподалеку скал развалилось, рассыпалось на куски. А потом вся земля покрылась трещинами, расширяющимися с каждой секундой.

— Что… происходит? — испуганно закричала Ирайа, с трудом удерживаясь на ногах.

— Я думал, ты знаешь, — ехидно отозвался принц, — в любом случае, мне это не нравится. Вытащи нас отсюда.

Чего-чего, а чувства Леандора относительно происходящего девушка-Лаин разделяла полностью. И потому под ногами принца земля снова стала твердой — хоть и дрожащей, словно от страха. А затем и сам наследник эльфийского престола воспарил к небу, вслед за соперницей.

— …живы? — крикнул Даррен едва очнувшимся спутникам, — и это вы называете «поединок»?

— Рхаван… — небрежно бросил Леандор усталым голосом.

— И кто же все-таки победил? — не понимал наемник.

— Победителей не было, — совершенно честно ответила Ирайа.

Судя по выражению лица, она тоже чувствовала себя далеко не лучшим образом.

* * *

Поединок ничего не решил. Он оказался пустой тратой сил и совсем чуточку — времени. В итоге к моменту прибытия в порт Рах-Наваза эльфы сошлись на следующем: на встречу с Архимагом отправлялись они оба, причем Ирайа — с целью присмотра за Светлым сородичем. Чтоб не сбежал в случае успеха, а в случае неуспеха действовать полагалось уже самой девушке-Лаин. Судьбу самого Сердца Таэраны эльфы намеревались решить уже после того, как вышеназванное Сердце попадет в руки одного из них. Что же касается Даррена, то ему оставалось одно: сидеть в припортовой забегаловке и ждать возвращения хотя бы одного из подопечных. Свою роль он в основном отыграл.

Ирайа и Леандор ступили на мощенные камнем улицы Рах-Наваза в разгар дня — и не почувствовали того зноя, что обычно царит над юго-западной пустыней. Маги превратили это, некогда выжженное дотла, место в прекрасный оазис: с пальмами, родниками и фонтанами, а временами даже с идущими на заказ дождями.

Рах-Наваз был одновременно и похож, и решительно непохож на другие таэранские города — и, прежде всего, города людей. Общей с этими городами у него была суета, что неизбежно всегда возникает в местах, где живет много народу. И в то же время кое-чего, столь характерного для других городов, здесь не было и в помине.

Не было, например, ни одной лачуги, ибо даже беднота обитала во вполне добротных домах; правда, глинобитных, по причине недостатка древесины. Здания не теснились одно к другому так, чтобы в узеньком промежутке между ними могло разойтись от силы два человека. Здесь никто не лил на улицы помои, и попрошаек тоже было не видать. Площади не занимались целиком под лотки торговцев; немало места отводилось под фонтаны и скамейки для отдыха. Прекрасные же сады здесь принадлежали всем, а не только владельцам богатых особняков, что отгораживали их от мира высокими каменными заборами.

В общем, дышалось в этом городе легко — много легче, не в пример легче, чем хотя бы в Грейпорте.

Резиденцию Архимага эльфы нашли без труда — ибо она располагалась в самом центре Рах-Наваза. И, надо сказать, Даррен явно недооценил важность этого титула в городе. Обитал Архимаг в настоящем дворце: огромном здании со стрельчатыми окнами и сверкающим на солнце куполом, по форме похожим на гигантскую луковицу. На высоченном и широком крыльце, что вело к парадному входу, молчаливыми статуями возвышались два голема. В руке каждого из них было зажато по кривому мечу длиной почти в человеческий рост.

Едва Леандор и Ирайа ступили на крыльцо, как металлические стражи с лязгом пришли в движение и немедленно преградили им путь.

— От имени Престола приветствую вас, — не полез за словом в карман Леандор, — я, Леандор, сын короля Сириния Первого, наследный принц Хвиэля и Дорбонара, со своей спутницей прибыли на переговоры с господином Архимагом города Рах-Наваз. Преклоняясь перед мощью и величием вашего города, мы просим пропустить нас.

Лица Ирайи не было видно из-за капюшона, прятавшего его от чересчур яркого солнца. Этот же капюшон не позволял видеть насмешливого выражения лица эльфийки в тот момент, когда принц произносил свою витиеватую речь. Тем не менее, эта, последняя, возымела действие: на несколько минут големы замерли — словно прислушиваясь к чему-то, ожидая слышной только им одним команды. А затем, так же молча, расступились, открывая путь.

