Печёрин Тимофей

Железная поступь свободы

Тимофей Печёрин

Железная поступь свободы

Шаг первый. Беженец

— Пако, Пако, открой! — раздался приглушенный крик с другой стороны двери. Затем последовал стук — легкий, но настойчивый и частый.

— Сейчас, — пробурчал Пако вполголоса, не сильно заботясь о том, услышит его незваный гость или нет. Ему, Франсиско Торресу (в просторечии Пако) на тот момент меньше всего хотелось вставать с постели и кому-то открывать.

Да, стрелки часов уже вплотную приблизились к полудню. Но Пако тоже можно было понять: после суточной смены в шахте поневоле станешь ценить любую возможность для отдыха. Сутки в шахте — это ведь не двенадцатичасовая смена на каком-нибудь заводе. И уж точно не те восемь часов, что бездарно просиживаются клерками на своих служебных стульях.

Да, вышеназванная смена была не вчера, а позавчера. Но Пако привык отдыхать ровно так, как привык — тратя на сон большую часть тех двух свободных суток, что полагались ему после каждой смены. Он спал до упору, после чего посещал одно из местных питейных заведений. Или ходил в гости к соседке Ирме — которая, кстати, и потревожила его в этот раз.

Отношения Пако с этой девушкой (бывшей на десять лет его моложе) по формальным признакам подпадала под определение «любовников». Но подпадала лишь в те (не слишком частые) моменты, когда обоим нечем было заняться. Вот тогда-то Пако, по какой-то молчаливой договоренности, и заходил в квартирку Ирмы с бутылкой вина. Все же остальное время они считались лишь приятелями-соседями — и не более.

Дотянув чуть ли не до сорока лет, Пако Торрес так и не сподобился создать семью. Его занимали куда более важные дела — вроде зарабатывания на кусок хлеба. А затем на «железного коня», да и на жилище получше.

И если проблема пропитания была решена, а какой-никакой личный автомобиль во владении Пако уже имелся, то с жильем дела обстояли куда сложней. Настолько, что местом обитания трудолюбивому шахтеру по-прежнему служила крохотная квартирка в «доходном доме». В том огромном крупнопанельном «человеческом муравейнике», что был рассчитан на максимум жильцов при минимуме места.

Что же касается Ирмы, то за ней во всем «муравейнике» закрепилась репутация шлюхи и «гулящей». Пако и сам подозревал нечто подобное — причем, не без оснований. Потому как квартира хорошенькой соседки была обставлена гораздо лучше, чем его собственное «логово». Сама же Ирма объясняла свой относительный достаток работой в дорогом ресторане. И, разумеется, клиентами, щедрыми на чаевые.

Данное объяснение более-менее успокоило Пако… но подозрений не сняло. Одно ведь, если подумать, другому не мешало. И «щедрые на чаевые» клиенты вряд ли проявляли свою щедрость лишь за красивые глаза. Уж что-что, а бескорыстие не входило в число добродетелей богатеев Сан-Теодореса. Равно как и всех остальных обладателей тугих кошельков — в любом городе и в любой стране мира.

Впрочем, Пако, по большому счету, было все равно. Не муж же он Ирме — и даже не постоянный «бойфренд», как говорят соседи-янки. Коли нет семьи, кольца и благословенья Церкви — следовательно, нет и взаимных обязательств. А «популярная» у клиентуры официантка все же не уличная девка — из тех, что слоняются близ гостиниц, охотятся на туристов… и обеспечивают работой всех венерологов мира.

Так что у Пако не было оснований ни презирать, ни отвергать эту девушку. И если она (зная распорядок дня своего соседа) решила все же побеспокоить его — надо пойти навстречу. Тем более что он уже разбужен и вряд ли сможет уснуть опять.

В общем, Пако решил сделать над собой усилие; он поднялся с кровати, облачился в халат и открыл входную дверь, покрытую облупившейся краской.

— Что случилось? — спросил он с ноткой недовольства, увидев на пороге свою соседку.

— Ты мне не поможешь? — робко поинтересовалась Ирма, — у меня с телевизором… что-то. И с телефоном.

Телефон, телевизор… Сам Пако прекрасно обходился без этих, как он полагал, безделушек. С кем перезваниваться-то? На телевизор же у него попросту не было времени. Разве что на футбол… но футбол можно посмотреть и у Ирмы. Или в баре. Не говоря о том, что сборная Маньяды не слишком часто напоминает болельщикам о своем существовании. Ибо собственных доморощенных Роналду и Пеле в ней как-то не обрелось.

Но такова уж участь мужчины — особенно, если он «умеет работать руками». Помочь слабой женщине — и гвоздь забить, и со сложной техникой разобраться. Так что Пако без лишних разговоров проследовал за Ирмой: в ее квартиру, открытая дверь которой очень четко выделялась на фоне полутемного коридора.

Внутри его ждал телефон с молчаливой трубкой, а также вполне работоспособный телевизор. Работоспособный… но не показывающий ни-че-го, кроме серой мешанины помех. В которой (если присмотреться) можно различить кое-какое движение…

Перво-наперво Пако убедился, что антенна подключена к телевизору — или телевизор к ней. А затем перешел к осмотру телефонного кабеля, выглядевшего вроде бы целым и невредимым. Впрочем, насчет последнего обольщаться не стоило: от «доходных домов» (вроде этого) ожидать можно было всего. И кабель могли банально перегрызть крысы — на любом его метре и без всякого злого умысла.

— Пако, смотри! — внезапно окликнула его Ирма, заставив отвлечься от своих изысканий. Оглянувшись, Пако увидел, что серое дрожащее бельмо на телеэкране сменилось картинкой. Поначалу — столь же дрожащей и лишенной красок… но, мгновение спустя, приобретшей четкость и цвет.

— Ну-ка, ну-ка, — проговорил Пако, подходя ближе.

Картинка на телеэкране изображала стол на фоне государственного флага Маньяды. А также маленькие фигурки двух человек, сидящих за этим столом. Камера заметно дернулась, сместив изображение в сторону, а затем взяла одного из сидевших крупным планом.

Это был довольно молодой мужчина… точнее, молодо выглядевший — будучи, наверное, даже ровесником Пако Торреса. Моложавый вид ему придавало лицо — тонкое, гладкое, ухоженное и надменное. И холодное; даже улыбка не делала его более приятным, но напротив, превращало в брезгливую гримасу. Пако, с юных лет привыкший горбом зарабатывать себе на жизнь, ненавидел такие лица — почти инстинктивно.

Раздались щелчки фотоаппаратов — и лицо на экране озарилось несколькими вспышками. Затем наступила тишина, и обладатель надменного лица заговорил. Заговорил без бумажки, глядя прямо в объектив камеры. В тишине его голос звучал особенно торжественно.

— Дорогие сограждане! Поздравляю вас с избавлением страны от многолетней тирании и искусственной изоляции. Сегодня мы вступаем в новую эпоху — эпоху демократии, свободы и процветания. Эпоху, в которой каждый из нас становится полноправным гражданином, знающим свои права.

В условиях политического и экономического кризиса… а также в связи с невозможностью исполнения своих обязанностей Президентом и Правительством, возглавляемый мной Совет Национального Возрождения выражает готовность взять на себя ответственность за страну.

Срок полномочий Совета установлен длительностью в один год; через год Совет официально передаст руководство страной органам власти, избранным в соответствии с Конституцией. Я, Хорхе Мануэль дель Гадо официально заявляю: действия Совета ни в коем случае не следует рассматривать как введение антиконституционной диктатуры. И только чрезвычайные обстоятельства вынуждают нас действовать такими методами.

— Красиво говорит, — прошептала Ирма, — и умно. Кто он?

Пако не ответил. Он продолжал молча смотреть в экран, в то время как на душе его похолодело от внезапной догадки.

— …действия армейских кругов, выступающих против демократических преобразований. Также нельзя забывать о таких проблемах нашего народа, как голод, нищета и недоступность медицинской помощи. При прежнем режиме жизнь подавляющего большинства граждан Маньяды находилась на уровне каменного века.

Мы не намерены больше мириться с этим положением… однако вынуждены признать также и невозможность решения всех этих проблем в одиночку. В этой связи Совет Национального Возрождения официально обратился к Соединенным Штатам Америки с просьбой об оказании помощи нашей молодой демократии.

На нашу просьбу уже получен положительный ответ… Генерал-полковник Эдвардс, которого я имею честь приветствовать в нашей стране, лично прибыл в Сан-Теодорес для руководства операцией… по содействию демократическим преобразованиям.

Камера сместилась, показав соседа дель Гадо по столу. Им оказался лысеющий старик с простодушно-суровым лицом. Он казался полной противоположностью новоявленного главы Совета Национального Возрождения. Вот только знаки отличия на его парадном кителе, орденская колодка, а также звездно-полосатый флаг на заднем плане, обрадовали Пако еще меньше.

В отличие от «предыдущего оратора», генерал-полковник Эдвардс не стал себя утруждать, и буквально прилип глазами к лежащей перед ним бумаге. И заговорил — причем по-испански, даром, что с легким акцентом. Голос у него был скрипучим и неприятным.

— Подразделения Второго Флота ВМС США в настоящее время уже передислоцированы в территориальные воды Республики Маньяда. В течение ближайших часов они будут готовы к выполнению всех мероприятий, предусмотренных двухсторонними соглашениями.

— Аэропорт Сан Теодореса уже готов к принятию самолетов… — поддакнул из-за кадра дель Гадо.

На этом месте Пако не выдержал и со злости ударил кулаком по ни в чем не повинному экрану. Попав аккурат в рожу генерал-полковника Эдвардса.

— Спрашиваешь, кто это, — злобно прорычал он, обернувшись к испуганной Ирме, — иха де путта, вот кто! Думаешь, это сейчас важно?

— А тогда… что? — спросила она дрожащим голосом и всхлипнула.

— Не поняла? Объясняю, — начал Пако вполголоса, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие, — началась война. В городе янки. И скоро… очень скоро их будет еще больше. Это тебе понятно?

Ирма молча закивала. А Пако вздохнул; в отличие от этой красивой, но не обремененной умом, девушки, он уже понял расклад. Понял почти сразу, еще до появления на экране генерал-полковника Эдвардса. И удивлялся: каким надо быть тупицей, чтоб такое — и не понять.

Итак, во-первых, в стране произошел переворот. К коему янки как минимум причастны… хотя с тем же успехом они могли организовать его сами. Высадив на Маньяду десант — например, на демилитаризованное, предназначенное для отдыха туристов, побережье. Десант этот вряд ли является многочисленным — в противном случае, в объявленном Эдвардсом подкреплении просто не было бы нужды.

Во-вторых, «свои» военные, кажется, переворот не поддерживают. Более того: наверняка они категорически против — как самозваного Совета, так и штатовских армейских ботинок на родной земле. Вот только вряд ли это их «против» что-либо решит. Когда из всех видов авиации армия располагает лишь транспортными вертолетами, нечего и думать о полноценном отпоре хотя бы одной АУГ. Не говоря о том, что после авиаударов на землю Маньяды пожалуют сухопутные войска.

Вдобавок армия сейчас крайне уязвима. Без централизованного управления она превращается в набор разрозненных отрядов, способных действовать героически… но бестолково. Проще говоря, способных наломать дров — а вовсе не защитить своих граждан. С другой же стороны в территориальных водах ждут своего часа подразделения Второго штатовского Флота. Которые, если верить Эдвардсу, «будут готовы» — и очень скоро.

В свете вышесказанного перспектива вырисовывалась пугающая. Пако понимал, что нынешнее затишье и пока еще мирное небо — дело считанных часов. И терять эти часы Пако считал недопустимым.

— И что делать? — прошептала Ирма, в то время как на ее широких от ужаса глазах выступили слезы, а лицо стало почти совсем детским.

— Как что, — спокойно молвил Пако, — бежать надо. Бе-жать. Из страны.

* * *

Бежать… Сказать это слово было неизмеримо легче, чем осуществить все, под ним подразумеваемое. Не будучи дураком, Пако понимал: просто сесть в машину и поскорее убраться из Сан-Теодореса не менее опасно, чем просто отсиживаться дома.

Ведь город-то янки, как раз тронут вряд ли: есть риск задеть здесь своих. К тому же столица Маньяды может послужить удобным плацдармом для предстоящего наступления. Не зря же дель Гадо дал добро на использование городского аэродрома.

Наибольшую же опасность для мирных горожан представляют свои же вояки. Точнее — наиболее боеспособные и мобильные отряды с амбициозными командирами. А также с дурацкой затеей: отбить столицу, выкинуть из нее пока малочисленных янки вкупе с их ставленниками. Что же такое «бой в городских условиях», Пако знал не понаслышке. Ибо познакомился с ним — лет двадцать тому назад. Довольно близко, причем, познакомился…

Тогда, во время очередного военного переворота, он потерял отца. Никакой политики — Торрес-старший просто вышел в ближайший магазин с надеждой пополнить опустевший уже холодильник. Думал: «сто метров от дома — что может случиться?» И погиб — примерно в тех же ста метрах, сраженный шальной пулей. В тот день таких шальных пуль оказалось удивительно много; нельзя было пройти ни квартала, чтобы не наткнуться на труп.

И все же «бой в городских условиях» не пойдет ни в какое сравнение с кровавой драмой, что наверняка разыграется на подступах к столице. Уж там-то обе стороны не будут стесняться и отведут себе душу — не обращая внимания на такую мелочь, как машины с беженцами.

Жертвы среди мирного населения? Так янки поспешат свалить оные на «действия армейских кругов, выступающих против…». Вышеназванные же «армейские круги», будут кивать на штатовские бомбардировки. Вот и все.

Причем, и те и другие будут по-своему правы.

Пако же было все равно, от чего погибать — от штатовских ракет или от пулеметной очереди, пущенной солдатами Маньяды. Собственно, погибать (равно как и забирать следом Ирму) он не собирался. И потому озаботился выбором направления бегства. Точнее — направления, на котором интенсивность боев (и вероятность уйти к праотцам) была наименьшей. В том же, что равномерной атаки Сан-Теодореса со всех сторон не будет, Пако не сомневался.

Ни окружать, ни блокировать столицу у армии банально не хватит сил. Прорыв пойдет по одному, наиболее удобному, направлению. Север здесь сразу отпадает: как карибское побережье и курортная зона, где оружие есть только у береговой охраны. Которую, скорее всего, смела уже первая волна десанта.

Не подходит для контрудара и восточное направление. Туристов там нет… но расположенные в прибрежных районах военные объекты будут уничтожены в первую очередь. Янки раздавят их непосредственно с моря, с расстояния, недосягаемого для ответных ударов. Раздавят… если еще не сделали это.

Остаются запад и юг страны. Пако вспомнил, что несколько лет назад, после пограничного конфликта с Никарагуа, значительная часть вооруженных сил Маньяды была переведена именно в южные районы — поближе к вероятному противнику. Так что районы эти, по всей видимости, и станут основным полем боя… или бойни — если военные Маньяды не успеют худо-бедно приготовиться к атаке.

Соответственно, из возможных направлений относительно безопасным можно было назвать лишь запад — в сторону границ Гондураса.

Также Пако понимал: ни в Гондурасе, ни в какой другой стране мира на бескорыстную помощь рассчитывать не приходится. Следовательно, не было никакого резона бежать туда налегке, без гроша в кармане и провизии на первое время. Все вышеназванное Пако поручил собрать Ирме — в две, найденные у него в квартире, пыльные спортивные сумки. А сам отправился на стоянку, напоследок подумав с опаской: «хоть бы она все свои шмотки не вздумала прихватить».

По пути Пако заглянул в лавку своего знакомого Диего, который торговал всякой мелочью — от швейных ниток до стирального порошка. Но чуть ли не каждая собака в районе знала, что эта пустячная торговля — лишь прикрытие для куда более серьезного бизнеса. Собственно, этот «серьезный бизнес» и послужил причиной визита Пако.

Под потолком в лавке вяло крутились лопасти вентилятора, тщетно пытаясь развеять всегдашнюю дневную духоту. Диего, низкорослый юркий пожилой мужичок, скучал за прилавком. Рядом с ним стоял и работал на минимуме громкости радиоприемник; из его колонок доносилась какая-то спокойная и расслабляющая мелодия.

Она словно подчеркивала настроение лавочника.

— А, Пако, — оживился Диего и отвлекся от «шибко интересного» созерцания витрины, — какими судьбами?

— Я думаю, ты и сам догадался, — мрачно ответил Пако, — за товаром я пришел. Понимаешь?

— Да ради всего святого! — елейным голосом отозвался Диего и похлопал по витрине, — выбирай!

— Только не придуривайся, — огрызнулся его собеседник, — ты прекрасно знаешь, о чем я. Догадываешься?

— Умгу, — кивнул Диего и с какой-то барской ленцой выбрался из-за прилавка, — пошли в подсобку.

Собственно, в подсобке и содержалось самое интересное — то, чем, ушлый Диего зарабатывал себе на жизнь. Ружья, пистолеты, патроны, а также ножи — все это было аккуратно разложено по полкам вдоль стен. Визита полиции (или какой-либо инспекции) в этот маленький арсенал Диего не опасался. Ибо незваных визитеров он останавливал еще на подступах — другим оружием. Не смертельным — зато приятно шуршащим и действенным.

Хотя поможет ли оно теперь — в наступившие столь внезапно трудные времена? Впрочем, Диего, не отличавшийся ни тупостью, ни излишней доверчивостью, сих трудных времен, похоже, совсем не боялся.

— Ну-с, сеньор, чего предпочитаете? — вкрадчиво обратился Диего к единственному покупателю, в то время как Пако крутил головой, изучая «ассортимент». Немного подумав, бывший шахтер с решимостью ткнул пальцем в сторону помпового дробовика.

