Барбара Картленд

Цыганская свадьба

Глава первая

1818 год

— Должен заметить, Фабиус, — произнес капитан Чарльз Коллингтон, — что более удачным портвейном вы меня еще не угощали.

— Рад, что вы его оценили, — отозвался маркиз Рэкстон.

На полированном столе горели два серебряных канделябра, и в мерцании свечей лицо маркиза казалось особенно привлекательным. Он был подлинным олицетворением идеала аристократизма и элегантности.

Сложнейший узел галстука внушал зависть молодым денди, а уголки воротника доходили до резкого, почти агрессивно упрямого подбородка.

— Мой отец был настолько предусмотрителен, — добавил маркиз, — что оставил в подвале целую бочку вина именно этого урожая. И, по-моему, его сейчас уже можно пить.

Капитан Коллингтон рассмеялся.

— Было время, — напомнил он своему другу, — когда мы готовы были счесть амброзией любое вино, лишь бы оно было хоть немного лучше той невероятной гадости, которую нам приходилось пить, когда армия стояла в Португалии.

— Мы были рады, если удавалось найти бутылку с чем угодно, — суховато ответил маркиз. — Я всегда считал, что крестьяне прятали от нас свои запасы.

— Конечно, прятали! — согласился Коллингтон. — А ты сам разве не сделал бы то же самое, если иностранцев опивала твою страну?

— Помню, как летом, когда мы оказались на том пыльном плато, — задумчиво проговорил маркиз, — мне настолько сильно хотелось пить, что при одной мысли о том, как Принни дует шампанское в Карлтон-хауз, я начинал скрипеть зубами от ярости.

— Да уж, стоило мне вспомнить о тех многочисленных джентльменах, которые, говоря словами Шекспира, «спокойно нежились в Англия в своих мягких постелях», как я делал то же самое, — поддержал его Чарльз.

Маркиз налил себе еще рюмку портвейна и пододвинул хрустальный графин своему другу.

— И в то же время, Чарльз, я часто жалею о том, что война закончилась.

— Господи, что за слова! — воскликнул Коллингтон. — Нет уж, позволь сказать тебе с полной определенностью: восьми лет армии с меня предостаточно!

— Собираешься продать патент? — поинтересовался маркиз.

— Может, и продам, — осмотрительно ответил капитан Коллингтон. — Но в то же время у меня недостаточно денег, чтобы можно было совсем ничего не делать.

— Хочешь сказать, что боишься пропить и проиграть все свое имущество? Нет ничего более дорогостоящего, чем избыток свободного времени.

— Вот и я так считаю, — согласился Коллингтон.

— Я тоже об этом думал, — продолжил маркиз. — Не потому, что не могу позволить себе ничего не делать, а потому что это дьявольски скучно!

— Ну, Фабиус, это уж ты слишком! — запротестовал его друг. — У тебя огромные имения, несколько первоклассных скаковых лошадей, ты — гордость «Клуба Четверки», в члены которого принимают только самых блистательных наездников. И все признают, что более меткого охотника не найти во всей Англии. Чего еще тебе надо?

Наступило молчание, а потом маркиз признался:

— Сам точно не знаю. Но одно могу сказать с полной определенностью — этого недостаточно!

— Тебе не везет в любви? — осторожно спросил капитан Коллингтон.

— Господи, нет, конечно! — воскликнул маркиз. — То, что ты называешь любовью, волнует меня меньше всего.

— Я так и подумал, что уж это вряд ли, — со смехом отозвался Чарльз. — Ты слишком хорош собой! В этом все и дело, Фабиус. Тебе достаточно только улыбнуться женщине, — и она уже готова броситься к тебе в объятия или идти с тобой к алтарю!

Маркиз ничего не ответил.

Сдвинув брови так, что между ними пролегла глубокая морщина, он задумчиво смотрел в рюмку с портвейном.

Он считался одним из самых знатных и богатых женихов английского высшего света, и неудивительно, что немалое количество женщин были готовы, говоря словами капитана Коллингтона, броситься к нему в объятия, стоило ему только на них взглянуть. Беда заключалась в том, что всем уже было известно, насколько маркиз разборчив.

После окончания войны он большую часть времени проводил в Лондоне и стал героем нескольких любовных похождений. О них, естественно, было немало разговоров в том узком кругу, в котором он вращался. Однако открытых скандалов не было: либо маркиз вел себя чрезвычайно осторожно, либо дамы, интерес к которым он проявлял, имели весьма снисходительных супругов.

Как это было принято, маркиз имел на содержании любовницу, которую поселил в отдельном особнячке, видели его и в ночных заведениях с наиболее высокой репутацией.

И в то же время в нем всегда ощущалась некая сдержанность или, правильнее было бы сказать, отстраненность, из-за которой женщинам любого класса начинало казаться, что они недостаточно хороши для него.

Среди актрис кордебалета, которые были настолько привлекательны, что пользовались немалым успехом у щеголей и денди Сент-Джеймса, маркиза за глаза прозвали «Его Высокомерием». Но что характерно — никто из друзей маркиза Рэкстона не отважился сообщить ему о том, какое он получил прозвище.

Глядя на своего друга, отделенного от него крышкой стола, капитан Коллингтон подумал, что во время пребывания в армии он действительно казался более счастливым и беззаботным, чем в эту минуту.

— Знаешь, в чем дело, Фабиус? — вдруг сказал он. — Тебе надо бы жениться!

— Жениться? — переспросил маркиз, явно изумленный подобной мыслью.

— Тебе уже двадцать семь, — объяснил капитан Коллингтон. — Мы ведь с тобой ровесники. И, по правде говоря, лучшие наши годы миновали. После нас выросло уже целое поколение безбородых юнцов. Они расхватывают богатых невест и считают себя знатоками моды.

— Большинство этих юнцов бросилось бы бежать при первом же звуке выстрела! — презрительно бросил маркиз.

— Ну, это не совсем так! — запротестовал капитан Коллингтон. — И в то же время я должен признать, что большинство из них кажутся довольно незрелыми. Я совершенно уверен, Фабиус: война старит человека.

Маркиз улыбнулся — и при этом его лицо приобрело некое бесшабашное обаяние, казавшееся тем более неожиданным после его обычной серьезности.

— И ты считаешь, что брак был бы для нас наилучшим выходом?

— Я этого не говорил, — возразил Чарльз Коллингтон. — Я просто предложил женитьбу как лекарство от твоей постоянной скуки и недовольства жизнью.

Маркиз запрокинул голову и от души расхохотался.

— По-моему, лекарство будет пострашнее самой болезни! Ты можешь себе представить, каково это: навсегда связать себя с одной-единственной женщиной?

— И в то же время, Фабиус, тебе нужен наследник.

Маркиз внезапно посерьезнел.

— Ты вспомнил о Джетро?

— Да! — подтвердил его друг. — Ты, наверное, знаешь, что он занимал крупные суммы, рассчитывая, что тебя убьют на войне?

— Да, я слышал об этом, — сказал маркиз. — Если мне и нужен был стимул не дать себя продырявить наполеоновским солдатам, то им служила мысль о том, что Джетро готовится поселиться в Рэкстоне в качестве шестого маркиза.

— Согласен: мысль просто невыносимая.

Чарльз Коллингтон допил остававшийся у него в рюмке портвейн, а потом произнес:

— Нечего нам сидеть и весь вечер портить себе настроение разговорами о твоем кузене или ломать голову над тем, как прогнать твою хандру. Чем мы себя развлечем?

Маркиз взглянул на часы, стоявшие на каминной полке.

— Я планировал поехать в оперу к окончанию спектакля. Там есть одна симпатичная блондинка, которую я намеревался пригласить поужинать.

— А, знаю, знаю, — отозвался Чарльз. — Прелестная венка. Пожалуй, она и вправду может прогнать твою скуку — по крайней мере на сегодняшний вечер!

— Потом, может и прогонит, — сказал маркиз. — Но до этого ведь ещё надо вытерпеть разговорчики с этими милыми пташками — вот уж когда время тянется долго! Особенно мне надоели иностранки. Поужинай со мной, Чарльз. У тебя в труппе есть какая-нибудь симпатия?

— Похоже, всех самых привлекательных я уже перебрал, — ответил мужественный капитан. — И тут я с тобой согласен, Фабиус: говорить с ними совершенно не о чем.

Маркиз вздохнул.

— «Вы думать, я милая, да? — передразнил он их ломаный английский. — Вы подарить мне славный брошка? Мне так трудно платить за квартир!» О боже, сколько раз я все это слышал!

— Надо думать, они считают, что тебя легко разжалобить! — рассмеялся Коллингтон. — И в то же время всегда забавно прикидывать, окажутся ли они занимательнее дамы полусвета, с которой ты был накануне, или девицы, с которой развлекался позавчера.

— Знаешь, Чарльз, что с тобой происходит? — заметил маркиз Рэкстон. — Ты становишься настоящим донжуаном! А еще говоришь мне, чтобы я женился и остепенился! А как насчет тебя? У тебя ведь неплохое состояньице, вернее, будет, когда умрет твой отец.

— Но он в свои шестьдесят пять еще здоров и крепок! — отозвался капитан Коллингтон. — А я не собираюсь вешать себе на шею лишние расходы на жену и детей, пока у меня не будет достаточно денег. С тобой-то все совсем иначе!

— Вопрос не в том, достаточно ли для них денег, — возразил маркиз, — а в том, достаточно ли у меня терпения, чтобы их выносить. А это совсем другой вопрос, Чарльз.

Он отодвинулся от стола и встал.

— Ну, пора отправляться, и будем надеяться, что этот вечер прогонит грустные мысли, будто мы становимся слишком стары, чтобы получать удовольствие от вертушек из кордебалета.

— Твоя проблема в том, — сказал его приятель, тоже поднимаясь из-за стола, — что ты слишком мало пьешь!

— Знаю, — согласился маркиз. — И, возможно, это еще один признак того, что я старею. Теперь мне уже не очень нравится, когда по утрам у меня раскалывается голова.

— Да, мы с тобой — два старых инвалида, ветераны боевых кампаний той войны, которую большинство старается забыть, — торжественно объявил капитан Коллингтон. — Давай по дороге в оперу заглянем в «Уайт-клуб» и посмотрим, не найдутся ли там ветераны армии Веллингтона, разделяющие наши ощущения.

— Недурная мысль, — согласился маркиз.

В холле особняка маркиза, располагавшегося на Беркли-сквер, приятелей ожидали дворецкий и четыре лакея.

Один вручил маркизу его шляпу с высокой тульей, второй попытался предложить своему господину плащ поверх облегающего фигуру вечернего фрака с длинными фалдами — однако маркиз отверг его.

Решительно покрыв шляпой свою темноволосую голову, маркиз вышел из дома вместе с капитаном Коллингтоном.

На Беркли-сквер друзей ожидала карета, и при появлении маркиза еще один лакей поспешно бросился открывать перед ним дверцу.

По тротуару был расстелен красный ковер, но, уже ступив на него, маркиз вдруг вспомнил, что не предупредил дворецкого о том, что завтра его надо разбудить особенно рано. Дело в том, что маркиз собирался присутствовать на кулачном бою, который был назначен на «Уимблдон-коммон», для чего ему надо было выехать из

Лондона самое позднее в половине девятого.

Маркиз повернул обратно.

— Я хотел бы, чтобы меня разбудили в семь… — начал он.

Но не успел он договорить, как за его спиной раздался оглушительный грохот.

Стремительно обернувшись, маркиз увидел, что с верхнего этажа дома сорвался большой кусок парапета, который с шумом обрушился, подняв целую тучу пыли, как раз на то место, где он стоял всего секунду тому назад. По ногам его ударили осколки камня, безупречный вечерний костюм выпачкался в пыли.

— Какого дьявола? — ошарашенно ахнул капитан Коллингтон.

Подскочили испуганные лакеи, а дворецкий с глубокой тревогой осведомился:

— Вы целы, милорд?

— Разумеется, — спокойно ответил маркиз. — Но если бы я не повернул обратно, чтобы поговорить с вами Бертон, то, скорее всего, попал бы прямо под удар этой парапетной плиты или что это там было.

— Действительно, вашей милости очень повезло!

— Наверное, парапет был расшатан, и, видимо, порыв ветра его обрушил, — предположил Чарльз.

— Не могу понять, как это получилось, сэр, — откликнулся дворецкий. — По приказу его милости мы только месяц тому назад отремонтировали всю крышу. Если бы были какие-то поломки, то рабочие, конечно, сообщили бы об этом?

— Безусловно, — подтвердил маркиз.

Он посмотрел на увесистый камень, разлетевшийся на несколько кусков, на фоне красного ковра выглядевших весьма угрожающе.

Шум напугал лошадей, и кучер изо всех сил пытался их сдержать: они готовы были понести. Лакей, который собирался открыть дверцу экипажа, наблюдал за происходящим совершенно ошалелым видом.

Чарльз Коллингтон прошел вперед и остановился рядом с маркизом.

— Если бы эта штука в тебя попала, Фабиус, она обязательно убила бы тебя!

— Я тоже так думаю, — ответил маркиз.

Он терпеливо ждал, пока один из лакеев щеткой стряхивал пыль с его костюма, а потом перешагнул через осколки и направился к экипажу.

Удобно устроившись в нем, он положил ноги на сиденье напротив.

— Тебе сегодня очень повезло, Фабиус, — сказал капитан Коллингтон, когда карета тронулась.

Маркиз ничего на это не ответил: казалось, он погрузился в раздумья.

Экипаж — кабриолет Д’Орси — только что вошел в моду среди аристократии. Он был необычайно удобен и рассчитан на быструю езду. Впряженная в него пара лошадей являлась прекрасным примером того, какие великолепные животные были в конюшне у маркиза.

От Беркли-сквер до «Уайт-клуба», который располагался на Сент-Джеймс-стрит, было совсем недалеко, так что очень скоро маркиз и капитан Коллингтон уже входили в дверь, рядом с которой располагался тот самый знаменитый эркер.

Законодатель вкусов и друг принца Уэльского Бо Браммел в свое время превратил этот эркер в святая святых, и он стал центром, притягивавшим к себе всех мужчин, входивших в высшее общество. Рядовой член клуба скорее осмелился бы усесться на подушку, набитую шерстью, на которой в палате лордов сидит лорд-канцлер, чем занять одно из кресел в запретном эркере.

Однако сравнительно недавно Бо Браммел позволил себе серьезную ссору со своим патроном и другом, принцем-регентом, которая оказалась для него роковой. Он не был изгнан из аристократического общества: у принца-регента было немало врагов, и, несмотря на то, что перед Бо Браммелом закрылись двери Карлтон-хауза, в свете его по-прежнему принимали охотно. А вот с точки зрения финансовой ссора имела для мистера Браммела самые печальные последствия: он оказался в полном безденежье, в 1816 году рано поутру вынужден был бежать из Лондона и высадился в Кале без всяких средств к существованию.

Вполне понятно, что входя в утреннюю гостиную «Уайт-клуба», маркиз Рэкстон и Чарльз Коллингтон не могли не вспомнить Бо Браммела. В комнате находилось немало его самых близких друзей, так что на секунду им представилось, что он сам — элегантный, неуемный и остроумный — присутствует среди них.

Маркиз с удовольствием увидел своих близких друзей: лорда Элвенли, князя Эстерхази и лорда Вустера. Все они слушали несколько самодовольный и наставительный рассказ сэра Элджернона Гиббона.

При виде маркиза сэр Элджернон просиял.

— Идите сюда и поддержите меня, Рэкстон, — сказал он. — У нас спор. Я уверен, что вы встанете на мою сторону.

— Почему вы так в этом уверены? — спросил маркиз, неспешно направляясь к группе, стоявшей у камина.

Сэр Элджернон пытался занять место Бо Браммела объявив себя законодателем моды и правил поведения в обществе. И, по правде говоря, он вполне подходил для этой роли: у него был превосходный вкус и в одежде, и в мебели. Кроме того, после падения Бо Браммела сэр Элджернон стал наперсником и спутником принца-регента, или Принни, как прозвала его аристократия.

Однако сэр Элджернон обладал серьезным недостатком: он был склонен к диктаторскому тону, и, хоть и разбирался в тех предметах, о которых говорил, его современники чаще скорее смеялись над его утверждениями, нежели принимали их.

— Я сейчас говорил о том, — объяснил он маркизу, — что человек низкого происхождения никогда не сможет скрыть этот серьезный недостаток от окружающих.

— А я говорил, — перебил его лорд Элвенли, — что если человек, а в особенности женщина хорошо образованна и специально подготовлена, то ей очень легко выдать себя за аристократку.

— Меня она не убедит, — упрямо заявил сэр Элджернон.

— Все это началось из-за того, — пояснил маркизу лорд Вустер, — что князь Эстерхази выразил сомнение относительно происхождения одной очень хорошенькой француженки, которая клянется, что она — бежавшая от террора аристократка. У нее есть генеалогическое древо, которое она охотно демонстрирует своим восхищенным обожателям, и рядом с ним генеалогия императора Карла Великого покажется просто жалкой писулькой!

— Это подделка чистой воды! — воскликнул князь Эстерхази.

— Конечно, подделка, — согласился сэр Элджернон. — И любой человек со вкусом и пониманием с первого взгляда может отличить золотой самородок от обманки, подделку — от подлинника.

— А вы что думаете, Рэкстон? — осведомился лорд Элвенли.

— Я согласен с вами, — ответил маркиз. — Уверен, что если бы леди, о которой идет речь, была бы достаточно хитра, она легко смогла бы убедить любого в том, что она именно та, за кого себя выдает. Ведь здесь нужны только актерские способности, не правда ли?

— Ну, а я могу сказать только одно, — с горячностью возразил сэр Элджернон, — меня не проведет ни мужчина, ни женщина! Я парвеню[1] за милю почую!

— Хотите заключить пари? — предложил лорд Элвенли.

— Конечно! — ответил сэр Элджернон.

— Почему бы и нет, — подхватил лорд Вустер. — Давайте попробуем обмануть Гиббона — и пусть подавится своими словами. Он стал уж чересчур напыщен!

Все рассмеялись, а сэр Элджернон принял эти слова довольно добродушно.

— Хорошо, — сказал он, — я готов принять ваше пари. Более того — я пойду даже дальше. Пусть это будет лишь выгодно вам. Я ставлю тысячу гиней против ста на то, что вы не найдете мужчину или женщину, которые смогли бы убедить меня в том, что у них голубая кровь, тогда как на самом деле все будет совсем иначе!

Окружившие его джентльмены разразились громким хохотом.

— Молодец, Гиббон! — воскликнул лорд Вустер. — Люблю людей, которые готовы подкрепить свои утверждения звонкой монетой! Да и мне деньги сейчас будут очень кстати.

— Иностранцев исключаем? — осведомился князь Эстерхази.

— Мы никого не исключаем! — объявил сэр Элджернон. — Но если вам не удастся меня провести, джентльмены, то каждая неудачная попытка будет стоить вам пять-десять гиней! Могу гарантировать, что к концу года у меня появится немало лишних денег.

— Боюсь, он делает ставку на полную определенность, — тихо проговорил капитан Коллингтон, обращаясь к маркизу.

Оба знали, что сэр Элджернон — человек весьма проницательный и обладал прекрасным вкусом, в чем бы он ни проявлялся: в одежде, манерах держаться или мебели, которая украшала его дома.

Он был богат, потому что за его матерью дали немалое приданое, а его генеалогическое древо, прослеженное до эпохи Тюдоров, могло служить иллюстрацией того, как самые влиятельные семейства Англии заботились о чистоте своей крови.

Главным интересом сэра Элджернона являлась генеалогия, и он стал настоящим бельмом на глазу у Геральдической коллегии, которой постоянно указывал на их ошибки и недочеты.

Обговорив условия пари, сэр Элджернон попросил одного из стюардов принести ему Книгу пари.

Эта примечательная книга в кожаном переплете была начата в 1743 году, после того, как первую за несколько лет до того уничтожил пожар. В ней можно было найти удивительные факты относительно интересов членов клуба.

Пари записывались как попало: судя по неуверенным каракулям и ошибкам, большее их количество заключалось после обеда, и регистрировавший ставки джентльмен испытывал, по-видимому, некоторые затруднения с письмом.

— Так кто из вас бросает мне вызов? — поинтересовался сэр Элджернон.

Он уселся в кресло, положил перед собой на стол Книгу пари и начал записывать имена одно за другим.

В конце концов их оказалось пятеро: князь Эстерхази, лорд Элвенли, лорд Вустер, капитан Коллингтон и маркиз Рэкстон.

— Вам дается год срока, чтобы попытаться меня обмануть, — сказал сэр Элджернон. — Если за это время вы не добьетесь успеха и не выиграете у меня тысячу гиней, я угощу вас самым лучшим обедом, какой только сможет предоставить нам клуб.

— Можете не беспокоиться, — ответил князь, — к тому времени я уже давно успею опустить ваше золото себе в карман!

— Вы ошибаетесь, — возразил лорд Элвенли, — я выиграю первым: мне нужны деньги, так что я тянуть не могу.

— Может, вам сегодня повезет в игре, — утешил его князь. — В этом случае у вас не будет такой острой необходимости спешить.

Князь Эстерхази прекрасно знал, что лорд Элвенли очень нуждался в благосклонности фортуны. Мотовство поставило его на грань банкротства: он задолжал уже пятьдесят тысяч фунтов стерлингов! Однако Элвенли не терял ни мужества, ни остроумия, и круглый год наслаждался пирогами со свежими абрикосами, которые ему обязательно подавали к обеду.

Лорд Вустер, сын и наследник герцога Бофора, совсем недавно потратил целое состояние — которого у него не было — на пару серых лошадей, которыми он с шиком правил, вызывая восхищение публики.

Еще будучи несовершеннолетним, этот отпрыск знатного семейства вступил в связь со знаменитой куртизанкой Хэрриетт Уилсон, так что его отцу герцогу пришлось предложить ей пожизненное содержание в пятьсот фунтов в год.

Когда герцог попытался откупиться от Хэрриетт этой огромной суммой, она опубликовала свои «Мемуары» — скандальную хронику, взбудоражившую весь аристократический Лондон.

А вот князь Эстерхази, австрийский посланник, был очень богатым человеком. На торжественных приемах он появлялся в драгоценностях стоимостью восемьдесят тысяч фунтов!

Пока джентльмены обменивались шутками, сэр Элджернон, тщательно записавший все условия пари и его дату, отложил Книгу пари в сторону.

Ее взял Чарльз Коллингтон.

— Знаете, — заметил он, обращаясь к маркизу, — те, кто будет читать эту книгу в будущем, подумают, что большинство членов «Уайт-клуба» были идиотами. Посмотрите-ка, к примеру, вот на это пари!

Он указал на страницу, где было написано:

«Лорд Линкольн заключает пари с лордом Уинчелси на сто гинеи против пятидесяти, что вдовствующая герцогиня Мальборо не переживет вдовствующую герцогиню Кливленд».

— Я помню эту запись, — ответил маркиз. — Но им далеко до лорда Эглингтона, который поспорил, что найдет «человека, который сможет убить двадцать бекасов, сделав двадцать три выстрела».

— Откуда это? — рассмеялся Чарльз Коллингтон.

— Найдешь на одной из страниц, — неопределенно сказал маркиз. — Я как-то прочел эту книгу от корки до корки и пришел к выводу, что большинство пари заключали либо пьяницы, либо сумасшедшие.

— А как насчет вот этого? — спросил капитан.

Перевернув страницу, он прочел: «Мистер Браммел держит пари с мистером Метуином на двести гиней против двадцати, что Бонапарт прибудет в Париж двенадцатого сентября 1812 года».

— Ну, Браммел-то в тот раз получил свой выигрыш, — заметил маркиз Рэкстон.

— Бедняга Браммел, как жаль, что его здесь нет! — сказал Чарльз. — Вот уж кто умел поставить на место выскочку!

— Да, это правда, — согласился маркиз, а потом добавил: — Ну что же, Чарльз, время довольно позднее. Направимся в оперу?

К его великому изумлению, его друг ничего не ответил. Спустя несколько мгновений капитан Коллингтон изменившимся голосом проговорил:

— Посмотри-ка вот на это, Фабиус.

Он пододвинул книгу маркизу, и, следуя за указующим персом друга, тот прочитал:

«Мистер Джетро Рэкс держит пари с сэром Джейсом Копли о том, что до конца 1818 года станет обладателем титула и состояния».

Маркиз медленно прочел запись, а потом повернулся и посмотрел на своего друга.

— У тебя остается ровно восемь месяцев, — тихо сказал Чарльз Коллингтон.

— Не думаешь же ты… Нет, не может быть… — начал маркиз.

— Не будь дураком, Фабиус. Все совершенно очевидно. Я же говорил, Джетро молил бога, чтобы ты погиб. И я нисколько не сомневаюсь, что сегодня он перешел от молитвы к делу!

— Подозреваю, что ты прав, — согласился маркиз Рэкстон.

— И что ты собираешься предпринять по этому поводу? — осведомился капитан.

Маркиз пожал плечами.

— А что я могу сделать? Не стану же я обвинять Джетро в том, что он бросал на меня с крыши куски камня — у меня нет доказательств!

— Но, господи, Фабиус, ты же не можешь сидеть сложа руки и ничего не делать! Рано или поздно он тебя прикончит!

— Да, довольно интересная получается ситуация, правда?

— Не надо глупить, Фабиус! — укорил друга Чарльз. — Тебе прекрасно известно, что я всегда презирал твоего кузена. Я давно знаю, что он — отпетый негодяй, так что меня нисколько не удивила его попытка убить тебя. Однако мне невыносима мысль о том, что он может добиться своего.

— Мне и самому эта мысль не очень нравится, — суховато отозвался маркиз.

— Ну, тогда предприми что-нибудь! — настойчиво повторил Коллингтон.

— И что бы ты предложил?

— Ну, что-нибудь же можно придумать!

— Да, можно, — медленно проговорил маркиз, но, несмотря на настойчивые вопросы своего друга, не стал ничего ему рассказывать.

* * *

На следующий день леди Уолден, находившаяся в своем доме неподалеку от Сен-Олбенса в Хартфордшире, была удивлена появлением неожиданного гостя.

— Фабиус! — изумленно воскликнула она, когда ей доложили о маркизе. — А я считала, что, уехав в Лондон, ты уже не возвращаешься, пока не кончится сезон.

— Я хотел тебя повидать, — объяснил маркиз.

— Я польщена, — улыбнулась леди Уолден. — Но дело в том, что я собиралась завтра уехать: не хочу пропускать бал герцогини Девоншир, а он должен состояться в четверг.

— Я был уверен, что ты там появишься, — сказал маркиз.

— И все-таки приехал в такую даль, чтобы повидать меня сегодня. Я польщена, Фабиус.

Однако в ее взгляде маркиз Рэкстон прочитал удивление.

Когда Юдит Уолден шесть лет тому назад покинула школьную скамью и дебютировала в свете, то сразу же стала признанной красавицей Сент-Джеймса.

Она обладала тем типом красоты, который в тот момент как раз был в моде: светлые волосы, голубые глаза и чудесные формы, которые можно было бы назвать воплощением женственности.

Подобно яркой комете, блеснув на небесах аристократического Лондона, она вызвала всеобщий восторг, но с годами ее красота стала только больше и, кроме того, ее состояние тоже заметно выросло.

В семнадцать лет она вышла замуж за бесшабашного, обаятельного и невероятно состоятельного сэра Богрейва Уолдена.

Однако брак оказался недолгим: в последний месяц войны сэр Богрейв погиб, оставив своей вдове огромное состояние. А еще год спустя у леди Уолден умер отец, и она получила в наследство, помимо прочего, десять тысяч акров земли, примыкавшей к поместью маркиза Рэкстона.

Юдит и Фабиус знали друг друга с детства, и их отцы всегда полагали, что им следует пожениться и объединить фамильные поместья.

Однако Юдит дебютировала в светском обществе и вышла замуж, когда маркиз находился со своим полком за границей, в Португалии, и, хотя его отец страшно горевал об упущенной возможности, сам Рэкстон особого огорчения не испытал.

Он уселся в гостиной леди Уолден на элегантную кушетку, обитую дамасским шелком, и воззрился на хозяйку дома пристальным взглядом, который ее несколько озадачил.

— В чем дело, Фабиус? У тебя озабоченный вид.

На самом деле она ломала голову над тем, почему ему понадобиться нанести ей столь неожиданный визит.

Она была рада, что надела одно из своих самых красивых муслиновых платьев: хоть этот мужчина, которого она знала с самого детства, и не вызывал в ней особого интереса, она сознавала, что его внимания добиваются чуть ли не все ее подруги.

Стать предметом его интереса значило одержать крупную победу, которая вызовет всеобщую зависть.

— Я хочу поговорить с тобой, Юдит.

— Ты уже это сказал.

— Знаю — но я плохо представляю себе, как объяснить, почему я счел нужным сюда приехать.

— Такая скрытность тебе несвойственна! — поддразнила его леди Юдит.

— Я пришел сказать тебе, — серьезно начал маркиз, — что, на мой взгляд, нам следует сделать то, чего всегда хотели наши с тобой отцы.

— И чего же они хотели? — осведомилась Юдит.

В ее голосе появились нотки изумления. Она едва могла поверить тому, что явно собирался сказать маркиз, что вот-вот должно было слететь с его губ.

— Я думаю, нам следует пожениться!

— Ты это серьезно? — спросила она.

— Совершенно серьезно, — подтвердил он. — Ты не хуже меня знаешь, что этот брак наши отцы планировали с момента твоего рождения. Они были близкими друзьями, и оба хотели увидеть день, когда наши имения сольются в одно, а ты станешь моей женой.

— Но все это было так давно! — запротестовала леди Юдит. — А теперь их обоих уже нет в живых.

— Но мы живы. И я полагаю, что это в высшей степени разумно.

— Может, и разумно, но совершенно неромантично.

— Сожалею, если неудачно сделал свое предложение, — сказал маркиз с улыбкой, которую большинство женщин находили неотразимой. — Я к тебе очень привязан, Юдит, и тебе бы следовало давно это знать. И так было всегда.

— Что за чушь! — невежливо отозвалась Юдит. — Когда ты был маленьким, ты от души меня ненавидел!

— Этого просто не может быть!

— Ты всегда говорил, что терпеть не можешь девчонок. Когда ты приходил ко мне в гости, ты всегда дергал меня за волосы. А один раз, когда я выбросила твой мяч для крикета, ты меня даже ударил по-настоящему!

— Боже правый, Юдит! — воскликнул маркиз. — Неужели ты до сих пор не можешь мне этого простить?

— А почему я должна была это простить? В конце концов, не станешь же ты утверждать, будто прилагал все силы, чтобы понравиться мне, когда мы выросли.

— А разве у меня была такая возможность? — возразил он. — Ты вышла замуж, пока я воевал в Португалии.

— Но когда мы встретились, по тебе не заметно было, чтобы ты очень расстроился из-за моего брака!

— В то время я виделся с тобой всего раза два, — ответил маркиз. — И потом, Богрейв был мне другом. Ты же не думаешь, что я стал бы ухаживать за тобой у него под носом!

— А тебе и не хотелось за мной ухаживать! — парировала она. — Тебе никогда этого не хотелось, так почему ты вдруг вздумал на мне жениться?

— Во-первых, я решил, что мне пора жениться, — сказал он. — А во-вторых, я глубоко убежден, что бы могли бы прекрасно поладить. Я бы о тебе заботился, Юдит. Нельзя же, чтобы о тебе постоянно ходили сплетни!

— Ходили сплетни? И кто же это меня порочит, хотела бы я знать?

— Ну, знаешь! — в голосе маркиза послышались веселые нотки. — Тебе прекрасно известно, что после того, как ты овдовела, ты постоянно оказываешься в центре одного скандала за другим! Можно подумать, для тебя сюрприз, что в Лондоне все только и говорят о вас с Северном.

Наступило молчание, а потом леди Уолден потупила очи и проговорила:

— Возможно, не без основания!

— Боже правый! — воскликнул маркиз. — Уж не хочешь ли ты сказать, что Герцог сделал тебе предложение?!

— На этот вопрос я отвечать не собираюсь, — с достоинством ответила она.

— Значит, не сделал!

Маркиз Рэкстон был человеком проницательным.

— Ты не имеешь права являться сюда и устраивать мне настоящий допрос!

Маркиз поднялся.

— Теперь я все понял, — сказал он. — Ты приехала сюда в разгар лондонского сезона, хотя это мне показалось странным, так как надеялась, что герцог приедет следом за тобой. Ну, и он приехал?

— Я же сказала, Фабиус: это тебя не касается! — воскликнула Юдит. — Уходи и оставь меня в покое.

— Я пришел сюда просить тебя, чтобы ты стала моей женой, — твердо проговорил маркиз. — И ты пока не дала мне ответа.

— Мне нужно время, чтобы подумать.

Он пристально посмотрел на нее — и взгляд его был очень жестким.

— Другими словами, — медленно произнес он, — ты хочешь выждать и посмотреть, не получишь ли ты предложения получше. От Северна. И если он его сделает, ты его примешь. А если не сделает — то и маркиз Рэкстон окажется неплохой партией!

— На мне хотели бы жениться десятки мужчин! — нахально заявила Юдит, вдруг напомнив ему маленькую девочку, которая пытается отстоять свое первенство.

— Мне это прекрасно известно, — согласился он. — Но сомневаюсь, чтобы ты хотела сделаться женой кого-нибудь из них, не считая меня и Северна. Конечно, они умирают от любви к тебе, слагают в твою честь оды и каждое утро оставляют у твоих дверей нежные записочки, но только сомнительно, чтобы кто-то из них нашел деньги на нечто более весомое.

Выслушав эти саркастические слова, леди Уолден вскочила и топнула ножкой.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать, Фабиус! — воскликнула она. — Ты всегда был противный, и я тебя ненавижу! Понял? Я тебя ненавижу!

— И, тем не менее, ты выйдешь за меня замуж, — заметил маркиз.

— Ничего подобного я не сделаю! — возразила она с досадой. — Я не имею желания выходить замуж за кого угодно, если только…

Она замолчала, не договорив фразу.

— …если только он не обеспечит тебе высокого положения в обществе, — докончил за нее маркиз. — Денег у тебя достаточно, Юдит, и мы оба это знаем, но веса в свете маловато. Ты хочешь быть одной из всеми признанных леди. Ты всегда к этому стремилась.

Она ничего не ответила, и после короткой паузы он продолжил:

— Это сильно ограничивает выбор, правда? Фактически, как я и сказал, остается Северн в качестве лидера и я на втором месте. А больше никто в гонке не участвует.

— Я не стану тебе отвечать! — огрызнулась Юдит.

Маркиз видел, что она буквально дрожит от ярости.

— Ну, а я хотел бы получить ответ как можно скорее. По правде говоря, в ближайшие два-три дня. Это вопрос достаточно срочный.

— Что ты хочешь этим сказать? — Любопытство заставило леди Уолден позабыть о гневе. — Почему это ты вдруг так спешишь?

Не дожидаясь его ответа, она вскрикнула:

— Я поняла, почему ты захотел жениться! Я же не дурочка, Фабиус. Это из-за Джетро, правда?

— Теперь моя очередь отказываться отвечать на твой вопрос, — отозвался маркиз.

— Я могу на него ответить вместо тебя, — решительно сказала Юдит. — Всем прекрасно известно, что Джетро спит и видит, как бы оказаться на твоем месте. Он на это рассчитывает. Он был совершенно уверен, что тебя убьют, как моего бедного Богрейва. А когда ты остался жив, он начал хвастаться, когда пьян — а это бывает почти всегда, — что найдет способ от тебя избавиться.

Она помолчала, а потом спросила:

— Это правда, так ведь?

— Возможно, — признался маркиз.

— Так что тебе нужна жена и прямой наследник, — проговорила Юдит почти шепотом.

— Ну, и? — осведомился маркиз.

— Надо полагать, если я тебе откажу, ты найдешь кого-то еще, кто ответит тебе согласием. Лучше иметь жену — любую, — чем представлять себе, как Джетро устраивается жить в Рэкстоне и щеголяет короной маркиза в палате лордов.

— Ты выражаешься весьма красноречиво, — сказал маркиз. — А я по-прежнему жду твоего ответа, Юдит.

— А я сейчас его тебе не дам.

— Нам придется ждать Северна?

— В-возможно.

— Он дал тебе понять, что его чувство серьезно?

— Я не хочу говорить о нем с тобой. По правде говоря, мне сейчас больше нечего тебе сказать, Фабиус, кроме того, что я уже сказала: я подумаю о твоем предложении выйти за тебя замуж. Оно, конечно же, очень лестно для меня!

Она произнесла это очень иронично, но маркиз Рэгстонтон вдруг разулыбался.

— Я намеревался говорить с тобой совсем иначе.

— Да что ты говоришь!

— Я хотел украсить мое предложение цветами и голубыми лентами. Но дело в том, что я в таких вещах мало что смыслю.

— А я слышала совсем другие отзывы от тех леди, которых ты удостаивал своим вниманием!

— Ну, это немного другое.

— А что, разве нельзя думать о любви и браке одновременно? — тихо спросила Юдит.

— Не то чтобы нельзя, — признался маркиз, — но неразумно. Ты не хуже меня знаешь, Юдит, что жизнь не похожа на любовный роман.

— Я любила Богрейва… Я безумно его любила!

— Возможно, это было то исключение, которое лишь подтверждает правило, — согласился он. — Но неужели ты думаешь, что твоя любовь, твое увлечение, или что там это было, осталось бы неизменным? Мы оба знаем, каким был Богрейв.

Леди Уолден ничего не сказала. Она вспоминала необузданного, бесшабашного молодого человека, за которого вышла замуж. В то время они оба были почти детьми, и их совместная жизнь была чередой отчаянных выходок и приключений.

А потом Богрейв Уолден купил себе офицерский патент в модном кавалерийском полку, потому что жаждал таких острых ощущений, которых она не могла ему дать. А спустя полгода после вступления в армию погиб.

— Вот видишь, — негромко проговорил маркиз, словно подслушав ее мысли, — разумно заключенный брак обеспечил бы тебе чувство надежности. И у тебя был бы муж, который заботился бы о тебе и защищал тебя. Я все это буду делать, Юдит.

— Я верю тебе. — Она вдруг стала совершенно серьезной. — Но в то же время разве ты никогда не любил так сильно какую-нибудь женщину, чтобы захотеть жениться на ней, Фабиус?

— Нет.

— Но ведь у тебя было много любовных связей!

— Не так много, как мне приписывают сплетники, — ответил маркиз, — но достаточно, чтобы знать: то, что люди называют любовью, — преходящее состояние, которое обычно быстро минует.

— Это действительно так? — не поверила ему она.

Отойдя от него, Юдит стала смотреть на залитый солнцем сад. Под деревьями уже расцвели желтые нарциссы, и вот-вот должны были распуститься многочисленные кустарники.

На фоне темной зелени сада силуэт молодой женщины казался особенно изящным и женственным. Любуясь ее золотистыми волосами и нежными чертами лица, маркиз вдруг с неожиданной проницательностью понял, что Юдит никогда не удовлетворится только почетным местом в аристократическом обществе, каким бы значительным это место ни было.

Как и все женщины, она мечтала о любви, — о любви, которая не сводится только к страсти, к плотскому желанию. Она мечтала о такой любви, которую он не мог ей дать.

Казалось, недолгое раздумье помогло Юдит найти решение тем сомнениям, которые ее одолевали, и она быстро отвернулась от окна и снова заговорила с маркизом.

— Ты прав, Фабиус, — признала она. — Мне действительно нужна надежность, и я намерена подождать и услышать, что мне сегодня вечером скажет герцог.

— Сегодня вечером? — переспросил маркиз.

— Он придет обедать.

— В этом случае я, конечно, подожду до завтра.

— Возможно, я не смогу дать тебе ответ даже предупредила его Юдит. — Дело в том, Фабиус, что я не хочу выходить за тебя замуж. Если мне не суждено стать герцогиней, то я хочу выйти замуж по любви.

— Ты мечтаешь о сказках.

— Как бы мне хотелось доказать тебе, что ты ошибаешься! — ответила Юдит почти грубо. — Ты так невыносимо уверен в своей правоте!

Маркиз рассмеялся.

— Ну, я вижу, мне пора уходить, — сказал он. И потом, тебе, конечно, хочется получше приготовиться к сегодняшнему вечеру, чтобы выглядеть как можно более привлекательно.

Он произнес эти слова почти издевательским тоном и Юдит, возмущенно встряхнув головой, направилась к двери.

— Я не стану уговаривать тебя остаться, — объявила она. — Надеюсь, что когда ты в следующий раз придешь ко мне — здесь или в Лондоне, — ты будешь в более приветливом настроении.

— Или, может быть, в более обходительном, — отозвался он. — Хочешь поцеловать меня на прощание, Юдит?

— Не могу придумать, чего бы мне хотелось меньше! — парировала она и, не дав ему времени еще что-нибудь сказать, открыла дверь, недвусмысленно давая понять, что ему следует уйти. — До свидания, Фабиус. Ты выводишь меня из себя. Ты всегда это делал. Могу только надеяться, что найдется когда-нибудь женщина, которая заставит тебя испытать все муки ада. Тебе это было бы весьма полезно!

— Твоя заботливость меня просто потрясает!

Оставив за собой последнее слово, маркиз вышел из потрясающего воображение дома Юдит — в свое время ее отец затратил на обстановку просто баснословные суммы — и забрался в свой высокий фаэтон.

