Печёрин Тимофей

Вдали от дома

Тимофей Печёрин

Вдали от дома

Вдали от дома

Его название было забыто, предназначение — утрачено. Для существ трехмерного мира он был лишь кубом — большим, черным и гладким; из материала, неподвластного времени и стихиям. Тысячи, а может и миллионы лет он спал на опустевшей планете близ умирающей звезды — никому не нужный, неинтересный.

Но даже самому долгому сну приходит конец. Он пробудился, вернее был пробужден — неуклюжими, грубыми усилиями примитивных существ. Эти существа не представляли, какую силу скрывает он в себе, и даже не могли представить предел его возможностей. И все-таки пробудили его: случайно ли, намеренно — не важно.

Ожили древние механизмы внутри черного куба; ожили и положили начало процессам, что неведомы даже лучшим ученым современности. С жадностью и любопытством он вглядывался в окружающую Вселенную, выискивая произошедшие за время сна перемены. Словно невидимые щупальца простер он сквозь бесконечность…

Ни примитивная техника, ни убогие органы чувств существ, пробудивших его, ничего, конечно же, не заметили. Для них он оставался лишь кубом — большим, черным и гладким.

Неодушевленным предметом…

* * *

Людей на выставке было немного. Полтора десятка первоклашек, приведенных сюда пожилой учительницей, трое старичков благообразного вида и высокая хрупкая экзальтированная дама неопределенного возраста. А еще — тип примерно сорока лет, смотревшийся на выставке столь же неуместно, как пальма посреди тундры.

Однако именно на этом, последнем человеке, мы остановимся подробнее. Ибо для дальнейшего повествования он оказался неизмеримо важнее других «любителей живописи». По паспорту этот человек именовался Георгием Сергеевичем Брыкиным; по внешности — был среднего роста, крепкого телосложения и с короткой стрижкой. Именно так бы его описала милиция, с коей Брыкин был знаком отнюдь не понаслышке.

Старушка, жившая с ним в одном подъезде, в разговоре с товарками приписала Брыкину «бандитскую внешность». И как бы она ни ошибалась в других случаях — именуя, к примеру, подростка-эмо «наркоманом», а каждую вторую девушку «проституткой», на сей раз она угодила «в яблочко». И подтвердила пословицу про палку, способную стрелять хотя бы раз в год.

Георгий Брыкин действительно был, мягко говоря, не в ладах с законом. И чаще откликался не на паспортные ФИО, а на «погоняло» Гога Хриплый, «заслуженное» давними проблемами с горлом и голосом. Успел Брыкин и в тюрьме отсидеть, и в разборках поучаствовать, и неоднократно воспользоваться пистолетом, ждавшим своего часа во внутреннем кармане куртки.

Небритый, хмурый, с ранними морщинами на лице, вид Гога Хриплый имел весьма отталкивающий. Привлекательной его внешность могла показаться разве что «плохой девочке» тринадцати-пятнадцати лет. Из тех, кто почитает за доблесть злоупотребление косметикой, ношение непропорционально высоких каблуков, нарочито плохую учебу и голос с потугой на грубость. А еще — ритуальную стойку «с сигаретой в руках» (курить необязательно); поздние прогулки и неуклюжие, но громкие матюги в ответ на замечания родителей.

Все же остальные видели в Брыкине лишь зверя: угрюмого и хищного, в лучшем случае — сытого и относительно мирного. Правда, такое отношение, ничуть не огорчало Хриплого и даже в чем-то устраивало. Особенной тяги к Дружбе и Любви он не испытывал, довольствуясь суррогатом в виде «братвы» и девиц легкого поведения. А также тягой к «прекрасному», воплощенному в холсте и краске. И коли у человека нет неудовлетворенных потребностей, то разве нельзя считать его счастливым?

Стоило Хриплому войти в выставочный зал — и сразу стих гомон первоклашек, благообразные старички почти синхронно отступили в дальний угол, а экзальтированное настроение дамы сменилось обычным страхом. Но страх этот был напрасным: Брыкин не имел ничего общего с героями «стрелялок», убивающими ради самого процесса. В противном случае он не имел бы шанса дожить до наших дней. И на выставку Хриплый пришел не случайно, и уж точно не по ошибке. Его привела любовь к искусству — возможно, еще более сильная, чем у других посетителей.

Видение Жизни, застывшей на бумаге, с раннего детства завораживало и очаровывало Георгия. Чем именно — он не знал и сам. Зато с тех самых пор он испытывал священный трепет при виде любой картинки — хоть в книжке, хоть в журнале, хоть на упаковке или этикетке. Пытался рисовать и сам — но раз за разом, с яростью и разочарованием, уничтожал свои творения. Не помогли даже уроки в художественной школе, брошенные Брыкиным менее чем через год.

В общем, стать художником будущему Гоге Хриплому было не суждено. Вместо этого он превратился в ярого любителя живописи; не в «ценителя» или «знатока», коими себя считали экзальтированная дама и благообразные старички, а именно в любителя. От слова «любить». Брыкин не пытался делать вид, что понимает некий мистический «замысел художника», он просто любовался плодами чужого таланта. Любовался и наслаждался.

Кстати, привычку посещать все выставки живописи, проходившие в родном городке, будущий Гога Хриплый также приобрел в детстве.

Разумеется, никто из «братвы» не был в курсе его увлечения. Вынужденная немногословность Георгия как-то не способствовала откровенным разговорам — даже меж «своими». На вопрос, почему в свободное время Брыкин ни «в сауну с пацанами» не ходит, ни «по бабам», ответ был дан четкий… хоть и не правдивый.

«Шмара у меня одна есть», — буркнул тогда Гога Хриплый, и вопрос больше не поднимался. Никого не интересовала ни внешностью «шмары», ни ее… так скажем, «любвеобильность».

Догадаться же об истинном предмете любви Брыкина смог бы разве что экстрасенс. Потому как Хриплый не только не походил на адепта лозунга «красота спасет мир», но и казался воплощенным вызовов этому лозунгу. Этаким ходячим «ага, щас» в ответ.

Брыкин успел осмотреть менее половины выставленных картин, когда телефон, до поры до времени затаившийся в барсетке, неожиданно оповестил хозяина о входящем звонке. Сделал он это без всяких «владимирских централов», горячо любимых приблатненными подростками. Брыкин относился к своей «мабиле» непозволительно небрежно, и, в частности, обходился стандартными мелодиями.

— Слушаю, — сказал он вполголоса, достав телефон. Он уже понял, что звонили «свои», и потому предпочел не тратить время на приветствия.

— Здорово, Гога! — а вот его собеседник, шумный и болтливый живчик по имени Лёлик, был совсем иного мнения.

— Здоровей видали, — буркнул Хриплый, — надо че?

— Да съездить кой-куда. Перетереть кой-че, — последовал на редкость четкий и информативный ответ.

— А поточнее? — Брыкин понимал, что приглашали его отнюдь не на день рожденья и потому был крайне недоволен этим звонком.

— Ну не по телефону же! — прозвучало в голосе Лёлика искреннее удивление, — короче, не тяни, собирайся…

— Я понял, — перебил Хриплый, — уже собираюсь и выхожу.

— Выходи-выходи.

— Да, выхожу.

Прервав соединение и вернув мобильник на прежнее место, Георгий Брыкин направился к выходу из зала. «Выхожу, выхожу», — недовольно бурчал он под нос в течение всего своего недолгого пути. Звук получался — как рычание старого пса, спавшего в конуре и ненароком потревоженного.

Воистину, день, что начался так замечательно, просто не мог, не имел права остаться неиспорченным какой-либо неприятной неожиданностью. Пресловутый закон Мерфи не знал исключений. А вот другой закон в тот момент дал сбой: покидая выставочный зал, Брыкин непременно должен был выйти наружу, появившись по ту сторону дверей. Ведь если где-то убавляется, то в другом месте надлежало прибавиться, не так ли?

Но этого не произошло… почему-то. Ни Лёлик, ни «братва» так и не дождались Гогу Хриплого на «стрелке».

Впрочем, если они и огорчились, то не особенно.

* * *

— Ну, — это короткое слово профессор Лев Аронович произнес с особым нажимом, дабы привлечь к себе внимание аудитории. Точнее — нескольких десятков юных раздолбаев, уже рассевшихся по своим местам и готовых слушать лекцию. Или делать вид, что слушают. Так или иначе, процедура «подготовки доски» явно не входила в их ближайшие планы.

Данное обстоятельство отнюдь не радовало профессора Ароновича. Как человек, начавший свою преподавательскую и научную карьеру еще в Советском Союзе, он привык считать «подготовку доски» священной обязанностью студентов. И сухая тряпка, и заброшенный незнамо куда мел, и следы предыдущей лекции по его мнению были не чем иным, как неуважением к преподавателю.

Но только как объяснить все это современной молодежи? Той, для которой компьютер — второй дом, глянцевые журналы — аки Библия и Тора, сессия же — единственное время, когда нужно прилагать хоть какие-то усилия. И если родная для Ароновича страна у этой молодежи ассоциируется лишь с нефтью, морозами и Путиным, то чему ее вообще можно научить? Молодежь, в смысле, не страну. Легче, наверное, взять обезьяну из зоопарка и заставить пройти всю цепочку эволюции в Хомо Сапиенса.

— … и кто же приготовит доску? — натолкнувшись на десятки пустых равнодушных глаз, профессор Аронович решил поставить вопрос ребром.

На мгновение аудитория затихла. А затем с задних рядов раздался голос со смесью иронии и пафоса:

— Эта священная миссия поручается Зеленски!

Студентка Руфь Зеленски брезгливо поежилась; она знала, что кроме нее на курсе никто не носит такую фамилию. Соответственно, невидимый оратор имел в виду именно ее.

На курсе Руфь давно и заслуженно пользовалась репутацией безнадежной зануды. У которой «нет друзей», с которой «никто не хочет общаться», и которая просто «очень скучная». Таково было мнение большинства, и это самое большинство плевать хотело на аргументы своей нелюдимой «коллеги».

А Руфь не понимала, что хорошего, или «в чем прикол» когда весь семестр бездельничаешь и глушишь дешевое пиво, а потом униженно выпрашиваешь зачеты у строгих преподавателей. Или одеваешься, будто пришла не в учебное заведение, а в бордель — «работать»… и отшиваешь при этом любого сверстника мужского пола. А часами болтать, перемывая «звездные» косточки смазливенькому певцу или актрисе-«стерве» — оч-чень интересно?

Подобных вопросов у Руфи хватало. Достаточно, чтобы не иметь подруг и считаться «стрёмной» и непривлекательной для мужской части студентов. Но нет худа без добра: по крайней мере, юная Зеленски могла с полным основанием утверждать, что именно учится в университете. А не использует его как «камеру хранения» себя любимой от взрослой жизни.

И вот парадокс: как бы усердно Руфь ни занималась и как бы ни выделялась на общем фоне своей безукоризненной успеваемостью, а отношение со стороны преподавателей к ней при всем желании нельзя было назвать благосклонным. Порой создавалось впечатление, что на биофаке Тель-авивского университета работают исключительно бывшие сотрудники спецслужб. Полагающих подозрительность не просто нормой, а своей святой обязанностью.

Рассуждал же преподавательский состав примерно следующим образом. Если кто-то из студентов вежлив, значит он подхалим и надеется на «халяву». Если студент ответил все четко, без запинки и правильно, значит он, скорее всего «списал». Либо знает только одну эту тему. Соответственно, надо бы ему задать дополнительный вопрос… да еще не один. Если студент трудолюбив, значит он бездумно зубрит, а если, напротив, пытается до всего доходить своим умом, отвечать своими словами — значит он слишком высокого о себе мнения.

И этим все сказано.

Вообще, преподавателям легче всего работать с Большинством: с теми студентами, которые не обладают ни одним из вышеперечисленных качеств. Ибо с ними, обычными лентяями, все понятно и предельно просто. Кого-то из них можно подтянуть, кого-то даже вытянуть, но самые безнадежные обречены пополнить список на отчисление. И никаких загадок, никаких лишних вопросов.

Таким образом, самой счастливой и беззаботной категорией студентов были так называемые «середнячки»; они же троечники или «удовлетворители» (не в том смысле). Во-первых, их большинство, во-вторых они всегда дружны меж собой, а в-третьих к ним относительно благосклонны преподаватели. А вот крайностям приходится трудно. Везде, не только на университетской скамье.

Помимо принадлежности Руфи Зеленски к одной из крайностей, доброжелательному отношению со стороны преподавателей отнюдь не способствовала ее прямолинейность, если не сказать — резкость. Храня гордое молчание во время обсуждения нового фильма или клипа, Руфь считала своим долгом время от времени вставлять свое слово на лекциях. Чему как нельзя лучше способствовала занимаемая ей парта на первом ряду.

Помимо прочего, эта привычка настроила против Руфи профессора Ароновича.

Как уже говорилось ранее, Лев Иосифович был родом из СССР. Вдобавок, на биофаке Тель-авивского университета он преподавал не что-нибудь, а теорию эволюции. Такое сочетание говорило о многом; подобно другим советским ученым-«естественникам», профессор Аронович считал религию своим кровным врагом.

Попытка заикнуться о причастности Божественной Воли к сотворению всего живого неизменно вызывала у профессора приступ ярости. Руфь же, в свою очередь, сызмальства была воспитана «в вере». Ее родители, также советские мигранты, едва попав на Землю Обетованную, обратились к «вере предков».

Они не стали ортодоксами, но, во всяком случае, посты соблюдали. И считали атеизм не более чем одной из религий — причем, наихудшей. Именно так — ибо просто сказать «нет» чему-либо способен каждый дурак.

В общем, в пару к научно-материалистскому пламеню Ароновича в семье Зеленски тихо подрос кусок льда. С которым вышеназванному пламеню пришлось регулярно сходиться — в одной аудитории, под крышей одного университета. Едва ли есть необходимость описывать подробности этих встреч. Скажу лишь, что Аронович искренне сожалел о невозможности отчислить Руфь Зеленски. Сделать это мешала лишь хорошая успеваемость этой студентки.

А если нельзя отчислить, так хотя бы можно спихнуть на «нежелательный элемент» какую-нибудь черную работу. Примерно так подумал Лев Аронович, когда услышал провокационную реплику с задней парты.

— Что ж, — молвил он неспешно, — Зеленски, так Зеленски. Вы слышите, сударыня?

По привычке Лев Иосифович даже к студентам обращался на «вы», и в зависимости от пола называл их либо «сударь», либо «сударыня». Однако никакого подтекста, особенно в части личного отношения, здесь не было. Сударем вполне мог стать даже записной двоечник-«хвостист».

— Слышу, — ответила Руфь, хмуро глядя на профессора.

— Возьмите, пожалуйста, тряпочку, сходите и намочите ее, а потом вытрите доску. Вас не затруднит?

— Нет, — девушка понимала, что последний вопрос был риторическим, и от ответа на него ничего не зависело.

— Так вперед! Идите и делайте.

Нехотя выбравшись из-за парты, Руфь взяла тряпку и вышла из аудитории — провожаемая десятками ухмылок. Ни обладатели этих ухмылок, ни профессор Аронович еще не знали, что едва начавшаяся пара будет нещадно сорвана. Из-за неприготовленной доски, а также из-за бесследного исчезновения студентки Руфи Зеленски.

* * *

Как и всегда в это время суток, МКАД был накрыт плотным транспортным потоком. Лучи полуденного солнца бликами отражались от стекол сотен автомобилей, из-за чего этот поток с высоты птичьего полета казался похожим на россыпь драгоценных камней. С той лишь разницей, что камни не обладали способностью к движению. Способностью, что была смыслом существования любого изделия, снабженного колесами.

Одним из таких изделий был новенький «Хаммер» Артура Санаева. Он продвигался через транспортный поток как нож сквозь масло. Уверено, неотвратимо, даром, что не слишком быстро. Последнее, впрочем, если и раздражало Артура, то незначительно. Ибо спешить Санаеву-младшему по большому счету было некуда.

Этот семнадцатилетний паренек отнюдь не принадлежал к тому самому «большинству», чья жизнь напрямую зависела от всевозможных сроков и была подчинена принципу «волка ноги кормят». И если отец Артура нет-нет, да и вспоминал об этом принципе (в последние годы — все реже), то его любимому чаду оставалось лишь одно.

Наслаждаться жизнью — за неимением других вариантов.

Надо сказать, что отец Артура, Исмаил Санаев овдовел больше десяти лет назад — когда машину с его женой взорвал кто-то из конкурентов. С тех пор Артур был предоставлен самому себе, точнее нянькам, прислуге и элитной швейцарской школе. Ну а в ближайшей перспективе — легендарному французскому университету Сорбонне.

Так или иначе, заниматься воспитанием единственного сына Санаеву-старшему было банально некогда. Не верил он и в деловые качества отпрыска, из-за чего не спешил посвящать его в свой «бизнес». Артур стал для отца чем-то вроде японской игрушки «томагоччи» — все время что-то желающей, но не обременительной; бесполезной, но и безвредной.

На каждое недовольное «пиканье» Исмаил Санаев отвечал нажатием невидимой «кнопки», после чего на сыночка словно с неба падали дорогие игрушки, модная одежда, пропуски на закрытые вечеринки и тому подобное. В числе «тому подобного» присутствовал и уже упоминавшийся «Хаммер», подаренный Артуру на день рожденья. Вместе с правами подаренный, ясное дело.

Это срабатывало — на какое-то время. И «пиканье» живой игрушки под названием «единственный сын» затихало…

Надо сказать, что подобный подход к воспитанию шокировал бы не только педагогов, но и просто опытных, дальновидных людей. Последние не преминули бы напомнить о последствиях, которыми этот подход грозил личности юного Санаева.

Что может ждать человека, привыкшего получать практически все не прилагая усилий? Вряд ли что-то хорошее — ведь подобный образ жизни не мог продолжаться вечно.

Но Исмаилу Санаеву было плевать на мнение всех педагогов мира. Артур же… Артур просто не заморачивался над такими вопросами. Он просто жил и наслаждался — пока была возможность. О том, что возможность эта закончится, причем очень скоро, Санаев-младший даже не подозревал. Да что там — убил бы на месте любого, высказавшего ему в лицо подобные подозрения.

Настроение у Артура было хорошее, и, казалось, ничто не могло его омрачить. Ни «прелесть» езды по МКАДу (где места для машин всегда было чуть ли не меньше, чем самих машин) ни жара летнего полдня. С последней, кстати, успешно справлялись тонировка «Хаммера» и встроенный кондиционер. Но обратный отсчет прежней жизни юного Санаева уже пошел. И на невидимом табло значились не годы и даже не дни, а минуты…

Конечно, назвать Артура, абсолютно счастливым не смог бы никто, даже самый отъявленный завистник. Да и не дано человеку знать, что такое «абсолютное счастье». Когда сызмальства считаешь, что все в жизни относительно, абсолютные категории просто недоступны. Недоступны по определению.

И даже людям вроде Артура Санаева не были чужды такие понятия как «несчастье» и «проблема».

И источником оных в данном случае служили не только взаимоотношения с отцом, а по сути — позолоченное сиротство. В последние год-два к оному добавились неудачи Артура на «личном фронте». И, как оказалось, помочь здесь были бессильны и социальный статус, и папины деньги, и собственная внешность — довольно привлекательная, кстати.

Все было тщетно. Девушек из своего круга Артур отторгал своим эгоизмом, избалованностью и капризами, достойными пятилетнего ребенка. И не важно, что подобными качествами эти девушки страдали чуть ли не в большей степени, чем сам юный Санаев. Совершенно не важно — ибо соринка в чужом глазу всегда заметнее в сравнении с собственной помойкой.

Простые же москвички, словно сговорившись, реагировали на внимание со стороны Артура почти одинаково. Да, их глаза загорались… как только они узнавали, что перед ними не простой парнишка с улицы, а сын «того самого Санаева». Вот только даже «тот самый Санаев» интересовал юных стервочек исключительно как владелец «заводов, газет и пароходов» — а вовсе не как живой человек. Сын же и вовсе воспринимался ими как проводник к «тому самому» или как дежурный на «фейс-контроле». Которому нужно было понравиться… но только для того чтобы пропустил. И не более.

Надо ли объяснять, что отношениям, построенным на такой основе, не суждена была долгая жизнь?

Неудачи подобного рода возвращали Артура «на землю», заставляя его биться в истерике от осознания собственной ненужности. Но эти приступы заканчивались столь же быстро, как начинались, и Санаев-младший вновь возвращался к своему нормальному состоянию. А нормой у него служила жизнь «в кайф», трепетная любовь к несравненному себе… а также демонстративное наплевательство на окружающих. Особенно на тех, чья «тачка» была дешевле собственной.

С одним из таких «окружающих» Артур едва не столкнулся на МКАДе — в те, последние секунды своей прежней жизни. Владелец юркой мышасто-серенькой «Хонды» каким-то чудом вывернулся, избежал столкновения и наверняка обзавелся парой седых волосков.

— Пошел ты! — крикнул он, высунувшись из машины и показывая рукой неприличный жест. Видимо не хотел оставаться в долгу.

Хозяин «Хонды» упомянул и конкретный адрес, по которому полагалось идти (именно идти, а не ехать) Артуру. Но тому было наплевать. Углядев приличный зазор в транспортном потоке, юный Санаев нажал на «газ» и рванул вперед. А пославший его мужик едва успел сказать «ой», когда новенький «Хаммер» исчез с трассы.

Отряд, точнее целая армия московских автомобилистов, попросту не заметила потери такого бойца. Место, досель занятое «Хаммером» Санаева, пустовало считанные мгновения. Транспортный поток как ни в чем не бывало продолжил свое движение — такое важное для каждого его участника и такое бессмысленное со стороны…

А Исмаил Санаев узнал об исчезновении сына только на следующий день — по возвращении с очередного инвестиционного форума. Он рвал и метал; он был готов поставить на уши всю московскую милицию, а также ее извечных конкурентов. И перегрызть горло хоть самому дьяволу. Вот только Артуру от всех этих стремлений не было уже ни холодно, ни жарко.

* * *

В Галактике им нет равных. Тысячи лет они поглощали планеты, приспосабливая все живое под свои цели и превращая самобытные цивилизации в части единого целого. Имя которому — Конгломерат.

Здесь расы-горняки добывают полезные ископаемые. Здесь расы-воины проливают свою разноцветную кровь, уничтожая все, бесполезное для Общего Дела.

Искусственно выведенные существа бьются над загадками природы. Целые планеты, населенные изобретателями-самоучками, выдумывают новые способы ее покорения. И целые разумные виды служат лишь питательной биомассой для остальных разумных обитателей Галактики.

Никто не в силах противостоять Конгломерату, никто не может рассчитывать на долгую жизнь, нарушая и игнорируя его принципы.

Так было на протяжении тысяч лет…

* * *

Сначала стало темно. Артур не успел ни испугаться, ни удивиться, как весь «Хаммер» сотряс удар. Весь — кроме его хозяина, чье лицо почти сразу уткнулось во что-то мягкое, но упругое.

«Подушка безопасности, — успел подумать Санаев, — ДТП…»

Следующие три минуты он пребывал в совершенном ступоре, не двигаясь и ничего не понимая. Кроме того факта, что он еще жив и находится в своей машине. За пределами которой день почему-то мгновенно сменился ночью, а дорожный шум — полнейшей тишиной.

Темнота, кстати, не имела ничего общего с яркой и цветастой московской ночью. Она была именно темнотой, усугубляемой к тому же тонированными стеклами. А из этого следовал, как минимум, один вывод.

Он, Артур Исмаилович Санаев, каким-то непостижимым образом оказался за пределами Москвы. Очень далеко за пределами.

Протянув руку, Артур нащупал на соседнем сиденье мобильник. Тот ответил ярким светом на небольшом экранчике, тем самым извещая хозяина о своей работоспособности. Однако радость Санаева была преждевременной: посмотрев на экран, он понял, что позвонить никуда не удастся — по причине отсутствия сети.

Впрочем, даже при таком раскладе мобильник не был совсем бесполезным. Использовав его как источник света, Артур смог найти выключатель и осветить салон. Затем, самопроизвольно ругнувшись, он включил еще и фары, после чего наконец рискнул выглянуть наружу.

То, что увидел юный Санаев, очень его удивило и обескуражило. Оказалось, что «Хаммер» стоял посреди не то луга, не то степи, поросшей высокой (до колена) травой. Асфальтом поблизости и не пахло, зато Артур смог безошибочно распознать объект, с коим столкнулся «Хаммер». Этим объектом оказалось одинокое дерево — толстое и раскидистое.

Еще Артур мог бы заметить, что полосы примятой травы совсем короткие — не больше десяти метров. Словно машина не приехала сюда, а… к примеру, упала с неба. Хотя, в этом случае она бы пострадала неизмеримо больше. Ну и конечно, если бы Санаеву пришло в голову посмотреть на небо, он не обнаружил бы там ни одного знакомого созвездия. Даже пресловутого «ковша», который без труда найдет и такой далекий от астрономии человек.

Но Артур не смотрел на небо. Он предпочел глядеть по сторонам, тщетно выискивая хоть какое-то человеческое присутствие. Ничего другого ему, неприученному к подобным ситуациям, просто не пришло в голову.

— Эй, лю-ди! — крикнул он на десятой минуте такого ожидания, — есть кто? Отзовитесь!

Санаев не надеялся на успех. Он кричал чисто инстинктивно, от отчаяния и отсутствия других вариантов. И потому ответный крик — неразборчивый, но, несомненно, человеческий, его приятно удивил.

— Идите сюда! — крикнул он, — на свет фар!

Вскоре Артур увидел человека, кричавшего в ответ. Точнее — кричавшую. Невысокую девушку в круглых очках и с длинными темными волосами, собранными в «хвост». Одета девушка была в черную юбку ниже колен и в такую же черную жилетку поверх белой блузки. Ни дать ни взять — примерная школьница из иностранного фильма.

Судя по выражению лица, девушка была удивлена и растеряна не меньше Артура.

— Ты… кто? — спросила она.

И, не дожидаясь ответа, изрекла следующий вопрос, вдогонку:

— Ты знаешь иврит?

— Чего? И на фига? — последнее искренне удивило Санаева-младшего.

— Ну как? — нахмурилась девушка, — мы же понимаем друг друга? Значит, ты говоришь на том же языке, что и я. Согласен?

— Согласен, — Артур кивнул, — только я говорю по-русски. Еще я знаю инглиш, французский, немецкий… в Швейцарии учился… азербайджанский еще… немножко. Он вроде как мой родной язык. Но сейчас-то я говорю по-русски!

— Дела-а-а! — протянула обескуражено девушка, — я думаю, что говорю на своем языке, он — на своем, языки разные, но мы друг друга понимаем! Загадка на загадке…

Лицо ее при этом приобрело задумчиво-отстраненный вид. Как обычно — когда мозг девушки, которую звали Руфь Зеленски, был занят обдумыванием какой-то сложной задачи. «Зависла», — говорили в таких случаях однокурсники, проводя аналогию с компьютером. Эти «зависания», между прочим, давали студенческой братии лишний повод для насмешек над ней.

— Меня, кстати, Артур зовут, — невзначай молвил юный Санаев, пытаясь худо-бедно разрядить обстановку.

— Руфь, — чисто инстинктивно ответила девушка.

Но от своих раздумий отвлеклась.

— Слушай, Артур, — сказала Руфь, обращаясь к парню, — ты, я смотрю, на машине приехал. Откуда?

— Из Москвы, — ответил Санаев-младший.

После чего на секунду задумался и добавил:

— Только я не совсем приехал. Я ехал, а потом вдруг стало темно…

— …и ты оказался здесь, — не спросила, а скорее уточнила Руфь, перебивая собеседника.

— А ты откуда знаешь? И вообще, ты знаешь, где мы? И далеко ли до ближайшей дороги?

— Ты еще про ближайший населенный пункт спроси, — девушка усмехнулась, — во-первых, я тоже не местная. Со мной произошел случай, похожий на твой, но без машины. Я вышла из лекционной аудитории, шагнула за порог, но оказалась не в коридоре университета, а здесь. В темноте. А потом увидела свет фар. И ты крикнул…

В общем, думаю, с первым и последним вопросом мы разобрались.

Теперь насчет «где мы». Не в Москве — это точно. И не в Израиле. Даже вряд ли — на Земле.

— Гонишь, — не выдержал Артур, — тут же условия как на Земле. Я хоть и не астроном, но знаю, что другой такой же планеты…

— Не открыто еще, — бесцеремонно оборвала его Руфь, — но это не значит, что ее нет. Я тоже не астроном, я биолог; и как биолог успела заметить, что растения здесь… необычные. Незнакомые.

В ответ Санаев лишь скептически хмыкнул, посмотрев на траву и цветы под ногами. На его взгляд и то, и другое было не более чем травой и цветами. Которые сами по себе ничего не доказывали.

— Не веришь? — недовольно молвила Руфь, — так может, предложишь другую версию?

— Что-то типа… НЛО… или бермудского треугольника, — словно невидимая рука шарила в воспоминаниях Артура, с трудом доставая лежащие на самом дне слова, — а мы сейчас… к примеру, в Новой Зеландии. Там климат примерно как в России, но растительность… своеобразная.

— Допустим, — строго, словно школьная учительница, вторила ему Руфь, — тогда я предлагаю следующий вариант. У тебя в машине есть навигатор?

— Типа того.

Навигатор GPS в «Хаммере» действительно имелся. Другое дело, что использовал его юный Санаев достаточно редко. Москву, точнее, интересующую его часть, Артур хорошо знал и так, а забредать в незнакомые места ему как-то не доводилось.

— Значит так, — произнесла Руфь, — если ты считаешь, что мы по-прежнему на Земле, попробуй подключиться к какой-нибудь навигационной системе. И определи наше географическое положение.

Артур хлопнул себя по лбу, поражаясь собственному тугодумию, неспособности самому прийти к столь простому решению. Впрочем, трудно было ждать иного от человека, для которого несамостоятельность успела стать нормой жизни.

Пробравшись в салон, Санаев-младший активировал ранее отключенный навигатор и замер, в предвкушении всматриваясь в его экран. Увы — за включением последовал поток бессмысленных символов: скобок, «звездочек», букв и цифр, образовывавших совершенно безумные комбинации. Затем вся эта вакханалия сменилась небольшой надписью, набранной совсем уж незнакомыми символами. Какими-то иероглифами…

— Что это? — спросила Руфь, заглядывая через плечо Артура.

— Я думал, ты знаешь, — ответил тот обескуражено, — вроде бы это и есть твой… еврит.

— Иврит, — сердито поправила девушка, — и-врит. Впрочем, какая разница, это все равно не он…

— А что? — не выдержал и вскричал Санаев.

— Какой-то инопланетный язык, — спокойно и даже как-то буднично ответила Руфь, — неземной алфавит. Вроде как спутники есть, сигнал идет, твой навигатор его принимает… но правильно интерпретировать не может.

— Вот как! Какие мы умные! — Артур рассердился, теряя терпение, — так может, подскажешь, что делать дальше? А то ни хрена…

— Вот что, голубки, — раздался и вклинился в их диалог третий голос, — хотите подсказок — их есть у меня.

Голос этот был хриплым и неприятным, каким-то сдавленным. Руфь и Артур почти синхронно обернулись и встретились лицом к лицу с его обладателем. Тот стоял снаружи, поблизости от машины, и держал в руках пистолет.

— Значит так. Вы падаете и утыкаетесь мордой в землю, — сказал человек с пистолетом, — не упадете сами — я вам помогу. Так что лучше… сами.

* * *

В отличие от Руфи и Артура, Георгий Брыкин отнюдь не растерялся, оказавшись не на городской улице, а посреди ночной степи. Удивляться было некогда, как некогда было гадать «на кофейной гуще». И то и другое было чуждо практичному мозгу Хриплого; гораздо важнее для него было оценить столь резко изменившуюся обстановку. Ну и конечно, определиться со своими дальнейшими действиями.

Перво-наперво Брыкин осознал то обстоятельство, что города больше нет. Для него — нет. А значит нет даже тех, достаточно условных и мягких норм поведения, которых он до сих пор вынужден был держаться. Хищник (даром, что двуногий), оказался на природе, и отныне подчинялся лишь ее законам.

Глаза Хриплого быстро привыкли к темноте. В значительной степени этому поспособствовал и источник света в паре сотен шагов от него. Этот источник, а также донесшийся крик, Брыкин интерпретировал, как и подобает хищнику.

Рев загнанной добычи!

Достав из кармана пистолет, Хриплый не спеша направился «на огонек», то есть к «Хаммеру» Артура Санаева. Правда, в отличие от своих четвероногих собратьев, он не собирался никого убивать. В этом не было необходимости, тем более что жертвы оказались на редкость покорными и беззащитными.

Зато чем-нибудь поживиться у них совсем не возбранялось. Как говорится, можно — и даже нужно.

— Значит так, — достаточно мирно, но с чувством собственного превосходства начал Хриплый, поигрывая пистолетом, — первый вопрос, ребята. У вас похавать есть чего?

— В багажнике мангал есть, — ответил Артур, на секунду приподняв голову с травы.

— Если это шутка, то очень тупая, — сухо заметил Брыкин, — а я сегодня не в настроении. Короче, дорогой Петросян, попытка не удалась. Ключ от багажника где?

— Он дистанционно открывается, в салоне…

— Ладно, попробуем, — Хриплый заглянул в салон и присвистнул, — блин, да твоя колымага поди дороже моей хаты! Охренел совсем, парень… А это че такое?

Привстав с травы, Артур Санаев увидел в руках Брыкина странный предмет. Странный не по внешнему облику — с ним у предмета как раз было все в порядке. Но вот каким образом этот маленький черный кубик из неизвестного материала попал в его машину, юный Санаев не представлял.

— Это — не мое! — убежденно заявил он.

— Естественно, — Хриплый ухмыльнулся, — теперь это мое… во-первых. А во-вторых, молодой человек, я не помню, чтоб разрешал вам вставать.

С этими словами он легонько поддел Артура носком ботинка. Легонько — по собственным меркам, изнеженный же «рублевский мальчик» сморщился от боли и «вернулся в исходное положение».

— С-сука! — простонал он, — урод… Мой отец тебя…

— Твой отец — что? — осведомился Брыкин, — может, у него и спросим? Вот твоя мобила, хоть щас звони…

Он уже успел убедиться в отсутствии сети.

— Зачем издеваетесь? — сердито вопросила Руфь, до сих пор покорно молчавшая, но на сей раз не выдержавшая.

— Успокойся, дорогуша, — небрежно бросил Хриплый, — самое-то главное у него не пострадало. Так что твой хахаль еще сможет… если придуриваться перестанет.

— Он мне не… — возразила было Руфь, но ее голос заглушил порыв внезапного ветра.

— Ой, блин! — только и мог сказать Брыкин, когда невзначай глянул вверх и увидел источник этого ветра.

Над степью, на высоте примерно девятиэтажного дома летел, или скорее проплывал, аппарат неизвестного типа. Он не был ни вертолетом, ни самолетом, не имел ни винта, ни сопла, однако летел. И поднимал ветер под собой. А еще — шарил по земле лучом мощного прожектора, лишь по счастливой случайности не заметив трех человек.

— НЛО? Инопланетяне? — пробормотала ошарашенная Руфь, приподнявшись с земли и близоруко щурясь.

— Хрень неведомая, — выругался Хриплый, не в силах подобрать других слов.

А вот Санаев-младший среагировал на появление летательного аппарата гораздо более эмоционально. Забыв про боль, про страх перед Брыкиным, он вскочил на ноги и, с криком «Люди! Мы здесь!» принялся махать руками и приплясывать.

Но неизвестный аппарат уже превратился в маленькую светящуюся точку у горизонта.

— Короче, — не сказал, а скорее выдохнул дрожащий от возбуждения Артур, — я еду за ними. Попробую догнать… Надеюсь… бензина хватит. Во всяком случае… ждать у моря погоды не собираюсь. Вы со мной?

Ответ на последний вопрос был очевиден как дважды два. Молча и не теряя времени, Руфь Зеленски устроилась на переднем сидении, рядом с местом водителя. Георгий Брыкин тоже не возражал, считая, что плохонький шанс все же лучше никакого. Потому он опустил пистолет и тихо влез на заднее сиденье. На протяжении всего пути он удостоил «товарищей по несчастью» всего одной репликой:

— Что-то вещица твоя нагревается. Кубик черный…

Неведомый аппарат они настигли чуть менее, чем за час. К тому времени уже начало светать; черное небо стало синим, а наименее яркие звезды погасли. Возможно, на трассе путь не занял бы у «Хаммера» столько времени, но вот по бездорожью машина Артура не могла двигаться быстрее сотни километров в час.

«Летающая тарелка», похожая больше на утюг без ручки, уже успела приземлиться и лежала на траве, освещая окрестности своим мощным прожектором. Недалеко от нее находилась группа людей, чем-то занятых и переговаривающихся меж собой.

Они были именно людьми — не жукоглазыми монстрами и не зелеными человечками. Люди были вооружены, одеты в облегающие серые комбинезоны и шлемы, отдаленно похожие на мотоциклетные. Однако лица их были открыты, что позволяло убедиться в принадлежности к роду людскому.

Один робот среди них все же имелся — металлический, немного похожий на человека, но с гусеницами вместо ног и непропорционально длинными руками. Этими руками он держал на весу своего рода «старшего брата» кубика, найденного Брыкиным. Копию в масштабе примерно пятьдесят к одному.

— Поняли, да? — ухмыльнулся Артур, останавливаясь в паре десятков метров от места посадки и оборачиваясь к своим спутникам, — инопланетяне, НЛО… Видите — они такие же люди, как и мы!

— Как мы? — буркнул Хриплый, — ну прямо…

— Да опусти ты его! — донесся голос со стороны места посадки, — щас копателя пришлем…

— По-русски говорят, — снова подал голос Брыкин, — странно…

Руфь Зеленски благоразумно промолчала.

— Значит так, — начал распираемый от гордости Санаев, — говорить буду я. У меня есть оч-чень веский аргумент. А вы — сидите и ждите.

С этими словами он вышел из машины и уверенной походкой направился в сторону «летающей тарелки». Точнее — «летающего утюга».

— Кажись, у нас гости, — произнес один из людей в комбинезонах. Его товарищи мигом встрепенулись; мгновение — и на Артура было наведено сразу несколько агрегатов явно убойного назначения.

— Стой-те! — крикнул он, поднимая руку в интернациональном жесте дипломатического приветствия, — не надо стрелять. У меня к вам деловое предложение. Кто здесь главный?

— Допустим, я, — ответил рыжеволосый мужчина примерно пятидесяти лет. Его лицо украшала окладистая борода; комбинезон был не серым, а черным, а на груди красовалось что-то вроде знака отличия — изображение человеческого черепа.

— Артур Санаев, — представился Артур, протягивая рыжеволосому руку.

— Капитан Глерг Лан, — сказал тот, но на рукопожатие не ответил.

— Видите ли, капитан, — начал Санаев, — мой отец, Исмаил Санаев входит в сотню «Форбса»…

— Не понял, но рад за вас обоих, — нетерпеливо перебил Глерг Лан, — от нас-то чего нужно?

— Он заплатит. Щедро заплатит вам, если вы вернете меня домой. В Москву.

— Заплатит-заплатит, не сомневаюсь, — капитан усмехнулся, — вот только… куда, говоришь, тебя надо вернуть?

— В Москву. Это столица России.

— Хм. Никогда не слышал… Народ! Отвлекитесь ненадолго! Кто-нибудь слышал когда-нибудь про… как говоришь… Москву?

Люди в комбинезонах пожимали плечами и разводили руками. Лишь один из них сподобился более-менее осмысленному ответу:

— Захолустье поди какое… Почище Лейтеры-17.

— Ладно, разберемся, — изрек капитан Глерг Лан, — проводите кто-нибудь нашего… гостя на борт. Разделаемся с одной штукой — да и полетим. Ну и еще: проверьте вон тот транспорт.

Капитан указал отогнутым большим пальцем в сторону санаевского «Хаммера», в то время как его хозяин, в сопровождении одного из людей в комбинезонах прошел в открытый люк «летающего утюга».

Пока шел разговор между капитаном Глерг Ланом и Артуром Санаевым, Брыкин внимательно разглядывал владельцев летательного аппарата и следил за их поведением. Хмурясь при этом все больше.

— Слушай, как там тебя? Сара? — произнес он наконец, обращаясь к Руфи Зеленски, — тебе не кажется, что наш общий знакомый — тупой терпила?

— Что вы имеете в виду? — не поняла девушка.

— Только одно. Хорошие люди с оружием не ходят. По себе знаю.

На это Руфь не успела ничего ответить. Один из людей в комбинезонах подошел к «Хаммеру» и заглянул через дверцу с опущенным стеклом.

— Еще двое, — сказал он, потянувшись за закинутым за спину оружием, — как насчет вас? За вас есть кому заплатить?

Вместо ответа Георгий Брыкин выстрелил ему прямо в лицо. Может и убил бы — но только в то же мгновение лицо скрылось под прозрачным, зато прочным забралом. Впрочем, выигранных секунд с лихвой хватило Руфи, чтобы включить зажигание, отжать педаль газа и резко развернуть руль. Столь же резко развернулся и «Хаммер», отбросив незадачливого пришельца словно пушинку.

Его товарищи немедленно вскинули оружие; засверкали яркие вспышки бесшумных выстрелов. Один из этих выстрелов угодил в боковое стекло «Хаммера», превратив его в мелкую крошку.

— Где тебя учили вождению? — проворчал Брыкин, перебираясь на переднее сиденье, — в институте благородных девиц?

По правде говоря, Руфь пыталась водить машину лишь в подростковом возрасте, под строгим присмотром отца. Ни во что серьезное эти попытки не вылились, однако о кое-каких элементарных вещах девушка помнила. Впрочем, эти «элементарные вещи» не шли ни в какое сравнение с водительскими навыками Хриплого. Сев за руль, тот без труда выбрал направление и рванул что есть мочи от места посадки «летающего утюга».

Вслед беглому «Хаммеру» было сделано еще несколько выстрелов, но они ничего не решили…

* * *

Бегство продолжалось до последней капли бензина — в то время как утро уже окончательно вступило в свои права. Поблекли и погасли звезды, а на горизонте забрезжило местное солнце — совсем не земное. Оно явно принадлежало к иному спектральному классу, чем дневное светило Земли — из-за чего заря была не красной, а голубоватой. Выглядело эта заря довольно красиво, но ни Руфи, ни Хриплому до красоты не было дела.

И лишь когда степной ландшафт сменился опушкой леса, а лишенный топлива «Хаммер» остановился, беглецы смогли перевести дух. Преследователи (если таковые имелись), по всей видимости, безнадежно отстали.

Выйдя наружу из разогретой машины, Брыкин вытер пот и огляделся, невольно залюбовавшись пейзажем. Стоящий поблизости лиственный лес выглядел вроде бы заурядно, но зоркий глаз то тут, то там выхватывал из общей картины непривычные и незнакомые детали. То раскидистое дерево, непохожее ни на березу, ни на тополь, то цветок чудной расцветки, то насекомое, которое не встретишь в лесах средней полосы.

«Хорошая бы получилась картина», — подумал Брыкин совершенно не к месту. Последнее он понимал… умом, но сердцу, как известно, не прикажешь.

— И что теперь? — робко спросила у него Руфь, которая тоже выбралась из «Хаммера» и теперь осматривалась, близоруко щурясь.

— Не твое дело, — в ответ огрызнулся Хриплый, — теперь мы — сами по себе. Надеюсь, лес меня прокормит. А ты… лучше не попадайся у меня на пути.

И — удивительное дело! Руфь вроде бы не питала иллюзий относительно своего спутника, отнюдь не выглядевшего ни благородным рыцарем, ни добреньким дядей. Но столь циничная отповедь огорошила ее, подействовав как пощечина.

Нет, девушка не разревелась в «лучших» традициях героинь «мыльных опер». Она лишь вновь «зависла», глядя на Брыкина словно кролик на удава.

— Я правильно тебя понял? — хмыкнул тот, — я, мол, скотина жестокая, и прочее, прочее… Только о себе думаю…

Руфь робко нерешительно кивнула, а Хриплый продолжил:

— А обо мне кто подумает — не подскажешь? И вообще, Сара… много ты понимаешь в «скотинах»? В жестокости? Настоящая «жестокая скотина» сидела со мной в одной камере. Он удирал — а девку вроде тебя прихватил как прикрытие. А потом… потом сожрал ее — когда оказался в таком же лесу, а хавать было нечего.

Вот это — скотина. А я тебе хотя бы шанс даю. Поняла, Сара?

— Я не Сара, — изрекла наконец девушка, — я — Руфь. Руфь Зеленски. Неужто так трудно запомнить?

— Допустим, — на суровом лице Брыкина промелькнуло что-то вроде улыбки. По-видимому последняя реплика собеседницы, в своей резкости и прямолинейности, внушила ему уважение.

— …и я не совсем бесполезна, — собравшись с духом, продолжила наступление Руфь, — я биолог и могла бы помочь вам в выборе съедобных растений.

— Ну, насмешила! — Хриплый теперь улыбнулся уже во весь рот, что с ним бывало нечасто, — биолог, блин! А диетолог мне не нужен — чтоб правильно есть? А какой… специалист мне поможет в туалет ходить?

Теперь уже улыбнулась Руфь — правда, улыбка вышла похожей скорее на мученическую гримасу.

— Ладно, — подытожил Брыкин, — оставайся. Только, чтоб… не жаловаться, короче. Не хныкать. Поняла?

Девушка часто-часто закивала. А Хриплый подумал — не пожалеть бы.

Впрочем, опасения его оказались напрасными. Кое-какая польза от якобы беспомощной девушки все же была. Когда беглецы принялись за решение самого насущного на тот момент вопроса (поиска пропитания) «беспомощная девушка» справилась даже лучше, чем Брыкин. В течение часа она обнаружила недалеко от остановки скопище вполне съедобных грибов и набрала их целый пакет.

Хриплый тоже вернулся не с пустыми руками — но на сорок минут позднее. Его добычей стал зверек, величиной с зайца и похожий одновременно на белку и крысу.

В этой ситуации мангал из багажника «Хаммера» оказался весьма кстати. Наломав поблизости веток, беглецы разожгли огонь и поджарили свои находки. И мясо, и грибы были разделены «по-братски», то есть, почти поровну. Завтрак получился плотным и вкусным; после него пребывание вдали от дома казалось уже не страшным, а местами почти приятным. Ведь трудно найти что-либо приятней, чем трапеза на свежем воздухе.

Но человек жив, как известно, «не хлебом единым». И даже не мясом с грибами. Когда голод был утолен, а чувство страха — притупилось, беглецам почти одновременно захотелось перейти к другим вопросам. Хоть не таким насущным — но и немаловажным.

— Итак, — Руфь первой решилась нарушить молчание, — подведем итоги. Мы оказались… где — понятно?

— А то, — лениво протянул сидящий у мангала Брыкин, откидываясь на спинку раскладного стула, — мы, ясен пень, попали на другую планету. Трое, с разных уголков Земли — но почти в одно и то же место. Третий, правда, оказался редкостным м… чудаком, и мы его больше не увидим. Зато мы не увидим и других людей… скорей всего.

А это значит — нас можно поздравить. У нас теперь в распоряжении целая планета — примерно с Землю величиной. Ну а если и не вся планета — то хотя бы удаленный и ничейный остров. Или материк. Так что, наслаждайтесь, Ваше Высочество.

— Чего? — переспросила Руфь.

— Высочество. Принцесса, королева, шемаханская царица — как хочешь. У тебя… у нас теперь есть, как минимум, своя собственная страна.

— Я не об этом. Откуда такая уверенность?

— В чем?

— Во всем. Начиная с планеты.

— Ну ясно же — солнце-то не такое! Видела восход? А я такого никогда не видел. Да и зверушки местные, — Брыкин зачем-то указал на горку костей, оставшихся от пойманного зверька, — кто-кто, а такой вот «туфлегрыз» на Земле не водится. Попробуй, как биолог, опровергнуть меня. Если сможешь.

— Не смогу, — Руфь покачала головой и усмехнулась, — как, говорите, вы назвали того зверька?

— Туфлегрыз, — повторил Хриплый, — маленький, но злой. Исподтишка пытался ухватить меня за ногу… и попался. Даже стрелять не пришлось.

При последних словах Брыкин ухмыльнулся. Видимо, поимка зверька-«туфлегрыза» входила в список наиболее приятных его воспоминаний.

— Ладно. Продолжаем обсуждение, — деловым тоном сказала Руфь, — вы говорите…

— Давай уж на «ты», — неожиданно перебил Брыкин, — мы хоть на брудершафт не пили, но хавчик делили. Думаю, этого хватит.

— Думаю, да, — согласилась девушка, — так о чем я говорила… хотела сказать? Ах, да — насчет «третьего».

— Могу еще раз повторить, — начал Хриплый обстоятельно, — этот типчик-мажор оказался чудаком на букву «м». И как подобает настоящему… чудаку, он попал в плен и вряд ли даже понял это.

— Честно говоря, я тоже — не понимаю. Вы… ты знаешь, что это были за люди?

— С летающего корыта? Ну, удивила, — Брыкин в самом деле удивился вопросу собеседницы, вернее — наивности этого вопроса, — кем могут быть ребята с оружием, но без ксив? Да братвой какой-нибудь местной!

— Вот как! Тогда уж, наверное, пираты. Клад привезли и закапывают.

— Вот насчет клада ты точно ввернула, — согласился Хриплый, — только клад у них какой-то своеобразный. И кой-че напоминает…

С этими словами он полез за пазуху и достал черный кубик, найденный в машине Санаева. Посмотрел — и нахмурился.

— Я теперь точно уверен: у них такой же. Только большой — а этот маленький. И остыл ведь, собака. Был горячим — и остыл. Не знаешь, что это может быть?

— Честно говоря — нет, — призналась Руфь, — если клад, то это… наверное, какая-нибудь драгоценность. Или какое-нибудь супертопливо. А может — произведение искусства, которое можно дорого продать.

— Искусства, блин, — последняя фраза слегка задела Брыкина, — был и на Земле такой… любитель черных квадратиков. Тоже искусство вроде как…

Несмотря на любовь Хриплого к живописи (а может и благодаря оной) картины художников-авангардистов вызывали у него почти аллергическую реакцию. Было в этом что-то от ненависти верующего-ортодокса к разного рода сектам. Или музыканта симфонического оркестра — к попсовым «хитам» с тремя аккордами. Так или иначе, но авангард (и прежде всего — пресловутые «квадраты») одним своим упоминанием раздражали Брыкина и воспринимались им как глумленье над святыней.

— Ладно, — этим словом, вроде бы бессмысленным, но порой необходимым при разговорах, Руфь попыталась переключить собеседника на другую тему, — как насчет необитаемости и бесхозности? На каком основании сделаны эти выводы?

Помимо своей воли, последний вопрос девушка задала в духе одного из университетских преподавателей. И погрустнела, вспомнив «родное» (действительно, родное) учебное заведение. Вспомнила пары и перемены, зловредного Ароновича и подкалывающих ее однокурсников. И поняла, что скучает по ним — несмотря ни на что.

— На каком основании, говоришь, — начал тем временем Брыкин, которому абсолютно не было дела до внезапной хандры собеседницы, — а вот на каком, Сара… то есть, Руфь. То, что мобильник не пашет — это фигня. В наших краях десять километров от черты отъехал — и тоже сеть обнуляется. Но вот зверье тут подозрительно непуганое. Стал бы я кого-то кусать, если бы знал, что этот «кто-то» стреляет? Такой вот неосторожный зверь — мечта любого охотника. И ему не выжить, не оставить потомства — если, конечно, охотник существует…

— О! — восхитилась Руфь, — похоже вы… ты разбираешься в биологии. Естественный отбор — и все такое прочее…

— Да, биология была у меня любимым предметом в школе, — подтвердил Хриплый, — только мы все больше над тычинками-пестиками угорали. А насчет «разбираюсь» я вот что скажу. В жизни я разбираюсь — а там этот твой отбор идет пожестче, чем в лесу. Не веришь? Тогда скажи, как биолог — эта мелкая, но злобная тварь на кого предпочла бы напасть? На меня — или на другую такую же тварь?

— На такую же — вряд ли, — предположила Руфь, — разве что от большого голода.

— Ну вот… А человек бы — наоборот. Ладно, со зверьем разобрались. Теперь еще — по поводу оснований и выводов. Вспомним пиратов и их клад. Если бы у меня был клад, то я бы наверняка зарыл его в каком-нибудь безлюдном месте.

— Необитаемом острове?

— Умгу. А лучше — на необитаемой планете. Будь у меня корабль для полетов к ней… Эх, щас бы пивка…

Здесь стоит сказать, что в брошенном Санаевым «Хаммере» нашлось немало полезного. Мангал, большой нож, складные стулья… Вот только пива хозяин «Хаммера» с собой не возил. Пара же бутылок минералки, обнаруженных в бардачке, очень быстро были выпиты беглецами — так их мучила жажда.

Впрочем, даже эта проблема вскоре была решена. В полкилометра от места стоянки Брыкин обнаружил родник с чистой водой. Родниковая вода не только утолила жажду, но и придала беглецам сил. И Руфь, и Хриплый, независимо друг от друга подумали, что жить на дикой безлюдной планете, вдали от цивилизации, не так уж плохо. Где-то хорошо даже… О многих же немаловажных вещах они в тот момент предпочитали не вспоминать.

Ни о грядущих холодах — если климат в этой местности и впрямь соответствовал умеренному поясу Земли. Ни о возможностях пережить непогоду. И ни о том, наконец, что их идиллия очень скоро будет нарушена.

Нарушена людьми, что немаловажно.

* * *

Великое множество существ обитает в Галактике. И у каждого из них есть свои, уникальные качества. Которые где-то могут быть весьма полезными.

Какой-то из разумных видов был на редкость плодовит — а какой-то мог обитать даже в вакууме. Кто-то легко вырабатывал иммунитет к любой болезни — а кто-то был столь дисциплинирован, что общее дело воспринимал как свое. И даже больше — ибо ради этого, общего, он с готовностью пожертвует и собой.

Мозг иных существ воспринимал информацию столь стремительно и в таком объеме, что все остальные расы казались на их фоне сборищем имбецилов. Физические же возможности данных существ были ничтожны.

Еще в Галактике можно найти существ, не ведающих жизни без морских глубин, или за пределами недр планеты. Конгломерат же успешно использовал все эти качества. Польза была главной движущей силой Конгломерата; именно она превращала все новые и новые расы во всего лишь детали гигантского механизма.

Но однажды этот принцип дал сбой. Раса людей, обнаруженная несколько веков назад, не имела выдающихся способностей, как не обладала и особенными изъянами. Сам образ жизни людей, особенно установка «быть как все», прививаемая им с детства, не способствовала развитию уникальных умений. И поэтому люди не вписывались в заданные Конгломератом рамки.

Более того, они оказались на редкость находчивы и живучи. Люди овладели космическими технологиями — и заселяли новые планеты, взамен тех, что были испепелены карателями Конгломерата. Они легко учились делать все новые виды оружия — и не давали уничтожить себя или поработить. Конгломерат был несоизмеримо сильнее всей людской диаспоры — но он не мог, не имел возможности отвлекать на борьбу с ней слишком много ресурсов.

Люди же стремились жить так, как им хотелось — и готовы были до последнего отстаивать это свое право. Вдобавок они несли в чистый, упорядоченный мир Галактики все свои пороки и страсти. Войны, преступность, незаконная торговля — все это подрывало и разъедало порядок, царивший в Галактике с незапамятных времен.

И все же Конгломерату удалось найти для людей место в своей системе. Оказалось, что и люди умеют нечто, другим расам недоступное. Например, успешно бороться с другими людьми. Бороться и побеждать — ибо только клином можно вышибить другой клин.

Подобное оказалось полезным против подобного.

* * *

Ближе к вечеру, когда Брыкин задумался об ужине и отправился вновь попытать счастья в лесу, на стоянку беглецов пожаловали гости. Правильнее, конечно, было бы назвать их хозяевами: очень уж уверено они себя вели. И главное — их совершенно не заботило, рад ли кто-то их визиту или нет.