Зачем ему оружие, Пако еще и сам до конца не понял. Ясно же, что против даже одного солдата в полной боевой его шансы ничтожны. И все-таки интуиция подсказывала, что стрелять придется. Хотя бы, чтоб самому не получить пулю.

— Ладно, — Диего снял дробовик с полки, одновременно следя за руками покупателя. Тот как раз извлекал из кармана бумажник.

— Сколько с меня? — осведомился Пако, держа наготове несколько купюр.

Присмотревшись к последним, Диего презрительно скривился.

— Песо? — уточнил он разочаровано, — братец, да ты никак телевизор не смотришь. Радио не слушаешь. Сейчас твоими песо даже не подтереться… Не понял? «Зелень» давай, «зе-лень». Или проваливай.

— Знае…те, — Пако слегка опешил от такого заявления, — «зелени» нет. Но… берите все. Мне оружие и в самом деле очень нужно.

С этими словами он протянул весь бумажник Диего.

— Всем нужно, — вполголоса произнес торговец, зачарованно глядя на торчащие из бумажника купюры. Он слукавил, утверждая, что национальная валюта Маньяды уже не в цене. Просто курс ее относительно доллара несколько снизился… ну ладно, не «несколько», а местами даже существенно. Но в бумагу, не пригодную даже для туалетных нужд, маньядские песо так и не превратились.

Диего рассчитывал на другое — нажиться в эти смутные дни, сбыв свой товар за доллары, да еще по выгодному для себя курсу. Поняв же, что желанной «зелени» у клиента и впрямь нет, торговец был вынужден пойти на попятную.

— Ладно, — поспешно сказал он и чуть ли не сграбастал бумажник Пако. Но шахтер резко отдернул руку и отдал деньги лишь когда Диего протянул ему дробовик. А также патроны в придачу.

— Кстати, — обратился к торговцу Пако, уже стоя у выхода из лавки, — вот говорят: янки, янки. А ты-то хоть сам их видел?

— Я — нет, — просто ответил Диего, — а вот брат мой… сегодня заходил… рассказал. У него кафешка недалеко от Президентского Дворца… так он сегодня не смог туда попасть. Янки там несколько гектаров огородили, КПП уже понаставили, ездят везде на своих «хамвиках»… из пулеметов целятся. Весело, а?

— Обхохочешься, — ответил Пако голосом священника на похоронах. После чего, с дробовиком на плече, поспешил покинуть лавку.

* * *

Казалось, за ночь город не изменился. Жизнь вроде бы продолжала идти своим чередом, а до переворота, о котором сообщили по телевизору, никому из горожан не было дела. Мол, подумаешь — переворот. Первый раз что ли?

К слову сказать, одно время перевороты в Маньяде случались чуть ли не ежегодно. До тех пор, пока, примерно семь лет тому, очередной «временный комитет» не решился провести демократические выборы. На которых, собственно, и был избран Мигель Валадес — президента, свергнутый этой ночью.

Впрочем, данный конкретный переворот имел свою «изюминку» в виде штатовских солдат посреди столицы… а также их кораблей в территориальный водах. Тогда, в зыбкие годы «временных» и «чрезвычайных», янки, напротив, вроде бы не было дела до местной кутерьмы. Единственный раз они сподобились высадить десант в Сан-Теодоресе — да и то, лишь для эвакуации своего посольства.

Ходили слухи, что вышеупомянутый десант между делом еще и привел к власти штатовского ставленника. Вот только через несколько месяцев этот «ставленник» сбежал за границу и интерес к его скромной персоне угас.

С приходом Валадеса жизнь маньядцев довольно быстро вошла в мирную колею. Оказалось, что работать много полезнее, чем расходовать свинец на своих соотечественников. Причем, полезнее в первую очередь для себя.

Снова заработали фабрики, открылись шахты, а на карибском побережье стало не протолкнуться от полчищ туристов. И все, это вместе взятое, не преминуло благотворно сказаться на государственной казне… а также на кошельках простых граждан — таких как Пако и Ирма.

Зато Штаты, как вывели свое посольство из Сан-Теодореса, так и не спешили его возвращать — даже в годы мира и стабильности. Более того, очень скоро в Белом Доме заимели зуб на Валадеса; принялись называть его не иначе, как «красный ставленник» и «агент Москвы и Гаваны».

В Маньяде над глупостью этих прозвищ не смеялись разве что дети и дураки… да и еще высокомерные типчики вроде дель Гадо. Ну приезжал Валадес на Кубу, ну встречался с Фиделем… один раз. И что? Что такое вышеупомянутый «один раз» в сравнении с почти десятком инициатив Сан-Теодореса — по восстановлению отношений с Вашингтоном и по проведению встречи на высшем уровне?

Но нет — янки раз за разом находили повод отвергнуть эти инициативы. И одновременно, с редкостной скрупулезностью уличали власти Маньяды во всякого рода «грехах».

К примеру, стоило полиции задержать хулиганов, обливших краской какое-нибудь административное здание — и на Капитолийском холме это называли «репрессиями». Арест банкира за финансовые махинации расценивался как «гонения на частное предпринимательство», а победа проправительственной партии на парламентских выборах трактовалась не иначе, как «введение однопартийной системы».

И никакие, сколь либо веские доводы на Вашингтон не действовали; вести «диалог глухих» для янки было много интереснее, чем разговаривать по-настоящему.

Впрочем, несмотря на полную недовольства риторику, никаких реальных действий в отношении Маньяды США не предпринимали. Ограничились лишь чисто символическими санкциями, а потом и вовсе отвернулись от этой маленькой, но гордой страны. Все чаще янки находили себе «занятия» поинтереснее — то в Африке, то на Ближнем Востоке.

И все же, рано или поздно о неугодном режиме должны были вспомнить; вспомнить — и принять «надлежащие меры». Что, собственно, и произошло этой ночью. Вот только жители Сан-Теодореса почему-то не придали этому значения; не осознали случившегося… а может просто не узнали? У многих ведь даже нет телевизора.

Впрочем, о смене власти могли сообщить и по радио. А потом должен был прийти черед газетам.

Но это — потом… Пока же особой паники Пако Торрес не заметил — ни по дороге на стоянку, ни на обратном пути домой. Никому не было дела — в том числе и до одинокого прохожего с дробовиком за плечом. Лишь дважды Пако заметил отклонения от повседневности: сперва — в виде длинной очереди в продуктовый магазин, затем — еще одной очереди; на этот раз, возле пункта обмена валют.

Эта, последняя, и привлекла к себе внимание бывшего маньядского шахтера. «Зелень», значит, — подумал Пако, вспомнив слова торговца Диего, — «зелень» мне действительно не помешает! Хоть в Гондурасе — хоть где…»

Остановившись подле обменника, он, с заряженным дробовиком в руках, вылез из машины.

— Эй, вы! — крикнул он, обращаясь к стоящим в очереди людям, — а ну, расступитесь!

Пако искренне желал выглядеть «круто» — точь-в-точь, как персонажи некоторых штатовских фильмов. Но голос его звучал не слишком уверено, так что ответом послужил лишь недовольный многоголосый ропот.

— Вы! — выдохнул Пако, теряя терпение, — не… вкурили, да? А это — понимаете?!

И он сделал выстрел — первый выстрел в своей относительно мирной жизни. И, разумеется, не в людей, виноватых лишь в том, что они хотели как можно скорее расстаться со своими песо. Лишь в воздух — но получилось на редкость громко и угрожающе.

Кто-то взвизгнул, кто-то поспешил ретироваться, и Пако уже готов был праздновать свою первую боевую победу. Но внезапно из толпы выделился коротко стриженый парень, одетый в безрукавку, камуфляжные штаны и тяжелые ботинки. Судя по весьма суровому лицу, в его жизни встречалось кое-что пострашнее шахтера с «пукалкой». А уж «ставить на место» этому парню и вовсе было не в новинку.

— Слышь, дядя, — обратился он к Пако, глядя тому в глаза и делая в его сторону несколько решительных шагов, — ты ствол-то убери. Не то ногу себе прострелишь.

Голос звучал спокойно, миролюбиво… и в то же время — уверено, с ноткой превосходства. Но особого внимания заслуживал взгляд парня, бывший взглядом хищного зверя, точнее даже — вожака стаи. Под этим взглядом Пако едва не попятился — почти инстинктивно. Но все же устоял на месте и еще сильнее схватился за дробовик.

— Так что? — вопрошал парень, — мирно отвалишь? Или…

Он подошел к своему собеседнику почти вплотную… и нервы Пако, наконец, не выдержали. Он и сам не заметил, как нажал на спусковой крючок; и даже слегка удивился, когда парень в безрукавке осел на тротуар. При этом несостоявшийся герой схватился за живот, и, судя по вмиг переменившемуся лицу, был удивлен не меньше Пако.

Гибель этого добровольного заступника стала для остальных участников очереди «последней каплей». Они бросились врассыпную, и вскоре начинающий грабитель оказался один на один с окошком кассы.

— «Зелень»! Доллары! Все… — выкрикивал Пако короткие, похожие на звук выстрела, фразы, одновременно подкрепляя их просунутым в окошко стволом. Сидевшая на кассе девушка спешно принялась выкладывать перед собой пачки грязно-зеленых купюр. Подхватив не глядя несколько этих пачек, Пако поспешил вернуться к своей машине — и покинуть место своего первого преступления.

Уже двигаясь по проезжей части, Пако не мог не заметить вереницу из трех полицейских машин, проехавших мимо него с включенными мигалками. «Надо же! — подумал шахтер, — а полицию-то янки не разогнали! Не иначе, как на сторону этого дель Гадо переметнулись… суки!»

Впрочем, объяснение, скорее всего, было много проще, чем полагал Пако Торрес. Полицейские не то чтобы поддержали переворот — им, по всей видимости, до оного просто-напросто не было дела. Сидит ли в Президентском Дворце законно избранный Валадес или никому доселе неизвестный дель Гадо — что от этого меняется для служак с полицейскими жетонами? Для тех, кто вынужден каждый день выходить на службу, и кто раз в месяц подходит к кассе для получения положенного оклада.

Пако проводил полицейские машины безразличным взглядом.

Когда же он, с дробовиком в руках, буквально ввалился в собственную квартиру, Ирма не удержалась и сказала «ой». Она как раз покорно дожидалась возвращения соседа, сидя на одной из туго набитых сумок.

* * *

Как оказалось, жители Сан-Теодореса не были столь беспечны, как показалось Пако. Во всяком случае, они совсем не уступали вчерашнему шахтеру в сообразительности. И эта простая и очевидная мысль — удрать в Гондурас, не дожидаясь грохота канонады, успела прийти в голову многим из них. Во всяком случае шоссе, избранное Пако для бегства, было буквально забито автомобилями. И все они ехали в одном направлении — подальше от маньядской столицы.

Такое массовое бегство немного озадачило Пако Торреса. Как и легкость оного: ведь никаких препятствий для выезда из города янки вроде бы не чинили. Притом что ни штатовцев, ни их ставленников обезлюдившая столица как минимум, не порадует.

С другой стороны, если бы Пако интересовался статистикой, то понял бы, что масштабы бегства из Сан-Теодореса на самом деле весьма незначительны. Личные автомобили имелись лишь у каждой десятой городской семьи; соответственно, покинуть столицу мог лишь каждый десятый ее житель. Ну, пусть даже шестой или пятый — ведь семье «с машиной» не возбранялось прихватить с собой одного или двух соседей.

Но не более. Так что подавляющее большинство жителей Сан-Теодореса там же и осталось. А о других путях бегства (по морю или по воздуху) в нынешней обстановке, понятно, не могло быть и речи.

Другое дело, что десять процентов от полумиллионного Сан-Теодореса — это десятки тысяч беженцев и тысячи машин. Тысячи машин, которые одновременно ринулись в одном направлении. И чтобы заполнить любое, пусть даже самое просторное, шоссе, такого количества более чем достаточно.

Вот и заполнили.

О правилах дорожного движения (равно как и об элементарной вежливости) в этом плотном потоке никто не думал. Каждый пытался обогнать других, проскочить в любую, едва образовавшуюся брешь — и тем самым оказаться как можно дальше от Сан-Теодореса, к тому времени, когда все начнется. В голове каждого участника этого жуткого ралли словно тикал невидимый будильник, отсчитывая минуты до рокового часа.

Не стал исключением и Пако Торрес. Он нервничал и раздражался, когда ему казалось, что поток движется недопустимо медленно. Каждый обгоняющий автомобиль Пако провожал гневными репликами с примесью сквернословия. Собственный же мелкий и локальный успех (вроде резкого рывка вперед) он воспринимал с какой-то нездоровой радостью — словно алкоголик, увидевший бутылку рома.

Ирма все это время тихонько сидела сзади, в окружении сумок с вещами. Происходящее она воспринимала с какой-то немой отрешенностью — будто совершалось оно с кем-то другим, не с ней. А то и вовсе в кино — хоть и страшном, но иллюзорном.

К Пако она обратилась всего с одной просьбой — включить радио, чтобы не было скучно ехать. Просьба эта была выполнена… но совсем ненадолго. Уже через пять минут рассерженный Пако выключил приемник: очень уж легкомысленной, не к месту веселой и жизнерадостной, показалась ему мелодия, доносившаяся из динамиков.

«Уроды, — подумал бывший шахтер, — все-то им весело, все-то им «пам-парам», да танцы-шманцы. Родина в опасности — а они…»

Подумал и осекся. Ибо понял (благодаря остаткам агонизирующей совести), что сам-то ничуть не лучше. Что сам хорош: сразу бросился наутек, словно крыса с тонущего корабля. Или даже таракан — вспугнутый на кухне включенным среди ночи светом.

С такими-то мрачными мыслями Пако встретил Начало. Когда сперва небо пересекло сразу несколько трассирующих следов, вдали что-то громыхнуло, а на горизонте повалили клубы дыма. Пако еще сильнее схватился за руль; ему оставалось одно — надеяться, что цели для начавшихся бомбардировок находятся далеко.

Но увы — надежда эта оказалась напрасной; вскоре на шоссе, прямо наперерез колонне автомобилей, ворвались два танка. Они не были штатовскими «Абрамсами» — для тех еще просто не подошло время. К тому же «свою» бронетехнику выдавал цвет флажков над башнями. А также (что греха таить) довольно неприглядный вид, выдававший возраст. Танки были шестьдесят четвертыми «тэшками» — некогда поставленными Маньяде дружественным Советским Союзом.

Впрочем, будь они хоть немецкими «Леопардами» — отношение к ним беженцев было бы таким же. И варьировалось в том же диапазоне: от страха до недвусмысленно выражаемого недовольства. Впрочем, чувства военных и гражданских в тот момент были почти что взаимны.

Танкистам было наплевать на все это четырехколесное стадо, что ринулось супротив их пути. Они же шли на Сан-Теодорес; шли, презрев правила дорожного движения… равно как обстановку на шоссе, которое де-факто сделалось односторонним.

— Дорогу, дорогу! — выкрикнул один из танкистов, высовываясь из башни. Сказать по правде, он выкрикнул не только эти слова; другое дело, что все остальное, им сказанное, едва ли достойно быть записанным.

Танкисту было все равно, куда деваться машинам с шоссе — хоть на обочину, а хоть даже в небо. Покамест он чувствовал за собой Силу и Власть, ощущал себя хозяином положения… и напрасно.

Ибо как раз в тот момент, когда ретивый танкист кричал на тупых штафирок, обе «тэшки» уже отображались на экране локатора штатовского «Страйк-Игла». Отображались в качестве «чужих», точнее — как вторичные, но цели. Привычным движением пилот нажал на пуск, и в сторону танков устремилась одна из ракет «Маверик». Мгновение — и изображение обеих машин на экране скрылось за яркой вспышкой.

Атаку, вроде этой, принято называть «точечным ударом». Или (что звучит не без бахвальства) — «применением высокоточного средства поражения». Тем самым данному «средству» приписывалась хирургическая, прямо-таки фантастическая точность, позволяющее-де поражать только цели без ущерба для посторонних. О таких второстепенных явлениях, как огонь и взрывная волна, адепты «высокой точности» едва ли задумывались.

Не успели об этом задуматься и маньядские беженцы — те, кто имел несчастье находиться слишком близко от танков. Их машины были либо смяты и покорежены, либо вспыхнули, либо просто были отброшены в сторону. И столкнулись с автомобилями других беженцев… а если и не столкнулись — то их просто смело с дороги и перевернуло.

Случившееся с Пако и Ирмой было ближе к последнему варианту. Не самому худшему… но тоже не дававшему повода для радости. Потому как бегство шахтера и его соседки на этом и закончилось.

* * *

Новости CNN:

В результате государственного переворота в Республике Маньяда был свергнут режим Мигеля Валадеса, занимавшего пост президента в течение последних семи лет. Новое правительство, возглавляемое Хорхе дель Гадо, заявило о намерении осуществить в стране демократические преобразования и нормализовать отношения с Соединенными Штатами Америки.

США одной из первых стран признали легитимность нового правительства. Согласно официальному заявлению Государственного Департамента, «США готовы восстановить дипломатические отношения с Республикой Маньяда и оказать всю необходимую поддержку молодой демократии в этой стране».

Вместе с тем госсекретарь США исключил какое-либо вмешательство во внутренние дела Республики Маньяда. Как сказано в заявлении, «любое присутствие как граждан, так военнослужащих США на территории республики будет осуществляться под контролем ее официальных властей и подчинено лишь тем задачам, которые оговорены двусторонними соглашениями».

Проект соответствующего соглашения уже представлен американской стороне Министерством иностранных дел Республики Маньяда.

Шаг второй. Приспособленец

Первый раз сознание вернулось к Пако на считанные секунды. Этих секунд хватило чтоб только увидеть дощатый потолок — грязный… а может просто потемневший от времени. Затем увиденное расплылось, стало нечетким, и Пако снова впал в забытье.