Архимаг принимал гостей не в тронном зале и уж точно не за обеденным столом. Вообще, мебель в Рах-Навазе была очевидной редкостью… наверное, потому, что ее не из чего было делать. Исключение составляли лишь ковры, изобилие которых во дворце просто поражало. На одном-то из таких ковров, мягком настолько, что с него не хотелось сходить, и состоялась встреча Архимага с эльфами.

Хозяин дворца оказался высоким стариком с совершенно белой окладистой бородой и одетым в оранжевый халат. Цвет последнего указывал на предпочтения в плане стихийной магии — в данном случае, предпочтение стихии Огня. На голове Архимага красовался убор такого же цвета и формой похожий на свернутое полотенце.

В гостиную, будто сами собой, влетели блюда со сладостями и вазы с фруктами. Влетели — и приземлились аккурат на ковер.

— Рад приветствовать ваше высочество и его спутницу, — изрек Архимаг, — что привело вас в мой дом, и чем Архимаг Рах-Наваза может помочь эльфийскому престолу?

— Мой народ в беде, премудрый Архимаг, — начал Леандор, — страна распадается, ее теснят соседи, и король не в силах противостоять этому. Мы наслышаны о могуществе города магов и просим у него помощи.

— Мы не вступаем в союзы, — ответил на это Архимаг, — короли, императоры, бароны — все вы нам не нужны. Вот торговать — пожалуйста; у вас есть что-то, нужное нам, а у нас нужное вам. Взаимная выгода. Но бежать с вами в одной упряжке…

— Я не предлагаю союз, — поспешил уточнить принц, — скорее уж как раз торговую сделку. У вас действительно есть то, что нужно нам. И Престол готов заплатить вам, сколько пожелаете.

— Вот как? — голос Архимага звучал уже куда более заинтересовано, — и о каком товаре идет речь?

— Сердце Таэраны, — слегка дрогнувшим голосом ответил Леандор, — нам нужна его сила. Очень нужна.

Не без злорадства молчаливая Ирайа следила за тем, как хозяин дворца меняется в лице, да буквально на глазах: как улетучивается гостеприимное добродушие, как хмурятся брови и лоб. Она ожидала, что прямо сейчас Архимаг выкрикнет что-то вроде «пошли вон отсюда!». Но Архимаг сказал по-другому — по тону, но не по сути:

— Это исключено. Во-первых, та вещь, которую вы знаете под именем «Сердце Таэраны», нужна и нам самим. Я бы даже сказал: жизненно необходима. Ну а во-вторых, Сердца у нас сейчас нет, оно было украдено. И, хотя вора нашли достаточно быстро… знаете, мои «наблюдатели» смогли установить внешность этого негодника. Однако, где само Сердце, куда он дел его — мы не знаем до сих пор. И никакие допросы не помогли.

— Вот оно как? — Ирайа хищно осклабилась, — а мы могли бы поговорить… с этим вором?

— Можно конечно, но… что вы хотите за помощь в поиске украденного? Повторяю, о передаче или о продаже Сердца не может быть и речи. Равно как и о создании военного союза.

— Я думаю, мы сочтемся, — ответил Леандор, — в конце концов, все когда-нибудь бывает первый раз. И союзы — тоже. Необязательно же прямо выступать в войне на нашей стороне… а вот поделиться с Престолом силой вполне.

— Хорошо, — сухо молвил Архимаг после краткого раздумья.

Он провел рукой в воздухе, и прямо в воздухе же перед ним возникла дверь… точнее проем: открытый и без всяких дверей. Указующим жестом руки Архимаг велел гостям следовать в этот проем.

По другую его сторону находился подвал с единственным факелом в качестве источника освещения. Небольшая камера без окон, где обнаружился человек, прикованный цепями к стене. Камера была как камера: подобное помещение могло так же найтись и в замке мирхского барона, и в грейпортской тюрьме, и, наверное, даже в подземельях гномов. Что ни говори, а некоторые вещи в разных уголках Таэраны были неизменны как восход солнца.

Заключенный был довольно молод, черноволос и бородат, а из одежды облачен в одни только штаны — замызганные и заношенные до потери цвета. На посетителей он посмотрел с презрительной усмешкой.