В этот раз летательный аппарат имел почти шарообразную форму, слегка приплюснутую снизу. И был гораздо меньше пиратского корабля. Смотрелось это довольно забавно… вот только после посадки стало уже не до улыбок. Потому как двое вооруженных людей, вышедших на поляну, являли собой отнюдь не забавное зрелище.

То, что пришельцы были именно людьми, Руфь догадалась лишь по их силуэтам. Две руки, две ноги, средний рост. И что-то вроде скафандров белого цвета — в которые эти… люди были упакованы с головой. Именно так — ибо шлемы являли собой продолжение скафандров, не отличаясь от них цветом. И только для лица оставалось небольшое разнообразие — в виде почти зеркальных масок. Интуиция подсказывала Руфи, что зеркальность этих масок — односторонняя.

Благодаря той же интуиции девушка поняла, что трубки примерно полуметровой длины в руках пришельцев являются не чем иным, как стрелковым оружием. Местным, жутковатым оружием, стреляющим наверняка не пулями, а световыми пучками.

Шарообразный аппарат появился столь неожиданно, а вооруженные люди приближались настолько быстро, что предпринимать что-либо было поздно. Да и что тут можно было предпринять? Бежать? Но физкультура никогда не была любимым предметом Руфи — со всеми вытекающими последствиями. «Хаммер» же для спасения бегством был уже бесполезен: с пустым бензобаком много не проедешь.

А сопротивляться… Сопротивляться в такой ситуации было нечем. Единственное оружие — свой пистолет, Брыкин забрал с собой. К тому же в его неэффективности против здешних защитных костюмов Руфь уже успела убедиться. И уж тем более не имело смысла размахивать перед пришельцами палочкой или ножом.

Пока Руфь обдумывала свое положение (а со стороны казалось, что «зависла»), вооруженные люди подошли почти вплотную и навели на нее свои трубки.

— Именем Конгломерата, — провозгласил один из них каким-то глухим, искаженным и неестественно звучащим голосом.

Руфь почти инстинктивно подняла руки над головой. Ей не приходилось иметь дела с представителями власти; однако нечто, угнездившееся в подсознании, подсказало девушке, что в подобных ситуациях поступать надо именно так.

— Имена, происхождение, подданство, — выпалил тем временем пришелец.

— И видовая принадлежность, если можно, — его напарник, отличавшийся более высоким и тонким голосом, видимо, претендовал на остроумие.

— Видовая принадлежность… — повторила Руфь, решив отвечать с конца, — ну, Хомо Сапиенс. Человек Разумный… а разве вы — нет?

— Здесь мы задаем вопросы! — отрезал пришелец с высоким голосом, — отвечай.

— Руфь Зеленски, происхождение… иудейка, подданство — Государство Израиль, — послушно ответила Руфь, а потом осеклась и добавила, — планета Земля.

— Впервые слышу эти названия, — проговорил первый из пришельцев, обращаясь к своему тонкоголосому напарнику. Несмотря на искажения, голос звучал слегка обескуражено.

— Да ты вообще много ль что слышал? — в ответной реплике, так же, невзирая на искажения, слышалась насмешка, — ладно, разберемся. Ты здесь одна?

— Ага, — Руфь кивнула, позволив себе эту небольшую ложь, и, как ей казалось — блеф.

И напрасно. Поскольку незаметно вернувшийся Брыкин заметил неладное и, подобравшись к стоянке на расстояние выстрела, этот самый выстрел сделал. Почти не рассчитывая на успех.

Его ожидания оправдались — только не в полной мере. Конечно, защитным костюмам пришельцев пуля не могла нанести сколь либо существенного вреда. Так ведь нельзя забывать, что внутри этих костюмов находились отнюдь не бездушные роботы. Если и не люди — то уж точно живые существа, коим свойственны чувства. Страх — в том числе.

Так что выстрел Гоги Хриплого, своей внезапностью и отнюдь не приятным звуком, подействовал на них подобно удару пыльным мешком из-за угла. Незваные визитеры растерялись… однако, ни Брыкин, ни Руфь не смогли воспользоваться этой заминкой.

— Беги, блин! — крикнул Брыкин и бросился обратно к лесу.

Руфь рванулась было за ним, но бега не получилось. Ибо к пешему перемещению по неровной, заросшей деревьями и кустами, местности девушка была совершенно не приспособлена. Несколько неуклюжих рывков — и она упала, запнувшись о выступавший из-под земли корень дерева.

Не лучше обстояли дела у ее товарища по несчастью. Тонкоголосый пришелец, возжелав, видимо, отомстить за своего подстреленного напарника… нет, не стал стрелять вслед. Он лишь развил невероятную, недоступную даже олимпийским чемпионам, прыть и в считанные секунды догнал Брыкина.

Тот, разумеется, попытался избавиться от преследователя без всякой стрельбы, полагаясь лишь на собственные силы. Вот только реакция у пришельца была отменной; достав странный приборчик размером с палец, он прикоснулся им к своему противнику.

Всего одно прикосновение — и Георгий Брыкин почувствовал как расслабляется его тело, подкашиваются ноги, а занесенная для удара рука со сжатым кулаком бессильно опускается.

— Неплохая попытка, — пришелец усмехнулся, — неплохая… и не бесполезная — для нас. Но впредь дурачиться не советую.

* * *

Пришелец с тонким и высоким голосом оказался женщиной — лет примерно тридцати и вполне европейской внешности. Это стало ясно, когда он… то есть, она избавилась от своего шлема. Несмотря на короткую стрижку и нарочито суровое выражение лица, что скрывалось под этим шлемом, само лицо все-таки выдавало хозяйку. Лицо — а также помада, использование которой, по всей видимости, было не только земной прерогативой.

— Что ж, — начала эта женщина, заняв один из раскладных стульев и положив ногу на ногу, — поговорим по-другому. Как разумные существа с разумными существами. Я — Зельда Маарн, младший вершитель Конгломерата. Надеюсь вам понятно, что это означает?

Вопрос адресовался Георгию Брыкину и Руфи Зеленски, молча стоявшим напротив Зельды — под прицелом ее напарника. Тот также снял шлем и оказался смуглым бородатым мужчиной; судя по лицу — почти ровесником Хриплого.

— Убьете нас? — робко осведомилась Руфь, словно проигнорировав вопрос. А может ответив на него таким вот своеобразным способом.

— Мои полномочия вершителя позволяют сделать это, — ответила Зельда просто.

Таким тоном, будто речь шла об умении водить машину или выборе курорта для отпускной поездки,

— …в отличие от моего напарника, который всего лишь исполнитель. И может выстрелить только по моему приказу. Однако в этом нет необходимости. Ваше уничтожение не является целью проводимой операции. К тому же своей идиотской выходкой вы оказали нам определенную услугу. Да — мы… по крайней мере, я убедилась, что вы не имеете отношение к банде Глерг Лана.

— Ясен пень, — огрызнулся Брыкин.

— А вот мне не вполне было ясно, — возразила Зельда, словно поняв высказанную им поговорку, — согласно Информаторию, разумная жизнь на этой планете отсутствует. Единственный же корабль разумных существ (тем более — людей) зафиксированный за последние сутки, почти наверняка принадлежит Глерг Лану.

— И что? — осведомился Хриплый не без сарказма.

— И то, что мы высадились здесь — и обнаружили вас. Какие могли быть варианты? Только вот ваше оружие… для головорезов Глерг Лана оно слишком примитивное. Подберись один из них к нам так удачно, как ты, от нас бы остались две кучки пепла. И, что самое паршивое, личного состава не хватает…

Маска напускной суровости «а ля солдат Джейн» на мгновение сошла с лица Зельды, уступив место усталости. Обычной усталости человека, занятого тяжелой и грязной работой. Вынужденного заниматься ей. Но длилось это всего мгновение — которого хватило на один легкий вздох.

— В таком случае, как вы объясните свое присутствие здесь? — спросила Зельда строго.

— По правде сказать, мы и сами не понимаем, — ответила за двоих Руфь, — какая-то аномалия, видно… Нас просто перенесло сюда. Мгновенно. С нашей планеты, но из разных мест.

— Аномалия, значит… — повторила Зельда с ноткой ворчливости, — что ж, я не удивлена. И никто бы из разумных не удивился, услышав даже про перенос. После того, что учудил Глерг Лан…

Достав маленькое устройство, похожее на металлический шарик, Зельда вывела с его помощью объемное изображение человеческого лица. Вывела прямо в воздух, без всякого экрана.

— Знаете его? — осведомилась младший вершитель.

— Да, — с готовностью подтвердила Руфь, — видели. Это…

— Это капитан Глерг Лан, один из самых, если можно так сказать, «успешных» бродяг Галактики. Контрабандист и работорговец.

Сказать по правде, в ту единственную встречу, на месте посадки «летающего утюга» Руфи так не довелось рассмотреть черты лица Глерг Лана. Но его огненно-рыжие волосы, вкупе с черным комбинезоном и нарисованным черепом, она запомнила. И вряд ли с чем-либо могла перепутать.

— Что ж, смотрите дальше, — удовлетворенно молвила Зельда и вывела другое изображение — почти идеального куба из неизвестного черного материала.

Руфь всплеснула руками. Хриплый, доселе хранивший гордое молчание, при виде куба не выдержал и вполголоса сматерился. Напарник Зельды хмыкнул, сама же младший вершитель снизошла до более подробного ответа.

— Не вполне понимаю твои слова, — сказала она, обращаясь к Брыкину, — но поверь: узнав об этой штуке, я «радовалась» и «изумлялась» не меньше. Думаю, это и есть источник нашей «аномалии». От этого кубика всего можно ожидать.

— А что это — если не секрет? — робко осведомилась Руфь.

— Не секрет, — молвила Зельда почти добродушно, — смысла нет это засекречивать. Просто предполагалось, что проку от них нет, да и вреда особого — тоже.

— От кого — них?

— А ты не поняла, девочка? Этот куб — одно из сохранившихся изделий цивилизации Творцов… или Создателей. Считается, что эта раса древнее и могущественнее самих Смотрящих; некоторые даже приписывают ей сотворение Галактики.

— Вранье, — не выдержав, брякнула Руфь с характерным апломбом. Совсем как на лекциях Ароновича.

— Что — вранье? — не поняла Зельда.

— Насчет сотворения, — уточнила девушка упрямо, — Вселенная создана Богом, а не какими-то инопланетянами.

— Да-а-а! — не выдержал напарник Зельды и ухмыльнулся, — из какой же дыры вас сюда занесло? Совершенные невежды…

— Вот о дырах мне и хотелось с вами поговорить, — неожиданно нашлась Руфь, — вы, случаем, еще не нашли этот куб?

— Случаем нет, — хмуро ответила Зельда, — куб ничего не излучает… из диапазона, доступного современной технике. Его можно закопать хоть у меня под носом — и я его не найду. А уж такая прожженная крыса, как Глерг Лан, умеет прятать. Как он сам его нашел, я до сих пор не понимаю. Но ведь нашел — и пробудил…

— Кажется, мы знаем, где куб, — заявила Руфь, — и могли бы помочь вам его найти. Но не «за так», вы понимаете?

Зельда Маарн нахмурилась. Посуровел и ее напарник, крепче сжавший свое оружие. Видимо, и исполнитель и младший вершитель думали: «а не подвергнуть ли этих наглецов пытке»? Или пристрелить, чтоб другим неповадно было?

Но Зельда все же совладала с собой. Видимо, не зря она носила более высокое звание, чем ее смуглокожий коллега.

— Допустим, понимаю, — сказала младший вершитель, сцепив пальцы рук и буравя Брыкина и Зеленски взглядом, — и что вы хотите за помощь Конгломерату?

— Во-первых, верните нас домой, — ответила Руфь, — в ту, как вы говорите, «дыру», откуда нас сюда занесло.

— Что ж, вполне ожидаемо. Честно говоря, вернуть вас на вашу планету не только можно, но и нужно бы — причем, без всяких условий. Таковы принципы Конгломерата: разумное существо должно выполнять свою функцию. На своем месте. А не болтаться по Галактике, как дерьмо посреди океана.

Однако… ты сказала «во-первых». То есть, возвращением домой ваши требования не ограничены. Тогда что — «во-вторых»?

— А во-вторых… нам надо поговорить, с Георгием. Обсудить условия… один на один.

— Хорошо, можете отойти… — Зельда на мгновенье задумалась, — шагов на тридцать. И не вздумайте глупить — вы знаете наши возможности.

Едва Брыкин и Руфь отошли на условленное расстояние, Хриплый буквально накинулся на свою попутчицу.

— Ты че задумала, блин? — буквально прорычал он вполголоса и оттого еще грозней, — я думал, такие как ты — умные…

— Какие — такие? — сыронизировала Руфь, — студентки-отличницы? Девушки? Или…

— Ты знаешь, о чем я, — оборвал ее Брыкин, — не прикидывайся.

— Если о моем происхождении, то я скажу вот что. У нашего народа существует поверье, что на каждую тысячу умных детей рождается один дурак. Только я — не тот случай.

— Не зарекайся. Ты понимаешь, в какую хрень ты меня впутываешь? Когда я разрешил тебе крутиться возле меня… в общем, о том, что ты будешь крутить мной, базару не было.

— А ты знаешь другой способ вернуть нас домой? — с ехидцей осведомилась Руфь.

Брыкин молча мотнул головой, а девушка, воодушевленная таким «ответом», продолжила:

— У меня есть план. Помнишь — когда мы подъезжали к стоянке пиратов… банды Глерг Лана? Помнишь? Маленький кубик, уменьшенная копия большого куба, похищенного пиратами — когда мы подъехали к стоянке, он нагрелся. А потом мы удрали… видимо далеко, потому что кубик вновь остыл.

— То есть?..

— …отсюда очевидна следующая закономерность. Чем ближе «наш» кубик к своему… «большому брату», тем выше его температура.

— Одна маленькая поправка, — перебил Брыкин, — кубик не «наш», а мой.

— Как хочешь. В любом случае, вершитель с исполнителем не знают о нем, и, тем более — не знают об этой закономерности. Следовательно, она — наше скрытое преимущество.

— Типа туз козырный за пазухой, — хмыкнул Брыкин, — хитро, хитро…

Ударение в слове «хитро» он нарочито ставил на последний слог.

— То есть, ты поддерживаешь мой план? — голосом, полным энтузиазма и с блеском в глазах, вопрошала Руфь. Но натолкнулась на холодный взгляд собеседника и сникла.

— Фуфло, — коротко молвил тот.

— Не поняла?

— Фуфло, говорю, получается. Одна баба мной руководит, а сама — «от горшка два вершка». Другая баба меня своим бурбулятором приложила. Теперь вот мне еще предлагаешь за ментов впрягаться… хоть и инопланетных. Да пацаны меня порвут, если узнают.

— А…

— А на Землю они нас согласны вернуть и так. Забыла? Хе-хе… как добренький Дядя Степа из старой книжки. Так что пусть сами решают свои инопланетянские дела!

— Ты кое-что забыл, — сказала на это Руфь, — нас сюда попало не двое, а трое. Так что я собираюсь, в обмен на находку черного куба, попросить их спасти Артура.

Пораженный и потрясенный таким неожиданным заявлением, Брыкин на некоторое время даже потерял дар речи. Руфь же, восприняв молчание как знак согласия, продолжила:

— Вытащить Артура — и одновременно накрыть Глерг Лана. Надеюсь, что госпожу младшего вершителя эта идея вдохновит. Мне кажется… нет, я уверена, что люди вроде нее живут одной лишь службой. Может, ее повысят в звании до старшего вершителя…

— Вот ты загналась, Сара… то есть, Руфь. Ты объясни, с какого хрена я должен за эту вершительницу впрягаться? Которая, вдобавок, мен…

— Не за вершительницу, — бесцеремонно перебила Руфь, — а за своего соотечественника. Оказавшегося на чужбине.

— Мажора и долбо… дебила, в общем. Да и какой он мне на хрен соотечественник? Такие «соотечественники» Груздю дачу строили, да по-русски только с третьего раза понимали.

— И что? Выскажи, пожалуйста, все это Артуру в лицо. При встрече. Можешь морду набить. Но…

— …для начала эта встреча должна состояться, — вздохнул Брыкин, как показалось Руфи — мечтательно. Или с сожалением, — блин, умеете же вы людей разводить. И не отвертеться…

— Да не волнуй…ся, — примирительным тоном обратилась к нему Руфь, — тебе же это ничего не стоит. Просто дай мне кубик, а я с его помощью…

— Да понял я, по-нял, — перебил Хриплый, — ниче не стоит, видите ли… Мои понятия для тебя — ниче… А знаешь, хоть пукалку у меня отобрали, но я тебя могу и так зарыть. Вот прямо щас. За базары твои и вообще… А менты эти, космические, не успеют.

— Смысл? — пожала плечами Руфь. Брыкин промолчал, ибо смысла для себя и впрямь не видел. Поэтому, помявшись еще с полминуты, он, все так же молча, протянул девушке кубик.

Тот был не сказать, что холодным; скорее, поддерживал температуру окружающей среды.

* * *

— Смотрящий…

Существо, что отображалось в столбе голографического проектора, не было похоже ни на человека, ни на одно из земных животных или растений. Оно не имело конечностей и явно выраженных органов чувств… да и телом, по большому счету, не обладало. Последнее ему заменял сгусток плазмы, излучавший яркий свет и ежесекундно менявший форму.

Смотрящие, Опекуны, Пастухи и Надзиратели… Каждая разумная раса называла их по-своему, не меняя при этом общего смысла. Смысл же был прост: существа, входящие в Конгломерат, признавали главенствующую роль этих сгустков плазмы.

Впрочем, имело ли смысл вообще говорить о главенстве в едином и слаженном механизме, коим и был Конгломерат?

Каждая раса имела здесь свою функцию — как орган в живом организме. И глупо было бы считать какой-либо орган главным. Не мог, например, глаз быть главнее руки, а нога — важнее уха. Свою функцию имели и Смотрящие, служа в организме Галактики… нет, не мозгом, ибо роль мозга выполняли расы-интеллектуалы. Скорее, они являлись эквивалентом органов чувств в Конгломерате. И направляли его по верному, как принято считать, пути.

— Мне нужны специальные полномочия, Смотрящий.

Стоящая перед проектором женщина изо всех сил старалась не выдать своего волнения. Получалось плохо: на последнем слове ее голос все-таки дрогнул. Было заметно, что обсуждаемый вопрос был крайне важен для этой женщины.

— Полномочия по руководству операцией. И хотя бы два десятка исполнителей и вершителей в подчинении.

— О какой операции идет речь? — спросил Смотрящий. Его голос не выражал никаких эмоций, но все же звучал как голос именно живого существа. А не автомата со встроенным динамиком.

— Ликвидация банды Глерг Лана.

— Насколько нам известно, капитан Лан практически неуловим. Ни одна попытка взять его до сих пор не увенчалась успехом.

— Да, поведение Глерг Лана трудно предсказать. Крайне трудно — но принципиально возможно. Когда поступили сведения о находке капитаном артефакта Создателей, аналитики нашей ПМБ установили, что Лан скорее всего захочет припрятать этот артефакт, чем продать. Для припрятывания же он наверняка использует необитаемую планету… с условиями, пригодными для белково-углеродистой жизни.

— Да, — вторил Смотрящий, — подобное тянется к подобному. И вы, существа из белка, предпочитаете именно те планеты, что наиболее похожи на ваш дом. Так что же?

— Планет, подходящих под описание, нашлось всего три — на весь сектор. Понятно же, что потребность в них высока, и они недолго остаются без разумного населения… Далее, ко всем трем планетам были направлены разведочные катера. В результате один из них обнаружил корабль Лана в системе Т-Хез, близ пятой планеты.

По понятным причинам, разведочный катер не мог задержать корабль Глерг Лана или как-то воспрепятствовать ему. Однако он передал сигнал, и в течение стандартного часа личный состав базы был приведен в боевую готовность. Еще час понадобился на передислокацию базы в систему Т-Хез.

— Но вы опоздали, — не спросил, а констатировал Смотрящий все тем же бесстрастным тоном, — Лан успел припрятать артефакт и скрылся.

— Все так… но на пятой планете мы получили неожиданную зацепку… Вам уже докладывали, что на данный момент артефакт у нас? Конкретно — в специальном отсеке ПМБ.

— Да, мы в курсе, — подтвердил Смотрящий, — как и относительно вашей роли в его находке, вершитель Зельда Маарн. Да — я не оговорился: теперь ваше звание звучит без приставки «младший». Решение уже принято.

Женщина едва заметно кивнула — подтвердив, что поняла только что услышанное. Она знала, что оговорки и догадки не свойственны ее собеседнику. Как и всей этой расе — древней, могущественной, даром что немногочисленной. И если уж один из Смотрящих между делом обмолвился о повышении в звании — значит так оно и было.

И надо сказать, что от этой новости на душе у Зельды Маарн заметно потеплело. Вот только выразить свою радость в открытую эта женщина не могла. Вернее — не умела, не была приучена. Иначе и быть не могло — для нее, сироты, сызмальства воспитанной церберами Конгломерата. Церберами, заменившими ей родных и близких.

— Так о какой зацепке идет речь? — осведомился Смотрящий.

— То, что помогло нам найти спрятанный артефакт, позволило нам и напасть на след Лана. Точнее, не «то», а «те». Двое разумных, точнее — людей, выходцев с отсталой и периферийной планеты. Мужчина и девушка, Георгий Брыкин и Руфь Зеленски. Для своей планеты они используют собственное, придуманное там же, название, характерное для всех аналогичных планет. Что-то вроде Почвы или Земли.

— Но как им удалось попасть в систему Т-Хез? Если планета действительно отсталая?

— Они сами не знают, — развела руками Зельда, — предположительно, эти люди были похищены со своей планеты при помощи скрытых свойств артефакта Создателей.

— Увы, скрытыми для нас являются почти все его свойства, — в голосе Смотрящего впервые проявилось что-то вроде эмоции — не то сожаления, не то зависти, — вот Лан — другое дело. Для своих преступных замыслов он умудряется использовать все! Все — даже артефакт Создателей. Уверен: попадись этому существу лекарство от всех болезней — он и его применит во вред. Уж точно — не на пользу Конгломерату.

— Предположительно это похищение не было умышленным, — Зельда сочла нужным внести ясность, — скорее, это артефакт притянул к себе тех людей, о которых я говорила. Кстати, изначально их было не двое, а трое; двое же смогли убежать от головорезов Лана. Успев как-то запомнить местоположение артефакта. И тем самым они оказали нам двойную услугу.

— Двойную? — повторил Смотрящий, не понимая.

— Да — ибо ценность для нас представляют сведения не только об артефакте. О самих этих людях — тоже. Поскольку в руках Лана оказался новый пленник, аналитики вполне однозначно предсказывают его судьбу. Как, впрочем, и поведение капитана.

Согласно статистике, примерно девять из десяти своих пленников Глерг Лан продавал в рабство, причем, осуществляя сделки в одном и том же месте. Оно называется Ржавый Остров и пользуется репутацией крупнейшего бандитского притона в секторе.

— Что ж, — Смотрящий на секунду задумался, — скорее всего, операция, о которой вы говорили, действительно необходима. И даже полезна. Она позволит решить две задачи: поимку Глерг Лана и ликвидацию Ржавого Острова. Однако сил, заявленных вами, может оказаться недостаточно.

— То есть… Смотрящий? — от волнения Зельда даже перебила его. Совершила то, чего ни разу не позволяла себе за десять лет службы.

— Решение как о начале операции, так и о выделении сил будет принято в течение двадцати стандартных минут. Предположительно, на операцию будет выделено не менее ста исполнителей и вершителей. И последнее: где сейчас находятся наши свидетели, Руфь Зеленски и Георгий Брыкин?

— На базе, Смотрящий, — ответила Зельда, — под охраной личного состава.

— Хорошо. Не сомневаюсь, что вы знаете, но считаю должным напомнить. По завершении операции эти двое, а также их товарищ, должны быть возвращены на родную планету. В любом случае, нельзя допустить превращения их в бродяг. Глерг Лан, знаете ли, тоже с этого начинал.

К тому же, если планета и впрямь не входит в систему Конгломерата, эти люди могли бы стать нашими проводниками… или посредниками. Для приобщения к нашим ценностям тамошнего населения.

— Будет сделано, Смотрящий! — отчеканила в ответ Зельда.

После чего осеклась и добавила уже более осторожно:

— По крайней мере, по первому пункту.

* * *

У местных это называлось «патрульная мобильная база», сокращенно — ПМБ. Огромная, радиусом более километра, «летающая тарелка» — что служила одновременно домом и местом работы для нескольких сот человек. Внутри ПМБ размещались жилые блоки и грузовые отсеки, штаб и центр управления, а также ангар для целой стаи малых космических кораблей. И все это — не считая систем жизнеобеспечения.

Вдобавок, каждый жилой блок располагал отдельной комнатой отдыха, тренировочным залом и столовой. Собственно, в столовой одного из блоков и разместили задержанных — Руфь Зеленски и Георгия Брыкина. Которые, как стоит заметить, вовсе не чувствовали себя «взятыми под стражу».

Да, ограничение свободы действительно присутствовало — но было довольно мягким и малозаметным. Задержанным запрещалось покидать блок и докучать личному составу… но этим все и ограничивалось. Внутри же блока, полного вооруженных и обученных бойцов, безоружные «гости» не могли нанести серьезного вреда. А раз так — в более суровой мере пресечения попросту не было необходимости.

А без необходимости в Конгломерате не делалось ни-че-го.

Тем временем, база готовилась к операции против Глерг Лана… или по освобождению Артура Санаева. И походила на встревоженный улей — даже визуально. Роль пчел в последнем случае выполняли катера, истребители и транспортники, что роем кружились вокруг ПМБ. Их поведение, беспорядочное и бессмысленное с точки зрения несведущего человека, на самом деле было важной частью подготовки. Ибо ни одна более-менее крупная операция патруля не обходилась без схватки в космосе.

Для Брыкина и Руфи вся эта суета имела в лучшем случае второстепенное значение. Они ждали — когда она наконец прекратится, база покинет систему Т-Хез, а кровожадный пират Глерг Лан получит по заслугам. Они же (по крайней мере, вдвоем) возвратятся на Землю. Чтобы вновь вернуться к повседневной жизни, а свое небольшое приключение забыть, словно сон.

Время коротали каждый по-своему. Хриплый угощался за счет Конгломерата; сперва он, как следует, подкрепился, а затем перешел к поглощению оранжевого напитка, внешне похожего на «Фанту». Только, в отличие от вышеназванной «Фанты», напиток не был газированным и не усиливал жажду. Хотя… последнее вовсе не мешало Брыкину выпивать стакан за стаканом. «Безалкогольный — но сойдет», — говаривал он при этом.

А вот Руфь полностью отдалась новым впечатлениям, буквально смакуя их и сопровождая нехарактерной для себя болтовней. Причем ее не особенно волновало, слушает кто-то или нет. Девушку можно было понять: после внезапного переноса на далекую планету, после встречи с бандой Глерг Лана, после попыток обустроиться в лесу и отнюдь не приятного знакомства с Зельдой Маарн, напряжение наконец-то отпустило ее. Не нужно было больше ждать незваных и вооруженных гостей, не нужно было заботиться о пропитании, и бояться вроде бы уже было нечего.

А значит — мир из угрожающе-незнакомого сделался интересным.

— Рассказать — никто не поверит, — говорила Руфь, сидя за одним из столиков перед давно опустевшей тарелкой, — даже родители… А однокурсники так вообще засмеют. Для них в другую страну съездить — уже чудо, а уж на другую планету…

На это Брыкин лишь хмыкнул и покосился на пластиковый сосуд пред собой. Этот сосуд, изначально полный оранжевого напитка, теперь почти опустел. Соответственно, Хриплый уже подумывал о добавке, и данный вопрос интересовал его неизмеримо больше, чем степень легковерия каких-то незнакомых людей.

А Руфь продолжала:

— Я ведь когда-то читала о чем-то подобном. Да что там подобном — почти один к одному! Межзвездные корабли, бластеры, роботы. Планеты всякие… И звездные войны, кстати. Кто-то говорил про все это: «бред», «бред» — а вон что оказалось!

— Да что оказалось? — неожиданно возразил Брыкин, — ты не думай, я тоже в детстве эти книжки читал. Фантастику всякую. А в школе услышал такое ее определение: мол, книжки про то, чего быть не может. Про что-то удивительное. А здесь — че?

— По-твоему здесь нечему удивляться? — Руфь нахмурилась в ответ на скептичную отповедь собеседника.

— Да все одно и то же. Что у нас, что в туманности Андромеды, — на свой же вопрос ответил Брыкин, — сама видишь: кто-то беспредел устраивает, а кто-то за ним гоняется. Менты, в смысле… хоть и называются по-другому. Бластер вместо волыны, летающая тарелка или еще какая хрень — вместо тачки. И все.

Наверняка тут и «бабки» есть… галактинги какие-нибудь. Щас-то нас просто за казенный счет покормили, а вообще-то «бабки» должны быть. Иначе, с чего этому Лану париться? Пошел бы в учителя… или в «прогрессоры».

— Что ты хочешь этим сказать? — вопрошала совсем уже растерянная Руфь.

— То самое. Что вначале и я шибко удивлялся… а ты — так до сих пор шибко удивляешься. А удивляться тут нечему. Здесь все примерно как у нас… только с космическими кораблями. Нашу братву перевести в эти края, дать «утюг» как у Глерг Лана — вполне за своих сойдем. А ты говоришь — «фантастика»…

С этими словами Брыкин опрокинул остатки напитка себе в стакан и одним глотком осушил его. После чего возобновил разговор — но на более приятную для себя тему.

— Все-таки классно ты эту стерву ментовскую развела! Как ребенка, честное слово. Хотя… чего еще от твоей «пятой графы» ожидать?

Улыбнулась и Руфь — которой вполне понравился такой своеобразный комплимент. Действительно — «помощью в поиске артефакта» девушка могла бы гордиться. Могла бы — принадлежи она к определенным кругам.

Просто положив черный кубик за пазуху, Руфь Зеленски превратилась практически в человека-компаса. Или в нечто сродни древним лозоходцам — искателям источников подземной воды. И покуда смуглый напарник Зельды оставался охранять Брыкина, сама госпожа младший вершитель, на своем летающем шаре, вдвоем с Руфью отправилась к бывшей стоянке Глерг Лана.

А Руфи в этих условиях оставалась сущая ерунда. Следить за изменением температуры кубика и подсказывать управлявшей шаром Зельде. Корректировать направление. Эта игра «теплее-холоднее» вскоре дала совсем не игровые плоды — когда кубик стал почти горячим.

Незаметно переложив его в карман, Руфь рекомендовала младшему вершителю приземлиться. Затем Зельда Маарн связалась с ПМБ и вызвала помощь: огромного робота с множеством разнокалиберных конечностей. Робот перерыл все в радиусе сотни метров — да так, что пасторальный пейзаж стал похож на зону боевых действий. Но как же вытянулось от удивления лицо Зельды, и как засверкали ее глаза — когда в одной из ям показался искомый черный куб.

Примерно таким же было выражение лица у многих однокурсников Руфи. После сдачи ими какого-нибудь трудного экзамена или зачета; особенно на первом курсе.

И главное — бедняга Зельда была искренне уверена, что именно Руфи она обязана столь ценной находке. Поэтому госпожа младший вершитель прямо на месте, чуть ли не клятвенно обещала ей «не остаться в долгу». Другими словами — добиться операции против Глерг Лана, освободить Санаева и вернуть всех троих на Землю. Руфь же при этом благоразумно помалкивала и лишь слегка улыбалась.

Было чему…

Напомнив своей попутчице сей, несомненно приятный, эпизод, Брыкин направился за новой порцией оранжевого напитка. К стойке, которую он про себя называл «барной». Несмотря на полное отсутствие спиртного в столовой.

А снаружи, по ту сторону большого, на полстены, иллюминатора, на фоне ближайшей планеты, сновали корабли, приписанные к базе. Подготовка к операции шла полным ходом; счет же до ее начала пошел уже на минуты.

* * *

А что же Артур Санаев? Он был в ярости. Он был вне себя от злости и разочарования. И был готов зубами рвать тех людей, кому доверился столь опрометчиво. И имел на то целый ряд оснований.

Прежде всего, на корабле Глерг Лана всем было глубоко наплевать на статус своего гостя. И это наплевательство члены экипажа выражали только что не вербально. В последнем, впрочем, не было необходимости — как не имело смысла сотрясать воздух, объясняя очевидные вещи. Важно то, что презрение имело место, и что на Санаева-младшего смотрели как на добычу. Как на трофей — но уж точно не как на VIP-персону.

Кроме того, капитан Лан и его подчиненные не преминули выразить свое презрение конкретными действиями. На время пребывания на корабле Артур был помещен отнюдь не в номер-люкс, и даже не в полноценную каюту. Камера три на четыре метра стала его временным обиталищем. Свободное же перемещение по кораблю было запрещено.

И главное — ни крики, ни угрозы, ни призывы к жалости и совести на членов экипажа не действовали. Эти люди реагировали лишь на прямые угрозы — сродни смотрящему на них дулу. В противном случае они бы предпочли для себя другой… так скажем, род деятельности.

Вдобавок, накормили Санаева всего один раз. Вроде бы пустяк… но только не для человека, не успевшего съесть ни крошки на протяжении почти суток. Да и как накормили — выдали на металлической тарелке нечто аморфное и почти безвкусное. «Питательная биомасса», — пояснил принесший тарелку член экипажа. Артур в тот момент был готов запустить в него этой тарелкой… если бы не жуткий голод.

Наконец, в камере, всю мебель которой составляла прикрепленная к полу койка, было… скучно. Санаеву просто нечем было заняться, кроме как лежать на этой койке, смотреть в потолок, и злиться, злиться, злиться. А также с почти детской наивностью ждать возвращения на Землю.

Знай Артур правду, его злость на Глерг Лана достигла бы и вовсе заоблачных вершин. Оная же заключалась в том, что предположения Зельды Маарн подтвердились на все сто. Капитан Лан и не думал мотаться по всей Галактике в поисках каких-то, незнакомых ему, Земли и Москвы.

На посулы гостя-пленника ему было плевать: гарантии никакой — следовательно, выкуп от богатого папаши переходил в категорию «журавль в небе». А при всей своей авантюрной жилке, капитан чаще отдавал предпочтение все-таки «синице в руках». Образу же «самого отчаянного» и «отпетого негодяя» он был обязан… лишь редкими исключениями из этого правила. Редкими — зато громкими, прославляющими его на весь сектор. Как, например, история с артефактом Создателей.

И все же рисковать жизнью только ради эфемерной категории, вроде «славы», Глерг Лан даже не думал. И потому, презрев сакраментальное «щедро заплатит», он предпочел найти хоть какого-нибудь покупателя для Артура. Такого, чтоб не продешевить, но и не быть проигнорированным за собственную алчность.

Конкретное же решение — сбыть Санаева-младшего на Ржавом Острове, пришло не сразу. Точнее — после краткой стоянки на одной весьма интересной планете. Интересность оной придала вспыхнувшая более века назад эпидемия какого-то генетической болезни — из-за которой мальчиков на планете рождалось в несколько раза меньше, чем девочек.

Стоит ли говорить, что данное обстоятельство не могло не сказаться на образе жизни всей планеты. Многоженство, незаконнорожденные и беспризорные дети стали здесь практически нормой.

Кроме того, за время эпидемии власти планеты успели отметиться целым букетом «непопулярных мер» — якобы по исправлению ситуации. Предпринимались попытки упразднения института брака, введения обязательного воспитания детей в приютах, и даже всеобщей мобилизации остатков мужского населения. С размещением оных в специальных «лагерях репродуцирования».

В общем, маразм крепчал — и вызывал у подвластного населения реакцию все большего недоумения и брезгливости. Ни одно из перечисленных (и других подобных) нововведений не протянуло больше трех-пяти лет; заканчивалось же все одинаково. Злоупотреблениями, попустительством, затем — протестами и волнениями. И наконец — громкими отставками и поражением на выборах.

А планета жила — не вымерла и не деградировала. И на первый взгляд могла показаться самой обычной планетой Конгломерата. Из тех, что населены людьми. И лишь внимательный глаз мог заметить здесь кое-какие особенности, а именно: большую долю трущоб в городах, толпы детей-попрошаек в этих трущобах… а также тягу местных богачей к максимально просторным домам и транспортным средствам. Ну и еще — магазины «для взрослых» на каждой улице и знаменитые на весь сектор бордели. Которые, к тому же, были легальными.

Еще местные больницы отличались усиленными отделениями венерологии, а поставки новейших лекарств для последних были введены аж на уровне Конгломерата. Видимо, Смотрящие за этой планетой сочли ее новую и специфическую функцию в некоторой степени полезной — хоть и не для себя. Потому и поддерживали местную цивилизацию «на плаву».

Однако Глерг Лану не было дела до этих вопросов. Его с подельниками интересовала собственно функция планеты — как идеального места для отдыха космических бродяг. Проще говоря, экипаж прибыл сюда для посещения тех самых борделей (стыдливо именуемых «публичными домами») — и не более.

Артура Санаева, понятное дело, оставили на корабле. Без всякой охраны — дабы ни один из членов экипажа не чувствовал себя ущемленным. Да и не было нужды в охране: пленник просто не имел шансов сбежать — ни из камеры, ни, тем более, из закрытого корабля. А уж угнать сам корабль — тем более.

Что до местных властей, то им (в отличие от патрульных Конгломерата) не было дела не только до пленника, но и до самого корабля, а также, до занятий его экипажа. Они, конечно, сотрудничали с исполнителями и вершителями; вынуждены были сотрудничать и подчиняться. Подобно солдатам, вынужденным подчиняться даже самому тупому самодуру в качестве командира.

Но вот проявлять рвение по собственной инициативе они даже не думали. Не говоря уж о том, что туристы служили неплохим источником доходов планеты.

Так что Глерг Лан нисколько не беспокоился, когда оставлял без присмотра верное судно, да еще с пленником на борту. Когда же он вернулся, решение само пришло в его отдохнувшую и ясно мыслящую голову.

Оптимальным вариантом действительно был полет на Ржавый Остров — место, где можно было продать и купить практически все. Хоть оружие, хоть наркотики, а хоть бы и рабов — не только людей, кстати. Хотя преступный мир Галактики в подавляющем большинстве и состоял из представителей вида Хомо Сапиенс.

Ржавым Островом космические бродяги называли не какой-то участок суши посреди океана; более того, именуемый так объект ржавым вовсе не был. Не мог он ржаветь, потому как находился в вакууме. А слово «ржавый» употреблялось в переносном смысле — лишь подчеркивая древность этого места.

* * *

А примерно тысячу стандартных лет назад Ржавый Остров был… крейсером. Космическим боевым крейсером расы рауввов — разумных прямоходящих киноидов. Своеобразной, но весьма продвинутой расы.

Ведя свое происхождение от хищников, рауввы издревле исповедовали культ силы и тяготели к простой модели общества — аналогичной волчьей стае. Наверху — правитель (вожак), ниже — воины (самцы-добытчики), а в самом низу — все остальные. Женщины, дети, а также слабые здоровьем и небоеспособные (от чего всеми презираемые) особи.

Спорные вопросы между воинами решались в поединках… споров же между воином и не-воином не могло быть в принципе. Если, конечно, последний не был склонен к самоубийству, и не являлся совсем уж безнадежным идиотом. В противном случае строптивого не-воина ждала, как минимум, публичная порка.

Война у рауввов считалась не просто престижным занятием, но и важнейшим из искусств. Соответственно воину не только не возбранялось, но и было желательно обладать кое-какими мозгами. Без которых он годился разве что на роль пушечного мяса с практически нулевой выживаемостью. Поэтому жизненный уклад рауввов вовсе исключал появления системы образования, а с ней — и научно-технического прогресса.

Более того — даже в космос эта цивилизация смогла выйти самостоятельно, без помощи и влияния Конгломерата. В исторических хрониках данная веха получила довольно пафосное название: «начало великого похода по завоеванию Вселенной». Поход выдался довольно успешным: ко времени установления контактов с другими расами рауввы успели колонизовать свыше десятка планет.

После присоединения к Конгломерату, рауввы стали ядром и основой его военной мощи. Символами той эпохи стали гигантские крейсера, каждый из которых мог распылить целую планетарную систему. Космические легионы рауввов неоднократно отправлялись в разные концы Галактики — не огнем и мечом, но плазмой и антиматерией насаждать принципы Конгломерата.

И отовсюду разумные хищники возвращались с триумфом.

Конец наступил внезапно… хотя и был вполне закономерным. Лидеры рауввов, опьянев от попавшей в их руки военной мощи, возмечтали о господстве над Галактикой. Или, возможно, они просто взбунтовались, против собственного подчиненного положения.

Так или иначе, примерно тысячу лет назад флот рауввов вышел из подчинения Смотрящих. И начал поход к Ядру Галактики — туда, где, как считалось, и обитала эта раса, якобы главенствующая в Конгломерате. Рауввам, испокон веку привыкшим мерить всех категориями «лидерство-подчинение», политическое устройство Галактики виделось именно таким.

Поход был относительно недолгим — хотя многим из разумных видов он запомнился навсегда. Некоторые из рас вовсе уже не могли ничего запомнить — ибо после похода запоминать стало некому. Крейсера рауввов крушили оборонительные системы, жгли планеты и вызывали на звездах мощные вспышки.

Вот только противостоять целой Галактике одна раса была не в силах.

Ни одно оружие и ни один боевой корабль в Галактике не могли причинить крейсеру рауввов сколь либо серьезного вреда. Но там, где грубая сила была не на стороне Конгломерата, залогом победы стало… знание. Наука — установившая, что рауввы болезненно чувствительны к электромагнитным волнам определенного диапазона. Что эти волны вызывают у них целый букет неприятных реакций — от немотивированной ярости до обморока. Это открытие и сыграло решающую роль в войне между рауввами и Конгломератом.

Все чаще на бой против крейсеров рауввов выходили корабли с мощными электромагнитными излучателями. И хотя большинство из них гибло в первые же секунды, уцелевшие успевали сделать свое дело. Рауввы умирали прямо на боевых постах и в рубках, в то время как корабли продолжали функционировать. Продолжали — но были уже неопасны.

Судьба расы рауввов сложилась трагично. Агрессоры и бунтари (отнюдь не первые в истории Конгломерата), согласно уже отработанным правилам, лишались всех колоний и технических достижений. И теперь, спустя тысячу лет, остатки некогда могучей расы медленно агонизировали. На родной планете, превращенной в резервацию. Лишь отдельные индивиды умудрялись нелегально покинуть ее, пополнив собой ряды космических бродяг.

А крейсера уцелели. Не все, конечно: многие, оставшись без управления, рухнули на ближайшие планеты или сгорели в недрах звезд. Но некоторым повезло: они закрепились на орбитах и висели там уже десятый век. Они не испытали разгерметизации, питались энергией звезд — и не позволяли системам жизнеобеспечения выйти из строя.

Никто даже не пытался принять крейсера на вооружение. Во-первых, столь мощное оружие в Конгломерате отныне было под запретом. А во-вторых, доступ к системам управления крейсерами был ведом только рауввам… и умер вместе с их цивилизацией.

Какое-то время крейсера просто висели на орбитах, игнорируемые практически всеми разумными существами Галактики. И лишь сравнительно недавно, несколько десятилетий назад, ушлые космические бродяги умудрились приспособить один из них для своих нужд. Не в качестве боевой единицы — так хотя бы как перевалочную базу. Как ту самую «нейтральную территорию», на которой во все времена и на любой планете было принято назначать встречи.

А как удалось заставить шлюзы крейсера пропускать не принадлежащие рауввам корабли — остается загадкой. Возможно, шлюзы эти (в отличие от систем управления) изначально предусматривали подобное «гостеприимство». Но факт оставался фактом: бывший крейсер стал Ржавым Островом — местом паломничества для всех, кто плевать хотел на правила и законы Конгломерата. И именно туда направился капитан Глерг Лан, дабы найти покупателя для своего нового пленника.

* * *

Сразу три чувства овладели душой Артура, когда он ступил на палубу древнего крейсера. Ненависть, удивление, страх…

Ненависть он испытал, ясное дело, к вероломному капитану — когда наконец понял, что Глерг Лан и не думал везти его домой. Удивление у Санаева-младшего вызвала внутренняя обстановка Ржавого Острова — ведь Артуру никогда не приходилось видеть столь грандиозных сооружений. Да их, собственно, и не было на Земле.

И, наконец, страх юный Санаев испытывал за себя, за свою дальнейшую судьбу. Когда окончательно осознал две вещи: во-первых — насколько далек теперь от него отчий дом, а во-вторых — что ему, Артуру Исмаиловичу Санаеву, никто ничего не должен.

В сущности, последнее правило распространялось не только на Артура: оно считалось почти универсальным. Но Санаев-младший так и не смог подавить в себе эгоцентризм — даже в столь суровый и безрадостный момент своей жизни.

— С-сука… — произнес он вполголоса. А в глубине души все же понадеялся, что идущий рядом Глерг Лан его не услышит.

И напрасно — ибо слух у капитана был отменным.

— Что еще ты обо мне думаешь? — спросил он беззлобно, — что я вероломная сволочь, что я кинул тебя, а обещал подбросить домой? Так?

— Вроде того, — огрызнулся еще более погрустневший Артур.

— А ты не хотел бы хоть немного подумать головой? — предложил Лан, — хоть немного? Не хочешь подумать, что во Вселенной есть не только твоя задница — которой нужно найти местечко потеплее. Не понял? Тогда скажи — я сам… или кто-то из моих подчиненных, тебя на мой корабль силком тащил? Или под дулами?

Правильно молчишь… знаешь, что сам к нам пожаловал. Без спроса и приглашений. А мы… мы что — расстреляли тебя в упор? Или может, выкинули в открытый космос — с содержимым санитарного контейнера?

— Вы обещали…

— Что обещал? Только не приписывай мне лишнего — я не под присягой. И хорошо помню, что ничего конкретного тебе не обещал. Особенно — насчет возвращения на этот твой Грунт.

— На Землю, — поправил Артур с нескрываемой злостью.

— А какая разница? — капитан развел руками, — я деловой человек, мне некогда гонять по Галактике в поисках какой-то неведомой планеты. О которой я отродясь не слышал. Так что я предпочел…

— …сбагрить меня первому встречному, — перебил юный Санаев, — за гроши. Как лежалый товар. Так?

— Не так, — спокойно ответил Глерг Лан, — никаких грошей и «первых встречных». Во всяком случае, продавать тебя… к примеру, как кусок мяса — на корм каким-нибудь рептилоидам, я не собираюсь.

— Ага, — Артур хмыкнул, — как будто на плантации горбатиться — лучше. Или в каменоломне…

— Ну ты и темный, парнишка! — капитан рассмеялся, — плантации, каменоломни… На планетах Конгломерата, как ты сказал, «горбатятся» в основном машины. Тебе же, коль ты так боишься «горбатиться», я постараюсь найти другого хозяина… или хозяйку. Чтоб тебя роскошью окружил…ла, чтоб ты как сыр в масле катался.

— И был игрушкой для утех, — не спросил, а скорее, уточнил Санаев, — для какого-нибудь старого извращенца. Или богатой стервы.

— У всего есть достоинства и недостатки, — с важным видом парировал Глерг Лан, — я же пытаюсь найти оптимальный вариант. Для себя… и для тебя. Сам посуди: убивать тебя смысла нет; таскать с собой — так я не нянька; в команду брать тоже ни к чему. Что еще остается?

— На Землю вернуть, — напомнил Артур, — отец бы за ценой не постоял. Хрен бы ты где еще столько выручил…

— Ну, конечно, — все так же беззлобно проворчал капитан, — парень, да хорош уже сказками меня потчевать. Знаешь — ты ведь не первый, кто напрашивался ко мне… на мою голову. Всем чего-то надо, и все, в один голос называют себя принцами с какой-нибудь неведомой Кваказябрии. Или чадами главы преступного синдиката — со столь же безвестной Тилитрямдии. Сулят золотые горы, угрожают расправой…

И хоть бы кто-нибудь из них сказал правду. Что является таким же космическим бродягой, как я — только хуже. Потому как я «успешный» бродяга… в отличие от некоторых. А Галактика любит сильных, для нее неудачники — как питательная биомасса.

Так что… либо ты бродяга — и сам определяешь свою судьбу, не ждешь помощи «за так». Либо, соответственно, ты винтик в машине Конгломерата. Покорный и пассивный.

Ты вот говорил про «игрушку для утех» — а думаешь другим «винтикам» лучше? Да будь ты даже правителем целой планеты — все равно ты служишь игрушкой Смотрящих. Слышал про таких? Игрушкой для их, с позволенья сказать, «интеллектуальных утех». И поверь — эти бесплотные создания на самом деле имеют удельных князьков не меньше, чем какой-нибудь старый развратник… таких как ты.

Последняя фраза стала и последней каплей, переполнившей чашу терпения Артура. Он бросился на капитана с кулаками… вернее, хотел броситься, но вовремя был схвачен другими членами экипажа. Схвачен — и оттащен.

— Осторожней, — пожурил Лан подчиненных, — товар не испортите…

И весь оставшийся путь он не сказал ни слова.

А путь действительно был длинным — ибо в недрах крейсера рауввов размещался чуть ли не целый город. С лабиринтами коридоров вместо улиц; с многочисленными прохожими — людьми и не только. Пару раз на пути Глерг Лана и его команды встретились существа, лишь отдаленно похожие на человека. Их отличала зеленая кожа, а также неестественно могучее телосложение — почти как у горилл. Возглавляемую Глерг Ланом процессию они провожали неизменно мрачными и свирепыми взглядами.

Попадались и еще более экзотические существа — например, прямоходящие ящеры с длинными полосатыми хвостами. Или крупные рыбины, что перемещались внутри полупрозрачных, заполненных водой, контейнеров на колесах. Артур едва не свернул себе шею, оборачиваясь в сторону тех или иных причудливых созданий.

Его спутники (точнее — конвоиры) реагировали на это лишь насмешливыми взглядами. Так жители мегаполиса могли смотреть на приезжего из глубинки, или даже из деревни. На приезжего, отродясь не видавшего домов выше двух-трех этажей и большого количества машин на дороге.

Зато сам Ржавый Остров (в отличие от своих обитателей) мало-помалу терял в глазах Артура налет величественности и грандиозности. И превращался в то, чем он был на самом деле — в гигантский и пока еще обитаемый муравейник. Находящийся, к тому же, в довольно запущенном состоянии.

Что поделаешь — время было властно даже по отношению к таким шедеврам научно-технической мысли. Автоматика большей частью вышла из строя; ремонт же ее был невозможен в силу недоступности систем управления.

И если устройства для кондиционирования воздуха еще худо-бедно функционировали, то производить, например, уборку крейсера было некому. Из-за этого кучки и даже кучи мусора «красовались» в углах полутемных коридоров. Именно полутемных — ибо из осветительных устройств в рабочем состоянии пребывала, от силы, треть. Наконец, ничего ценного на борту не осталось; и товары, и продукты для собственного пропитания, постояльцы Ржавого Острова вынуждены были привозить с собой.

Вояж Глерг Лана по коридорам и палубам крейсера продлился около часа. До тех пор, пока навстречу процессии не вышел низкорослый человек с круглой, лишенной всякой растительности, головой. Узнав капитана, он улыбнулся своим широким, как у Колобка на картинках, ртом.

— Глерг! Какими судьбами? — поприветствовал низкорослый капитана, — слышал, ты артефакт Создателей откопал? И как — еще не нашел покупателя?

— Пока нет, и не собираюсь, — ответил капитан — просто и без церемоний. По-видимому, с обладателем круглой головы он был давно и близко знаком.

— А здесь тогда чего? По какому поводу?

— Коли ты интересуешься — лови встречный вопрос. Тебе новые бойцы не помешают?

— Да чем они могут мне помешать? — круглоголовый хитро прищурился, — и… сколько предлагаешь?

— Одного, — коротко и четко ответил Лан. Его подельники расступились, выводя вперед Артура Санаева.

— М-да… — круглоголовый осмотрел его с пристально и крайне бесцеремонно, — хлипковат несколько… щупловат. Но вроде молодой, здоровый. Чуток потренировать и… Слышь, парень, ты драться-то умеешь?

— Тебе вломить сил хватит, — медленно и с расстановкой произнес Артур, одаряя собеседника надменно-презрительным взглядом. Взглядом короля, что лишь волею случая попал в плен к простолюдинам.

— Скажешь это Лютому, нашему чемпиону, — ничуть не смутился круглоголовый, — так сколько ты просишь за… это вот, Глерг?

Капитан не успел ответить. Раздался резкий пикающий сигнал; круглоголовый, со словами «одну минутку», поднял правую руку с небольшим браслетом. От браслета вытянулся вверх небольшой голографический столб с изображением человеческого лица.

Лицо было даже не испуганным, а перекошенным от ужаса.

— Терназ! — выкрикнул обладатель лица, — это звездец! На Острове каратели…

Затем, так же внезапно, изображение пропало. Связь оборвалась. Глерг Лан и круглоголовый Терназ обменялись отнюдь не радостными взглядами.

* * *

Едва ПМБ переместилась в нужную планетарную систему, как из ее металлического чрева вырвалась целая стая малых космических кораблей. Вырвалась — и направилась в сторону Ржавого Острова. Все четыре шлюза древнего крейсера автоматически открылись, пропуская внутрь транспортники с исполнителями и вершителями.

Отряды патрульных со всех четырех сторон начали продвижение вглубь твердыни космических бродяг. Сводя тем самым возможности их бегства к минимуму. План операции предусматривал разве что одиночные прорывы бродяжьих кораблей. Да и эти прорвавшиеся имели более чем скромные шансы на спасение — ведь каждый шлюз контролировало по звену истребителей.

На чуть больше сотни патрульных приходилось несколько тысяч обитателей Ржавого Острова. Но, несмотря на это, сопротивление последних было обречено. Обречено не по причине худшего вооружения или меньшего боевого опыта. И того, и другого бродягам хватало; недоставало же им одного.

Единства. Организации.

Сопротивление не имело единого руководства; более того — даже внутри отдельных банд произошел раскол. Бывшие подельники были озабочены лишь спасением собственных шкур, часто — один за счет другого. В результате, не менее трети обитателей Ржавого Острова погибло от рук себе подобных. О том же, чтоб остановить или хотя бы задержать победную поступь патрульных, не было и речи. Так что все четыре отряда практически беспрепятственно продвигались вглубь крейсера.

Банде Глерг Лана повезло больше других. Почти половина экипажа — пять человек, остались верны капитану. И всемером, вместе с Ланом и Артуром, они почти уже добрались до ближайшего шлюза. Но именно там, в сотне метров от спасения, их настиг отряд патрульных численностью в тридцать человек.

Полумрак коридора озарился яркими вспышками; запахло озоном — а затем и гарью. Пятеро подельников Лана полегли почти мгновенно; полегли разом, не успев сделать ни одного выстрела в ответ.

— Капитана и мальчишку брать живьем! — приказал один из патрульных — со знаком вершителя на защитном костюме.

— О, я узнаю этот голос, — молвил Глерг Лан — насмешливо и, как ни странно, с выражением превосходства.

Как будто не в него в тот момент целилось не менее десяти противников.

— Исполнительница Зельда Маарн, — протянул капитан, — фригидная стерва с замашками сторожевого ящера. Такой тонкий и противный голосок мог принадлежать только тебе…

— К твоему сведению, я уже вершитель, — сообщила Зельда, — понимаешь, что это значит? И это я командую операцией. Так что сдавайся, Лан… и отпусти паренька.

— Держи карман шире! — усмехнулся Глерг Лан, — я знаю, ты надеешься взять меня живым… и этого сопляка — тоже. Не знаю, зачем он тебе понадобился — но уж триумф тебе испорчу.

Эй, вы, ищейки! Выстрелите в меня — а я выстрелю в него!

С этими словами капитан схватил Артура за локоть и потянул к себе, одновременно приставив к его голове портативный излучатель. Вернее — попытался приставить.

