Суздаль Саша

Мушкетёр Её Высочества

Все герои придуманы автором и не имеют никакого отношения к реальной жизни.

Любые совпадения имён, фамилий и названий — случайны.

©2012 Саша Суздаль, авторское право на текст

Оглавление:

Пролог. Красный кабак

Эпизод первый. Цесаревна Елизавета

Эпизод второй. Эмилия Моризо

Эпизод третий. Сестра Даша

Эпизод четвёртый. Беатрис

Эпилог. Орест Финн

Примечания

Пролог. Красный кабак

Очнувшись, он понял, что лежит в грязной луже, от которой мерзко пахло конским навозом. Ночной холод сковал бок, лежащий в воде, а рука онемела и отказывалась повиноваться. Он попытался подняться, но только перевернулся, замочив и другую сторону тела. Из одежды остались всего лишь рубашка и нижние белые штаны из хлопка. Сапоги и верхняя одежда отсутствовали, так же, как и кошелёк с деньгами.

«Обворовали, гады!» — подумал он с отвращением, и память избирательно подсказала, что в этой варварской стране надеяться на гуманизм не приходится. Кроме вчерашнего вечера, когда зашёл закусить в Красный кабак, он ничего не помнил и такое беспомощное состояние головы его раздражало.

Что последовало дальше, являлось для него тайной, а закоулки памяти оказались девственно пусты, обеспечивая ему полную амнезию. Он попытался вспомнить своё имя, но не смог, отчего ему сразу стало жарко и бросило в пот. Жизнь до вчерашнего дня казалась смутным туманом, откуда произвольно выныривали человеческие маски без имён, ни о чём не говорящие, а порождающие новые вопросы.

Он снова попытался выбраться из грязи, кое-как переползая к обочине. Стоило поблагодарить богов, которые не пустили по этой дороге какой-нибудь обоз, иначе его переехали бы десятки раз, превратив его тело в дохлый, грязный остов бывшего человека. Он не мог вспомнить, каким богам молился раньше и, даже, не помнил, какие боги существуют. Всё, что у него осталось – калейдоскоп картинок, которые возникали в сознании, и, вероятно, отражали его жизнь.

Только одно точило его память: «Нужно вернуться домой», — поэтому потянулся к левой руке, вспоминая слово «транслятор». Бросив взгляд на руку, он с ужасом увидел, что перстня на пальце нет, и сразу осознал, что остался здесь навсегда.

Через некоторое время мимо проходила колонна крестьян, согнанных со всей страны для работы на верфи. Сопровождающий их семёновец, ехавший на коне в конце колонны, посчитал лежащего у дороги мужчину своим и приказал забросить его на подводу: авось до Адмиралтейской верфи очухается, а там лишь бы сдать по списку требуемое количество людей.

Эпизод первый. Цесаревна Елизавета

Вечер только начинался. Хозяйка, двадцатидвухлетняя графиня Анна Гавриловна[1] развлекалась на женской половине своего дома в обществе двадцативосьмилетней баронессы Марфы Ивановны[2], и четырнадцатилетней Маши Меншиковой. Анна Гавриловна открыла крышку клавесина и попросила Машу:

— Машенька, я хочу, чтобы вы сыграла Марфе Ивановне ту сонату, что вы музицировали в среду у  Бассевича[3].

— Ах, Анна Гавриловна, — притворно засмущалась Машенька, сверкая глазками в сторону закрытого кабинета, —  я, право, не знаю.

— Сыграйте, Маша, — попросила Марфа Ивановна, — о том, как вы музицировали, я приятно наслышана от Анны Гавриловны.

Маша откинула рукава платья, положила пальчики на клавиши клавесина и заиграла, беззвучно помогая себе пухлыми, полуоткрытыми губками. Зазвучала музыка, которая, несомненно, проникала за закрытые двери кабинета, что волновало Машу больше, чем восторженные взоры Анны Гавриловны и Марфы Ивановны.

В кабинете хозяина, сорокатрёхлетнего графа Павла Ивановича Ягужинского шла карточная игра в фаро. Павел Иванович и сорокалетний барон Андрей Иванович Остерман, член Верховного Тайного Совета, играли против пятидесяти трёхлетнего светлейшего князя Александр Данилович Меншикова и его будущего зятя, двадцатипятилетнего польского графа Пётра Сапеги, не без помощи светлейшего возведённого императрицей Екатериной в звание фельдмаршала.

Граф Пётр слышал игру невесты и улыбался: ему, несомненно, нравилась игра Маши, а ещё больше – сама Маша. Светлейший князь хмурился – игрок из будущего зятя никакой и Александр Данилович уже продул сорок рублей, для него сумма – тьфу, мелочь, но, обидно. Правила игры не предполагают разговоров, но светлейший не стерпел, чтобы мелким уколом не отомстить Ягужинскому:

— А, что, Павел Иванович, как там хомуты – не досаждают? – намекая на то, что императрица назначила его обер-шталмейстером на императорские конюшни.

— Хомуты не досаждают, — улыбаясь, невозмутимо парировал Ягужинский, — а вот жеребцы – замучили.

— А что так?

— Овса сверх меры требуют, — ехидно сказал граф, намекая об амуре Меншикова и Катерины. Осторожный Остерман дипломатично смотрел в карты и молчал, хотя в глубине души поддерживал Ягужинского – уж очень достал всех светлейший князь. Всё ему мало наград, денег, почестей. В последнее время в столице разговоры только о курляндском деле светлейшего князя.

А дело состояло в следующем.

После разгрома шведов в полтавской битве Пётра I пригласил король Пруссии Фридрих I Вильгельм фон Гогенцоллерн в Мариенвердер для переговоров о будущем северной Европы. Вначале предполагали встретиться в Кёнигсберге, но там пронеслась чума, и встречу перенесли в благополучный Мариенвердер. Корабль Пётра I пристал к берегу вблизи города к вечеру 15 октября 1709 года, где его ждали несколько карет, а перед самим городом его встречал сам Фридрих I.

Они по-братски сели в одну карету и поехали в замок. При въезде в город венценосных особ встречали торжественным строем и пушечным салютом. Пётр I, обговаривая политические дела, и находясь с Фридрихом I в весьма приятных отношениях, сговорился между делом обвенчать 16-летнюю племянницу Анну Иоанновну, дочь брата Пётра, Ивана Алексеевича, с семнадцатилетним племянником короля Пруссии, герцогом Курляндским и Ливонии, Фридрихом Вильгельмом фон Кетлером. Тем самым упрочив их союз политический.

По совершеннолетию герцога Фридриха Вильгельма фон Кетлера в июне 1710 года подписали брачный контракт с Анной Иоанновной, а в августе он прибыл в Россию, где его с удовольствием встречал Пётр I. Юный герцог в полной мере ощутил русское гостеприимство, и не просыхал до самого своего отъезда.

Пётр устроил для своего нового родственника флотские манёвры с пальбой из пушек, а 31 октября 1710 года во дворце князя Меншикова произошло торжественное бракосочетание Фридриха и Анны. Пиры и банкеты продолжались и дальше, до января 1711 года, когда Фридрих и Анна отбыли в Курляндию.

Но не проехали и полсотни вёрст, как у юного герцога, в результате неумеренного потребления русских горячительных напитков, отказало сердце. Так 10 января 1711 года Анна Иоанновна стала вдовой через 71 день после бракосочетания, толком не познав прелестей супружеской жизни. Её, вместе с телом почившего мужа, отправили в Митаву, столицу герцогства, где она прозябала в постели русского резидента Пётра Михайловича Бестужева, управляющего герцогством.

Последний представитель дома Кетлеров по мужской линии, дядя Фридриха-Вильгельма – Фердинанд, герцог Курляндии и Земгале, становиться герцогом в Митаве не спешил, а проще сказать, не хотел и оставался в Данциге. В связи с этим, в последнее время появились множество претендентов жениться на вдове и занять курляндский трон.

Главным претендентом на руку вдовы, прозябающей в провинции, все считали Морица Саксонского, незаконнорождённого сына польского короля Августа, который настойчиво добивался женитьбы на вдовствующей герцогине. Светлейший князь, желая стать ещё и герцогом, несмотря на то, что уже женат, послал хлопотать перед поляками Бестужева. Но Анне Иоановне напористый мужчина, каковым являлся Мориц, нравился больше, чем старый Меншиков, о котором она слышала  только худое.

— А что, Александр Данилович, от Бестужева слышно? — безразличным голосом спросил Ягужинский, покрывая карту.

— Я более надежду составляю на Василия Лукича Долгорукова, — молвил светлейший князь, забирая взятку.

Между тем Анне Гавриловне доложили о новом госте, и та поспешила в прихожую. Молодой человек, лет около тридцати, в синем гвардейском мундире Семёновского полка терпеливо ожидал графиню. Увидев её, мсье Жан-Анри Моризо, с лёгкой руки Петра I, прозванный Иваном Андреевичем Моризо, тут же, со светлой улыбкой, поцеловал руку Анне Гавриловне и на чистом русском спросил:

— Как ваше здоровье, Анна Гавриловна?

— Спасибо вам, не жалуюсь, — улыбаясь, ответила Анна Гавриловна. Она относилась к молодому человеку с симпатией и рада, что он принадлежит к кругу друзей мужа.

— Павел Иванович в кабинете, — многозначительно доложила она, так как игра в карты в недалёкие времена Петра I совсем не поощрялась.

— У вас гости? — спросил Моризо, проходя в зал и потирая руки.

— У нас Маша Меншикова, вы наверно её и уже видели, — подняла на него прищуренные глаза графиня.

— Признаться, издалека, на помолвке, — согласился с ней Жан-Анри.

— Только она с женихом графом Петром Сапегой, — предупредила Анна Гавриловна и погрозила пальчиком, — а то я знаю вас.

Жан-Анри улыбнулся, Анна Гавриловна явно преувеличила его подвиги, пусть он и не стремился в монахи. Анна Гавриловна провела его на свою половину и представила его баронессе Марфе Ивановне, а потом Маше Меншиковой. Жан-Анри поцеловал ей руку и, улыбаясь, сказал:

— Вы разбили мне сердце, Маша.

— Отчего же, — смущаясь, спросила Маша.

— Я могу вызвать вашего жениха на дуэль и убить, — сказал Жан-Анри и, увидев неподдельный страх в глазах Маши, улыбаясь, добавил, — но тем самым разобью ваше сердце, а от этого вы дважды разобьёте моё.

Маша счастливо улыбнулась, а Жан-Анри добавил:

— Сейчас я освобожу вашего любимого, — и прошёл в кабинет.

— Приветствую вас, господа, — с улыбкой поздоровался Жан-Анри, и взоры играющих тут же переместились на него.

— А не сыграть нам в квинтич, Иван Андреевич, — сказал ему светлейший князь, пожимая руку.

— С удовольствием, — согласился Жан-Анри, пожимая руки Ягужинскому и Остерману и представившись Петру Сапеге.

— Петя, сынок, иди к Маше. Она, поди, соскучилась, — сказал Меншиков зятю, и, улыбаясь, добавил: — А то, я смотрю, игра тебе не в сладость.

Князь Пётр Сапега с удовольствием поднялся из-за стола и, попрощавшись, быстро вышел.

— Ну-с, в банке десять рублей, — сказал Меншиков и положил пяток новых золотых с левым профилем Екатерины I. Посмотрел на игроков и перетасовал карты, а потом молчаливо протянул карты Остерману и тот сдвинул. Светлейший князь раздал по одной на круг и вскрыл свою десятку:

— Что скажешь, Павел Иванович? — Ягужинский глянул мельком на карту и сказал: — Банк.

Меншиков хмыкнул и бросил ему одну.

— Ещё, — невозмутимо улыбаясь, сказал Ягужинский. Меншиков бросил вторую карту.

— Свои, — сказал Ягужинский, глядя на Меншикова. Тот медленно вытянул карту и бросил на стол. Десятка! Ягужинский бросил свои карты и принялся отсчитывать монеты от своей кучки.

— Что скажем, Иван Андреевич? – спросил довольный Меншиков, открывая свою семёрку.

— Десять, — сказал Жан-Анри.

— Что так? — спросил Меншиков, кидая ему карту.

— Оставлю вам на развод, — засмеялся Жан-Анри, выбрасывая десятку и туза, и забирая пять монет.

Игра шла несколько часов и горка возле Жан-Анри заметно выросла. Светлейший князь остался доволен – с приходом Жан-Анри ему удалось отыграться и, даже, соорудить перед собой на столе изрядную кучку золотых монет.

Анна Гавриловна пригласила всех на домашний ужин и мужчины, оживившись, прошли к буфету, чтобы принять перед едой бокал вина, а светлейший князь с радости махнул водочки. Все, не чинясь, уселись за стол и принялись за стерляжью уху с расстегаями.

Из библиотеки к ужину появились Маша Меншикова и князь Пётр. Усаженные напротив друг друга, они всё время перебрасывались взглядами и улыбались друг другу, стараясь соблюсти приличия. Разнесли ботвинью с раками и, почти сразу же, жаркое из телятины.

Подали красное вино. Светлейший князь Меншиков попробовал и сказал, обращаясь к Жану-Анри:

— Вашего завозу? — Жан-Анри кивнул головой и князь добавил:

— Зайду как-нибудь к вам. Хорошее вино.

— Я скажу приказчику, — сказал Жан-Анри, — вам покажут все коллекции.

— Весьма хорошее, — сказал весь вечер молчавший барон Остерман, — пожалуй, будет лучше рейнского.

Подали пироги с визигой, пряженцы с сёмгой, и прочие заедки. Гости почтили их с трудом, но крепким сбитнем запили с удовольствием. Жан-Андре почти тут же распрощался, несмотря на приглашение светлейшего князя остаться ещё на пару часов, и вышел на крыльцо.

Глубоко в небе светила полная луна, пряча в своём сиянии звезды, и только некоторые из них осмеливались с ней равняться. Жан-Анри вздохнул полной грудью и неспешной ходой пошёл вдоль улицы, намереваясь прогуляться по Екатерининскому саду, прежде чем идти к себе. Сзади, возле Морской Академии, слышались громкие голоса будущих гардемаринов, не желающих спать в такую прекрасную ночь. Несмотря на то, что в ночное время ходить по улицам Санкт-Петербурга опасно, Жан-Анри не боялся, так как тренировал своё тело, шпагу держал острой, а душу наполнял бодрый задор. Важнее всего постараться не убить нападавшего, поддавшись естественному инстинкту.

О Жан-Анри в Санкт-Петербурге ходили разные слухи. Поговаривали, что Жан-Анри Моризо из Буржа, провинции Берри, герцогства Беррийского во Франции, где он жил, как  бенедиктинский монах. Что отчасти походило на правду. Называли его любимчиком Петра I, купленным у регента Франции Филиппа Орлеанского, что тоже казалось полуправдой.

С Петром I Жан-Анри познакомился в Париже в апреле 1717, когда тот нагрянул в столицу Франции. Пётр, как обычно, гулял инкогнито по Парижу и забрёл в винный погребок Жан-Анри. Они быстро нашли общий язык. Жан-Анри сразу понравился высокий любознательный, с благородной осанкой, северный царь, в выпуклых черных глазах которого всегда горел живой огонёк интереса.

Они до утра дегустировали вина его огромной коллекции, и к рассвету Жан-Анри бегло говорил на русском, чем немало потешил Петра. Тот тут же уговорил его ехать с ним в Санкт-Петербург, чтобы открыть там такой же погребок, как в Париже. Жан-Анри согласился, и они ударили по рукам, а затем принялись обмывать заключённый договор.

Их нашёл князь Борис Куракин, посол Петра во Франции, и устроил обструкцию продолжению банкета. Куракин напомнил, что сегодня понедельник и к Петру в этот день с визитом должен пожаловать семилетний Людовик XV. Царь тут же поднялся и вместе с Жан-Анри уселся в карету, заблаговременно подогнанную Куракиным.

Карета быстро доставила их в отель Ледигьер на улице Серизе в аристократическом районе Парижа, принадлежащий маршалу де Вильруа и отданный Петру I на время его визита в Париж. Не успели они подняться, как перед отелем показались экипажи юного короля.

Пётр вышел и встретил его у кареты. Взявши Людовик XV за ручку, он повёл его в отель, где они, как равные, уселись в одинаковые кресла. Король продекламировал заученную речь, которую на ухо Петру переводил Жан-Анри, к большому неудовольствию князя Куракина. Пётр, слушая короля, растрогался и прослезился, а потом поднял Людовика XV на руки и поцеловал.

Маленький король улыбался, но немного поморщился – от дяди Петра неприлично разило вином. Пётр, с помощью Жан-Анри, мило побеседовал с королём, рассказывая ему о Санкт-Петербурге, о кораблях и сражениях, и тот с интересом слушал, и, нарушая церемониал, придвинул кресло к Петру, чем вызвал неудовольствие своего воспитателя, семидесяти трёхлетнего маршала Вильруа.

Так началась эта странная дружба царя и неизвестного француза. В Санкт-Петербурге Жан-Анри поразил Петра I ещё раз. Как-то, глядя на чертежи английского  фрегата, изготовленные собственноручно Петром, Жан-Анри объявил царю, что чертёж не верен, и тут же, по памяти, искусно исправил ошибку.

Пётр посмотрел атласы, увидел, что он, действительно, дал маху и расцеловал Жан-Анри:

— Эх, светлая голова, мне бы, таких как ты, полсотни душ, я бы всю Россию-матушку перевернул.

С тех времён Пётр всегда звал своего друга на комиссию чертежей не только своих, но и других кораблестроителей. Федосей Скляев, знатный петровский строитель, пыжился, обзывал Жан-Анри «французишкой», но перечить царю не смел – нёс чертежи Жан-Анри, стоял у него за спиной и дулся, пока Жан-Анри, с улыбкой возвращая ему чертежи, похваливая, что сделаны «знатно» и предлагал по этому случаю распить бутылочку вина. В конце концов, Федосей стал «французишке» крепким другом.

После одного случая Жан-Анри вообще произвели в семёновские мушкетёры. Как-то Пётр принимал тульские фузей и мушкетёры Семёновского полка делали пробные стрельбы. Жан-Анри, наблюдая за стрельбой, заметил Петру, что стреляют мушкетёры не сильно метко.

Заводной царь тут же организовал соревнование для мушкетёров и Жан-Анри, к тому же и сам принял в них участие. Каждому дали по три патрона и выставили мишени на сто метров. В итоге первыми  оказались Жан-Анри и Пётр. Жан-Анри предложил стрелять на двести метров, а вместо мишеней – глиняные тарелки. Взяли по три патрона и Жан-Анри все три тарелки расстрелял. Царь сумел расстрелять только одну.

— Знатно стреляешь, — сказал Пётр, — нарекаю тебя почётным мушкетёром Семёновского полка, с правом ношения мундира и выслугой лет.

После этого они, вместе с Семёновскими мушкетёрами, поехали в погребок Жан-Анри и обмыли звание не одной бутылочкой «Эрмитажа».

Вот так Жан-Анри стал мушкетёром.

Улыбаясь воспоминаниям, Жан-Анри миновал потушенные окна дома генерал-кригскомиссара Чернышева, полной грудью вдыхая ночной воздух, дразнивший приятным запахом гороховника. Он перешёл по мосту через Зимнюю канавку и двинулся вдоль Немецкой, мимо здания Зимнего дома, и хотел уже сворачивать в сторону Мало-Конюшенного моста, как услышал сдавленный вскрик: «Карау …»

«Не иначе, кого-то придушили», — подумал Жан-Анри, ускоряя шаг. Впереди, возле дома, копошились три тела. Скорее одно копошилось, а два других его тискали. Жан-Анри легко подскочил, ткнул одного и тот сполз на землю. Второй испуганно обернулся – но опоздал: Жан-Анри поднял его над собой и опустил на стену дома. На земле лежала девушка, которая пугливо смотрела на Жан-Анри и орала: — Не подходите, я буду кричать.

— Не беспокойтесь, — сказал Жан-Анри, подавая девушке руку, — опасность уже миновала.

Девушка взглянула на него и заметила его семёновский мундир. Взявшись за его руку, она легко поднялась и Жан-Анри, при лунном свете и огоньке фонаря, рассмотрел её лучше. Высокая и стройная, в простом белом платье, перетянутом на поясе красной лентой, она, несомненно, отличалась необыкновенной красотой.

Девушка гордо посмотрела на него, встряхнув белокурыми, в свете луны, волосами, и, чуть приподняв свой немного курносый носик, сказала: — Благодарю вас.

— Рад вам служить, — сказал Жан-Анри, немного склонив голову. Девушка, вероятно, из челяди одного из ближайших домов.

— Что вы здесь делали одна и ночью, — спросил он у девушки.

— Искала кота, Матвея, — сказала девушка. И, как будто подтверждая её слова, из темноты раздался громкое «мяу», а под ноги девушки выполз здоровенный котяра рыжей масти. Он по-хозяйски тёрся об ноги девушки и громко урчал от удовольствия.

— Где ты шлялся, негодник? – схватила его девушка, нежно прижимая к груди.

— Вероятно, бегал за кошками, — засмеялся Жан-Анри. Девушка в ответ улыбнулась, и её лицо тут же изменилось и стало милым и приятным.

— А что здесь делаете вы? – спросила девушка, глядя на него большими, вероятно, голубыми глазами.

— Хотел прогуляться в саду Её Величества, — сказал Жан-Анри. Девушка на минуту задумалась и потом сказала:

— Подождите меня немножко, я отнесу Матвея, — и вопросительно взглянула на Жан-Анри, — я хочу прогуляться с вами.

— Буду рад, — сказал он совсем искренне. Девушка понеслась к зданию Зимнего дома, который со всех сторон окружала стройка, затеянная Екатериной I. Через несколько минут запыхавшись, примчалась.

— А что с этими делать будем? – спросила она, указывая на лежащие тела нападавших разбойников.

— Если очухаются – убегут, — сказал Жан-Анри, — а если нет – попадут в руки приставов генерал-полицмейстера Девиера.

Они шагали некоторое время, молчаливо слушая ночь.

— Гороховником пахнет, — сказал Жан-Анри.

— Это из Летнего сада, — объяснила девушка, и, взяв Жан-Анри под руку, добавила, — расскажите о себе.

— Я мушкетёр Семёновского полка, — улыбнулся Жан-Анри, и начал рассказывать свою французскую историю.

О том, как попал в Россию, о кораблях с бочками вина, каждый год приходящих из Франции, о своих управляющих во Франции и тут, в России. О своём знакомстве с Петром Первым и о том, как они с ним стали друзьями.

При вспоминании о Петре Первом девушка оживилась и дальше слушала его рассказ с настороженным интересом, но потом снова растаяла и смеялась вместе с Жан-Анри над его похождениями. Он рассказывал о Франции, вначале о придворной жизни, потом о жизни в провинции, об известных зданиях, о художниках и поэтах..

«Un doulx Nenny avec un doulx soubzrire

Est tant honneste, il le vous fault apprendre

Quant est d’Ouy, si veniez à le dire,

D’avoir trop dict je vouldroys vous reprendre;

Non que je soys ennuyé d’entreprendre

D’avoir le fruict dont le desir me poinct;

Mais je vouldroys qu’en le me laissant prendre

Vous me disiez: «Non, vous ne l’aurez point»» [4]

Продекламировав, девушка засмеялась и прикрыла свой прелестный рот рукой.

— Вы знаете Клеман Маро? – удивился Жан-Анри.

— Читала когда-то, — махнула рукой девушка.

— А вот это стихотворение вы знаете? – спросил Жан-Анри и прочитал на русском:

"Пленён я самою прекрасной

Из женщин, живших в мире сём,

За что хвалу своим стихом

Пою Венере громогласно.

Когда б Амур себе напрасно

Глаз не завязывал платком,

Он в девушку с таким лицом

И сам бы мог влюбиться страстно.

Она ко мне небезучастна,

А я готов поклясться в том,

Что счастлив, став её рабом,

Служить ей всюду и всечасно".

— Нет, не слышала, — сказала девушка, вздыхая, и странно поглядывая на Жан-Анри. Слева показался Царицын луг, освещённый луной, очерченный вдали темной, кудрявой полосой Летнего сада.

—  А вы, я заметил, работаете в зимнем доме, — спросил Жан-Анри. Она хитро улыбнулась и прыснула в ладошку.

— Вы, что, подсматривали? – спросила она. Жан-Анри не ответил, а взял её за руку, и они ступили на Мало-Конюшенный мостик через Мойку.

Сад встретил их ночным пением соловьёв, славок и даже совы ухали иногда, пытаясь соблюсти гармонию. Воздух пропах сиренью, вишней и яблоней. «Наверное, — подумал Жан-Анри, — так пахнет только в раю». Девушка уверено свернула налево и пошла вдоль грядок с морковью, луком и прочей зеленью, едва различимой при лунном свете. Они подошли к небольшому дому с восьмиугольной башенкой наверху, которую украшал золочёный шпиль. Название домика «Золотые хоромы» в точности соответствовало очаровательной ночи.

— Хотите посмотреть? – спросила девушка, останавливаясь перед домиком. Жан-Анри кивнул головой. Они поднялись на крылечко. Девушка пошарила в темноте, и в руках у неё появился ключ. Она открыла дверь, и они вошли внутрь.

— Зажечь огонь? – спросил Жан-Анри, вытягивая огниво.

— Не нужно, — сказала девушка и потянула его за собой. Они, толкаясь в темноте, пошли вдоль каких-то комнат. Жан-Анри, следуя за ней, натыкался на углы, а девушка неслась всё дальше и дальше. Поднялись по каким-то ступенькам, потом ещё комнаты и снова крутая лестница. Девушка поднялась наверх, а Жан-Анри, спотыкаясь, полз за ней.

— Где же вы? — торопила она его, и Жан-Анри поспешил к ней. Они оказались в тесной, восьмиугольной башенке, из окон которой открывался вид на ночной Санкт-Петербург. Луна освещала притихший город, кое-где светившийся колеблющимся светом запоздалых окон и блеклыми рядами фонарей, с коптящими, от масла, огоньками. Вдали тёмной полосой затаилась Нева, а за ней – Васильевский остров.

В башенке оказалось тесно и, волей-неволей, они прижимались друг к другу. Она обернулась к нему и, почему-то шёпотом, спросила:

— Правда, прекрасно? — Жан-Анри хотел ответить, но, неожиданно для себя, обнял девушку за талию и поцеловал, прильнув к её губам. Она ответила, подчиняясь и его, и своему желанию. Несколько минут они молчали, лаская друг друга, потеряв над собой контроль, поддаваясь тому, чем нельзя управлять. Задыхаясь, они оторвались друг от друга, а девушка прошептала: — Пойдём вниз.

Они спустились по крутой лесенке, и Жан-Анри снова путался в коридорах, едва поспевая за девушкой, пока не очутились в большой комнате освещённой лунной дорожкой из окна. Посредине, под балахоном, находилась большая кровать, на которую присела девушка.

— Иди сюда, — позвала она его, и они снова принялись неистово истязать друг друга, мимоходом, раздеваясь. А потом они занялись делом, у которого если и есть бог, то ему каждую минуту, с наслаждением и усердием, поклоняются миллионы людей на Земле. Девушка непроизвольно вскрикнула и ещё крепче прижалась к Жан-Анри, не прерывая настойчивого ритма движений.

Когда они, изнеможённые, отпали друг от друга, девушка повернулась и доверительно шепнула ему на ушко: «Ты моя первая любовь, — немного помедлила и прошептала, горячо обнимая, — и последняя». Жан-Анри повернулся к ней и шепнул ей в ответ: «Я буду помнить об этом всегда». Они заснули, потом проснулись, и снова потянулись друг к другу, истязая себя, растворяясь в неиссякаемой взаимной нежности, пытаясь до капли выпить то, что послал им Бог.

Когда на окнах в свинцовой оправе заалел первый солнечный луч, девушка вскочила и заторопилась:

— Мне нужно идти, — и они быстро собрались, чувствуя себя немного неловко, друг перед другом.

Молчаливо прошли мостик и двинулись вдоль утренних улиц. Город ещё спал, только молочники, подстёгивая сонных лошадок, ходили вдоль улиц, заглядывали во дворы, переговаривали с кухарками и разгружали кувшины и деревянные вёдра. Злоумышленники, напавшие на девушку, на месте не оказались – видать очухались. Появился Зимний дворец, весь в лесах, на которых уже копошились работники, понукаемые подрядчиком.

— Я побежала, — сказала девушка, сворачивая возле строительного забора.

— Подожди, — крикнул Жан-Анри и спросил, — как тебя зовут?

— Елизавета, — бросила девушка и улыбнулась. Жан-Анри хотел ещё что-то спросить, но она махнула рукой и скрылась за поворотом.

****

«Огромная тёмная волна, неотвратимо двигаясь вперёд, ватным одеялом многометровой толщины накрыла город. Придавленные весом воды, многоэтажные дома плющились, как картонные, взрываясь окнами и пузырясь остатками воздуха.

Господь Бог молчаливо взирал с небес на содеянное раздражённой природой и только рядом стоящий Пётр слышал тихо сказанные слова: «По делам вашим ...»

Наклонившись из колесницы и зорко взирая вниз, Георгий Громовержец метал молнии, поражая грешников, но смерть от молнии им не кара, а освобождение: остальные, накрытые волной, тонули в воде.

Но, вероятно, человеку давали шанс выжить, так как старый толстостенный дом выдержал первый напор волны, и только звенящая тишина напоминала о сжатом в несколько атмосфер воздухе. Из ушей Михаила струилась кровь, но он об этом не знал и поражался внезапно возникшей тишиной.

Окна не устояли перед многотонной тяжестью и лопнули, наполняя комнаты водой, а он барахтался под самым потолком, возле железной входной двери в пузыре воздуха. Пол в зале, вместе с деревянными перекрытиями, вибрируя, не выдержал и рухнул вниз вместе с водой, но потолок каким-то чудом оставался целым, что и спасло Михаила, так как вода, вместе с уходящей волной, начала медленно исчезать через окна нижних этажей».

Михаил Васильевич вздрогнул и проснулся. Сон, с дотошными подробностями повторяющий былое, в последнее время посещал его не так часто, как раньше, но всё равно болезненно опустошал душу, а тело покрывал мерзким липким потом.

Тогда самые большие города мира: Рим и Париж, Пекин и Варшава, Берлин и Копенгаген, Амстердам и Лондон, Дублин и Нью-Йорк, Монреаль и Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро и Каир, Тель-Авив, Стамбул и Токио исчезли с лица Земли, смытые и затопленные водой.

Он окинул взором синюю карту затопленных территорий, старомодно лежащую под стеклом на столе, и бросил взгляд на  кап[6], снятый с пальца, который молчаливо поглядывал на него стеклянным объективом. Глаза слезились, из носа текло, и Михаил вытянул из кармана большой носовой платок, устраняя последствия насморка и аллергии.

Каждое лето, в самую жару, с нехорошим постоянством его посещала данная болезнь, перед которой Михаил становился бессильным. Ходить по врачам он не любил, зная наперёд, что будут долго проверять аллергические реакции, а по истечению двух недель мокрый процесс бесследно исчезнет, как будто истёк срок наказания.

Обычно, на эти пару июльских недель он брал отпуск, чтобы в одиночестве, закрыв все окна, сидеть дома и читать литературу, но в этом году повременить с отпуском его попросил сам Оробели, главный координатор Совета Наций

Михаил разделся, выбросив мокрую рубашку в стиральную корзину, и отправился под холодный душ, смывая неприятные воспоминания и липкий пот, освежая не только тело, но и душу.

Старший коронер Совета Наций Михаил Васильевич Мурик на своём посту находился полных двадцать лет и уже давно имел возможность отдыхать где-нибудь в экзотическом месте, вместо того, чтобы шляться по странам и весям, вылавливая преступников и неадекватных людей с порушенной психикой.

Но коронер Мурик не любил отдыхать и на отдыхе чувствовал себя точно с подрезанными крыльями, поэтому любое сообщение капа в такое время воспринимал, как манну небесную и, обрывая отпуск, рвался на поиски очередного сумасшедшего. Он давно одинок, потому что первая жена, она же и последняя, увидев его приоритеты, несмотря на ребёнка, покинула его, предпочитая построить счастье с другим человеком, менее занятым на работе.

Возможно, на характер коронера накладывали отпечаток преступники, которые тоже никогда не отдыхали, а если отдыхали, то не забывали о себе напомнить. Тем не менее, если человек тянул работу, то его с удовольствием нагружало не только начальство, но и сослуживцы, не прочь спихнуть Мурику какое-нибудь тёмное дело.

Мурик не успел выключить душ, как его кап издал знакомую мелодию. Коронер, накинув на себя полотенце, вышел из кабинки душа и надел на палец кап. Перед ним возникла знакомая фигура его помощника Ламбре, который стоял возле какого-то здания, показавшегося Мурику знакомым.

— Мсье Михаил, я с вашей родины, — улыбаясь, на «универе»[7] сообщил Ламбре, показывая рукой на полуразрушенное здание за собой. Мурик, присмотревшись, узнал Владимирский собор в Киеве и спросил:

— Что случилось?

Ламбре в двух словах сообщил и Мурик понял, что нужно лететь. Через полчаса он сидел в «магнетике»[8] и летел в Киев.

***

Жан-Анри полдня проспал дома. Проснувшись, он лихорадочно думал – что же ему дальше делать? От его уравновешенности, граничащей с равнодушием, не осталось ни следа. Несомненно, он влюбился в Елизавет и чувствовал, что только сейчас начинает жить, а не так, как прежде – подчиняясь простому любопытству и жажде острых ощущений.

«Вот и получай острые ощущения», — подумал он, и начал размышлять, как её найти и забрать, как окружить своей заботой и любовью. Он понял, что влюбился по уши, по самую макушку, утонул в своих чувствах к ней и пытался понять – внутри у него вечное или переходящее.

Последний раз такое он чувствовал к Лауре в Бурже и сразу вспомнил, как когда-то декламировал ей Петрарку:

«Стрелу амура чувствую в себе.

Тревожит сердце сладостная мысль,

сбылись желания  в моей судьбе,

с тех пор я счастлив, как вы родились».

Он поднялся и из томика стихов Франческо Петрарки вытащил её рисованный портрет. Но он, почему-то, уже не возбуждал в нем тех чувств, которые он испытывал раньше, до того, как познакомился с Елизавет. Да, много женщин мелькнуло в его жизни за прошедшие годы, но Лауру он помнил всегда.

Жан-Анри чувствовал, что он, как будто, изменил ей, но радостные воспоминания о Елизавет уносили Лауру в туманную, недосягаемую даль. Он захлопнул томик, встал и принялся одеваться. Надел на себя синий семёновский мундир, стряхнул голубую треугольную шляпу и решил идти в казармы, чтобы расспросить, по возможности, о Елизавет, но так, чтобы не возбудить лишнего интереса.

В дверь постучали, и она приоткрылась. В щели показалась остриженная кружком голова и спросила:

— Барин, одеваться будете?

— Уже, Еремей, — махнул рукой Жан-Анри, — оседлай мне вороного.

— Слушаюсь, барин, – поклонился Еремей и снова спросил: — Кушать подавать.

— Нет, — отмахнулся Жан-Анри, — пусть Акулина попить принесёт.

Еремей вышел и пока Жан-Анри надевал перчатки, в дверь снова постучали. Он открыл и увидел сияющую Акулину с кружкой сбитня, к которому Жан-Анри пристрастился в России. Он принял кружку и медленно выпил.

— Как ты? – спросил Жан-Анри, отдавая кружку и посматривая на округлый живот Акулины. Она зашлась румянцем и ответила, счастливо улыбаясь:

— Спасибо, барин, ножками сучит.

Акулина и Еремей служили у Жан-Анри с самого его появления в России. А потом поженились, чему Жан-Анри способствовал, так как слуг своих менять не любил, как и привычные перчатки. Поэтому достроил в своём огромном доме ещё один флигель, где их и поселил.

Жан-Анри вышел на улицу. Был ясный день, но свежий ветер дул из Невы и приятно бодрил. Жан-Анри принял у Еремея заждавшегося жеребца и вскочил в седло. Конь коротко храпнул и затанцевал. Еремей украдкой перекрестил уезжающего барина.

Жан-Анри поскакал к Мойке, мимо гостиного и мытного двора, перебрался через деревянный мост, где возле будки его поприветствовал семёновский сержант, и выскочил на перспективу, шелестевшую по бокам стройными рядами берёзок.

Копыта коня бодро выстукивали по камню красивое стаккато, и Жан-Анри полностью отдался движению и полёту. Впереди показался мост через Фонтанную речку и Семёновская слобода на том берегу. Конь, переходя в шаг, бодро застучал по деревянному помосту.

На посту у моста стояли преображенцы при шпагах, фузеи стояли прислонённые к шалашу. Чуть левее плотники строили деревянный караульный дом. Жан-Анри спешился и подошёл к улыбающемуся сержанту Васильеву Ивану.

— Здоров Иван Андреевич, — сказал он, прижимая Жан-Анри к груди: — Что же ты к нам не заходишь?

— Заходи к семёновцам, — сказал Жан-Анри, — я сегодня к ним. Держи алтын за проезд.

Сержант принял монету и поднял шлагбаум. Жан-Анри сошёл с моста и вскочил на коня. До казармы оставалось рукой подать. «Казармой» Жан-Анри называл длинный, в пять срубов, дом, выстроенный за его деньги для ротных чинов Семёновского полка по просьбе генерал-фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына. Жан-Анри подъехал к дому, соскочил с коня и накинул повода на коновязь.

Открыл дверь в первый сруб и в зале увидел поручика Кирила Каскова, который в рубахе, высунув язык, с усердием строгал ножом гусиное перо. Тут же, на столе, валялся искорёженный десяток прошедших попыток.

— Здорово! Ты что делаешь? — засмеялся Жан-Анри.

— Приветствую, Иван Андреич, — обнял его Кирила, — вот, сочиняю ответ родителю.

— Я смотрю, ты больше с гусями воюешь, — улыбнулся Жан-Анри, забирая у него ножик и перо, — оселок есть?

— Будет, — радостно воскликнул Кирила и полез на полку. Жан поточил нож, и спросил: — Как вы тут?

— Пертурбации у нас, — доложил Кирила, — которые из полка в кавалергардию хотят бежать.

— Это кто же? – спросил, Жан-Анри.

— Да Тимофей, — вздохнул поручик. С подпоручиком Тимофеем Коробовым они жили вдвоём в доме.

— А где он?

— На неделю дежурит у Красного кабака, — улыбнулся Касков.

— А ты, — улыбнулся Жан-Анри, стругая перо, — тоже  в кавалергардию?

— А мне не сподручно, — горько ответил Кирила, — ростом не вышел, два аршина семь вершков.

— Не горюй, — ответил Жан-Анри, подавая перо поручику, — журавль, он жирнее, да далеко.

— И то, правда, — согласился Кирила и спросил: — Ты почто?

Жан-Анри помялся и доложил:

— Зазноба у меня, — помолчал и добавил, — в Зимнем доме служит.

— Так и что? – удивился Кирила.

— Как её найти? — развёл руками Жан-Анри.

— Ты же вхож, узнай, — удивился поручик.

— Вхож при Петре, — взгрустнул Жан-Анри. Да, с Петром Первым они слыли, как друзья, но Пётр не особо пускал чужих людей в свою семью. А сейчас, при Екатерине, и повода нет.

— А как её кличут, — спросил поручик, отодвигая бумагу и перья и выставляя на стол бутылку вина.

— Елизавета, — сказал Жан-Анри, вспоминая её утром в лёгком платьице, развевающемся на ветру.

— Царёва дочка, — деловито спросил Кирила, наливая вино в кружки.

— Царёву дочку я знаю, — махнул головой Жан-Анри, он видел дочь Петра, правда давно, на его похоронах, —  мала она ещё, говорю же – служит там.

— Спроси кого-нибудь, — подсказал Кирила, подавая кружку Жан-Анри.

— Я тебя и спрашиваю, — ответил тот, принимая кружку.

Выпили, Кирила отщипнул от краюхи кусочек хлеба и пожевал.

— Я такой не знаю.

— Вы же возле Зимнего дома на карауле стоите, — настаивал Жан-Анри.

— Ну и что, что стоим? – двинул широкими плечами Кирила: — Мы же имени не спрашиваем. А какая она в лицо?

— Красивая, — только и сказал Жан-Анри, пытаясь вспомнить её лицо.

— Все они красивые, пока молодые, — философски заметил поручик.

— Нос чуть-чуть курносый, — вспомнил Жан-Анри.

— Да-а-а! Примета, — ехидно улыбнулся Кирила.

— Ты так и не поможешь? – сник Жан-Анри.

— Отчего же «не поможешь» – помогу, — сказал поручик, наливая по второй, — ты вот что, завтра со мной в караул пойдёшь.

— Как это? – опешил Жан-Анри: — Я же не служу!

— Мундир наш носишь – вот и послужишь, — улыбнулся Кирила, — и сам будешь высматривать свою Лизавету.

Жан-Анри застыл. Мог бы и сам догадаться.

— Ну, давай, за твою Лизавету, — поднял кружку поручик, но выпить не успели – в дом ввалились Иван Васильев с преображенцами.

— Встречай гостей Кирила, — засмеялся Васильев, обнимая Каскова и выставляя на стол бутылку. — Да вы уже приняли? И нас не дождались?

Жан-Анри взял кусочек бумажки и перо, так и не дождавшееся письма, и написал записку бывшему шведскому лейтенанту, а ныне управляющему французской винной лавки Жана-Анри.

— Иван, пошли кого-нибудь к Шенстроу, — сказал Жан-Анри, подавая Васильеву записку.

— Я сейчас, — подмигнул Васильев, и в ту же минуту выскочил за дверь.

Гуляли долго, почти до утра. Жан-Анри, пусть и крепкий на напитки, заснул, даже не заметив.

***

Ранним утром его разбудил Касков:

— Вставай, соня, невесту проспишь!

Жан-Анри вскочил, схватил шпагу и погонял Кирилу по избе, чуть не разбив остатки посуды на столе, и остановился только тогда, когда Касков, припёртый к стенке, не сказал: — Всё, хватит, это тебе сегодня не понадобиться!

Выбежав на берег Фонтанной реки, и окунувшись в воде, Жан-Анри, свежий, с дрожью в теле, как у рысака перед забегом, торопил Каскова, завтракающего кашей:

— Ты долго будешь хобот набивать? – на что Касков улыбнулся: — Слону такая порция на зуб.

К дому подъехали ещё шесть человек, солдат и капралов, которые стояли у коновязи, гогоча по обычаю и поджидая прапорщика.

— Всё, вперёд, — поднялся Касков и повернулся к Жан-Анри, — я тебя в караул ставить не буду, будешь рядом с часовым. Если что, можешь уйти, — он улыбнулся и добавил: — За зазнобой.

Парами двинулись к мосту. Отсалютовали шпагами улыбающимся преображенцам, чинно перешли мост и пустили коней рысью. Переехали Мойку и подъехали к Зимнему дому, обложенному строительными лесами – царица Екатерина достраивала флигеля. Работный люд уже шевелился на стенах, матерясь с подрядчиками.

Поручик развёл караулы и, оставив старшим сержанта Ефима Блудова, подъехал к Жан-Анри.

— Оставляю тебя, — сказал он и улыбнулся, — смотри в оба и потом мне доложишь.

— Слушаюсь, мой командир, — снял треуголку Жан-Анри, — муха не пролетит.

Фурманщики давно уже погасили фонари, и солнце легко поднялось за Летним садом, озаряя его силуэт своими лучами. Нева, позади, оставалась ещё темной, ударяясь волнами в деревянные набережные, и пытаясь сковырнуть человеческое упрямство.

Где-то запоздало кукарекали одинокие петухи, не съеденные на обед. На Адмиралтействе вяло стучали топоры – достраивали заложенный ещё Петром I линейный корабль «Пётр Первый и Второй», но денег на это не хватало, поэтому работа велась, скорее, по инерции, чем по принуждению. По улицам ездили молочницы и водовозы, разливая свой продукт выбегающим кухаркам и заспанным поварятам с вёдрами и кружками.

Лёгкий бриз дул с Невы, приятно освежая лицо Жан-Анри, которое, почему-то, горело, точно пропаренное утюгом. Сержант, проверив все посты, подошёл к Жан-Анри и подмигнул ему:

— Да не дрейфь ты, найдём твою кралю!

Жан-Анри только улыбнулся и подумал: «Ну, всё! Об этом знает уже весь полк!» — но сердце от вспоминания о Лизавете, счастливо ёкнуло, разливаясь по жилам благодатью.

К подъезду подкатила карета, дверку которой с поспешностью отворил соскочивший с запяток один из лакеев и оттуда с трудом выполз светлейший князь Меншиков. Он, поддерживаемый слугой в ливрее, подошёл к крыльцу и увидел Жан-Анри.

— Моризо? Ты ли это? — удивился он, и спросил: — По какой надобности?

— Я с друзьями, — сказал Жан-Анри.

— А-а-а! – промычал Меншиков, взглянув на мундир Жан-Анри, и кивнув сержанту Блудову.

— Хорошие у тебя друзья, — добавил он и, махнув рукой, сказал: —  А я к матушке… дела государственные, понимаешь …

Светлейший князь скрылся за дверью, а сержант Блудов хмыкнул: — Опять надерутся с матушкой. Вчерась на Васильевский не попали, в городе ночевали.

Ответить Жан-Анри не успел – двери стремительно раскрылись, и на пороге появился юноша с маленькими, точно нарисованными, усиками и в офицерском мундире семёновского полка. Он слетел со ступенек и, улыбаясь, подошёл к сержанту Блудову: — Здорово, Ефим!

— Здравия желаю, — вытянулся Блудов, улыбаясь на всё лицо. Жан-Анри застыл и не знал, что сказать. Что-то больно знакомое поразило его в облике офицера, но сразу же выпало из памяти, как ни старался он вспомнить.

— Мушкетёр, — обратился офицер к нему, — вы пойдёте за мной.

Жан-Анри, недоумевая, тем не менее, подчинился, и пошёл за стремительно идущим офицером. Сзади, на крыльце, появилась куча народу, а впереди бежала Мавра Шепелева и истошно кричала:

— Подожди меня! Подожди меня!

За ней шагал смеющийся Иван Иванович Лесток[9], а сзади, приподняв юбки, серьёзно и сосредоточено спускалась по ступенькам Анна Петровна, поддерживаемая длинноногим, с кислой физиономией, Карлом Фридрихом[10].

Заключал весёлую компанию гоф-интендант Пётр Иванович Мошков улыбающийся во весь рот и несущий в руках две огромные корзины с провизией. Когда процессия уже отошла на несколько шагов от крыльца, в дверях появилась императрица Екатерина, ещё в ночном и растрёпанная, поддерживаемая светлейшим князем, и крикнула им вдогонку:

— Wo sind Sie, die Mädchen, nicht gefrühstückt[11].

— Матушка, дело то у них молодое, — успокоил её светлейший. Екатерина бессильно взмахнула платком и скрылась за дверью, ведомая Меншиковым.

Жан-Анри едва поспевал за офицером, летящим впереди, точно его несли крылья. Мавра догнала офицера и, повиснув у него на плече, что-то ему шептала на ухо, беспрестанно оглядываясь и хихикая. Жан-Анри все ещё оставался в растерянности, что попал в такую конфузию, и, чтобы не подводить Каскова, решил молчаливо следовать за незнакомым офицером.

Между тем они вышли на берег, где их ждал ялик с шестью матросами на вёслах. Как только весёлая компания расположилась на судне, мичман взмахнул рукой, и матросы дружно налегли на вёсла. На фок-мачте одиноко трепыхался Андреевский флаг, укоризненно глядя на мичмана, не желавшего поднимать фок или, по крайней мере, кливер.

Жан-Анри стоял, опираясь на фок мачту, и смотрел вперёд на нос ялика, где, согнувшись от ветра, стояли молодой офицер и Мавра, которая продолжала кривляться и хихикать, оглядываясь назад. На корме расположились Анна и её муж, Карл, который, бросая косые взгляды на Мавру и офицера, всё с той же недовольной физиономией, портил окружающее веселье.

Лесток с Мошковым, вытянув из корзинки полуштоф, плеснули себе в кружки. Мичман, которого они приглашали в компанию, благоразумно отказался, сославшись на службу, и они выпили, никого более не приглашая.

Гребцы дружно налегли на весла, и ялик понёсся по волнам, рассекая их острым носом. Через некоторое время впереди показалась блистающая золотом яхта со спущенными парусами, которая состязалась с солнцем своим ярким блеском. «Принцесса Елизавета» прочитал Жан-Анри вырезанное на её корме название, и сердце ёкнуло приятными воспоминаниями. Его сегодняшняя неудачная попытка найти свою неожиданную любовь, немного обескуражила, но он знал, что всё равно найдёт понравившуюся ему девушку. Из яхты грохнули салют и опустили парадный трап.

— Суши вёсла! — весело бросил мичман, подтягивая ялик к трапу.

Офицер отмахнулся от Мавры и, поманив рукой Жан-Анри, направился к трапу. Мичман бросился помогать, но офицер легко и быстро, едва придерживаясь за перила, поднялся на палубу яхты.

— Здравия желаем, Ваше Высочество, — вытянулся во фронт капитан. Жан-Анри его узнал, это был капитан Зверев. «Поторопился, капитан, — подумал Жан-Анри, поглядывая на ялик, где топталась возле своего Карла Фридриха совсем не весёлая Анна Петровна, — царская особа ещё внизу».

— Ваша каюта, как обычно, на носу, — сказал капитан Зверев, подавая офицеру позолоченный ключ.

— За мной, — бросил офицер через плечо и пошёл в направлении внутреннего трапа. Жан-Анри, недоумевал, зачем он ему понадобился, но выяснять не стал – время покажет.

Офицер быстро слетел с лестницы, чуть не сшибая матросов. При его виде они прижимались к стенке и, широко улыбаясь, орали: «Здравия желаем, Ваше Высочество». «Совсем матросики с ума сошли», — улыбаясь, подумал Жан-Анри, шагая за офицером. Тот остановился перед дверью каюты и открыл её.

— Заходи, — сказал он, пропуская Жан-Анри вперёд. Жан-Анри зашёл в каюту и посмотрел в открытый круглый иллюминатор на Неву и просыпающийся город. Офицер закрыл дверь. Когда Жан-Анри повернулся, офицер страстным поцелуем впился в его губы. Жан-Анри ошалел, застыл на месте и потерял дар речи.

***

Прошло много лет после затопления, а Киев, если смотреть на него сверху, ещё имел следы разрушений, которые, пока, не имелось возможности восстановить, так как не позволяла экономика местной общины.

Мурик смотрел с магнетика на волны, перекатывающиеся на месте Оболони, Троещины, Дарницы, с ужасом вспоминая пережитое им во время Потопа. Не всё оставшееся население желало селиться в оставшихся х городских коробочках – некоторые предпочли жилища рядом с возрождающейся природой, поэтому строили индивидуальные дома, а восстановление исторических зданий оставили на потом.

К тому времени, когда появилась возможность строить, неожиданное открытие решило транспортную проблему – у людей появились «магнетики», простые капсулы, двигающиеся под действием магнитного поля Земли и огромные ресурсы, требующиеся для восстановления дорог, не понадобились.

Он приземлился прямо возле полуразрушенного Владимирского собора и нажал на кнопку капа, освобождая магнетик. Его нетерпеливо ожидал Гильберт Ламбре. Видя сопливое настроения шефа, он предусмотрительно не подал ему руки, а вместо приветствия поторопил:

— Доктор нас ожидает.

Они покинули здание Владимирского собора, и перешли на другую сторону бульвара через проход в полуразрушенной кирпичной стене, сооружённой незадолго до Потопа. Здесь, как помнил Мурик, располагалась восемнадцатая больница, а застеклённые окна говорили о том, что здание привели в порядок и используют. Ламбре, как будто здесь родился, провёл Мурика на второй этаж, откуда по переходу перешли во второе здание, где находилась прозекторская.

— Нам выделили десять минут, — предупредил Ламбре и постучал в дверь. Немолодой лысоватый доктор окинул их взглядом и сразу перешёл к делу:

— Потерпевший убит острым, длинным и тонким предметом прямо в сердце. Кроме раны на груди, других повреждений не обнаружено. Смерть наступила мгновенно. Следов борьбы нет.

— Что вы можете сказать о предмете, который причинил смерть потерпевшему? — спросил Мурик, разглядывая на трупе дырку в области сердца.

— Ничего не скажу, — ответил доктор, глянув на Мурика, — вероятнее всего, длинный штырь или заостренная длинная отвёртка, так как сердце проколото насквозь и задета задняя сторона грудной клетки. Заключение я напишу позже, и вы сможете забрать его у сестры. А сейчас я должен идти, готовиться к операции.

Мурик кивнул, а доктор, взглянув на него, спросил:

— Кстати, может вам дать что-нибудь от аллергии?

Мурик поблагодарил, но задерживать доктора не стал. Они вышли на улицу, где Мурик вздохнул полной грудью и вытер нос большим платком.

— Пойдём смотреть квартиру потерпевшего, — скучным голосом предложил Ламбре, полагая, что ничего интересного сегодня не произойдёт. Они спустились к университету и свернули направо, на улицу Владимирскую, где жил потерпевший. Поднявшись на третий этаж четырёхэтажного здания, остановились возле квартиры, на двери которой Мурик увидел красную ленточку с надписью: «Коронер СН».