Очнувшись во второй раз, помимо все того же дощатого потолка, он увидел лицо — отнюдь, кстати, не ангельское. Уж очень оно было старым и морщинистым, и вдобавок обрамленным грязными патлами. Да и цвет кожи отнюдь не вызывал ассоциации с небожителями.

Сказать по правде, Пако не был расистом — полноценным, сродни участникам какого-нибудь Ку-клукс-клана. Он лишь, подобно губке, впитал то отношение к чернокожим, что было принято в родном Сан-Теодоресе. В маньядской же столице представители данной расы как правило были заняты неквалифицированным трудом, обитали большей частью в трущобах и были не прочь собраться в банды — для грабежа или вандализма.

В свете всего, сказанного здесь, словосочетание «чернокожий ангел» для белого маньядца звучало столь же неуместно, как «щедрый скряга» или «развратная девственница».

Впрочем, на обитателя преисподней этот старый негр тоже не тянул. Видимо из-за улыбки — какой-то слишком доброй и искренней. А значит у Пако появился повод для радости: он, бывший шахтер и незадачливый беженец, все-таки остался в живых.

— Как самочувствие, сеньор? — осведомился негр.

Его голос был доброжелательным и умиротворенным; он как-то располагал к себе, внушал доверие.

— А ты… вы-то как думаете? — с трудом и еле слышно проворчал Пако. Вопрос, ясное дело, был риторическим.

— Руфус Мартинес, — представился негр и протянул Пако руку.

— Франсиско Торрес, — слабым голосом произнес тот, но ответить на рукопожатие не смог. Изображение перед глазами снова стало нечетким, а затем и вовсе погасло.

Когда же Пако очнулся в третий раз, была уже ночь — а может, поздний вечер. Свидетельством тому была темнота, которую лишь слегка умерял свет тусклой лампочки под потолком. Пако хватило сил приподняться со своей кровати и осмотреться. Он увидел, что находится в небольшой, скудно обставленной комнатушке, а давешний старик-негр сидит в углу, в кресле-качалке.

Невысокий и худой, он покуривал трубку странной формы… и, по-видимому, содержания. До Пако донесся запах последнего — сладковатый, совсем не характерный для табака. Лицо Руфуса было расслабленным, так что с первого взгляда могло показаться, будто старик дремлет. Но вот глаза… глаза хозяина комнаты были открыты и видели хорошо. И от них не укрылся момент пробуждения Пако.

— Кто… вы? — машинально спросил тот и, не дожидаясь ответа, направил вдогонку еще один вопрос, — где я?

— Ну, в деревне меня зовут Колдуном, — с ленцой ответил Руфус, — но вообще-то мое имя Руфус Мартинес. Я, вроде, уже представился… На второй же вопрос… думаю, ты и так догадаешься. Это — мой дом… если можно назвать эту халупу «домом».

— А-а-а… как я здесь оказался? — поинтересовался Пако, одновременно морщась от боли и попыток освежить память, — я ж вроде… того. Из страны бежать собрался.

— Ну, бежал — да не добежал, — молвил Руфус не без иронии, — тебя нашел Лукас, мой сын. Из машины вытащил…

Тут Пако вспомнил последние минуты своего неудавшегося бегства. Танки, бомбежку, взрыв… Вспомнил Ирму — и даже вскрикнул от тоски и досады.

— Со мной была женщина, — произнес он, внутренне холодея, — что… с ней?

— Увы, юноша, — Руфус покачал головой, — я смог спасти только тебя. Подумал… уж прости… подумал, что от здорового мужика будет побольше толку, чем от городской девки.

Еле слышно выругавшись, Пако рухнул на кровать. На глазах выступили слезы; как ни крути, а потеря близкого человека не могла пройти безболезненно — даже для сурового, не склонного к сантиментам, работяги-шахтера. Особенно если работяга-шахтер не избалован большим количеством вышеназванных близких людей.

— Побольше толку… — тупо глядя в потолок, повторил он за стариком, — тебе… раб понадобился, да?

— Я сделаю скидку на твое состояние, — строго промолвил Руфус, — на то, что ты еще не вполне ожил и несешь всякие глупости. Но вообще-то советую не забываться, парень. Все-таки мы с Лукасом спасли тебя, вернули к жизни — и не для того чтобы слушать ахинею напополам с оскорблениями. И при чем тут рабство — не подскажешь?

Пако не нашел, что ответить, а Колдун поспешил внести ясность:

— Просто… я надеюсь, ты не собираешься так и валяться на кровати остаток жизни?

Пако замотал головой, а Руфус одобрительно кивнул.

— Ну, вот. Сам понимаешь, что люди мы — бедные; у Лукаса семья, к тому же. Кормить «за так» здоровенного лба у нас просто нет возможности. И какой же отсюда напрашивается вывод?

— Что мне скоро нужно убираться отсюда.

— Ну, зачем же так сразу? Нет, все намного… проще, я бы сказал. Ты не калека, не беспомощный ребенок, и даже не хилый старик вроде меня. А следовательно, способен самостоятельно зарабатывать себе на хлеб. Я прав?

— Да не совсем, — со вздохом произнес Пако, — слабоват еще.

— Это понятно, — согласился Руфус, — я к тому, что ты в принципе способен это делать. Не так ли?

Пако кивнул, а старик продолжил:

— У тебя есть выбор: идти искать себе дом и работу, либо остаться у нас. Работать на ферме. И быть, таким образом не только лишним ртом, но и еще одной парой рабочих рук. Как тебе такое предложение?

— Не знаю, — честно признался Пако, — не выздоровел еще… вполне. Кстати, а что это за штука?..

С этими словами он рванул железную цепочку, обнаруженную у себя на шее. На цепочке висел небольшой камень, по форме похожий на бублик.

Ответная реакция Руфуса оказалась неожиданно бурной. Он чуть не выронил трубку, замахал рукой и закричал что-то нечленораздельное. А успокоился лишь когда Пако с недоумением отпустил цепочку.

— Амулет, — коротко ответил Руфус, — талисман моего народа.

— И зачем он мне?

— Объяснять долго. Просто… не снимай его, ладно? Ни при каких обстоятельствах. Если хочешь поправиться… и дальше быть живым и здоровым — не снимай.

— Хорошо, — согласился Пако, решив, что спорить со своим спасителем нет ни грамма смысла, — кстати… а сколько времени прошло?

— Около месяца, — ответил Руфус, — думали — не выкарабкаешься…

* * *

То ли благодаря камушку-талисману, то ли независимо от него, но Пако быстро пошел на поправку. Уже на следующее утро он почувствовал голод — да такой, что несчастный беженец был готов съесть даже доски, слагавшие жилище Руфуса. Сил на последнее у него, разумеется, не было — да оно и не понадобилось. Потому как вышеназванный голод был очень скоро заглушен миской куриного бульона. Бульон принесла относительно молодая (и, что примечательно, белая) женщина; скорее всего, она приходилась женой Лукасу — сыну Колдуна.

В тот же день Пако довелось увидеть и самого Мартинеса-младшего. Тот оказался здоровенным детиной, рядом с которым даже отнюдь не субтильный Франсиско Торрес выглядел хлюпиком. Вдобавок, в Лукасе явно смешалось несколько кровей: его кожа была бледнее, чем обычно у негров, а глаза — узкими и раскосыми.

Пако привык считать, что люди с внешностью, как у Лукаса (да вдобавок живущие в деревне) должны быть трудолюбивы, упорны, но глупы, как быки. Глупы и косноязычны. Но Пако ошибся — ибо, по крайней мере, с речью у Лукаса Мартинеса был порядок.

Правда, болтать сын Колдуна тоже оказался не склонен. Он лишь поинтересовался самочувствием своего гостя и пожелал побыстрее выздоравливать. А еще принес небольшое жестяное ведро — на то время, покуда гость не сможет сам дойти до уборной.

Время это, кстати, длилось не слишком долго. Встать и немного пройтись Пако сумел уже через два дня. Заодно он получше познакомился с принявшим его жилищем.

Семейству Мартинесов в деревне принадлежали две рядом стоящих хижины — одну из которых занимал Лукас с женой и детьми, а во второй обитал его отец Руфус… да и теперь вот, по воле случая Пако. «Удобства» располагались во дворе, зато электричеством обе хижины обделены не были. Имелся здесь даже радиоприемник, передававший музыкальные передачи и выпуски новостей.

Благодаря последним (а также рассказам Руфуса) Пако мало-помалу вникал в произошедшее после своего злополучного «ралли». Оказалось, что боялся он напрасно: ничего страшного после вторжения янки, по большому счету, не случилось. Не было ни особых разрушений, ни гибели множества людей, ни, тем паче, гуманитарной катастрофы.

Воинские части Маньяды, разрозненные и деморализованные, ни на какое серьезное сопротивление так и не решились. Треть из них разбежалась почти сразу, как объявили о перевороте, еще половина — после первых же авиационных и ракетных ударов. Так что уже через сутки генерал-полковник Эдвардс торжественно рапортовал о завершении первого этапа «миротворческой операции».

Желающих класть голову незнамо за что нашлось немного… но уж они-то, что называется, задали жару. Не дали скучать янки ни во время бомбардировок, ни даже после них. И Эдвардс мог торжественно рапортовать сколько угодно — но увеселительной прогулки из данной «миротворческой операции» у штатовцев не получилось.

Кое-где маньядским военным хватило ума не играть в маневры, а сразу пустить в ход ПЗРК и зенитки. По слухам, эти сообразительные успели сбить от трех до пяти штатовских самолетов — один из которых, кстати, Лукас видел воочию. И не без злорадства полюбовался переломанным корпусом и воткнувшимся в землю носом.

К тому же в нескольких километрах от деревни располагался целый артдивизион, каким-то чудом уцелевший во время бомбардировок. Он оказался весьма боеспособным подразделением: благодаря наводке кого-то из местных жителей военные улучили момент и дали залп — по колонне бронетехники, что переправлялась по мосту через ближайшую реку.

В результате этого залпа к праотцам отправились экипажи нескольких «Абрамсов» и десятка «хамвиков»; еще пара машин получила серьезные повреждения. К тому же старенький мост был разрушен, и целой моторизированной бригаде поневоле пришлось отступать.

Правда, закрепить успех доблестным артиллеристам не удалось. На их внезапную атаку янки ответили одиночным пуском «томагавка» — прямиком в расположение части. Вдобавок, от детонировавших боеприпасов пострадала близлежащая деревня: у кого-то разрушило дом, у кого-то побило скотину, а кому-то и лично досталось. Вот только штатовским оккупантам все это послужило не слишком сильным утешением.

Еще одним знаковым эпизодом в той быстротечной войне стал марш-бросок к Сан-Теодоресу мотопехотного батальона, усиленного десятком танков. Из-за этого рывка планы янки и Совета Национального Возрождения едва не пошли прахом. Командование было вынуждено раньше намеченного срока (точнее — лихорадочно и в суете) перебрасывать в маньядскую столицу наземные войска. И лишь благодаря последнему не в меру шустрый батальон смяли артиллерией на подступах к городу.

По некоторым слухам, батальон был остановлен ни черта не на подступах, а уже на окраине столицы. И штатовская артиллерия заодно смела один-два квартала бидонвилей. По другим слухам, пара маньядских машин все-таки прорвалась в Сан-Теодорес, где слегка поиграла на нервах янки и их ставленников.

Далее россказни о приключениях этих прорвавшихся больше напоминали плохое кино — да, вдобавок сильно противоречили друг другу. Руфус откровенно посмеивался над ними, желая своему гостю того же самого. Такого же отношения к этим небылицам.

А гость слушал и сокрушался по поводу своей давешней глупости, равно как и трусости напополам с паникерством. Получалось, что не брось он свою квартирку (даром, что убогую и арендуемую), не ударься в бега и не потащи за собой Ирму — последняя уж точно была бы жива. Да и он сам не валялся бы на койке в лачуге, рядом с которой его прежняя квартира казалась номером «люкс».

И всего-то нужно было — забиться в свою квартиру; забиться, как таракан в щель — и пересидеть, переждать чуть больше суток. Да Ирму попридержать — чтоб самостоятельно не наделала глупостей. Не первый же раз, в конце концов! И ему ли, маньядцу, привыкать к миру и спокойствию? Одно требовалось: сутки переждать — после чего спокойно вернуться к прежней жизни. Ему, Пако — в шахту, а Ирме… ну, скажем так, тоже к своему основному занятию.

Всего сутки…

Вот уж правильно говорят в далекой России — «у страха глаза велики». Ибо от него, страха, любая мелочь становится жутко значимой: хоть вторжение — а хоть и внутренние распри в стране.

Взять хотя бы тех же янки; да, они били — но лишь покуда шли боевые действия. Били серьезно, «по-взрослому», без пощады… но ведь и без лишних жертв, если честно. Зато когда организованное сопротивление сошло на нет, штатовцы притихли засев на своих новоиспеченных базах и блокпостах, стараясь лишний раз не высовывать оттуда свои носы. Потому как помнят — их здесь по этим самым носам успели, если не ударить, так хотя бы щелкнуть.

Так что грохот канонады над Маньядой не слышен — разве что автоматные очереди. Да и то редко.

Также довольно мирно (хоть и немного нахрапистее) вела себя некая лесозаготовительная компания, вскоре после вторжения, обосновавшаяся близ деревни. Сотрудники этой компании (почти сплошь — янки) еще меньше военных были расположены рисковать своей шкурой. По этой причине с местными жителями они старались не контактировать, свой же поселок покидали лишь по производственной необходимости.

Руфус не видел этого поселка, а лишь описал его со слов своего сына — успевшего посмотреть и на четырехметровую ограду, и на колючую проволоку, и на вышки охраны. А также на уютные и аккуратные, похожие на игрушки, коттеджи — совсем не вязавшиеся с грозным, даже тюремным, обликом периметра.

Компания развернулась быстро: грузовики, полные древесины, один за другим отходили на север — видимо, в порт. Дела пошли в гору, и вскоре штатовские лесозаготовщики стали даже «подкармливать» некоторых аборигенов. Не задаром, конечно, и даже не за дружбу; за службу — в растущем штате охраны: поселка и лесозаготовок. А также для сопровождения груза к месту назначения — по, как видно, не слишком спокойным дорогам Маньяды.

Отдельных коттеджей для новоявленных «сотрудников», ясное дело, не выделили. В свободное от вахты время доморощенные охранники так и жили в своих родных деревнях. Но вот на заработок они не жаловались, чем вызывали у Пако что-то вроде зависти.

Аналогичные чувства (но относительно своего сына) испытывал и Колдун; одно время он даже уговаривал Лукаса устроиться в охрану лесозаготовок. Но тот уперся как мул — давая понять, что лучше будет горбатиться на поле, чем пойдет в услужение янки.

Что касается Пако, то он не был столь же принципиальным. Напротив, выздоровев и окрепнув, он надеялся напроситься к заезжим лесозаготовщикам. Не хлюпик ведь: постоять за себя умеет, да и стрелять, как оказалось — тоже. И вряд ли он уступает в этих умениях вчерашним крестьянам, легко сменившим лопату на «эмку»… или чем там вооружены охранники?

Вообще, неуклонно идя на поправку, да под умиротворяющую болтовню Руфуса, Пако настраивался на все более оптимистичный лад. В его душе сперва затеплилась, а затем стала крепнуть каждый день надежда. Надежда на то, что самое страшное для него позади, что опасность миновала, а будущее ждет исключительно светлое и мирное.

Примерно так думал Пако… и он, увы ошибался.

* * *

Тот день, когда, собственно, и умерли надежды Пако, начался вроде бы замечательно — как в плане погоды (что для Маньяды не редкость), так и по самочувствию бывшего шахтера. Произошло это примерно через две недели, после того, как он очнулся. К тому времени, стараниями Колдуна и его семьи, здоровье Пако почти полностью восстановилось, а сам несостоявшийся беженец чувствовал себя отменно. «Как будто помолодел даже», — ответил он на очередной дежурный вопрос о своем самочувствии.

Тем не менее, каменный «бублик», амулет Колдуна, по-прежнему висел у Пако на шее. И почти не мешал, никоим образом не привлекая к себе его внимание. Словно прыщ на лбу — что практически не ощущается и видим только в зеркале. Пако честно спросил у Руфуса разрешения снять «колдовскую» побрякушку, но получил отказ — причем, неожиданно решительный.

— Недуг может вернуться, — изрек Колдун с важным видом и замолчал. Видимо, счел дальнейшие объяснения излишними.

А Пако озадачился: ему (хоть и не профессору медицины) было непонятно, каким образом могут вернуться уже затянувшиеся раны и успевшие срастись переломы. Не подхватил же он мимоходом какую-нибудь из пакостных тропических болезней?.. Не говоря уж о том, что в чудодейственную силу негритянского амулета Пако совсем не верил.

Но, так или иначе, а бублик-амулет продолжал «украшать» собой шею бывшего шахтера. А Пако, хоть и не решился спорить со своим спасителем… однако надеялся, что не задержится у него слишком долго.

Если быть точным, Пако планировал через некоторое время покинуть деревню и вернуться в Сан-Теодорес. Где, заодно, призвать на помощь маньядскую медицину — не самую лучшую в мире, но все же профессиональную. Обследоваться — и разобраться со своим здоровьем, а также со значимостью для него пресловутого амулета.

Пока же Пако совершенно безропотно позволял вовлечь себя в жизнь деревни — и особенно спасшей его семьи. Мартинесы, в числе других десяти семей, трудились на кукурузной ферме; работали в полном составе (включая детей) и, что называется, «в поте лица». Да, вдобавок, не за деньги, а за долю от урожая.

Вышеназванная доля распределялась исключительно волей хозяина и была очень удачной и выгодной задумкой — для него. Таким образом, хозяин частично перекладывал на работников бремя продажи выращенной кукурузы и одновременно делал их более ответственными. Ведь одно дело — получать строго установленный оклад, другое — не получить ничего, если урожай оказался загубленным из-за собственного разгильдяйства.