Он приехал из Лондона в сопровождении одного только мальчика-грума, который сидел рядом с ним. Сейчас, когда Рэкстон взял вожжи, удерживавший лошадей под уздцы паренек отпустил их и в тот момент, когда экипаж тронулся, вскарабкался на свое место на запятках с ловкостью маленькой обезьянки.

Они покатили по подъездной аллее.

Маркиз вдруг почувствовал сильное желание как можно скорее оказаться в своем поместье.

Его вдруг ужаснуло то, что он сделал. Ведь он впервые в жизни сделал женщине предложение — и эта женщина совершенно откровенно заявила ему, что он ей очень неприятен!

Делая леди Уолден предложение, он считал, что было бы вполне разумно исполнить давнее желание отца и положиться на его суждение. Но теперь его ужаснул шаг, на который он решился.

Маркиз обладал немалым опытом, неплохо разбирался в женской психологии и прекрасно знал, что женщина способна сильно испортить жизнь мужчине, если считает, что он плохо обошелся с ней. По правде говоря, многие его любовные связи заканчивались достаточно неприятно — именно потому, что женщина была сильно влюблена в него, а он только притворялся, будто увлечен.

Он прекрасно понимал, что женщинам трудно бывает простить подобное. Для них невыносимо было знать, что они положили свое сердце к ногам мужчины, а он оказался неуязвим для всех их уловок и хитростей и так и не позволил поймать себя в сети.

«Но нельзя же влюбиться по заказу!» — почти с отчаянием подумал маркиз.

Обдумывая происшедшее, он понял, как сглупил, считая, что Юдит не поймет, что он просто хочет ею воспользоваться. И в то же время он не мог притворяться, будто любит ее.

В результате этих размышлений маркиз пришел к выводу, что свое первое предложение руки и сердца он сделал из рук вон плохо.

Больше всего он досадовал на то, что не только зал себя настоящим глупцом, но и очутился в таком положении, что, если герцог не пожелает сделать Юдит предложения, она еще может согласиться стать его женой! Злясь на себя, маркиз подхлестнул лошадей.

Маркиз Рэкстон великолепно правил лошадьми — среди друзей он считался «коринфийцем», так что мог справиться с самыми непослушными и горячими животными.

Кипя от ярости, он пустил свою четверку по дороге, соединявшей два поместья, с такой скоростью, что грум посмотрел на него с откровенным изумлением.

Лошади миновали ворота Рэкстона и понеслись по дубовой аллее так стремительно, что могло показаться, будто легкий фаэтон буквально летит по воздуху.

Они уже заканчивали короткий подъем, за которым начинался крутой спуск в долину, где стоял Рэкстон-хауз, но, когда фаэтон вылетел на самый верх, маркиз вдруг увидел на аллее впереди одинокую фигурку.

Это была женщина — и она стояла спиной к мчащимся лошадям!

Фаэтон ехал настолько быстро, что маркизу только оставалось попытаться в самый последний момент повернуть лошадей и пустить их по поросшей травой обочине. Он резко натянул вожжи — и при этом громко окликнул женщину, приказывая ей посторониться.

Она повернула к нему изумленное лицо, когда лошади были уже совсем близко от нее. И хотя маркизу нечеловеческим усилием удалось отвернуть животных в сторону, от неожиданности незнакомка потеряла равновесие, поскользнулась — и колесо задело ее.

Маркиз остановил лошадей и посмотрел назад, туда, где на дороге лежало неподвижное женское тело.

— О боже! — воскликнул он. — Кажется, я ее убил!

Глава вторая

Грум бросился вперед схватить лошадей под уздцы, а маркиз выпрыгнул из фаэтона и поспешил по аллее туда, где лежала попавшая под колесо женщина.

Приблизившись к ней, он увидел, что она очень молода. Колесо ударило ее в левый бок, на лбу была кровь, белая блузка странного покроя разорвалась, и обнажилось плечо, из раны обильно текла кровь.

Маркиз наклонился, одновременно доставая из кармана дорожного сюртука чистый носовой платок. Потом, поняв, что девушка лежит без сознания, он посмотрел сначала на фаэтон, а потом на расстояние, остававшееся до дома. Оно было невелико, и он решил, что понесет ее на руках.

Он смутно помнил, что если у человека есть внутренние повреждения, то его опасно трясти и даже просто двигать, — но не мог оставить раненую девушку лежать на дороге.

Она была маленькая и худенькая, а на руках ее можно было переправить в дом с большей осторожностью, чем на фаэтоне, — тем более что при этом ему еще пришлось бы править горячими и испуганными лошадьми.

Маркиз очень бережно поднял беспомощную фигурку на руки. Она показалась ему невероятно легкой.

— Поезжай на фаэтоне домой, Джим, — приказал он груму, который наблюдал за ним от экипажа. — И скажи прислуге в доме, что произошел несчастный случай.

— Слушаюсь, милорд, — ответил грум и в следующую секунду уже покатил по аллее.

Медленно и осторожно маркиз направился следом за ним.

Шагая к дому, он взглянул на свою ношу и только теперь заметил, что, несмотря на кровоточащую ссадину на лбу, девушка необычайно хороша собой, но красота ее довольно странная и непривычная.

У нее была черные волосы — такие длинные, что маркиз решил, что они должны спускаться ниже талии. Закрытые глаза были окружены идеальной формы полумесяцами из длинных темных ресниц, казавшихся еще более яркими на фоне молочно-белой кожи.

На англичанку она была не похожа… И тут маркиз взглянул на ее наряд и понял, в чем дело.

Девушка, которую сбил его фаэтон, оказалась цыганкой!

На ней была характерная пышная ярко-красная юбка, надетая, как решил маркиз, поверх нескольких нижних юбок. Кроме того, на девушке был черный корсаж, зашнурованный спереди, тонкую талию обвивал широкий пояс, а у вышитой блузки был довольно большой вырез и отсутствовали рукава.

Он всегда считал, что цыгане должны быть грязными и дурно пахнуть — но от девушки, которую он нес на руках, исходил восхитительный слабый аромат каких-то восточных благовоний — видимо, они были нанесены на ее волосы.

Маркиз увидел, что на шее у нее надето ожерелье из золотых монет, между которыми были нанизаны, как ему показалось, крошечные кусочки красного стекла.

Он вспомнил, что когда-то слышал, будто цыганки очень любят украшения.

Ему показалось, что некоторые из монет в ожерелье девушки очень древние. Трудно было сказать, являются ли они раритетами, но они определенно были старыми и иностранными. Тут маркиз прервал свои наблюдения, мысленно укорив себя за то, что обращает внимание на что-то помимо своей жертвы, которая, возможно, получила серьезные ранения.

По крайней мере, девушка была жива, что уже являлось некоторым утешением. Она не приходила в себя, но дышала ровно. Маркиз решил, что ее пугающая бледность могла быть естественным цветом кожи.

Он достаточно быстро прошел подъездную аллею и добрался до двора усадьбы, за которым начиналась огромная лестница, ведущая к парадному входу.

Когда он приблизился к дому, ему навстречу поспешно вышли несколько лакеев, но первым подошел Берк, дворецкий.

— Нам сказали, что произошел несчастный случай, милорд. Леди серьезно ранена?

— Понятия не имею, — отрывисто ответил маркиз.

Дворецкий зашагал рядом с ним и изумленно воскликнул:

— Да это ведь не леди, милорд! Она же из этих цыган!

— Каких цыган?

— В это время года в окрестных лесах всегда останавливаются цыгане, милорд.

Рэкстон начал подниматься по ступенькам.

Когда маркиз оказался в Мраморном холле, там уже столпилось немало народа, но он, не обращая на них внимания, начал подниматься по украшенной резьбой лестнице, где на первой площадке обнаружил миссис Мидхэм, домоправительницу. При виде него она испуг присела в реверансе.

— Которая спальня готова? — осведомился маркиз.

— Все, милорд.

Уже ответив, она разглядела неподвижную фигурку на руках у маркиза и воскликнула:

— О, да это же просто цыганка! С нее достаточно комнаты в крыле для прислуги, милорд.

Маркиз прошел по площадке.

— Откройте дверь, — коротко приказал он.

Домоправительница секунду помедлила, приходя в себя от изумления, но потом повиновалась. Маркиз вошел в одну из парадных спален, двери которых выходили на площадку второго этажа.

— Но, право же, милорд… — запротестовала миссис Мидхэм, но ответ маркиза заставил ее замолчать.

— Нести эту молодую женщину дальше может оказаться опасным, миссис Мидхэм. Возможно, это будет стоить ей жизни.

Он повернулся к большой кровати с балдахином, но миссис Мидхэм ринулась вперед.

— Только не на покрывало, милорд! Простыни-то хоть отстирать можно.

Она поспешно сняла расшитое шелком покрывало и отодвинула верхнюю простыню.

Маркиз очень бережно уложил свою прекрасную ношу на белые полотняные простыни с вышитым гербом Рэкстонов, украшенным короной маркизата.

Голова девушки упала на подушки, и темные волосы, рассыпавшиеся по белоснежной ткани, показались черными, как агат.

— Вызовите Хобли, — приказал маркиз.

Маркизу иногда казалось, что Хобли жил в Рэкстон-хаузе вечно: он не помнил того времени, когда его бы там не было. Официально Хобли считался камердинером его милости, но, кроме того, славился как хороший костоправ.

Именно он когда-то вправил ключицу самому маркизу после неудачного падения с лошади, а если кто-нибудь в поместье ломал ногу или руку, то ими всегда занимался Хобли.

Он был гораздо более умелым и знающим, чем любой из местных врачей: в случае любых повреждений все предпочитали обращаться именно к нему.

Вот и сейчас Хобли подошел к кровати, осмотрел рану на лбу девушки и кровоточащие раны на руке и плече. Потом он заметил, что из-под ее юбки тоже показалась струйка крови, и, отогнув подол, обнажил глубокий порез на одной из лодыжек.

Маркиз невольно заметил, что ноги у девушки голые и обуты в красные туфельки с маленькими серебряными пряжками.

— Горячей воды и бинтов, пожалуйста! — потребовал Хобли, и миссис Мидхэм и несколько горничных, толпившихся у дверей, бросились выполнять его распоряжение.

— У нее есть переломы? — спросил маркиз.

— Пока не могу сказать, ваша милость, — ответил Хобли. — Колесо прошло по ней?

— Точно не знаю, — сказал маркиз. — Все произошло так быстро!

Немного помолчав, он добавил:

— Во всем виноват я, Хобли. Я ехал слишком быстро.

— С вами несчастные случаи бывают очень редко, милорд, — проговорил Хобли и успокаивающее добавил: — Я подозреваю, что тут все не так страшно, как кажется на первый взгляд!

— Но она без сознания!

— Это из-за ушиба головы, — объяснил Хобли. — Предоставьте ее мне, милорд. Я выясню, что с ней, и сообщу вашей милости, надо ли посылать за врачом.

— Спасибо, Хобли.

В голосе маркиза послышались нотки облегчения.

Он повернулся и вышел из парадной спальни.

Пересекая лестничную площадку, он увидел, как миссис Мидхэм и горничные спешат по коридору с кувшинами воды, повязками и полотенцами.

Маркиз спустился вниз, но не пошел в салон, где, как он не сомневался, дворецкий уже приготовил вино и закуски. Вместо этого он направился по коридору, который вел в библиотеку.

Библиотека могла по праву считаться одним из самых внушительных помещений дома. Во времена отца нынешнего маркиза она была полностью обновлена и пополнилась двумя или даже тремя тысячами томов, которые добавились к книгам, собранным его дедом.

За бюро в центре библиотеки сидел немолодой мужчина с совершенно седыми волосами.

Когда открылась дверь, он равнодушно поднял голову, но при виде маркиза быстро встал с возгласом радостного удивления.

— Я вас не ждал, милорд. Почему никто не сказал мне, что вы должны приехать?

— Потому что я приехал неожиданно, — ответил маркиз. — Я только вчера вечером решил, что мне следует съездить в поместье.

Человек, с которым разговаривал маркиз Рэкстон, в течение долгого времени был его гувернером, а потом просто другом и спутником.

Преподобный Хорэс Реддитч был нанят покойным маркизом обучать младшего Рэкстона перед тем, как того отправили учиться в Итон. Однако Реддитч так прижился в имении и внушил такую привязанность всем членам семьи, что со временем стал личным капелланом маркиза, а также его библиотекарем и смотрителем всех произведений искусства, которыми изобиловал дом.

В доме и поместье все очень полюбили его, и обращение «Преподобный» звучало у всех в устах скорее как ласковое прозвище, чем законный титул духовного лица.

Когда нынешний маркиз был молод, преподобный Реддитч сопровождал его во многочисленных поездках по стране. А однажды они прекрасно провели время в Ирландии, где сочетали обучение с наслаждением от ловли лосося.

— Очень приятно вас видеть, сэр, — сказал маркиз с той теплотой, которую вызывали в нем очень и очень немногие.

— Хорошо развлекались в Лондоне? — осведомился Преподобный.

— Не особенно, — признался маркиз. — Честно говоря, со мной только что произошел несчастный случай на подъездной аллее. Я сбил девушку — цыганку. Она сейчас наверху, и ею занимается Хобли.

— Цыганку? — переспросил Преподобный. — А, это неудивительно. Они всегда навещают нас в это время года.

— Расскажите мне о них, — попросил маркиз.

— Кажется, еще ваша бабка дала им разрешение разбивать свой табор на территории поместья. Она жалела всех бездомных. А еще, по-моему, ее очень заинтересовали цыгане, которые вечно бродят по всей земле, не имея постоянного места жительства.

— Я почти ничего о них не знаю, — заметил маркиз.

— Первоначально они пришли из Индии. И это, конечно, объясняет, почему у них черные волосы и такая смуглая кожа.

— И с тех пор они ведут кочевой образ жизни?

— Существует множество легенд относительно того, почему они никогда не могут остаться на одном месте.

— А в Англии цыган много?

— Немало, насколько мне известно, — задумчиво сказал Преподобный. — Впрочем, их можно найти в любой стране. Если вы действительно заинтересовались ими, я могу посмотреть, есть ли у нас книги, в которых рассказывалось бы о них.

Маркиз пожал плечами:

— Насколько я помню, егеря их очень не любят, считая, что они занимаются браконьерством. Кажется, особенно от них достается фазанам.

— В нашем поместье существует традиция не преследовать и не прогонять их, — напомнил ему. Преподобный. — На мой взгляд, это очень живописный народ. Я надеюсь, вы не откажете им в гостеприимстве, которое они уже почти целый век находят в Рэкстоне.

— Конечно, не откажу! — пообещал маркиз. — К тому же я считаю себя ответственным за девушку, которую только что сбил. Как вы считаете — мне следует связаться с ее племенем… или как там они себя называют?

— Возможно, ее положение и не такое серьезное, как вы опасаетесь, — успокаивающе проговорил бывший гувернер. — В любом случае, Хобли обо всем позаботится.

— Да, в этом я уверен, — отозвался маркиз.

Он еще немного поговорил со своим старым другом, а потом прошел в салон, где, как и думал, его ожидало вино, разнообразные сандвичи и другие деликатесы, красиво выложенные на серебряном подносе.

По дороге из Лондона, перед тем как побывать у Юдит, маркиз остановился, чтобы съесть ленч на одном из постоялых дворов, так что особого голода сейчас не испытывал. Медленно смакуя превосходное вино из собственного погреба, он не соблазнился ни на одну из закусок.

Прошло относительно немного времени, и в салон явился Хобли.

— Ну, как она? — сразу же спросил маркиз.

— Переломов нет, милорд, но удар по голове явно вызвал сотрясение мозга. Не удивлюсь, если этой ночью у нее начнется лихорадка!

— Это опасно?

— Нет, милорд. Ссадины и рамы неглубокие. Когда цыганочка придет в себя, мы сможем судить, насколько серьезно у неё повреждена голова.

— Тогда она должна оставаться здесь, пока ей не станет лучше! — решил маркиз.

— Миссис Мидхэм очень не терпится перевести ее в другую часть дома, милорд. Ей не нравится, что цыганка оказалась в одной из парадных спален.

— Нравится ей это или нет, но именно там она останется и впредь, — резко ответил маркиз. — Я виноват в том, что девушка получила эти раны, и желаю, чтобы к ней относились со всем вниманием. Будьте любезны сообщить об этом всей прислуге, Хобли.

— Хорошо, милорд. Но ваша милость должны знать, что они боятся цыган.

— Почему они их боятся? — с удивлением спросил маркиз.

— Им страшно, что их сглазят, украдут их детей или наложат на них проклятье.

Маркиз расхохотался.

— Ну, тем больше у них оснований обходиться с нашей гостьей вежливо! Мне она не кажется способной наложить проклятье.

Говоря это, он вспомнил, какой невесомой показалась ему девушка, когда он взял ее на руки. А исходивший от ее волос аромат, похоже, до сих пор остался на ткани его дорожного сюртука. Хотя, возможно, это была всего лишь игра его воображения.

— Ну, если я больше ничего не могу сделать, Хобли, — сказал маркиз, — я возвращаюсь в Лондон.

— Мы так и подумали, милорд. Лошадей поменяли, так что экипаж будет готов, как только пожелает ваша милость.

— Тогда пусть его подают, — решил маркиз. — А когда наша гостья сможет уйти от нас, позаботьтесь о том, чтобы ей возместили нанесенный мной ущерб.

— Какую бы сумму вы сочли разумной, милорд? — почтительно спросил Хобли.

Маркиз ненадолго задумался.

— Я считаю, что пяти фунтов должно хватить, Хобли. Скажите мистеру Грейстону, чтобы он выдал вам деньги.

— Хорошо, милорд. Когда мы снова увидим вашу милость?

— Понятия не имею, — ответил маркиз. — Светский сезон сейчас в полном разгаре. Я уверен, что вы не хотели бы, чтобы я пропустил какое-нибудь из бесконечных пышных и утомительных увеселений, которые происходят каждый вечер.

Маркиз говорил саркастически, но при этом виновато улыбался своему старому слуге, который знал и любил его с самого детства.

— Что-нибудь не так, мастер Фабиус? — встревоженно спросил Хобли, незаметно для себя употребив обращение, к которому привык, пока его господин был еще ребенком.

Маркизу показалось, что этот вопрос пришел из давних времен. Хобли всегда чувствовал, когда у него что-то ре ладилось или он бывал расстроен.

— Нет, Хобли, все более или менее нормально, — негромко ответил он. — Просто мы с капитаном Коллинггоном только вчера вечером говорили о том, что стареем. Жизнь уже не кажется нам такой занимательной и забавной, как в молодости.

— Вы еще достаточно молоды, чтобы получать от жизни удовольствие, милорд, — отозвался Хобли с веселой искрой в глазах. — Позвольте дать вашей милости совет: не тратьте даром ни минуты. Время и так летит слишком быстро.

— Вы сожалеете о своей потерянной юности? — полюбопытствовал маркиз.

— Нет, милорд, я ни о чем не жалею. И надеюсь и молю бога, что так же будет и у вашей милости. Опыт подсказывает мне, что всегда можно надеяться на что-то хорошее, а приключения приходят тогда, когда мы их меньше всего ждем.

— Вы меня ободрили, Хобли!

Маркиз с улыбкой прошел через внушительный холл своего загородного дома и потребовал, чтобы ему немедленно подали фаэтон.

* * *

Маркиз Рэкстон ни за что не поверил бы, что ему вновь придется ехать той же дорогой из Лондона, чтобы нанести визит Юдит, — и всего спустя неделю.

Он ожидал увидеть ее на балу у герцогини Девоншир и в течение следующих четырех вечеров высматривал ее на ассамблеях, балах и обедах, которые устраивали их общие друзья и на которые, как он был уверен, леди Уолден должна была получить приглашения.

Юдит нигде не было видно. Отсутствовал также и герцог Северн, так что нетрудно было догадаться, где они оба находятся.

Маркиз никому не признался бы в том, что ожидает ответа Юдит на его предложение выйти за него замуж, но его самый близкий друг, Чарльз Коллингтон, заметил его беспокойство, рассеянность и отсутствие интереса к тем увеселениям, на которых они появлялись.

— В чем дело, Фабиус? — спросил он. — Ты совершенно не похож на себя!

— Я все расскажу тебе — только позже, — пообещал маркиз.

— Не принялся ли опять Джетро за свои фокусы? — подозрительно спросил Чарльз.

— Если я принялся, то они оказались не более успешными, чем плита, упавшая с крыши моего дома!

— Я не нахожу это смешным! — сурово произнес капитан Коллингтон.

— Да, конечно, это не смешно, — согласился маркиз. — На следующий день я приказал осмотреть крышу, и нанятый мной каменщик уверил меня, что такой большой кусок парапета не мог отвалиться случайно.

— Хочешь сказать, что, как мы и подозревали, это было подстроено? — невольно удивился Чарльз Коллингтон.

— Я подумал, — подтвердил маркиз, — что проще всего спрятать кого-нибудь в сквере посреди площади. А потом, когда я появился в дверях, этому человеку достаточно было подать сигнал тому, что находился на крыше. В темноте я его увидеть не мог, а он меня видел: ведь из дверей вырывался свет.

— Конечно, именно так все и должно было происходить! — воскликнул его друг. — Какая удача, что ты вернулся поговорить с Бертоном!

— Большая удача, — согласился маркиз.

— Но, богом тебя молю — будь осторожен!

— Как ты это себе представляешь? — не без раздражения осведомился маркиз. — Если мне придется ходить в сопровождении вооруженного охранника, безвылазно сидеть дома или постоянно опасаться, как бы меня не отравили, не застрелили или не сбросили с высоты, то могу сказать одно: пусть лучше Джетро постарается поскорее с этим покончить!

— Если бы мы заняли такую позицию в отношении Бонапарта, то проиграли бы войну!

Маркиз уже собирался дать на это какой-то достаточно гневный ответ, но неожиданно расхохотался.

— Я не могу позволить тебе, Чарльз, сравнивать Джетро с Наполеоном! Этим ты его чересчур возвеличиваешь!

— Меня всегда мало волновало, велик или мал человек, чье ружье может вот-вот всадить в меня кусок свинца, — возразил Коллингтон, и маркиз не нашелся, что ему ответить.

И теперь, подъезжая к поместью леди Уолден, маркиз думал о том, что сделал неудачный шаг, попытавшись нарушить планы Джетро и желая приобрести прямого наследника.

Оставаясь честным с собой, он признавал, что не испытывает ни малейшего желания жениться на Юдит.

Теоретически эта идея выглядела неплохо. Но на практике у них не было надежды сделать друг друга счастливыми или хотя бы престо неплохо ладить друг с другом.

Он был совершенно уверен, что Юдит прислала за ним для того, чтобы, наконец, признаться, что она не дождалась предложения от Северна, на которое рассчитывала, и поэтому готова стать маркизой Рэкстон.

Как он и говорил ей, это было бы разумно и логично, и такой поступок не стал бы ни для кого неожиданностью.

Но при мысли о том, что Юдит постоянно будет рядом с ним — и в Лондоне, и в Рэкстон-хаузе, — маркиз начинал думать, что никогда еще свобода не казалась ему столь желанной.

Но что бы он теперь ни думал, сделанного отменить нельзя. Он сделал Юдит предложение — и если она его примет, ему придется вести себя так, будто он всем доволен.

С чувством подавленности, полный дурных предчувствий, маркиз вышел из экипажа у колоннады, украшавшей портик дома Юдит. У дверей Рэкстона встретил дворецкий и с должной церемонностью проводил в гостиную, где его дожидалась хозяйка дома.

Маркиз не мог не отметить, что выглядит она исключительно хорошо. Юдит стояла у окна, и солнечный свет превращал ее светлые волосы в золотой ореол. Когда о его приходе доложили, она повернулась от окна и с улыбкой пошла к нему навстречу. Ее лицо буквально сияло от счастья.

— Ты приехал, Фабиус! Я так рада тебя видеть!

Маркиз поднес ее пальцы к губам.

— Я польщен столь теплой встречей, — проговорил он своим низким, но необычайно выразительным голосом.

— Ты должен простить меня за то, что я во второй раз заставила тебя уехать из Лондона, — сказала Юдит, — но мне необходимо было сообщить тебе нечто чрезвычайно важное.

Маркиз затаил дыхание и стал ждать роковых слов.

— Может быть, сядем? — предложила Юдит.

Она указала своему гостю на кресло, и пока он садился, сама устроилась на кушетке.

— Мне надо сказать тебе очень много, Фабиус, но я начну с того, что для тебя важнее всего.

Маркиз кивнул.

Не отрывая взгляда от лица Юдит, он решил, что ее настроение совершенно не походит на то, в котором он застал ее во время своего прошлого приезда.

— Прежде всего, я хочу спросить тебя вот о чем: не согласишься ли ты заняться моим имением и управлять им вместе с твоим собственным?

— Ну конечно же! Это само собой разумеется, — ответил маркиз. — Было бы пустой тратой денег иметь двух управляющих, надзирателя и агента! Единственный вопрос будет состоять в том, кто из наших работников более надежен.

Юдит улыбнулась.

— Я пытаюсь сказать тебе, наверное, не очень удачно, что позднее я, возможно, захочу продать тебе имение, но пока предпочла бы, чтобы ты управлял им от моего имени. А если предпочитаешь, то можешь найти арендатора.

Маркиз озадаченно посмотрел на нее.

— Я тебя не понимаю.

— А почему ты должен меня понимать? — спросила Юдит и чуть слышно вздохнула.

Казалось, этот вздох был полон почти блаженной радости.

— Я собираюсь уехать, Фабиус, но не могу бросить поместье без всякого надзора. Это значило бы предать мой дом!

— Уехать? — переспросил маркиз. — Ты хочешь сказать, что приняла предложение Северна?

— Нет, я ему отказала.

Маркиз замер.

— Тогда…

— Я собираюсь выйти замуж, — быстро проговорила Юдит, — но не за герцога и не за тебя!

— А есть кто-то еще? — недоверчиво спросил маркиз. — Но кто же?

— Кто-то, о ком ты никогда не слышал, — ответила Юдит. — Его зовут Сайлас Уингдейл.

Маркиз изумленно поднял брови.

— Сайлас Уингдейл? — повторил он. — Кто он, черт возьми, такой?

Юдит со смехом вскочила с кушетки.

— Я так и подумала, что ты удивишься! — сказала она. — Он — американец, живет в Виргинии, и я его люблю! Да, я его люблю! И поэтому собираюсь выйти за него замуж, Фабиус.

— Ты говоришь правду? — спросил изумленный маркиз.

— Мне не нужны ни герцогская корона, ни бриллианты Рэустонов… Ничто из того, что ты считал для меня важным! — воскликнула Юдит счастливым голосом. — Я люблю — так, как не любила уже очень давно! С того времени, как погиб мой бедный Богрейв. Но сейчас все по — другому! Сайлас намного старше и любит меня совсем иначе. Знаешь — когда я с ним, я словно в раю!

Маркиз прижал ладонь ко лбу.

— Ты уверена, что это не шутка? — спросил он. — Ты говорить серьезно, Юдит?

— Я еще никогда в жизни не говорила так серьезно! Завтра мы с Сайласом без всякого шума обвенчаемся, а потом сядем в Плимуте на корабль и уплывем в Америку. И одному только богу известно, вернусь ли я когда-нибудь в Англию.

— Ты хоть знаешь, на что себя обрекаешь и в каком месте тебе предстоит жить? — поинтересовался маркиз.

— Сайлас показывал мне набросок своего дома — он просто чудесный. Если хочешь знать, он очень похож на английское поместье. Но я поехала бы с ним, даже если бы он жил в лачуге. Я люблю его, Фабиус, а он любит меня! И важнее этого нет ничего… Но я поняла это только недавно!

Час спустя маркиз направил лошадей к своему дому. Он все еще не оправился от изумления и продолжал испытывать сильное недоумение по поводу услышанного.

Он не мог поверить, как это женщина — особенно такая, как Юдит, — могла отказаться от всего, что прежде считала важным, и отправиться через океан с мужчиной, которого почти не знала… пусть даже в ее глазах он обладал всеми мыслимыми достоинствами.

По правде говоря, маркиз попробовал с ней спорить и уговаривал отложить свадьбу и отъезд до тех пор, пока ее друзья не познакомятся с Сайласом Уингдейлом.

— Я все равно не стану слушать, что бы вы мне ни говорили, так для чего откладывать свадьбу? — заявила Юдит, к которой на мгновение вернулась ее прежняя агрессивность. — Ведь это не тебе с ним жить, Фабиус, так что, какое бы мнение ты о нем ни составил, меня оно не интересует!

Но в следующую секунду она уже протянула руку и ласково дотронулась до щеки маркиза.

— Когда ты полюбишь, а рано или поздно это наверняка случится, — мягко сказала она, — ты поймешь, почему никакие доводы не могли заставить меня поменять решение. Кто бы и что бы ни говорил, на меня это не подействует. Мне нужен Сайлас, и я намерена выйти за него замуж.

В голосе Юдит зазвучало такое тепло, что маркиз вдруг понял: перед ним уже совсем не та ожесточившаяся честолюбивая женщина, которой она стала после гибели мужа.

Он считал, что ее интересует только положение в светском обществе, и поэтому она так стремится приобрести славу — пусть даже дурную.

Оставалось только изумляться тому, как хитроумная и полная решимости подняться на самый верх аристократического общества особа могла чуть ли не мгновенно превратиться в мягкое женственное существо, но Юдит буквально светилась от одного только упоминания имени человека, которого любила!

«Дьявольщина, — думал маркиз, подъезжая по аллее к Рэкстон-хауз, — почему мне такое чувство недоступно?»

Но уже в следующее мгновение он начал смеяться над собой: надо же было поверить, что такое возможно!

Его появление было для всей прислуги полной неожиданностью.

— Какая радость видеть вас, милорд! — сказал дворецкий, поспешно входя в холл.

— А где Хобли? — осведомился маркиз.

— Я за ним пошлю, милорд. Преподобный — в библиотеке.

— Тогда я пока пойду поговорю с ним.

Открыв дверь библиотеки, маркиз удивился, не увидев своего бывшего гувернера, который имел обыкновение сидеть за большим столом в центре комнаты. А вот у одного из книжных шкафов стояла стройная фигурка, которую он уже однажды видел.

Цыганка повернулась на звук его шагов, и маркиз тут же подумал, что глаза ее занимают чуть ли не пол-лица.

Глаза обрамляли длинные темные ресницы, на которые он обратил внимание еще в первый раз, да и сами глаза показались ему необычными… Только подойдя поближе, он заметил, что зрачки у нее невероятно большие, но цвет радужки оказался не черным, как он ожидал, а темно-зеленым!

Она ничего не говорила, молча дожидаясь, чтобы маркиз подошел к ней ближе. Оказавшись рядом, он протянул ей руку.

— Я — маркиз Рэкстон, и должен перед вами извиниться.

Ему показалось, что она вложила пальцы ему в руку очень неохотно.

Рука девушки оказалась прохладной. Маркиз на секунду задержал ее в своей руке, и ему почудилось, будто между ними возник некий странный вибрирующий поток энергии.

— Вам лучше? — спросил он.

— Спасибо, я уже совсем поправилась.

Голос был грудным и напевным, но в нем ощущался чуть заметный акцент.

Маркиз посмотрел на ее лоб.

Рана, которую ей нанесло колесо фаэтона, все еще была багрово-красной, а вокруг расплывалось уже начавшее бледнеть пятно синяка.

На ней был тот же необычайно красочный цыганский костюм, но блузка была явно не та, что разорвалась тогда на плече. Рука девушки все еще была перевязана.

— Нет нужды говорить, как глубоко я сожалею о том, что причинил вам боль, — сказал маркиз.

— Я сама во всем виновата, — ответила цыганка. — Я любовалась вашим домом и забыла обо всем на свете, настолько он меня заворожил!

— Я рад, что он вам понравился, — отозвался маркиз. — Наверное, кто-нибудь уже рассказал вам, что его построили во время правления королевы Елизаветы, и во всей стране мало найдется зданий, относящихся к эпохе Тюдоров, которые могли бы с ним сравниться.

В голосе маркиза звучали нотки гордости: Рэкстон-хауз всегда был ему очень дорог.

— Я не думала, что английские дома окажутся настолько красивыми, — сказала цыганка.

— Вы говорите так, словно оказались в Англии совсем недавно.

— Да, я здесь впервые.

— Как вас зовут?

— Савийя.

— Какое необычное имя!

— Вам оно может показаться странным, — ответила она, — но среди моего народа это довольно обычное имя.

— А что это за народ? — осведомился маркиз.

Секунду ему казалось, что девушка не станет отвечать, но в конце концов она сказала:

— Мы — калдераши.

Увидев, что ее собеседнику это ничего не говорит, она добавила, поясняя:

— Мы — ювелиры, кузнецы, лекари, музыканты и колдуны.

— Колдуны!? — изумленно переспросил маркиз, а потом сам себе ответил: — А, вы имеете в виду гадание, предсказание судьбы и все такое прочее? Насколько я знаю, цыгане этим славятся!

Савийя слабо улыбнулась, но в улыбке ее чувствовалась некая доля насмешливости. Немного помолчав, она тихо промолвила:

— Я должна поблагодарить вас, милорд, за то, что вы распорядились, чтобы за мной хорошо ухаживала и лечили. Это было очень приятно.

— Могу себе представить! — сказал маркиз. — Вероятно, вы раньше никогда не спали под крышей дома?

Она опять довольно странно улыбнулась, и у маркиза создалось впечатление, что он сказал нечто нелепое. Однако он поспешил уверить себя, что у нее просто такие манеры.

— Откуда вы? — спросил он. — Я имею в виду — из какой страны вы приехали?

Она помедлила, ничего не отвечая, и в эту секунду открылась дверь и в библиотеку вошел Преподобный.

— А, вот и вы, милорд! — воскликнул он. — Мне сказали о вашем приезде. Очень приятно снова приветствовать вас дома. Вижу, вы уже познакомились с моей новой ученицей.

Пожимая Преподобному руку, маркиз изумленно переспросил:

— С вашей новой ученицей?

— У Савийи необыкновенно светлая головка, а память такая, какой я еще ни у кого не встречал! — с энтузиазмом воскликнул Преподобный.

Вид у маркиза был весьма удивленный.

— И все в одной хрупкой фигурке? — сказал он.

— Может, вы мне и не поверите, милорд, но она вбирает в себя новые знания, точно губка! На мой взгляд, у нее просто феноменальные способности! — восхищался Преподобный, словно Савийи рядом с ними не было.

Она слушала юс разговор, но маркиз заметил, что на губах у нее играет все та же слабая, чуть ироничная улыбка.

— У меня было представление, — медленно произнес он, — хотя, конечно, оно могло быть ошибочным, что цыгане не умеют ни читать, ни писать.

— Это правда, — подтвердила Савийя. — И не хотят этому учиться. Они запоминают то, что слышат. И среди вас есть специальные рассказчики, которые превращают наши легенды в поэмы и песни. А потом, цыгане все время переезжают с места на место, и книги просто некуда было бы девать.

— И тем не менее, — сказал маркиз, — судя по тому, что я сейчас услышал, вы читать умеете!

— Я — исключение!

И все с той же чуть насмешливой улыбкой она добавила:

— Но, видите ли, я — колдунья!

— Колдунья? — переспросил маркиз.

— Конечно! — подтвердила она. — Иначе я не заслужила бы того лестного отзыва, который только что дал обо мне этот преподобный джентльмен!

Маркиз был заинтригован.

— Вы оба должны рассказать мне об этом подробнее, — заявил он. — Прежде всего, я хочу знать, откуда Савийя приехала и почему ее народ решил посетить Рэкстон, и, похоже, в первый раз.

— Я узнал — не от Савийи, а от других людей по соседству, — ответил Преподобный, — что у цыган существуют определенные места, которые они посещают по очереди. Как я уже говорил вам, милорд, Рэкстон находится в числе таких мест благодаря решению вашей бабки.

— Я это не забыл, — коротко ответил маркиз. — Меня заинтересовало то, что оно привлекло не только английских цыган, но и иностранных.

— Все цыгане — иностранные, — сказала Савийя. — Мы ни одно место не называем родиной.

— А почему?

— Мы приговорены к тому, чтобы кочевать по всей земле, — ответила она. — Возможно, во искупление прошлых грехов, а может быть, потому, что для нас это — счастье.

Маркиз присел на край письменного стола.

— Вы не будете любезны ответить мне на тот вопрос, который я уже вам задал? Откуда вы только что приехали?

— Из Германии.

— А до того?

— Мы проехали через Польшу и Россию!

— Дайте-ка вспомнить, — сказал маркиз. — У меня такое впечатление, что русские обращаются с цыганами совсем не так, как в других странах. Это правда?

— Во всех странах были периоды, когда там преследовали цыган, — ответила ему Савийя, — но Россия всегда оставалась исключением. Там у нас совсем другой статус.

— Почему? — заинтересовался маркиз.

— Из-за нашей музыки. И потом русским очень нравятся наши танцы.

Взглянув на стройную фигурку, маркиз впервые осознанно подумал, что даже когда девушка стоит совершенно неподвижно, в ней ощущается такая грация, какой он не видел ни у одной другой женщины.

— Вы — танцовщица? — спросил он.

Савийя кивнула.

— Меня учила моя мать, а она была дочерью одной из самых лучших цыганских танцовщиц России. Аристократы, вплоть до великих князей, сражались друг с другом за возможность пригласить ее в свои личные театры. А несколько раз она танцевала перед русским царем.

— Удивительно, правда? — воскликнул Преподобный. — Вот о таких-то вещах мне всегда и хотелось услышать. Но прежде у меня не было возможности что-нибудь узнать о цыганах.

— Расскажите нам еще что-нибудь, — попросил у Савийи маркиз.

— Чтобы вы могли над нами насмехаться? — осведомилась она.

— Вы прекрасно знаете, что я этого делать не намерен, — совершенно серьезно сказал он. — Мне не менее интересно, чем Преподобному: мы оба только что поняли, как прискорбно невежественны во всем, что касается вашего народа.

— Цыгане предпочитают, чтобы о них ничего не знали, — ответила Савийя. — Нам выгодно казаться таинственными, чтобы после нашего отъезда о нас мало что могли бы вспомнить.

Тут в комнату вошел лакей с сообщением о том, что кому-то из местных жителей необходимо поговорить с Преподобным.

— Не уезжайте, пока я не вернусь, милорд! — взмолился он.

— Я никуда не тороплюсь, — успокоил его маркиз.

Когда за его старым другом закрылась дверь, маркиз сказал Савийе:

— Давайте сядем и поговорим.

С этими словами он прошел к окну, у которого в летнее время стояли удобные кресла, чтобы из библиотеки можно было любоваться зеленым бархатом подстриженных газонов, живой изгородью из тиса и начинавшимся за нею огородом с душистыми травами.

Маркиз уселся в кресле, а Савийя устроилась на оконном сиденье. Лицо ее было повернуто к окну, так что маркизу был виден только ее изящный профиль.

Он попытался сообразить, кого же напоминает ему юная цыганка, но не мог найти в ее чертах ничего, что было бы характерно для какого-то особого народа.

«Она очень красива!» — вдруг подумал он.

И в то же время ее внешность была далека от классических канонов. Не подходила она к какому-то ленному типу в искусстве.

Девушка была очень своеобразной: зеленые глаза с чуть приподнятыми уголками, овальное личико с небольшим подбородком, губы, которые складывались в странно насмешливую улыбку…

Волосы ее, как и в день их первой встречи с маркизом, были распущены и волной спускались ниже талии. Сегодня в ушах у нее были сережки из монеток, подстать ее ожерелью-монисту, и, когда она поворачивала голову, они покачивались и сверкали в лучах яркого солнца.

— Хобли дал вам денег, как я велел ему? — неожиданно спросил маркиз.

Савийя отвернулась от окна, чтобы взглянуть на него.

— Мне не нужны ваши деньги, — ответила она.

Она еще не договорила, когда маркиз понял, что монеты, в несколько рядов окружавшие ее шею и подвешенные к ее сережкам, должны стоить в сотни раз больше, чем те пять фунтов, с помощью которых он рассчитывал компенсировать нанесенные ей раны.

И еще у него возникло неприятное подозрение, что красные камешки, нанизанные между монет, которые он в первый день счел стеклом, на самом деле являются рубинами.

Однако он поспешно сказал себе, что это глупость. Как можно думать, что у цыган-кочевников есть нечто столь дорогостоящее?

— Расскажите мне о вашем народе, о калдерашах, — попросил он.

— Я уже сказала вам, что мы работаем с металлом, — ответила Савийя почти укоризненно, словно ей не нравилось повторять одно и то же.

— И какой же металл вы используете в своих ювелирных работах? — поинтересовался маркиз.

— Медь, серебро или золото. Тот, который подходит для задуманной вещи.

— Золото? — переспросил маркиз.

— Венгерские аристократы пьют вино из золотых кубков и украшают свои столы всевозможной золотой посудой. Ее изготавливают для них калдераши.

— Вам нравилось в Венгрии? — спросил маркиз и добавил, пока она еще не успела ответить: — У меня такое чувство, что у венгров существует для вас какое-то особое название.

— В Венгрии и Германии вождей наших племен называют «герцогами Малого Египта».

— Солидный титул! Вам это приятно?