Мурик никогда такую ленту не использовал и, ухмыльнувшись, глянул на Ламбре, который деловито открывал дверь квартиры. В прихожей ничего интересного Мурик не обнаружил, так же как и в спальне, а в зале, который находился справа, царил полный бардак: вещи разбросаны, все ящики стенки старого образца варварски выдраны, а книжные полки, расположенные выше, пусты, так как все книги в беспорядке валялись на полу.

Мурик глянул на Ламбре и тот сообщил:

— Здесь ничего не трогали.

Возле открытой двери на балкон, нарисованная мелом на полу фигура обозначала потерпевшего. Несколько капель засохшей крови отметили занавески из белого полотна, точно на них брызнули вишнёвым соком.

— Кто обнаружил труп? — спросил Мурик.

— Его каждую среду посещал разносчик овощей, — сообщил Ламбре и добавил: — Разносчик включил кап и передал сообщение диспетчеру города.

— Что искали? — спросил Мурик, рассматривая комнату.

— Если судить по двум золотым ангелам на тумбочке у зеркала и золотому обручальному кольцу на подставке, то преступника не интересовали ценности, — ответил Ламбре, показывая на сияющие крылатые миниатюры.

— Что же тогда? — спросил Мурик и Ламбре с готовностью ответил: — Я думаю, что это маньяк.

— Что же он здесь «наманьячил»? — думая о своём, сказал Мурик и, спохватившись, спросил: — Надеюсь, ты не сообщил об этом в бюро?

По растерянному виду Ламбре, Мурик понял, что попал в точку, и подумал, как придётся оправдываться перед начальником бюро Максимилианом Броннером за своего помощника. «Как-нибудь обойдётся», — решил Мурик и сказал:

— Хорошо, заберёшь заключение врача и можешь возвращаться в бюро.

— А вы? — спросил Ламбре.

— Я останусь в этой квартире, — сказал Мурик, взяв папочку, которую таскал Ламбре. На его молчаливый вопрос ответил: — Немного побуду на родине.

Ламбре понимающе кивнул и, показывая на папочку, сообщил:

— Я распечатал специально для вас, — на недоумение Мурика он показал на кап и добавил:

— У меня все в электронном виде.

Ламбре тут же вызвал магнетик и ушёл, снисходительно махнув Мурику рукой. Мурик взял в руки папку, закрыл дверь, оборвав яркую ленту, и спустился пониже, на бывшую площадь Толстого, где собирался импровизированный базар, куда жители окрестных мест привозили на телегах овощи и фрукты.

Купив кулёк антоновских яблок, он поднялся вверх в заросший кустарником сквер, где лежал памятник поэту Шевченко и присел на лавочку. Вгрызаясь зубами в белую сочную мякоть яблока, Мурик, смачно хрустя, открыл папку и принялся листать странички дела.

«Потерпевший, Сотников Валерий Павлович, рождения 2002 года», — читал Мурик и подумал: «Почти, как я». Дальше перечислялись умерший отец и мать, а также бывшая жена, живущая в Швейцарии.

«Нужно будет ее навестить», — подумал Мурик, вчитываясь в скупые слова официальных бумаг. Сотников оказался физиком на отдыхе, участвовавшем в создании магнетиков, но потом бросил науку и преподавал в местном университете.

«Может, убийство связано с бывшей работой?» — подумал Мурик, но сразу отбросил эту идею: общество людей слишком малочисленно, чтобы затевать какие-либо склоки по поводу изобретений. Правду сказать, больше всего Мурику приходилось разбирать несчастные случаи, в отличие от убийств: событий редких в мире после Потопа.

Полистав дело, и не выудив из него ничего стоящего, Мурик отправился в квартиру, собираясь неспешно всё осмотреть. Квартира встретила тишиной и затхлым запахом. Мурик подержал двух позолоченных ангелов, вытащил золотое кольцо из замысловатой подставки, потом положил всё на место.

Раскрыв окна, коронер принялся подбирать с пола книги и ставить их на место, угадывая порядок их расположения на полках. Раскрытые страницы он перечитывал и закрывал, на всякий случай, запоминая текст в памяти. После восстановления порядка Мурик критично оценил свою работу.

В конце нижнего второго ряда, который преступник не сбросил на пол, его глаз приметил прореху в расположении книг. Он нагнулся и вытянул соседние книги, которые оказались дневниками исторических деятелей.

Мурик оглянулся, разыскивая взглядом пропавшую книгу, но всё, что лежало на полу, он уже разложил по полкам. «Может, я сунул книгу не туда?» — подумал он, ругая себя за то, что не зафиксировал книги капом перед сортировкой.

Он опустил глаза на пол и тут, под диваном, увидел тёмный коричневый переплёт. Открыв книгу, Мурик уже знал, что нашёл пропажу: из книги вырвали страница. Всего одну страницу.

Книга писалась от руки и чернила в некоторых местах обесцветились, но, если тщательно присмотреться, то можно свободно прочитать. По содержанию Мурик понял, что читает дневник молодого человека. На первой странице кто-то написал карандашом «Дневник Петра Апостола». Вероятно, отметку оставил хозяин книги, который лежит в морге, ожидая очереди в крематорий. Мурик порылся в памяти, но никакой Апостол, если не считать апостолов, описанных в Библии, в голову не приходил. На улице наступил вечер, а так как электричества в городе не наблюдалось, так же, как и во всём регионе, то следовало ложиться спать, следуя природным циклам.

Поднялся Мурик рано, как только начало светать. Взяв в руки пустое ведро, вышел на улицу и долго искал колодец, возле которого уже образовалась очередь: жаворонков, как оказалось, в Киеве предостаточно. Набрав воды, Мурик поднялся на третий этаж и умылся в умывальнике, который, к удивлению, работал, поглощая пролившуюся воду.

Откусив оставшееся яблоко, Мурик присел на кресло возле окна и углубился в чтение дневника Петра Апостола. События, описанные в дневнике, происходили в 1726-1727 годах и рассказывали о приезде в Санкт-Петербург молодого Апостола к своему отцу, Даниле Апостолу. В записях фигурировали известные исторические личности, видимо, молодой Апостол был вхож в самые знатные дома тогдашней столицы.

***

В пятницу 27 мая 1926 года Пётр Данилович Апостол сидел за столом и писал письма домой, к своей жене, оставшейся на родине – в любимых Сорочинцах. Его отца, миргородского полковника Данилу Апостола, после долгой волокиты признали, наконец, невиновным и позволили уехать домой, оставив вместо себя в Санкт-Петербурге сына.

Старый полковник торопил казаков, укладывающих багаж на двух возах, надеясь выехать, пусть и в ночь, но подальше от коллегии Иностранных Дел и высшего суда.

Собственно говоря, его сына, Петра Даниловича, оставляли не только из-за отца, а потому, что светлейшему князю Меншикову удобно иметь под рукой умного юношу, хорошо знающего языки, и часто используемого им в качестве переводчика и секретаря. Да, к тому же, Петя, как его ласково называл Меншиков, давно считался в его доме своим, так как он провел детство в доме светлейшего князя, в обществе его несовершеннолетнего сына, Александра, обучаясь вместе с ним языкам и наукам.

Несмотря на то, что Пётр Данилович Апостол старше Александра Александровича Меншикова, общая учеба сдружила их, и они тянулись друг к другу, как братья. Подросший Пётр Апостол вскоре женился, что разлучило их, но коллизия с отцом заставила сына приехать в Санкт-Петербург, чему несказанно обрадовался младший Меншиков, в тут пору двенадцатилетний отрок, требовавший советов своего старшего друга.

А началось все давным-давно…

Иван Мазепа служил при польском короле Иоанне Казимире в качестве комнатного дворянина, но, за драку в королевском дворце, его удалили оттуда и отправили в имение его матери, на Волынь. В 1669 году Мазепа пристал к гетману правобережной Украины Петру Дорошенко, у которого дослужился до генерального писаря.

В 1674 г. гетман Дорошенко отправил Мазепу к крымскому хану Селим-Гирею, сыну Бегадир-Гирея, для переговоров о совместных действиях против левобережного гетмана Ивана Самойловича, присовокупив подарок из пятнадцати невольников - пленённых левобережных казаков. Сопровождала Мазепу охрана из татар.

На своё несчастье Мазепа напоролся на засаду запорожского атамана Ивана Сирка. Запорожцы татар перерезали и освободили казаков, а Мазепу, после его слёзных просьб, атаман Сирко отправил к гетману левобережной Украины Ивану Самойловичу, который с Россией подписал договор о казачьих вольностях и совместной поддержке.

Мазепа очаровал своим красноречием Самойловича, и настолько добился его доверия, что стал учить его детей. Вскоре он дослужится до чина генерального есаула. По поручению Самойловича он часто ездит в Москву, где своими лестными разговорами очаровал князя Василия Голицына, фаворита царевны Софьи.

В 1687 году генеральные старшины и несколько полковников, не без участия Мазепы, подали донос князю Голицыну на Самойловича, обвиняя его в том, что он хотел из Малороссии сделать отдельное государство. К тому же на него свалили неудачу крымского похода на татар и турок.

Самойловича сослали в Сибирь, в Тобольск, вместе с сыновьями, которых учил Мазепа, где они вскоре и скончались, а самому младшему, Григорию, в том же году отрубили голову.

В июле 1687 году казачьей Радой сорока шестилетний Иван Мазепа выбирается, не без помощи князя Голицына, гетманом Украины. Он подписал в Коломаке договор с российскими малолетними царями, Иваном и Петром и их регентом Софьей, в котором подтверждались казацкие права и вольности, но, по сравнению со статьями, подписанными с предыдущими гетманами Демьяном Многогрешным или Иваном Самойловичем, права гетмана существенно урезали.

Данила Павлович Апостол, к тому времени уже миргородский полковник и сторонник Самойловича, для Мазепы являлся лицом неугодным и он лишил его звания полковника. Лишить-то лишил, но, в скорости, казачество вновь выбрало его полковником. С тех пор у Данилы Апостола и Мазепы началось большое отчуждение друг от друга.

При князе Голицыне Иван Мазепа оказался в фаворе, но тут в 1689 году Пётр взял управление государством в свои руки, а князя Василия Голицына отправил в ссылку. Мазепа, со свойственным ему обаянием, сумел понравиться молодому царю и, вскоре, заслужил его доверие. С тех пор Мазепа – верная рука Петра Первого во всех его военных начинаниях, а на Украине выше его власти никого нет. Мазепа и его старшина взяла всё казачество в свое безраздельное владычество.

Как-то случилась у Ивана Мазепы большая любовь – шестидесяти девятилетний гетман влюбился в свою крестницу, шестнадцатилетнюю Мотрю Кочубей, дочь своего стольника Василия Кочубея.

Родителям, в особенности матери, такая любовь не понравилась и Кочубей, вместе со своим свояком, бывшим полтавским полковником Искрой написал донос на измену гетмана. Пётр I доносу не поверил и поручил канцлера Головкину доносчиков допросить.

В апреле 1708 года их препроводили в Витебск, где находился Петр, и допросили с пытками. Доносчики признались в своём навете и их отдали Мазепе. 12 июля, при огромном стечении народа, им отрубили головы в Борщаговке, небольшом городке возле Белой Церкви. После всего этого Пётр верил Ивану Мазепе, как себе.

В 1708 году Карл XII хотел идти на Москву, но потом передумал и вторгся в Украину. Пётр, уверенный в Иване Мазепе, шлёт ему депеши с требованием идти в крепость Стародуб, куда направлялись войска царя.

В политике главное – лицемерие, а им Мазепа владел в совершенстве, ещё в юности начитавшись Макиавелли. Мазепа, под видом болезни, отказывается от каких либо действий, к тому же пишет, что в Украине неспокойно и доверять никому нельзя.

Меншиков мчится к Мазепе, но тот прячется и переезжает с одного города в другой, а 24 октября отправляется к Карлу XII, уверенный, что тот победит Петра и оставит Мазепе и его старшине Украину.

Меншикову донесли, что Мазепа ушёл под крыло Карла XII, и он отправляет об этом донесение Петру Первому, а сам мчится в Батурин. Там приверженцы Мазепы заняли оборону и не пускают туда Меншикова. После неудачных переговоров Меншиков штурмует Батурин и сравнивает его с землёй.

6 ноября 1708 в Глухове казаки выбирали нового гетмана. Предложили Ивана Скоропадского и Павла Полуботка, но выбрали Скоропадского, как более приемлемого Петру I.

В конце ноября с табора Карла XII возвращается Данила Апостол, которому пришлось идти с Мазепой, боясь его расправы. Пётр Первый простил его, как и полковника Игнатия Галагана, вынужденно исполнявшего приказы Мазепы. Из ссылки вернули семейство Кочубея и Искры.

В 1709 году в битве под Полтавой русские войска вместе с казаками Скоропадского разбили Карла XII, который, вместе с Мазепой, бежал к туркам в Бендеры. Скоропадский так и остался гетманом до самой своей смерти в июле 1722 года. После смерти Скоропадского наказным гетманом Войска Запорожского казаки выбирают черниговского полковника Павла Полуботка.

Пётр Первый тут же учреждает Малороссийскую коллегию во главе с бригадиром Степаном Вельяминовым, которая ведает финансовыми делами Войска Запорожского и лишает старшину льгот на подати. Полуботок пытается с этим бороться, но добивается только того, что его сажаю в Петропавловскую крепость, уличив в неверности царю.

Царь, своим указом, запрещает выборы нового гетмана. Казаки, собравшись в городке Коломак, пишут царю две челобитные, в которых просят разрешить выборы нового гетмана и отменить подати со старшин. В ответ царь наказал арестовать всех подписавшихся. К Даниле Апостолу в село Бурки приехал подполковник Исайя Сухарев и забрал с собой, в Санкт-Петербург. Там, вместе с другими полковниками и старшинами, подписавшими челобитную, его посадили в Петропавловскую крепость.

По смерти Петра Первого императрица Екатерина простила казаков, но оставила жить в Санкт-Петербурге, побаиваясь, что они вернутся домой и поднимут смуту. После долгой маеты в высшем суде и коллегии Иностранных Дел, с помощью Меншикова и Бассевича, Даниле Апостолу удалось добиться того, что его отпустили. Но с условием, что его сын, Пётр Апостол, останется в Санкт-Петербурге.

Такая предыстория мытарств Данилы Апостола объясняет, почему он не ждал ни минуты, уезжая из Санкт-Петербурга. Пётр Данилович проводил отца по петергофской дороге до самого Красного кабачка, где они слезли с коляски, одолженной сыном у  своего духовника, и обнялись.

— Эх, зайдём в кабачок, хлебнём на прощанье горилки, — махнул рукой Данила Апостол и они, обнявшись, зашли внутрь и сели за стол, рассматривая друг друга перед расставанием.

Хитрый слуга подлетел с полотенцем и сразу принял заказ, а через минуту старый Апостол наливал из зелёного черкасского полуштофа водку в чарки.

— Береги себя, сынок, — сказал Данила Апостол, — блажь барская переменчива, авось минует тебя лихо.

Они выпили, наблюдая, как за несколько столов от них потянули на правило не расплатившегося иностранца в нелепом костюме и старый Апостол нелестно отозвался о нём: «Немчура!»

Когда немного подвыпивший Данило Апостол поднялся, пуская слезу и обнимая сына, к столу подбежал слуга кабатчика и Пётр Данилович бросил на стол новый серебряный полтинник. Глаза у слуги заблестели, и он хитро прижмурился:

— Мелочи не наберу, не примете перстенёк на сдачу?

Он сунул под нос простой металлический перстенёк даже не из серебра, но затейливый, и Пётр Апостол не стал спорить, а сгрёб безделушку и положил в карман. Поддерживая отца, он вывел его на улицу и передал сопровождавшим его казакам. В небе играло всеми цветами северное сияние, и старый Апостол не выдержал и перекрестился:

— Басурманское небо!

Семёновцы на выезде проверили паспорта, и кибитка, сопровождаемая возами с казаками, тронулась в путь. Когда она растворилась  вдали, Пётр Данилович сел в коляску и отправился в Санкт-Петербург.

***

После описание прощанья с отцом, страница кто-то выдрал, обрывая повествование, и Мурик напряжённо думал, что такого написали на странице, если запись стоила смерти Сотникова Валерия Павловича.

Мурик почувствовал, что он что-то пропустил, рассматривая документы, то, что невольно насторожило его память, но прошло мимо, и он снова раскрыл дело, вчитываясь в каждое слово.

Он тотчас убедился, что интуиция его не подвела, когда он остановился на фамилии бывшей жены потерпевшего – Муравьева-Апостол.

«Так вот в чём дело! — подумал Мурик. — Дневник достался жене потерпевшего в наследство». Осталось только узнать, что же искал убийца в доме Сотникова, и, вероятно, вырванная страница оказалась тем ключом, с помощью которого можно раскрыть это дело. Мурик нажал кнопку капа, открывая виртуальный экран, и, тыкая пальцем, переместился в электронную библиотеку истории, где он, не надеясь найти сам, обратился к консультанту.

Миловидная девушка, возникшая сбоку от окна, уточнила исторические даты, фамилию и имя Апостола. Потом исчезла, пообещав переслать файл. Мурик, чтобы не ждать, опять отправился на площадь Толстого, чтобы на базаре купить свежих яблок, которые, как он предполагал, освободили его от насморка, и он не тянулся каждую минуту в карман за носовым платком.

Возможно, выздоровлению способствовала смена климата, но, как бы там ни было, Мурик, снова купил корзинку яблок, ссыпав их в вязаную сеточку, которую всегда носил в кармане. Расположившись в том же сквере, как и вчера, Мурик хрумкал яблоки и ждал ответа.

— Не желаете сыграть в шахматы, — спросил спортивного вида мужчина, удерживая под мышкой деревянную шахматную доску. Мурик вспомнил, как в этом сквере до Потопа играли в шахматы и, чтобы не разочаровывать любителя шахмат, согласился, рассуждая, что одна проигранная партия не уронит его достоинство ниже плинтуса.

Когда он положил на доску своего сражённого короля, из капа, как по расписанию, раздалась незнакомая мелодия, и он быстро нажал кнопку.

— Нужный вам файл я отправила, — сообщила лучезарная девушка, и Мурик улыбнулся ей в ответ, но она его не видела, а улыбалась молодому мужчине, сидящему рядом. Несмотря на предложение сыграть ещё одну партию, Мурик разочаровал своего соперника, сославшись на дела.

Когда тот отошёл в сторону, Мурик нажал кнопку на капе и принялся листать файл. Мурик вытащил из кармана дневник Петра Апостола и раскрыл на выдранной странице.

— Вот! — воскликнул он сам себе, тыкая пальцем в виртуальный экран. Он принялся читать, забыв обо всём вокруг.

«Вечером я, вместе с Александром Александровичем Меншиковым, были в гостях у цесаревен, где, кроме них, присутствовал герцог Карл Фридрих, Лесток и Мавра Шепелева, которая, как обычно, дурачилась, поддевая и младшего Меншикова, и меня. Заметив на моей руке перстенёк, она сняла его и надела себе на палец.

— Петенька, что у тебя за перстенёк такой? — заметила цесаревна Елизавета, взяв Мавру за руку и заинтересованно разглядывая кольцо.

— Пустяк колечко, за два гривенника в кабачке сунули, — отмахнулся я, краснея оттого, что носил такую безделушку.

— Петя, я тебе рубль дам, отдай его мне, — сказала цесаревна Елизавета, бесцеремонно стягивая перстенёк с пальца Шепелёвой.

— Елизавета Петровна, почту за честь подарить его вам, — сказал я, а Карл Фридрих, сидящий рядом с цесаревной Анной, презрительно хмыкнул, показывая свои пальцы, унизанные золотыми кольцами.

— Душечка, — сказала Елизавета, чмокнула меня в щеку и закружила с Маврой по комнате. Я видел, как младший Меншиков одобрительно мне подмигнул».

Прочитав вырванную страницу, Мурик остался в недоумении: ничего, за что можно зацепиться, он в записи не нашёл. «Из-за пустякового перстенька не убивают», — подумал Мурик, ещё раз вчитываясь в текст.

***

Жан-Анри вырвался из объятий офицера, который сорвал с головы парик, и копна солнечных волос рассыпалась по плечам мундира.

— Елизавет! — воскликнул Жан-Анри, не поверив своим глазам, а его любимая осыпала его поцелуями.

— Ты меня не узнал! — воскликнула она и хитро добавила: — За это следует наказание.

Она принялась расстёгивать его мундир, а он, повторяя её движения, пытался расстегнуть пуговицы на её одежде, но руки дрожали и отказывались повиноваться. Голова тоже не соображала, не доверяя глазам, в которые  смотрели её большие голубые глаза.

Не дожидаясь, пока он освободится от одежды, она прильнула своими красивыми устами к его губам, покусывая их от наслаждения, а он, под её напором, защищался и отвечал на её поцелуй своим. Несколько минут они не могли ничего делать, кроме как раствориться друг в друге, но потом снова принялись за одежду, пытаясь от неё освободиться. Они оказались вне времени, и всё пространство вокруг сузилось до двух их тел, испытывающих неземное наслаждения, а все прочие вопросы ушли в небытие, не тревожа влюблённых совсем. Очнулись только тогда, когда услышали, как на яхте выбросили якорь.

— Одевайся, — захихикала Елизавет, выглядывая в круглый иллюминатор, — мы пришли в Петергоф.

Кое-как привели себя в порядок и, раскрасневшиеся, поднялись на палубу. Елизавета надела на себя белое, воздушное платье с открытой грудью, которое превратило её в небесное создание. Так, по крайней мере, думал Моризо, не сводя с неё своих восхищённых глаз.

— А-а-а! — закричала Марфа Шепелёва, держа в руках целый штоф водки. — Для опоздавших – штрафная!

Им налили по чарке, и они выпили, чтобы таким образом скрыть румянец от смущения.

— Дочь моя, как врач я должен тебя осмотреть, — сказал Лесток, а Марфа дико захохотала. Анна недовольно посмотрела на Жан-Анри и покрасневшую Елизавету, совсем не одобряя такие вольности при её муже.

— Трап подан! — доложил капитан Зверев и все гурьбой спустились в ботик, возле бортов которого сидели четыре матроса. Они дружно взялись за весла, и ботик легко полетел вдоль канала. Возле аллеи, пересекающей его перпендикулярно, они спешились и пошли налево в направлении одинокого Адама, который, вглядываясь вдаль вдоль аллеи, укоризненно смотрел на другую сторону канала, где группа рабочих устраивала фонтан для его Евы.

Марфа, дурачась, забралась в фонтан к Адаму, и принялась брызгать на всех водой. Завязался весёлое морское сражение и, даже, Карл Фридрих, позабыв свою надменность, слегка побрызгал на Анну, заслужив от неё искреннюю улыбку. Пётр Мошков и Лесток ушли с корзинками вперёд, чем вызвали подозрение у Марфы Шепелёвой, которая, с криком: «Они всё выпьют без нас!» — бросилась за ними вдогонку.

Жан-Анри, как впервые, разглядывал Елизавету, радуясь каждой её улыбке, оставаясь с ней милым и предупредительным, но в душе ёкало сердце, говорящее: «Ты ей не пара!» Взгляды цесаревны Анны и её мужа Карла Фридриха, говорили о том же, и Жан-Анри не мог отвести их своим равнодушием.

Пока они добрались до Монплезира, матросики к их приходу установили несколько столиков возле балюстрады прямо перед домом, чтобы вид на море тешил глаза. Жан-Анри, пусть и не собирался, но выпил анисовой водки, чтобы почувствовать себя немного свободнее, и незаметно для себя, расслабился, позабыв все косые взгляды.

Когда морячки взялись за дудки, Жан-Анри кружил Елизавету в танце, а она, как птица, плыла перед ним, сверкая улыбкой, в которой можно утонуть и сгореть, как от яркого солнца, которое в этот день что есть мочи ласкало Финский залив. День пролетел, как одно мгновение, и все не прочь остаться и переночевать в Монплезире, но герцог Гольштейн-Готторпский торопил свою жену, намекая на какие-то неотложные дела, и Анна дала команду собираться в Санкт-Петербург.

Елизавета и Жан-Анри шли последними, чтобы им никто не мешал, и первую минуту молчали, понимая, что каждому есть что сказать, только высказаться первым никто не решался. Наконец Жан-Анри остановился и сказал, глядя в глаза Елизавете: — Сегодня с утра я хотел найти свою Елизавет, чтобы предложить ей  руку и сердце.

— Что изменилось к вечеру? — спросила цесаревна, подняв глаза на Жан-Анри.

— Я хочу этого ещё больше, — сказал Жан-Анри, становясь перед ней на колени: — Будь моей женой.

Елизавета тоже опустилась на колени и, глядя ему в глаза, ответила: — Я буду счастлива, когда это произойдёт.

Они поцеловались, позабыв, где находятся, и только крик Мавры прервал их прострацию.

— Лизз! Где ты? — кричала она, вспугнув стайку птиц из близлежащего куста.

— Пойдём, нас ждут, — прошептала на ухо Елизавета, и поднялась на ноги.

— Иду! — что есть силы крикнула она и побежала, оставив Жан-Анри одного. Когда он подошёл к ботику, все его ожидали и он, под пытливыми взглядами, сел, прислонившись к борту и глядя в воду. Елизавета шепталась с Маврой и изредка хихикала, бросая быстрые взгляды на Жан-Анри. Когда они расстались перед Зимним дворцом, Елизавета ему шепнула на прощанье: «Завтра вечером увидимся, на нашем месте». Жан-Анри, не помня себя и дороги домой, добрался до своих апартаментов и, не раздеваясь, завалился на диван, как мальчишка, сочиняя стихи в честь своей возлюбленной.

В тот же вечер, поле пятиминутного разговора с принцессой Анной, государыня вызвала посыльным светлейшего князя Меншикова, а сама заперлась в комнате Елизаветы и долго с ней говорила. После прибытия Александра Даниловича вызвали Мавру, которую долго пытали в кабинете у императрицы, откуда она выскочила зарёванная и в расстроенных чувствах.

— Не беспокойся, матушка, дело поправимое, — сказал светлейший князь, успокаивая государыню. Заверив императрицу, что сделает всё нужное сам, светлейший князь Меншиков вызвал Петра Апостола, с которым прибыл в Зимний дворец, и сказал: — Пиши, Петя!

«Ивану Андреевичу Моризо надлежит в двадцать четыре часа покинуть Санкт-Петербург, а при неисполнении оного посадить в Петропавловскую крепость».

Елизавета, предупреждённая Маврой, слушала у дверей, нервно ломая руки, понимая, что ничего изменить не в состоянии. Она спряталась в соседнем кабинете, рассматривая коридор через щель в двери. Когда из кабинета матери вышел Пётр Апостол, она затянула его в темный кабинет и возбуждённо зашептала:

— Петенька, ты идёшь к нему?

Увидев, что Апостол молчит, она снова нервно зашептала: — Можешь не говорить, я знаю. У меня только одна просьба, передай ему это колечко и скажи, что я его люблю, и буду ждать.

Петя молчал, с удивлением глядя на перстень, который он ей подарил, и который она собралась отдать Моризо. Елизавета сунула перстень ему в руку и, чмокнув его в щеку, прошептала: «Спасибо, Петя!»

Она выскользнула из комнаты, и, когда Апостол вышел, в коридоре её не оказалось. Вздохнув, Апостол с тяжёлой душой отправился к дому Жан-Анри Моризо. Встретивший его слуга Моризо, Еремей, просил подождать и вскоре появился немного надменный Моризо. Апостол кивнул головой и молчаливо подал ему бумагу. Жан-Анри тут же её прочитал и его лицо непроизвольно дёрнулось.

— Благодарю, — холодно сказал он, и повернулся, чтобы уйти.

— Вам просили передать, — сказал Апостол, протягивая перстень. Жан-Анри стушевался и, взяв в перстень, спрятал его в карман, точно боялся, что кто-то его похитит.

— Вы можете передать письмо? — спросил он и его взгляд, потерявший всякую надменность, задрожал от влаги. Апостол кивнул и Жан-Анри пригласил: — Проходите, я сейчас.

Он стал за конторку и быстро написать письмо, но, не закончив, скомкал его и выбросил в угол.

— Я подожду, — успокоил его Апостол.

Шагая назад, он придерживал через платье письмо, понимая, что его нужно передать как можно раньше. В Зимнем дворце он спросил светлейшего, и Апостолу сказали, что он может найти его у Её Величества. Апостол отправился в покои Елизаветы, где нашёл её заплаканную и в расстроенных чувствах. Отдав ей письмо, он сразу же удалился, чтобы не вызывать подозрений.

Жан-Анри написал письмо Шенстроу и просил исполнять обязанности его представителя в России. Тем же письмом он просил содержать его дом в порядке под присмотром Еремея и его жены, Акулины. Закончив письмо, Жан-Анри вышел на улицу и прошёлся вдоль неё, разминая ноги и плечи. Грустные мысли о Елизавете не покидали его, но глаз успел заметить мелькнувшую в полутьме сталь.

Какой-то человек собирался его ударить ножом, но Жан-Анри легко отступил в сторону и, дав ускорение нападавшему, со всего маху отправил его головой в стенку. Судя по звуку от удара, нападающий получил сполна и если не уберётся, то утром приставам генерал-полицмейстера Девиера будет работа.

Когда первый луч солнца коснулся адмиралтейской стрелы, освещая горящий золотом парусник, Жан-Анри Моризо поднимался на английский фрегат, снимающийся с якоря, капитан которого любезно согласился предоставить ему каюту. Опираясь на борт фрегата, Жан-Анри до боли в глазах рассматривал Зимний дворец, весь опутанный лесами, пытаясь узнать, в каком окне может мелькнуть белокурая голова его любимой.

Елизавета стояла у окна, ослеплённая солнцем, и не видела корабля, покидающего Санкт-Петербург, тем более что её глаза остановились на листе бумаги, перечитанном сотню раз.

«Любимая!

Не по своей воле покидаю тебя, понимая, что тебе больней вдвойне. Знай, что буду любить тебя всегда, и, как только появится малейшая возможность, примчусь к тебе быстрее птицы.

Твой Жан-Анри».

Имея сейчас хоть какую-то надежду, они не знали, что никогда уже не встретятся.

Эпизод второй. Эмилия Моризо

Генерал Винценгероде с десятитысячным отрядом стоял при Сен-Дизье напротив Наполеона Бонапарта, усыпляя его бдительность, так как французский император думал, что перед ним стоит вся союзная армия.

Генерал, чтобы ещё больше усыпить бдительность французов, послал квартирьеров в Сен-Дизье, чтобы они подготовили квартиры императору Александру I, прусскому королю Фридриху Вильгельму III и фельдмаршалам Шварценбергу и Барклай-де-Толли.

Когда Наполеон 14 марта узнал, что его обманули, он с яростью набросился на отряд генерала Винценгероде, который, несмотря на то, что отступал, вынудил Наполеона задержаться. В понедельник 17 марта 1814 генерал Раевский с боем занял Бондийский лес и штаб Александра I расположился в деревне Бонди в семи верстах от Парижа.

Войска австрийского фельдмаршала Карла Филиппа Шварценберга через Шарантон и Венсен двигалось к Парижу, а прусский фельдмаршала Гебхард Леберехт фон Блюхер наступал на Бурже. Генерал Сакен занимал Мо, готовый следовать на Париж или стать препятствием для Наполеона, если он вздумает идти к Парижу.

Рано утром во вторник 18 марта диспозиция войск оставалась следующая: русско-прусская армия, под командованием прусский фельдмаршала Блюхера, находилась на северо-западе от Парижа, центральную колонну возглавлял генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай де Толли, левой колонной командовал наследный кронпринц Фридрих Вильгельм Вюртембергский.

2-й пехотный корпус под командованием Евгения Вюртембергского сразу же атаковал селение Пантен. Французы, в ответ, предприняли сильную контратаку, так что Барклаю де Толли пришлось послать на помощь принцу Евгению Вюртембергскому две дивизии 3-го гренадерского корпуса, которые помогли отбросить неприятеля. Корпус генерала Николая Николаевича Раевского атаковал Бельвиль, а к нему на помощь пришла кавалерия графа Павла Петровича Палена.

Генерал-лейтенанта Михаил Семёнович Воронцов особым отрядом занял предместья Ла-Вилетт, а к одиннадцати часом к селению по указанию фельдмаршала Блюхера подошли прусские корпуса Йорка и Клейста. В это время корпус генерала от инфантерии Александра Фёдоровича Ланжерона начал наступление на Монмартр, сражаясь с маршалом Мортье, войска которого ожесточённо сопротивлялись.

Император собирался выдвинуться поближе к месту дислокации войск, но тут к нему привели пойманного французского сапёра, капитана Пейра, с которым он начал оживлённо беседовать.

Флигель-адъютант Александра I, полковник Михаил Фёдорович Орлов, ожидая императора, разговаривал с генерал-лейтенантом Федором Петровичем Уваровым о миссии графа Нессельроде, которому поручили вести переговоры о сдаче Парижа.

Слушая его, Орлов заметил, что в помощь графу Нессельроде нужен военный, который может ориентироваться в военных вопросах. Уваров, как только император закончил разговор с пленным, передал ему слова Орлова.

— On ne fait pas d'omelette sans casser les ufs[12], — рассмеялся Александр и вызвал Орлова к себе.

— Ступайте, мой друг, к французам, — сказал он Орлову, — и ведите переговоры. Если дело будет касаться капитуляции Парижа, я даю вам полное право остановить огонь везде, где вы сочтёте нужным.

Вместе с французским офицером Орлов отправился в деревню Пантен, занятую русской пехотной бригадой. Подъехав к передовым постам, Орлов тотчас заставил прекратить огонь, и выдвинулся в направлении неприятельских позиций, приказав двум трубачам, захваченных с собой из ставки, трубить что есть силы, привлекая внимание французов. Капитана Пейра отправили к своим, и французы тоже прекратили стрелять.

Через некоторое время человек двадцать конных егерей бросились на Орлова и полковника Дьякова, который сопровождал его. Отбиваясь от французов, Орлов и полковник отступали к своим, которые тут же начали наступать. В результате французские егеря попали в плен и, оказалось, что они вдрызг пьяные.

Брат Бонапарта, Жозеф, оставленный в Париже для общего командования парижской национальной гвардией, рассматривая с Монмарта противника, увидел, что столицу Франции окружает огромное количество войск и решил, что для него будет лучше покинуть Париж. Герцогам Рагузскому и Тревизскому, маршалам Наполеона Мармону и Мортье, он передал полномочия для сдачи Парижа.

Прямо с ходу войска кронпринца Вюртембергского атаковали французскую оборону с востока, прошли через Венсенский парк и захватили селение Шарантон. Через час их поддержали подошедшие войска австрийского генерала Гиулая.

Барклай де Толли возобновил наступление в центре, и вскоре занял Бельвиль. Император сразу же занял господствующую вершину возле Бельвиля, откуда открывался прекрасный вид на Париж и высоты Монмарта.

Корпуса маршалов Йорка и Клейста заняли Ла-Вилет. В полдень вторника 18 марта 1814 года русские, прусские и австрийские войска находились в непосредственной близости от жилых кварталов. Ожидать на помощь Наполеона парижанам не приходилось, так как достаточных сил он не имел, к тому же, находился далеко.

К четырём часам пополудни явился парламентёр от французов. Он требовал, чтобы прекратили атаку. Император вызвал Орлова и наказал ему идти с парламентёром, чтобы предложить Парижу сдаться. Орлов и парламентёр отправились в расположение войск герцога Рагузского, который командовал в этом месте.

С одной и другой стороны стреляли, и парламентёры скакали под градом пуль. Первым, кого встретили Орлов и французский парламентер, оказался маршал Мармон. Увидев Орлова, он подошёл к нему и сказал:

— Я герцог Рагузский. Вы кто?

— Полковник Орлов, флигель-адъютант Его Величества императора Александра I, который желает спасти Париж для Франции и мира.

— Наше желание аналогичное. Иначе нам остаётся только умереть. Каковы ваши условия?

— Немедленно остановить огонь. Французские войска войдут за укреплённые заставы. Вы назначаете комиссию для переговоров о сдаче Парижа.

— Согласен, я буду с герцогом Тревизским ждать вас у Пантейской заставы. Не мешкая, прекращаем огонь по всей линии. Прощайте.

Подумав, Орлов добавил:

— Высота Монмартская также должна быть очищена от французских войск.

Герцог Тревизский подумал минуту и ответил:

— Это справедливо, она вне укреплённых застав.

Полковник Орлов вернулся к своим, которые находились в двухстах метрах от французов, и убедил гренадёров прекратить огонь. Императора Орлов нашёл на Сен-Шомонском холме. Александр стоял с прусским королём Фридрихом Вильгельмом III на возвышенности возле батареи пушек. Полковник доложил о переговорах и император тут же назначил его в комиссию по заключению договора о сдаче Парижа вместе с графом Нессельроде. Он дал инструкцию, приготовленную заранее и согласованную с прусским королём и князем Шварценбергом.

Вечер клонился к пяти часам, когда возле Пантейской заставы огонь прекратили, но со стороны маршала Блюхера, в западной части Парижа, куда известие о перемирии не успело достигнуть, ещё гремели пушки.

Отправляясь на переговоры, граф Нессельроде взял с собой капитана Петерсона, а князь Шварценберг присоединил к комиссии своего адъютанта, полковника Парра. Когда они подошли к Пантенской заставе их сразу же встретил герцог Рагузский со всем своим штабом. Он принял их за укреплённой заставой.

Их заверили, что герцог Тревизский уведомлён о переговорах, но ещё не явился, поэтому маршал Мармон предложил ехать к нему навстречу. Они отправились по линии палисадов[13] в направлении заставы Ла-Виллет. Герцог Тревизский, он же маршал Мотье, уже собирался ехать им навстречу, когда его нашли. После того, как маршалы между собой пошептались, парламентёрам предложили зайти в какой-то трактир, где и начались переговоры.

Нессельроде предложил маршалам сдать город со всем гарнизоном. Словно специально, в западной части Парижа зачастила пальба из пушек, а затем прекратилась. Они не знали, что в это время русские войска, возглавляемые графом Ланжероном взяли высоты Монмарта не получив ещё известия о прекращении огня. Все господствующие высоты: Монмарт, Бельвиль и Роменвиль заняли русские и союзные войска и на них установили орудия, направляя их на Париж.

Маршалы, выслушав графа Нессельроде, категорически отказались сдавать армию, и переговоры зашли в тупик. Ни какие аргументы, выдвинутые графом Нессельроде, для французов не казались убедительными, и тот вынуждено отправился назад, к императору, за новыми указаниями.

Выслушав графа Нессельроде, государи решили, что переговоры продолжать нужно, положив условием вывод войск из Парижа по дороге на Бретань. Но когда снова вернулись к французам, те категорически воспротивились диктату и снова переговоры зашли в тупик.

Около восьми часов вечера граф Нессельроде оставил Орлова в качестве гаранта, что союзники не начнут никаких военных действий, пока Орлов находится у них, а сам отправлялся к императору Александру за новыми указаниями.

Маршал Мотье отбыл в расположение своих войск, а Орлов, вместе с герцогом Рагузским уехали в Париж, где расположились в отеле герцога. Орлову пришлось общаться с французскими офицерами и наблюдать, как герцога Рагузского каждую минуту посещают множество разных лиц.

Орлов уже задремал, когда в два часа ночи его разбудил граф Парра, передавший письмо от Нессельроде, в котором тот писал:

«Господину полковнику Орлову.

Милостивый государь.

Его Величество император по соглашению с г-м фельдмаршалом князем Шварценбергом находит более выгодным для союзных армий не настаивать на том условии, которое было прежде предлагаемом для очищения Парижа; но союзники предоставляют себе право преследовать французскую армию по дороге, которую она изберёт для отступления своего.

Итак, вы уполномачиваетесь вместе с г-м полковником графом Парром заключить конвенцию относительно сдачи и занятия Парижа на тех условиях, в которых мы согласились до отъезда моего с г-ми герцогами Тревизским и Рагузским.

Примите, милостивый государь, уверение в особенном моем к вам уважении.

Граф Нессельроде

Бонди 18 марта 1814 года».

Орлов пригласил герцога Рагузского и объявил ему, что они готовы составить и подписать капитуляцию Парижа. Расположившись в гостиной Орлов, граф Парра и герцог Рагузский сочинили статьи договора, и в готовом виде он выглядел так: «Капитуляция Парижа

Статья1-я

Французские войска, состоящие под началом маршалов герцогов Тревизского и Рагузского, очистят Париж 19 марта в 7 часов утра.

Статья 2-я

Они возьмут с собой всю артиллерию и тяжести, принадлежащие этим двум корпусам.

Статья 3-я

Военные действия должны начаться вновь не прежде, как спустя два часа после очищения города, т.е. 19 марта в 9 часов утра.

Статья 4-я

Все военные арсеналы, заведения и магазины будут оставлены в том состоянии, в каком находились до заключения настоящей капитуляции.

Статья 5-я

Национальная гвардия, пешая или конная, совершенно отделяется от линейных войск; она будет сохранена, обезоружена или распущена по усмотрению союзников.

Статья 6-я

Городские жандармы разделят вполне участь национальной гвардии.

Статья 7-я

Раненные и мародеры, которые найдутся в городе после 9 часов, останутся военнопленными.

Статья 8-я

Город Париж передается на великодушие союзных государей».

Маршал Мармон прочитал внимательным взглядом бумагу, а потом прочитал её вслух, обращаясь ко всем. Никто не внес никаких замечаний. Маршал Мармон поручил полковникам Фавье и Дюсису подписать его вместе с Орловым и графом Парра.

Занимался день 19 марта, когда префект департамента Сены Шаброль, префект полиции Пакье и некоторые мэры парижских районов прибыли в Бонди, в Главную квартиру Александра I, сопровождаемые Орловым. Оставив делегацию в большой зале замка дожидаться графа Нессельроде, Орлов поспешил к императору, которого застал ещё в постели.

— Что нового вы мне привезли? — спросил император, не поднимаясь с постели.

— Вот, капитуляция Парижа, — сказал Орлов, подавая бумагу Александру I. Император взял её и прочитал, а потом положил под подушку и сказал: — Поздравляю вас! Ваше имя навсегда связано с победой.

Он заставил Орлова подробно рассказать о вечере, после чего отпустил его. Орлов тут же, в прихожей императора, и заснул.

***

Миновав слона на площади Бастилии, Михаил Фёдорович Орлов, чтобы сократить путь, повернул в совсем пустой переулок и подстегнул своего Пегаса, который, почувствовав нетерпение хозяина, поддал хода, скосив назад большие влажные глаза.

За несколько дней, проведенных в Париже, ощущение ликования победы над Наполеоном не притупилось, и двадцатишестилетний Орлов, совсем недавно обласканный Александром I и пожалованный в генерал-майоры, чувствовал, что этот праздника создан специально для него.

Всего несколько дней назад он, как парламентёр, убеждал маршала Мармона в необходимости сдачи Парижа, чтобы не разрушать город и не умножать количество жертв этой кровопролитной войны.

Переговоры закончились успешно, пусть и длились до самого рассвета, а днём российские войска, вместе с союзниками, вошли в Париж во главе с императором Александром I.

К удивлению победителей, парижане встретили их восторженно, весьма удивляясь воспитанности офицеров, к тому же сплошь разговаривающих на французском языке. Единственному, чему поражались парижане, так это казакам, расположившимся в садах на Елисейских полях и ведущих свою привычную жизнь, состоящую в купании лошадей в Сене, приготовление пищи на кострах и стирке белья в реке.

Казаки, строго предупреждённые своими командирами, не мародерствовали, а мирно соседствовали с любопытными парижанами и, даже, катали детей на лошадях, чем заслужили свою порцию любви парижанок, поражавших всадников вольностью своих правил.

Орлов доскакал до середины проулка, когда перед конем, неожиданно для него и седока, возникла фигура женщины, переходящей проулок. Конь, послушный руке Орлова, чуть не свалил ездока, остановившись перед женщиной, а она, увидев перед собой вздыбленного коня, потеряла сознание и свалилась на булыжную мостовую.

«Что же ты так! — возмутился Орлов. — Не видишь куда идёшь?» Он соскочил с Пегаса, который нервно косился на лежащую женщину, и склонился к ней, легко касаясь её щеки.

— С вами всё хорошо, мадам? — спросил он на французском, и она, открыв глаза, тихо его поправила: — Мадемуазель ...

— Простите, — сказал Орлов, извиняясь то ли за свой наезд, то ли за ошибку определения её статуса. Он помог встать мадемуазель, поддерживая её за талию, прикосновение к которой, приятно напомнила ему, что дама – девица. Мадемуазель хотела идти сама, но Орлов убедил её, что для него будет честь, доставить её домой в целости и сохранности.

Она оказалась стройна, но уже не юна. В самом начале показавшаяся простушкой и совсем не красавицей, она удивляла, когда улыбалась, и тогда её лицо светилось такой искренностью, что оторваться от её карих глаз, таивших какую-то таинственную глубину, не представлялось возможным. Её пышные волосы цвета каштана, волнами падающие на плечи, прикрывали её лицо, которое она открывала, движением головы откидывая их назад.

— Меня напугал ваш конь, — словно извиняясь, сообщила девушка, бросив быстрый взгляд на Орлова.

— Простите, мадемуазель, во всём виноват я, — сказал Орлов, — мне следовало попридержать коня и не гнать во весь опор.

Девушка внимательно посмотрела на Орлова, окидывая его оценивающим взглядом, и, точно прицеливаясь, сообщила:

— Спасибо вам, я дойду домой сама, — при этом она наклонилась, собирая в корзинку рассыпанные овощи и фрукты. Бутылка вина, упавшая на булыжную мостовую, треснула, и вино разлилось лужей, создав мокрое пятно.

— Я вам куплю самое лучшее, — успокоил её Орлов, но девушка, улыбнувшись, сообщила: — Не стоит. Я в состоянии купить сама.

Несмотря на то, что девушка отказывалась, чтобы её провожали, Орлов, взяв Пегаса за узду, шагал рядом с мадемуазель, скрашивая ей путь домой.

— Меня зовут Эмилия Моризо, — сообщила девушка после затруднения Орлова в обращении к ней.

— Очень приятно, — ответил Орлов и представился: — Михаил Орлов.

Они весело болтали, пока не дошли на улицу, где располагались респектабельные дома, впрочем, не отличающиеся роскошью. Дом с зелёным палисадником, возле которого они остановились, ничем не выделялся среди прочих домов этой улицы. За домом угадывался небольшой сад плодовых деревьев, среди которых Орлов заметил несколько разросшихся яблонь, а перед воротами по бокам росли два каштана, кроны которых стриглись, чтобы поддержать шарообразную форму.

— Здесь я живу, — сообщила мадемуазель Моризо, держа двумя руками корзинку и разглядывая Орлова своими карими глазами.

— Я могу чем-либо компенсировать свою невольную вину? — спросил Орлов, чувствуя, что ему, отчего-то, не хочется покидать странную девушку.

— Спасибо, — сказала мадемуазель Эмилия, открывая калитку, — вы сделали более чем достаточно.

Она озарила Орлова своей очаровательной улыбкой и скрылась за калиткой. Орлов увидел её, когда она по ступенькам поднялась на крыльцо, откуда на прощанье махнула ему рукой. «Возможно, у неё есть любимый», — подумал Орлов, вспоминая её сдержанность, с сожалением вскакивая на Пегаса и с досады пришпоривая его по бокам. Конь, не понимая, отчего хозяин на него сердит, рванул прямо с места, и легко нёс своего седока вперёд.

***

Гильберт Ламбре осторожно ходил по комнатам, фиксируя капом расположение вещей. Труп мадам Анаис Рекамье уже унесли, и только запах да смятая постель с почерневшим пятном крови напоминала о том, что здесь разыгралась трагедия. Все окна открыли, чтобы выветрить запах тлена, но запах лип, льющийся с улицы, наоборот, как будто усиливал его, напоминая о смерти.

Предварительное заключение врача говорило о том, что старушку убили так же, как и Сотникова в Киеве: ударом чего-то острого и длинного. Ламбре думал, что эти дела связаны, и вызвал капом Мурика, несколькими словами описав ситуацию.

Старушку нашла её племянница, которая приходила два раза на неделю, чтобы принести еду и прибрать в комнатах. Только открыв двери и почувствовав тошнотворный запах, она, едва взглянув на мадам Рекамье, заметила пятно крови на груди и сразу, выскочив на улицу, по капу сообщила в муниципалитет.

Прибывший служащий, только глянув на труп, тут же передал сведения в Бюро. Начальник бюро расследований Совета Наций Максимилиан Броннер не нашёл Мурика, как ни изгалялся над капом, поэтому отправил в Париж Ламбре, строго наказав тому найти своего начальника.

Ламбре, проверив по документам, кому достанется квартира после смерти владельца, сразу обнаружил, что всё наследство завещано племяннице, но, допросив её, убедился, что квартира ей без надобности, так как у племянницы и её мужа хороший дом в зелёном месте.

Неожиданно для Ламбре в прихожей он увидел Мурика и удивился, что тот так быстро прибыл.

— Что здесь у нас? — деловито спросил коронер и Ламбре выложил всё, что знал.

— Похищенные вещи есть, — спросил Мурик.

— Ничего, — ответил Ламбре и, окинув взглядом вокруг, добавил: — Здесь и брать нечего.

— Какие-то следы пребывания? — спросил Мурик, но Ламбре отрицательно кивнул головой. Мурик подошёл к изголовью кровати и осмотрел то, что лежало на тумбочке. Ламбре, который до этого всё проверил, скептически смотрел, как шеф перебирает флакончики духов.

— Имелась ещё записная книжка, — помолчав, сообщил Ламбре, — но я её запаковал и приготовил для анализа.

Мурик так посмотрел на Ламбре, что тот сразу распаковал улику. Книжка хранила хозяйственные записи мадам Рекамье и ничего больше. Мурик два раза перелистал книжку, но ничего, что могло заинтересовать, не обнаружил. Он уже хотел её отложить, но взгляд, брошенный сбоку на корешок, обнаружил, что в блокноте вырвали листок.

Снова раскрыв блокнот, Мурик внимательно рассмотрел предшествующую страницу, а потом следующую, чистую. Рассмотрев её, Мурик вытащил из кармана карандаш, но его, ухмыляясь, остановил Ламбре.

— Мсье Михаил, можно проще, — он вытащил из кармана фонарик и осветил листок. На синей, от фонарика, бумаге проявились тёмные буквы: «Rue de Romainville 22 appartement 7».

«Улица Роменвиль 22 квартира 7», — прочитал Мурик и посмотрел на Ламбре.

— Я знаю, где это, — сказал Ламбре, — в Иль-Де-Франс, бывший девятнадцатый округ Парижа, а теперь остров Монтрёй.

Они вышли из дома и Ламбре вызвал магнетик. Через десять минут они поднялись в воздух, а ещё через пятнадцать летели над Парижем. Собственно говоря, внизу, под ними, находилось Парижское море, так как большая часть города оказалась под водой. Слева виднелась Эйфелева башня, чуть ли не до смотровой площадки погруженная в воду, а впереди, по курсу, ощетинился домами остров Монтрей.

Они едва нашли место, где можно приземлиться, выбрав небольшой парк на пересечении улицы Бельвиль и Телеграф. Отпустив магнетик, они прошли через парк, и Ламбре повёл Мурика через дорогу, в узкую улицу, которая и оказалась Роменвиль. На пересечении с улицей Эмиля Дево они нашли нужный дом, на первом этаже которого располагалась кондитерская с вывеской, на которой сообщали, что они работают здесь с 1949 года.

Дом оказался пятиэтажный, очень старой индустриальной постройки, имевший из украшений только балконы. Они зашли во двор, и нашли кнопку седьмой квартиры. На их звонок ответил молодой женский голос, а когда Ламбре представился, голос с недоумением предложил: «Проходите».

Когда они поднялись по ступенькам на третий этаж, их уже ждали у дверей. Молодой кудрявый парень с интересом уставился на них, а из-за его плеча выглядывала любопытная мордашка миловидной девушки. Видно, что им помешали, но интрига перевесила любовные утехи и они уставились на Ламбре и Мурика, ожидая, что они скажут.

— Может, зайдём к вам в квартиру? — спросил Ламбре и молодые люди, переглянувшись, посторонились, буркнув: «У нас не прибрано».

Прибирать что-либо им не стоило, так как, кроме постели, расположенной прямо на полу, да обыкновенного стола с двумя стульями в комнате ничего не находилось, а их постель мало интересовала Ламбре и Мурика.

— Вы позволите осмотреть ваше жилище? — спросил Ламбре и молодой человек, переглянувшись с девушкой, кивнул головой. Мурик, взглянув на юношу и девушку, понял, что они ничего нового ему не сообщат, но, всё же, спросил:

— Вы давно в этой квартире?

— Пару месяцев, — ответил юноша и спросил: — Что случилось?

— Ничего, если не считать то, что ваш адрес записали в блокноте после того, как кто-то убил мадам Рекамье, — сообщил им Мурик, наблюдая мимику их лиц. Молодые люди оправдали его ожидания, выразив на лице недоумение и растерянность, а потом ужас.