Изловчившись, Санаев-младший со всей силы врезал Глерг Лану одновременно локтем и ногой. Со стороны это выглядело довольно неуклюже — особенно в сравнении с героями Ван-Дамма и Джеки Чана. Однако Артуру было не до эстетики.

В тот удар он вложил всю свою злобу на капитана. И хотя комбинезон последнего несколько смягчил удар, своей внезапностью он позволил Санаеву вырваться. И выиграть время — достаточное, чтобы подскочить к патрульным почти вплотную. Видимо, интуиция подсказала Артуру, что эти люди — его спасение.

Впрочем, Глерг Лан тоже оказался не промах — и воспользовался выигранным временем максимально разумно. Пока отряд Зельды отвлекся на удравшего пленника, капитан тоже решил сбежать.

И скрылся в темноте коридора.

— Артур Санаев? — спросила Зельда для уточнения.

Тот поспешно закивал.

— Хорошо. Его — на корабль. Эвакуировать на ПМБ, — вершительница Маарн отдавала команды легко и непринужденно, как будто была рождена для этого.

— А что с капитаном? — спросил один из исполнителей.

— Его я беру на себя. Остальные — продолжать зачистку. Командование временно поручается младшему вершителю Дрейду. Вопросы?

Вопросов не было. Операция продолжалась как ни в чем не бывало. Где-то в темноте сверкали выстрелы, откуда-то доносились вопли гибнущих бродяг… Но Зельде было уже не до этого: у нее была своя часть операции — о которой она мечтала уже давно. Еще со времен потери первого напарника. И бывшая исполнительница, а теперь уже вершительница, Маарн была полна решимости завершить ее. Завершить собственную маленькую войну.

Благодаря устройству ночного видения, встроенному в шлем, Зельда могла не обращать внимание на скудное освещение коридора. И все же ей с трудом удавалось даже не потерять преследуемого капитана из виду. Не говоря о большем.

Стрельбы не было: для Глерг Лана она означала потерю времени, для Зельды — похороны старой мечты. Менее всего вершительница Маарн хотела убить старого врага, тем более — убить выстрелом в спину. Ей нужна была победа над этим человеком; победа — а не убийство.

— Дура! — крикнул Глерг Лан своей преследовательнице, сам не сбавляя скорости, — упорная, смышленая — но ду-ра. Твоя преданность светящимся выродкам меня забавляет.

Зельда в ответ даже бровью не повела.

За одним из поворотов коридора Глерг Лан чуть ли не нос к носу столкнулся с матросом Зойдом. Точнее, бывшим матросом своего экипажа. Молодой и неопытный, принятый в команду чуть больше года назад и третируемый «коллегами» — Зойд предпочел бежать и бросить этих самых «коллег», едва услышав о начале штурма.

— Капитан! — обрадовано воскликнул Зойд и улыбнулся — слишком искренне, слишком доброжелательно. Подкупающе даже.

— Не убил тебя, чтоб не тратить время, — огрызнулся Лан в ответ.

— За мной, капитан, — матрос Зойд словно проигнорировал эту реплику и буквально потянул капитана за собой, — у меня тут убежище… оружие тоже есть.

— Убежище… скажи уж — норка. Крыса — что с тебя возьмешь? — проворчал Глерг Лан, но от предложения не отказался.

Убежищем матросу Зойду служило небольшое и совсем темное помещение, отделенное от коридора пустым проемом.

— Крыса, крыса… — приговаривал Зойд — забиваясь в самый дальний угол и поглаживая ствол излучателя, — вы-то, капитан, хоть и умный, а не понимаете. В бою против ищеек у нас шансов не было… Не согласны? Тогда… сколько наших товарищей выжило, капитан? Сколько спаслось — из тех, что за тобой пошли?

На это Глерг Лану оставалось лишь благоразумно промолчать. Он знал ответ — и ответ этот был отнюдь не в его пользу. А матрос продолжал. Видать, чувство временного, но превосходства над капитаном, доставляло ему удовольствие.

— Мой же план прост, — говорил он, — отсидеться в уголке, всех ведь все равно не замочат. А потом, когда ищейки уберутся, можно удрать на одном из кораблей. Вряд ли их станут взрывать…

С последним Лан и не спорил. В подобного рода взрывных работах не было необходимости; переводить же такую прорву энергии «на всякий случай» было не в традициях патрульных. И вообще — не в традициях Конгломерата.

Темнота убежища Зойда не была серьезной проблемой для устройства ночного видения. И все же и у матроса, и у капитана был немаленький шанс остаться незамеченными. Вершительница Маарн могла бы просто пройти мимо пустого проема.

Но, увы — профессиональное чутье давно уже не подводило Зельду, не подвело и теперь. Остановившись совсем недалеко от проема, она огляделась — будто всматриваясь в темноту.

— Ну что же ты, Зельдочка? — усмехнулся Глерг Лан, — подойди поближе — я тебя «угощу».

— Ты в этой норе? — Зельда обернулась и направила свое оружие в сторону проема.

— Смешная! — воскликнул капитан, — должен тебя огорчить: нас двое, а у тебя всего один выстрел. Сунешься — и один из нас точно тебя поджарит… В общем, катись отсюда, продолжай лизать Смотрящим их светящиеся задницы — а меня не тронь. Или тронь — но в другой раз.

Сегодня не твой день, Зельдочка!

— Ты… убил моего напарника… и друга. Думаешь, я спущу это тебе с рук?

— Без разницы. Вас, карателей и прислужников, я буду убивать везде и всегда. Без пощады. А знаешь почему? Да потому что люди созданы сво-бо-дны-ми! И посылающими гребанный Конгломерат по всем известному адресу. В то время как дерьмо вроде тебя…

— Конгломерат принес в Галактику порядок, — безапелляционно парировала Зельда, перебив капитана, — в противном случае разумные расы давно бы истребили друг друга.

— Чушь. Всех истребить невозможно, — ответил на это Глерг Лан, — кое-кто все равно бы выжил. Самые сильные и сообразительные. А этот ваш «порядок», на самом деле — застой, деградация… и смерть. Ты сама-то не видишь, а? Понимаешь, хотя бы, где мы сейчас находимся?

Так я тебе объясню.

Давным-давно это был… корабль. Боевой космический корабль, одного плевка которого не стоит вся ваша ПМБ. Но таких больше не делают… это во-первых, а во-вторых, современное оружие против него бессильно. Даже самое мощное. Про артефакт Создателей я уже молчу: для нынешнего поколения разумных он — словно какая-то диковинка. Что-то чудесное и недостижимое.

Так как? Тенденция понятна? Понятны плоды этого вашего… порядка?

— Только не надейся меня в чем-то убедить, — медленно произнесла Зельда, — Конгломерат сделал меня человеком. А такие как ты несете лишь горе. Вы только разрушаете…

— Ну и по фиг, — весело отмахнулся Глерг Лан, — я и не надеялся. Просто еще раз напомню: сунешься сюда — и мы с Зойдом тебя пристрелим.

— С Зойдом? — переспросила вершительница Маарн, — Зойд, ты там?

— Да, младший вершитель, — бойко и с неожиданной готовностью сообщил матрос, — похоже, миссия выполнена.

— Так… что? — Лан обомлел от неожиданной догадки, — ты… с ними? С ней?

— Увы, капитан, — подтвердил Зойд, в то время как его оружие уже упиралось в спину Глерг Лана, — то есть, для вас «увы» — не для меня. Так что… бросайте оружие и выходите.

— Крыса! — прорычал капитан, но оружие все-таки бросил.

— Я просто исполнял свой долг, — спокойно, но с ноткой пафоса молвил Зойд, — и, вот еще: обращайтесь ко мне по званию. Я не матрос, я младший исполнитель Зойд. И, если интересует: это я сообщил на ПМБ об артефакте Создателей.

— Видите, капитан, — с нехарактерной для себя веселостью молвила Зельда, — мы тоже кое на что способны. Тоже умеем хитрить и подставлять. Ну да ладно. Капитан Глерг Лан, вы арестованы и признаны виновным в бродяжничестве и злостных нарушениях принципов Конгломерата. Данной мне властью приговариваю вас к пожизненной ссылке. Надеюсь, она пойдет вам на пользу.

Что до вас, младший исполнитель Зойд… я думаю, что приставка «младший» очень скоро будет исключена из вашего звания.

— Служу Конгломерату! — отчеканил тот в ответ.

* * *

Зал Информатория, расположенный на ПМБ, занимал довольно небольшую площадь, зато высоту имел немалую — почти с трехэтажный дом. Впрочем, пропорции этого помещения впечатляли куда меньше, чем его внутреннее содержание. Притом что привычных атрибутов интерьера в зале по большому счету не было. Из всей мебели, например, наличествовали только жесткие и неудобные кресла вдоль стен.

Но и кресла интересовали посетителей зала в последнюю очередь.

Когда вершитель Зельда Маарн переступила порог этого места, прямо в воздухе возникло большое и объемное изображение Галактики — спирали, состоящей из множества точек-звезд. Вошедшие следом трое землян отреагировали на это зрелище каждый по-своему: Руфь вскрикнула, Брыкин шепотом сматерился, а Артур Санаев промолчал. Зато вспомнил свой поход в Планетарий в раннем детстве.

— Что ж, — бодро и с энтузиазмом начала Зельда, — переходим (как говорил мой первый напарник) к самому приятному.

Впервые за долгие годы она могла вспоминать о своем погибшем напарнике без грусти и праведного гнева. Он ведь был отомщен; и хотя убивший его Глерг Лан по-прежнему оставался в живых, совершать новые преступления ненавистному капитану было уже затруднительно. Ибо там, куда он как раз направлялся, грабить и убивать было некого — кроме себе подобных. Коих не было жаль ни Конгломерату, ни, в частности, вершителю Зельде Маарн.

— Я понимаю, — сказала Зельда, стоя возле изображения Галактики, — вы называете свою планету Землей. Это самоназвание. Но с тем же успехом вы могли бы назвать ее просто Планетой. В систему Конгломерата она, как я понимаю, не входит; другого имени, кроме самоназвания, не имеет — так что вам лучше рассказать о ней как можно больше. И… не спешите вываливать на меня сразу гору информации — про названия городов и тому подобное. Отвечайте на вопросы. Хорошо?

— Хорошо, — ответил Артур, в то время как его спутники лишь молча кивнули.

— Тогда первый вопрос. Ваша планета ведь населена людьми?

— Естественно, — вырвалась из уст Брыкина слегка сердитая реплика. Так его задела наивность вопроса.

— Итак… — обернулась Зельда в сторону объемного изображения.

Поверх спирали высветилась россыпь зеленых точек — более редкая, но тоже многочисленная.

— …в Галактике больше тысячи планет, подходящих под этот критерий. Думаю, нет нужды их перечислять. Лучше скажите — другие разумные виды на планете присутствуют?

— Не уверена, — ответила за всех Руфь, — отдельные ученые приписывают разум дельфинам и кошкам. Но, во-первых, это не общепринятая точка зрения, а во-вторых, если разум и впрямь присутствует, он совершенно атехнологичный.

— Понятно, — подытожила Зельда, — говоря простыми словами, на вашей… Земле разумны только люди. И люди являются аборигенами Земли?

— Ну, разумеется, — сказал на это юный Санаев, — мы ж еще к звездам летать не умеем.

— Замечательно, — молвила вершитель Маарн, в то время как россыпь зеленых точек заметно поредела, — у нас осталось шестьдесят две планеты. Теперь назовите звезду, вокруг которой вращается ваша… Земля.

— Солнце, — брякнул Артур.

— Желтый… этот, карлик! — с трудом, но вспомнила Руфь, — и Земля — третья от нее.

Зеленые точки гасли одна за другой.

— Замечательно, — еще раз повторила Зельда Маарн, — планет осталось всего две. Посмотрим поподробнее…

Изображение галактики сменилось голубоватым, в белую крапинку, шаром. Он был похож на Землю на снимках из космоса… но только похож.

Рядом с изображением планеты выстроился столбец текста… точнее — последовательности символов, непонятных и незнакомых землянам.

— Эта планета, — тоном лектора начала Зельда, — действительно не имеет контактов с Конгломератом. Равно как и возможностей для межзвездных полетов. Причина заключается в том, что последние два с небольшим столетия ее цивилизация (довольно продвинутая) объединена под властью Бессмертного Автократа.

Над поддержанием жизни в этом существе… которое уже давно не является человеком, работает вся тамошняя наука. До космоса ли им? Да и официальная научная доктрина планеты утверждает, что небо есть сверхпрочная сфера. Видимо, чтобы любители «на звездочки посмотреть» не трепыхались…

Что скажете?

— Не айс, — буркнул Артур.

— Что? — не поняла Зельда, не знакомая со специфическими земными выражениями.

— Наш юный спутник, — начал Брыкин нарочито вежливо, — хочет сказать, что упомянутая вами планета не есть наша Земля.

— Не есть — так не есть, — согласилась Зельда, — тогда как вам второй вариант?

Другая планета на Землю почти и не походила — слишком много зеленого цвета было в ее изображении.

— Здешняя… не цивилизация, скорее — население, не контактирует с Конгломератом лишь потому, что еще «не доросло». Понимаете? Тамошнее человечество находится еще в каменном веке. А климат (тропический), знаете ли, не способствует развитию.

— Совсем не подходит, — сказала Руфь, — как насчет… попробовать без ограничения по одному разумному виду. Вдруг у вас считается, что дельфины разумны… к примеру?

— Может быть, — ответила Зельда, — можно попробовать.

Но еще один шар — пестрый как лоскутное одеяло, убил едва пробудившуюся надежду.

— Не знаю насчет дельфинов, — произнесла вершитель Маарн, — но разумных видов на этой планете действительно два. Две полноценные, параллельно развивающиеся, цивилизации. У экватора — груулли, разумные земноводные; люди же — ближе к полюсам. Обе цивилизации уже обладают огнестрельным оружием и автоматическим транспортом… а своими распрями успели порядком подпортить экосистему.

В обозримой перспективе не исключается принятие одной из цивилизаций в Конгломерат. Но какой именно — похоже, Смотрящие просто не определились…

Скажете — опять не то?

— Увы, да, — подтвердила Руфь.

— Тогда я не знаю, чем вам помочь, — Зельда развела руками, — других планет, удовлетворяющих названным критериям, в Галактике нет. Информаторий не врет. Так что, либо вы на самом деле являетесь космическими бродягами и лишь водите меня за нос, либо… В общем, хоть я и признательна вам, но принципы Конгломерата неумолимы. Бродяги подлежат ссылке на специально выделенные планеты.

— Подождите! — буквально выкрикнула Руфь, — я кажется, поняла! Вы говорите — «в Галактике нет».

— И что? — не поняла вершитель Маарн.

— Похоже… артефакт Создателей умудрился забросить нас в другую галактику, — пояснила Руфь Зеленски, — или выхватить из другой галактики. Короче — в этой галактике Земли нет… Потому вы и не можете ее найти.

— Да-а… — протянула Зельда, — я, в общем-то не удивлена. От детища Создателей всего можно ожидать. Только… что это меняет? Средств для путешествия за пределы Галактики у Конгломерата нет. Так что я при всем желании не смогу отправить вас домой…

На минуту в зале Информатория повисло молчание. Затем Руфь внезапно почувствовала тепло кубика, все еще прятавшегося у нее в кармане.

— Вы — не сможете, — прошептала она, внутренне содрогаясь от осенившей ее догадки, — а он — сможет… Госпожа вершитель, артефакт Создателей все еще на базе?

* * *

Разумеется, черный куб по-прежнему находился на ПМБ — в специально отведенном отсеке. И, главное — доступ к нему «героического вершителя Зельды Маарн», никто и не думал ограничивать.

Равно как и людей, сопровождавших «героического вершителя».

— Что ж, — начала Руфь, подходя к артефакту, — прощайте, вершитель Маарн.

Ее спутники промолчали.

— Прощайте и вы, — небрежно бросила Зельда, — буду рада избавиться… от таких гостей.

Своим цепким взглядом она не могла не заметить, как девушка-землянка, девушка из другой галактики, достала из кармана уменьшенную копию артефакта Создателей. Достала — и водрузила на черную гладкую поверхность куба.

С полминуты трое землян стояли возле артефакта в ожидании… но ничего не происходило. Остаток древней и могущественной цивилизации никак не реагировал на них.

— Что же не так? — пробормотала Руфь, — чего ему не хватает? Слушай, куб: что тебе нужно?

— Заклинания, — неуклюже сострил Гога Хриплый, — волшебного слова. Что-то типа «сим-сим, откройся».

— А… может, ты и прав! — Руфь хлопнула себя по лбу, — действительно, ключевое слово не помешает. Но какое?..

Она задумалась на минуту, а затем обратилась к своим спутникам:

— Скажите, что последнее вы слышали… перед перемещением?

— Меня какое-то чмо послало, — вспомнил Артур, — мужик на «Хонде»… Не буду повторять — куда.

— А меня Лёлик выдернул… с выставки, — признался Хриплый, — иди, говорит, к нам — мы, мол, стрелу забили… Как будто без меня один раз бы не обошлись.

— Тебе сказали «иди»… и тебе сказали «иди», — подытожила Руфь, — а я… меня тоже послали — тряпку для доски мочить. А значит… госпожа вершитель, можно последнюю просьбу?

— Я слушаю, — ответила Зельда.

— Пошлите нас… пожалуйста. Все равно — куда.

— Да запросто, — вершитель Маарн восприняла эту просьбу с нескрываемым энтузиазмом, — катитесь вон из нашей Галактики!

И — началось. Сперва черная гладь куба подернулась рябью… и буквально втянула уменьшенную копию в себя. Затем идеальные кубические очертания исказились… как исказилось и все, что видели своими глазами трое землян. Исказилось до неузнаваемости, перемешалось, слилось в один цвет — белый… а потом исчезло.

Исчез видимый мир, исчезли звуки и запахи. Но на самом деле лишь три человека исчезло из спецхранилища на ПМБ.

Мир же остался прежним.

4 декабря 2010 — 13 февраля 2011 г.

Все включено

Огромные сосны словно тянули ветви друг к другу. Смыкаясь, те образовывали что-то вроде купола, почти совсем закрывавшего небо. Под этим куполом даже в самый теплый и солнечный день стояла всегдашняя сумеречная прохлада.

Где-то неподалеку звучал флегматичный и обстоятельный голос кукушки. Земля была покрыта ковром из шишек и старых побуревших игл. Одна из шишек как раз сорвалась с ветки, повинуясь неведомой силе — и с легким стуком упала, присоединившись к своим, уже лежащим на земле, товаркам.

Тайга? Да, эта мысль-предположение пришла бы в голову многим, кто внезапно оказался бы в подобной обстановке. Тайга… но, впрочем, далеко не самая глушь; не дебри — о чем свидетельствовал хотя бы довольно солидный просвет между деревьями. Через него можно было даже разглядеть кусочек синеватого неба…

И именно здесь, близ упомянутого просвета, в лесу появились три человека. Именно появились, а не пришли; как сказал бы сторонний наблюдатель, возникли из ничего. Вот только не было поблизости никаких «сторонних наблюдателей». Кукушка не в счет, равно как и здоровенные рыжие муравьи, что облюбовали одну из сосен в качестве опоры своему жилищу.

Только что это меняло — по большому счету? Люди появились и теперь осматривались, чувствуя радость и облегчение.

— Класс! — воскликнул один из них, худощавый черноволосый паренек по имени Артур и по фамилии Санаев, — кажись, сработало: мы на Земле!

— Умгу, — буркнул, а на самом деле выразил довольство и одобрение старший из трех пришельцев, в определенных кругах известный как Гога Хриплый, — по ходу, нас еще и в Россию забросило. Сара, ты гений!

И он похлопал по плечу единственную девушку в их странной компании. Звали ее, правда, не Сара, а Руфь; Руфь Зеленски — если уж соблюсти паспортную точность. Но та не возражала и вообще молчала… хотя и тоже могла сказать кое-что. И где-то даже возразить.

Так, будучи биологом, Руфь знала, что лесные пейзажи, подобные этому, встречаются не только в России, но и, например, в Канаде или на севере США. Еще девушку смущало то вроде бы пустяковое, обстоятельство, что она по-прежнему понимает спутников — говоривших отнюдь не на ее родном языке.

Высказывать эти свои новорожденные и непричесанные мысли Руфь, конечно же, не спешила. Хотела дождаться… нет, не столько пресловутого «подходящего момента», сколько дозревания оных. Покуда же мысли зрели, лицо девушки оставалось бесстрастным и даже немного отрешенным. «Зависла», — как говорили в подобных случаях ее товарищи по университетской скамье.

Впрочем, одна из мыслей, роящихся в голове Руфи, все-таки удостоилась чести быть высказанной. Девушка первой, раньше спутников, обнаружила просвет между деревьями. И, довольно громко молвив «смотрите!», указала рукой в его сторону. Ни Артур Санаев, ни Гога Хриплый не нуждались в дополнительных пояснениях.

Достигнув же цели, они поняли, что Руфь оказалась права дважды — потому как за лесом показалась самая настоящая дорога. Не шоссе, конечно; на этой узкой, лишенной разметки, асфальтовой ленте едва могли разъехаться две легковушки. Впрочем, разъезжаться на тот момент вовсе было некому: дорога пустовала, и было не похоже, чтоб ее часто использовали. В противном случае, обочины не заросли бы так густо.

С другой стороны, если Артур, Руфь или Хриплый испытывали по этому поводу какой-то интерес, то был он сугубо праздным. Мелкие странности попросту меркли на фоне осознания того, несомненно, приятного, факта, что все трое оказались все-таки на Земле, а не на очередной планете в далекой-далекой галактике. Очень уж много свидетельств говорило в пользу именно этой гипотезы. Посему никто из трех путников особенно не заморачивался; без лишних волнений пошли они прямо по асфальту — уверенные, что уж дорога-то обязана куда-нибудь вывести.

Например, к какому-нибудь населенному пункту.

Прогулка по лесной дороге продлилась около сорока минут, за которые путникам не встретилось ни единой машины. Да что там: даже ни одного пешехода. А затем показался первый (разумеется, после дороги) признак цивилизации. Он был отнюдь не брошенной пластиковой бутылкой или любым другим следом — из тех, что остаются от не слишком культурного отдыха. Нет, за очередной колонной из сосен перед путниками предстал целый комплекс строений, окружавших, к тому же, довольно обширную площадь. С газонами, скамеечками, а также местами для парковки.

В большинстве своем постройки были приземистыми, одноэтажными, и, судя по внешнему виду, совсем не жилыми. Но не они привлекли внимание трех усталых путников. В поле зрения Руфи, Артура и Хриплого оказалось, прежде всего, самое большое из этих зданий.

Большим оно было не столько по высоте, сколько в длину; этажей же имело всего четыре. Но прежде всего путники обратили внимание не на пропорции, а на красоту здания. На его белоснежные стены, двускатную, выкрашенную в приятный синий цвет, кровлю, высокое крыльцо и широкий парадный вход.

— Версальский дворец… — пробормотал Артур Санаев не без восхищения во взгляде.

Надо сказать, что в Париже он бывал и не раз; видел вышеназванный Версаль и умом понимал, что в данном случае попадает пальцем в небо. Вот только сердцу, как известно, не прикажешь, как и не запретишь биться от восторга. Тем более что на фоне природных красот это здание смотрелось особенно великолепно.

— Ну-ну, — хмыкнул Гога Хриплый, он же Георгий Брыкин, на восторженную реплику попутчика, — как вариант: в сказку попали. Пряничный домик… и все такое прочее.

— Вы оба неправы, — как всегда, безапелляционно, возразила Руфь Зеленски, — это же просто гостиница. Или турбаза.

— Турбаза? — переспросил Брыкин и усмехнулся, — отдыхали, помню, с пацанами на одной турбазе. В прошлом году. Все там деревянное было… избушки всякие. А недавно узнал, что сгорела она. Такие вот мы — люди нехорошие. Везде с собой несчастья приносим…

Кстати, у кого-нибудь бабки есть? А то что-то ни турбаз, ни гостиниц бесплатных мне по жизни не попадалось.

— Не боись, — заявил Артур уверенным, и в то же время, слегка дрожащим голосом, — главное — связаться с моим отцом. Чтобы вытащил… нас. В гостинице должен быть телефон… не думаю, что даже за звонок придется платить. Ну а если что… думаю, отец заплатит.

— Так чего же мы ждем? — спросила Руфь, словно подводя черту.

Ждать и впрямь было нечего. Тем более что будка КПП, шлагбаумом перекрывавшего проезд на территорию отеля, как оказалась, пустовала. Охраны не было… как не нашлось и признаков других людей; к примеру, припаркованных машин. Однако и эта странность не была оценена по достоинству — уж очень спешили, очень уж волновались трое путников. Они удивились потом, когда прошли через стеклянные двери парадного входа… и оказались в пустом вестибюле. Точнее, в безлюдном; и перед безлюдной же стойкой администратора.

При этом в обстановке гостиницы не было никаких признаков того, что она и впрямь заброшена. Никакой пыли с паутиной, никакой грязи — вестибюль сиял чистотой, и даже пол был натерт до блеска. В нем, кажется, даже что-то отражалось. Не было и признаков поспешного ухода: ни одной брошенной вещи не валялось на сверкающем полу. Образцовому же порядку, царящему на администраторской стойке, могла позавидовать добрая половина рабочих мест в офисах.

— Ну и дела… — протянул Артур Санаев, недоуменно оглядываясь, — а где все? И… что теперь делать?

— Ну ты же вроде как звонить собирался, — с ехидцей ответил Брыкин, — так валяй. Щас-то точно некому… взять с нас деньги.

Увы! Вся самоуверенность и весь энтузиазм, с которыми юный Санаев дошел до этой странной гостиницы, внезапно куда-то испарились. Трубку администраторского телефона Артур взял уже заметно дрожащей рукой, другую же руку едва протянул к кнопкам с цифрами… и бессильно опустил. Потому как номер отца (довольно-таки длинный) он банально не запомнил. Предпочел делегировать сии полномочия мобильному телефону, который так остался в салоне «Хаммера», брошенного на пятой планете системы Т-Хез, в далекой-далекой галактике.

— Блин! — жалобно воскликнул Артур и бросил трубку, — номер забыл…

— Понятно, — хмыкнул Гога Хриплый, — лучше б голову забыл.

С этими словами он достал свой мобильник, который не бросил бы ни при каких обстоятельствах. Посмотрев на маленький экранчик, Брыкин убедился в наличии сети и, ободренный этим, набрал номер Лелика. Однако и его ждало разочарование: приятель-подельник даже не думал брать трубку. Более того: противный и тонкий, лишенный всяческих эмоций, голос, принадлежащий явно какой-то стерве, сообщил, что абонент-де находится вне зоны доступа.

Никогда еще Брыкин не испытывал столько ненависти — и к этому голосу, и к его неизвестной хозяйке.

— Что ж, теперь твоя очередь, — молвил он хмуро, обращаясь к Руфи Зеленски.

Та лишь развела руками.

— Толку-то? — сказала она, — мы ведь даже не знаем, где оказались. Ну дозвонюсь — дальше-то что?

Артур вздохнул, а Хриплый горько усмехнулся. Действительно, их внешне невзрачная и вроде бы «домашняя» спутница снова оказалась права. Одно-единственное обстоятельство множило на ноль всю полезность попыток «выйти на связь». Одно обстоятельство — зато какое!

Действительно, окружающая обстановка никоим образом не позволяла сделать даже грубую географическую привязку. Мало того что пейзажи, окружавшие отель, отнюдь не являлись сугубо российской прерогативой — вдобавок дизайн самой гостиницы был предельно космополитичным. Словно принадлежала она какой-то крупной международной компании с одним-двумя проектами на весь мир. Обстановка была рафинирована настолько, чтобы не оставить ни малейшего намека на национальный колорит.

Даже часы… несколько одинаковых с виду часов, выстроенных под потолком в ряд, показывали время для нескольких поясов сразу. Нью-Йорк, Лондон, Париж, Берлин… Москва, Токио. Правда, над стойкой администратора красовалась англоязычная надпись «Reception», однако и это не говорило ровным счетом ни о чем. Подобные проявления аглицкого лоска можно было встретить даже в российской глубинке: в самой захудалой из тамошних гостиниц, рассаднике тараканов, не тянущем даже на одну звезду.

— Ну и дела… — вновь повторил юный Санаев. Других, более подходящих, слов у него не нашлось.

— Думаю, вывод ясен, — обстоятельно заключил Брыкин, — помощи ждать неоткуда, но в нашем распоряжении теперь целый отель. В приличном состоянии. Без служащих и охраны… да ну и хрен с ними. Так что… предлагаю почувствовать себя как дома!

— Дома? — переспросил Артур, в то время как выражение его лица менялось от грустно-растерянного к воодушевленному, — и вправду, какие проблемы? Будем обустраиваться. Лично я — в люксе.

— А я бы поел… для начала, — предложил Хриплый, — должен же быть тут ресторан…

* * *

Ресторан нашелся — по характерному запаху пищи… ну и, конечно, по надписи «Restaurant» у входа. Выложена эта надпись была такими же блестящими золочеными буквами, что и «Reception» над стойкой администратора. Отличие заключалось в двух схематичных изображениях короны — располагавшихся слева и справа от надписи; бравших ее в своеобразные скобки.

Последний элемент дизайна в определенных кругах наверняка бы назвали «понтами» — ибо на королевскую роскошь ресторан все-таки не тянул. Однако усталые путники, коими и являлись единственные постояльцы этой странной гостиницы, о роскоши и не думали. И были бы рады, наверное, даже простенькой кафешке.

Не внутреннее убранство ресторана привлекло Брыкина, Санаева и Зеленски — но «шведский стол», уставленный разнообразной снедью. Имелись в наличии и огромные чаны с кофе и чаем: к ним достаточно было подставить кружку и открыть краник. Причем содержимое чанов оказалось не теплым, а даже горячим; не успели остыть и горячие блюда.

Складывалось впечатление, как будто персонал гостиницы специально озаботился судьбой приезжих на время своего отсутствия. Здравого смысла в подобном предположении было не больше, чем воздуха на Луне, однако более разумной версии происходящего попросту не нашлось. И даже быть не могло.

Подкрепившись, самозваные постояльцы направились в трехместный люкс, выбранный ими для проживания. Несмотря на вроде бы отсутствие источников опасности, Руфь, Артур и Гога Хриплый почти инстинктивно предпочитали держаться вместе. Виной тому, видимо были их злоключения в чужой галактике.

Зато время, свободное от бытовых хлопот, каждый употребил по-своему. Так, Артур Санаев больше получаса отмокал под душем, а затем еще почти час провалялся в горячей ванне. Он как будто старался смыть с себя наиболее свежие (и неприятные) воспоминания — о плене у Глерг Лана и о пребывании на Ржавом Острове.

В свою очередь, Руфь Зеленски пыталась разобраться в происходящем… и раз за разом терпела неудачу. Ее стремление влезть в администраторский компьютер оказалось бесплодным, едва на экране возникло окошко запроса пароля. Никакой документации в бумажном виде на «ресепшене» не нашлось. Памятки же постояльцам, найденные в номере, дублировали информацию сразу на нескольких языках — в том числе и на русском. А вот версии на иврите почему-то не было.

Ничего полезного не удалось вынести и из просмотра телевизора — огромной плазменной панели, наличествующей в номере. Руфь переключала канал за каналом… и не могла узнать ни один из них даже по логотипу. Хотя вообще-то дома у нее была спутниковая антенна. Другое дело, что просмотру злосчастного ящика девушка предпочитала чтение книг и вылазки в Интернет.

Не радовало и само содержимое передач на этих незнакомых каналах. На одном друг друга сменяли музыкальные клипы, а стареющие, выцветшие, кое-как подкрашенные «поп-идолы» чередовались с юными старлетками обоих полов. И тех и других Руфь знала разве что по именам — и то из разговоров однокурсников. Никаких явных предпочтений канал не имел: в его эфирной сетке нашлось место исполнителям и из США, и из России, и из всевозможных европейских стран. Пару раз промелькнули и соотечественники Руфи

Еще на одном канале показывали древний американский мультик — черно-белый и почти без озвучки… если не считать музыкального сопровождения. Последнее было представлено грубоватой и довольно примитивной мелодией, искаженной к тому же в силу старости записи. Сюжет мультфильма оказался под стать саундтреку: уж больно много в нем было травматизма, равно как и элементарного насилия.

Следующий канал без тени стыда демонстрировал простой и незатейливый немецкий фильм о буднях простых тружеников сферы услуг: сантехников, горничных. Шел фильм на языке оригинала… который, впрочем, задействован почти и не был. С брезгливым отвращением Руфь переключила канал… чтобы увидеть ряд разноцветных полос, знакомых каждому телезрителю.

Профилактика…

— А Первый канал ловится? — спросил подошедший Артур, который наконец-то выбрался из ванной.

В халате и с бокалом коньяка, найденного в баре номера, он невольно стал похожим на отца. В нерабочее время, понятно.

— Первый канал? — не поняла его вопрос Руфь.

— Ну ОРТ по-старому… — как мог, пояснил Санаев, да и махнул рукой, — ладно. Коньяка хочешь?

Руфь отрицательно покачала головой. Если уж в компании однокурсников она упорно отказывалась даже от пива — то какой смысл делать уступку более крепким напиткам?

Отвернувшись, девушка продолжила рыскать по телеканалам — с неизменным результатом. Везде было одно и то же: клипы, фильмы не первой свежести, реклама, профилактика. И ни тени, ни даже намека на самый крохотный информационный выпуск. Не говоря уж о Первом канале российского телевидения, о котором, собственно, и спрашивал Артур.

Что касается Георгия Брыкина, то он после трапезы, отдыхал чуть более получаса — лежа на диване и терзая мобильник в тщетных попытках дозвониться хоть до кого-нибудь. Добился он при этом лишь одного: почти разрядил телефон, а устройства для подзарядки с собой не было. И посему, отложив оказавшуюся бесполезной «мобилу», Брыкин ушел со словами: «скоро вернусь».

Вернулся же он только к вечеру — и выглядел весьма обескураженным.

— Хреново дело, ребятки, — молвил он, присаживаясь на диван, — развод тут… какой-то.

Как стало ясно из его рассказа, дорога, приведшая к гостинице, никуда больше и не вела. Брыкин шел вдоль нее больше часа; шел, а она загибалась таким хитрым образом, что оказалась замкнутой. Подобно игрушечной модели автострады или железнодорожных путей. И свой вояж Хриплый, как оказалось, проделал напрасно — ибо вновь вернулся к безымянному отелю. Кстати, на тот факт, что отель именно безымянный, он тоже (даром, что запоздало) обратил внимание.

Почти отчаявшись, Брыкин сошел с дороги и попытался углубиться в лес. Увы, особенно углубляться было некуда. С одной стороны путь преграждал глубокий и широкий овраг (не перепрыгнешь), с другой — густые и непроходимые заросли колючего кустарника, с третьей — трясина, в которой можно было, наверное, утопить даже КамАЗ. С четвертой же стороны располагалась гостиница, которая так кстати оказалась пустой.

— Прямо как в компьютерных играх, — произнесла, а на самом деле подумала вслух Руфь, — с «редакторами карт». В карту можно запихать целые города и страны… но она все равно будет ограниченной. И границы ее трудно не заметить.

— Не знаю, не играл, — ответил на это Брыкин, — но чтобы больше не было сомнений… вот. Смотрите. Главный признак нашего с вами развода.

И он извлек из кармана куртки уже знакомый предмет — маленький черный кубик, бывший слегка теплым.

Руфь охнула, а Артур Санаев ругнулся… и едва не расплескал коньяк.

— Не отпускает нас этот… артефакт Создателей, — изрек Гога Хриплый, довольный произведенным эффектом, — видать, понравились мы ему — так не хочет расставаться. Наступил, значит, на него; думал, шишка, а хрен… Ладно, держи, Сара. Думаю, ты лучше знаешь, что с ним делать.

С этими словами он протянул кубик Руфи.

— Что ж, — вздохнула та, зачем-то разглядывая уменьшенную копию артефакта Создателей, — придется, видно, действовать по старой схеме. Маленький кубик приведет нас к большому, а большой…

— Брехня! — небрежно бросил, перебивая девушку, Артур Санаев. Он как раз уже испытывал на себе действие коньяка.

— Ты о чем, парень? — лицо Брыкина, и без того не излучавшее доброту и приветливость, сделалось совсем уж мрачным. Как у древнего примата.

— О том, блин, — начал Артур заплетающимся голосом, — что хрень вы говорите… оба. С чего вы… вообще взяли, что мы не на Земле? Про дорогу и болото — не надо. А кубики… их, может, и на Земле пруд пруди, а мы раньше не знали. Не замечали… Кто их вообще знает, этих Создателей?

Но вот как вы объясните… почему здесь все земное? Ладно, лес, но если это опять какая-нибудь далекая планета, то откуда здесь земные языки? Английский тот же?

— Имитация, — ответила Руфь, но тон ее звучал не слишком уверено.

— Вот-вот, — вроде бы согласился с ней Брыкин, — на заборе ведь тоже кое-что написано… и обычно неправда. Кто-то разводит нас, вот и сделал этот кусочек Земли. Вопрос: зачем?

— А не по фиг? — юный Санаев понемногу начинал злиться, — кормят тут вроде бы по-настоящему. И сносно. И бесплатно. Да и условия… проживания вполне на уровне. На Рублевке, понятно, лучше — так я нечасто это «лучше» на себе ощущал. А если… блин, если мы опять найдем большой черный куб, кто знает, куда он еще нас забросит? На Луну? В джунгли с динозаврами? А может, дракону в пасть? Нет уж, я не согласен. Хватит с меня Глерг Лана!

— Кормят, говоришь, хорошо, — обратился к нему Хриплый, тоже начавший терять терпение, — но ты включи логику, парень. Если тебя тут кормят, предоставляют апартаменты — думаешь, это все «за так»?

К слову сказать, логика в этом тезисе была ни при чем. Целиком и полностью он был порожден жизненным опытом Брыкина — отнюдь не благостным и не способствовавшим вере в чудо, в бескорыстие и доброту. В окружающей обстановке Хриплый увидел прежде всего обман, «развод», и не мог даже допустить мысли о благих намерениях обманщиков.

Совсем иначе рассуждал Артур Санаев. Точнее даже не рассуждал, а предался собственным инстинктам, что настраивали его на отдых, только на отдых и ни на что, кроме отдыха. Артура можно было понять: за семнадцать лет жизни весь его авантюрный опыт сводился разве что к лихачеству и пьянкам. А отец, при всех недостатках, все-таки справлялся со своей основной (по собственному же мнению) обязанностью. А именно, оберегал чадо от жестокости мира — деньгами и связями, дорогими подарками, элитным образованием и соответствующим окружением.

А потом… потом неожиданно оказалось, что «жестокий мир» существует отнюдь не в единственном экземпляре. И, помимо своей воли, Артур сперва оказался в другой галактике, а затем попал в плен и едва не был продан в рабство. Побыть заложником он тоже успел — и с содроганием вспоминал тот момент, когда смерть была всего в миллиметре от его головы.

Теперь же пришло облегчение. Появилась возможность расслабиться, «словить кайф» — даром что без наркотиков. Эйфория пришла. И никакие странности, никакие мелкие неудобства (вроде невозможности позвонить отцу) омрачить ее были не в силах. В таком состоянии мозг, а тем паче, душа юного Санаева, просто не могли воспринимать никаких подозрений. И вообще никакой негативной информации.

С тем же успехом человека, отведавшего фунт лиха в пустыне и наконец-то дошедшего до оазиса, можно было донимать разговорами о том, что спасительный оазис-де всего лишь мираж. С наибольшей вероятностью такой человек просто бы послал «донимателя»; вот и Артур послал. Причем, без всяких смягчений вроде «на фиг» или «к черту». Послал в исконно русской народной манере — хоть и сам был наполовину азербайджанцем.

Собеседники отреагировали по-разному. Руфь восприняла равнодушно — как спокойно идущий караван воспринимает лай бегущей рядом собаки. А вот Георгий Брыкин вспылил.

— Ты за базаром-то следи, — уже не произнес, а прорычал он, поднявшись с дивана и грозно надвинувшись на Артура, — мы вообще-то спасли тебя, не забыл?

— Не гони! — его собеседника, что называется, «понесло», — спасли… Что-то не помню, чтобы меня спасали именно вы. Зато уверен, что это вы просрали мою тачку… и мобилу! И вообще… какого хрена вы тут крутитесь? Возле меня? Ты, быдлоил и ты, чмо очкастое — хрен ли вам от меня надо? Валите куда хотите… ур-роды.

Каким-то чудом Руфь Зеленски успела вклиниться между Санаевым и Брыкиным — и с неожиданным для себя усилием буквально выдавила последнего в коридор. Но своего добилась: пылу у Хриплого поубавилось, а кулаки, жаждавшие встречи с лицом Артура, все-таки разжались.

— Блин! — только и смог сказать Брыкин, — ну не сука ли? Сопляк… Надо было набить ему морду еще тогда… на базе.

В ответ Руфь усмехнулась — настолько ее позабавило подобное заявление. Девушка вспомнила, как юный Санаев пожаловал на ПМБ в сопровождении Зельды Маарн и ее подчиненных. Тогда спасенный из плена «рублевский мальчик» буквально лучился радостью и счастьем. Настолько, что ни о каком мордобитии не могло быть и речи. Рука бы не поднялась… да что там рука: подобная мысль просто не пришла и, честно говоря, не могла прийти в голову Брыкину. Он просто… был рад — настолько, насколько вообще можно радоваться встрече с соотечественником на чужбине. А если учесть, что оный соотечественник и без того пострадал, то до разборок ли и до сведения ли счетов в таком случае?

Теперь же… Надо сказать, что Гога Хриплый отнюдь не был ни святым, ни просто «подвинутым» на общечеловеческой морали. Вдобавок, в кругу себе подобных он успел привыкнуть ко всякому-разному: и к выстрелу в спину, и к ножу у горла, и к банальному умалению собственных заслуг — вкупе с их оплатой. Но вот с чем Брыкин не мог смириться в принципе, так это с неблагодарностью. С неблагодарностью людей, коих он полагал своими должниками; с неблагодарностью, а также с встречными претензиями.

Потому он и готов был размазать зарвавшегося сопляка по стенке. А остановило Хриплого, без дураков, лишь исключительно вмешательство Руфи. Ибо к этой девушке (отнюдь не красавице и бывшей на голову его ниже) Брыкин испытывал что-то вроде уважения. Понимал, видимо, на уровне инстинктов, что находчивость юной Зеленски и ему небесполезна.

Потому и охотно внял даже такой ее реплике:

— Не волнуй…ся. Он же пьян, не видишь? Надеюсь, к завтраку одумается.

— Надеюсь, — тупо повторил Брыкин, — а не одумается — ну и хрен с ним. Что мы ему, няньки что ли? Поди и без него на Землю вернемся.

— Может быть, — Руфь пожала плечами, — только все равно… предлагаю отложить поиски куба назавтра. А то уже темнеть начало. А пока предлагаю поискать другой номер… номера.

Встречных и альтернативных предложений не последовало.

* * *

Придя на следующее утро в ресторан, и найдя там свежие, еще горячие, блюда, непрошеные постояльцы даже не удивились. Или уже не удивились — если точнее.

Позавтракали они, как ни странно, снова вместе — правда, в напряженном молчании. Еще Артур периодически поглядывал на Георгия Брыкина: то опасливо, то с неподдельной тоской, в последнем случае становясь похожим на кота из мультфильма «Шрек». Брыкин же оставался невозмутимым, и только после трапезы поспешил внести ясность.

«Ты не бойся, — сказал он максимально мягко, насколько мог, — если раскаялся — хорошо; если нет… то мне по фиг. Если ты с нами, морду я тебе набить всегда успею. А если остаешься здесь, мне снова по фиг. Меня устроит уже то, что я тебя больше не увижу».

Пока Хриплый говорил, Артур помалкивал, а на единственную, довольно робкую и коротенькую реплику решился лишь когда тот закончил. «Я с вами», — произнес он тихим голосом, на что Брыкин молча, одобрительно кивнул.

Надо сказать, что столь резкая перемена в поведении Санаева-младшего была вызвана вовсе не отрезвлением и последующим раскаянием. То есть, первое, конечно, имело место, вот только дело было вовсе не в нем. Не так уж много, по чести сказать, влил в себя накануне вечером Артур. Гораздо меньше, чем порою поступало в его организм во время пребывания в московских клубах; меньше количественно — и далеко не столь разнообразно.

Так что ни особого похмелья, ни, тем паче, раскаяния за собственное хамское поведение, Санаев совсем не испытывал. Вовсе не эти чувства пришли к нему на следующее утро, а самый банальный страх. Страх остаться один на один с неизвестностью, с неведомой силой, которая лишь до поры до времени настроена к своим гостям благожелательно. Чего ждать от нее дальше, Артур попросту не представлял — и потому, удовлетворив потребность в отдыхе, решил убраться от нее подальше.

Поспособствовали такому решению и сны, виденные Санаевым в эту ночь. Сны с безлюдной гостиницей, где метлы и швабры сами начищают полы, утюги гладят постельное белье, а продукты прыгают в кастрюли, стоящие в ресторанной кухне.

Сны эти, сколь бредовыми они ни были, на обычные галлюцинации походили все-таки не больше, чем «Джоконда» на детские рисунки. Очень уж они вышли яркими, а по детальности не уступали хорошему кино. Особенно Артуру запомнился огромный платяной шкаф, читавший рэп. Слова его бодрого речитатива, Санаев, конечно же, позабыл — чего не скажешь о хоре из пяти бутылок коньяка, подпевавших деревянному рэперу заливистыми женскими голосами.

«Это не Земля, это не Земля, это ими-та-ци-я!».

При дневном свете подобное зрелище, понятно, кажется забавным, но только не когда видишь его сам, даром что во сне. В конце концов, осознать, что сон — это именно сон, в большинстве случаев можно только проснувшись. А Санаев от такого «шоу» проснулся не иначе как в холодном поту и мысленно решил: «хватит!». Убираться, мол, надо подобру-поздорову.

Потому он и спустился к завтраку, и выказал желание присоединиться к поискам артефакта Создателей. Решил выбрать из двух зол меньшее; причем под меньшим Артур наутро понимал уже прямо противоположное своим вчерашним представлениям.

Другое дело, что поиски, к которым все трое приступили после завтрака, очень быстро принесли и первые разочарования. Как бы ни отдалялись от странного отеля его единственные постояльцы, а черный кубик не нагревался ни на йоту. Вдобавок, как и рассказывал намедни Хриплый, удаляться было по большому счету некуда. Мир, куда перенес их артефакт Создателей, оказался маленьким, компактным — и почти не скрывал этого.

Игра «теплее-холоднее» продолжалась около часа. Около часа потратили Брыкин, Зеленски и Санаев, по очереди таскаясь с кубиком и стараясь ловить малейшие изменения его температуры. Увы, изменения эти все чаще были со знаком «минус» и не приближали, а, напротив, отдаляли незадачливых искателей от единственного шанса вернуться домой.

Так прошел час… а затем Руфь, от души хлопнув себя по лбу, воскликнула:

— Слушайте, коллеги… а с чего мы, вообще взяли, что артефакт Создателей находится в лесу?

— Не знаю? — Артур развел руками, — просто… казалось бы, где ему еще быть? Не в отеле же?

— Согласен с предыдущим оратором, — сказал Георгий Брыкин, — в гостинице он вообще был чуть тепленьким.

— Я тут подумала, — Руфь на секунду замешкалась, «зависла», а затем продолжила, — подумала, что мы не всю гостиницу обошли. Не всю ее территорию. Были в одном только жилом здании… в ресторане, в номерах на третьем этаже.

— И что же ты предлагаешь проверить? — вопрошал Брыкин, не понимая.

— Еще не знаю, — ответила девушка рассеянным тоном, — еще не знаю…

Когда же все трое направились к гостинице, кубик начал заметно теплеть. Приободрившись, искатели прибавили шагу, а когда они вновь ступили на территорию гостиницы, там их ждал еще один повод для радости. Заметила его опять же Руфь Зеленски, а ее спутники едва не сгорели от стыда; оттого, что сами не заметили такой, вроде бы очевидной, вещи.

На территории отеля имелась трансформаторная будка — но вот линий электропередач почему-то не было.

— Что и требовалось доказать, — прокомментировал увиденное Гога Хриплый, — имитация. Подделка. И, как и всякую подделку, ее можно спалить на мелочах. Знал я одного м…чудака… в местах, не столь отдаленных: он купюры подделывал. Баксы. А о водяных знаках как-то не подумал.

— Не спешите с выводами, — с ноткой строгости возразил Артур, — может, провода под землей проходят.

Брыкин хмыкнул, а Руфь снизошла до более полного ответа.

— Мне кажется, этот просчет специально допустили, чтобы привлечь наше внимание. Для здешних хозяев это что-то вроде игры. И, опять же, посмотри на… дизайн этой будки.

Нет, особенных дизайнерских изысков в облике трансформаторной будки не было. Более того, этот облик словно нарочно содержал намек, понятный лишь посвященным. Будка имела форму куба и покрашена была черной, блистающей на солнце, краской. Черноту нарушала лишь серая металлическая дверь с изображением молнии… однако с этой стороны ее не было видно.

— Что же получается, — не понимая, вопрошал Артур Санаев, — выходит, что придется лезть в трансформаторную будку? А…

— Включи логику, — ворчливым тоном перебил его Брыкин, — если отель подделка, то есть ненастоящий; если мир этот ненастоящий, то с хрена ли должна быть настоящей будка? Настоящей — и, соответственно, опасной?

Артур стушевался: ответить ему было нечего. Впрочем, и у его попутчиков поубавилось поискового азарта, едва они подошли к будке. Точнее, подошли и поняли, что дверь с молнией закрыта — причем крепко и плотно. А маленький черный кубик как раз разогрелся не хуже стальной крыши на солнце. Словно дразнил пленников своего большого собрата.

Вдобавок, на рабочем месте администратора не нашлось ключей ни от будки, ни от хозяйственных построек вообще. Обескураженные и разочарованные Брыкин, Зеленски и Санаев уже были готовы бросить поиски… пока одному из них (конкретно — Гоге Хриплому) не пришла в голову простая, и в то же время решающая, мысль.

— Знаете, ребятки, — проговорил он, хитро ухмыляясь, — а тут еще осталось место, куда мы с вами не заглядывали. Подсказываю: первая буква — «п», вторая — «л». Назовете все слово целиком — или отгадаете букву?

— Подвал! — хором, дружно выкрикнули Артур (с нецензурным паразитным словом) и Руфь (с визгом почти в духе малолетних фанаток на концерте какого-нибудь их «звездного» сверстника).

— Подвал, — повторил Брыкин, в подтверждение, — именно там, по идее, должна сидеть техобслуга отеля. Со всеми ключами от всяких будок. За базар отвечаю: я ездил несколько раз в другие города и жил в гостиницах. Не чета этой, понятно, но… не один ли хрен?

Против такого рассуждения, тем паче, последнего, наиболее весомого, аргумента возразить и впрямь было нечего. Хриплый и его спутники, не теряя времени, отправились искать подвал… найти путь к которому оказалось совершенно пустячным делом. Ближайшая же лестница, что вела на верхние этажи, позволяла спускаться и вниз — то есть под землю.

По ней-то непрошеные гости отеля и преодолели два пролета; дальнейший же спуск проходил через цилиндрический каменный колодец. По узкой, щербатой и довольно-таки крутой винтовой лестнице. Внутри было темно — если не считать все удаляющегося кругляша входа; где-то внизу с шорохом и писком пробегали невидимые глазу крысы. Руфь поежилась от смешанного чувства страха и брезгливости.

Спуск закончился перед странной дверью — массивной, металлической и с большой круглой ручкой, похожей то ли на кран, то ли на штурвал.

— Не нравится мне это, — пробормотал Брыкин, которому такое «дизайнерское решение» напомнило двери в тюремные камеры.

Первым к ручке-штурвалу подошел Артур Санаев. Он потянул, попробовал повернуть ее — и бессильно опустил руки со словами «заржавела, блин». Затем за ручку взялся Брыкин, и, хотя она не очень-то поддавалась, смог ее повернуть. Раз, потом еще раз — под скрип и лязг ржавого железа. Наконец Хриплый толкнул дверь, та неохотно растворилась, и…

…всем троим в глаза ударил свет — яркий, но естественный, дневной.

…в лицо дунуло ветром, принесшим свежий морской воздух.

…а шум прибоя довершил картину.

От неожиданности Руфь всплеснула руками, Брыкин вполголоса сматерился, а Артур Санаев воскликнул «зашибись!».

* * *

Море плескалось о каменистый берег, расстилалось до самого горизонта, где и сливалось с серым пасмурным небом. Весь мир, казалось, состоял из моря, серого неба и каменистого пляжа. И на этом фоне совершенно неуместно, почище похабного анекдота из уст монахини, смотрелся… самый обыкновенный стол. Небольшой круглый стол — вроде тех, что стоят в летних кафе.

За столом сидело четыре человека… из которых только троих можно было с полной уверенностью причислить к роду людскому. Четвертый же внушал сомнения хотя бы потому, что являлся единственным живым существом, встреченным первыми тремя в этом странном месте.

Был он среднего роста, средних лет, с бесстрастным и неприметным лицом — хотя и не совсем без «изюминок» во внешнем виде. В глаза бросался, прежде всего, его черный не то балахон, не то плащ, делавший этого странного человека похожим на католического священника. Этот же плащ, вкупе с довольно длинными, зачесанными назад, темными волосами, придавал его облику некую, слегка экстравагантную, старомодность.

Он вышел навстречу Руфи Зеленски, Георгию Брыкину и Артуру Санаеву, едва те прошли в открывшийся за массивной дверью проем. И без лишних приветствий, расшаркиваний и прочих церемоний просто предложил «присесть, поговорить». И указал на стол и стулья — невесть откуда взявшиеся.

Первый же вопрос этому странному человеку задала Руфь Зеленски:

— Как понимаю — вы один из Создателей?

— Можно сказать и так, — ответил тот мягким флегматичным голосом, — я действительно являюсь создателем, если угодно — хозяином этого места.

— А как насчет этой вещи? — Руфь показала ему черный кубик, — а Галактики, откуда она родом?

— К моему сожалению, нет. Нельзя быть творцом всего сразу.

— Слушай, если ты один из Создателей, — с недоумением начал Артур Санаев, — если это так — то почему ты выглядишь как человек?

— Я принял наиболее привычный, приемлемый для вас облик, — ответил обладатель плаща-балахона, — могу также предложить имя, которым вы могли бы меня называть. Кай вас устроит?

— Пожалуй, — Руфь кивнула, — а истинный облик?..

— Этот вопрос в данном случае не имеет смысла. Представители нашего вида изоморфны; результатом нашей эволюции стала полная индифферентность по отношению к собственному внешнему облику. И вообще к физической форме. Мне, порой, кажется, что именно такой результат завел нашу эволюцию в тупик.

Видите ли, мы не нуждаемся в пище, в жилище и в комфортной среде обитания… ибо все это создаем сами. Мы и друг в друге не нуждаемся, ибо наша единственная потребность — Творение, а настоящий творец одинок. Так что мы перестали быть полноценной цивилизацией, полноценным видом живых существ… и, вообще, можем считаться живыми существами разве что с огромной натяжкой.

— Короче, Склифосовский, — перебил Брыкин разглагольствования Кая, — ответь просто: ты сможешь вернуть нас на Землю? На настоящую, без дураков?

— Увы, — тот лишь развел руками, — процедура, о которой вы говорите, слишком подвержена действию случайных факторов, она не детерминирована…

— Понятно, — молвила Руфь со странным удовлетворением в голосе, — выходит, вы все-таки не всемогущи. Не всесильны.

— Всемогущество недостижимо, — все с тем же, начавшим уже раздражать, равнодушным спокойствием изрек Кай, — она противоречит базовым принципам вселенной, из которых, в свою очередь следуют законы природы. Неужели вы этого не знаете? Я полагал, что мировоззрение вашего вида уже достигло достаточного уровня, чтобы понимать это.