— Для нас придумано столько названий! В Германии нас зовут «Zigeuner», во Франции мы — «bohemians», в Турции — «tchinghanie», а в Персии — «karaki». Какая разница? Мы все те же. Сами мы зовем себя совсем иначе.

— Но все-таки в некоторых странах вас ценят гораздо выше, чем в других.

— Король Венгрии Сигизмунд дал цыганам охранную грамоту. Король Шотландии Джеймс V дал одному из наших вождей, Джони Фору, лорду и графу Малого Египта, юридические права над всеми своими цыганами…

— Откуда вы все это знаете? — удивился маркиз.

— Наша история передается из уст в уста так, чтобы все знали, где мы можем найти друзей, — объяснила ему Савийя.

— Очень разумно, — одобрил он. — Мне бы очень хотелось познакомиться с остальными вашими людьми. Можно мне прийти к вам в табор?

— Нет!

Отказ прозвучал категорически.

— Почему же?

— Потому что если они вас увидят, то я больше не смогу сюда приходить.

Маркиз был изумлен.

— Но почему?

— Вы не поймете.

— Чего я не пойму?

Немного поколебавшись, Савийя сказала:

— Мой отец, глава калдерашей, или, как мы называем его, «вайда», разрешил мне приходить сюда читать ваши книги, потому что вас не было дома. Если он узнает, что вы приехали, мне нельзя будет сюда приходить.

— Но почему ваш отец настроен против меня? — недоверчиво спросил маркиз.

— Вы — мужчина!

— Объясните, пожалуйста, что вы хотели этим сказать.

— Возможно, в другой раз, — сказала Савийя, вставая. — Уже поздно. Мне надо возвращаться, иначе меня начнут искать.

— Возвращаться куда? — спросил маркиз.

— Туда, где мы остановились.

— Но я считал, что вы живете здесь!

— Я провела здесь только первые два дня, пока была без сознания, — ответила Савийя. — А потом, поскольку мистер Хобли так добр и лечил мои раны, мне разрешали возвращаться для перевязок. Позже я умолила отца, чтобы он позволил мне читать ваши книги. Но у меня не должно быть других причин приходить в ваш дом.

— А завтра вы придете? — спросил маркиз.

— Думаю, мне разрешат.

— Тогда не рассказывайте отцу, что я приехал.

Она взглянула на него из-под полуопущенных ресниц.

— Пожалуйста, приходите завтра! — умоляюще попросил маркиз. — Мне так много хочется узнать! Например, почему вы колдунья и какие чары вам подвластны.

Савийя улыбнулась, но ничего не ответила.

Она пошла прочь, и, глядя, как она пересекает огромную библиотеку, маркиз снова подумал, что никогда еще не встречал столь грациозной женщины: казалось, она не идет, а плывет по полу!

Оказавшись у двери, девушка оглянулась на него.

— Так вы придете завтра? — настоятельно спросил он.

— Возможно, — ответила она.

А в следующую секунду исчезла.

Маркиз несколько мгновений стоял совершенно неподвижно, глядя на закрывшуюся за ней дверь.

— Колдунья! — произнес он вслух. — Вот уж и впрямь существо, на встречу с которым я никак не рассчитывал!

Глава третья

На следующее утро маркиз встал очень рано: он помнил, что ему надо отправиться к Юдит и обговорить все, касающееся управления ее имением.

Пока Хобли помогал ему надеть костюм для верховой езды, он заметил:

— Вы неплохо лечили нашу цыганку, Хобли.

— Раны зажили быстро благодаря тому, что девушка полна здоровья, — отозвался Хобли. — Сказать по правде, милорд, лечить ее было просто удовольствием.

Подняв брови, маркиз спросил:

— А остальная прислуга забыла о своих страхах относительно того, что она может с ними сделать?

— Разумеется, милорд, — ответил камердинер. — Как только девушка пришла в себя, так сразу всех покорила. Даже миссис Мидхэм хорошо отозвалась о юной леди!

Маркиза позабавило то, что из «одной из этих цыган» Савийя превратилась в «юную леди». Но в тоже время он понимал, что это надо рассматривать как комплимент.

Прислуга любого аристократического дома всегда отличалась крайним снобизмом, и их понятия о правилах поведения и о том, что пристойно, а что — нет, крайне жесткими. Достаточно было малейшего ущемления их привилегий или признаваемого ими порядка старшинства — и начиналось чуть ли не вооруженное восстание.

Маркиз решил, что тот факт, что его слуги перестали бояться Савийю и даже приняли ее, следовало считать очень необычной и совершенно непредсказуемой переменой в их отношении к цыганам.

Однако он не стал делиться этими соображениями с Хобли, а только сказал:

— Преподобный очень похвально отозвался о ее сообразительности.

— Преподобный прекрасно разбирается в людях, милорд, — решительно заявил Хобли.

Скача через парк, а потом через лес к дому Юдит, маркиз поймал себя на том, что снова думает о Савийе.

В той части Хартфордшира, где располагались их имения, было много лесов, и, проезжая через них, маркиз понял, что тут можно было скрыться не одному, а множеству цыганских таборов — да так, что найти их было бы просто невозможно.

Тем не менее маркиз довольно хорошо представлял себе, где именно могли остановиться сородичи Савийи, и решил, что, когда у него появится свободное время, он, пожалуй, нанесет им неожиданный визит и посмотрит, каковы они и как живут.

В то же время, если верить Савийе, такой визит означал бы, что ее перестанут отпускать к нему в поместье. А сейчас маркизу нисколько не хотелось бы такого поворота событий.

Правда, он не был уверен, что девушка говорила правду.

Он всегда считал цыган свободными и беззаботными и полагал, что их женщины дарят свое расположение всем, кто им приглянется.

Тут он с улыбкой подумал, что если бы это и было так, то их поведение мало чем отличалось бы от самых знатных аристократок, так как нравы в высшем свете были весьма свободными.

Беспутное общество, центром которого с самого начала столетия стал Карлтон-хауз, задавало прискорбно аморальный тон поведения, а Лондон, как прекрасно знал маркиз, был настоящим рассадником греха.

Надо было быть слепым, чтобы не видеть все растущего количества ярко раскрашенных распутниц, наводнявших по ночам улицы города. А ведь некоторые из этих девиц были еще совсем юными — настоящими детьми! Существовали и воровские притоны, в которых мальчишек учили ремеслу домушников, карманников и всем другим видам преступлений, которые только есть на свете.

По мнению маркиза, в Лондоне развелось слишком много зла, которое следовало бы разоблачать и искоренять, — и он всерьез подумывал о том, не следует ли при удобном случае заговорить об этом в палате лордов.

Но тут же с ироничной улыбкой напоминал себе, что не ему выступать против аморальности и превращаться в защитника благопристойности.

Перед его мысленным взором мелькали лица множества привлекательных женщин, которые смотрели на него с огнем во взоре, протягивали к нему свои белоснежные руки, подставляли ему губы с легкостью, без слов говорившей о том, что он — далеко не первый их возлюбленный и, конечно же, не последний.

И в то же время он готов был бы держать пари на сколь угодно крупную сумму в том, что девушка-цыганка, которую сбил его фаэтон, была созданием чистым и нетронутым.

Эта мысль заставила его громко рассмеяться.

«Право, я, наверное, слишком увлекся ею. Надо же было вообразить, будто такое возможно» — сказал он себе.

Ведь, судя по тому, что рассказала Савийя, она побывала в России, Венгрии и Германии. И чтобы попасть в эти страны, она должна была проезжать через множество других. Можно ли было поверить, что во время этих переездов ее необычная красота не привлекла к себе внимания?

Да и как насчет мужчин ее племени? Есть же у них глаза, а в жилах их должна течь горячая кровь!

Маркиз выехал из леса напротив дома Юдит и заставил себя перестать думать и о Савийе, и о тех женщинах, которых он знал.

Он был уверен, что сейчас ему предстоит немало достаточно сложных решений и, скорее всего, значительное количество самых разных дел.

И он не ошибался.

Когда маркиз вернулся домой к ленчу, то уже знал, что ему по крайней мере неделю нельзя будет вернуться в Лондон.

По правде говоря, оценив, в каком виде оказались дела и имения Юдит, он пришел в ужас.

Уезжая, она оставила очень четкие распоряжения.

Все ее поместья должны были перейти под его управление, и все дальнейшие распоряжения и, конечно, оплата всем служащим будут исходить от Рэкстона.

Маркиз подумал, что кто-нибудь другой на его месте возмутился бы подобной обузой, — и весьма немалой, — которую на него взвалили без всякого предупреждения. Но, видимо, Юдит догадывалась, что ее решение станет в некотором роде триумфом маркиза.

Его отец всегда мечтал приобрести близлежащие земли и присоединить их к поместью Рэкстонов. И теперь это, по сути дела, уже произошло!

Маркиз переговорил с агентом, управляющими фермами и поверенным Юдит, который дожидался его с целой пачкой требовавших подписи бумаг.

По дороге домой маркиз сказал себе, что ему придется немедленно уделить своим новым землям самое пристальное внимание, чтобы устранить снижение доходов, которое он обнаружил.

Даже оказавшись дома, он все еще продолжал обдумывать, кому следует поручить ключевые посты в имении и как новые люди будут сотрудничать с его собственными управляющими.

До ленча оставалось всего четверть часа. Маркиз вручил свою шляпу и хлыст лакею и автоматически направился в библиотеку.

Как он и ожидал, Преподобный оказался именно там — и Савийя тоже.

Они были настолько поглощены чтением, что маркиз прошел половину комнаты, прежде чем они заметили его приход.

Но когда, услышав его шаги, учитель и ученица повернулись навстречу ему, в их глазах ясно отобразилась радость.

— А, вот и вы, милорд! — воскликнул Преподобный. — Сегодня утром вы уехали очень рано — я даже не успел рассказать вам о том, какое открытие сделал!

— Доброе утро, сэр, — поздоровался маркиз. — Доброго утра и вам, Савийя.

Девушка улыбнулась ему, и он снова подумал о том, насколько она хороша собой: ее темные волосы необычайно красиво контрастировали с яркими переплетами книг. А ее движения показались ему еще более грациозными, чем он помнил.

— Доброе утро, милорд, — сказала она, а потом сразу же добавила, словно ребенок, которому не терпелось рассказать нечто необычайное: — Преподобный джентльмен нашел такую книгу, которая, как он решил, вам понравится!

— Что же это за книга? — поинтересовался маркиз.

— Это книга про цыган, написанная неким Джоном Хойландом, — ответил Преподобный, протягивая томик своему любимому ученику и другу. — Я и не подозревал, что она есть у нас в библиотеке, а ведь она была издана всего два года тому назад, в 1816 году. Там рассказывается обо всем, что вам хотелось знать относительно происхождения цыган.

Маркиз взял протянутую ему книгу.

— Видимо, ее купил мой отец.

— Это так. А поскольку он в том же году умер, то книга оказалась забыта, — подтвердил Преподобный. — Поэтому я и не включил ее в каталог.

Маркиз открыл книгу и, перелистывая ее, заметил:

— Я вижу, что здесь имеется сравнительный анализ цыганского языка и хинди. Некоторые слова кажутся почти одинаковыми.

— Это правда, — согласилась Савийя. — Например, по-английски вас можно было бы назвать очень важным человеком или принцем. На хинди это слово звучит как «раджа» — и по-цыгански практически так же.

— Надо будет почитать об этом подробнее, — сказал маркиз, — но сейчас я ужасно проголодался да и пить очень хочется. Не выпьете ли вы со мной за компанию рюмку вина, Преподобный?

— С большим удовольствием, милорд.

— Я надеюсь, Савийя, — добавил маркиз, обращаясь к своей гостье, — что вы разделите со мной ленч.

Секунду поколебавшись, она ответила:

— Охотно.

— Вас приглашать по-прежнему бесполезно, Преподобный? — осведомился маркиз.

Его пожилой друг покачал головой:

— Вы же знаете, что с моим дурным пищеварением я могу есть всего один раз в сутки.

— Я об этом не забыл, — кивнул маркиз.

Савийя посмотрела на начищенные до блеска ботфорты маркиза и сказала:

— Вы ездили верхом. Я уже имела возможность полюбоваться великолепными лошадьми из ваших конюшен.

— Надо полагать, вы тоже ездите верхом?

Она с улыбкой призналась:

— Это я люблю делать больше всего на свете, если не считать танцев.

— Надеюсь, что смогу увидеть, как вы делаете и то, и другое.

Пока они шли в малую столовую, маркиз думал о том, как его необычная гостья будет держаться за столом. Он решил про себя, что цыганка не может знать ни этикета, ни правил относительно того, как едят в домах аристократии. И в то же время он вдруг понял, что Савийя обязательно будет держать себя грациозно и изящно — иного просто представить себе было невозможно!

Когда они уселись за стол, он обратил внимание на то, что она взяла в руки нож и вилку только после того, как посмотрела, как это сделал он сам. Это было проделано настолько незаметно, что если бы он не наблюдал за ней с особым вниманием, то не заметил бы, что она подражает ему не только в выборе столовых приборов, но и в манере ими пользоваться.

Однако очень скоро маркиз забыл о том, что наблюдает за тем, не сделает ли Савийя какой-нибудь ошибки. Он был слишком глубоко заинтересован ее рассказом, чтобы обращать внимание на что-то еще.

Ему не сразу удалось уговорить ее, чтобы она поделилась с ним историей своих путешествий.

Маркиз обладал немалым опытом общения с женщинами и умел добиться их расположения и откровенности. Обычно в его обществе они вскоре начинали чувствовать себя настолько непринужденно и беззаботно, что делились с ним своими самыми сокровенными тайнами. Как правило, он особенно не стремился добиться этого, но подсознательно чувствовал, что это — в его власти.

На этот раз, поскольку он был уверен в том, что Савийя впервые оказалась в такой приятной обстановке и сидит за столом вдвоем с мужчиной, он приложил некоторые усилия к тому, чтобы разговорить ее, и легко этого добился.

Девушка рассказала ему, как цыгане кочуют по Европе, переезжая из страны в страну. Часто им приходится спасаться бегством от жестоких преследований со стороны властей, но простой народ, как правило, встречает их радушно, благодаря их особым умениям, колдовству и торговле лошадьми.

— Мой отец — прекрасный знаток лошадей, — сказала Савийя. — Ему часто поручают купить лошадей в одной стране, чтобы переправить в другую.

— В вашем племени много людей? — спросил маркиз.

— Когда мы выехали из Венгрии в Россию, нас было двести человек, — ответила она. — Но обычно нас бывает человек сорок-пятьдесят, как здесь, в Англии.

— Вы ночуете в шатрах?

— Раньше ночевали, — подтвердила она. — Но теперь у нас появилось нечто новое.

— Что именно?

— Мы купили кибитки. В Англии их пока мало, а вот в Европе они есть уже у многих цыган. Подобными домиками на колесах давно пользуются цирковые артисты. Они так красивы и удобны, что теперь все цыгане, у которых хватает на это средств, хотят завести себе передвижные домики-кибитки.

После ленча маркиз и Савийя отправились на конюшню, и он сразу же заметил, что она обладает особым даром добиваться расположения лошадей — как того и следовало ожидать.

— Какими чарами вы пользуетесь с беспокойной или злобной лошадью? — спросил он, когда цыганка бесстрашно вошла в стойло к жеребцу, которого опасались даже конюхи маркиза.

— Эту тайну знают только цыгане, — ответила Савийя. — С горджио таким не делятся.

— Это вы меня так назвали? — спросил маркиз.

— Всех нецыган мы называем «горджио» или «гаджи», — ответила она.

— А как зоветесь вы сами?

— Мы — романэ, — гордо ответила Савийя.

Закончив осмотр конюшен, маркиз показал Савийе старинную часть дома с тайниками, в которых во времена королевы Елизаветы прятали священников — католиков: иначе их сожгли бы на костре. Эти же тайные убежища оказались полезными и в дальнейшей истории Рэкстонов, когда Кромвель разбил сторонников короля и многих из них повесили в Тайберне.

Показывая Савийе свой дом, маркиз с удовольствием вспоминал семейные предания и легенды, которые слышал в детстве.

Ему было приятно то глубокое внимание, с которым она выслушивала его рассказы: глаза у нее сверкали, а губы улыбались совсем по-другому, без той тени насмешки, которую он все время замечал в ее улыбке накануне.

В конце концов они дошли до конца длинной картинной галереи, где он показал ей портреты своих предков. Там маркиз остановился у большого окна, выходившего в сад.

Прямо под ними находился фонтан, где каменный купидон держал в пухлых ручках огромную рыбу. Изо рта чудовища била мощная струя воды, которая взлетала высоко в небо и рассыпалась на капли, игравшие всеми цветами радуги под яркими лучами солнца.

— Вам повезло в жизни, — негромко сказала Савийя.

— Неужели? — отозвался маркиз.

— Настанет день, когда вы поймете, насколько этот дом и все, что в нем, важны для вашего счастья.

— Думаю, я и сейчас это понимаю, — улыбнулся маркиз. — Вы предсказываете мне мою судьбу, Савийя?

— Нет, по-настоящему это надо делать не так, — ответила она. — Но в то же время я чувствую что-то нехорошее.

Маркизу показалось, что ее голос странно изменился.

Савийя смотрела на него, но у него вдруг возникло странное ощущение, будто на самом деле она смотрит куда-то то ли мимо него, то ли сквозь него.

— Да, вас окружает опасность, — тихо проговорила она. — Вам надо быть осторожнее! У вас есть враг. Это мужчина. Он пытается причинить вам вред.

— Откуда вы это знаете? — резко осведомился маркиз. — Хобли что-то вам рассказывал?

— Я это знаю потому, что он здесь, — возразила Савийя. — Я очень ясно его вижу. У него темные волосы и длинный нос, а фамилия у него начинается с той же буквы, что и ваша. Вы должны быть осторожны… очень осторожны во всем, что касается его!

— Откуда вам это известно? — еще раз спросил маркиз.

Голос его звучал жестко и сурово. Савийя быстро покачала головой, словно пытаясь что-то стряхнуть — что-то неприятное, от чего ей хотелось поскорее избавиться.

Потом она встала коленями на подоконник и выглянула в сад.

Минуту маркиз молчал, а потом сказал:

— То, что вы сейчас сказали, — правда, но я не могу понять, откуда вы могли узнать то, что касается моей частной жизни и о чем я никому здесь не рассказывал.

— Я же говорила вам, что я — колдунья.

— Я думал, вы шутили.

— Калдераши относятся к колдовству очень серьезно. Это — часть каждого из нас и часть нашей судьбы. Нам от него не скрыться.

— То, что вы мне говорили, — правда, — снова повторил маркиз. — Но вы ничего не сказали мне о том, удастся ли моему врагу то, что он пытается со мной сделать.

Наступило молчание, а потом, по-прежнему не глядя на него, Савийя сказала:

— Я предупредила вас об опасности. Этого достаточно. Знание — это уже оружие.

— Надеюсь, вы правы!

Она вдруг порывисто повернулась к нему.

— Будьте осторожны! Пожалуйста, будьте как можно осторожнее! — умоляюще произнесла она.

Их взгляды встретились, и обоим показалось, будто между ними произошло нечто невероятно важное и почти магическое. Оба замерли, не в силах пошевелиться.

А в следующую минуту маркиз почти невольно протянул к Савийе руки.

Это был чисто инстинктивный жест, который он повторял очень часто — всякий раз, когда испытывал влечение к хорошенькой женщине, поэтому он не подумал о том, какой может оказаться ее реакция.

Он просто поддался порыву.

Но когда маркиз прикоснулся к девушке, чтобы привлечь ее к себе, когда он уже начал наклонять к ней голову, она вдруг чуть изогнулась и легко высвободилась из его рук. И он с изумлением увидел в ее руке длинный сверкающий кинжал — стилет, вроде тех, какие носят при себе итальянцы.

Маркиз моментально опустил руки.

Мгновение оба молчали, а потом Савийя сказала:

— Вы — горджио. Вы не должны ко мне прикасаться! Это запрещено.

— Почему?

— Романэ не имеют дела с горджио. Если наша женщина встречается с ним, ее изгоняют.

— Вы это серьезно? — с искренним изумлением спросил маркиз. — Расскажите мне об этом, Савийя. И уберите свой страшный кинжал. Даю слово, что не прикоснусь к вам без вашего согласия.

Она пристально посмотрела на него, словно пыталась понять, можно ли ему верить. А потом стилет стремительно исчез за ее корсажем — настолько быстро, что маркиз едва успел это заметить.

Савийя села на сиденье у окна.

— Я совершенно не знаю ваших правил, — сказал маркиз. — Так что вы не должны сердиться, если я по невежеству вас обидел.

Он говорил с таким искренним раскаянием, что даже гораздо более искушенная и опытная женщина не смогла бы ему не поверить.

— Если бы вы сейчас были с леди одной с вами крови… — неуверенно проговорила Савийя, — вы… поцеловали бы ее?

— Мне кажется, — ответил он, — что она была бы крайне разочарована, если бы я не попытался этого сделать.

При этом маркиз улыбнулся, но Савийя осталась совершенно серьезной.

— А если бы она была незамужней, вы не считали бы себя обязанным просить ее… стать вашей женой?

— Если бы она была незамужней, — честно признался маркиз, — то очень маловероятно, что мы оказались бы тут наедине, без сопровождающих.

— А если бы она была замужем?

— Тогда в большинстве случаев эта леди ожидала бы, чтобы я выказал мое восхищение ее чарами.

— Если бы она была цыганкой, ее муж побил бы ее за такое поведение, — сурово проговорила Савийя. — А во Франции ей выбрили бы голову!

— Выбрили?! — только и ахнул маркиз. — Это действительно так?

— Среди цыган это обычное наказание, — ответила Савийя. — Так что в течение многих месяцев женщина, которая вызвала у своего мужа ревность, будет посмешищем в глазах всего табора!

— Значит, мужья-цыгане все-таки бьют своих жен! — сказал маркиз.

— Если они ведут себя нехорошо, то есть наказания и похуже. Но это случается очень редко. Браки у цыган бывают счастливыми и длятся всю жизнь.

— Даже если супруги плохо ладят между собой? — осведомился маркиз, для которого в последнее время вопрос о браке стал особенно актуальным.

— Мы — счастливый народ, — заявила девушка. — Семейная жизнь считается священной, и все, кто посягает на святость своего брака, заслуживают самого строгого наказания!

Она говорила с большой убежденностью, так что маркизу не приходилось сомневаться в том, правда ли это. Тем не менее он был изумлен.

— И за кого же выйдете замуж вы, Савийя? — спросил он.

— Я не буду этого знать, пока он не обратится к моему отцу.

— У вас не будет выбора?

— У калдерашей о свадьбе всегда договариваются отцы жениха и невесты. Помолвленная девушка не имеет права ни гостить у мужчины, за которого ее выдадут замуж, ни даже разговаривать с ним. Даже в присутствии посторонних.

— Но разве это не странно?

— Думаю, этот обычай мы могли унаследовать от наших предков-индусов, — ответила Савийя. — Но каково бы ни было его происхождение, это ничего не меняет. Девушке вешают на шею золотую монетку, и это служит знаком того, что она «томнини» — обещанная.

— А что бывает, — поинтересовался маркиз, — если мужчина или женщина вашего племени полюбят горджио?

— В обоих случаях это ведет к тому, что его или ее исключают из племени и изгоняют.

— Навсегда?

— К таким людям относятся с глубоким презрением — их просто ненавидят. Никто не станет даже разговаривать с ними. Они — «пошрат», «дидика» — их просто больше не существует.

— Это очень суровое правило!

Немного помолчав, маркиз спросил:

— А разве вас не пугает мысль о том, что вам предстоит выйти замуж за кого-то, кого вы никогда не видели, кого совершенно не знаете и кто может быть вам неприятен или даже страшен?

Савийя отвела взгляд, и ему показалось, что он нащупал секрет, который она старалась спрятать как можно глубже, возможно, даже от себя самой.

Она ничего не ответила, и спустя некоторое время маркиз проговорил своим звучным басом:

— Скажите мне! Я хочу это знать, Савийя.

— Да… — неуверенно призналась она. — Эта мысль… и правда меня… пугает.

— А вы не считаете, — спросил маркиз, — что любовь важнее всего на свете? Разве среди цыган нет места для любви?

— Женщина должна любить своего мужа, — ответила Савийя.

— А если это оказывается невозможным? — не отступал маркиз. — Если она, например, до своей свадьбы полюбит кого-то еще: разве это не покажется ей более важным, чем все законы и правила ее народа?

— Не знаю, — сказала Савийя. — Со мной такого никогда не случалось.

— Но тем не менее вы думали об этом, — настаивал он, — И может быть, Савийя, вы мечтали о человеке, которого смогли бы полюбить, — о таком мужчине, который покорит ваше сердце и сделает вас своей!

Его голос зазвучал необычайно глубоко и выразительно. Но когда Савийя обратила на него свой взгляд, ему вдруг показалось, что в ее глазах появился страх маленького загнанного зверька.

Секунду помолчав, она сказала:

— Законы калдерашей справедливы, и мой народ в них верит.

— Но вы — вы совсем другая, — уверенно заявил маркиз. — Вы — колдунья, и, может быть, поэтому особо чутки и переживаете все гораздо сильнее, чем другие.

— Почему вы говорите мне такие вещи?

— Потому что вы прекрасны, — ответил маркиз. — Потому что вы не просто необычайно хороши собой, но и очень умны. В нашем несправедливом мире именно умные люди страдают больше всего, Савийя.

Она ничего не ответила, но он заметил, что по телу ее пробежала легкая дрожь.

— Это — как разница между чистокровным скакуном и ломовой лошадью, которую впрягают в телегу, — добавил он. — Вы не хуже меня знаете, что скакун — животное нервное и чувствительное к боли, в отличие от своего собрата-ломовика.

Немного помолчав, Савийя сказала:

— О любви… лучше не задумываться.

— Но о ней нельзя не думать, — возразил маркиз. — Это — нечто такое, к чему нельзя не стремиться.

Казалось, его жаркие слова повисли в воздухе между ними. Но маркиз не дождался от Савийи ответа: в дальнем конце картинной галереи послышались шаги, а потом знакомый голос воскликнул:

— А, вот ты где, Фабиус! А мне сказали, что ты показываешь свой дом.

Повернув голову, маркиз увидел, что к ним подходит Чарльз Коллингтон.

— Я получил твою записку, — сказал капитан, решительно шагая по сверкающему дубовому паркету. Мне показалось, что для того, чтобы ты остался в деревне, должна была появиться какая-то очень веская причина — и вот я бросился тебе на выручку… Если это слово подходит к данной ситуации.

— Я же просто сообщал тебе, что не смогу сегодня вечером с тобой отобедать, — отозвался маркиз.

— И тем не менее мне показалось, что я должен быть рядом с тобой, — ответил его друг.

Подойдя к маркизу, он остановился, с откровенным изумлением глядя на Савийю.

— Позвольте вас познакомить, — сказал маркиз. — Капитан Чарльз Коллингтон, это Савийя, очаровательная цыганка, которую я случайно сбил моим фаэтоном.

— Да, вот уж по истине оригинальный способ завязать знакомство! — воскликнул Коллингтон.

Протянув Савийе руку, он добавил:

— Счастлив с вами познакомиться, мисс Савийя.

Она сделала ему реверанс.

— Мне пора идти, — сказала она, обращаясь к маркизу.

— Нет, пожалуйста, не оставляйте нас! — взмолился маркиз. — Чарльз — мой хороший друг, и я уверен, что когда стану рассказывать ему про вас, он не поверит ни единому моему слову, если вы не подтвердите, что это — правда!

— Его милость, кажется, сказал, что вы — цыганка? — спросил Чарльз с нескрываемым интересом.

— Это истинная правда! — сказал маркиз. — И она открыла мне глаза на совершенно новый мир, о существовании которого я даже не подозревал!

— Меня всегда глубоко восхищали цыгане, — проговорил Чарльз Коллингтон. — Когда мы сражались в Португалии, «ситанос», как их там называли, оказывали нам огромные услуги. Они могли без страха передвигаться между двумя армиями. Их не считали ни друзьями, ни врагами — и поэтому они передавали сообщения и шпионили в пользу обеих сторон!

— Теперь я вижу, что ты говоришь правду! — воскликнул маркиз. — А сам я особого внимания на португальских цыган не обращал.

— Цыгане не любят, чтобы на них обращали внимание, — с улыбкой заметила Савийя. — Больше всего на свете им хотелось бы стать невидимыми, приходить и уходить так, чтобы их никто не замечал.

— Ну, а я так очень рад, что вы не невидимая! — сказал Чарльз, глядя на нее с нескрываемым восхищением. — Неудивительно, что мой друг не торопится возвращаться в Лондон. Теперь, когда я вас увидел, я нахожу это самой веской причиной для того, чтобы предпочесть деревню!

— Надо полагать, раз ты ехал сюда от Лондона верхом, то тебе хочется выпить, — вмешался маркиз. — Сколько времени ты добирался до Рэкстона?

— Час и тридцать пять минут! — с гордостью объявил Коллингтон. — Это, конечно, не рекордное время, но я и не торопился. Мои лошади с твоими не сравнятся, Фабиус. — Я обычно добираюсь за час с четвертью, — заметил его друг. — Но, конечно, прямиком. Если ехать по дороге, получается медленнее.

— Не важно, сколько времени я ехал. Главное — я рад, что оказался здесь! — проговорил Коллингтон, не спуская глаз с Савийи.

Маркиз обратил внимание на то, что она немного отодвинулась от бравого капитана, словно тот стоял слишком близко.

Когда они спустились вниз, чтобы Коллингтон мог выпить бокал вина после поездки, оказалось, что в салоне все приготовлено для чая.

Они попробовали кое-что из огромного ассортимента всевозможных сандвичей, пирожных и прочих закусок, которыми славился главный повар в Рэкстон-хаузе.

Пока они ели, Коллингтон подробно рассказывал о бале, на котором был накануне. Заканчивая рассказ, он добавил:

— Кстати, там был сэр Элджернон, который иронизировал по поводу того, что никто из нас еще не пытался выиграть у него то пари на тысячу гиней!

— Пари на тысячу гиней? — изумленно воскликнула Савийя. — Какая огромная сумма!

— Это еще пустяк по сравнению с тем, что проигрывают некоторые глупцы, — ответил ей Коллингтон. — Вчера только в «Уайт-клубе» из рук в руки перешло больше двадцати тысяч фунтов. Стоит ли говорить, что мне нисколько не досталось?

— Вы бедны? — сочувственно спросила Савийя.

— Буквально голодаю! — ответил капитан.

Маркиз рассмеялся.

— Не верьте ему, Савийя! Он очень неплохо обеспечен — только слишком любит транжирить деньги, как и все молодые люди, которые регулярно бывают в клубах Сент-Джеймса.

— Цыгане любят азартные игры, — сказала Савийя, — но, как правило, ставки делаются на петушиных боях или каких-нибудь состязаниях.

— Что гораздо разумнее, — одобрил Коллингтон. — Если хорошенько подумать, то ужасно глупо бросать деньги на случайное выпадение какой-нибудь карты! Никто и никогда не остается в выигрыше.

— Это так, — согласился маркиз.

— И в то же время, — сказал Коллингтон, — мне хотелось бы заставить сэра Элджернона проглотить его слова! Он так уверен в своей непогрешимости, что ужасно меня раздражает.

Немного помолчав, он задумчиво проговорил:

— А как по-твоему, Гиббон мог бы заподозрить, что мисс Савийя — цыганка?

— Я уверен, что и сам бы этого никогда не подумал, — сказал маркиз, — если бы на ней не было цыганского костюма.

— Если бы на ней был наряд, подобающий леди благородного происхождения, — воскликнул Коллингтон, — то Гиббон ни на секунду не подумал бы, что она представляет собой нечто иное!

— Да, это идея, — согласился маркиз.

— О чем вы говорите? — непонимающе спросила Савийя.

Друзья рассказали ей подробности их пари с сэром Элджерноном, и она засмеялась.

— Он, наверное, уверен в том, что у вас нет ни малейшего шанса выиграть, иначе не стал бы ставить, такую огромную сумму!

— Он слишком самоуверен! — сказал Коллингтон. — Вот почему нам просто необходимо вывести его на чистую воду и показать ему, какой он на самом деле сноб! Если хотите знать, то, по-моему, его утверждение — чистая чушь! Ткни любого иголкой — и убедишься, что кровь у всех одинаково красная!

— Или можно сбить его фаэтоном, — добавил маркиз, глядя на отметину на лбу Савийи.

— Ну давай же говорить серьезно, Фабиус! — призвал его капитан. — Мы нашли идеальную кандидатуру для того, чтобы победить Гиббона и заставить его проглотить собственные слова!

— Это могло бы получиться, — размышлял маркиз. — Но главная проблема будет заключаться в том, как нам заставить Гиббона приехать сюда, чтобы познакомить его с Савийей. У меня есть сильное подозрение, что ей не разрешат уехать с нами в Лондон.

— Я совершенно уверена, что мой отец скажет «нет», — подтвердила она.

— Тогда нам надо каким-то образом заманить сэра Элджернона в Рэкстон — и так, чтобы он ничего не заподозрил, — сказал маркиз. — Он здесь раньше охотился, но сейчас не время ни для фазанов, ни для перепелов.

— Да, верно, — согласился Чарльз. — Что же нам тогда делать?

— А, знаю! — воскликнул маркиз.

Его друг вопросительно посмотрел на него, и он объяснил:

— Единственное, что по-настоящему интересует сэра Элджернона, если не считать генеалогии, это его коллекция древних монет.

— Что я всегда находил невероятно скучным, — откликнулся Коллингтон. — Ну, и что это нам дает?

— Очень многое, — заявил маркиз.

С этими словами он взглянул на ожерелье, которое, как всегда, обвивало шею Савийи.

— Скажите мне, — спросил он, — в вашем таборе не найдется отдельных монет, которые вы могли бы одолжить нам на день? Я заметил, что некоторые монеты в вашем ожерелье — древнеримские. У вас есть еще такие же?

— И немало, — ответила Савийя.

— Если бы мы сообщили сэру Элджернону, что нашли на каком-нибудь местном поле с полдюжины подобных монет, — сказал маркиз, — и нам нужна его консультация относительно того, не следует ли организовать на этом месте раскопки, уверен, что его это глубоко заинтересовало бы.

— Просто блестящая мысль! — воскликнул Коллингтон. — Сию же минуту садись и пиши ему письмо, а я захвачу его с собой, когда поеду в Лондон.

— Я отправлю его с грумом, — возразил маркиз. — Если моим посланцем будешь ты, он может заподозрить неладное: решит, что мы с тобой сговорились.

— Что мы и сделали! — откликнулся Коллингтон. — Но не забудь, что нам необходимо найти для Савийи соответствующие наряды, решить, кого она станет изображать и откуда будет родом.

— К тому моменту, когда мы все это сделаем, у нас получится настоящая театральная пьеса, достойная подмостков «Друри-лейн»[2]! — рассмеялся маркиз.

— А почему бы и нет? — отозвался его приятель. — Тысяча гиней — это все-таки тысяча гиней!

— Я боюсь вас подвести, — тихо проговорила Савийя. — Я ведь цыганка, и трудно себе представить, чтобы кто-то принял меня за английскую аристократку.

— А разве кто-то говорил, что вы должна быть англичанкой? — спросил маркиз. — Это было бы просто нелепо!

— Вы хотите сказать… что я разговариваю не так, как говорят англичанки?

— Надеюсь, вы не огорчитесь, — сказал ей маркиз, — но у вас явный акцент. Он очень милый, честно говоря, просто очаровательный, но определенно иностранный!

— Это потому, что мы приехали в Англию совсем недавно. Когда мы пробудем в какой-то стране полгода или год, то, если верить тому, что мне говорят, я начинаю говорить на языке этой страны без малейших ошибок!

— Все дело в той феноменальной памяти, за которую вас так хвалил Преподобный! — улыбнулся маркиз.

— Значит, она должна быть иностранкой, — решил капитан Коллингтон. — Это не важно: мы можем придумать ей очень внушительное имя и титул. По правде говоря, так сэру Элджернону будет даже труднее заподозрить, что она не та, за кого себя выдает.

— Какую страну вы бы выбрали, Савийя? — поинтересовался маркиз.

Она на секунду задумалась.

— Моя мать родом из России, и я почти десять лет прожила в Санкт-Петербурге и Москве. Ясно, что мне следует стать русской!

— Вы правы! — воскликнул Коллингтон. — С вашими темными волосами и белой кожей вы кажетесь настоящей русской красавицей, какими их все себе представляют.

По голосу Чарльза Коллингтона маркиз понял, что тот пытается обворожить новую знакомую.

— Думаю, вам пора идти, Савийя, — сказал он. — Мне бы не хотелось, чтобы ваш отец был недоволен тем, что вы здесь задержались, иначе он может запретить вам приходить в мой дом. Вы спросите его, можем ли мы позаимствовать несколько монет?

— Я завтра же принесу их вам, — пообещала Савийя.

Она сделала маркизу низкий реверанс, а Коллингтону — едва заметный. А потом пошла по Большой галерее, провожаемая их взглядами. Оба друга любовались ее изящной фигуркой, пока девушка не исчезла за дальними дверями.

Когда она ушла, Чарльз Коллингтон воскликнул:

— Господи, Фабиус! Ну и хитрец же ты! И где тебе удалось найти такое волшебное, очаровательное, невероятно прекрасное создание?!

Глава четвертая

Переодеваясь к обеду, маркиз Рэкстон удовлетворенно подумал, что все идет прекрасно.

Сэр Элджернон приехал в самом начале дня, и маркиз с капитаном Коллингтоном отвели его на свежевспаханное поле показать то место, где якобы были найдены семь древнеримских монет.

Тот страшно разволновался, объясняя, что они не только чрезвычайно древние, но и, по его мнению, очень ценные: он энергично уговаривал маркиза начать раскопки в непосредственной близости от места находки, на тот случай, если там окажутся другие сокровища, которые пока не обнаружены.

Сэр Элджернон пустился в пространные рассуждения на тему о том, как римляне воздвигали свои амфитеатры и как были устроены их виллы, и очень резонно напомнил, что поблизости от соседнего с поместьем города Сент-Олбенса найдено немало развалин, относящихся к периоду римского завоевания.

Маркиз слушал своего гостя с лестным для того вниманием — даже с большим, чем он делал бы это при обычных обстоятельствах, потому что заметил, какое нетерпение снедает Чарльза Коллингтона.

Все мысли его друга были заняты планами, составленными на вечер. Маркиз с улыбкой подумал, что капитан проявил немалый талант военного стратега: вся кампания по обману сэра Элджернона была спланирована с величайшей тщательностью, были продуманы самые мельчайшие детали.

А еще маркиз признался себе, что никогда еще так интересно не проводил время, как в эти последние дни когда они с Чарльзом учили Савийю играть ее роль.

Как и ожидал маркиз, девушка оказалась очень способной и сообразительной ученицей и запоминала все просто мгновенно. Ее феноменальная память и здесь оказалась очень кстати: ей достаточно было один раз что-нибудь услышать, и она уже никогда не забывала выполнить это указание с поистине идеальной точностью.

Но что доставило маркизу особое удовольствие, так это то, что, хотя Коллингтон и взял на себя роль главного режиссера, Савийя постоянно обращалась к нему самому — не только за подтверждением сказанного, но и желая услышать его одобрение.

Он поймал себя на том, что с нетерпением ждет каждого робкого, но в то же время доверчивого взгляда, который она устремляла на него.

Казалось, Савийя решила, что он обладает большим авторитетом, нежели Коллингтон, и, более того, ценила его мнение гораздо выше, чем мнение остальных.

А ведь Коллингтон буквально захлебывался от восторга, осыпая ее похвалами!

— Она просто великолепна! — повторял он снова и снова. — Никто и никогда не поверил бы, что она — цыганка, а не отпрыск самого что ни на есть аристократического семейства! Она — живое подтверждение наших слов о том, что настоящую леди делает не голубая кровь, а воспитание и образование.

— И чуткость, — добавил маркиз.

— Конечно, — сразу же согласился его друг. — Савийя необычайно чутка и восприимчива ко всему, что делается и говорится рядом с ней.

— Вы — прирожденная актриса, — сказал как-то девушке маркиз, на что та ответила:

— По-моему, хорошая игра определяется тем, что исполнитель пропускает свою роль не только через голову, но и через сердце. Танцовщица должна глубоко переживать те чувства, которые передает в танце, так что, наверное, мне это дается легче, чем другим, не занимавшимся исполнительским искусством.

Эта слова Савийи подали маркизу мысль попытаться провести сэра Элджернона еще один раз — и этот план касался только его самого и Савийи, а не Чарльза Коллингтона.

Все заметно облегчалось тем — Савийя сообщила ему это с нескрываемым изумлением, — что ее отец перестал возражать против того, чтобы она приходила к маркизу домой, — и это несмотря на то, что ему стало известно о его приезде! Более того, он одобрил их план, по которому Савийе предстояло сыграть роль русской аристократки.

— А почему ваш отец изменил свое отношение ко мне? — спросил маркиз.

— Не знаю, — ответила Савийя. — Я ожидала, что он рассердится и запретит мне принимать участие в вашем маскараде, но мой рассказ его только позабавил, и он велел мне постараться сыграть мою роль, чтобы вы выиграли ваше пари.

Немного помолчав, она добавила:

— Мне кажется, он отнесся к этому так же, как к выступлениям в частных театрах Москвы и Санкт-Петербурга.