— Нам незнакома мадам Рекамье, — сказал юноша, а девушка подтвердила его слова кивком головы.

— К вам никто не приходил, чтобы осмотреть квартиру? — спросил Мурик и юноша отрицательно замотал головой. Мурик записал их имена, имя хозяина и его адрес. Ламбре возвратился совсем обескураженный и двинул плечами, сообщая, что ничего подозрительного не нашёл. Мурик дал молодым людям адрес своего капа, попросив их обязательно сообщить, если кто-то будет интересоваться их квартирой.

— А нас не убьют? — спросила девушка, а парень её успокоил: — Не беспокойся, мы поедем к моей маме.

Предложение юноши не сильно понравилось девушке, но жить ей, видимо, хотелось, и она утвердительно кивнула головой любимому.

Когда они вышли, Ламбре включил кап и позвонил хозяину квартиры, чтобы выяснить у него имена предыдущих жильцов. Хозяин, весьма недовольный, сообщил, что его предыдущие жильцы – семейная пара с ребёнком, которая переехала в Сен-Дизье. Ламбре посмотрел на Мурика и вызвал магнетик, так как здесь делать больше нечего.

Следовало возвратиться к дому мадам Рекамье, чтобы тщательно его осмотреть и, возможно, найти какие-нибудь новые следы. Когда они, поднявшись над Парижем, собирались лететь в Версаль, где остановился Мурик, Ламбре вскочил, хряснул ладонью себя по лбу и крикнул:

— Я дурак!

Мурик полностью с ним согласился.

***

Калитка оказалась открыта, и Орлов поднялся по ступенькам к двери. Круглая ручка, расположенная на уровне пояса, явно напрашивалась, чтобы её покрутили, что Орлов и сделал. За дверью раздалась приглушенная мелодия, и вскоре послышались чьи-то шаги. Орлов приосанился и постарался придать лицу независимое выражение, держа в одной руке букет роз, а во второй корзинку, в которой покоились две бутылки «Шамбертена» головка сыра и окорок.

На пороге показалась Эмилия Моризо в простом черном платье, с фартуком на шее. В руках она держала измятую ткань, которой она вытирала малярную кисть. Увидев Орлова, она смешалась и покраснела, и её естественная смуглость тела не смогла скрыть данное обстоятельство.

— Вы? — удивилась она, и раскрыла двери настежь: — Проходите.

Она прошла вперёд и остановилась в зале. Показав ему на кресло у столика, Эмилия попросила его подождать и взбежала на второй этаж, вероятно в спальню, по деревянной лестнице из красного бука. Орлов положил букет на стол, а корзинку отнёс на кухню, находящуюся справа.

Открытые двойные двери посередине зала вели в большую комнату с окнами чуть ли не во всю стену и Орлов, не вытерпев, заглянул туда. Первое, что он заметил, оказалось полотно, грунтованное белилами, уставленное на мольберт, на котором он увидел голову офицера, явно в русской форме. Подойдя поближе, он с удивлением обнаружил, что на полотне неизвестный художник изобразил его. Он всматривался в своё лицо на портрете, которое казалось ему некрасивым, но его черты, схваченные точным взглядом, не врали и, как близнец, отражали оригинал.

— Похоже? — раздался голос сзади и Орлов смущённо разогнулся, отрываясь от картины.

— Вы меня удивили, — сказал Орлов, явно смущённый вниманием к своей персоне. Эмилия внимательно смотрела на него, наблюдая его смущение, а о своем конфузе, который беспокоил ее в начале, совсем забыла.

— Вам нравиться? — спросила Эмилия, прищурив глаза и глядя на картину.

— Я не люблю смотреть на себя в зеркало, — улыбнувшись, признался Орлов, а Эмилии, застыв на мгновение с открытым ртом, откровенно рассмеялась, глядя на него. Она переоделась в лёгкое воздушное платье, которое подчёркивало её талию, и Орлов залюбовался Эмилией, не отводя восхищённого взгляда от её фигуры.

— Вы меня съедите,— засмеялась Эмилия, а Орлов, застигнутый врасплох, снова смутился, как мальчишка.

— Вы можете подарить свой портрет? — спросил он и добавил: — Я могу вам заказать такую картину?

— Если вы согласитесь мне позировать – я подарю вам себя, — хитро улыбаясь, захихикала Эмилия.

— Я согласен, — сказал Орлов, а напрасно, так как Эмилия тут же приказала: — Раздевайтесь.

— Как? — не понял он.

— Совсем, — сказала Эмилия и вытащила полотно на раме, загрунтованное чёрным и укрепила его на мольберте. Орлов, переминаясь с ноги на ногу, стоял сзади неё, совсем растерянный.

— Вы ещё не готовы? — обернувшись, удивилась она.

— Вы серьезно? — спросил Орлов.

— Естественно, — сказала Эмилия, и добавила: — Вы знаете, сколько стоит натурщик?

— Нет, — ответил Орлов.

— Лучше вам и не знать, — сказала Эмилия и успокоила, — не беспокойтесь, ваше лицо я прорисовывать не буду.

Орлов зашёл за ширму, стоящую в углу, и, кляня себя за неосторожность в даче обещаний, разделся.

— Ложитесь на кушетку, вам будет удобнее, — предложила Эмилия. Орлов прилёг на кушетку, прикрыв некоторые места рукой.

— Прикрывать ничего не нужно, — попросила Эмилия и начала рисовать, вначале набрасывая контур карандашом, а потом принялась за кисти. Орлов, немного смущаясь, первое время мужественно пялился на Эмилию, а к концу сеанса, незаметно для себя, прикорнул.

Его разбудил поцелуй. Эмилия, которая, прильнув к нему, нежно касалась его губами, поглаживая рукой затылок.

— Я пришла подарить вам себя, — прошептала она, целуя его в губы.

— Вы всегда так расплачиваетесь с натурщиками, — уколол её Орлов между поцелуями.

— Нет, — сказала она, оторвавшись от его губ, — вы первый, с кем я так поступаю, и, вероятно, последний.

Они перестали разговаривать, чувствуя, что их тела давно ожидают ласки, а губы хотят заняться другой работой, исключающей всякую болтовню. Последовавшая любовная игра истощила силы, но не насытила их страсть. Они останавливались на несколько минут, задыхаясь, но не в силах оторваться друг от друга, снова переплелись, истощая все запасы невысказанной любви. Когда, совсем изнеможённые, они расставались поздним вечером, Орлов спросил: — Я могу посетить вас ещё?

— Да, Мишель, — сказала Эмилия, — я буду тебя рисовать.

***

— Тише ты! — зловеще зашипела Генриета, глядя на Мартино, который гремел отмычками, точно находился у себя дома. Розалия, стоящая на шухере и выглядывающая в калитку, обернулась к ним, исказив лицо ужасной гримасой. Замок щёлкнул и открылся, отчего Генриета вздохнула и сразу проскользнула в дверь. Она привычно прошла на второй этаж в спальню и вытащила ящики из прикроватной тумбочки, откуда выгребла себе в карманы все украшения.

Мартино деловито подошёл к картине, висящей напротив кровати и изображавшей зелёный луг с яркими жёлтыми цветами, ловко снял её, и перед ним оказалась деревянная дверка в стене, которую он сковырнул одним движением фомки. В нише лежала кучка золотых наполеондоров[14], которые Мартино сгрёб и спрятал во внутренний карман.

— Всё, идем! — сказала Генриета, и они опустились на первый этаж.

— Подожди, — сказал Мартино и отправился на кухню, где принялся греметь посудой.

— Оставь в покое ложки, дурак, — зашипела Генриета, но Мартино, не глядя на неё, запихивал серебряные приборы за пазуху. Не успокоившись на этом, он зашёл в мастерскую, где нашёл несколько картин, которые завернул в белую простыню и вышел из дома. Генриета, увидев его с картинами под мышкой, закатила в ужасе глаза и стучала себя по лбу, показывая, что Мартино дурак, каких мало на свете. Розалия, выглянув через калитку на улицу, замахала им рукой, чтобы они торопились, и троица, петляя по переулкам, вскоре скрылась в их лабиринтах.

***

— Я дурак, — повторил Ламбре, стукнув себя по лбу. Мурик смотрел на него, ожидая продолжения. Ламбе, повернувшись к нему, возбуждённо сообщил:

— Мы искали не на той улице.

— Объясни, — потребовал Мурик.

— Есть ещё одна улица Роменвиль, в Сен-Сен-Дени, — сообщил Ламбре, — только она находится под водой возле острова Монтрей.

Он добавил, что у его подруги, Шанталь, есть всё снаряжение для подводной экспедиции и тут же вызвал её по капу. Судя по беседе Ламбре, Мурик понял, что его помощника с Шанталь связывали совсем не дружеские, а весьма близкие отношения, которые Ламбре пытался скрыть. Закончив разговор с подругой, он, слегка покрасневший, повернулся к Мурику и сообщил: — Она будет ждать нас на базе возле парка Сен-Клу, рядом с шоссе 13А на Нормандию.

Прямо по курсу торчала из воды Эйфелева башня, напоминая о бесплодности усилий человека над природой. Справа, вдали, виднелся остров Сюрен, внизу плескались волны Парижского моря, а впереди бежали два парусника, пытаясь обогнать их. Магнетик легко двигался на запад, туда, где прямо с воды поднимались кварталы Сен-Клу.

Магнетик слегка вздрагивал, соскальзывая из одних магнитных струн на другие, жалуясь, что используют его не по назначению, ведь он птица высоких и далёких полётов, а не для каботажного плавания.

Свою подругу Ламбре заметил издали, что не удивительно, так как на ней горела ярко красная спасательная куртка и такого же цвета шорты в обтяжку. Её фигура могла свести с ума не только Ламбре, а и любого мужчину, стоило только окинуть её взглядом. Шанталь занималась тем, что подсоединяла баллончик и надувала большую пластмассовую лодку в виде катамарана. Увидев приближающийся магнетик, она замахала красной косынкой, привлекая их внимание. Ламбре, исходя слюной от восхищения, как кот раздевал её взглядом, и предпочёл бы заниматься не расследованием, а делами более приятными, но иронический взгляд Мурика остужал её намерения.

Когда магнетик приземлился рядом с катамараном, Ламбре первым выскочил из магнетика и поцеловал Шанталь в щёчку, а не будь здесь Мурика, то непременно впился бы в сочные губы девушки.

— Шанталь, — представилась девушка, разглядывая начальника Ламбре, о котором тот отзывался весьма нелестно.

— Михаил, — кивнул Мурик и у Ламбре полезли глаза на лоб: начальник, если и представлялся когда, то не иначе, как Мурик или Михаил Васильевич.

Они поставили мачту и сдвинули катамаран в воду. Лёгкие санитовые[15] паруса взметнулись к небесам, и катамаран понесло по волнам, точно пушинку.

Ламбре что-то нашёптывал Шанталь, помогая ей управлять парусом и их смех и французский язык, на который они перешли, не отвлекал Мурика от раздумий, а думать имелось о чём.

Поиски, продолжающиеся неприятно долго, так ничего и не прояснили, и такое положение вещей напрягало Мурика, заставляя думать о том, что он постарел и в душе нет того огня, как у того же Ламбре. Мурик не сомневался, что, он разгадает загадку, заданную прошлым, и, наконец, найдёт главную улику, вокруг которой вертится это дело.

Рассуждая таким образом, Мурик, пригретый солнышком, задремал, чем вызвал не двусмысленное хихиканье Шанталь и Ламбре. «Смеётся тот, кто смеётся последним», — добродушно подумал Мурик и склонился над аквалангом старого образца, явно предназначенный ему, так как два других гидрокостюма обходились без баллона с воздухом, предпочитая использовать таблетки моникса[16]. Мурик нововведений не любил, видимо, поэтому Ламбре предупредил свою подругу, и та нашла раритетный аппарат.

Оставив Эйфелеву башню слева, они плыли прямо к острову Монтрей, только на восточную его сторону. Погода, как будто понимая, что дела у них важные, не желала приносить сюрпризы, поэтому солнце светило ярко, по-июльскому, а редкие облака, прикрывая солнце на несколько минут, создавало иллюзию своей важности, исчезая потом вдали.

Ламбре, вытянув кап, сравнивал координаты, а Шанталь лавировала парусами, приближаясь к точке на виртуальном экране Ламбре. Мурик поднялся и спросил:

— Вам помочь? — на что Шанталь, мило улыбнувшись, бросила ему:

— Спасибо, не нужно.

Они остановились в сотне метров от берега, в который упирался бульвар Анри Барбюса. Ламбре сбросил якорь, который, натянув санитовый канат, сразу же зацепился за что-то внизу. Глубина оказалась всего метров семнадцать, а если учесть, что под водой кварталы домов, то до крыш всего ничего, пару метров.

Шанталь, мило улыбаясь, провела с Муриком инструктаж, от которого он не отказался, несмотря на ехидные взгляды Ламбре. Надев снаряжение, Мурик и Ламбре откинулись в воду, оставив Шанталь наверху.

Вода, несмотря на гидрокостюм, отдалась прохладой по всему телу. Резко выдохнув и пустив тучку воздушных пузырьков, Мурик заработал ластами, медленно опускаясь в туманную глубину. Крыши под водой казались одинаковыми, но Ламбре, плывущий впереди, уже направился к нужному дому и Мурик последовал за ним. Седьмая квартира, как они знали, порывшись капом в электронном архиве, находилась на третьем этаже дома, что немного облегчало им поиски.

Когда Мурик приблизился к Ламбре, тот осторожно удалял остатки стекла в раме, а потом открыл окно и нырнул внутрь квартиры. Мурик искал, прежде всего, какие-нибудь записи или дневники, пусть и пролежавшие в воде, но могущие дать ответы на интересовавшие его вопросы. Ламбре бросал все вещи подряд в санитовый мешок, чтобы потом, в лаборатории, поместить собранное в водяной бокс и внимательно всё изучить.

Во второй комнате, которая, видимо, использовалась, как библиотека, Мурик увидел целый шкаф книг и понял, что здесь они застрянут надолго. Вначале он внимательно осмотрел полки, освещая их фонарём, чтобы поискать на них что-нибудь рукописное: тетради, записные книжки, документы.

Верхние полки, выстроившись ровными корешками книг, не давали надежды на успех, а вот внизу, разнобой размеров и форматов, вселяли некоторую надежду.

Перебрав несколько записных книг, Мурик упёрся взглядом в старый переплёт и понял, что нашёл то, что искал. Он осторожно вытащил его с полки и медленно открыл посредине. Листы, пропитанные водой, раскрылись, и Мурик увидел немного расплывшиеся буквы, которые можно прочитать.

Наклонные буквы как будто бежали по странице, а может быть дрожал фонарь в руках Мурика, но он, читая, не сразу понял смысл написанного, пока не сосредоточился, чтобы вникнуть в текст.

Заплывший в библиотеку Ламбре, посветил ему фонариком и Мурику поднял палец вверх, показывая, что нужно всплывать. Ламбре поплыл к окну, а Мурик, закрыв книгу и положив её в санитовый пакет, уже не сомневался, что это дневник, и, работая ластами, поспешил за своим помощником.

Вынырнув из окна, он увидел вверху чью-то фигуру, а человек в маске, висевший в воде рядом, саданул его чем-то по лбу. В последний момент ясного сознания Мурик ощутил, как из его рук выдирают санитовый пакет с дневником.

***

Привычно постучав в дверь, Орлов не услышал ответа и уже собирался уйти, так как Эмилия, вероятно, куда-то ушла, но дверь открылась, и на пороге показался высокий крепкий мужчина с кудрявой головой, длинными бакенбардами и весьма пронзительным взглядом. Его белый шейный платок, высовываясь из-под шёлкового шарфа, выглядел несколько неряшливо, а просторное пальто увеличивало его и так огромную фигуру. Рассматривая в упор Орлова, он спросил: — Что вам угодно, мсье?

Орлов, не зная мужчину, не мог понять, кем он является для Эмилии, поэтому представился и сказал:

— Генерал-майор Орлов. Я хотел бы видеть мадемуазель Эмилию.

— Боюсь, что мадемуазель Эмилия не сможет вас принять, — сказал мужчина, не представляясь, и Орлов собирался применить силу, чтобы увидеть любимую, но она, видимо, услышала его голос и сама подошла к двери:

— Мишель! Я рада тебя видеть! — воскликнула она, но её заплаканное лицо говорило о том, что она только соблюдает правила приличия.

— Что случилось, Эмилия? — спросил Орлов, проходя в дом мимо неохотно посторонившегося мужчины.

— Знакомься, это мсье Эжен-Франсуа Видок, он занимается расследованием, — сообщила Эмилия, показывая на мужчину.

— Расследованием чего? — не понял Орлов.

— Ах, меня обокрали, — воскликнула Эмилия, снова пуская слёзы.

— К сожалению, я должен вас покинуть, — сообщил Видок и, кивнув Орлову, добавил: — Дела.

Возле порога он обернулся и сказал Эмилии:

— Если вспомните что-нибудь важное – найдёте меня в «Сюртэ» на улице Святой Анны.

Расспросив Эмилию, Орлов узнал, что её ограбили подчистую, не оставив ей ни одного су. Как оказалось, она получала ежегодную ренту, которую хранила в стене спальни за картиной. К тому же грабители опустошили в её доме все ящики, забрав драгоценности и серебряные приборы.

— Представляешь, они украли даже твой портрет, — хлюпая носом, сообщила Эмилия. Выслушав её, Орлов вытащил из кармана всю наличность, что у него имелась, и выложил на стол.

— На первое время, — сказал он, поглаживая её волосы, — а завтра попрошу жалование за четыре месяца и передам тебе.

— Милый Мишель, — улыбнулась ему Эмилия, — это очень трогательно, но я не могу принять у тебя деньги.

— Почему? — не понял Орлов.

— Я тебя люблю.

Орлов застыл, пораженный логикой Эмилии. Он мог ожидать любой ответ, но не такой.

— Почему? — снова спросил Орлов, вглядываясь в её большие глаза.

— Как ты не понимаешь? — удивилась она. — Если я возьму деньги, я буду выглядеть, как содержанка, — сказала Эмилия, отвечая ему взглядом. Орлов на мгновение задумался и спросил:

— Если бы эти деньги дал тебе муж, ты бы не выглядела содержанкой?

— Нет, — улыбнулась Эмилия, — но ты мне не муж.

Орлов стал перед Эмилией на одно колено и спросил:

— Я прошу у тебя руки, ты будешь моей женой?

Эмилия растерялась и не знала, что сказать. Опустившись на колени рядом с Орловым, она посмотрела на него и взволновано сказала:

— Мишель, это так неожиданно. Я, право, не знаю, что тебе ответить. Сможешь ли ты принять меня такой, какая я есть?

— Ты мне нравишься, такая как есть, — сказал ей Орлов и спросил: — Ты согласна быть моей женой?

— Мишель, твоё предложение из области моих мечтаний и мне необходимо время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, — сказала Эмилия.

— Так ты возьмёшь деньги? — улыбаясь, спросил Орлов, поднимая Эмилию с колен.

— Хорошо, — сказала Эмилия и добавила: — Только в следующем году я тебе всё отдам.

— Ты неисправима, — сказал Орлов и поцеловал её в губы. Эмилия ответила и обвила руками его шею.

Дальнейшие разговоры оказались неуместными.

***

Мурик открыл глаза и увидел вверху белый потолок. Скользнув взглядом в сторону, он обнаружил, что лежит на кровати в небольшой комнатке, которая, если судить по белым занавескам на окне, находится где-то в больнице. Присмотревшись внимательнее, Мурик понял, что больница больше напоминает тюрьму, так как белый антураж не мог скрыть решётки на окнах.

«Что случилось и где я?» — сразу возник вопрос, на который Мурик ничего ответить не мог. Последнее, что он помнил, отозвалось болью в голове, так как там, под водой, его крепко приложили по черепу чем-то твёрдым. Куда девался Ламбре, он не видел и данное обстоятельство его тревожило. Пусть с ним поступили, как с боксёрской грушей, но за своего помощника он беспокоился больше, так как отвечал за него, являясь его начальником.

Мурик вспомнил девушку Ламбре и забеспокоился ещё больше. Прелестная Шантраль не должна пострадать от того, что знакома с помощником коронера. Он с горечью подумал, что сделал промах, не пригласив профессиональных ажанов для сопровождения.

Видимо, кто-то, кроме Мурика, интересуется этим делом и коронера беспокоило одно: насколько осведомлены те, кто ищет то же, что и он. То, что его держат взаперти, говорит о том, что его похитителям не всё известно и данное обстоятельство оставляло надежду на его освобождение.

Он поднял руку и потрогал голову, ощущая на ней бинты. Кто-то позаботился, чтобы он не отдал концы раньше времени, видимо, сохраняют его, как источник информации. Мурик попытался встать, но прочувствовал, что поплыл, теряя ориентацию. «Всё-таки крепко меня приложили!» — снова констатировал он, понимая, что немедленный побег невозможен.

В двери щёлкнул замок, и в комнату вошла девушка в медицинской защитной маске и белом халате, которая приветствовала Мурика и спросила о самочувствии. Мурик рассказал, как есть, так как что-либо скрывать не имело смысла. Единственное, что озадачило коронера, так это голос медсестры: Мурику показалось, что он его знает.

Пребывая в замешательстве от того, что голос ему знаком, Мурик забыл спросить у девушки о дальнейшей своей судьбе, хотя она об этом вряд ли что знала. Немного раздосадованный своей рассеянностью Мурик мучительно вспоминал, откуда он знает этот голос, перебирая в памяти молодых девушек.

Столь интенсивный мыслительный процесс привёл к тому, что у Мурика заболела голова. Он закрыл глаза и прилёг на подушку, успокаиваясь, так как в его положении лучше всего убрать последствия травмы головы. Перед глазами мелькали разные девушки, встреченные в последнее время, а особенно настырно лезла администратор отеля, где остановился Мурик.

Но голос администратора отеля Мурик помнил и он совсем не походил на красивый голос медсестры с её гортанным «р», как будто ей, так и хотелось сказать фамилию коронера: «Мурррик», — как выговаривает её Шанталь.

Шанталь!

Он чуть не подскочил на кровати. Мурик узнал голос медсестры, и он явно принадлежал Шанталь. Столь неожиданное открытие снова повергло его в шок. Он не особенно доверял людям, в том, вероятно, состояли издержки его профессии, но связать с чем-либо плохим имя Шанталь коронер не мог даже в бреду. Анализируя голос Шанталь-медсестры, он не заметил в нем никакой враждебности, а, скорее, заботу о нем, Мурике.

«Возможно, её заставили?» — мелькнуло в его больной голове, и сразу же на память пришёл Ламбре. Его помощник предложил свою подругу в качестве эксперта подводного плавания, и он же первым выплыл из дома. А что если вся эта история – дело рук Ламбре? Ему явно не по душе Мурик, задерживающий его профессиональный рост, и угробить своего начальника ему на руку со всех сторон.

«А может он что-то узнал о деле?» — подумал Мурик, но в логические возможности своего помощника верилось с трудом: Ламбре исполнительный, пунктуальный, последовательный, но ему не хватает фантазии и широты мысли, иначе бы Мурик давно отдыхал от трудов праведных.

Рассуждая таким образом, Мурик благополучно заснул, а когда проснулся, то за окном наступил уже вечер. Сон для него явно оказался лечебным, так как в голове посветлело, и уже не наблюдалось такой слабости, как раньше. Он приподнялся на кровати и уже собирался попробовать встать, как услышал звук открываемой двери. На пороге стояла Шанталь в той же маске, а в руках держала поднос, на котором дымилась миска, а в тарелке лежало что-то вроде котлеты.

Приятный запах бульона раздразнил все вкусовые рецепторы и у Мурика, как у голодной собаки Павлова, потекли слюнки. Медсестра поставила всё на импровизированный столик, который она смонтировала прямо на кровать и приподняла Мурику подушку, чтобы ему лучше сиделось.

— Спасибо, Шанталь, — поблагодарил Мурик, берясь за ложку, так как зверский аппетит не желал ожидать.

— Я не Шанталь, — сказала девушка, и Мурик разочарованно вздохнул: несмотря на то, что голос удивительно похож, по неуловимым признакам он понял, что девушка говорит правду.

— Когда покушаете, нажмите кнопку на стене, — сообщила ему девушка и скрылась за дверью.

***

Мужчина, прикрывая лицо широкой шляпой, свернул с улицы Сент-Андрэ-дез-Ар и, завернув в глухой переулок, остановился у неприметной лавки тряпичника. Словно случайно, он глянул вдоль улицы, наблюдая намётанным глазом лишних людей, и, открыв калитку, громко постучал своей суковатой палкой в дверь. Несколько минут ничего не происходило, но мужчина терпеливо ожидал, зная привычку хозяина не спешить.

Наконец за дверью раздались шаркающие шаги и хриплый голос спросил:

— Кого там носит в такую рань?

— Будь любезен, открывай, мой друг, — произнёс мужчина мягким голосом, внушающим доверие, — к тебе пришёл покупатель.

Весьма неопрятный старик приоткрыл дверь, но, увидев, что господин в добротном, пусть и не новом пальто, снял цепочку, пропуская его внутрь.

— Что желает мсье? — безразлично спросил старик, а его внушительный красный нос говорил о том, что хозяин в прошлый вечер потребил пару шопинов[17] водки, оправдывая свою кличку «Красное яблоко».

— Мсье желает для своей марухи[18], какие-нибудь сверкальца и что-нибудь из скружаны, — с видом знатока мужчина подмигнул старику, который тут же проснулся и окинул его внимательным взглядом. Видимо, мужчина внушал доверие, потому как старик повёл его вглубь помещения, предварительно закрыв входную дверь.

В задней комнате он вытащил из-за шкафа грязную тряпку и развернул её на столе, предварительно выглянув в окно. Мужчина внимательно рассмотрел несколько колье и колец, а потом взялся за ножи, вилки разной формы и ложки.

— Беру, — сказал мужчина, заворачивая тряпицу, и повернулся к старику: — Моя маруха косит под принцессу. У тебя не найдётся что-нибудь такое?

Старик, почему-то, забеспокоился и, насупившись, нервно переспросил:

— Какое, такое?

— Что-нибудь на стену, — неопределённо сказал мужчина.

Тряпичник снова полез за шкаф и вытащил оттуда что-то плоское, завёрнутое в простынь. Развернув содержимое, старик посмотрел на мужчину.

— Великолепно! Очень похоже! — воскликнул тот, взяв в руки портрет, изображающий военного в русской генеральской форме.

— На кого похоже? — не понял старик, с беспокойством поглядывая на мужчину.

— На русского генерала, у которого вы украли картину, — сказал мужчина, с восхищением рассматривая мастерски сделанный портрет. С сожалением оторвавшись от полотна, он сообщил старику: — За это вас повесят или отрежут гильотиной голову на площади Согласия!

— Это не я, — возразил старик, понимая, что погряз в этом деле по самую макушку.

— Мне интересно, какой дурак вам это принёс? — между прочим, спросил мужчина, заглядывая за шкаф и с сожалением замечая, что там ничего больше нет.

— Мартино, — обречённо произнёс старик.

— Я же говорю, что дурак, — кивнул головой мужчина, — мне не хочется надеть на тебя кандалы старик, но впредь будь осмотрительней.

Он опустил во внутренний карман серебро и драгоценности, а картину снова завернул в простынь и взял под мышку.

— Это я забираю с собой, — сообщил он старику, и тот, закрыв за незнакомцем входную дверь, посчитал, что легко отделался.

***

Истекая кровью, Ламбре едва вынырнул из воды, и Шанталь, выпучив глаза от ужаса, тащила его, что есть мочи, на борт катамарана. Увидев рваную рану на плече, она пришла в себя и вытащила из сумки бинт и ножницы. Кое-как стащив с него гидрокостюм, она обрезала рукав рубашки, залепила рану и забинтовала её.

— А где Мурик? — спросила она, спохватившись.

— Я не знаю, — угрюмо ответил Ламбре.

— Как не знаешь? — опешила Шанталь.

— Так! — воскликнул Ламбре и, взглянув на Шанталь, добавил: — Он напал на меня сзади и ударил меня ножом.

Шанталь непонимающе на него смотрела, ожидая каких-либо объяснений, но Ламбре не собирался ничего комментировать, а отошёл на нос катамарана и включил кап. Шанталь обиделась, а если бы подошла ближе, то увидела бы на экране капа его шефа, начальника бюро расследований Совета Наций Максимилиана Броннера. Ламбре доложил о происшествии, беспристрастно, как учили, только факты.

— Где Мурик сейчас? — спросил Броннер и Ламбре, немного растерявшись от вопроса, сообщил: — Я не знаю.

— Дело в том, — сообщил виртуальный Броннер, — что тебя, возможно, ранил не Мурик. Ты сами видел, как он на тебя напал?

Ламбре понял, что допустил ошибку, как мальчишка. Густо покраснев, он ответил шефу: — Нет.

Хорошо, что камера не передаёт все цвета, иначе его смущение заметил бы шеф. Хотя, если судить по его скептической улыбке, шеф всё прекрасно понимал и обошёлся только одной фразой:

— Найди его.

Ламбре выключил кап и в совсем расстроенных чувствах вернулся к Шанталь.

— Что случилось? — спросила она, вглядываясь в его лицо.

— Мне нужно спуститься под воду, — сообщил Ламбре.

— Что ты там будешь искать? — спросила Шанталь.

— Мурика, — сердито бросил Ламбре.

— Гильберт, это неразумно, — возразила Шанталь, — ты ранен, нужно вызвать помощь.

Ламбре не ответил и молчаливо одевал гидрокостюм. Шанталь, видя, что уговоры не повлияли на Ламбре, принялась натягивать на себя костюм.

— Ты не пойдёшь! — предупредил её Ламбре.

— Не тебе решать, — возразила Шанталь, — я отвечаю за безопасность.

Они одновременно погрузились в воду. Шанталь включила мощный фонарь и принялась методично водить ярким лучом вокруг. Дома внизу отбрасывали вычурные тени, которые не добирались до дна, теряясь в голубом мороке, неподвластные яркому свету.

Нигде не наблюдалось никакого тела. Если Мурик потерял сознание, то он, скорее всего, всплыл бы, но весь район всё равно подвергли тщательной проверке. Правда, оставалась вероятность, что он застрял где-то в квартире, и они снова подплыли к дому номер двадцать два.

В квартире номер семь, которую Ламбре посетил во второй раз, кроме поднятой мути, ещё не осевшей на пол, ничто не напоминало о вторжении, а комнаты оказались пусты. Выбравшись из квартиры, Шанталь посветила фонарём вокруг, но снова безрезультатно, так как никаких явных следов наличия человека не наблюдалось.

Ламбре с сожалением констатировал, что Мурика ему не найти и это сильно его огорчило: он представил лицо своего шефа, Максимилиана Броннера, от вида которого любое молоко скисло бы преждевременно.

Встряхнув головой, чтобы избавиться от вида лица начальника, Ламбре увидел поднимающиеся снизу пузырьки. Предупредив Шанталь жестом, Ламбре опустился вниз и увидел, что пузыри появляются из окна подвальной части дома. Приблизившись, он взялся за раму, которая отвалилась, оставшись в руке Ламбре.

Шанталь посветила фонарём, и Ламбре увидел, что это не окно, а вход в подвал, в верхней части которого собрался воздух. Ступеньки под углом в сорок пять градусов вели вниз, где находилась полуоткрытая дверь, из которой выкатывались редкие шарики воздуха.

Они опустились вниз, и, открыв дверь, попали в затопленную галерею, под потолком которой находились длинные воздушные пузырьки, серебристые в лучах фонаря, которые цепочкой тянулись дальше, в тёмную глубину галереи.

Обменявшись жестами с Шанталь, Ламбре двинулся дальше, проплыв вперёд не меньше метров тридцать, пока снова не упёрся в дверь, на этот раз закрытую. Дверь оказалась железная, краска которой лохмотьями слезла с металла и висела рядом укрытая водорослями, для которых она показалась почему-то вкусной.

Ржавая дверная ручка, за которую ухватился Ламбре, не поворачивалась, но дверь сдвинулась с места, повиснув на одной петле. Дальнейшие усилия Ламбре не пропали даром, так как вторая петля отломилась, и дверь свалилась вниз, чуть не придавив ноги новоявленного Геракла.

За дверью лился свет, падающий сверху.

Они поплыли вперёд, подсвечивая фонарём, пока не оказались в колодце, наполненном водой, верх которого светился круглым пятном. Ламбре поплыл вверх и вынырнул, собираясь осмотреться, но не успел: сверху на него обрушился удар.

Он пришёл в себя от того, что его хлестала по лицу Шантраль. Он не успел увернуться от последней оплеухи и только воскликнул, защищая себя руками:

— Больно!

— Идиот, — воскликнула Шантать, и такой раздражённой Ламбре никогда её не видел: — Ты что, не видел, что на тебя летит ведро?

Ламбре посмотрел вверх и увидел, что они находятся в каменном колодце, а вверху синеет клочок неба, разрезанный пополам воротом от колодца. Железная цепь, сброшенная сверху, тонкой нитью свисала вниз.

Ламбре, схватившись за цепь, принялся карабкаться вверх, упираясь ногами в камни кладки. Шанталь осталась внизу, ожидая, когда Ламбре взберётся наверх. Задыхаясь, Ламбре перевалился через обрамление колодца наружу и крикнул вниз: — Держись!

Шанталь оседлала деревянное окованное ведро и уцепилась за цепь. Ламбре, напрягая все силы, принялся крутить коловорот, поднимая девушку и полное ведро, которое Шанталь не додумалась освободить от воды.

— Помочь! — раздался голос рядом и Ламбре автоматически кивнул. Крутить стало легче, и через несколько мгновений Шанталь перевалилась через колодец.

— Где мы? — спросила Шанталь и Ламбре оглянулся. То, что он увидел, его поразило, а ещё больше поразил ответ его помощника, которого он только сейчас рассмотрел.

— Мы на рынке Шампо, — сказал тот, оглядываясь, и добавил: — Меня зовут Мартино.

— Гильберт, — машинально ответил Ламбре, рассматривая круглое здание с куполообразной крышей, покрытой железом.

Большие двери, с арками наверху, оставались открытыми и оттуда выливались пульсирующие струйки народа. Что больше всего поразило Ламбре, так это одежда окружающих людей: все как будто вырядились на маскарад, настолько старинными показались ему наряды. Слева, немного дальше, виднелась красивая трёхэтажная ажурная церковь, которую он где-то видел на картинках. Видимо, Шанталь оказалась проворнее, так как она спросила: — Какой нынче год?

— Тысяча восемьсот четырнадцатый, насколько я помню, — удивлённо сказал Мартино, так как тоже рассмотрел новоявленных знакомых и их водолазные костюмы, а особенно ласты, его весьма удивили.

— Держитесь меня, не пропадёте, — заявил он и свистнул. Откуда-то вывернулся лохматый и грязный мальчишка, в рваном цилиндре, который уставился на них, слушая между тем, что говорит ему на ухо Мартино. Через мгновение он скрылся и вскоре показался снова, ведя за собой двух женщин в длинных, до пят, серых платьях, на голове которых красовались пёстрые платки, накрученные на волосы, как коконы.

— Держитесь возле мальчишки, а то вас заметут ажаны, — предупредил Мартино и вместе с женщинами нырнул в толпу, которая начала собираться возле Ламбре и Шанталь. Особенно рассматривали Шанталь и её облегающий костюм, а мальчишка, сняв свой цилиндр, принялся орать на всю площадь:

— Уважаемая публика, мсье, мадам и мадемуазель! Перед вами водяные люди из России, которые живут в казаках и портят морские корабли генерала Наполеона! Не жалейте свои су, такого вы не увидите нигде!

«Какие казаки, какая Россия?» — подумал Ламбре, в недоумении оглядываясь вокруг себя. Мальчишка кричал и ходил по кругу с цилиндром в руках, а зрители бросали в цилиндр монеты. Ламбре, бросив взгляд на толпу, увидел, что Мартино и женщины, точно быстрые змеи, шныряют между людьми.

«Что они делают?» — удивился Ламбре, понимая, что их используют, как диковинку, чтобы немного собрать денег. Впрочем, он не отказывался помочь этим людям, судя по одежде, очень бедным, поэтому усердно кланялся в разные стороны, демонстрируя на своём лице улыбку.

Шанталь, подыгрывая ему, посылала рукой воздушные поцелуи и откровенно смеялась над его попытками понравиться зрителям.

Смущало одно: как они попали в тысячу восемьсот четырнадцатый год. Ламбре читал иногда разные фантастические книги, но четко знал, что таких путешествий в прошлое быть не может, только стоящие перед ним люди в старинных костюмах говорили о обратном.

Внезапно что-то произошло, так как какие-то люди схватили Мартино и женщин, а мальчишка, подхватив цилиндр, скрылся в толпе. К Ламбре и Шанталь подошёл высокий мужчина с выразительными бакенбардами и кудрявой не покрытой головой, который схватил Ламбре за руку и сообщил:

— Вы арестованы!

— За что? — спросил Ламбре, но высокий мужчина не удосужился ответить, а подошел к Шанталь и повторил сказанное ему: — Вы арестованы, мадам!

— Прощай, мой друг! — воскликнул подошедший в сопровождении двух мужчин Мартино, и принялся обнимать Ламбре, пуская слёзы. Ламбре слегка смутили эти проявления любезности и слегка отстранился, но бедный Мартино, всё так же тискал его в объятиях.

Их отвели в какое-то мрачное здание, где разлучили и каждого завели в разные комнаты.

— Обыщи его, — сказал высокий мужчина и его помощник, угрюмый малый, вывернул карманы костюма. К удивлению Ламбре, там оказалось несколько блестящих цепочек, часы и какой-то перстень, а во втором кармане целая пачка каких-то ценных бумаг, неизвестно откуда взявшиеся там.

— Меня зовут Эжен-Француа Видок, — сказал мужчина и посмотрел в глаза Ламбре: — Откуда у вас эти вещи?

— Я не знаю, — честно сказал Ламбре и добавил: — Это не моё!

— Все так говорят, — сказал Видок и спросил: — Откуда вы знаете Мартино?

— Я его не знаю, — возразил Ламбре, но видя, что Видок снисходительно улыбается, сказал: — Я только что с ним познакомился.

— И сразу подрядился тырить веснухи и сверкальцы[19], — спросил Видок, разглядывая часы и перстень.

— Я не знаю, о чём выговорите, — возразил Ламбре, понимая, что влип в какую-то историю.

— И маруху свою не знаешь? — спросил Видок, презрительно глядя на Ламбре.

Взяв гусиное перо и бумагу, он принялся записывать всё, что рассказывал ему Ламбре, а потом посыпал написанное песком и постучал в стенку. На его стук появился знакомый угрюмый малый, которому Видок сообщил:

— Отведите его в суд.

— Куда вы девали Шанталь? — спросил Ламбре и Видок криво улыбнулся.

— Так, всё-таки, свою маруху ты знаешь, — сказал он и коротко бросил: — Её отправили в тюрьму Сен-Лазар.

Ламбре повели по каким-то улицам Парижа, которые он мог знать только по истории, и завели в здание суда, где одинокий судья в парике, прочитав бумаги, которые подал ему сопровождающий Ламбре ажан в форме, тут же вынес приговор:

— Именем французского народа за ваши преступления вам отсекут голову на публичном месте. Сейчас вас отправят в тюрьму Консьержери на набережной Орлож.

Он захлопнул дело и ушёл в боковые двери, а ажан и угрюмый помощник Видока повели его снова по улицам, пока не добрались до площади с высокой колонной, на которой вверху стояла дева с голой грудью. В руках дама держала лавровые венки, сложив медные крылья за спиной.

Впереди показался мост через Сену, перебравшись через который, они очутились возле длинного здания с двумя круглыми башнями посередине, и одной справа, а угловую, квадратную, венчала восьмиугольная обзорная башенка.

Ламбре завели в здание через какие-то ворота, где его принял тюремщик, который сразу же завел его в камеру с единственным окном, заделанным решёткой. На прикованной кровати лежал тюфяк, набитый соломой, на который Ламбре упал и сразу же заснул.

Проснулся Ламбре оттого, что кто-то его тормошил. Открыв глаза, Ламбре понял, что уже утро, а перед ним стоял монах и перебирал чётки.

— Мужайтесь, Ламбре! Час искупления настал, — сообщил монах, а стражник, стоящий у двери, спросил: — Не угодно ли вам рюмку рома или закурить?

Ламбре отказался, удивляясь тому, что ему предлагают закурить, а монах, сообщив: «Помолимся богу», — стал на колени и принялся громко шептать молитвы. Закончив, он поднялся с колен и равнодушно вышел из камеры. Ламбре надели наручники и вывели во двор, после чего долго ожидали какого-то чиновника. Наконец появился заспанный канцелярист, который скомандовал: «На площадь Согласия!»

Ламбре посадили в закрытый экипаж с двумя стражниками, и тот отправился в путь, стуча колёсами по булыжникам. Когда экипаж остановился, Ламбре услышал какой-то гул, а выйдя наружу, увидел большую площадь запруженную народом и гильотину, устроенную на возвышающемся помосте.

«Так не может быть», — ужаснулся Ламбре, понимая, что всё всерьез и через несколько минут он распрощается с жизнью.

«Так не может быть!» — думал он, понимая неотвратимость происходящего. Его потащили к помосту, так как его ноги отказались ему повиноваться и неосознанно растягивали последние минуты жизни.

«Так не может быть!» — кричало всё внутри, сопротивляясь происходящему, возмущаясь несправедливостью и содрогаясь от ужаса смерти.

Ему дали поцеловать крест, которого он с надеждой коснулся губами, надеясь на чудо, но чуда не произошло, и его положили на лавку, удерживая сзади, а голову прижали верхней планкой.

То, что говорил человек, стоящий рядом, Ламбре не понимал и уловил только лёгкий свист, отчего весь мир перевернулся в глазах, а он, лёжа в корзинке с соломой, с удивлением смотрел на яркое небо и торчащую из-под поднятого ножа, обрубленную шею, истекающую кровью.

***

Мурик чувствовал себя вполне сносно, и рана на голове подсохла, но виде не показывал: несомненно, что за ним следят и не нужно врагу показывать свою готовность к борьбе. А в том, что ему придётся бороться за свою жизнь, Мурик не сомневался, только беспокоило одно обстоятельство: что от него хотят?

Он вспоминал недавние расследования, проведенные им, но среди них не нашёл ни одного, за которое его нужно бить по голове. Что же касается других жизненных ситуаций, то можно сказать, что их у коронера не имелось, так как кроме работы Мурика что-либо другое не интересовало.

Он прервал размышления, так как дверь открылась, и на пороге появился высокий мужчина в халате и медицинской маске, который подошёл к кровати и, нагнувшись, спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Сказать хорошо вы сочли бы ложью, — сообщил Мурик, наблюдая реакцию пришедшего мужчины, но так как его лицо скрывала маска, то что-либо узнать Мурику не удалось. Его голос показался знакомым, но привязать его к зрительным образам, возникшим в голове, Мурик не смог.

— Извините, но мои идиоты понимают всё буквально – у меня и в мыслях не было намерения сделать вам больно, — сказал мужчина, но его слова расходился в намерениях с интонацией голоса – с Муриком поступили именно так, как задумал этот человек.

— Что вы от меня хотите, мсье ...

— Называйте меня мистер Икс, — сказал мужчина, и его лицо засветилось улыбкой, которую Мурик увидел даже под маской.

— Я хочу, — продолжил мистер Икс, — чтобы вы рассказали мне о расследовании данного дела, и мы с вами разойдёмся красиво.

Мурик не поверил своему гостю, но вида не подал, а только уточнил:

— Какая часть нашего расследования вас интересует? — спросил он у новоявленного опереточного героя.

— Расскажите всё, а я выберу то, что мне нужно, — сказал мистер Икс.

Мурик пытался по акценту определить, откуда его собеседник, но мистер Икс безукоризненно владел «универом», так что коронеру не оставалось ничего другого, как начать рассказывать о расследовании. Если сказать по-честному, то в расследовании никакой секретности не имелось, и Мурик с чистой совестью всё рассказал. Мистер Икс слушал внимательно, не перебивая, и не задавал наводящих вопросов, а когда Мурик закончил свой рассказ, он спросил:

— Как вы думаете, что ищет преступник?

— Если я это узнаю, расследование, возможно, закончится, — развёл руками Мурик.

— Я вам не верю, — сказал мистер Икс и поднялся со стула, на котором он сидел.

Когда за ним закрылась дверь, Мурик вздохнул, ясно понимая, что всё только начинается. Как будто в подтверждение его мыслей, в коридоре послышался топот ног и в комнату вкатили кровать, на которой лежал забинтованный человек.

***

Ламбре лихорадочно вдохнул воздух и открыл глаза. Над ним белел потолок, а не голубое небо, и Ламбре возбуждённо протянул руки, ощупывая голову. Цела! Он не понимал, как он избежал казни, так как собственными глазами видел обрезанную шею своего собственного тела.

«Я жив!» — словно молния, поразила его мысль, и он чуть не вскочил из кровати, но острая боль, отозвавшаяся в шее, остудила его рвение, напоминая о том, что недавно он был без головы.

Ламбре медленно ощупал шею, с замиранием сердца ожидая шва, которым ему пришили голову, но ничего не нашёл, а шея оказалась первозданно чиста. Боль, оставив шею, переместилась на черепушку в верхнюю её часть, и Ламбре понял, что рана находится на темечке, а его шею никто не трогал.

«Мне, что, всё это показалось?» — медленно прозревал он, вспоминая, как они оказались в колодце с Шанталь, а потом перенеслись в древний Париж.

«Вероятно, меня саданули в колодце, отчего я потерял сознание и мне мерещился старый Париж», — решил Ламбре и забеспокоился о Шанталь, так как с ней могли поступить так же, как с ним.

Горячечное состояние постепенно уступило место разуму, и Ламбре осторожно повернул голову, оглядываясь вокруг. Первое, что он увидел, оказались глаза Мурика, которые смотрели на него с удивлением. Ламбре не поверил своим глазам:

— Михаль Васильевич? — спросил он, перевирая имя шефа, и ущипнул себя, опасаясь, что тот ему кажется.

— Что с тобой? — спросил Мурик, осматривая его забинтованную голову.

— То же, что и с вами, — улыбнулся Ламбре, глядя на забинтованную голову Мурика. Он рассказал о том, как они искали Мурика, и попали в водяной туннель, в котором его шарахнули по голове.

— А где Шанталь? — спросил Мурик и Ламбре сообщил ему о своём беспокойстве за неё.

— Я думаю, что девочка умней тебя, — оскорбляя его, сказал Мурик, размышляя о своём. Ламбре на него не обиделся, тешась тем, что, возможно, Шанталь удалось улизнуть от его похитителей.

— Похитившие нас люди почему-то интересуются этим делом, — сказал Мурик и добавил: — Я им всё рассказал, и если тебя будут допрашивать, расскажи, что знаешь.

Мурик упал в глазах Ламбре, но, здраво рассудив, он понял, что шеф поступил правильно: если эти люди убили Сотникова, первую жертву в Киеве, и мадам Рекамье, вторую жертву в Версале, то, что им стоит укокошить заодно и коронеров, занимающихся этим делом. И концы в воду!

Ламбре представил, как его труп плавает под водой и разлагается на корм рыбам, отчего ему сразу сделалось нехорошо, и он подумал, что его начальник тысячу раз прав. Его размышления прервал шум в коридоре, как будто несколько слонов протопали рядом с их комнатой.

Через мгновение двери раскрылись и появились несколько человек в масках. Увидев забинтованных людей, лежащих на кроватях, они отошли в сторону, и в комнату ворвалась живая Шанталь, которая сразу же определила, где лежит Ламбре, и бросилась к нему.

— Что с твоей головой? — заботливо спросила она и, на попытку Ламбре подняться, сказала ему: — Лежи, лежи!

— Привет, Мишель, — улыбнулась она Мурику, и тот расцвёл встречной улыбкой. В дверях показался сам начальником бюро расследований Совета Наций Максимилиан Броннер в костюме с иголочки и неизменных роговых очках с тёмными стёклами.

— Как вы? — спросил он и, не ожидая ответа, кивнул людям в масках: — Выносите их.

— Я сам могу идти, — возразил Мурик и поднялся с кровати.

Ламбре, к сожалению, оказался не готов идти и его, вместе с кроватью, вынесли бойцы спецназа, а рядом, как курица с золотым яйцом, кудкудахтала прекрасная Шанталь, провожая своего героя к магнетику.

Как оказалось, она же и вызвала на помощь Максимилиана Броннера, после того как Ламбре стукнули и выдернули из колодца. Водяной туннель соединялся со зданием на берегу, где держали пленников. Их тюремщиков не нашли, так как они каким-то образом пронюхали о том, что прибывает сам начальник бюро расследований, и исчезли бесследно.

***

Пятого апреля 1812 году наследный шведский принц Карл-Юхан, бывший наполеоновский генерал, но перешедший на сторону союзников во главе с Россией, подписал с последней секретное соглашение, по которому принц обещал поддержку России в войне против Наполеона и подтверждал права России на Финляндию и Аланские острова. Взамен Россия поддерживала отторжение Норвегии от Дании и присоединение её к Швеции.

В результате проигрыша войны Наполеоном, Дания, его поддерживающая, проиграла, и 14 января 1814 года подписала «Кильский мир», по которому Норвегия отходила Швеции, а Дании получала шведскую Померанию и остров Рюген.

Но норвежский народ не желал присоединения к Швеции, и тут, кстати, появился лидер, который на гребне народного гнева стал во главе сопротивления осуществлению пунктов Кильского мира.

Им оказался не кто иной, как принц-регент Христиан-Фридрих, которого народ прочил в короли Норвегии. 10 апреля 1814 года в городе Эйдсволле состоялось Учредительное собрание, на котором Норвегию провозгласили независимым государством.

В ответ на это шведы отправили в Норвегию тридцати тысячную армию, чтобы принудить норвежцев к подчинению Швеции. Карл-Юхан требовал от России и Англии, как союзников, помощи в войне с Норвегией, но Александр I не желал прослыть жандармом Европы и послал генерал-майора Михаила Фёдоровича Орлова уладить сложный международный конфликт.

Такие обстоятельства требовали скорейшего отъезда Орлова из Парижа, и он, вытребовав шестимесячное жалование, помчался к Эмилии Моризо. Эмилия по памяти делала наброски его портрет, когда он, без стука влетел в дом и прижал её к себе, всю измазанную краской и мелками.

— Мылый, — смеясь, отстранилась она, — позволь я переоденусь.

— Я тебе помогу, — сказал Орлов, провожая её на второй этаж, где помог только раздеться. Они исступлённо занимались любовью, лаская друг друга, как в последний раз. Словно что-то почувствовав, Эмилия, когда они остановились, тяжело дыша, тревожно спросила:

— Что-то случилось?

— Да, — не скрывал Орлов, — я вынужден буду уехать на время по государственным делам, а потом вернусь и заберу тебя в Россию.

— Я там замёрзну, — прошептала Эмилия, наслушавшись о России от соседей.

— Глупенькая, — сказал Орлов, — я всегда тебя согрею.

Они грели друг друга некоторое время, сожалея о том, что придётся расстаться на долгое время. Орлов оставался необычайно нежным, целуя её всю, а она смотрела на него во все глаза, чтобы запомнить, запечатлеть в памяти и не забыть

— Ты останешься на ночь? — спросила она с надеждой.

— К сожалению, нет, — сообщил Орлов, поднимаясь. Он вытащил из кителя кошелёк и положил его на столик.

— Этого хватит на некоторое время, а из Копенгагена я пришлю ещё, — сказал Орлов, обнимая Эмилию.

— Мне будет не хватать тебя, а не денег, — прошептала Эмилия, впиваясь в его губы. Когда они, раскрасневшиеся, спустились вниз, их ожидал сюрприз. В кресле у окна сидел Эжен-Француа Видок собственной персоной, который, увидев их, поднялся и произнёс:

— Дверь оказалась открыта, и я подумал, что не мешает посторожить, прежде чем вы придёте.

Орлов и Эмилия находились в замешательстве от такого сервиса, а Видок сообщил:

— Мы поймали злодеев, которые вас обокрали. Если хотите их видеть, сегодня на площади Революции им отрубят головы.

— Освободите меня от этого зрелища, — с содроганием ответила Эмилия.

— К сожалению, все ваши деньги преступники пустили на ветер, — сообщил Видок и опустил руку в карман, — а из сокровищ остался вот этот перстенёк.

С этими словами, он, словно в насмешку, положил на стол перстень из светлого металла, в котором ни золота, ни серебра никакой ювелир не найдёт.

— Спасибо вам, — сказала Эмилия, — и более вас не задерживаю.

Видок склонил голову и, не глянув на Орлова, вышел через дверь.

— Неприятный тип, — заметил Орлов.

— Отчего же, — возразила Эмилия, — он сделал, что мог.

Она взяла перстень на столе и надела его на мизинец Орлова.

— Вот и всё, что я могу подарить тебе на память, — сказала Эмилия, и добавила: — Между прочим, этот перстень наследственный – когда-то его носила ваша царица Елизавета.