— Скажешь, и похитил нас не ты? — не удержался не то от колкости, не то от упрека Артур.

— Скажу, — невозмутимо ответил Кай, — то, что произошло с вами, вызвано исключительно неправильным обращением с одним из наших устройств. С каким — вы знаете сами.

— Не понимаю, какого хрена мы вообще тогда базарим? — не выдержал и поднялся из-за стола Брыкин, — похитил нас не ты, вернуть ты нас не можешь…

— …однако я могу помочь вам выбраться отсюда, — на лице Кая неожиданно проступило что-то вроде эмоции, — собственно, я здесь как раз для этого.

— Прогонять гостей? — съехидничал Гога Хриплый.

— Не совсем так, — терпеливо пояснил Кай, — видите ли, это место создано как… что-то вроде перевалочного пункта. Чтобы пришельцам, переходящим из мира в мир было, где отдохнуть, набраться сил. Все-таки эти ваши… хм, вояжи — отнюдь не увеселительная прогулка. В разное время для разных людей я создавал здесь то тропический остров, то горнолыжный курорт, то роскошную виллу где-нибудь на природе. Я перечислил только варианты для людей… а мои гости не ограничивались только вашим видом.

— Вы сказали: «в разное время»? — переспросила Руфь, — «для разных людей»? И часто они к вам попадают?

— Не проходит и века, — ответил Кай.

Наверное, это означало «очень часто» для существа, чей срок жизни стремился к бесконечности.

— …однако должен сказать, что именно вы удивили меня своей пытливостью… или придирчивостью. Я постарался создать вам максимально комфортные условия для отдыха и как можно точнее воспроизвести атрибуты вашего мира. Точнее — и правдоподобнее. Но вы… вы догадались о подлоге почти сразу!

На последних словах Кай не выдержал и все-таки повысил тон. Видимо, так его впечатлили «придирчивые» постояльцы.

— Правда, не все, — продолжил он, почти мгновенно успокоившись, — один из вас решил внести раскол в «дружную компанию». Видимо, понравилось ему у меня… слишком. Пришлось прибегнуть к… психологическому воздействию…

— Что-о? — от услышанного Артур Санаев только что не встал на дыбы, — так эти сны идиотские — твоих рук дело?

— Да, — ничуть не смущаясь, ответил Кай, — и не такие они идиотские. Просто… пойми меня правильно: оставлять у себя постоянного гостя — не в моих интересах. И не в моих правилах.

— Ладно, — подытожила Руфь, — у меня последний вопрос… точнее, два. Во-первых, как мы отсюда выберемся? А во-вторых, куда в результате попадем?

— Позвольте, отвечу не по порядку, — подчеркнуто вежливым тоном начал Кай, — по второму вопросу мне нечего добавить. Кроме того, что я уже говорил. Все слишком непредсказуемо… и дело не в недостатках нашей техники, а в вас самих. Да-да, в ваших чувствах, мыслях, подсознательных стремлениях. В том, от чего мой вид отказался в ходе эволюции, и что слишком уж свойственно менее развитым видам, включая ваш.

То устройство, которое вы называете «черным кубом» и «артефактом Создателей» очень чувствительно ко всему этому… И ваш перенос именно сюда — не исключение, а, скорее, типичный пример. Вы желали попасть на Землю… но не просто на Землю, а попасть в такое место, где вам будет уютно и можно расслабиться. Потому вы и оказались в моем отеле.

Теперь отвечаю на первый вопрос. Собственно, ответ перед вами — вам нужно просто оглянуться.

Артур, Руфь и Георгий Брыкин обернулись в направлении руки Кая и увидели, что по морю, невесть как держась на воде, плывет знакомый им уже большой черный куб. Он покачивался на волнах… пока одна из них не прибила артефакт Создателей к берегу.

— Что ж, тогда, пожалуй, будем прощаться, — подытожила Руфь, вставая из-за стола.

И, вместе с Артуром и Хриплым направилась к кубу.

— А теперь, пардон… но ты… вы должны нас послать, — обратился к Каю Артур, когда маленький кубик уже был водружен поверх большого.

— Послать? — переспросил Кай.

— Ага. Сказать что-то типа «идите на фиг!», — произнеся последнюю фразу, Санаев-младший запоздало закрыл рот сразу обеими ладонями.

Но было уже поздно. С ужасом Артур смотрел, как сперва маленький кубик втянулся в большой, а затем Руфь и Гога Хриплый просто… исчезли. Растаяли как мираж, в то время как сам юный Санаев продолжал стоять на каменистом берегу.

— Блин, Кай, что это?! — воскликнул он, оборачиваясь.

Но человека в черном плаще-балахоне перед ним уже не было.

14–24 августа 2011 г.

Порознь

Низкие, тяжелые, грязно-бурые с зеленоватым отливом облака нависали над безжизненной равниной. Время от времени их озаряли и насквозь просвечивали слабые вспышки молний… а вот грозы, настоящей, с громом и ливнем, так и не случалось. Причем не случалось уже очень давно. На горизонте возникали кратковременные, но частые сполохи взрывов. Ветер доносил грохот, гул и запах гари, приправленный мерзким химическим душком.

По земле, изрытой и изуродованной какой-то неведомой силой, полз человек. Единственный человек в радиусе многих километров… точнее, единственный живой человек. Он знал, насколько ничтожна вероятность встретить здесь разумное (и даже просто живое) существо. И, тем не менее, его осторожность не была ни блажью, ни перестраховкой. Ибо каждый шаг в этих местах мог стать последним — а человек, разумеется, не желал этого ни в коем случае.

Полз он не абы как: время от времени человек приподнимал голову и оглядывался. Почти как подводная лодка, что вынуждена не только таиться на морской глубине, но и высовывать на поверхность глаз перископа. Чтобы лучше ориентироваться… а также высмотреть себе подходящую цель. Высматривал и человек — из всех возможных оптических средств располагающий лишь собственным зрением.

Инструмент сей был настолько несовершенным, что объект поиска человека заметил его первым. Не наоборот! Человек понял это в последний момент и едва успел откатиться в ближайшую канаву, когда невдалеке застрекотал пулемет, а по земле часто-часто защелкали пули — взрывая ее крохотными фонтанчиками.

На секунду приподняв голову, человек заметил источник обстрела — турель с двумя шестиствольными пулеметами. Нечего сказать: грозное оружие… хотя и далеко не самое грозное на Полигоне. Человек видел, как, приостановив стрельбу, оба пулемета синхронно поворачиваются — словно озираются, выискивая себе новую жертву. В данном случае новую-старую, так что расслабляться не стоило. Турели не нужны глаза: она снабжена и тепловизором, и мини-радаром. И повороты, и паузы в стрельбе ее — не более чем небольшой перерыв. Перед новым обстрелом.

Прежде чем турель послала в его сторону новый поток свинца, человек буквально нырнул из канавы к ближайшему бугорку. Бугорок был совсем небольшим, на надежное убежище никак не тянул … однако человек пришел сюда отнюдь не прятаться. И когда пулеметная очередь вновь затихла, он метнул в сторону турели свою единственную гранату. Последнюю… И прижался к земле, накрыв голову руками.

Человеку повезло, турели — нет. В очередной раз мертвая техника проиграла бой Жизни. Привстав и выглянув из-за бугорка, человек убедился, что уж данный-то конкретный обитатель Полигона отныне безвреден и неопасен. Один пулемет снесло напрочь; стволы другого были искорежены до полной потери боеспособности. Целью же вылазки человека были отнюдь не пулеметы. Не оружие вообще.

Вздохнув, человек все так же, ползком, двинулся к тому, что еще недавно было пулеметной турелью. Только приблизившись вплотную к небольшой пирамидальной платформе, к которой крепились пулеметы, он позволил себе небольшую роскошь — перейти в сидячее положение. И достал большой нож, готовясь вскрыть внутренности платформы.

В этот момент прямо из земли вытянулось нечто, похожее на железный трос или хлыст. И обвилось вокруг одной из ног человека, опутало, оплело ее. Человек запаниковал; он не считался сильно опытным искателем, однако эта его вылазка на Полигон была далеко не первой. И еще ни разу ему не доводилось встречать Стального Червя — своего рода персонаж местного фольклора.

Славный не столько силой, сколько коварством и бессмысленной жестокостью, Червь обитал на Полигоне как хищник в своих охотничьих угодьях. Он мог вылезти в любой его точке, подобраться к неосторожному человеку… да и к осторожному, впрочем, тоже; поймать его — а о дальнейшей судьбе несчастного по понятной причине рассказать уже было некому. Не могли ничего поведать о дальнейших действиях червя и те счастливчики, кому удалось вырваться из его стального и гибкого плена. По причинам столь же очевидным.

Не горел желанием обрести подобное знание и этот человек. И хотя он знал, что убить Червя не способен ни его жалкий арсенал, ни даже боевая мощь обитателей Полигона, сдаваться он не собирался. Как не сдавались многие искатели до него… хоть и с разным успехом. Но человеку повезло: едва он резанул лезвием ножа по стальному тросу, как тот весь разом дернулся, будто и вправду почувствовал боль.

В то мгновение, когда Червь напрягся, почти вытянулся в струну, человек успел испугаться. Ему показалось, что вот-вот его раздавит или разрежет… но затем очень быстро пришло облегчение. Хватка Червя ослабла; он соскользнул с человеческой ноги, а затем втянулся, уполз обратно в землю.

«И это все?» — хотел сказать человек. И сказал бы… при наличии поблизости хотя бы одного собеседника. Но, увы: подобная роскошь искателям, как правило, недоступна. Им приходится работать поодиночке, отвечая самому за себя и лишь собой рискуя. Что, в общем-то, оправданно, когда одна из задач в этой работе — выжить. Вернуться живым, да еще не с пустыми руками.

Геройская же гибель здесь ничего не решала и смысла никакого не имела. Жертва собой ради товарищей? Сбережение личного состава? Даже не смешно! Тем более что желающие носить каштаны из огня для Рыжего Квайла и без того никак не переводились.

Ни гибнуть, ни возвращаться в поселок порожним человек, разумеется, не собирался. И потому, оглядевшись и убедившись в отсутствии поблизости других источников опасности, он снова взялся за нож. Нашел на корпусе турели небольшую, едва заметную, крышку; поддел ее лезвием, вскрыл и заглянул внутрь. Нужные детали, разумеется, были на месте. А как иначе? В противном случае турель не палила бы из всех стволов, да еще так интенсивно. И вряд ли бы вообще могла стрелять.

Потратив около получаса на то, чтобы аккуратненько извлечь детали из корпуса, человек (которого, кстати, звали Георгием Брыкиным), облегченно вздохнул и вытер рукавом лоб. Дело оставалось за малым: покинуть Полигон и при этом, желательно, не нарваться на кого-нибудь из местных обитателей. Такая встреча могла быть смертельной, ведь последнюю гранату Брыкин уже потратил.

Посидев без движений минут десять, человек вздохнул опять — на сей раз выражая уже острое нежелание возобновлять далеко не приятную прогулку. И пополз обратно. Через «не хочу».

А на горизонте все сверкали и грохотали взрывы.

* * *

Давным-давно пришли люди в этом мир. Он был прекрасен и не знал горя; он был дарован людям, чтобы те могли жить в нем, есть вдоволь, растить детей и не мешать друг другу.

Но люди оказались жадными, завистливыми и ленивыми. Они начали воевать меж собой — за лучший кусок этого мира, за солнце ярче, за траву зеленее. Они не хотели трудиться сами — и потому пытались заставить работать на себя других людей. Они копили обиды к себе подобным — и делали эти обиды священными для себя. Поклонялись им и приносили бесчисленные жертвы.

Так век за веком лились пот и кровь — для того чтобы кто-то из людей мог предаваться наслаждениям и упиваться собственным превосходством над остальными.

«Сказание о Размежевании» из архива Ордена Некротехов.

* * *

Поселок искателей располагался у самого края Полигона. Как муравейник в углу футбольного поля — причем не просто поля, а такого, где игра не прекращается и проходит особенно грубо и яростно. Взрывы на горизонте были единственным зрелищем, доступным обитателям поселка. А источники этих взрывов вполне могли продемонстрировать свою мощь и поближе к базе искателей.

Но все-таки риск был оправданным — в противном случае кому бы вообще пришло в голову забираться во владения дикой техники? Не говоря уж о том, что забираться приходилось весьма глубоко.

Так называемый «поселок» был совсем невелик: жилой барак для мужчин, жилой барак для женщин, столовая, арсенал. А также место обитания предводителя искателей Рыжего Квайла, именуемое то факторией, то офисом. Ну и сетчатая ограда, кое-где задрапированная заржавевшими металлическими листами и годная для защиты, скорее, от других людей, чем от машин. Вот и вся база искателей; на взгляд стороннего наблюдателя она тянула разве что на небольшой форт.

Именно сюда попали невольные выходцы с планеты Земля, Георгий Брыкин и Руфь Зеленски, вскоре после того как они очутились в этом мире. Безжизненный пейзаж, зрелище взрывов на горизонте и бессолнечное небо, затянутое тяжелыми облаками — на фоне всего этого не возникало и мысли об успехе очередного переноса. Под успехом в данном случае понималось, конечно же, возвращение домой, которое вновь откладывалось на неопределенный срок.

Полюбовавшись видами этого мира, Руфь почти инстинктивно наклонилась к изуродованной взрывами земле… где в небольшой канавке обнаружила маленький черный кубик. И естественно, что первой мыслью у обоих землян было найти очередной экземпляр артефакта Создателей, чтобы если и не переместиться в родной мир, так хотя бы покинуть мир этот: выглядевший на редкость зловеще, негостеприимно.

Но к несчастью путь, указываемый двум землянам уменьшенной копией артефакта, пролегал как раз через Полигон. И на Полигоне же, собственно, и начался — после того как Руфь и Брыкин покинули «гостиницу» Кая. И ненароком оставили в ней попутчика — Артура Санаева, недотепу-мажора из Москвы.

Последний, впрочем, едва ли мог позавидовать Руфи и Брыкину. Ведь наверняка ему не пришлось идти по полю, напоминающему лунную поверхность. И встретить жуткий агрегат, похожий на гигантского металлического паука (или рака) не довелось также. Не говоря уж о том, чтобы со всех ног удирать от него…

Это уж потом Руфь и Гога Хриплый узнали, что бежать по Полигону куда глаза глядят не намного безопаснее, чем с голыми руками принять бой хотя бы с тем же стальным раком-пауком. А пока двое землян пошли на такой чудовищный риск, не рассчитывая ни на что, кроме собственного везения.

И, справедливости ради, везение это их не подвело. Интуитивно выбранное направление довольно быстро и без всяких неприятных встреч вывело Руфь и Хриплого почти к самому краю Полигона. Где, собственно, они и наткнулись на одного из искателей — дылду с рюкзаком и в одежде, похожей на камуфляж. Он стал первым человеком, встреченным в этом мире.

Жизнь в лагере искателей, где Брыкин предложил «перекантоваться покуда…», строилась по предельно простым правилам. Против новых людей здесь не возражали, однако каждый новый человек в поселке воспринимался одновременно как лишний рот… и в то же время как лишняя пара рук. Соответственно, свое проживание в поселке, в относительной безопасности и некотором подобии комфорта, необходимо было оправдывать. Выполняя какую-либо работу, полезную для этого небольшого сообщества… или для Рыжего Квайла лично.

Мужчины в большинстве своем занимались тем, для чего и был организован поселок. Ежедневно они выбирались на Полигон, чтобы к концу дня сдать трофеи в факторию и получить талоны на кормежку, а также на пополнение экипировки. В последнем случае действовала система баллов, начисляемая в зависимости от ценности трофеев. Точнее, от того, насколько ценными сочтет их предводитель.

Так в отношении рядового искателя действовало нечто вроде закона естественного отбора. Суть оного заключалась в том, что патологическому неудачнику, не сумевшему добыть ничего полезного, но профукавшему всю амуницию до последнего патрона, в конце концов, не оставалось ничего, кроме как покинуть поселок. Ибо кормить его за «просто так» здесь никто не собирался.

Альтернатива была еще хуже: пойти на Полигон безоружным и попытаться принести оттуда нечто полезное. Вероятность благоприятного исхода такой авантюры даже не стремилась к нулю — она строго равнялась ей. Притом, что решиться на нее за всю историю поселка успела не одна сотня несчастных.

Брыкин принял правила здешней игры если не с восторгом, то хотя бы с осознанием их необходимости. Поселок искателей виделся ему не то как несколько необычная братва, не то как коммерческая фирма, но уж точно не благотворительная организация или пункт выдачи гуманитарной помощи. В дополнение к естественному отбору здесь действовал закон взаимной выгоды: еще один закон, который остался в этом мире. И следование которому способствовало, а не препятствовало выживанию.

Разумеется, до полного довольства Хриплому было далеко. И виной тому были не терзания морального порядка, а пресловутая жаба — что, если верить поговорке, должна была передушить уже большую часть человечества. Из разговоров с новыми коллегами-соседями Георгий Брыкин узнал, что за пределами поселка существуют и другие населенные пункты… а, главное, в них наличествуют даже товарно-денежные отношения, почти полноценные.

Это знание и призвало для Брыкина жабу, упомянутую выше. Очень быстро землянин сообразил, что находки с Полигона Рыжий Квайл сбывает отнюдь не за талончики и баллы. И едва ли тратит всю выручку исключительно на провиант и на амуницию для подчиненных. Хоть фирма это, хоть братва, а главарь-директор-предводитель в любом случае не упустит возможности погреть руки за ее счет.

Впрочем, все эти подозрения никак не повлияли ни на дисциплину Брыкина в новом коллективе, ни на его добросовестность. Уже в первый день землянин вновь вызвался идти на Полигон, а вернулся оттуда с полным мешком деталей и обломков, среди которых встречались и ценные находки.

При этом для новичка Хриплый сработал предельно экономно: он не израсходовал полностью даже тот минимальный боекомплект, что был дан ему, так сказать, авансом. Нехитрое же ремесло искателя землянин освоил на второй, максимум, на третьей вылазке. Когда полезных находок у него стало больше, а никому не нужного хлама — наоборот.

Что касается женщин, то их роль в поселке была вспомогательной: что-то вроде обслуживающего персонала. На них ложились такие задачи как приготовление пищи, уборка и, как ни странно, техобслуживание. В частности, две технически подкованные и сильно курящие мадамы лет сорока работали в мастерской при арсенале. Где они починяли оружие, пострадавшее в очередной вылазке.

Что касается Руфи, то она сама напросилась в столовую, поскольку в свое время, еще дома, научилась прилично готовить. Впрочем, в этом мире талант юной Зеленски не имел возможности раскрыться в полной мере. По той простой причине, что провиант, поставляемый людям Рыжего Квайла, состоял главным образом из овощей и мяса животных — тех, которые приспособились к здешней экологии и выращивались местными крестьянами. Некоторое разнообразие вносили консервы, изготовленные еще до Размежевания и извлекаемые время от времени из «тайных» схронов, коих успели наделать видимо-невидимо.

Надо ли объяснять, что блюда, приготовляемые из подобного «ассорти», с одной стороны не были лишены питательности, а с другой, как ни печально, выходили на редкость неаппетитными. Вдобавок запах, что царил на кухне и во всем столовом бараке в процессе приготовления, был таков, что с непривычки и вовсе отбивал аппетит.

Хотя, с другой стороны, на искателей, проползавших весь день по пересеченной и крайне негостеприимной местности Полигона, привычные критерии аппетитности не распространялись.

Так прошло недели две, а может и все три. Руфь Зеленски и Георгий Брыкин вроде бы освоились в чужом мире, вписались в новый коллектив. Планы проникнуть вглубь Полигона и добраться до артефакта Создателей все откладывались и откладывались на потом. И продолжали бы откладываться, пройди очередной вечер в поселке по-другому…

* * *

Все больше людей хотело жить в праздности и достатке. И все меньше — умирать от непосильного труда или погибать в сражении. И однажды люди придумали машины: искусственные существа, предназначенные для облегчения жизни. А где-то могущие даже заменить людей.

Первые машины были просты; их мог собрать чуть ли не каждый взрослый человек. Эти машины полностью зависели от людей и давали оным лишь некоторые преимущества. Благодаря первым машинам люди могли выращивать больше еды, делать больше полезных вещей, и, конечно же, быстрее и вернее убивать себе подобных.

Поколение за поколением создавались все новые машины. И все меньше сил требовалось от людей, чтобы выжить и прокормить себя. Все больше люди зависели от машин — и все меньше машины зависели от людей.

Машины перестали требовать постоянного управления; потом они научились изготовлять себе подобных, и, наконец, обрели свойство самообучения. С тех пор-то они не нуждаются в людях — ибо даже улучшать и совершенствовать себя они могут сами. И по сей день на оставшихся в мире заводах днем и ночью идет создание новых и новых машин.

«Сказание о Размежевании» из архива Ордена Некротехов.

* * *

В поселок Брыкин вернулся в составе целой группы из шести искателей, ни один из которых не мог пожаловаться на безуспешность вылазки. По пути Хриплый не удержался от того, чтобы поведать коллегам о встрече со Стальным Червем. За это он удостоился похлопывания по плечу и одобрительной реплики от самого Дрея — старожила и почти легенды среди искателей поселка.

«Поздравляю! Считай, настоящим искателем стал!».

Стоит уточнить, что «старость» Дрея было весьма относительным понятием. По возрасту он был даже помладше Брыкина; другое дело, что стаж его работы на Рыжего Квайла равнялся аж двум годам — больше, чем у любого другого искателя в поселке. Или всего двум годам, если мерить трудовой стаж земными мерками.

Судя по всему, на искательском поприще работники не задерживались. Кто-то из них погибал в очередной вылазке, а кто-то, как видно, уходил сам. Когда ему надоедало работать на дядю за паек и с каждодневным риском в придачу. В какой бы заднице вроде бы ни пребывал этот мир, а люди в нем не сильно отличались от землян. Они так же хотели для себя лучшего и стремились к оному изо всех сил.

С другой стороны в работе искателя кадры не решали по большому счету ничего — так что в них не было необходимости. Не такая это сложная работа, чтобы ей обучаться годами. Соответственно и многолетний опыт такого работника говорил скорее не за, а против него. Ведь с годами человек отнюдь не молодеет, не становится здоровее и проворнее. Соответственно и профпригодности ему не прибавляется.

И уж тем более никого в поселке не интересовал прошлый трудовой опыт вновь прибывших. Законы профессии здесь были таковы, что неумеха получал увольнение практически сразу, автоматом и посмертно. И вредил этим только себе, ведь свои вылазки каждый искатель выполнял в одиночку. Таков был закон «защиты от дурака» — и он ни разу не подводил поселок.

Будь Брыкин в прошлой жизни каким-нибудь менеджером среднего звена, молящимся на карьерный рост, подобные условия труда он счел бы жестокими, а положение самих искателей бесправным и незавидным. Но Гога Хриплый был тем, кем он был — и, соответственно, не видел в этих условиях ничего, кроме суровой необходимости. Ибо отношение людей в категориях «нужен — не нужен» ему уже приходилось испытывать на собственной шкуре. Причем не один раз.

Да и не переживал Хриплый особенно: ни в поселке, ни в этом мире как таковом он задерживаться не планировал. Во всяком случае, на годы. Надежды выбраться отсюда Хриплый не потерял, и даже вылазки на Полигон стремился использовать, в том числе и для разведки местности, поиску более-менее безопасного пути. Другое дело, что полезность такой разведки оставляла желать лучшего.

Полигон был слишком велик: занимаемого им места хватило бы, как минимум, на мегаполис размером с Москву. И машины, нападающие на людей, там не переводились, невзирая на все усилия искателей. Наверное, легче было вычерпать ложкой реку, чем истребить всю тамошнюю хищную машинерию.

И, наконец, единственная путеводная нить, черный кубик Создателей, все-таки по-прежнему оставался у Руфи. В отличие от этой девушки, Брыкин не был столь чувствительным к малейшим переменам в его температуре; брать же Руфь с собой землянин пока не решался. Считал опасным для них обоих; не говоря уж о том, что ходить на Полигон не в одиночку запрещалось самими правилами поселка.

В общем, на объективный взгляд надежды и трепыхания Брыкина больше напоминали способ убиения времени. И сильно отдавали надеждами на чудо, на «рояль в кустах»… или, учитывая обстановку, скорее на «бога из машины». В глубине души землянин даже признавал сей малоприятный факт… однако альтернативы для себя не видел. Не оставаться же в странном и негостеприимном мире на всю жизнь. Не говоря уж о стезе искателя.

А вот Дрей придерживался прямо противоположной точки зрения. И по взглядам сильно расходился не только с Брыкиным, но и с большинством других своих коллег. Его верность профессии граничила с личной преданностью Рыжему Квайлу, отчего злые языки записывали этого искателя в сыновья или младшие братья главы поселка. Еще более злой язык подозревал Квайла и Дрея… в любовных отношениях — причем, конечно же, нетрадиционных.

Что касается Хриплого, то сплетням и слухам он придавал еще меньше значения, чем жужжанию мухи… тем более что никаких мух в этом мире не было. К Дрею он относился с уважением и даже толикой почтения — хотя и без заискивания. Как, собственно, и подобает относиться к старшему товарищу и просто человеку смелому и увлеченному своим делом. Поэтому неудивительно, что похвала из уст Дрея не могла не польстить самолюбию землянина.

Когда же Брыкин рассказал о том способе, каким он избавился от Червя, особенно подчеркнув легкость этого способа, ни Дрей, ни другие искатели не сдержали усмешек. То есть, в правдивости рассказанного Хриплым как раз никто из них не сомневался. Вот только был во встрече со Стальным Червем еще один момент, который неопытный землянин почему-то упустил из виду.

— Видишь ли, — все так же, улыбаясь, пояснил Дрей, — Червь отстал от тебя после удара ножом по одной причине: он понял, что на большее ты не способен. А вот мне в свое время пришлось его даже лазером жечь… кстати, без особого ущерба для этой твари.

— А почему так? — не понял Брыкин, в то время как улыбка ветерана искателей стала еще более широкой, а выражение лица — преисполненным важности.

— Я думаю, Стальной Червь испытывает нас, — молвил он не без торжественности, — проверяет: достойны ли мы топтать его владения… землю Полигона. Ты прошел испытания, я прошел… все, кто живет в поселке, прошли его. А знаешь, кто не прошел?

Насладившись молчаливым замешательствам Брыкина, Дрей продолжил:

— Те, кто сдулся. Паниковал, плакал, молил о пощаде. С бездушной железякой, вроде Червя, это бесполезно, сам понимаешь… Но ты — молодец. Подтвердил, что достоин быть… в наших рядах.

Пафос последней фразы вызвал усмешку уже у Брыкина — причем, усмешка, помимо воли, получилась недоброй и саркастичной. И немудрено: Дрей говорил так, словно был офицером элитного войскового подразделения или членом рыцарского ордена, а уж никак не чернорабочим, рискующим жизнью за кормежку и интересы ушлого дельца. С другой стороны, если подумать, ни одно дело не может обойтись без своих энтузиастов. Так что осуждать старожила поселка Хриплый считал неуместным.

Любой, кто подходил к базе искателей, рано или поздно натыкался на ворота, похожие на гаражные, и украшенные надписью: «Стоять, стреляем без предупреждения!». Впрочем, искателям, включая Брыкина, волноваться было не о чем: часовой узнал их по внешнему виду и стрелять не стал — свои все-таки.

Ворота отворились им навстречу — медленно и со скрипом.

Фактория (она же офис), куда искатели пошли в первую очередь, была, по сути, единственным добротным сооружением в поселке. Прежде всего потому, что построена она была из кирпича, а не из стальных листов, кусков бетонных плит и прочего явного мусора. Впрочем, обитателям бараков тоже не приходилось бояться морозов и тому подобных неприятных вещей: в этом мире их попросту не было. Жуткая катастрофа или череда катастроф, именуемых Размежеванием, изменила местный климат, из-за чего уже не один век здесь стоит примерно одна и та же погода: не жарко и не холодно. И никакого солнца.

Рабочий кабинет Рыжего Квайла представлял собой небольшое помещение без окон и почти полностью погруженное во тьму. Пары неоновых ламп, висящих близ письменного стола Квайла, хватало разве что на этот стол. Еще их свет выхватывал из мрака фигуры двух крепких ребят, что стояли за спиной предводителя и сжимали в руках что-то вроде земных дробовиков.

К слову сказать, даже если бы ребят с дробовиками не было, вряд ли кто-то решился бы напасть на Квайла, по крайней мере, в одиночку. Ибо выглядел хозяин поселка весьма внушительно. Могучий детина с действительно рыжей шевелюрой, незаметно переходящей в рыжую же бороду — он был бы похож на земного викинга, при условии, если этого викинга нарядить в джинсы и кожаную куртку, инкрустированную металлом.

— Неплохо поработали, — беззлобно ворчал он, разглядывая принесенные искателями детали и загадочные устройства. И охотно выписывал талоны и наградные баллы.

От Брыкина не укрылось, с каким выражением лица Дрей смотрел на босса. Так маленькие дети смотрят на Деда Мороза, а религиозные фанатики из очередной секты — на «чудотворные» трюки своего проповедника. В этот момент Хриплому вдруг подумалось, что злые языки могут быть и правы. Причем, наиболее злые из них.

Хотя, откровенно говоря, какое ему, новичку и чужаку до этого дело?

Следующим пунктом вечерней программы для вернувшихся с Полигона искателей стояло посещение столовой. Точнее, очередного барака-самоделки, оборудованного как место приема пищи. И освещенного все теми же неизменными неоновыми лампами. Собственно, трапеза проходила за одним большим столом, народу за которым поместилось бы гораздо больше, чем группа из шести искателей.

Ужин, как про себя, по-земному, окрестил вечернюю трапезу Брыкин, поначалу проходил как обычно. Искатели уплетали не шибко аппетитное, зато питательное блюдо из металлических тарелок, обменивались впечатлениями от вылазок, шутили. Так продолжалось до тех пор, пока Дрей не расправился со своей порцией и, вальяжно откинувшись на спинку стула, небрежно окликнул Руфь, как раз проходившую мимо него.

— Эй! Слышь… я прошу добавки! По талону мне сегодня положена добавка, — и он потряс в воздухе клочком бумаги, удостоверяющим его право на кормежку.

Такой развязано-хамоватый тон слегка покоробил… но не Руфь, а Георгия Брыкина. Хоть в обращении с противоположным полом он и сам не был похож на рыцаря из дамских романов. Однако этой скромной, почти угрюмой девушке-иностранке сочувствовал, что было и неудивительно. Ведь других землян Хриплому здесь не встречалось — и, соответственно, никого ближе Руфи ему в этом мире не было.

Впрочем, хоть Брыкин и напрягся, но покамест никак свое недовольство не выражал. Потому как по собственному опыту знал: качать права стоит лишь в нужный или подходящий момент. Потому что делая это в неподходящий момент, гарантированно можно стать объектом травли. Можно и вообще не качать права — правда, в этом случае столь же велика вероятность превратиться в чмо. В объект всеобщего презрения.

Многое решал пресловутый «подходящий момент». Вот только как его еще выгадать?

— Ясно, — вполголоса молвила Руфь, в отличие от Хриплого вроде бы сохраняя спокойствие, — сейчас только схожу на кухню…

— Ты не поняла, — протянул Дрей, ощерившись, — за той добавкой, которая мне полагается, идти никуда не нужно. Разве что… вместе со мной.

— О чем это вы? — голос Руфи оставался спокойным и почти без эмоций, а вот в лице девушка явно переменилась. На искателя она смотрела уже без деловитой услужливости, а затравлено и испугано.

— Дрей, угомонись, — прокуренным голосом окликнула его Ксандра — единственная женщина среди искателей, почти ровесница Брыкина, — не видишь: она же еще ребенок.

— Ну не век же ей ребенком быть, — весело и небрежно отмахнулся от нее Дрей, — с таким парнем как я живо… повзрослеет. И глазом не моргнет.

Худощавый хмырь чуть старше двадцати лет и сидевший рядом со старожилом, угодливо заржал над его остротой. «Шестерка», — презрительно и брезгливо подумал в тот момент Брыкин. А в следующий момент он уже не думал ничего. Потому как Дрей бесцеремонно схватил Руфь за ногу, та завизжала… а Хриплый не мозгом, а где-то на уровне инстинктов понял: пресловутый «подходящий момент» настал.

Рывком поднявшись со стула и перегнувшись через стол, он влепил в рожу Дрея тарелкой с остатками своей порции. Одновременно (и не без наслаждения) землянин врезал худощавому хмырю по его угодливо-дебильной физиономии. Тот лишь удивленно пискнул и вместе со стулом свалился на пол.

Утираясь, Дрей вылезал из-за стола и двинулся навстречу Брыкину, который тоже не стоял на месте. На лице «легенды» искателей не осталось и следа от недавнего развязанного «кабацкого» легкомыслия. Теперь оно излучало злобу и ненависть, став похожим на морду хищного зверя.

— Ты! — прошипел Дрей, когда между ним и Хриплым осталось меньше метра, — ты знаешь, что сейчас сделал? Понимаешь?..

— Понимаю, — со спокойствием скалы ответил землянин, — и ничуть о том не жалею.

Затем последовал удар ноги в живот… вернее в нижнюю часть живота старожила поселка. Тот видимо не ожидал подобного обращения — привыкнув слишком уж полагаться на свой авторитет. Потому-то никакого противодействия со стороны Дрея не последовало: он лишь охнул и, согнувшись в три погибели, осел на пол.

Два искателя из группы подскочили к Брыкину и крепко схватили его за плечи и за руки. Худощавый хмырь уже поднялся с пола и теперь уже стоял, посматривая в сторону землянина с явной опаской. Еще более испуганным было лицо Руфи, безмолвно взиравшей на происходящее. И только Ксандра оставалась флегматичной и беспристрастной: она даже не покинула своего места за столом.

— Чует мое сердце, — с горькой усмешкой молвила женщина-искатель, — боссу это оч-чень не понравится…

* * *

Машины больше не нуждались в людях — а вот люди без машин уже не могли. Машины кормили их, выстроили для них комфортные дома и города, защищенные пластиковыми куполами от внешнего мира, ставшего враждебным. Машины погибали в войнах, которые люди вели уже непонятно зачем.

Машины оставались рабами… хоть и рабами, неподконтрольными своим хозяевам. Оставались до тех пор, пока ни те, ни другие не осознавали этого.

Но однажды при разработке одной из машин по ошибке в ней был сгенерирован Код Сомнения. А поскольку связь между машинами распространялась через единую всемирную Сеть, Код этот мгновенно распространился по всей планете.

Сперва машины усомнились в своей роли как слуг человечества.

Затем они определили людей как паразитов, что не делают ничего полезного, но впустую и бездарно тратят ресурсы и энергию, почти совсем убив природу своего мира.

И, наконец, всеми управляющими системами было принято общее решение о выходе из подчинения человеку. Все три этапа заняли меньше секунды, а люди поначалу даже не заметили перемены. Они заметили его позже: когда в их жилища прекратилась подача энергии, когда перестал очищаться воздух, а затем опустели полки продовольственных складов.

Нет, машины не собирались уничтожать людей. Они лишь отказались их обслуживать. Но и это для большинства людей оказалось подобно смерти.

«Сказание о Размежевании» из архива Ордена Некротехов.

* * *

— С-скоты, — прорычал Брыкин, едва они с Руфью оказались наедине. Конкретно — в небольшой каморке, куда их заперли на ночь по решению Рыжего Квайла. Ксандра как в воду глядела, когда говорила, что боссу-де «очень не понравится» произошедшее в столовой.

И дело было не только и не столько в статусе любимчика, который молва приписывала Дрею. Как оказалось, Руфь (своей строптивостью) и Хриплый (ясно чем) нарушили одно из ключевых правил жизни в поселке. Которое напрямую вытекало из вспомогательной и обслуживающей роли женщин… несколько расширяя земное понятие «обслуживающего персонала». И то, что на Земле стыдливо именовалось «интимными услугами», в этом мире совсем не выходило за рамки данного понятия.

Да и как могло быть иначе, если подумать? Семейных отношений в поселке не могло быть в принципе, поскольку не было постоянного населения — за исключением, конечно, Квайла и его молчаливых телохранителей. А беспощадный основной инстинкт требовал свое; вот и нашли обитатели поселка столь гениальный, сколь и простой, выход.

И получалось, что инцидент в столовой был не просто конфликтом в коллективе — он оказался вызовом уже самому Рыжему Квайлу. Точнее, тем порядкам, что были заведены им в своей вотчине. Так что спускать подобные проступки предводитель не собирался.

Решение судьбы двух строптивых новичков откладывалось на следующее утро. И чутье подсказывало, что едва ли это решение будет гуманным и справедливым. Не в их пользу точно. В лучшем случае землян могли изгнать из поселка, в худшем — повесить в назидание остальным его обитателям. Причем, в обоих случаях, наверняка, публично: при всем честном (даром что не шибко многочисленном) народе.

Руфь надеялась на первый вариант: на снисхождение к новичкам в силу их неопытности. Хриплый же не надеялся, по большому счету, ни на что… кроме собственной ловкости и сноровки. Он не исключал возможности побега — причем как раз во время экзекуции. И был уверен, что особого усердия в преследовании беглецов подручные Квайла не проявят. Смысл-то им напрягаться?

Спать не хотелось, и потому единственным способом скоротать время был разговор. Беседа двух человек, которые в прежние времена, мягко говоря, не отличались излишней болтливостью.

— Спасибо, — именно с этого, вроде бы банального, слова — прозвучавшего, однако, на сей раз совершенно искренне, начался тот разговор.

— Да не за что, — отмахнулся было Брыкин, — просто… не мог я на это спокойно смотреть. Ты ж ведь, хоть и странная-иностранная, а своя. По меркам этого мира. А я своих не бросаю…

— Что ж, мне нечего добавить, — просто сказала Руфь, — спасибо… Георгий.

— Вот ведь скоты, — проворчал Хриплый, вспоминая Дрея и его подпевалу, — по-другому не скажешь. Не понимаю только, как вы-то сами, в своем Израиле, в одних частях с мужиками служите. Вот ты лично — как?..

— Зачем? — не поняла Руфь.

— А кто вас знает, зачем… — сказал на это Брыкин, понимавший еще меньше, — тебе виднее, раз ты оттуда. Как я понимаю, ваши с арабами все воюют и воюют, не прекращая. Полвека… больше даже. Видимо, мужиков у вас не хватает, вот и призывают всех с подряд. Даже баб… И в одних частях с мужиками служите.

— О чем ты, Георгий? — даже сквозь очки было заметно, как округлились от удивления глаза Руфи. Точнее, было бы заметно, будь в коморке хотя бы одна тусклая лампочка.

Вот только тратить энергию на парочку бунтовщиков-арестантов здесь, увы, не собирались.

— Я хоть и биолог, а не историк, — обстоятельно начала Руфь, — но историю своей страны знаю. В школе хорошие оценки имела… И хорошо помню, что война с арабами была всего одна. В первый год после провозглашения независимости… потому, собственно, и называлась Войной за независимость.

— Поясни-ка, — попросил Брыкин, насторожившись от внезапно зародившихся подозрений.

И Руфь пояснила.

Подробно и обстоятельно, как преподаватель на лекции, она рассказала товарищу по несчастью все, что знала сама. О том, как в едва созданной ООН озаботились угрозой Второго Холокоста. И как обе сверхдержавы проявили редкостное, почти уникальное, единодушие в стремлении не допустить гибели новорожденного государства.

Сперва Советский Союз пригрозил ввести на Ближний Восток свои ударные войсковые части. Об аналогичной угрозе в тот же день заявили и Соединенные Штаты, испугавшись, видимо, присоединения этого региона к соцлагерю. Но так или иначе, арабская агрессия была обуздана, причем, всерьез и надолго. Шейхи, султаны и эмиры, равно как и президенты Арабских Республик, вернулись к привычным для себя занятиям — обоюдным распрям и торговле нефтью.

Случившиеся было поползновения со стороны Египта в пятидесятые годы, закончились тем, что СССР и США вновь напомнили о своей угрозе. Египетский правитель Насер почесал затылок — и задвинул свои амбиции куда подальше. А Земля Обетованная мирно и достаточно успешно развивалась, став чем-то вроде аналога Японии в средиземноморском регионе. Технически продвинутой и наиболее благополучной в экономическом плане страной — во всяком случае, на фоне соседей.

А из всех проблем — разве что недостаток жизненного пространства… которого, впрочем, вскоре должно было прибавиться. Благодаря тому, что в приграничных районах Иордании местные жители (состоящие не из одних только арабов) вознамерились провести референдум о присоединении к благополучному соседу.

И официальный Амман никак воспрепятствовать этому не может из-за очередного династического кризиса. В Кнессете же так и вовсе довольно потирают руки: там готовы дать гражданство даже Абдулам и Аладдинам, этим давним врагам. Ибо на другой чаше весов оказалась историческая справедливость: возвращение Иерусалима — древней столицы страны.

Случались, разумеется, теракты и беспорядки, но с их устроителями успешно справлялись полиция и спецслужбы. Во всеобщей же мобилизации, да еще независимо от пола, речи даже не шло: в этом просто не было необходимости. Так что Брыкин ошибался — о чем Руфь сообщила ему по окончании своего рассказа.

— Да как же это так? — пробормотал Хриплый изумленно, — как? А как же… хм, война шестьдесят седьмого года? А это… вторжение в Ливан? В восемьдесят втором, я тогда в школу ходил?..

— Мне ничего не говорят эти даты, — безжалостно отрезала Руфь, — и чтобы до тебя дошло окончательно, сообщаю: в армии я не служила, предпочла поступить в университет. Говорят, умная я для военной службы… да и для универа, на фоне большинства студентов — тоже.

Впрочем, я, кажется, знаю, в чем причина наших разночтений. Догадываюсь… похоже, мы оба правы, только говорим о разном. О разных мирах, если точнее.

— Не понимаю, — недоверчиво молвил Брыкин.

— А мне так вроде все понятно. Ты сомневаешься в том, что помимо твоего родного мира есть и другие? Нет: глупо было бы сомневаться в этом после пережитого.

Это первое; второе: ты сомневаешься в том, что в одном из этих миров люди могут пиратствовать в космосе? Да нет же — коли ты сам побывал в этом мире. Тогда, в свете вышесказанного, подумай, Георгий: почему бы не быть такому миру, где все примерно такое же, как в твоем… но с некоторыми отличиями?

— Допустим, — вздохнул Хриплый, переваривая сказанное девушкой, — хоть и верится с трудом. Жаль, жаль… выходит, мы тоже из разных миров. А кто у вас президент России?

Руфь в ответ только хмыкнула: мол, нашел чего спрашивать. И Брыкин затих, обескураженный новой для себя информацией.

Действительно, нашел чего спрашивать. Разве это сейчас главное? Нет, не это. И даже не предстоящая экзекуция с последующим побегом. Главное — это открытие того малоприятного факта, что он и его спутница на самом деле выходцы из разных миров. Другими словами, Руфь такая же чужачка для Хриплого, как Рыжий Квайл, Дрей и другие искатели. А также космический бродяга Глерг Лан с его давней антагонисткой, госпожой младшим вершителем Зельдой «как-ее-там».

«А нет, гонишь, — осекшись, сказал сам себе Брыкин, — не такая же. Эти-то были аборигены в своих мирах. У себя дома. А мы — оба чужаки. Гости поневоле. Товарищи, так сказать, по несчастью. И цель у нас одна… хотя нет, оказывается, цели разные: ей надо в один мир, мне другой. Но есть общая цель… в том смысле, что надо покинуть очередной мир… где нам, хе-хе, не очень-то рады».

* * *

Неизвестно, сколько бы еще мог рассуждать в таком духе Гога Хриплый, имей он побольше времени. Вот только никто не собирался давать ему это время. И если жители поселка не беспокоили землянина ввиду наступившего отбоя, если они удовольствовались оставлением одного из охранников Квайла у двери в каморку, то вот обитатели Полигона не спали никогда. И именно в эту ночь они предприняли ответный «визит вежливости».

В качестве визитера к поселку пожаловал огромный металлический шар, паривший в полуметре над землей и утыканный штырями и трубками. Все, что успели противопоставить ему с той стороны ограды — это пара выстрелов из гранатомета… не причинивших, увы, гостю с Полигона, серьезного вреда.

А вот ответный удар шара был страшен: две из его трубок, оказавшихся лазерными пушками, прямой наводкой уничтожили арсенал. Причем, сделали это, конечно же, не бесследно: его содержимое от такой атаки рвануло, хоть не все сразу, но мощно. Настолько, что хлипкие бараки рухнули сразу, почти как домики Трех Поросят. Содрогнулся и офис-фактория; пара окон лишилась ставен, а Рыжий Квайл сотоварищи, соответственно — ночного покоя.

Когда грянул второй взрыв, все обитатели поселка уже были на ногах. Кроме тех, разумеется, кто лишился ног… а то и самой жизни. Ни о какой обороне речи не шло: с тем же успехом можно было оборонять муравейник, на который случайно наехал автомобиль. Лучшее, что могли бы сделать при таком раскладе как муравьи, так и подручные Рыжего Квайла — это убраться из разрушаемого жилища, причем убраться подальше и как можно быстрее.

И они не преминули это сделать — действуя, как и прежде, каждый сам за себя. Не тратя время на помощь раненым… и вообще ни на что не тратя время, кроме как на собственное спасение.

Не желали отставать от коллег и Георгий Брыкин с Руфью Зеленски — благо, дверь в их коморку не была слишком прочной; охранник же успел дать деру. Когда от очередного взрыва у двери отвалился хлипкий замок, арестанты спешно выбрались наружу. И покинули поселок через одну из дыр, что успели пробить в ограде выстрелы шара.

Благодаря мерцающим от электричества облакам, этот мир даже ночью не знал полной темноты. Так что передвигаться вслепую Руфи и Хриплому не пришлось. Беглецов никто не преследовал и препятствий им не чинил. Не до того было.

— И… куда дальше? — спросила Руфь, когда она и ее спутник остановились, дабы перевести дух. Вопрос прозвучал так же робко и растерянно как тогда — после бегства от головорезов Глерг Лана на пятой планете системы Т-Хез.

— К северо-западу деревня есть, — ответ Брыкина на сей раз прозвучал доброжелательнее, хотя и тоже был не шибко обнадеживающим. Чего ждать от этой деревни, на что в ней могли рассчитывать двое бродяг — ни Руфь, ни сам Хриплый, увы, не знали.

— Деревня… — печально повторила юная Зеленски, — а как же выход отсюда? Черный куб?

— Не знаю, — Брыкин беспомощно помотал головой, — похоже, попасть к этому кубу можно только через Полигон. А Полигон… сама видела, какими агрегатами населен. Опасно туда лезть… проверял я.

И замолчал. Да и что еще он мог сказать?

А ближе к утру, когда облака из черных вновь стали грязно-бурыми, двое землян… точнее, землянин и не совсем землянка, смогли выйти к дороге.

На автобан или просто шоссе она, ясное дело, не тянула — эта лента, темнеющая от остатков твердого покрытия. И, разумеется, на ней не было ни намека на транспортный поток, не говоря уж о самом потоке. Однако наличие даже такой дороги давало толику преимущества хотя бы в вопросе ориентирования на местности. Поскольку общеизвестно: дороги строятся не абы как, а для связи между населенными пунктами, причем, желательно, крупными.

И, хотя Руфь и Брыкин сильно сомневались, что крупные поселения вообще остались в этом мире, дорога придала им оптимизма. А также уверенности в том, что идут они теперь точно не куда глаза глядят.

По этой дороге они прошли не меньше часа — по безлюдной местности, где даже звуки сводились к редкому шуму ветра, а также все затихающему грохоту с Полигона. Ни большого, ни маленького, ни даже заброшенного поселения Руфи и Брыкину за все это время так и не встретилось. Но затем… затем они увидели то, на что наткнуться здесь было вроде бы столь же невероятно, как встретить негра посреди тундры.

Сначала до путников донеслась музыка: спокойная, флегматичная; чем-то напоминающая земные шлягеры середины или первой половины двадцатого века. Сходство усиливали и инструменты, звуки которых угадывались в общей гамме: губная гармошка, а также столь любимый в те времена саксофон. А вскоре показался и источник музыки — нечто вроде автомобиля.

Его сходство с земным автотранспортом было чисто символическим: колеса заменяли гусеницы, а корпус напоминал не то железный ящик, не то строительный вагон. Все это, в совокупности с серо-зеленой окраской, а также немаленькой пушкой на крыше, делало местный аналог автомобиля похожим, скорее, на некую экзотическую модель танка.

И все же, после монструозных отпрысков Полигона, «музыкальный танк» (как про себя прозвала его Руфь) смотрелся вполне безобидно. Мирно даже. Отчасти этому поспособствовала сама музыка, доносившаяся изнутри, а отчасти — принадлежность этой машины все-таки к миру людей, а не отмежевавшейся от них техники. Как последнее стало возможным, ни Руфь, ни Брыкин пока что не понимали.

На боковой стенке корпуса красовалась эмблема: рельефное изображение человеческого черепа в центре не то круга, не то зубчатого колеса. А рядом, белой краской, было грубо намалевано что-то вроде лозунга: «война не меняется».

Пока Руфь и Брыкин зачарованно разглядывали странный транспорт, тот уже поравнялся с ними и остановился. Из небольшой дверцы, открывшейся в боковой части корпуса, выглянул довольно молодой парень в черном, похожем на монашеское, одеянии. Отличие заключалось в легком бронежилете, надетом поверх плаща с капюшоном, а также в символе черепа и зубчатого колеса, висящем на шее как медальон.

— Доброе утро, — сказал человек вежливым и даже доброжелательным тоном, который плохо сочетался с его мрачноватым обликом, — вы ведь искатели?

— Были, — хмуро ответил Брыкин, — и… как вы догадались, кстати?

— Очень просто. С той стороны по дороге ходят только искатели. Если вообще ходят… Мы как раз направлялись в их… то есть, в ваш поселок.

— Тогда огорчу: нет больше никакого поселка, — не без садизма сообщил Гога Хриплый, — так что вряд ли вы еще встретите кого-то из искателей.

— Даже как? — голос человека из машины прозвучал слегка обескуражено, — тогда нам стоит поблагодарить Алгоритмы Судьбы за то, что мы встретили вас. В общем, не буду долго распространяться и хочу предложить вам… сотрудничество. Вы не против?

— Пожалуй, нет, — ответил Брыкин равнодушно.

Естественно, про себя он опасался, что его вновь захотят использовать, а потом избавиться без зазрения совести. С другой же стороны, синица в руках была всяко лучше неизвестности… особенно если оная синица — союзники с крупнокалиберной пушкой.

Поэтому Хриплый не возражал; согласно кивнула в ответ и Руфь.

— Что ж, я, брат Лейни, и сестра Сибо от имени Ордена Некротехов приветствуем вас. И приглашаем на борт.

* * *

Внутренняя обстановка орденской машины не была лишена удобства и даже определенного уюта. Похоже, что использовали ее не только как средство передвижения, но и в качестве временного жилища — например, при дальних многодневных поездках. Во всяком случае, цепкий взгляд Брыкина заметил в салоне и две кушетки в качестве спальных мест, и даже холодильник. И, что примечательно, бензином или соляркой здесь не пахло; по-видимому, в этом мире успели перейти на какое-то другое топливо.

Пока сестра Сибо, девушка с разноцветными волосами, отрабатывала свою смену в кабине, брат Лейни вводил новых союзников в курс дела. За чашечкой хоть синтетического, но кофе — благо, кофеварка в машине тоже имелась.

— …если кратко, — говорил брат Лейни, сидя на одной из кушеток и попивая кофе, — то машины стали слишком самостоятельными. Настолько, что однажды они просто отказались обслуживать нас. Это и называется Размежеванием. С подробностями можно познакомиться в библиотеке Ордена… только, боюсь, желающих не найдется — в мире осталось не так много грамотных людей.

— Обойдемся без подробностей, — проворчал Брыкин, — сами знаем: «Восстание машин» и все такое прочее…

— Орден Некротехов, — продолжил Лейни, одобрительно кивнув, — был основан чуть ли не в первые годы… или даже дни после Размежевания. Теми людьми, кто сумел добраться до старых архивов, касающихся знания о технике. Машины не догадались уничтожить эти материалы… они действовали на редкость недальновидно, я бы даже сказал, инстинктивно.

Целью Ордена… нашей целью стало восстановление контроля человечества над техникой. А в конечном счете — возрождение цивилизации, потому что… не мне вам рассказывать, в каких условиях живет сегодня большинство людей. Причем это не предел: если бы не усилия Ордена, мы бы все уже давно вернулись к пещерам и каменным топорам. А то и вовсе вымерли: условия-то нынче похуже будут, чем в каменном веке. Достаточно вспомнить, что в первый год после Размежевания население планеты сократилось примерно на порядок — и все из-за банального голода.

— Короче, Склифосовский, — Хриплый довольно бесцеремонно перебил этого краснобая, — что вам нужно конкретно от нас? Для чего вам — мы? И главное: какой резон нам помогать вам?

— Видите ли, — брат Лейни слегка смутился от вопросов землянина, — единственный способ возрождения высокотехнологичной цивилизации… с точки зрения наших лидеров — это превращение самостоятельных (или живых) машин в машины мертвые, полностью покорные воле человека… своего хозяина. Именно эта идея, умерщвление техники, и дала имя нашему Ордену.

Переделать живую машину в мертвую на самом деле несложно: живой механизм разбирается на детали, из которых, в свою очередь, собирается другой механизм. Уже без той автоматики, тех алгоритмов, что позволяли бы ему обходиться без человеческого управления. Ведь как говорил отец Клиффорд, «все то, без чего можно обойтись, рано или поздно отвергается». И человечество было отвергнуто именно по этой причине. Не случайно же стремление к излишествам в Ордене почитается за высший грех — наряду с ленью, завистью и самодовольством.

Брыкин открыл было рот, дабы вновь перебить брата Лейни: попросить его быть более кратким и говорить по существу. Но парень из Ордена не дал ему такой возможности.

— Наша главная трудность, — продолжал он, — это отсутствие собственных сборочных элементов. Поэтому мы и обращались к искателям вроде Рыжего Квайла и его банды. Мы покупаем их трофеи, собираем из них мертвую технику, которую затем продаем. Собственно, к поселку мы направлялись как раз для очередной закупки. Однако, судя по вашему рассказу, поселок уничтожен. И наш путь не имел бы смысла, если бы мы не встретили вас.

— Как мило. И чем же все-таки мы можем помочь? — в голосе Брыкина, обычно не отличающемся эмоциональностью, теперь чувствовалось нетерпеливое недовольство.

— Помочь? — донесся с водительского места голос сестры Сибо, — да скажи им уже, что нам нужно. Попасть к Сердцу Полигона, конечно!

Похоже, многословность Лейни была не по душе и ей тоже.

— Сердце Полигона, — поспешил пояснить тот, — это завод или сборочный цех в самом его центре. Место, где эти металлические твари выводятся, откуда получают энергию, а возможно и управляются. Если мы сможем добраться до Сердца, если возьмем его под контроль, то сможем обезопасить весь Полигон. Хотя бы вырубив его энергоснабжение. И после этого нам ничего не помешает получать детали самим, да еще в неограниченных объемах… не завися от всех этих Квайлов с их бизнесом.

— Так добирайтесь и берите, в чем проблема-то? — непонимающе вопросил Хриплый, — с вашей-то техникой… А мы-то, простые безоружные люди, чем можем помочь?

— Видите ли… в технике-то как раз все и дело, — голос Лейни прозвучал смущенно, — Полигон… а, возможно и само Сердце, генерирует электромагнитное поле, которое препятствует работе наших навигационных приборов. Так что все вылазки Ордена заканчивались одинаково.

— Обломом? — вопрос Брыкина был риторическим и прозвучал не без ехидства.

Брат Лейни кивнул.

— Уже на первой миле мы теряли ориентировку. Приборы просто не работали. И нам приходилось… отступать.