— Вы там выступали? — заинтересовался маркиз.

— Только чуть-чуть, — призналась она. — Среди цыганок, живущих в этих городах, огромное количество знаменитых танцовщиц и певиц. Мне иногда давали небольшие роли, но не из-за того, что я особо хорошо с ними справлялась, а исключительно благодаря репутации моей матери. — Мне бы хотелось, чтобы вы мне обо всем рассказали! — сказал тогда маркиз.

Однако они были настолько заняты приготовлениями к приезду сэра Элджернона Гиббона, что времени для продолжения разговора на эту интересную тему у них не нашлось.

Хобли закончил сложный узел на белом накрахмаленном галстуке маркиза и отступил на пару шагов, чтобы оценить свое произведение. При этом он сказал:

— Думаю, мне следует сказать вам, милорд, что мистера Джетро видели в деревне.

— Когда? — резко спросил маркиз.

— Он был там вчера, милорд, — ответил Хобли. — Один из лакеев, ходивший сегодня утром перед ленчем на почту, сказал, что его экипаж вчера стоял перед «Зеленым человеком».

— Что ему могло понадобиться в деревне? — осведомился маркиз у своего верного камердинера.

— Не могу понять, милорд. Казалось бы, если уж мистер Джетро оказался поблизости, ему следовало бы нанести вашей милости визит, но, насколько я понял, он вел расспросы.

— О чем?

— О затянувшемся пребывании вашей милости в деревне, а еще — о мисс Савийе.

— А почему это может интересовать его? — проговорил маркиз, обращаясь скорее к себе самому.

Когда Хобли ничего на это не ответил, он спросил у него:

— А как вы об этом узнали?

— Генри, третий лакей, милорд, был вчера в «Зеленом человеке», когда туда зашел мистер Джетро. С ним было двое мужчин — Генри они показались довольно грубыми и неотесанными.

— И он слышал их разговор?

— Ему это было нетрудно, милорд. Насколько я понял, мистер Джетро разговаривал с хозяином о вашей милости. А этим утром его видели беседующим с Бобом.

— И кто такой этот Боб? — поинтересовался маркиз.

— Новый помощник буфетчика, — объяснил Хобли. — Мистеру Берку никак не удавалось найти нового и он взял этого паренька: тот сказал, что он из Сент-Олбенса. Я поговорил об этом с мистером Берком, и мы решили, что в таком случае нам было бы лучше обойтись без услуг этого Боба.

— Вы считаете, — медленно проговорил маркиз, — что он передает мистеру Джетро информацию?

— Меня бы это не удивило, милорд. Видели, как Боб брал у него деньги.

— Тогда увольте его немедленно! — резко сказал маркиз. — Вам прекрасно известно, что я не допускаю, чтобы мои люди принимали взятки.

— Мы не можем знать наверняка, ваша милость, что Боб был знаком с мистером Джетро прежде, чем они разговаривали в «Зеленом человеке», но мистер Берк сказал мне, что рекомендация, по которой Боба приняли к нам, была подписана лордом Портгейтом. А милорд не может не знать, что лорд — близкий друг мистера Джетро.

Маркиз вспомнил распутного и вечно пьяного молодого пэра, которого часто видел в обществе своего кузена.

— Увольте этого парня! — коротко приказал он и, надев с помощью камердинера идеально подогнанный по фигуре вечерний фрак, спустился вниз.

За обедом присутствовало только трое: сэр Элджернон Гиббон, Чарльз Коллингтон и сам маркиз.

Главный повар просто превзошел себя, а вина — каждое к новому блюду — были превосходными. Поев, джентльмены задержались в столовой, чтобы выпить портвейна, а потом перешли в салон.

Они просидели там совсем недолго, когда в комнате появился дворецкий Берк. Подойдя к маркизу, он негромко сообщил:

— Неподалеку произошла неприятность с экипажем какой-то леди, милорд. Кажется, у одной из лошадей порвались постромки. Грумы говорят, что починка займет не больше получаса. Мне показалось, вашей милости следует знать, что около вашего дома в сломанном экипаже сидит дама.

— Тогда, конечно, ей не следует там оставаться, — сказал маркиз. — Пригласите ее в дом, Берк.

— Хорошо, милорд.

Когда дворецкий вышел, маркиз повернулся к своим друзьям и объяснил:

— Похоже, у нас гости. Интересно, окажется ли это кто-то из наших знакомых!

— Ужасно неприятно, когда у лошади рвутся постромки: с ней тогда трудно справиться, — сказал Коллингтон. — У меня так однажды было, когда я возвращался из Брайтона в Лондон. Чуть было не опрокинулся!

Никто не успел отреагировать на его слова: дверь открылась, и дворецкий внушительно объявил:

— Ее сиятельство княгиня Потоцкая, милорд.

Трое джентльменов дружно повернулись, чтобы посмотреть на элегантную леди, входившую в салон.

Леди, похоже, скинула в холле накидку: на ней оказалось ослепительное вечернее платье из изумрудно-зеленого шелка, украшенное нежным флером и прихваченное атласными бантами.

В Лондоне снова была введена мода подчеркивать талию — поэтому с первого взгляда было видно, что у вошедшей в салон незнакомки фигура просто идеальная.

Ее лицо было еще более ошеломляющим. Иссиня-черные волосы, уложенные на макушке в прическе по самой последней моде, представляли великолепную раму нежной белой коже. Ее дивные глаза казались необычайно большими и глубокими и занимали чуть ли не половину лица с тонкими и благородными чертами.

Шею незнакомки обвивало ожерелье с изумрудами (оно было извлечено из сейфа маркиза, поскольку представляло собой фамильную драгоценность). Такие же камни сверкали в розовых мочках ее ушек и на браслете, застегнутом поверх длинных лайковых перчаток.

Как хозяин дома, маркиз пошел навстречу гостье, чтобы поздороваться с ней.

— Разрешите приветствовать вас у меня в доме, ваше сиятельство! Я — маркиз Рэкстон. Глубоко сожалею о том, что с вами произошло столь неприятное происшествие.

— Мне посчастливилось, что это случилось у самых ворот вашего дома, — проговорила незнакомка удивительно музыкальным голосом с очаровательным иностранным акцентом. — Ваши грумы были необычайно услужливы, милорд. Я глубоко благодарна.

— Я счастлив, что могу быть вам полезен, — ответил маркиз. — По правде говоря, вы, мадам, прервали скучную беседу трех холостяков. Позвольте представить вам моих друзей: сэра Элджернона Гиббона и капитана Чарльза Коллингтона.

Молодая леди сделала два необычайно грациозных реверанса и, позволив усадить себя на обитый дамасским шелком диванчик перед камином, приняла бокал вина.

Маркиз предложил ей пообедать, но она отказалась, объяснив, что пообедала перед отъездом из Брочет-холла, где гостила.

— Ваше сиятельство направляется в Лондон? — осведомился сэр Элджернон.

Княгиня улыбнулась ему.

— Моего мужа недавно откомандировали в русское посольство, — ответила она. — Это мое первое посещение вашей знаменитой столицы, и я просто жажду поскорее там оказаться.

— Нам следует позаботиться о том, чтобы вы хорошо проводили там время, мадам, — сказал капитан, Коллингтон. — Впрочем, я уверен, что так и будет: приемы в русском посольстве всегда самые удачные из всех, что устраиваются представителями дипломатического корпуса.

— Я рада это слышать! — откликнулась княгиня.

— Помню, когда я приехал в Россию, — поддержал разговор сэр Элджернон, — то был просто поражен царящим повсюду гостеприимством.

— Вы бывали в России? — изумленно воскликнул маркиз. — А я об этом не знал.

— Это было очень давно, — ответил сэр Элджернон, — в последний год прошлого века. Мне в то время было всего двадцать лет, и я совершал путешествие для завершения образования — по тем странам Европы, которые не воевали.

— И вам у нас понравилось? — спросила княгиня.

— Я так и не смог забыть красоту вашей природы, обаяние ее людей и, конечно, искусство ваших несравненных танцовщиц!

Маркиз увидел, что в гладах Савийи вспыхнул огонь, и немного встревожился, как бы в своем энтузиазме она не забыла о той роли, которую должна была играть.

— Надо полагать, вы говорите об императорском балете, сэр Элджернон, — заметила она.

— Императорский балет — это, конечно, наслаждение, которое нельзя передать словами, — признал сэр Элджернон. — Но я был совершенно заворожен вашими цыганскими танцами. Честно говоря, князь Павел Бармин, у которого я тогда гостил, несколькими годами спустя женился на танцовщице-цыганке.

— Но ведь это, наверное, было очень странно? — спросил маркиз, вспоминая, что Савийя рассказывала ему об отношении цыган к бракам с горджио.

— В России — не странно, — ответил сэр Элджернон. — В России танцоры и певцы занимают особое положение, не такое, как во всем остальном мире.

Увидев недоверчивое выражение лица маркиза, сэр Элджернон обратился к княгине:

— Я попрошу ваше сиятельство подтвердить, что некоторые цыгане живут в великолепных домах, выезжают в роскошных экипажах и ничем не уступают самым знатным представителям русской аристократии — ни во внешнем виде, ни в образованности.

— Да, это правда, — признала Савийя.

— И вы не станете со мной спорить, — добавил сэр Элджернон, — что это дань не только их удивительным и великолепным танцам, но и силе их песен.

Увидев, что маркиз и капитан Коллингтон слушают его с глубоким интересом, он продолжал:

— Разве вы не слышали, Рэкстон, что многие мировые знаменитости-певцы родом из русских цыган? Их ценят слушатели, не только их собственной страны, но и самые придирчивые критики-иностранцы.

— Должен признаться, что этот факт мне неизвестен, — ответил маркиз.

— Разве вы не слышали о Каталани? — осведомился сэр Элджернон. — Итальянка с самым лучшим в мире оперным сопрано. Когда, находясь в России, она услышала голос одной московской цыганки, то была настолько им очарована, что сорвала с плеч кашмирскую шаль, которую ей «как лучшей певице мира» подарил сам Папа Римский!

«Она мне больше не принадлежит!» — заявила итальянка, набрасывая эту шаль на плечи цыганки.

— Я должна поблагодарить вас за те чудесные истории, которые вы рассказываете о моей стране, — сказала княгиня, когда сэр Элджернон замолк, чтобы перевести дух.

— Все дело в том, что я считаю Россию страной исключительной и совершенно незабываемой! — заявил сэр Элджернон. — И полагаю, что мое пребывание там определило мою дальнейшую жизнь.

Сделав паузу для вящего эффекта, он продолжил:

— С тех самых пор я углубленно изучаю искусство и занимаюсь пополнением моих коллекций, но, конечно, им никогда не сравниться с теми великолепными сокровищами, которые можно видеть в ваших дворцах, в жилищах вашей высшей аристократии.

— Вы заставляете меня испытывать настоящую зависть, Гиббон! — заметил маркиз.

— Но это так! — горячо заявил сэр Элджернон.

Потом он пустился в пространный рассказ о картинах, которые видел в Москве, и о чудесных собраниях произведений искусства, находящихся во дворцах Санкт-Петербурга.

Он обращался к Савийе за подтверждением всего, что он говорил, и приходил в восторг от ее лестных отзывов относительно его эрудиции и понимания вопросов искусства и обычаев ее родной страны.

Когда, наконец, Берк пришел с известием о том, что постромки приведены в порядок и экипаж готов везти ее сиятельство в Лондон, княгиня поднялась с тихим вздохом сожаления.

— Вы были так добры! — сказала она маркизу. — Событие, которое сначала показалось мне катастрофой, превратилось в подлинное наслаждение!

— Не сомневаюсь в том, что в самом ближайшем будущем мы увидимся! — сказал сэр Элджернон, склоняясь к ее руке. — Русский посланник и его жена, княгиня Ливен, — мои большие друзья. Вы должны позволить мне дать обед в вашу честь, как только немного устроитесь.

— Вы более чем добры! — тихо проговорила княгиня и протянула руку капитану Коллингтону.

Маркиз лично проводил княгиню из салона в холл.

— Вы были просто великолепны! — прошептал он, как только за ними закрылась дверь. — Сколько мне надо выждать, прежде чем вывести сэра Элджернона на террасу?

— Четверть часа, — ответила Савийя тоже шепотом.

Потом маркиз оставил ее и снова вернулся в салон к своим друзьям.

— Какая ослепительно красивая женщина! — восклицал сэр Элджернон в ту минуту, когда маркиз вошел в комнату. — Но в молодости большинство русских просто невероятно хороши собой. Скажу вам правду: в мире нет женщин красивее, чем аристократки!

— Меня заинтересовало то, что вы рассказывали нам о цыганах, — небрежно заметил Чарльз Коллингтон. — Я всегда думал, что цыгане — это оборванные, нищие люди, босиком бредущие по дорогам и ночующие под живыми изгородями в своих драных шатрах.

— Русские цыганки совсем другие, — ответил сэр Элджернон. — Но некоторые из них, конечно, находятся под покровительством великих князей и других аристократов.

— А мне всегда казалось, что цыгане очень строго блюдут мораль! — запротестовал маркиз.

— Они никогда не позволяют себе распутничать, — пояснил всезнающий сэр Элджернон. — Мой друг, князь Павел, объяснил мне, что настоящая цыганка никогда не станет проституткой. Если они принимают покровительство какого-нибудь аристократа, эта связь длится много лет. По правде говоря, женщины смотрят на такой союз, как на настоящий брак.

— И тем не менее вы сказали, что некоторые русские аристократы в самом деле женятся на цыганках? — недоверчиво осведомился Коллингтон.

— Многие знаменитые цыганские певицы и танцовщицы стали княгинями, — подтвердил сэр Элджернон. — Князь Павел говорил мне, что таких браков немного не потому, что аристократия возражает против подобных мезальянсов, а потому, что их осуждают сами цыгане. Они — странный народ, и не хотят ни с кем смешиваться.

Маркиз позаботился о том, чтобы бокалы его гостей оставались полными, и спустя некоторое время сказал:

— Вечер сегодня очень теплый. По правде говоря — просто неожиданно теплый для этого времени года. Давайте выйдем на террасу! Я хочу кое-что вам показать, Гиббон, мне кажется, вы сочтете это необычным и интересным.

— Мой визит к вам и без того был полон приятных сюрпризов, — охотно откликнулся сэр Элджернон. — И я вполне готов к еще одной неожиданности.

Джентльмены прошли через высокие застекленные двери, которые вели на вымощенную каменными плитами террасу. По ее центру широкие каменные ступени спускались к газону.

У начала этой лестницы стояли три кресла.

Маркиз пригласил сэра Элджернона сесть в центральное из них, а они с Чарльзом уселись по обе его руки.

Под звездным пологом раскинулся сад, тихий и таинственный, залитый бледным светом луны, которая только-только начала подниматься на небеса.

Ровный травяной газон полого уходил туда, где виднелся подлинный греческий храм, вывезенный в Англию из Греции в начале восемнадцатого века прадедом маркиза.

Окруженный темными силуэтами кустарников и деревьев, он жемчужно поблескивал в лунном свете.

Несколько секунд они молча ждали. Маркиз чувствовал, что сэр Элджернон нетерпеливо дожидается, гадая, каким окажется следующий сюрприз. И тут со стороны храма донесся слабый и нежный звук скрипок.

Поначалу мелодию различить было трудно, но постепенно она звучала все яснее и громче: музыканты приближались к ним, играя на ходу мотив, который казался властно-завораживающим. В обманчиво простой мелодии были какие-то нотки, от которых быстрее билось сердце и по жилам разливалась горячая волна.

Играли не только скрипки; Савийя сказала маркизу, что их называют «бас-алджа» — «король инструментов»; к ним присоединились альты, цимбалы и ситар.

Музыканты все приближались и, наконец, остановились у края террасы и раздвинулись так, чтобы позади них снова стало видно беломраморное великолепие греческого храма.

Музыка зазвучала мощнее — и внезапно из темноты возникла девушка. Казалось, она родилась из музыки и была словно неотъемлемой ее частью.

Зная грацию, которая присутствовала в каждом движении Савийи, маркиз был готов к тому, что она окажется хорошей танцовщицей — однако красота ее движений не поддавалась описанию.

На ней был цыганский костюм — не тот, что она надевала каждый день, а который, как инстинктивно почувст

вовал маркиз, был рассчитан на театральные подмостки: белый, вышитый разноцветными нитями… Пышные рукава муслиновой блузки напоминали крылья.

Ее юбки (маркиз знал, что под верхнюю положено надевать еще пять или шесть нижних), туго перетянутые на тонкой талии, шелестели и колыхались при самом малейшем движении, и казалось, будто они переливаются.

Шею Савийи обвивали многочисленные ожерелья, блестевшие в лунном свете, а на голове был венок из цветов с развевающимися многоцветными лентами, падавшими ей на спину.

Невозможно было поверить, что ее ножки касаются земли: казалось, девушка порхает над лужайкой, словно легкая многоцветная бабочка.

А потом из-за спин музыкантов вышли мужчины и женщины с горящими факелами, которые осветили сад странным языческим светом.

И музыка тоже зазвучала по-иному. Она больше не казалась нежной и завораживающей — она стала необузданной и в то же время сладкой, жестокой и одновременно ласковой. Движения Савийи стали быстрее, а цыгане с факелами запели.

В гармонии их голосов была непонятная красота, а слова, оставаясь непонятными слушателям, казались странно-чарующими.

Иногда музыка была нежной и певучей, словно перезвон серебряных колокольчиков, а потом вдруг становилась зажигательной, возбуждающей, волнующей, словно пытаясь проникнуть в сердца тех, кто ее слышал, заставить их слиться с мелодией и улететь вместе с нею к ночным небесам.

Темп все ускорялся, — и Савийя тоже кружилась все быстрее. Она взлетала в воздух так высоко, словно земного притяжения для нее не существовало, а потом кружилась в таком вихре, что теряла человеческие очертания.

И в то же время каждое ее движение было полно таких изящества и грации, такой невероятной красоты, что она казалась грезой, воплощением мечты.

Музыка звучала все быстрее и быстрее, громче и громче… И танец достиг такой вершины, что казалось, захватил самое душу танцовщицы и ее зрителей.

И когда им уже стало казаться, что никакое человеческое существо не может выдержать подобного напряжения, необузданная музыка вдруг начала сменяться мягкой ритмичной мелодией, которая напоминала движение волн, успокаивающихся после шторма.

Сначала пылающие факелы начали отодвигаться обратно к храму, потом за ними последовали музыканты… И, наконец, назад начала отступать Савийя, превратившаяся в манящий блуждающий огонек, едва видимый позади удаляющихся певцов, пока музыка не затихла вдали. На секунду она остановилась неподвижно, так что ее силуэт был четко виден на фоне колонн храма: грациозная фигурка, которая казалась практически бестелесной.

А когда отзвучала последняя тихая нота скрипок, она тоже исчезла.

На секунду наступила полная, потрясенная тишина. А потом сэр Элджернон вскочил на ноги и принялся бурно аплодировать.

— Браво! Невероятно! Великолепно! Потрясающе! — восторженно восклицал он.

Словно в тумане или во сне маркиз тоже встал, чтобы аплодировать великолепной исполнительнице, но почему-то ему показалось, что у него перехватило горло: он не мог произнести ни одного слова.

Он едва смел признаться себе в том, что виденное им зрелище было глубоко волнующим, что ничего равного ему он еще никогда в жизни не видел…

Поскольку всем троим не хватало слов для того, чтобы выразить свое восхищение, они молча вернулись в салон: тихая красота ночи казалась слишком торжественной, чтобы нарушать ее будничными словами.

Чуть позже в салон пришла Савийя.

На ней по-прежнему был необычный вышитый костюм, в котором она танцевала в саду. Когда девушка появилась в комнате, маркиз бросился к ней навстречу и, взяв ее руку, бережно поднес к своим губам.

— Я предвидел, что вы будете танцевать хорошо тихо проговорил он, — но теперь не нахожу слов, чтобы передать вам, какое это было невероятно прекрасное зрелище.

Она улыбнулась ему, но ничего не ответила. Так же спокойно она приняла восхищенные поздравления от сэра Элджернона и Чарльза Коллингтона.

— Теперь вы понимаете, — сказал капитан, обращаясь к сэру Элджернону Гиббону, — что должны нам тысячу гиней.

— Такую цену я охотно заплатил бы за одно только удовольствие видеть танец этой прекрасной леди, — заявил сэр Элджернон. — Можно мне узнать ваше настоящее имя?

— Ее зовут Савийя, — ответил маркиз. — И, как вы должно быть догадались, она — цыганка. Но мать у нее была русской танцовщицей.

— Сегодня вы на минуту вернули мне мою потерянную молодость! — поблагодарил Савийю сэр Элджернон.

Улыбнувшись, он повернулся к маркизу и добавил:

— Теперь вы понимаете, почему я говорил о цыганах, возможно, с чрезмерным энтузиазмом: это все равно недостаточно высокая оценка искусства цыганских артистов. Вы должны признать, что их пение и танец ни с чем нельзя сравнить!

Немного помолчав, он с нескрываемым любопытством спросил:

— Расскажите мне, Рэкстон, где вы отыскали это чудесное создание. Как случилось, что она оказалась здесь, в Англии?

— Можно сказать, что наше знакомство было нам навязано, — улыбнулся маркиз.

Он охотно объяснил своему гостю, как получилось, что он сбил Савийю фаэтоном.

— Если бы этого не случилось, — закончил он свой рассказ, — я бы даже не узнал, что в моем поместье остановились цыгане. Сегодня вечером мне впервые удалось их увидеть.

— Они — народ таинственный, — согласился с ним сэр Элджернон, а потом, повернувшись к Савийе, спросил: — Вы уже совсем поправились после несчастного случая? Вы ведь могли сломать ногу — и тогда это стало бы просто невероятной трагедией!

— Мне повезло, что все обошлось так легко, — согласилась Савийя. — Остался только маленький шрам на лбу да несколько ссадин на руке.

— Да, еще заметно, что тут были ушибы, — сказал Коллингтон, разглядывая ее руку, для чего подошел к ней очень близко.

Савийя рассмеялась:

— Это другая рука!

— Но у вас на ней ссадина!

— Нет, — ответила она, — это не ссадина. Это родимое пятно: знак, который у моего народа вызывает большое уважение.

— Почему? — с интересом осведомился Чарльз Коллингтон.

— Потому что он имеет форму ястребиной головы.

У ястреба очень зоркие глаза — и это говорит о том, что я на самом деле могу считаться провидицей.

— Да, вы правы, — подтвердил капитан Коллингтон, — родинка действительно похожа на голову ястреба! А ты это видишь, Фабиус?

Родинка была довольно большая — размером c флорин. Сэр Элджернон тоже с интересом ее рассмотрел, а маркиз прошел к столу, чтобы налить Савийе бокал вина.

— Вы наверняка устали и захотели пить после своего невероятного танца, — заметил он, с легким поклоном подавая ей бокал.

— Танец меня обычно не утомляет, — отозвалась она. — Гораздо труднее было играть роль аристократки!

— Которая далась вам так успешно, словно вы ею родились, — подхватил Коллингтон. — Вы согласны, Гиббон?

— Конечно, согласен! Вы держались безупречно, — подтвердил сэр Элджернон. — Единственное, чем я разочарован, так это тем, что на следующей неделе не смогу дать в вашу честь обед в Лондоне.

— Должен признать, Гиббон, что вы благородно реагируете на потерю тысячи гиней! — заявил неугомонный Чарльз. — Мне почти неловко, что я их у вас выиграл! Это заставило всех присутствующих искренне засмеяться. А потом маркиз поднял свой бокал и сказал:

— Я хочу выпить за Савийю. Она глубоко потрясла нас своими талантами, хоть и относится к ним с необычайной скромностью. Она говорила мне, что она — танцовщица, но я совершенно не подозревал, какое великолепное зрелище будет ожидать нас сегодня!

— Чего я никак не могу понять, — сказал сэр Элджернон, — это почему вы оказались здесь, в Англии. Почему вы не остались в Санкт-Петербурге, где ваш талант ценился бы по достоинству?

— Мой отец, как и все цыгане, не любит подолгу оставаться на одном месте. Проходит какое-то время, и как бы хорошо ему ни жилось на одном месте, как бы он ни был там счастлив, ему начинает хотеться тронуться в путь. Мы прошли через всю Россию, с севера до самого юга, а потом он вдруг загорелся желанием еще раз увидеть Англию.

— Так он раньше бывал здесь? — спросил маркиз.

— Да, много лет тому назад, — ответила Савийя, — еще до моего рождения или когда я была совсем маленькой. Я Англии совсем не помню.

Они еще немного поговорили, а потом Савийя сказала:

— Думаю, мне пора. Отец начнет обо мне тревожиться: остальные должны были уже давно вернуться к кибиткам.

Она еще не успела договорить, как дверь салона открылась, и вошел один из лакеев. Он нес что-то в руке. Остановившись рядом с маркизом, вышколенный слуга молча дожидался, когда в разговоре наступит пауза и на него обратят внимание.

— В чем дело? — спросил маркиз.

— Вот это только что оставили у входной двери, милорд. Какой-то мужчина передал мне эту корзинку, сказав, чтобы я отнес ее вашей милости в спальню, но поскольку милорд еще не легли, я решил, что надо принести ее сюда.

— Мужчина? — с удивлением переспросил маркиз.

— По-моему, это был цыган, милорд. Он сказал мне: «Передайте его милости, что это — подарок от цыган».

Маркиз взглянул на Савийю.

— Похоже, ваш отец проявил неожиданную щедрость.

Поклонившись, лакей вручил свою ношу маркизу. Савийя увидела, что это небольшая круглая корзинка из ивовых прутьев, закрытая крышкой, закрепленной в двух местах небольшими деревянными палочками, пропущенными через петли гибких прутьев.

— Вам что-нибудь об этом известно? — осведомился маркиз, с интересом разглядывая подарок.

Савийя покачала головой:

— Не могу себе представить, что это может быть. По-моему, это не подарок от отца. Он не стал бы делать ничего подобного, не предупредив меня.

— Подарок от цыган… — повторил маркиз. — Ну надеюсь, это что-то очень необычное, Савийя.

С этими словами он вынул из петель деревянные палочки, закреплявшие крышку.

Но в то мгновение, когда он уже собрался открыть корзинку, Савийя вдруг выхватила ее у него из рук и стремительно пробежав через комнату, поставила ее пол и поспешно оттолкнула от себя ногой.

Корзинка проехала по тщательно натертому полу и остановилась у двери.

— Что вы делаете? — только и смог спросить пораженный таким странным поступком маркиз.

Но не успел он договорить, как крышка корзинки съехала в сторону, и в образовавшемся отверстии показался сначала длинный раздвоенный язык, потом голова и, наконец, тело крупной коричнево-серой змеи!

Так быстро, что никто из присутствующих не успел издать ни звука, змея оказалась на полу, приподняла переднюю часть своего туловища и развернула клубок.

— Боже правый! Кобра!

У маркиза сжалось горло, так что этот возглас получился негромким и сдавленным. Чарльз Коллингтон быстро воскликнул:

— Пистолет! Где ты держишь пистолеты, Фабиус?

Кобра стремительно качнулась вправо, потом влево. Она шипела, ее длинный язычок то показывался, то снова исчезал в ее пасти с полными яда клыками. Змея была явно сильно раздражена тем, как бесцеремонно с ней обращались.

Коллингтон крадучись двинулся вдоль стены салона, пытаясь добраться до двери, которая находилась позади змеи. Едва заметным движением руки Савийя приказала ему остановиться.

— Замрите! — чуть слышно скомандовала она. — Не двигайтесь и не разговаривайте!

В ее голосе чувствовалась властная уверенность. Маркиз собрался было запротестовать, но огромным усилием заставил себя хранить полное молчание.

Подойдя чуть ближе к разгневанной шипящей рептилии Савийя начала издавать какой-то странный звук.

Это нельзя было назвать пением: больше всего это походило на свист тростниковой флейты, с помощью которых заклинатели змей в Индии усмиряют этих опасных тварей. Однако на этот раз звук вырывался из ее губ и поначалу был настолько тихим, что трое неподвижно застывших мужчин едва могли его расслышать.

Но кобра его услышала — и ее раздвоенный язычок перестал дергаться. Змея начала с любопытством поворачивать голову то в одну сторону, то в другую — и при этом глядела на Савийю своими желтыми глазками.

Однако ядовитая тварь по-прежнему была готова к нападению: ее голова с развернутым капюшоном качалась высоко в воздухе.

Медленно, продолжая издавать странный свист, который, казалось, состоял всего из трех нот, повторявшихся снова и снова, Савийя начала приближаться к змее.

Сначала девушка опустилась на колени совсем близко от кобры, продолжая пристально смотреть на нее. При этом она не делала ни одного лишнего движения.

В комнате царила полная тишина, которую нарушал только ее свист. Наблюдающие за происходящим мужчины едва осмеливались дышать. Казалось, они окаменели.

Потом медленно, почти незаметно, в такт своей странной мелодии, Савийя начала покачиваться то вправо, то влево. Ритмично раскачиваясь, она продолжала неотрывно смотреть на кобру.

Змея тоже начала двигаться, раскачиваясь так же, как девушка, поворачивая свою желтоватую голову с черно-белым узором в виде очков на широком капюшоне. Словно маятник, она отклонялась то влево, то вправо…

Савийя усиливала свою мелодию и движения до тех пор, пока кобра, у которой уже опустился клобук, не начала медленно опускаться все ниже и ниже, пока ее голова не легла на пол. Можно было подумать, что змея преклонилась перед своей заклинательницей.

Тогда мелодия Савийи вдруг изменилась, словно превратившись в приказ: звуки стали решительными, но по-прежнему оставались странно-мелодичными.

Ставшие свидетелями этой невероятной сцены мужчины увидели, что кобра поняла содержавшийся в музыке приказ: повернувшись, змея медленно уползла обратно в корзину, причем движения ее совершенно не походили на тот стремительный бросок, с помощью которого она покинула свое убежище.

На глазах у всех опасная тварь переползла через край лежавшей на боку корзины, последним исчез кончик ее хвоста.

Продолжая свой свист, Савийя очень осторожно двинулась вперед. Она вернула крышку на место и продела деревянные колышки в ивовые петли, которые удерживали ее на месте.

Когда корзина была, наконец, надежно закрыта, девушка замолкла и покачнулась: секунду казалось, что она готова упасть и потерять сознание.

В следующее мгновение маркиз оказался рядом с ней и, обхватив ее руками за плечи, помог подняться на ноги.

— Как вы? — встревоженно спросил он.

— Со… со мной… все в порядке.

Но маркиз видел, что лицо Савийи страшно бледно, и почувствовал, что она по-прежнему находится на грани обморока.

Проведя девушку через комнату, он бережно усадил в мягкое кресло у камина.

— Не пытайтесь говорить! — приказал он, поспешно наливая ей рюмку бренди.

Савийя сделала два или три маленьких глоточка, а потом отдала рюмку маркизу.

— Мне это не нужно, — сказала она.

— Где вы научились заклинать змей? — восхищенно спросил сэр Элджернон. — Я слышал, что так делают, но никогда не поверил бы, что это можно сделать без долгого и трудного обучения. А уж чтобы на такое была способна женщина!..

— Я много раз видела, как это делают, — ответила Савийя, — но сама попробовала впервые.

— Тогда это еще более удивительно, — сказал маркиз. — Мы можем только снова и снова благодарить вас, Савийя. Мне нет нужды говорить, что вы только что спасли мне жизнь!

Она глубоко вздохнула, готовясь объяснить свои интуитивные действия.

— Я вдруг поняла, что таких корзинок у цыган не бывает, но ими пользуются циркачи. Секунду я не могла вспомнить, у кого видела подобные, а потом вспомнила заклинателей змей, с которыми мы встречались во время наших переездов.

Помолчав несколько мгновений, она посмотрела на маркиза и добавила:

— Циркачи обычно удаляют у своих змей ядовитые зубы, но это была молодая кобра, и над ней такой операции не произвели. Если бы она вас укусила, укус оказался бы смертельным. Яд кобры очень быстро поражает нервную систему.

— Но кто мог захотеть вас убить, Рэкстон? — изумленно спросил сэр Элджернон.

— Ну, на этот вопрос ответить очень легко… — начал было говорить Чарльз Коллингтон, но маркиз быстро прервал его:

— Нет смысла обсуждать это, Чарльз. У нас опять нет доказательств.

— Что тут происходит? Вы должны мне все рассказать! — не отступался любознательный сэр Элджернон.

— Думаю, Савийе пора спать, — сказал маркиз, желая уйти от ответа.

— Да, мне надо идти, — послушно подтвердила она.

Она сделала реверансы сэру Элджернону и Чарльзу Коллингтону. Маркиз прошел с ней через холл и вышел на улицу.

Там она повернулась, собираясь пожелать ему доброй ночи, но он покачал головой.

— Я вас провожу, — твердо заявил он. — Мне не хотелось бы думать, что вы идете одна.

— Со мной ничего плохого не случится, — ответила она. — Это мне приходится беспокоиться за вас. Кто этот человек, который хочет вас убить? Если вы мне не скажете, то я всю ночь буду лежать без сна, пытаясь увидеть его имя так же, как мне удалось увидеть его лицо.

— Когда мы были с вами в картинной галерее, вы сказали мне, что его имя начинается с той же буквы, что и мое, — ответил ей маркиз. — И вы были правы, Савийя. Это — мой двоюродный брат, Джетро Рэкс. Если я умру, он унаследует мой титул и поместья.

— Это была не первая попытка? — спросила Савийя, пока они шли рядом через внутренний двор.

— Он пытался убить меня в Лондоне, подстроив, чтобы с крыши моего дома на Беркли — сквер мне на голову ушла каменная плита. Она пролетела совсем рядом со мной. А если бы сегодня я, как он рассчитывал, уже отправился бы к себе в спальню, то открыл бы эту корзину, оставшись один.

Савийя содрогнулась.

— Он опасен! Очень опасен! — прошептала она. — Умоляю вас, будьте осторожнее.

Маркиз улыбнулся.

— Вы говорите точь-в-точь, как Чарльз. Вы советуете мне быть осторожным, но для этого мне надо было бы стать ясновидящим, позаимствовав у вас ваш талант. Иначе мне ни за что не удастся предвидеть странные и необычные способы, с, помощью которых Джетро пытается от меня избавиться.

Немного помолчав, маркиз добавил:

— Он поступил очень хитро, сделав вид, что это был подарок от цыган. Видимо, Джетро прослышал о вас, когда наводил справки в деревне, и, надо полагать, он и без чужой подсказки понял, что если я действительно получил бы от вас подарок, то обязательно сразу же открыл бы его.

— Я никогда не стану посылать вам что-нибудь неожиданное, — пообещала Савийя.

— Сомневаюсь, чтобы Джетро повторил тот же прием во второй раз. А что мне сделать с коброй? Убить?

— Нет! сразу же ответила Савийя. — Я считаю, что убивать без необходимости — это нехорошо. Вот пятнадцатого мая у калдерашей бывает праздник Змея. Считается, что если кто-то в этот день убьет змею, это обеспечит ему целый год удачи.

После короткой паузы она продолжила:

— Я слышала, что в Сент-Олбенсе сейчас выступает цирк. Наверное, именно там ваш кузен и нашел эту кобру. Отправьте ее циркачам со словами благодарности. Думаю, они все поймут и не повторят своей ошибки. Разве можно продавать своих животных кому попало!

— Так я и сделаю, — согласился маркиз, — но в то же время мне кажется, что это чересчур снисходительный поступок по отношению к моему кузену. Разумнее всего было бы отправить кобру обратно Джетро.

Он коротко засмеялся.

— Проблема в том, что если змея его укусит, мне придется выдержать неприятные расспросы, и у меня не будет доказательств того, что он первый это придумал.

— Вы должны быть настороже.

— У меня такое чувство, что пока вы рядом со мной буду в безопасности, — отозвался маркиз.

К этому времени они подошли к опушке леса, и Савийя остановилась у края деревьев.

— У вас нет оснований идти дальше.

— У меня есть все основания вас оберегать, — возразил маркиз, — но если вы предпочтете дальше идти одна, я буду уважать ваше желание.

— Спасибо вам! — тихо сказала она.

— Это мне надо вас благодарить. Во-первых, за те минуты невероятной красоты, которые вы подарили мне сегодня, а во-вторых, за то, что вы спасли мне жизнь!

С этими словами маркиз протянул ладонью вверх правую руку, а Савийя вложила в нее свою левую руку.

Их ладони соприкоснулись — и в это мгновение по телу маркиза словно пробежала искра такого восторга, какого он в жизни своей еще не испытывал. И, заглянув Савийе в глаза, он понял, что она испытывает то же удивительное чувство.

Секунду оба не могли пошевелиться — и в то же время обоим казалось, что они тесно прижались друг к другу, стали единым существом!

— Савийя! Ты знаешь, что я сейчас чувствую? — спросил маркиз внезапно охрипшим голосом.

Она не ответила, и в ее глазах он увидел робость и тревожную растерянность.

— Ты мне нужна! — воскликнул он. — Я жажду тебя так, как не жаждал ничего на свете! Пойдем со мной, Савийя! Я дам тебе все, чего ты только ни пожелаешь, и обещаю, что мы будем бесконечно счастливы вместе.

Она долго не отвечала, а потом проговорила — так тихо что он с трудом расслышал ее слова:

— Вы предлагаете мне стать вашей пирамни?

Маркизу не понадобилось просить, чтобы она истолковала ему значение этого слова.

— Неужели нам нужны слова для того, что так прекрасно и удивительно? — спросил он. — Мы созданы друг для друга, Савийя! Все эти последние дни я чувствовал, что и тебя влечет ко мне. Я ощущал это всякий раз, когда мы оказывались рядом. Я читал это в каждом твоем взгляде.

Она отвернулась от него, но он еще более настойчиво продолжал:

— Уже поздно притворяться, дорогая. Мне кажется, ты немного меня любишь, а я могу научить тебя любить со всей необузданной страстью, которая таится в твоем дивном теле и умной головке. Пойдем со мной, Савийя! Мы познаем такое счастье, какое в этом мире дается только очень немногим людям.

Она подняла голову и прошептала:

— Я… не могу! Вы же знаете, что я… не могу этого сделать!

— Почему?

— Потому что это было бы… нехорошо!

— Кому позволено судить об этом? — резко спросил маркиз. — Пусть у вашего народа есть законы, Савийя, но это не законы нашей страны или церкви. Забудь их! Помни только одно: ты — женщина, а я — мужчина. И мы должны принадлежать друг другу!

Крепче сжав ее руку, он добавил:

— Я буду заботиться о тебе, и никогда в жизни ты не будешь знать лишений или трудностей. В этом я могу тебе поклясться! Но только не отказывайся от такого столь прекрасного подарка, как то безграничное счастье, которое мы испытываем, когда бываем вместе.

Она ничего не ответила, но маркиз без всяких слов понял, что не убедил ее.

— Посмотри на меня, Савийя!

Она помедлила, а потом, словно против собственной воли, подняла голову. Ее огромные выразительные глаза были полны тревоги.

— Ты меня любишь! — сказал маркиз. — Я уверен, что ты меня любишь! А я рядом с тобой испытываю такое волнение, какого не знал еще никогда в жизни. Мое тело до боли желает тебя. Я хочу быть с тобой, знать, что ты всегда рядом. Я хочу слышать твой голос, хочу видеть, как шевелятся твои нежные губки, видеть, как в глазах твоих появляется этот странный, дивный, полный нежности взгляд, который без слов говорит мне, что ты любишь меня!

Савийя глубоко вздохнула. Ее полуоткрытые губы влажно блестели, а глаза мерцали, словно темные, таинственные озера. Маркиз заметил, что она вся трепещет.

— Боже, как ты мне желанна!

Ему показалось, что с этими словами в нем рухнула какая-то преграда. Он стремительно обнял Савийю и мощно притянул к себе.

Его губы приникли к ее губам. Через несколько секунд ее головка послушно легла ему на грудь — и его поцелуй стал не только требовательным и властным, но и нежным: он почувствовал, какая она нежная, слабая и робкая.

Это был миг волшебства — такого он себе даже вообразить не мог. Казалось, весь мир замер, время остановилось, и они оказались вдвоем в каком-то особом пространстве, где, кроме них, никого не было и никто не мог им помешать.

— Я люблю тебя!

Произнося эти слова, маркиз ясно сознавал, что еще никогда в жизни не говорил их ни одной женщине.

— Ме хамава ту! — прошептала она.

И он понял, что Савийя сказала те же слова, которые услышала от него, но только на своем родном языке. А потом она горячо прошептала снова:

— Я люблю тебя! Люблю!

В следующее мгновение он уже целовал ее глаза, щеки, тоненькую жилку, бившуюся на ее нежной шее, а потом снова припал к ее губам.

— Пойдем со мной! — умолял он. — Зачем нам ждать? Я хочу, чтобы ты всегда была со мной! Я не могу ждать нашей следующей встречи!

Но Савийя промолчала и очень медленно начала отстраняться от него.

В свете луны было видно, что ее лицо сияет счастьем и любовью. Но уже через несколько мгновений на нем отразились совсем другие чувства.

— Нет! — сказала она. — Нет! Нет! Это… нехорошо. Не только для меня, но… и для тебя тоже. Я слишком тебя люблю… чтобы причинить тебе боль.

— Почему ты должна причинить мне боль? — резко спросил маркиз.