Таким образом, проблема материальной заинтересованности работников была решена; осталось решить финансовую проблему. Потому как даже в маленькой деревушке невозможно было прожить совсем денег. Своеобразным откликом на эту потребность стало возникновение в округе сельского рынка.

Данный рынок не принадлежал ни к одной деревне; он был в некотором смысле отдельным населенным пунктом — только без постоянного населения. Изначально рынок был создан для торговли между деревнями: кто-то привозил сюда кукурузу, кто-то мясо, а кто-то — сельхозинвентарь. Однако со временем рынок разросся, и на него стали захаживать даже столичные торговцы. Шутка ли — купить можно дешевле, а налогами сие стихийное предприятие не облагалось.

На этот-то рынок и собрался Лукас Мартинес в тот злополучный день. Завел принадлежащий семье древний пикап (бывший, кажется, старше него самого), бросил в кузов три мешка кукурузы, и двинулся в путь — по некоему подобию дороги. И взял с собой Пако — видимо, в помощь.

Последнее обстоятельство отнюдь не порадовало Торреса, который вынужден был трястись на жестком сидении и подпрыгивать на каждой ухабе. Но перечить он не стал — надеясь, что все равно не останется в деревне надолго. Он еще не знал, что эта надежда очень скоро оправдается — правда, совсем не желательным способом.

Сельский рынок не был похож ни на одно торговое заведение, виденное когда-либо Пако. Ни на скопище маленьких магазинчиков в спальном районе, ни даже на Торговую площадь в Сан-Теодоресе. Последняя, кстати, отличалась, хоть своеобразным, но порядком, а также заметным налетом цивилизованности.

Так, на площади лотки выглядели одинаково, были ровно выкрашены и выстроены так, чтобы образовывать правильные геометрические фигур. На сельском же рынке торговля велась из грубо сколоченных будок, разбросанных по территории совершенно хаотично. Здесь был целый лабиринт из этих будок; из них, а также из стоянки автомобилей, собственно, и состоял рынок. Ничего другого, полагающегося торговому учреждению, Пако не видел: ни ограды, ни ворот, ни складов.

Едва Пако вылез из кабины, ему в нос ударил целый букет из запахов, доносившихся со стороны лотков. Пахло овощами не первой свежести, сырым мясом, а также удобрениями… так скажем, натурального происхождения. Поблизости кружились здоровенные зеленые мухи, чувствовавшие легкую поживу.

— Это он и есть? — спросил Пако, — сельский рынок?

— Угу, — ответил Лукас, — ты постой тут, покарауль. Я пока свободное место поищу.

— Кстати, насчет «покарауль», — не удержался Пако, — а почему рынок не огорожен? И не охраняется? И где хранится товар?

— Ну, товар хранится здесь, — Лукас похлопал по одному из мешков, — и продажа не должна занять много времени. Мы ж люди небогатые — откуда излишкам взяться? Да еще таким, чтоб уж на склад… А охранять… я думаю, не от кого.

— Правда? — не поверил и даже удивился Пако.

— Угу. Тут же кто торгует? Люди из близких деревень. Друг дружку знаем… более-менее, воровать между собой нам ни к чему. А банды… банд тут почти нет. Кроме… таких вот!

С этими словами Лукас показал на крепкого молодчика, как раз выходившего из-за скоплений лотков. Одет молодчик был в камуфляжную форму… которую, впрочем, только ребенок мог перепутать с военной. Потому как не было на ней никаких погон или нашивок — просто пятнистая рубаха и штаны такой же расцветки.

Впрочем, когда молодчик приблизился, Пако смог увидеть хотя бы один знак отличия — круглую эмблему, нашитую на груди. Эмблема изображала схематично нарисованную зеленую елку, а по окружности была обрамлена иностранной надписью.

Было заметно, что молодчик изо всей сил напускал на себя брутальность и лихость. Своей походкой, осанкой и даже мимикой он явно подражал кому-то из героев штатовских кинобоевиков. Однако при ближайшем рассмотрении обладатель пятнистой формы оказывался всего-навсего деревенским увальнем — любимым персонажем популярных в столице анекдотов.

— Мартинес пожаловал? — развязанным тоном обратился он к Лукасу, подойдя достаточно близко.

— Кике Лизоблюд? — невозмутимо ответил сын Колдуна, — чего надо?

— Тут знаешь какая у меня эта самая… бизнес-идея? Ты продаешь свое… вот это, — Кике небрежно махнул рукой в сторону кузова пикапа, — продаешь — а половину отдаешь мне. Как расклад?

— А в чем выгода? — почти инстинктивно и без всякого смысла встрял в разговор Пако. И внимание Кике Лизоблюда немедленно переключилось на него.

— А это кто это у нас с Мартинесом? — осклабился Лизоблюд, — кто это приехал с ним на пару. Новая подружка? Слышь, сеньорита…

И снова инстинкт не подвел Пако… а может, и, напротив, сильно осложнил жизнь. Впрочем, задуматься об этом бывший шахтер не успел: его кулак врезался в лицо Кике гораздо раньше. Намного раньше, чем мозг «взял слово» и заставил задуматься о последствиях.

Пока же было, что было: Кике Лизоблюд, не ожидая такого отпора, рухнул на землю… но почти сразу поднялся. И потянул руку к висящей у пояса кобуре.

— Не советую, — сказал… нет, скорее, прорычал Лукас, — руки оторву — вместе с пукалкой.

Кике замешкался на несколько секунд — после чего предпочел все же внять этому незатейливому предупреждению. Подняв на Пако и Лукаса окровавленное лицо и ненавидящий взор, он зашагал прочь. К довольно новому (а может просто добротному), блестящему свежей краской внедорожнику — с дверцей, на которой красовалась увеличенная копия эмблемы с ёлочкой. В этот раз Пако даже смог прочесть надпись, расположенную по окружности — «Jabber Forest Ltd».

— Жабы лесные, — пробормотал Пако, вспомнив кое-что из школьных уроков английского.

Полуграмотный крестьянин Лукас не понял и игру слов не оценил.

— На янки работает, — молвил он, провожая взглядом отъезжающий внедорожник, — Кике Ябеда, Кике Подхалим, а теперь вот Кике Лизоблюд. А еще — Кике дель Гадо.

— Откуда ты его знаешь? — поинтересовался Пако.

— Да паренек он из соседней деревни. Обижать любил… тех, кто послабее. Бил, лакомства отбирал. Зато с теми, кто мог сдачи дать, старался не связываться. Боялся… сука. Теперь вот янки его прикормили.

— Охранник, — не спросил, а уточнил Пако. Лукас кивнул.

— Гниды они, — изрек сын Колдуна, — гниды и ублюдки с оружием. Работа — не бей лежачего: деньги получаешь, а еще можно перед женщинами и детьми стволом помахать.

— А ты сам? Не хотел бы к ним устроиться?

Лукас наградил своего собеседника тяжелым, полным злости, взглядом, и лишь затем снизошел до словесного ответа:

— Я что — враг своей стране? И своей деревне? На янки работать…

— Так это ж не те янки, которые нас бомбили, — спроста парировал Пако, — эти же никому не мешают. Просто лес заготавливают…

— Не мешают? — Лукас горько усмехнулся, — мой младший сын и то не говорит таких глупостей. Пока они нам не мешают — но что будет через несколько лет? А я скажу: они вырубят все джунгли на сотни километров и свалят. А мы останемся посреди пустыни. Засуха будет… и все такое прочее.

Пако промолчал. Так ему стало стыдно за свою наивность. Лукас же продолжил увещевания:

— Думаешь, просто так все? Размечтался! Почему, думаешь, эти уроды не своих охранников сюда привезли, а из местных наняли? Небось, от профессионалов толку было б побольше…

— Экономят, — предположил Пако и пожал плечами, — профессионалы, особенно в Штатах, дорого стоят.

— Это да, — согласился Лукас, — но не забывай еще кое о чем. Когда охранники из местных, они знают все про местных. Кто как относится к ихней компании, кто чего задумал. Вдруг кто навредить захочет — а у янки каждый гражданин на вес золота. Вот и набрали… стукачей и надсмотрщиков. Чтоб отслеживали и пресекали… по возможности.

— А если нет возможности?

— То могут и на ближайшую базу сообщить. Чтоб военные разбирались. Хотя вряд ли до этого дойдет: деревни у нас мирные, а у охранников не только пукалки есть… И главное: смотри как удобно! Одни аборигены постреляли других — ну черт с ними. Мы (то есть янки) вроде как вообще ни при чем. А с аборигенов что взять — они же дикие! Темные…

Последующая минута прошла в мрачном и тягостном молчании. После чего Лукас встряхнулся и поспешил перейти на другую тему.

— Ладно, — сказал он, — ты подожди здесь. А я место поищу.

* * *

Сказал — и ушел. Ушел надолго; видимо, найти свободное место на этом импровизированном рынке оказалось непросто. Впрочем, маяться от скуки Пако тоже не пришлось. Потому как минут через двадцать после ухода Лукаса, на стоянку перед рынком вновь пожаловал внедорожник «Джаббер Форест». Захлопали дверцы кузова; из машины вылез давешний Кике Лизоблюд, а с ним — трое коллег, носивших такую же пятнистую форму.

Впрочем, Пако смотрел не на форму — на пистолеты, которые бравая четверка держала в руках. С отнюдь не легким испугом бывший шахтер наблюдал за приближением этих молодчиков — сразу же двинувшихся к машине Лукаса. Шли они не спеша, слегка вразвалку, уверенные в собственной безнаказанности и предвкушая забаву. Когда же прозвучали первые выстрелы, Пако даже сказать ничего не успел.

На его счастью, Кике сотоварищи не намеревались кого-то убивать. Они целились не в Пако, а в пикап Лукаса, точнее — в его колеса. Стремясь, как видно, привести в негодность покрышки этих колес. И тем не менее, на время стрельбы, Пако боязливо пригнулся, тщась спрятаться за кузовом.

— Эй, сеньорита! — окликнул его один из охранников, уже опустив пистолет, — не обделалась? А, красотка? Слушай, выходи — с настоящими мужчинами познакомишься.

— Да-да, — подхватил его коллега, в то время как остальные вторили хамским гоготом, — познакомишься… Мы ж — не то что твой урод черномазый. Жестянку его мы попортили — но это чтоб неповадно было. Ты-то как? Сама не обиделась?

— А-а-а, поубавилось прыти, — на этот раз Пако узнал голос Кике Лизоблюда, — смотрю: тока вдвоем с Мартинесом вы храбры — а в одиночку… Короче, не вылезешь — мы сами подойдем. Считаю до трех…

На этом месте терпение Пако, наконец-то, лопнуло. Продолжать терпеть грубые издевки у него уже не было сил. «Черт возьми! — подумал Пако, — а чего я, собственно, боюсь? Смерти? Так я уже был мертв… во-первых. А во-вторых, захоти эти мрази меня убить, они бы давно это сделали».

Амулет Колдуна (доселе почти не заметный) внезапно похолодел и потяжелел, словно напоминая о себе. И, тем самым, словно подстегнул Пако; заставил его забыть про страх и вылезти из своего укрытия — совсем, кстати, не надежного.

«Я был мертв, — сам себе сказал Пако Торрес, — был мертв — но выжил, благодаря этой семье. Пришло время отдать долги».

И не говоря ни слова, твердой уверенной поступью Пако двинулся в сторону охранников. «Сеньорита», — неуверенным тоном проблеял один из них, но остальные смолчали. Ибо поняли: сценарий, в котором Пако отводилась роль безропотной жертвы, рушился у них на глазах. И так же, на глазах, таял кураж, с коим вся четверка пожаловала к сельскому рынку.

Охранники «Джаббер Форест» банально растерялись — не понимая внезапного приступа храбрости у бывшего шахтера и не зная, чего теперь от него ждать. А Пако не преминул воспользоваться этим замешательством: подойдя к Кике Лизоблюду почти вплотную, он перехватил руку охранника и буквально вырвал из нее пистолет.

После чего приставил оружие ко лбу его прежнего обладателя.

— Бросайте оружие, — спокойно молвил Пако, обращаясь к трем оставшимся противникам. Спокойно молвил… а вот Кике не разделял его спокойствия.

— Чего ждете, канальи? — не выкрикнул, а скорее, взвизгнул он, — делайте, как сказал… этот!

— Меня зовут Пако Торрес, — представился бывший шахтер. И не без удовлетворения поглядел, как охранники кладут пистолеты на землю.

— Что… теперь? — осторожно спросил Кике.

Его лицо побледнело, а лоб покрылся испариной.

— Смотри, — коротко бросил Пако. После чего резко развернул ствол в сторону внедорожника «Джаббер Форест» и лишь затем нажал на курок.

От первого выстрела лобовое стекло осыпалось осколками. Еще выстрел — и одна из покрышек тяжело вздохнула, выпуская содержащийся в ней воздух. Следом пришел черед одной из фар. И только после этого Пако швырнул пистолет под ноги охранникам… ибо в нем банально кончились патроны.

— У вас все? — спросил Пако.

И, не дожидаясь ответа, дополнил:

— Тогда — проваливайте!

— Это собственность компании, — пробубнил один из охранников, с грустью глядя на обстрелянный внедорожник, — вы ответите за это…

Но Пако не воспринял эту реплику всерьез и ничего не ответил. Не было разговоров и со стороны незадачливой четверки; подобрав пистолеты, они молча и понуро влезли в служебный внедорожник, после чего поспешно убрались. А Пако Торрес лишь проводил их взглядом и усмехнулся — не без злорадства.

* * *

В деревню Лукас и Пако вернулись только вечером. И сумев не только сбыть свой нехитрый товар, но также найти на рынке дешевые покрышки — в замену тем, что были прострелены дружками Кике. Замену Лукас произвел собственноручно — порядком взмокнув и заочно обругав последними словами Лизоблюда и его шайку.

А вообще, узнав о новом инциденте, сын Колдуна помрачнел и сделался беспокойным; от его прежней флегматичности не осталось следа. И не нужен был диплом психолога, чтобы догадаться: Лукас Мартинес чего-то опасается. Чего-то слишком страшного даже для такого «человека-горы», как он.

На обратном пути Лукас явно торопился — выжимая максимум из старого пикапа и поднимая тучи пыли. Настроение Мартинеса-младшего передалось и Пако — выразившись в смутном и безымянном страхе. С каждой секундой этот страх нарастал и креп в его душе.

И главное — как оказалось, все эти тревоги не были напрасны. Сперва Лукас и Пако увидели вертолет «Апач», летевший в сторону, обратную их пути; затем их внимание привлек столб дыма, клубящийся у горизонта. И наконец, когда до деревни осталось менее сотни метров, страх Пако и Лукаса оформился в нечто конкретное. В зрелище горящих домов, приправленное людскими криками и звуками выстрелов.

— Лаура… — простонал Лукас, — отец… дети…

И, выскочив из машины, он бросился к деревне. Пако ничего не оставалось, кроме как бежать следом; пытаться догнать… но, увы, безуспешно.

У бывшего шахтера почти не осталось сомнений относительно происходящего, равно как и причин оного. Да и это «почти» очень скоро улетучилось — едва из-за ближайшего дома показался Кике Лизоблюд. «Пукалки» при нем уже не было, зато охранник «Джаббер Форест» держал наготове дробовик.

— Мартинес! — крикнул он, целясь в Лукаса, — допрыгался, смотрю. И сеньорита твоя здесь…

Пако передернуло — и от этого слова, ставшего ненавистным, и от гаденькой ухмылки, «украшавшей» лицо Лизоблюда.

— Храбрецы! — рассмеялся Кике, — думали, вам с рук сойдет. Как бы не так! Вооруженное нападение на собственность компании… Стой, а ты… это куда?

Последняя фраза была адресована конкретно Лукасу — не желавшему стоять на месте и выслушивать похвальбу Лизоблюда. Не ограничиваясь оной, Кике повернул в сторону Мартинеса-младшего дробовик и… поневоле забыл о Пако — который вновь решил не упускать момент.

Рванувшись вперед он сшиб охранника «Джаббер Форест» с ног. Дробовик упал на землю и немедля сделался добычей Лукаса — который первым же делом выстрелил в даже еще не успевшего подняться Кике. Выстрелил в упор, в голову — без тени жалости к этому человеку.

Выстрел привлек внимание других охранников — коих здесь было немало. Один за другим они выходили из-за домов и сараев, и стреляли — хоть «в молоко», но вынуждая Лукаса и Пако прижаться к земле, а затем и вовсе отползти к ближайшим кустам.

— Лаура… — прошептал Лукас, всхлипывая. Инстинкт самосохранения боролся в нем с чувством долга перед семьей. Семьей, которую он, как мужчина, обязан был защищать.

— Боюсь, — обратился к нему Пако, — ты им уже ничем не поможешь. Эти гниды…

Хотел сказать — «деревню заживо сожгли», но осекся. Предпочел не напоминать лишний раз об очевидных (и отнюдь не радостных) вещах.

А охранники «Джаббер Форест» приближались. Лукас несколько раз выстрелил в ответ и даже смог попасть в пару противников — однако последних было слишком много. И потери их, судя по всему, не смущали.

Собравшись в толпу, эти подонки уже не чувствовали ни страха, ни мук совести. Вдоволь покуражившись над безоружными крестьянами, над женщинами и детьми, они были только рады внести в свое веселье толику разнообразия — в виде сопротивляющейся (но заведомо обреченной) жертвы.

Вдобавок свист вертолетных лопастей возвестил о возвращении «Апача» — дозаправившегося и пополнившего боезапас. «Все пропало!» — успели подумать Пако и Лукас… прежде чем невдалеке от деревни с земли поднялось нечто. Нечто небольшое, но стремительное; оно буквально врезалось в корпус вертолета, заставив его рухнуть на землю. И он рухнул — не долетев пару сотен метров от места назначения.