Орлов не стал возражать Эмилии, что царицы не носят таких перстней, а только прижался губами к её рукам и сказал, глядя ей в глаза:

— Помни всегда, что я тебя люблю, моя царица!

***

Несколько недель спустя бравый офицер остановился возле крыльца у дома Эмилии Моризо и постучал в дверь. На его стук вышел высокий мужчина и спросил офицера:

— Что вам угодно, мсье?

— Генерал-майор Орлов просил передать деньги для мадам Эмилии, — бодро доложил офицер, вытягивая из-за пазухи тугой пакет.

— Доложите генералу, что Эмилия Моризо в его деньгах более не нуждается, — сказал высокий мужчина и закрыл перед офицером дверь.

Обескураженный офицер, засунув пакет за пазуху, покачал головой, прошептав про себя: «Вот так дела!» — потом взмахнул хлыстом, и молодой конь резво взял с места.

— Кто там стучал? — спросила Эмилия, отрываясь от полотна, на котором блестел мокрыми красками красивый генерал.

— Разносчик пива, — сказал Видок, закрывая дверь.

— Ах, как я жду хоть какую-то весточку от Мишеля, — вздохнула Эмилия.

— Боюсь, что этот русский генерал вас бросил, дорогая Эмилия, — сказал Видок.

— Не будьте таким злым, Эжен, — возразила Эмилия, — вам это совсем не идёт.

***

Когда Орлову доложили об ответе, он не поверил, но сразу узнал Видока в описываемом господине, и это знание погрузило его в горькие размышления о том, что его так быстро забыли. Думая, что он отвергнутый, Орлов не осмелился напоминать о себе, несмотря на то, что ещё два года служил во Франции.

Эпизод третий. Сестра Даша

Страшная стала Москва-матушка! И не матушка вовсе, а злая мачеха, которая своих детей, москвичей, превратила из добрых, хлебосольных и ласковых в озлобленных на всех, никому не доверяющих и перепуганных до смерти. Причём, смерть ходила за каждым, невзирая на бывшие регалии и звания, а скорее, наоборот, награждая собой титулованных.

Город в одночасье стал неряшливым, некогда нарядные особняки, как будто само собой осунулись и облупились, обнажая под штукатуркой израненные бока из красного кирпича. Москва, словно вымершая, затаилась, а тишину нарушали горластые, наглые и скорые на расправу. Вечерами и тут и там слышалась перестрелка, а фонари, потухшие с приходом татей, лишь пугали своими силуэтами в темноте.

Как только переставали ходить трамваи, и наступала тёмная ночь, привычно начинали свою работу неразговорчивые чекисты и налётчики. И от тех, и от других спасения нет, разве что бежать из Москвы, куда глаза глядят, да и то, на дороге поймают и прирежут, чтобы никто не трепыхался напрасно. Нет защиты в это страшное время, и в ужасе стынет кровь обывателя, так как дьявольские времена настали. Нелегкие испытания для людей послал на Землю Спаситель, чтобы проверить крепость их веры.

На втором этаже красивого особняка, по Никитскому бульвару, который, после смерти родителей, принадлежал сёстрам Хоменковским, обосновался отдел какого-то железнодорожного министерства, который, вытесняя их постепенно, занял флигель и часть первого этажа, оставляя им только три комнаты.

Однажды, в начале октября, уполномоченный данной конторы, в толстовке и круглых очках, появился без стука на пороге их комнаты, и, сунув Даше в руки какую-то бумажку с жирным чернильным штампом, предупредил, что они должны к концу месяца освободить оставшиеся комнаты «для революционных нужд пролетарского правительства».

— Знаю я, какие у них «нужды», — зло зашептала на ухо Вера, — водку жлуктают с самого утра, да свои революционные песни орут.

— Может, им, и правда, места не хватает, — возразила Даша, видя, что уполномоченный чувствует себя весьма стеснительно.

— Да, ну тебя, малахольную, — зашипела Вера на сестру, зная её сердобольный характер.

— Если желаете, я вам выпишу ордер на комнату в пролетарском общежитии, — сочувственно сообщил уполномоченный, но видя, что дамы не горят желанием кормить клопов, спешно ретировался.

— Что делать будем, сердешная? — смирившись с неотвратимым, спросила Вера, оседлав стул.

— К тёте Офелии едем в Одессу, — сказала Даша, наблюдая в окно, как уполномоченный засеменил во флигель, где занимал под свой кабинет спальню для гостей.

— Дашка! Ты с ума сошла ехать в такое время, в такую даль, — только и сказала Вера, понимая, что другого выхода у них нет. В Москве часто недоставало продуктов, которые дорожали непомерно, а чтобы выстоять очередь у лавки, то нужно занимать её с вечера или покупать припасы у мешочников втридорога.

С этого времени у них начался кошмар, который организовывала Вера, пытаясь выжать из данной ситуации хоть какую-то каплю стабильности в будущей жизни.

Не собираясь уезжать с голыми руками, Вера организовала в их квартире подобие мебельного салона, куда с утра до вечера приезжали покупатели и, поторговавшись, забирали то, что ещё осталось от мебели. От того, что дверью всё время хлопали, комнаты совсем выстудились, и Вера затопила печь, притащив дрова из сарая во дворе.

— А где мы будем спать? — робко спросила Даша, когда толстый крестьянин нагрузил на сани последнюю деревянную кровать, на которой они спали с Верой, так как поодиночке ночью оставаться боялись.

— В углу поспим на матрасе, — по-житейски просто ответила Вера, пересчитывая царские рубли и пряча их за пазуху, почему-то думая, что там их никто не отнимет. В итоге, далеко до последнего срока, их комнаты оказались пусты, а из посуды остались только серебряные ложки.

— А как мы будем кушать? — снова спросила Даша, наперёд зная ответ Веры, но та неожиданно сообщила:

— Здесь нам кушать больше не придётся.

Оторопевшая Даша смотрела на сестру и Вера объяснила:

— Мы сегодня уезжаем.

— Как? — растерянно спросила Даша.

— Что же мы даром помещение освобождаем! — возмутилась Вера и объяснила Даше: — Я сегодня к нашему уполномоченному ходила и потребовала бумагу на проезд до Одессы.

— И что?

— Дал, как миленький, — сказала Вера, вытягивая из-за пазухи бумагу, и, глядя на удивлённое лицо Даши, добавила: — У них же контора – железнодорожная!

Даша прочитала бумагу, прибитую всё той же грязной фиолетовой печатью, и подняла на Веру восторженные глаза.

— Верунчик, ты даёшь, — сказала она, вчитываясь в бумагу, а потом подняла удивлённый взгляд на Веру: — Мы что, едем втроём?

— Да, — сказала Вера и скомандовала: — Собирай вещи, через час приедет извозчик.

Даша не стала спорить и расспрашивать Веру о таинственном третьем пассажире, а принялась собирать вещи в чемодан.

— Ты что делаешь? — спросила Вера, глядя, как Даша пытается запихнуть в него свои вещи.

— Пакую вещи, — сообщила Даша и спросила: — А что?

— Возьми, вот, — сказала Вера и подала ей мешок.

— В нем же всё помнётся, — возразила Даша.

— А чемодан у тебя отберут через десять минут, — убеждённо сообщила Вера. Даше ничего не оставалось, как переложить свои вещи в мешок.

Кто-то постучал, и Даша пошла к двери. Открыв её, Даша увидела невысокую женщину средних лет в черном подряснике, опоясанном поясом, на котором висели чётки, а голову закрывал такой же чёрный апостольник, под которым угадывалась скуфейка.

— Верку позови, — властно сказала женщина, озираясь на голые стены. Даша потопала во вторую комнату и шепнула Вере: — Там к тебе какая-то монашка пришла.

— А Василиса! — воскликнула Вера, когда увидела женщину и троекратно с ней поцеловалась.

— Принесла? — спросила она, и Василиса вытащила из мешка чёрные одежды.

— Переодевайся, — приказала Вера, и Даша растерянно спросила: — Зачем?

Вера посмотрела на неё, как на юродивую и спросила: — Дашка, ты дура?

— Не богохульствуй! — грозно сказала Василиса, но по блеску её глаз Даша поняла, что у Веры с монахиней полное взаимопонимание. Видимо, она из ближайшего Никитского монастыря на их улице. Василиса помогла Даше облачиться в подрясник, на голову водрузила апостольник, а поверху надела пальто.

Одевшись, Даша увидела Веру, которая крутилась возле не проданного зеркала. Чёрная форма ей несказанно шла и если Вера хотела замаскировать в себе девушку, то церковные одежды делали обратное – в них она выглядела сексуально. Даша глянула на себя и увидела, что её бледное лицо только оттенялось апостольником, делая её загадочной.

«Напрасно мы вырядились», — с сожалением подумала она, но делать нечего: взяв мешки, они вышли на улицу дожидаться извозчика. Товарищ уполномоченный, подошедший к ним, чтобы выяснить, что делают монашки возле вверенного ему подразделения, с удивлением узнал Веру и Дашу, отчего у него полезли глаза на лоб.

— Вы куда? — спросил он, глядя на Веру: видно она вызывала в нём отнюдь не железнодорожные мысли.

— В монашки идём, — театрально закатив глаза, грустно сказала Вера и, глянув на уполномоченного, сказала:

— Извёл нас, ирод!

— Да я ... вы погодите ... мы в комитете как-нибудь решим ... — начал ответственный товарищ, но Вера поцеловала уполномоченного в щёчку и трагически сказала:

— Прощай, любимый!

Видимо, Вере роль так понравилась, что она пустила слезу, но продолжения спектакля не последовало, так как подъехал извозчик, и они забрались в бричку.

— Береги наш дом, — наказала Вера своему неожиданно созревшему любимому и Даша по его глазам поняла, что тот воспринимает всё всерьёз.

— Прощай, коварный обольститель, — никак не успокоившись, бросила Вера и, спрятавшись за Дашу, уткнулась в её плечо, сотрясаясь от смеха. Они приехали на Брянский вокзал и, расплатившись с извозчиком, потащились искать поезд. На перроне возле него толпилась куча народу, а поезд оказался набит народом.

— Господи прости! — сказала монашка и поперлась вперёд, выкрикивая во весь голос:

— Посторонись, Христа ради, родимые!

Какая-то дама в кожаной куртке и красной повязке на рукаве, увидев монашек, несмотря на свою пролетарскую принадлежность, сжалилась над ними и втиснула их в теплушку, где сестёр и Василису затолкали в угол, подальше от буржуйки. Все нары заняты пассажирами, так что они устроились в проходе, прижавшись друг к другу спиной.

Рядом с ними расположился молодой парень в солдатской шинели без знаков отличия, перепоясанной офицерской портупеей и ремнём через плечо. Из-за ворота шинели выглядывала вышитая украинская рубашка, непонятно откуда взятая в Москве. Довершая его несуразный образ, на голове у парня красовалась папаха-кубанка, верх которой подбили красным сукном.

— Барышни, вы замёрзнете напрочь, — улыбаясь, сообщил он Вере, — прячьтесь ко мне под шинель, вместе теплее.

Василиса неодобрительно посмотрела на попутчика и скорчила Вере предупредительную рожу. Та ответила аналогично, а парню улыбнулась и сказала:

— Мы, как-нибудь, сами!

Поезд, прогудев пару раз, застучал колёсами, успокаивая пассажиров, и те занялись самым необходимым, что присуще дорогам: разворачивали котомки и жевали, что Бог послал. В теплушке разнеслись запахи и Вера, не вытерпев, развязала и свой мешок, сунув Даше и Василисе по паре бутербродов с колбасой.

Глянув на попутчика, она сунула бутерброд и ему, несмотря на выразительные жесты Василисы. Тот поблагодарил и взял, а когда они прожевали бутерброды – высыпал из кармана пригоршню шоколадных конфет в бумажной обёртке, буркнув равнодушно: «Угощайтесь».

Их пару раз останавливали и выгоняли из вагона, проверяя документы. Попутчик, именующий себя Семёном, с интересом заглядывал через плечо в документ Веры, несмотря на то, что она, из баловства, переворачивала бумажку и прятала за пазуху. Видимо, он всё-таки вычитал документ, так как на лице у него на мгновение возникло недоумение, а вот проверяющие, увидев чернильную печать их уполномоченного, сразу возвращали бумажку, лишь мельком взглянув на монахинь.

Несмотря на то, что октябрь в этом году оказался необычайно тёплым, когда наступила ночь, неизбежные щели выдували помещение. К утру, Вера сама собой положила голову на грудь Семёна, а Даша и Василиса с двух сторон её так придавили, что ей стало не то что тепло, а жарко. Окружённый женщинами Семён представлял собой необычное зрелище, так что утром монахинь рассматривали не как служителей Богу, а как гарем данного мужского индивидуума.

Остановились на какой-то остановке. Семён, вытащив из мешка медный чайник и котелок, бросил: «Я сейчас», — и выпрыгнул из теплушки. Любопытный народ вывалил наружу, боязливо не отходя от вагона. Чтобы размять ноги, Даша поднялась и тоже соскочила на землю.

Было раннее утро. Солнце ещё не поднялось, и студёный воздух пронизывал до костей. На здании станции виднелась надпись «Брянск-Льговский». Вокруг бегали торговки с картошкой и огурцами. Даша собралась разнообразить их меню, купив горячей картошки, и уже выбирала опрятную торговку, как вдруг её остановил появившийся Семён.В руках он держал кипящий чайник и картошку в котелке.

— Зови Веру и Василису, — крикнул он Даше.

— Зачем? — не поняла она.

— Мы перебираемся в купе, — объяснил Семён и поторопил: — Быстрее, а то займут!

Вера предложение Семёна приняла с восторгом, а Василиса, пусть и недовольная, потянулась за ними. Они, действительно, поднялись в купейный вагон этого же поезда, и подобострастный проводник провел их в закрытое купе, где и оставил поражённых пассажиров.

Увидев, что монашки пялятся на него, Семён объяснил: — Вам это ничего не стоит, — но, поняв, что дамы не уловили смысла, растолковал ещё раз: — Я не хочу сидеть в купе с пьяными мордами.

Данный аргумент успокоил даже Василису, а Семён, разряжая обстановку предложил: — Давайте пить чай! — и высыпал из карманов горку конфет.

— Вы что, работаете на конфетной фабрике? — удивилась Даша.

— Да нет, — сказал Семён, — проходил мимо разграбленного магазина и нагреб в карманы.

Столь явное признание в краже развеселило компанию и все дружно засмеялись. Даже Василиса.

В следующую ночь Даша и Василиса спали внизу, а Вера и Семён, хихикая, шептались на верхних полках. Убаюканная стуком колёс, Даша заснула с теплой мыслью, что в мире всё не так плохо.

***

Не напрасно Вера боялась ехать на Украину, так как она в это время бурлила, как кипящий казан, наполненный до краёв. Не успела Центральная Рада провозгласить в Киеве независимость Украинской народной республики, как сбежавшие в Харьков коммунисты сформировали 2 января 1918 года Украинскую рабоче-крестьянскую республику.

Полковника Муравьева назначили командующим Восточным фронтом и под его начало отдали две армии под командой Ремнева и Берзина, с приказанием наступать на Киев. Муравьев, взяв Полтаву, двинулся к Киеву, сужая кольцо вокруг него.

Рабочие «Арсенала», узнав о наступлении коммунистов, подняли в январе восстание, которое жестоко подавил Симон Петлюра, удиравший от Муравьева из Гребёнки в Киев. Большевики с ходу заняли Дарницу, откуда начали обстрел Киева бронепоездом.

Возникли уличные бои с оставшимися в городе большевиками и петлюровцами. Используя отравляющие газы, Муравьев захватить мосты через Днепр и днепровские кручи. Войска Муравьева перешли Днепр в районе Печерска и накрыли сильным артиллерийским огнём центр города.

Полки УНР вынуждено оставили город, а вместе с ними отправилась вся Центральная Рада, во главе с председателем Грушевским. Сев на автомобили, они уехали в Житомир, а вскоре после этого в Сарны.

Муравьев устроил кровавую резню для офицеров, юнкеров, петлюровцев и монархистов в Киеве, отплатив за расстрел арсенальцев. Пойманных офицеров, несмотря на то, что большинство из них не принимали участия в войне с большевиками, расстреливали на месте или уводили в Мариинский парк, где во дворце располагался штаб Муравьева.

На площади перед дворцом их судьбу решал командарм Афанасий Ремнев, впрочем, ненадолго переживший свои жертвы: в апреле 1918 его расстреляли красные, так же, как и командарма – морфиниста Муравьева.

9 февраля 1918 года УНР подписала сепаратный мир с и Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией, весьма выгодный для Украинской республики, так как ей отходили западноукраинские земли. За то, что Германии и Австро-Венгрии окажет военную помощь Украинской народной республике, последняя должна, согласно тайному соглашению, поставить огромное количество хлеба и продовольствия, а также железную и марганцевую руду для союзников.

Опасаясь окружения, большевицкие войска покидают Киев, и первого марта 1918 года Симон Петлюра въезжает в свободный город. На железнодорожный вокзал прибывают вагоны с немецкими и австро-венгерскими войсками, которые, прежде всего, наводят на нём порядок и чистоту. Немцы и петлюровцы восстанавливают Украинскую народную республику, а Красная армия, ожесточённо сопротивляясь, к концу апреля покидает всю восточную Украину и Крым.

3 марта 1918 года советская Россия вынуждена подписать Брестский мир с Германией, Австро-Венгрией и Турцией, который гласил:

«МИРНЫЙ ДОГОВОР

МЕЖДУ СОВЕТСКОЙ РОССИЕЙ, С ОДНОЙ СТОРОНЫ, И ГЕРМАНИЕЙ, АВСТРО-ВЕНГРИЕЙ, БОЛГАРИЕЙ И ТУРЦИЕЙ, С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

3 марта 1918 г.

Статья I

Россия, с одной стороны, и Германия, Австро-Венгрия, Болгария и Турция - с другой, объявляют, что состояние войны между ними прекращено. Они решили впредь жить между собой в мире и дружбе.

Статья II

Договаривающиеся стороны будут воздерживаться от всякой агитации или пропаганды против правительства или государственных и военных установлений другой стороны. Поскольку это обязательство касается России, оно распространяется и на области, занятые державами Четверного союза.

Статья III

Области, лежащие к западу от установленной договаривающимися сторонами линии и принадлежавшие раньше России, не будут более находиться под ее верховной властью: установленная линия обозначена на приложенной карте...*, являющейся существенной составной частью настоящего мирного договора. Точное определение этой линии будет выработано русско-германской комиссией.

Для означенных областей из их прежней принадлежности к России не будет вытекать никаких обязательств по отношению к России.

Россия отказывается от всякого вмешательства во внутренние дела этих областей. Германия и Австро-Венгрия намереваются определить будущую судьбу этих областей по снесении с их населением.

Статья IV

Германия готова, как только будет заключен всеобщий мир и проведена полностью русская демобилизация, очистить территорию, лежащую восточнее указанной в абзаце 1 статьи 111 линии, поскольку статья VI не постановляет иного.

Россия сделает все от нее зависящее, чтобы обеспечить скорейшее очищение провинций Восточной Анатолии и их упорядоченное возвращение Турции.

Округа Ардагана, Карса и Батума также незамедлительно очищаются от русских войск. Россия не будет вмешиваться в новую организацию государственно-правовых и международно-правовых отношений этих округов, а предоставит населению этих округов установить новый строй в согласии с соседними государствами, в особенности с Турцией.

Статья V

Россия незамедлительно произведет полную демобилизацию своей армии, включая и войсковые части, вновь сформированные теперешним правительством.

Статья VI

Россия обязывается немедленно заключить мир с Украинской Народной Республикой и признать мирный договор между этим государством и державами Четверного союза. Территория Украины незамедлительно очищается от русских войск и русской Красной гвардии. Россия прекращает всякую агитацию или пропаганду против правительства или общественных учреждений Украинской Народной Республики.

Эстляндия и Лифляндия также незамедлительно очищаются от русских войск и русской Красной гвардии. Восточная граница Эстляндии проходит, в общем, по реке Нарве. Восточная граница Лифлявдии проходит, в общем, через озеро Чудское и Псковское озеро до его юго-западного угла, потом через Любанское озеро в направлении к Ливенгофу на Западной Двине. Эстлявдия и Лифляндия будут заняты германской полицейской властью до тех пор, пока общественная безопасность не будет там обеспечена собственными учреждениями страны.

Финляндия и Аландские острова также будут немедленно очищены от русских войск и русской Красной гвардии, а финские порты - от русского флота и русских военно-морских сил.

Статья IX

Договаривающиеся стороны взаимно отказываются от возмещения своих военных расходов, т.е. государственных издержек на ведение войны, равно как и от возмещения военных убытков, т.е. тех убытков, которые были причинены им и их гражданам в зоне военных действий военными мероприятиями, в том числе и всеми произведенными во вражеской стране реквизициями.

Статья X

Дипломатические и консульские сношения между договаривающимися сторонами возобновляются немедленно после ратификации мирного договора (...)

Статья XIV

Настоящий мирный договор будет ратифицирован (...) мирный договор вступает в силу с момента его ратификации».

29 апреля 1918 года гетман Скоропадский посредством бескровного переворота распускает Центральную Раду Украины, сменив болтунов во главе с Грушевским. Немцы, как будто сохраняя нейтралитет и не вмешиваясь, помогают Скоропадскому арестовать членов Центральной Рады.

Украинская народная республика прекращает своё существование, превращаясь в Украинскую Державу, во главе которой становится гетман Павел Скоропадский, бывший российский генерал, поддерживаемый немцами.

Такие события происходили вблизи Киева, а южнее, возле Екатеринослава, уже гулял по городкам и посёлкам посланный большевиками Нестор Иванович Махно, кусая немецкие и австро-венгерские войска. Будучи человеком весьма оригинальным, он не гнушался попавшими ему в руки царскими офицерами и расстреливал их пачками.

На юге Украины немецкие и австро-венгерские войска контролировали только большие города и немецкие колонии, а чуть в стороне любого чужака ожидали крестьянские вилы. Крестьянам не нравилось, что немцы выгребают у них хлеб до донышка, и до осени всю Украину охватили крестьянские восстания.

Революция, произошедшая в Германии, привела к тому, что она подписала Компьенское перемирие со странами Антанты, тем самым завершив Первую мировую войну. Украина автоматически освободилась от германских войск, уходящих домой, и гетман Скоропадский в ноябре 1918 года провозгласил Акт федерации, в котором он желал соединить Украину и белогвардейскую Россию в одно государство.

В пику ему в Белой Церкви появляется новое правительство во главе с Владимиром Винниченко, называемое Директорией. Восставшие войска под командованием Симона Петлюры через месяц взяли Киев, переместив туда правительство Директории УНР. Гетман Скоропадский, обмотав голову бинтами, в форме немецкого офицера бежал из Киева в Берлин.

Вот в такой обстановке жил Киев в 1918 году, и не напрасно Василиса предложила Вере и Даше переодеться в монахинь, чтобы сохранить себе жизнь.

***

Французские линейные корабли «Мирабо», «Дидро» и «Верньо» стояли на рейде Мудроса, морского порта на греческом острове Лесбос, когда 30 октября 1918 года представители Антанты и уполномоченные великого визиря и султана Мехмед VI Вахидеддина на борту британского линкора «Агамемнона» подписали акт капитуляции Османской империи.

По данному перемирию турки соглашались с оккупацией Константинополя и проливов Босфор и Дарданелла, к тому же, лишались огромной территории своего государства, но с победителями не поспоришь.

Сразу же после этого все корабли Антанты, находящиеся в Мудросе пошли в сторону пролива Дарданелла, чтобы проследовать в Константинополь.

Военврач Рене де Моризо стоял у борта, накинув фуфайку, и смотрел на рассыпающиеся перед могучим носом «Мирабо» мелкие волны, вряд ли способные причинить тяжёлой громаде металла какой-либо вред.

Носовая двенадцати дюймовая пушка, размером в несколько буксиров, по сравнению с человеком выглядела монстром, а два якоря на каждом борту, ставили на место любого, напоминая о ничтожности человека.

Моризо откровенно скучал на войне, и работа военного совсем не льстила его самолюбию, а всегда неожиданные смерти товарищей, даже от подхваченного гриппа, раздражали своей нелепостью. Будучи в строю с самого начала войны, он пресытился её прелестями, а вспоминал родной Невер, мечтая о тихом месте в маленьком городке, где-нибудь возле Бурже, на своём винограднике, а рядом с ним несуетливая жена, хорошо его понимающая и любящая. К сожалению ни жены, ни виноградника он не имел, так что мечтать ему не возбранялось, только голос за плечом прервал его размышления.

— О чём мечтаешь, Рене? — спросил Абель Жюль, командующий броненосцем, подходя сзади.

— Виноват, задумался, — вытянулся Моризо, но командующий похлопал его по плечу:

— Знаю, все устали, — он помолчал немного и добавил: — Мне тоже хочется тишины, где нибудь на винограднике.

Моризо вытаращил глаза от удивления: «Откуда он знает?» — на что Абель Жюль сам же и ответил: — На море все мечтают об одном.

Он посмотрел вдаль, немного постоял, а потом спросил: — Как больные?

— Всё в порядке, — доложил Моризо, напрягаясь.

— Хорошо, — сказал командующий и ушёл по палубе: маленький усатый человек, управляющий мощью в восемнадцать тысяч лошадиных сил.

Справа виднелись зубцы крепости на удаляющемся острове Бозджаада, а слева, вдалеке горбился остров Гёкчеада. Когда Моризо собирался спускаться вниз, в ординаторскую, над кораблём пролетел двукрылый самолет. Моризо, рассматривая отличительные знаки, задрал голову, а дежурный по палубе кричал издалека: «Вниз! Вниз!» Заработали зенитные пулемёты и сзади, за кормой, запоздало взорвалась бомба, но самолёт уже отвернул в сторону и улетел, испугавшись разрывов, преследующих его.

Рене спустился в кают-компанию, где нашёл отдыхающих от смены мичмана Ив Жиль Мара и лейтенанта Жан Ив Роллана, которые резались в дурачка.

— Привет Рене, — отозвался мичман Мар, и показал карты: — Не везёт мне сегодня.

— Зато тебе везёт с девушками, — парировал лейтенант Роллан и походил с козырной семёрки.

— Беру, — беспомощно ответил мичман. Лейтенант выбросил козыря и повесил мичману шестёрки.

— Садись, Рене, — подвинулся лейтенант, — а то мне с этим ловеласом скучно.

— Нет, мне больных обойти нужно, — сказал Моризо и лейтенант с сожалением хлопнул его по плечу.

Возле его каюты его ожидал Себастьян с подносом.

— Мсье доктор, я вам принёс покушать.

Санитар Себастьян земляк Моризо из деревни близ Вьерзона. Он всегда, при случае, старался опекать «своего доктора». Моризо не разочаровывал земляка, принимая его мелкие услуги за должное.

Закусив консервированными бобами и отбивной, Моризо отправился к своим больным. Моряки, большей частью, оказывались простуженными или получали мелкие травмы при обслуживании оборудования, что, при наличии восемнадцати тысяч тонн железа на борту, – естественно. Остальных раненых оставили на борту крейсера «Дюге-Труэн», плавучего госпиталя возле острова Мудрос.

Самым тяжёлым больным был Эжен Марсо, которому отрубило два пальца при закрытии замка пушки. Чтобы уменьшить матросу боль, Моризо колол ему морфий. Осмотрев его руку, и заглянув в зрачки, Моризо оставил его, но его остановил оклик: — Доктор, а укол?

— Эжен, следует соблюдать дозу, — строго сказал Моризо.

Недовольный матрос, морщась, отвернулся к стенке.

***

Раздался сигнал и Мурик включил кап.

— Мсье Михаил собирайтесь, — не здороваясь, сообщил Максимилиан Броннер, возникнув перед Муриком в воздухе.

— Куда?

— В Нью-Йорк, — буркнул Броннер.

— Нью-Йорк под водой, — удивился Мурик.

— Не весь же, — возразил Броннер, — в Запад-Ориндж, — сообщил он и хотел отключиться. Смутно представляя, где находится Запад-Ориндж, Мурик, всё же, спросил: — Что там случилось?

— Нашлось орудие убийства и Ламбре тебя ждет. Только ты там аккуратно: местная община не очень жалует общественные службы и «world money[20] не разбрасывается. В общем, создай впечатление, — сказал начальник бюро и отключился.

Мурику ничего не осталось, как собраться и вызвать магнетик, чтобы отправиться в Северную Америку.

***

К вечеру второго дня поезд остановился на станции Зерново. Пассажиры высыпали из вагонов, пытаясь выяснить, насколько долго будет стоянка, но ничего вразумительного не услышали, пока кочегар с паровоза не объяснил, что дальше пути нет, а за пересечение границы отвечает уполномоченный.

Поиск ответственного товарища, именуемого «уполномоченный» ничего не дал, так как он или просто удрал, или на этой станции у него кончились полномочия. Что же касается машиниста паровоза, то тот сообщил, что он на пулемёт не поедет без разрешения немецкого коменданта, находящегося на хуторе Михайловском в трёх верстах от этого места.

Семён, повертевшись возле поезда, вернулся к вагону и сообщил Вере: — Зайдите в купе, закройтесь и никого не пускайте, пока я не вернусь.

А сам отправился к машинисту. Тот, услышав, что должен проводить Семёна на хутор Михайловский, категорически отказался, но Семён вытащил из кармана железный аргумент и объяснил машинисту, что он будет гореть в топке, если откажется. Машинист тут же решил, что должен помочь Семёну, и бодро зашагал по шпалам, изредка оглядываясь на него. Железный аргумент Семён спрятал в кустике, когда увидел впереди горящий костёр, а на путях пулемёт.

Подняв руки вверх, они подошли к патрулю и объяснили, что представляют пассажиров поезда, возвращающихся домой. Их послали на станцию хутора Михайловского в сопровождении двух немецких часовых. Когда пришли в комендатуру, долго ждали коменданта, который, как оказалось, выпивал в компании лейтенанта размещённой здесь роты. Порядком подвыпившие, они появились на пороге комендатуры и Семён вышел вперед, подавая свой паспорт. Вытянувшись во фрунт, он доложил:

— Herr Kommandant, der Bahnhof ist Zernovo Zug mit Passagieren nach Hause. Lassen Sie sie sich hier zu bewegen, in der St. Michael-Bauernhof[21].

— Sie bayerischen Akzent, Sie deutsch[22]? — спросил его комендант.

— Ja, Herr Kommandant, von Saratov. Außerdem landete ich an der Technischen Universität München[23].

— Wo gehen[24]?

— In Cherson, wo meine Werkstatt[25].

Комендант заглянул в паспорт и сказал, возвращая его:

— Freut mich, einen Landsmann, Herr Friedrich Schmidt zu sehen. Können Menschen führen[26].

Комендант козырнул и ушёл, сопровождаемый лейтенантом, а Семён, зашёл в дежурную часть к фельдфебелю, чтобы получить пропуск. Положив бумагу в карман, Семён отправился вместе с машинистом и двумя часовыми назад, к поезду. Оставив солдат у костра, Семён подобрал свой револьвер и вернулся к поезду.

— Ты, братец, заночуешь в Зерново, а завтра освободим вагоны, и уезжай с Богом.

Машинист засопел, но ничего не сказал. Ночь народ провёл в вагонах, а утром к колее подкатили местные подводы: торговаться за перевоз на хутор Михайловский. Семён, не торгуясь, взял первую, и по-джентльменски подсадил на них своих дам. За ними пристроились остальные возы, а в конце шли те, кто не хотел платить бешеные деньги за перевоз.

Машинист, прогудев на прощанье, резво укатил назад с полупустыми вагонами, так как пассажиров, желающих ехать в большевицкую Москву, в этом захолустье не наблюдалось. Когда подводы привезли пассажиров на станцию хутора Михайловского, их беды не кончились: всех загнали в бараки на карантин.

Немецкий комендант, свысока наблюдающий за происходящим, увидев Семёна, кивнул ему хлыстом, который он держал в руках, несмотря на то, что лошади рядом не наблюдалось.

— Sie können passieren, Herr Schmidt[27], — сказал он Семёну, указывая на поезд под парами, на который шла посадка пассажиров уже прошедших пятидневный карантин.

— Ich bin nicht allein, Herr Kommandant[28], — сказал Семён, показывая на трёх монашек.

— Sie Lovelace, Herr Schmidt[29], — усмехнулся комендант и милостиво разрешил Семёну забрать монашек.

— Быстрее, пока он не передумал, — шепнул Семен, оглядывая на Веру. Они понеслись к кассе, где им выдали билеты в одно купе и только когда они зашли в вагон и уселись, девушки облегчённо вздохнули.

— Спасибо вам, Семён, — проникновенно сказала Даша, — без вас нас бы мариновали здесь целую неделю.

— Не нужно меня благодарить, Даша, — сказал Семён, осматривая в окно перрон, — всё, что мы делаем для других, мы, прежде всего, делаем для себя.

— Ты знаешь немецкий язык? — подозрительно спросила Вера.

— Почему бы мне его не знать? — удивился Семён.

— Я слышала твою немецкую фамилию, — продолжила допрос Вера.

— У меня поддельный паспорт, — легко признался Семён. Даша сделала круглые глаза, а Василиса одобрительно улыбнулась Семёну.

— Ты плут! — воскликнула Вера.

— Вера, ты на сто процентов права, — согласился Семён и сказал: — Давайте пить чай.

Он залез в карманы шинели и вытащил две пригоршни конфет.

— Опять проходил мимо? — спросила Вера.

— Да нет, купил на станции, — сообщил Семён, а Вера подумала, что он врёт, так как на станции Зерново они никуда не ходили, а на хуторе Михайловском не имелось времени.

«Плут!» — с теплотой в душе констатировала она и успокоилась, с удовольствием глядя на Семёна, травившего байку про свою тётушку, которой, как она подозревала, у него не имелось.

***

«Мирабо» зашёл в порт Чанаккале, где оставили часть английских и французских войск. Доктор Моризо не сходил на берег, так как ему добавили больных с других кораблей, и поэтому времени на знакомство с городом не нашлось.

Больше всего хлопот доставляли больные гриппом, для которых выделили отдельное помещение, изолированное от других. Они таяли на глазах: вначале синий цвет лица, потом пневмония, а дальше кровавый кашель, остановить который не представлялось возможным. Моризо был бессилен что-либо сделать. Глаза больных матросов, смотревших на него с надеждой, вызывали в нем внутреннюю боль души, несмотря на то, что война его закалила, и он видел вещи, гораздо ужаснее.

Раздражало то, что болезнь возникала внезапно, и совсем здоровый человек мог на другой день умереть, напоминая другим о бессмысленности человеческой жизни перед хаосом окружающего мира. Несправедливо названная «испанкой», болезнь поражала все нации, не выбирая и не щадя никого.

За себя Рене не боялся – не потому, что бессмертен, или из-за того, что являлся врачом, а считал, что если умрёт, то умрёт на своем посту, как и следовало поступить человеку, давшему клятву Гиппократа.

По-прежнему донимал Эжен Марсо со своими пальцами. Во время обхода вновь потребовал укол, показывая руку в крови. Размотав бинты, Моризо понял, что рука вновь зашибленная, вероятно, специально. Перебинтовав, он поднялся, чтобы уходить, когда Марсо напомнил:

— Доктор, а укол?

— Уколов нет, кончились, — жестко сказал Моризо, и услышал, как моряк зло заскрипел зубами.

Тяжелее всего Моризо перенёс случай, когда один из матросов-близнецов Левевр заболел гриппом. Так случилось, что болезнь пристала к одному близнецу, а второго, почему-то, пощадила. Через несколько дней больной скончался, а его брат, которого болезнь не брала, весь почернел от горя. Его взгляд, которым он провожал Моризо, не давал ему спать по ночам.

В тот день он запланировал операцию.

Матрос жаловался, что у него в спине что-то «лишнее». Когда-то его ранили в спину, санитар наложил ему повязку, и рана зажила, но ощущение неудобства не проходило. Пальпация раны показала, что осколок остался внутри, и требовалось хирургическое вмешательство. Несмотря на то, что матрос не очень желал операции, её пришлось сделать. Моризо, уставший от операции, шёл в свою каюту, но удар в голову сзади вырубил его прямо перед дверью его каюты.

Когда он очнулся и открыл глаза, то увидел над собой лицо своего земляка, санитара Себастьяна, который, склонившись над ним, тихо спрашивал:

— Вы слышите меня, мсье Моризо?

— Помоги мне, Себастьян, — попросил Моризо и поднялся с помощью санитара. Голова болела, и когда он очутился в каюте, то сказал, присаживаясь на откинутую кровать:

— Себастьян, посмотри, что у меня там.

— Как же вы так неосторожно? — спросил тот и, не услышав ответа, сказал: — Я пойду и принесу медикаменты, чтобы обработать рану.

Когда Себастьян вернулся и принялся обрабатывать рану на голове, дверь отворилась, и на пороге появился капитан Дюрант, который молчал и стоял, прислонившись к стенке.

Моризо понял, что его позвал Себастьян. Капитана Дюранта прикомандировала на броненосец военная разведка, и он отвечал за секретность объекта, то есть за «Мирабо». Когда Себастьян обработал рану и вышел по знаку капитана, тот присел на кровать и спросил Моризо:

— Кто тебя ударил?

— Я не знаю, — честно ответил Моризо.

— Хорошо, Рене, забудь, — вздохнул капитан и спросил: — Как у тебя дела?

—Да не очень, — признался Моризо. Капитан Дюрант оказался хорошим собеседником, так как умел слушать и вскоре узнал от Моризо всё, что хотел. На прощание он похлопал его по плечу и сказал:

— Поправляйся, Рене, и не очень налегай на работу.

На следующий день Моризо узнал от Себастьяна, что арестован Эжен Марсо и матрос Левевр.

— Марсо ведь больной, — возразил Моризо, на что Себастьян ответил: — Симулянт он и наркоман.

Моризо не был уверен, что его ударил Марсо или обидевшийся за брата Левевр, и подумал, что он, возможно, действительно стукнулся сам, но его сомнения развеял сам капитан, который сказал, что Левевр признался в покушении.

— Я вас попрошу, не наказывайте его, — попросил Моризо, — у него от гриппа умер брат.

— Я знаю, — сообщил капитан, — но держать себя в руках нужно. Пусть посидит пару дней, подумает.

Он обернулся и уходил, когда его окликнул Моризо:

— А где Марсо?

— Марсо я отправил на место службы, — бросил Дюрант, — нечего ему в госпитале околачиваться.

***

В Западный Ориндж можно попасть, если выбраться из Нью-Йорка и ехать по 280 шоссе, идущему на северо-запад. Но сейчас эта дорога пересекает Западный Ориндж поперёк, упираясь с каждой стороны в Нью-Йоркское море. Узкая изогнутая лента, тянущаяся через кусочек Клифтона, Западный Ориндж, Шорт Хилс, Уоррен и Бриджоутер – вот и всё, что осталось от Нью-Йорка. Филадельфия, Балтимор, Вашингтон, Ричмонд и вся Флорида оставались под водой и неизвестно, появятся когда-либо снова.

Такие сведения Мурик легко почерпнул из своей карты, лежащей на письменном столе и, как оказалось, не первый раз востребованной для доброй службы.

Путешествуя на вызванном магнетике, Мурик рассуждал о последних двух делах, так и не раскрытых, как не пытался он подобрать ключи.

То, что убийства связаны с какой-то древней информацией, весьма ценной, не подлежало обсуждению, только странный невзрачный перстень не вписывался в собранную Муриком конструкцию. Возможно, он являлся каким-то ключом, знаком, который давал возможность узнать нужное у нужного человека, но дальше рассуждений дело не двигалось.

Требуемый дом находился в Нью-Джерси, Западный Оринж, на Кальвин-террасе 9, недалеко от индийской резервации Игл Рок. Двухэтажный дом с мезонином украшала выложенная из ракушечника веранда с дорожкой, усаженной по бокам цветами и с каменными ступеньками к двери.

Справа от входа стоял старинный уличный фонарь, который освещал по ночам маленький бассейн с фонтаном, льющим воду из пасти миниатюрного льва.

Крашеные кирпичи, желтые и тёмно-коричневые, прекрасно оттеняли окна и двери, создавая впечатление уюта и надёжности. По бокам дома ветвились высокие липы, распространяя вокруг медовые запахи и, казалось, что здесь не может произойти ничего необычного.

Мурик прошёлся на задний двор, где располагался ещё один, круглый бассейн для купания, хотя в сотне метров плескались волны Нью-Йоркского моря. Задумавшись, Мурик остановился, залюбовавшись далью, где катились волны Атлантического океана.

Из задумчивости его вывел голос Гильберта Ламбре.

— Мсье Мишель, вы хотите осмотреть место преступления?

Мурик попросил Ламбре рассказать, что он знал и тот доложил, что к хозяйке дома, Натали Орли, напросился странный тип, который покупал антиквариат. Когда она сообщила, что ничего продавать не собирается, он пристал к ней с требованием показать, что у неё есть. Натали послала наглеца подальше, но тот бросился на неё с длинным шилом.

Натали не растерялась, и швырнула его на пол, так как занималась в секции карате, а потом связала нападавшего ремнём. Прибывшие муниципальные служащие закрыли его в контейнере, так как тюрьмы здесь нет. Изъятое у убийцы шило Ламбре продемонстрировал в прозрачном пакетике.

— А где Натали Орли?

— Она у себя дома, — ответил Ламбре и добавил: — Отчёт я вам распечатал.

Мурик оставив Ламбре на улице, а сам поднялся по ступенькам дома и постучал. Через минуту появилась миловидная девушка с искренней улыбкой на лице, которая уставилась на Мурика. Тот представился и девушка сказала:

— Я всё рассказала вашему товарищу.

Мурик извинился и попросил Натали уделить ему несколько минут. Она двинула плечами и пригласила коронера в дом. Внутри жилище оказалось не хуже, чем снаружи и, удивительно, как оно сохранилось во время потопа, так как всё говорило, что дому не меньше, чем Мурику. Вероятно, его с любовью восстановили.

На большой стенке прихожей висело бесчисленное количество рамочек с фотографиями, и Мурик с любопытством остановился перед ними. Некоторые из фотографий оказались черно-белые и так выцвели, что на них едва угадывались контуры лиц и фигур.

— Это всё ваши родные? — не удержался Мурик.

— Да, — сказала Натали и спросила: — Будете пить липовый чай?

Мурик кивнул и внимательно всматривался в фигуры двух молодых бойцов у пулемёта Максим. Рядом висело фото молодого человека в военной форме возле старинного самолёта с двумя крыльями.

— Это мой прадедушка.

— Как его фамилия? — машинально спросил Мурик, как будто фамилия прадеда что-либо объяснила.

— Орлов, — ответила Натали, и Мурик запомнил, как всегда любил запоминать ничего не значащие факты.

— Я вас хочу спросить, Натали, — сказал Мурик, — у вас, ведь, имеются старые вещи, имеющие отношение к антиквариату?

— Вы тоже хотите, чтобы я вас скрутила? — захихикала Натали, ставя две чашки для чая и варенье. Мурик улыбнулся и глотнул душистого напитка.

— Я уверен, что к вам придут ещё, — сказал Мурик, — и хочу вас обезопасить.

— Я сумею себя защитить, — ответила Натали.

— Не думаю, — серьезно сказал Мурик. Ему нравилась девушка, у которой славянские корни, пусть и говорила она на «универе». И Мурик хотел её защитить.

Натали принесла старинную шкатулку и высыпала содержимое на стол. Там лежали какие-то медали, монеты, старинные пуговицы, брошки из серебра и золота, и бусы из янтаря. Но Мурик уже видел то, что хотел найти нападавший: невзрачный перстень из какого-то металла с замысловатым орнаментом по кольцу.

— У вас хотели забрать вот это, — сказал Мурик, показывая перстень. Он внимательно его рассмотрел, стараясь найти какие-нибудь буквы, но кроме орнамента на нём ничего не нашлось. Натали с удивлением смотрела на Мурика и кольцо.

— Это кольцо моей двоюродной бабушки. Я его никогда не носила, но мама говорила, что оно награждает большой любовью и приносит несчастье, — сообщила Натали. То, что даже мимолётным владельцам кольцо приносит несчастье, Мурик знал, поэтому спросил:

— У вас нет большого листа бумаги? — спросил он у Натали.

— Есть, — сообщила Натали и притащила большой кусок обёрточной бумаги, размером со стол. По просьбе Мурика, заинтригованная Натали принесла кисточку и чёрную краску. Мурик неуклюжим почерком написал на листе:

«Перстень забрал Михаил Мурик, старший коронер Совета Наций».

А внизу размашисто подписался.

Когда Мурик приколотил лист на фасаде дома, Натали откровенно хохотала, а он попросил её поклясться, что она его не снимет.

— Клянусь! — ответила Натали, едва сдерживая смех.

— Что вы делаете? — спросил Ламбре, разглядывая плакат и смеющуюся Натали.

— Спасаю её жизнь, — сказал Мурик.

***

Киев встретил теплой, сухой погодой. На вокзале царило оживление и порядок, не в пример Москве, что больше всего поразило Дашу и Веру. По перрону деловито рыскали грузчики, выискивая пассажиров с багажом, а встречающие с улыбкой разыскивали своих родных и знакомых. Возле касс, как в мирное время, толпились люди, поглядывая на расписание поездов. Идиллию нарушал немецкий капрал, вышагивающий от одной стороны вокзал до другой, презрительно косясь на пассажиров.

Семён тащил на себе мешки Веры и Даши, а Василиса свой не доверила и несла сама.

— Вы сейчас куда? — спросил Семён, останавливаясь возле выхода из вокзала.

— Они со мной, в Покровский монастырь, — поджала губы Василиса.

— Рано им в монастырь, — сказал Семён и сообщил: — Я вас подвезу.

Он вышел на площадь перед вокзалалом и остановил извозчика, чтобы не дожидаться трамвая, на котором, к тому же, до самого монастыря не доедешь. Сёстры и Василиса уселись в коляску, которая понеслись по Бесаковской улице, вывозя их на Галицкую площадь, на которой под солнцем блестели золоченые крыши железной церкви Иоанна Златоуста. Василиса истово крестилась и девушки, улыбаясь, вслед за ней осеняли себя крестом. Продолжая ехать по пути тринадцатого трамвая, они выскочили на Дмитриевскую улицу, откуда свернули на Полтавскую, а там уже и Монастырская улица.

Возле ворот монастыря они остановились, чтобы попрощаться. Семён по очереди обнял сестёр и прижал Василису, которая, покраснев, осенила его крестом, буркнув: «Береги себя».

— Я к вам забегу, — пообещал Семён и вскочил в коляску, которая его ожидала. Даша и Вера подождали, пока коляска не повернула на Львовскую улицу, а потом засеменили за Василисой. Даша грустно расставалась с весёлым и умным попутчиком, что уже говорить о Вере, которая совсем сникла лицом.

— Может, мы задержимся здесь немного? — с надеждой спросила она у Даши. Василиса, не оборачиваясь, сказала: — Оставайтесь, и мне веселей. Я с матушкой переговорю за вас.

Вера и Даша долго стояли возле кельи игуменьи, слушая через дверь строгий голос матушки и оправдывающийся голос Василисы.

Неожиданно дверь открылась и раскрасневшаяся Василиса шепнула: «Заходите». Вера и Даша, потупив головы, зашли и остановились у порога. Матушка Александра поднялась из-за старинного стола и заглянула сестрам в лицо, сразу же огласив резюме:

— Эта шибко озорная, а вторая, пусть и тихоня, но себе на уме.

Василиса, стоящая рядом, только поддакивала: «Да, матушка». Закончив досмотр, хранительница благочестия твёрдо сказала: — Ослушаетесь – выгоню сразу.

Они вывалились из кельи, как молодые воробьи из гнезда, благодарные своей судьбе за то, что легко отделались. Василиса, бывшая здесь не впервой, сразу же повела их в кельи, на самом деле представляющие собой небольшие комнатки, где в каждой пустынно стояло по две кровати. Вера и Василиса поселились в одной комнате, а Даша расположилась в соседней келье, рядом с молодой и печальной девушкой с бледным лицом затворницы.

Оставив вещи, Василиса поволокла их в мыльную, она же и прачечная, находящуюся в самом углу монастыря, где девушки, дрожа от холода, быстро помылись и так же быстро надели свежее бельё. Сразу же после этого их отправили в комнату, где несколько послушниц пряли нитки.

Василиса показала Вере и Даше, как это делается и девушки принялись крутить веретено неумелыми руками. Даша, немного повозившись, приспособилась и, думая о своём, легко свивала бесконечную нить, чего нельзя сказать о Вере, которая путала или обрывала нить, раздражаясь сверх меры. Видя такую обструкцию, Василиса забрала у неё пряжу и отвела её на кухню в помощь поварихам. Что она там делала, Даша не знала, но когда пришло время обеда, Вера за столом со вздохом ей шепнула: «Я не уверена, что выдержу долго».

Игуменья стала во главе длинного стола и одна из монахинь нараспев затянула молитву, которую тут же подхватили все. Когда Даша разуверилась в том, что они сядут за стол, молитва закончилась и игуменья, опускаясь на стул, разрешила садиться. Простая гречневая каша на постном масле показалась Даше слаще Семёновых конфет, что не удивительно, так как они с утра не кушали, кроме как попив чаю в поезде. Сопевшая рядом Вера решительно уминала ложку за ложкой, не жалуясь на аппетит.

После обеда все встали и та же монахиня, что и перед трапезой затянула:

— Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия, но яко посреде учеников Твоих пришел еси, Спасе, мир даяй им, прииди к нам и спаси нас.

Все сыто повторяли за ней, истово крестясь, а потом снова разбрелись выполнять свои послушания.

После обеда работа не очень клеилась, и тянуло на сон, отчего Даша несколько раз клюнула носом и, чтобы взбодриться, принялась рассматривать свою бледную соседку по келье, которая, не отягощённая сонливостью, бодро крутила веретено.

«Меня зовут Даша», — прошептала она, оглядываясь на строгую монахиню, присматривающую за ними. Девушка, обнаружив возникшим румянцем на щеках, что она не фарфоровая, прошептала ей в ответ: «Мария». Молчаливые взгляды, мельком брошенные друг на дружку, и улыбки, их сопровождающие, тёплой волной отдались в душе, закрепляя краткое знакомство и обещая приятное общение.

***

Во вторник 12 ноября «Мирабо» остановился на внешнем рейде Константинополя, прямо возле входа в пролив Босфор, контролируя своими пушками весь город. Команда вывалилась на борт, рассматривая ощетинившиеся минаретами кварталы.

В лица матросов дул холодный «пойраз»[30] намекая о том, с каким настроением турки встретили французский броненосец. Словно услышав жителей Константинополя, из серого неба посыпался мелкий холодный дождь, согнав любителей поглазеть, вниз, в каюты.

Рене Моризо не стал подниматься на палубу, тем более окно его каюты смотрело в сторону столицы империи. Для себя он ничего интересного не находил и виды османских городов не возбуждали в нём любопытства. Спать не хотелось и, чтобы как-то убить время отдыха, он порылся на верхней койке, где валялся ненужный хлам и извлёк оттуда потрёпанную книгу, оставленную каким-то предшественником. Книга оказалась любовным романом и Моризо, читая, незаметно для себя увлёкся, а остановился оттого, что в дверь постучали. На его приглашение в двери показался санитар Себастьян.

— Мсье Рене, всё к операции готово, — сообщил он. Моризо взялся за голову: за чтением романа он забыл об операции. Предстояло сделать аппедектомию, так как у одного матроса развился аппендицит. Он тщательно помыл руки, сполоснул их спиртом и зашёл в операционную. Голый матрос лежал на столе, со страхом наблюдая за врачом.

— Не беспокойся, голубчик, — сказал Моризо, прикладывая к его лицу хлороформную маску. Себастьян проверил пульс и Моризо, сказав санитару: «С богом», — сделал косой надрез. Ему повезло – оказалась типичная аппендэктомия, и Моризо сразу удалось вытащить червеобразный отросток наружу.

Перевязав брыжейки отростка, Моризо споро отделил поражённый орган и, ободрённый лёгкостью операции, наложил кисетный шов, погрузив культю в купол слепой кишки. Рене помог Себастьяну уложить больного в постель и, оставив санитара дежурить у койки, отправился в свою каюту дочитывать роман. Словно чувствуя, что роман кончился, в каюту снова постучали. Появившийся в двери капитан Дюрант приподнял фуражку, здороваясь.

— Будешь? — спросил он у Моризо, вытаскивая из кармана бутылку кальвадоса. У Моризо загорелись глаза:

— Откуда?

— Берёг для особого случая, — ответил капитан и поставил водку на стол.

Моризо вытащил из коробки под койкой рюмочки тюльпановидной формы и настал черёд Дюранта спросить:

— Откуда?

— Берёг для особого случая, — ответил Моризо и они дружно рассмеялись. Усевшись друг против друга, они смаковали напиток и молчали, думая о своём. После второй рюмки, когда сознание раскрепостилось, капитан произнёс:

— Я подал рапорт на увольнение.