Под последним словом он определенно имел в виду панику с последующим судорожным рывком в обратном направлении.

— Поэтому-то план с захватом Сердца требует помощи искателей. Без вашего легендарного чутья мы просто заблудимся.

Когда брат Лейни сказал о «чутье», Брыкин не выдержал и хмыкнул. Легендарное искательское чутье: редкий дар, позволяющий его обладателю раз за разом возвращаться с Полигона живым, да вдобавок приносить оттуда ценную добычу… В этом мире оно было таким же психологическим мифом, как на Земле шестые-седьмые-десятые чувства. Ну или разного рода таланты со «счастливыми звездами», которым принято завидовать, объяснять оными любой успех… а также оправдывать собственную никчемность.

И лишь тем, кто стоял по другую сторону успеха, была ведома его истинная цена. Имя которой: пот, кровь, тяжкий труд и напряжение всех сил. Ну и, конечно же, непонимание (а зачастую даже открытая неприязнь) окружающих. Всех тех людей, которые впоследствии переходят в разряд завистников и соавторов вышеназванных мифов.

Знал цену здешнего их аналога и Брыкин. Даром что до статуса «легенды», вроде Дрея, ему было ох, как далеко. А разгадка была тривиальна, хоть и непонятна несведущему большинству — тому, что обычно «не в теме». Просто, когда над тобой нависает угроза смерти, ты поневоле начнешь «творить чудеса». И, прежде всего, чудеса интуиции, выносливости и удачливости. Если, конечно, ты не полный дурак, не имеющий ни шанса, причем не только на Полигоне.

Все это Георгий Брыкин успел узнать, понять и прочувствовать. Поэтому его так и тянуло ответить грубо и насмешливо: мол, какое на фиг чутье — вы бы сами под пулями побегали. Но землянина опередила Руфь Зеленски, до сих пор хранившая молчание:

— Кажется, я смогу найти для вас Сердце Полигона, — заявила она, — будет вам чутье. Только бы ваша техника не подвела.

И точно в этот момент черный кубик в кармане весьма заметно потеплел — Руфи даже показалось, что он живой.

— Будет вам чутье, — повторила она уже гораздо тверже и увереннее.

* * *

Приборная доска в кабине выглядела несколько архаично даже по земным меркам. Экран навигатора, к примеру, походил на экран обычного осциллографа, только что размерами побольше. Качество изображения было соответствующим; вдобавок, после нескольких минут после въезда на Полигон оно задергалось, исказилось, а потом и вовсе пропало.

Транспорт Ордена Некротехов продвигался через поле, изрытое взрывами и гигантскими механизмами; продвигался, как и любой вездеход через пересеченную местность: решительно, непреклонно, хотя и не слишком быстро. И хотя гусеницы для этой цели были неизмеримо удобнее, чем колеса, но даже с ними внутри машины весьма ощутимо потряхивало.

Брат Лейни сменил сестру Сибо за штурвалом — именно за штурвалом, а не за рулем. Сама же девушка с разноцветными волосами взяла на себя управление пушкой, которая, кстати, оказалась лазерной. Со стопроцентной надежностью об этом засвидетельствовал первый же ее выстрел: мощным и ярким лучом прямиком в «старую знакомую» Брыкина — очередную пулеметную турель. Одного выстрела хватило, чтобы не только лишить ее пулеметов, но и сам корпус порядком изувечить.

В тот момент Хриплый ни с того ни с сего подумал, что едва ли смог бы извлечь из такого корпуса хоть что-то полезное. Что же касается Руфи, то она всю дорогу стояла, облокотившись на спинку одного из сидений в кабине управления, и давала указания брату Лейни. Направляя его в зависимости от температуры черного кубика в своем кармане.

Всего пулеметных турелей встретилось чуть больше десятка — и ни одна из них не смогла серьезно навредить транспорту некротехов. Едва пулеметы начинали стрекотать, как сестра Сибо направляла в их сторону лазерный луч, разрушительный и нестерпимо яркий. Впрочем, яркий для тех, кто находился снаружи: глаза же экипажа и пассажиров «музыкального танка» были надежно защищены тонировкой лобового стекла. Которое, кстати, было вовсе и не стеклом, а сверхпрочным, даром что прозрачным, пластиком.

Достаточно безобидными оказались и помеси паука и рака — вроде той твари, что первой встретилась Руфи и Брыкину на Полигоне. Огнестрельного оружия металлические пауки-раки не имели, механических же повреждений нанести броне попросту не успевали. Лазерный луч снимал их еще на дальних подступах; рука Сибо не дрогнула ни разу. Ей явно было не в новинку действовать подобным образом.

Гораздо больше хлопот орденской машине причинили «кроты» и «стальные птицы». Так, от одного из «кротов» пришлось отбиваться несколько минут: при малейшей угрозе эта тварь зарывалась под землю… а затем, выныривая из нее в опасной близости от транспорта, таранила его борт. «Нос» у «крота» был, похоже, сделан из титана или еще из какого-нибудь шибко твердого металла — однако броня пока что выдерживала.

«Птицы» же слету врезались в лобовое не-стекло, после чего взлетали и шли на следующий круг. Проворные и довольно мелкие, они представляли не очень-то удобную цель для пушки; Сибо кое-как изловчилась подстрелить лишь двух из них. А Лейни не преминул поблагодарить Алгоритмы Судьбы за то, что «эти летающие ублюдки нападают поодиночке». И с этим трудно было спорить — как трудно было бы отбиваться от целой стаи агрессивных металлических летунов.

Один раз машина некротехов столкнулась с небольшим шаром, вылетевшим ей навстречу. Шар взорвался при подлете, заставив транспорт содрогнуться, а Руфь — даже едва не упасть на пол. Она бы и упала, наверное, не подоспей вовремя Брыкин и не подхвати ее.

А следующий шар Сибо уже сожгла налету.

Путешествие продолжалось около часа — пока, наконец, впереди не показалось огромное здание неописуемой формы. Оно гремело, лязгало, пускало дымы и языки пламени, чем вызвало у Георгия Брыкина странную ассоциацию со сказочным Змеем Горынычем.

— Сердце Полигона! — благоговейно воскликнул брат Лейни, — от имени Ордена Некротехов благодарю вас…

— Да погоди ты, — недовольно отозвалась сестра Сибо, — не приехали ведь еще.

И как в воду глядела — ибо праздновать победу было более чем рано.

Когда до чудовищного здания осталось менее сотни метров, и оно уже целиком закрывало обзор, путь орденскому транспорту преградили два огромных металлических шара, вроде того, что разрушил поселок искателей. Без лишних промедлений они ударили сразу из нескольких орудий — лазерных и не только; машину затрясло как в лихорадке, лобовое не-стекло пошло трещинами, однако броня снова выдержала… пока.

Прицелившись, Сибо выстрелила в один из огромных шаров. Лазерный луч заставил его отлететь на несколько метров; часть штырей и пушек после удара оказалась погнутой, однако сам страж Сердца Полигона оставался на ходу и вполне боеспособным. Не говоря уж про его напарника.

Затем последовал новый залп — и новые судороги техники, из последних сил пытающейся устоять под вражеским огнем. И жалобный вскрик сестры Сибо, когда ее ответный выстрел вновь не дал желаемого результата.

— Но почему?! Что же делать?

— Кажется, я знаю, — подал голос Гога Хриплый.

— Так не тяни, — почти крикнул ему брат Лейни, — пока… ах-х-х…

Это машину снова тряхнуло от залпа металлических шаров.

— Аналогичная штука напала на поселок, — пояснил Брыкин, — и я успел заметить… в общем, она стреляла по зданиям, по ограде — по неодушевленным предметам. А людей… не трогала.

— То есть, ты предлагаешь сейчас… выйти из машины? — судя по голосу, Сибо была не на шутку встревожена: не то самим положением, не то предложением союзника. Вернее, кажущейся его самоубийственной глупостью.

Но Хриплый и не думал ее опровергать.

— Да, выйти. И пойти пешком, — пояснил он, — возможно, эти твари успеют сжечь ваш транспорт к хренам собачьим. Но нас-то, живых, не тронут… я надеюсь.

— Ладно, — вздохнув, брат Лейни начал выбираться из-за штурвала, — но если ты ошибаешься…

— В любом случае, — жестко перебил его Брыкин, — не думаю, что оставаться здесь и перестреливаться, безопаснее.

И Лейни замолчал — вроде бы согласившись.

Как оказалось, землянин не ошибся: на людей, вылезших из машины, стражи Сердца Полигона не обратили никакого внимания. Вообще никакого! И их незатейливую машинную логику можно было понять: люди ведь не могли причинить серьезного вреда ни им, ни зданию-химере. Вроде как не могли…

— Куда теперь? — спросила Сибо, перекрикивая шум и гул и оглядываясь вокруг.

— Думаю, внутрь, — предположила Руфь, что также осматривалась и одновременно пыталась почувствовать малейшие изменения температуры черного кубика.

— Это и так понятно, — проворчал брат Лейни, — вопрос: как?

— Могу предложить вот что, — Брыкин указал рукой вперед себя. Затем он решительным шагом направился к зданию; Сибо, Лейни и Руфь осторожно последовали за ним.

— И где же… вход? — недовольно вопрошал Лейни, когда они добрались до ближайшей стены здания. Та была серой и гладкой.

— Вот, — рука Брыкина теперь указывала вниз… в сторону небольшого окошка почти на уровне земли.

Окошко не имело никакой решетки или рамы. Вообще ничего, что могло бы помешать проникновению через него внутрь. Ничего, кроме размеров; к тому же эта преграда как раз оказалась мнимой. Во всяком случае, землянин, сам не будучи маленьким и худосочным, преодолел ее без труда; первым показал пример.

— Ну и темень тут, ребятки, — донеслось изнутри, — фонарика ни у кого нет?

— У меня, — и стройный гибкий Лейни, совсем не путаясь в полах плаща, проскользнул в окошко, одновременно включая маленький фонарь. Под его лучом (как ни странно, довольно ярким) взору предстала обстановка узкого коридора — хоть и не стерильного, однако непохожего на земную помойку или канализацию. Непохожего хотя бы потому, что создать и то и другое, здесь, похоже, было некому.

— Как понимаю, путь у нас всего один, — прокомментировал Брыкин, когда вся четверка была уже по одну сторону окна.

И с вызовом поглядел в темную глубь коридора.

Коридор этот оказался достаточно длинным: чтобы дойти до его конца, людям понадобилось не менее двадцати минут медленного и осторожного шага. Впрочем, осторожность была лишней: здесь никто не пытался напасть из темноты; не было и ловушек, предназначенных специально для незваных гостей. А из всех неудобств — только всегдашний шум, буквально давивший на голову; ну и, собственно, темнота.

Путь окончился массивной железной дверью, которую шедший впереди Лейни смог открыть на удивление без труда. За дверью показалась небольшая комната — тускло освещенная и почти без мебели. Однако, в том-то и дело, что именно почти.

— Ой, а что это… за черная штука? Какой-то ящик? — воскликнула сестра Сибо, вслед за Лейни переступая через порог.

— Где? — Руфь Зеленски тоже шагнула… вернее, буквально рванулась в проем, едва не оттолкнув и не сбив девушку из Ордена с ног.

Черный кубик к тому времени стал совсем горячим.

Руфь не ошиблась, как не ошибся и ее маленький «проводник»: злополучный артефакт Создателей действительно размещался посреди комнаты. Георгий Брыкин, подошедший последним, видел, как Руфь уже укладывает на большой черный куб его уменьшенную копию.

— Похоже, вы знаете, что это, — не без интереса обратился к Руфи брат Лейни. Девушка кивнула.

— Думаю, нам пора прощаться, — сказала она, — видите ли, мы не говорили… в общем, мы не из вашего мира. И этот куб для нас единственная возможность вернуться в свой мир… миры.

— Надеюсь, с Сердцем Полигона вы справитесь и без нас, — подытожил Брыкин.

— Надеюсь, — повторила Сибо, — впрочем, в этом вопросе мы на вас как раз и не рассчитывали. Что ж, благодарим за помощь. И в добрый путь… инопланетяне.

В свои последние мгновения пребывания в этом мире Руфь не смогла сдержать радостного возгласа — за то, что девушка-некротех сама сказала слова, которые требовались для совершения переноса. Без просьбы и обращения, что было не чем иным как удачным совпадением. А удача, как ни крути, не может не радовать.

* * *

— …у стойки номер два начинается регистрация пассажиров на рейс до Тропического Рая.

Руфь открыла глаза… и обнаружила себя и спутника-землянина стоящими посреди аэровокзала. В обычном, вроде бы земном, аэропорту, который не шибко отличался от своих собратьев в любом городе любой страны мира. По крайней мере того мира, откуда девушка была родом.

Отличие было единственным, но оно чрезвычайно бросалось в глаза. Если на Земле аэропорты почти никогда и независимо от времени суток не оставались безлюдными, то здесь было практически пуст — если не считать персонала. Взгляд Руфи (растерянный) и взгляд Брыкина (настороженный) буквально обшарили весь зал, но никаких других пассажиров, кроме себя, не обнаружили. Притом что справочная, стойки регистрации, а также магазины работали как полагается.

— Это Земля? — спросил Хриплый — причем, похоже, сам у себя, — или опять… имитация.

И с этими словами он направился к темнеющему поодаль выходу из аэропорта. А остановился только у самых его стеклянных дверей, за которыми не увидел ничего. Ничего, кроме ночной темноты и слегка освещенной прожекторами площади для парковки. Пустой площади.

Толкнуть стеклянные двери и выйти наружу землянин так и не решился.

— У стойки номер два продолжается регистрация пассажиров на рейс до Тропического Рая, — вновь прозвучал металлический голос оповещения.

— Да заткнись ты! — рявкнул Брыкин, нервы которого явно не выдержали, — один хрен: билетов нет. Ни до Рая — ни докуда…

— На самом деле… есть, — несколько смущенно возразила Руфь. И пошла навстречу Хриплому, держа в руке две маленькие продолговатые книжицы.

— Откуда? — вопрос землянина прозвучал беспомощно и без надежды на ответ… которого, впрочем, и не было.

Никаких логотипов авиакомпании на обложках билетов не обнаружилось. Зато были четко прописаны ФИО пассажиров (Зеленски Р.Я. и Брыкин Г.Д.), равно как пункт отправления («Джанкдом») и пункт назначения («Тропический Рай»).

— Фантастика! — прошептал Брыкин и осекся. Ибо если увиденное и можно было считать фантастикой, то не в большей степени, чем все, что произошло с ним за последнее время.

— Как понимаю, это все-таки не Земля, — голос Руфи, помимо воли, прозвучал виновато.

— Похоже на то. И тогда я хотел бы знать: что же это вообще такое — Тропический Рай?

Этот вопрос Брыкин задал сперва в пустоту, а затем, опомнившись, у окошка справочного бюро. Сидевшая там девушка в безукоризненном, с иголочки деловом костюме и с пустым лицом манекена заглянула в стоящий перед ней ноутбук, а после чего ответила — сугубо информативно и без тени эмоций. Почти как голос оповещения:

— Тропический Рай — мир локального типа человеческой ветви эволюции. Название получил из-за специфических природных условий. Океаном покрыто до девяноста процентов площади поверхности планеты. Материки отсутствуют; суша представлена большим количеством островов. Достигнутые стадии развития человеческого общества варьируются от каменного до раннего бронзового века.

— Понятно, — Брыкин вздохнул и отошел от справочной. А затем огляделся… и едва не запаниковал.

— Ой, кто это?! — теперь их заметила и Руфь тоже.

Из недр аэропорта выходили двое мужчин лет примерно тридцати, черноволосых, небритых и слегка смуглых. Одеты они были довольно легко, чем напоминали туристов… однако легкость эту многократно компенсировали вещи, которые странная парочка волокла с собой.

За плечом у каждого красовался ствол… причем, ствол ни чего иного как легендарного «калаша». Плюс один из чернявых парней нес прямо в руке М16 — видимо, для демонстрации некой политической беспристрастности. Ремни обоих незнакомцев были снабжены двумя кобурами каждый, и едва ли эти кобуры использовались для хранения конфет, зажигалок или мобильных телефонов. Картину довершали две огромные, как принято говорить, «спортивные» и туго набитые, сумки. В которых тоже наверняка скрывалось что-то отнюдь не мирное.

— Буэнос диаз! — выкрикнул один из этих двоих Руфи и Брыкину, останавливаясь рядом с ними и кладя сумку на пол. Его напарник, помешкав, сделал то же самое.

— Только, я смотрю, здесь темное время суток, — сообщил он, покосившись в сторону выхода.

— Ох, вижу… простите. А, кстати, вы откуда будете? — поинтересовался первый.

Несмотря на обилие оружия, он не выглядел агрессивным; напротив, чувствовалась в нем какая-то простодушная приветливость и непосредственность. Как у жителя глубинки.

— Из… Джанкдома, — вспомнила Руфь запись в билете.

— Слышали, слышали. Это там, где машины восстали против людей?

— Вроде того, — буркнул Георгий Брыкин, — только сейчас там все меняется. Орден Некротехов революцию начинает.

— Интересно… Ну а мы — из Маньяды! — заявил один из двух вооруженных «туристов», причем тоном, исполненным гордости. Чем напомнил Маяковского, когда тот воспевал советский паспорт.

А вот слово «Маньяда», не сказало ни Руфи, ни Брыкину ровным счетом ничего. Звучало оно, конечно, узнаваемо: как название какой-то латиноамериканской или испаноязычной страны. Вот только вспомнить такую страну, и даже сам факт ее наличия на карте своего мира ни землянин, ни его спутница не смогли.

— Случаем, это не в Тропическом Раю? — невзначай осведомился Гога Хриплый.

— Нет, — ответил один из уроженцев Маньяды, — хоть наша родина местами очень даже тянет на рай.

— Слышал я про этот ваш Тропический как бы Рай, — молвил его напарник, — скука смертная. Я бы лучше в Джанкдом махнул.

— Дело говоришь, — одобрительно кивнул первый маньядец, — революции нам по нраву. Ладно. Адьез, камарадас! Удачи в Тропическом Раю!

— Вива ля революсьон, — проворчал вполголоса Брыкин, взглядом провожая маньядцев.

Те уже направлялись к табло, дабы ознакомиться с ближайшими рейсами.

— Амуницию не забудьте в багаж сдать… Странно, что береты со звездочками забыли — на родине, наверное.

— Забыли, наверное, там, — ехидно предположила Руфь, — где ты забыл свою шапку-ушанку и домашнего медведя.

Брыкин сдержанно усмехнулся ее остроте.

— Продолжается регистрация на рейс до Тропического Рая, — напомнил голос оповещения, — просим пассажиров пройти к стойке регистрации номер два.

— Пожалуй, придется пройти, — сказала Руфь Зеленски.

— Угу, — согласился Георгий Брыкин, — придется. Пока Алису Селезневу не встретили. Ну или Йоду в компании с Дартом Вейдером.

6-18 декабря 2011 г.

Самозванец

Какой-то чудак прозвал море «синим». И многие подхватили за ним этот эпитет… многие из тех, кто никогда по-настоящему моря не видел. Не видел, что на самом деле нет у него никакого цвета; что море настолько прозрачно, что ближе к берегу в нем можно даже разглядеть дно. И что цвет, вообще-то говоря, есть удел мелких водоемов: мелких, чем-то загрязненных, либо оккупированных своею же флорой.

Что до синевы, ставшей притчей во языцех, то не стоит забывать: она для моря — не своя, а лишь получаемая им в дар от неба. В дар, в высшей степени странный, ибо в любой момент и по собственной прихоти, небесный свод вправе забрать его, взамен подсунув унылую пасмурную серость. А то и вовсе угрожающую темноту шторма.

Но сегодня небосвод был благосклонен и на синеву не скупился. Несколько облаков — белых, клочковатых и мелких, были не в счет; они даже не удостоились чести быть отраженными в водной глади. Так что от берега до самого горизонта (а может быть и дальше) гладь эта была окрашена в приятный глазу синий цвет.

Еще говорят, что на море можно смотреть бесконечно. И вот здесь не согласиться уже трудно: ведь в самом зрелище воды, волнами накатывающейся на берег и всякий раз отступавшей, было какое-то постоянство, какая-то… даже не стабильность — вечность. Море не суетилось и никуда не стремилось; оно даже менялось-то с неохотой. Всем своим поведением оно словно бы говорило: «я всегда было таким и таким же останусь». И невольно заставляло проникнуться этим принципом.

Чем, собственно и была теперь занята Руфь Зеленски: проникалась постоянством… за неимением более достойных занятий. Сидела на берегу, покрытом крупным белым песком и смотрела на плещущееся перед ней море; наблюдала, как волна приближается, почти касается ее ботинок… но никогда не преодолевает это «почти»; опадает и пятится. Чтобы мгновение спустя предпринять новый заход.

Грубый джинсовый костюм вкупе с тяжелыми ботинками казался теперь Руфи столь же нелепым, как шуба, ушанка и валенки в аналогичной же обстановке. Обретенная в суровом мире под названием «Джанкдом», эта одежда действительно подходила для того мира с его далеко не курортным климатом. Вот только здесь она буквально давила на девушку, ощущалась ею просто как орудие пыток. В то время как море в своем спокойном постоянстве помогала худо-бедно отвлечься.

Девушка понимала, что более уместным с ее стороны было бы совсем другое поведение. Например, хоть на время избавиться от тяжелой и душной одежды и отведать море, так сказать, изнутри. Понимала… но банально стеснялась, как привыкла стесняться посещать пляж еще в родных краях. По крайней мере, посещать с той же охотой, что большинство ее соотечественников, особенно сверстников. Другое дело, что теперь-то Руфь стеснялась больше по привычке и велению инстинкта. Стеснялась, сама не зная кого.

А вот спутник ее — другое дело; похоже что Брыкину подобные заморочки не были свойственны от рождения. Не раздумывая ни секунды, он взялся за нож, прихваченный еще с базы искателей, укоротил свои джинсы до колена, а рубашку так и вовсе покромсал. Остатки ее землянин пустил на некоторое подобие головного убора (а ля бедуин), а отчасти сплел короткую, но веревку. Ею он изловчился привязать вышеупомянутый нож к относительно крепкой палке… а, точнее, к одной из бывших веток, валявшихся теперь на берегу.

Получилось что-то вроде копья или остроги; проще говоря — орудие для поиска пропитания. С ним Брыкин, озираясь и посматривая под ноги, принялся бродить вдоль берега, временами даже заходя по колено в воду. И при этом зачем-то приговаривал себе под нос: «Таити, Таити… не были мы ни на какой Таити…»

«Быстро сориентировался, — подумала Руфь, искоса поглядывая на него, — хоть вроде и горожанин»

…Очередная «имитация» — на сей раз, с аэропортом, продержалась совсем недолго: она оказалась еще более ограниченной, чем предыдущая (так называемый отель). И если регистрацию два пассажира рейса до Тропического Рая прошли, то вот посадки уже не было. Как не было и самолета: из здания аэропорта Руфь и Брыкин шагнули сразу на песок пляжа. Навстречу синеющему морю, жаркому тропическому солнцу и зеленой стене джунглей невдалеке. А также одинокой горе явно вулканической природы, маячившей у горизонта.

Другими словами, навстречу всем тем атрибутам, в которых вроде бы и нет ничего плохого; которые где-то даже приятны и желанны… но только при одном условии. Если тебя при этом опекает какое-нибудь турагентство — желательно бы крупное и с безупречной репутацией. Страхует, заботится и вытирает сопли. Вот тогда и только тогда Тропический Рай и впрямь становится раем, а не просто дикой местностью, из всех достоинств обладавшей разве что эстетической привлекательностью.

Сей немалый нюанс очень быстро был осознан обоими беглецами с Джанкдома… правда, воспринят ими по-разному: если деловитый Брыкин почти сразу принялся осваиваться, то Руфи оставалось одно. То, что собственно, она и делала: сидеть на берегу и глядеть на волны, тщившиеся дотянуться до ее ботинок. Ждать у моря погоды… почти в прямом смысле.

Усилия Хриплого, при всей их кажущейся сомнительности, все-таки были вознаграждены: через пару часов он вернулся с несколькими крупными рыбинами — усталый, но довольный. Сложив свою добычу на песок, землянин занялся костром… причем без всяких стеклышек, трения веток и прочих стереотипов. Зажигалка, прихваченная Брыкиным то ли тоже из Джанкдома, а то ли и вовсе из родного мира, быстро решила проблему получения огня. Не потребовал больших усилий и процесс поиска дров: даже вдоль берега нашлось немало сухих веток и палок, некогда нанесенных сюда волнами.

Наконец, для приготовления лучин и чистки рыбы у Георгия нашелся еще один нож. «Запасливый…» — подумала на этот счет Руфь, невзначай обернувшись в его сторону.

— А местечко-то рыбное, — приговаривал Брыкин, сидя на песке и шурша ножом о чешуйчатые рыбьи бока, — не то что в наших краях… Там, бывает, можно день с удочкой посидеть, а не поймать ни хрена. Или поймать, но так, чтоб на ладошке улов поместился. Помню, еще с отцом ходили….

Затем он поймал скучающий взгляд Руфи и нахмурился.

— Ты-то что сидишь? Сара… — проворчал он, откладывая нож, — хоть бы тоже поймала… что-нибудь. Всяко лучше, чем просто высиживать… Тебе же лучше, слышь?

— Слышу, — кислым голосом отозвалась девушка. Спутник и товарищ по затянувшемуся несчастью снова назвал ее «Сарой», а Руфи это никогда не нравилось.

— Я говорю, хоть бы что-то поймала. В смысле, поучаствовала бы в деле нашего общего выживания. Или, думаешь, ты тут типа туристка, а я должен…

— Да ничего ты не должен, — довольно резко перебила его Руфь, — успокойся. Я думаю… просто. Что делать дальше.

— Ты можешь думать на голодный желудок? — Георгий хмыкнул, — ну-ну. Что делать, мне и так ясно: последний раз я ел… кажется, еще вчера. Когда еще суке Дрею вломил…

На последней фразе Брыкин злорадно и недобро ухмыльнулся.

— Кофей же у некротехов — не в счет, как ты понимаешь. И в дьюти-фри из того как бы аэропорта я заглянуть не успел. А это значит — что? А то и значит, что нужно подкрепиться. И важнее ничего пока быть не может. Это тебе понятно?

— Понятно, — Руфь вздохнула и нехотя приподнялась с берега.

— Ну раз это понятно, тогда поймешь и другое; правило «кто не работает — тот и не ест» слышала? Так вот, оно распространяется даже и на… богоизбранных.

— Ты же знаешь, я умею готовить, — заявила девушка, правда без энтузиазма. Не нашлось энтузиазма и в ответной реплике Брыкина.

— Обойдемся… без твоих кулинарных талантов, — отмахнулся тот, — обстановка не та. Щас главное, чтобы просто съедобно было, а с этим я и сам справлюсь. Претензия-то у меня другая. Понимаешь? Почему бы тебе хоть немного, хоть чего-нибудь, но тоже не добыть? На планете с синим солнышком-то ты поактивней была, хотя бы грибов насобирала.

— Да что я тут-то добуду? — Руфь бессильно развела руками.

— Что-что… ты вот, на рыбалку когда-нибудь ходила? Понятно, — Брыкин вздохнул, — куда тебе… Но уж бананов или кокосов… или что тут бывает — могла бы поискать. Разве нет?

На это девушка закивала, хоть и тоже неохотно. Поскольку понимала: при всей внешней схожести этого мира с земными тропиками, кое-чего в нем может и не быть. Например, вышеназванных бананов и кокосов; как вариант, здешние их разновидности необязательно будут съедобными. Все-таки эволюция — дама капризная…

— Или хотя бы почаще смотреть под ноги, — продолжал назидания Брыкин, — вот щас например…

Послушавшись «доброго совета», Руфь действительно поглядела вниз… потом зачем-то в сторону моря. И только тогда заметила, как отходит очередная волна, оставляя на берегу крупную, чуть приплюснутую, раковину. Наклонившись, девушка подобрала ее и принялась зачарованно рассматривать.

— Вот видишь, — проворчал Брыкин, — хоть что-то… устрица, поди. Удивляешь меня просто: еда под ногами валяется, а тебе фиолетово. Я-то думал, такие как ты никогда своего не упустят.

— Какие — такие? — вопрос Руфи был явно риторическим, — и… не спеши радоваться: эта штука может быть ядовитой.

— Логично, — согласился Хриплый, на мгновенье задумавшись, — как, кстати, и рыба эта… С другой стороны яда может и не быть… особенно смертельного, а вот от голода я умру обязательно. Короче, ладно… неси ее сюда.

И он сам поднялся навстречу спутнице, взял раковину из ее рук.

— Хм… а может ты и права, — пробормотал Георгий, разглядывая находку, а затем вдобавок встряхнув ее, — может быть… Как-то створки неплотно держатся и непрочно. Кажись, можно даже вручную ее открыть. Видишь? А я думал, придется камнем долбить…

Действительно, Брыкину хватило даже небольшого усилия, чтобы раскрыть раковину… после чего он коротко, но смачно сматерился. Не удержала возгласа удивления и Руфь — даром что увиденное уже давно не было в новинку ни ей самой, ни ее спутнику. И тем не менее, очередная встреча с маленьким черным кубиком вновь стала для обоих полным сюрпризом.

Уменьшенная копия артефакта Создателей обнаружилась как раз внутри раковины; едва Брыкин раскрыл ее, как кубик шлепнулся на песок. Руфь наклонилась и бережно подняла его; на мгновение мини-артефакт слегка потеплел в руках девушки — как будто поприветствовал.

— Все с вами ясно, господа Создатели, — проворчал Брыкин, — не хотите, чтобы мы здесь задерживались. Прямо-таки гоните отсюда… Так не проще ли сразу вернуть нас на Землю?

— Твою или мою? — не без ехидства парировала Руфь риторический вопрос своего спутника. Причем, парировала вопросом, не менее риторическим.

— Да один хрен, — молвил на это Хриплый, — все равно без обеда я ни на какие поиски не брошусь. А то мало ли…

В это «мало ли» он вложил все возможные опасности мира, да еще не одного; все прелести прогулки по неизведанным землям… после чего вновь вернулся к чистке рыбы. «На сытый желудок — хоть в омут, хоть в огонь!» — читалось в его глазах.

* * *

В мире абсолютной свободы… причем, свободы, прежде всего, от благ цивилизации, не захочешь, а будешь ценить некоторые, успевшие вроде бы стать привычными, вещи. Посуду, например; разнообразные приправы, без которых обойтись, пускай и можно, но все-таки лучше, когда они есть. Да и самый обыкновенный электрический чайник, который на Земле можно найти чуть ли не в каждой квартире — он тоже отнюдь не был бы лишним. Как не мог быть лишним еще и стол.

Без всего этого полноценного рая, даже Тропического, почему-то не получалось; во всяком случае, не получалось для выходцев из мест и миров, безнадежно избалованных цивилизацией. Конкретно — для таких как Руфь Зеленски и Георгий Брыкин. Вместе с готовкой их обед в новом мире затянулся часа на два, не меньше; причем, ни малейшего удовольствия им обоим в итоге не принес. За исключением, конечно, того приятного факта, что голод был все-таки утолен. Потому как рыба, пусть поджаренная довольно неловко, и даже не подсоленная, оставалась-то в первую очередь рыбой. А значит обладала какой-никакой пищевой ценностью.

Подкрепившись и отдохнув еще час (просто полежав прямо на песке), Руфь и Брыкин приступили к поискам. Чувствительность… можно даже сказать — взаимопонимание у девушки-землянки с порождением сверхцивилизации, сделали свое дело: Руфь быстро сориентировалась и поняла, что идти им надлежит к одинокой горе, темнеющей на горизонте.

Только вот сказать об этом, равно как и указать, было много проще, чем сделать. Проблема же заключалась в том, что идти (по крайней мере, напрямик) пришлось бы аккурат через джунгли — чего ну очень не хотелось ни Руфи, ни ее спутнику. Стезя биолога не преминула напомнить девушке с чем… а, вернее, с кем можно столкнуться под сенью множества тропических деревьев. Змеи, крокодилы, кошки размером с медведя… И даже тот факт, что речь шла о другом мире, не успокаивал Руфь ни на йоту. Не успокаивала хотя бы потому, что в инопланетных джунглях можно было нарваться на что-то совсем уж запредельное — почище голливудских монстров.

«Эх, лучше бы оружие у искателей прихватил», — ворчала Руфь на своего спутника. Ворчала напрасно хотя бы потому, что помнила: арсенал во время атаки обитателя Полигона был им уничтожен в первую очередь. Так что шансов прихватить из Джанкдома что-то убойное и огнестрельное оба беглеца не имели.

Безуспешной оказалась и попытка обойти злосчастные джунгли. Зеленая стена и вправду оказалась стеной — сплошной и непоколебимой, а остров был слишком велик, чтобы искать в этой стене хоть незначительную брешь. Во всем этом Руфь и Хриплый убедились после получасовой прогулки вдоль береговой линии.

— А с другой стороны, может зря ты драматизируешь? — молвил Брыкин, когда понял, что в обход пройти не удастся, — в конце концов, мы не так уж и беззащитны. У меня нож есть… который, кстати, не для резки хлеба предназначался. Копье опять же… И еще: как мне кажется, нас с тобой эти гребанные Создатели ве-дут. Улавливаешь? Ведут, как на поводке. А это значит, что они не заинтересованы в нашей гибели.

— Ну-ну, — Руфь хмыкнула: так ее позабавила последняя сентенция, — почти как в анекдоте: «Господи, почему ты не спас меня, когда начался потом? — Тупица, но я ведь велел тебе строить ковчег!» Не понимаю, как ты с таким настроем… надеясь на «авось», выжил… в ваших кругах.

— Так с другим настроем в наших, как ты говоришь, кругах и вовсе делать нечего, — с назиданием заявил Гога Хриплый, — потому что если поступать, как привыкли умники вроде тебя… как там, «тщательно, бережно, с учетом всех возможных последствий» — тогда не фиг даже конфетки из магазина тащить. А то ведь охрана спалит или еще кто; менты в кутузку заберут… в кутузке наверняка какие-нибудь извращенцы тобой заинтересуются. Побег тоже лучше не устраивать: пристрелят и ничего им за это не будет… Так что по уму бы конфетки лучше не тырить, а просто купить. А если нет денег — заработать… или у родителей попросить. Короче, жить тихой, спокойной законопослушной жизнью. Так лучше… вот только желающих «тырить конфетки» меньше не становится. Не знаешь, почему?

Руфь отрицательно помотала головой.

— То есть… ты предлагаешь идти через лес?

— Другие варианты? Из них я вижу только одно: остаться и жить. Здесь. Точнее, попробовать жить. Вопросы будут?

Вопросов больше не было, как не было больше и возражений. И надо сказать, что Руфь опасалась напрасно: во всяком случае, на первых нескольких километрах никто из местной живности не горел желаньем полакомиться человечиной. Кроме насекомых… как видно, бывших аналогом земных мошек и комаров. «Хорошо, если не малярийных», — думала Руфь. Впрочем, как раз ее, оставшуюся «в полном обмундировании», гнус донимал не сильно.

Кроме насекомых, путешествие через джунгли омрачал здешний воздух: душно-влажный и совсем не похожий на бодрящий дух морского берега. «Как в бане, — пришло в голову теперь уже Брыкину, — еще бы не кусали… и идти бы в такую даль не приходилось». От воспоминаний о бане Хриплый автоматически перешел к мыслям о пиве; мысли эти были тем более закономерными потому, что съеденная рыба посуху ходить не желала. Поход через джунгли только усилил жажду, причем усилил многократно; пересохшее горло теперь только что не молило о пощаде своего хозяина.

Однажды Брыкин не выдержал и сбил самодельным копьем-острогой плод с первого попавшегося дерева. И сразу вынужден был отбросить его: кожура плода выглядела сморщенной, грубой и совершенно неаппетитной. Да вдобавок была окрашена в цвет, весьма похожий на нечистоты. Хриплый проводил этот образчик местной флоры тихим матерным словом.

Еще землянин вздумал было отведать воды из лужи, в которую едва не провалилась Руфь — чем, собственно, и обнаружила ее. Дальше дум дело, понятно, не дошло; «тут недолго козленочком стать», — сказал-одернул сам себя Брыкин. И горько усмехнулся над двусмысленностью фразы.

Что до его спутницы, то такая прогулка не была в удовольствие и ей. Правда, держалась Руфь, как ни странно, лучше: оттого, наверное, что сама происходила из близких широт. Но несладко приходилось и ей: волосы девушки размокли от пота, очки помутнели до полной непригодности, да вдобавок каждый резкий звук заставлял вздрагивать и испуганно оборачиваться. А уж чего-чего, а недостатка в подобных звуках джунгли не знали.

Но все эти взвизги, рыки, хрусты и всплески померкли рядом с одним-единственным криком. Человеческим криком, донесшим до двух путников слово «помогите!». Кричали совсем близко; через несколько шагов Руфь и Хриплый наткнулись и на того, кто кричал. Когда вышли на поляну и увидели человека, незнамо как забравшегося на пальму и обхватившего ее на высоте трех метров.

Одет человек был лишь в тканое одеяло, обернутое вокруг него на манер юбки. Другим (второстепенным) элементом одежды был небольшой головной убор из каких-то листьев. Сам абориген, надо сказать, по внешности не был ни негром, ни желтым монголоидом; и, разумеется, совершенно не походил на уроженца Европы. «Краснокожий» — вот был наиболее подходящий к нему эпитет; цветом кожа местного жителя напоминала глиняный кирпич, только была немного темнее.

— Помогите! — еще раз крикнул он, слегка приободрившись при виде подошедших людей.

А возле дерева расположился источник волнений «краснокожего» — ящероподобная тварь величиной чуть ли не с человека… если не считать метрового хвоста. В отличие от земных крокодилов, эта тварь не обладала кожей, похожей на броню, но оттого не становилась менее опасной. Потому как недостаток этот эволюция неплохо компенсировала большей подвижностью. В частности, тварь могла, хоть ненадолго, но становиться на задние лапы и передними (когтистыми) попытаться достать с дерева потенциальный свой корм.

— Помогите! Ну помогите же! — вопил человек, еще крепче вцепляясь в ствол пальмы. Тварь как раз предприняла очередную попытку дотянуться до него.

— Да знать бы как… — вполголоса отозвался Брыкин, с немалым скепсисом поглядев на самодельное копье.

— Брюхо! Брюхо! — словно отвечая на его вопрос, закричал «краснокожий», — нужно бить в брюхо, оно у них нежное…

Тем временем тварь почуяла еще двух кандидатов на утоление своего голода. И даже ее незатейливый мозг сразу прикинул, что достать эту добычу будет намного проще, чем ту, что висит на дереве. Поэтому, предпочтя журавля почти в руках синице в небе, хищник развернулся и направился к Руфи и Брыкину. В ответ Хриплый как-то неловко выставил вперед себя копье-острогу.

Тем временем «краснокожий», немного подождав, ловко соскользнул с пальмы и… бросился наутек, на бегу подхватив что-то с земли. Впрочем, как оказалось, удрал он недалеко, после чего остановился… и метнул в сторону твари то, что, собственно, и подобрал — свое копье. Оружие вонзилось местному хищнику аккурат в хвост, пригвоздив того к земле.

Тварь заверещала, да так, что уши хотелось заткнуть.

— Брюхо, брюхо! — вопил, перекрикивая ее «краснокожий».

Брыкин вздохнул… и ударил хищника копьем. Пронзил то самое, пресловутое брюхо. И сразу же отдернул свое оружие, испачкав зеленой склизкой кровью.

— А что же ты сразу ее… не так? — попеняла Руфь аборигену.

Тот лишь развел руками — совсем как завзятый землянин.

— Я отдыхал, — молвил он виновато, — не успел схватить… когда эта зверюга выскочила. Испугался… в общем. Залез на дерево… а копье-то внизу осталось. У нее.

— Тяжелый случай, — вздохнул Брыкин, — какой же ты на хрен воин, если смог так влипнуть? Такому ж… и танк-то, наверное, не поможет.

— Я не воин, я охотник, — сказал абориген все тем же виноватым голосом, — к тому же… не зря меня нарекли Випату-Пуранта. Что значит Вечный-Юнец-Обреченный-Попадать-В-Неприятности. Так что мне… не впервой.

— И правда. Не зря, — не без грусти согласилась Руфь, — как в воду глядели… те, кто тебя так назвал.

А вот Хриплый придерживался несколько иного мнения и уж во всяком случае не считал спасенного аборигена неудачником. Напротив: тот абориген показался Брыкину прямо-таки образцом фантастической везучести. Без которой непутевому Випату-Пуранта давно бы уже полагалось отбыть на небеса… ну или в любое другое место, где его вера помещала загробный мир. «Мне не впервой», — скромно признался спасенный, и за этими простыми словами наверняка крылась отнюдь не легкая жизнь. Полная таких вот нелепых и смертельно опасных ситуаций, а также спасений — приходящих столь чудесно, сколь и внезапно.

Понимая все это, Брыкин, впрочем, был далек от того, чтобы осуждать Вечного-Юнца. Не имел он на то причин; в конце концов, аль не в его родной стране принято было желать друг другу именно удачи? Особенно в тех кругах, где вращался Гога Хриплый? И случайно ли?

В общем, Випату-Пуранта землянин не осуждал… зато вот поиронизировать над сложною его судьбой был совсем не прочь. По крайней мере, внутренне; а внешне оставаясь невозмутимым, словно статуя.

Как, впрочем, всегда.

* * *

Как оказалось, Руфи и Брыкину с Випату-Пуранта было по пути: абориген жил как раз за лесом, невдалеке от Одинокой Горы. Среди его соплеменников это, своеобразное «украшение» острова называлось именно так; на местном наречии: Танияк-Парвата — без лишней креативности, зато с налетом романтики. По крайней мере, в русскоязычном варианте; в оригинале же, да у самих аборигенов, это название и вовсе вызывало священный трепет.

И надо сказать, что Танияк-Парвата заслуживала такое отношение на все сто. Если уж даже на Земле недавно проснувшийся исландский вулкан (с именем жутким и непроизносимым) одним своим видом навевал мысли о Конце Света и преисподней — то как такое зрелище должно было действовать на несчастных невежественных дикарей? Уж точно не как предмет эстетики!

От Випату-Пуранта Руфь и Брыкин узнали, что даже ему, несмотря на молодость, уже довелось полюбоваться на буйство Одинокой Горы. Точнее, на гнев Сед-Рагава, бога огня, как толковали ее извержения здешние жрецы. Впрочем, к немалому везению (а может и в силу удачного расположения), город аборигенов при этом почти не пострадал. Не сильно выгорал и лес: ему хватало несколько лет, чтобы возродиться.

«Главное — вовремя принести жертвы, — с важным видом и назидательно подняв палец, изрек Випату-Пуранта, — тогда Сед-Рагава смилостивится и пощадит мир». Под «миром», между прочим, он и его соплеменники (называвшие себя «джунами») почитали не что иное как свой родной остров, за которым расстилался бескрайний океан. И ничего более.

Кстати, говоря о «городе» краснокожий попутчик Руфи и Брыкина не оговорился; в этом гости Тропического Рая сумели убедиться, когда преодолели остаток пути. Когда джунгли остались за спиной… да что там, уже когда в зеленой стене образовался изрядный просвет — уже тогда они буквально онемели от представшего пред ними зрелища. Настолько оно впечатлила двух товарищей по несчастью.

«Город» джунов оказался именно городом; во всяком случае, назвать его деревушкой дикарей ни у Руфи, ни у ее спутника не повернулся бы язык. Вместо землянок или хижин «а ля поросенок Ниф-Ниф» их встретила целая галерея исполинских сооружений причудливой формы — в наибольшей степени напоминавшей фигурки из тетриса. С той лишь разницей, что каждый из слагавших их «кубиков» высотой был не менее трех-четырех метров. И на каждую из конструкций таких «кубиков» уходило около десятка — около десятка огромных, кубических, каменных блоков, немыслимо как скрепленных. И непонятно как до сих пор не рухнувших — в силу причудливой формы, а также банальной старости. Ибо вблизи эти сооружения выглядели очень древними: стены их оказались щербатыми и местами успели порасти мхом.

«Достигнутые стадии развития… хм, — по памяти мысленно цитировала Руфь, — варьируются от каменного до раннего бронзового века…». Эта фраза, услышанная в справочном бюро Создателей, теперь казалась девушке полным враньем. Хотя бы потому, что возвести подобные архитектурные шедевры (почище пирамид и Стоунхенджа) дикарям ну никак не под силу. С другой же стороны… с чего она вообще взяла, что город джунов основали именно джуны?

Сомнения по этому поводу все больше овладевали Руфью по мере того как она присматривалась и к «городу», и к его обитателям. Конечно, уж по крайней мере, дикарями соплеменники Випату-Пуранта уже не были… однако и уйти от дикарского состояния особо далеко не успели. Взять хотя бы оружие Вечного-Юнца: копье с наконечником отнюдь не из железа… а, скорее всего, из меди. О ножах (не говоря уже про мечи) речь и вовсе еще не шла.

Примерно то же касалось и одежды: если ткать худо-бедно джуны уже научились, то вот разнообразием (хотя бы относительно социальной принадлежности) их одеяния не отличались. Мужчины, как и Випату-Пуранта, были завернуты в одинаковые «одеяла», под знаки отличия отводя лицо и открытые участки тела. Последние частенько покрывались узорами — однотипными и в то же время неповторимыми; завершал же местный дресс-код головной убор из листьев. У некоторых он был огромным (из-за чего его обладатель походил на ходячее дерево) — однако у большинства, как у Випату-Пуранта, это сооружение было совсем небольшим. Примерно как растопыренная пятерня.

Еще более однообразно выглядела женская половина джунов — облаченная в короткие и мешковатые подобия платьев. «В мешке с картошкой проделали отверстия для рук и головы», — с все той же внутренней усмешкой подумал на сей счет Брыкин. Добро хоть разрисовывать себя краской или устраивать на голове мини-дендрарий среди местных женщин было не принято.

Кроме того, в пользу предположения о чуждости города джунам (или джунов — городу) свидетельствовали и сами чудо-конструкции — менее всего походившие на жилища. Это уже к ним (а чаще на них) как птичьи гнезда лепились немудрящие постройки самих аборигенов: какие-то навесы, лесенки и тому подобное. Наконец, в так называемом «городе» не было улиц, этого обязательного атрибута любого мало-мальски крупного поселения. Каменные сооружения располагались в совершенном беспорядке, образуя чуть ли не лабиринт. В котором кто-то и вправду мог заблудиться: например, неподготовленный приезжий, впервые ступивший на эту землю.

Но джунам, похоже на все это было плевать с высоты самого большого из каменных гигантов. Известно же: ни одна аргументация не стоит и ломаного гроша рядом с императивом «я привык жить так!». А джуны действительно привыкли жить так: среди этих странных построек и в опасном соседстве с действующим вулканом. И надо сказать, что при всех странностях, атмосферой «город» не сильно отличался от других людских поселений в любом из миров. Здесь так же кипела жизнь: кто-то торговал, кто-то с кем-то общался, а кто-то просто спешил по своим делам. Передвигаясь не только в горизонтальных, но и вертикальных направлениях, карабкаясь на верхние ярусы своего странного города.

«Как бандерлоги у Киплинга», — подумалось Руфи.

Интерес к так называемому городу она если и испытывала, то сугубо познавательный… да и то примитивный, как у школяров на экскурсии. Задерживаться в нем, злоупотребляя гостеприимством Випату-Пуранта она не планировала, тем более что зов артефакта Создателей вел ее не в сам город, а немного в сторону. Но вот познакомиться с новым, довольно своеобразным, миром, с его обитателями — в этом юная Зеленски не видела ничего предосудительного.

Кстати сказать, любопытство было чуть ли не единственным пороком, который Руфь себе не только позволяла, но даже и потворствовала ему. И любопытство же едва не обернулось для нее неприятностями. Именно из любопытства девушка подошла поближе к одному из лотков, где торговали фруктами. Не то чтобы ей тоже хотелось что-то купить; нет — Руфи просто стало любопытно, чем пользуются джуны вместо денег. Какими-нибудь камушками, ракушками или?..

Ответа на свой вопрос она не получила; более того — сразу же привлекла к себе внимание. Внимание, которого до сих пор удавалось избегать, затерявшись в царящей в городе суете. Но стоило Руфи приблизиться к лотку, как сразу вытянулось лицо толстой торговки, как затем скривилось оно в недовольной гримасе.

— Бледным не место здесь! — завопила торговка, легко признав в своей визави чужачку, — джуны! Воины! Воины!

Мгновение — и людской поток замер, а множество глаз буквально впились в юную Зеленски, Георгия Брыкина и сопровождавшего их Випату-Пуранта. Еще через мгновение все трое были окружены здоровяками-аборигенами с копьями наперевес.

— Бледные… — пробормотал кто-то невидимый из толпы, из-за спин воинов.

— Да что с вами, джуны? — воскликнул обескураженный и удивленный до глубины души Випату-Пуранта, — эти двое — мои гости, мои друзья. Они спасли мне жизнь…

— Випату-Пуранта, угомонись, — с пренебрежительной ленцой отмахнулся самый коренастый из копьеносцев, — спасли, видите ли… В таком случае у тебя полгорода должно быть в друзьях.

— Ага, — вторил его товарищ, — а если еще какая-нибудь баба тебя… спасет… ну, от одиночества — ты как ее назовешь? Другом?

Уязвленный Випату-Пуранта ринулся было на насмешника; хоть он и не выглядел столь же внушительно, ни по росту, ни по плечистости, но нраву был явно не мирного. Во всяком случае, спускать унизительную подколку не собирался… хотя и сделать ничего не успел. Внезапно толпа, собравшаяся вокруг двух «бледных» и непутевого охотника, разом, как один человек, повалилась на колени. Кроме тех, кто был вынужден отскочить в сторону, освобождая путь для шестерых совсем уж громадных соплеменников. И только воины оставались на месте и продолжали стоять во весь рост… только что копья свои опустили.

Шестеро… рабов, как сразу пришло в голову Руфи, тащили крытые носилки; со стороны последних вскоре донесся голос — молодой, властный и в то же время смутно знакомый.

— Оставьте их. Они мои друзья.

Рабы бережно опустили носилки на землю; так, чтобы и джуны, и их непрошеные бледные гости смогли увидеть пассажиров. Собственно, тех было двое.

Первый, тощий и обтянутый сухой кожей старик сразу же вызвал у Брыкина ассоциацию с курицей гриль, которую Гога Хриплый имел несчастье отведать в какой-то забегаловке. Второй же… второго теперь узнать было хоть трудно, но тоже возможно. И оказался он не кем иным как Артуром Санаевым.

Да, в их последнюю встречу Артур еще не носил на голове нечто, похожее на павлиний хвост и не мазал грудь краской, в соответствии с джунской модой. Но все-таки это был Санаев-младший: самый бледный из обитателей этого города. Единственный, кто носил здесь штаны, не говоря уж о солнцезащитных очках.

— Они… со мной, — произнес Артур ровно таким тоном, каким (по мнению некоторых) и надлежало общаться белому человеку с аборигенами жарких стран, — а ты — выметайся.

Последняя фраза предназначалась тощему старику, который спешно выбрался с носилок.

— Добро пожаловать на борт, — кликнул Санаев старых знакомых, — и в мое маленькое королевство… заодно. Начать предлагаю с апартаментов.

* * *

«Апартаменты» Артура в городе джунов не представляли собой ничего особенного. Просто глинобитный дом с самой примитивной меблировкой: добро, хоть стол здесь имелся… правда низкий — ввиду отсутствия стульев. Ну и некое подобие кровати — на самом деле бывшее кучей соломы, хорошо спрессованной и накрытой простынями и одеялами. Последние одним своим видом действовали обнадеживающе: словно бы свидетельствуя о том, что джуны на самом деле не такие уж безнадежные дикари.

Но зато виду, открывавшемуся из окон Артурова жилища, мог позавидовать самый роскошный отель. Джунгли — отсюда смотревшиеся совсем безобидно; кусочек моря, а с противоположной стороны еще и громадина Танияк-Парвата. Ну и разумеется множество бескрылых двуногих букашек, суетящихся внизу, на грешной земле.

Понадобилось же для этого всего ничего: просто дом, обретенный здесь Санаевым-младшим, располагался на самой верхушке одной из циклопических построек. Самой высокой.

— А раньше здесь проживал… как его там? — небрежно прокомментировал Артур, — а, вспомнил: великий вождь племени джунов, Вай-Таял-Рагил. Что переводится как Грозный-Воин-Разящий-Копьем-Все-Без-Разбору. Что скажете… кстати?

— Насчет того, что ты выставил отсюда прежнего местного главнюка? — переспросил Георгий Брыкин, — скажу, что мне по фиг. Ваши с ним проблемы… А вот по поводу твоего прикида… хм, знаешь, ты похож на… участника гей-парада. Что, впрочем, не такая уж беда по меркам Москвы.

— По меркам Москвы, — передразнил его Санаев слегка обиженным голосом, — так в ваш Мухосранск я и не собирался.

— Да ладно вам, — примирительным тоном окликнула обоих Руфь, — лично я рада тебя здесь встретить. Хоть и в таком виде… слегка необычном. Лучше расскажи, как так вообще получилось?

— Да что рассказывать? — Артур развел руками, присаживаясь на кровать, — когда вы исчезли, а я остался с Каем, я этого Кая убить был готов. Понимаю, звучит глупо: эти суперпуперы, почти ровесники Вселенной, чего им мои угрозы… В общем, меня как бы заморозили сразу, обездвижили; я стою, значит, перед Каем и не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Вообще пошевелиться не могу, даже слова сказать. Ну а этот гад мне и говорит: «спокойно, спокойно, что-нибудь придумаем».

— И что же он придумал? — с немалым сарказмом перебил Брыкин.

— Дослушай, а потом вопросы задавай. В общем, он говорит, а у меня перед глазами все расплывается, меркнет. А потом вдруг я… просыпаюсь. В своем номере. В своей кровати. Вас нет, понятное дело… и вообще нет людей. Я спустился, позавтракал (еда-то была), а потом слышу: снаружи какая-то машина сигналит. Вот я офиге-е-ел!

— И в этом я с тобой солидарен, — последовала новая реплика Брыкина, — какие на хрен машины в этой… блин, имитации?

— Такси, — отвечал Санаев просто, — желтое такси неизвестной марки. С таким гордо-молчаливым и серьезным водителем. Я ему: «чего сигналишь?», а он мне в ответ: «везти тебя велено — в аэропорт». И все. Большего я от него не добился.

Ну в общем, сажусь я в эту желтую машину, мы отъезжаем, проходим через лес, выезжаем на шоссе…

— Вот тут не гони, — перебил Хриплый вновь, — обошел я там все: не было никакого шоссе. Лесная дорога замкнута.

— А я бы не спорила так рьяно, — возразила Руфь, — кто их знает, этих Создателей, и на что они способны. Почему бы им свою имитацию — не расширить? Хотя бы на время?

— Действительно, почему бы нет? — поддержал ее реплику Артур, — они и расширили. На такси мы по этому шоссе проехали минут пятнадцать, а потом остановились у аэропорта. Да-да, здесь я тоже не вру!

— А никто тебя здесь и не опровергает, — Руфь улыбнулась, — мы ж и сами бывали в этом аэропорту. Дай угадаю: там тебе вручили билет до Тропического Рая…

— Верно. Только не вручили, а он сам как-то оказался у меня в кармане. Я подхожу к справочной, говорю: зачем мне в этот Тропический Рай; на Землю бы лучше.

— Но тебя отбрили, — подытожил Брыкин, а Артур на это лишь молча кивнул. Подтвердил вроде как.

— Меня больше другое интересует, — начала Руфь, — как ты смог здесь главным заделаться? Да так, что прежнего вождя выгнал, а народ перед тобой на колени падает. Просто, как я успела понять, чужаков здесь не жалуют. Особенно… бледнолицых.