Савийя смотрела на него, но у маркиза снова возникло такое чувство, словно она смотрит не на него, а сквозь него, куда-то дальше и глубже.

— Я должна думать… только о тебе, — едва слышно прошептала она.

И не успел он протянуть к ней руки, задержать ее, снова привлечь к себе, как она стремительно бросилась в лес и исчезла между густых деревьев.

— Савийя! — отчаянно позвал он. — Савийя!

Но из темноты не было ответа. Он остался один.

Глава пятая

Маркиз медленно вернулся домой и, немного поговорив с сэром Элджерноном и Чарльзом Коллингтоном поднялся наверх, в свою спальню.

Перед тем, как уйти спать, он дал распоряжение дворецкому Берку относительно того, что сделать с коброй. Он решил последовать предложению Савийи и отправить змею в Сент-Олбенс, в цирк. Рано утром следующего дня это сделает один из грумов.

Когда Хобли помог ему раздеться и ушел, маркиз долгое время не ложился. Он сидел в глубоком кресле у окна и мысленно перебирал все события этого невероятного дня, и в особенности — полного волшебных чар вечера.

Глядя, как танцует Савийя, он чувствовал, что всем своим существом откликается на ее движения. Эта необычайная девушка сумела внушить ему такие чувства, каких он еще никогда в жизни не испытывал!

А потом, когда он прикоснулся к ней и почувствовал в душе новый, совершенно невероятный восторг и трепет, он понял, что к нему пришла любовь.

Прежде в его жизни было немало женщин. Он находил их интересными, привлекательными, забавными, а порой и неотразимыми, но его первые ожидания всегда оказывались обманутыми. Какой бы чарующей ни казалась женщина, он вскоре убеждался, что она не может дать ему того, чего он на самом деле жаждет.

Ему трудно было объяснить это даже самому себе, однако он совершенно определенно знал, что некая часть его души остается незатронутой. Его сердце не могли покорить даже самые чувственные и привлекательные женщины — и, значит, по какой-то необъяснимой причине его надежды оказывались преданными.

Он смеялся над чувством, которое другие звали «любовью», насмешливо называл его самообманом, уловкой для дураков и тем не менее в тайниках его сердца оставалось место для надежды, что настоящая любовь возможна, что она ему просто не встретилась.

Теперь маркизу стало понятно, почему Юдит готова была расстаться со всем, что было для нее знакомо и близко, и пересечь полмира, чтобы поселиться в незнакомой и почти необжитой стране с человеком, которого она практически не знала, но которого любила по-настоящему.

А ведь Юдит предупреждала его, что наступит день, когда он почувствует то же, что чувствовала она. Но даже сейчас, понимая, что она была права, маркиз знал, что не может предложить Савийе выйти за него замуж.

Именно это ему и следовало бы сделать. Пусть для нее он остается «горджио» — все равно ей, конечно же, хочется услышать от него предложение руки и сердца. Но как он может сделать ее маркизой Рэкстон?!

Он говорил себе, что, если бы речь шла только о нем одном, он не нашел бы никого, кто был бы более достоин, чтобы стать хозяйкой его дома. В его глазах Савийя была для него не просто подходящей, а идеальной женой!

Но он был бы глупцом, если бы позволил себе забыть о том, сколько трудностей, неприятностей и боли такая роль принесла бы самой Савийе.

Какой бы прекрасной ни была ее внешность, как бы хорошо она ни научилась держаться, какой бы очаровательной ни была, ей все равно пришлось бы выносить насмешки, гадкие намеки и скрытые издевательства не только от его друзей, но — что было в некотором отношении еще более важно и еще более тяжело — и от тех, кто ему служил, кто образовывал как бы задний план его существования.

Возможно, Савийе и удалось очаровать прислугу в те дни, когда она гостила в его доме, но примут ли они ее в качестве своей госпожи, хозяйки дома?

И даже если бы ей удалось покорить домашнюю прислугу, как насчет садовников, егерей, лесничих и других служащих имения, жителей деревни, фермеров, арендаторов — всех, кто жил поблизости от Рэкстон-хауза, кто уже много поколений с почтением и уважением относился к представителям его фамилии?

Ненависть и страх по отношению к цыганам глубоко въелись в души почти всех англичан, хотя маркизу была совершенно непонятна причина подобного отношения.

С тех пор, как первые цыгане появились на острове в 1512 году, всегда находилось немало людей, которые не просто не любили, но и открыто их преследовали.

Из книг Джона Хойланда, которую нашел в их библиотеке Преподобный, маркиз узнал, что во время правления короля Генриха VIII немалое количество странных людей, называвших себя египтянами, были отправлены во Францию. И что, пожалуй, следовало считать самым удивительным, это было сделано за счет казны!

В той же книге говорилось о том, что на тридцать первый год правления «Ее королевского величества, императрицы Елизаветы, были изданы парламентские акты о наказании мошенников и бродяг» — и в них особо были упомянуты те районы, в которых скапливались цыгане.

По шотландским законам 1609 года, «воры, обычно зовущиеся египтянами, были обязаны немедленно покинуть королевство под страхом смерти, которой они будут преданы как простые, всеми признанные и осужденные к наказанию воры».

Маркиз думал, что с тех пор, в сущности, почти ничего не изменилось. Несмотря на то, что немало писателей — романтиков приукрашивали цыган в своих книгах, простой народ по-прежнему верил, что цыгане могут сглазить их урожай или стадо, наслать порчу. Для них цыгане оставались дурными людьми.

Если верить данным Хойланда, в Великобритании насчитывалось уже около тридцати шести тысяч цыган, — но для них совершенно ничего не делалось!

Не было попыток дать образование их детям, в таборах не появлялись священники, а стоило им оказаться перед мировыми судьями, как они получали особо суровые приговоры.

И в то же время, с досадой думал маркиз, среди цыган были такие люди, как Савийя, которая умом превосходила любую из знакомых ему женщин и которая была гораздо более образованна и воспитанна, чем большинство его друзей!

Да, конечно, она была наполовину русской — а если верить рассказам сэра Элджернона, русские отличались от остальных народов Европы. Но в Британии она навсегда будет отмечена своей цыганской кровью.

Маркиз опасался, что никакой брак не сможет оказаться счастливым и прочным, если мужу постоянно придется защищать жену — не от насилия, но от злых языков и предрассудков.

Нет. Женитьба на Савийе для него невозможна! Значит, решил маркиз, ему необходимо убедить Савийю остаться с ним в качестве его любовницы.

От него не укрылось то презрение, с которым она произнесла цыганское слово «пирамни». Не было никаких сомнений в том, что для нее в нем заключался еще больший грех, чем видели в подобном явлении большинство англичанок.

Строгие моральные устои были для цыган частью их верований, они составляли основу их жизни. Маркиз понимал, что заставить Савийю пойти наперекор всем ее понятиям и занять столь оскорбительное для нее положение могла только глубочайшая любовь, — такая любовь, которая заставляет человека совершенно забывать о себе и думать только о любимом.

Еще и еще раз уверив себя в том, что иного пути у него просто нет, маркиз решил отбросить бесплодные раздумья и заставил себя лечь в постель.

Однако заснуть он так и не смог и поэтому встал очень рано.

Его не покидала уверенность в том, что ему необходимо как можно скорее увидеться с Савийей. В том, как она покинула его накануне вечером, было слишком много недоговоренности и неопределенности. Он никак не мог удовлетвориться таким завершением невыразимого восторга, который испытал, когда держал ее в объятиях и целовал.

Маркиз был совершенно уверен в том, что для Савийи этот поцелуй был первым в ее жизни.

Ощущая, как трепещет ее тело, он с полной определенностью знал, что в ней проснулся жар страсти, который мог сравниться только с его собственным. Уже сейчас, даже не удовлетворив плотского желания, они стали единым существом: у них было одно сердце, один ум, одна душа.

«Я ее люблю!», — снова и снова говорил себе маркиз, понимая, что более глубокого чувства он никогда не узнает, — на большее просто не способен ни один человек в мире!

Он не сомневался в том, что Савийя придет к нему в свое обычное время, примерно в одиннадцать утра.

Каждый день, возвращаясь из имения Юдит, он находил ее в библиотеке, где она беседовала с Преподобным.

Они обсуждали самые разнообразные вопросы, требовавшие такой эрудиции, которую маркиз прежде считал недоступной для женщин. И при этом Савийя была так чарующе красива, что ему нелегко было поверить в то, что она действительно настолько умна, насколько в этом его уверял Преподобный.

Сегодня маркизу казалось, что он не в силах упустить даже доли секунды из того времени, которое они могут провести вместе, так что этим утром их роли должны были поменяться: не Савийя будет его ждать, а он станет с нетерпением дожидаться минуты ее появления!

Пока Хобли помогал ему надеть костюм для верховой езды, маркиз вспомнил, что еще не вернул Савийе те монеты, которые она одолжила у отца, чтобы с их помощью они могли провести сэра Элджернона.

Он сказал себе, что должен обязательно их вернуть — ведь они оказались чрезвычайно ценными.

Потом маркиз подумал о том, как странно, наверное, знать, что ты должен скитаться по всему миру, встречаясь с ужасными крайностями климата и враждебностью местного населения, терпеть всевозможные лишения — и при этом иметь средства для того, чтобы вести вполне обеспеченную оседлую жизнь!

Улыбнувшись, он решил, что, видимо, это компенсируется другими удовольствиями. Многие находят радость в борьбе с многочисленными трудностями. И при этом нет смысла испытывать скуку и раздражение от необходимости иметь дело с неинтересными людьми — ведь уходящая вдаль дорога не имеет конца.

— Хобли, вы не знаете, в какое время собираются уехать сэр Элджернон и капитан Коллингтон? — осведомился маркиз у своего камердинера.

— Сэр Элджернон приказал подать ему экипаж в одиннадцать часов, милорд.

— Я вернусь задолго до этого часа, — сказал маркиз. — Мне надо переговорить с несколькими людьми в имении леди Уолден. Но прошу вас заверить сэра Элджернона и капитана Коллингтона, что я не стану задерживаться надолго и надеюсь увидеться с ними до их отъезда.

— Я передам им ваши слова, милорд.

— Кстати, я обнаружил более короткую дорогу к новому имению, Хобли, — удовлетворенно проговорил маркиз в ту минуту, когда камердинер подал ему куртку для верховой езды.

— Да, милорд?

— Я пользуюсь ею всю последнюю неделю. Когда я засек время, то оказалось, что она занимает меньше двадцати минут.

— Если, конечно, ехать на самой хорошей лошади, милорд, — с улыбкой заметил Хобли.

— Признаю, что быстрая лошадь — это обязательное условие, — отозвался маркиз.

— Наверное, я знаю, о какой дороге вы говорите, милорд, — сказал камердинер. — Она проходит по аллее через северный край леса.

— Правильно, — подтвердил его господин. — Оттуда я попадаю прямо в парк, который спускается к дому леди Уолден.

Маркиз мельком взглянул на свое отражение в большом зеркале и вышел из комнаты.

Хобли с удовольствием проводил взглядом внушительную фигуру своего господина, решительно шагавшего по коридору.

Он думал про себя, что никто не мог бы лучше смотреться в куртке для верховой езды, сшитой из серой ткани в рубчик. Скроенный умелой рукой лучшего лондонского портного, наряд сидел как влитой. Весь костюм для верховой езды, включавший помимо куртки желтый жилет и белоснежные бриджи, мог считаться образцом мужской элегантности.

А начищенные до зеркального блеска сапоги маркиза были предметом особой гордости Хобли.

Камердинер отказывался от бесчисленных взяток, которые предлагались ему лондонскими денди за то, чтобы он выдал им свои тайный рецепт особого состава для обуви. Эти денди пытались подражать элегантному стилю маркиза, но регулярно терпели полное поражение.

Перед дверями дома двое конюхов с немалым трудом удерживали горячего жеребца, которого маркиз месяц назад приобрел на аукционе «Тэттерсоллз».

Это был норовистый молодой конь с небольшой примесью арабских кровей. Легко садясь в седло, его хозяин с удовлетворением подумал, что езда на новом жеребце обещает быть непростой. Ему надо будет подчинить своей воле животное, еще не успевшее привыкнуть к новому седоку.

Жеребец несколько раз встал на дыбы, чтобы продемонстрировать свою независимость, и попытался пуститься вскачь со слишком большой скоростью, так что его пришлось осадить.

В конце концов, он почувствовал властную руку седока и смирился, хотя несколько раз из принципа прянул в сторону, словно пугаясь каких-то вымышленных опасностей. И скоро маркиз позволил коню скакать быстрой рысью через парк по направлению к лесу.

Приближаясь к краю деревьев, маркиз вспомнил о том, как накануне ночью в лунном свете он шел здесь вместе с Савийей.

Ему никак не удавалось изгнать ее из своих мыслей. От одного воспоминания о том, как она смотрела ему в глаза, каким податливым стало тело девушки, когда он привлек ее к себе, у него невольно ускорялось дыхание.

А еще он ощущал странную щемящую боль в сердце — такую, какой еще никогда не испытывал.

«Боже, как она прекрасна!» — вновь и вновь повторял он себе.

Но его влекла к ней не просто красивая внешность. Между ними возникли какие-то необъяснимые узы — союз, который сделал их частью друг друга. И маркиз даже не мог точно определить, в какой момент это произошло, — возможно, в момент их самой первой встречи.

— Я хочу ее! — чуть слышно прошептал маркиз. — Боже правый, я просто сгораю от желания!

Тут жеребец отвлек его мысли от Савийи, снова прянув в сторону при виде пестрого оленя, который стремительно вылетел из-под дерева, испуганный их приближением.

Маркиз уже добрался до леса, который был посажен северу от Рэкстон-хауза в момент его постройки. Деревья должны были одновременно служить красивым фоном для внушительного здания из красного кирпича и защищать его от холодных ветров.

Как маркиз сказал Хобли, через лес шла грунтовая дорога или аллея, возникшая достаточно давно на месте проложенной лесорубами просеки, по которой они доставляли к дому маркиза заготовленные дрова.

Теперь это была прямая аллея между деревьями, и маркиз, как всегда, пустил по ней своего коня быстрым галопом. При этом он поплотнее надвинул на голову шляпу, чтобы не потерять ее от быстрой езды.

Огромные деревья, многие из которых прожили уже несколько столетий, высились по обе стороны дороги. Поскольку было еще раннее утро, то солнцу не удавалось пока пробиться сквозь густую листву, и роса сверкала на траве, словно россыпь ярких бриллиантов.

Воздух был напоен запахом сосновой хвои. Кое-где между деревьями можно было разглядеть ярко-синие заросли лесных колокольчиков.

Жеребец ускорил бег, и маркиз почувствовал острое наслаждение стремительным движением, подумав про себя, что жизнь прекрасна. Но в следующую секунду произошло нечто совершенно непредвиденное: при его приближении над землей быстро поднялось что-то узкое и темное, на секунду напомнившее ему вчерашнюю змею.

Это была веревка, туго натянутая на уровне колен лошади.

Маркиз не успел даже натянуть повод: жеребец на всем скаку врезался в преграду. Молодой человек услышал собственный громкий возглас и, падая, понял, что уже ничего не сможет предпринять.

Он почувствовал, как голова его сильно ударилась о землю, а потом ему показалось, что он слышит хруст ломающейся кости — кажется, это была его ключица…

* * *

Кто-то тихо разговаривал совсем рядом с ним. Он почувствовал на своем лбу прикосновение чьей-то руки, нежное, успокаивающее, почти гипнотизирующее.

— Спи! — проговорил ласковый голос. — Тебе приснился плохой сон. Засыпай!

Прохладные пальцы дарили покой — и в то же время маркиз смутно помнил, как рядом с ним кто-то отчаянно кричал… Что была темнота и острая боль…

Но он не мог ослушаться магического прикосновения к своему лбу — и заснул.

* * *

К нему медленно возвращалось сознание…

На мгновение ему показалось, что рядом с ним мать. Он лежал в чьих-то объятиях, и голова его была прижата к мягкой женской груди. А потом он ощутил какой-то тонкий, необычный аромат.

Ему было необычайно удобно. Он чувствовал себя в полной безопасности. А еще он ощущал странное, почти забытое тепло чьей-то любви.

Он снова вспомнил мать, но странный аромат не давал ему покоя.

Потом маркиз сообразил, что впервые ощутил его на волосах цыганки, которую нес на руках к своему дому после того, как сбил ее на фаэтоне.

Он ощущал огромную слабость. Даже открыть глаза казалось слишком трудным. Тут кто-то, кто держал его пошевелился, и маркизу захотелось протестующе вскрикнуть из-за того, что под его щекой не стало мягкой груди.

Его голову переложили на подушку, и маркизу показалось, что он лишился чего-то бесконечно дорогого.

— Как он, мисс?

Маркиз подумал про себя, что не узнать голос Хобли невозможно — пусть тот и говорил неестественным, сдавленным шепотом, какого маркиз у него прежде никогда не слышал.

— Ночью он метался меньше, но в сознание пока не приходил.

Это говорила Савийя! Кто еще мог говорить таким нежным и мелодичным голосом с чуть заметным иностранным акцентом?

С огромным усилием маркиз открыл глаза. Ему показалось, что веки у него налиты свинцом.

Наверное, Савийя пристально смотрела на него: тихо вскрикнув, она опустилась рядом с ним на колени. Он почувствовал, как ее ладонь легла ему на щеку.

— Ты пришел в себя!

Маркиз посмотрел на Савийю. Ее лицо было очень близко, так что он смог разглядеть в ее глазах сильную тревогу — и в то же время они радостно блестели.

— Что… случилось? — медленно проговорил он.

Но еще не закончив вопроса, он вспомнил натянутую над дорогой веревку. Он упал с лошади!

— Думаю, тебе пока не стоит разговаривать.

— Я хочу знать… что… произошло, — повторил маркиз, на этот раз его голос звучал уже немного громче.

Постепенно приходя в себя, он понял, что лежит на такой низкой постели, что она находится почти на уровне пола. Вокруг него поднимались изогнутые стены, так что на секунду он подумал было, что оказался в пещере.

Помещение было настолько тесным, что в нем едва помещались он сам, стоявшая рядом с ним на коленях Савийя и Хобли. Камердинер стоял, пригнув голову, у открытой двери, — так во всяком случае показалось маркизу.

— Где… я? — спросил маркиз.

— Вы целы, милорд, и только благодаря мисс Савийе, — ответил ему Хобли. — Ох, ну и тревожились же мы за вас, скажу вам прямо!

Маркиз с трудом немного повернул голову и заметил, что плечо у него туго перевязано. Тут он вспомнил, как сломалась его ключица.

— Я упал, но жеребец в этом не виноват. С ним ничего плохого не случилось?

— Он убежал домой, — сказала Савийя. — Между двумя деревьями поперек дороги натянули веревку. Ее подняли как раз тогда, когда вы подскакали близко.

— Кто поднял? — спросил маркиз, хотя сразу понял, что этот вопрос был совершенно излишним.

— Люди мистера Джетро, милорд, — с горечью проговорил Хобли. — А потом они поклялись перед мировым судьей, будто во всем виновата мисс Савийя.

Маркиз вдруг почувствовал прилив энергии. Он сделал попытку приподняться, но упал обратно на подушки, ощутив резкую боль в спине.

— Не двигайтесь! — встревоженно вскрикнула Савийя. — Они ударили вас ножом.

— Они бы вас убили, милорд, если бы мисс Савийя не оказалась рядом, — добавил Хобли.

— Мне необходимо знать, что произошло, — заявил маркиз. К нему вернулась его прежняя властность. — Рассказывайте все с самого начала!

Савийя посмотрела на Хобли, словно ища его совета.

— Если мы не ответим его милости, — сказал ей камердинер, — он будет беспокоиться.

— Буду, — подтвердил маркиз. — Я помню только, как почувствовал, что падаю. И успел увидеть, что причиной моего падения стала веревка, натянутая на уровне колен моего жеребца.

— Старая уловка, милорд, но действенная, — заметил Хобли. — Они явно знали, что ваша милость каждое утро следует одной и той же дорогой, и поджидали вас в самом безлюдном месте, устроив настоящую засаду.

— У меня было предчувствие, что может произойти что-то нехорошее, — сказала Савийя. — Мы укладывали вещи, собираясь тронуться в путь…

— Вы собирались уезжать? — прервал ее маркиз.

Он пристально посмотрел на нее, и она виновато опустила глаза.

— Мне… необходимо было уехать, — прошептала она.

Маркизу показалось, что ее щеки залила краска смущения.

— Но ты осталась!

— Я почувствовала, что тебе грозит опасность. Я хотела увериться в том, что это лишь обман воображения, и попросила одного из цыган приготовить мне лошадь и поехать вместе со мной.

Она чуть слышно вздохнула.

— Я подумала, что так рано ты еще дома. Я намеревалась только посмотреть, как ты проедешь через парк и проскачешь по аллее.

— Ты наблюдала за мной не в первый раз! — неожиданно понял маркиз.

Казалось, она покраснела еще гуще.

— Почти… каждое утро, — призналась она.

— И вы должны почитать себя счастливцем, милорд, — вставил Хобли, — что мисс Савийя успела увидеть, как вы свернули на лесную дорогу. Если бы ее не оказалось рядом, вы бы сейчас лежали не здесь, а в земле.

— Так что же произошло? — снова спросил маркиз.

С этими словами он накрыл руку Савийи ладонью и почувствовал, как ее пальцы затрепетали от его прикосновения.

— Когда я выехала на аллею, — продолжила свои рассказ Савийя, — то как раз увидела, как твой конь споткнулся, а ты перелетел через его голову. А потом, когда ты оказался на земле, из-за деревьев выскочили два человека. У одного из них в руке оказался длинный нож, похожий на кинжал. Не успела я подъехать ближе или крикнуть, как он вонзил его тебе в спину!

Теперь маркизу стало понятно, почему несколько секунд назад, пытаясь приподняться, он почувствовал такую острую боль.

— Он вытащил нож и ударил бы тебя во второй раз, — говорила тем временем его спасительница, — но тут я пронзительно закричала и пустила мою лошадь вскачь. И паренек-цыган, который приехал со мной, сделал то же. Мы подняли такой шум, что те двое испугались и убежали в лес.

Она резко втянула в себя воздух и прошептала:

— Когда я спешилась и подбежала к тебе, мне показалось, что ты умер!

— И вам просто повезло, что вы и правда не умерли, милорд! — вставил Хобли. — Ударь он вас на пару дюймов ниже, и эти чертовы убийцы добились бы своего!

— И что же ты сделала? — спросил маркиз, крепче сжимая пальцы Савийи.

— Мы с Йерко, тем цыганом, что был со мной, перенесли тебя подальше от дороги, на тот случай, если те люди захотят вернуться и довершить свое черное дело. — Тут она улыбнулась. — А ты оказался очень тяжелым.

— Так как же вам это удалось? — спросил он.

— Йерко — паренек сильный, а мне очень хотелось тебя спасти, — ответила она с необычайной простотой.

— Когда в дом явился цыган и сказал мне, что мисс Савийя срочно просит меня прийти в лес, я начал догадываться, что случилось неладное, — подхватил ее рассказ Хобли. — Ведь когда я узнал, что мистера Джетро видели в «Зеленом человеке», то сразу понял, что он задумал недоброе.

— А есть какие-то доказательства тому, что это именно мистер Джетро пытался меня убить? — осведомился маркиз.

Савийя посмотрела на Хобли, но оба промолчали. Маркиз понял, что они не могут решить, следует ли рассказывать ему остальные подробности происшедшего.

— Черт подери! — возмущенно сказал он. — Я же не ребенок! Рассказывайте мне все, что случилось.

Савийя положила ладонь ему на лоб.

— У тебя очень долго был сильный жар, — объяснила она. — Нам не хотелось бы, чтобы ты переволновался.

— Я буду волноваться гораздо сильнее, если буду считать, что вы что-то от меня скрываете! — возразил маркиз.

— Хорошо, милорд, узнайте самое плохое, — сдался его камердинер, которому был прекрасно известен характер маркиза. — Судья подписал приказ об аресте мисс Савийи, — за то, что она вас убила. Тот нож, которым те негодяи пытались вас заколоть, находится в руках у мирового судьи. А мистер Джетро переехал в ваше поместье!

— Вот дьявол! — только и смог сказать маркиз.

Он снова попытался пошевелиться, но спину его пронзила такая мучительная боль, что на побледневшем лбу выступили крупные капли пота.

— Тебе все это не под силу, — сказала Савийя. — Надо было повременить с расспросами. Нет никакой необходимости выслушивать эти неприятные известия именно сейчас.

— Нет необходимости? — недоверчиво переспросил маркиз. — И сколько времени я здесь нахожусь?

— Больше недели, — ответила Савийя.

— Больше недели?!

Маркиз едва сумел повторить эти слова.

— Достаточно долго, милорд, чтобы мистер Джетро уже успел всем сказать, будто вас убила мисс Савийя, что цыгане закопали ваше тело где-то в лесу и что он имеет право на титул и владение всем вашим имуществом!

Секунду маркиз лежал молча, пытаясь переварить те кошмарные факты, которые сообщил ему Хобли.

Немного опомнившись, он спросил:

— Почему меня никто не искал?

— Потому что если бы тебя отнесли обратно в дом, пока ты оставался без сознания, — ответила Савийя, — то я не сомневаюсь, что твой кузен нашел бы способ избавиться от тебя. А ты никак не смог бы ему помешать.

— И потом, — добавил Хобли, — судья ведь подписал приказ об аресте мисс Савийи. Если бы она появилась на людях, то оказалась бы в тюрьме!

— И где меня спрятали? — пожелал узнать маркиз.

— В моей кибитке, в самой глуши леса, — объяснила Савийя. — Если тебе кажется, что тут слишком темно, то это потому, что цыгане так укрыли кибитку ветками и плющом, что ее почти невозможно заметить, даже если подойдешь совсем близко, к самому выходу.

— Это и правда так, — подхватил Хобли. — Когда я прихожу сюда, то мне частенько начинает казаться, что мисс Савийя посреди ночи куда-то увезла вашу милость. А потом кибитка вдруг оказывается у меня под носом!

— А ваши цыгане? С ними ничего плохого не случилось? — встревожился маркиз.

— Они переехали туда, где их будет гораздо труднее найти, чем раньше, — успокоила его Савийя. — Но, как вы понимаете, ваш кузен и не прилагает особых усилий к тому, чтобы вас найти. Да и меня тоже. Ему меньше всего хотелось бы, чтобы кто-нибудь заподозрил, что его помощники говорят неправду!

— Я не допущу, чтобы он занял мое место! — заявил маркиз.

Он намеревался произнести эти слова гневным и решительным тоном, однако даже ему самому было ясно, что его голос звучит очень слабо.

Не успел он добавить хоть что-то еще, как его охватил сон…

* * *

Прошло еще два дня, прежде чем маркиз смог полностью понять все детали той драмы, которую так хитроумно задумал и разыграл Джетро, и оценить роль, сыгранную Савийей. Если бы она не смотрела, как он скачет через лес, его и вправду нашли бы на дороге мертвым, а между лопаток у него торчал бы цыганский нож.

— На том кинжале была даже цыганская надпись, — рассказывала ему Савийя. — Наверное, он или тоже был куплен у циркачей, которые продали вашему кузену кобру, или отыскался в Лондоне, в какой-нибудь лавке древностей.

— И это действительно цыганский нож?

— Его описание опубликовали в газетах, — сказала Савийя. — Мой отец решил, что это, должно быть, испанское оружие. Такое носят при себе местные «ситанос» и пускают его в ход в драках.

— Хорошая улика, — заметил маркиз.

В свою очередь Хобли рассказал маркизу, как надменно и жестко ведет себя его кузен в Рэкстон-хаузе.

— Сэр Элджернон уехал в Лондон, милорд, сразу же после того, как появился мистер Джетро и рассказал, будто слышал в деревне странную историю. Якобы двое мужчин видели, как несколько цыган напали на вас из засады и сдернули с коня, а потом молодая цыганка ударила вас кинжалом.

Голос камердинера звучал все более презрительно. Он добавил:

— В качестве доказательства они принесли ту самую веревку. Сказали, будто шли по дороге, надеясь найти работу на соседних фермах. Они так хорошо выучили свои роли, что их трудно было бы на чем-нибудь поймать.

— Да, Джетро об этом позаботился! — пробормотал маркиз.

— Мистер Джетро умен и хитер, милорд. В этом вы можете не сомневаться!

— А я и не сомневаюсь! — отозвался маркиз. — Продолжайте, Хобли.

— Мистер Джетро был несказанно рад, рассказывая эту мрачную историю сэру Элджернону, хоть и изображал глубокую озабоченность исчезновением вашей милости. А тот сказал, что, по его мнению, это чистая ложь и что он успел достаточно хорошо узнать мисс Савийю, чтобы не сомневаться в том, что она не способна убить кого-то, а тем более вас.

— И тем не менее он не пожелал связываться с моим кузеном, — с улыбкой заметил маркиз.

— Это было совершенно очевидно, милорд. А вот капитан Коллингтон очень яростно поссорился с мистером Джетро.

— Легко могу представить себе эту сцену! — снова улыбнулся маркиз. Ему приятно было получить новое подтверждение того, что он не ошибся в своем друге.

— Он задержался еще на одну ночь, сказав, что намерен вас искать. И, по правде говоря, он действительно ходил по лесу. А потом мистер Джетро приказал ему уехать.

— Он позволил себе такое? — изумленно проговорил маркиз.

— Да, милорд. Он сказал, что, как новый маркиз Рэкстон, он не собирается терпеть нахальства капитана и не намерен принимать его в своем доме.

Маркиз разразился бы гневной тирадой, если бы в этот момент в разговор не вмешалась Савийя, которая поспешно напомнила ему:

— Вы обещали, что не будете давать волю гневу! Вам это вредно. Если не будете слушать спокойно, мы больше ничего не станем вам рассказывать.

— Ты, кажется, решила мной помыкать? — осведомился раненый.

— Я стараюсь позаботиться о вашем здоровье, раз вы сами не хотите этого делать, — парировала она.

Нахмуренный лоб маркиза разгладился, а на губах снова появилась улыбка.

— И я снова должен благодарить тебя за то, что ты спасла мне жизнь!

— А еще, милорд, мисс Савийя настояла на том, чтобы я не оставался с вами все время, как я поначалу было решил, — снова продолжил рассказ Хобли. — Она сказала, что лучше будет, если я стану только приходить сюда, а потом возвращаться в поместье.

— Я подумала, что когда тебе станет лучше, Хобли сможет рассказывать тебе обо всем, что делает твоей кузен, — объяснила свое решение Савийя. — Но у меня не получилось бы перетянуть тебе ключицу так, как это сделал он. И должна признать, что его лечебные травы и бальзамы, которые он накладывал на рану, оказались более действенными, чем те, которыми уже много веков пользуемся мы, цыгане.

— Мои средства тоже народные. Как и цыгане, я считаю, что природа лучше знает, как надо лечить, — скромно пробормотал старый камердинер.

— Я уже достаточно здоров, чтобы встретиться с Джетро и разоблачить его ложь! — объявил маркиз.

Но Савийя и Хобли громкими возгласами выразили свое глубокое неодобрение таким решением.

— Ты отсюда не выйдешь, пока мы не будем уверены в том, что ты достаточно окреп! — решительно сказала Савийя. — Не забывай: он так легко не сдастся. Он снова будет пытаться тебя убить!

В ее голосе звучала столь неподдельная тревога, что маркиз уступчиво согласился:

— Я буду действовать разумно и не стану совершать необдуманных поступков. Это я могу вам обещать.

— Ты даже представить себе не можешь, как мы за тебя боялись! — едва слышно прошептала Савийя.

Маркиз увидел, что на глазах у девушки заблестели слезы.

— Я не буду делать никаких глупостей, — еще раз пообещал он. — Но как только я окрепну, я намерен преподать моему кузену такой урок, который он навсегда запомнит. А еще я должен вернуть тебе твое доброе имя, Савийя.

— Это совсем не важно, — отозвалась она. — На самом деле все люди и так считают цыган ворами, колдунами и убийцами.

— Никто в поместье не думает о вас плохо, мисс Савийя! — уверил ее Хобли.

Она ответила ему теплой улыбкой и тихо сказала:

— Спасибо.

— Мистер Джетро не меняет прислугу? — спросил маркиз, и в его голосе появились резкие ноты.

— Пока нет, милорд, — успокоил его Хобли. — Хотя и грозится, что всех выгонит. Но совет опекунов предупредил его, что пока они не готовы признать вашу милость мертвым. По-моему, это капитан Коллингтон убедил их в том, что есть вероятность, что вы остались живы.

— Капитан Коллингтон никогда не поверил бы, что мисс Савийя способна меня убить. И кроме того, ему известно о двух первых попытках мистера Джетро убрать меня с дороги.

— Кажется, он сообщил совету опекунов, что произошло на Беркли — сквер, и насчет кобры тоже, милорд.

С этими словами Хобли вытащил из кармана свои огромные часы в форме луковицы.

— Мне пора уходить, милорд. Я ведь должен быть осторожным, чтобы мистер Джетро ничего не заподозрил. Иначе он может послать кого-нибудь за мной следить!

— Тогда не давайте ему повода вас ни в чем подозревать, — посоветовал маркиз своему верному камердинеру.

— Вот почему я обычно добираюсь сюда кружным путем, милорд, — ответил Хобли. — Но, к сожалению, так приходится идти гораздо дольше.

— Не сомневаюсь, что прогулки вам только на пользу! — пошутил маркиз.

— Да я, милорд, даже на скалу согласился бы карабкаться, лишь бы вы снова встали на ноги. Нам всем, вашим людям, очень вас не хватает, — чуть смущенно проговорил старый слуга.

— Спасибо, Хобли. Теперь ждать уже недолго, — снова улыбнулся маркиз.

Навещая кибитку, Хобли каждый раз приносил с собой множество самых разных вещей, какие только могли поместиться в корзине. Там оказывалась еда, бутылки любимого вина маркиза, чистое белье, мази и бальзамы, чтобы лечить рану на спине, и, конечно, туалетные принадлежности, которыми привык пользоваться его господин.

Золотые щетки для волос, украшенные монограммой маркиза, расположенной под короной из бриллиантов, смотрелись в кибитке Савийи крайне неуместно. И в то же время маркиз не переставал удивляться тому, каким удобным могло оказаться столь тесное и простое жилище.

Низкая постель маркиза из-за его большого роста занимала всю длину кибитки, однако вдоль всех стен были расположены крючки, полки и небольшие шкафчики. Всевозможные вещи хранились так хитроумно, что больной не переставал изумляться.

Стены были украшены росписями, выполненными умелой и талантливой рукой. На них яркими красками были изображены цветы, птицы и мотыльки. Маркиз решил, что роспись скорее русская, чем цыганская.

Савийя рассказала ему, что наружная часть кибитки расписана в той же самой манере.

Здесь было два окна, но, к сожалению, они пропускали очень мало света из-за того, что кибитку со всех сторон укрыли растительностью, желая скрыть от посторонних глаз.

Единственные лучи солнца проникали в пристанище маркиза через открытую дверь, а по ночам ему были видны потоки лунного света, который почему-то всегда напоминал ему грациозный и легкий танец Савийи. Лунный свет лился в кибитку сквозь густые ветви вековых дубов.

После того как к маркизу вернулось сознание, Савийя не оставалась в кибитке на ночь — поздно вечером она обязательно исчезала, появляясь рано утром.

Маркиз решил, что она возвращается к семье или, может быть, ночует прямо в лесу. Она отказывалась говорить с ним на эту тему, а он не решался расспрашивать настойчивее.

Накормив его ужином и еще немного поговорив на самые разные темы, она только говорила негромко:

— Тебе пора спать.

Тогда маркиз целовал ей руку, и она оставляла его наедине с мыслями. Поначалу он так сильно уставал к вечеру, что мгновенно погружался в глубокий сон и не просыпался до самого утра, когда она приносила ему завтрак.

Каждый день Хобли мыл и брил его и раза три на день заботился обо всех его потребностях. Иногда, если мистера Джетро не было дома, он оставался поблизости не возвращаясь в имение, а в других случаях просто старался незаметно ускользнуть из дома на час — утром в час ленча, а потом ближе к вечеру.

Это был очень странный и непривычный для маркиза образ жизни, однако он сознавал, что никогда еще не чувствовал себя таким счастливым.

Ему не было ни тоскливо, ни скучно и нисколько не хотелось покидать уютную кибитку.

Иногда он подолгу лежал молча и наблюдал за Савийей, которая в таких случаях садилась у входа в кибитку.

Ему казалось, что ее красота напоминает какой-то дивный, необыкновенный цветок, который с каждым днем все больше разворачивает свои лепестки, открывая скрытую в его глубине прелесть. И с каждым днем Савийя зачаровывала его все сильнее.

Маркиз провел в кибитке уже больше двух недель, когда однажды днем, после того как Хобли вернулся в имение, он вдруг сказал Савийе:

— Скоро я достаточно окрепну и смогу объясниться с Джетро. И ни тебе, ни Хобли не удастся меня остановить.

— Тебе уже намного лучше, — с улыбкой согласилась Савийя.

— Хобли в восторге от того, как заживает моя ключица. Он вчера уже снял повязку. И спина у меня почти перестала болеть.

— Рана заживает очень быстро, потому что ты сильный и здоровый, — проговорила Савийя. — Человек со слабым здоровьем поправлялся бы гораздо дольше.

— Но прежде, чем я покину это идиллическое место, — добавил маркиз, — нам с тобой надо поговорить, Савийя.

Она напряженно застыла, и выражение ее лица резко изменилось.

— Ты еще не сказала мне, почему вы собирались уехать в то утро, когда ты спасла мне жизнь.

Она отвела глаза, медля с ответом.

— Я сказал тебе, как ты мне желанна. Как могла ты покинуть меня, Савийя, зная, что мне, возможно, уже никогда не удастся вновь тебя отыскать?

— Я не могла остаться с тобой. Это было бы нехорошо, — ответила она.

— Кому было бы нехорошо? — почти гневно вопросил маркиз. — Мне казалось, ты поняла, Савийя, что без тебя я просто не смогу жить. Я это знал и тогда, но сейчас у меня не осталось и тени сомнения: мы действительно частицы одного целого. У нас одно сердце, одна душа. Как ты можешь отвернуться от чего-то столь прекрасного, столь великолепного?

Савийя совсем отвернулась от него, и он заметил, что она дрожит всем телом.

— Иди сюда, Савийя! — приказал он. — Ты мне нужна.

Маркиз думал, что она откажет ему, но она послушно, словно ребенок, услышавший голос взрослого человека, встала со своего места у двери и, подойдя к постели, опустилась рядом с ним на колени.

— Посмотри на меня!

Она подняла голову, и он увидел в ее широко распахнутых глазах тень испуга.

— Я люблю тебя! — нежно сказал он. — Разве ты не видишь, милая, как сильно я тебя люблю?

— Я тоже тебя люблю, — ответила Савийя, — Но ты… очень важная персона… и занимаешь видное место в обществе… Твоя связь с цыганкой поразит твоих друзей… И, может быть, заставит их от тебя отвернуться.

— Если заставит, значит они и не были мне друзьями, — уверенно ответил маркиз. — И потом, какое нам дело до остальных? Главное — мы с тобой. Нам не нужны развлечения лондонского света, Савийя. Мы можем жить здесь, в Рэкстоне, или уезжать на часть года за границу. У меня есть яхта, которая отвезет нас на побережье Франции, туда, куда ты только пожелаешь. Мне не важно, где мы окажемся, только бы мы были вместе.

Савийя глубоко вздохнула, и маркиз почувствовал, что она бесконечно тронута его словами.

Но в следующую секунду она с отчаянием проговорила:

— Ты не понимаешь!

— Чего именно я не понимаю? — ласково спросил он.

— Что невозможно избавиться от предрассудков, убеждений, суеверий и ненависти, которые копились много столетий подряд! — воскликнула она. — Ты прав: мы с тобой — просто двое людей, которые любят друг друга, но между нами лежит глубокая пропасть, и никакими словами или поступками тебе не уничтожить ее.

— Это просто нелепо! — резко ответил маркиз. — Есть одна вещь, которая способна уничтожить любую пропасть, Савийя. Эта вещь сильнее всех препятствий, которые ты только что назвала.

— И что же это такое? — недоверчиво спросила она.

— Любовь! — торжествующе сказал он.

Произнеся это магическое слово, маркиз привлек Савийю к себе.

Он высоко полулежал на подушках, и Савийя не сопротивлялась ему. Ее голова упала ему на плечо, и она оказалась на постели, полусидя, полулежа рядом с ним.

— Найдется ли на свете что-либо важнее этого? — спросил он, прижимаясь губами к ее губам.

Он поцеловал ее с яростной страстью, о которой позабыл в те две недели, пока был слаб после падения, раны и лихорадки. Теперь же, когда его губы приникли к ее нежному рту, он чувствовал, как желание пламенем разлилось по всему его телу.

И в то же время он испытывал искреннюю нежность к ее невинности и доброте.

— Я люблю тебя! — снова повторил он. — Поверь моим словам, Савийя: в моей жизни нет ничего важнее моей любви к тебе и нашего совместного счастья.