— Не понял, — только и успел сказать Лукас…

А обстановка вокруг него и Пако начала резко меняться.

Загрохотала очередь — не то пулеметная, не то автоматная… да еще не одна. Охранники «Джаббер Форест» бросились врассыпную, пытались где-нибудь спрятаться и даже криком молили о пощаде. Но все было тщетно — они падали один за другим и без всяких исключений.

А к деревне, с трех сторон подходили люди: вооруженные, но непохожие ни на охранников, ни, тем более, на военнослужащих армии США. Очень уж они были грязные и небритые; да, вдобавок, одетые не только в камуфляж, но и просто в неброскую одежду. У некоторых эта одежда дополнялась бронежилетом… но только у некоторых.

Кто-то из нежданных спасителей держал в руках дробовик, кто-то — «эмку», а у кого-то на плече висел знаменитый на весь мир автомат Калашникова. Один из этих странных бойцов даже приехал на внедорожнике — почти таком же, как у погибшего Лизоблюда. Вот только данный конкретный внедорожник был помятым, закопченным и «украшен» пулеметом на крыше.

— Живые остались? — вслух поинтересовался один из этих бойцов. Он был мужчиной немного старше Пако, но выглядел гораздо более стройным и подтянутым.

— Никак нет, Генерал, — последовал незамедлительный ответ, — ни из деревни — ни из… этих.

И отвечающий брезгливо поддел ногой труп одного из охранников.

— Мы живы! — крикнул Лукас, вылезая из-за кустов и с облегчением понимая, что перед ним не враги.

Не враги — и на том спасибо.

Пако же не придумал ничего лучше, кроме как последовать примеру сына Колдуна… точнее — сына покойного Колдуна.

— Кто такие? — немедленно и резким отрывистым голосом поинтересовался Генерал. И сразу несколько стволов направилось в сторону Пако и Лукаса.

— Жители деревни, — спокойно пояснил Пако, — последние двое.

— Похоже на то, — неожиданно легко согласился Генерал, — форму эту вы не носите, а значит, точно — не охранники. Да и стреляли они в вас… Короче: хотите присоединиться — присоединяйтесь, но без слез и соплей. Не хотите — валите на все стороны. Я сегодня добрый.

— Пожалуй… мы присоединимся, — решил Пако и тут же немедленно уточнил, — я во всяком случае. А ты, Лукас?

Последний из Мартинесов лишь молча кивнул. Похоже, для него ответ был очевиден; выбор же отсутствовал — на самом деле.

— Меня зовут Генералом, — молвил командир, — хоть и дослужиться я успел только до лейтенанта… Тем не менее, я главный для этих олухов… в числе которых теперь и вы. Понятно?

— Так точно, — ответил за двоих Пако. Он служил в армии и сразу понял, что имеет дело с бывшим военным.

— Хорошо. Раз так — тогда никаких жалоб, никакого нытья и никаких сантиментов. Я приказываю — вы подчиняетесь. На этом инструктаж считаю законченным. Вопросы?

— Только один, — осторожно и подчеркнуто вежливо начал Пако, — вы нарочно атаковали охранников «Джаббер Форест»… или случайно получилось?

— И то, и другое, — ответил Генерал, — если кратко: мы узнали, что эти охранники собрались в одном месте. Все. И мы сочли недопустимым упускать такую редкую удачу. Вдобавок янки имели глупость оказывать им поддержку с воздуха — за что, собственно, и поплатились.

С этими словами Генерал указал рукой в ту сторону, куда упал подбитый вертолет.

— Вы сказали «все охранники», — решил уточнить Лукас, переваривая услышанное, — другими словами, охранять лесорубов больше некому?

— Получается, что так, — ответил Генерал и развел руками, — хм… ты предлагаешь наведаться на их базу? Можешь не отвечать. Я понимаю — у тебя есть право на месть. Вот только захотят ли остальные участвовать в ней? А, как? Возражения будут?

Последние реплики он произносил, уже повернувшись лицом к своим бойцам. Которые уже стояли в неком подобии строя.

— Никак нет! — ответило сразу несколько голосов. Остальные промолчали.

— Вопрос решен, — подытожил Генерал, — кто согласился — пусть идет с этим парнем. Да — и оружие ему выдайте, кто-нибудь.

Остальные — за мной…

* * *

Из интервью председателя Совета Национального Возрождения Хорхе Мануэля дель Гадо Государственному радио Республики Маньяда:

«Над этим вопросом я размышлял еще с самых первых дней исполнения мной обязанностей главы государства: нужна ли новой Маньяде армия?

На первый взгляд ответ более чем очевиден.

Наша страна не собирается ни на кого нападать. Если же мы сами подвергнемся нападению — наш новый союзник, США, готов прийти к нам на помощь.

Не оправдали себя Вооруженные силы Маньяды и в деле защиты нашей молодой демократии. Напротив — они оказали сопротивление наметившимся демократическим преобразованиям. И, тем самым, не только пошли против воли народа но и подвергли опасности жизни наших граждан.

И, тем не менее, события последних недель заставляют меня пересмотреть свои взгляды… хоть и частично. Разумеется, я по-прежнему против возвращения к системе призыва и расходования на военные нужды львиной доли бюджета. Однако должен заявить со всей ответственностью: Маньяда нуждается в собственных вооруженных подразделениях. Нуждается для борьбы с бандами подонков — теми, кто все чаще нападает на мирные деревни. А также на иностранных граждан, работающих в нашей стране и поднимающих нашу экономику».

Шаг третий. Повстанец

Дорога шла мимо джунглей… но это — если верить официальным данным. На самом же деле она пролегала ни черта не «мимо», а буквально сквозь зеленый океан. Ну а если говорить совсем уж начистоту, так называемая «дорога» была неотъемлемой частью джунглей; точнее — просекой, проведенной через этот древний лес и кое-как асфальтированной.

По этой-то просеке и имела несчастье двигаться небольшая колонна военнослужащих армии США: грузовик транспортный, грузовик с оружием, а также два «хамвика» — во главе и в хвосте колонны. Местность на пути следования, была, конечно же, предварительно разведана. Тем не менее, янки были готовы к неожиданностям и к тем неприятным сюрпризам — что могли поджидать их в этом зеленом море.

Солдаты, ехавшие в грузовике, сжимали в руках личное оружие, намереваясь в любой момент пустить его в ход. Стволы пулеметов на крышах «хамвиков» хищно озирались, готовясь первыми ответить на внезапную атаку. Зеленых новичков в колонне не было — за плечами у каждого из бойцов было по нескольку подобных выездов. И никто из них не видел в очередной «прогулке» через джунгли ничего особенного. Не говоря уж о возможности найти в оной собственную гибель.

Но увы — все на свете когда-нибудь происходит в первый раз. А кое-что, при этом — и в последний.

Когда впереди идущий «хамвик» внезапно скрылся в облаке дыма, огня и грохота, командовавший колонной сержант Крэчлоу успел многое. Во-первых, выкрикнуть фразу, самым приличным словом в которой было «фугас!». А во-вторых осознать, насколько далека на самом деле та страна, что послала их всех в этот знойный зеленый ад.

Белый Дом, Дядя Сэм, рассуждения о военной мощи США, коей никто в мире не может противостоять… и палуба эсминца «Бейнбридж», и сослуживцы, принарядившиеся ради визита высокого гостя… сам гость — с кукольной улыбкой на лице и пафосом древнего полководца в голосе. Все это казалось теперь какой-то абстракцией; чем-то нереальным — привидевшимся во сне или наркотическом дурмане. Реальностью же были лишь зеленые стены джунглей, подорвавшийся на фугасе «хамвик»… и грохот очередей, раздавшийся со всех сторон.

Ни брезентовый тент над кузовом грузовика, ни, естественно, сам кузов, не могли служить сколь либо надежным укрытием. Немного проку оказалось и от второго «хамвика» — шедшего в арьергарде и оттого избежавшего подрыва.

На пулеметную очередь с крыши бронемашины противник ответил броском гранаты. И хотя данный бросок не был особенно метким, от взрыва «хамвик» опрокинулся, завалился на бок — и оттого сделался безопасным. Безопасным, разумеется, для противника; не для своего экипажа, оказавшегося перед весьма безрадостным выбором: вылезать под пули или покорно ждать расправы.

«Дурак я, дурак!» — думал сержант Крэчлоу, покидая грузовик и отползая к обочине дороги, бестолково отстреливаясь, и глядя, как падают солдаты. «Ну, дурак… на хрена вообще поперся в эту армию?! Почему мне не сиделось в родной Оклахоме, на отцовско-дедовском ранчо? Почему, на худой конец, не стал механиком, не взялся машины починять — вместе с дядей Джереми? Сейчас бы пивка навернул… а не под пулями полз».

— Миссия выполнена?

— Так точно, мистер Президент!

«Обман, обман, все обман! Палуба эсминца, парадная форма, оркестр… улыбка этого самодовольного тупицы в дорогом костюме. Сам-то он небось отсидел всю службу в каком-нибудь чистеньком форте — где только сношаться не с кем, а все остальное в порядке. Уж точно не приходилось мистеру Президенту ни пулям кланяться, ни чужую землю жрать».

Жуткая боль пронзила ногу сержанта Крэчлоу. Ползти дальше у него уже не было сил. Как не было и проку в этих движениях — которые лишь немного оттягивали неизбежное.

«Обман… — думал сержант, скрипя зубами от боли, — рапорт о победе — обман! И репортажи эти, камеры… россказни про то, как военные США помогают народу Маньяды… На кого это рассчитано? На тех, чьи мозги потонули в «кока-коле»? По-мо-га-ют — придумают же такое! Можно подумать, что солдат — это смесь няньки и медсестры, а оружие носит для украшения. Обман же: у солдата всего одна задача… или две — убить и погибнуть».

Вот только погибать сержанту Кречлоу совсем не хотелось.

Когда наконец стрельба затихла, он понял: все. Бой окончен — и исход его совсем не располагает к радости. Не войдет рассказ о нем в очередной парадный репортаж, а он, Майкл Крэчлоу никогда не сможет ни перед кем похвастаться своими сегодняшними ратными подвигами.

Ни перед родными — уверенными, что он нянчится с дикарями-латиносами, ни в каком-нибудь колледже — перед юными раздолбаями. Теми самыми, что, если верить знаменитому агитплакату, шибко нужны Дяде Сэму.

«Ага, — со злостью подумал Крэчлоу, — как расходный материал они ему нужны, не более!»

Сразу несколько человек со стволами наперевес подошли к раненому сержанту. Несколько человек — а заставили ползать в грязи сержанта сильнейшей армии мира! Вот только где эта сила? Какой от нее толк — теперь-то? Когда он остался один из всей колонны.

— Я… сдаюсь, — прохрипел Крэчлоу, из последних сил привставая и поднимая вверх руки. Пистолет с опустевшей обоймой упал на траву.

— Сорри, — на ломанном английском произнес один из бойцов противника, — мы не берем пленных. Гуд бай!»

И он выстрелил: аккуратно, так, чтоб наверняка — как и подобает опытному стрелку. Выстрелил — и сержант почувствовал… не боль, но облегчение.

— Отличная работа, — произнес меж тем командир лесных бойцов, по-хозяйски прохаживаясь подле грузовика, — новичок Мартинес: я приятно удивлен твоей боевитостью. А вот ты, новичок Торрес, удивил меня по-другому. Полез прямо под пулемет… Впрочем, похоже, что ты — везунчик: ни единой царапины. Сачковал, небось?

— Никак нет, сеньор Генерал! — неуклюже отчеканил боец по фамилии Торрес и по имени Пако — к которому, собственно, и обращался в тот момент командир.

— Да ладно, никто тебя не обвиняет, — с ленцой сытого кота молвил Генерал, — только… заруби себе на своем деревенском носу: тут нет никаких сеньоров, никаких сэров и прочих херов. Скучаешь по всему этому — тогда лучше дуй к дель Гадо. Ко мне же обращаются «командир»… ну или Генерал. Уяснил?

— Так точно, — с готовностью ответил Пако.

— Хорошо. Тогда скажи мне, Торрес, каков итог сегодняшней операции — на твой взгляд?

— Ну, с нашей стороны один погибший и пятеро… нет, шестеро раненых. Со стороны янки…

— Отставить, — перебил Генерал, — вроде и говоришь правильно, а все не то. Учись: мы захватили одних только единиц стрелкового оружия не менее двух десятков. Плюс содержимое второго грузовика… надо посмотреть. Плюс сами грузовики — не забыл? Они на ходу — в отличие от этих «хамовозов».

«Хамовозами» Генерал называл штатовские армейские «хамвики».

— А ты думал — просто так? — все с той же беззлобной ворчливостью продолжил он увещевания, — армейские склады-то не резиновые. И боезапас надо чем-то пополнять. И хорошо, что при таком пополнении хоть сколько-то янки отправляются в ад. Сочетание, так сказать, приятного с полезным… Ну и что вы раскорячились, как шалавы у причала? Грузовики проверяйте!

Последние два предложения относились уже не конкретно к Пако Торресу, но к его боевым товарищам — слегка расслабившимся после боя.

* * *

Только человеку, безвылазно прожившему в каком-нибудь Сан-Теодоресе, Нью-Йорке или Рио-де-Жанейро, может показаться, что Земля вконец загажена цивилизацией. Что природа давно зачахла под асфальтово-бетонной пятой, а уголки, где не ступала нога человека, остались разве что в романах Жюля Верна.

Увы! В джунглях Маньяды от этих иллюзий не оставалось и следа. Здесь можно было пройти десятки и даже сотни километров — но все равно не встретить ни малейших следов цивилизации. Никаких дорог (тем паче — асфальтовых), ни одного дома (не говоря уж о населенных пунктах); ни электричества, ни даже… запаха бензина. Только исполинские раскидистые деревья — чьи названия были ведомы лишь специалистам; только местная фауна — довольно пакостная и совсем не пуганная.

И все же люди обитали даже в этих местах — и были отнюдь не дикими аборигенами. Тех, последних, кстати, истребили еще четыре века назад — во времена испанского владычества.

Джунгли же стали приютом для совсем другого люда.

Во-первых — для бывших военных из разгромленной и фактически упраздненной маньядской армии. Тех, кто предпочел не подставляться под авиаудары, а бросить бесполезную при таком раскладе технику и залечь на дно — не без оружия, впрочем.

Во-вторых — для несостоявшихся беженцев, подобных Пако Торресу. А также для последних жителей разоренных деревень и работяг с фабрик и шахт. Последние остались ни у дел после того, как вышеназванные фабрики с шахтами отошли штатовским дельцам. А уж они-то с местными работягами не церемонились.

Так и возникли на маньядской земле повстанческие отряды — вроде того, что возглавлялся бывшим армейским лейтенантом Ларгосом. Тем самым, который с легкой руки своих боевых товарищей был «повышен» аж до целого Генерала. И к которому, волею случая, были вынуждены перейти под начало Пако Торрес и Лукас Мартинес.

Отряд насчитывал около полусотни человек и, благодаря грамотному руководству и просто везению, в течение уже первых месяцев сумел обрести изрядный боевой опыт. По крайней мере, его собственные потери были невелики и быстро восполнялись за счет новичков-добровольцев. Последних, кстати, находилось немало — ведь в глазах простых маньядцев Генерал выглядел кем-то вроде Зорро конца двадцатого века: защитником обездоленных и борцом с угнетателями.

В последнее же время в стране хватало и тех, и других.

Вообще, картина происходящего, что сложилась в голове у Пако благодаря радиопередачам и беседам с ныне погибшим Колдуном, оказалась весьма далека от действительности. На самом же деле никакого мира после пресловутого «торжественного рапорта» Эдвардса так и не наступило. Напротив: обстановка в стране только накалялась — причем, день ото дня.

Расправа над семьей и односельчанами Лукаса, не была чем-то экстраординарным. Полуграмотные маньядские крестьяне были просто не нужны новым хозяевам страны; воспринимались ими как чужеродный элемент, балласт или камушек в ботинке. Так что от них избавлялись при каждом удобном случае — и привлекали для данной цели как солдат-янки из оккупационных частей, так и банды местного отребья, вроде Кике Лизоблюда.

Крестьяне, понятно, в долгу не оставались; своеобразным ответом на чинимые притесненья и стал их переход в отряды повстанцев. К лидерам вроде Ларгоса присоединялись в расчете на защиту… а также на месть — за убитых друзей и родных. И если защиту маньядцы все-таки получали, то с местью дела обстояли сложнее. Настолько сложнее, что, к примеру, до нападения на поселок «Джаббер Форест» по крайней мере люди Генерала не решались ни на что подобное.

А налет тот, кстати говоря, был молниеносным и беспощадным, но главное — успешным. От благообразных коттеджей остались обгорелые остовы, от их беспечных обитателей — свежие трупы. Исключений не было; ни Мартинес, ни присоединившиеся к нему бойцы Генерала нисколько не колебались, выполняя эту «акцию возмездия». А выполнив — даже не думали жалеть о содеянном, равно как и терзаться муками совести.

Что до вопросов вины, непричастности и милосердия… то оные последний Мартинес считал прерогативой совсем других людей. Тех, кто весь день сидит в шезлонге на карибском пляже, по вечерам танцует ламбаду и сальсу, а под утро возвращается на свою виллу. И уж точно не оплакивает всю свою семью и не дышит горячим и влажным воздухом джунглей. Не кормит москитов и не шибко беспокоится о том, что будет есть сам.

Впрочем, отряд Ларгоса избирал для своих стоянок не только джунгли. Выходил он и «к людям»: ночуя то в заброшенной деревне, то в горняцком поселке, а то и вовсе на территории, бывшей расположением воинской части — избежавшей как уничтожения, так и занятия штатовцами.