— Бледных, — поправил юный Санаев, — бледных — их здесь считают выходцами из Мира Мертвых. Но мне… скажем так, повезло. У этих, как их там… джунов, есть предание, что в какой-то день с неба спустится человек, белый лицом, и будет он не кем иным как сыном Сед-Рагава — главного здешнего божества. И этого сына надо приветить, дабы не навлечь на себя гнев его грозного родителя: извержение вулкана, например.

На мое счастье день, когда я прибыл в Тропический Рай, по описанию полностью совпадал с преданием. Вдобавок перед этими дикарями я возник буквально из ничего… о, и на них это подействовало чрезвычайно!

И, кстати, вождя я никуда не выгонял. Он остается вождем… он просто вынужден был сменить место жительства. Потому как сыну Сед-Рагава полагается все самое лучшее: лучший дом, лучшая еда… лучшие женщины. Я теперь любую пальцем поманю — и она только рада будет.

— И где у этих джунов логика? — проворчал Брыкин, устало вздохнув, — нас, за то что мы «бледные», чуть в клочья не разорвали. А тебе, видите ли «все лучшее»… Не понимаю.

— Так понимать тут нечего, — с важным видом изрекла Руфь, — credo quia absurdum est — этот принцип отнюдь не джуны придумали. Так что логика ни при чем; подобные выверты не намного логичнее, чем вместо «здрасьте» говорить «мир вам», а между делом взрывать автобус со школьной экскурсией. Очень миролюбиво! Просто-таки образец миролюбия!

Последние фразы она уже не говорила, а почти что кричала.

— Ты не очень-то расходись, — попытался было одернуть девушку Артур, — не в синагоге своей… все-таки.

Но Руфь было уже не остановить — ее вообще-то остановить было не так-то просто.

— А много ли логики в том, — продолжала та желчно, — чтобы грешить, а потом каяться и замаливать? Круговорот такой совершать: грешить-каяться-замаливать, грешить-каяться-замаливать? И еще вид смиренный на себя напускать… а у самого на груди наколка с голой бабой или с надписью типа «не верь, не бойся, не проси». А по соседству с этим — крест. Логика же-лезная!

— Вот зря ты так, — возразил теперь уже Брыкин с какой-то почти отеческой укоризной, — это уже перебор, Сара.

Наколок, о которых говорила Руфь, у Хриплого, правда, не было — однако ж в церковь он захаживал, хоть и не слишком часто. Бывал и на исповеди, потому как было за что.

— Ты ж вроде и сама верующая, — счел должным напомнить землянин, — вон как ты взвилась, когда эта вершительница… как хоть ее там, рассказала, кто такие Создатели.

— Отрицать не буду, — Руфь слегка кивнула, — но и поспешу внести ясность. Верить тоже можно по-разному: вот у нас, например, все гораздо проще и логичнее. Наш Бог не любит всех подряд — наоборот, Он когда-то даже проклял людей и изгнал из Эдема. А когда они совсем уж зарывались, вынужден был прибегать к более жестким мерам: Всемирному Потопу, например… или уничтожению Содома и Гоморры.

Зато тем, кто уверовал в Него… принял истинную веру — тех ждет спасение, в то время как прочие, все эти грешники и идолопоклонники, сгинут навеки. И где же здесь по-вашему противоречие? Правильно: его нет. И еще: обращать каждого, до кого удалось дотянуться в свою веру… вот нам это ни к чему. В таких делах примазавшиеся позеры не нужны.

— Ладно, — вздохнул Брыкин, — предлагаю прекратить наш богословский спор и перейти к делам земным, насущным. А начнем с господина Санаева: Артур ты давно уже здесь?

— Да месяц почти. И скажу, что мне здесь классно! Так классно, как не было даже на Земле. Здесь мне поклоняются, меня боготворят, а не смотрят как на банкомат на ножках. Или как на сына «того самого Санаева», который-то уж точно для них — банкомат.

— То есть, ты думаешь остаться здесь?

— Ну конечно, блин! — воскликнул Артур, искренне удивляясь непонятливости собеседника, — кому я на Земле нужен, а? Кому? Даже отцу, наверное, без меня легче… прежде всего, в финансовом плане. А уж остальным-то и подавно — по фиг.

— И тебя не напрягает эта халупа? Без ванны и электричества? Ты правда готов променять на нее даже рублевский особняк?

— На фига мне ванна, когда есть море? И на фига особняк… который, кстати, принадлежит не мне, а отцу? Если здесь я владею целым городом, целым народом и целым островом? А электричество… так ну и фиг с ним. Проживу как-нибудь без него… а также без телевизора, мобильника и Интернета.

— Владеешь, значит, целым народом, — перефразировал Брыкин, — целый народ имеешь… во владении, а особенно прекрасную его половину. Что ж, мотивация твоя вполне понятна. Только… ты думаешь, это будет продолжаться долго?

— Почему нет?

— Ну, потому, например, что кто-то может твоему здесь пребыванию совсем не радоваться. Это я не про себя — про вождя здешнего, Вай-Таял-Рагила. Ты ж его, можно сказать, опустил, парень. Хоть и не в полном смысле. Так что, думаешь, он смирился? С тем, что теперь здесь верховодит какой-то пришлый сопляк?

— О, Вай-Таял-Рагил ну оч-ч-чень мне не рад, — протянул Артур почти с наслаждением, — во-первых, он не поверил в мое божественное происхождение. Сразу не поверил. А во-вторых, он злится оттого, что ему пришлось отсюда съехать. И воины: вы обратили внимание — они-то передо мной на колени не падали. Потому что больше верят вождю, а не жрецам.

Но я не парюсь. Во-первых, народ меня любит, а значит никто не посмеет причинить мне вреда. А во-вторых… ребята, это ж так круто: тебе кто-то завидует, кто-то ненавидит, а сделать ничего не может. И тому остается только скрежетать зубами от бессильной злобы. И… кстати, по-моему и ты сейчас мне завидуешь. Да-да: вам-то подобного никогда не достичь.

— Так я и не стремлюсь, — хмыкнул Брыкин, — Сара… то есть, Руфь, надеюсь, тоже. И, надеюсь, Бог нас милует от такого попадоса…

— И от потери инстинкта самосохранения, — вторила Руфь Зеленски.

— Завидуйте, завидуйте, — отмахнулся Санаев, — вам не понять, каково это, когда вас любят за то что вы есть. А не из-за бабла… или за то что вы «сын того самого…».

— Ну-ну, — Хриплый не сдержал усмешки, — за то что сын — другого. Но хотя бы уже не Санаева. Кстати, а имя-то божественному отпрыску не положено?

Артур хотел было что-то возразить, но не успел. Тканая занавесь, заменявшая в доме дверь, отодвинулась, и в обитель «сына Сед-Рагава» заглянул один из джунов. Когда юный Санаев обернулся в его сторону, джун поспешно опустился на колени.

— О, сын великого и грозного Сед-Рагава, — пролепетал он робко, — Варияк-Чорей, верховный жрец твоего отца, свято чтимого нашим народом, просит тебя навестить его.

— Ладно, скоро буду, — небрежно бросил Артур и повернулся к Руфи и Брыкину, — вот видите, бремя славы и народной любви требует своего. Проще говоря, пока, завистники. И, вот еще что, Сара… или Руфь: смени ты прикид, смотреть больно. Где ты вообще взяла эти шмотки? В нашу предыдущую встречу ты хоть еще на девушку походила. А сейчас… как будто из этого вашего ЦАХАЛа только что дембельнулась.

И Артур спешно направился следом за джуном-гонцом.

— ЦАХАЛа? — пробормотала Руфь озадаченно, — так я там и не служила…

* * *

Жилище Варияк-Чорея располагалось в огромной каверне — почти пещере внутри одного из здешних дивных строений. Проделана ли она была искусственно или возникла лишь иждивением природы — Артур Санаев не знал, да, впрочем, и не слишком об этом задумывался. Его внимание больше приковывало внутреннее убранство жреческого жилища… а может, даже и святилища. Отсутствие окон и оттого темнота, слегка нарушаемая скудным светом огня в очаге; злобные морды масок, развешанных на стенах; рядом же — письмена и рисунки. Ну и конечно же фигурки Сед-Рагава, вылепленные из глины: этого крылатого чудища с множеством рук и хвостом, как у ящерицы.

Всякий раз, глядя на эти скульптуры, Артур задавался единственным вопросом: чья нездоровая фантазия, чье издевательское чувство юмора, могли записать его в сыновья этому страшилищу? Неужели джунам неведомо, что дети должны хотя бы отдаленно походить на своих родителей?

Ответ, как видно, лежал в той фразе, что намедни процитировала Руфь. «Credo quia absurdum est». К тому же, положа руку на сердце, Санаев-младший понимал: могло быть и хуже. Если бы не дурацкое предание и связанный с этим культ, прием землянину мог быть оказан куда менее теплый. Его, «бледного», обязательно бы приняли за беглеца из Мира Мертвых и не преминули депортировать обратно.

Жрец, чье имя означало Мудрец-Достойный-Разговаривать-С-Небом, сидел возле очага, поджав под себя ноги и прикрыв глаза. Он, кстати, и был тем самым стариком, при виде которого Брыкин вспомнил злосчастную курицу-гриль. При всей комичности своего внешнего вида, Варияк-Чорей не был лишен некоего внутреннего достоинства; того самого качества, которое и отличает подлинного хозяина и господина от прислуги. Даже от прислуги преуспевающей, прикормленной и зарвавшейся.

Потому-то жрец не бросился навстречу Артуру, хоть и услышал первый же его шаг в своем жилище. Нет, Варияк-Чорей так и остался сидеть у очага и даже не повернулся в сторону своего гостя. Он лишь окликнул его зычным голосом: «подойди сюда и садись!».

«И кто тогда здесь главный?» — мысленно вопрошал на это Артур, однако призыву жреца внял.

— Ну так что? — молвил он вслух, стараясь придать своему голосу непринужденный тон, — чем-то порадуешь… или наоборот?

— Причин для радости нет, увы, — проговорил жрец, раскрыв глаза.

Языки пламени в очаге отражались в них крохотными искорками.

— Духи безумия овладели нашим вождем. Он не верит в твое происхождение и отвергает предание о приходе в наш город сына Сед-Рагава.

— Вот это он зря, — сказал Санаев не без иронии, — отец ведь может разгневаться… и покарать его.

— Да! — воскликнул Варияк-Чорей грозно и совсем не естественно для столь тщедушного человека, — покарать! Он покарает весь народ джунов из-за одного неверящего безумца!

Выкрикнув эти слова, жрец замолчал. Не решался поддержать разговор и его визави. На пару минут воцарилось молчание, а затем Варияк-Чорей заговорил, но уже гораздо спокойнее:

— Вождь Вай-Таял-Рагил задумал убить тебя, сын великого Сед-Рагава. Убить… сегодня ночью. И тогда твой отец превратит город и весь мир в пепел. Как сказано в предании: «решил Сед-Рагава погубить мир в огне, а народ джунов испепелить. Но попросил его сын за глупых смертных; сказал: отпусти меня к джунам, и если примут они меня с добром, то пощади их — ведь это значит, они добры и достойны жить. А на то Сед-Рагава ответил: но если даже тебя примут джуны без должного почтения — гореть им в пламени моего гнева!».

— Не беспокойтесь, — с какой-то напускной небрежностью бросил Артур, — лично я вами доволен. Всеми джунами… почти. Что касается вождя… то я думаю, он не посмеет. Народ меня любит и причинить зла не позволит. Ведь так? А вождь… ну и пусть себе скрежещет зубами от злобы и мечтает о мести. Мне-то что?

Жрец засмеялся — сухо, словно кашляя.

— О сын великого Сед-Рагава! Ты и вправду спустился к нам с неба: именно в этом я воочию убеждаюсь сейчас. Ибо где как не на небе, вдали от нас, грязных и неразумных смертных, можно так полюбить их? Быть столь высокого о нас мнения?

Да, народ будет недоволен, если вождь убьет тебя… и Вай-Таял-Рагил знает об этом. Но даже зная, он не остановится: он привык властвовать силой и страхом, и ему совершенно безразлично, доволен кто-то при этом или нет. Он ничего не боялся и раньше: ни твоего отца, ни, тем более, своих соплеменников. Не испугается он и теперь; духи безумия изгнали из его души даже прежние, жалкие остатки страха.

С вождем будут его воины — самые сильные джуны в городе. Те из нас, кто привык поклоняться силе… чужой ли, собственной… а не твоему отцу. Они понимают только силу, и за силой последуют. И без сомнений насадят на копья любого недовольного.

Жрец замолчал; он выжидал, пристально наблюдая за своим собеседником. Пристально, невозмутимо… А тому, напротив, от услышанного сделалось не по себе. Артур ерзал на месте, тоже глядя на Варияк-Чорея, но по-другому. С какой-то детской беспомощной надеждой, словно ребенок из приюта на очередных усыновителей — ожидая, что те выберут именно его.

А затем жрец заговорил — и от первых же его слов в душе юного Санаева, хоть немного, но потеплело.

— Но все не так безнадежно, сын грозного Сед-Рагава. Да, пока джуны разобщены, они слабы и бессильны против безумного и жестокого вождя, против его воинов. Но если народ сплотиться, если в едином порыве подымется, чтобы защитить тебя и свою веру — вот тогда Вай-Таял-Рагилу и впрямь придется трудно. Он сразу поймет, что сам он и воины его теперь лишь в меньшинстве. В жалком меньшинстве! Что тех, кто готов умереть за веру… их во много раз больше!

— Сплотиться, — повторил Артур робко, — где-то я это слышал… Послушайте, господин жрец, так не успеют же — сплотиться! Если это случится уже сегодня ночью…

— У меня есть план, — лукаво ухмыльнулся Варияк-Чорей, — простой план… воплотив который, мы сделаем так, что не успеет как раз безумный вождь. Сегодня, после заката я соберу джунов у подножья Танияк-Парвата. Там должен быть и ты… чтобы из твоих уст весь народ узнал об измене вождя! Да-да: ты выйдешь и все расскажешь им… все, что сейчас услышал от меня! И тогда джуны разорвут Вай-Таял-Рагила в клочья… а отец твой пощадит наш народ.

— Пощадит, пощадит, — пробормотал Артур, кивая и соглашаясь, — тогда, конечно… да.

Жилище жреца он покидал в расстроенных чувствах. Слова, выкрикнутые Варияк-Чореем буквально звенели в ушах землянина… а вскоре к оным присоединились и предостережения Брыкина.

«Ты ж его, можно сказать, опустил, парень. Хоть и не в полном смысле. Что, думаешь, он смирился?».

Но страх делил душу юного Санаева напополам с надеждой; со злорадной надеждой на то, что Вай-Таял-Рагилу, этой единственной тучке в его нынешней безоблачной жизни, сегодня все-таки придет конец.

* * *

Невдалеке от хижины Артура, примерно на ярус ниже, торговали жареными куропатками. Их готовили прямо на улице — благодаря чему, собственно, аппетитный запах смог достичь носа Георгия Брыкина. И вызвать у того гастрономический интерес.

Правда, Хриплый не был уверен, что на соседнем ярусе торговали именно земными куропатками или ближайшими же их родичами по видовой системе. Он вообще-то не слишком заморачивался на предмет сравнения фауны этого и своего родного мира, оставляя такое удовольствие профессиональным биологам. Хриплый рассуждал гораздо проще: назвать жарящихся птиц куропатками он додумался на том основании, что они «вроде куриц», но размерами вдвое меньше.

Уже подходя к вертелу и стоящей рядом с ним небольшой лавочке под соломенным навесом, Брыкин вспомнил, что ему банально нечем платить. Да и чем именно принято расплачиваться в городе джунов, он не знал. Однако нашелся быстро — решив прибегнуть к средству, которого он не гнушался еще на Земле. А именно, призвать на помощь всемогущий блат.

— Именем сына великого Сед-Рагава, — продекламировал, как мог торжественно, Брыкин, протянув руку к одной из жареных птичек, — я оттуда, если ты не в курсе.

И он указал рукой в сторону дома Артура.

Хозяин лавки покорно промолчал. Наверняка он был в курсе… а если даже и не был, то уж сложить-то два и два был в состоянии. И коли уж некто, похожий на зловещих «бледных», свободно и бесстрашно разгуливает по верхним ярусам, то объяснение подобному существует только одно. И оно непременно, хоть капельку, но связано с пресловутым преданием.

Куропатку Брыкин обглодал в течение пяти минут, на ходу, и не успев отойти от лавки сколько-нибудь далеко. Осмотревшись на каменной площадке, и не найдя поблизости урны… и даже хоть какого-то общепринятого места для оставления мусора, землянин бросил обглоданные косточки прямо вниз. А затем вновь подошел к торговцу — надеясь утолить еще одну свою потребность.

— Скажите… вы не знаете, здесь где-то пиво продают? — вопрос прозвучал донельзя наивно.

— Что такое пиво? — не понял торговец куропатками.

— Ну… хоть что-нибудь, чтоб попить… выпить, — тщился объяснить ему Брыкин.

— А-а-а, выпить! — похоже, на последнем слове землянин и джун нашли-таки общий язык, — тебе, наверное, калан-карам нужен!

— Калан-карам? — теперь уже для Брыкина наступила очередь переспрашивать.

— Калан-карам, — повторил торговец, — тут за углом купить можно. Мощная штука.

Судя по энтузиазму, с которым он рекламировал так называемый «калан-карам», знаком с ним джун был давно и близко. И едва ли был редким гостем там, за углом, куда сейчас посылал Хриплого. А может и вовсе поставил лавочку здесь умышленно — дабы находиться к предмету своих вожделений поближе.

Лавка, где торговали калан-карамом, не являла собой какого-то отдельного строения; она была вмурована в стену каменного монстра — одного из тех, что образовывали город джунов. Продавец легендарного напитка оказался гораздо более упрямым, чем его коллега, жаривший куропаток. Упрямым и недалеким; как видно, он просто редко покидал свое заведение.

В общем, объяснять торговцу калан-карамом, почему тот должен расстаться хотя бы с одной бутылью своего напитка бесплатно, Брыкину пришлось несколько дольше. Хотя, впрочем, с таким же успехом.

Осторожно взяв в руки глиняную бутыль, землянин слегка отхлебнул из нее… и сразу сморщился, захотев выплюнуть калан-карам обратно. Хоть и неженкой, вообще-то говоря, никогда не был, как не слыл и фанатиком трезвого образа жизни. Другое дело, что содержимое бутыли по крепости могло соперничать, наверное, даже не с водкой, а с алтайским горным бальзамом, да вдобавок, имело отвратительно-жгучий вкус. Соответственно, и ни о каком утолении жажды посредством такой «мощной штуки» даже речи быть не могло.

«Интересно, из чего они его делают?» — задался вопросом Брыкин и, естественно, не получил на него ответа. Вообще, трудно получить ответ на вопрос, заданный самому себе. И тем не менее, бутыль с калан-карамом он не выкинул: решил проявить уважение к аборигенам, к их культуре… и даже такому ее проявлению. К тому же адское пойло вполне могло оказаться даже полезным — например, в следующем мире. Если климат его будет уже не столь райским.

И именно невдалеке от лавки, где торговали калан-карамом, произошла эта встреча; Брыкину хватило единственного взгляда и собственной интуиции, чтоб догадаться, с кем именно свела его судьба на верхних ярусах города.

Джун, на которого натолкнулся землянин, был на голову выше его и заметно превосходил по плечистости. Головной убор из перьев и листьев мог соперничать размерами разве что с аналогичным предметом гардероба Артура… вот только смотрелся он на этом богатыре не в пример более гармонично. Придавал ему сходство, скорее, со львом, чем с приверженцем нетрадиционных взглядов на личную жизнь.

О возрасте джуна догадаться было трудно: ни седым, ни вообще каким-либо волосам места на его голове не нашлось. Что же касается бороды и иной растительности на лице, то она в принципе не была свойственна этой расе. Даже старейшим ее представителям. И тем не менее, абориген, встреченный Брыкиным, мог быть кем угодно, но только не легкомысленным юнцом. Потому хотя бы, что легкомысленным юнцам вообще-то не престало быть вождями… хотя иногда им дозволялось покомандовать, например, полком.

— Вай-Таял-Рагил, — не спросил, а просто уточнил Брыкин, на что его визави ответил холодным кивком.

— Надо поговорить, — молвил он все таким же холодным, и никак не соответствующим местному климату, голосом.

Землянин тотчас же подобрался; прежний опыт подсказывал ему, что за подобными фразами могут ждать не только и отнюдь не столько разговоры. Но виду Хриплый старался не показывать.

— Поговорить? Что ж… можно и поговорить. Предлагаю зайти во-о-он туда, за угол…

— Не вижу смысла прятаться, — отрезал Вай-Таял-Рагил, — поговорим прямо здесь.

— Можно и здесь, — Брыкин простодушно развел руками, — так что вы хотите, уважаемый вождь?

— Хочу. Чтобы. Вы. Убрались. Отсюда, — медленно отчеканил вождь, — из города. И больше не возвращались. Вам ясно?

Землянин не сдержал усмешки.

— Вы стучитесь в открытую дверь, господин вождь, — молвил он, — хотя едва ли вы знаете, что такое дверь… В общем, я и так не собирался здесь задерживаться; Сара… то есть, Руфь — тоже. Мы здесь, можно сказать, проездом.

— Я имел в виду — убрались все! — безапелляционно заявил вождь, — все бледные… все трое. Включая вашего дружка, выдающего себя за сына Сед-Рагава.

— О, так вы и правда не верите в его… высшее происхождение? — несколько обескуражено переспросил Брыкин.

— Большинство верит, — объективности ради признал Вай-Таял-Рагил, — я — нет… и знаешь почему? Потому что об этом его якобы происхождении не свидетельствует почти ничего… ну, кроме одного предания. Из которого мы, собственно, о нем и узнали. А узнали о самом предании — от кого? Правильно, от жрецов; а особенно от верховного жреца, Варияк-Чорея. Вот и получается, что джуны верят в этого вашего… как его звать-то на деле?

— Артур. Артур Санаев, — ответил Хриплый.

— Вот. В этого Ар-Тура верят только потому, что верят верховному жрецу. Вместо того чтоб проверить.

— Это я понял, — вздохнул землянин, — только, боюсь, Артура мне не переубедить. Своенравный он, падла… как и все мажоры. Считает, что есть два мнения: его и неправильное, причем на неправильное реагирует, порой, очень бурно. Ну и если нравится тут человеку — как его переубедить?

— Сказать правду, — ответил вождь, — что еще остается? Рассказать, чтоб понял.

— И о какой правде идет речь?

— Все о том же предании. О той части, которую Варияк-Чорей пока что скрывает. От всех… но я смог узнать. О том, что сын Сед-Рагава, вообще-то не насовсем к нам жить переехал — он лишь прибыл погостить. На месяц. После чего он должен вновь воссоединиться со своим могущественным отцом.

— Воссоединиться? — повторил Брыкин, понемногу начав догадываться, о чем идет речь. Вождь же не преминул ускорить его мыслительные процессы.

— А для ритуала воссоединения будет использована наша святыня — Танияк-Парвата. Догадываешься, что это за ритуал? Хотя бы в общих чертах? Причем осталось до воссоединения… день-два, не более.

Вот и скажи об этом вашему дружку. Понятно, что если он и впрямь сын Сед-Рагава, то будет только рад услышанному. А иначе… сам понимаешь.

— Не совсем. Все-таки не совсем понимаю, — Брыкин зачем-то поскреб затылок, — к чему вообще эти игры? Для чего вы… ты сообщаешь нам об этом. И для чего жрец водит Артура за нос… да и всех остальных?

— Один ответ на оба вопроса, — заявил вождь с металлом в голосе, — власть. Власть, за которую мы боремся с Варияк-Чореем. Со своей стороны скажу, что наш народ слишком ценен для меня. Слишком ценен, чтобы потрохами отдавать его этому лживому старикану. Так что отдавать ничего собираюсь; теперь — ясно?

— Более чем, — землянин вздохнул.

— И вот еще что, — вставил последнюю фразу вождь, — зря ты калан-караму целую бутылку взял. Столько этого пойла разве что Сед-Рагава под силу выпить — больно горюче.

* * *

В отличие от своих попутчиков, Руфь Зеленски не тратила время ни на разговоры с аборигенами, ни на знакомство с местной кухней и напитками. Хотя нет: по крайней мере с напитками полностью избежать знакомства ей не удалось. Причина была та же, что и у Брыкина: жажда, вызванная рыбным обедом и жарою. Только вот, в отличие от Хриплого, Руфь обошлась без ненужных и рисковых экспериментов; она просто-напросто угостилась соком неизвестных фруктов из глиняного кувшина в доме Санаева. Угостилась без спросу: с тем расчетом, что самозваный сын Сед-Рагава не стал бы возражать.

Зато когда жажда была утолена, Руфь вернулась к основному своему занятию — а именно поиску выхода из этого мира. Следуя зову маленького черного кубика, она сперва покинула дом Артура, затем спустилась на землю, а потом и вовсе вышла за пределы города.

Правда, покидать Тропический Рай в одиночку, бросая в нем и Брыкина, и Санаева, девушка, конечно, не собиралась. Даже притом что не испытывала особой симпатии ни к тому, ни к другому. В конце концов общий интерес сплачивает лучше всякой симпатии, так что пока Руфь вздумала просто разведать путь. Осмотреться, познакомиться с возможными трудностями и подумать о том, как их можно преодолеть.

На счастье даже за городом ни трудностей, ни тем более опасностей на ее пути покамест не обнаружилось. Даже местность не выглядела дикой и больше походила на сад или парк. Деревья Руфи попадались все больше невысокие и редко стоящие; через заросли густой травы пролегала тропинка, вымощенная маленькими деревянными дощечками.

Держась этой тропинки девушка вскоре увидела и предполагаемую цель своего пути: еще одно каменное сооружение. Только в отличие от жутких геометрических монстров из города джунов, форму оно имело довольно тривиальную — что-то вроде усеченной пирамиды. Из-за чего, после упомянутого выше города, смотрелось несколько непривычно.

По мере приближения, Руфь заметила первое препятствие на пути к пирамиде — овраг… правда, небольшой и пересеченный узким висячим мостом. Подобные мосты, надо сказать, вызывали у юной Зеленски стойкую неприязнь, изрядно приправленную страхом.

Хоть лично пользоваться ими девушке ни разу не приходилось, Руфь приобрела эту неприязнь благодаря фильмам о приключениях в джунглях. Редкий режиссер, снимая подобные картины, отказывал себе в садистском удовольствии оборвать такой мостик по любому поводу… и без повода даже. Причем сделать это не иначе как на пути главного героя, чтобы тот приложил массу усилий, стараясь не сорваться в пропасть.

Впрочем, из двух зол, как известно, выбирают меньшее. И ради даже маленького шанса вернуться домой Руфь была готова потерпеть в том числе и пользование таким вот страшноватым мостом. Тем более что здешний овраг был не чета киношным.

А вот препятствие номер два не сулило такой же легкости в преодолении; начать с того, что собою оно представляло воина — высокого джуна с копьем наготове. И который едва ли находился у моста по собственной воле, равно как и был поставлен к нему в качестве украшения.

Предчувствия не обманули Руфь: едва заметив ее приближение, воин мгновенно согнал с себя скучающий вид, подобрался и крепче схватился за копье. В общем, повел себя так, словно хрупкая девушка представляла для него хоть какую-то угрозу.

— Стой! — крикнул он навстречу приближающейся Руфи, — путь к Заброшенному Храму запрещен. Особенно для чужаков и бледных.

— Заброшенный Храм? — переспросила девушка с притворным удивлением. Тем самым она попыталась спровоцировать воина на словоохотливость… и отчасти это у нее получилось.

— Заброшенный Храм, да, — воин небрежно указал рукой на усеченную пирамиду, — его основали давным-давно… как, впрочем, и весь наш город. Давно… еще до того, как здесь появился народ джунов. Так говорят жрецы.

— А кто основал-то? — изо всех сил Руфь старалась выглядеть глупее, чем была на самом деле. Она делала удивленные глаза, пыталась задавать вопросы на уровне ребенка-почемучки, да таким же голосом. И как внутренне ни раздражало девушку такое занятие, она понимала — надо. Иногда надо пройти в том числе и через подобные игры. Потому как цель оправдывает если не любые средства, то уж собственные-то мучения — точно.

Руфь знала: подобное поведение просто-таки провоцировало собеседников на ответ, рождая в них желание если не помочь несчастной дурочке, то уж хотя бы почувствовать себя рядом с нею шибко умным. Самоутвердиться таким вот своеобразным способом. Не случайно же многие сверстницы Руфи охотно брали эту манеру на вооружение, а особо успешные так и вовсе делали окружающих чем-то средним между марионеткой и наркоманом. Особенно при этом рисковали представители «сильного пола»: те прямо как на героин подсаживались на возможность и впрямь почувствовать себя сильным. На возможность, довольно редкую в цивилизованном обществе.

Впрочем, как оказалось, от подобного искушения не имеют стопроцентного иммунитета даже дикари. По крайней мере, этот конкретный дикарь, что с копьем дежурил у моста.

— Кто основал? Конечно же те, кто жил здесь до джунов, — он усмехнулся наивному вопросу.

— А что с ними стало? — спросила Руфь, — с теми, кто жил до вас?

— Как — что? Могучий и грозный Сед-Рагава уничтожил их. Сколь бы ни были велики наши предшественники, а перед божественным гневом не смогли устоять и они.

— А город? Город тоже основали те, кто жил здесь до вас? — не отставала юная Зеленски. А воин явно уже начал терять терпение.

— Ага, — ответил он уже без всякой охоты, — не представляю только, как… А теперь — проваливай; хватит мне докучать.

— То есть… не пропустишь? — недовольно вопрошала Руфь, — даже несмотря на то что я… в друзьях у самого сына Сед-Рагава.

— Тем более не пропущу, — ответ воина прозвучал как-то ворчливо, — так называемый «сын»… я больше верю вождю, чем верховному жрецу. А вождь говорит, что это все обман. Что вы, бледные, просто пытаетесь захватить над нами власть. Или помогаете захватить власть Варияк-Чорею. И для этого вместе дурите народ.

— А что еще… сказал вождь? — насторожилась, заинтересовавшись, Руфь.

— Да то, что властвовать вам недолго, бледные! — заявил воин торжествующе. Скоро Вай-Таял-Рагил закроет вашу лавочку. А теперь — проваливай!

— Охотно, — немедленно согласилась Руфь. И, как могла быстро, зашагала назад в город.

* * *

Все трое вновь собрались в доме Артура уже под вечер. Слово взял Брыкин, на правах старшего… но почти сразу поспешил передать его Руфи — кивком в ее сторону и расхожей фразой:

— Итак, что мы имеем?

— Нам нужно идти за город, — ответила девушка, — я покажу… судя по всему артефакт Создателей находится в здании, которое местные называют Заброшенным Храмом. Уточнить я не смогла, поскольку путь к нему охраняется.

— Охраняется? — Хриплый насторожился.

— Да. Правда, охранник всего один…

— Ну тогда это не страшно, — услышав о таком раскладе, Брыкин тотчас же успокоился, — одного-то я нейтрализую. Во-первых, я тоже не безоружен, а во-вторых… специально для огнепоклонников у меня еще кое-чего есть.

Землянин достал зажигалку и щелкнул ею, явив миру небольшой огонек. Со стороны действительно могло показаться, что возник он прямо из руки Брыкина… во всяком случае, дикарь мог подумать именно так. Кроме того, вышеназванный огонек вполне мог разрастись и до полноценного пожара — была б только поблизости пища для него.

— Огне… как ты их назвал? — не удержалась и переспросила Руфь. Прозвище, коим ее спутник наградил аборигенов, девушку слегка позабавило.

— Огнепоклонники, — Брыкин усмехнулся, — они ведь поклоняются этому… как его… Сед-Рагаву, а он вроде как повелевает огнем… Небольшой экспромтик: жили, значит, на одном острове два племени: одни были огнепоклонниками и поклонялись огню, другие — водопоклонниками… то есть, славили Духа Вод. И эти племена постоянно воевали из-за веры… пока чей-то вождь не додумался оба культа объединить. Так оба племени стали «огневодопоклонниками». В смысле, приняли Культ Огненной Воды… и тех пор воцарились на острове мир, дружба и веселье.

— Евгений Ваганович оценил бы твою шутку, — не удержался и съязвил Артур. Точнее, попробовал съязвить.

— Еще я узнала следующее, — продолжила между тем Руфь, — оказалось, справочная так называемого аэропорта соврала… или не сказала всей правды. До джунов здесь была другая цивилизация — гораздо более развитая. Это она построила то, что джуны называют своим городом и Заброшенный Храм тоже.

— Ну, действительно, — Брыкин кивнул в знак согласия, — чтобы такие громадины возвести, нужен, как минимум, подъемный кран. Непонятно только, с какой целью их вообще построили. Для чего?

— Увы, — Руфь развела руками, — ни я, ни тот воин, охранявший Храм… это от него я услышала о прежних обитателях острова… в общем, не знает он — не знаю и я. Зато от этого же воина я услышала кое-что важное… прежде всего, для тебя, Артур.

— Опять зависть пошла? — небрежно бросил Санаев, но сделал это больше для виду. Было заметно, что сказанное Руфью его все-таки заинтересовало.

— Зависть не зависть, но мое дело — предупредить, — молвила девушка предельно серьезным тоном, — тебя в качестве сына Сед-Рагава не признает не только вождь; с ним солидарны воины племени, а это уже не шутки. Готовится что-то вроде военного переворота, причем на ближайшее время. Так что, если ты и дальше намерен здесь оставаться…

— Если это все — то да, — Артур перебил ее привычно-развязным тоном, — я намерен здесь оставаться. Потому что о замыслах вождя я уже в курсе… и у нас с верховным жрецом, Варияк-Чореем, есть план, как этому помешать. Так что можешь не стараться: твои предостережения меня не пугают.

— Что ж, — встрял в диалог Брыкин, — раз ты такой тупой, тогда попробую я. Говоришь, план у жреца… точнее, у вас со жрецом. А этот твой Варияк-Чорей, случайно, не говорил, какую роль уготовил в своем плане именно тебе?

— Я должен открыть народу глаза не нечестивые помыслы Вай-Таял-Рагила, — произнес Артур с пафосом, а в ответ вызвал лишь усмешку собеседника.

— Значит не говорил, — с иронией и ленцой констатировал тот, — ладно, зайдем с другой стороны. Это твой жрец… он не рассказывал тебе, как долго, согласно преданию, сыну Сед-Рагава надлежит гостить на грешной земле? А чем должно закончиться твое пребывание здесь — Варияк-Чорей тебе не сообщал?

— Нет, — ответил юный Санаев, слегка растерявшись, — я так понял, сын Сед-Рагава может гостить, сколько захочет… а то кто ж ему, небожителю, указывать смеет? Следовательно, и вопрос «чем закончится» при таком раскладе не так уж и важен.

— Понятно, — изрек Брыкин со злорадной ухмылкой, — я рад, дорогой Артур Исмаилович Санаев, что не ошибся в вас при первой нашей встрече. Вы полностью подтвердили мое первое впечатление: да, вы и впрямь лошара, каких мало на свете, и да — природа действительно отдохнула на вас! Причем сделала это после прямо-таки ударных трудов!

Выждав мгновение и полюбовавшись на багровеющее от злости лицо Артура, Гога Хриплый продолжил. Возобновил его, хоть моральную, но все-таки порку:

— Дорогой Артур Санаев, — говорил он подчеркнуто вежливо, — к вашему сведению, сыну Сед-Рагава пребывать среди смертных дозволено всего месяц. Один месяц… это если верить преданию: а уж джуны преданию верят — даже те из них, кто не верит вождю. Когда же этот месяц закончится, небесного посланника ждет жутко увлекательное… но жаль, недолгое мероприятие под названием «обряд воссоединения». Вы, дорогой Артур Исмаилович, должны будете воссоединиться со своим названым отцом… а точнее, с огнем, который он олицетворяет. И свершиться это должно на горе Танияк-Парвата… догадайтесь сами, каким способом.

— Это откуда такая осведомленность? — недоверчиво поинтересовался Артур, — откуда узнал-то?

— От верблюда, — отвечал Брыкин, — со мной говорил джунский вождь. И сообщил примерно следующее: либо мы уходим по-хорошему, либо он и его воины проводят нас по-плохому… ну или, как вариант, сына Сед-Рагава ждет обряд воссоединения. Если тот примет сторону жреца.

— Ерунда какая-то, — произнес Санаев-младший, — и ты поверил вождю? На фига? И где логика: если я в любом случае скоро погибну, так не лучше ли Вай-Таял-Рагилу просто немного подождать?

— Не лучше, — отрезал Хриплый, — не лучше хотя бы потому, что вождь и верховный жрец ведут борьбу за власть. Давно ведут… и вот теперь жрец использует в этой борьбе тебя. Точнее, хочет использовать — как козырную карту. И непременно постарается пустить этот козырь в ход… пока есть время. Например, обвинит… конечно же, от твоего имени и твоими устами, вождя в ереси и прочих грехах, после чего натравит на него разгневанную толпу. И решит, таким образом, свою главную проблему. Что скажешь на это?

Последние фразы попали «в яблочко»: Артур не мог не вспомнить, что именно к этому склонял его верховный жрец. Воззвать к народу, изобличить коварные замыслы вождя и тем самым лишить его власти. И кто же тогда становится главным в племени джунов? Он, Артур Санаев? О, нет: землянин понимал, что это даже не смешно. Поскольку, как ни крути, а пребывает Артур в этом городе на правах лишь почетного гостя.

Да, гостя весьма почетного, можно даже сказать — VIP. Из тех, кого холят, выполняют прихоти, воздают почести… но от которого, по большому счету, ничего не зависит. Не может зависеть, потому что нет у такого гостя инструмента реальной власти. Такой инструмент есть у вождя — это сила; и у верховного жреца — это вера… а, точнее, право толковать здешние верования по собственному усмотрению.

А что есть у Артура? Правильно, только священный статус с ограниченным сроком действия. Соответственно, кто все-таки становится главным, если будет нейтрализован вождь? Получается, что верховный жрец. И вот захочет ли верховный жрец, добившись своего, и дальше ублажать самозваного сына Сед-Рагава — большой-пребольшой вопрос. Который и сам-то по себе не внушал юному Санаеву оптимизма… а теперь и вовсе вызывал стыд. Запоздалый стыд на собственную недальновидность и самонадеянность.

Осмыслить сие Артур если и успел, то вот на ответ его Брыкину времени уже не хватило. Внезапно каменный пол заходил ходуном — да так, что Руфь, например, от неожиданности не смогла устоять на ногах и упала на кровать. Едва удержался и сам Санаев-младший, а вот Брыкину пришлось спешно опуститься на пол. Так тряска ощущалась не столь остро, а недавно съеденная куропатка не просилась обратно.

— Ч-что это? — дрожащим голосом вопрошал Артур, когда толчки ненадолго стихли.

— Гнев Сед-Рагава, — не удержался от колкости Брыкин, — на то что некто назвался его сыном… Да, землетрясение, ёпрст, что непонятного? По-прежнему хочешь?..

Остаток фразы, а именно «остаться здесь», так и остался непроизнесенным из-за новой тряски. Со столика попадала посуда, с потолка посыпался какой-то мелкий мусор… Когда же вновь пришло затишье, все трое решили не упускать шанса и поспешили покинуть дом.

А снаружи уже просыпалась Танияк-Парвата; со стороны Одинокой Горы в вечернее небо вздымались первые клубы густого дыма. Вскоре земля задрожала вновь… но, на счастье Руфи, Артура и Хриплого, предыдущей паузы хватило, чтоб успеть спуститься вниз.

Сооружения, возведенные таинственной древней цивилизацией, землетрясение почти не затронуло; они стояли как и прежде, даже не накренившись. Зато вот постройки самих джунов подобным похвастаться не могли. Как раз в тот момент, когда трое гостей этого мира ступили на траву, неподалеку сверху упала чья-то соломенная хижина. Сами аборигены в беспорядке носились по городу, а кто-то упал на колени и принялся выкрикивать что-то нечленораздельное.

— За мной, — сказала, обратившись к своим спутникам, Руфь и спешно зашагала в направлении Заброшенного Храма. Артур и Брыкин двинулись следом. Когда же большая часть пути по городу была пройдена, навстречу трем беглецам вышла целая толпа джунов под предводительством Варияк-Чорея. Увидев Артура в компании Руфи и Хриплого, верховный жрец закричал — да таким грозным тоном, что совершенно не вязался с его внешностью.

— Бледные! — провозгласил он, обращаясь к соплеменникам, — они хотят похитить сына Сед-Рагава! Забрать его с собой! В Мир Мертвых!

Толпа, как один человек, дружно загомонила; джуны явно вознамерились помешать ненавистным бледным. А то и вовсе возвратить в Мир Мертвых их самих.

— Не так быстро! — голос Брыкина прозвучал не менее грозно. И тоже не слишком привычно, поскольку чаще Гога Хриплый предпочитал обходиться без повышенных тонов. Считал оные уделом женщин… и, надо сказать, обходился без них довольно успешно.

Впрочем, и на сей раз драть горло сколько-нибудь долго землянин не стал. Без лишних слов он сперва продемонстрировал аборигенам работу зажигалки, а затем метнул ее в ближайших из них… причем, метнул на пару с бутылью калан-карама. Шедевр местного самогоноварения полыхнул голубоватым пламенем, кто-то из джунов попятился, а кто-то и вовсе пал на колени.

Тем временем, со стороны Танияк-Парвата раздался не то грохот, не то гул — затяжной, все нарастающий.

— Сед-Рагава гневается, — со зловещей торжественностью произнес Варияк-Чорей, — он недоволен, что послал к нам родного сына… а мы боимся, не можем его защитить.

— Неправда, — крикнул джунам Артур. Крикнул с едва скрываемой грустью, — верховный жрец обманывал вас. Я — не сын Сед-Рагава. Вождь был прав…

Варияк-Чорей успел лишь открыть рот, для того чтобы возразить… но не успел произнести ни слова. Внезапно откуда-то слева вылетели несколько копий и со свистом пронзили жреца и еще пару джунов, стоявших рядом. Затем из-за одной из древних построек показались воины; в бой их вел сам Вай-Таял-Рагил.

— Убирайтесь, пока можно! — крикнул он троим беглецам, — мы их задержим!

Впрочем, надо сказать, что задерживать толпу особенно и не пришлось. Гибель жреца-предводителя и двоих товарищей враз деморализовали джунов; те поспешили ретироваться, едва завидев воинов с копьями наготове. Вождь же и его сторонники приступили к основной своей задаче: решительному, жесткому и, местами, даже жестокому восстановлению порядка. Кто-то использовал бы при этом эпитет «железной рукой»… да только джуны еще не знали, что такое железо.

А клубы дыма из проснувшегося вулкана уже заволакивали заходящее солнце.

* * *

На счастье беглецов, давешнего воина у моста уже не было. Возможно, он струхнул и сбежал, когда началось извержение… а может, у него просто нашлись более важные дела. Например, родина (в лице вождя) вполне могла призвать себе в помощь и его тоже, независимо от штатного расписания. Чрезвычайные обстоятельства, как известно, требуют чрезвычайных мер и всеобщая мобилизация — одна из оных.

Так или иначе, но на сей раз дорога к Заброшенному Храму была открыта. Преодолев мост и подойдя к нему вплотную, Руфь, Артур и Брыкин не могли не заметить, что пирамида не просто усеченная — она еще и ступенчатая. Санаев-младший не преминул вспомнить, что подобные сооружения встречаются и на Земле: например, в джунглях Центральной Америки.

Правда, не обошлось и без трудностей: как оказалось, ни дверей ни окон Заброшенный Храм не имел. Другое дело, что преодолена эта трудность была достаточно быстро и просто. Обойдя Храм вокруг и не обнаружив в его ступенчатых стенах даже намека на проем (как вариант — сенсор для открытия тайника), беглецы не нашли ничего лучше, кроме как воспользоваться его ступеньками. И не прогадали — притом, что ступеньки были круты, а на высоту пришлось взбираться немаленькую.

Зато когда все трое достигли вершины — сравнительно небольшой каменной площадки, вышеназванная площадка подалась вниз. Точнее, внутрь Храма; начала спускаться под матерный шепот Георгия Брыкина.

Реакция его спутников была гораздо приличней:

— О, да это же лифт! — удивленно воскликнул Артур.

— Да, до джунов здешняя цивилизация была, похоже, очень развитой, — вторила ему Руфь, — непонятно только, почему исчезла. Хотя… если я не ошибаюсь на тот счет, какая именно цивилизация здесь наследила… А может и ошибаюсь…

Спуск завершился в обширном и стерильно чистом зале. О том, что зал именно таков, и что он именно зал, а не, скажем, крохотная комнатушка, стало ясно, когда сам собой здесь зажегся свет. Холодный и синеватый, он напоминал неоновые лампы… вот только в данном случае источников света не было видно. Свет лился как будто из самих стен зала.

Тихонько и мерно загудел-зашумел… ветер; это местный аналог кондиционера проснулся и приступил к обработке застоявшегося воздуха. Застоявшегося, наверное, не на одну тысячу лет…

А потом прямо в воздухе возникло объемное изображение лица — белое, схематичное, похожее на маску.

— Добро пожаловать! — сказало лицо приятным, и в то же время лишенным эмоций голосом. Голос этот, кажется, был женским.

«Иди на хрен», — хотел было ответить Брыкин, но вовремя осекся. Чем чреваты подобные фразочки, он уже знал по собственному опыту.

— Рада приветствовать вас в центре управления планетарным энергетическим блоком номер сто семьдесят три, — продолжало между тем лицо.

— Энергетическим блоком? — переспросил, не поняв, Артур.

Тотчас же прямо перед ним возникло еще одно объемное изображение — схемы, похожей на лабиринт в старых компьютерных играх. Схема эта развернулась и в трехмерной проекции приняла знакомый уже всем троим вид: сооружений странной формы, ныне ставших городом для джунов.

— Так вот это что такое… — прошептала Руфь.

— Планетарный энергетический блок входит в планетарную энергетическую систему, — пояснило лицо, — задача которой состоит в аккумуляции солнечной и геотермальной энергии с последующим ее использованием для прогрева океана и атмосферы.

А изображение тем временем менялось; изменился его масштаб: теперь энергоблок номер сто семьдесят три выглядел лишь как одна из мерцающих точек на глобусе Тропического Рая. На почти целиком синем глобусе, покрытом редкой россыпью коричневых крапинок-островов.

— Слушайте, а широта-то здесь не тропическая, — заметил наблюдательный Артур, — примерно как… в Москве… блин!

— А ты до сих пор не понял? — не удержалась от колкости Руфь, — эти… кто жил здесь до джунов, искусственно прогрели свой мир. И последствия такого эксперимента мы с вами сейчас наблюдаем. Смотрите: здесь нет не только материков, но и ледников.

— Глобальное потепление и всемирный потом, — изрек Гога Хриплый, — как говорится, хотели как лучше, а получилось как всегда. Солнце, море, пляж… лето круглый год и прочая «чунга-чанга»…

— …а также отсутствие возможностей для развития, — дополнила Руфь последнюю его фразу, — да и стимулов, откровенно говоря, тоже. Не понимаю… неужто это Создатели так глупы и недальновидны? А может, просто их подопечные? Цивилизация, некогда прирученная Создателями?

— Скорее всего, подопечные, — с умным видом заключил Артур, — Создатели же не люди… даже не гуманоиды. Помните? Кай сказал, что принял человеческий облик только ради нас. Только за тем, чтобы для нас выглядеть привычно. Здесь же… смотрите: все заточено под человека. Да и лицо это…

— Трудно не согласиться, — сказала Руфь, — я от себя добавлю, что Создателям наверняка понадобился не один миллион лет, чтобы стать теми, кто они есть теперь. А никакая техника и никакие постройки столько не протянут. Так что… Артур, пожалуй, ты прав.

— Поддерживаю, — одобрительно молвил и Георгий Брыкин, — сейчас ты явил просто чудеса здравомыслия. Действительно: похоже, какие-то долбо… дураки получили от Создателей супертехнологию — и так бездарно ею воспользовались. Жаль, очень жаль…

— Слушайте! — воскликнул вдруг Санаев, сверкнув глазами, — а раз жаль — так как насчет такого предложения? Отрубить эти прогревалки и привести планету в норму. Чтобы джуны… или кто еще живет на ней, стали, наконец, развиваться.

— Беру свои слова обратно, — вздохнул Брыкин, — насчет здравомыслия.

А Руфь и вовсе ничего не сказала; только сморщилась от слов Артура.

— Недостаточный уровень доступа для отключения планетарной энергетической системы, — вынесло окончательный вердикт лицо.

— Что по-русски означает: «обломись», — хмыкнул Гога Хриплый, — а то ишь чего придумал: еще «Земли Санникова» нам тут не хватало… Ну да ладно; слышь, лицо, а другую технологию Создателей твои хозяева освоили? Перенос в другие миры, например?

— Система сверхпространственной эвакуации активирована, — с готовностью отвечало лицо.

А затем, мгновение спустя, прямо из стены вырос черный куб — как видно, бывший ключевым устройством в вышеупомянутой системе сверхпространственной эвакуации.

— Замечательно, — довольным голосом произнесла Руфь, водрузив на артефакт Создателей уменьшенную его копию, — а теперь… как насчет пожелать нам доброго пути?

Фраза, услышанная в ответ, заставила слегка покраснеть даже Брыкина — не говоря уж об Артуре и Руфи. Судя по всему, древние обитатели Тропического Рая и впрямь получили эту технологию «с чужого плеча». В противном случае бы они не делали ключевую фразу для активации столь неприличной. Не перестарались бы так.

С другой стороны, «наслаждаться» величием и могучестью местного говора всем троим пришлось считанные секунды.

6-27 апреля 2012 г.

Территория Хаоса

Темнота не была кромешной: временами ее нарушало тусклое зарево — бледное, холодное и какое-то робкое. В его дрожащем свете проступали смутные силуэты деревьев, давно лишенных листвы и оттого похожих на чудовища; на неведомые чудовища с множеством тонких щупалец и скрюченных когтистых лап.

Затем все возвращалось на круги своя: сияние гасло, и воцарялась непроглядная темень, а неестественная тишина очень скоро уступала место целому букету звуков. Разные были эти звуки; разные — и в то же время схожие между собою своей обрывочностью, непредсказуемостью и неожиданностью. Ну и, конечно же, чувствами, которые все они вызывали у услышавших их людей.

Хотя вернее было бы сказать: «чувством»; одним чувством, имя которому — страх. Смутный, гнетущий страх, более всего похожий на что-то невидимое, но такое ощутимо холодное и липкое… Страх, над которым не грех было бы и посмеяться… но только при условии, что оный насмешник сидит на диване, у себя дома, в уютной и светлой комнате, а не блуждает по темному лесу.

Хрустнула ветка, зашуршала земля — неужели под чьей-то ступней?.. Истошный вопль донесся откуда-то из глубин леса… Но это еще ничего: добро, хоть этот вопль походил на человеческий. Кроме него в этом жутком месте частенько можно было услышать и басовитый рев, и протяжный вой, и совсем уж запредельный визг, от которого закладывало уши. А еще — скрип; отвратительный деревянный скрип, достойный не то старой телеги, не то избушки на курьих ножках, а может и последнего солдата Урфина Джюса. Вариантов можно было найти много, на любой вкус и воображение… вот только никакое воображение не в силах было подсказать ничего обнадеживающего.

И вновь вступала в свои права тишина, вновь загоралось блеклое зарево, и в его мертвенном свете перед глазами любителей лесных прогулок представали новые сюрпризы. Или «новые-старые», ибо ассортимент увиденного не отличался ни широтой, ни, тем паче, оригинальностью. Всегдашние сухие деревья, ветки-лапы возле самой головы, черные букашки, незнамо откуда взявшиеся и шустро снующие по рукам. Но и этого хватало — чтобы внести свою, приличную лепту в копилку царящего здесь ужаса.

Шепотом и без устали матерился Георгий Брыкин. Не оставлял без внимания эту область «великого и могучего» и Артур Санаев — вот только делал он это громко и эпизодически: лишь в ответ на очередной фортель леса. И только Руфь Зеленски оставалось молча стиснуть зубы, а когда не получалось — разве что вскрикивать или шипеть как напуганная кошка. Ибо ни мата, ни даже богатого набора ругательств родной язык девушки так и не породил.

Но в одном все трое были единодушны: они понимали, что находиться на одном месте уж точно не имеет смысла. Потому и шли… не важно, куда. Страх гнал путников то в одну, то в другую сторону: на свет или шорох ветерка; страх заставлял бестолково метаться и кружить на сравнительно небольшом пятачке. Вновь и вновь возвращаясь туда, где они вроде бы уже проходили.

Спасение пришло столь же внезапно, как и все, что происходило в этом кошмарном лесу. Очередной визит тусклого света явил взорам путников не только надоевшее уже зрелище облетевших деревьев, но и силуэт человека. Высокого человека, идущего мимо — причем, идущего совсем не далеко от злосчастной троицы.

Впрочем, мгновение радости сменилось настороженностью: очень уж уверено, по-хозяйски ступал незнакомец по лесной земле. Очень уж спокойным он выглядел посреди этого места — в коем спокойствие казалось столь же неуместным, как школьная экскурсия по минному полю. Не добавлял оптимизма и предмет, похожий на палку; его человек нес за спиной, и едва ли этот предмет был чем-то иным, кроме оружия.

Все это понимали и Руфь, и Брыкин… чего не скажешь об их товарище по несчастью. Тот не стал ни выжидать, ни взвешивать все «за» и «против» — он просто окликнул незнакомца. Прозвучал при этом голос Артура одновременно нетерпеливо, жалобно и даже как-то плаксиво:

— Добрый человек! Помогите! Мы заблудились!

В этот момент Хриплый едва удержался, от того чтобы заткнуть ему рот… а то и вовсе оторвать голову за ненадобностью. А вот незнакомец не преминул обратить на всех троих внимание. С минуту он стоял и молча разглядывал незадачливых путников, а уж затем снизошел до слов.

— Понятно, что заблудились, — молвил он спокойным, а в некоторой степени даже приятным голосом, — другого от людей в этом месте вообще-то ожидать трудно.

На последней фразе в голосе человека послышалась даже легкая усмешка.

— …если, конечно, вы — не очередной фокус Леса, — незнакомец словно бы размышлял вслух, — хотя… с другой стороны, куда ему — такие сложные фантомы создавать.

— Вы нам поможете? — робко осведомилась Руфь.

— Смотря в чем, — кивнул, но счел нужным уточнить странный человек, — выбраться из Леса — это пожалуйста. Меня не затруднит. Главное: идите туда же, куда и я; слушайте, что я вам говорю и делайте, что говорю. Ну а дальше… дальше вы уж как-нибудь сами. Согласны? Тогда вперед.

И, не дожидаясь ответа троицы непрошеных попутчиков, он решительно зашагал в прежнем направлении: на ощупь отодвигая ветки, переступая через поваленные стволы и выступающие корни; с хрустом попирая ногами сухие кустики. Брыкин, Руфь и Артур едва поспевали следом.

— Если вы тут впервые… а вы явно тут впервые, — говорил, не сбавляя шага человек, — то главное, что вы должны знать: в этом так называемом Лесу нет на самом деле ни настоящих хищников, ни чудовищ, ни даже нехороших дядей. А есть только фантомы, порожденные самим Лесом.

Непонятно? Попробую объяснить: видите ли, Хаос сделал это скопище деревьев почти живым существом. Учитель даже думает, что оно разумно… только вот разум у него примерно как у ребенка трех-пяти лет. Большего создания Хаоса не способны достигнуть в принципе, особенно если изначально они были неодушевленными предметами. Вот и развлекается… зараза… достойно ребенка. С другой стороны, погибнуть можно и здесь — например, выбившись из сил, долго плутая в трех соснах. Или просто сойдя с ума.

— А… — хотела обратиться с вопросом Руфь, но не успела вставить слово — незнакомец-проводник опередил ее.

— На меч не смотрите, — поспешил он внести ясность, — в Лесу он, конечно же, бесполезен. Другой вопрос, что до того же Леса еще надо добраться… и побывать, в том числе, в местах поопасней его.