Он снова целовал ее, пока все ее тело не наполнилось трепетной страстью, а потом спросил:

— Может быть, нам стоит уехать отсюда и забыть о том, что у меня была когда-то другая жизнь? Я стану целиком твоим. Пусть Джетро будет маркизом Рэкстоном, пусть ему принадлежит наше фамильное имение и все остальное. Мне ничего в жизни не нужно, кроме тебя и твоей любви!

Савийя обвила его шею руками. Ее губы отвечали на страстные поцелуи возлюбленного. Маркизу было слышно, как отчаянно колотится ее сердечко.

А когда ему стало казаться, что еще немного, и они достигнут самой вершины экстаза, что большего наслаждения человеческая природа просто не способна вынести, Савийя очень осторожно высвободилась из его объятий.

— Я люблю тебя, — прошептала она, — но тебе все равно пора отдыхать.

Маркиз начал было протестовать, но она нежно прижала кончики пальцев к его губам, остановив его возражения.

— Спи, — приказала она. — Ты устал. Сейчас не время принимать решения.

— Скажи мне одно, — настоятельно просил маркиз. — Скажи, что любишь меня так же сильно, как я тебя люблю. Скажи мне это, Савийя! Мне надо услышать от тебя эти слова, а не только ощущать твою любовь, когда я прикасаюсь к тебе!

— Я люблю тебя! — чуть слышно сказала она.

Но маркизу показалось, что в ее словах почему-то слышалось настоящее отчаяние.

Глава шестая

— Я пойду, милорд, если вашей милости больше ничего не угодно? — спросил Хобли.

Сидевший в тени около кибитки маркиз поднял голову и посмотрел на своего преданного камердинера.

— Спасибо, мне ничего не нужно, Хобли, — ответил он. — Но не забудьте удостовериться, что полковник Спенсер, главный констебль графства, завтра действительно будет дома.

— Обязательно, милорд.

— И при этом не вызывая ничьих подозрений! — напомнил ему маркиз. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь заподозрил, что я жив и собираюсь вывести мистера Джетро на чистую воду.

— Я все сделаю в точности так, как вы сказали, милорд, — отозвался Хобли, но в его голосе заметно было легкое осуждение. Видимо, слуге было немного неприятно, что маркиз счел нужным еще раз предостеречь его.

— Тогда до свидания, Хобли. И спасибо.

— Всего вам хорошего, милорд.

Захватив пустую корзинку, в которой он принес из поместья еду, Хобли направился к деревьям и уже через несколько секунд исчез из вида.

Маркиз еще раз подумал, что Савийя нашла для него идеальное убежище.

Кибитка, деревянные стены которой были расписаны яркими красками, была совершенно скрыта зарослями плюща, кустарниками и длинными плетями вьюнков. Сливаясь с окружающими их естественными зарослями и низко растущими ветвями деревьев, жилище оказалось, как и говорила Савийя, практически невидимым.

В этой части леса деревья росли особенно густо. Маркиз пытался вспомнить, бывал ли он в этом месте прежде, но решил, что если и бывал, то совершенно об этом забыл.

Прошло уже три недели с того дня, когда он был сброшен с лошади людьми Джетро, которые потом пытались заколоть его кинжалом.

Его рана зажила, ключица срослась. Он говорил вполне серьезно, когда еще несколько дней назад заявил, что совершенно поправился и находится в полном здравии.

Но тогда его намерение выяснить отношения с Джетро, о котором он объявил неделю назад, оказалось результатом чрезмерного оптимизма.

Маркиз даже не подозревал, насколько он ослабел, пока впервые не поднялся с постели самостоятельно, чтобы выйти из кибитки, и убедился в том, что у него подгибаются ноги и темнеет в глазах.

— Мне стыдно, что я такой немощный! — признался он Савийе.

— У тебя была очень сильная лихорадка, да и крови ты потерял много, — напомнила она ему.

— И все равно я не ожидал, что буду ощущать себя ребенком, а не мужчиной, — недовольно пробурчал он.

— Ты должен набраться сил, чтобы сделать то, что тебе предстоит, — тихо сказала Савийя, и маркиз почувствовал, что ей все еще страшно за него.

— Ты должна придать мне отваги, — сказал он. — И вам с Хобли пора перестать жалеть и нежить меня как вы делали это в последние недели.

Тем не менее после своего первого выхода на свежий воздух маркиз был рад забраться обратно в постель. Уснул он мгновенно, не успела его голова утонуть в мягкой подушке.

Но дни шли, и с каждым прошедшим днем он становился все сильнее.

Савийя брала его на прогулки по лесу, и он узнал очень много нового о птицах и зверях, попадавшихся им на глаза, и о разнообразных лесных растениях.

Она рассказывала ему странные легенды и поверья, связанные с цыганскими правилами жизни. Он узнал о белках (их цыганское название, «ромен норга», переводилось как «цыганские кошки»), которые считались счастливой приметой, талисманом. Особенно они помогали в любовных делах.

— А вот хорьки приносят несчастье, — говорила Савийя. — Если цыган случайно убивает хорька, то считается, что весь табор очень долго будут преследовать неудачи.

— Суеверия, связанные с хорьками, имеют очень древнюю историю, — заметил маркиз. — Они существовали еще в Древней Греции.

Савийя поведала ему, как цыгане на Балканах ловят медвежат и обучают их забавным трюкам, чтобы развлекать крестьян в деревнях, через которые они проезжают.

От нее он узнал, что некоторые цыганские таборы занимаются охотой и, помимо умений и навыков, имеют глубокие познания в магических ритуалах, которые обеспечивают успешную охоту.

— Балканские цыгане, — добавила она, — ни при каких обстоятельствах не разрешают женщине приблизиться к охотникам, отправляющимся на поиски добычи.

Особенно заинтересовал маркиза один из фактов, которые сообщила ему Савийя: оказывается, это именно цыгане изобрели мушек для ловли рыбы с помощью удочки.

— Они первыми стали пользоваться искусственными наживками, — сказала она, — например, крошечными деревянными рыбками, украшенными пучками разноцветных перьев, в которых прячется крючок.

— Я понятия об этом не имел! — воскликнул изумленный маркиз.

— А еще отец сказал мне, что британские цыгане изобрели искусственных мушек для ловли форели, — прибавила Савийя.

Взглянув на маркиза из-под полуопущенных ресниц, она озорно улыбнулась:

— Вы можете счесть это не спортивным, но они умеют делать волшебные приманки!

— Как именно? — спросил маркиз.

— Обычно их изготавливают из густеющего сока смолистых деревьев. О том, что он привлекает рыбу, в Персии знали еще много лет тому назад. А есть еще один способ: небольшие камешки обмазывают сильно пахнущими маслами.

Однако больше, чем рыбная ловля, маркиза интересовало умение цыган обращаться с лошадями.

— У нас никогда не говорят «желаю вам жить счастливо», — рассказала ему Савийя. — Вместо этого используют выражение «пусть ваши лошади живут долго»!

— Все кочевники почитают лошадей, — заметил маркиз. — Великий монгольский хан имел почтовую службу с тремя сотнями лошадей.

— Цыганам строго запрещается есть конину, — продолжала свой рассказ Савийя. — Считается, что от этого сразу сойдешь с ума. Цыгане зиге в течение трех дней после похорон седлают лошадь умершего человека и приводят ее к могиле.

— И что происходит потом? — заинтересованно спросил маркиз.

— Человек, который привел коня, три раза окликает его владельца по имени и приглашает пообедать.

— Я слышал, что цыгане особенно хорошо умеют выдавать на ярмарках старых лошадей за молодых, заставляя их казаться полными сил и огня, — заметил маркиз, озорно блеснув глазами.

Савийя рассмеялась.

— Это правда. В таборах знают много колдовства, которое связано с продажей лошадей.

— А как насчет любви? — поинтересовался маркиз. — Для любви волшебство используется?

— Многие цыгане считают, что оно нужно и для любви, — ответила Савийя. — А по-моему… сама любовь и есть настоящее волшебство.

— По-моему тоже, любимая! — согласился он.

Маркиз и Савийя много времени проводили, сидя у кибитки и разговаривая обо всем на свете. Ему казалось, что ее познания поистине неистощимы, и с каждой минутой, проведенной в ее обществе, он находил ее все более и более интересной. Казалось, что, создав Савийю, природа превзошла себя: красота и грация сочетались в ней с невероятно пытливым и цепким умом, а доброта и душевное тепло — с немалым чувством юмора.

Хотя большинство продуктов Хобли приносил из дома, еда, которую Савийя готовила из них для маркиза, отличалась от всего, что ему приходилось пробовать прежде. В состав ее супов и рагу входили ягоды, грибы, душистые травы, крапива и дикорастущие овощи, которые она варила над костром в котелке, подвешенном на сделанном из веток треножнике.

— Почему все, что ты готовишь, получается гораздо более вкусным, чем та еда, которую предлагает мне мой высокооплачиваемый и знаменитый повар? — спросил ее как-то маркиз.

— Думаю, отчасти дело в тех травах, которые я добавляю к мясу или птице. Они очень свежие. Все, что ты сегодня ел, я собрала этим утром, — объяснила Савийя.

— Да, вкус получается совсем особый, — с удовольствием отметил маркиз.

— Цыгане почти не используют пряностей и кладут в еду очень мало соли, — добавила Савийя. — По правде говоря, единственная традиционная приправа, которую мы любим, — это дикий чеснок.

Иногда маркизу начинало казаться, что он похож на ребенка, который просит, чтобы ему «рассказали еще что-нибудь интересное». Он находил необычайное удовольствие, не только слушая рассказы Савийи, но и наблюдая за ней, пока она говорила.

«И дело не только в том, что она невероятно хороша собой», — думал он.

В то же время он видел, что любовь сделала Савийю еще прекраснее, чем прежде.

Сильный характер и своеобразная личность заставляли ее лицо сиять необычайным духовным светом — так что временами маркизу начинало казаться, что ее окружает особая атмосфера.

Вечерами, после того, как маркиз съедал ужин, который Савийя готовила для него, а Хобли, приготовив его ко сну, уходил домой, она садилась рядом с ним, и они молча смотрели сквозь открытую дверь кибитки, любуясь таинственным миром старинного леса, окружавшего их со всех сторон.

Вечерний ветерок тихо колыхал листву, временами раздавалось уханье совы. Какие-то мелкие зверьки шуршали в лесной подстилке… И больше никаких звуков — их окружала невероятная умиротворенность.

— Ты подарила мне настоящее счастье, — сказал как-то вечером маркиз, и Савийя почувствовала, что он глубоко растроган.

— Правда? — с робкой радостью переспросила она.

— Прежде я никогда не знал, что такое быть по-настоящему счастливым, — ответил он.

Он прижался губами к ее руке, зная, что прикосновение его губ к ее коже заставляет Савийю трепетать от внезапного восторга.

— Прежде я считал, что главное в жизни — не скучать, — добавил он. — Мне хотелось много смеяться, бывать на увеселениях, которые устраивали мои друзья. Но теперь мне хочется лишь одного: быть с тобой вдвоем.

— Может быть, если бы мы слишком долго оставались вместе, тебе это… надоело бы, — предположила она и голос ее чуть заметно дрогнул.

— Ты прекрасно знаешь, что это неправда! — возразил маркиз. — Прежде, когда я оказывался рядом с женщиной, к которой в тот момент не испытывал желания, то всегда чувствовал нетерпение и даже раздражение. — Снова поцеловав пальцы Савийи, он добавил: — А еще, наверное, мне страшно было остаться одному.

— А теперь?

— Теперь же, — ответил ей маркиз, — у меня такое чувство, словно передо мной распахнулся новый мир: мир открытий. И я открываю для себя не только новых людей, незнакомые мне места и вещи, но и самого себя, и тебя.

Савийя повернулась так, чтобы голова ее легла ему на плечо.

— Мой мир — это ты, — прошептала она.

Маркиз нежно обнял ее и прижал к себе.

Несмотря на то, что они сидели перед кибиткой в полной безмятежности, он ощущал, что Савийя чем-то сильно встревожена. Он хорошо научился без всяких слов понимать ее настроения и чувства и особенно легко определял те моменты, когда она начинала беспокоиться.

Сейчас ее тревожил завтрашний день и то, что могло произойти, когда он встретится лицом к лицу с Джетро и вышвырнет его из своего дома.

А вот маркиз не испытывал тревоги: им владело почти радостное возбуждение. Он чувствовал, что в его душе открылось нечто первобытно-жестокое, и это нечто рвалось к столкновению с его предателем — кузеном, предвкушая сладость мести. Он хотел расплатиться с Джетро за его попытки убийства.

— Почему ты тревожишься, дорогая? — спросил он у Савийи.

Она встала с табуреточки, на которой сидела рядом с маркизом, и опустилась на колени подле его кресла.

— Я ничего не могу с собой поделать, — ответила она.

— Ты встревожена как ясновидящая или как обычный человек?

Она потерянно улыбнулась:

— Ты же знаешь: с тех пор, как я всей душой полюбила тебя, я потеряла способность видеть твое будущее. Но я чувствую, что ты… в опасности. В остальном — любовь сделала меня слепой. Я больше не колдунья, я просто… женщина!

Маркиз рассмеялся.

— Только не надо говорить об этом таким трагическим тоном! — взмолился он. — Именно этого мне и хочется — чтобы ты была женщиной! Моей женщиной. Сейчас и навсегда!

С этими словами он встал с кресла и, обняв Савийю за плечи, заставил ее подняться на ноги. Взяв девушку за подбородок, он заглянул в ее глубокие, потемневшие от тревоги глаза, напоминавшие таинственные лесные озера.

— Доверься мне, — сказал он. — Я знаю, что нужно нам обоим.

А потом он начал целовать ее, и вскоре оба могли думать только о том восторге, который охватывал их обоих, унося в идеальный мир, где не было ни предательства, ни страха, ни обманов, ни опасностей. Там была одна только любовь!

И скоро, прижимая Савийю к себе, маркиз уже был уверен, что она дрожит в его объятиях не потому, что боится.

Готовясь лечь, он в последний раз жарко поцеловал ее и медленно проговорил:

— Мы проводим здесь нашу последнюю ночь. Но после завтрашнего дня мы уже никогда больше не будем разлучаться. Как только я освобожу мой дом от опозорившего наше имя Джетро и улажу все мои дела, мы уплывем отсюда на моей яхте.

С тихим вздохом Савийя спрятала разрумянившееся лицо у него на груди.

— Мы уплывем из Англии до конца лета, — пообещал маркиз, — а к тому времени, когда вернемся, все пересуды, сплетни и шум, которые поднимутся вокруг нас, уже будут забыты. Общество успеет найти какой-нибудь новый, более занимательный скандальный предмет для разговоров.

Он нежно погладил Савийю по голове, наслаждаясь прикосновением к шелку ее волос.

— Что бы люди ни говорили, они будут говорить это у нас за спиной, — добавил он. — И почему это должно нас волновать? Мы пересечем Ла-Манш и будем медленно плыть вдоль берегов Франции. Я собираюсь показать тебе Испанию, Савийя.

На мгновение его руки крепче сжались вокруг ее плеч. Немного помолчав, он сказал:

— Куда бы мы с тобой ни попали, для нас везде будет рай. Но мне хотелось бы, чтобы ты увидела золотые песчаные пляжи и великолепные дворцы этой страны.

— Всем будет странно, что ты путешествуешь с цыганкой, тихо сказала Савийя. — Испанские «ситанос» очень бедны. К ним относятся с презрением. На протяжении истории Испании все ее монархи их преследовали.

— Ты бывала в Испании? — спросил маркиз.

Савийя покачала головой.

— Тогда мы вместе будем узнавать новую страну.

Видя, что Савийю его слова не успокоили, маркиз мягко сказал:

— Мы с тобой начинаем новую жизнь, Савийя, — нашу совместную жизнь. Нельзя допускать, чтобы старые предрассудки проникли в нее, бросая тень на наше будущее.

Она горячо обвила руками его шею, притянув к себе его гордую голову.

— Я люблю тебя! — прошептала она. — Я так отчаянно тебя люблю! Ты знаешь, что твое счастье для меня дороже всего?

— А мое счастье состоит в том, чтобы всегда быть с тобой, — ответил он. — Нам с тобой предстоит сделать так много! Я хочу свозить тебя в Грецию, на острова в Средиземном море. Но не все ли равно, куда именно мы поедем? Ты держишь мое счастье в своих нежных ручках!

И в следующий миг он уже снова целовал ее, целовал так страстно, что она потеряла способность думать, могла только чувствовать, что стала частью своего любимого и что между ними нет никаких преград.

Маркиз удержал бы Савийю рядом с собой гораздо дольше, но она настояла на том, чтобы он как можно лучше отдохнул перед ожидавшим его на следующий день испытанием. В конце концов он неохотно уступил ее настойчивости, ушел в крошечную кибитку и лег в постель.

Спал он мирно и крепко, без сновидений, но с ощущением счастья, которое осталось с ним и после того, как он проснулся.

Савийя уже развела огонь, а вскоре явился Хобли, который принес свежих яиц, только что испеченный хлеб и кусочек золотистого масла из собственной маслодельни маркиза.

Старый камердинер помог маркизу одеться, пока Савийя готовила яичницу и варила кофе.

Когда маркиз спустился из кибитки по приставной лесенке, он увидел, что щеки Савийи разгорелись от жаркого костра. В своем красочном цыганском наряде она походила на героиню театральной пьесы и казалась слишком красивой, чтобы заниматься какой-то повседневной работой.

И в то же время ее яичница оказалась необычайно вкусной, — как всегда, девушка добавила в нее какие-то особые душистые травы. Маркиз решил, что такого вкусного завтрака он не ел никогда — в том числе и в своем собственном доме, в Рэкстон-хаузе.

— Скажите, Хобли, — спросил он, пока Савийя наливала ему вторую чашку кофе, — у мистера Джетро были какие-нибудь планы на сегодняшнее утро?

— Я точно знаю, что он встанет поздно, милорд, — ответил Хобли.

— Он вчера вечером много выпил? — уточнил маркиз.

— Очень много, милорд. Двое его приятелей уехали после полуночи, а третий отправлялся на почтовых в Лондон утром как раз в то время, когда я сам уходил из дома.

— Значит, мистер Джетро будет один?

— Да, милорд.

— Именно это я и хотел знать, — удовлетворенно заметил маркиз. — Вы приказали, чтобы нам приготовили лошадей.

— Они уже здесь, милорд, — заверил его Хобли. — Я оставил их ярдах в пятидесяти отсюда. Мне подумалось что грумам лучше не видеть кибитки.

— Очень разумно, — одобрил маркиз, довольный предусмотрительностью своего камердинера. — Ну, а теперь, Хобли, отправляйтесь. Найдите главного констебля и привезите его в Рэкстон-хауз. Мы встретимся там с вами через час. Этого времени вам хватит?

— Вполне, милорд.

Хобли повернулся было, чтобы идти, но остановился и сказал:

— Удачи вам, милорд! Все будут очень рады, когда вы снова окажетесь дома.

— Спасибо, Хобли.

Камердинер исчез, а маркиз снова принялся за еду. Он съел все, что приготовила ему Савийя. Его спокойствие свидетельствовало о том, насколько хорошо он умеет владеть своими эмоциями.

— Ты будешь осторожен? — вдруг спросила она так, словно все это время они вели беседу, а не завтракали в полном молчании.

— Ради тебя я буду осторожен вдвойне, — ответил маркиз. — Но, в конце концов, что Джетро может сделать? Он всему свету объявил, что я умер и что убила меня ты… Когда я объявлюсь в полном здравии и в твоем обществе, к его вранью могут отнестись только с тем презрением, какого оно заслуживает.

— Мне он кажется похожим на змею или крысу, — сказала Савийя встревоженно. — Я не могу поверить, что он так легко отступится от своей цели.

— Я принял решение, — сказал маркиз, — предоставить ему выбор. Либо я выдвину против него обвинения в том, что он пытался меня убить, либо он покинет Англию — и немедленно.

Немного помолчав, он добавил:

— Я бы предпочел, конечно, второй вариант. С точки зрения семьи было бы крайне неприятно, если бы дело пришлось предать огласке, и человек, носящий наше имя, предстал бы перед судом по обвинению в покушении на убийство.

— Мне очень жаль, что ты не послушал моего совета и не попросил Чарльза Коллингтона пойти сегодня с тобой, — вздохнула Савийя.

— Мне стыдно за то, как вел себя мой кузен, — ответил маркиз. — Чем меньше людей будут знать, что происходило, тем лучше.

— Да, я могу это понять, — неохотно признала Савийя.

— В истории нашей семьи было мало неприятных происшествий, удивительно мало. Моего отца и деда очень уважали — и здесь, в графстве, и в палате лордов, где оба играли значительную роль. Мне бы хотелось, чтобы после моей смерти обо мне отзывались не менее хорошо.

Только произнеся эти слова, маркиз увидел выражение лица Савийи и понял, что выразился неудачно: она явно подумала о том, что связь с нею не прибавит ему престижа.

Он успел поймать ее за запястье и не дал отвернуться.

— Не надо так на меня смотреть, дорогая, — сказал он. — Моя личная жизнь принадлежит мне одному и никого больше не касается. Я не позволю, чтобы кто-то в нее вмешивался. А на людях мы будем вести себя очень сдержанно.

Однако уже давая это обещание, он понимал, как трудно ему будет поселить Савийю в Рэкстон-хаузе так, чтобы об этом не узнал весь свет.

А еще он понимал, что никогда не пойдет на то, чтобы оскорбить ее, попытавшись устроить так, как устраивал своих прежних любовниц, находившихся на его содержании: тем он предоставлял небольшой дом в более скромной части аристократического лондонского района Мэйфер, где мог навещать их, когда ему было угодно.

Маркиз сознавал, что впереди у них немало трудностей, которые им придется преодолеть, но считал, что пока не следует заглядывать слишком далеко вперед, а думал о том, что предстоит сделать этим утром в отношении Джетро.

После того как он решит, что делать с Джетро, они с Савийей уедут за границу и вернутся только осенью. Вот тогда и настанет время решать проблемы, связанные с их отношениями.

Он попытался притянуть Савийю к себе, но она уклонилась от его объятий.

— Тебе надо собираться, — сказала она. — Через несколько минут пора будет ехать, так что заранее подумай о том, что скажешь своему кузену. Но следи за ним внимательно! Очень тебя прошу, будь все время начеку!

В ее голосе послышалось сдавленное рыдание, но маркиз не стал обращать на него внимания.

— Я уже говорил, что тебе следует довериться мне, — ответил он. — Я же воевал, Савийя, и давно знаю, что опасно недооценивать противника.

Лошади из конюшни маркиза, которых привел Хобли, были из числа его самых лучших. Помогая Савийе сесть в седло, он негромко сказал:

— Я давно мечтал посмотреть, как ты ездишь верхом!

По тому, как вспыхнули ее глаза, он понял, что она тоже в восторге от великолепных животных и от того, что снова держит в руках поводья.

Двое грумов, присматривавших за лошадьми, были изумлены, увидев маркиза. Когда он поздоровался с ними, то сразу почувствовал, что они искренне рады тому, что, вопреки всему ими слышанному, их господин все-таки жив.

У них были собственные лошади, когда маркиз в седло, они поскакали следом за ним и Савийей. Девушка решила, что их небольшой отряд заслуживает того, чтобы называться настоящей кавалькадой.

Проехав через лес, они вскоре оказались на территории поместья, в живописном парке.

В лучах утреннего солнца Рэкстон-хауз выглядел поистине великолепно: красные кирпичи, из которых были сложены его стены, контрастировали со сверкающими стеклами в мелких переплетах, причудливые крышечки над дымовыми трубами вырисовывались на фоне ярко-синего неба.

Подняв глаза к многоскатной крыше дома, Савийя заметила, что над ней развевается флаг Рэкстонов.

Проследив за направлением ее взгляда, маркиз тоже увидел этот флаг. Этот вызывающий штрих заставил его гневно нахмуриться и сжать зубы.

На флагштоке главного дома аристократа флаг поднимали только тогда, когда владелец находился в поместье. Джетро приказал поднять его, считая себя новым маркизом Рэкстоном.

Они проскакали через парк, вспугнув оленей, которые паслись под деревьями, а потом неспешно во двор, к главному входу.

Глядя на свой дом, маркиз подумал, что никогда он еще не был таким красивым.

За время его отсутствия успела распуститься сирень, светло-лиловая, пурпурная и белая. Красота ее тяжелых кистей соперничала с ярко-желтыми цветами и розовыми и белыми лепестками миндальных деревьев.

Нарциссы уже отцвели, но теперь раскрылись алые, розовые и фиолетовые цветы рододендронов и соседствующие с ними желтые азалии с их сладким ароматом.

«За обладание этой красотой стоит бороться», — сказал себе маркиз.

Он понял, что до последнего вздоха, до последней капли крови будет отстаивать свое наследие: нельзя допустить, чтобы Джетро и его пьяные распутные приятели уничтожили эту мирную красоту, составлявшую сердце Рэкстон-хауза.

Когда они остановились у парадной двери, Савийя беспокойно огляделась.

— Хобли нигде не видно! — встревоженно проговорила она. — Нам надо его подождать.

— Я никого ждать не собираюсь! — ответил маркиз.

По его голосу Савийя поняла, что он полон гнева.

Казалось, что как только он снова увидел свой дом, то вдруг с необычайной ясностью осознал, чего чуть было не лишился. И теперь то спокойствие, с которым он начал этот решающий день, сменилось глубокой яростью.

Он спешился и снял Савийю с седла.

Ей хотелось умолять его, чтобы он еще немного задержался и подождал главного констебля, однако она чувствовала, что ее слова окажутся бесполезными. Заставив себя промолчать, девушка пошла рядом с маркизом, который решительно зашагал вверх по лестнице, ведущей к парадным дверям.

Двери моментально распахнулись. Затянутые в ливреи лакеи с изумлением взирали на своего восставшего из мертвых господина, но дворецкий Берк радостно воскликнул:

— Ваша милость! Вы живы!

— Очень даже жив, — ответил маркиз.

— Мы все были уверены, совершенно уверены в том, что вы не могли умереть так, как нам сказали. Но мы испугались, очень испугались, когда вы не вернулись.

— А теперь я вернулся, — сказал маркиз. — Где мистер Джетро?

— В главном салоне, милорд. Он только что закончил завтракать.

Маркиз прошел через холл. Савийя неотступно следовала за ним.

Один из лакеев поспешил вперед, чтобы открыть дверь салона.

Джетро стоял в дальнем конце парадной комнаты прямо перед камином, и выражение его лица заставило Савийю содрогнуться от ужаса.

Он выглядел точно таким, каким впервые явился в ее видениях, когда она прочитала будущее маркиза и поняла, что его жизни угрожает серьезная опасность.

Темноволосый и длинноносый Джетро Рэкс мог бы считаться красивым мужчиной, если бы на его лице не отложилась печать невоздержанности. И кроме того, у него было просто отвратительное выражение лица: такое хитрое и злобное, что большинство людей старались держаться от него подальше.

У него были чересчур близко посаженные глаза, мрачно сверкавшие из-под густых, тяжелых бровей. Но самым неприятным в его лице был рот, вечно кривившийся в циничной усмешке.

В целом любому нормальному человеку с первого взгляда было понятно, что перед ним — весьма неприятная личность.

— Так ты вернулся! — проговорил Джетро резким, скрипучим голосом, не дав маркизу сказать ни слова. — Я видел, как ты едешь через парк, так что был готов тебя приветствовать, милый кузен!

Маркиз вышел на середину салона.

— Как ты смел устроить такое! — сказал он медленно. Несмотря на клокотавший в нем гнев, он прекрасно владел собой и голос его звучал ровно. — Ты уже три раза пытался меня убить, Джетро, и три раза у тебя ничего не получилось. Мое терпение кончилось!

— Да, ты родился под счастливой звездой! — ответил Джетро Рэкс, и ему каким-то образом удалось превратить эти слова в оскорбление. — Любой другой давно бы уже погиб, как должен был погибнуть ты в одном из тех «несчастных случаев», которые я тебе устроил, а ты сумел остаться в живых!

— Да, я остался жив, — подтвердил маркиз, — и больше никаких несчастных случаев не будет.

— Ты, значит, надеешься помешать мне стать твоим наследником? — спросил Рэкс. — Но я не сдался, кузен Фабиус, я еще не сдался!

На это маркиз гневно бросил ему:

— Боюсь, что твои заговоры и покушения, какими бы хитроумными они ни были, изрядно мне надоели, и я больше не намерен с ними мириться. И поэтому я намерен выдвинуть тебе ультиматум, Джетро.

Его кузен расхохотался — и смех этот прозвучал очень и очень неприятно.

— И что же ты мне предложишь? — насмешливо осведомился он. — Повесишь меня на виселице или заточишь в подземелье своего замка?

— Я не сделаю ни того, ни другого, — ответил маркиз. — Либо ты предстанешь перед судом по обвинению в покушении на убийство и лжесвидетельстве, либо согласишься на добровольное изгнание и уедешь из Англии. Я назначу тебе щедрое содержание, Джетро, при условии, что твоя нога больше не ступит на британскую землю.

Джетро Рэкс снова захохотал.

— Хорошо придумано, Фабиус! — воскликнул он. — Типичное «джентльменское соглашение»! И ты надеешься, что я изберу именно такой вариант, потому что это позволяет избежать неприятного для семьи скандала.

— Хоть раз в жизни мы с тобой придерживаемся одного мнения, — сказал маркиз.

— И ты действительно рассчитывал, — продолжал Рэкс, и теперь его голос звучал мягко, став из-за этого еще более страшным, — что я соглашусь уехать за границу и оставить тебя и твою любовницу-цыганку владеть здесь всем?

Маркиз возмущенно выпрямился.

— Изволь не упоминать Савийю, Джетро, — резко сказал он. — Ты и так уже достаточно опорочил ее имя.

— Ты что, действительно хочешь сказать, что я Джетро Рэкс, мог опорочить какую-то цыганку?

— Я уже сказал тебе, — повторил маркиз, — о Савийи мы говорить не будем. Давай ограничимся твоей дальнейшей судьбой.

Савийя пристально наблюдала за Рэксом и обратила внимание, что он стоит перед маркизом, словно солдат перед командиром: очень прямо, заложив руки за спину. Этот негодяй не лишен был некой отваги, которую унаследовал от своих славных предков.

Девушка была уверена, что этот человек не склонится перед обстоятельствами, не признает себя проигравшим. Даже его поза говорила о намерении сражаться до последнего — как это сделал бы и его противник, маркиз.

Пусть Джетро и был порочен и злобен, но в его жилах текла благородная кровь, и, как бы ни складывалась его судьба, трусом он не был.

— Мне нужен твой ответ, — настойчиво повторил маркиз.

В его голосе звучала стальная решимость: казалось, его терпению приходит конец.

— Сейчас ты получишь мой ответ, — отозвался Рэкс, — и дам я его очень ясно и недвусмысленно, кузен Фабиус, так, чтобы никаких ошибок быть не могло. Ты всегда презирал меня. Ты всегда смотрел на меня сверху вниз, всегда давал мне понять, что я — мелкая сошка, что со мной не надо считаться. Но теперь, наконец, я могу взять над тобой верх!

Маркиз молча приподнял брови, показывая кузену, что не понимает, о чем тот говорит. Распаляясь все сильнее, Рэкс продолжал свою тираду:

— Ты сейчас умрешь, Фабиус, чего я уже давно пытаюсь добиться. Лучше пусть это произойдет сейчас, потому что так свет будет считать, что ты умер благородной смертью, вполне в духе наших семейных традиций!

— Не знаю, о чем это ты говоришь, — сказал маркиз. — Прекрати нести чепуху и отвечай на мой вопрос. Я хочу знать, намерен ли ты предстать перед судом или уедешь за границу.

— Я не намерен делать ни того, ни другого! — ответил Джетро. — Я останусь здесь и буду наслаждаться жизнью в качестве шестого маркиза Рэкстона.

С этими словами он вынул из-за спины руки — и Савийя негромко вскрикнула.

В руках у Джетро оказались два пистолета, которые он навел на маркиза.

— Если ты меня убьешь, — презрительно бросил маркиз, — тебя повесят, как убийцу.

— Напротив, — возразил Джетро, — будет доказано, что я убил тебя, защищая свою жизнь. — Он отвратительно хихикнул. — Ты отлично мне подыграл, дорогой мой Фабиус. Слуги видели, как ты приехал, так что они, конечно, дадут клятвенные показания о том, что, стремительно поднимаясь по ступеням Рэкстон-хауза, ты был полон желания отомстить мне. Они наверняка слышали наш разговор… Так что же может быть естественнее того, что мое нахальство заставило тебя потерять самообладание и выстрелить в меня из твоего собственного дуэльного пистолета?

В его голосе было столько яда, что Савийе показалось, что она не может пошевелиться. Ей даже дышать было трудно — ужас тисками сжал горло.

Теперь девушке стало ясно, как неразумно было являться в Рэкстон-хауз безоружными, не имея никакой защиты против человека, более опасного, чем присланная им кобра, и более мстительного, чем загнанная в угол крыса.

— Сейчас ты думаешь, — презрительно насмехался над маркизом Рэкс, что твоя цыганская шлюшка сможет дать против меня показания. Не заблуждайся, пожалуйста. Никто не поверит словам цыганки, если они будут противоречить утверждениям шестого маркиза Рэкстона!

Теперь его голос был полон злобного торжества. Сделав небольшую паузу, он продолжил:

— Ты мне угрожал, Фабиус. Этого никто не сможет отрицать. К сожалению, ты не счел нужным иметь при себе средства, которые помогли бы тебе осуществить твои угрозы. Таким образом, мой план сработает, это очевидно.

Он улыбнулся улыбкой игрока, в руках у которого собрались все козыри.

— Я заявлю суду, что ты начал мне угрожать, Фабиус. А когда я отказался пойти на твои дикие требования, ты попытался меня убить. Вот этот пистолет, из которого уже был сделан выстрел, окажется у тебя в руке. Защищая свою жизнь, я ответил на твой выстрел и, поскольку я, конечно, более меткий стрелок, чем ты, то и оказался победителем нашего неожиданного поединка!

Рэкс явно наслаждался, предвкушая убийство беззащитного противника.

А потом он медленно начал поднимать пистолет, который держал в правой руке, наводя его на голову маркиза. Поглощенный предстоящим мигом торжества, он не обращал внимания на то, что происходит за спиной у маркиза — а там вдруг возникло какое-то стремительное движение.

Пока палец Джетро медленно начал нажимать спусковой крючок, в воздухе яркой молнией промелькнул стальной клинок, который впился ему прямо в горло.

Движение было настолько быстрым, что маркиз едва успел понять, что произошло.

Джетро Рэкс пошатнулся и завалился на спину. При этом раздался оглушительный выстрел, и пуля, вылетевшая из пистолета, разнесла лепной потолок над их головами.

Несколько мгновений потрясенный маркиз не мог пошевелиться. Он еще не до конца опомнился, когда позади него раздались поспешные шаги довольно грузного человека.

Маркиз повернул голову.

— Полковник Спенсер! — изумленно проговорил он.

— Счастлив видеть вас невредимым, Фабиус.

Главный констебль, немолодой джентльмен с весьма внушительной внешностью, выглядел очень встревоженным.

— Вы слышали все, что здесь говорилось? — спросил маркиз.

— Я пытался решить, что мне следует делать, — объяснил полковник Спенсер. — У меня было сильное опасение, что, если бы я в тот момент неожиданно вошел в комнату, Джетро расправился бы с вами раньше, чем намеревался.

— Это я метнул кинжал, который его убил, — быстро сказал маркиз.

При этом он крепко сжал пальцы Савийи, давая ей сигнал, чтобы она не пыталась ему противоречить.

— Это было актом самозащиты, — понимающе отозвался главный констебль. — Поэтому совершенно не важно, в чьих руках оказалось оружие.

— Спасибо, полковник, — с благодарностью сказал маркиз. — Мне бы не хотелось, чтобы моя… будущая супруга была вовлечена в дальнейшие неприятности.

Когда он произнес эти слова, то почувствовал, что Савийя напряженно замерла.

— Я обязательно принесу вам мои поздравления, Фабиус, — пообещал главный констебль, — но в более подходящей для этого обстановке. А сейчас мне надо выполнять мой долг.

— Я все понимаю, — ответил маркиз. — Желаете чтобы я вызвал прислугу?

Главный констебль подошел к неподвижному телу Джетро Рэкса и посмотрел на него.

Не было никаких сомнений в том, что он мертв. Из глубокой раны в шее кровь уже почти не текла. Из открытого рта тоже набежала лужица крови.

Глядя на кинжал, маркиз подумал, что Савийя совершила блестящий бросок. Оружие вонзилось в горло Джетро в самом уязвимом месте, а глубина раны свидетельствовала о том, насколько гибкой кистью был послан этот смертоносный клинок.

— Мне очень жаль, что жизнь вашего кузена закончилась таким образом, — негромко проговорил главный констебль. — Я знал вас обоих еще детьми. Пока вы росли, то казалось, были очень дружны!

— Да, так оно и было, — подтвердил маркиз. — Но когда мы повзрослели, Джетро начали терзать ревность и зависть. Ему так отчаянно хотелось оказаться на моем месте!

— Хобли уже рассказал мне, — сказал полковник Спенсер, — что были и другие покушения на вашу жизнь.

— Вы были другом моего отца, полковник, — тихо произнес маркиз. — Не могли бы вы сделать так, чтобы этому делу не придавалась слишком большая огласка?

— Я сделаю все, что смогу, — пообещал тот. — Поскольку я лично присутствовал при гибели Джетро, суду будет вполне достаточно моих собственных показаний. Я намерен говорить, что это была дуэль, которая прошла по всем законам чести. Юридических формальностей будет очень немного.

— В случае поединка принято, чтобы тот, кто остался в живых, на несколько месяцев уезжал за границу. Именно это я и намереваюсь сделать, — сказал маркиз.

— Очень разумно, — одобрил его решение полковник Спенсер. — А теперь советую предоставить все мне, Фабиус. Как старый друг вашей семьи, я могу пообещать, что полная правда обо всем, что произошло между вами с Джетро, не выйдет за пределы этих стен.

— Спасибо вам, полковник, — сказал маркиз. — Я не сомневался, что могу на вас положиться и встречу полное понимание.

Он протянул руку старому другу своего отца. Когда они обменялись теплым рукопожатием, главный констебль сказал:

— Больше всего мне хотелось бы, Фабиус, чтобы вы заняли в делах графства место вашего отца. Я понимаю, что молодому человеку, сыгравшему столь блестящую роль в недавней войне, хочется некоторое время развлечься, а это можно делать только в Лондоне. Но здесь вас ждут серьезные дела.

Глядя прямо маркизу в глаза, он добавил:

— Теперь, когда, как я слышал, вы получили новые земли по соседству с вашими, я надеюсь, что вы больше времени станете проводить в Рэкстон-хаузе.

Маркиз понимал, что в словах главного констебля скрывается гораздо более глубокий смысл, чем могло показаться на первый взгляд. Хотя полковник Спенсер не упомянул имени Савийи и даже не взглянул при этом в ее сторону, он наверняка в первую очередь имел в виду именно ее.

В то мгновение, когда Джетро пошатнулся и упал, мгновенно умерев от удара кинжалом, маркиз вдруг ясно осознал, что в его жизни Савийя может занимать только одно место и что это место его законной супруги.

Она не только в третий раз спасла ему жизнь, — защищавшая его, она убила человека!

Осознав все это, маркиз вдруг заметил, что Савийи рядом с ним уже нет, она незаметно исчезла! Он осмотрелся, а потом решил, что, возможно, ей не хотелось смотреть на мертвое тело Джетро, и она ушла искать преподобного отца.

Главный констебль тем временем уже прошел к дверям, и маркиз вышел следом за ним в холл. Там полковник сразу же начал отдавать Берку распоряжения относительно того, что следует делать с телом Рэкса.

Маркиз направился было в сторону библиотеки, но потом спросил у оказавшегося рядом лакея:

— А где мисс Савийя?

— Она ушла, милорд.

Маркиз с изумлением посмотрел на слугу, а потом стремительно бросился через холл к дверям и сбежал по ступеням во двор.

У самых ступеней стоял экипаж главного констебля. Рядом с ним Хобли разговаривал о чем-то с кучером полковника Спенсера.

Увидев маркиза, камердинер направился к нему.

— Где мисс Савийя? — во второй раз повторил свой вопрос маркиз.

— Она вышла отсюда примерно минуту назад, милорд. Взяла лошадь, на которой я приехал от полковника Спенсера, и поскакала к лесу.

— Немедленно приведите мне из конюшни коня! — резко приказал маркиз одному из лакеев, который вышел из дома следом за ним и стоял на ступенях, ожидая приказаний.

Слуга бросился выполнять приказ, а Хобли, взглянув на своего любимого господина, не смог задать ни одного вопроса из сотни крутившихся у него на языке.

Камердинер понял, что маркиз чем-то глубоко встревожен, и с озабоченным выражением лица направился в дом, чтобы самому узнать все, что там только что произошло.

Через несколько минут томительного ожидания появился один из грумов конюшни, сидя верхом на любимом черном жеребце маркиза.

Подъехав к парадному входу, грум спешился, а маркиз чуть ли не одновременно стремительно взлетел в седло.

Не сказав никому ни слова, он галопом помчался через парк, направляясь к лесу.

Он был полон самых дурных предчувствий, и сердце его сжимала ледяная рука страха.

Глава седьмая

Маркиз погонял коня, стараясь поскорее добраться до леса. При этом он лихорадочно соображал, сможет ли отыскать цыганский табор Савийи и в каком месте тот может оказаться.

Он припомнил: Савийя говорила, что они поменяли место стоянки, когда после неудачного покушения Джетро отправил своих людей его разыскивать.

Хотя маркиз понимал, что пятьдесят человек надолго спрятать невозможно, лес был настолько велик, что поиски могли занять несколько дней — если ему не будет сопутствовать особая удача.

Его преследовала мысль о том, что Савийя с самого начала планировала оставить его, как только он будет достаточно здоров и перестанет нуждаться в ее уходе.

Он знал, что она очень остро сознавала все различия и преграды, которые существовали между ними: с ее умом нельзя было не понимать, какими будут последствия его союза с цыганкой, — как ясно понимал это и сам маркиз. Они происходили из двух разных миров, — и оба мира должны были их отвергнуть.

Савийя была настолько чутка, и их сердца и души находились в такой тесной связи, что маркиз ни на секунду не сомневался в том, что ей известно, как он беспокоится относительно всех проблем, которые вызовет их совместная жизнь. А в случае брака трудности будут еще более серьезными — не только с его точки зрения, но и с точки зрения самой Савийи.

Маркиз понимал, что Савийя была совершенно искренна, когда призналась ему, что для цыгана нет ничего страшнее, чем изгнание из табора.

Цыганское сообщество было очень тесным, а от остальных людей они держались особняком, — изгнание для них было таким же серьезным наказанием, каким для католика становилось отлучение от церкви.

Брак между цыганкой и горджио осуждался всеми таборами, в которых придерживались старинных обычаев ромов и жили, не смешиваясь с другими народами.

Когда-то Савийя рассказала маркизу, что хотя в некоторых исключительных случаях такой брак и не влек за собой изгнания, нарушитель закона, неважно, мужчина или женщина, терял право называть себя цыганом.

— Иногда, — добавила она, — это распространяется на всю семью и потомков виновного.

— Но это же несправедливо, жестоко! — возмущенно воскликнул тогда маркиз.

— Это хуже смерти! — тихо откликнулась Савийя.

Вспоминая этот разговор, маркиз был уверен: Савийя решила бежать из-за того, что он сказал главному констеблю о своем намерении сделать ее своей супругой.

— Я люблю тебя! — сказал он Савийе как-то в один из вечеров, когда она сидела у двери кибитки, а он наблюдал за ней, полулежа в постели на высоко взбитых подушках.

При этих словах в глазах девушки вдруг вспыхнул огонь, осветивший все ее лицо и сделавший его ослепительно прекрасным.

Тогда он спросил:

— А что такое любовь, Савийя? До этого дня я этого чувства не знал!

Она посмотрела куда-то вдаль, и на лице ее появилось серьезно-сосредоточенное выражение. Маркиз понял, что она пытается найти разумный и убедительный ответ на его вопрос.

Помолчав несколько минут, она сказала:

— Я думаю, что любовь — это такое чувство, когда другой человек становится для тебя настолько важным, что о себе уже не вспоминаешь. Ты сам почти перестаешь существовать, потому что вся твоя жизнь — в другом человеке.

Тут она повернулась к маркизу и с сияющими, как звезды, глазами закончила свою мысль:

— Ты живешь любимым… и готов за него умереть.

— И именно такое чувство ты испытываешь ко мне? — спросил потрясенный маркиз.

Савийя встала, вошла в кибитку и опустилась на колени подле его постели.

— Ты знаешь, что именно такое. Мне нужно одно: чтобы ты был счастлив.

— Я буду счастлив, пока ты со мной.

Тесно прижав ее к себе, он вдруг с неожиданной проницательностью почувствовал, что Савийя не принадлежит ему полностью и безоговорочно: какая-то частичка ее души оставалась от него закрытой.

Между ними оставалась некая преграда, какая-то недоговоренность, которую он ощущал подсознательно, не мог объяснить. И вот теперь он с отчаянием понял в чем было дело.

«Как мне убедить ее, — спрашивал он себя, — что в мире нет ничего важнее нашей любви, нашей потребности быть вместе?»

Он вспомнил, как прежде никогда не верил в то, что сможет когда-нибудь полюбить. Ему было непонятно, как это для Юдит любовь вдруг стала важнее герцогского титула и места на самой вершине аристократического общества.

Она отказалась от возможности стать герцогиней ради какого-то американца, чей образ жизни совершенно не походил на все, к чему она привыкла. Между ними не могло быть ничего общего — кроме взаимной любви.

Нет! Тогда он никак не мог этого понять.

Он, пожалуй, даже посмеялся бы над всеми, кто мог настолько отдаться своему чувству, что готов был поменять всю свою жизнь, забыть свое прошлое и все, что оно значило для настоящего. Ведь все это делалось ради чувства столь неуловимого, что люди даже не могли его объяснить!

«Вот теперь мне совсем не хочется смеяться!» — почти с яростью сказал себе маркиз.

Ему необходимо было отыскать Савийю, но он чувствовал, что время его истекает.

Если, как он подозревал, цыгане готовятся уехать, если они перекочуют из этих мест, то сможет ли он когда-нибудь снова найти свою любовь?

Ее племя — кочевники, странники. Многовековые преследования научили их скрываться, исчезать в лабиринтах лесов и гор, холмов и долин, так что их становилось почти невозможно отыскать.

Стараясь ехать как можно быстрее, маркиз объезжал толстые стволы деревьев, пока не подъехал к тому укромному месту, где его прятали в течение трех недель.

Сердце у него болезненно сжалось: кибитки на месте больше не было!

Причудливо расписанная кибитка Савийи, в которой он впервые в жизни узнал, что такое настоящая любовь, настоящее счастье, исчезла с того места, где стояла еще этим утром.

Отчаяние уже готово было поглотить его, когда он вдруг понял, что кибитку передвинули совсем недавно и на лесной подстилке должны были сохраниться следы колес.

Он начал пристально всматриваться в землю, но задача оказалась нелегкой. Кругом не было ни высокой травы, ни нежного мха, ни низкого кустарника, на которых колеса кибитки должны были бы оставить следы в виде сломанных или примятых растений.

Поворачивая и кружа, напрягая глаза, пытаясь высмотреть какие-то следы, которые могли привести его к Савийе, маркиз проблуждал по лесу около получаса, пока, наконец, чуть заметная колея, которую он несколько раз терял и находил снова, не вывела его на открытое место.

Он понял, что именно на этой поляне прежде стоял табор — до того, как Джетро попытался его убить и Савийя спасла ему жизнь, а цыганам пришлось поменять место стоянки. На земле виднелись места кострищ, но пепел был давно холодный.

Было совершенно ясно, что отсюда табор ушел уже довольно давно: на поляне уже начали разрастаться трава и лесные цветы, скрывая следы пребывания людей.

Но именно здесь маркиз наконец увидел ясный след! Колея стала хорошо заметной.

Он понял, что след ведет его в глубину леса, покрывавшего всю южную часть его поместья. Местами эта древняя чаща становилась почти непроходимой.

«Именно туда и должны были переселиться цыгане, когда им понадобилось спрятаться», — подумал он.

Отыскав между деревьями узкую тропу, маркиз решил, что ее ширина как раз позволила бы провезти по ней кибитки.

Маркиз последовал по заросшей дороге, все время думая о том, что должен спешить: если он потеряет время, Савийя может исчезнуть из его жизни навсегда.

При этой мысли его охватила острая боль, и он понял, что никак не может потерять ее — вместе с нею он потеряет и свою жизнь.

Его привлекала в Савийе не только ее необычайная красота. Дело было в том, что они были частью одного целого.

Теперь маркизу стало понятно, почему все предыдущие годы своей жизни он страдал от одиночества, даже когда находился в обществе других людей. Он был неполным существом, он был ущербен. Только Савийя, появившись в его жизни, дополнила его душу — так же, как он стал дополнением ее души.

«Я люблю тебя! — кричал он про себя. — Ах, дорогая моя, неужели ты не поняла, как сильно я тебя люблю?! Как ты могла сделать со мной такое?»

Он продолжал ехать по узкой лесной дороге, временами почти отчаиваясь. Иногда ему начинало казаться, будто он бесцельно кружит по одним и тем же местам и все время возвращается туда, откуда начал свой путь.

А потом неожиданно — настолько неожиданно, что это стало для него чуть ли не потрясением, — он отыскал их!

Кибиток оказалось восемь, и почти все были гораздо больше и причудливее той, в которой его прятала Савийя. А еще маркиз совершенно ясно увидел, что они собираются тронуться в путь.

Лошади уже были запряжены, некоторые из цыган сидели на козлах, держа в руках вожжи, другие продолжали складывать палатки и прятать в кибитки многочисленные вещи.

Мужчины и женщины в экзотических костюмах переговаривались между собой на своем языке, пока не заметили маркиза. На поляне внезапно воцарилась полная тишина.

Он остановил коня, и к нему повернулось множество смуглолицых людей, чьи темные глаза рассматривали его с тревогой и подозрительностью.

Несмотря на душевное смятение, маркиз заметил, что цыгане исключительно необычные, но очень красивые люди: темноволосые, темноглазые, скуластые. Маркиз решил, что замечает во многих лицах типично русские черты.

Среди них были ребятишки с милыми округлыми личиками и огромными, как у оленей, глазами и старухи с красными платками на головах и гигантскими золотыми кольцами, свисающими с мочек ушей.

Маркиз заставил своего жеребца сделать еще несколько шагов.

— Я хотел бы, — сказал он, — поговорить с вашим вайдой.

Мужчина, к которому он обратился с этим вопросом, ничего не ответил, только махнул рукой по направлению к дальней стороне вырубки.

Направив своего коня в ту сторону, маркиз увидел там большую кибитку, украшенную богаче, чем все остальные. У ее входа, явно не замечая его приближения, стоял высокий мужчина, разговаривавший с Савийей.

Мужчина заметил его первым, а потом обернулась и Савийя. Маркиз увидел, как в первое мгновение ее лицо просияло счастьем. Но уже в следующий миг выражение счастья померкло, словно на ее лицо набежала мрачная тень.

Маркиз подъехал к ним и спешился.

Оказалось, что вайда-калдераш почти так же высок ростом, как и маркиз. По тому, как он держался и как был одет, сразу становилось ясно, что это — предводитель табора.

На нем была ярко-синяя куртка и очень высокие сапоги. Впереди на куртке в несколько рядов были нашиты золотые пуговицы, а на шею была надета тяжелая золотая цепь с многочисленными подвесками.

Маркиз уже слышал от Савийи, что посох вайды называется «баре эсти робли рупуи» и представляет собой некое воплощение королевского скипетра.

Он был изготовлен из чистого серебра, а рукоятку в форме восьмиугольника украшала красная кисточка. На посохе был выгравирован «семно», знак цыган, состоявший из пяти освященных традицией фигур.

Маркиз протянул ему руку.

— Я — маркиз Рэкстон, а вы, насколько я понимаю, — отец Савийи.

— Я ждал вас, — сказал вайда.

— И тем не менее собирались уезжать? — резко спросил маркиз.

При этом он посмотрел на Савийю, и в обращенном к нему взоре прочел мольбу, словно ей было очень важно, чтобы он понял, почему она хотела скрыться от него.

— Что вам от нас нужно? — спросил вайда. — Мы благодарны вам за приют в ваших лесах. Но теперь нам пришло время снова отправляться в путь.

— Я пришел, — негромко сказал маркиз, — просить вашего разрешения взять в жены вашу дочь, Савийю.

— Вы готовы на ней жениться?

В голосе вайды не слышно было удивления. Он пристально вглядывался в лицо маркиза, словно хотел прочитать там все о его характере и личности и тем самым найти ответ на его вопрос.

Вайда держался с таким достоинством, что его оценивающий взгляд не казался непочтительным. Это был просто способ узнать человека — как мужчина мужчину, не обращая внимание на положение в обществе или национальность.

— Нет! — воскликнула Савийя прежде, чем ее отец успел заговорить. — Нет! Это невозможно!

Она говорила страстно, убежденно.

Но в следующую секунду вайда что-то резко и властно сказал ей на своем языке.

Маркиз не понял слов, но смысл того, что он говорил, был очевиден.

Вайда делал Савийе выговор, напоминая, что ей не подобает ничего говорить. Савийя понурила голову.

— Извини, отец, — сказала она по-английски.

— Мы это обсудим, — сказал вайда маркизу. — И я желаю, Савийя, чтобы ты слышала то, что я собираюсь сказать.

С этими словами вайда обошел маркиза и обратился к своим соплеменникам.

Очевидно, он сказал им, что они еще на некоторое время задержатся в этом месте, потому что все цыгане, которые с нескрываемым любопытством прислушивались к разговору маркиза с их вайдой, повернулись и принялись распрягать лошадей.

Женщины снова начали разжигать костер в центре вырубки, — к этому времени огонь в нем уже почти совсем догорел.

Вайда жестом пригласил маркиза к своей кибитке, а Савийя принесла стул и поставила его рядом со входом.

Вайда уселся на верхнюю ступеньку, а Савийя опустилась на траву у его ног.

Маркиз попытался встретиться с ней взглядом, безмолвно уверить ее в том, что ей ничего не нужно бояться, но она так и не поднимала головы, которую понурила после упрека отца. Ее глаза были устремлены вниз, на траву.

Она казалась не менее прекрасной, чем всегда, но печальной и потерянной. Больше всего маркизу хотелось сейчас обнять ее и притянуть к себе.

Он знал, что ей очень больно и грустно. Но в то же время ей не удалось спрятать от маркиза внезапного сияния, которое зажглось в ее глазах в ту минуту, когда она увидела, как он подъезжает к ним.

Один из цыган подошел к вайде, и маркизу предложили бокал вина, который он с благодарностью принял.

Вино было красным и очень неплохого качества. Маркиз решил, что цыгане, по-видимому, привезли его с собой из своих скитаний по Европе.

Лошадей распрягли и увели от кибитки. Когда поблизости не осталось других членов табора, которые могли бы услышать их разговор, вайда серьезно спросил:

— Вы желаете жениться на Савийе?

— Я хочу, чтобы она стала моей женой, — ответил маркиз.

Он заметил, что при этих словах Савийя затрепетала, но она по-прежнему не поднимала головы.

— Я знал, что это станет судьбой Савийи, — медленно проговорил вайда.

Маркиз взглянул на него с немалым удивлением. Такого ответа он никак не ожидал.

Вайда был благообразным мужчиной лет пятидесяти. Лицом худощавый, с острыми скулами, обтянутыми кожей. Маркиз решил, что в юности отец Савийи должен был выглядеть очень привлекательно. И, наверное, даже тогда его окружала атмосфера властности: он был человеком, рожденным для того, чтобы вести за собой других, возможно, даже править другими.

— Полагаю, Савийя уже объяснила вам, — продолжил разговор вайда, — что мы, калдераши, не только кузнецы. Мы обладаем также познаниями в колдовстве. Именно эти познания и привели меня сюда.

— Вы хотите сказать, — переспросил изумленный маркиз, — что вы при помощи ясновидения узнали, что Савийя встретится со мной и мы полюбим друг друга?

— Упрощенно можно сказать и так, — согласился вайда.

Он неплохо владел английским, но говорил с очень заметным акцентом.

— Значит, вы даете мне ваше разрешение? — осведомился маркиз.

— Сначала я должен рассказать вам нечто, — ответил цыган. — Нечто, что я намеревался рассказать Савийе, когда она захочет выйти замуж.

Савийя подняла голову, и маркиз увидел, что на ее лице отразилось удивление.

— Вам известно о нашем народе далеко не все, — продолжал вайда, по-прежнему обращаясь к маркизу, — но от Савийи вы наверняка узнали, что при обычных обстоятельствах ни одной девушке — цыганке не позволено было бы вести себя так, как вела себя в эти последние несколько недель она. Сначала она приходила в ваш дом читать книги, а потом постоянно находилась в вашем обществе.

— Я не могла этого понять, отец, — призналась Савийя.

— Тебе было позволено так себя вести, — объяснил ей вайда, — потому что я знал, Савийя: это твой единственный шанс найти себе мужа; иначе тебе пришлось бы остаться одинокой!

Савийя пришла в полное недоумение и не сдержала изумленного возгласа:

— Но почему?!

— Потому что я не мог бы дать разрешения на твой брак с каким-нибудь цыганом нашего племени, как, впрочем, и с любым настоящим ромом! — решительно объявил вайда.

У Савийи был совершенно ошеломленный вид. Маркиз пристально смотрел на предводителя цыган, внимательно слушая его слова.

— Мне надо рассказать вам одну историю, — повторил вайда.

Когда цыган начал свое повествование, то маркиз обратил внимание на то, как он великолепно владеет словом: подобного красноречия трудно было ожидать от представителя его племени, пусть даже он и был главой табора.

Возможно, его венгерское происхождение позволяло ему не только владеть даром красноречия, но и говорить, как человеку культурному и образованному, пожившему жизнью, которая разительно отличалась от быта обычных цыган.

А еще, очевидно, в его словах присутствовало некое волшебство, благодаря которому его история приобретала для слушателей особую реальность.

* * *

Зиндело был сыном вайды калдерашей в Венгрии, и их табор находился под покровительством одного знатного венгра-аристократа. Цыганская музыка пользовалась немалым признанием, так что отношение к ним уважительным.

Они были богаты. Они считались частью местного населения. А Зиндело пользовался славой одного из красивых мужчин в стране.

Ему улыбались важные дамы, но он очень гордился своей цыганской кровью и не искал возлюбленных вне своего народа.

Тем не менее до двадцати одного года он так и не встретил ни одной девушки, на которой ему захотелось бы жениться, и отвергал все предложения отца, считавшего, что его сыну пора обзавестись семьей.

Именно в это время венгерский аристократ, на землях которого стоял их табор, получил от русского царя необычный подарок: для выступлений в его личном театре прибыло из России несколько танцоров.

В честь их приезда был устроен праздник, и все светское общество Венгрии съехалось в поместье аристократа, чтобы насладиться искусством русских актеров.

Большинство танцоров выступали раньше в императорском балете, но царь включил в их число и несколько исполнителей цыганских песен и танцев.

Среди них оказалась молодая танцовщица по имени Груша. Зиндело полюбил ее с первого взгляда, а она полюбила его.

Они поженились, и Груша не вернулась в Санкт-Петербург. Их табор долго кочевал по Венгрии, Румынии и Австрии: Зиндело, ставший вайдой, хотелось показать жене множество прекрасных уголков Европы, которую та совсем не знала.

А когда калдераши оказались в Германии, где их начали понемногу притеснять, Зиндело принял решение, что им следует поехать в Англию.

Они отправились на побережье и нашли корабль, который готовился отплыть в Абердин.

Человек тридцать из всего табора, в основном молодежь — любители приключений вроде самого Зиндело, решили, что им хочется посмотреть Шотландию, а оттуда проехать на юг, пересечь Англию и потом снова вернуться на континент.

Путешествие обещало быть прекрасным, но, к сожалению, плаванье оказалось очень нелегким.

К этому времени Зиндело и Груша были женаты уже почти три года, а ребенку, который родился у них еще до отъезда из Венгрии, исполнилось полтора года.

Цыганские дети славятся крепким здоровьем, но малышка Савийя заболела во время плаванья, да и ее мать тоже испытывала сильное недомогание.

Корабль чуть не потерпел крушение, и, хотя Зиндело наслаждался бурной стихией, он не мог не заметить, что его жена, которая прежде никогда не бывала в море, испытывала немалые страдания — не только из-за морской болезни, но и потому, что страшно тревожилась за их малютку.

К тому моменту, когда корабль пристал в Абердине Груша впала в полную прострацию.

Она всегда была легко возбудимой и нервной, а долго прожив в России, она стала склонной к меланхолии и подавленности, не свойственным другим женщинам. К тому моменту, когда цыгане ступили на шотландскую землю, Зиндело был отчаянно встревожен состоянием жены и ребенка.

Во время плаванья малышка отказывалась от еды и питья и поэтому страшно похудела и ослабела.

Груша безумно тревожилась и настолько сильно переживала за ребенка, что у нее начался жар.

Они разбили лагерь неподалеку от берега моря. Воздух был прохладный, но бодрящий, и вскоре остальные цыгане почувствовали себя лучше и начали живо интересоваться всем, что видели вокруг.

На болотистых равнинах водилось огромное количество всякой дичи, так что, когда над кострами забулькала горячая похлебка со свежим мясом, все снова принялись смеяться и петь.

Но Груше становилось все хуже, а малютка слабела.

— Как-то вечером я сидел около нашего шатра, погруженный в глубокое отчаяние, — рассказывал вайда. — И тут ко мне подошел один цыган и сказал, что со мной хочет поговорить какая-то женщина.

Она стояла в густой тени, под деревьями, и явно старалась держаться подальше от света, который отбрасывали наши костры.

Когда я подошел поближе, то увидел немолодую женщину с резкими чертами лица.

«Мне надо поговорить с вами об одном деле, — сказала она мне. — Но только нас никто не должен слышать».

Мы отошли немного подальше, где тень от деревьев была настолько густой, что трудно было хоть что-то увидеть.

«В чем дело?» — осведомился я.

Мне пришло в голову, что она собирается попросить, чтобы ей предсказали судьбу. Именно с такой целью большинство женщин обращается к цыганам, в какой бы части мира мы ни оказывались.

«Я много лет знаю цыган, — сказала незнакомка. — И несмотря на все свои недостатки, они всегда добры к своим детям и всегда остаются хорошими родителями. Я хотела бы, чтобы вы взяли эту девочку и воспитали ее, как свою».

Мне в жизни приходилось выслушивать немало самых странных просьб, но эта просто ни на что не походила!

«Извините, — сказал я ей, — но мы — настоящие романа. Нам не нужны дети других людей, и мы не крадем их, несмотря на слухи, которые о нас распускают».

«Если вы не возьмете эту девочку, — сказала женщина-шотландка, — она умрет!»

«Почему? Чем она больна?» — спросил я.

«Ее хотят убить!»

Я недоверчиво посмотрел на нее.

«Это правда! — сказала она, увидев по моим глазам, что я ей не поверил. — Это — ребенок аристократа, но мать бедной малышки умерла при родах, и ее отец взял себе новую жену».

— Она говорила настолько убедительно, — добавил вайда, — что я поверил в то, что ее слова — правда.

«И кто же хочет смерти этого ребенка?» — спросил я.

«Мой господин женился во второй раз. Эта женщина твердо решила заполучить его, хотя на могилке моей бедной госпожи еще трава не успела вырасти! — ядовито проговорила старая шотландка. — А теперь она сама разрешилась от бремени, и ребеночек у нее недоношенный. Это — девочка, и ей сказали, что других детей у нее уже не будет».

«И это — большая трагедия? — полушутливо спросил я. — На свете найдется сколько угодно таких женщин».

«В Шотландии, — ответила она, — есть закон: если нет сына-наследника, после смерти отца все остается дочери. Старшей дочери!»

Я начал понимать, о чем хочет сказать мне пожилая незнакомка, очевидно няня малышки.

«Так вы хотите сказать, что вторая жена вашего господина намеревается убить этого ребенка, чтобы наследницей стада ее собственная дочь?»

«Она ее убьет, можете не сомневаться, — ответила шотландка. — Сегодня вечером я застала ее в детской с подушкой в руках. Если бы я в ту минуту не вошла к моей малышке, эта тварь задушила бы бедняжку прямо в ее колыбельке!»

«Это печально, очень печально, — посоветовал ей я, — но, боюсь, я ничем не могу вам помочь. Если я возьму ребенка горджио, люди станут говорить, что мы ее украли. Можете себе представить, какой шум тогда поднимется и какие нападки нам придется выносить?»

«Ну, пожалуйста! — взмолилась она. — Пожалуйста, спасите малышке жизнь! Я не принесла бы ее сюда, если бы только вчера мне не сказали, что волосы у нее темные, как у цыганочки! Возьмите ее с собой! Кому может быть дело до того, что у вас в таборе появился еще один ребенок?»

С этими словами она отвела край одеяльца, которым было прикрыто личико девочки. Я увидел, что ребенок еще очень мал, а волосы у него темные и такие густые, какие редко встретишь у детей такого возраста.

Я смотрел на малышку, жалея, что такое крохотному и беззащитному существу суждено умереть, но понимая, что ничем не смогу ей помочь.

И тут вдруг раздался отчаянный крик. Он донесся из моего шатра.

Повернувшись, я бросился туда, ничего не сказав моей собеседнице: я понял, что меня зовет жена.

Она сидела на постели в бреду. Я обхватил ее за дрожащие от рыданий плечи.

«Что случилось? Что так тебя расстроило?» — спросил я.

«Мне приснился сон! Такой ужасный сон! — вскрикнула она. — Мне приснилось, что наша Савийя умерла. Умерла!»

Она громко выкрикивала эти слова. Крепко прижимая ее к себе, я потянулся за чашкой успокаивающего нервы травяного настоя, который приготовила одна из наших цыганок.

Выпив его, она немного затихла и, казалось, начала успокаиваться.

«Это был всего лишь пустой сон, Груша, — сказал ей я. — Постарайся уснуть».

«Ты присмотришь за Савийей?» — умоляюще спросила она.

«Конечно, присмотрю. Даю тебе слово. Она крепко спит. Ее не разбудили даже твои громкие рыдания».

Я бережно уложил жену на подушки и подождал, пока ее глаза не закрылись. А потом заглянул в плетеную корзинку, стоявшую в противоположной части шатра, где спала наша маленькая дочурка. Она была мертва!

Маркиз заметил, что, слушая рассказ вайды, Савийя буквально окаменела от изумления. Ему казалось, все его нервы напряжены до предела. Он ловил каждое слов вайды, опасаясь, как бы не упустить чего-то важного.

Потом вайда рассказал им, как взял на руки свою маленькую дочь и, сходя с ума от горя, стал думать о том, как расскажет жене о том, что случилось.

Она и так находилась на грани безумия, вызванного опасным плаваньем и тревогой за ребенка.

— В тот момент я понял, — сказал печально вайда — что судьба уже помогла мне найти выход. Я вернулся к шотландской женщине.

— Вы поменяли детей! — воскликнул маркиз.

— Та женщина переодела их, — ответил вайда, — при этом все время повторяла, как удивительно они похожи друг на друга. Обе были хрупкими и небольшими для своего возраста. У обеих были темные волосы.

«Мне многие говорили, что моя малышка похожа на цыганку», — сказала она, когда у меня на руках оказалась живая девочка, а у нее — завернутое в одеяльце тело моей мертвой дочери.

— И ваша жена не заметила подмены? — удивленно спросил маркиз.

— Долгое время она оставалась тяжело больна, — ответил ему вайда. — Я решил, что нам не следует задерживаться в Шотландии, и мы почти немедленно тронулись в путь.

Тут он судорожно вздохнул, словно вспомнил то тревожное время и свой поспешный отъезд из Шотландии.

— Савийя, новая Савийя, все время оставалась у меня на руках, и никто в таборе даже не подозревал о том, что это не тот ребенок, с которым мы отплыли из Германии.

К тому времени, когда мы снова оказались в Европе, я и сам почти забыл о том, что существовала другая девочка и что она умерла из-за того, что я имел глупость повезти мой табор в Шотландию вместо того, чтобы оставаться в Европе.

— Значит… я тебе не дочь! — чуть слышно прошептала Савийя, и голос у нее дрогнул.

— По крови — не дочь, — подтвердил вайда. — Но ты должна знать, что часть моего сердца всегда была твоей.

Савийя была бледна, почти смертельно бледна.

— Я… я не могу в это поверить! — воскликнула она. — Я… не могу понять, как это я вдруг оказалась не цыганкой!

— Теперь ты понимаешь, — сказал вайда, — почему я никак не мог допустить, чтобы ты вышла замуж за какого-нибудь юношу из нашего народа. Наша кровь должна оставаться чистой. Хоть я и удочерил тебя ради того, чтобы спасти рассудок моей жены и твою собственную жизнь, я не мог пойти на то, чтобы выдать тебя замуж по нашим законам: все мои убеждения восставали против того, чтобы ты, горджио, стала женой одного из нас.

— И… я для тебя по-прежнему горджио? После стольких лет… которые я провела… с тобой? — с болью в голосе спросила Савийя.

— Ты знаешь, по каким законам я живу, — просто ответил ей вайда.

Маркиз хранил молчание. Ему хотелось обнять Савийю, успокоить и утешить ее, но в то же время он понимал, какое потрясение она переживает. Несмотря на связавшую их любовь, сейчас он был для нее человеком посторонним.

Савийя должна была самостоятельно справиться тем, что имело отношение только к ней одной, касалось ее прошлого и того, кем она себя считала.

Вайда заговорил совершенно другим голосом, словно перешел от прошлого к заботам настоящего дня. Ласково, но решительно он сказал:

— Вы хотите жениться на Савийе. Я не хотел бы оскорблять моих людей, сказав им, что все это время их обманывал. Поэтому я буду просить вас жениться на ней по цыганскому обряду. Чтобы такое стало возможно, я, с вашего согласия, сделаю вас моим братом, смешав нашу кровь.

— Я уже слышал о такой церемонии, — ответил маркиз.

— Она совершается очень редко и признается далеко не всегда и не во всем, — объяснил ему вайда. — Но в данном случае, поскольку я не хочу лишиться уважения и власти, которые принадлежат мне по праву, я сделаю вас членом нашего табора. После этого вы поженитесь.

С чуть заметной улыбкой он посмотрел на Савийю и добавил:

— Перед свадьбой, конечно, нужны приготовления. Так что пока уезжайте домой, милорд, и возвращайтесь немного позже, ближе к концу дня.

— Я знаю, что существует обычай, — медленно проговорил маркиз, — чтобы жених делал денежный подарок родителям невесты, а также оказывал помощь в приготовлении пира, который бывает по окончании церемонии заключения брака. Надеюсь, вы позволите мне соблюсти обе эти традиции?

— Это позволено! — сказал вайда, величественно наклоняя голову.

— Тогда я хотел бы предложить, чтобы два или три человека из вашего табора ожидали на краю леса. Так мои слуги смогут вас отыскать, — сказал маркиз. — А еще я хотел бы попросить, чтобы при моем возвращении меня тоже сопровождал бы кто-нибудь из ваших людей. Сегодня утром мне было чрезвычайно трудно вас найти!

— Так мы и сделаем, — согласился вайда. — А теперь, пока я буду рассказывать обо всем моим людям, вы можете две минуты поговорить с Савийей. Но не больше. Это и так нарушает наши обычаи.

С этими словами он отошел от них. Савийя стремительно поднялась на ноги.

— Я… никак не могу поверить тому, что нам рассказал мой отец! — смятенно произнесла она. — Я же цыганка! Я всегда считала себя цыганкой!

— По-моему, мы оба не сомневаемся в том, что он говорил правду, — проговорил маркиз своим звучным низким голосом.

Взглянув на бледное, несчастное личико Савийи, он очень нежно сказал:

— Не надо ничего бояться, любимая. Все будет к лучшему, вот увидишь. Единственное, что для нас важно, — это, что мы можем быть вместе.

— И… ты по-прежнему хочешь… чтобы я была с тобой? — прошептала она дрогнувшим голосом.

— Разве тебе нужно меня об этом спрашивать? — ответил ей маркиз.

Савийя посмотрела ему в глаза. Секунду обоим казалось, что они близки друг другу, как в те минуты, когда он обнимал и жарко целовал ее.

— Я люблю тебя! — очень тихо сказал он. — Забудь обо всем, что тебя тревожило, помни только это. Я люблю тебя, и сегодня ты станешь моей женой.

Он прижался губами к ее руке, а потом пошел туда, где молоденький парнишка держал под уздцы его жеребца. Кивком головы поблагодарив его, маркиз вскочил в седло.

Уезжая с вырубки, он услышал у себя за спиной голос вайды, который подзывал к себе всех членов своего табора. Сейчас он скажет им, что сегодня вечером Савийя выйдет замуж за горджио.

* * *

Было почти шесть часов вечера, когда фаэтон маркиза промчался через парк к тому месту, где через лес шла узкая дорога, проложенная лесниками.

Маркиз был одет элегантно — так, словно собирался присутствовать на приеме в Карлтон-хаузе.

Галстук, который так великолепно умел повязывать Хобли, белоснежной пеной обрамлял его подбородок, в жилетном кармашке покоились часы, украшенные драгоценными камнями, цепочка которых свисала на панталоны самого модного в этом сезоне оттенка — цвета шампанского.

Все время, которое прошло с той минуты, когда он уехал из табора, маркиз был чрезвычайно занят: писал многочисленные записки, которые отправлял в Лондон с грумами.

Одна из таких записок была адресована Чарльзу Коллингтону: в ней сообщалось о том, что Джетро мертв.

Маркиз прекрасно знал, что искренне привязанный к нему Чарльз должен был отчаянно тревожиться все то время, пока считал друга пропавшим. И, конечно, он больше чем кто-либо обрадуется известию о том, что Джетро перестал угрожать его жизни.

Кроме этого, маркиз счел нужным срочно написать еще несколько писем. Закончив их, он отправился в библиотеку, чтобы увидеться с Преподобным, с которым у него состоялся долгий разговор.

Он отправил в цыганский табор огромное количество еды и несколько ящиков шампанского, хоть и не сомневался в том, что цыганам больше нравится терпкое и довольно крепкое красное вино, к которому они привыкли.

Направляя лошадей к лесу, маркиз испытывал почти не поддающуюся выражению радость.

Его больше не тревожили проблемы, ожидавшие впереди. Он больше не боялся того, что может принести ему будущее. Все его мысли были сосредоточены на Савийе: он думал только о ее необычайной красоте, нежности, доброте и ее любви.

Он твердо знал: хотя многие женщины прежде по-своему любили его, их чувство не могло сравниться с тем поистине таинственным чудом, которое он видел в глазах Савийи, ощущал в трепете ее губ, когда прижимался к ним в поцелуе.

«Я сделаю так, чтобы она была счастлива!», — мысленно поклялся он себе.

Подъезжая к тенистой кромке леса, он увидел ожидавших его, как и обещал вайда, цыган.

Это оказались двое молодых людей, темноволосых, с необычайно выразительными черными глазами. Оба были прекрасно сложены и своей красотой могли бы поспорить с любым греческим богом.

На них была одежда, сильно отличавшаяся от тех хотя и экзотических, но явно повседневных костюмов, которые маркиз видел на них этим утром.

Теперь талии их обвивали широкие алые кушаки, на головах были красные платки. В мочках ушей блестели золотые серьги в виде больших колец, у пояса — украшенные драгоценными камнями рукояти длинных ножей.

Они завели фаэтон маркиза туда, где начинался настоящий лес, а потом пригласили его слезть.

Маркиз понял, что они желают, чтобы остаток пути он прошел пешком. Грум, сидевший на запятках фаэтона, должен был увезти экипаж обратно домой: ему не следовало быть свидетелем того, что будет происходить в таборе.

Маркиз отдал слуге соответствующее приказание. Тот мгновенно повернул лошадей, и фаэтон скрылся в том направлении, откуда только что приехал.

После этого в сопровождении двух цыган маркиз пошел через лес к вырубке, на которой располагался табор.

В центре поляны пылал огромный костер, вокруг которого кольцом стояли кибитки — за исключением той, что принадлежала Савийе. Ее расписанное цветами и птицами передвижное жилище стояло чуть в стороне от остальных, украшенное живыми цветами и ветками.

Цыгане столпились вокруг своего вайды. Он выглядел еще более величественным в новой куртке, украшенной многочисленными золотыми пуговицами, и в ожерелье из сверкающих драгоценных камней. В руке он держал серебряный посох, символ своей власти. А рядом с ним стояла Савийя.

На ней был костюм, немного напоминавший платье, в котором она танцевала в тот вечер, когда маркиз пригласил к себе сэра Элджернона. Только ее головной убор на этот раз больше походил на настоящую корону и блестел от множества драгоценных камней, оправленных в золото.

Шею и запястья девушки обвивали тоже богатые украшения, а юбка была красиво расшита. Ее личико обрамляли падавшие ей на плечи разноцветные ленты, напоминавшие традиционную подвенечную фату.

Маркиз медленно направился к вайде. Савийя не смотрела на него: ее голова была наклонена, взгляд устремлен в землю.

В середине дня маркиз, которому Савийя много рассказывала о традициях цыган, отправил в табор небольшой ларчик, наполненный золотыми монетами. Теперь его подарок был выставлен на всеобщее обозрение на столике за спиной у вайды.

Когда он приблизился к вайде, предводитель цыган громким голосом вскричал:

— Ты захотел стать мужем моей дочери, которая живет в моем таборе, — на настоящей цыганке?

— Я просил вашего разрешения сделать это, — отозвался маркиз, почувствовав, что именно такого ответа от него ожидают.

— Я не могу отдать мое единственное дитя горджио! — продолжал церемонию вайда. — Но готов ли ты стать одним из нас, готов ли стать моим братом, так чтобы моя кровь стала твоей, а твоя моей?

— Сочту за честь, — ответил маркиз.

Вайда явно повторил все, что они сказали, по-цыгански. После этого он взял маркиза за руку и сделал у него на запястье небольшой надрез, умело действуя ножом, рукоять которого была разукрашена драгоценными камнями.

Когда на руке маркиза показалась кровь, вайда сделал такой же разрез у себя, а потом прижал свою руку к руке маркиза, так что их кровь смешалась.

Сделав это, вайда объявил, что теперь между ними возникло новое родство, и сказал, что отныне маркиз обязан жить, соблюдая законы цыган.

После того как вайда закончил говорить, Савийя подошла ближе. Теперь они с маркизом стояли по обе руки от вайды: маркиз справа, а Савийя — слева. Отец Савийи велел им взяться за руки.

Вайда громко произнес несколько слов на своем языке, и один из цыган вышел вперед и вручил ему пучок веток.

— Эти ветки, — сказал вайда маркизу, — взяты от деревьев семи разных пород.

Снова перейдя на цыганский язык, он произнес нечто вроде заклинания, после чего по очереди переломил каждый прутик и бросил их на ветер.

— Это — сущность брачного союза, — сказал он маркизу и Савийе. — И нельзя нарушать обеты, которые вы даете друг другу, пока вы оба живы.

Немного помолчав, он продолжил:

— Как муж и жена вы должны быть щедрыми друг к другу и делить между собой все. Савийя, пойди и принеси хлеб, соль и воду.

Савийя отошла от маркиза и принесла из своей кибитки корзинку, в которой оказалась булка, небольшой мешочек с морской солью и глиняный кувшин, наполненный водой.

Она положила хлеб и соль на стол перед вайдой и поднеся маркизу кувшин, предложила выпить воды.

После того как он сделал несколько глотков, она тоже отпила из глиняного кувшина, после чего вайда принял его у нее из рук и вдребезги разбил у их ног.

— Сколько у этого кувшина осколков, — сказал он, — столько счастливых лет вы проживете вместе. Возьмите каждый по черепку. Храните их бережно: горе и одиночество придут к вам, если вы их потеряете!

— Мой я не потеряю никогда, дорогая, — тихо пообещал Савийе маркиз.

Она посмотрела ему в глаза, и он увидел на ее лице выражение невероятного восторга.

Вайда опять достал свой изукрашенный драгоценными камнями кинжал и взял маркиза за правую руку. При этом Савийя протянула ему свою левую.

Сделав на их запястьях неглубокие надрезы, чтобы показалась кровь, вайда приложил запястья одно к другому так, чтобы их кровь смешалась. При этом он связал их руки шелковым шнуром, завязав на нем три узла.

— Один узел — для верности, — приговаривал он, — второй — для чадородия, а третий — для долгой жизни.

Потом вайда отрезал от булки два куска, чуть присыпал из солью и вручил по куску маркизу и Савийе.

Они съели хлеб, и, когда это было сделано, вайда развязал соединявший их руки шелковый шнурок.

— Храните этот шнурок, — сказал он. — Он напомнит вам о соединивших вас узах: вы связаны друг с другом на все времена и никогда не сможете расстаться.

Как только смолкли его слова, цыгане, которые до той поры молча стояли вокруг них, слушая слова брачного обряда, разразились громкими криками приветствия.

И еще не отзвучали их радостные возгласы, как заиграла музыка — радостная, необузданная мелодия скрипок и тех необычных инструментов, которые маркиз впервые услышал, когда Савийя танцевала для его гостей.

Вайда подвел новобрачных к огню, рядом с которым лежали груды подушек и стояли покрытые яркими и мягкими коврами скамьи.

Все мужчины уселись, а женщины начали приготовления к свадебному пиру.

Маркиз не узнавал вкуса тех продуктов, которые прислал цыганам: ему казалось, что им подают нечто совершенно иное. Вкус похлебок и рагу был таким тонким и необычным, что он даже пожалел, что не может пригласить своего повара попробовать их, чтобы тот потом попытался приготовить нечто подобное.

Им подавались странные сладости, то ли русские, то ли восточные: он понял только, что их главные компоненты — мед и орехи. Присланное им шампанское подавалось в таких кубках, что он мог только с изумлением любоваться ими.

— Мы сделали их сами, — пояснил вайда, подавая маркизу золотой кубок, украшенный полудрагоценными камнями, которые так любят на Востоке: аметистами, сердоликом и бирюзой.

Некоторые из кубков были украшены розовым кварцем и горным хрусталем, который можно найти в горах России и балканских странах.

— А разве не опасно путешествовать с такими ценными вещами? — спросил маркиз.