Моризо ничего не сказал, так как неожиданно подумал, что капитан сделал то, о чём он неосознанно мечтал. Чисто рефлекторно Мориза захотел сделать то же, что и капитан, но мысль, что он оставит своих больных, немного охладила доктора и он из вежливости спросил:

— Что на это сказал «старик»?

«Стариком» за глаза называли Абеля Жюля, командующего броненосцем. Капитан отвёл глаза от иллюминатора и ответил:

— Он не возражал.

Естественно, что и самому командующему осточертела война, но став военным, он выполнял свою работу, к которой его готовили всю жизнь, что же касается капитана, то кто-нибудь мог назвать его поступок трусостью, но только не Моризо – он видел капитана в бою.

— У тебя есть девушка? — неожиданно спросил Моризо.

— У меня есть жена, — удивлённо сказал Дюрант и вытянул из кармана домашние фотографии.

Удивительно, но они с капитаном никогда не говорили на эту тему, и Моризо со стыдом подумал, что знает о капитане совсем ничего. Он с интересом рассматривал черно-белую фотографию молодой белокурой женщины, державшую за руки двух девочек в белых платьицах.

— У тебя две девочки? — спросил Моризо, понимая, что должен поинтересоваться детьми из одной только вежливости.

— Близняшки, — счастливо сообщил Дюрант, — Элиза и Мадлен.

Моризо подумал, что капитан не старше его по годам, и он мог бы сам иметь таких же детей, отчего у него защемило в душе, и он сердечно сказал:

— Ты правильно сделал.

То ли от кальвадоса, то ли оттого, что долго держал всё в себе, капитан поделился своими воспоминаниями о своей жизни, а Моризо с удовольствием слушал раскрасневшегося Дюранта, пока бутылка кальвадоса не опустела, а в дверь раздался стук. Как и полагал Моризо, его ожидал Себастьян для вечернего обхода.

Моризо удивился, что так быстро кончился день, и они сердечно расстались с капитаном. На следующий день, капитан ожидал на палубе, когда подойдёт Моризо, но, не дождавшись, сел в шлюпку и отчалил в порт, а доктор в это время, совершенно забыв о том, что капитан уезжает, останавливал кровь матросу, совсем некстати разрезавшему руку об кромку металла.

***

Вера подметала в комнате, где сидели пряхи, когда пришла Василиса и передала, что её ожидает у ворот брат. Вера, давно уже закончившая работу и торчавшая в комнате из-за того, что хотела пошептаться с Дашей, глянула на Василису, потом на сестру и сказала:

— Какой брат? У меня только сестра.

— Не знаю, — ответила Василиса и, взглянув на строгую матушку Матрёну, начальствующую над пряхами, добавила: — Наверное, двоюродный.

Когда они вышли из комнаты и двинулись коридором, Василиса сердито буркнула: — Ты что, дура? — на что Вера непонимающе ответила:

— А что?

Когда она остановилась возле ворот монастыря, всё прояснилось: там балагурил с какой-то монашкой Семён. Увидев Веру, он радостно воскликнул: «Сестричка!» — и бросился её обнимать. Василиса вместе с монашкой ушли в кельи, бросив Вере на прощанье: «Не забудь закрыть ворота».

— Как ты? — спросил Семён, не выпуская Веру из своих объятий.

— Соскучилась, — честно призналась Вера, прильнув к «брату».

Не удивительно, что соскучилась, так как со времени их расставания прошло несколько недель, и Вера уже не надеялась увидеть Семёна, человека весьма странного, о происхождении которого она не имела ни малейшего понятия, так как и о делах, которыми он занимался.

За время их пребывания произошли многие события в мире и слухи, распространяющиеся со скоростью ветра, приносили противоречивые вести. Говорили о скором уходе немцев и нашествии петлюровцев, которых обыватели боялись не меньше, чем коммунистов. Рассказывали о батьке Махно, который гулял возле Екатеринослава и уничтожал всех, кто выглядел приличнее крестьянина.

Побаиваясь ходивших слухов, Даша и Вера опасались отправиться в путь, понимая, что в женском монастыре Киева, им находиться безопаснее.

— Через неделю уезжаем, — сообщил Семён, отстраняясь от Веры.

— Куда? — не поняла Вера.

— Вы, как будто, собирались в Одессу? — иронично спросил Семён.

— Ах, да! — согласилась Вера.

Долго поговорить им не пришлось, так как на «брата» уже косо смотрели две монашки, которые подошли к воротам. Семён передал Вере платок, в котором на ощуп Вера обнаружила орехи, и полез в карманы шинели.

— Опять конфеты? — спросила Вера, на что Семён ехидно ответил:

— Какая ты прозорливая.

Неловко поцеловав его в щеку, Вера убежала к сестре, где произвела переполох, так как пряхи-послушницы принялись щёлкать орехи и жевать конфеты, чем ввели в неописуемое раздражение матушку Матрёну, приглядывающую за ними.

На следующее утро игуменья вызвала Веру и Дашу к себе и объяснила, что посещение «братьев» и «сестёр» возможно только с её разрешения. При этом она сделала такое двусмысленное ударение на слове «братьев», что Вера покраснела.

Ожидая следующего появления Семёна, Вера стала рассеянной и отвечала невпопад, что давало повод Даше и Василисе подтрунивать над ней. Василиса уговаривала их переждать ненастье и остаться в монастыре, пока политические страсти не стихнут, и станет возможным безопасно отправиться в путь.

В четверг 14 ноября прямо с утра заявился Семён и немедленно вызвал Веру с утреннего молебна в монастырской церкви. Запыхавшаяся Вера прибежала к воротам и, не здороваясь, сердито сказала:

— Ты бы меня ещё ночью вызвал.

— Красивая идея, — согласился Семён и добавил, показывая на извозчика: — Собирайтесь, я вас жду.

— Уже? — удивилась Вера, соображая, что они не готовы. Впрочем, вещей у них коту на слёзы, только она чувствовала, что успокоившись в монастыре, они не готовы пуститься в опасный путь. Мотнув головой, Вера помчалась в церковь и опустилась на колени рядом с Дашой.

Матушка сердито посмотрела на неё с аналоя, распевая молитву. Вера прошептала, что им нужно собираться, так как их ждёт Семён, но что Даша сказала:

— Уже?

Вера захихикала, вспомнив свой ответ Семёну, а матушка, исказив лицо гримасой, пальцем решительно указала на дверь. Сёстры поползли к двери, опустив головы, а когда оказались на улице, то, вздохнув полной грудью, понеслись к своей келье.

Они уже уселись в дрожки, когда примчалась Василиса и только успела перекрестить на дорогу.

— Передай извинения матушке, — попросила Даша, удерживая руку Василисы.

Ямщик отвёз их на вокзал, где они два часа ожидали посадки в ресторане. Сидевший за соседним столиком офицер, увидев двух монашек в сопровождении Семёна в неизменной солдатской шинели, недовольно поднялся и подошел к их столу.

— Простите, сударыни, но вашему визави здесь не место.

— Как вы смеете, капитан, — поднялся Семён и со всего маха залепил офицеру оплеуху. Сунув взбешенному офицеру под нос какую-то бумажку, он на весь зал крикнул:

— Жду вас на Владимирской горке через неделю в это же время.

Взбешенный офицер, покраснев как свёкла, метнулся на выход, а Семён крикнул ему вдогонку: — Не забудьте прихватить с собой пистолет.

— Ты что, будешь с ним стреляться? — спросила Вера, глядя на Семёна.

— Я что похож на дурака? — спросил Семён и добавил: — Через неделю мы будем любоваться морем в Одессе.

Даша чмыхнула, ничуть не порицая Семёна, а Вера спросила: — Что за бумажку ты ему показывал?

Семён показал, и Вера прочитала, что майор Владимир Стрельцов является начальником отдела служба разведки гетмана Скоропадского.

— Тебя что, звать Владимир? — настороженно спросила Вера.

— Да нет, эту бумажку я написал на всякий случай, — сказал Семён.

— А печать? — не успокоилась Вера.

— Печать рисованная, — сказал Семён, выпив рюмку водки и заедая её котлетой. Даша тряслась от смеха, так что стол дрожал, а Вера смотрела на Семёна, не зная, верить ему или нет.

Подали поезд и они вышли на перрон. Заняв купе, они уже думали, что к ним никто не сядет, как тут прозвучал стук и дверь открыл мужчина в папахе и гражданском пальто, который произнёс:

— Простите, у меня здесь место.

Даша, сидевшая одна, подвинулась, освобождая половину лавки, а незнакомец, несмотря на то, что в вагоне царил холод, снял пальто, под которым обнаружился форменный френч без погонов.

— Симон Васильевич, — представился мужчина, и Даша назвала себя.

Прерываясь от своей интимной беседы, Вера и Семён представились, причём последний назвал себя коротко: «Семён», — и пожал руку попутчику.

Поезд тронулся, огибая Кадетскую рощу. Даша взяла свежую газету и принялась читать, но поезд прибавил ходу, и вагон стало бросать туда-сюда, так что буквы танцевали перед глазами. Даша отложила газету и стала смотреть в окно, за проносящимися мимо домами, балками и перелесками. Вагоны, стуча колёсами, поднимали мелкую снежную пыль, которая оседала на голых деревьях вдоль железной дороги.

Их попутчик, назвавший себя Симоном Васильевичем, сидел возле прохода, прикрыв глаза, но по выразительному взгляду, который он изредка бросал на Дашу, она поняла, что он не спит.

Вера и Семён о чём-то перешептывались, совсем забыв об окружающих, и Даша немного завидовала им, нашедшим друг друга в совсем не простое время. Её успокаивала мысль, что Вера, имея Семёна, будет, как за китайской стеной, счастливая и невредимая.

Даша успела убедиться в его надежности, несмотря на то, что мало знала о Семёне, человеке, безусловно, скрытном. Его мнимая откровенность с Верой не обманывала её, а интуиция подсказывала, что Семён не так прост, как кажется, и данное обстоятельство пусть и тревожила Дашу, но не меняло её отношение к нему.

Через час остановились в Фастове, где добавилось ещё пассажиров. Семен выскочил на перрон, купил картошки и солёных огурцов, которые выставил на стол.

— Угощайтесь, — предложила Вера Симону Васильевичу, и тот сказал: — Спасибо, не откажусь. Я только с утра вышел из тюрьмы и ничего не успел купить, кроме этого, — он вытянул из внутреннего кармана пальто бутылку зубровки.

Столь откровенный ответ, немного смутил Веру, но по интеллигентному виду Симона Васильевича нельзя сказать, что он закоренелый преступник. К тому же его речь, правильная и литературная, выдавала в нём интеллектуала, а не разбойника. Семён вытащил кружки и открыл бутылку. Вере и Даше капнул на самое донышко, а себе и попутчику налил больше.

— За приятное знакомство, — сказал Семён и все дружно стукнулись кружками. Сразу стало видно, что Симон Васильевич оголодал, так как с удовольствием уминал картошку, а когда Семён вытащил кусок сала и ржаной хлеб – отведал ингредиенты с наслаждением. Бутылку допили одни мужчины. Незаметно для всех пролетело время, когда справа потянулся город.

— Белая Церковь, — сообщил Симон Васильевич и весь подобрался. Справа возвышался тремя верхушками какой-то костёл и вскоре поезд, притормаживая, остановился возле неказистого, двухэтажного вокзала с флигелями по бокам. Симон Васильевич попрощался и вышел.

Даша, выглядывая в окно, увидела, что его встретила целая делегация во главе с усатым статным мужчиной. Вера и Семён выскочили на перрон, чтобы купить что-нибудь съестного на дорогу, а Даша остановилась у двери вагона и спросила у проводника, показывая на Симона Васильевича:

— Кто это?

Проводник удивлённо на неё посмотрел и сообщил:

— Вы же ехали с ним в одном купе. Это Симон Петлюра и Владимир Винниченко.

Даше фамилии, названные проводником, ни о чём не говорили и так бы забылись, если бы не одно обстоятельство, которое, как по мановению злого волшебника, тут же возникло.

Слева от вагона послышался крик, и Даша увидела, как Семена скрутили два человека, а стоящий рядом офицер что-то кричал ему прямо в лицо. С удивлением она узнала в нём офицера, который спорил с Семёном в ресторане, на киевском вокзале. Даша увидела, как Вера полезла к офицеру, но её грубо оттолкнули, а скрученного и побитого Семёна повели в сторону вокзала.

— Помогите! — неожиданно для себя воскликнула Даша, подбегая с Симону Васильевичу. Тот удивлённо повернулся и все сопровождающие её люди пялились на Дашу, не понимая, что происходит.

— Что случилось, Даша? — спросил Симон Васильевич, и Даша путано рассказала о ссоре Семёна и офицера.

— Хорунжий, остановитесь! — воскликнул Симон Васильевич, и недовольно повернувшийся офицер остановился, поджидая.

— Отпустите этого человека, — приказал Петлюра.

— Не могу, пан атаман, это шпион гетмана Скоропадского, — сообщил офицер и протянул Петлюре бумажку. Даша похолодела: она знала её содержание. Петлюра прочитал бумажку и посмотрел на Семёна:

— Владимир Стрельцов? Начальник отдела службы разведки гетмана Скоропадского? Мне кажется, вы называли себя Семёном?

— Так и есть, — сказала Даша, — а эту бумажку он сам нарисовал, чтобы никто не приставал.

— А ещё у него нашёлся немецкий паспорт на имя Фридриха Шмидта, — сообщил хорунжий, подавая Петлюре документ. Петлюра внимательно его прочитал.

— Простите, сударыня, но ничем вам помочь не могу, — сухо сказал он Даше и, повернувшись к хорунжему в форме офицера, бросил:

— Этого задержите, и пусть с ним поработает разведка.

Вера, рыдая, повисла на плече Даши.

***

— Кто вы такой? — открывая контейнер, спросил Мурик у мужчины, задержанного Натали Орли. Сидящий в углу мужчина как будто не собирался покидать контейнер и только вскинул взгляд на Мурика.

— Ты меченный, — произнёс белобрысый мужчина, тыкая в Мурика пальцем, — ты забрал не своё.

— Перстень? — уточнил Мурик.

— Перстень мой! Перстень мой! Перстень мой! — запричитал мужчина. Видно, что мужчина не в себе, но проблески сознания иногда посещали его и он замолкал, настороженно глядя на Мурика.

— Почему он твой? — спросил Мурик, пытаясь направить разговор в спокойное русло.

— Он мой по наследству, наследству, наследству, — закатил глаза мужчина, но, неожиданно, сознание вернулось, и он произнёс, взглянув на Мурика: — Он завещал.

— Успокойтесь, я не претендую на перстень. Кто вам его завещал? — спросил Мурик.

— Он, он, он, — зачастил мужчина и Мурик понял, что продолжать разговор бесполезно. Муниципальный служащий, стоящий за дверью спросил Мурика:

— Вы его заберёте?

— Зачем? — не понял Мурик.

— У нас нет необходимых средств для содержания его под присмотром, — категорически заявил служащий, — к тому же у нас приличный район.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Мурик и спросил у Ламбре, стоящего рядом: — Здесь есть какие-нибудь больницы данного профиля?

— На Андерклифф-роуд 80 есть заведение профессора Орландо Гаррото, психолога, возможно, он нам сможет помочь.

Пока они думали, как добраться до заведения профессора, к зданию муниципалитета подлетел магнетик, из которого выбрался высокий и крепкий мужчина в соломенной шляпе, который тут же подошёл к ним.

— Прошу прощения, — сказал он, приподнимая шляпу, — но, кажется, мой пациент вас побеспокоил?

— Кто вы? — спросил Мурик, вслушиваясь в голос: он ему показался знакомым.

— Я Орландо Гаррото, — сообщил мужчина, — а это мой пациент. Его зовут Даниель Финн. У него анемичная шизофрения.

По мнению Мурика такая оперативность выглядела очень подозрительно, но он промолчал, рассчитывая узнать больше о пациенте.

— Он часто у вас убегает? — спросил Мурик.

— На этот раз он отсутствовал две недели, — сказал профессор, наблюдая за Муриком.

— Как он мог попасть в Европу? — спросил Мурик, понимая, что с Америки добраться в Европу можно только с помощью магнетика.

— Он украл мой кап, — сообщил Гаррото и добавил, показывая кап на пальце: — Мне пришлось заказать новый.

— У него ваш кап мы не обнаружили, — сказал Мурик.

— Вероятно, он где-то его потерял, — двинул плечами Гаррото.

Мурику ничего не оставалось, как отдать Даниеля Финна профессору. Мысль о том, что эти убийства связаны с сумасшедшим, не укладывалась стройной гипотезой в голове Мурика. Финн вряд ли мог устроить нападение на него и Ламбре, а также содержание их в изоляторе больницы в Париже. Кто-то всё это организовал.

Когда профессор и принявший таблетку Даниель Финн умчались на магнетике, Мурик сказал Ламбре, чтобы он улетал, а сам отправился к Натали Орли. Когда он постучал в дверь, появившаяся Натали удивилась и спросила:

— Вы что-то забыли?

— Да. Кажется, нападавший на вас потерял здесь кап. Вы не находили?

— Нет, — ответила Натали, — проходите. Если он потерян здесь – возможно, мы найдём.

Они занялись поисками в прихожей, так как именно здесь на Натали напал Даниель Финн. После долгих поисков Мурик нашёл кап, закатившийся под диван. Поблагодарив хозяйку, Мурик ушёл, с облегчением констатируя, что профессор не соврал.

Но что-то в такой расстановке не устраивало Мурика, отчего он нахмурил брови.

***

Даша и Вера, следуя за арестованным Семёном, узнали, куда его поместили, чтобы, в случае чего, помочь ему каким-либо образом. Мельком увидев сестёр, окровавленный Семён крикнул им: «Уезжайте!» — за что получил по ребрам от хорунжего. Даша отвела Веру на вокзал и приказала сидеть и ждать её, а сама бросилась на поиски Петлюры.

Она нашла его в здания, возле которого клубился народ, большей частью в военной форме. Спросив пожилого солдата, где находится Петлюра, она услышала:

— Добродійко, шукате його на верхньому поверсі, але йому зараз не до вас.

Даша увидела Петлюру через открытую дверь, в окружении нескольких человек в военной форме, которые о чём-то ожесточённо спорили. Она стояла в коридоре, а мимо бегали озабоченные люди, постоянно её толкая. Ей пришлось бы стоять долго, если бы Петлюра не бросил случайный взгляд на дверь. Увидев её, он кивнул своим собеседникам, вышел и, затолкав её в пустую комнату, и сердито спросил:

— Что вы здесь делаете?

— Помогите освободить Семёна, он ни в чём не виноват.

— Вы плохо его знаете, — сказал Петлюра, — и я не в силах развеять ваше заблуждение.

— Я готова как-то компенсировать вам ваше беспокойство, — сказала побелевшая Даша, расстёгивая подрясник на груди. В эту минуту больше всего её беспокоило счастье сестры, и она не задумывалась о последствиях своего поступка. Петлюра, поняв, что она предлагает, покраснел и сердито сказал:

— Кем вы меня считаете?

Растерянная Даша торопливо застегнула пуговицу и заплакала, дав волю чувствам. Петлюра вытащил из нагрудного кармана фотографию и показал Даше.

— В Киеве у меня осталась жена Оля и дочь Леся.

Даша долго рассматривала фотографию белокурой курносой женщины, одетой в платье, усыпанное горошком, и похожую на мать девочку, одетую в платье с такой же ткани.

— Подождите в этой комнате, — сказал Симон Васильевич и оставил её надолго. Она уже подумала, что о ней забыли, как тут открылась дверь, и на пороге показался Сёмен, весь избитый, но с весёлыми бесами в глазах.

— Идём, — сказал Семен, и Даша пошла за ним по коридору, поминутно натыкаясь на военных. Возле лестницы стоял злополучный хорунжий, который проводил Семёна зловещим взглядом, крикнув ему вдогонку:

— Я с тобой ещё поквитаюсь!

Когда они вернулись на вокзал, то Вера накинулась на Дашу, ругая её за то, что она надолго её оставила, а увидев изувеченного Семёна, бросилась к нему и обняла, отчего Семён наморщил лицо.

— Кажется, мне сломали ребро, — сообщил он. — Поднимайтесь, мы отсюда уходим.

Оставив их на перроне, Семён спустился на пути и принялся лавировать между вагонами, пока не пропал. Прошло полчаса, как он появился совсем с другой стороны и сразу же потянул Дашу и Веру за собой. Что уж говорить, девушкам пришлось несладко, пока они, перебираясь через пути, ныряли под вагонами. Даше казалось, что стоит им оказаться под вагоном, как поезд тронется, и их раздавят огромные железные колёса.

Наконец они добрались до дальних путей, где находился товарный поезд с закрытыми дверями. Возле одного вагона стоял солдат с винтовкой. Оглянувшись вокруг, он отодвинул дверь и сказал:

— Сидіть, тільки тихо.

Внутри вагона в обе стороны от входа находились привязанные лошади, а серединку заполнили сеном.

— Лошадки, — зачарованно сказала Даша и полезла в вагон.

— А они не бодаются? — настороженно спросила Вера.

— Они лягаются, — поправил её Семён.

— Тільки не куріть, — попросил часовой и задвинул дверь. Внутри, от дыхания лошадей, стало тепло, а полутьма добавляла таинственности. Одно зарешёченное окошко не освещало вагон даже днём, а, скорее, служило для вентиляции воздуха. Поезд дёрнулся пару раз и весело застучал колёсами, увозя их из негостеприимной Белой Церкви.

Даша гладила лошадку, стоящую с края, возле прохода, при этом оба, и лошадь, и Даша, испытывали взаимное удовольствие. Вера брезгливо прислонилась на сено, но, согревшись, повеселела, тем более, её ненаглядный улёгся рядом. Вскоре они, убаюканные стуком, уснули, а Даша ещё долго стояла, перебирая в памяти события сегодняшнего дня, не понимая, что творится в этой стране, и ужасаясь от варварства и жестокости, поселившейся в душах людей.

***

— Завтра идём в Россию, — сообщил Себастьян. Для Моризо слова санитара не новость – вчера об этом говорил Абель Жуль, командир броненосца «Мирабо». Странная холодная страна с бородатыми жителями, интриговала Моризо, но не более: если его и интересовали аборигены, то только с точки зрения внутреннего строения, а поскольку Бог сотворил всех по подобию своему, искать что-либо новое в телах жителей России доктор не собирался.

К тому же в его жизни тоже возникли перемены: на броненосец прислали нового военврача 2-го класса, Арро, а Моризо предстояло организовать в порту Одессы госпиталь для французского контингента войск.

— Себастьян, я тебя прошу, — сказал Моризо, — пока новый врач не освоится – помоги ему.

Себастьян покорежился, но, после уговоров Моризо, согласился, выдавив у него обещание, что по приходу в Одессу он выпишет санитара к себе. Моризо ознакомил молодого врача с лазаретом, передал наличные медикаменты и теперь до Одессы имел возможность прохлаждаться или дрыхнуть.

Что он и сделал, завалившись в кровать, с чистой совестью и ясной головой погружаясь в сон. Разбудили его гулкие звуки беготни и щелканье железных механизмов, а когда протрубил горнист, Моризо понял, что корабль отправляется в плавание. Зажигая свет, Моризо потянулся, и принялся одеваться, пребывая все в том же счастливом состоянии ничегонеделания.

Когда он вышел на палубу, то его взору открылась оба берега пролива Босфор, расположенные на расстоянии мили друг от друга. «Мирабо» медленно пробирался по проливу, напоминая о своей мощи и словно предупреждая население турецкой столицы, что его огромные пушки в одно мгновение превратят мирные дома в пыль.

Сырая погода наводила тоску от вида близких берегов, которые казались холодными и неприветливыми. Хотелось спуститься в каюту, в которой теплей, чем на воздухе, но Моризо упрямо пялился в берега, пытаясь найти восточную изюминку, которую хотелось бы запомнить.

Но, видимо, его негативное настроение отторгало всякую мысль о красоте окружающего пространства, вызывая в памяти нелестные ассоциации. Наконец, берега расступились, и белый Румелийский маяк едва мог увидеть в тумане своего побратима – Анатолийский маяк на правом берегу Босфора. Броненосец издал пронзительный гудок, словно прощаясь с Константинополем и, выровняв курс, взял направление на Одессу.

***

Даша проснулась оттого, что поезд остановился, и какая-то лошадь тревожно заржала. Поднявшись на ноги она, не побоявшись лошадей, пробралась к окошку и выглянула в него. Они стояли на какой-то станции, на дальних путях от вокзала, который оказался красивым, с большими стеклянными окнами, выполненными арками. Самая большая арка блестела стеклом на правой стороне вокзала, где находился вход. Возле перрона на двух рельсах крепился высокий фонарь, который, почему-то, светил днём.

— Что там? — довольно потягиваясь, спросила Вера, выныривая из сена.

— Какая-то станции, — ответила Даша, пытаясь разобрать, что написано на здании. Наконец прочитала и сообщила: — Синельниково.

— Как Синельниково? — вскочил Семён, вытряхивая сено из волос.

— Мы что, проспали? — спросила Даша и по виду Семёна поняла, что да, отчего её обуяла веселость, и она засмеялась. Вера, не разделяя игривое настроение Даши, тревожно спросила: — Чем это нам грозит?

— Возвращаться придётся, — сказал Семён, а Даше, видимо от сотрясения организма смехом, ужасно захотелось в туалет и она, покраснев, запрыгала и спросила Семёна:

— Ты не можешь открыть дверь?

— Я тоже хочу, — поняла Вера, и Семён попытался отодвинуть дверь, но она не поддавалась. Он принялся колотить в неё, пока не услышал шаги по гравию, и дверь, щелкнув засовом, ушла в сторону.

Солдат с винтовкой уставился на них и спросил:

— Что вы здесь делаете?

Вероятно, того солдата, что их пустил в вагон, сменили, поэтому Семён сказал:

— Прости, дружок, замёрзли и залезли погреться.

— Что здесь происходит? — раздался голос и появился невысокий мужчина лет тридцати в высокой белой папахе, из-под которой выбивались непокорные кудри. Явно ручной работы короткая шинель, опоясанная ремнями, ладно сидела на его крепкой фигуре. Маленькие прищуренные глаза мужчины остро рассматривали Дашу и Веру, пока не остановились на Семёне.

— Монашек отпустить, а этого в расход – и только, — произнёс мужчина и несколько человек его окружающих весело ухмыльнулись.

— А на кулачках один на один – слабо? — спросил Семён, спрыгивая с вагона и становясь в стойку.

— Батько, дай я его пристрелю? — сказал морячок с кольтом, выходя вперёд.

— Погоди, — остановил его «батько», снял шинель и бросил папаху на землю. Его волосы растрепались, и он, пригладив их, стал, широко расставив ноги.

Их окружили кольцом, а Вера и Даша так и остались в вагоне. Бойцы танцевали минут десять, обмениваясь ударами, и зрителям стало скучно ввиду их военного паритета. Вероятно, Семён расслабился и потерял бдительность, так как его соперник, казалось бы, совсем не собранный, неожиданно и резко махнул кулаком и Семён, как подкошенный, упал. Вера бросилась к нему, но её отстранили и забросили Семёна в вагон.

— Присмотри за ним, — сказал матросу победитель, поднимая свою папаху и одевая шинель. Семён скоро очухался, но не рыпался, глядя на матроса, поигрывающего револьвером. Сёстры сходили на вокзал, набрали воды и купили каких-то булочек, а поезд всё ещё стоял. Они хотели забраться в вагон, но Семён их остановил:

— Уходите.

— Пусть едут, — отозвался матрос и масленым взглядом прошёлся по фигурам «монашек». Сёстры забрались и Вера, к неудовольствию Семёна, села возле него. Наконец, раздался гудок паровоза, и застучали колёса, увозя вагоны за пределы станции. Дальше, простиралась только степь.

— Тебе повезло, что батька тебя не убил, — сказал матрос, снисходительно глядя на Семёна, — потому как у него рука тяжёлая.

— Какой «батька»? — не поняла Вера.

— Батько Махно, — объяснил матрос и удивлённо спросил: — Вы что, не знали?

— Откуда нам, — подала голос Даша.

— Не язви, а то не посмотрю, что монашка, — огрызнулся матрос и добавил: — Меня зовут Феодосий Щусь.

Феодосий Щусь, несмотря на лёгкий мороз, носил матросскую бескозырку, а его красивую фигуру украшал гусарский костюм, весь опутанный ремнями. На поясе висела вычурная старинная сабля и не менее стильный кавказский кинжал, а револьвер Кольта он засунул за пояс.

Его красивое лицо всегда оставалось слегка надменным, словно общение с ним сродни царской ласки, и весь его вид настырно отдавал театральностью. Видя, что на него никто не обращает внимания, Феодосий непроизвольно зевнул, и ему стало скучно, отчего он прислонился к стенке вагона и закрыл глаза.

— Не вздумайте рыпнуться, — предупредил он из-под бескозырки и объяснил: — Я вам не Нестор Махно, придушу сразу и без сожаления.

Впрочем, ехали недолго.

Поезд остановился на какой-то станции и вагоны сразу же освободили от лошадей, которых связали верёвками в пары и погнали вдоль дороги. Веру и Семёна посадили в тачанку к Нестору Махно, а Даше пришлось ехать с матросом Щусем, который сразу же вырвался вперёд, несомненно, бравируя перед ней. Несмотря на красоту Феодосия, он вовсе не нравился Даше, в особенности его напыщенность и самолюбование. «Нарцисс», — подумала она и улыбнулась. Моряк, оглянувшись, решил, что она улыбается ему.

— Тебе следует бросить монашество, и я тебя озолочу, — сообщил ей Щусь, как решённое, перекрикивая ветер, который изрядно морозил Дашу.

— Мне не нужно золото, — ответила Даша, — и у меня есть любимый.

— Кто он? — напыжился Щусь, поворачиваясь к ней с переднего сидения.

— Тот, которому я молюсь, — ответила Даша и перекрестилась. Моряк криво улыбнулся и сплюнул в сторону. Они влетели в какую-то деревню и понеслись по улице ещё быстрей, чем прежде, а остановились возле большого дома, который, впрочем, особо не отличался от окружающих домов.

Подъехал Махно и Щусь, красуясь, произнёс:

— Обогнал я тебя, Нестор, — на что Махно ничего не сказал, только кивнул Даше и Вере: — Идите за мной.

— Этого куда? — спросил Щусь, показывая на Семёна.

— Пока запри в сарай, — сказал Махно и предупредил: — Не трогать, и точка!

Даша и Вера следом за Махно зашли в дом, который встретил их теплом и домашним запахом ужина, отчего сестры непроизвольно глотали слюнки.

Возле противоположной стены стоял стол, за которым сидела молодая чернявая девушка с огромными глазами, которая, увидев Нестора, бросила шитье и, мягко улыбаясь, пошла к нему навстречу.

— Замёрз, небось, — сказала она, улыбаясь и обнимая его, а Махно, отчего-то стесняясь, отстранился и мягко сказал: — Холодный я, простынешь.

Снимая свою шинель, кивнул на Дашу и Веру и сообщил: — Вот, подружек тебе привёз.

Девушка вскинула глаза на Дашу и Веру и сообщила: — Меня зовут Нина.

Сестры представились, и Нина пригласила их к столу. Когда они, приготовив ложки, истекали слюной, втягивая в себя соблазнительные запахи вареной курочки из дымящихся тарелок, дверь без стука отворилась и на пороге появилась женщина лет тридцати, цыганской наружности, черноволосая. Её выпирающие груди обтягивала обычная гимнастёрка, а соблазнительные бёдра облегала короткая юбка.

Она окинула всех оценивающим взглядом и сказала, глядя на размякшего Махно:

— Нестор, я с тобой поговорить хотела, но вижу, что ты занят.

— Проходи, Маруся, поужинай, — улыбаясь, предложила Нина, метнувшись к буфету и вынимая миску и ложку. Маруся прошла к столу и села, положив руки на стол. Когда Нина наполнила тарелку, Маруся деловито и быстро опустошила её и вытащила папиросу, которую курила, пока Махно не окончил ужин.

— Может, пройдём в штаб, — предложила Маруся и Махно, вздохнув, сразу внутренне собрался, а твёрдый взгляд изменил его до неузнаваемости.

— Я быстро вернусь, — сказал он Нине жёстким голосом, но его жена не поверила в скорое возвращение мужа. Даша видела, что Нина ревнует мужа к Марусе, его соратнице, и, вероятно, не напрасно, но сделать ничего не может.

— Кто эта женщина? — спросила она у Нины, когда Махно ушёл из дома.

— Маруся Никофорова — сообщила Нина и добавила: — Командир отряда «анархистов-коммунистов», — явно не понимая, что значат эти слова.

Спать сестер положили в отдельной комнате на одной кровати. Перед этим Вера упросила Нину, и та отнесла в сарай Семёну своего куриного супа, на что часовой не мог возразить: атаманшу любили за мягкий и кроткий нрав, а ещё за то, что спасала буйные головы от скорого на расправу Махно.

***

Они и не думали, что задержаться надолго в этой, пусть и большой, но деревне, называемой странным именем – Гуляйполе. На следующий день Махно допросил Семёна и тот рассказал, что ехал в Одессу работать механиком, а встретив в пути божьих людей – помогал им.

Даша, услышав, как Семён назвал их «божьими людьми», хмыкнула, что не прошло мимо внимание батьки. К тому же, масла в костёр подлил Щусь, который, выслушав Семёна, вытащил из кармана бумажку и подал Махно:

— Контра он, — сказал моряк и добавил: — Я же предлагал тебе пристрелить его сразу.

«Подателю сего документа не чинить препятствий и способствовать ему в дороге. Симон Петлюра», — громко прочитал Махно и уставился на Семёна.

Даша, хотя её никто не просил, вышла вперёд и рассказала, как Семён нарисовал справку с печатью, чтобы обмануть немцев, как попали в переплёт с Петлюрой, и как она упросила Петлюру отпустить Семёна.

— Как же ты его упросила? — спросил Махно и Даша покраснела. Махно понимающе хмыкнул, а Даша выпалила:

— Он оказался порядочным человеком и выпустил Семёна просто так.

Махно ей не поверил и повернулся к Семёну, тыкая пальцем в бумажку:

— Ты сам нарисовал?

— Нет, — сказал Семён, — мне её дал Петлюра.

— Батька, дай я его пристрелю, — сказал Щусь, вытаскивая из-за пояса кольт.

— Остынь, и точка, — сказал Махно и забрал Семёна с собой в тачанку. Щусь, взмахнув кнутом, хлестанул лошадей, и тачанка понеслась вдоль улицы. Вера, оставшись во дворе, ревела, а Даша, как могла, успокаивала.

— Не плачь, — успокоила её Нина, — я Нестора знаю, если сразу не убил, больше трогать не будет.

С горя они долго дули чай и разговаривали. Нина, получив в подарок подружек, как умела их ублажала, чтобы не думали сразу уезжать. Она оказалась и не Ниной вовсе, а Соней из богатой еврейской семьи в Киеве и ехала в гости к родственникам, когда её заприметил Махно и увёз в Гуляйполе. Здесь же её крестили на Нину, а затем неделю всем селом гуляли свадьбу.

Судя по её разговорам, Махно ей люб и отвечал взаимностью, что немного успокаивало сестёр, так как батька оказался не так уж и страшен, несмотря на то, что грозен и беспощаден со своими врагами. День склонялся к вечеру, когда вдалеке раздалась пулемётная очередь и Вера, думая только о Семёне, подумала, что его расстреляли.

Но оказалось, что думало она так напрасно: Нестор Махно и Семён находились не где-нибудь, а в механических мастерских. Когда его привезли в холодные мастерские, Семён думал, что его будут пытать, но Махно предложил ему отремонтировать пулемет на тачанке, так как тот не единожды заедал и портил патроны.

Услышав это, Семён разжег горн для согрева, а сам, сняв пулемёт «Максим», разобрал его и принялся внимательно рассматривать все детали. Как оказалось в спусковом механизме одну деталь не докалили, и она стёрлась, так что пришлось использовать горн по назначению: вначале выковать такую же деталь, обработать напильником, отпустить, а потом снова закалить.

Махно, прищурившись, с интересом наблюдал за работой и, даже, не утерпев, работал подмастерьем, раздувая меха, пока Семён, вытерев готовую деталь ладонью, не поставил её на место и собрал пулемёт.

— Испытывать будем? — спросил Махно, улыбаясь.

— В работе уверен, — сообщил Семён, но Щусь, презрительно щерясь, легко поднял пулемёт и потащил во двор.

— Я сам, и точка, — сказал Махно, отодвигая матроса и ложась прямо на снег. Нажав на гашетку, он выпустил длинную очередь, так напугавшую Веру, и радостно сказал Семёну: — Пока живи!

***

Прибыв в офис Совета Наций, Мурик застал в кабинете Гильберта Ламбре, который радостно его встретил:

— Что, мсье Михаил, дело можно закрывать?

— Ты случайно не сказал об этом Броннеру? — спросил Мурик и по лицу Ламбре понял, что его помощник поделился своим мнением с начальником бюро. Положив перстень Натали Орли в стол, Мурик отправился к начальнику. Без стука зайдя в кабинет, Мурик увидел, что Броннер стоит у окна и смотрит на волны плескающегося океана, который начинался в сотне метров от здания.

— Ты думаешь, что ничего не закончилось? — не оборачиваясь, спросил Бронер.

— Да, — ответил Мурик, совсем не удивляясь прозорливости начальника. С Броннером они начинали двадцать лет назад, только сопливый мальчик вырос до начальника, а Мурик всего лишь до старшего коронера.

— Чем тебе помочь? — спросил Броннер, поворачиваясь и снимая тёмные очки: его глаза лет десять назад пострадали от вспышки магния и теперь он вынужден носить тёмные очки.

— Ничем, — ответил Мурик.

— Держи меня в курсе, — сказал Броннер.

— Лучше меня это делает Ламбре, — ухмыльнулся Мурик, а Броннер улыбнулся и сказал:

— Когда-то мы были такими, как он.

Мурик вернулся в кабинет, собираясь забрать перстень, и спустится на три этажа вниз, в лабораторию, чтобы отдать перстень на экспертизу и узнать, чем привлекает похитителей этот кусочек железа.

Мурик открыл стол, но перстня в нем не оказалось. Коронер вытащил ящик и высыпал содержимое на стол, перебирая ненужные ключи, отвёртки, скопившиеся бумаги, но перстня не нашёл. Вытащив все ящики, он осмотрел внутренности стола, но и там его не обнаружил.

Вызвав по капу Гильберта Ламбре, Мурик неспокойно ожидал помощника, предполагая, что тот, по дурости, забрал перстень, чтобы похвастаться перед работниками других бюро. Когда Ламбре вошёл в кабинет, Мурик недовольно пробурчал:

— Хватит бахвалиться перед другими. Давай сюда перстень.

— Какой перстень? — не понял Ламбре.

— Который ты взял у меня в столе, — объяснил Мурик помощнику.

— Я не брал вашего перстня, — улыбнулся Ламбре, а Мурик подумал, что лучше бы он заплакал. Мурик вызвал Броннера. Когда тот зашёл и окинул взглядом своих подчинённых, то только спросил:

— Что случилось?

— Пропал перстень. Когда я уходил, в кабинете оставался Ламбре, — сказал Мурик, глядя на своего помощника.

— К сотрудникам, похищающим улики, можно применить пытки, — сказал Броннер, сняв очки и сверкая глазами на Ламбре, — Мурик, готовьте клещи и расплавленный свинец.

— Слушаюсь, господин начальник, — сказал Мурик, вытаскивая из стола плоскогубцы и хищно щёлкая ими перед носом Ламбре.

— Пытки запрещены конвенцией, — отступая в угол, шептал побледневший Ламбре.

— А улики тырить не запрещено? — сказал по-русски Мурик и Ламбре, выпучив глаза, спросил:

— Что вы сказали?

— Он сказал, что вырежет у тебя все внутренности, — баловался Броннер и добавил: — Такая у русских традиция.

— Я ничего не брал! — воскликнул Ламбре и, схватив декоративную вазу, воскликнул: — Я буду защищаться.

— Мы тебе верим, Гильберт, — сказал Броннер, присаживаясь за разбомбленный стол Мурика, и спросил у Ламбре: — Кто здесь был?

— Я, — сказал Ламбре и в замешательстве добавил: — ... и Шанталь ... заходила.

— Пригласи Шанталь сюда, — попросил Броннер и Ламбре, вызвав подругу по капу, попросил её немедленно приехать к нему на работу.

— Она здесь будет ... через полчаса, — доложил Ламбре, переводя взгляд с одного начальника на другого. Последующие полчаса не прошли для Ламбре незаметно, так как изгалявшиеся над ним начальники зырили на него кровожадно, потешаясь его наивностью.

«Я ведь тоже таким был», — взглядом напомнил Броннер старшему коронеру. «Все мы через это проходили», — ответил ему Мурик.

Когда появилась Шанталь, даже палачи обрадовались.

— Что случилось? — спросила она, сразу направляясь к Ламбре.

— Шанталь, ты не брала в столе мсье Михаила перстень? — спросил Ламбре, а Шанталь на него подозрительно уставилась.

— Гильберт, я у тебя на работе впервые и едва нашла ваш кабинет, — сообщила удивлённая Шанталь и добавила: — А что случилось?

— Ты ведь меня поцеловала, а потом я пошёл готовить тебе кофе ... — краснея, сказал Ламбре, показывая на чашку, стоящую на его столе: — ... вот.

Чашка с недопитым кофе, действительно, стояла на столе у Гильберта Ламбре. Тот хотел её взять, но его остановил окрик Броннера:

— Не трогать!

Удивлённые сотрудники уставились на него, а он, взяв чашку за края через платочек, поднял её и сообщил:

— Там могут быть отпечатки преступника.

— Ты с кем тут без меня целовался? — наседая на Ламбре, зашипела Шанталь.

— С тобой ... — удивлённо сказал Ламбре, понимая, что сказал что-то не то. Шанталь со всего маху влепила ему оплеуху, и бедный Ламбре вторично отступил в угол кабинета.

— Скажите, Ламбре, — спросил Броннер, — а вы не заметили в «той» Шанталь, что-либо необычное.

Ламбре, оглядываясь на Шанталь, сказал:

— У неё какие-то другие глаза.

***

Наступил декабрь, а жизнь в Гуляйполе текла своим чередом: батько Махно объявил село столицей свободной державы и создал революционный штаб, где пропадали все главные махновцы, если не отправлялись с налётами на близлежащие сёла и города.

Даша и Вера проводили время с Ниной, а Семён пропадал в мастерских, так как кроме военной техники пришлось ремонтировать и всякие сельские механизмы: сеялки, веялки и, даже, править бороны тащили к нему. В военных трофеях Махно появились два автомобиля, а так как доморощенные шофёры не управлялись с рулями, то после аварий Семёну приходилось ремонтировать и их, благо знаком с машинами не понаслышке.

Кроме того, однажды Семён уехал вместе с Махно, а приехал через неделю: рассказывал, что ездил к Петлюре и договаривался насчет нейтралитета войск Махно и петлюровцев. Как оказалось, из того ничего не вышло и Махно послал Марусю Никифорову сойтись с большевиками Екатеринослава, находящимися в подполье, чтобы совместными усилиями выбить петлюровцев из города.

Однажды к Семёну пришли два Лева, Голиков и Зиньковский, которые долго его расспрашивал, но ничего не сказали и ушли. Семён знал, что они из махновской разведки, но его особое положение сослужило ему службу и его не тронули. Как-то в мастерскую завернул Махно на тачанке и крикнул Семёну:

— Садись.

Семён, как был в кожаном фартуке, не переодеваясь, забрался в тачанку, и кони понесли их за село, где ещё издали Семён увидел самолёт, по контуру напоминающий английский «Sopwith». Семён не ошибся в марке и с удовольствием рассматривал двухместный самолёт.

Невдалеке, переминаясь с ноги на ногу, стояли два бойца, а на земле лежал труп. Оказалось, что бойцы выстрелом перебили бензиновую трубку двигателя и самолёт сел в поле. Они тут же пустили лётчика в расход и принялись дербанить самолет. Подоспевший на коне Лёва Голиков, отстегал бойцов нагайкой, а сам поскакал докладывать Махно. Примчавшийся батька, увидев убитого лётчика, стал темнее тучи и, развернув тачанку, уехал за Семёном.

Батька даже не глянул на провинившихся, а сразу потянул Семёна к самолёту.

— Можешь починить? — спросил он, и Семён утвердительно кивнул головой. Махно даже просиял от радости, и это спасло жизнь упавшим на колени бойцам.

— Батьку, ми ж не знали, що ця бісова холера тобі треба, — поднял простоволосую голову крестьянин-боец. Махно пару раз хлестанул нагайкой по их спинам и сказал:

— Если кто хоть пальцем тронет самолёт ... — он не договорил, но бойцы поняли без слов: следующую промашку им не простят. Семёна отвезли в мастерскую, где он собрал инструмент и материалы, погрузил на телегу и поехал к самолёту. Когда, через пару дней, двигатель с приятным рокотом завелся, присматривающий за Семёном Лёва Зиньковский побледнел и сказал:

— Не вздумай на нем убежать – пристрелю.

— Садись, — сказал Семён и двухметровый Лёва залез на заднее место. Семен сел за штурвал и крикнул Лёве: — Пристегнись.

— Я тебя держу на мушке, — сообщил Зиньковский, но по его белому лицу сразу видно, что боевой дух разведчика переместился в район кобчика. Семён прибавил обороты, и самолёт медленно стал разгоняться.

Ошарашенные часовой Григорий, тот же самый, который подстрелил самолёт, не знал, что делать: то ли стрелять в Семёна, угонявшего самолёт, то ли оставить всё, как есть, тем более заместитель начальника разведки летит вместе с Семёном.

Когда самолёт взлетел вверх и Семён радостно пошевелил крыльями, то увидел внизу несущуюся к временному аэродрому тачанку, в которой стоял батько Махно и что есть силы хлестал лошадей.

Сделав над деревней круг, Семён зашёл на посадку и виртуозно сел, несмотря на то, что летал второй раз в жизни. Когда он вылез из кабины, подлетевший Махно грохнул шапку об землю и что-то сказал срывающимся голосом, а потом тут же обнял Семёна своими клешнями.

Вывалившийся из второй кабины Зиньковский, где-то потерявший свой маузер, едва отбежал на несколько шагов от самолёта и, под смех собравшихся бойцов, опорожнил желудок от обильного обеда.

Махно залез на самолёт и оттуда начал рубить слова, то тихо, то громко, а застывшая толпа вокруг во все глаза смотрела на своего вожака, и Семён понял, что никакая власть не в силе свергнуть Махно, пока живы люди слышавшие его.

Через неделю привезли бочки с бензином, и Махно решил послать разведку в Екатеринослав, тем более что от несчастного лётчика остался фотоаппарат с плёнкой.

— Кто полетит? — спросил Махно, и здоровенный Зиньковский, пряча глаза, сказал:

— Батька, я не полечу.

Все засмеялись, а Феодосий Щусь, красуясь, вышел вперёд и сказал:

— Я полечу.

— Я полечу – и точка! — сказал Махно и полез во вторую кабину. Все дружно занесли хвост, направив самолёт на взлётную полосу, и Семён завел мотор.

— С Богом, — сказал он Махно, поворачиваясь, и нажал на газ. До Екатеринослава лёту – от силы три четверти часа. День выдался не солнечный, и Семён вытащил карту, по которой ориентироваться зимой – одно удовольствие: всё лишнее засыпано снегом, а города и сёла резко выделяются чернотой.

Когда подлетели к Екатеринославу, Семён вытащил фотоаппарат, чтобы приспособиться, а потом, накреняясь то в одну, то в другую сторону, начал делать снимки. Батько Махно внимательно рассматривал с высоты знакомые места, запоминая, чтобы в нужное время извлечь из памяти.

К их удивлению, никто не стрелял, вероятно, думали, что свои. Сделав круг, они полетели назад и уже к обеду оказались в Гуляйполе. Батьку встречали, как героя и понесли на руках, а погрустневший Щусь угрюмо плелся сзади, расстроенный сверх всякой меры.

Однажды, когда Махно уехал из Гуляйполя в очередной налёт, Нина, Даша и Вера взяли коляску и приехали на аэродром, проведать Семёна, который в это время с помощью часового Григория заправлял самолёт бензином. Приехавшая Даша, вместе с Верой, пожелали посидеть в самолёте, и сёстры по лесенке забрались на пассажирское место, едва в нём помещаясь. Нина мараться не пожелала, оставаясь в коляске и, улыбаясь, наблюдала всё издали.

— Дівчата, не робіть шкоду в літаку,— попросил Григорий, памятуя приказ батьки Махно никого к самолёту не допускать.

— Пусть балуются, — разрешил Семён, — давай их покатаем.

Они схватились за хвост и развернули самолёт на взлётную полосу. Сёстры запищали, а Григорий самодовольно улыбнулся. Семён забрался в кабину и сказал Григорию:

— Прогрею двигатель, а то засохнет.

Григорий не возражал размочить самолет, и заурчавший мотор работал пару минут, набирая обороты, а потом самолёт покатил по взлётной полосе.

— Та куди ви їдете, гражданін Семен, — забеспокоился Григорий, семеня рядом с кабиной.

— Чуть-чуть прокачу их по земле, — объяснил Семён, медленно добавляя газу, — а ты стань в начале полосы, чтобы я не потерял ориентир.

Григорий понимая, что твориться что-то неправильное, побежал первым делом назад, к бочкам с бензином, но, увидев, что самолёт взлетает, помчался за ним, причитая:

— Зупиніться уже, гражданін Семен, а то батько лаятись буде.

Но оказалось, что поздно, так как самолёт, тяжело поднимаясь, быстро удалялся от Гуляйполя. Нина, сидящая в карете, плакала, улыбаясь, а Григорий, обхватив руками голову, повторял:

— Що то буде, що то буде ...

Когда приехал батько Махно, то Григорий долго ему объяснял, что Семён хотел «размочить» самолёт, а потом случайно улетел. Ничего не понимая, Махно отослал его и даже не бил, так как караульного стоило убить, но он из Гуляйполя, а своих Махно не убивал.

Больше всего батьку бесило то, что он почти поверил Семёну и считал его своим. После этого случая он никому не доверял – даже себе.

***

Вера и Даша замёрзли как сосульки, так как, несмотря на предупреждение Семёна, не удосужились одеться теплей, тем более что у Нины одежды – бери, не хочу. Нина не знала, что они организуют побег, но, возможно, догадывалась, а если бы оказалось больше места в самолете, то могла и сама улететь, так как сёстры замечали, что Махно и Нина всё более отдаляются друг от друга, а место в сердце батьки занимает ненавистная Маруся Никифорова.

Семён, изредка оборачиваясь, ободрял их, но они уже не чувствовали своих ног. Даша, стараясь как-то повернуться, чтобы размять затекшие конечности, задела боком какую-то флягу, пристёгнутую к борту, и из любопытства её открыла.

Принюхавшись, она поняла, что там спирт и глотнула, моментально задохнувшись. По артериям пробежала тёплая волна. Даша сунула флягу Вере и сказала:

— Пей!

— Что это? — настороженно спросила Вера, принюхиваясь.

— Не нюхай! Лекарство! — успокоила Даша. Вера хватанула, подёргавшись, и вскоре обе начали нескладно орать песни.

— Вы чего? — повернулся к ним Семён, подозрительно осматривая их на предмет здоровья их психики.

— Греемся, — весело ответила Даша, а Вера беспричинно засмеялась. Семён понимал, что нужно бы сесть, но бензина хватало только на полёт без форсажа, к тому же, неизвестно, что там внизу: могут спокойно поймать и пристрелить.

Поэтому внимательно всматривался вниз и сверялся с картой, понимая, что у них только один шанс. Позади остался Южный Буг и Тигульский лиман и по прикидкам выходило, что до Одессы рукой подать, и Семён молил Бога, чтобы ничего не случилось. Но, видимо, Бог от них отвернулся, так как мотор пару раз чихнул и заглох.

Нос самолёта наклонился вниз, и земля стала приближаться слишком быстро. Даша и Вера заорали, а Семён потянул штурвал на себя, выравнивая нос самолёта и пытаясь планировать, чтобы как-нибудь сесть. Внизу он увидел колонну шагающих солдат, которые, при приближении самолёта, разбежались, кто куда.

Семёну повезло, и он приземлился, только самолёт развернуло, так как колесо попало на замерзший комок земли, и они чуть не вывалились из кабин.

Их сразу же окружили разогнанные самолётом бойцы, одетые кое-как, большинство не в военную форму, а оружие большей частью трофейное, так как отличалось разнообразием.

— Німецькі шпіони, — прокричал один дядька и огрел Семёна суковатой палкой, которую держал вместо оружия. Семён охнул, но удержался на ногах, чтобы не забили насмерть.

— Та це ж молодиці! — воскликнул другой, показывая на Дашу и Веру.

— Вони пьяні... — удивился первый, перестав дубасить Семёна и глядя, как Вера и Даша шатаются из стороны в сторону. Больше их не трогали, а повели вперёд, собираясь передать какому-то «Митрофанычу». Семён никак не мог понять, почему Даша и Вера идут, шатаясь, а когда очутился рядом и учуял запах спиртного, удивлённо спросил:

— Когда вы успели набраться?