Мирные жители иногда подкармливали доблестных заступников — но только иногда. Потому как сами были слишком бедны, чтобы еще с кем-то делиться. Так что Генерал и его люди использовали все доступные способы, чтобы добыть пропитание.

Повстанцы нападали на грузовики, торговые заведения, придорожные кафешки или пункты раздачи гуманитарной помощи. Личные пайки попавших в засаду штатовских солдат также шли в «общий котел». Другое дело, что засады эти устраивались не только и не столько в гастрономических целях.

Основной задачей атаки на штатовских солдат было пополнение арсенала и боеприпасов. Патроны имели обыкновение заканчиваться, винтовки и автоматы — приходить в негодность, а гранаты так и вовсе уходили стремительно и незаметно. Чтобы найти им замену, требовалось не просто нападать, но и выбирать для нападения подходящие объекты.

Так, не было ни малейшего смысла нападать на одинокий «хамвик» или столь же одинокий «Абрамс»; тем паче — слишком часто сбивать вертолеты. В первых двух случаях существовал риск полечь всему отряду… либо по итогам атаки не получить ничего. Если, конечно, не считать морального удовлетворения от приведенного в негодность танка, либо бронемашины. Ну или чудом уцелевшего личного оружия экипажа — весьма немногочисленного. В случае же со сбитым вертолетом трофеев не могло быть вовсе.

Другое дело — грузовики, перевозящие оружие и солдат. Действуя аккуратно, но решительно, отряд Ларгоса навострился сохранять первое и минимальными усилиями избавляться от последних. А также от сопровождения — довольно скромного и не требовавшего особых усилий. «Хамвик» выводился из игры одной гранатой, танки же в таких небольших колоннах обычно отсутствовали.

Зато в случае успеха одних только единиц стрелкового оружия удавалось захватить не один десяток. И пополнить арсенал… для того чтобы иметь возможность вновь осуществить хотя бы одну такую же вылазку…

А вот других целей у повстанцев, по большому счету, не было.

Для крупных сражений отряд был слишком малочисленным — и предпочитал избегать их. Особенно после того, как однажды попал под массированный обстрел и потерял сразу нескольких своих бойцов. Тогда Ларгосу пришлось срочно уводить людей обратно в джунгли; янки же, в специальном рапорте, описали этот случай как «разгром незаконного вооруженного формирования».

Так продолжалось месяц за месяцем: повстанцы устраивали вылазки, захватывали оружие и уходили в джунгли — чтобы приготовиться к новым вылазкам. Особого смысла в этом круговороте не было — если не считать таким смыслом выживание конкретных людей.

Не имели разрозненные и небольшие по численности повстанческие отряды какой-то общей стратегии и долгосрочных планов. Они лишь делали то единственное, что им оставалось — чтоб не подставлять лбы под вражеские дула или погибать с голоду.

К тому же Ларгос на полном серьезе считал, что какая-никакая польза от устраиваемых им засад все же имеется. Янки несут потери — и немалые, надо сказать. Не говоря уж о том, что жизни собственных граждан США ценятся весьма высоко — неизмеримо выше, чем чужих.

В свете вышесказанного Генерал рассчитывал на деморализацию оккупантов, а в перспективе — и на их позорное бегство. Когда нападения и бессмысленные потери окончательно надоедят штатовскому командованию и его работодателям с Капитолийских холмов.

И, надо сказать, что Ларгос был не так уж далек от истины. Повстанцы действительно порядком надоели штатовцам. Словно в отместку, в официальных выпусках новостей они представлялись кровавыми извергами — убивающими мирных жителей, либо похищающими их ради выкупа. Очередная сводка об очередном нападении приводила командование «миротворческой операцией» в ярость.

Другое дело, что о «позорном бегстве» в штабе операции даже не думали… как не думали и мириться с вылазками повстанцев. Там просто видели проблему — и, соответственно, искали ей решение.

* * *

Тяжелыми шагами генерал-полковник Эдвардс мерил банкетную залу. Его не менее тяжелый взгляд обозревал роскошно сервированные столы… успевшие, впрочем изгадиться объедками и потеками вина. За столами было уже пусто — если не считать весьма скудно одетой девицы, уснувшей прямо на одном из них. Тем не менее, значительная часть выставленных на банкете яств оставалась нетронутой.

В этой части Президентского Дворца Эдвардсу уже приходилось бывать — больше десяти лет назад, когда он был еще просто полковником, без «генерала». В ту пору Эдвардс прибыл в Сан-Теодорес в составе группы военных советников — в помощь маньядскому правителю, на тот момент дружественному. Правитель устроил в честь «дорогих гостей» прием… еще не зная, что его правлению осталось меньше месяца.

Теперь Эдвардс вошел в это помещение уже совсем в другом качестве: не «дорогого гостя», не гостя вообще — ибо на данное, куда более роскошное пиршество его просто не пригласили. Так что прибыл старый вояка сугубо «в рабочем порядке» — благо, для его профессии рабочий день длится не менее двадцати четырех часов.

Другое дело, что кое-кто придерживался совсем иных взглядов на рабочее время. Например, «Его Превосходительство»: если верить референту, искать его следовал именно в банкетной зале.

«Превосходительство» действительно нашлось — за одним из столов, заваленных яствами. Председатель Совета Национального Возрождения Хорхе Мануэль дель Гадо сидел, подперев голову руками и смотрел на стоящую подле рюмку с темнеющим внутри коньяком. Небритый и понурый, дель Гадо совсем не походил на своего лощеного двойника с телеэкрана.

Почувствовав приближение Эдвардса, дель Гадо отвлекся и поднял на него взгляд — мутный и печальный.

— Ваше Превосходительство, — по-испански обратился к нему генерал-полковник. Обратился с иронией… как самому казалось. На деле же получилось грубая и презрительная насмешка.

— Я дерьмо, — прохрипел дель Гадо и вновь уставился на рюмку с коньяком.

А генерал-полковник Эдвардс аж слегка опешил от такой прямолинейности. Но быстро собрался с духом; не умел старый вояка утешать — потому и перешел сразу к делу.

— Хорошо же ты тратишь деньги американских налогоплательщиков! Замечательно! — Эдвардс обвел рукой банкетную залу, — знаешь, если бы Белому Дому понадобилось резко увеличить дефицит бюджета — они бы могли на тебя рассчитывать?

— Это… не за ваш счет, — огрызнулся дель Гадо, — за наш. Могу я распоряжаться казной хотя бы этой страны? А насчет траты вашей гребанной «зелени» — обращайтесь к министру финансов.

— Черта с два! — не выдержал Эдвардс, — к министру твоему я еще не обращался! Да чтоб у тебя был министр финансов — для начала должны быть сами финансы. А у вас? Тебе известен размер дефицита бюджета Маньяды?

Дель Гадо в ответ лишь промолчал и стыдливо потупил взор.

— Все это оплачивается, как ты сказал, «гребанной зеленью». Гребанный придурок…

— Я дерьмо, — вновь изрек дель Гадо и попытался снова вернуться к своему прежнему занятию. Но Эдвардс не дал — ухватил своего собеседника за подбородок.

— Окей! — сказал он не без удовлетворения, — раз уж ты считаешь себя недостойным… эта проблема решится быстро. Ты переедешь в… другое помещение, а на твое место найдем кое-кого потолковее. Думаешь, мало желающих — хотя бы в вашем… Совете?

Эдвардс хотел сказать «клоповнике», но вовремя поправился. Все-таки понятия «военный» и «язык как помело» синонимами не являются.

— Не надо… другого помещения, — пробубнил дель Гадо, — что нужно делать?

Несмотря на свое состояние, он не утратил сообразительности. И без труда понял более чем прозрачный намек патрона.

— Покончить с бардаком, — отчеканил Эдвардс, — с бардаком, который творится в твоей стране. В стране, которую тебе доверили… и не для того чтоб ты сорил деньгами. Устраивая пирушки для шлюх.

— Это танцовщицы, — виновато и крайне неуверенно возразил дель Гадо, покосившись в сторону спящей девки.

Генерал-полковник Эдвардс презрительно хмыкнул.

— …и, что конкретно я должен сделать? — переспросил его собеседник.

— Я же сказал — покончить с бардаком. И прекратить жить за счет дотаций. Это тебе понятно?

— Не совсем. В чем вы видите этот… бардак.

— Да ты еще и потешаешься, щенок! — Эдвардс рассвирепел, — или не в курсе? Мозги пропил? Так я тебе объясню.

Деньги, которые выделил Конгресс… выделил мне на эту чертову операцию, должны были давным-давно дать результат. А где он, этот результат? Наши компании, имевшие интересы в Маньяде, уже понесли убытки. Многомиллионные убытки! Они не могут обустроиться здесь, а если обустраиваются — их собственность уничтожают, а в сотрудников стреляют.

Я ясно выражаюсь? Если да — тогда какой вообще был смысл во всей операции? Легче было с Валадесом договориться — он хоть и сукин сын… был, зато надежный.

— А что же ваши солдаты? — осведомился дель Гадо с толикой ехидцы, — ваша хваленая армия? Вы что — не можете защитить своих граждан?

— Ублюдок… — вполголоса прорычал Эдвардс, — тупое дерьмо… Да ты понимаешь, что в солдат тоже стреляют — какие-то ублюдки из джунглей? Не одну сотню уже положили… И что прикажешь делать? Джунгли пожечь?..

На последней фразе Эдвардса передернуло. Он вспомнил молодость, вспомнил другие джунгли — вьетнамские, а также все «радости» пребывания в них.

— Слушай и мотай на ус, — начал он злобно, — американские войска находятся здесь исключительно с одной целью — прикрывать твой властных зад. Для полномасштабных боевых действий они не предназначены. Поверь: нам бы хватило сил втоптать вашу жалкую страну в пыль. Уничтожить половину населения, а другую половину посадить на баржи и выдворить к черту.

Но в Вашингтоне не пойдут на это — потому что до-ро-го. Гораздо дороже, чем поддерживать вас… вашу шайку лакированных ублюдков. Да и не поймут… даже союзники. Не говоря про ваших братьев-латиносов.

Оно нам нужно — война с половиной континента?

Именно поэтому, а не из любви и уважения, мы контактируем с тобой. И этим вашим Советом. Мы привели вас — сюда. В Президентский Дворец… а при Валадесе вас бы сюда и на выстрел не подпустили. Сидели бы по своим гасиендам, да чесали бы… одно место.

Эдвардс не стал уточнять, о каком именно «месте» идет речь.

— И что сделали вы? Вся ваша надутая братия? Что угодно — только не то, что нужно.

— А что нужно? — тупо переспросил дель Гадо.

— А я сказал — что. Очистить страну от отморозков с «калашами». Очистить… и я подчеркиваю: сделать это собственными силами. Чтоб все выглядело, как внутренние дела Маньяды… наведение порядка и прочее. Теперь ясно?

— Более чем. Только… насколько я помню, указ о создании Национальной гвардии был подписан еще…

— Отставить! — грубо оборвал его Эдвардс, — что мне с этих указов? Нужны результаты! Как продвигается дело — ты можешь мне сказать?

С мученической гримасой на лице дель Гадо покачал головой.

— А может… завтра утром? — робко и с надеждой почти что взмолился он, — я соберу министров… членов Совета… они все доложат…

— Сейчас, — отрезал генерал-полковник Эдвардс, — сейчас — или, самое большее, через час. Собирай этих пьяных свиней, которых ты называешь «министрами» и… я вас слушаю.

Хорхе дель Гадо неожиданно резко поднялся из-за стола, выпрямился во весь свой немалый рост и одним махом опрокинул в себя давешнюю рюмку с коньяком. Затем он поправил оттопыренный ворот рубахи (с расстегнутой верхней пуговицей) и обратился к патрону — на хорошем английском.

Причем, удивительно ясным голосом:

— А вы не могли бы… повежливее? Я все-таки аристократ и Президент… хоть и и.о. Вы же — просто военачальник.

И, не дожидаясь ответа, легким стремительным шагом председатель Совета Национального Возрождения двинулся прочь из залы. Генерал-полковник Эдвардс последовал за ним… но явно отставал. Вынужден был неуклюже семенить — и испытывал унижение.

«Мальчишка… — процедил он сквозь зубы, — аристократ гребанный…»

Как ни крути, а дель Гадо и впрямь оставался аристократом. И умудрялся-таки унижать даже своего патрона — невзирая на де-факто подчиненное положение.

* * *

У этого человека было много имен. В родном Пуэрто-Рико его нарекли Пабло Хименесом, после эмиграции он стал гражданином США Полом Хьюмэном. На Балканах его знали, как Ибрагима Горановича, на Кавказе — как Ильхама Заглоева. На Ближнем Востоке, за точность и эффективность он был прозван Скальпелем. И, наконец, для очередного формирования профессиональных ниспровергателей власти в очередной «банановой республике» этот человек именовался просто Инструктором.

На вопрос о профессии или роде занятий Хьюмэн-Хименес хранил многозначительное молчание, либо не без юмора именовал себя «свободным художником». Тем самым он совершал двойной обман — потому как не имела его деятельность ни малейшего отношения искусству… да и свободы в ней, по большому счету, не было.

Да, люди наподобие Пабло Хименеса вроде бы никому конкретно не служили, не давали присягу, не обязаны были хранить верность. Никому — кроме собственного кармана. Их называли «солдатами удачи», хотя удача в их делах решала не так уж много — гораздо меньше, чем опыт, умение и, разумеется, экипировка. Более правильным, наверное, было бы именовать таких людей «солдатами без армии» — с нанимателями вместо командиров и Золотым Тельцом, в качестве эквивалента «чувства долга».

И все же это была не свобода.

Наемничья стезя могла показаться веселой боевой вольницей разве что прыщавому подростку — насмотревшемуся кинобоевиков, наигравшемуся в компьютерные «стрелялки» и начитавшемуся комиксов… ну или книжек — примерно того же качества. Именно оттуда выходили и въедались в неокрепшие юные мозги такие категории, как «приключения», «путешествия» и, конечно же «никто никому ничего не должен». Хьюмэн-Хименес знавал немало «коллег», пришедших в профессию с такой вот требухой в голове. Да с нею, кстати говоря, и ушедших — навсегда и вперед ногами.

Хименес же уходить не собирался, поэтому вынужден был усвоить ряд несложных, но важных, истин. И перво-наперво осознать свою истинную роль — не супергероя, всесокрушающего и неуловимого, а лишь «винтика» в непостижимом для ума механизме.

Понял он и тот факт, что свобода в этом мире, по большому счету, отсутствует — существует лишь терпение. Терпение обладателей «слесарных инструментов» — способных, в случае надобности, закрутить любой из «винтиков» поплотнее, а то и вовсе выдернуть его и выбросить подальше. Во избежание же такой участи следовало, как минимум, не вызывать недовольства этих глобальных слесарей.

К своему ремеслу Хьюмэн-Хименес относился как к обычной работе — не больше и не меньше. Без лишних эмоций, избегая явных промахов и с пониманием, что умение приходит с опытом.

Как и любая работа, «скорбный труд» наемника большей частью состоял из рутины — и находчивый пуэрториканец давно смирился с этим обстоятельством. Ибо работал он не ради этой «большей части» — но для тех приятных моментов, что бывают в жизни любого профессионала.

Когда очередная «невыполнимая миссия» все-таки выполнена, заказчик расплатился, а новое задание еще не замаячило на горизонте — вот тогда для «солдата удачи» и наступали поистине «золотые дни». Дни, когда он мог жить в свое удовольствие. Ради этих-то дней (какими бы короткими они не были) Пабло Хименес был готов рисковать собственной жизнью. И рисковал — хоть в джунглях, хоть в пустыне, хоть в горах Кавказа. Рисковал — и еще ни разу не имел повода считать этот риск неоправданным.

Не должна была стать исключением и эта миссия — невесть какая по счету в послужном списке Хименеса. Именно за ней Скальпель прибыл в аэропорт Сан-Теодореса — обычным рейсовым самолетом и без экипировки… пока. Последняя должна была прибыть в качестве груза — при условии положительного решения.

Вышеназванного решения ждала не только бездушная амуниция — ибо Хьюмэн-Хименес не собирался участвовать в этой операции в одиночку. Ему в помощь ожидалось прибытие целого взвода «коллег» — проверенных и опытных парней, со многими из которых Скальпель побывал не в одной «заварушке». Теперь они ждали своего часа… точнее, сигнала о том, что контракт подписан.

В аэропорте Сан-Теодореса Хьюмэн-Хименес не вызвал ни тени подозрений. Отчасти он добился этого благодаря своему покамест цивильному облику, отчасти… заурядностью. Да-да — ибо Скальпель не был единственным наемником, прибывшим в тот день в столицу Маньяды.

Представители данной (довольно-таки древней) профессии слетелись в беспокойную республику словно мухи к куче свежего навоза. И если мух привлекал запах, то наемников — дух наживы, что кружился над этой страной. Предстоящая операция сулила немалые барыши — судя по сумме транша, что США перечислили Маньяде «для содействия в поддержании правопорядка».

И, хотя Хьюмэн-Хименес понимал, что далеко не вся сумма будет потрачена по назначению, повод для слюноотделения у него все же был. Мысленно разделив сумму транша на примерное число наемников, требуемых для операции, Скальпель сразу смекнул: упускать такой шанс глупо. Глупо до непростительного — все равно как получить богатое наследство и целиком спустить его на выпивку и продажных девок.

Даже в среднем на одного бойца сумма выходила весьма и весьма приличная — чего не скажешь про время, требуемое на операцию. Последнее составляло сутки с момента начала. Данное обстоятельство делало возможный отказ от участия глупым вдвойне.

Посему Хьюмэн-Хименес предпочел не валяться на пляже Майами — откуда, собственно, он и был выдернут известием о выгодном деле. Узнав об оном, наемник немедля сорвался в путь — чтобы в энный раз шагать по аэровокзалу чужой для себя страны… и улыбаться окружающим своей безупречной белозубой улыбкой.

Улыбкой, похожей, скорее, на оскал хищника.

* * *

Обращение председателя Совета Национального Возрождения Хорхе Мануэля дель Гадо к гражданам Республики Маньяда.

Дорогие сограждане! Меньше года прошло с того дня, когда наша страна твердо встала на путь свободы, демократии и открытости. За это время она прошла путь, на который многим государствам мира понадобились десятилетия. Тяжелое наследие прежних режимов — коррумпированных, тираничных и бездарных, сегодня почти преодолено. Наша страна уверено движется по избранному пути и не намерена сворачивать с него.

Но я не могу не упомянуть и о тех тучах, что пытаются застить наши ясные горизонты. Речь идет о людях, так и не нашедших себя в новой жизни. О так называемых «повстанцах» — о бандах вооруженных налетчиков, что скрываются в джунглях, грабят грузы и терроризируют мирных граждан.

Но сколь бы ни были отвратительны их преступления, даже эти люди вправе рассчитывать на понимание и сочувствие. Ибо на путь преступления зачастую встают те, чье положение — безвыходно; те отчаянные, кому, казалось бы, нечего терять. Обедневшие крестьяне, разорившиеся торговцы и наемные работники — которые потеряли работу из-за сложной экономической ситуации. Они взяли в руки оружие лишь для того чтобы добыть себе пропитание и спасти свою жизнь.

Также, многие из тех, кого называют повстанцами, поддались на лживые увещевания своих главарей — а также преступных сообществ, стоящих за ними. Поверили в ту ложь, что приписывала всю вину за их беды нашему Совету, а также иностранцам — особенно гражданам нашего нового союзника США.

И когда эти люди брали оружие в руки, когда убивали своих сограждан и приезжих — они выступали не более чем слепыми орудиями; не более чем марионетками своих главарей. Они верили в то, что творят благородное дело — и этой верой готовы заразить окружающих. Вправе ли мы ненавидеть их за это? Вправе ли желать смерти? Нет — но мы вправе прекратить бессмысленное кровопролитие. И восстановить в нашей стране мир и порядок.

Совет Национального Возрождения принял непростое для себя решение — объявить амнистию участникам повстанческих отрядов. Тем из них, кто твердо решит сойти со своей преступной стези и вернуться к мирной жизни.

Как отец из библейской притчи был рад возвращению блудного сына — так и наш Совет приветствует раскаяние бывших преступников, их готовность вернуться к мирному труду на благо страны. Я официально заявляю: те из повстанцев, кто не совершил тяжкие преступления, будут полностью восстановлены в своих гражданских правах, смогут получить работу и достойный заработок. Всех же остальных ждет суд — справедливый и беспристрастный.

Я обращаюсь к каждому из рядовых участников повстанческого движения — что лично для тебя лучше? Лить кровь, а затем возвращаться в свое неуютное и негостеприимное убежище в джунглях? Или жить нормальной жизнью — той, которую ты потерял и только из-за этого взялся за оружие.

Не верь своим главарям и самозваным «командирам». Они используют тебя, заставляя делать кровавую и грязную работу — и однажды оставят тебя умирать от пули или от тропической лихорадки. Ты нужен им лишь до тех пор, пока способен стрелять. И убивать тех, на кого они укажут. Убивать и грабить.

Совет Национального Возрождения предлагает тебе выбрать другой путь. Приди к ближайшему лагерю для раздачи гуманитарной помощи, сдай оружие — и тогда, только тогда у тебя появится шанс снова стать полноценным гражданином своей страны.

Вива ля Маньяда!

Шаг четвертый. Мститель

Пако шел по ночному Сан-Теодоресу и подмечал все новые перемены, успевшие произойти с городом. Со времени неудачного бегства прошло меньше года — однако перемены были, причем немалые. И с непривычки особенно бросались в глаза.

В первую очередь внимание Пако привлекли небоскребы — несколько громадин из бетона и стеклопластика. Геометрически правильные, не лишенные определенного изящества… они, увы, совсем не украшали столицу Маньяды. Напротив, своим футуристическим видом эти сооружения словно подчеркивали убожество всего остального города. На их фоне бетонные коробки и старинные малоэтажные здания смотрелись особенно архаично и жалко.

Небоскребы покамест были пусты, огорожены бетонными заборами и освещены лишь водруженными на эти заборы прожекторами. Но Пако знал… интуиция подсказывала ему, что очень скоро внутри этих зданий разместятся офисы крупных штатовских корпораций. Тех, которые, собственно, и оплатили переворот почти годовой давности.

На центральных улицах стало больше света — не только от фонарей, но и от неоновых реклам, а также от вывесок недавно открытых торговых центров — от многочисленных, ярких и красочных надписей на английском языке. На ненавистном Пако языке убийц и захватчиков.

Выглядел центр города не в пример симпатичнее и благополучнее, чем при Валадесе. И все же парадный фасад не мог обмануть Пако — успевшего увидеть и обратную сторону этого благополучия. В виде заброшенных, заколоченных маленьких магазинчиков — во многие из которых Пако захаживал и не по разу. А также в виде пьяных и грязных горожан, спящих подле этих магазинчиков… которые, видимо, когда-то были местом их работы.

А вот кварталов бидонвилей на окраине уже почти не было. Впрочем, Пако не обольщался: ни сами бидонвили, ни их несчастные обитатели, скорее всего, никуда не делись. Наверняка эти постройки — отнюдь не украшающие ни один населенный пункт, просто-напросто перенесли за несколько километров от черты города. А то и еще проще — снесли. Оставив жителей трущоб возводить себе новые жилища подальше от столицы.

Патрулей янки — на «хамвиках» и с пулеметами, видно не было. Зато на городских улицах стало заметно больше обычных машин. Да не абы каких — эти сияли глянцем заводской покраски, а свет уличных фонарей отражался на их тонированных стеклах. Что уж там говорить — к примеру, «железный конь» Пако даже до воздушной атаки выглядел бы на их фоне ржавой развалюхой. А уж теперь… теперь это корыто на колесах наверняка уже разобрали на металлолом. Вкупе с пикапом Мартинеса…

Казалось, эти автомобили, новые и красивые, прямо указывали на благосостояние их владельцев. И Пако вроде бы и не прочь был поверить, что по крайней мере столичные жители в большинстве стали жить лучше. Вот только город уже не был тем Сан-Теодоресом, который Пако знал с детства и который покинул почти год назад.

Прежнего духа маньядской столицы как не бывало. Сан-Теодорес словно превратился во что-то другое, переродился… а может, попросту умер. Умер — а его труп жрали и топтали те, кто еще был жив. Начиная от глупых недалеких людишек в глянцевых машинах — и кончая пресловутым Советом с дель Гадо во главе. Жрали, наслаждались… думая, будто на их век хорошей жизни хватит.

А умер этот город явно не своей смертью. Его убили — те, кто в принципе привык убивать: хоть города, хоть людей.

«Вот только меня вам не убить», — подумал Пако со злостью и зашагал решительнее и быстрее.

Эта фраза, сказанная про себя, не была ни метафорой, ни бравадой. Уж в чем-чем, а в ее буквальном смысле Пако Торрес был уверен, как в сменяемости дня и ночи.

Равно как и в цели своего прихода к наряженному и подкрашенному трупу Сан-Теодореса.

* * *

Разумеется, в отряде Ларгоса слышали ту злополучную передачу. То обращение, породившее в головах многих повстанцев ложную надежду, а в самом движении — раскол. И принесшее многим участникам этого движения преждевременный конец. Который был отнюдь не «хэппи-эндом» — невзирая на происхождение его «авторов».

Отряд Ларгоса располагал мощным радиоприемником на батарейках. С его помощью повстанцы хоть как-то скрашивали свой досуг между вылазками, а также слушали новости о событиях в мире. Последние редко оставались без комментариев Генерала — саркастических и, порой даже ругательных. Не преминул командир отряда отозваться соответствующим образом и об обращении дель Гадо.

Вот только ситуацию это не спасло ни на йоту.

Участники отряда возроптали — немедленно вспомнив о тяжелых условиях существования, об отсутствии элементарных благ цивилизации, о скудной (и нередко нерегулярной) кормежке. Шквал этих упреков обрушился на командира, как будто именно Ларгос был виноват в тяжелой участи своих бойцов. Как будто по его вине (а не до присоединения к отряду) они были лишены вышеупомянутых благ.

Остаток дня прошел в бессмысленных перебранках — пока наконец Ларгос не объявил о своем решении. Он сообщил, что любой желающий волен в любой момент покинуть отряд и идти на все четыре стороны. Хоть под властную руку дель Гадо с его штатовскими патронами — а хоть и к дьяволу в пасть.

Генерал напомнил, что участие в отряде — дело сугубо добровольное, что он сам никого не принуждал и под дулами к себе не вел. Что те, кто совсем недавно считались его верными соратниками, сами и по собственной воле пришли в отряд. Проще говоря — сами напросились. И коли уж он, Ларгос, не особенно возражал против их принятия — он тем более не будет препятствовать уходу. В конце концов, в таком деле, как нажимание на курок, незаменимых точно не бывает.

В итоге с Генералом осталось лишь несколько человек — тоже бывшие военные, судя по выправке. Остальные (примерно девять из десяти бойцов отряда) отправились к ближайшему лагерю для раздачи гуманитарной помощи. Ушел и Пако — невольно поддавшись общему настроению.

Вышеупомянутые лагеря были организованы под эгидой ООН вскоре после прихода к власти дель Гадо. Предназначались они вроде бы для благородной цели — помощи гражданам Маньяды, страдающим от голода и болезней. Вот только сколь либо заметно облегчить их участь эти лагеря были не в силах.

Положение народа Маньяды становилось день ото дня все более бедственным, к лагерям тянулись все новые толпы страждущих; подачек же, выделяемых ООН, просто не могло хватить на всех. Многие из маньядцев, ставших беженцами в своей стране, даже поселялись подле лагерей гуманитарной миссии. Так что лишь редкий лагерь не был окружен целыми импровизированными поселениями — из палаток и собранных наспех лачуг.

Но в тот день, что удивительно, ни палаток, ни лачуг не было, но бывшие соратники Ларгоса не придали этому значения. Они не знали о проведенной накануне зачистке… а также о трупах — сожженных либо сваленных в ближайшую реку. Равно как и о людях — что провели вышеназванную зачистку и готовились провести еще одну.

Бывшие повстанцы шли покорно и не раздумывая — точно бараны на бойню, а вовсе не разумные существа. Вереницей проходили они через единственные ворота лагеря — за которыми оказывались в ловушке, наедине отнюдь не с профессионально-заботливыми сотрудниками миссии. Ибо ооновских «тюфяков» заблаговременно выдворили и заменили на других людей. На тех, кто способен был заботиться лишь о самих себе, и тех, кто почитал за верх милосердия контрольный выстрел в голову.

Один за другим повстанцы укладывали на землю оружие, называли свои имена… и сами не замечали, как оказывались в прицеле снайперов и под дулами автоматов. И когда загрохотала стрельба — подавляющее большинство пришедших даже понять ничего не успело.

Кто-то упал, изрешеченный пулями. Кому-то пуля досталась всего одна — пущенная снайпером. Но, так или иначе, скопление людей, пришедших в лагерь, очень скоро превратилось в свалку трупов.

Подручные Пабло Хименеса (а за данный конкретный лагерь отвечали именно они) работали четко и слаженно. Работали, как высококлассные профессионалы — без брака и без промаха. Отрабатывали контракт. И ни один из повстанцев не остался обделенным своей порцией свинца. Другое дело, что даже пули способны были отнять не всякую жизнь.

Для кое-кого даже пули были пустяком — по крайней мере, для человека, пережившего удар ракеты «воздух-земля»…

Тогда-то Пако и понял все — когда выбрался из-под трупов боевых товарищей и уполз вон из лагеря-бойни; когда смотрел, как стремительно затягиваются раны от трех боевых пуль. Пако смотрел — и понимал… понимал истинное предназначение немудрящего амулета Колдуна. И причину, по которой он умудрился выжить после того удара; выжить, в то время как бывшая рядом Ирма погибла. И свое прямо-таки чудесное везение во время вылазок («ни единой царапины») — тоже понял.

Лицо стало совсем мокрым от пота. Пако сидел, привалившись спиной к одинокому дереву; сидел, сжимал рукой каменный бублик и тяжело дышал. Он понял — не только почему, но и для чего остался жить; снова выжил там где простые смертные были обречены.

Пако понял — и был готов использовать это открытие сполна.

* * *

Над входом в полицейский участок горел яркий фонарь — словно привлекая ночных гуляк в это не шибко гостеприимное заведение. Пошел на свет и Пако Торрес; не будучи гулякой, он, тем не менее, считал это место наиболее подходящим для себя. Подходящим, правда, не для отдыха, а для исполнения первого пункта своего плана. Проще говоря, Пако почти сразу понял: лучшего места, чтобы найти оружие, в маньядской столице ему не найти.

Не Диего же во второй раз беспокоить?

Дежурный офицер, попивая крепкий кофе из алюминиевой кружки, отвлекся, завидев вошедшего. И расплылся в улыбке — одновременно наглой и насмешливой.

— Сегодня просто… мой день, — произнес он таким же насмешливым голосом, — сам пришел? За-ме-чательно… Что ж, пойдем — я провожу тебя в камеру.

Видимо, внешность у Пако была соответствующая. Заросший, давно не мытый — он казался идеальным «клиентом» полицейского участка. Вот только у бывшего шахтера (а также беженца, крестьянина и повстанца) были совсем другие планы.

— Нет. В камеру я не пойду, — молвил он просто, — лучше дай мне что-нибудь огнестрельное. Пукалку свою… не стоит, а вот дробовик или винтовку…

— А огненной воды тебе не надо? — хмыкнул офицер, вставая из-за стола и протягивая руку к дубинке, — огнестрельное… Пойди проспись… по-хорошему. Не то придется помочь.

— По-хорошему, — повторил вполголоса Пако, — придется помочь… Да, пожалуй, придется помочь.

— Чего ты там бормочешь, забулдыга? — осведомился полицейский с раздражением в голосе.

И в следующее мгновение получил кулаком в ухо.

Пако бил не в полную силу — но у него была тяжелая рука. А полицейский, как видно, изнежился, расслабился на службе в столице. Все-таки жизнь в Сан-Теодоресе — это не существование за городом: не перестрелки с янки и не прогулки по джунглям. Так что от первого же удара дежурный офицер отлетел к стене.

— Сам напросился, — прорычал он, хватаясь за кобуру.

Мозг этого служаки тем временем прокручивал варианты формулировки для рапорта: от «нападения на сотрудника полиции» до «я не я и лошадь не моя».

В последнем случае писать в рапорте следовало, конечно, другими словами. Вот только суть оставалась той же: и данный конкретный сотрудник, и вся полиция сразу, выдвигая подобную версию в качестве официальной, официально же открещивались от найденного подле участка трупа. В конце концов, не в раю живем — в грешном и суровом мире, где люди могут умереть. Причем, как естественным, так и, увы, «искусственным» путем.

Дежурный офицер как раз рассчитывал для Пако на последнее — выпустив в него аж несколько пуль подряд. И почти сразу же пришел в ужас — когда увидел, что незваный ночной гость не думает не то что умирать, но даже шелохнуться. Офицер еще раз, чисто инстинктивно (и в отчаянии) нажал на курок; пистолет ответил лишь бессильным щелчком.

— Повторяю, — терпеливо и спокойно проговорил Пако, — мне нужно оружие, и желательно…

Его дальнейшие слова потонули в нечленораздельном вопле дежурного офицера — который затем бухнулся на колени и принялся скороговоркой читать молитву. Офицер был весьма набожным человеком; в Пако же в тот момент он увидел не больше, не меньше, посланника Преисподней. Потому и молился — дабы прогнать нечистого.

Очень скоро молитва превратилась в истерический плач — достойный скорее женщины, чем мужчины. Хотя куда там: Пако не помнил, чтобы, к примеру, Ирма вела себя подобным образом. О жене Лукаса Мартинеса и говорить было нечего: поведением (а точнее — невозмутимостью) она как две капли воды копировала своего мужа. Наверняка, даже умирала без плача…

Табельный пистолет валялся на полу. Пако не решился ни подобрать его, ни, тем более, пристрелить то жалкое существо, что несколько минут назад было офицером полиции. Бывший шахтер лишь взял один из ключей, что висели на стене, и отправился в арсенал.

Когда он вернулся (разжившись штурмовой винтовкой), дежурный офицер все так же оставался коленопреклоненным. Из всех звуков, что выходили в тот момент из его горла, более-менее членораздельной была всего фраза: «Святая Дева, зачем ты оставила меня?..»

Не раз и не два за прошедший год Пако довелось нажимать на курок. И убивать — в том числе и безоружных. Происходи подобное в джунглях, он бы ни на минуту не сомневался — и судьба несчастного полицейского была бы решена в течение считанных секунд. Но в этот раз Пако с порога отмел такой вариант; он понимал, что уж чего-чего, а недостатка трупов на его совести сегодня не будет. Так что не стоило отягощать свою душу перед собственной встречей с Всевышним.

Посему Пако, подхватив винтовку, и стараясь даже не смотреть в сторону дежурного офицера, молча покинул участок. И решительным шагом направился к Президентскому Дворцу.

* * *

На счастье, территория подле Дворца уже не была огорожена. Пако не встретил там ни янки на «хамвиках», ни КПП, о которых говорил Диего. Видимо, нужда и в тех и в других быстро отпала — как только миновала угроза режиму дель Гадо. Режиму, который, при всех своих недостатках, все-таки придерживался золотого правила не гадить там, где живешь. И, по крайней мере, в столице поддерживал относительное спокойствие и порядок.

Потому, собственно, до сих пор и не слетел.

И все же один КПП перед Дворцом обнаружился — непосредственно у ворот. Дежурили там, правда не янки, а бойцы недавно организованной Национальной гвардии. Это подразделение, набранное из беспринципных типов и отщепенцев вроде Кике Лизоблюда, было обучено штатовскими инструкторами. И обучено, надо сказать, неплохо: во всяком случае, те же охранники «Джаббер Форест» по боеспособности не шли с ним ни в какое сравнение.

Но вот экипировка гвардейцев оставляла желать лучшего: ни бронежилетов, ни пуленепробиваемых шлемов у бойцов не было. В этом Пако убедился, когда уложил одного из этих вояк с первого же выстрела — сделанного в ответ на приказ «стоять!».

Два других гвардейца немедля открыли огонь из автоматов. Нечего сказать — стреляли они метко… вот только сразить Пако были не в силах. Бывший шахтер зашатался, но устоял на ногах; и мало того — начал стрелять в ответ.

Гвардейцы не были столь набожны, как давешний полицейский из участка, посещенного Пако. Стойкость незваного визитера они восприняли не как происки Князя Тьмы, а списали на некую специальную экипировку.

Соответственно, ни молиться, ни тем паче впадать в истерику бойцы Национальной гвардии не собирались. Однако, не намерены они были и погибать. И потому оба гвардейца, не сговариваясь, отступили… а может и бежали к парадному входу во Дворец. Не забыв предварительно дать сигнал тревоги.

Сделав пару выстрелов вслед, Пако устремился за ними.

К слову сказать, отступление, предпринятое гвардейцами, не имело даже тактического смысла. Более того, оно являло собой грубейшую стратегическую ошибку — поскольку одиночного или малочисленного противника было больше шансов задавить массой именно на открытой местности. Невзирая на экипировку или боевой опыт.

В узком же коридоре (либо в замкнутом пространстве) у данного противника, напротив, имелось преимущество. Во всяком случае, поднятые по тревоге, бестолково мечущиеся по дворцовым коридорам гвардейцы не раз и не два оказывались с Пако один на один. И заканчивали свою службу примерно одинаково — весьма приличной дырой в голове.

Впрочем, уничтожать гвардейцев (вдобавок переводя патроны) Пако надоело и довольно быстро — уже на первом десятке подстреленных бойцов. И, дабы не упражняться в стрельбе и дальше, он решил поступить осмотрительнее: оттащил труп одного из гвардейцев в туалет и реквизировал его форму.

Заодно Пако послушал переговоры по служебной рации… и усмехнулся над «группой террористов». Ведь именно группа террористов (судя по радиоперехватам) как раз штурмовала Президентский Дворец. А доблестная Национальная гвардия, как говорится, «делала, что могла».

Замысел удался: в гвардейской форме на Пако уже почти никто не обращал внимания. Разве что темнокожий дылда с офицерскими нашивками мимоходом рявкнул на него, упрекнув в нерасторопности. Но, так или иначе, до пункта назначения Пако смог добраться без приключений. И без особых препятствий — если не считать своевременно блокированные лифты.

О том, что он пришел «по адресу», Пако понял, едва услышав голоса, из-за широких позолоченных дверей. Толкнув одну из этих дверей, бывший шахтер оказался на пороге ярко освещенного зала, основную меблировку которого составлял длинный стол.

Люди, сидевшие за этим столом, были знакомы каждому маньядцу из телепередач, или по фотографиям в газетах. Министры, члены Совета Национального Возрождения. А еще — генерал-полковник Эдвардс и ненавистный Хорхе Мануэль дель Гадо — сидевший во главе стола.

Несмотря на поздний час, совещание было в самом разгаре — что отнюдь не радовало его участников. Была, впрочем, и другая причина для их недовольства; ее Пако постигнул, прислушавшись к участникам «благородного собранья».

— …таким образом, мандат операции истекает, — своим скрипучим, как несмазанная дверь, голосом, Эдвардс как раз подвел черту под своим выступлением, — в деле же… хе-хе, освоения бюджета, выделенного вам в помощь, вы и вовсе… перевыполнили план. И, учитывая теперешнюю расстановку сил в Вашингтоне… в Конгрессе… я сомневаюсь, что они будут продлены. И имею на то веские основания.

— Господин посол, — начал дель Гадо, отвернувшись от Эдвардса.

Судя по тону речи, он был весьма обескуражен.

— …можем ли мы рассчитывать на помощь США? На то, что США и дальше будут придерживаться выбранной в отношении нас политики? И сохранят верность ранее заключенным соглашениям?

— Джентльмены, — на хорошем испанском обратился к собравшимся посол США — нескладный и долговязый человек, — разумеется, наша страна намерена сохранить в отношении Маньяды политику дружбы и сотрудничества. А также оказывать всестороннюю поддержку демократическим преобразованиям… осуществляемым (я подчеркиваю) легитимным правительством страны.

В этой связи считаю своим долгом напомнить уважаемым членам Совета Национального Возрождения, что их мандат (и, соответственно, легитимность) истекают так же через месяц. И за это время я настоятельно рекомендую провести в стране президентские выборы. На которых, что важно, я не рекомендую баллотироваться ни дель Гадо, ни кому-либо из видных членов Совета. Учитывая отношение к вам населения Маньяды…

Недовольный гул заглушил дальнейшие его слова.

— Да что вы знаете об «отношении населения»? — недовольно, и забыв о дипломатическом такте, вопросил дель Гадо.

— Более чем достаточно, — невозмутимо ответил посол, — в народе, например, становится модным плохих и неприятных людей называть «дель Гадо». Был, скажем, Хуан Лопес — и станет Хуаном дель Гадо. Особенно часто это прозвище применяется в отношении преступников и изменников. А также тех, кто работает на иностранцев.

— Допустим, — молвил с места один из членов Совета, — выборы — так выборы. И кого же вы видите в качестве подходящей кандидатуры?

— Глорию Агилар, министра финансов, — ни секунды не колеблясь ответил посол.

В ответ участники совещания одобрительно закивали. Было от чего — ведь сеньора Агилар и впрямь казалась им оптимальным решением. Зарекомендовав себя как воплощение дисциплины и исполнительности еще при Валадесе, она не особенно колеблясь, перешла в правительство дель Гадо. И хотя в состав Совета ее не включили, Глория Агилар была единственным членом прежнего кабинета, кому после переворота сохранили не только жизнь, но и должность.

Беспринципность Агилар в сочетании с ее деловыми качествами делали сеньору министра идеальной марионеткой. Формальное же ее отсутствие в составе Совета из минуса превращалось в плюс — потому как давало новоиспеченному кандидату основания открещиваться от любых деяний дель Гадо и его приспешников. Вдобавок, Глория Агилар была единственной женщиной в правительстве — что также могло дать ей дополнительные очки на выборах.

Впрочем, на все вышеперечисленное, Пако Торресу было глубоко наплевать. Он не собирался допускать этих выборов — и аргумент имел довольно весомый… а также точный и крупнокалиберный. Первый выстрел из него Пако сделал лишь в потолок — дабы привлечь к себе внимание. И уж после этого перешел к исполнению задуманного.

Загремели выстрелы; Глория Агилар была убита одной из первых. Затем, один за другим замертво попадали министры и члены Совета. Кто-то из них встретил смерть не сходя со своего места — однако нашлись и такие, кто пробовал уползти или спрятаться под стол.

Генерал-полковник Эдвардс получил свою порцию свинца, сохранив молчаливое спокойствие. Не было со стороны старого вояки ни попыток бегства, ни столь же бессмысленных потуг на сопротивление — равно как и пустых угроз или мольбы о пощаде.

Зато уж господин посол отличился на славу. Он и руками замахал, и завопил — напомнив дипломатической неприкосновенности, и, разумеется, о стране, которую он представлял. Пако нарочно не спешил жать на курок — давая этому паяцу отыграть свою роль до конца.

А вот Хорхе дель Гадо он оставил «на десерт» — решив убить председателя Совета в последнюю очередь. Тот не возражал… и не предпринимал никаких действий, чтобы спастись. Напротив — с завидным спокойствием дель Гадо сидел на своем месте и, скрестив руки на груди, наблюдал за бойней. Когда же упал последний из участников совещания, он осмотрел заваленный трупами зал и… зааплодировал — медленно, будто смакуя.

— Благодарю за оказанную услугу, — произнес дель Гадо неторопливо и с расстановкой, — не знаю, кто вы… но можете быть свободны. Вы помогли мне избавиться от этих типов — коварных, завистливых и вороватых; доставших меня своим нытьем и бесполезными советами. А посему — адьёз; я дам команду гвардейцам, чтобы вас пропустили.

— Я уйду, — прохрипел в ответ Пако, — но когда… закончу. А я не закончил!

И с этими словами он выстрелил в дель Гадо — прямо в грудь, в упор. Но на белой рубахе председателя Совета не проступило даже крохотного кровавого пятнышка.

— Бронежилет? — не понял Пако, отказываясь верить во внезапную догадку.

И выстрелил в противнику в лоб. Тот лишь мотнул головой и усмехнулся.

— Дорогой террорист, — молвил дель Гадо, — бронежилеты — детские шалости. Это ты видел?

И он извлек из-под рубахи золотую цепь, увенчанную большим, опять же золотым, крестом.

— Он освещен в Ватикане… в Соборе Святого Петра. Уберегает меня от свинца. Или, думаешь, ты первый, кто надеялся меня убрать? Ну и напрасно. Впрочем, черт с тобой. Раз уж ты не принял моего предложения, раз уж настолько туп и жаждешь моей смерти — что ж, придется… принять меры.

И с этими словами дель Гадо выстрелил — из маленького изящного пистолета, незаметно как оказавшегося в его руке. Первая пуля попала в голову Пако, другая — в живот, а третья угодила в руку. Дель Гадо стрелял без промаха — вот только пули не могли причинить вреда его противнику.

Что крайне обескуражило председателя погибшего Совета.

— Коллега, — не спросил, а уточнил он с немалым удивлением, — что ж, против факта нет аргумента. Не знаю, откуда у тебя такая же штука… но, впрочем, мне это и неинтересно. А интересует меня другое: ты по-прежнему хочешь… взять мою жизнь?

Пако кивнул, опуская бесполезную уже винтовку.

— Тогда у меня деловое предложение, — не без энтузиазма начал дель Гадо, — знаешь ли, крест уберегает от пуль… но только не от благородных клинков. Твой единственный шанс — поединок. А уж оружием я тебя не обижу. На это ты согласен?

— Не вижу других вариантов, — со вздохом ответил Пако.

А Хорхе дель Гадо в ответ улыбнулся — торжествующей улыбкой победителя или олимпийского чемпиона. Улыбнулся так, будто был на сто процентов уверен в исходе поединка.

* * *

— Итак, сеньор! — торжественно изрек он уже в своем кабинете — подальше от трупов «коллег» и штатовских патронов, — вы готовы скрестить шпаги?

— Сеньор, — в ответ хмыкнул Пако, — как мило… Давно меня никто не называл «сеньор».

— Ничего личного, — дель Гадо поспешил внести ясность, — я сделал комплимент скорее… себе. Дабы не унижаться дуэлью со всяким отребьем.

Эти уничижительные и даже оскорбительные слова председатель Совета Национального Возрождения произносил ровным и спокойным тоном, совершенно не срываясь на крики и грубость. Произносил он их так, как будто вел разговор о погоде или о какой-нибудь громкой премьере. Словно давал понять своему собеседнику: «я не оскорбляю тебя — я лишь констатирую тот факт, что ты дерьмо. Я же — соль земли, и само твое присутствие меня унижает».

«Аристократы, — подумал Пако злобно, — только и умеют, что за чужой счет красоваться».

— Скрестим же шпаги! — тон этой реплики у дель Гадо получился все же повышенным.

Видимо, так ему не терпелось начать поединок.

Кстати говоря, шпаги, которыми пришлось сражаться Пако и дель Гадо, не имели ничего общего с легонькими металлическими прутиками, коими машутся спортсмены-фехтовальщики. Эти, по-настоящему боевые, шпаги представляли собой стальные пики — почти полутораметровые и довольно-таки тяжелые.

И, конечно, опасные: прямой удар такой пикой мог пронзить человека насквозь. Другое дело, что нанести такой удар было весьма и весьма затруднительно. Даже для опытного бойца — а что уж говорить о шахтере-простолюдине?

Пако орудовал своей шпагой словно обычной палкой — бестолково отмахиваясь, либо более-менее успешно прикрываясь от ударов соперника. Дель Гадо же, напротив, фехтовал умело и с удовольствием. С первого взгляда было ясно, что данный поединок забавлял и даже развлекал его.

Дель Гадо и развлекался — оттесняя соперника то к одной, то к другой стене кабинета, ловко парируя его неуклюжие удары, а, в виде исключения — еще и давая ложную надежду. В последнем случае он делал вид, будто подставляется под атаки Пако… однако, дождавшись оных, с легкостью их отбивал.

Пару раз дель Гадо смог даже попасть в своего соперника — но не придал этому значения. Во-первых, он считал, что и Пако неуязвим лишь для пуль — но не против холодного оружия. А во-вторых председатель Совета Национального Возрождения чересчур увлекся поединком. Увлекся, как увлекаются дети, получившие в свое распоряжение забавную игрушку.

Пако и был забавной игрушкой для этого аристократа — надменного, однако не лишенного чувства юмора. Дель Гадо играл с ним, как кошка играет с мышью: нарочно растягивая удовольствие. Хотя наверняка мог убить своего соперника с первого же удара… вернее мог бы — если б не талисман покойного Колдуна.

Но со временем надоедает даже самая увлекательная игра. Надоела она и участникам того поединка, причем, надоела обоюдно. И обе стороны решили прекратить эту игру — не сговариваясь и по-своему. Дель Гадо одним ловким движением все-таки достал и хорошенько ткнул своего соперника в живот; ну а соперник… соперник решил притвориться. Ибо счел излишним продолжать играть по правилам, навязанным врагом.

Уронив шпагу, Пако Торрес схватился за живот, на котором уже проступало темно-красное пятно. Лицо у Пако в тот момент сделалось почти взаправду мученическим — даром, что бывший шахтер отродясь не играл даже в школьных спектаклях. И с вот таким мученическим лицом Пако медленно опускался на колени.

— Итак, сеньор, я полагаю: поединок завершен, — провозгласил дель Гадо таким тоном, будто обращался к залу, полному зрителей — а вовсе не к одинокому сопернику.

И опустил шпагу, не забыв явить свою надменно-торжествующую улыбку.

Это и нужно было Пако. Резким и почти незаметным движением он извлек из ботинка боевой нож — и пырнул им прямиком в ногу дель Гадо. Лицо того побледнело от ужаса и боли — настоящей, непритворной.

Председатель вскричал и выронил шпагу.

— Ну что ж, аристократишко, — произнес Пако, поднимаясь и чувствуя прилив сил, по мере того, как затягивалась рана на животе, — а теперь поиграем по моим правилам.

— Но… как?.. — только и мог сказать дель Гадо. Хваленая аристократическая невозмутимость покинула его, уступив место страху, боли и удивлению.

Следующим ударом Пако намеревался перерезать сопернику горло…

Вот только этому поединку так и не суждено было завершиться по всем правилам — с победой и поражением одной из сторон. По стечению обстоятельств в нем вовсе не оказалось победителей.

* * *

То ли посредством спутникового наблюдения, то ли через прослушивающие устройства — но янки узнали о бойне, произошедшей в Президентском Дворце. Узнали в подробностях; после чего сделали выводы и приняли соответствующее решение.

Перво-наперво с палубы эсминца «Бейнбридж» было выпущено две ракеты «томагавк». И как раз в тот момент, когда Пако намеревался добить дель Гадо, эти ракеты достигли цели.

Взрыв, последовавший за их попаданием в Президентский Дворец, разрушил не только это здание; от него пострадали также и расположенные поблизости казармы Национальной гвардии, ее арсенал и склад боеприпасов. Детонация последних вызвала новый взрыв — окончательно пробудивший встревоженных жителей Сан-Теодореса.

Страшное слово «война», от которого столица Маньяды худо-бедно отгораживалась почти год, теперь стало реальностью и для нее.

Ракетный удар по Президентскому Дворцу не оставил находящимся внутри него людям ни малейшего шанса. Не стали исключением даже Пако Торрес и Хорхе дель Гадо. Даже если бы золотой крест и амулет Колдуна не дали бы им погибнуть в первое же мгновение, выбраться из-под развалин ни Пако, ни его соперник все равно бы не смогли. И были обречены на смерть от голода или жажды.

Несколько часов спустя командование Второго Флота ВМС США приняло решение о начале эвакуации контингента сухопутных войск — который остался без своего командующего Эдвардса. Эвакуация началась досрочно — за месяц до официального прекращения операции «Свобода Маньяде».

Впрочем, подобная расторопность отнюдь не грозила командованию Второго Флота ничем плохим. Более того, учитывая расстановку сил в Конгрессе после недавних выборов, расторопность эта могла пойти и кое-кому на пользу. Атака же на Президентский Дворец в этом свете тоже смотрелась почти что в порядке вещей — как громкий хлопок дверью перед уходом.

В то же самое время из Маньяды начался вывоз персонала корпораций США — понесших в этой стране убытки и приступивших к их подсчету.

А наутро граждане Республики Маньяда не сразу и осознали случившиеся. Вновь не осознали, что в их жизни, второй раз за неполный год, наступила новая веха. И тот факт, что отныне они предоставлены сами себе, точно дети-беспризорники, маньядцам еще только предстояло понять.

А также прочувствовать это на собственной шкуре.

13 марта — 13 июня 2011 г.

Content

Печёрин Тимофей Железная поступь свободы

Тимофей Печёрин Железная поступь свободы

Шаг первый. Беженец

Шаг второй. Приспособленец

Шаг третий. Повстанец

Шаг четвертый. Мститель