Вайда рассмеялся.

— Только отчаянно храбрый человек решится нападать на цыган, не имея при себе большого отряда солдат!

Взглянув на усыпанные драгоценными камнями рукоятки кинжалов, торчавшие у пояса каждого взрослого мужчины и даже у подростков, маркиз понял, что цыган не случайно стараются оставить в покое. Действительно им могут противостоять только местные власти, подкрепленные войсками.

Они ели и пили. Мужчины переговаривались между собой, но женщины почти не участвовали в беседе. Маркиз заметил, что Савийя тоже все время молчит.

Взяв ее руку, он благоговейно поднес ее к своим губам.

Пальцы ее затрепетали, но она по-прежнему ничего не сказала. Конечно, в этот момент говорить было бы трудно: цыгане начали петь.

Их голоса сливались в завораживающей гармонии и постепенно ускорялись, так что воздух словно дрожал от волнения и страсти.

Начало темнеть. У них над головами зажглись звезды, над вершинами деревьев показалась луна.

Отбрасываемый пламенем костра неровный свет, музыка от которой буквально вибрировал воздух, странные четкие черты скуластых лиц, певших цыган — все это составляло удивительную, волшебную картину. Наслаждаясь происходящим, маркиз думал, что никогда в жизни не забудет вечера своей необычной свадьбы.

И, наконец, начали танцевать женщины.

Они не были так грациозно-воздушны, какой была в танце Савийя, но тем не менее их исполнение было поразительно умелым и захватывало зрителя.

Маркиз решил, что большинство исполнявшихся ими танцев были русскими. Иногда танцовщицы двигались медленно, чувственно и плавно, напоминая лебедок, скользящих по гладкой поверхности пруда, посеребренного лунным светом. Но уже следующий танец мог оказаться необузданно страстным и стремительным, так что маркиз чувствовал, как убыстряется ритм его сердца. Танец настолько захватывал, что временами маркизу начинало казаться, что он сам принимает в нем участие.

Музыка становилась все более быстрой и волнующей, голоса звучали все громче… Скрипки словно слились с самой ночью.

Но, наконец, вайда встал со своего места.

— Теперь вы уходите, — сказал он маркизу.

Савийя протянула руки к человеку, которого всю жизнь считала своим отцом.

Маркиз услышал, как она прошептала:

— Увижу ли я тебя когда-нибудь?

— Вряд ли, — ответил вайда по-английски. — Но ты останешься в моих мыслях и моем сердце: там, где была всегда.

На секунду старый цыган крепко обнял Савийю, а потом отпустил ее, разжал ее руки, обвивавшие его шею, и подвел ее к маркизу.

— Она ваша, — сказал он. — Берегите ее.

— Обещаю, — ответил маркиз.

Мужчины крепко пожали друг другу руки, а потом Савийя увела маркиза к своей кибитке.

Маркиз только теперь заметил, что, пока он любовался танцами цыган, в кибитку запрягли двух белых лошадей. Он уселся на козлы рядом с Савийей, однако вожжей не оказалось: лошадей повели под уздцы сами цыгане.

Мужчины, продолжая играть на скрипках, пошли впереди, а следом за ними двинулись женщины, которые несли в руках, насколько мог рассмотреть маркиз, какие-то свертки и корзинки.

Следом за ними поехала кибитка Савийи. В ту секунду, когда им предстояло скрыться за деревьями, маркиз оглянулся и увидел, что вайда остался стоять на опустевшей вырубке у костра.

Опирающийся на свой серебряный посох предводитель цыган выглядел очень внушительно и в то же время казался одиноким: это был настоящий король, пусть он и правил очень небольшим сообществом людей.

Процессия шла по лесу, петляя между деревьями, где было настолько темно, что маркиз не мог разобрать дороги. Спустя некоторое время они остановились.

Лошадей выпрягли из кибитки. Продолжая сидеть на козлах, маркиз с Савийей наблюдали за тем, как женщины начали разводить небольшой костер.

Те цыганки, которые несли свертки, положил их на землю под густыми ветвями одного из деревьев, чуть в стороне от жара костра.

Поверх свертков положили ковры, которые потом засыпали цветочными лепестками — именно они и наполняли корзинки, которые несли с собой женщины. Лепестки были всех мыслимых цветов — красные, розовые, белые, оранжевые, желтые, сиреневые.

Потом цыганки начали танцевать вокруг костра, поначалу медленно и плавно. Но потом темп их танца начал ускоряться, движения становились все стремительнее и жарче.

В свете костра их фигуры казались воплощением некой примитивной древней красоты. Танец длился довольно долго, а потом танцовщицы одна за другой начали исчезать в темноте, отступая за деревья. Скрипки продолжали свою песню.

Музыканты ушли последними, но наконец и они исчезли в тенях леса.

Савийя сошла с козел и, подойдя к костру, посмотрела вслед своим соплеменникам.

Маркиз присоединился к ней.

Последние далекие ноты скрипок словно затрепетали в воздухе, а потом стихли, и в лесу наступила тишина.

— Ты заметил, — спросила Савийя очень тихо и печально, — что они… не смотрели на меня? Они больше… не станут со мной даже разговаривать.

В ее словах звучала такая душевная боль, что маркиз поспешил обнять ее.

На голове у Савийи больше не было украшенной драгоценными камнями короны, которая была надета на ней во время свадебного обряда, и ее волосы шелковой волной упали ему на плечо. Осторожно подняв руку, он начал нежно их гладить.

— Я теперь… никто! — прошептала она. — Я теперь даже не колдунья!

— Ты — моя жена, — возразил ей маркиз полным любви голосом. — И ты околдовала меня, Савийя, с первой нашей встречи. Я нахожусь во власти твоих чар и никогда не смогу стряхнуть их с себя!

Он услышал, как Савийя тихо вздохнула. Подняв голову, она заглянула ему в лицо. В свете луны ее глаза казались бездонными.

— Ты уверен… что этого будет достаточно? — спросила она. — Я так мало могу тебе дать! Теперь я даже не знаю, кто я и что я!

— Зато я тебя знаю, — ответил он. — Я знаю, что ты стала для меня идеалом женщины: в тебе воплощено все, что я хотел видеть в моей жене. И я буду любить, лелеять и обожать тебя всю мою оставшуюся жизнь.

Эти нежные слова заставили Савийю затрепетать.

И так же тихо, как начиналась цыганская песня скрипок, так бережно, как падает на гладкую воду пруда первая капля весеннего дождя, маркиз поцеловал ее, прижимая к своему сердцу.

Но очень скоро он ощутил, что в ней загорается такое же пламя, какое бушевало в нем самом, и его поцелуй стал жадным, властным, полным страсти.

Чувствуя неизъяснимый восторг, он целовал ее до тех пор, пока в мире не осталось ничего, кроме их желания соединиться до конца, став одним существом.

И когда высоко над деревьями встала луна, а костер рассыпался красными угольями, они легли на усыпанное цветочными лепестками ложе, которое приготовили для них цыганки, и на уютной поляне слышен был только любовный шепот.

Глава восьмая

Маркиз постарался встать как можно тише, чтобы не разбудить Савийю.

Спящая, она показалась ему очень юной. Лицо ее светилось счастьем.

Глядя на нее, он решил, что более потрясающей красоты невозможно себе представить.

Ее ресницы темными полукружьями лежали на белой нежной коже щек, иссиня-черные волосы разметались по подушке и ее обнаженным плечам.

Это была ночь волшебного очарования — такой маркиз не мог себе даже представить. Взаимное желание увлекло их ввысь, к вершинам блаженства, где существовал только любовный экстаз.

Лунный свет был полон колдовских чар, заставляя Савийю казаться одновременно ангельски-нежной и обольстительной, словно русалка или Лорелея.

А перед самым рассветом они перебрались в кибитку. Легкий ветерок унес ночное тепло и теперь чуть покачивал ветки, шелестя густой листвой.

Выглянув на залитую солнцем поляну, маркиз понял, что они оказались в той части леса, которую он в последний раз навещал еще мальчишкой.

Позади того места, где цыгане оставили их кибитку, оказалось лесное озерцо, окруженное деверьями. Над неподвижной водой склонялись плакучие ивы, и их нежные листья казались почти золотыми на фоне темной хвои елей и серебряных стволов берез.

Желтые лепестки калужниц и диких ирисов, распустивших свои цветы у края воды, блестели на ярком солнце, словно золотые монеты. Мхи и лишайники под деревьями казались нефритовыми и шафранными.

В утреннем свете все, что ночью казалось таинственным, волшебным, неземным, стало ярким и радостным.

Маркиз увидел, что Хобли уже разжег огонь, который погас за ночь. Теперь языки пламени весело плясали, и в мареве поднимающегося вверх горячего воздуха чуть подрагивало усыпанное цветочными лепестками ложе, которое приготовили для них цыгане.

На нем среди пестрых лепестков были небрежно разбросаны драгоценные ожерелья, которые он ночью снял с шеи Савийи.

Он распустил ее волосы, чтобы целовать их благоуханный шелк, а она трепетала от страстных и нежных прикосновений его рук и губ.

«Неужели на свете действительно возможно подобное счастье?» — потрясенно спросил себя маркиз.

— Доброе утро, Хобли! — поздоровался он со своим верным камердинером.

— Доброе утро, милорд.

— Вам было не очень трудно нас отыскать? — с улыбкой осведомился маркиз.

— Пришлось немного побродить по лесу, ваша милость. Я принес вашей милости вина к ленчу — оно охлаждается в озере.

— Вода холодная?

— Освежающая, милорд.

— Тогда я, пожалуй, рискну ее попробовать.

С этими словами маркиз направился к озерцу и, сбросив халат, кинулся в воду. Как и обещал Хобли, вода оказалась освежающе — прохладной, но не слишком холодной.

Когда маркиз, поплавав, вышел на берег, Хобли побрил его, а потом, когда все услуги камердинера были оказаны, снова вернулся в поместье.

Некоторое время маркиз сидел, глядя на огонь костра, а потом встал и вернулся к кибитке.

Усевшись на край низкой кровати, он стал любоваться Савийей, которая по-прежнему спала. Но, спустя несколько секунд, словно почувствовав на себе его взгляд, она открыла глаза.

И в них мгновенно вспыхнул огонь, не понять который было просто невозможно. Когда маркиз наклонился к ней, она тихо вскрикнула и обвила его руками за шею.

— Это правда! — прошептала она. — Я так боялась проснуться и увидеть, что прошлая ночь была… всего лишь сном!

— Тебе было так же необычайно хорошо, как мне, дорогая?

— Это было такое невероятное счастье! Я не ожидала, что наша любовь может оказаться настолько дивной!

Он приник к ее губам и, ощутив нежный и в то же время страстный отклик, забыл обо всем. Их поцелуй становился все жарче и жарче, пока оба снова не унеслись из этого мира туда, где существовала только их любовь…

* * *

Уже намного позже Савийя поспешно выбралась из кибитки и направилась к костру.

— Ты, наверное, страшно проголодался! — воскликнула она. — Только совсем плохая жена может допустить, чтобы ее муж столько времени оставался без еды!

— У меня была сильная жажда, но кое на что другое! — с улыбкой ответил маркиз, любуясь тем, как Савийя смущенно краснеет.

Она быстро начала разбивать в мисочку свежие яйца, которые принес им заботливый Хобли, а потом, смешав их с какими-то душистыми травами, поджарила на костре.

И все время она чувствовала на себе взгляд маркиза и невольно смущалась тем, что на ней надет только тонкий шелковый пеньюар и волосы у нее не прибраны и спускаются ей на плечи и спину.

— Ты меня смущаешь! — запротестовала она наконец.

— Мне ужасно нравится, когда ты вот Так смущенно краснеешь, — снова улыбнулся он.

Савийя подала ему завтрак, и он с аппетитом съел все, что она для него приготовила. Потом, когда она собрала тарелки и прочую посуду, собираясь вымыть ее в озере, маркиз сказал:

— Оставь все Хобли, Савийя, и иди ко мне.

Она дразняще улыбнулась ему:

— Ты мне приказываешь?

— Конечно! А ты откажешься мне повиноваться?

— А что бы ты стал делать, если бы я отказалась?

— Унес бы тебя в мой замок, заточил в темнице и там терзал и мучил, пока ты полностью не подчинилась бы моей воле — безоговорочно и целиком. Я безумно тебя люблю, сокровище мое, но я буду твоим господином.

Савийя неуверенно смотрела на него, пытаясь понять, говорит ли он серьезно или шутит.

— Подойди ко мне, дорогая, — тихо проговорил он.

И тут она стремительно кинулась к нему в объятия, словно ребенок, которому нужна защита.

Долгие часы этого жаркого дня они лежали на солнце и говорили о себе и об их любви.

Ближе к вечеру, когда жара стала невыносимой, маркиз уговорил Савийю искупаться в озере.

Глядя, как она плывет, он думал, что невозможно представить себе ничего прекраснее ее белоснежного тела, которое просвечивало сквозь серебристую рябь прозрачной воды.

Казалось, она принадлежит этим деревьям, цветам, и таинственным лесным теням. Когда она, наконец, вышла из озера, вода блестела на ее теле, словно капли росы. Он крепко притянул Савийю к себе, словно испугавшись, что потеряет ее.

— Теперь я точно знаю, — проговорил он своим звучным голосом, — что ты — водяная нимфа, и, если я не буду крепко держать тебя, ты исчезнешь, словно утренний туман, и мне уже больше никогда не удастся тебя отыскать.

Она тесно прижалась к нему и обхватила руками за плечи, наслаждаясь его поцелуями, сначала нежными, а потом жаркими и настойчивыми. И вскоре он подхватил ее на руки и унес обратно к усыпанному лепестками ложу, на котором они провели почти всю ночь.

День уже начал клониться к вечеру, когда маркиз сказал:

— Нам пора идти, дорогая.

— Идти? Куда идти?

— Домой, — ответил он. — Скоро состоится наша свадьба.

— Свадьба? Но ведь мы уже женаты!

— Я не стану спорить: мы уже связаны нерасторжимыми узами, — согласился маркиз. — Но в то же время, Савийя, я хочу жениться на тебе в соответствии с английскими законами. Наш брак должен получить благословение церкви — моей церкви, хотя я надеюсь, что когда-нибудь она станет и твоей тоже.

Савийя несколько секунд молчала, опустив голову: казалось, она старается найти слова поточнее, чтобы выразить свои мысли. Наконец она сказала:

— Ты знаешь, что во время вчерашнего обряда, когда мы смешали нашу кровь, мы дали обеты, которые для меня святы. Они соединили нас так крепко, что я принадлежу тебе и никогда не смогу принадлежать никому другому. Но для тебя это не так?

— Нет, я отношусь к этому точно так же! — решительно и уверенно ответил ей маркиз.

— И все-таки не совсем так, — откликнулась она. — Ты не признаешь цыганских законов, которые для меня непререкаемы, хоть я, оказывается, и не цыганка. И из-за твоего положения в обществе было бы лучше, если бы ты мог оставаться свободным, чтобы, если захочешь, жениться на женщине, которая принадлежит к тому же сословию, что и ты.

— Ты принадлежишь к тому же сословию, что и я! Мы оба одинаково благородные люди, — сказал маркиз. — Я всегда был в этом уверен, даже тогда, когда вайда еще не рассказал нам твою историю.

Бережно приподняв ее пальцем за подбородок, он заставил Савийю посмотреть ему в глаза.

— Разве ты забыла, — спросил он, — что когда тебя поменяли на мертвого ребенка, по словам вайды, ты была дочерью знатного человека?

— Но я по-прежнему не знаю даже своего имени! Я по-прежнему никто! — тоскливо откликнулась она. — Позволь мне оставаться с тобой, потому что я принадлежу тебе, но только мне не следует становится твоей женой по английским законам, чтобы твоим друзьям не пришлось признавать место, которое я занимаю в твоей жизни, одновременно презирая меня саму!

— Никто тебя презирать не будет. Я этого не допущу, — жестко заявил маркиз.

— Я никогда не смогу забыть, как обо мне говорил твой кузен, — прошептала Савийя. — А ведь он просто произнес вслух то, что будут думать все твои друзья и знакомые, только они будут слишком тактичными или слишком робкими, чтобы сказать это нам в глаза.

— Я уже говорил тебе, но, видно, придется повторить еще раз, — сказал маркиз. — Меня ничуть не интересует, что станут говорить у меня за спиной. Я уважаю тебя и твою честь. Ты — именно та женщина, которая мне нужна. Во всех отношениях!

Он увидел, что в глазах у Савийи по-прежнему таится тревога, и добавил:

— Я не собираюсь дальше говорить на эту тему, Савийя. Ты слушалась вайду и будешь слушаться меня. Ты принадлежишь мне, и решения, которые касаются нашей жизни, тоже буду принимать я.

Он пристально посмотрел на нее и понял, что она рада тому, что он ведет себя так твердо и властно, что она должна подчиняться его авторитету так же, как подчинялась предводителю своего табора.

— Я сделаю все… чего ты от меня хочешь, — тихо проговорила она после секундной паузы.

И маркиза так восхитила ее нежная уступчивость, что он снова притянул ее к себе и принялся целовать, пока весь мир не закружился вокруг них калейдоскопом красок и форм, и они снова забыли обо всем, кроме своей любви.

Когда новобрачные наконец оделись, то, пройдя по лесу, в начале узкой лесной тропинки обнаружили уже ожидавший их фаэтон маркиза.

Маркиз подсадил Савийю на высокое сиденье и принял вожжи из рук грума, который ловко влез на запятки. Фаэтон тронулся с места и покатил по дороге.

Маркиз вынужден был придерживать лошадей, пока не кончился лес: дорога в лесу на самом деле была рассчитана даже на самый легкий экипаж, однако, оказавшись в парке, он пустил лошадей быстрее. Правил он так умело, что Савийя могла только восхищенно наблюдать за ним.

Маркиз не сомневался, что она придет в восторг от тех лошадей, которых он держал в своих конюшнях, и собирался сразу же по возвращении из свадебного путешествия купить нескольких специально для нее. Он живо представлял себе, какие именно арабские скакуны подойдут ей больше всего.

Залитый опускающимся к горизонту солнцем Рэкстон-хауз выглядел просто великолепно.

Тени, падавшие на аккуратные зеленые газоны, уже заметно удлинились, но цветы по-прежнему казались яркими пятнами, которые не приглушили пока приближающиеся сумерки. Само здание светилось приветливым теплом, напоминая драгоценную шкатулку.

Высоко над крышей развевался флаг владельца поместья, и Савийя с улыбкой посмотрела на него.

— Твой флаг! — сказала она, вспомнив, как рассердился маркиз, когда увидел, что Джетро посмел поднять этот флаг во время его отсутствия.

— Наш флаг! — поправил он ее. — Он поднят нашим домом, дорогая!

— Неужели я действительно могу считать себя частью чего-то столь прекрасного? — спросила Савийя.

— Все, чем я владею, принадлежит тебе, — отозвался маркиз.

— Знаешь, мне кажется, я всегда мечтала иметь собственный дом, — призналась ему Савийя. — Наверное, это был неосознанный инстинкт, доставшийся мне в наследство от неизвестных мне предков, но для меня домом всего было такое место, где я могла бы остаться, откуда мне не нужно было бы уезжать.

Она печально засмеялась.

— Может быть, в душе я никогда не была настоящей цыганкой. Теперь я начинаю понимать многое из того что раньше оставалось для меня совершенно непонятным.

— Я хочу знать все, что ты чувствуешь, все, о чем ты думаешь, — сказал маркиз. — Для меня было бы невыносимо, если бы какая-то частичка тебя не принадлежала бы мне.

— Я… вся твоя, — прошептала Савийя.

Маркиз эффектно остановил экипаж у самых дверей дома.

Когда они оба вышли из фаэтона, он протянул ей руку, и они начали подниматься по ступеням, держась за руки.

На Савийе был причудливый цыганский наряд с красивой вышивкой, в котором она была накануне, во время брачной церемонии. Маркиз помог ей надеть на шею ожерелья и вдеть в ушки серьги с драгоценными камнями.

Только голова ее осталась непокрытой, потому что драгоценная корона была частью сокровищ калдерашей и надевалась невестами на свадьбах, которые устраивали в их таборе.

— Вашу милость дожидаются трое джентльменов, — доложил Берк, когда они вошли в холл. — Они в гостиной.

— Гости? — резко осведомился маркиз.

— Их привез капитан Коллингтон, милорд. Они приехали перед самым ленчем, и я сказал им, что вашу милость ожидают несколько позже, к концу дня.

Маркиз улыбнулся.

— Чарльз здесь! — сказал он Савийе. — Вчера я написал ему, сообщая, что жив. У меня было подозрение, что он не удержится и приедет увидеть это своими глазами!

Не выпуская руки Савийи, маркиз направился к салону. При их приближении лакей открыл перед ними дверь, и они вошли в одну из парадных комнат дома.

В дальней части салона сидели трое джентльменов, которые при появлении маркиза и Савийи поспешно вскочили на ноги.

— Фабиус, я в жизни ничему так не радовался, как твоей записке! — радостно воскликнул Чарльз Коллингтон.

С этими словами он устремился к своему другу.

— Как ты себя чувствуешь? — осведомился он, хватая его за руку обеими руками.

— Благодаря Савийе я совершенно здоров, — ответил маркиз. — Но моя жизнь висела на волоске.

— Рэкстон написал мне, как вы чудесно держались! — сказал Коллингтон, обращаясь к Савийе.

Она улыбнулась ему, а он поднес ее пальцы к губам.

— Я, как и все друзья Фабиуса, глубоко вам благодарен и считаю себя вашим должником, — совершенно искренне добавил он.

Пока он разговаривал с Савийей, маркиз направился к двум другим джентльменам, которые остались стоять перед камином.

Одним из них оказался сэр Элджернон Гиббон, а второго, вдруг понял маркиз, он никогда прежде не видел.

— Я слышал удивительную историю о спасении вашей жизни! — воскликнул сэр Элджернон. — Когда ваш кузен сказал мне, что мисс Савийя якобы устроила засаду в лесу и убила вас, я не мог этому поверить, но не в моих силах было пытаться опровергнуть подобное утверждение.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — коротко ответил маркиз, который не имел особого желания говорить о том, что произошло между ним и кузеном.

Потом он вопросительно посмотрел на незнакомца, стоявшего рядом с сэром Элджерноном.

— Я хотел бы представить вам, — торжественно объявил сэр Элджернон, — графа Гленкерна, которого я привез сюда по одной очень интересной причине.

Маркиз протянул представленному ему гостю руку и тут, к величайшему своему изумлению, увидел, что тот смотрит не на него, а на Савийю, которая шла к ним через салон, оживленно разговаривая о чем-то с Чарльзом Коллингтоном.

Незнакомец смотрел на нее так странно, что маркиз невольно опустил руку.

В это мгновение все присутствующие почувствовали, что происходит нечто странное и удивительное, и в комнате воцарилось глубокое молчание. Тишину нарушил граф Гленкерн, который сдавленно вскрикнул:

— Это просто невероятно!

А потом, обращаясь к Савийе, сказал:

— Ты — вылитая мать!

Савийя устремила на него изумленные глаза, а сэр Элджернон вмешался, решив, что объяснений ожидают именно от него:

— Савийя, граф Гленкерн хотел бы увидеть ваше родимое пятно — голову хищной птицы, которую вы показывали, когда я был здесь в прошлый раз.

— Ей нет нужды его показывать, — воскликнул граф Гленкерн раньше, чем Савийя успела ответить на столь странную просьбу. — Это моя дочь, которую я считал умершей и правду о которой узнал всего шесть лет тому назад, после смерти моей второй жены.

— Я… я — ваша дочь? — спросила Савийя едва слышным шепотом.

— Ты — моя дочь, — твердо повторил граф Гленкерн.

— Тогда… у меня есть… имя?

— Конечно, есть, — подтвердил он. — Ты — леди Кончита Маккерн, моя старшая дочь. Я считал, что ты умерла в возрасте полутора лет. Когда я впервые услышал, что тебя отдали цыганам, то решил, что ты потеряна для меня навсегда!

Савийя страшно побледнела. Казалось, ее пугало то, что она услышала, — и она отчаянно уцепилась за руку маркиза.

Он ласково накрыл ее пальцы своей ладонью и сказал:

— Поскольку вы — отец Савийи, милорд, то считаю необходимым сообщить вам, что мы уже заключили брачный союз по цыганским законам. Теперь я хочу просить вашего разрешения на то, чтобы она стала моей женой по законам нашей страны.

— Неужели я должен лишиться дочери в тот самый день, когда, наконец, ее обрел? — спросил граф, но при этом на его лице появилась счастливая улыбка.

— Как вы меня нашли? — спросила наконец Савийя, которая начала понемногу успокаиваться.

— За это вы должны благодарить меня, — гордо заявил сэр Элджернон. — Когда маркиз Рэкстон и капитан Коллингтон решили, что выиграли у меня тысячу фунтов потому, что сумели выдать цыганку за благородную леди, я готов был признать свое поражение и заплатить им то, что должен.

— Да, и надо сказать, что держались вы прекрасно! — вставил неугомонный Чарльз.

— Мне приятно, что вы так считаете, — отозвался сэр Элджернон Гиббон. — И в то же время я чувствовал глубокую уверенность в том, что мое утверждение было истинным, а это означало, что в жилах Савийи и в самом деле течет голубая кровь потомка аристократического рода.

— Как вы могли так считать? — изумился маркиз.

Сэр Элджернон самодовольно ответил:

— Потому что уже во время нашего разговора я смутно припомнил, что где-то в нашем королевстве существует аристократическое семейство, члены которого имеют на теле родимое пятно в форме головы ястреба.

— А я считала, что это… знак того, что я — колдунья! — пробормотала Савийя.

— Ничего подобного, — наставительно ответил сэр Элджернон. — Поразмыслив, я вспомнил точно, что это свидетельствует о том, что вы принадлежите к роду Маккернов.

— Это чистая правда, — прервал его лекцию граф Гленкерн. — Такое родимое пятно упоминается на протяжении всей истории нашей семьи. Конечно, им отмечен не каждый член нашего клана, и чаще оно встречается у женщин. И, кстати, на нашем гербе тоже изображена голова ястреба.

— Мы должны быть глубоко благодарны вам за ваши глубокие познания в генеалогии, Гиббон, — заметил маркиз.

— Когда я вспомнил историю родимого пятна Маккернов, — продолжил сэр Элджернон, — я написал графу и попросил его со мной повидаться. Он ответил, что как раз собирается в Лондон, и пообещал там меня навестить. К тому моменту, когда я получил его ответ, ваш кузен Джетро объявил о вашей смерти, а судья подписал приказ об аресте Савийи.

— Я все равно захотел бы ее отыскать! — сказал граф.

— К счастью, мне не пришлось огорчать вас таким неприятным рассказом, — отозвался сэр Элджернон. — Пока я пытался сообразить, как мне объяснить, зачем я заставил вас приехать в Лондон, Чарльз Коллингтон получил от маркиза письмо и поделился радостным известием со мной. Так что я смог сообщить вам хорошие известия о вашей дочери вместо плохих.

— Да, это действительно хорошее известие! — воскликнул граф, а потом, обращаясь к Савийе, сказал:

— Если бы ты только знала, как я страдал эти последние шесть лет!

— И вы не подозревали, что младенец, которого похоронили, был не ваш? — спросил маркиз.

— Совершенно не подозревал! — отозвался граф. — По правде говоря, в тот момент я был в отъезде, а вернулся в самый день похорон, которые устроила моя жена, мачеха Кончиты.

— И, надо полагать, всю правду о случившемся вы узнали от старой няньки, — заметил маркиз. — Мы услышали эту историю от вайды, предводителя калдерашей, который вырастил Савийю как собственного ребенка.

— Я хочу услышать ее во всех подробностях! — воскликнул Чарльз Коллингтон. — Когда именно вы с Савийей узнали о том, что она на самом деле вовсе не цыганка, как она считала? Вам придется объяснить нам очень многое!

— Да, конечно, — согласился маркиз. — Но сначала я хочу задать вам один вопрос. Думаю, он в равной степени занимает всех нас.

— И что же это за вопрос? — осведомился граф.

— Почему у Савийи такие темные волосы? Она ни капельки не похожа на вас!

— Конечно, не похожа! — согласился граф.

Волосы у него были почти целиком седые, но можно было догадаться, что в молодости у них был светло-рыжий цвет, характерный для многих шотландцев.

А еще у него были голубые глаза и светлая веснушчатая кожа. Сложен он был крепко и отличался при довольно невысоком росте широкими плечами. Казалось совершенно невозможным, чтобы стройная Савийя с ее тонкой костью, грациозными движениями и иссиня-черными волосами была его дочерью.

— Это объясняется очень легко, — сказал он. — Я был женат на испанке.

— На испанке! — изумленно воскликнул сэр Элджернон. — Ну как же я об этом не подумал?!

— Никому из нас это не пришло в голову, — признался маркиз.

— У моей семьи были владения в Испании, — продолжал свое объяснение граф, — расположенные неподалеку от Сеговии. Когда я в молодости навещал наше имение, то влюбился в поистине очаровательную графиню. Я привез ее к себе в Шотландию, но она умерла, давая жизнь нашему ребенку.

Немного помолчав, он повернулся к Савийе, и его басовитый голос дрогнул от волнения.

— Когда сегодня я увидел, как ты идешь по комнате, мне показалось, что передо мной снова возникла твоя мать. Ты просто невероятно на нее похожа!

— А теперь расскажите нам все по порядку, — попросил любопытный Коллингтон. — И начните с самого начала.

Маркиз коротко пересказал им то, что они с Савийей накануне узнали от вайды.

— Шесть лет тому назад, после того, как умерла моя вторая жена, старая нянька Кончиты рассказала мне всю правду, — проговорил граф после того, как маркиз закончил свой рассказ. — И то, что я сейчас услышал от вас, полностью совпадает с ее словами.

Он улыбнулся Савийе, которая слушала их разговор, не сводя с него изумленно раскрытых необычно зеленых глаз.

— Мне остается добавить только одно, — продолжил он, — и я надеюсь, что это не будет для тебя слишком большим разочарованием, дорогая. Дело в том, что ты мне не наследница.

— Почему же нет, если вы теперь ее нашли? — порывисто спросил Чарльз Коллингтон.

— А потому, — дружелюбно ответил ему граф, — что я женился в третий раз, и два года назад моя жена, которая намного моложе меня, подарила мне сразу двух сыновей-близнецов. Поэтому графский титул и фамильные поместья отойдут теперь Маккерну мужского пола.

— И я очень этому рад! — отозвался маркиз. — Мне нисколько не хотелось бы, чтобы мою жену занимали дела еще какого-то поместья, кроме моего собственного.

С этими словами он посмотрел на каминные часы и решительно встал с кресла.

— Ровно через час преподобный отец будет ждать нас в нашей домовой церкви. Подозреваю, милорд, что вы пожелаете присутствовать на нашем бракосочетании в качестве отца невесты и вести Савийю к алтарю. И что может быть более уместным, чем приезд моего лучшего друга, который станет на свадьбе моим шафером.

Улыбнувшись Чарльзу, он добавил:

— А свидетелем будет сэр Элджернон Гиббон, чьи исключительно глубокие познания в области генеалогии всех аристократических семейств королевства позволили моей будущей жене встретиться со своим отцом!

Потом маркиз взял Савийю за руку и повел к двери.

— Иди наверх, дорогая, — тихо сказал он. — Там тебя ждет белое платье, которое я вчера выписал из Лондона вместе с еще несколькими нарядами. Я надеюсь, они тебе понравятся. Их прислала та же модистка, что предоставила нам то зеленое платье, с помощью которого мы сделали безуспешную попытку обмануть сэра Элджернона.

— Я никак не могу поверить, что все это — явь, а не сон! — прошептала Савийя. — Теперь мне уже не стыдно стать твоей женой.

— Нам с тобой и раньше нечего было стыдиться, — ответил ей маркиз. — Но если известие о том, что ты родом из благородной шотландской семьи, доставляет тебе радость, я буду радоваться вместе с тобой.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал каждый пальчик по очереди.

Савийя заглянула ему в глаза, и на мгновение оба неподвижно застыли.

— Я люблю тебя! — чуть слышно сказал маркиз. — И я хочу поскорее остаться с тобой наедине.

— И я тоже… этого хочу, — смущенно прошептала Савийя.

Сделав над собой немалое усилие, она высвободила руку и пошла наверх.

* * *

Была уже почти полночь, когда маркиз отослал Хобли спать, сказав камердинеру, Что его услуги ему больше не понадобятся.

После свадьбы было много разговоров. Савийе и ее отцу хотелось узнать друг о друге как можно больше — и часы пролетели незаметно.

Свадебная церемония была невероятно прекрасной.

Домовая церковь Рэкстон-хауза была построена одновременно с главной частью самого дома, и резные церковные скамьи и прекрасные экраны за алтарем не менялись в течение долгих веков.

Помещение наполняла негромкая и торжественная музыка органа, совершенно непохожая на страстную песню скрипок, альтов и ситара, которая звучала во время их цыганского бракосочетания накануне вечером.

Зажженные свечи ярко освещали прелестное личико Савийи, скрывавшееся за покровом бесценной фаты, которая служила уже нескольким поколениям невест Рэкстонов.

В ее темных волосах сверкала бриллиантовая тиара, бриллиантовое колье обвивало шею, бриллианты играли на мочках нежных ушек, а в руках невеста держала букет из белых лилий.

Савийя была прекрасна и одновременно выглядела так, как выглядят сотни аристократических невест, так что, глядя на нее, невозможно было поверить, что совсем недавно окружающие считали ее необузданной дикаркой — цыганкой.

Маркиз повторил свои обеты уверенным и сильным голосом, звучно разносившимся под сводами фамильной церкви.

Голос Савийи был тихим, но в то же время в нем звучала глубокая искренность.

По совету преподобного и чтобы сделать приятное графу Гленкерну, Савийя воспользовалась своим настоящим именем, которое она получила при крещении, — в честь своей матери.

Но, зная, что для маркиза она навсегда останется Савийей, девушка сказала:

— Я, Кончита Савийя, беру тебя, Фабиуса-Александра, в законные мужья…

Накануне вечером маркиз не надел ей на палец кольца, поскольку обмена кольцами цыганский обряд не предусматривал, но в этот день на пальце у Савийи появилось кольцо, которое прежде принадлежало его матери. И маркизу показалось, что оно связало их еще более крепкими узами, чем те, что были между ними прежде.

Ему хотелось торжествующе воскликнуть:

«Ты — моя навсегда, теперь нас связали все мыслимые законы и клятвы!»

Но он заставил себя промолчать.

Когда церемония бракосочетания закончилась, он осторожно отвел фату с лица Савийи и нежно поцеловал ее в губы.

Ее ответный поцелуй сказал ему, что она тронута не меньше него.

Казалось, Преподобный облекся новым достоинством и властью: таким они его прежде не видели. Своей духовной властью он нарек их мужем и женой в подлинном смысле этого слова.

— Я люблю тебя! — шепнул маркиз Савийе, ведя ее под руку по коридору, который вел от церкви в ту часть дома, с которой она была более хорошо знакома.

— Я — твоя жена! — откликнулась она. — И теперь мне хочется, чтобы все знали, что я принадлежу тебе и кто я такая!

— Послезавтра о нашей свадьбе будет напечатано в газете, — с улыбкой сказал маркиз. — И тогда ни у кого не останется сомнений в том, на ком я все-таки женился.

— Ты знаешь, что я думаю не о себе, — прошептала она, — а о тебе.

— Да, я это знаю, — отозвался он. — Но я рад, дорогая, не столько за себя, сколько за тебя. Теперь у тебя есть история, есть корни. Теперь у тебя есть не только семья, во и клан!

— Ты хочешь меня напугать! — с напускной обидой проговорила она, но глаза у нее радостно сияли.

— Я просто напоминаю тебе, что у тебя теперь появилось множество очень серьезных обязанностей. Больше тебе не бродить беззаботно по всему свету.

— Если ты будешь так меня пугать, я убегу от тебя! — пригрозила она, но маркиз знал, что это только шутка.

И в то же время ему почему-то захотелось ответить на ее поддразнивание совершенно серьезно.

— Ты никогда меня не оставишь, потому что я не смогу без тебя жить! — тихо проговорил он. — Ты будешь со мной всегда, Савийя. Мы уже один раз чуть не потеряли друг друга и поэтому я больше не буду спускать с тебя глаз.

Она негромко рассмеялась этим словам, но в то же время понимала, что это правда.

Она не только чуть не лишилась его из-за смертоносных планов его кузена, но и, считая, что действует в его же интересах, попыталась убежать от него вместе со своим табором, разорвав узы, которые связали их каким-то непонятным волшебством.

После свадебного обряда все уселись обедать, но этот свадебный обед разительно отличался от того пира, в котором они принимали участие накануне.

На столе сменялись перемены блюд, которые на серебряных блюдах с фамильным гербом Рэкстонов выносили к столу лакеи в пудреных париках. Все пили шампанское, но на этот раз его наливали в хрустальные бокалы, а не в невероятные золотые кубки, которые ходили среди мужчин, усевшихся вокруг костра в цыганском таборе на лесной вырубке.

Граф Гленкерн рассказывал эпизоды из истории клана Маккернов: об их войнах и вражде, которые составляли столь значительную часть истории Шотландии.

Сэр Элджернон повествовал о странных знаках, которыми были отмечены многие аристократические фамилии, и снова и снова повторял, до чего ему приятно, что именно его знания помогли встретиться Савийе и ее отцу. А все остальные гости были настолько счастливы, что даже напыщенность и самодовольство сэра Элджернона не портили им настроения.

У них была масса тем для разговоров, во время которых было сказано много интересных и забавных вещей. Но маркизу не только хотелось остаться с Савийей вдвоем: он помнил, что утром следующего дня должно было начаться их свадебное путешествие, целью которого была Испания!

— Странно, что я решил провести наш медовый месяц именно в Испании, — сказал он графу.

— Вы обязательно должны навестить родню Кончиты! — сразу же воскликнул тот. — Я отправлю с вами рекомендательные письма. Если вы раньше не были в Испании, то вы сможете убедиться в том, насколько прекрасны там женщины!

— Для того, чтобы это понять, мне достаточно посмотреть на мою жену, — ответил ему маркиз.

Поздно вечером, собираясь постучать в дверь, соединявшую его спальню со спальней новой маркизы Рэкстон, маркиз сказал себе, что день выдался просто отличный.

Не дожидаясь ответа, он сразу же открыл дверь и вошел к Савийе.

В спальне было бы совсем темно, если бы в камине не плясали языки огня.

Маркиз сразу же подумал, насколько естественным было ожидать, что Савийя захочет, чтобы у нее в комнате горел огонь. Пламя составляло неотъемлемую часть жизни цыган — оно было для них почти священным символом.

Несмотря на то, что днем было довольно жарко, к вечеру поднялся холодный ветер, так что тепло камина было как нельзя кстати.

Маркиз огляделся, и в темноте колонны большой кровати с балдахином напомнили ему стволы деревьев, которые окружали их прошлой ночью.

Савийя устроилась перед огнем на шкуре белого медведя.

Маркиз заметил, что она сняла подушки с нескольких кресел и разложила их вокруг себя.

Она сидела совершенно прямо, и ее длинные волосы спускались по спине и груди ниже пояса.

Темнота опять была напоена ароматом цветов, только на этот раз они стояли в вазах. А еще он почувствовал благоухание волос Савийи — тот необычный, завораживающий аромат, который он ощутил впервые в тот момент, когда нес девушку на руках, после того, как сбил ее фаэтоном.

Он остановился и, не выдавая своего присутствия, залюбовался женой.

Спустя несколько секунд она повернула к нему голову, и на губах ее он увидел такую улыбку, а в глазах — такой блеск, что у него вдруг защемило сердце.

— Ты так прекрасна, сокровище мое!

В его низком голосе звучала нежность, от которой она вся затрепетала.

— Мне… хочется быть для тебя прекрасной.

— И могу ли я считать тебя иной!

Глядя в ее освещенное огнем камина лицо, он снова подумал о том, что никакая другая женщина не могла бы казаться такой манящей и таинственной и в то же время такой невероятно желанной.

В дымоходе вдруг загудел ветер, и ветка плюща, оплетшего стену дома, стукнула им в окно.

— Сегодня дует холодный ветер, — рассеянно проговорил маркиз, словно его мысли на самом деле были заняты чем-то другим. — Я рад, что мы будем спать в постели.

— Ты в этом уверен? — спросила Савийя.

Теперь он увидел на ее губах озорную и таинственную улыбку и был снова очарован ею, как во время их первого разговора.

Он наклонился к ней, намереваясь помочь ей встать, но в это мгновение она обхватила его руками за шею и притянула к себе на ковер.

— Савийя! — хрипловато вскрикнул он.

А потом он почувствовал, как ее губы приближаются к его лицу, и, прижимаясь к ним своими губами, почувствовал, что сердце его забилось сильнее.

Ему хотелось сказать ей: «Я люблю тебя!»

Но он уже был захвачен в плен невероятным волшебством — такими мощными чарами, которые вскоре унесли их обоих в мир блаженства и восторга, для описания которого в человеческом языке не существовало нужных слов.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Парвеню — выскочка (фр.) (Здесь и далее прим. ред.)

2

«Друри-лейн» — театр в Лондоне.

Content

Барбара Картленд
Цыганская свадьба

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Примечания