— Шпіони, не балакайте, — миролюбиво толкнул его палкой дядька, и Семён замолчал, так и не поняв, где сёстры успели напиться водки.

Впереди показалась какая-то деревня, вокруг которой табором расположились войска, большей частью похожие на тех бойцов, которые их сопровождали и ничем не отличающихся от крестьянского войска Махно. Их подвели к дому, чуть-чуть лучше от других, и оставили на улице мёрзнуть, а дядька с палкой зашёл внутрь. Через некоторое время он вышел, расправляя усы, и повернулся к Семёну и сестрам Хоменковским.

— Заходьте, шпіони, — громко предложил он, подталкивая Семёна в спину. Они зашли в дом, который обдал их теплом, расслабляя. За столом сидел презентабельного вида бородач в овальных очках, лет пятидесяти, больше похожий на какого-нибудь профессора университета, чем на командира военного подразделения.

— Садитесь, — предложил он, показывая на лавку у стены по правую от себя руку. — Меня зовут Иваном Митрофановичем Луценко. Я комиссар Херсонщины от Украинской народной республики. Куда вы летели на самолёте?

— Самолёт мы украли у батько Махно и летели в Одессу, — сказал правду Семён.

— За какой надобностью? — спросил «Митрофанович», внимательно рассматривая Дашу и Веру. Семён полез в карман и вытянул какую-то бумажку. Даша подозревала, что это та же бумажка, которую Семёну дал Петлюра, и которую забрал Махно.

Почему она снова очутилась в руках Семёна, для Даши секрета не составляло: «Украл», — подумала она, улыбаясь. На словах Семён сообщил, что едет в Одессу работать механиком, а Даша и Вера направляются к своей тёте.

— Откуда вы знаете Петлюру? — поинтересовался Луценко.

— Мы вместе ехали из Киева в Белую Церьков, — ответил Семён и добавил: — Познакомились за коньяком.

Луценко внимательно рассматривал их, а Даша подумала, что их «правда» явно похожа на враньё. Внезапно Вера наклонилась и упала на Дашу. Семён подхватил её на руки, не зная, что делать, а Луценко, очень резво как для своей крепкой комплектации, подскочил к нему и резко приказал:

— Положите её на лавку, — Семён положил, а Луценко на него прикрикнул: — Отойдите, ей нужен воздух.

— Мы немного выпили спирта, чтобы согреться, — объяснила Даша. Комиссар расстегнул ей подрясник и дал понюхать какую-то травку, которую вытащил из внутреннего кармана. Даша услышала запах полыни.

— Это не спирт, — объяснил Луценко, измеряя пульс, и добавил: — она беременна.

Даша застыла, поражённая, а потом уставилась на Семёна и взглядом у него спросила: «Это ты, паразит?»

Семён сам оказался удивлён, но не расстроился, а, как будто, обрадовался. Вера пришла в себя, не понимая, почему рядом с ней сидит Луценко, который, оставив её на Семёна, крикнул:

— Тимоша!

Из соседней комнаты выскочил молодой парень и сообщил: «Ась?»

— Завари чаю, — бросил Луценко и полез в чемодан, лежащий возле стола на лавке. Даша увидела кучу аптекарских пакетиков, расположенных с пунктуальной тщательностью. Деньщик принёс стаканы с чаем и поставил на стол. Луценко вытащил металлическую коробочку с карамельками и предложил: «Пейте чай». Веру, потянувшуюся к стакану, он остановил:

— А ты, голубушка, подожди.

Он вытащил с пяток пакетиков, которые завернул в бумажку и отдал Даше, а один открыл и бросил крупицу какой-то травки в чай.

— Будешь пить каждый день поутру, — сказал он Вере, и добавил, глядя на Дашу: — А ты проследи!

Сёстры ночевали в доме комиссара Луценко, в горнице без окон, как будто специально сделанной для пленниц, а Семёна увели, и Вера беспокоилась, как бы его снова не принялись бить.

— Успокойся и спи, комиссар не глупый и справедливый, — сказала Даша, толкая Веру под бок, — ничего с твоим Семёном не сделается.

— Я всё слышу, — подал голос комиссар, лежащий в другой комнате, и сёстры захихикали, как будто студентки на лекциях. Они уже выяснили, что комиссар, перво-наперво, врач-травник, а уж потом военный командир и ничуть его не боялись.

Когда они встали, дом оказался пуст, а с улицы доносился шум и топот копыт. Выбежав на крыльцо, Даша увидела, что войска ушли вперёд, а возле ворот Тимоха грузил телегу, разговаривая с хозяином избы, который, уступив дом командиру, ночевал у соседей.

— Я вам сейчас чаю приготовлю, — сообщил Тимоха, но Даша его остановила: — Не беспокойся, мы сами.

Они быстро попили чай с конфетами комиссара, причем Даша, исполняя роль медсестры, плюхнула в чашку Веры щепотку травы. Вера сморщилась, так как травка оказалась невкусная, но перечить не стала, пытаясь быть усердной подопытной у врача, и надеясь на то, что комиссар, взамен, не станет трогать её любимого Семёна.

На улице ожидал Тимоха, который предложил им с ногами забраться в телегу и прикрыть себя клетчатым одеялом. Когда они уселись, Вера тревожно спросила:

— А где Семён?

— Твой Семён уехал на лошади вместе с Митрофанычем, — обернулся, улыбаясь, Тимоха. Ему в диковинку везти монашек, и их ежедневный быт весьма его интересовал. Он предполагал, что Семён – брат Веры, отчего она за него беспокоится. В своей семье Тимоха оказался пятым из десяти братьев и сестёр и такой сестринской любви не знал, так как каждый кусок хлеба дома стоял на учёте и, чтобы не остаться голодным совсем, приходилось драться и с братьями, и с сёстрами.

Он уже подумывал, не отдать ли в монашки пару своих сестёр, которые полюбят Бога, а заодно немножко и его, Тимоху. Поэтому всю дорогу он выпытывал у сестёр все подробности о монастырях и интересовался, как туда попасть.

Вера пообещала, что как только они приедут в Одессу, а войска комиссара отправились именно туда, то она напишет письмо матушке игуменье в Покровский монастырь, что в Киеве, и сестёр Тимохи, возможно, возьмут в монастырь послушницами.

— Боюсь, что они в монастырь не пойдут, — задумчиво сказал Тимоха, а потом объяснил, окидывая их невинным взглядом: — Они замуж хотят.

Сёстры не сдержались, и прыснули смехом, а Тимоха, широко улыбаясь, сказал: — Не понимают они своей пользы.

Впереди послышались выстрелы, ухнула пушка, и Тимоха придержал лошадей.

— Пусть воюют, а нам туда пока нельзя, — сказал Тимоха и, на немой вопрос Даши, объяснил: — Мне Митрофаныч приказал.

Через Пересыпь поздно вечером они въехали в Одессу, останавливаясь возле перегороженных улиц с караулами поляков, французов, греков и ещё каких-то военных, а потом сёстры Хоменковские долго путались по улицам Молдаванки, пока не нашли Запорожскую улицу и остановились возле дома тёти Офелии.

Вера наказала Тимохе найти Семёна и сообщить ему их адрес, а потом обняла Тимоху и попрощалась. Тимоха уехал в расстроенных чувствах, чуть не пустив слезу, и пообещал непременно заехать и сам.

Сестры зашли в палисадник, но дом оставался тёмный, как будто покинутый. Дверь оказалась закрыта и Даша, вспомнив, поднялась на цыпочки и под наличником обнаружила ключ. Открыв дверь, они зашли в дом и пытались найти лампу и спички, чтобы зажечь огонь.

Даша наткнулась на стол, и сразу же под руки попал коробок спичек. Она хотела зажечь спичку, но услышала над ухом мужской голос:

— Не нужно зажигать огонь.

Даша и Вера одновремённо закричали, застыв от ужаса.

— И не нужно кричать, — сообщил тот же голос и спросил: — Кто вы такие?

— Мы – сестры Хоменковские, — ответила Даша, понимая, что «голос», который хочет поговорить, не так опасен, как «голос» без голоса.

— Приятно познакомиться, но вашей тёти в городе нет, — сказал незнакомец.

— А где же она? — в один голос спросили Даша и Вера.

— Она там, где всем хорошо – на небе, — сообщил незнакомец.

— Кто вы такой? — возмутилась Даша. Ей казалось, что её водят за нос.

— Меня зовут Миша, — сообщил незнакомец и снял, как казалось Даше, шляпу, — моя мама дружила с вашей тётей Офелией, только потому я согласился присмотреть за её домом, пока не появитесь вы.

— Она знала, что мы приедем в Одессу? — не поверила Даша.

— Ваша тётя была мудрой женщиной, — сказал Миша и добавил: — Сидите тихо.

— Что? — не поняла Вера.

— Ради вашей тёти, ложитесь на пол и молчите, — прошипел Миша, и Даша поняла, по мелькнувшей тени, что он переместился в другую комнату. В тишине скрипнуло окно, и тут же раздался выстрел. Девушки непроизвольно вскрикнули, а на пороге появилась тень Миши.

— Какие же вы нежные, барышни, — сказал он, — можете ложиться спать, только ради бога, не зажигайте свет.

С этими словами он вышел через дверь, оставив их дрожащими и в темноте. Даша подкралась к открытому окну во второй комнате и выглянула. По улице шагал Миша, держа на плече какого-то человека. Дойдя до конца улицы, он сбросил его на перекрёстке и ушёл, стряхнув руки.

Даша непослушными руками закрыла окно, задвинула засов на двери и только тогда, на ощупь, зашла в комнату.

— Вера ты где? — прошептала она и поняла, что Вера рядом, когда сестра, пугая её холодными руками, дотронулась до неё.

Они в потемках нашли диван и завалились на него, укрывшись пледом и прижимаясь друг к другу. Даша не стала рассказывать Вере о трупе, который лежит на перекрёстке улиц и с дрожью подумала, что она будет делать, если труп придёт сюда, чтобы им отомстить.

***

В весьма странной ситуации оказалась Одесса к приезду сестёр Хоменовских: город разделился на несколько территорий, каждая со своей властью, подчиняющихся разным государственным образованиям.

Центр города и ближние Мельницы достались сербам и полякам из оккупационных войск. Вторгшийся в город Иван Луценко представлял собой власть петлюровской Директории и занял железнодорожный вокзал вместе с частью района Большого Фонтана.

Представитель Деникина, генерал-майор Гришин-Алмазов контролировал белогвардейские войска, которые захватили территорию порта и прилегающую к нему улицу Маразлиевскую. А весь район Молдаванки контролировался до зубов вооружёнными уголовниками Михаила Винницкого, прозванного Япончиком.

Проснувшись поутру, и ещё не успев умыться, сёстры принимали в гости Тимоху, который заявился с утра, притащив мешок картошки и половину мешка овса.

— Зачем нам овёс? У нас нет лошадей, — растерялась Даша, а более практичная Вера зашипела на неё: — Молчи, дура, потом поменяем на что-нибудь нужное.

Вера сразу же расспросила Тимоху о Семёне, но тот огорчённо сказал, что Митрофаныч очень занят и ему недосуг разбираться с пленником, который сидит в Бульварном полицейском участке. Вера огорчилась, но решила сама посетить «Митрофаныча» и попросить отпустить Семёна.

Покопавшись в буфете, они нашли чай в железной банке, остатки сахара и полбутылки какой-то спиртовой настойки, применяемой тётей для растирания, но с благодарностью употреблённую Тимохой. Пока пили чай, Вера не поленилась и написала письмо матушке-игуменье в монастырь:

«Уважаемая матушка Александра!

Вспоминание о вас укрепляет нашу веру и душу в столь тяжёлое и жестокое время, и мы молимся о вашем здравии, дабы вы сеяли добрые семена веры в заблудшие души. Надеемся, что вы не отвергнете подателей сего письма, так же, как вы не оттолкнули нас.

Послушницы Вера и Даша».

Когда Вера громко прочитала письмо, они с Дашей прослезились, а Тимоха спрятал письмо за пазуху, как самое большое сокровище. Письмо дошло до адресата, правда, не с сёстрами Тимохи, но игуменья, вспоминая лица сестёр Хоменковских, тоже прослезилась, но вскоре, помолившись, взяла себя в руки.

Не успели они проводить Тимоху, как заявился молодой человек лет тридцати, весь лощеный, в твидовом пальто и шляпе, из-под которой сверкали чёрные раскосые глаза. За ним шли два лоботряса, увешанные пистолетами и саблями, которые несли две корзинки, прикрытые большими белыми салфетками.

— Простите за неожиданный визит, — сказал молодой человек, и Даша сразу узнала голос ночного гостя. Сопровождающие Миши оставили корзинки и скрылись, ничего не сказав, а молодой человек продолжил:

— Я извиняюсь, что покинул вас ночью, не попрощавшись, но тому есть веские причины.

Они снова попили чаю, к тому же Миша был так заразительно весел, что сёстры, слушая его, напрочь в него влюбились. Когда он, к обеду, собирался уже идти, Вера осмелилась сообщить Мише о своём Семёне, рассказав об его аресте и молодой человек, приподняв шляпу, сказал, прощаясь:

—Завтра с утра приходите к Бульварному полицейскому участку, возможно, что-нибудь удастся сделать.

Когда Миша ушёл, они открыли корзинки и замерли: в последнее время деликатесами жизнь их не баловала. Усевшись прямо возле корзинок, они наелись до отвала. А потом среди бела дня улеглись на большую кровать в спальне, укрывшись пуховым одеялом. И проспали до следующего утра.

***

— О каких глазах вы говорите, Ламбре? — спросил начальник бюро Броннер.

— О глазах «той» Шанталь, — сказал Ламбре, делая ударение на слове «той», — у неё они голубые.

— Вас надули, Ламбре, — сказал Мурик, — вы отдали перстень какой-то загримированной особе.

— Я ничего не отдавал! — отчаянно воскликнул Ламбре.

— Милая Шанталь, я хотел бы сравнить ваши пальчики с той особой, которая наследила на кружке, чтобы снять с вас все обвинения, — галантно предложил Броннер, удерживая пальцами кружку и подставляя вторую руку Шанталь.

— С удовольствием, мсье Максимилиан, — злорадно сказала Шанталь, взявшись за руку Броннера, и добавила, окинув взглядом смущённого Ламбре: — Тем более что здесь мне делать нечего.

— Ты не виноват, Ламбре, — пожалел помощника Мурик, — особа, которая тебя провела, очень опытная. Будучи на твоём месте, я не уверен, что справился бы с ситуацией.

— Спасибо вам, мсье Михаил, — поблагодарил Гильберт, больше переживая за то, что его, кажется, покинула подруга. Броннер лично спустился с Шанталь в лабораторию и сканировал её пальчики. Как он и думал, отпечатки не совпадали. Он уже собирался уйти, прочитав отчет, но лаборант ему напомнил, что отпечатки, пусть и не похожи, но принадлежат брату или сестре подозреваемой. «Подозреваемая», которая стояла рядом и всё слышала, насупилась, а Броннер сразу же спросил:

— У вас есть брат или сестра?

Шанталь задумалась, что дало повод Броннеру ей сообщить:

— Пройдёмте в кабинет Мурика и поговорим.

— Я спешу и мне нужно идти, — заявила Шанталь, вырываясь.

— Позвольте вам не позволить, — пошутил Броннер и, взяв Шанталь за локоть, повел её в кабинет. Крепко схвачена, Шанталь не пыталась вырываться, чтобы не причинять себе боль, и обречённо следовала рядом с Броннером. Зайдя в кабинет Мурика, Броннер сказал ему:

— Приготовь расплавленный свинец, нам нужно допросить подозреваемую.

— Шанталь, так это сделала ты? — удивился Ламбре, увидев свою возлюбленную, которую Броннер пристегивал наручниками к стулу.

— Ламбре, помоги, — приказал ему Броннер и Ламбре принялся помогать шефу, пытаясь расстегнуть наручники на руках Шанталь.

— Не бойся, я с тобой, — прошептал ей Ламбре и незаметно чмокнул в волосы.

— Ламбре, сторожите её, а мы со старшим коронером обменяемся мнением, — сказал Броннер, кивая Мурику.

— Он же её опустит, — сказал Мурик, когда они вышли в коридор.

— Так и нужно, — ответил Броннер и побежал по коридору, бросив Мурику:

— Бегом в мой кабинет.

Вбежав в кабинет, Броннер выдвинул ящик стола и вытянул кап, который поставил на столе. В воздухе возникло изображение кабинета Мурика и полупрозрачное тело Шанталь в кресле, а возле неё Ламбре. Мурик никогда не видел, чтобы кап так работал, но понял, что начальник оставил свой кап, вероятно, в кармане Шанталь.

— Ты, правда, украла перстень? — спросил Ламбре.

— Гильберт, не дури, освободи меня от стула, и поговорим в другом месте.

— Я хочу знать правду! — заупрямился Ламбре.

— Хорошо, я тебе скажу, — дернулась на стуле Шанталь, — клянусь Богом, я не брала этот дурацкий перстень. Я, даже, не знаю, как он выглядит.

Ламбре расстегнул наручники Шанталь и сказал:

— Возможно, что меня выгонят с работы, но я пойду с тобой.

— Я тебя люблю, — сказала Шанталь, целуя Ламбре, и забрала у него ключик от наручников. Потом защёлкнула наручник на руке любимого, объяснив:

— Чтобы не возникло подозрения!

Пристёгнутый к трубе отопления, Ламбре дёрнулся, но Шанталь оказалась уже возле двери.

— Пока, любимый, — сказала Шанталь, посылая Ламбре воздушный поцелуй.

Броннер в своём кабинете потирал руки от возбуждения. В таких случаях они у него потели.

***

На следующее утро, в четверг, двенадцатого декабря, первой проснулась Вера, так как ей не терпелось увидеть своего любимого и ненаглядного Семёна. Она растормошила Дашу и крикнула ей на ухо:

— Вставай, соня!

Они быстро надели подрясники, так как другой одежды у них не имелось, а сверху накинули пальто. Головы украсили вытащенными из шкафа шляпками тёти Офелии, благо их у неё на полке валялось не менее двух десятков.

На улице оказалось не холодно, но сыро. Легкий снежок, высыпавший вчера, уже растаял, сделав всё грязным и неприятным. Они вышли под ручку из дома и, свернув на Прохоровскую, сели в трамвай, которым проехали несколько остановок и оказались на Преображенской улице.

Где находится полицейский участок, они не знали, но увидели много народу возле старого двухэтажного здание с колоннами и потопали к нему. Высокая круглая каланча посередине строения с асимметричными окнами на ней и странным шпилем вверху заметно выделялись среди городской застройки, и Даша засмотрелась на него, отчего получила под бок локтем.

— Не отвлекайся, — зашипела Вера, — смотри, где находится Миша.

— Сама смотри, — захихикала Даша, — он мне без надобности.

— Может ты не заметила, но Миша вчера смотрел только на тебя, — напомнила Вера. Даша фыркнула, так как Миша, несмотря на его шарм и весёлость, никак не подразумевался в качестве кавалера, к тому же, той злополучной ночью Даша видела труп, что пугало, а не вдохновляло на романтическое настроение.

Подошла ещё одна группа людей, которые шли колонной, держа над собой транспарант с надписью «Моревинт»[31] и распевали во всё горло «марсельезу»:

«Отречёмся от старого мира,

Отряхнём его прах с наших ног!

Нам не нужно златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог.

Мы пойдём к нашим страждущим братьям,

Мы к голодному люду пойдём,

С ним пошлём мы злодеям проклятья

На борьбу мы его позовём».

Из колонны вышел черноволосый парень и дёрнул винтовку у часового: — Отдай!

— Я на посту, — ответил, смущаясь, молодой часовой.

— Доложи начальству, что тебя разоружил Алёша Чёрный.

Тут же открыли ворота и всех полицейских, которые попали по пути, арестовали. Вера тянула Дашу вперёд, ища глазами Мишу, но нигде его не видела. Из камер стали выпускать людей, которые выходили и обнимались с подошедшими товарищами. Вера заметалась, не зная, что делать и спросила у девушки из подошедшей колонны:

— Всех выпустили?

— Всех, сейчас идем в тюрьму, — весело сообщила девушка и крикнула черноволосому парню:

— Алёша идём!

Уже не колонной, а многолюдной толпой пошли вдоль Преображенской, мимо старого христианского кладбища, по Водопроводной улице мимо православного, еврейского, католического и лютеранского кладбища к тюремному замку из красного кирпича. Возле тюремного здания, построенного в виде креста, уже шумела толпа вооружённых людей, и Даша увидела Мишу, раздающего команды личностям разбойного вида.

— Вон он, твой Миша, — сказала Даша и добавила, хихикая, — чистый уголовник.

— Не смей смеяться, — побледнела Вера, — в этой тюрьме сидит Семён.

Даша замолчала, но Веру к Мише не пустила:

— Не шебуршись, они всех выпускать будут, выпустят и Семёна.

Даша тоже соскучилась по Семёну, товарищу, действительно, надёжному, к тому же любящему её сестру. Грохнул взрыв и поднялся дым. Люди ломанулись вперёд и Вера хотела рвануться за ними, но Даша снова её остановила:

— Стой здесь, а то пропустишь Семёна.

Видно для Веры день оказался счастливый, так как одним из первых из ворот появился Семён. Он сразу заметил сестёр и бросился к ним.

— Вы что здесь делаете? — спросил он, обнимая Веру.

— Тебя освобождаем, — пискнула Вера, а Даша по-дурацки, радостно хихикала.

— Пойдём домой, — промолвила Вера и тут они услышали сзади голос Михаила:

— Так вот он какой, ваш знакомый, — сказал он и представился:

— Миша.

Семён поздоровался, но без энтузиазма. Перекинувшись парой незначащих фраз, они разошлись: Миша ушёл к тюрьме, а Даша и Семён с Верой отправились к ним домой.

— Откуда вы его знаете? — настороженно спросил Семён.

— Он наш сосед по улице, — ответила Вера, недоумевая.

— А вы знаете, кто он? — спросил Семён.

— Миша, — сказала Вера.

— Вашего соседа зовут Миша Япончик, — сказал Семён.

— Да хотя бы и Монгол, а что? — не поняла Даша.

— А то, что ваш Миша заправляет ворами в городе, — объяснил Семён, — так что держитесь от него подальше.

— Уже не можем, — сказала Даша, — мы с ним повязаны кровью.

И рассказала о ночном трупе.

— Что же ты мне не сказала, зараза? — возмутилась Вера.

— Чтобы ты тряслась вместе со мной? — парировала Даша. Молчаливо пошли домой. Сзади слышалась перестрелка между петлюровцами и бандитами, освобождавшими уголовников из тюрьмы.

***

Дома Семён вытащил из кармана каким-то чудом уцелевший перстень из белого металлы, с замысловатой вязью на поверхности и сказал Вере:

— Надень.

— Зачем? — не поняла Вера.

— Чтобы не потерялась, — сказал Семён, надевая перстень на палец.

— Ты что, обручаешься с Верой? — спросила Даша.

— Вроде бы, — ответил Семён.

— Что же ты колечко дешёвенькое купил, — ухмыляясь, упрекнула Даша, — ведь она беременная от тебя. Ты что – забыл?

— Я не забил, — сказал Семён, и, не стесняясь Даши, принялся целовать покрасневшую Веру.

— Пойду ка я приготовлю чего-нибудь на ужин, — вздохнула Даша, понимая, что сейчас в комнате совсем лишняя. Когда она приготовила картошку и нарезала колбасы, принесенной Мишей Япончиком, Вера и Семён сидели за столом, сияя, как новые двугривенники и сообщили: — В пятницу мы венчаемся в церкви.

Даша чуть не выронила тарелки от неожиданности. Она ждала, что Вера и Семён когда-нибудь сочтутся браком, но не так скоро.

— У тебя даже платья нет, кроме подрясника, — слабо сопротивлялась Даша, — кроме того, сейчас рождественский пост, кто вас обвенчает.

— Что вы Даша инфлюэнцию развели, — сказал Миша Винницкий, появляясь на пороге, — вы должны приободрить брачующихся, а не ставить им препятствия.

С этими словами Миша поставил корзинку на стул и сообщил Даше:

— Мы должны отметить это событие, не каждый день мои соседки выходят замуж.

Даше ничего не осталось, как выложить содержимое корзинки на стол. Мужчины открыли бутылки с вином и водкой и через некоторое время возникшее напряжение исчезло. Даже Семён, вначале настороженный, легко балагурил с Мишей, изощряясь в остроумии. На мнение Даши, вечер оказался таким чудесным, что даже не верилось. Миша взялся организовать венчание, а свидетелями предложил себя и Дашу.

— Простите, Миша, — ехидно спросила Даша, — вы какого вероисповедания?

— Так и что, — невозмутимо возразил Миша, — мы же не глупость какую-то делаем, а богоугодное дело.

Под хохот Веры и Семёна, Даше возразить оказалось нечем, и она окончательно сдалась. Когда Миша уходил, Даша вышла его проводить и требовательно спросила:

— Вы в кого стреляли ночью?

— Так этот паразит охотился на меня и хотел убить, — удивился Миша, — я не люблю стрелять в людей, но он не оставил мне другого выбора. Вы бы хотели видеть меня мёртвым? — спросил он, и Даша быстро ответила: — Нет.

— Вот и я о том же, — сказал Миша и поднял шляпу, — приятных сновидений.

И исчез в темноте. Даше даже понравилось, что он не стал приставать, а сразу ушёл. «Влюбится в него, что ли?» — подумала она, не сильно отгоняя эту мысль. Когда она вернулась в дом, Вера заинтересованно спросила:

— О чём вы там шептались?

— О трупе, — сказала правду Даша.

— Тьфу, на тебя, — разочарованно воскликнула Вера: — Разве можно о таком говорить на ночь? Я думала, что вы говорили о любви.

Семён, окинув Дашу вопросительным взглядом, вероятно, думал как Вера. Даша молчала, потом спохватилась и сказала:

— Спите нормально в спальне, а я тут, на диване.

Вера, улыбаясь, чмокнула её в щёчку и удалилась с Семёном, закрыв за собой дверь. А Даша, не раздеваясь, прилегла на диван и, неожиданно для себя, сразу заснула.

***

Не всё так гладко получилось, как хотелось: о венчании договорились не на пятницу, а на следующую среду 18 декабря, так что пришлось подождать. И так пришлось упрашивать батюшку нарушить предписания Синода, но Миша был убедительный и щедрый на средства на блага церкви.

В воскресенье Вера и Семён, как положено, причастились и исповедовались, а потом, прихватив с собой Дашу заказали подвенечное платье, которое обещали сделать за два дня.

В городе стало беспокойно: в понедельник, за два дня до венчания в Одессе высадился новый десант французов генерала Бориуса и по улицам расхаживали чернокожие марокканские солдаты, удивляя одесситов своим цветом кожи. С появлением французов усилилась конфронтация петлюровцев и белой гвардии, так как генерал Бориус негласно поддерживал генерал-майора Гришин-Алмазова в его стремлении очистить Одессу от петлюровцев, и к ночи в городе слышалась перестрелка.

В тот же день пришёл Миша и приволок саквояж, полный денег. Даша сказала, что ни за какие коврижки они их не возьмут, на что Миша резонно ответил: «Они же чистые, из банка». Вера, как лицо, не запятнанное щепетильностью, решила: «Пусть лежат, пригодятся. Должны же мы получить компенсацию, за наш отобранный дом». Логику того, при чём здесь банк, если дом забрали красные, Даша не понимала.

На следующий день перестрелка усилилась, к тому же с моря стреляли из пушек. Даша и Вера не выходили из дома, а Семён, несмотря на запрет Веры, как всегда, ушёл в город и пропадал до позднего вечера, приведя Веру в неописуемое исступление, и она наказала будущего мужа ночью, проведенной спина к нему.

С утра 18 декабря их разбудили гулкие выстрелы пушек с моря такой силы, что дрожали окна в доме. Словно обидевшись, небо осыпалось мелким снегом, который тут же таял, превращаясь в мокрый дождь. Появившийся с самого утра Миша привёз заказанное платье и принялся их торопить, а на вопросы о выстрелах, объяснил, что на рейде Одессы стоит французский броненосец «Мирабо» и пуляет из 12-ти дюймовых пушек по остаткам петлюровских войск.

Наказав сёстрам одеваться, Миша забрал Семёна, аргументируя тем, что невесту жениху до свадьбы видеть нельзя. Они уехали на карете, а Вера раскрыла коробку от платья. Вытащив из него воздушное чудо, они принялись его одевать на Веру, путаясь в пышных формах. Вера в платье оказалась красавица, и Даша даже всплакнула, глядя на неё.

— Не реви, — остановила её Вера и, снимая с пальца железный перстень Семёна, сказал Даше: — Возьми, надень.

— Зачем он мне, — растирая слёзы, сказала Даша.

— Он, видимо, счастливый, — сказала Вера, и засветилась улыбкой, — и ты замуж выйдешь.

Глянув на Дашу в черном подряснике, она воскликнула:

— А в чём же пойдёшь ты?

Почти одновремённо они бросили взгляд на коробку и увидели что-то чёрное. Там находилось чёрное платье. Ослепительно-чёрное платье, режущее глаза своим блеском.

— Это тебе, — сказала Вера и Даша поняла, почему Миша, чтобы её не смущать, так быстро ушёл. Тёплое чувство благодарности проснулось в ней, расцвечивая её лицо невольно возникшим румянцем. Вера торопила и Даша не стала спорить и показывать строптивость, а быстро надела платье.

То, что она увидела в зеркале, потрясло и её. Какая-то, совершенно незнакомая женщина стояла перед ней, блистая ослепительной красотой. Они не заметили, как на пороге оказался Миша, который застыл, не пытаясь оторвать глаза от Даши. Она обернулась, и их глаза встретились. То, что она увидела в его взгляде, подняло её самооценку, но не доставило ей удовольствия: она не хотела быть зависимой.

— Карета подана, ваш жених ждёт, — несколько официально сказал Миша и вышел на крыльцо, ожидая их с зонтиком. Карета оказалась с верхом и сёстры, подбирая платья, быстро юркнули внутрь, а Миша, усевшись напротив, дал команду и извозчик хлестнул лошадей.

Возле Михайловской церкви их, как оказалось, ждала целая толпа незнакомых лиц, а хвост от платья Веры сразу же подхватили два шустрых мальчугана. Возле импозантного Семёна крутились какие-то люди, ему знакомые, что весьма удивило Дашу, так как она не ожидала такой его популярности.

Процедура, пышная и торжественная, с хором мальчиков, длилась целых два часа и надоела всем, кроме невесты, которая купалась в свете свечей, целыми пучками уставленных везде, где только можно.

Когда процедура закончилась, все радостно вздохнули и весело отправились в харчевню, снятую на целую ночь. Проголодавшиеся гости быстро опрокинули первую рюмку за здоровье молодых, и, не дождавшись, когда молодые закончат поцелуй, взялись за горячие закуски, утоляя чувство голода. Когда после третьей или четвёртой, гости, уже отягощённые пищей, услышали музыку, ноги сами потребовали свободы и отправились в пляс.

Миша и Даша, уже порядочно послужившие на благо молодожёнов, поднялись из-за стола и принялись кружить не в такт музыки, чтобы немного развеяться.

— Миша, у вас нет музыкального слуха, — смеясь, заметила Даша, когда её партнёр чуть не наступил ей на ногу.

— Даша, когда вы рядом, я не слышу музыки, — ответил Миша и тут грохнул выстрел. Даша почувствовала, как что-то пронзило её грудь, услышала крик Миши, поддерживающего её: «Кто посмел?» — а дальше на неё опустилась темнота.

***

— Ламбре, зайдите ко мне, — раздалось из капа, и Ламбре вздрогнул от неожиданности.

— Я не могу, — сказал он в воздух.

— Это почему же? — спросил Броннер из капа.

— Я пристёгнутый, — ответил Ламбре, поднимая руку с защёлкнутым наручником, как будто начальник его видел.

— Тогда мы идём к тебе, — сообщил Броннер, и в капе щёлкнуло, отключая звук.

Броннер, появившийся вместе с Муриком, снисходительно рассматривал Ламбре, не спеша его отстёгивать. Они сели на стулья и уставились с Муриком на него.

— Ты хотя бы понимаешь, на что свою подругу подписал? — спросил Броннер, положив ногу на ногу и подперев рукой подбородок.

— На что? — не понял Ламбре.

— На то, что её убьют, — ответил за шефа Мурик.

— Как это? — оторопел Ламбре.

— Вот так это, — развёл руками Мурик, — она ведь что-то знает об этой женщине, похожей на неё, а скрывает. Преступники её уберут, как свидетеля.

Ламбре на минуту задумался, а потом сообщил:

— Я об этой женщине ничего не знаю.

— И мы не знаем, — сказал Броннер и включил свой кап.

Перед ними возникла полупрозрачная Шанталь, которая разговаривала через свой кап с неизвестной особой, облик которой возник перед ней. Неизвестная женщина походила на полупрозрачную Шанталь, как зеркальное отражение.

— Керолайн, ты должна вернуть этот перстень, — сказала Шанталь, обращаясь к женщине.

— Хорошо, Шанталь, — улыбнувшись, сказала Керолайн.

— Что-то ты легко согласилась, — подозрительно сказала Шанталь, — я тебе не верю.

— Твоё право, — ответила Керолайн, — хочешь получить свой перстень, приходи на приморский бульвар в восемь вечера.

— Почему так поздно? — спросила Шанталь.

— Чтобы тебя напугать, — засмеялась Керолайн и отключила свой кап.

***

Рене де Моризо ещё вчера попрощался с экипажем и теперь болтался на спущенном катере, ожидая, когда погрузятся остальные. Вид на Одессу с моря не поражал воображение, к тому же с неба сыпался мокрый снег, так что знакомство с городом не возбуждало тёплых чувств. А ещё тревожило то, как его примут в госпитале, куда его назначили начальником.

Наконец боцман направил катер на порт и величественный «Мирабо» остался за спиной. Ненужная ностальгия, шевельнула сердце, но трезвая голова говорила о том, что на суше, всё-таки, лучше.

Не успели они отплыть несколько кабельтов, как сзади раздался грохот и «Мирабо» выплюнул из пушки свой огромный снаряд, с воем устремившийся в город.

«Куда они стреляют, там же город?» — подумал Моризо, но разрыв снаряда ухнул где-то за городской чертой. Вероятно, наводчики пристреливались или противник находился за городом. Как бы там ни было, выстрелы с настырной методичностью грохотали сзади и откликались разрывами впереди.

— Вам не холодно, мсье Моризо? — прокричал на ухо Себастьян и накинул на плечи доктора плащ. Моризо улыбнулся. Себастьян и вновь назначенный врач на «Мирабо» оказались непримиримыми антагонисты, так как Себастьян при малейшем случае напоминал новому врачу, что доктор Моризо «так не делает». Дело дошло даже до командующего Абеля Жюля, и тот решил строптивого санитара отправить вместе с Моризо.

Лазарет они нашли не сразу, хорошо, что встретился русский офицер, который говорил на французском языке и любезно провел их к неказистому одноэтажному зданию, больше напоминающему казарму, чем медицинское учреждение. В ординаторской помощник военврача Бертран Орси сообщил ему, что при госпитале есть комнаты для проживания персонала, а можно снять комнату в городе, так как в Одессе это не дорого.

Оставив Себастьяна в первой попавшей комнате разбираться с бытом, Моризо обошёл весь госпиталь, чтобы иметь представление о характере болезней.

В основном преобладали лёгкие ранения, так как французские войска не принимали действенного участия в непонятной войне этой славянской страны, разодранной на куски противоборствующими силами.

Персонал состоял из трёх врачей и пяти санитаров, так что вливание в коллектив Моризо и Себастьяна оказалось существенным для медицинского персонала. Кроме того военное командование нанимало вольнонаёмных из местного населения, в основном женщин, для помощи французским врачам.

Они, вдвоём с Бертраном, провозились до самого вечера, и только тогда Моризо вспомнил, что с самого утра ничего не ел. Бертран Орси предложил зайти в харчевню, в которой он сам столовался, пообещав вкусный ужин.

Сев на трамвай, они проехали несколько остановок, и вышли перед освещённым входом в заведение, из которого неслась музыка. Возле входа стояла карета с сидящим извозчиком, украшенная красными лентами и бумажными розами.

Оказалось, что вся харчевня на вечер занята свадьбой, но хозяин, хитрый грек, пообещал для Бертрана, как постоянного клиента, отдельный столик в углу, где они тихо смогут поужинать. Свадьба находилась в самом разгаре. Моризо кинул взор на поглупевшую невесту, собранного жениха и неожиданно остановил свой взгляд на подружке невесты в черном, блестящем платье, которое оттеняло её лицо, как серебро оклада иконы лик богоматери.

Проглотив ужин, не замечая, что Бертран прав и кухня у грека великолепная, Моризо так откровенно пялился на девушку в тёмном платье, что Бертран пошутил:

— Что, понравилась невеста?

Моризо кивнул, чтобы не объяснять коллеге о его заблуждении и тут заиграла танцевальная музыка. Чернявый молодой человек пригласил девушку танцевать. Они сделали пару кругов, а Бертран уже поднялся, чтобы уходить, как вдруг от входных дверей раздался выстрел, и девушка повисла в руках партнёра.

— Кто посмел! — воскликнул молодой человек, бешено вращая головой. Несколько человек вытащили револьверы и бросились к двери, в погоню за убийцей. Молодой человек склонился над девушкой, а к ним уже мчалась невеста, с криком: «Даша!» — и её жених.

Моризо поднялся и двинулся в направлении девушки, расталкивая толпу и беспрерывно повторяя:

— Excusez-moi[32] …

Его остановил какой-то наглый молодчик, который, напирая грудью, крикнул:

— Куда ты прёшься, французская морда! — на что Моризо, не понимая, что ему сказали, ответил:

— Je suis un médecin[33].

— Пустите его, он врач, — крикнула Вера, понимая французский, и попросила у Моризо:

— Faites quelque chose[34].

Моризо склонился над девушкой, отстранив молодого чернявого человека. Девушка находилась в болевом шоке, рана в левом плече сквозная, но артерии не задеты и, кажется, кости целы. Моризо вздохнул и оглянулся на невесту: — Нужен бинт.

Тут же принесли кусок какого-то полотна, и Моризо наложил давящую повязку, сказав Даше:

— Её нужно немедленно доставить в мой госпиталь.

Все засуетились, молодой человек, а это был Миша Винницкий, поднял Дашу на руки и отнёс её в карету. Так как места оказалось мало, вместе с Моризо уехал Бертран и сестра раненой, Вера. В госпитале Дашу положили в отдельную палату, где Моризо обработал раны антисептиком, сделал ей противошоковый укол и снова перевязал. Бертран, похлопав Рене Моризо по плечу, сказал:

— Теперь пусть отдыхает.

— Я немного посижу, — сказал Моризо. Бертран, внезапно прозрев, улыбнулся и сказал:

— Утренний обход в госпитале я сделаю сам, — и подмигнул Моризо. Вера тоже хотела остаться, но Моризо спросил её, знает ли потерпевшая французский язык, на что сестра Даши ответила: «Да».

Моризо отвёл её в свою комнату, где его поджидал Себастьян, дал неё несколько капель валерьянки и попросил её поспать, чтобы завтра она осталась, как он понял, с сестрой. Вера сопротивлялась, но потом сдалась, так как напряжённый день забирал своё.

— Как её зовут? — спросил Моризо, остановившись у порога.

— Даша, — ответила Вера, вздыхая. Доктор закрыл дверь, а Вера, приложив голову к подушке, тут же заснула сном без сновидений.

Примчавшегося Семена и Мишу, Моризо к Даше не пустил, не смея её тревожить, а порекомендовал прийти с утра, когда она придёт в себя. Разогнав всех, в том числе и Себастьяна, советовавшего доктору прилечь в его комнате, Моризо присел возле кровати Даши, всматриваясь в её лицо.

Он повторял незнакомое имя «Даша», удивляясь его мягкости и душевности и, вглядываясь в её лицо, понимал, что оно ей подходит, точно подогнанное под неё. Он не заметил, как уснул, а когда проснулся, то увидел, что уткнулся в плечо Даши. Её открытые глаза, оказавшиеся совсем близко от его лица, удивлённо смотрели на него.

— Кто вы? — удивилась она, но Моризо не понял и переспросил:

— Qu'avez-vous dit[35]?

— Кто вы такой? — переспросила она на французском языке.

— Я ваш врач, — ответил Моризо.

— Почему вы спите на мне? — спросила Даша и в её глазах мелькнули огоньки.

— Простите, я наблюдал за вами, — покраснел Моризо, а Даша хмыкнула и поморщилась — плечо отдалось болью.

— Что случилось, — спросила она.

— В вас стреляли, — доложил Моризо и, подумав, добавил: — Стреляли в вашего молодого человека, а попали в вас.

— У меня нет молодого человека, — ответила Даша и, поняв, что сказала, добавила: — Он, всего лишь, мой друг.

Моризо такое положение вещей обрадовало, что не скрылось от глаз Даши.

— Вы что, в меня влюбились? — с детской непосредственностью спросила она. Видимо, укол, который он сделал, вызвал у неё эйфорию, которая ещё не прошла.

— Вы правы, я в вас влюбился, — слегка покраснев, сказал Моризо.

— А я в вас – нет, — засмеялась Даша и снова поморщилась от боли. Они молчали некоторое время, не нарушая ночной тишины, и разглядывая друг друга.

— Как вас зовут? — неожиданно спросила Даша.

— Рене, Рене Моризо, — ответил Моризо.

Они ещё долго мило беседовали и Даша слегка флиртовала с этим взрослым наивным доктором, который, она видела по его глазам, в неё по-настоящему влюбился. Даше нравилось дразнить доктора, и эта невинная забава благоприятно сказывалась на процессе выздоровления девушки, волшебным образом устраняя последствия ранения.

Впрочем, Даша просчиталась, так как, когда она выздоровела, и Сёмён с Верой забрали её домой, на следующий день почувствовала себя не в себе и поняла, что влюбилась сама.

Её не оставлял в покое Михаил, который каждый день приходил в больницу, принося цветы и фрукты, неизвестно где взятые зимой, а теперь, когда она выздоровела, устраивал в их доме посиделки, тем более, что он сдружился с Семёном и имел с ним какие-то дела. Она, как могла, давала понять, что Михаил может быть другом, и не более, но Миша не оставлял ей выбора.

В конце концов, измаявшись за несколько дней, Даша в одно утро решительно оделась и отправилась в госпиталь.

— Ты куда? — остановила её у двери Вера, на что Даша ответила: — Мне нужно, по делам.

Оставив расстроенную сестру дома, Даша понеслась по улице, забыв, что есть извозчики или, на худой конец, трамвай, а опомнилась, когда оказалась у ворот госпиталя.

— Вы куда? — по-французски остановил её часовой у входа и она ответила: — Меня ждёт военврач Моризо.

Часовой что-то кричал позади, но Даша его не слышала, так как неслась к двери, которая неожиданно открылась, и на пороге оказался Моризо.

— Как я по тебе соскучилась! — выдохнула она, обвивая его руками за шею.

— Qu'est-ce qui ne va pas, ma chérie[36]? — спросил он, а она поцеловала его в губы и сказала на французском языке: — Как же я тебя люблю.

Не отстающий часовой требовал какую-то бумагу, а Моризо махнул на него, выругавшись, и тот, бурча что-то под нос, отправился к воротам.

***

Чтобы не расставаться ни на миг, Моризо устроил Дашу в госпиталь, и она всегда находилась при нём: помогала при операциях, записывала за ним диагнозы раненых, делала перевязки, кормила, когда он, уставший, приходил в свою комнату, находящуюся здесь же, при госпитале, а потом любила его, отдаваясь целиком, так же, как и работала.

Их идиллия не могла длиться вечно, и настал тот воскресный день, 5 января 1919 года, когда командующий французскими войсками генерал Бориус вызвал Моризо к себе. Даша женским чутьем угадала, что Моризо может не вернуться и припала к нему, стараясь слиться с ним воедино.

— Ты не вернёшься! — воскликнула она, обхватив его шею.

— Дашия, не беспокойся, — сказал по-русски Моризо, но его слова не успокоили Дашу, а наоборот, ещё больше взвинтили.

— Надень вот это, — воскликнула она, нанизывая на палец Моризо перстень, который отдала ей Вера.

— Зачем? — улыбнулся Моризо.

— Чтобы помнил обо мне, — сказала Даша, — пообещай никогда его не снимать.

— Даже во время операции? — улыбнулся Моризо.

— Не утрируй, а пообещай, — настаивала Даша.

— Обещаю, — легко согласился Моризо и добавил: — А завтра мы сходим в церковь и обвенчаемся по вашему обычаю.

Он поцеловал её и ушел.

Напрасно Даша ждала его. Поутру пришёл Себастьян и сообщил, что Моризо отправлен на «Мирабо», который уже ушёл в море. «В Севастополь», — шепнул на ухо военную тайну Себастьян. Даша заплакала, а потом ушла к больным – они не могли ждать.

С той поры работа составляла основную часть её жизни. Её даже не взволновали стенания сестры, которая по секрету сообщила, что её Семён – большевик и они с Мишей Япончиком играют революцию в Одессе.

Бертран Орси, назначенный новым начальником госпиталя, её не трогал, зная её историю не понаслышке, а когда увидел её усердие, остался доволен, и всячески ставил в пример другим.

Единственная близкая душа, которую Даша подпускала к себе, стал Себастьян, покинутый так же, как и она. Он часто вспоминал военврача Моризо и разные истории, произошедшие с ним, а Даша с благодарностью слушала, узнавая новые грани из жизни любимого.

Через пару недель военный почтальон принёс ей письмо, которое она нетерпеливо разорвала, и прочитала, не понимая. Сосредоточившись, она снова прочитала, погружаясь в смысл написанного.

«Моя любимая Даша, — писал Моризо, — мне бесконечно жаль, что нам так неожиданно пришлось расстаться, но мои слова, сказанные тебе, остаются в силе — я хочу, чтобы ты стала моей женой и, как только мы встретимся, сразу же совершим эту формальную церемонию, потому что в моём сердце есть место только для тебя».

Даша перечитывала письмо, а Себастьян, поднял конверт и заглянул внутрь.

— Здесь что-то есть, — сообщил он, и Даша повернулась к нему.

— Вот, — сказал Себастьян, подавая Даше золотое обручальное кольцо. Даша надела его на палец и, улыбаясь, заплакала.

***

Только через несколько лет Даша и Себастьян приедут в имение под Бурже, где их встретит Моризо, чтобы больше не разлучаться. К тому времени Семён Орлов станет полномочным послом Советского Союза во Франции, и вместе с Верой будет жить в Париже.

Миша Винницкий немного повоюет за большевиков, а потом имитирует свою смерть и уедет в Америку, где под чужим именем станет известным бизнесменом.

Когда в тридцать третьем году Семёна вместе с семьёй вызовут в Москву, он неожиданно исчезнет и незаметно появится в Америке, под Нью-Йорком. Его друг, Миша Винницкий, безнадёжно влюблённый в Дашу, так и останется холостым, несмотря на то, что всегда будет окружён самыми красивыми женщинами.

Он ещё встретится с Дашей в мае сорокового года, когда она временно эмигрирует в Америку, как окажется, навсегда.

Эпизод четвёртый. Беатрис

Беатрис Моризо опаздывала. Так некстати сломавшийся «Peugeot 208» заставил её пересесть на метро, чтобы ехать на работу. Вагон выскочил на поверхность, приближаясь к остановке, названной в честь друга Наполеона, медика барона Корвизара, и понёсся по эстакаде вдоль бульвара Огюста Бланка. На следующей остановке Беатрис нужно сходить и она протиснулась к выходу сквозь спешащих на работу парижан.

Новое здание «Le Monde» ярким парусом выделялось на фоне тёмных веток молодых каштанов, скинувших свой зелёный наряд ещё осенью.

Возле входа, как обычно в это время, толпился народ и Беатрис, успев схватить в автомате стаканчик кофе, вознеслась на лифте до своего этажа. Не успела она раздеться, как к ней подскочила её подруга, Сандра Бельфлёр.

— Тебя уже искала Натали Нугерет, — сообщила она. Натали Нугерет, ставшая главным редактором в марте этого года, так же, как и Беатрис, родом из Дижона, но это всё, что у них нашлось общего. Услышав сообщение подруги, Беатрис разделась и понеслась в кабинет редактора, недоумевая, что понадобилось главному редактору от рядового репортёра, каким Беатрис являлась.

К телу начальницы Беатрис допустили не сразу, выдержав паузу в кресле возле двери, чтобы клиент созрел для понимания высших задач, коими занимается начальствующий состав. Когда Беатрис зашла в кабинет, Натали подняла пышный колокольчик светло-коричневых волос от стола, открыв своё миловидное лицо, несмотря на годы, подбирающиеся к юбилею. Искренняя улыбка ещё не испорченная официозом, осветила её лицо, и она кивнула Моризо на стул возле приставного стола.

— Садись, Беатрис, — сказала она мягким голосом, опустив глаза на листочки из папки, лежащей перед ней. «Моё дело», — подумала Беатрис и насторожилась. Никаких проступков, кроме редких опозданий, она за собой не чувствовала, поэтому напряжённо ожидала, что скажет Натали.

— Беатрис, у тебя есть молодой человек, — спросила Натали и Беатрис чуть не подавилась слюной от неожиданности. Чего-чего, а такого вопроса она совсем не ожидала и ответа, естественно, не готовила. Что же касается её личной жизни, то она у неё недавно оборвалась после ссоры с Морисом.

Правду сказать, оборвалась она намного раньше, а последней каплей стало то, что Беатрис застала Мориса в постели с подружкой в своей собственной квартире.

— У меня нет молодого человека,— сказала Беатрис, рассуждая, что правда лучше, чем любая выдумка.

— Вот и хорошо, — слегка удивлённая, сказала Натали, — тогда тебя ничто не держит в Париже.

«Что же тут хорошего?» — подумала Беатрис, а Натали продолжила:

— Я хочу отправить тебя собственным корреспондентом в Крайну[37]. Как ты на это смотришь?

Беатрис на это смотрела никак, так как о Крайне имела смутное представление и, даже, точно не знала, где она находится. Кажется, где-то возле России. А ещё то, что крайнский язык немного схож с русским, который она немного знала, изучая его, как дань моде. Молчание Беатрис её начальница восприняла, как согласие и сообщила:

— Десять лет назад я работала в Крайне корреспондентом и обо всём тебе расскажу, чтобы ты сразу вошла в курс дела.

Натали долго рассказывала о Крайне, но из всего, что она сообщила, Беатрис запомнила только то, что в стране имелось пару больших рек, пару морей, а люди ещё не отошли от коммунизма.

— Я тебе приготовила некоторые материалы, почитаешь на досуге, — на прощанье сообщила редактор и сунула Беатрис сине-желтую папку.

Натали Нугерет поднялась, тем самым давая понять Беатрис, что приём окончен, и её ждёт далёкая Крайна.

***

В аэропорт «Charles de Gaulle» Беатрис приехала на такси, так как не хотела тревожить свою подругу Сандру Бельфлёр, не смея будить её так рано. Быстро пройдя по стеклянному туннелю нелюбимого аэропорта, Беатрис поднялась на аэробус А320 французских линий, рейса  AF 1952. В самолёте, следующем в столицу Крайны, Беатрис раскрыла сине-жёлтую папку и начала читать листики, приготовленные Натали. В них говорилось, что президент данной страны носит фамилию Нукович и его поддерживает партия «нуковичей».

Есть ещё несколько партий правого и левого толка, но они не составляют парламентское большинство, так как весьма амбициозны и не выступают единым фронтом против партии власти.

Премьер-министр страны, по фамилии Заров, является ставленником президента Нуковича и во всём подчиняется ему. Партия «нуковичей» не монолитна, так как отражает интересы нескольких финансовых групп, которые находятся в жёсткой конфронтации за влияние на президента. Беатрис закрыла нудные листки и, чуть не зевая, откинулась на кресло.

— Политика скучна, — заметил на парижском диалекте юноша, сидящий на соседнем сидении. Беатрис давно заметила его быстрые взгляды, но не обращала на это внимания, так как начинать с флирта в новой стране не собиралась, ещё не забыв парижское разочарование.

— Подглядывать в чужие записи неэтично, — отрезала Беатрис, полагая, что тем самым остановить все попытки соседа познакомиться.

— Вы правы, — согласился сосед и добавил: — Я нечаянно.

Оставив за собой последнее слово, сосед отвернулся к окну. Беатрис данное обстоятельство немного покоробило, но она сдержалась и не ответила. Три часа полёта пролетели незаметно, и Беатрис успела вздремнуть до той поры, когда самолёт ушёл на посадку. Беатрис сидела возле прохода, поэтому видеть столицу Крайны сверху не могла, ограничиваясь мелькающими за окном огнями.

Здание аэропорта выглядело немного пустынно, но оказалось, что это новый терминал «D», недавно запущенный в работу. Пройдя таможенный и паспортный контроль, Беатрис увидела табличку со своей фамилией и пошла навстречу к девушке с длинными светло-каштановыми волосами до плеч и открытой улыбкой.