— В голову ему лазали? — спросил Леандор у Архимага. Тот отрицательно покачал головой.

— Разумеется, нет. Эти чары здесь запрещены.

— Все когда-нибудь приходится делать в первый раз, — съехидничала Ирайа, нарочито повторяя изречение спутника-соперника.

Заявление Архимага обрадовало их обоих. Выходило, что, по крайней мере в одном Перворожденные превосходили вроде бы всемогущих магов. А любым преимуществом нужно пользоваться.

Вот только ничего полезного у Леандора не вышло — потому как в душе у заключенного царила полная неразбериха. В мелькании картинок принц сумел разглядеть и Сердце Таэраны, однако на его местонахождение не намекало решительно ничего. Но особенно наследника эльфийского престола озадачил сам предполагаемый вор — виденный вроде как им же самим и словно со стороны.

— Ничего? — даже с ноткой сочувствия поинтересовалась Ирайа.

Принц покачал головой.

— Тогда попробую я, — и девушка-Лаин погрузилась во Тьму, увлекая за собой сознание пленника.

Тьма бурлила, словно кипящий котел, ее трясло и выворачивало. Ирайа и заключенный темницы Рах-Наваза стояли друг против друга — отчетливо видимые на фоне черной клубящейся мглы.

— Что это? И где я? — испуганный пленник швырял вопросы, словно мелкие камушки.

— Это… естественное состояние мира, — почти с наслаждением пропела Ирайа, — нравится? Впрочем, не важно. Красотами Тьмы тебе предстоит любоваться вечно… если, конечно, ты не скажешь, куда дел Сердце Таэраны.

Человек расхохотался — искренне, заливисто и даже как-то торжествующе, что совсем не соответствовало его положению.

— Девочка, — молвил он затем, — девочка, мне все равно. Не понимаю, чем застенок Архимага лучше… этого места. Ты увлекаешься настольными играми, девочка? Если да, тогда считай, что я как раз та фигура, которая уже сыграла. И больше никому не нужна. Если же нет… ладно, тогда объясню все, как было. Все равно терять нечего.

Слушай: так называемое Сердце Таэраны украл не я, но мой брат-близнец по имени Салех. Похожий на меня как две капли воды. Вот поэтому и обознался старина Архимаг.

— А зачем Салех украл Сердце? — не поняла Ирайа, — и как ему это удалось? Да и где он теперь, в конце концов?

— Отвечу сначала на второй вопрос, — начал чернобородый, — даже Архимага обворовать не проблема — по крайней мере, для хорошего вора. А уж для Салеха… Потому-то Серый Орден и решил его привлечь, потому-то и вышел на меня. То есть, это я думал, что только поэтому. Но сейчас понял: вариант с близнецами еще и почти беспроигрышный… сам по себе! Представь: украл один, а поймали другого. И поиски заклинило на этом, последнем. В то время как первый близнец преспокойненько вывозит украденное.

— Вывозит? — испуганно переспросила Ирайа.

— Да, дорогуша! — радостно воскликнул ее собеседник, — да! Наверняка, сейчас Салех уже в порту… ищет корабль до Грейпорта. А потом… потом он присоединится, наверное, ко мне, здесь. Потому как тоже станет сыгравшей фигурой.

— Значит, в порту? — решила было уточнить девушка, но брат Салеха ее уже не слушал. Он растворялся во Тьме, не прекращая торжествующе смеяться.

— И как? — с этим вопросом одновременно обратились к ней Леандор и Архимаг, едва Ирайа пришла в сознание.

— Тоже никак, — ответила она, — похоже, он сошел с ума.

— А еще похоже, он умер, — констатировал Архимаг, дотронувшись до мнимого вора, — это ты убила его?

— Нет. Он сам, — коротко бросила девушка, — и… похоже, ловить здесь уже нечего. Господин Архимаг, пожалуйста, переместите меня в порт — я уезжаю.

— А вы, ваше высочество? — вопрошал Архимаг, обращаясь к Леандору.

— Пожалуй, я тоже, — ответил тот, — только… как-то уж очень легко ты сдаешься… Лаин. Странно…

Когда же Архимаг вновь отворил проем прямо в воздухе, Ирайа первой шмыгнула в него… а затем метнула навстречу Леандору один из своих ножей. Принц, понятное дело, сумел уклониться, однако девушка уже бросилась наутек и успела скрыться из виду.