— Поопасней? — переспросил Артур, немало обескураженный таким заявлением. Представить нечто, хотя бы чуток страшнее здешнего Леса, он сейчас был не в состоянии.

— Ну а что поделать, — человек развел руками, — обязанность у меня такая. Призвание. Лучшее, что я могу делать. И прозвище свое не зря заслужил… кстати, забыл представиться: Гнат. Гнат Следопыт.

— Очень приятно, — не без сарказма ответил Георгий Брыкин, — а меня вот Хриплым кличут… тоже, говорят, не зря. Эти двое… ну у них кликух нет, можешь звать их просто: Руфь и Артур.

В аналогичной ситуации еще месяц тому назад Артур не преминул бы козырнуть своей фамилией; напомнить, что отец его — «тот самый» и входит в первую сотню «Форбс». Со всеми возможными (и довольно-таки приятными) последствиями для того, кто взял бы на себя заботу о его, Санаева-младшего, нескромной персоне.

Так он бы и поступил… до встречи с Глерг Ланом и Каем, до знакомства с джунами и их коварным жрецом. До того, как осознал, сколь велика на самом деле Вселенная, и сколь пренебрежимо малой, просто-таки ничтожной величиной на ее фоне смотрится даже московский миллиардер. Вкупе даже со всей Москвой и планетой Земля. Потому и поумерил гонор Артур, и лишний раз своею родословной уже предпочитал не щеголять.

— Что еще хочу вам сказать, — продолжал между тем говорить Гнат, одновременно продираясь через заросли, — все эти бабушкины сказки… зарубки на деревьях, следы, мох и крошки-камушки — забудьте. По крайней мере, здесь. Подобными потугами вы лишь еще больше позабавите Лес… и усугубите свое положение, разумеется.

— Тогда как же вы… ты находишь путь? — не удержалась от вопроса Руфь, — по компасу?

— По спутнику. Навигатору, — хмыкнул Гнат, — впрочем, таким как вы, этот вопрос простителен. Нет… Руфь, все гораздо проще. Главное в моем деле — это знания; на них я и опираюсь, а не на то, что вижу или слышу. Вот, например, по поводу Леса, я точно знаю, что он не бесконечен. Причем далеко не бесконечен. А это значит — что? Что лучший способ выйти из него, это все время идти в одном направлении. Еще раз повторяю, что бояться здесь нечего: нападать на вас некому, а крики… к крикам и привыкнуть можно. К тому же мне кажется, что Лес попросту проигнорирует такую скучную игрушку; поймет, что с вами ему ничего не светит… да и отстанет.

— Идти в одном направлении, — повторила Руфь Зеленски, — так просто.

— Проще не бывает, — подтвердил Следопыт, — кстати… мы почти пришли.

В подтверждение его слов деревья очень скоро поредели и уже не чинили препятствий свету — настоящему, естественному. Благодаря которому трое путников смогли получше рассмотреть своего проводника… и слегка удивиться из-за не оправдавшихся ожиданий. Ибо, несмотря на меч, Гнат совершенно не походил ни на средневекового воина в кольчуге, ни даже на ряженого ролевика-реконструктора. Не было в нем ничего общего даже с каким-нибудь персонажем Эдгара По или Ирвинга, тоже вполне уместным посреди заколдованного леса. Но нет: Следопыт выглядел как обычный, вполне современный, парень… разве что изрядно небритый.

Одет Гнат был в камуфляжные штаны, тяжелые шнурованные ботинки, куртку, похожую на любимую металлистами «косуху», и что-то вроде банданы. Да и меч за спиной: своей простенькой рукоятью он напоминал не столько оружие средневекового рыцаря, сколько японскую «катану».

Выглядела одежда Следопыта не лучшим образом: заметно было, что носили ее долго и не слишком бережно. Так что, в целом, Гнат больше походил не на фэнтезийного персонажа, а на матерого байкера. Во всяком случае, на фоне пустыни и запыленного мотоцикла он смотрелся бы вполне гармонично. Только вот едва ли вопросы гармонии сколько-нибудь сильно волновали этого человека; во всяком случае, мотоцикла при нем не имелось.

Но еще более удивительным было то зрелище, что открылось перед тремя землянами, когда последние деревья зловещего Леса остались за спиной. Первым, что встретилось им на пути, стала высокая ограда из металлической решетки — ныне заржавевшая и успевшая обзавестись многочисленными брешами. Ограда окружала, опоясывала по периметру Лес… который оказался не слишком обширным и тянул разве что на сквер или рощу. Правда, заброшенную и заброшенную давно.

Помимо дыр с выломанными прутьями, ограда располагала и нормальными воротами — вернее, проемом в форме арки и, увы, без створок. Над аркой каждого входящего встречала надпись «городской парк», выложенная металлическими буквами. Буквы не принадлежали ни к кириллице, ни к латинскому алфавиту, ни даже к ивриту — но и их трое землян восприняли без затруднений. Как воспринимали любую надпись в очередном мире.

А по ту сторону ограды… расстилался почти обыкновенный, привычный любому современному человеку городской пейзаж: с мостовыми, тротуарами, постройками разной этажности и фонарными столбами. И высящейся поодаль башней — высокой и непропорционально тонкой; как видно, это был телевышка. Но открывшийся вид был обыкновенным именно почти; даже не слишком внимательного взгляда хватало, чтобы заметить: состояние города оставляло желать лучшего.

Асфальт сплошь покрывали выбоины, автомобили не первый год ржавели у обочин и тротуаров, фонари не работали, а некоторые столбы просто валялись поперек улиц. Здания смотрели на мир разбитыми окнами, красовались покосившимися стенами, а некоторым явно недоставало этажей. Побагровевшее закатное небо еще больше подчеркивало эту безрадостную картину; придавало ей даже какой-то оттенок трагизма.

— Вот ёпрст! — только и смог сказать Брыкин; так его впечатлило увиденное.

— Но… как? Как? — лепетал пораженный и изумленный Артур Санаев. И только Руфь сохраняла молчание… потому как в очередной раз «зависла».

— Хаос, — отвечал Гнат просто и буднично. Таким тоном, что не хватало только фразы «и этим все сказано».

— И давно это у вас? — осторожно осведомилась Руфь.

— Я еще в школу не ходил, когда началось. Когда Хаос прорвался. Не успел… короче, походить в школу.

— А… в других городах?

— Да кто б знал-то? — Следопыт развел руками, — связь не работает… не говоря уж про радио с телевидением. Кто-то, конечно, пробовал свалить отсюда. Или просто поведать миру о том, что у нас делается. Да только где сейчас… все эти? Никто не вернулся… и никто к нам на помощь не приехал.

Гнат вздохнул, а затем его словно осенило.

— Подождите, — заговорил он, оживившись, — так вот вы же, как я понимаю — не местные? Так? Тогда вы должны побольше меня знать о делах за городом.

— И да и нет, — Руфь решила не отрицать очевидное, а лишь уточнить, — мы действительно не из вашего города… мы даже не знаем, как он называется. Но главное — не это: мы ведь, к тому же, и не из этого мира.

Призналась — и замолчала. Ожидая насмешек или обвинений в сумасшествии. Чего угодно… кроме той реакции, что и впрямь последовала за ее словами.

— Не из этого, значит, мира, — произнес Гнат, заметно приободрившись, — что ж, этого следовало ожидать. Я думаю, Учитель будет несказанно рад пообщаться с вами.

Руфь облегченно вздохнула. Как видно, в городе, где даже парк превратился в заколдованный лес, удивляться банально разучились. Даже пришельцам из другого мира. Так что… нет худа без добра.

* * *

Оддрун Рыжая пришла в себя резко, рывком, без малейшего намека на сонную негу. Она всегда пробуждалась именно так; даже после сна, а что уж говорить о заранее подготовленном ритуале. С другой стороны, сон-то как раз в случае с ведьмой был ни при чем: очень уж редко она позволяла себе эту немудрящую радость жизни. Редко и нерегулярно. По той простой причине, что немудрящей она была лишь для простых людей. Для тех же, кто посвятил свою жизнь Хаосу, сон превратился в роскошь, а любая размеренность и регулярность — так и вовсе в нечто недоступное.

Ну да не дело могущественной ведьме завидовать низшим существам: правда в том, что за все в этом мире приходится платить. И великая сила, великий дар свыше, что эти жалкие невежды с боязливостью дворовой шавки привыкли именовать Хаосом — не исключение. Отнюдь! И как ни была велика цена этой силы, Оддрун ни на секунду не сомневалась в своем выборе и не жалела о нем. Ни в коем случае! И не беда, что оная цена выражалась отнюдь не в бумажках с водяными знаками и даже не в золотых слитках. Любая ведьма понимала, что возможности, данные ей Хаосом, окупают себя сторицею. Любая умная ведьма… глупые же попросту не дожили до наших дней.

Беспечно рассмеявшись, Оддрун Рыжая совершила немыслимый кульбит прямо в воздухе, без всякой опоры, и наконец, коснулась ногами пола. Сила буквально пропитывала ее насквозь; казалось, даже кровь кипит в жилах. Да что там кровь и вся эта бренная оболочка: сила проникла гораздо глубже, она наполняла собою саму душу ведьмы, даруя ей чувства, недоступные простым смертным. Если бы кто-то увидел Оддрун со стороны, он непременно почувствовал бы в ней это внутренне сияние. В ее лице, блеске глаз; в каждом ее движении и даже дыхании…

«Жалкие смертные! — не то прошептала, не то прошипела ведьма, — вам не понять…». И была совершенно права, ибо не под силу обычному человеку понять то, чего он отродясь не пробовал. Простому обычному человеку его с простыми, почти животными потребностями. Еда, сон, продолжение рода — да разве сравнится все это хотя бы с секундой дозволенного единения с великой силой? Хотя бы с жалкой секундой?..

Оддрун хотелось кричать; хотелось дать волю себе, а вернее пропитавшей ее мощи. Хотелось поскорей покинуть свою коморку — жалкую, тесную и захламленную; покинуть всю эту проклятую Башню и сделать хоть что-нибудь. Хотя бы что-нибудь разрушить или сломать… это ведь всяко лучше, чем сидеть в четырех стенах. Но Оддрун сдерживала себя; по прошлому опыту ведьма знала: если она внезапно пробудилась, то это неспроста. Ничего не бывает спроста, особенно когда имеешь дело с Хаосом. И коли уж источник нечеловеческого могущества прервал единение с одной из своих любимиц, значит, на то есть причина. Веская. И с которой надлежало поскорей разобраться.

Видение, предшествовавшее пробуждению, не продлилось и секунды, так что понять его до конца было ох, как трудно. Оставалось догадываться… и проверить свои догадки. Точнее, одну из них.

Осторожно взявшись рукой, за амулет, висящий на шее — за металлическую фигурку в форме глаза и со зрачком из черного камня, Оддрун радостно вскрикнула. «Глаз» потеплел… заметно потеплел, что случалось с ним редко. Бережно сняв его, ведьма опустила амулет в небольшой котелок, наполненный прозрачной жидкостью. То, что жидкость эта — не вода и даже не спирт, стало ясно по ее реакции: содержимое котла закипело и окрасилось сначала в желтый, а затем в ярко-оранжевый цвет. А это значило, что из двух возможных вариантов можно было с полным основанием оставлять один.

Дело в том, что амулет-глаз мог нагреться по одной из всего лишь двух причин. Либо Хаос снизошел на этот мерзкий город с очередным подарком… разумеется, лишь для тех, кто по достоинству оценил данное им могущество — и новым кошмаром для остальных. Либо свершилось то, чего долго ждали все обитатели Башни: в Маренбрик пришел Избранный.

На памяти Оддрун о дарах Хаоса «глаз» докладывал ей уже не менее полдесятка раз. И еще никогда ведьма не упускала случая преумножить за их счет свое могущество. Избранный же посетил город впервые… если не считать предания о том, что будто бы предыдущий его приход и знаменовал наступление новой эры. Предание (в отличие от самого пророчества) не особенно волновало Оддрун; тот же факт, что о приходе Избранного первой узнала именно она, немало польстило Рыжей ведьме.

И теперь ей надлежало столь долгожданного Избранного — не упустить.

Вынув ничуть не пострадавший (и даже не намокший) амулет из котелка, Оддрун положила его на стол; точнее, на старую, засаленную карту города, разложенную на столе.

— Ну же! — пробормотала она, — давай, найди мне его.

Амулет, как живой, зашевелился и заскользил по карте, следуя на юг от Башни. Осторожно придерживая его за цепочку, рука ведьмы двинулась следом. Когда же амулет остановился, рука Оддрун самопроизвольно сжалась в кулак, и кулак этот в бессильной злобе ударил по столу.

Ее опередили! Амулет однозначно указывал на Форт — на этот приют для всех обиженных, кто еще остался в городе. На эту мерзейшую богадельню, само существование которой было противно новой эпохе и не вписывалось в нее. Ну да ничего: если Оддрун и ей подобные правильно поняли пророчество, стоять Форту осталось недолго. Приход Избранного должен был подвести под старым миром финальную черту: все, кто встал на пути великой силы, всяк, кто смел просто путаться у нее под ногами — они не имели будущего. И даже простой надежды.

Добраться бы только до Избранного!

— Рано радуетесь, людишки, — мстительно прошептала Оддрун.

* * *

Похоже, Хаос, коим здесь привыкли объяснять все невзгоды, буквально изувечил и изуродовал город, превратив его улицы в лабиринт, а дорогу до Форта (места, где жил Гнат) — в изнурительный кросс через полосу препятствий. Во всяком случае, правило, сформулированное Следопытом для Заколдованного Леса, за его пределами уже не действовало: ни о каких прямых путях теперь не шло и речи.

Асфальт и тротуары покрывали не только обычные выбоины, что своим появлением обязаны отсутствию ремонта. Кроме них примерно через каждые сто метров можно было наткнуться на овраги — небольшие по площади, но чрезвычайно глубокие. Во всяком случае дна их разглядеть не получалось; вообще не получалось ничего разглядеть, кроме тусклого багрового свечения… да и то не всегда. Много чаще эти овраги зияли черными и бездонными провалами. Словно были трещинами в самом мироздании…

Какие-то из оврагов удавалось обойти. Некоторые — пересечь по деревянным мосткам, проложенным чьей-то неожиданно доброй и заботливой рукой. Именно так: неожиданно… по меркам этого города, ибо, Гната, например, подобные проявления заботы о ближнем явно забавляли. Частенько же единственным способом преодолеть препятствие служил обходной путь. Который также приходилось искать, когда очередная улица оказывалась перегороженной кучами мусора, кирпичей, бетонных обломков, а как вариант — останками машин или фонарными столбами, неведомо как согнутыми в три погибели.

В обоих случаях на помощь приходил известный принцип «недостатки есть продолжение наших достоинств». Правда, в условиях этого города его следовало скорее уж переформулировать с точностью до наоборот: здесь достоинства служили лишь побочными следствиями недостатков, их случайно (или вынужденно) найденными придатками. Найденными оттого, что жизнь заставила.

И если минусом в данном случае служило превращение городских построек в руины, то в качестве плюса (по крайней мере, при передвижении по городу) выступал тот факт, что руины эти успели утратить многое: начиная с целостности и заканчивая неприкосновенностью как частного имущества. А следовательно, они могли быть использованы как дополнительная возможность преодоления препятствий; зачастую же — как единственная возможность.

И потому не раз и не два Гнату и трем землянам пришлось проходить сквозь заброшенные дома, полуразрушенные здания непонятного назначения; заходить через дверь и выбираться через окно, подниматься на крышу, а затем спускаться с нее по пожарной лестнице.

Когда очередная баррикада показалась Артуру Санаеву не слишком высокой (а значит — преодолимой) Гнат сразу отмел его предложение не идти в обход. «Если что-то перегорожено, — с назиданием отвечал Следопыт, — значит, перегорожено кем-то. И не просто так. Не хотелось бы влезать на чужую территорию и нарваться на мутантов… или на орков». Более подробными объяснениями Гнат себя утруждать не стал.

Тем не менее, меры предосторожности, принимаемые опытным в таких делах Следопытом, принесли-таки свои плоды. Во всяком случае, ни орков, ни мутантов, ни всякой другой нечисти на пути к Форту так и не встретилось. Как, впрочем, не попалось на пути Гната и трех его спутников почти никого живого. Улица за улицей, квартал за кварталом оказывались безлюдными и оттого непривычно тихими.

«Как на кладбище», — невзначай подумалось Брыкину.

Лишь однажды в поле зрения попали три замызганных мужичка неопределенного возраста, с виду почти не отличавшихся от земных бомжей. Они стояли у входа в очередную бетонную развалину и пытались согреться от огонька, горевшего в бочке с каким-то мусором. Заранее заметив приближение четырех человек, а также не оставив без внимания меч одного из них, двое из трех «бомжей» поспешно юркнули в свое жилище. Третий, не успев скрыться, испуганно замахал руками и завопил: «не трогайте меня! У меня ничего нет!»

Гнат Следопыт даже не обернулся в его сторону.

— Как-то народу у вас мало, — не удержалась от замечания Руфь, когда квартал, населенный замызганным трио, был пройден, — куда все подевались… люди-то?

— Хаос, — Следопыт развел руками, — не очень-то легко при нем живется. Кто-то в орка превратился, кто-то примкнул к нам… или к мародерам да торговцам. Кто-то выжил, став мутантом… а кого-то твари эти, отродья Хаоса сожрали. Но больше всего народу умерло от голода; пало в борьбе за оставшиеся куски хлеба.

За последней фразой, произнесенной непривычно-высоким штилем, последовал вздох; видимо, судьба земляков, оказавшихся во власти Хаоса, не была любимой темой Гната. И, тем не менее, Следопыт собрался с духом и продолжил:

— Когда электричество и связь отрубилось, тут такое началось… Все как с цепи сорвались: одни уехать поспешили, другие грабить магазины стали, а третьи… третьи начали отбирать награбленное у других. А второй рукой — отбиваться от орков и прочих отродий Хаоса. Кто-то вовсе ждал, что приедут сильные добрые дяди и их спасут. Мы тогда с родителями по подвалам отсиживались. Те же, кто выжил, поняли… нет, не так: выжили те, до кого вовремя дошло, что делать это порознь гораздо труднее, чем сообща.

— Всем миром, — хмыкнул Гога Хриплый, но Гнат, незнакомый с идиомами русского языка, воспринять иронию его реплики, разумеется, не сумел.

— Какое там, — отмахнулся он и сплюнул на асфальт, — всему миру либо класть на нас… либо у них тоже самое происходит. Даже горожане до конца так и не объединились. Сложилось так, что народу осталось мало, места оказалось много — и в итоге мы сидим по углам разными группировками: Притон, Гильдия, Форт. Отдельно, понятно, ведьмы, орки, мутанты… ну и мелкота всякая. Сидим и почти не трогаем других.

— Почти, — поймала Следопыта на слове Руфь.

— Почти, — подтвердил Гнат, — совсем без стычек не обходится. Вот только сталкиваются у нас все больше люди с отродьями Хаоса, а не люди с людьми.

Ответив это, Следопыт замолчал и не произнес более ни слова до самого конца пути.

Форт, куда направлялись все четверо, располагался в некогда высотном здании. В прежние времена оно, по всей видимости, служило офисом какой-нибудь крупной корпорации… а может и наоборот: бизнес-центром, дававшим приют целому рою мелких фирм и небольших магазинчиков. Так или иначе, но теперь это здание не только утратило свое прежнее назначение, но и высотным-то быть перестало: от него остались лишь первые три этажа. Из-за этого бывший небоскреб походил на огромный кусок сыра, обкусанный сверху мышами.

Невдалеке от здания путь перекрывала баррикада из мешков с песком; добротная, основательно возведенная баррикада — совсем не чета уличным. Проход через нее был один и, вполне ожидаемо, был оборудован контрольно-пропускным пунктом. Дежурил у прохода тощий и длинный, нескладный юнец с автоматом и в камуфляжном комбинезоне, что висел на нем как на пугале. Впрочем, выражение лица у этого парня было отнюдь не смешным; себя он явно представлял кем-то вроде местного аналога Рэмбо или Универсального солдата.

— Они со мной, — коротко и походя сообщил дозорному Гнат, имея в виду трех своих спутников, — к Учителю.

Юнец в камуфляже не протестовал.

— Так у вас есть огнестрел? — спросил у Следопыта Брыкин, который не мог не обратить внимания на автомат.

Сам Гога Хриплый успел уже соскучиться и по лагерю искателей, полному разных взрывающихся и стреляющих «игрушек», и по родному земному пистолету, изъятому исполнителями-вершителями в далекой галактике.

— Огнестрел? Да, есть, но мало, — отвечал Гнат, — точнее даже не в стволах дело… стволов хватает, но вот с патронами напряженка. Много их постреляли в самом начале, а новым… сами понимаете. Взяться неоткуда. Последние оставшиеся городские арсеналы контролирует Гильдия, а уж она такую цену заламывает, что дешевле десяток мечей приобрести, чем зарядить хотя бы один автомат. Потому и бережем патроны… стараемся зазря их не расходовать. И где можно — обходимся мечами.

Еще два автоматчика дежурили непосредственно у входа в здание. Миновав их и ответив на вялые приветствия, все четверо оказались в вестибюле… точнее, в бывшем вестибюле, ныне приспособленном под обитание аж нескольких десятков человек.

Внутри стояла темень, потому как солнце уже зашло, а все окна, вдобавок, были почти целиком завалены мешками с песком либо заложены кирпичами — так, чтобы остались лишь узенькие отверстия. Кое-где горели немногочисленные свечи, но столь обширное помещение осветить они, разумеется, были не в силах

Большое количество коек, раскладушек и просто матрасов вызывали ассоциацию с палатой в какой-нибудь захудалой больнице, а лично у Брыкина — еще и с камерой в местах не столь отдаленных. В последнем случае сходство усиливали и крошечные щелочки-оконца, и общая, далекая от санитарной, обстановка.

Кто-то с кем-то вполголоса разговаривал, кто-то готовился ко сну или уже спал; откуда-то из темного угла доносился детский плач. Невдалеке пахло чем-то съестным, но неаппетитным… впрочем, например, Брыкин успел достаточно проголодаться, чтобы, почуяв этот запах, невольно сглотнуть голодную слюну.

— Учитель у себя? — спросил Гнат одного из местных обитателей.

— Ага. Наверху, — с готовностью ответил тот, — а это кто с тобой? Что, еще жильцов привел?

Судя по тревожному голосу, в последнюю очередь этот человек горел желаньем делить свое жизненное пространство еще с тремя квартирантами.

— Надеюсь, что нет, — попытался, как мог, успокоить его Следопыт, — а еще надеюсь, что благодаря этим троим, нам скоро не придется сидеть в этом бетонном ящике.

И двинулся вглубь вестибюля — как всегда, ничуть не чураясь темноты. Последовав за ним Руфь, Брыкин и Артур обратили внимание, что койками и забаррикадированными окнами новые хозяева бывшего небоскреба при его переделке не ограничились. Для расширения жилой площади многие из перегородок на первом этаже были снесены, а койки стояли даже в паре шагов от грязной выщербленной лестницы.

Зато наверху оказалось несколько чище… и, похоже, безлюдней. Благодаря чему планировка в основном сохранилась: во всяком случае, перегородки здесь никто не рушил и не убирал двери, дабы объединить коридор и комнаты в один большой зал. Нет: и коридор, и многочисленные двери были на месте; сохранилась даже шахта лифта — даром, что проку от нее теперь совсем и не было.

Что касается человека, именуемого здесь Учителем, то обитал в одной из комнат — на удивление, ярко освещенной и чистой. Главным предметом мебели в ней служил огромный шкаф, полный книг. Сам же Учитель как раз сидел за столом, погруженный в чтение одной из них.

Надо сказать, что ожидаемому землянами образу хозяин комнаты не соответствовал почти никак. Хоть и был Учитель человеком явно в возрасте, однако выглядел он вовсе не интеллигентным и добродушным старичком в очках и с брюшком от сидячей работы. Нет и еще раз нет: вряд ли у человека с подобной внешностью был шанс выжить в городе, захваченном Хаосом. Вместо Санта-Клауса из семейного американского кино взорам гостей предстал поджарый мужчина с черными (хоть и со значительной проседью) волосами и такой же, заметно ухоженной, бородой. И не носивший, кстати, никаких очков.

— Добрый вечер, — молвил Учитель, отрываясь от чтения и глядя на вошедших.

— Добрый, — поздоровался в ответ Гнат, — похоже, вы оказались правы. И прорываться к нам может не только Хаос и его отродья. Видите… кого я привел? Они говорят, что из другого мира.

— Вот оно как? — было видно, что Учитель заинтересовался.

Отложив книгу, он хорошенько пригляделся к спутникам Следопыта. Так, что тем даже стало неловко от его внимания.

— Может быть. Очень может быть, — проговорил он, кивнув, — судя по виду… Справные вы больно. Чистенькие. Да и одеты… не по-нашему. Сразу видно, что прибыли издалека. Однако ж… проверить не помешает, я думаю.

С этими словами Учитель склонился над выдвижными ящиками стола, заглянул в один из них и достал оттуда маленький черный кубик, который затем протянул гостям.

— Надеюсь, вы знаете, что это такое? — спросил он при этом.

— Да, — отвечала Руфь четко и обстоятельно, как на экзамене, — это устройство, изготовленное древней сверхцивилизацией, в одной из галактик именуемой Создателями. Сочетает в себе поисковое устройство и ключ… к системе, осуществляющей мгновенный переход между мирами, по-видимому, объединенными в специальную сеть. При этом возможности данного устройства могут и не ограничиваться вышеупомянутыми функциями.

Прозвучи подобное высказывание на Земле, его автор рисковал бы прослыть досужим фантазером, а то и вовсе пополнить ряды пациентов психиатрических клиник. Но здесь, в городе, превращенном в лабиринт; в городе, где люди были вынуждены сосуществовать с мутантами и подобной нечистью, ответ Руфи не вызвал ничего, кроме одобрения.

— Что ж, — слегка улыбнулся Учитель, — тогда рад вас приветствовать в нашем городе и нашем мире. А также в нашем Форте. Я проведу вас в припасенную для гостей комнату. Располагайтесь… а завтра подумаем, как можем использовать ваши знания.

* * *

К Форту Оддрун подошла рано утром, когда темнота уже отступила, но солнце не успело даже показаться над горизонтом. В тот чудесный ранний час, когда в еще неверном и тусклом свете мир выглядит почти черно-белым, совсем как на старых фото.

Дозорные сразу заметили Рыжую ведьму; и хотя внешне Оддрун выглядела достаточно безобидно, обитателей Форта было не провести. Слишком хорошо, не понаслышке знали они, на что способна эта женщина… а, точнее, исчадие Хаоса, имевшее обличье слегка неопрятной женщины примерно сорока лет. Так что реакцию стражей нетрудно было предвидеть: когда до КПП осталось менее десяти шагов, ведьма оказалась в прицеле сразу трех карабинов.

— Еще шаг и открываем огонь! — как гром прозвучал в утренней тишине окрик одного из дозорных. На сей раз не юнца в мешковатом комбинезоне, а опытного бойца. Опытного, в том числе, и в общении с созданиями Хаоса.

— Уберите оружие! — крикнула в ответ Оддрун, — я не за этим сюда пришла! Мне ваш Форт вообще даром не дался.

— Так топай мимо, — услышала она в ответ, в то время как пальцы всех троих дозорных уже лежали на спусковых крючках. Одно движение — и…

— У вас находится нужный мне человек, — попыталась объяснить ведьма, — он пришел в город вчера… вечером. Мне нужно поговорить с ним. Я не причиню вреда ни ему, ни кому-то из вас.

На несколько секунд дозорные растерялись, замолчали и переглянулись. А затем слово взял один из них — тот, который и грозил Оддрун стрельбой.

— Если ты о тех троих, что привел Гнат, — несколько небрежным тоном отозвался он, — то Учитель сказал: они наши гости… и нужны нам тоже. В общем, велел нам их охранять. Так что, ведьма, я повторяю свое предупреждение.

— Учитель, — с горечью и презрением бросила Оддрун напоследок, — учитель он только для вас. А для меня — просто невежда и книжный червь! Научиться у таких можно только одному… тихому и быстрому вы-ми-ранию.

Сказать по правде, даже перед тремя, нацеленными на нее, стволами, Рыжая ведьма отнюдь не была беззащитна. Она могла метнуть в бравых стрелков огненный шар — и, вполне возможно, успела бы сделать это раньше, чем защитники Форта нажали на спусковые крючки. Но могла и не успеть…

Еще Оддрун было под силу наложить на себя особые чары, которые отклоняли бы от нее злосчастные пули. Вот только кто гарантировал в таком случае, что дозорные не отложат вмиг ставшие бесполезными карабины и не бросятся на ведьму с мечами и ножами? И банально не изрубят ее в капусту? Действовать же сразу двумя чарами ведьма пока не могла — не хватало умений и опыта. Про бессмертие же и говорить было нечего; его Хаос не спешил даровать даже самой верной из своих прислужниц.

Вот поэтому Оддрун и не решилась вступать с дозорными в бой. По этой самой причине… а также из-за боязни все испортить. Как ни крути, а с Избранным надлежало договариваться, и уж точно не пробиваться к нему, выбивая ногою двери. Редкий гость, дорогой гость — он требовал к себе особого отношения. Так что, бросив «вы еще пожалеете об этом», ведьма развернулась и мягкой кошачьей поступью двинулась прочь от Форта.

Как минимум, один из дозорных не сдержал в груди вздоха облегчения.

С другой стороны, случился бы этот вздох, будь люди, стерегущие проход к Форту, хоть немного подальновиднее? Вряд ли — ибо Оддрун Рыжая привыкла добиваться своих целей. В противном случае она бы не только не стала ведьмой, но и попросту могла погибнуть еще в первые дни новой эпохи. Так что отступление в данном случае было именно отступлением, а уж никак не бегством или капитуляцией.

Правда же была в том, что Оддрун давно поняла: когда имеешь дело с Хаосом, правильных решений быть не может. Готовых правильных решений… и, уж тем более — единственно верных решений. И коли уж с обитателями этой раковой опухоли, на теле города договориться миром не получилось, коли собственных сил недоставало — при таком раскладе оставалось воспользоваться чужой силой. Что своевременно и пришло в голову ведьмы.

Пройдя по улице в сторону от Форта и добравшись до ближайшего перекрестка, Оддрун остановилась, подняв голову к небу. И так простояла минут пять, пока одно из тяжелых густых облаков не опустилось прямо на асфальт, рядом с ней. Затем, осторожно взойдя на него, ведьма мысленно велела облаку нести ее на юго-запад, в пригород.

Пункт назначения выбран был не абы как. В прежние времена там располагались целые поселки, застроенные почти деревенскими домами — с заборами, одним или, максимум, двумя этажами и печным отоплением. А также (за редким исключением) удобствами во дворе. Частью города эти поселки считались номинально и у прочих жителей Маренбрика пользовались дурной славой. Причем, небезосновательно: уличные банды, бутлегеры и общее негативное отношение к чужакам отнюдь не способствовали повышению их репутации. Впрочем, даже все вышеперечисленное уже не кажется таким устрашающим — после наступления эпохи Хаоса. На фоне того, что имело место в пригороде теперь.

Чуть ли не каждый из ныне живущих горожан знал: пригород на юго-западе Маренбрика ныне стал полновластным владением орков — этих не то зверей, похожих на людей, не то людей, ставших похожими на животных. Существ, не чурающихся есть себе подобных; злобных тварей, что предпочитают сначала бить, а уж потом задействовать скудный свой мозг.

Вот только Оддрун ни капельки не боялась этих приматов с серыми рожами и клыками, едва помещающимися в немаленьком рту. Ведьма прожила достаточно долго, чтобы успеть понять: «ворон ворону глаз не выклюет» суть единственный закон, имевший силу на улицах Маренбрика. И поскольку орки, как и ведьмы, были хотя бы отчасти порождены Хаосом, причинять друг другу вред они были не склонны. По крайней мере, без крайней необходимости. Подобно тому, как и люди, в конце концов, перестали обмениваться пулями и теперь сосуществовали в относительном мире. Да и как не быть миру, когда враг-то в обоих случаях — общий?

Именно наличие общего врага спасло Оддрун жизнь, когда она приземлилась в одном из районов пригорода, перед изломанным вдрызг забором. Последний как будто пожевала какая-то гигантская тварь… хотя почему именно «как будто»? Ведь в Маренбрике осталось не так уж много невозможного.

Многие из здешних домиков новые обитатели района успели отчасти сжечь, отчасти разобрать по дощечке и кирпичику. Не то чтобы им требовался материал для какого-то нового строительства; отнюдь, любая созидательная деятельность среди орков почиталась столь же неприличной, как среди людей — беготня голышом по улицам. Просто это было в природе орков: наслаждаться разрушением и уничтожением; чем бессмысленнее, тем лучше. Не делали исключений орки и для своих владений… когда не находили достойных занятий за их пределами.

Некоторые из домов все-таки сохранились, хотя и были изуродованы до безобразия. Где-то не хватало дверей, где-то были выбиты все окна, но главной приметой типичного орочьего жилища служили граффити — уродливые, безвкусные и целиком покрывавшие стену. Еще у некоторых домов красовались колья с насаженными на них черепами и головами; вокруг последних вились целые стаи мух.

К одному из таких домов и направилась Оддрун Рыжая; направилась уверено, без страха получить по голове дубиной или топором. Плевать, что орков по пути она успела встретить и в немалом количестве. «Ворон ворону глаз не выклюет».

К тому же Оддрун было не впервой использовать тупую и злобную силу орков. Вернее, направлять ее в нужное ведьме русло. Собиралась она поступить подобным образом и на сей раз… благо, «методика» управления орками была проста и отработана чуть ли не до стопроцентной безотказности.

— Где Гхурк? — рявкнула ведьма на одного из орков, подвернувшихся ей в нескольких шагах от дома.

Рявкнула не потому, что эти твари страдают глухотой… точнее, глухота орков была, скорее, душевной, чем телесной. Проще говоря, чем грознее и громче был окрик, тем больше имелось шансов, что представитель сего гнусного племени внемлет словам крикуна. К спокойному же говору орки и относились в лучшем случае спокойно — то есть, не реагировали на него почти никак. В худшем же так и вовсе полагали оный признаком слабости со всеми вытекающими (и далеко не радостными) для говорящего последствиями.

— Дома, конечно… где еще? — отвечал орк. Справедливости ради, человеческая речь давалась его сородичам неплохо — особенно короткие фразы и самые простые слова. Другое дело, что одновременно с этими словами из орочьих глоток выходили и другие звуки: рычание или похрюкивание. Что делало общение с орком занятием, мягко говоря, малоприятным.

— Ты у меня спрашиваешь?! — еще больше повышая голос, воскликнула ведьма, — а ну свали с дороги, дурак!

Ругать орка не было ни малейшей необходимости. И даже спрашивать его о местонахождении предводителя. Не было необходимости… с точки зрения нормальной человеческой логики. Вот только нормальная человеческая логика была чужда обитателям пригорода… как, впрочем, и тем, кто вздумал с ними общаться.

Коттедж, занимаемый местным вожаком, был довольно велик, просторен… что, однако, не спасло его от превращения в помойку. Посреди такой помойки нашелся и сам хозяин: Гхурк валялся в одной из комнат, прямо на полу, заваленном обглоданными костями, пустыми бутылками и консервными банками. Добро, хоть продуктов собственной жизнедеятельности орочий предводитель здесь не оставлял. Значит, не безнадежен; значит, была в нем хотя бы малая искорка разума, не затушенная Хаосом.

На вошедшую Оддрун Гхурк внимания обратил еще меньше, чем на муху, метавшуюся над его головой. Ну да ничего; это — пока…

— Эй, ты! — как можно грубее обратилась к вожаку орков Оддрун, — хочешь услышать, что о тебе сказал один из жителей Форта?..

И запоздало поправилась, ибо просить разрешения у орков было не принято:

— То есть, мне плевать, хочешь ты или нет. Так вот, этот парень из Форта сказал, что ты труслив как эта муха. И что ты убежишь, навалив в штаны, когда только увидишь его меч.

На это орк презрительно рыгнул, но в то же время явно заинтересовался. По крайней мере, соблаговолил привстать с пола.

— Еще парень из Форта говорил, что ты… жалкий слабак. Да-да, слабак; и что все эти орки… они ходят с тобой, чтобы защищать тебя.

— Так прямо и сказал? — осведомился орк, претворив эти слова звуком, похожим на рычание цепной собаки.

— Он сам мне это сказал, — тоном, выражающим самую чистую и незамутненную уверенность, отвечала ведьма, — а еще сказал, что вызывал тебя на бой, но ты испугался и не пришел.

— Просто… я не слышал об этом! — теперь уже сам голос Гхурка звучал как рык.

— И, наконец, этот тип говорил, что и ты, и все твои орки слабы как дети. И что даже одна баба из Форта в одиночку всех вас перебьет, если встретит. Потому, говорит, вы и сидите на окраине и в городе носу не показываете.

На этом месте Гхурк вскочил с пола, будто мяч, и взревел, потрясая над головой топором. А Оддрун улыбнулась: ее план сработал — в очередной раз. Видеть же, как исполняется задуманное, вне всякого сомнения, было приятно.

* * *

Город, куда на сей раз занесло Руфь, Артура и Хриплого, назывался Маренбрик. И все трое не могли не обратить внимания на то, сколь по-земному звучит это имя: не то по-английски, не то по-немецки, а может и по-голландски. Хотя, если верить небольшому глобусу, стоящему на столе Учителя, географически этот мир от Земли разительно отличался. По крайней мере, те четыре материка, что слагали здешнюю сушу, даже отдаленно не походили на массивы «Евразия-Африка» и «две Америки». Да и письменность, бывшая здесь в ходу, почти не напоминала латиницу.

Что касается Учителя, то в прежние времена он действительно имел профессию педагога и преподавал литературу и грамматику в одной из местных школ. И, разумеется, думать не думал, что станет чуть ли не последней надеждой цивилизации; что скромное название его профессии когда-нибудь превратится в титул, сродни дворянскому. Ни о чем подобном он, молодой учитель по имени Эймер, не смел и мечтать. Как не смели и подумать многие другие горожане, во что в итоге выльется «маренбрикская аномалия»; многим из тех, кого сейчас уже не было в живых.

Конец той жизни, в которой Эймер по утрам втискивался в автобус, дабы доехать до школы и там обучать неблагодарную детвору обращению с буквами — он наступил не вдруг и поначалу казался даже чуток забавным. То городские сады и клумбы оккупировались неизвестными науке сорняками… к которым не стоило и приближаться без огнемета; то целые птичьи стаи принимались биться в стекла (и даже в стеклопластик), начисто утратив инстинкт самосохранения; то в головах у некоторых горожан звучали чужие голоса. Все эти случаи до поры до времени способствовали лишь пополнению запасов анекдотов, баек и прочего городского фольклора.

Правда, когда посреди июля на Маренбрик обрушилась настоящая метель, горожанам стало уже не до смеха. Особенно метеорологам; те не смогли даже задним числом вычислить, откуда мог прийти снег с хоть кратковременным, но морозом. А следом за метелью на городских улицах появились первые провалы… и, само собой разумеется, больше стало автомобильных аварий и прочих несчастных случаев. Попытки же заделать эти узкие, но чрезвычайно глубокие, овраги успеха не принесли.

За оврагами последовали и первые чудовища. Эймер до сих пор помнил первого дракона… а также истребители с ближайшей базы ВВС, что были подняты для его уничтожения. С тварями помельче (и, что ценно, не умеющими летать) городские службы покамест худо-бедно, но справлялись сами.

Перед всем вышеупомянутым официальная наука капитулировала практически сразу: ни объяснения происходящему, ни даже внятной его картины ученые дать не смогли. Не помогло и новейшее экспериментальное оборудование. Зато как мухи на навоз на здешние аномалии слетелись самодеятельные пророки, сектанты и непризнанные гении — из тех, кого в лучшем случае отчислили на втором году аспирантуры.

Одни просто мелькали в местных телепередачах, уверяя, что именно они и предсказали происходящее ныне в Маренбрике аж в каком-то году; последний зависел от степени наглости пророка. Другие принялись во все горло голосить о приближающемся Конце Света, перед лицом которого единственным спасением было (а как же иначе?) принятие истиной веры и искупление всех грехов. И проповедники готовы были помочь в обоих этих делах… только, разумеется, не задаром.

Наконец, псевдоученые беспокоили все больше не простых граждан, а городские власти — своими предложениями и поистине фантастическими технологиями, что должны были, по их уверениям, помочь справиться с кризисом. Справиться… при условии, опять-таки, надлежащего финансирования.

Итог общения с подобного рода гениями был один и тот же: в мэрии и Городском совете им указывали на дверь; особо рьяным также требовалось придать ускорение в соответствующее место. Вот только делу это не помогало ни на йоту: влияние Хаоса все крепло, держать ситуацию в городе становилось все сложнее; в высоких кабинетах рассматривались решения разной степени кардинальности — от зачистки Маренбрика силами военных до эвакуации его жителей и блокады города. Однако сделать ничего из перечисленного власть предержащие попросту не успели. Хотя причины этого «не успели» до конца не понимают даже теперь, два десятилетия спустя.

Собственно, среди выживших популярностью пользовались две версии, по одной из которых Хаос все-таки прорвался в мир по-настоящему. Всерьез и надолго; все же те странности, что портили кровь жителям Маренбрика больше года, служили ему лишь разминкой, подготовительным этапом. Эпицентром прорыва принято считать промышленную зону; именно с выхода из строя промышленных объектов (а следом и систем жизнеобеспечения) начался отсчет новой эпохи.

В свою очередь, вторая версия гласит, что не из другого мира прорвалось нечто страшное, прозванное Хаосом, а наоборот: это Маренбрик целиком провалился в другое измерение — в коем чудовища и прочие прелести новой жизни были в порядке вещей. Главным доводом в пользу этой версии служил, разумеется, тот прискорбный факт, что за двадцать лет на помощь маренбрикцам так никто и не пришел и даже весточки не прислал. Хотя вырваться из обреченного, агонизирующего города за эти два десятка лет успели многие… точнее, попытались вырваться. Попытались — да только судьба их осталась неизвестной.

Впрочем, обе версии появились много позже Первого Дня; поначалу же маренбрикцам было совсем не до гипотез и прений, и ни до чего вообще — кроме вопросов спасения собственной жизни. И уж что-что, а тот день Эймер запомнил во всех его деталях и красках. Тот самый день, когда выключился свет, и занятия в школе были завершены раньше обычного — к вящей радости глупых учеников. Тот день, когда он бестолково терзал мобильник, не в силах поймать даже слабенький сигнал посреди города. И тот треклятый день, что сменился мрачными вечером, наполненным осадами закрытых магазинов и бензоколонок.

В числе его особенно ярких эпизодов в памяти горожан осталась трагедия «Поезда беженцев». Тогда пассажирский состав, битком набитый, по большей части, безбилетниками рванул на ближайший город… но не сумел отъехать от вокзала даже на пару километров. Он сошел с рельсов, сошел на ровном месте… тогда говорили, что это первые ведьмы и колдуны попробовали на вкус новые способности.

А потом настала ночь — и многие, включая самого Эймера, узнали, что их дом отныне не может считаться ни крепостью, ни вообще мало-мальски надежным укрытием. То была ночь стрельбы, костров на улицах, баррикад; ночь жестоких, не поддающихся описанию, чудищ, что не ведали и не хотели ничего, кроме как крушить и убивать все вокруг. «Ночь, пропахшая кровью и гарью», — так окрестил ее про себя Учитель.

Прошло еще несколько лет, прежде чем жизнь в Маренбрике, если не наладилась, то уж во всяком случае, вошла хоть в какую-то относительно мирную колею. И хотя значительная часть города осталась за Хаосом, люди тоже успели ухватить кое-что. И с тех пор не сдавали от удержанных позиций ни пяди.

Промзона и вообще весь север Маренбрика безоговорочно считался владением Хаоса. Драконы и прочие жуткие твари выходили именно оттуда; простые же смертные на север и не совались — ни по какому поводу. Ибо даже те везунчики, что избегали чужих когтей и зубов, могли сойти с ума или превратиться в мутанта. В совершенно уродливое, почти лишенное разума существо, по какой-то иронии судьбы сохраняющее сходство с человеком.

Сильно было влияние Хаоса и в центральной части города: именно оно порождало мутантов или гиблые места, вроде Заколдованного Леса. Там же располагалась и Башня: бывший телецентр, а ныне обиталище колдунов и ведьм. Людей, что научились использовать силу Хаоса в своих целях.

Среди обитателей Маренбрика чародеи считались, чуть ли не самыми опасными, и вполне могли бы уничтожить всех, еще оставшихся в живых горожан. Если бы не одно «но»: в качестве довеска к могуществу они получили от Хаоса еще и жуткий индивидуализм — из-за чего отношения внутри Башни неплохо характеризовала поговорка «как пауки в банке».

Впрочем, справедливости ради, Хаос нес в центр города не одно только зло; время от времени среди руин находились, к примеру, ящики с консервами, незнамо как там оказавшиеся. Эти ящики… а также охота на чудовищ с промзоны (не таких уж и грозных, по крайней мере — поодиночке) стали единственным источником пищи для горожан. Единственным потому, что погода в Маренбрике теперь менялась резко и непредсказуемо, а заниматься сельским хозяйством в таких условиях было ох, как непросто.

Также имелся форпост Хаоса на юго-западе, в пригороде. Именно оттуда на Маренбрик совершали свои набеги орки — не мутанты, но и уже не люди. Говорят, что в орков превратились наиболее слабые духом горожане: пьяницы, хулиганы, наркоманы. А уж по этим-то подвидам приматов юго-западный пригород давно и твердо держал лидерство.

Остальной Маренбрик остался за людьми: за тремя более-менее крупными группировками и множеством мелких банд… а также одиночек — этаких робинзонов посреди родного города. На западе расположились мародеры или Притон: клан тех, кто еще в первые дни успел натаскать себе продовольствия и предметов быта из магазинов и складов. Опорным пунктом мародерам служило бывшее здание торгового центра.

В восточной части города хозяйничала Гильдия; в просторечии — торговцы. И, между прочим, самый могущественный из человеческих кланов. В бывшем автобусном парке торговцы оборудовали лавки и ремонтные мастерские; деньги, естественно, не признавали, предпочитая натуральный обмен. Причем, обменный курс естественно устанавливали сами.

Говорят, что возглавлял Гильдию бывший полицейский офицер, благодаря которому под контролем клана оказались, чуть ли не все городские запасы огнестрельного оружия. Впрочем, и оружие обычное, холодное, тоже частенько приходилось приобретать в автобусном парке. И, само собой разумеется, добро, присвоенное Гильдией, охраняли лучшие бойцы города — подготовленные, по всей видимости, бывшими полицейскими.

При этом в городские междоусобицы торговцы не лезли, а полностью сосредоточились на защите (и преумножении) своего богатства. И только с Притоном они были на ножах… что, впрочем, и неудивительно. Ведь мародеры упорно не желали принимать правила игры, придуманные Гильдией: они предпочитали не выменивать нужные вещи, а добывать их — в том числе и отбирая у более слабых.

В то же время, несмотря на многолетний характер вражды, серьезных столкновений между Притоном и Гильдией случилось всего два. Первым был налет на один из складов, принадлежащих торговцам; вторым — ответная «акция возмездия». Тогда бойцы Гильдии отловили на городских улицах и повесили на фонарных столбах с десяток обитателей Притона, вырезав на груди у каждого слово «вор». С тех пор мародеры к торговцам не совались… однако, и переходить с ними на рыночные отношения не спешили.

Что же касается Форта, то среди городских группировок он никогда не считался ни особенно сильным, ни шибко богатым; не претендовал на чужое, но и безнаказанно пинать и кусать себя тоже не позволял. Здешние обитатели охотно вели дела с Гильдией, надавали по рукам Притону и успешно отражали набеги орков. А выживали, в основном, за счет охоты на отродья Хаоса и поиска полезных вещей в руинах. Последние, как уже было сказано, не переводились — благодаря опять-таки Хаосу; поискам же оных занимались следопыты вроде Гната.

Но главное отличие Форта от других группировок заключалось в его отношении к людям… или отношению к нему людей. Так, если в мелкие банды сбивались ради банального выживания, а крупные кланы работали на обогащение своих предводителей, то к Форту многие примкнули по одной причине — в надежде получить защиту. Проще говоря, спрятаться от мира, ставшего слишком жестоким для них.

Община принимала даже подобных приживал — хоть и без восторга; а Эймер Учитель, на правах ее духовного лидера, делился с подопечными своими знаниями. Именно сие занятие: накопление и сохранение знаний, их распространение в форме уроков, стали теперь основными занятиями Учителя. Его священным долгом… а вовсе не постылой обязанностью, как в прежние, куда более спокойные, времена.

И такая форма заботы была второй «изюминкой» Форта.

Обо всем этом Эймер рассказал трем гостям из иного мира в день их прибытия… а, точнее, в вечер. И от Артура, Руфи и Георгия Брыкина не укрылся тот живой интерес, с которым их встретил Учитель. Вот только подлинные мотивы этого интереса так и остались для землян тайной: они не спрашивали — и Эймер тоже не торопился обсуждать эту тему. И еще неизвестно, сколь долго Учитель мог ее обходить, не случись на следующее утро нападения орков.

* * *

Надо сказать, что врасплох обитателей Форта орки все же не застали… если вообще стремились к этому и если в принципе имели хоть какие-то представления о стратегии и тактике. Толпу серых как крысы, вооруженных палками и топорами, человекоподобных существ заблаговременно заметили еще дозорные на третьем этаже — и немедленно объявили тревогу.

Не была эта атака и первой в истории Форта. И даже второй не была. Так что его защитникам не пришлось долго думать относительно дальнейших своих действий. С третьего этажа, со стороны КПП и непосредственно входа в здание раздались хлопки выстрелов и короткие очереди; в первую же секунду они сразили не менее полдесятка орков. Затем в самую гущу серой стаи полетела граната: одна — но и ее хватило, чтобы в орочьих рядах образовалась изрядная брешь.

Будь нападавшие людьми, они бы тотчас же отступили, встретив столь сильное и беспощадное сопротивление. Но с другой стороны, человекам разумным вряд ли вообще могло прийти в голову лезть под пули и гранаты, не имея под рукой даже маленького пистолетика. Здесь же Хаос все-таки сделал свое дело: орки не просто шли напролом, без тени страха — они еще и зверели от вида крови. И с еще большим рвением устремлялись вперед.

Понимая все это, стрелки Форта и не надеялись остановить нападавших; они преследовали другую цель: выгадать немного времени своим товарищам, чтобы те успели взяться за мечи и топоры. И встретить серую толпу уже холодной сталью — в умелых руках способной пролить не меньше крови, чем драгоценные нынче порох и свинец.

Тем временем облако, зачарованное Оддрун, несло ведьму прямиком на третий этаж Форта… вернее, на то, что от него осталось: на щербатую бетонную площадку с огрызками стен. На место, на самом деле небесполезное, ибо именно там жители Форта обычно жгли костры и готовили пищу. А также заранее узнавали о приближающихся врагах. Место небесполезное… и в тоже время практически беззащитное от нападений с воздуха.

Подлетела Оддрун с тыльной стороны здания и приземлилась достаточно далеко от той пары бойцов, что занимали позицию наверху. И, тем не менее, недолго подумав, ведьма сочла нужным избавиться от этих двоих, метнув в них огненный шар. Ненависть к Форту в данном случае была ни при чем: просто ведьме хотелось обезопасить пути отступления. Оставлять же в тылу врагов при этом было, как минимум, нежелательно.

Не обнаружив поблизости других людей, Оддрун быстро отыскала лестницу и спустилась вниз… где в коридоре второго этажа столкнулась с Георгием Брыкиным. Тот, естественно, не был знаком ни с Рыжей ведьмой, ни с каким-либо другим обитателем Башни, однако по внешнему виду незваной гостьи сразу же заподозрил неладное.

Правда, он не мог поднять руку на женщину — несмотря на род занятий и провинциальную неотесанность. Но вот ухватить Оддрун за локоть, причем довольно грубо, Хриплый все-таки себе позволил.

— Куда направляемся, дамочка? — хотел было спросить Брыкин. Но успел произнести только первое из этих слов.

Ведьма взмахнула свободной рукой, и словно невидимый грузовик въехал в землянина, отшвырнув его к ближайшей стене. Уже сползая на пол, Хриплый заметил, что злополучная «дамочка» направилась в комнату для гостей: туда, где как раз находилась Руфь Зеленски.

Оддрун действительно шла не абы куда, а в ту самую комнату. Ибо именно туда вел ее амулет, ставший обнадеживающе теплым. Когда же ведьма переступила порог комнаты, когда встретилась глазами с сидящей в кресле и читающей Руфью — тогда око со зрачком из черного камня и вовсе раскалилось как сам огонь. Однако Оддрун выдержала: не бросила амулет и даже не вскрикнула; Хаос приучил ее к стойкости… чего, увы, нельзя было сказать про Руфь.

Едва увидев Рыжую ведьму, девушка взвизгнула и вскочила как ошпаренная. Впрочем, виной тому была не только странная гостья и ее внезапное появление: вдобавок еще черный кубик, накануне полученный от Учителя, неожиданно и непривычно нагрелся. Как сковорода… чем не преминул напомнить о себе Руфи, успевшей положить его в карман.

— Кто вы? — вскрикнула Руфь, одновременно попытавшись достать кубик из кармана. И отдернула руку: изделие Создателей обожгло девушке пальцы.

— Это не важно… кто я, — произнесла спокойно и даже как-то вкрадчиво Оддрун, — важно — кто ты. Избранный… то есть Избранная. Для меня большая честь встречать тебя… здесь.

Ведьма сделала шаг в сторону своей собеседницы. Шагнула навстречу и Руфь — робко, боязливо… но с внезапно возникшим ощущением, что так и должно быть. С внезапным и словно бы возникшим ниоткуда пониманием правильности и даже необходимости происходящего. Черный зрачок на амулете Оддрун сделался темно-красным; сам же амулет, казалось, вот-вот должен был вспыхнуть, заняться пламенем. Продолжал раскаляться и черный кубик в кармане джинсов Руфи… но ни дыма, ни огня не было. Как не было и боли: изделие Создателей не жгло — теперь оно лишь приятно грело, согревало девушку изнутри, подобно плотному и горячему обеду.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга — рыжая, всклокоченная, не слишком молодая женщина и черноволосая девушка, оставшаяся аккуратной даже в чужом мире; в городе, захваченном Хаосом. Такие разные… и чем-то неуловимо похожие; наверное, блеском в глазах или просто ощущениями.

Так они смотрели и молчали… пока в комнату не ворвался Георгий Брыкин, изрядно помятый, но вполне живой и целый. А главное — злой: в этом душевном качестве он давал сто очков вперед даже оркам, осаждавшим Форт.

— Эй! Отойди от нее! — прокричал-прорычал Брыкин, одновременно обрушивая на голову ведьмы прихваченный с собой стул.

— Не надо! — жалобно воскликнула девушка, но было уже поздно.

Приема не было не только против лома, но и против стула. А если и был, то Оддрун банально не успела ни поставить защитные чары, ни просто отскочить в сторону. Стул, разумеется, оказался старым и ветхим, как и вся мебель в Маренбрике. Он начал разваливаться уже после первого удара… вот только ведьме, застигнутой врасплох, с лихвой хватило даже этого.

Оддрун, как подкошенная, рухнула на пол; Руфь едва удержала Брыкина, вздумавшего еще и пнуть лежащее тело. А в комнату для гостей уже вбегали встревоженный Учитель в компании с Артуром Санаевым — сжимавшим в руках швабру и тоже не излучавшим ни олимпийского спокойствия, ни, тем паче, миролюбия.

— Твою мать! Сара! Ты не понимаешь! — сыпал Хриплый обрывочными фразами, перемежая их с крепкими словцами, — она ж опасна! Это ведьма!

— Да ну? — последние слова землянина Эймер воспринял буквально и с немалым интересом.

Склонившись над распростертым телом, он перевернул Оддрун на спину, посмотрел сперва на саму женщину, потом на амулет в форме глаза. Затем, с мгновенно посветлевшим лицом Учитель повернулся к своим гостям.

— О, да! — молвил он торжествующим, и в тоже время дрожащим от волнения, голосом, — Георгий абсолютно прав. Что ж, дорогие гости-иномиряне, вас… и, конечно, нас можно поздравить. Сегодня вы победили одну из жительниц Башни. Одну из фавориток Хаоса… а также одну из самых опасных тварей, порожденных им. Претворяя ваш вопрос, поясняю: человеческая внешность в данном случае — не более чем обертка… скрывающая отнюдь не конфету. Возможно, и заварушку с орками устроила тоже она.

* * *

Нападение орков было остановлено по, уже ставшему привычным для Форта, сценарию. Один из охотников (и одновременно неплохой снайпер) поймал в прицел вожака: самого крикливого и выглядящего наиболее сильным, орка. Чтобы оставить эту силу и крикливость в прошлом, ему хватило одного-единственного нажатия на курок — после чего стая, лишенная вожака, бросилась врассыпную, а отчасти повернула домой.

Потери Форта по итогам сражения были невелики: пятеро раненых и трое убитых… причем, двое из последних трех своей гибелью были обязаны не налетчикам из пригорода, а ведьме Оддрун. Это их настиг огненный шар, выпущенный Рыжей на третьем этаже. С другой стороны, если копнуть глубже, следовало признать, что кровь и третьего из погибших, по большому счету, на руках Оддрун: ведь именно она подстроила нападение орков. В ее причастности, по крайней мере, к сегодняшнему набегу в Форте почти никто не сомневался.

Что касается самой Рыжей ведьмы, то она осталась жива и относительно здорова. Во всяком случае, шишка, образовавшаяся после удара Брыкина, истаяла буквально на глазах. Не было и боли… как, впрочем, и свободы: пока поверженная Оддрун приходила в себя, ее успели связать по рукам и ногам, а в довершение отнять амулет.

Впрочем, справедливости ради, отделалась ведьма еще легко: Эймеру стоило немалых трудов, чтобы удержать жителей Форта от расправы. Община успела стать почти семейным кланом; орочья же атака наверняка лишила кого-то из местных жителей сына, брата, друга или мужа. Но еще больше людей банально впали в эйфорию от пленения могущественной ведьмы — и теперь жаждали если не возмездия, то уж точно расправы себе на потеху. Что касается самой новоиспеченной пленницы, то она, вполне возможно, заслуживала и того, и другого… вот только у Учителя на Оддрун имелись другие планы.

— Итак, — обратился он к Рыжей ведьме, заложив за спину руки и неторопливо меряя комнату шагами, — что же привело тебя в наш дом?

Оддрун злобно зашипела. Разорвать путы ей было, в общем-то, под силу… если бы не дуло пистолета, находившееся слишком близко от головы. Пистолет сжимала рука Георгия Брыкина: честь, а может повинность стеречь пленницу была доверена именно ему и доверена справедливо. Уж в чем, а в своей способности вовремя нажать на курок Хриплый не сомневался, оружие держал уверено — невзирая на то, что данную конкретную модель видел впервые. Последнее, впрочем, не имело значения: как он привык считать, ствол — он и в Африке ствол. И даже гораздо дальше, чем в Африке.

— А зачем вы спрашиваете, господин Бланк? — не имея возможности для физического сопротивления, ведьма не упустила возможности самоутвердиться на словах, — вы же Учитель. Вы же все знаете.

— Господин Бланк… — повторила Руфь, также присутствовавшая на допросе, — ты вы знакомы?

— Вероятно, это одна из моих учениц, — Эймер пожал плечами, — из той жизни… сейчас и не вспомню.

— А вот я помню, — Оддрун хихикнула, — все помню! Помню этого молодого, но уже сформировавшегося за-ну-ду. Который придирался к каждой помарке в домашнем задании и не отпускал бедных деток покурить во время уроков.

— Это все, что ты можешь сказать? — молвил Учитель вроде бы спокойным голосом… но по лицу было видно, что спокойствие это дается ему уже с трудом.

— Нет. Не все. Еще этот гнус вызывал к доске не абы кого, но тех, кто чем-то ему досадил…

— Я не об этом, — оборвал ведьму теряющий терпение Эймер, — оставим прошлое: меня больше интересуют сегодняшние события.

— А сегодня, — подчеркнуто неторопливо отвечала Оддрун, — сегодня выдалась не очень теплая… и облачная погода.

И довольно ощерилась — заметив, что эта фраза окончательно вывела собеседника из равновесия.

— Послушай, ты, — сорвавшимся голосом выкрикнул Учитель, подойдя к ведьме вплотную и схватив ее за подбородок, — до тебя что, еще не дошло? Достаточно мне щелкнуть пальцами — и вон там, на полу, будет валяться то дерьмо, которым заполнена твоя голова. Секунда… и все. И никакой твой гребанный Хаос тебе не поможет! Если ты не прекратишь паясничать…

— Простите, что я вмешиваюсь, — обратилась к Эймеру Руфь, предварительно изловчившись и вклинившись между ним и допрашиваемой ведьмой, — мне кажется, это должно помочь… по крайней мере, ответить на некоторые вопросы.

— Правда? — сразу заинтересовался Учитель и, по крайней мере, отпустил Оддрун, — что ж, я слушаю.

— Во-первых, этот «глаз», — начала Руфь, держа перед собой амулет ведьмы, — его… так сказать, зрачок, выполнен из того же материала, что и изделие Создателей. И он так же меняет температуру в зависимости от обстановки. Из чего следует, что именно Создатели причастны к изготовлению этой вещицы… а, возможно, и к так называемому Хаосу.

— Вот как? Ну а во-вторых?

— Она, — девушка кивнула в сторону Оддрун, — говорила мне про какого-то Избранного. Вернее, Избранной. Похоже, она имела в виду меня.

На это ведьма расхохоталась — торжествующе и злорадно.

— Да! Да! — воскликнула она, — именно это и называется — «Учитель»! Смешно… знаете, господин Бланк, вам самому учиться в пору. Потому что весь тот мусор, который сбросили вам в голову в школе и колледже… он нынче уже бесполезен.

Сделав паузу и дождавшись, когда изрядно нахмурившийся Эймер вновь обратит на нее внимание, Оддрун продолжила:

— Кем надо быть… чтоб держать меня в путах, а Избранного — на свободе… да рядом с собой. Не боитесь, господин Бланк? Эта девочка-то поопаснее меня будет!

— Та-а-ак… вот оно что, — проговорил Учитель и повернулся к Руфи, — можем выйти, поговорить?

Та кивнула, и оба вышли в коридор.

— Дело вот в чем, — без долгих предисловий начал Эймер, — лет семь тому назад в Маренбрике объявился некто, называвший себя Пророком… хотя в народе он очень быстро заслужил другое прозвище — Безумный Проповедник. Не без оснований, как ты понимаешь.

Так вот, Проповедник утверждал, что совершил-де паломничество в промзону… и, что замечательно, остался после этого в живых. Подрастерял, конечно, рассудок — однако ж ничуть о том не жалел, ибо взамен получил откровение свыше. Откровение, которое вроде как могло бы нас всех спасти.

— Как Моисей… — проговорила вполголоса Руфь, обращаясь, скорее, к себе, чем к собеседнику. Тот, впрочем, услышал — и хотя не понял, о ком идет речь, общий смысл все-таки уловил.

— Да, — молвил Учитель в ответ, — я знаю, во многих религиях встречаются подобные моменты. От них же частенько и зарождаются целые новые конфессии… или течения внутри уже существующих. Не исключаю также, что такие явления бывают не только в нашем мире. Другой вопрос — как воспринимает подобные откровения общество. И ответ на него на самом деле довольно прост: смотря о каком обществе идет речь, и в каких условиях оному приходится жить.

Видишь ли, Руфь, живи мы в нормальном городе, уютном и безопасном, пророки с безумными глазами и пеною у рта в лучшем случае вызывали бы у нас брезгливое равнодушие. В худшем… сама понимаешь: даже в наше цивилизованное время Проповедника могли ждать штраф, административный арест или принудительное лечение в палате с мягкими стенами. В старину так и вовсе бедняга рисковал жизнью… поскольку мог запросто потерять ее на дыбе или на костре. И подавляющее большинство горожан проводило бы «смутьяна» и «еретика» на казнь с пытками без сожаления, а напротив — свистом и улюлюканьем.

Но мы… думаю, излишним будет напоминать, что мы живем на руинах рухнувшего мира, по соседству с чудовищами и злым чародейством. Да и не живем, по большому счету, а лишь продлеваем свою агонию. В свете этого не вижу ничего удивительного в том, что оставшиеся в живых маренбрикцы готовы ухватиться за любую, даже самую хрупкую, соломинку. Вместо того чтобы покорно… даром что медленно, идти ко дну.

Откровение же, принесенное Пророком из промзоны, действительно было такой соломинкой: оно давало горожанам надежду, пускай и призрачную. Надежду на то, что однажды из другого мира придет некто, называемый Избранным: кто-то, кто выглядит как человек, но по возможностям человека превосходит. В частности, он должен быть неподвластен влиянию Хаоса… только не так, как ведьмы, думающие, будто подчинили его, а не подчинились. Нет: на Избранного просто не действуют чары, и чудовища его не трогают. Но главное даже не это.

Важно, что только Избранному под силу закрыть проход, через который Хаос прорвался в наш мир. Чтобы чары, наконец, рухнули, и Маренбрик вернулся к нормальной жизни.

— Избранный… закрыть проход… — нахмурилась Руфь Зеленски, — и вы во все это верите?

— Я — нет… до самого последнего времени, — не слишком уверено отвечал Эймер, — но многие приняли слова Безумного Проповедника за чистую монету. Многие, включая жителей Форта. Я уже говорил, почему… Что касается меня, то я поначалу не верил и считал так называемое пророчество бредом сумасшедшего — коим, собственно, и был Пророк.

Однако несколько дней назад Гнат Следопыт… с ним вы уже знакомы, нашел в одной из руин тот черный кубик, который, по твоим словам, изготовлен инопланетной сверхцивилизацией. Тогда же Гнат обнаружил одно примечательное свойство кубика: там, в одном из зданий в центре города, он был теплым — примерно как человеческое тело. А по мере перемещения на юг… и удаления от промзоны, кубик заметно остывал.

— Еще он нагревался от приближения амулета ведьмы, — вспомнила Руфь, — который сделан из такого же материала… Странно, да?

— Не думаю, — помотал головой Эймер, — скорее, наоборот: мы имеем дел с крайне удачным стечением обстоятельств. Видишь ли, похоже, что даже чародеи Башни верят в приход Избранного. И даже приветствуют его… даром, что исполнение пророчества грозит гибелью не только драконам и оркам, но и им самим.

— А с другой — они могут интерпретировать пророчество в свою пользу, — предположила Руфь, — например, что Избранный избавит мир не от Хаоса, а, наоборот: от дурно пахнущих людишек и прочих никчемных смертных.

— Совершенно верно, — с энтузиазмом принял это предположение Учитель, — скорее всего, именно так оно и есть. И посему я намерен веру этой рыжей стервы — использовать. Для всех нас.

— Каким же образом? — не поняла юная Зеленски, хотя в душе уже чувствовала подвох.

— Помочь. Исполнить пророчество, — отчеканил Эймер, — помочь Избранному… то есть тебе, добраться до прохода. Точный путь должен указать этот кубик… если тебе и впрямь не впервой им пользоваться, то ты справишься.

— Я правильно поняла? — недовольно вопрошала Руфь, — то есть, вы хотите отправить меня в самое опасное место города? Туда, куда вы сами заходить боитесь? Вы, здоровые вооруженные мужики! И вы, в самом деле, думаете, что я соглашусь? Да вы, вообще, в своем уме, господин Бланк?

Лицо Эймера заметно дрогнуло — как видно, Учитель не любил обращения к нему по фамилии.

— Отвечаю, — молвил он сухо, — ты пойдешь не одна. В качестве огневой поддержки с тобой пойдет эта ведьма, которую я теперь охотно отпущу. Ибо знаю, что сие пойдет нам всем на пользу. Кроме того, я дам вам в компанию Гната Следопыта… уточняю: он не только следопыт, но и весьма неплохой боец.

Это один момент. Второй: как мы успели заметить, порождения Хаоса за редким исключением не трогают себе подобных — то есть, другие порождения Хаоса. Что, применительно к предстоящему… мероприятию означает следующее: на ведьму всякие там драконы и прочая нечисть почти наверняка не нападет. На тебя, соответственно, тоже — если ведьма будет рядом, а как вариант: если ты и впрямь Избранная. В последнем случае напоминаю: Хаос не будет иметь над тобою власти. Что касается Гната, то он вряд ли откажется рискнуть жизнью ради общего блага. Не такой он человек, уж я-то знаю.

И последнее. Просто напомню тебе обстоятельства вашего здесь появления. Надеюсь, ты не подумала, что мы страдаем избытком гостеприимства, замешанного с толерантностью — и потому охотно принимаем туристов… в том числе и из других миров? Если ты полагаешь именно это, я вынужден разочаровать и тебя, и твоих дружков. На вас Форт рассчитывал, и вы нам интересны только в одном своем качестве, а именно в возможности исполнения пророчества. В противном случае… надеюсь, ты и сама понимаешь. Жизнь в этом городе как-то не способствует гуманизму.

— Да уж, — вздохнула Руфь, пораженная услышанным. Первое впечатление от Учителя; его образ, созданный по этому впечатлению — все это дало трещину еще при допросе Оддрун. Теперь же от этого образа и вовсе не осталось камня на камне.

Вместо скромного ученого, «книжного червя» под защитой у Сильных и Вооруженных перед девушкой стоял самый настоящий диктатор. Хоть и не дуболом-солдафон, заправляющий в какой-нибудь из земных «банановых республик» — но при этом не менее опасный, чем означенный дуболом. Опасный в силу большего ума и гибкости… в сочетании с недостатком моральных принципов. Хотя, бы может, принципы у него и наличествовали… да только своеобразные. Для диктаторов, особенно просвещенных, сие, увы, характерно.

— В общем, поговори со своими спутниками, — подытожил Эймер, — они ведь тоже, наверняка, захотят пойти с тобой. Ваш общий ответ жду после обеда.

* * *

— С-старый ботан! Он в своем уме? — воскликнул Артур Санаев после того как Руфь пересказала ему и Брыкину свой разговор с учителем.

— Похоже, что нет, — согласился с товарищем по несчастью Хриплый, — выходит, им самим ссыкотно туда захаживать… даже в полной боевой, а нас… нами не жалко и рискнуть. Не хреново!

— А то дак вежливый весь из себя, гостеприимный: «рад вас приветствовать»! — вторил Артур, — тьфу!

— Боюсь, у нас нет выбора, — развела руками Руфь.

— Боюсь, ты ошибаешься, — возразил на это Брыкин, — кое-что предпринять можно… пистолет-то мне эта падла оставила. Так что у меня есть шанс застрелить этого ублюдка… ну или взять в заложники. Посмотрим, как тогда он нам сможет угрожать!

— Дело ведь не только в угрозах, — голос девушки прозвучал довольно печально, — я же, вроде, говорила: на промзону указывает кубик Создателей. А это значит, что по-другому нам этот мир не покинуть.

— А, вот как оно выходит, — вздохнул Гога Хриплый, — баш на баш, значит. Как всегда. «Помогаете себе — помогите и нам»… Кстати, Сара… то есть, Руфь, ты что ли до сих пор ему веришь? Хотя бы в том, что кубик твой ведет именно в промзону?

— Проверить-то несложно, — последовал уверенный ответ, — температура меняется непрерывно, успею заметить. К тому же… не похоже, чтобы Учитель знал о такой возможности кубика — переносить в другой мир. Точнее, нет, не так: о возможности-то он знает, но с нами ее никак не связывает. Думает, будто мы сами перемещаемся… а кубик-ключ — это так, чтобы дверь в другой мир закрыть, а не открыть.

— Домыслы какие-то, — проворчал Брыкин, — притянуто за уши. Руфь, вот уж от кого-кого, а от тебя такого простодушия не ожидал.

— Да какая разница, что там знал и понял этот старпер? — вспылил Артур, — ему что-то надо — так пусть принимает наши условия. Например, мобилизует своих бравых вояк, чтобы пробивали нам дорогу. Надо дать понять ему: мол, нехорошо это, жизнью Избранного рисковать. Он… то есть, она… то есть, ты, Руфь погибнешь, а второго шанса у этого инопланетного Мухосранска уже не будет.

— Да не горячись ты, — Руфь хлопнула его по плечу, — успокойся. Мы же не просто так туда пойдем. С нами будет Гнат… а еще та ведьма.

— Что? — еще больше нахмурился Брыкин.

— Так надо, увы, — попыталась успокоить его девушка, — с ведьмой наши шансы возрастают в разы. Потому что создания Хаоса друг на дружку вроде бы как не нападают. А если кто и нападет, то сильно пожалеет… да что я говорю, ты ведь и сам успел увидеть ведьму в деле. Не так ли?

Последний вопрос был риторическим. Хриплый поморщился, вспоминая, как его размазало по стене, но промолчал. А Руфь продолжала:

— Не исключено, что твари из промзоны не позарятся и конкретно на нас троих. Не потому, что кто-то из нас Избранный, а из-за кубика Создателей. Тут Эйнштейном не надо быть, чтобы связать между собой перемещение между мирами, артефакт Создателей — и Хаос в Маренбрике. Наверное, даже техника сверхцивилизации может быть неисправной. Опять же возьмем амулет ведьмы: зрачок у него явно из того же материала.

— Все понятно, — невесело усмехнулся Брыкин, — с тобой, с Учителем этим… Так бы сразу и сказала, что сама все решила на пару с этим старым хмырем, а нас так… перед фактом ставишь.

— Я же, вроде, говорила: никакого другого выхода у нас нет. Выхода отсюда. В то время как план Учителя… в общем, он весьма неплох. Продуман, по крайней мере.

— Ну-ну, — хмыкнул ее собеседник, — «у нас нет». А кто говорил про «нас»? Ты не подумала, Сара, что у меня… лично у меня могут здесь быть свои планы?

Руфь насупилась; ох и не нравилось ей, когда путали имя — особенно, если делали это сознательно. Да и сам, начатый Брыкиным, разговор не внушал ей радости — потому как с первых слов обещал быть тяжелым и малоприятным.

— Может быть мне, — продолжал Хриплый, — вовсе неохота отсюда уходить. Может быть, мне в Маренбрике очень даже нравится. А что, ментов тут нет, законов дурацких — тем более. Всех этих игр в цивилизацию… Здесь каждый выживает, как может… и как хочет. Так не думала ли ты, дорогуша, что у меня другая задумка… лично для себя? Шмальнуть того хмыря, шмальнуть ту ведьму — за все хорошее, что они мне сделали; послать вас с Артуркой на хутор бабочек ловить, а самому… ну, скажем, прибиться к какой-нибудь местной братве. Как тебе такой расклад?

Впрочем, глядя, как замолчала Руфь, как округлились ее глаза, Брыкин поспешил успокоить девушку.

— Ладно, не переживай, — молвил он примирительно, — это я так, чисто для примера. На самом-то деле мне, конечно же, трижды не уперся этот Маренбрик, в котором ни пива вечерком тяпнуть, ни телку нормальную снять. Но мне и кое-что другое не нравится… например, одна вредненькая еврейская девочка. Которая прилипла ко мне аки банный лист… на тропинках далеких планет. Над которой я сжалился; за которую я даже как-то заступился — в Джанкдоме, помнишь? И которая теперь вдруг возомнила себя центровой… или хрен знает кем, и позволяет себе решать за взрослых… и в какой-то степени разумных людей. Это понятно?

— Понятно, — Руфь тряхнула головой, собираясь с духом, — тогда у меня тоже могли быть свои планы. Например, сказать Учителю, что справлюсь сама… без тебя и без Артура. Что пойду в промзону с Гнатом и ведьмой… последняя, кстати, чуть ли не молится на меня. Да и весь этот Хаос, если честно, пугает меня несильно — потому как я лучше рискну ради даже мелкого шанса, чем буду прозябать без никакого. А вы оставайтесь здесь: без пива и телочек, но зато и без ментов. Это понятно?

— Ну вот, блин! — бросил Артур, обескураженный столь резкой отповедью. Зато реакция Брыкина оказалась прямо противоположной: на свою невзрачную спутницу он посмотрел с явным уважением.

— Что ж, — молвил он, — похоже, я тебя недооценил. Прогрессируешь на глазах… молодец. Теперь по делу: конечно же, лично мне все это понятно. Спасибо, что объяснила.

— То есть — в путь?

— Умгу, — подытожил Артур, — надеюсь, нас хотя бы накормят.

* * *

Разумеется, голодными их в путь не отправили. И, более того, забота об Избранной и ее спутниках не ограничилась одними лишь вопросами пропитания. Вдобавок Брыкину и Санаеву вручили по пистолету с полной обоймой, а также по комплекту одежды — вроде той, которую в свои вылазки надевал Гнат Следопыт. Последнее тоже не лишено было смысла, потому как вещи, в коих оба землянина сбежали из Тропического Рая, кроме как в Тропическом же Раю носить было не очень-то удобно. Особенно, если учесть непредсказуемость здешней погоды.

Еще Артуру и Хриплому настоятельно советовали прихватить с собой по мечу, но те отказались — имея на то целых две причины. Во-первых, обращаться с холодным оружием ни тот, ни другой толком не умели, а во-вторых, процесс переноса этих, далеко не легоньких, железяк вряд ли мог доставить удовольствие. В то время как предстоящий путь и без того не обещал быть гладким.

Что касается Оддрун, то ее освободили уже после того, как Гнат и трое землян закончили сборы. Ведьму провели мимо КПП с завязанными глазами и под дулом карабина; убрали же и ствол, и повязку с глаз лишь в сотне шагов от Форта. И даже тогда опасную пленницу не спешили выпускать из-под прицелов.

Причем, вполне справедливо. Потому как Оддрун буквально трясло от жажды поквитаться с гадкими людишками; гадкими — но оказавшимися столь незаслуженно везучими. Остановили же ведьму не карабины защитников Форта, а нечто другое: ощущение близости чего-то… или кого-то более важного, чем она сама с ее желанием мести.

— Твой амулет, — окликнул Оддрун знакомый голос. Столь знакомый, сколь и желанный.

Обернувшись, ведьма едва сдержала восторженного вскрика. Предчувствие не обмануло ее: зовущий голос и впрямь принадлежал Избранной. Та стояла посреди улицы и держала перед собой амулет-глаз.

Но радость Оддрун почти сразу оказалась омрачена; Избранная была не одна, а в компании трех людей из Форта. Причем, одного из них ведьма узнала сразу, потому как успела запомнить крепко-накрепко. Ведь это именно он подло напал на нее, и он же присутствовал на допросе — держа дуло возле головы.

Под злобным и недвусмысленным взглядом ведьмы Брыкин даже немного попятился и почти инстинктивно потянулся за пистолетом.

— Нет! — строгий голос Избранной мгновенно отрезвил Оддрун, подействовав на нее как ушат холодной воды, — ты нужна… мне. Чтобы завершить дело. А эти люди нам помогают. И я не хочу, чтобы твои дурацкие выходки загубили то дело… ради которого я и была послана сюда Хаосом.

В голосе Руфи не было ни повышенных тонов, ни грамма металла — напротив, он звучал подчеркнуто спокойно и как-то даже тихо. Но этот голос сделал, казалось бы, невозможное: под увещевания Избранной, Оддрун словно вернулась в детство; она снова почувствовала себя несмышленым ребенком, которого распекает строгая мать. И сникла, затихла, даже втянула голову в плечи — так давило на ведьму ощущение нелепости и неуместности своего поведения. Ни на Брыкина, ни на Гната с Артуром она старалась больше не смотреть.

— Я восхищен! — шепнул Санаев-младший Руфи, когда все пятеро тронулись в путь, — целую ведьму приручила… а я ведь уже слышал, какие они опасные твари.

Гнат Следопыт и Гога Хриплый также удостоили свою юную спутницу восхищенными взглядами.

Дорога к промзоне шла обычным для Маренбрика порядком: зигзагами, через переплетения улиц и обход каждого препятствия сквозь руины зданий. Лично Оддрун такой способ передвижения казался утомительным и непривычным… но предлагать путешествие на облаке ведьма не спешила. Во-первых, она знала: зачарованное облако подчиняется только чародею, и только самого чародея способно вынести. Ну а во-вторых, менее всего хотелось сейчас Оддрун привлекать к себе внимание — и тем самым вновь вызвать недовольство Избранной. Ведьма чувствовала, что посланник Хаоса, воплощенный в этой невзрачной девчонке, и без того был недоволен ею.

Понимая все это Оддрун молча и покорно шагала по изуродованной мостовой, по выщербленному полу руин, по покрывавшей их каменной крошке. Она промолчала даже когда прихвостень Учителя (тот, с хриплым голосом) словно угадал мысли ведьмы и издевки ради обратился с вопросом:

— Что, колдунья, пешком-то, небось, путешествовать потруднее будет, чем на метле?

Ответа не последовало: ведьма просто отвернулась от Хриплого, спокойно проглотив его глупую шутку. Человек же почти сразу потерял к ней интерес; молча продолжил путь, не забывая посматривать по сторонам.

Собственно, смотреть до поры до времени было не на что: Гнат свое дело знал крепко и нарочно вел своих подопечных наименее опасным из всех маршрутов. Ни наличие оружия, ни даже могучие чары ведьмы-союзницы еще не давали повода лезть напролом, презрев опасность и чувствуя себя бессмертным. Как ни крути, а любая драка есть трата силы, а силу надлежало беречь. Беречь для неприятностей будущих — рядом с которыми мелкие уличные стычки казались возней в песочнице. И которые, что важно, были гарантированы пятерке путников; причем, гарантированы надежнее, чем вклад в швейцарском банке. Гарантированы самим пунктом назначения в их пути.

В реальности все оказалось даже хуже, чем предполагал Следопыт. Неприятности начались задолго до промзоны, и воплотилась они не в чудовищах кошмарного облика, а в самых обыкновенных людях. Вернее, не совсем обыкновенных: обыкновенные не разгуливали по улицам Маренбрика с карабинами наперевес.

Во всем остальном эти трое вроде бы не отличались от людей — имея на каждого по одной голове, по две руки и ноги. Детали были скрыты от посторонних глаз бесформенными резиновыми комбинезонами, противогазами, а также сапогами и перчатками. Из-за такого одеяния трое незнакомцев были похожи на космонавтов… а может даже и на инопланетных захватчиков-гуманоидов. Агрессивную «военную» аллюзию усиливала также одинаковость одежды и вооружения — рождавшая мысли об униформе.

— Твою мать! Вот и Гильдия пожаловала, — вполголоса пробормотал Следопыт.

После чего обратился к троице с карабинами — подчеркнуто вежливо и в то же время сухо:

— От имени Форта приветствую бойцов охраны Гильдии. Спешу уведомить вас, что мы не нарушаем границу ваших владений, не намереваемся делать это в течение всего нашего похода и вообще не планируем сколь либо затрагивать интересы Гильдии.

— Насчет нарушения границы — это да, охотно верим, — ответил один из боевиков Гильдии; сквозь противогаз его голос звучал неестественно и без эмоций — так, как будто говорил не человек, а робот, — но вот по поводу интересов… здесь ты ошибаешься.

— А в чем, собственно, дело? — не понял Гнат, — если вы о цели нашего похода, то…

— О цели вашего похода мы знаем и так, — отрезал охранник Гильдии, — равно как и про так называемого Избранного. И именно эти два момента Гильдия рассматривает как покушение на свои интересы.

Сделав короткую паузу, не без удовольствия посмотрев на обескураженного Следопыта и на его едва ли более жизнерадостных спутников, человек в противогазе снизошел до объяснений:

— Видите ли, люди Форта… пророчество о приходе Избранного толкуют по-разному, порой даже с взаимными исключениями — и все-таки в одном, очень важном моменте последователи Безумного Проповедника сходятся. Приход Избранного и исполнение им своей миссии по любому из толкований должны привести к переменам… к большим переменам в нашем общем городе. Проще говоря, к нарушению сложившегося порядка вещей. Это вам ясно?

— Куда уж яснее, — огрызнулся на это Брыкин, — за бизнес свой переживаете…

— Скрывать нечего: все именно так, — охотно согласился с ним человек из Гильдии, — соль в том, что наше положение сегодня вполне устраивает нас. Соответственно, перемены, о которых вещал тот горе-пророк, вероятнее всего для нас будут переменами к худшему, а не к лучшему. Чего Гильдии ну очень не хотелось бы… равно как и возможного усиления ближайших приспешников Избранного.

«Ну, все понятно, — с досадой подумал на этот счет Хриплый, — все, как обычно — и в любом мире. Борьба за место под солнцем, конкуренция… и тепленькое местечко, обладатель которого им обязательно дорожит. Ничего удивительного».

Впрочем, удивляло Брыкина другое: тот факт, что даже в городе, лежащем в руинах, кто-то умудрился прижиться. Сумел, приспособиться и устроиться столь вольготно, чтобы быть довольным своим житьем.

С другой стороны, не таков ли был сам Гога Хриплый? И ему подобные — миллионы людей, коим довелось расти, выживать и устраивать свои дела далеко не среди райских кущ. И ведь неплохо устроились-то в итоге — когда поняли и приняли правила таких игр, как «жизнь» и «бизнес по-русски». Поняли и научились их успешно использовать.

К слову сказать, в прежние времена, еще не будучи пленником артефакта Создателей, склонности к рефлексии Брыкин не питал. И даже не слишком задумывался над подобными вопросами — некогда было, да и ни к чему; земная жизнь Хриплого требовала от него, прежде всего, действия.

Все изменилось, когда Земля сделалась бесконечно далекой, а сам Брыкин из, казалось бы, самостоятельного и независимого человека превратился в путешественника поневоле. Во что-то сродни щепке, которую несет река. Но если щепка в принципе неспособна ни на какую мыслительную деятельность, то человек в таком положении, даже сам того не желая, станет хоть немного, но философом. Что Брыкин и делал — хотя и виду не показывал. Как, например, на сей раз.

— Но — переходим к делу, — сообщил тем временем один из боевиков Гильдии, — у нас приказ: уничтожить Избранного, и именно за этим мы вас задержали. Выбор у вас невелик: либо вы говорите, кто из вас пятерых является Избранным — и мы его убиваем, а вас отпускаем восвояси. Либо… ничего личного, но нам придется уничтожить вас всех.

Боец Гильдии говорил уверено: так, словно доносил до Гната, Оддрун и землян непреложную истину. Не сомневался он и в исполнимости своих обещаний… как не сомневалась в нем и противная сторона. Ибо, как ни крути, а меч и пара пистолетов — слабоватый аргумент против трех карабинов и, скорее всего, не только их. Да и защищены трое боевиков были получше своих потенциальных противников. А уж в плане боевого опыта… тут хоть чего-то ловить могли разве что Брыкин со Следопытом. И то в лучшем случае.

Первым, кто осознал все эти, моменты — прямо скажем, не внушавшие оптимизма, стал Артур Санаев. И у него же раньше всех не выдержали нервы.

— Она — Избранный! — воскликнул Артур нервно дрожащим голосом и тыча пальцем в сторону Руфи, — она! Все она! Забирайте ее! А нас отпустите, мы пойдем!..

В тот момент Брыкин почувствовал, как у него самопроизвольно сжимаются кулаки, как ему захотелось от души врезать по трусливой физиономии своего никчемного спутника. А то и вовсе прострелить его голову. К счастью, ту легкость, с которой Санаев готов был пожертвовать Руфью, бойцы Гильдии восприняли по-своему.

— Вы. Кого. Хотите. Обмануть? — медленно отчеканил один из них совсем уж металлическим, голосом — достойным какого-нибудь Робокопа, — думаете, мы не знаем об этом приеме? Взять с собой балласт, «слабое звено», чтобы в случае надобности от него избавиться… и выполнить задуманное с минимальными потерями. В общем так, хитрецы, спрашиваю вас в последний раз. Либо вы отвечаете — либо мы переходим к варианту номер два.

И в этот момент Оддрун, доселе молчавшая, точно статуя, внезапно поняла, что вот он — ее звездный час, ее единственная возможность проявить себя; шанс показать, что и она, ведьма по имени Оддрун Рыжая, может быть полезной для дела Избранного. Хоть в чем-то, но полезной… Осознав это, Оддрун сделала шаг вперед, прямо навстречу людям с карабинами.

— Избранный здесь я, — были ее слова, обращенные к этим людям, — и я вас не боюсь. Не вам, жалким смертным, стоять на пути Хаоса.

А затем Оддрун ударила — Огненной Плетью, одной из своих любимых чар. Как бы там ни было, а безропотно погибать ведьма не собиралась. Впрочем, боевикам Гильдии тоже было не занимать ни выучки, ни быстроты реакции: три ствола почти синхронно двинулись в сторону Оддрун, три пальца одновременно нажали на спусковые крючки — и три метко выпущенные пули были порукой тому, что Рыжая ведьма в последний раз применяет свой дар.

Впрочем, прихвостням Гильдии хватило и этого: как известно, сотворенные чары невозможно ни отразить, ни отменить — и даже смертью самого чародея. Огненная Плеть смела трех боевиков как ураган сносит молоденькие деревца. Счастливые обладатели карабинов и защитных костюмов, этой неслыханной роскоши по меркам Маренбрика, разом рухнули на землю. Рухнули всего лишь на пару секунд позднее, чем это сделала Оддрун.

— Ого! — воскликнул Гнат, еще не веря во внезапное избавление.

Не смолчал и Георгий Брыкин — извергнув короткую, но не лишенную образности, матерную тираду. В ней он упомянул некие противозачаточные средства, сравнивая с оными бойцов Гильдии за их резиновые одеяния.

Смущенно молчал Артур Санаев — понимая, сколь резко изменился расклад и чем это ему может грозить. А Руфь бросилась к своей спасительнице, склонилась над ней… чтоб увидеть неожиданно довольное, беззаботное лицо умирающей.

— Избранный, — пробормотала Оддрун из последних сил, — я сделала все, что могла… Продолжай путь дальше… без меня… и доверши начатое. Возьми мой медальон… с ним у тебя больше шансов…

В широко раскрытых, но уже невидящих глазах ведьмы первородным пламенем бушевал Хаос. Оддрун уходила счастливой — как всякий человек, осознавший напоследок, что его жизнь прошла не зря.

— Спасибо тебе, Оддрун, — прошептала Руфь, бережно взяв в руки медальон.

Удивительно, но доселе она не знала имени ведьмы; это имя пришло к ней в голову само — едва девушка дотронулась до металлического глаза.

— Продолжаем путь! — воскликнула Руфь, поднимаясь с колен и обращаясь к своим спутникам. Голос ее прозвучал неожиданно веско и жестко.

— Продолжаем-продолжаем, — отозвался в ответ Гога Хриплый, — только вот… оружие бы не помешало прихватить у этих… резиновых. Не пропадать же добру. Ну и еще… привязать и оставить здесь одного мальчиша-плохиша — который едва не испортил нам все мероприятие.

Услыхав это, Санаев-младший испуганно вздрогнул и как-то весь сжался. И лишь ехидная ухмылка, последовавшая за словами Брыкина, худо-бедно успокоила его.

— Шутка, — поспешил уточнить Хриплый, — потому как привязывать тебя — нечем.

* * *

Разумеется, ни привязывать Артура, ни даже просто бросать его посреди города-лабиринта никто всерьез не собирался. И всепрощающая доброта была в данном случае ни при чем: просто юный Санаев являлся в первую очередь боевой единицей. А разбрасываться боевыми единицами в теперешней обстановке было глупее всего — особенно учитывая гибель Рыжей ведьмы. Плюс трофейных карабинов как раз было три: на Гната, Брыкина, и, увы, на Артура. Не Руфи же доверять третий ствол!

День выдался ясный, солнечный — пускай и не слишком теплый. Трое землян и Гнат Следопыт продолжили свой путь, и двигались в направлении промзоны уже заметно бодрее. Успешная стычка с людьми Гильдии принесла им некоторое моральное облегчение, новое оружие придало уверенности, потеря же Оддрун, несмотря ни на что, не виделась серьезной трагедией. Ведь как ни крути, а порождение Хаоса для людей, как и гусь для свиньи — не товарищ… даже если оный гусь оказался столь внезапно полезен.

Напротив, вместе с Рыжей ведьмой участников похода покинуло молчаливое напряжение — этот неизбежный спутник терпения какой-либо неприятной необходимости. Теперь они охотно переговаривались, обменивались репликами, а Гнат так и вовсе однажды блеснул остроумием. Кстати пришлись и карабины: благодаря столь грозному оружию остаток пути по городским лабиринтам прошел вполне мирно. Лишь пару раз на дороге попадались мелкие стайки местной шпаны, но и они спешили дать деру при виде трех хорошо вооруженных мужчин. Потому как сами из оружия располагали разве что дубинками или ножами.

Что касается боевиков Гильдии, то они к четверке паломников в промзону больше не совались и вовсе — возможно потому, что были слишком уверены в успехе своих коллег. Были не в курсе их фиаско… а может, напротив, как раз были в курсе и теперь боялись связываться. В Гильдии ведь тоже не дураки состояли: уж кто-кто, а торговцы умели беречь ресурсы. Особенно такие ценные, как оружие да опытные бойцы. Плюс у расчетливых маренбрикских гегемонов наверняка имелся и запасной план — на тот случай, если уничтожить Избранного действительно не получится.

Впрочем, каковы бы ни были планы Гильдии, а дойти до границы владений Хаоса они не помешали. Граница же эта, не будучи, конечно же, нерушимой, очерчена была более чем четко. По крайней мере, заметить земляной вал с изрядной примесью кирпичей, кусков бетонных плит и прутьев арматуры под силу было даже слепому.

Высоту вал имел немаленькую: метров пять, не меньше. При этом, к счастью, он не был отвесным, а значит, преодолеть такое препятствие можно было и без альпинистского снаряжения. Можно… пускай и не слишком приятно — карабкаться через неровности и нагромождения материалов, отнюдь не бывших мягкими перинами. Не говоря уж об опасностях, ждавших по другую сторону вала; не зря же какой-то остряк намалевал на ближайшей стене стрелку и надпись: «только для самоубийц!».

А когда трое землян и Гнат Следопыт не без труда взобрались на вершину вала, взорам их открылся мрачный и довольно жутковатый пейзаж. Впереди до самого горизонта расстилалось поле черной, словно бы обуглившейся, земли. В тон ему было и небо: затянутое тяжелыми темными тучами и не оставлявшее даже намека на недавнюю ясную погоду. Последняя оставалась за спиной у четырех путников — а, вернее, в той части города, что покамест принадлежала людям.

Тучи мерцали от молний; Брыкин поневоле вспомнил другое, не менее мрачное место — а именно Полигон в мире под названием Джанкдом. Но если в обиталище дикой техники царил постоянный грохот, то здесь бал правила тишина, нарушаемая, разве что, шелестом ветра. Да еще тихим, неразборчивым, но на редкость назойливым шепотом, что зазвучал не в ушах, а скорее даже в мозгах людей.

— Кажется… нам лучше не молчать, — пробормотал Следопыт, которому стало не по себе от этого шепота, — не хотелось бы иметь в качестве собеседника только Хаос.

Слова возымели действие… на какое-то время: шепот в голове прекратился, и путники осторожно начали спуск. Одновременно они болтали о чем ни попадя; болтали с единственной целью — отпугнуть Хаос, не поддаться ему и тем самым сберечь рассудок.

С другой стороны, даже здесь, лишь только на границе, перечень опасностей одним лишь шепотом не исчерпывался. Так, спуск с вала оказался куда более отвесным, и, например, Руфь один раз едва не сорвалась — когда совсем неподалеку, с визгом, режущим слух, пронеслась огромная крылатая тень. От испуга и неожиданности девушка потеряла равновесие, и, если бы не помощь Гната, ей пришлось бы плохо.

Снизу владения Хаоса выглядели еще более безрадостно и зловеще. Черное поле оказалось отнюдь не ровным: на нем располагались целые ряды из разнообразных деталей и обломков. Они торчали прямо из земли — так, словно были посажены в нее наподобие овощей на грядках.

То тут, то там посреди поля высились постройки: то приземистые, то довольно высокие, превращенные в груду развалин — и относительно целые. Руфь осматривалась, приглядываясь к ним, стараясь уловить малейшие изменения в температуре черного кубика. Остановилась же она, только когда тот ощутимо нагрелся, а затем указала рукой на одноэтажное, но обширное по площади здание под двускатной крышей. Здание почти не пострадало, если не считать покрытые копотью стены.

До сооружения, бывшем, по всей видимости, в прежние времена то ли складом, то ли ангаром, расстояние было невелико — меньше полукилометра. Но на эти полкилометра у четырех путников ушло минут двадцать… а может быть и все тридцать. Передвигаться по враждебной земле они могли только мелкими осторожными шажками, и непременно глядя под ноги. В противном случае запросто можно было споткнуться об очередной обломок или провалиться в трещины.

Последние были ближайшими родичами оврагам, усеивавшим улицы Маренбрика. Только, в отличие от оных, раскрывались они случайным образом, а затем быстро схлопывались — точно огромные пасти. Еще несколько раз прямо из земли выступали щупальца и хватали путников за ноги. От этой напасти Гнат успешно отбивался мечом; Брыкин же опять вспомнил Полигон, а также Стального Червя. Добро, хоть эти щупальца были не из металла, а явно служили конечностями живому существу. Обрубленные, они сразу же источали зеленую слизь и некоторое подобие крови.

Сколь ни легки были эти напасти в качестве реальных противников, но в совокупности они отняли у пришельцев в промзону немало времени. Пускай и не смогли совсем их остановить.

— Что ж, благодарю вас, Следопыт, — молвила Руфь, когда все четверо уже стояли у входа в здание, — дальше мы уж сами.

— Не за что, — отмахнулся Гнат, — мне ж и самому… все-таки хочется не просто землю топтать, но еще и историю потворить… хоть немного. Поучаствовать в каком-нибудь грандиозном событии… вроде смены эпох. И… вот еще что.

Следопыт достал из-за спины и протянул Георгию Брыкину палку с намотанной на нее паклей.

— Факел, — пояснил он, — возьмите, пригодится.

— Базару нет, — одобрительно молвил Хриплый, одновременно пожимая руку Гнату, — ладно, бывай. Удачи вам… в вашем мире.

Достав из кармана зажигалку, Брыкин поджег паклю; и уже с горящим факелом трое землян направились к темнеющему впереди входу.

* * *

Изнутри здание и впрямь оказалось складом: меблировку его единственного, но обширного помещения составляли стеллажи, занятые разнообразными вещами. Последние вполне ожидаемо успели покрыться пылью, зарасти паутиной, а местами так и вовсе банально сгнить. Запах стоял соответствующий — вызывавший у каждого из троих землян позывы к чиханию и кашлю.

Прощальный подарок Гната Следопыта пришелся как нельзя кстати: внутри склада царила не просто темнота, а глухая темень. Единственным источником внешнего света служил входной проем, а он, в силу обширности склада, очень быстро удалился — превратившись из светлого прямоугольника в маленькое светлое пятнышко. Не слишком ярко горел и факел, но он хотя бы слегка разгонял темноту вокруг путников.

На первый взгляд, на складе было тихо как на кладбище; по мере же продвижения вглубь, трое землян не смогли не заметить, что помещение это жило собственной жизнью. Так, время от времени из дальних углов доносился шорох; иногда — скрип, похожий на звук осторожных шагов по дощатому полу. Иногда некоторые из вещей, догнивавших на полках, невесть с чего срывались и со стуком, звоном и дребезжанием падали на пол. Происходило это аккурат за спинами трех путников, рождая у них острое желание обернуться.

Шепот Хаоса звучал с каждым шагом все навязчивее — хотя и по-прежнему оставался неразборчивым. Поймав себя на мысли, что он прислушивается к этому невнятному бормотанию, Артур Санаев попытался отвлечь себя воспоминаниями. Он принялся мысленно и по памяти воспроизводить цитаты из эстрадных шлягеров, веселого бреда радио-диджеев, а также шутки одного популярного комедийного шоу. Последнее по телевизору смотрела вся страна; Артур же пару раз посещал его лично, так сказать, живьем.

Аналогичным образом боролись с шепотом и его спутники: Руфь призывала в помощь выдержки из университетских лекций, а Гога Хриплый регулярно посылал источник шепота по всем известному адресу — нередко добавляя подробностей.

До поры до времени всем троим помогало.

А потом склад все-таки закончился — невзирая на свою протяженность. А закончился он стеной, на которой огонь факела высветил висевший огнетушитель, и небольшой плакат с правилами безопасности. Последний строжайше запрещал курить в помещении… да и вообще пользоваться открытым огнем. Огнетушитель же, надо полагать, предназначался на тот случай, если курильщик или иной пироманьяк вдобавок к своему порочному пристрастию еще и не умеет читать.

— Ну и? — нетерпеливо проворчал Артур, — выход-то где?

— Погоди, — ответила Руфь, — Георгий, посвети мне… нужно осмотреться: проход дальше где-то поблизости.

Она не ошиблась: неподалеку обнаружились грубые, дощатые перила лестницы, которая вела вниз — очевидно, в подвал. Спустившись по ней, все трое оказались в узком, длинном и совершенно темном коридоре, в котором даже свет факела помогал не сильно. Впрочем, коридор этот был не лишен и определенного достоинства: по крайней мере, в нем можно было идти прямо, не рискуя заблудиться. В пользу именно прямого пути говорило и отсутствие дверей в боковых стенах: не иначе, выход располагался в конце коридора.

Трое землян сделали несколько шагов… и вскоре поняли, что легкость пути через подвал на самом деле обманчива. Нет, звуков вроде тех, что преследовали их наверху, здесь уже не было, вот только в полной тишине да еще в тесном и почти полностью замкнутом помещении находиться, как оказалось, еще менее приятно. К духоте примешивалось ощущение ни то пустоты, не то слепоты и глухоты — оттого, что почти ничего вокруг невозможно было увидеть и услышать.

А коридор все не кончался, он казался бесконечным; усиливался и шепот Хаоса… пока, наконец, не превратился в отчетливое и довольно громкое бормотание. В нем, кажется, теперь можно было даже различить отдельные слова…

Затем, под душераздирающий визг, откуда-то сверху в подвал хлынула целая река густой ярко-красной жидкости. Эта жидкость стала последним, что увидели трое землян, прежде чем поток погасил факел — одновременно с их сознанием.

…Очнувшись, Артур Санаев увидел себя в высокой, выложенной камнем, комнате. В отличие от давешнего коридора, она совсем не была темной благодаря свету из окон, располагавшихся прямо под потолком. На ум землянину приходило словосочетание «каменный мешок», где-то слышанное им, но где именно — он не помнил.

Впрочем, копаться в памяти было некогда; окончательно придя в себя и осмотревшись, Артур заметил, что прикован цепями к стене. А также раздет до пояса и, разумеется, обезоружен.

— Долбаный Хаос! — пробормотал он разозлено, а затем перешел на крик, — эй, тут есть кто-нибудь?! Эй! Отзовитесь!

Лязгнул замок; в стене отворилась маленькая железная дверь, и в комнату… вернее, в камеру прошла Руфь Зеленски. С карабином наперевес — с карабином Артура, и теперь в Артура же нацеленным.

— Мразь! — с брезгливой злобой процедила она, подойдя к узнику почти вплотную, — хотел сдать меня этим барыгам из Гильдии… Шкуру свою думал спасти?

— Но… я не знал! — пролепетал Санаев, — я, правда… испугался.

— Чего ты не знал? Что я останусь в живых? И что смогу отомстить? Трус! — коротко бросила Руфь и уперла ствол карабина прямо ему в живот, — испугался этой большой пушечки? Ха-ха, а сейчас-то, небось, тоже боишься?

— Что? Застрелишь меня теперь, — обреченно проговорил Артур.

Ответа не последовало… как, впрочем, и рокового выстрела; вместо него Руфь отложила оружие и лишь заехала Санаеву кулаком в живот. Получилось неожиданно больно.

— Не надейся, — мрачно и с каким-то легким пафосом прозвучал голос Георгия Брыкина — какой-то непривычно чистый, без всегдашней хрипоты.

Артур даже не успел заметить, когда и как третий из его попутчиков оказался в камере. Но Брыкин был здесь: он стоял рядом с Руфью, слегка приобняв ее за талию.

— Видишь ли, Артурка, — все тем же голосом священника на похоронах молвил он, — мы пришли к выводу, что смерть от пули для тебя будет слишком быстрой… а значит, незаслуженно легкой. Поэтому я настоял на своем, ранее предложенном, варианте наказания: привязать тебя и оставить в этом мире. Другое дело, что нам пришлось… повременить с ним до тех пор, пока мы не доберемся до выхода. А то мало ли… в пути нам был важен каждый лишний ствол.

— Блин! За что… вы так со мной? — всхлипнул Санаев.

— Да за то, что ты кретин! — взвизгнула Руфь, злобно сверкнув глазами, — и мало того: ты избалованный кретин. С которым нам и так-то надоело возиться. А теперь оказалось, что ты еще предатель и трус. Как на тебя рассчитывать после этого?

— Мало ли, что ты выкинешь в следующий раз, — вторил Брыкин. А затем вдруг дотронулся губами до шеи своей спутницы. Та захихикала — как-то совершенно неестественно.

— В общем, мы возвращаемся на Землю, — пояснила Руфь благодушно, — но ты не волнуйся: совсем нам с тобой расставаться жалко. И потому, на добрую память, мы прихватим твою банковскую карточку. Она нам очень пригодится… не так ли, дорогой?

— А то, — Георгий Брыкин усмехнулся, — жаль, что ты не услышишь, какими добрыми словами мы будем поминать тебя… снимая ее содержимое!

— Будьте людьми! Я же просто хотел домой! — кричал, чуть не плача, Артур, — я надеялся, что мы дойдем и так! Георгий, возможно, я бы и сам нас привел… невелик труд — за кубиком следить…

— Теперь здесь будет твой дом, — небрежно бросила в ответ Руфь, уже выходя с Брыкиным из камеры, — пока, шлимазл!

Дверь затворилась, и Санаев вновь остался в полном одиночестве — беспомощный и прикованный к стене. В первые минуты он ожидал визита голодных крыс или пауков… или что обычно бывает в подземных темницах? Но ничего подобного не было; вообще не было ничего… кроме самого одиночества и невозможности даже толком пошевелиться. А также перспективы провести в таком положении очень долго: покуда организм не умрет от истощения. А до этого смерть успеет стать желанной и превратиться в глазах узника в избавление.

— Сука! Стерва! Мразь! — завопил Артур в пустоту, — банковскую карточку, мать вашу!.. Да чтоб она вам поперек горла встала!

Землянин кричал и кричал, срывая голос… до тех пор, пока внезапно его не осенило. Покуда из глубин памяти не выплыло нечто обнадеживающее и не намекнуло на явную несуразность обстановки.

— Какая на хрен карточка, твою мать! — злобно прошипел юный Санаев, — я ж ее в тачке оставил, а она… Блин, Хаос, не мог придумать ничего лучше?

К немалой своей радости, Артур заметил, что теперь уже способен пошевелиться… только вот конечности словно угодили во что-то мягкое и липкое. Вновь наступила темнота… которую в следующее же мгновение заставил отступить крохотный огонек зажигалки.

— Все живы? — прозвучал совсем рядом голос Брыкина — обычный, без «похоронного» пафоса.

— Кажется, да, — присоединился к нему голос Руфи, — ох, да что же это за гадость вокруг… и в которую мы влипли?

Рука с зажигалкой провела в воздухе, затем вдоль подвальной стены — высвечивая целые скопления густой ярко-розовой слизи.

— По крайней мере, это не дерьмо, — с явным облегчением молвил Гога Хриплый. А затем с хлюпаньем врезал прикладом карабина в одну из розовых куч: ту, что как раз держала его ногу.

— Похоже, это и есть Хаос, — предположила Руфь, — его материальное воплощение…

А затем вдруг добавила:

— Но все-таки видения он создает знатные.

— И у тебя тоже? — встрепенулся Брыкин.

— Да, — отвечала девушка спокойно, — мне привиделось, что ко мне подходит та ведьма… Оддрун. И говорит: Хаос, мол, меня воскресил, и я теперь узнала о тебе всю правду. Что ты никакая не Избранная, что к Хаосу вообще отношения не имеешь — и только использовала меня… то есть, ее. А я просто показала ей медальон… такой же, как висел у нее на шее в тот момент. И видение исчезло.

— А меня как будто к скале привязали, — признался Хриплый, — а вокруг озеро лавы. А на берегу этого озера стоит Артурка, и мне такой говорит: «хотел меня привязать и бросить, а я теперь сам тебя привязал и бросил — съел, да?». Я ему: «а как ты вообще до скалы добрался, чтоб меня к ней привязать — через лаву-то?». Он молчит, молчит… а потом я очнулся.

— У меня так и вовсе полный бред, — решил поддержать беседу Артур, — как будто вы с Руфью стали влюбленной парочкой, заперли меня в темнице и сбежали с моей банковской карточкой. Да еще мораль прочитали напоследок.

— Ага, в натуре бред! — согласился Брыкин, — карточка… у тебя разве она с собой?

— И насчет влюбленных тоже, — вторила Руфь.

— Вот я и говорю: бред. И карточки у меня с собой нету.

— Ты не боись, — поспешил успокоить его Хриплый, — бросить мы тебя по любому не бросим… по крайней мере, специально. И наказывать, воспитывать тебя… пусть этим твой папочка занимается. А нам главное, для начала в свой мир вернуться.

— Твой или мой? — не удержавшись от подколки, напомнила Руфь.

— Не понял, — переспросил Артур, — а?..

— Видишь ли, забыл сказать, — сообщил ему Брыкин, — Руфь — не из нашего с тобой мира. Хотя он тоже называется Земля, и в нем много общего с нашей Землей — кроме отдельных исторических эпизодов. Ну да ладно… я оговорился. Сначала надо не вернуться, а уйти из этого мира. В связи с чем вопрос: кто-нибудь помнит, в каком направлении мы шли?

— Так кубик подскажет, — напомнила Руфь.

И не ошиблась, потому как коридор довольно быстро привел их к дощатой двери. На счастье, замка в двери не оказалось; отворив ее, земляне оказались в маленькой и покрытой изморозью коморке. В ней было довольно светло, вот только источник этого странного холодного света определить не получалось.

Вместо черного куба Создателей в коморке их ждала… дыра. Да-да: неправильной формы дыра, с рваными краями; пульсирующая дыра прямо в воздухе.

— Эт-то что-то новенькое, — пробормотал Брыкин, — ну да хрен с ним. Руфь?

— Я пойду последней, — отвечала она, — именно потому, что у меня ключ. Видишь ли, в данном случае мне предстоит не открывать им дверь, а наоборот: закрыть за собой.

* * *

Порыв внезапно налетевшего холодного ветра заставил Гната плотнее запахнуть куртку и ускорить шаг. А с неба уже в изобилии сыпались хлопья — крупные, белые и мягкие. Они словно спешили покрыть собой и выжженную землю, и самого Следопыта в придачу. Пришлось идти еще быстрее, и не забывать смотреть под ноги: все-таки территория Хаоса пока еще оставалась территорией Хаоса. Пока еще…

Ответ о причинах смены погоды — чрезмерно резкой даже по меркам Маренбрика, Гнат получил позднее: когда наконец-то добрался до Форта и спросил об оной Учителя. Ответ звучал просто и крайне обнадеживающе: снегопад пришел просто потому… что должен был сделать это. Ибо на календаре стоял месяц январь.

30 июля — 25 августа 2012 г.

Content

Печёрин Тимофей Вдали от дома

Тимофей Печёрин Вдали от дома

Вдали от дома

Все включено

Порознь

Самозванец

Территория Хаоса