Беатрис представилась, и девушка назвала себя: «Клэр Жорж, пресс-атташе посольства Франции в Крайне». На вопрос Беатрис, откуда такой интерес к её персоне, Клер ответила, что послу, Алену Реми, звонила редактор «Le Monde», Натали Нугерет, и просила присмотреть за её сотрудницей.

Такая забота немного смутила Беатрис, но она подумала, что Натали опекает её, чувствуя ностальгию за своим прошлым. Как бы там ни было, Клер проводила её к посольскому автомобилю, и они уселись на заднее сидение. Не теряя времени, Клер рассказала о своей жизни в столице, предполагая, что Беатрис столкнётся с теми же проблемами, как и она.

Была середина дня. Несмотря на зиму, на улице шёл мелкий дождь, полосами заливая стекло, и Беатрис казалось, что столица Крайны встречает её не радостно. Клер сообщило, что президент Нукович неожиданно отказался от курса на сближения с Евросоюзом, чем вызвал недовольство жителей страны. Когда они проезжали площадь Независимости, главную в столице, Беатрис увидела редкую толпу людей, прячущихся под зонтики, которые собирались мелкими кучками, как грибы на пеньках.

— Что они хотят? — спросила Беатрис, на что Клер ответила:

— Как будто бы в Евросоюз.

Беатрис решила, что завтра сама придёт на эту площадь, сделает фотографии и расспросит людей. Она надеялась, что весьма посредственное знание русского языка поможет ей общаться с жителями столицы.

Машина миновала площадь и поползла под гору, по узким улочкам. Некоторые дома казались интересными, и следовало их рассмотреть потом, не в такой мокрый день, а машина вскоре остановилась перед посольством, находящимся в четырёхэтажном доме, весьма странной архитектуры.

Конструкция представляла собой попытку кубизма в зодчестве, и не блистала красотой, единственно, главный вход радовал глаз полукруглой аркой, вделанной в стекло. Над входом красовались два флага: французский и Евросоюза. Впереди, прямо над дорогой, идущей мимо посольства, высился давно недостроенный дом, весь в оборванных сетках, раздражая диссонансом  с окружающими зданиями.

Клер повела прямо к послу, которого пришлось подождать минуту, а затем он вышел сам, провожая посетителя, и сразу же пригласил Беатрис к себе.

— Рад вас видеть, Беатрис,  — сказал мсье Ален Реми, приятно выглядевший мужчина уже в приличных годах, но седина едва тронула его чёрные волосы у висков. Доброжелательная улыбка на его лице не выглядела официальной, несмотря на то, что темный костюм, голубоватая рубашка и галстук в мелкую темно-коричневую клеточку соответствовали этикету.

Мсье Аллен посоветовал Беатрис обращаться к нему в любое время, как только потребуется и просил при случае передавать привет Натали Нугерет. Видимо, он знал её не понаслышке, если столько времени уделял её сотруднице, Беатрис. Когда она вышла от посла, её уже ждал водитель, который отвёз её в отель, рекомендованный Клер.

Автомобилем пришлось ехать долго, но как утверждала Клер, на метро десять минут до центра. Машина остановилась перед красивым отелем в естественном парке, и Беатрис искренне поблагодарила Клер, понимая, что сама вряд ли сюда попала. Внешний вид отеля чем-то напоминал провинциальную Францию, а когда Беатрис оказалась внутри, то осталась совсем очарованной и её настроение окончательно улучшилось.

Окна уютного номера, который ей показали, выходили на озеро, просвечивающее через ветки деревьев, по зеркалу которого, несмотря на зиму, плавали утки. Беатрис спустилась вниз и сходила в ресторан, где попробовала местную кухню, вполне её удовлетворившую. Чтобы совсем поднять себе настроение, она пошла в номер и включила компьютер. Быстро накатав первые впечатления, она отправила текст в газету, так как интернет в отеле работал, что добавило мелкий приятный штрих сегодняшнему дню.

А потом включила телевизор и долго щёлкала пультом, пока не остановилась на канале, рассказывающем о каком-то «майдане».

***

В восемь вечера Шанталь стояла на приморском бульваре, как часовой на посту, и вертела головой во все стороны, пытаясь обнаружить Кэролайн заблаговременно. Покрасневшее солнце пряталось за морем, отбрасывая длинные тени от деревьев.

Собственно, пару рядков каштанов, посаженных у самого побережья по бокам дорожки, выложенной галечником, как раз олицетворяли собой культурное вторжение. Дальше  располагались дикие заросли кустарника, идущие до первых домов города, в большинстве своём брошенных или разрушенных. Как она ни старалась, но Кэролайн появилась неожиданно, вынырнув из-за дерева.

— Привет, Шанталь, — сказала Кэролайн, улыбаясь вполне искренне. Кто-нибудь, смотрящий со стороны, при виде лица Кэролайн, сразу бы заметил, что девушки похожи, как две сестры и оказался бы прав.

— Ты принесла перстень? — не здороваясь, спросила Шанталь.

— Какая ты нетерпеливая, — огорчилась Кэролайн и вытянула из кармана конфету: — Хочешь, твои любимые?

— Не увиливай, — сказала Шанталь, разворачивая бумажку и откусывая конфету.

— Не могла же я взять его с собой, — сказала Кэролайн, внимательно наблюдая за Шанталь, — а вдруг ты не одна?

— Я одна, — сказала Шанталь, съедая остатки конфеты.

— Тогда пойдем, — сказала Кэролайн и потянула Шанталь в кусты.

— Куда? — не поняла Шанталь.

— На всякий случай я спрятала перстень, — сообщила Кэролайн и снова потянула Шанталь за руку.

— Что-то мне дурно, — сказала Шанталь, пошатываясь.

— Быстрее идём, — торопила Кэролайн, и тут увидела, как из кустов вышли Мурик, Броннер и Ламбре.

— Ах, так всё-таки ты не одна, — остановившись, сказала Кэролайн и вытащила из кармана конфету, которую спокойно бросила в рот.

— Вы арестованы, — сообщил Мурик, надевая наручники на руки Кэролайн. Ламбре, подскочивший к Шанталь, напряжённо всматривался в её лицо, которое побледнело.

— Что-то мне совсем плохо, — сказала Шанталь и упала на руки Ламбре.

— Что вы с ней сделали? — спросил Броннер у Кэролайн.

— То же, что и с собой, — ответила Кэролайн, — я её отравила.

Сообщив это, она безжизненно сползла на руки Мурика.

Броннер, имея свободные руки, включил кап и вызвал магнетик. Ламбре, не стесняясь, орошал Шанталь слезами. Результатом операции сыщиков стали два трупа, и даже железного Броннера сразила смерть девушек.

***

Беатрис позавтракала в отеле, заодно посмотрела по планшету последние новости. Ничего интересного не произошло, если не считать того, что солнце покрылось пятнами. Прихватив фотоаппарат, Беатрис отправилась на станцию метрополитена, чтобы ознакомиться со столицей и здесь её ожидала первая неожиданность: в подземке она не могла расплатиться карточкой. Совсем растерянная, Беатрис остановилась у касс и услышала за спиной голос, сказавший по-французски:

— Позвольте, я вас проведу.

Обернувшись, она увидела  своего соседа по самолёту и, даже, обрадовалась.

— Я вам заплачу, — попыталась она сохранить достоинство, но парень отмахнулся:

— Бросьте. Когда-нибудь вы мне покажете Париж.

— Послушайте ... как вас звать? — растерялась Беатрис.

— Дмитрий, — сообщил парень и спросил: — Так что – мы едем?

Беатрис, улыбнувшись, подала ему руку, и они спустились на перрон, где сразу же сели в вагон в направлении площади Независимости. Когда эскалатор поднял их наверх, и они выбрались на улицу, небо немного развеялось, но редкий дождик дразнил немногочисленную толпу людей, снующих по площади. За выставленным забором краном монтировали ёлку, остов которой поднимался на несколько метров над забором. Милиционеры в шлемах плотным рядом стоят вдоль забора.

Беатрис сделала несколько фотографий и спросила Дмитрия:

— Почему здесь собрались люди?

— Они протестуют против решения правительства прекратить подготовку к подписанию соглашения об ассоциации с Евросоюзом, — объяснил Дмитрий.

— Они хотят в Евросоюз? — спросила Беатрис.

— Они не хотят жить при таком режиме, — ответил Дмитрий.

— Странные вы, — сказала Беатрис.

— Не страннее вас, — парировал Дмитрий, — как будто у вас всё тихо.

— У нас о чем говорят, того и хотят, — пожала плечами Беатрис.

— А мы всё говорить не можем, — объяснил Дмитрий. Они потусовались на площади, куда потихоньку прибывал народ и, даже, после некоторой потасовки, повалили забор, который ограждал место, где монтировали ёлку.

— Пойдём, я тебе столицу покажу, — предложил Дмитрий и Беатрис согласилась. Они миновали Европейскую площадь и поднялись к театру кукол, мимо которого добрались до парка. Не спеша миновали мостик влюблённых, который немного заинтересовал Беатрис, а потом погрузились в Мариинский парк. Дворец, еще не до конца реконструированный, понравился Беатрис, и она спросила, нельзя ли посмотреть внутри, на что Дмитрий ехидно ответил:

— Здесь тебе не Париж.

Беатрис вначале не поняла шутки, но потом сообразила, и запоздало захихикала. Миновав парк, они отправились в Лавру, куда Беатрис хотела непременно попасть. Купив входные билеты, они побродили по храмам, после чего, немного умиротворённая, Беатрис, спросила у Дмитрия:

— А где здесь пещеры, о которых рассказывают путеводители?

Дима взял билет на экскурсовода, и они присоединились к группе, которая отправилась в ближние пещеры. Тут же купили черный платок, чтобы надеть на голову Беатрис. Через Крестовоздвиженский храм они спустились в катакомбы. Сразу же отстав от экскурсовода, Дмитрий, уже бывавший в пещерах, решил показать мощи преподобного Ильи Муромца, но не поразил воображение Беатрис, не читавшей русские сказки.

Если бы Дмитрий оказался внутри Беатрис, то почувствовал её страх перед тоннами земли над головой. Сырой воздух отчего-то пропах машинным маслом, как будто они находились в подводной лодке, а естественный холод погреба заставлял непроизвольно дрожать. Лики святых и их открытые конечности поражали, но вскоре страх отпустил и Беатрис невольно вздохнула. Их шаги гулко стучали по чугунным плитам пола и вскоре они дошли до поворота, где лежали останки преподобного Пимена и святого Меркурия. Между ними на стене висела драпировка и Беатрис, неожиданно для себя, отвернула мешковину и нырнула в тёмный проход.

— Ты куда, — зашипел Дмитрий, позабыв, что говорит на русском языке. В тёмном проходе мелькнул свет: Беатрис включила подсветку телефона, выхватывая из темноты свои ноги в сапожках.

— Иди сюда, — зашептала она и Дмитрий, чертыхаясь в святом месте, полез за ней. Огонёк её телефона метался по полу, а она шла вперёд, точно её обуял нечистый. Внезапно перед ними возникла стенка и Беатрис стала щупать её рукой. Дальше ход не шёл, и она, от огорчения, хлопнула по стенке рукой, проваливаясь вместе с глиной и песком на пол.

Открылся лаз, куда тут же юркнула Беатрис, а Дима бесполезно шипел сзади: «Не лезь, а то тебя завалит!» После завала ход раздваивался, и Беатрис юркнула влево, а пройдя ещё несколько минут, туннель снова раздвоился, и Беатрис повернула вправо. «Куда она несётся?» — подумал Дмитрий, понимая, что нужно остановиться, но не решался её останавливать, чтобы она не подумала, что он испугался. Они шагали уже минут пятнадцать, когда Дмитрий не выдержал:

— Ты не боишься остаться здесь навсегда?

Напрасно он спросил, так как Беатрис, уже собираясь вернуться, заупрямилась и сказала, что нужно дойти до препятствия, так как туннель не может продолжаться до бесконечности. Дмитрий, который опасался не за себя, а за Беатрис, злился на её упрямство и проклинал себя за то, что связался с сумасшедшей.

Они невыносимо долго шагали по бесконечному туннелю, и Дмитрий удивлялся, что эту пещеру до сих пор не обнаружили. Наконец, туннель повернул в сторону, и они уткнулись в тупик.

— Вот и пришли, — облегченно сказал Дима, а Беатрис, в луче от телефона, довольно улыбнулась. Получилось, так как она хотела и от избытка чувств Беатрис снова хлопнула по стенке, в которую они уперлись.

Сверху, засыпая их, обрушилась земля.

***

Кэролайн отправили в морг, а Шанталь, так потребовал Ламбре, отвезли в его квартиру. Он оставался с ней, а Мурик занялся организацией похорон. Сестёр решили хоронить вместе, так как родственников у них не имелось, если судить по сведениям, почерпнутым из сети.

Шанталь и Кэролайн воспитывались в детском пансионате, а потом их пути разошлись, так  как Шанталь выучилась на инструктора по дайвингу, а Кэролайн окончила курсы медсестёр, после которых её следы затерялись.

Броннер хотел сделать вскрытие, чтобы узнать, какой яд использовала Кэролайн, но тут воспротивился Ламбре, который сообщил, что не даст резать свою любимую. На все уговоры начальства он отвечал коротким словом: «Нет!» — и Броннеру пришлось смириться.

Шеф, отстав от Ламбре, решил заехать вместе с Муриком в морг, чтобы сделать вскрытие Кэролайн, на которую Ламбре не претендовал. Когда они оказались в больнице и зашли в морг, предъявив удостоверения, служащий долго листал журнал, пока не сообщил:

— А её уже забрали?

— Кто? — не понял Броннер.

— Родственник, — сказал служащий и, посмотрев запись, сообщил: — Муж.

— Как фамилия мужа? — спросил Мурик.

— Орландо Гаррото, — прочитал служащий и у Мурика полезли глаза на лоб.

— Я что-то не знаю? — спросил Броннер, когда они вышли из морга.

— Из заведения Орландо Гаррото сбежал Даниель Финн, серийный убийца, которого мы искали, — рассказал Мурик.

— В деле я этого не видел, — напомнил Броннер.

— Это моя ошибка, — признался Мурик, — у меня имелись подозрения, но я подумал, что доктор Гаррото, ни при чём.

— Вероятно, тебе следует посетить этого доктора, — сказал Броннер и Мурик, в знак согласия, кивнул головой.

Вызвав магнетик, он сразу же взял курс на Нью-Йорк, а через час находился в Западном Оринже, на Андерклифф-роуд 80. Сверху заведение доктора Гаррото выглядело весьма привлекательно, сливаясь с окружающим  зелёным оазисом. Посредине отражался голубым серебром квадратный бассейн.

Когда Мурик спустился ниже, то увидел, что участок огорожен высоким забором с сеткой, и попасть внутрь можно только через ворота. На воротах оказалась кнопка, на которую Мурик нажал и стал ожидать.

Реакция последовала незамедлительно, так как ворота сдвинулись в сторону и Мурик пошёл по дороге, ведущей к большому дому. Справа от дома находилось другое одноэтажное здание, ограждённое дополнительной оградой, внутри которой свободно гуляли люди, а между ними сновал персонал в белых халатах.

Возле дома Мурика встретила санитарка, которая сказала: — Доктор вас ждёт. Идите за мной.

Она провела Мурика в дом, где посредине зала стоял гроб, в котором лежала Кэролайн. Возле неё сидел доктор Гаррото, который плакал.

— Простите, что я не вовремя ... — начал Мурик.

— Ничего, задавайте ваши вопросы, — сказал доктор, отрывая руку от лица, — я понимаю, такова ваша работа.

— Что вам известно о перстне? — спросил Мурик.

Доктор немного помолчал, а потом задумчиво сказал:

— Я понимаю, о чём вы говорите, и, поэтому, расскажу все с начала. Несколько лет назад к нам поступил больной, вы его знаете, Даниель Финн, одержимый идеей о каком-то волшебном перстне, который похитили у его прадеда. Возможно, что часть правды в его словах имелась и у его прадеда, действительно, похитили перстень, который, как вы должны понимать, не имеет никакой волшебной силы.

Даниель Финн, несмотря на лечение, иногда срывался и убегал, и нам приходилось его ловить, чтобы снова доставить сюда. Больше всего он доверял Кэролайн, и, я думаю, заразил её своим безумием. После вашего посещения, Кэролайн покинула меня, а сегодня она позвонила по капу и сказала, чтобы я её забрал. А остальное вы знаете, — закончил доктор Гаррото, и по его лицу потекла слеза, а губы прошептали: «Бедная моя Кэролайн!»

Мурик ещё раз извинился и откланялся. До самых ворот он шёл в задумчивости, размышляя о том, как случайность играет с судьбами людей и такая прекрасная девушка, как Шанталь, умирает из-за чьей-то глупости. Мурик с грустью вспомнил о несчастном Ламбре, который сидит сейчас возле Шанталь, оплакивая её смерть, и его душу заполнила печаль.

Бедный Ламбре, действительно, рыдал, закрыв ладонями лицо, вспоминая, что этими руками он ещё с утра обнимал свою любимую.

«Ты чего рыдаешь», — спросила его Шанталь, поднимаясь из гроба, и Ламбре прошептал про себя: «Так мне и нужно», — подумав, что чем скорее он сойдёт с ума, тем лучше. По крайней мере, это сможет погасить его боль.

— Ты зачем меня в гроб посадил? — снова спросила Шанталь, оглядываясь вокруг. Видение стало таким ярким и натуральным, что Ламбре удивился. «Так вот как сходят с ума!» — с радостью подумал он и потянулся к Шанталь:

— Здравствуй, моя любимая!

— Ты что, сошёл с ума? — спросила Шанталь, пошатываясь и выбираясь с гроба.

— Да, я сошёл с ума! — радостно воскликнул Ламбре, наслаждаясь тем, что вот так, в безумии, может увидеть свою Шанталь, как живую.

В дверях появился Максимилиан Броннер в строгом чёрном костюме и с венком в руках. Он минуту слушал бред Ламбре, потом подошёл и с размаху влепил ему пощёчину.

— Так лучше? — спросил он Ламбре и тот воскликнул: «Да!» — потому что Шанталь обняла его и накинулась на Броннера:

— Вы зачем его лупите?

— Чтобы он быстрей очухался, — ответил ей Броннер, снимая тёмные очки и всматриваясь в лицо Ламбре.

— Он совсем не «чухнутый» и его не нужно бить, — сказала Шанталь, тоже заглядывая в глаза Ламбре. Осмотревшись вокруг, она вдруг поняла, что кто-то умер и спросила: — Что здесь происходит?

— Вы были мёртвой, — не то, подтверждая, не то, спрашивая, сказал Броннер.

— С какой радости? — не поняла Шанталь. — Я просто спала и прекрасно выспалась.

— Ламбре так не думает, — ответил Броннер.

— Гильберт, ты думаешь, что я умерла? — спросила Шанталь, глядя на Ламбре.

— Да, — радостно сказал Ламбре. Шанталь закатила ему оплеуху и спросила: — А сейчас?

— А сейчас ты, как живая, — сказал Ламбре и получил ещё одну оплеуху от Шанталь: — Ты что, хотел меня закопать?

Но ответить Ламбре не успел, так как зашёл Мурик с венком в руках и застыл на пороге зала. Увидев Шанталь живой, он подошёл к ней, обнял  и сказал:

— Я рад, что ты живая.

— А это что? — спросила Шанталь, показывая на венок.

— А-а! Это тебе, — спохватился Мурик и подал венок Шанталь. Броннер засмеялся, а Ламбре захихикал следом за начальником. Смущённый Мурик хотел забрать венок, но Шанталь не давала и они стояли, дёргая его с двух сторон, пока оба не рассмеялись.

— А поминки будут? — спросила Шанталь, улыбаясь.

— Мы отменим, — сказал Мурик.

— Зачем же, — возразила Шанталь, — я ужасно проголодалась.

***

Дима успел отскочить и упал, когда рухнула земля. Отплёвываясь от песка, попавшего в рот, он поднялся на ноги и вытащил свой телефон. Подсветив себе, он увидел ноги Беатрис, торчащие из юбки, а дальше девушку присыпала земля. Схватив за сапоги Беатрис, он потянул её обратно и почувствовал, как она завизжала и принялась брыкаться.

— Это я! — отозвался Дима, и его телефон высветил чумазое лицо Беатрис, и её голову, замотанную купленным у входа чёрным платком. Она поправляла задранную юбку и сердито шипела:

— Аккуратнее нельзя?

— Слава Богу, что ты жива, — слабо парировал Дима и спросил:

— Будем дальше испытывать судьбу, или возвратимся назад?

Девушка засветила белками глаз и задрала голову вверх.

— Подожди, там что-то светится.

Дмитрий поднял голову и выключил подсветку телефона. Вверху светилась тонкая горизонтальная полоска.

— Подними меня, я хочу посмотреть, — попросила Беатрис, и Дима присел, а она забралась на него и, как курица, принялась топтаться на спине. Вдруг Дмитрий услышал голоса и прислушался.

— Никак не закончат здесь реконструкцию, — сказал один голос, а второй ему что-то ответил, но Дмитрий не понял.

— Я не понимаю, ты что, не можешь заткнуть рот этой швали? — раздражённо говорил первый голос, — я больше не хочу слышать об этом быдле.

— Я всё сделаю, — пообещал второй голос, а Дмитрий застыл от ужаса, перебирая в памяти знакомые интонации первого голоса. Раздалась вспышка и Дима дёрнулся, отчего Беатрис свалилась с него на кучу земли у его ног.

— Ты испортил мне кадр, — запищала она, а Дима закрыл ей рот рукой.

— Молчи, — шепнул Дима ей на ухо и убрал руку.

— Нужно позвать их на помощь и выбраться отсюда, — зашептала Беатрис.

— Если нас обнаружат, то здесь и закопают, — ответил ей Дима, — возвращаемся туда, откуда пришли.

Они двинулись назад.

Впереди шёл Дмитрий, а Беатрис плелась сзади, истратив весь свой энтузиазм. Через некоторое время она спросила:

— Кого мы слышали?

— Тебе лучше не знать, — сказал Дмитрий. Беатрис совсем надулась и до самого конца пути не проронила ни слова. Когда дошли до перемычки, которую разрушила Беатрис, они проползли лаз и Дмитрий нагрёб земли, чтобы заткнуть дырку. У Беатрис аккумулятор у телефона сдох и светил телефон Дмитрия. Перед самым выходом из пещер Дима, окинув взором Беатрис, наказал ей снова спрятать фотоаппарат и оттер её лицо от грязи.

Они незаметно выбрались возле сандалий святого Меркурия, которые напомнили им, что «нужно делать ноги». Посетителей уже не пускали, и удивлённый монах бросил на них подозрительным взглядом, но увидев, что Дима и Беатрис истово крестятся у останков преподобномученику диакону Анастасию, кротко напомнил им, что необходимо оставить святых в покое.

Когда Дмитрий и Беатрис выбрались из церкви, то оба облегчённо вздохнули и, взявшись за руки, отправились к метро Арсенальная. В вагоне на них подозрительно зырили и отодвигались, принимая за грязных бомжей, но они, пресыщенные впечатлениями, не обращали на это внимания. Дима довёл Беатрис до дверей отеля и только тогда отпустил её руку.

— Созвонимся, — махнула рукой Беатрис и пошла сразу в ресторан, так как чувствовала себя голодной волчицей. Не обращая внимания на свой вид, она заказала плотный ужин и бокал «Каберне Совиньон», который, не смакуя, выпила сразу. Покушав, она отправилась в номер, поразив своей грязной  курткой портье.

Беатрис разделась и включила душ, а потом стала под тёплую струю воды. Только ложась в постель и закрывая глаза, она вспомнила, что созвониться с Димой не сможет, так как не записала его номер телефона.

К тому же, она не знала кто он, где живёт и работает, а назвав своё имя, он мог и соврать. Но это её не огорчило, и она с улыбкой заснула, уверенно шепнув себе: «Мы с ним ещё встретимся».

Утром, проснувшись в прекрасном настроении, Беатрис первым делом включила планшет, чтобы посмотреть последние новости, и поняла, что чуть не проспала важнейшее событие: оказалось, что на двенадцать часов дня оппозиция действующему режиму собирает народное вече.

Мельком взглянув на остальные новости и узнав, что пятна на солнце увеличиваются, Беатрис понеслась в ванную, чтобы быстро привести себя в порядок, и торопливо собралась, прихватив фотоаппарат, а потом спустилась в ресторан, где быстро позавтракала.

Когда она опускалась вниз, портье подозрительно на неё посмотрел, и Беатрис хмыкнула, представляя, в каком виде она припёрлась вчера. «Нужно будет сдать вещи в химчистку», — подумала она, вспомнив, что снятую одежду она бросила в угол одёжного шкафа.

Воскресное утро оказалось светлым, но туманным. Беатрис вдохнула на полную грудь и вспомнила вчерашнее путешествие в мир мёртвых, поражаясь своей смелости и наглости. Она с благодарностью подумала о Диме, терпевшем её выходки, и в душе поплыла мягкая и тёплая волна. «Не хватало, чтобы я ещё влюбилась», — остановила она себя и спустилась в метро. И огорчённо остановилась возле кассы, так как в кармане, кроме карточки, денег не имелось.

«Вот дура!» — подумала она, собираясь  подняться наверх, найти какой-нибудь банк и получить наличные.

— Что, опять денег нет, капиталистка? — услышала она знакомый голос и, порывисто повернувшись, бросилась на шею.

— Дима! — воскликнула она, запоздало осознавая, что выразила свои чувства весьма откровенно и, сползая с шеи Дмитрия, неловко поздоровалась: — Привет.

— Куда путь держим? — улыбаясь, спросил Дима, нагло придерживая её за талию. Беатрис отстранилась и сообщила:

— На площадь Независимости.

— Так в чём же дело, идём, — сказал Дмитрий, взяв её за руку.

Они вышли на станции метро Льва Толстого и по потоку людей, плывущему по улице, поняли, что сделали правильно, так как станция метро Площадь Независимости, вероятно, закрыта из-за большого скопления народа.

Беатрис снимала своим «Никоном», выбирая необычные ракурсы, полностью поглощенная своей работой, а Дмитрий, идущий по тротуару, оставался для неё репером, точкой отсчёта для возвращения в действительность.

Возле памятника Ленину со стороны бульвара Шевченко двигалась ещё одна колонны, впереди которой несли огромный флаг Евросоюза. Над людским потоком летит многоголосое «Банду геть!» и Беатрис спросила, что это значит. Не успел Дмитрий объяснить, как завязалась потасовка возле памятника Ленину, где митингующие прорвали цепь «беркута» и схлестнулись с коммунистам. Беатрис понеслась туда, и Дмитрий устремился за ней, опасаясь, как бы и ей не попало.

Площадь Независимости, на которую их затянуло людским потоком, оказалась загружена до предела и Беатрис прямо сияла, так как думала, что будет прозябать в Крайне, делая никому не нужные репортажи о каких-нибудь конкурсах домохозяек, а тут сотни тысяч людей, вышедших защищать свои права. Чтобы выбрать лучшую точку съемки, Беатрис потащила Дмитрия на мостик над Институтской улицей, где она, как уж, протиснулась между возмущёнными зрителями, постоянно им повторяя: «Désolé!»

Беатрис щёлкала фотоаппаратом довольно долго, а потом они бродили по площади, и она вслушивалась в говор людей, не понимая большей частью ничего и переспрашивая о значении слов Дмитрия. Часть людей, под флагами оппозиционных партий, ушла на Европейскую площадь, и это колыхающееся море людей поражало воображение Беатрис, и она чувствовала себя не меньше, как Жанна д'Арк.

Когда они с Дмитрием добрались до Европейской площади, на трибуне какая-то девушка требовала отставки правительства и освобождение Юлии Тимошенко. Площадь в ответ воодушевлённо скандировала: «Юлі – волю!» Часть митингующих двинулась вверх, по улице Грушевского, чтобы блокировать администрацию президента, кабинет министров и верховный совет. Беатрис, естественно, устремилась за ними, и Дмитрию ничего не осталось, как сопровождать её.

«Зека – геть!» скандировали одни, а им вторили другие: «Банду – геть!» Беатрис щёлкала фотоаппаратом, точно пчела, шмыгая между людьми, но всё равно, как в улей, возвращалась к Дмитрию, идущему в колонне. Впереди что-то происходило, и послышались выстрелы. Беатрис помчалась вперёд, и Дмитрий едва её догнал со словами: «Куда?» Его напоминание о том, что там может быть опасно, не пугает Беатрис, а только добавляют ей энтузиазму и Дмитрий вынужден слегка сдерживать её, постоянно находясь сзади.

Возле администрации президента дым и драка: дерутся парни в спортивных костюмах и студенты. Беатрис протиснулась вперёд и щёлкает фотоаппаратом. Какой-то спортсмен кричит Беатрис: «Куда ты суёшься, сука драная!» — и взмахивает кулаком, но не достигает её: Дмитрий коротким крюком отправляет его на мостовую и тянет Беатрис в сторону.

— Что он сказал? — спрашивает Беатрис, словно в данную минуту нет ничего важнее. Дмитрий перевёл фразу на французский язык:

— Он сказал, что ты «chienne en lambeaux», — и Беатрис, услышав перевод, захихикала.

— У тебя совсем отсутствует чувство самосохранения, — предупредил её Дмитрий.

— Я корреспондент, — удивилась Беатрис, — что со мной могут сделать?

— Корреспондентов у нас бьют, — сообщил ей Дмитрий. Беатрис, которую он держал за руку, на некоторое время замолкла, размышляя. Результатом её умственных усилий было: «Ты меня обманываешь!?» — на что Дмитрий серьёзно ответил: «Нет!»

Когда они вернулись на Европейскую площадь, там уже устанавливали прямые ряды палаток. Беатрис снова ожила и принялась фотографировать палатки и митингующих. Через полчаса, неожиданно для Димы, Беатрис сказала: «Мне срочно нужно домой», — и они отправились на метро.

На пороге отеля она бросила Дмитрию: «Встретимся», — и, мысленно погружаясь в свой репортаж, понеслась в свой номер, где сразу же села за компьютер, загружая фотографии и лихорадочно набирая текст.

О том, что она снова не записала номер телефона Дмитрия, Беатрис совсем забыла.

***

В маленькой кофейне персонал, предупреждённый, что будут поминки, вел себя сдержанно, не улыбаясь, но чрезвычайно удивился, когда собравшиеся весьма весело и фривольно отмечали такое печальное событие. Больше всего их поражало то, что девушка, очень похожая на ту, фото которой в чёрной рамке висело на стене, улыбалась и оживлённо беседовала со всеми присутствующими, принимая поздравления и подарки.

Такого странного ритуала официанты не знали, но вели себя строго в рамках того, как им приказал владелец кафе. А когда гости потребовали поставить музыку, то включили Иоганна-Себастьяна Баха, его прелюдию «Фа-минор», под которую пары начали медленно кружиться в танце.

Мурик и Броннер не танцевали, а сидели за одним столом и тихо разговаривали.

— Тебе нужно снова слетать в Нью-Йорк, и увидеть Кэролайн, — сказал Броннер, — вероятнее всего она, так же как и Шанталь, жива и здорова и пудрит нам мозги.

— Хорошо, Макс, — кивнул головой Мурик.

— И возьми с собой Шанталь, я хочу, чтобы она смотрела в глаза своей сестры, когда та начнёт оправдываться, — сказал Броннер и снял тёмные очки, как будто сам хотел заглянуть в бесстыжие глаза Кэролайн.

— Хорошо, шеф, — согласился Мурик: приятное путешествие с симпатичной девушкой ещё никому не вредило.

На следующий день, под вечер, он ожидал Шанталь, но увидел её не одну: рядом с ней, мило беседуя, шагал Ламбре. Такое положение вещей слегка расстроило Мурика, но весёлый вид Шанталь легко компенсировал присутствие подчинённого.

— Привет, мсье Мишель, — помахал Ламбре, а с неба, чтобы извести прекрасное настроение Мурика, спустились два «магнетика». Ламбре, вероятно, тоже вызвал транспорт.

— Поместимся в одном, — к неудовольствию Ламбре сказал Мурик.

Шанталь расположилась посредине, а джентльмены уселись по бокам. Полёт прошёл весело, так как мужчины блистали друг перед другом остроумием, а Шанталь так смеялась, что к концу полёта у неё свело скулы, и она безуспешно толкала в бок то одного, то другого, чтобы прекратили её смешить.

В Америке они застали раннее утро. Оказавшись наАндерклифф-роуд 80, перед усадьбой профессора Орландо Гаррото, они покинули «магнетик» и даже не успели нажать кнопку на столбе, как ворота разъехались в сторону, приглашая их войти. Возле дома доктора их, как обычно, ждала медсестра, которая провела делегацию в кабинет Гаррото, где оставила ожидать профессора.

Ламбре и Шанталь принялись осматривать кабинет профессора, посмеиваясь и перешёптываясь, а Мурик уселся в удобное кресло, откуда с приятностью наблюдал за молодёжью. Доктор появился неожиданно и сразу же извинился за задержку, точно он сам назначил встречу.

— Я знаю, зачем вы приехали, — сразу сообщил он, — для меня прискорбный тот факт, что Кэролайн меня обманула, так же как и вас.

— Где она сейчас? — спросила Шанталь.

— Она осознает, что с ней случилось, и добровольно находится на лечении, — сказал Гаррото и добавил: — Вы можете с ней встретиться, это не возбраняется.

Они прошли к следующему зданию за оградой из сетки, куда зашли вместе с профессором Гаррото. Во дворе здания, представляющего собой сад, имитирующий естественность природы, совсем свободно гуляли больные, и Шанталь сразу же увидела свою сестру.

— Кэролайн? — позвала Шанталь, и сестра лучезарно улыбаясь, направилась к ним.

— Прости меня, Шанталь, — сказала Кэролайн, обнимая сестру.

— Не думай ни о чём, — остановила её Шанталь, — ты ведь моя сестра.

— Куда вы девали перстень? — нарушая гармонию, диссонансом прозвучал вопрос Мурика.

— Я отдала его Даниелю Финну, — сказала Кэролайн, — перстень положительным образом влияет на его психику.

— Перстень принадлежит Натали Орли, — напомнил Мурик.

— Может, вы поговорите с Натали, — попросила Кэролайн, — чтобы она на время позволила воспользоваться её перстнем в лечебных целях?

Мурик промолчал, рассуждая, а потом спросил:

— А где находится Даниель Финн?

— Вон в той беседке, — показала Кэролайн, — вы можете с ним поговорить.

Мурик подумал, что проверить не мешает, и отправился к беседке, где одиноко сидел сгорбившийся Финн. Присев с ним рядом, Мурик разглядел на его пальце знакомый перстень и немного успокоился: Кэролайн не врала. Он не собирался говорить с Даниелем Финном, а тот тоже не блистал красноречием, поэтому Мурик посидел немного, а потом поднялся и ушёл. Ламбре ждал его сам, а Шанталь ушла с Кэролайн в её комнату. Чтобы не надоедать им, Мурик решил зайти к Натали Орли, поэтому сказал:

— Летите домой сами, а я зайду к Натали.

Ламбре легко и радостно согласился и кивнул в ответ головой. Мурик ушёл пешком, наслаждаясь зелёным раем, а Ламбре остался ждать Шанталь.

Когда она вернулась, Ламбре вызвал «магнетик» и думал, что путешествие вдвоём будет прелестным, но Шанталь была задумчива, как никогда, и на ласки Ламбре нетерпеливо отвечала:

— Ламбре, оставь, у меня нет настроения.

***

На следующее утро Беатрис зашла в ближайший банк и сняла с карточки деньги в местной валюте. Когда она приехала на площадь Независимости, то оказалось, что её снова освободили для монтажа злополучной ёлки. Немного этим разочарованная, она сделала несколько кадров и прошла на Европейскую площадь, где возле Международного конгресс-центра стояли палатки и собрались митингующие.

Моросил дождь, группа митингующих отправилась к кабинету министров и Беатрис поплелась вместе с ними, делая на ходу фотографии. Несколько рядов «беркута» преградили вход в здание совета министров, и кто-то пустил слезоточивый газ. Возникла потасовка, в результате которой нескольким митингующим разбили носы. На этом инциденты закончились, не считая того, что митингующие, скандируя, требовали отставки премьер-министра Зарова и его правительства.

Беатрис потрусила вниз, тем более что дождик усиливался, а она, дура, не взяла зонтик. Впрочем, её настроение портил не дождик, а отсутствие Дмитрия, в чём она, в глубине души, признавалась. «Неужели я влюбилась?» — спрашивала она себя и понимала, что ответ один и совсем короткий: «Да!» Она вспомнила, что так и не удосужилась узнать его номер телефона и мстительно себе сказала: «Так тебе и надо!»

Совсем расстроенная, она зашла в кафе на Крещатике и скушала два пирожных, запив их чашечкой кофе, отчего настроение немного улучшилось. Она вытащила из сумки планшет и посмотрела последние сообщения.

Как обычно, прочитала о пятнах на солнце, а потом перешла на новости. Вся мировая пресса поддерживала стремление народа Крайны в европейское сообщество и Беатрис с гордостью подумала о своей сопричастности к этим событиям, понимая, что её репортажи в «Le Monde» являются частичкой общей реакции.

Зазвенел телефон. Она посмотрела на экран и увидела, что абонент не определён. Беатрис нажала кнопку ответа и услышала знакомый голос:

— Ты долго будешь мечтать?

— Дима! — на всё кафе воскликнула Беатрис, так что посетители обернулись в её сторону. Остановив взгляд на оконном стекле, она увидела за ним смеющееся лицо Дмитрия. Чуть не забыв планшет, Беатрис выскочила на улицу и повисла на шее Димы.

— Как ты меня нашёл? — спросила она, сразу растаяв и поглупев.

— По запаху, — сообщил Дмитрий, принюхиваясь к ней.

— И чем я пахну? — спросила она.

— Ванилью, — ответил Дмитрий, придерживая её за талию.

— Я хочу снять площадь с высоты, — сказала Беатрис, чтобы разорвать затянувшееся молчание, совсем не тягостное для них.

— Нет ничего проще, — сказал Дима, — пойдём.

Взявшись за руку, они дошли до Европейской площади, где к концу дня снова собирались митингующие.

Дима зашел в гостиницу на площади и о чём-то пошептался с портье, а потом потянул Беатрис к лифту. Они остановились на одиннадцатом этаже, откуда перешли на лестничную площадку, одолев ещё один пролёт, и остановились перед закрытой решёткой.

Дима вытащил ключ на связке и открыл замок, а дальше осталась деревянная дверь на крышу, которую только прикрыли. Когда подошли к парапету вдоль крыши, Дмитрий спросил:

— Устраивает?

— Вполне! — ответила Беатрис и занялась фотоаппаратом. Когда, спустя час, Дмитрий замёрз, наблюдая за ней, она сжалилась и сказала:

— Идём вниз.

В отель вернулась поздно. Как всегда, махнула Диме рукой: «Встретимся!» — и побежала домой, так как перемёрзла и захотела в туалет.

Записать номер телефона Димы опять забыла ...

***

Когда Мурик появился в офисе, то обнаружил там не только Ламбре, но и Шанталь. На немой вопрос Мурика, что она здесь делает, Шанталь сообщила:

— Я не хочу, чтобы Ламбре целовали неизвестные женщины.

Не зная, как реагировать на данное заявление и принимая во внимание то, что Шанталь и так глубоко погрузилась в это дело, Мурик не стал выгонять её из кабинета, тем более этому помешал зазвеневший кап.

— Простите господин Мурик, — извинилась миловидная девушка, возникшая перед коронером, — я, кажется, нашла вам кое-что дополнительно.

Мурик вспомнил девушку: она из электронной библиотеки истории и присылала электронную копию дневника Апостола. Приняв файл, Мурик распечатал его на бумагу и сообщил Ламбре: — Завтра собираемся здесь.

На улице наступил глубокий вечер и Мурик пошёл домой. Не успел он пройти десяток шагов, как его догнала Шанталь, что весьма его удивило.

— Можно, я пройдусь с тобой? — спросила она, беря его под руку и шагая рядом.

— А как же Ламбре? — непроизвольно сорвалось у Мурика. Шанталь вздохнула и недовольно промолвила:

— Он ведёт себя, как мальчишка. Мне надоело с ним нянчиться.

Ночной бриз дул с берега, как будто собирался унести в море, и Шанталь немного поежилась. Мурик накинул ей на плечи свой пиджак, и она благодарно к нему прижалась. Немного смущённым этим, Мурик обнял её левой рукой, чтобы ей стало теплей, и они молчаливо дошли до его дома. Мурик не знал, как забрать свой пиджак, но всё решила Шанталь: она прошептала ему: «Я хочу подняться с тобой!» — и Мурик не смел отказать.

Щёлкнув ключом, он открыл дверь и хотел включить освещение, но Шанталь его остановила: «Не нужно включать свет», — а сама потянулась и впилась в его губы. Дальнейшее Мурик запомнил плохо, единственное, что врезалось в память, была Шанталь, которая поднялась над ним, стройная и неестественно красивая, и, прошептав: «Я схожу в душ», — мелькнула тенью, а он, бездыханный и изнурённый борьбой, точно высосанный вампиром, откинулся на кровать и отрубился, как мёртвый.

На следующее утро Мурик проснулся радостный и помолодевший. Вскочив из кровати, он увидел на столике рассыпанные бумаги, которые он вчера распечатал, а на чистом обороте листа надпись: «Спасибо! Было очень здорово! Пока!»

Тёплая волна прошла по жилам Мурика, несмотря на некоторую ломоту, как после тяжёлой работы. Приняв контрастный душ, он тщательно вытерся, приготовил кофе и сел в кресло, чтобы прочитать бумаги. На первом листе значилось: «Не отправленное письмо Петра Даниловича Апостола неизвестному другу». Мурик принялся читать:

«Любезный мой друг!

Я думаю, ты помнишь о даме Е и мсье М, о которых я тебе по секрету рассказывал? Так вот, данная коллизия имела весьма интересное продолжение, что для тебя,  безвыездно сидящего в Нежине, будет весьма интересно. Только умоляю, никому ни слова, так как судьбу мою, в виду важности особ, о которых я говорю, можно порушить в одно мгновение.

Как-то, провожая Якова Лизогуба домой, остановились мы, по обычаю, в Красном кабаке, чтобы распить на прощанье полуштоф горилки. Когда поднялись уже из-за стола,  хитрый слуга, о котором я тебе ранее рассказывал, подскочил ко мне и предложил:

— Барин, к тому перстеньку, о котором вы знаете, затерялась подставка, не купите? — и показывает мне подставочку, как раз под тот перстенёк, о котором я тебе писал. Я торговаться не стал, дал двугривенный, а по приезду в Санкт-Петербург поспешил к даме Е и доложил, так вот и так, есть к перстеньку прибавка.

Дама Е тут же попросила меня подставочку упаковать красиво и переслать по адресу мсье М, через его поверенного, шведа Шенстроу. К подарочку короткую записку написала, но я читать не посмел.

Вот так, мой любезный друг!

А посему желаю тебе здоровья, твой Пётр Апостол».

«Даже, так?» — подумал Мурик, прочитав письмо, которое Апостол не отважился отправить. Как чёрт из табакерки выскочившая подставка заинтриговала Мурика, и он не определил для себя, что с этим знанием делать. Кроме того, как всегда, у Мурика появилось ощущение, что он каким-то боком коснулся данного обстоятельства и, в подсознании, знает о нём гораздо больше, чем думает.

Захватив бумаги с собой, он отправился в бюро, думая о том, что нужно посоветоваться с Броннером или, на худой конец, с Ламбре. Вспомнив о своём помощнике, Мурик покраснел до корней волос, думая о том, как будет смотреть в глаза своему молодому коллеге.

Мурик полагал, что он не так уж и виноват, если Шанталь решила переспать с ним, и он не прочь продолжить отношения с ней в любом статусе: любовника или мужа, а что же касается Ламбре, то он виноват сам: женщину нужно уметь удержать возле себя.

Несмотря на такие заумные рассуждения, здороваясь с Ламбре, Мурик не смотрел ему в глаза, а когда тот, как будто что-то чувствуя, спросил у него, не видел ли он его Шанталь, Мурик отвернулся, покраснел и хрипло ответил: «Нет!» И в это мгновение, как освобождение от неловкого разговора, в голове Мурика возникло увиденное раньше, вспомнить которое он безуспешно пытался.

— Мы улетаем! —  бросил он своему помощнику.

— Куда? — не понял Ламбре.

— В Киев.

***

Все ждали двадцать восьмого ноября, надеясь на то, что Нукович в Вильнюсе, на саммите восточного партнерства, подпишет соглашение об ассоциации. Беатрис с утра до вечера пропадала на площади Независимости, куда опять переместились митингующие.

Расписание её жизни напоминало военную службу: позавтракав с утра в отеле, Беатрис шла в местный супермаркет и покупала ящик печенья, который тащила на площадь Независимости и отдавала на кухню митингующим. Её уже заприметили и с удовольствием пускали погреться в палатки и поговорить.

Русский язык Беатрис заметно улучшился, а некоторые слова она могла произносить на «Крайнском», вызывая весёлый смех слушающих. Вечером усталая Беатрис писала репортаж и посылала его вместе со снимками. А потом падала и засыпала, без задних ног и передних лапок.

Несколько раз звонила Клер из посольства Франции и интересовалась её делами. Видимо, по поручение посла, Алена Реми. Когда Беатрис рассказала Клер о своей жизни в Крайне, та долго смеялась и назвала её «бунтаркой».

На брошенное случайно «мы с Димой», Клер тут же отреагировала и с большим интересом принялась расспрашивать, кто такой «Дима».

Дмитрий оказался проблемой для Беатрис. Он не появлялся несколько дней, и она по нему ужасно соскучилась, понимая, что влипла, как муха в мёд.

А всё потому, что после последнего разрыва с Морисом думала, что все мужчины – сволочи, и неожиданное участие Дмитрия в её жизни застало иссечённое сердце врасплох.

Пятница, двадцать девятого ноября стало самым печальным для митингующих, так как все поняли, что Нукович не собирался подписывать соглашение, а торговался за деньги, которые можно «дерибанить». Унылое настроение митингующих передалось и Беатрис, так ждавшей Дмитрия, как протестующие чаяли подписания соглашения.

К вечеру собралось много народу, на митинге выступали лидеры оппозиции, но стало ясно, что ближайшее будущее Крайна – мрачная и деспотично-олигархическая страна без какого-либо намёка на демократию.

Беатрис не хотелось ехать в отель, поэтому она спустилась в «Макдональдс» на площади, выбрала салат и десерт, которые долго мусолила, согреваясь. Знакомые студентки пригласили её за свой стол, и Беатрис с удовольствием подсела к ним, так как в компании лучше, чем одной. Девушки собирались ночевать на площади,  потому что завтра выходной, и Беатрис решила, что лучше провести ночь с ними.

Когда, после выступления лидеров оппозиции, основная масса митингующих разошлась, оставшиеся, в основном студенты, грелись у горящих бочек, распевали песни и балагурили.

Беатрис, прокопченная дымом, пела вместе со всеми, ощущая себя востребованной в данную минуту и чувствуя, что с этими людьми ей хорошо. Даже спать не хотелось, точно выпила несколько чашек кофе.

Неожиданно Беатрис увидела, как со всех сторон, точно тени, возникли фигуры бойцов «беркута», в шлемах и полной экипировке, которые сразу же принялись дубасить студентов палками. Поражённая такой жестокостью, Беатрис принялась щёлкать фотоаппаратом, а окружающие запели гимн, который перекрывал треск палок и крики боли.

Возле стелы Независимости бойцы «беркута» окружили митингующих, взобравшихся вверх, и били, без разбора, всех подряд. К Беатрис и тем, кто окружал горящую бочку, с поднятыми палками мчались милиционеры, и она поняла, что сейчас будет что-то страшное.

Кто-то дёрнул её за руку, и она вскрикнула, испугавшись, а когда обернулась, то увидела Дмитрия, тянущего её в сторону. Все бросились врассыпную, но впереди уже стояли тенями бойцы из «беркута»

— Дима, — воскликнула она, обрадовавшись, но Дмитрий даже не улыбнулся, а тянул её за собой. Впереди выскочил один из «беркутовцев» и Дмитрий, взмахнув рукой, ударил его по глазам. Тот упал, схватившись за лицо. Следующего бойца он легко толкнул, но тот полетел, как подкошенный.

«Ничего себе!» — подумала Беатрис, удивляясь, но в туже секунду острая боль охватила голову и она потеряла сознание.

— Стреляю без предупреждения, — сказал остановившийся Дмитрий, выставив правой рукой пистолет, а левой вытащив удостоверение, которое сунул под нос догнавшему «беркутовцу».

— Не горячись, полковник, у нас приказ, — сказал тот подсвечивая фонарём документ Дмитрия, а подскочивший напарник, который ударил Беатрис, зло промолвил:

— Нам твоя ксива по бараба ... — но не договорил, так как Дмитрий рукояткой пистолета коротко стукнул его по лицу, так что хрустнули зубы. «Беркутовец» свалился под ноги, а Дмитрий передёрнул затвор.

— Две минуты, чтобы здесь была машина, — сказал он, направив пистолет в побелевшее лицо милиционера. Тот включил рацию и сказал:

— Машину на Городецкого.

— Отвезёшь, куда скажет, — сообщил он водителю подскочившей милицейской машины и спросил у Дмитрия: — Помочь?

— Я сам, — сказал Дмитрий, поднимая Беатрис и укладывая её на заднее сиденье.

— Сидение не замарай, — сказал водитель, но под холодным взглядом Дмитрия только спросил: — Куда?

— На Богдана Хмельницкого.

На городской станции скорой помощи Дмитрий подхватил Беатрис на руки и понёс в приемный покой, бросив милиционеру у машины: — Жди!

Дежурный врач, миловидная женщина, увидев разбитую голову Беатрис, только спросила: «Где же её так?» — на что Дмитрий ответил: «Быстрее работайте, сейчас других привезут». Когда врач обработала рану, Беатрис пришла в себя.

— Где я? — спросила она, оглядываясь.

— Не разговаривай, ты в поликлинике, — ответил Дмитрий,  и спросила у врача: — Ей можно домой?

— Самое лучшее для неё – это сон, — сказала врач, — но утром необходимо показаться специалисту. Она написала справку и подала Дмитрию:

— Держите!

— Я пойду сама, — возразила Беатрис, когда Дмитрий поднял её на руки и понёс к машине.

— Не спорить, — сказал Дмитрий, и она склонила свою забинтованную голову к нему. Дмитрий сообщил милиционеру свой адрес, и они понеслись по ночной столице в направлении Голосеево. Отпустив недовольного милиционера, Дмитрий поднялись на третий этаж, в свою квартиру и сразу же отнёс Беатрис в спальню. Не стесняясь, принялся её раздевать. Впрочем, Беатрис не сопротивлялась.

— Спи, — сообщил он ей и добавил: — Дверь я не закрываю, если что нужно – зови.

Через некоторое время, Дмитрий, лежащий на диване в другой комнате, услышал: — Дима!

— Что? — появившись перед ней в трусах, спросил он.

— Ложись со мной, — попросила она. Дмитрий забрался в кровать, пытаясь оставить больше места Беатрис. Она положила забинтованную голову на плечо, а руку ему на грудь и, удовлетворённо вздохнув, заснуласнула.

***

Утром она проснулась, сразу не понимая, где оказалась, но сопящий ей на ухо Дмитрий быстро освежил память. Побаливала голова и она схватилась за неё, не поняв, откуда бинты.

Вчера она не расспрашивала Дмитрия, что случилось, но, вспомнив искаженные злобой морды «бертутовцев», поняла, что ей тоже досталось. Она тихонько поднялась, и её замутило, видимо, встреча с правоохранительными органами Крайны не прошли даром.

Доковыляв до кухни, она включила чайник и сделала себе кофе, который взбодрил её, и она почувствовала себя человеком. В прихожей Беатрис обнаружила свою сумку и вытащила оттуда планшет, чтобы отправить в редакцию репортаж о ночных событиях, но увидела, что планшету капец – экран треснул посредине, видимо, досталось и ему.

Огорчённая Беатрис, медленно дрейфуя в зал, увидела там ноутбук Дмитрия и обрадовалась. Включив его, она подумала: «Какой же у него пароль?» — и машинально набрала своё имя «Beatrix». Чудо произошло сразу – ноутбук проглотил буквы и засветился окном Windows.

«Он меня любит!» — зарделась Беатрис, радостно вопя внутри себя. Но оказалось, что её внутренний вопль услышали, так как в дверях появился заспанный Дмитрий и промямлил:

— Сегодня же выходной. Ты что, всю жизнь не будешь давать мне спать?

Такая перспектива подняла Беатрис до небес, в том смысле, что на «всю жизнь» она не против. Проснувшийся Дмитрий увидел свой ноутбук и удивлённо спросил:

— Откуда ты заешь мой пароль?

— Ты непроходимый глупец, — сказала Беатрис, и впилась в его губы, обвивая руками его шею. Он, вначале опешивший, мягко прижал её к себе, а она заставила его пятиться назад, к постели.

— Ты больная ... тебе нельзя ... — попытался остановить её Дмитрий, но она его разубедила:

— В медицинских целях – можно.

Потерянные для общества на продолжительное время, они в полной мере насладились друг другом, и истерзанные физически, подремали чуток, в «медицинских целях», а проснувшись, Дмитрий отправил Беатрис в душ, со смехом водрузивший ей на голову целлофановый кулёк.

Правда, душ пришлось принимать вместе, так как Дмитрий, позвонив в поликлинику, узнал у врача, Лидии Николаевны, что она скоро уйдёт, упросил её зайти и посмотреть Беатрис.

Лидия Николаевна, уже не молодая женщина, проверила рану на голове Беатрис, посмотрела офтальмоскопом глаза, а узнав, что её побил «беркут», не удержалась и сказала: «Твари!» Выписала лекарства и приказала полежать пару дней, а потом показаться ей.

— И никаких целований и обниманий, — пригрозила она Дмитрию, а Беатрис за её спиной, подняла руки вверх и скорчила ему рожу.

— Деточка, я вижу, — обернулась Лидия Петровна, — тебя это тоже касается.

— Merci, — покраснев, поблагодарила Беатрис, а Дмитрий не ограничился «мерсями», а сунул в карман врача несколько купюр с портретом Крайнской бунтарки.

Беатрис позвонила в посольство и сообщила Клер Джорж о том, что она подверглась нападению «беркута». Клер поохала, а через несколько минут позвонил сам посол и, выразив ей сочувствие, предложил на своей машине перевезти её в посольство.

Беатрис отказалась, сообщив, что её только что осмотрел квалифицированный врач. На вопрос Алена Реми, где она находится, Беатрис ответила, что у друга. Посол попросил Беатрис сразу же сообщать ему, если у неё возникнут проблемы, а ещё  лучше, если она будет звонить ему просто так.

После разговора с послом, Беатрис подумала, что она, возможно, поступила неправильно, сообщив о травме, и следующий звонок подтвердил её мысли. Звонила Натали Нугерет, которая взволнованно спросила у Беатрис, всё ли с ней в порядке.

Пришлось убеждать редактора, что она почти здорова, и пишет репортаж. Дмитрий ехидно поглядывал на Беатрис, держа в руках поднос, откуда вкусно пахло, и она ляпнула в телефон, что ей принесли поесть. Натали спросила, где она находится и Беатрис, вторично за день, сообщила, что у друга.

— У друга? — удивилась Натали, как будто у Беатрис не может быть друзей. Натали секунду помолчала и сказала:

— Беатрис, будь осторожна.

— Он очень хороший друг, — успокоила её Беатрис и услышала вздох Натали.

— Я тебе ещё позвоню, — сообщила она и положила трубку.

Кровожадный хищник схватил поднос и принялся рвать пищу. Дмитрий трепетно смотрел на зверя, пытаясь, между глотками, поцеловать хищника в шею.

***

Всю дорогу до Киева они молчали: Мурик не хотел в разговоре выдать свою тайну, а Ламбре мучил себя мыслями о том, куда девалась Шанталь. Когда «магнетик» приземлился возле заросшего парка Шевченко, оба, и Мурик, и Ламбре, облегчённо вздохнули, как будто для них душевные переживания на этом закончились.

— Куда мы идём? — спросил Ламбре, не удосужившись за время полёта узнать цель визита в Киев.

— В дом Сотникова, — ответил Мурик, а Ламбре растерянно вспоминал, кто это такой, так как русские фамилии для него совсем не на слуху. Когда они оказались возле дома, Ламбре вспомнил и удивлённо спросил:

— Мы здесь что-то забыли?

Мурик промолчал, не собираясь рассказывать Ламбре о подставке под перстень, так как и сам ещё не понял, нужна она им или нет. Во всей этой истории Мурика беспокоила какая-то недосказанность, нестыковка и логическая незавершённость.

Они поднялись на третий этаж, но дверь оказалась закрыта и заклеена бумажкой с печатью и номером капа, по которому нужно звонить. Мурик поднял руку и позвонил. Возникший перед ними недовольный служащий муниципалитета, узнав, что они из бюро расследования, сообщил, что сейчас подойдёт.

Они присели на лавочку у подъезда и погрелись на солнышке, пока во двор не завернул уже не молодой мужчина, который слегка прихрамывал и, окинув их взглядом, спросил:

— Вы будете из бюро?

Мурик подтвердил и попросил открыть квартиру, чтобы её посмотреть.

— А что её смотреть, там ничего нет?

— Как это? — удивился Мурик.

— Всё имущество отправлено его бывшей жене.

Поражённый Мурик спросил адрес жены и служащий, вытащив бумажку, его продиктовал, при этом заметил:

— Что вы работаете так не согласованно, я с утра всё рассказал вашей сотруднице.

— Кому? — удивился Мурик.

— Старшему коронеру Мишель Мурик, — сообщил служащий, а Ламбре подозрительно посмотрел на своего коллегу.

— Опишите её, пожалуйста, — попросил Мурик и служащий, присев на лавочку, описал молодую девушку, в которой не только Мурик, но и Ламбре узнал Шанталь.

— Кстати, предъявите свои документы, мне нужно записать вас в журнал, — попросил служащий и Ламбре, взглянув на Мурика, предъявил своё удостоверение, а на Мурика кивнул, ехидно сообщив: — Он со мной.

Когда служащий покинул двор, Ламбре уставился на Мурика и спросил:

— Может быть, вы расскажете, что произошло?

Мурик понял, что лучше всё рассказать Ламбре, несмотря на то, что сам не понимал, почему Шанталь украла у него удостоверение и побывала в Киеве. Когда он описал свои отношения с Шанталь, Ламбре поднялся и врезал ему кулаком по лицу.

Мурик не стал демонстрировать Ламбре своё умение драться, предпочитая выпустить пар из своего помощника, так как хочешь или нет, а им ещё работать вместе. Вытирая платком разбитый нос, Мурик присел на лавочку и повторил Ламбре мучивший его вопрос:

— Зачем она украла мое удостоверение.

— Это так не похоже на Шанталь, — горестно воскликнул Ламбре и Мурика осенило.

— Кэролайн! — воскликнул он, вскакивая с лавочки.

— Что? — не понял Ламбре.

— Это была не Шанталь, а Кэролайн?

Такая мысль привела Ламбре в неописуемое возбуждение, и он воскликнул:

— Естественно! Моя Шанталь не могла так сделать!

Мурик вызвал «магнетик» и буркнул цветущему Ламбре:

— Я должен тебе один удар.

— Конечно! — воскликнул Ламбре и подставил цветущее улыбкой лицо Мурику:

— Хоть сейчас!

Мурик не мог бить в сияющее лицо и подло саданул Ламбре в живот. Тот согнулся пополам и, охая, спросил:

— А где же моя Шанталь?

***

Беатрис, несмотря на запрет врача и возмущение Дмитрия, написала репортаж о вчерашних событиях и отправила фото, которые она успела отснять. Рассматривая их, она подозрительно спросила у Дмитрия:

— Почему я оказалась побитой, а на тебе ни одной царапины?

— Я умею быстро бегать, — засмеялся Дмитрий и обнял её, но она возмущённо оттолкнула его и принялась щёлкать по телевизионным каналам, но нигде о вчерашнем побоище не говорили ни слова. Она удивлённо повернулась к Дмитрию и тот, отобрав пульт, включил «5 канал». Там рассказывали о побитых студентах, демонстрировали ужасающие картинки с места событий и Беатрис заплакала. Дмитрий решительно забрал пульт и выключил телевизор.

— Пойдём, ляжем в постель, и ты поспишь, — сказал он, поднимая её на руки.

Уложив Беатрис, он прилёг рядом, обнимая её, а она, закрыв глаза и прижавшись к нему, долго шептала: «Какие твари, какие твари!» — пока не заснула.

Оставив её, Дмитрий сходил в магазин, а потом принялся готовить обед или ужин, смотря к какому времени проснётся Беатрис. Оказалось, что к вечеру, так как зазвенел её телефон. Звонила кузина, Анаис Рекамье, откуда-то узнав, что Беатрис пострадала от «беркута» и интересовалась её здоровьем. Беатрис её успокоила и попросила не сообщать об этом родным.

Дмитрий хотел накрывать на стол, но опять, как прорвало, зазвонил телефон Беатрис. На этот раз звонила её подруга, Сандра Бельфлёр, и Беатрис ушла в спальню и закрылась. О чём они там шептались, неизвестно, только Беатрис вышла из комнаты довольная, как слон из бассейна, и, судя по её смущению, разговор шёл о Диме.

За это время Дмитрий, всё-таки, накрыл стол, и они сели кушать. Беатрис хотела включить телевизор, но Дмитрий не дал, напомнив ей, что политика не способствует пищеварению, после чего они чинно покушали, и Беатрис хотела помыть посуду, но Дмитрий опять ограничил её рвение, настаивая на её отдыхе.

Беатрис возмутилась и Дмитрий, для моциона, предложил сходить в отель, забрать вещи и выписаться. Беатрис сказала, что отель оплачивает редакция и ей нужно своё «жизненное пространство». В итоге, решили сходить в отель и забрать кое-какие вещи.

Портье на ресепшене отеля вовсе не удивился, когда увидел Беатрис с забинтованной головой, так как отнёс это к списку уже продемонстрированных чудачеств данной дамы и только взглянул на сопровождающего её Дмитрия.

Беатрис собрала в сумку бельё, положила туда ноутбук и собрала с тумбочки косметику. Подумав, прихватила с собой подставку с кольцом.

— Это что такое? — спросил Дмитрий, с интересом рассматривая кольцо. Собственно говоря, это было не кольцо, а перстень с тёмным круглым стеклом и какими-то кнопочками.

— Не трогай, — предупредила его Беатрис и забрала перстень, ничего не объясняя.

— Здесь скрывается какая-то тайна, — прошептал Дмитрий и принялся её щекотать.

— Не смей! — хихикая, увёртывалась Беатрис, но потом призналась:

— Это миниатюрный фотоаппарат.

— Шпионка! — хищно сказал Дмитрий, но Беатрис, смеясь, отмахнулась: — Таких штук в Париже, на каждом углу – десяток.

Беатрис приврала, так как этот электронный аппарат, умеющий снимать, как видеокамера, ей одолжила её подруга, Сандра, и стоил он немало.

Они забрали сумку и отправились к Дмитрию. Портье подозрительно на неё посмотрел и спросил: «Вы от нас уходите?» — на что Беатрис ответила, что номер остаётся за ней.

Последующие дни Беатрис оставалась дома и бездельничала, а когда Дмитрий куда-то уходил, украдкой включала «5 канал» и интернет, читая и слушая последние новости, которые совсем не радовали: режим Нуковича принял новые хамские законы, чтобы репрессировать не только активистов оппозиции, но и рядовых жителей страны, недовольных политикой правительства Зарова.

Последовал взрыв народного возмущения и в западной части страны местные администрации отказывались подчиняться правительству и избирали новых руководителей областей, призывая НАТО защитить их от агрессии центральных органов.

В восточных областях прокатились митинги в поддержку правительства, на которых ратовали за присоединение к России. Крым объявил о своём отделении и создании Крымской республики. Отношения между Россией и США достигли пика отчуждения и несколько американских кораблей зашли в Чёрное море. Беатрис расстраивалась, и это сразу замечал Дмитрий, возвращаясь домой.

— Опять смотрела новости? — спрашивал он и забирал её на прогулку к озеру, где они кормили не улетающих на юг уток. Такие прогулки вошли в привычку, и Беатрис ждала их с нетерпением.

Между тем новости становились всё хуже и хуже. Начали убивать людей, а президент и провластное большинство с тупым упрямством пыталось загнать народ в концлагеря, закрывая рот несогласным. Беатрис, отрицая способность людей к такой жестокости,  подумала, что это от пятен на Солнце, которые сошлись в одно, большое, грозя Земле магнитными бурями.

Рассуждая так, Беатрис подумала, что пора заканчивать заточение, хотя регулярно приходившая врач, Лидия Петровна, рекомендовала повременить с работой. На это её подвигло то, что посольство Франции предъявило ноту за избиение журналистки «Le Monde», о чём она узнала по новостям.

Ничего не говоря Дмитрию, она сходила в магазин и купила себе мощный фонарь и садовую лопаточку, а ещё безобразный чёрный платок и темное платье до пят, неизвестно как оказавшееся на вешалке в доме одежды.

Дмитрий сразу заподозрил неладное, когда увидел купленный фонарь.

— Ты куда собралась? — настороженно спросил он, глядя на Беатрис.

— В лаврские пещеры, — откровенно ответила она.

— Зачем? — напрягся Дмитрий. Беатрис открыла фотоаппарат и показала кадр, снятый в катакомбах, на котором в светлой полоске виднелась часть лица.

— Это кто? — спросила она.

— Президент, — ответил Дмитрий.

— Я хочу знать, о чём говорят в этой секретной комнате, — сказала Беатрис, выключая камеру.

— Ты понимаешь, чем это грозит и мне, и тебе? — спросил Дмитрий.

— Понимаю.

— Я тебя не пущу, — сказал Дмитрий.

— Я свободная женщина, — сказала Беатрис и принялась собирать свою сумку. Дмитрий понял, что спорить бесполезно и продолжение в таком тоне может означать разрыв, поэтому сказал: — Я пойду с тобой.

— Когда? — спросила Беатрис.

— Сегодня, — сказал Дмитрий и добавил: — Только один раз.

Они легко зашли в пещеры, и Дмитрий вздохнул: он не хотел напрягать Беатрис и, поэтому, шутил и развлекал её, точно они шли на обычную прогулку. Раскопав перемычку и протиснувшись в открытый ими ход, они легко двинулись дальше, освещая всё мощным фонарём Беатрис, а свой Дмитрий оставил в запасе на всякий случай.

Дальнейшее путешествие оказалось просто скучным, так как пришлось долго идти извилистым ходом, пока, наконец, не добрались до места, где их привалило.

Потушив фонари, они прислушались, но звенящая тишина вокруг могла подвигнуть только на философские рассуждения. Беатрис забралась на спину Дмитрия и заглянула в тонкую щель, подсвечивая фонарём, но помещение, насколько хватало взгляда, оказалось пустым и тёмным. Обрадованный Дмитрий, сказал Беатрис, что комната не используется и прошлый раз его посетили случайно.

Подумав, Беатрис согласилась, и они собирались возвращаться назад, как скрипнула дверь, и раздались голоса. Беатрис, как белка, вылезла на Дмитрия и сунула в щель свою видеокамеру на перстне: недаром же тащила из Франции.

— Так ли необходимо вводить войска? — спросил незнакомый голос.

— Если не введёте вы, введёт НАТО, — сказал другой голос и Дмитрий узнал президента.

— Хорошо, я передам руководству, — сообщил собеседник президента. Свет в комнате погас, а Беатрис сползла с Дмитрия.

— Об этом нужно немедленно сообщить в посольство, — прошептала Беатрис, вставляя перстень с видеокамерой в подставку и пряча её в карман.

— Они и без тебя всё знают, — попытался остановить её Дмитрий, но мнение Беатрис не изменилось: она всю дорогу назад шла молча. Добрались до метро и поехали в посольство, куда Беатрис пошла одна, сказав, что заночует там. Дмитрий обнял её и отпустил, а сам пошёл на Владимирскую улицу, откуда добрался до университета, где чуть-чуть ниже жили родители.

Дома, кроме пятнадцатилетней сестры Насти, которая сидела за компьютером вместе с каким-то пацаном, никого не было.

— Это Валера, компьютерный гений, — сообщила сестра, краснея.

— Компьютерный гений, можешь считать информацию? — снисходительно спросил Дмитрий, показывая Валере перстень с видеокамерой.

— Легко, — сказал «гений» и побежал пальцами по клавишам, — это через вай-фай, сейчас будет готово.

Через секунду на экране появилась папка. Открыв её, Дмитрий увидел файл видео и сказал сестре: — Погуляй, пока, со своим гением в другой комнате.

Дмитрий надел наушники и просмотрел запись, а потом стёр её на кольце и в компьютере.

***

— Где же моя Шанталь? — повторил Ламбре, но Мурик не слушал его стенания, наблюдая, как спускается их транспорт.

— Об этом мы узнаем в Монтрё, — сказал он Ламбре, забираясь в «магнетик».

— В каком Монтрё? — не понял Ламбре.

— Там живет бывшая жена Сотникова, — сказал Мурик и спросил: — Ты со мной?

За какой-нибудь час, двигаясь над вершинами альпийских гор, они оставили слева от себя гору Монблан и реку Рону, мутным потоком впадающую в Женевское озеро, а потом отклонились вправо по меридиану, к городу Монтрё. Вот только, куда садится, Мурик не знал. Ламбре, посмотрев бумажку, написанную служащим муниципалитета Киева, снисходительно набрал на капе адрес «улица Ко 30, Монтрё, Во, Швейцария».

Если смотреть с высоты, то дом окружала роща деревьев, ограниченная сверху и снизу улицами. Перед домом находилась лужайка, на которую они сели и чуть не покатились в «магнетике» вниз, так как площадка оказалась на склоне.

Отпустив «магнетик» они поднялись по склону к входным дверям и постучали в них. Дом оказался двухэтажным, причём первый этаж выложили из камня, а второй сделали деревянным, с балконом. Кроме того, под двускатной крышей над вторым этажом располагалась мансарда с окнами на Женевское озеро. Дверь открылась, и на пороге настороженно остановился седой мужчина, который держал в руку двухсторонний альпеншток[38].

— Что вам нужно? — грозно спросил он, и его мышцы на руке, держащей топорик, напряжённо заиграли. Ламбре догадался показать удостоверение, которое мужчина прочитал, а Мурик сказал:

— Я старший коронер Мурик. Мы бы хотели увидать Анастасию Муравьёву-Апостол.

Больше Мурик ничего сказать не успел, так его грубо вырубили мощным ударом под дых. Когда он очнулся, то оказался связанный куском санитовой верёвки. Он лежал на полу в комнате на втором этаже, так как открытые двери на балкон обнажали вид на девственные снежные вершины гор с другой стороны Женевского озера.

Рядом болтался Ламбре в отключке, а дальше лежала, как понял Мурик, Кэролайн — связанная и с заклеенным скотчем ртом. За столом сидели знакомый седой мужчина и седая женщина, вероятно, его жена, которая вытирала платочком слёзы, а на диване лежала ещё одна женщина, со сложенными на груди руками. Увидев, что Мурик очнулся, седой мужчина поднялся, держа в руках альпеншток, подошёл и сказал:

— Рассказывай.

— Можно, я сяду? — спросил Мурик, соображая, что произошло. Женщина, лежащая на диване, вероятнее всего Анастасия Муравьёва-Апостол, а кто мужчина и женщина, Мурик не знал. Вполне вероятно, что они жили вместе с Анастасией, иначе им нечего связывать Кэролайн.

— Я старший коронер Совета Наций Михаил Мурик, — сказал он, а мужчина его перебил: — Извини, но ещё один Мурик, причём женщина, лежит рядом. Что ты на это скажешь?

— Её зовут Кэролайн, и она украла моё удостоверение, — сказал Мурик.

— Хорошо, мы это проверим, и можешь говорить по-русски.

Мурик удивился и сказал по-русски:

— Мы расследуем одно запутанное дело и хотели встретиться с Анастасией Муравьёвой-Апостол.

Кэролайн, услышав незнакомый язык, зашевелилась и напряжённо глянула на Мурика.

— Анастасия Муравьёва-Апостол лежит на диване, — сказал мужчина и, показывая на Кэролайн, сообщил: — Эта дрянь дала ей конфету и отравила Настю. И я не вижу причин, мешающих её убить!

— Дима, перестань, — оживилась седая женщина, — мы не вправе отнимать чужую жизнь.

— Она её не убила, — сказал Мурик, — Анастасия спит.

Мужчина, которого женщина назвала Дмитрием, подошёл к Анастасии и послушал её грудь, потом пощупал пульс и сказал:

— Она мертва.

— Я думаю, что она жива, — не согласился Мурик, — через некоторое время она очнётся сама, так что лучше её не трогать.

Дмитрий внимательно посмотрел на Мурика и сказал:

— Я умею ждать! Если она не очнётся, вас всех ждёт неминуемая смерть!

— Можно, пока я ещё не умер, допросить Кэролайн? — спросил Мурик. Дмитрий немного подумал, потом нагнулся к Кэролайн и отодрал пластырь. Кэролайн вздохнула и перепугано посмотрела на Дмитрия.

— Кэролайн, подставка под перстень у тебя? — спросил Мурик.

— У меня её нет, — сообщила Кэролайн, искоса взглянув на Мурика.

— О какой подставке вы говорите? — насторожился Дмитрий.

— О той, которую прислали Анастасии с квартиры её бывшего мужа, — объяснил Мурик.

— Была такая, с его обручальным кольцом, — сказал Дмитрий и вытащил с балкона картонный ящик, который поставил на стол и принялся рыться в нём.

— Его здесь нет, — сообщил Дмитрий, а седая женщина добавила, точно извиняясь: — Настя не хотела трогать эти вещи, и они лежали в ящике.

— Кэролайн, куда ты девала подставку? — мягко спросил Мурик.

— У меня её нет, — повторила Кэролайн, глядя в пол.

— Я знаю, куда исчезла подставка, — сказал Дмитрий, — здесь был сообщник, которого я не успел задержать.

— Кэролайн, это был Орландо Гаррото? — спросил Мурик. Кэролайн отвернулась и молчала.

— Дмитрий, мне нужно мчаться в Нью-Йорк, чтобы задержать её сообщника, не могли бы вы меня отпустить? — спросил Мурик. Дмитрий внимательно посмотрел на него, потом взял нож и разрезал верёвку.

— Кэролайн, где моё удостоверение? — спросил Мурик.

— Оно у меня, — сказал Дмитрий и вытянул удостоверение из кармана.

— Вы можете позаботиться о моём помощнике? — спросил Мурик и, глянув на Ламбре, добавил: — У вас крепкая рука.

Дмитрий хмыкнул и развязал верёвку на руках Ламбре.

— Кэролайн, где Шанталь? — спросил Мурик, а Ламбре, услышав о Шанталь, зашевелился.

— Она в заведении Гаррото, — прошептала Кэролайн и опустила голову на колени.

— Вы не отпускайте моего помощника Ламбре, — сказал Мурик, — он ещё слишком слаб. Я вернусь за ним.

— Хорошо, — кивнул Дмитрий и спросил, пристально глядя в глаза Мурика:

— Когда проснётся Анастасия?

— Шанталь проснулась на второй день, когда её хотели хоронить, — объяснил Мурик.

— Кто такая Шанталь? — спросил Дмитрий.

— Её сестра, — сказал Мурик, показывая на Кэролайн, и добавил: — И любимая Ламбре.

—  Действительно, запутанная история, — почесал голову Дмитрий, а Мурик, сбегая по лестнице на первый этаж, вызывал «магнетик».

***

Плазменный язык, оторванный от Солнца, достиг Земли, вызвав мощную магнитную бурю. Не только южный и северный полюс отозвались мощными вспышками полярного сияния, но и в средних широтах удивлённые зрители наблюдали разноцветные небесные огни, полыхающие по всему небу.

Повсеместно по всей Земле люди отметили перебои в мобильной связи. Электронные схемы, в результате внутренних замыканий, выходили из строя и в эту ночь зарегистрировано множество аварий различного оборудования, в том числе и с жертвами людей.

Крупные инциденты произошли в обществе. Ещё с вечера российские войска оккупировали восточные районы Крайны, а НАТО заняло все западные области. Американские корабли вплотную приблизились к южным портам, блокируя Крайну с моря.

В столицу ночью, почти одновременно, вошли русские и натовские войска, разделив её по бульвару Шевченко, на котором сразу же  начали возводить кирпичную стену.

Той же ночью произошёл инцидент, неизвестный широкой публике, который привёл в ужас высшие эшелоны власти Соединённых Штатов Америки и России. То ли пусковые блоки ракетных установок двух стран сделали по одинаковым схемам, или по какой-то другой причине, но американские баллистические ракеты «Минитмен» и русские «Сатана», с атомными боеголовками, стартовали одновременно, по какому-то капризу направляясь к южному полюсу, где и взорвались несколько часов назад.

Беатрис, не спавшая ночью, смотрела из окна посольства, как рассекая небо, мчатся яркие звёздочки с севера на юг, не подозревая, какую смертельную угрозу несут они человечеству. Её мысли касались Дмитрия, с которым она не встречалась с того рокового вечера.

Дмитрий тоже смотрел на летящие звёзды, но, в отличие от Беатрис, понимал, что от них ожидать и, движимый единственным чувством: уберечь Беатрис, набрал её номер. «Возьми трубку!» — шептал он, но Беатрис его не слышала, так как отключила телефон.

Взорвавшиеся бомбы растопили многокилометровый лёд, образовав посредине Антарктиды радиоактивную лужу размером с Австралию, и военные вздохнули, понимая, что лучше меньшее зло, чем гибель планеты, но спутники, работающие с перебоями, засекли длинную волну в океане.

Вначале подумали, что барахлит аппаратура, в связи с магнитной бурей, но когда утром пришли повторные показания, оказалось, что ледяной панцирь медленно двигается в океан, образуя перед собой фронт поднятой воды.

Учёные тут же начали высчитывать её высоту у берега, но так как исходные данные неизвестны, надеяться на точность не приходилось. Всё это сообщать простым гражданам никто не собирался, боясь паники, а весь высший состав власти эвакуировали в высокогорные места.

Правда, магнитная буря, из-за разбушевавшегося солнца, внесла коррективы и несколько воздушных судов бесследно исчезли с экранов радаров, не разбирая, где находится элита власти, а где простые граждане.

Дмитрий вышел из метро «Университет», собираясь зайти к родителям, но раздался звонок, и ему пришлось выслушать всё, что ему сказал начальник, в связи с провалом операции с корреспондентом «Le Monde».

— Полковник, ты понимаешь, что тебя не только уволят, но могут посадить? — спросил у Дмитрия его начальник и он ответил: — Понимаю.

Связь резко прервалась, и Дмитрий не понял причины. Перезванивать не имело смысла, так как Дмитрий уже получил дозу негатива, а на лучшее надеяться не стоит. Телефон зазвонил сам и Дмитрий схватил его, думая, что ещё скажет начальник, но это оказалась его сестра, Настя.

— Димка, ты дашь нам с Валеркой деньги на кино?

— Я твоих «гениев» водить в кино не обязан, — расплывшись в улыбке, сказал Дмитрий.

— Дима-а-а, — заныла сестра, и Дмитрий сказал: — Хорошо, подходи к Владимирскому собору.

Не успел Дима положить телефон в карман, как он снова заиграл. «Да что же такое?» — подумал Дмитрий и глянул на экран: звонила Беатрис.

— Слушаю, Беатрис? — сказал Дмитрий. Вчера он не смог до неё дозвонится, понимая, почему она не берёт трубку.

— Я хотела с тобой поговорить, — сообщила она ровным голосом.

— Я ожидаю свою сестру возле Владимирского собора, — объяснил Дмитрий, и Беатрис сразу же сказала: — Я рядом, жди меня там.

Вздохнув, Дмитрий принялся ожидать, пытаясь придумать, как объяснить Беатрис похищение её перстня. Она появилась со стороны улицы Ивана Франка, где он её не ожидал и Дмитрий растерялся, не зная, что сказать.

— Привет, — сказала она.

— Вот твой перстень, — невольно улыбнулся он, подавая её миниатюрный аппарат.

— Я тебя не виню, — сказала она и помолчала.

— Здравствуйте, я Настя Муравьёва-Апостол, — сказала сестра Димы, появляясь из-за спины, и спросила: — Вы девушка Димы?

— Да, —  улыбнулась Беатрис, рассматривая Настю.

— А это Валера Сотников, — сказала Настя, показывая на своего сопровождающего, и добавила: — Компьютерный гений.

Беатрис рассмеялась. Настя дёрнула Диму за рукав:

— Может, вместе пойдём в кино?

Дима не отвечал, а смотрел через голые ветки деревьев на серый вал, двигающийся из-за горизонта с юга. Когда до него дошло, что это такое, он потянул их в открытый боковой вход Владимирского собора.

— За мной без промедления!

Перепуганные, они понеслись за ним, а через минуту город накрыло водой.

***

Ещё в полёте Мурик позвонил своему начальнику, Максимилиану Броннеру, и вкратце объяснил ситуацию. Тот сказал, что прилетит в Нью-Йорк на помощь, и Мурик подумал, что подкрепление будет не лишним. Когда внизу оказалось поместье доктора Орландо Гаррото, Мурик напрягся, понимая, что справится с доктором, будет трудно.

В этот раз ворота остались открытыми, точно Мурика уже поджидали, но санитарки возле дома не наблюдалось и Мурик сам зашёл в дом, надеясь, что не получит из-за угла по башке.

На первом этаже он не нашёл доктора, и Мурик осторожно поднялся на второй. На широкой веранде второго этажа, расставив ноги, стоял Гаррото и смотрел вдаль, на зелёные волны деревьев резервации Игл Рок, взбегающих на небольшую гору.

— Входите, я вас давно жду, — сказав Гаррото, поворачиваясь к Мурику.

— Вы меня ждёте? — удивился Мурик.

— Представьте себе, — позируя, сказал Гаррото, — приятно поделиться информацией с человеком, который понимает, сколько усилий пришлось потратить, чтобы добиться своей цели.

— Я, как раз, не очень много понял в этом деле, — вздохнул Мурик, — иначе я бы давно вас поймал. Кстати, о цели, какая у вас цель?

— Однажды мне попал один больной, его звали Даниель Финн. Он рассказывал о своём предке, который случайно попал в восемнадцатый век и там потерял устройство, с помощью которого он перемещался во времени. Это устройство называется «транслятор», — сказал Гаррото и вытащил из кармана перстень, — ну а вы называете его просто «перстень».

— А что написано в дневнике, найденном под водой, который у меня вы украли? — спросил Мурик. Гаррото ухмыльнулся и сказал:

— Переписанное завещание Жан-Анри Моризо своим детям, в котором он сообщал, что перстень должен достаться одному сыну, а подставка под перстень – другому, так как данная пара символизировала любовь. Такую же, какую он и его подруга, русская царица Елизавета, питали друг к другу.

На самом деле подставка именуется «база» и служит для того, чтобы путешественник по времени возвратился туда, где она лежит, — Гаррото вытащил из кармана подставку,  то есть, «базу» и покрутил её в руках.

— Вы, правда, верите, что можете перемещаться с помощью этих штук? — спросил Мурик.

— Верю, — сказал Гаррото, — так как никто не знает, кем эти устройства сделаны, а вы будете свидетелем моего триумфа. Я ложу «базу» себе в карман, чтобы она никуда не пропала, и надеваю перстень на палец, а двумя пальцами второй руки одновременно нажимаю на вот эти бугорки и «au revoir»[39], как говорят французы.

Гаррото растворился в воздухе и исчез.

«Ты смотри, сработало!» — удивился Мурик и подумал: «Как же я его поймаю?»

Очнувшись от наваждения рассказа Гаррото, Мурик вышел из дома и отправился к отдельно стоящей больнице профессора, надеясь, что застанет там Шанталь.

После расспроса медсестёр, которые удивлённо на него посмотрели и  не знали, что их шефа уже нет, по крайней мере, в этом времени, Мурик узнал, что Шанталь лежит в отдельной палате, а возле неё плачет Даниель Финн, думающий, что это Кэролайн, так как к ней был очень привязан.

Когда Мурик заглянул в палату, Даниель, действительно, плакал, поглаживая руку Шанталь.

— Она скоро проснётся, — сказал Мурик, но Даниель ему не поверил и продолжал плакать. Словно услышав его, Шанталь открыла глаза и, потягиваясь, сказала: — Как я хорошо выспалась!

Увидев Мурика, она воскликнула: — Мишель, вы меня ждёте? А где Ламбре?

— Ламбре вас ждёт в другом месте, он в командировке, — сказал Мурик, а Финн удивлённо на него смотрел, поражаясь оживлению Шанталь.

— Он считает вас Кэролайн, — сказал Мурик.

— А где Кэролайн? — спросила Шанталь.

— Она тоже в командировке, — сказал Мурик, понимая, что объяснять сложно.

В дверях появился воинственный Максимилиан Броннер, который сразу воскликнул:

— Где Гаррото?

— Он вне нашего времени, — объяснил Мурик и Броннер озадачено сел на кровать рядом с Финном.

— Так это возможно? — удивился он, а потом совсем растерянно спросил: — Как  я должен объяснить Оробели, главному координатору Совета Наций, куда девался преступник?

Мурик хмыкнул. Они поднялись и хотели лететь в Швейцарию, когда Мурик увидел в руках Даниеля Финна какую-то старую бумажку.

— Можно посмотреть? — спросил Мурик и Финн отдал ему потрепанный кусок бумаги, так как после оживления Шанталь, стал ему доверять. Мурик увидел, что записка написана на английском языке и углубился в чтение.

«Моим детям!

Есть две вещи, имеющие ценность: твердь и время, бегущее по кругу. Твердь есть «база», а время «транслятор», но только вместе можно ощутить полёт. Ищите их между родом Апостола и Моризо, тогда сможете покорить время.

Орест Финн».

Мурик отдал бумагу Финну и вышел. «Магнетик» спускался на поляну перед домом и Шанталь с Броннером махали ему рукой. Но Мурик предложил им лететь самим, а сам отправился к Натали Орли, полагая, что ей интересно будет узнать судьбу перстня.

Натали его сразу узнала и спросила, можно ли снять плакат, а то соседи замучили с расспросами. Мурик снял плакат и вызвал «магнетик», попутно объяснив Натали, что поездка в Швейцарию ей не помешает. Подняв пассажиров вверх, «магнетик» взял курс на восток, медленно погружаясь в ночь. В Монтрё ещё не светало и они едва нашли улицу Ко и дом номер 30 и то, разбудив Ламбре, который выписывал для них круги фонариком.

В доме их встретила уже ожившая Анастасия, на славу отоспавшаяся, и Дмитрий с женой, которую звали Беатрис. Они хотели выслушать рассказ Мурика, но он попросил дать им с Натали немного отдохнуть, а рассказ оставить на  завтрак.

***

Утром, после завтрака, Мурик рассказал присутствующим, как всё происходило.

— Путешественник по времени, имя которого Орест Финн, попал в восемнадцатый век, во времена царствования Екатерины I. Он каким-то образом потерял перстень, именуемый «транслятор», с помощью которого осуществлял перемещения во времени, и подставку под перстень, именуемую «базой», предназначенную для возврата в эпоху, где она находится. Вероятнее всего, у путешественника их украли.

Выкупивший их Пётр Апостол, подарил артефакты принцессе Елизавете, а та своему любимому, французу по фамилии Моризо, которого царица Екатерины I, за связь с дочерью, выгнала из Санкт-Петербурга.

Жан-Анри Моризо завещал артефакты своим сыновьям и с тех пор до настоящего времени они переходили из рук в руки, пока не оказались в руках уважаемой Натали Орли и Анастасии Муравьёвой-Апостол.

— Подставка под кольцо не моя, — сказала Анастасия, — она принадлежит Беатрис Моризо, жене моего брата.

— Кольцо тоже не моё, — засмеялась Натали, — оно принадлежало моему прадедушке, Семёну Орлову, который подарил его моей прабабушке, Вере Хоменковской, а она подарила его своей сестре Даше, которая подарила его своему будущему мужу Рене де Моризо.

— Вот как, — удивился Мурик и продолжил: — Как бы там ни было, ими воспользовался профессор Гаррото. Узнал он об артефактах от своего больного, потомка Ореста Финна, Даниеля Финна, а тому об этом стало известно из завещания Ореста Финна.

— Вы хотите сказать, что профессор Гаррото переместился куда-то по времени? — спросила доселе молчавшая Беатрис Моризо.

— Да, на моих глазах, — ответил Мурик, а Кэролайн, сидевшая в углу, всхлипнула и воскликнула: — Бросил меня, какой же он подлец!

— Не плачь, девочка, — сказала Беатрис, — кого любят, не бросают, видимо, он тебя не любил.

Мурик, взглянув на Кэролайн, остановил на ней сочувствующий взгляд, а она, увидев это, через слёзы улыбнулась ему. Мурик смущённо отвернулся, пробормотав: «Что за шутки выделывает этот чёртов купидон?»

Эпилог. Орест Финн

Как и задумал, Орландо Гаррото сразу очутился возле Красного кабака. Единственное, что он не предусмотрел, соответствующей одежды – в Санкт-Петербурге весной, а особенно вечером, как сейчас, прохладно. Гаррото решил, что неплохо зайти в кабак и перекусить, а потом спросить у кабатчика, где можно остановиться переночевать.

Возле дороги стояло несколько подвод и повозка с крытым полукруглым верхом. Копошившиеся возле них люди в высоких серых шапках кормили лошадей на дорогу, привязав к мордам лошадей мешки с овсом. Открыв дверь, Гаррото зашёл в помещение, в котором, на удивление, вкусно пахло и желание покушать усилилось. Народу, несмотря на удалённость от города, в кабаке находилось немало.

В углу сидела угрюмая компания из трёх мужчин, которые молчаливо черпали деревянными ложками из общей миски. Несколько человек расположились за столиком возле двери, видимо, купцы, с бородами, стриженными коротко, и прилично одетые. Они степенно цедили водку, закусывая жареной печёнкой, и неторопливо вели интересный только им разговор. За столом рядом с ними сидел юноша и старый воин, с саблей у пояса, вероятно, его отец, которые, переговариваясь, тянули из чарок водку. Остальные посетители – явные любители выпить, что они и делали, громко перебрасываясь словами.

«Главное, ни от кого не принимать угощения», — подумал Гаррото, понимая, что споить и обокрасть в петровские времена могут запросто.

Единственная причина, по которой он отправился в данное время и место, состояла в том, что ему хотелось увидеть Ореста Финна и понять, почему он так просто попался и потерял артефакты. Но среди посетителей кабака он не заметил никого, кто бы мог соответствовать данному человеку.

Подошедший служка, перебросив белое полотенце через руку, смахнул со стола крошки и спросил, что желает господин. Гаррото, не понимая его, осознал, что будет трудно общаться, не зная языка, поэтому кивнул и слуга, каким-то образом поняв кивок, принёс ему наваристых щей и полуштоф водки. От вида и запаха щей Гаррото проглотил слюну, а служка уже налил ему чарку и пожелал приятного ужина. Водка обожгла глотку огнём, приятно распространяясь по жилам, и Гаррото подумал, что в путешествиях во времени есть своя прелесть, которую никак не понять тем, у кого нет такой возможности.

Насытившись, Гаррото отодвинул тарелку, и подскочивший лакей спросил, не желает ли господин что-то ещё. Гаррото, понявший, что требуется расплатиться, вытащил из кармана пару бумажек «world money» и с ужасом понял, что его деньги, вероятнее всего, в это время никому не нужны.

Слуга, отодвинув деньги Гаррото назад, требовательно говорил о чём-то, но профессор не понимал его языка и беспомощно разводил руками. Слуга кивнул и от прилавка подошли два лба, которые потянули Гаррото в подсобное помещение. Бесцеремонно обыскав его, они выложили всё на столе, а слуга, осмотрев содержимое его карманов, презрительно на него посмотрел.

Увидев на руке Гаррото перстень, слуга потянулся к нему и Гаррото дёрнулся, пытаясь нажать пальцами на бугорки и исчезнуть из этого мира, несмотря на то, что «база» лежала на столе, но его скрутили и пару раз дали под дых. Бесцеремонно сняли «транслятор» и слуга забрал его в карман.

А потом его выбросили на улицу, угостив пару раз  увесистыми тумаками в живот. Поднявшись с грязи, Гаррото зашёл за кабак, намереваясь передохнуть и  попытаться найти решение, каким образом забрать «транслятор». Заглянув в окно, Гаррото увидел, как его перстень слуга предлагает молодому человеку, сидевшему с отцом.

А большего ему увидеть не удалось, так как ударом по черепушке Гаррото выключили и принялись раздевать два вороватого вида разбойника, которые тусовались рядом с кабаком, несмотря на грозящую им виселицу и заставу семёновцев возле шлагбаума.

***

Очнулся Гаррото на повозке, рядом с которой топали изнеможенные бородатые люди в дрянной одежде, а ноги, так и вовсе обутые в какие-то обмотки и плетёные сандалии. Идущий рядом мужчина, с вырванными ноздрями, хищно ухмыльнулся и спросил: — Что, очнулся касатик?

Гаррото не отвечал, так как не понимал вопроса и только утвердительно кивнул головой, с чем-то соглашаясь.

— Да ты, братец, немой, — удивился безносый, — небось, и язык вырвали.

Тянущаяся змейка людей пропадала в огромном, в виде сарая, здании, подгоняемая едущим на коне унтер-офицером. Оказалось, что это верфь, на стапеле которой копошились такие же, как и прибывшие, люди, понукаемые приказчиками.

Их пересчитал какой-то подрядчик и расписался в бумаге унтер-офицера, который после этого благополучно удалился.

— Держись меня, не пропадёшь, — сказал безносый, и Гаррото кивнул головой, не понимая его речи.

Их выстроили, а вдали появился мужчина в парике с округлым спокойным лицом и немного выпуклыми глазами. Он чинно шёл вдоль ряда и внимательно рассматривал каждого, а потом что-то говорил сопровождающему его человеку и тот записывал на бумажку.

— Кто ти будишь? — коверкая русский язык, спросил он, остановившись перед Гарото, который его не понимал, поэтому сказал на испанском языке:

— Yo soy medico de profesion[40].

— Sei un medico di professione[41]?— оживлённо переспросил мужчина и Гаррото радостно ответил:

— Si, si[42]!

Они отошли в сторону и мило поговорили. Гаррото не стал рассказывать правду, так как его бы приняли за сумасшедшего, а сообщил, что его вчистую обокрали и выбросили на дорогу, что, отчасти, правда. Трезини, так звали мужчину, сообщил, что назначит ему место доктора для присмотра за больными адмиралтейства, а частных больных Гаррото может лечить сам.

Если кто смотрел со стороны, то видел забавную картину: известный в Санкт-Петербурге архитектор, Доменико Андреа Трезини, и неизвестный, в грязных белых подштанниках и такой же рубашке, оживлённо беседуют о чём-то, не замечая окружающих.

На прощанье Трезини дал Гаррото 25 рублей, которые тот пообещал отдать, на что Трезини ответил: — Sii gentile per aiutare connazionale[43], — хотя какие испанцы и итальянцы земляки. Гаррото попросил себе в помощники безносого соседа.

— Да он чистый разбойник! — удивился Трезини.

— Мне такой помощник и нужен, — улыбнулся Гаррото и Трезини согласился. Он позвал солдата и тот сопроводил Гаррото и разбойника, которого звали Прошка, в дом немки, вдовы лейтенанта, по имени Эльза, сдававшей в наем комнату.

Увидев Гаррото, Эльза, вначале, отказала, но кое-как изъяснившись с ним, подобрела и пустила, взяв оплату вперёд за комнату и стол, который тут же накрыла, попотчевав голодного Гаррото пусть и простой, но сытной едой. Прошка получил остатки обеда, но на судьбу не жаловался: с таким барином жить, да жить.

Вдова позвала к Гаррото портного и тот, сняв мерку, пообещал сшить костюм за неделю. Подобревшая вдова, прикинув взглядом, вытащила из шкафа костюм почившего мужа и подала Гаррото. Тот, не стал кочевряжиться, надел и когда показался перед вдовой, та чуть слезу не пустила. А когда наступила ночь, пришла по темноте в комнату Гаррото и горячо прошептала: «Nimm mich, mein General[44]!»

Фрау Эльзе было далеко до Керолайн, но её пышные формы возбудили Гаррото и он подумал: «Всё в руках Божих?!» — отдав должное её прелестям.

***

Следующим утром он через Эльзу, знающую русский язык, послал Прошку в Красный кабак, велев ему заплатить за обед, который съел Гаррото, и забрать отобранный перстень и подставку к нему. Прошка смотался, вытребовав себе гривенник на дорогу, а по возвращению сообщил, что у кабатчика этих вещей нет, так как они проданы какому-то молодому господину по случаю.

Гаррото вспомнил, что сам видел парочку, отца и сына, сидевшую за столиком недалеко от него, и видел в окно, как кабатчик продавал перстень молодому человеку. Но вернувшаяся память только напомнила Гаррото, что молодого человека придётся искать самому.

Он расспросил Эльзу, где можно найти молодого юношу, объяснив ей, что у него к нему долг чести, а как звать – не знает. Подумав, Эльза сообщила, что быстрее всего он сможет увидеть его в Летнем саду. Она не преминула сообщить, что готова помочь ему, согласившись с ним на дефиле. Но, следовало дождаться воскресенья, так как только тогда пускали публику.

Через день, Гаррото и Эльза, принарядившись, отправились парой, как муж и жена, в Летний сад. Видимо, Гаррото не вычеркнули из списков удачников, и он встретил молодого человека по фамилии Апостол, который был учтив и любезен, но не смог помочь Гаррото, так как отдал данный перстень цесаревне Елизавете и не считал удобным каким-либо образом его возвращать. Взамен предложил хорошо заплатить, а когда Гаррото повысил голос, юноша надменно сообщил, что не считает нужным продолжать в таком тоне.

Подошедший полицмейстер ледяным тоном рекомендовал Гаррото сейчас же покинуть сад. Гаррото, под его пристальным взглядом, покинул сад, к неудовольствию Эльзы, предпочитающей взять деньги у милого юноши.

Когда они проходили мимо Зимнего дворца, опутанного лесами, Эльза примирительно сообщила: «Здесь живет цесаревна Елизавета». Гаррото внимательно осмотрел здание, а на следующий день послал Прошку на целый день к Зимнему дворцу, чтобы тот разведал порядки сановных жителей, дав ему двугривенный на пирожки.

Пришедший поздно вечером Прошка, жадно уминая ужин, кое-как сообщил барину, что у принцессы Елизаветы есть любимый кот, которого он прикормил и которого со двора забирает сама цесаревна. Гаррото, немного подумав, с помощью Эльзы объяснил Прошке, чтобы он завтра с утра приманивал кота, а к вечеру, когда стемнеет,  спрятал его и ждал Гаррото. Эльза, понимая, что данная операция может выйти боком, предупредила Гаррото, но он отослал её в спальню, предупредив, что скоро придёт «генерал».

Вечером следующего дня, заставив несчастного кота мяукать, они выманили принцессу Елизавету в тёмный угол и, зажав рот, принялись лихорадочно её обыскивать. Неожиданно для них, какой-то мужчина ткнул Прошку в живот и тот, успев только охнуть, свалился на землю, а Гаррото, поднятый в воздух, через секунду, в полёте, врезался в стенку.

Очнулся он только к утру в своей постели, обложенный компрессами на голове. Прошка сообщил, что едва дотащил барина домой, а кто тот мужчина, он не знает. Гаррото ничего не оставалось, как отправить Прошку к Зимнему дворцу,  наблюдать за принцессой издали. Вечером слуга доложил, что видел принцессу, но никакого кольца на руках не наблюдал.

Следующий день Прошка, отправленный наблюдать, не появился вечером и Гаррото подумал, что его могла схватить приставы, если заметили подозрительного возле дворца, но тот появился под утро, с разбитой головой.

Эльза извела кусок полотна,  забинтовав ему голову, и уложила спать в чулане, а когда он очнулся, позвала к нему Гаррото. Прошка рассказал, что мужчину избившего их возле Зимнего дворца, зовут Жан-Анри Моризо, и он катался вчера вместе с принцессой на яхте «Елизавета», но по распоряжению светлейшего князя Меншикова сегодня утром покинул Россию.

Гаррото вздохнул, так как напоминание о Моризо повергло его в уныние, но Прошка продолжил свой рассказ, сообщив, что Елизавета передала Моризо перстень, а когда Прошка, подслушивающий под окном дома Моризо,  на него напал во время прогулки, тот опустил его на стенку дома и разбил голову.

«История повторяется!» — с горечью подумал Гаррото и покинул Прошку. Спросив у Эльзы бумагу и перо, Гаррото сел за стол. Удивлённая Эльза принесла требуемое и Гаррото написал:

«Моим детям!

Есть две вещи, имеющие ценность: твердь и время, бегущее по кругу. Твердь есть «база», а время «транслятор», но только вместе можно ощутить полёт. Ищите их между родом Апостола и Моризо, тогда сможете покорить время».

Он остановился, ухмыльнулся и подписал: «Орест Финн». Эльза, читая из-за плеча написанное, удивленно спросила: «Кто такой Орест Финн?» Гаррото засмеялся и сказал: «Это я!»

— А где твои дети?» — спросила Эльза.

— Сейчас сделаем, — сказал Гаррото и потащил зардевшуюся Эльзу в спальню.

Конец

Примечания:

1

Анна Гавриловна — Анна Гавриловна Ягужинская, дочь члена верховного совета Гаврилы Ивановича Головкина

2

Марфа Ивановна — Марфа Ивановна Остерман, урождённая Стрешнева, статс-дамы императрицы Екатерины Первой

3

Бассевич, тайный советник голштинского двора.

4

Хочу, чтоб вы, когда я вас целую, Твердили «нет» с улыбкою, но строго: Ведь слыша «да», вас упрекнуть могу я, Что вы наговорили слишком много. Не полагайте только, ради Бога, Что цвет любви не нужен стал мне вдруг, И всё ж, отнюдь не корча недотрогу, Шепчите: «Нет, он не про вас, мой друг» Клеман Маро (Перевод Юрия Корнеева)

5

Клеман Маро. Перевод Юрия Корнеева

6

Кап — коммутационный аппарат, для связи, навигации и работы с облачными документами: рисунками, расчетами, записями и прочими человеческими атрибутами, требующими обработки.

7

«универ» — универсальный язык, созданный после 20ХХ года, для общения между людьми.

8

Магнетик — экономичное средство передвижения в воздухе с помощью магнитного поля Земли.

9

Иоганн Германн Лесток(нем. Johann Hermann Lestocq; 29 апреля (9 мая) 1692, Люнебург — 12 (23) июня 1767) , хирург, первый российский придворный лейб-медик.

10

Карл Фридрих, герцог Гольштейн-Готторпский, муж принцессы Анны Петровны.

11

Куда же вы, девочки, не позавтракав? (немецкий).

12

Не разбив яйца, яичницы не сделаешь (французский).

13

Палисад, деревянное укрепление из брёвен, вкопанных вертикально.

14

Наполеондор, французская золотая монета 900-ой пробы в 20 франков, общим весом 6,4516 г при содержании чистого золота в 5,801 г. Выпускалась во Франции в качестве средства оплаты с 1803 по 1914 год.

15

Санит — тонкая молекулярная плёнка, очень прочная и мягкая.

16

Моникс, таблетки, помогающие продержаться человеку в атмосфере, бедной кислородом.

17

Шопин, (фр. chopin). Французская мера жидкостей равна около 1/2 литра жидкости.

18

Маруха — любовница вора, сверкальцы – драгоценности, скуржаны – серебро (воровской жаргон).

19

веснухи — часы, сверкальцы – драгоценности (воровской жаргон).

20

«world money» — мировые деньги.

21

— Господин комендант, на станции Зерново находится поезд с возвращающимися на родину пассажирами. Разрешите их переместить сюда, на хутор Михайловский.

22

— У вас баварский акцент, вы немец?

23

— Да, господин комендант, из Саратова. К тому же, я закончил технический университет в Мюнхене.

24

— Куда направляетесь?

25

— В Херсон, там у меня механическая мастерская (немецкий).

26

— Рад увидеть земляка, господин Фридрих Шмидт. Можете приводить людей (немецкий).

27

— Вы можете проходить, господин Шмидт. (немецкий)

28

— Я не один, господин комендант. (немецкий)

29

— Вы ловелас, господин Шмидт. (немецкий)

30

«пойраз» — холодный ветер с северо-востока.

31

«Моревинт» — «Молодой революционный Интернационал» - подпольная боевая молодежная организация в Одессе

32

Excusez-moi ... — Извините меня ... (французский)

33

Je suis un médecin — Я врач. (французский)

34

Faites quelque chose — Сделайте что-нибудь. (французский

35

Qu'avez-vous dit — Что вы сказали? (французский)

36

Qu'est-ce qui ne va pas, ma chérie? — Что случилось, любимая? (французский)

37

Крайна — Украина. Книга публиковалась во время Режима, поэтому автору пришлось «формально» скрывать страну, чтобы избежать ареста. В данное время что-либо менять не имеет смысла.

38

Альпеншток — альпийский топор

39

«au revoir» — до свидания

40

Я врач по профессии.(испанский)

41

Вы врач по профессии?(итальянский)

42

Sí, sí! — Да, да! (испанский)

43

Оставьте, приятно помочь земляку. (итальянский)

44

Возьми меня, мой генерал! (немецкий)

Автор

Саша Суздаль

«Мушкетёр Её Высочества»

13.05.12 — 18.01.2014

Content

Суздаль Саша Мушкетёр Её Высочества

Оглавление:

Пролог. Красный кабак

Эпизод первый. Цесаревна Елизавета

Эпизод второй. Эмилия Моризо

Эпизод третий. Сестра Даша

Эпизод четвёртый. Беатрис

Эпилог. Орест Финн

Примечания:

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Автор