Обернувшись, Леандор поймал сочувственно-укоризненный взгляд Архимага.

* * *

Впопыхах Ирайа добежала до забегаловки, в которой оставила Даррена. На ее счастье, наемник не был пьян; вообще, отсутствие в продаже вина и пива было одной из отличительных черт Рах-Наваза по сравнению с другими городами. Пьянство маги презирали, как вредное и противное их искусству занятие, и потому не допускали оное в своих владениях. Причем преуспели на этом поприще больше, чем фанатики из Белого Ордена.

С небольшой заминкой, но все же воспользовавшись проемом Архимага, принц Леандор также переместился к городскому порту — и пошел, озираясь, высматривая Темную соплеменницу.

А вот сам Архимаг в погоню не бросился — все-таки, возраст не тот. Однако и спускать вероломным гостям с рук он не собирался: над крышей дворца очень скоро взмыл огромный сгусток, который затем принял форму, отдаленно напоминающую человека. Это был элементаль огня — и этот элементаль также устремился к порту, источая жар от гнева своего создателя.

…тем временем Салех, ничего не подозревая, брел к причалу, неся за спиной большой мешок. Единственным содержимым мешка было пресловутое Сердце Таэраны, однако сквозь плотную ткань сила его не сочилась и не позволяла себя обнаружить.

— Вот он! — крикнула Ирайа, выбегая к причалу в сопровождении Даррена.

Один из метательных ножей пролетел совсем близко от вора, но тот успешно уклонился, не выпуская из рук мешка. Затем к Салеху бросился Даррен с мечом наготове.

— Падшая… вероломная… — это кричал подоспевший Леандор, задыхаясь от гнева и не в силах подобрать слова. Оставив это бесполезное занятие, он ударил, пустив в ход одну из чар — простенькую, но действенную.

Нечто невидимое, но ощутимо тяжелое обрушилось сверху на Даррена и Салеха, прижало их обоих к земле и заставило первого выпустить меч, а второго выронить мешок. Содержимое последнего вырвалось наружу и воспарило примерно на пару футов над землей — сияя и медленно вращаясь вокруг оси.

— Сердце Таэраны! — воскликнул Леандор и, немедленно забыв о чарах, бросился к нему, заранее вытягивая перед собой руки.

— Оно мое, высочество! — с сарказмом бросила Ирайа и тоже рванулась к Сердцу.

— Нет! Нет! Не трогайте его! Только не трогайте… руками! — испуганно завопил вор Салех и, поднявшись с земли, ринулся эльфам наперерез.

Следом устремился и Даррен; он понимал в происходящем менее прочих, однако и наблюдать со стороны позволить себе не мог. А тем временем в порту показалась пылающая фигура элементаля; люди испуганно разбегались, шарахались при виде магической сущности.

Руки двух человек и двух эльфов одновременно коснулись Сердца Таэраны… и оно вспыхнуло ярким, слепящим светом. Даррен и Ирайа, Салех и Леандор почувствовали, как сила втекает в них, буквально пропитывает их насквозь. Пропитывает… и опутывает чем-то невидимым, но прочным; связывает четырех обитателей Таэраны какими-то незримыми узами.

Затем сияние погасло.

Скорлупа из неизвестного металла — то единственное, что осталось от Сердца, с легким стуком упала на землю. Та слегка, но весьма ощутимо вздрогнула. Элементаль рассыпался искрами и был развеян порывом внезапно налетевшего холодного ветра с моря. Небо над Рах-Навазом, обычно ясное, стремительно покрывалось тучами.

В далеком Грейпорте Магистр Ольгерд в бессильной злости ударил кулаком по столу, на котором стоял хрустальный шар. Именно через этот шар глава Серого Ордена наблюдал за происходящем в порту Рах-Наваза. Рот Магистра изверг из себя целый ворох проклятий… которые, увы, не обладали даже толикой волшебной силы.

А два человека и два эльфа так и сидели на земле у причала — понемногу приходя в себя от произошедшего.

4 сентября — 30 октября 2011 г.

Content

Печёрин Тимофей Сердце Таэраны

Тимофей Печёрин Сердце Таэраны

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая