Сантьяго Гамбоа

Проигрыш — дело техники

Памяти фотографа Рикардо Гамбоа, обожавшего читать Диккенса и Варгаса Льосу, и очень мною любимого. С искренним и неосуществимым желанием подарить ему эту книгу.

Часть первая

1

«Все, что ни делается, имеет какой-то смысл», — подумал Виктор Силанпа, решив, что сегодняшнее утро необычное. Уже перед самым рассветом он наконец дочитал воспаленными от усталости глазами двухтомный «Отель Шанхай» Вики Баум, но даже не понял, понравилась ему книга или нет, и вообще с какого бодуна за нее взялся. Где-то посреди ночи он в очередной раз нарушил данное себе слово не курить. К тому же ему предстояла неприятная процедура — намазаться мазью против геморроя. Стоя перед зеркалом в ванной, Силанпа с отвращением созерцал ярко-красный тюбик, лежавший на полочке. Отвернув пластиковую крышечку, он приставил тюбик к больному месту и, чувствуя, как рушится непрочное душевное равновесие, выдавил холодную жижу.

Со столика в прихожей донеслось громкое эхо телефонного звонка.

— Алло! — Силанпа поднял трубку кончиками большого пальца и мизинца.

— Знаю, что сегодня воскресенье, но дело серьезное! — Он узнал голос капитана Мойи. — Обнаружен труп на берегу Сисги — возраст около пятидесяти пяти, в костюме Адама, посажен на кол. При нем ни бумажки, ни остатков одежды — ничего!

— Когда его нашли?

— Сегодня утром, но, похоже, он там уже несколько дней. Возле края плотины, дальнего от дороги. Какие-то ребята катались поблизости на каноэ и заметили. Поспешите, я велел, чтобы его не снимали, пока вы не приедете! Ну как, хороша наводка?

— Да, капитан! Выезжаю немедленно!

Силанпа торопливо натянул на себя старые тиковые штаны, на прощание махнул рукой муньеке — женскому манекену, — которая стояла возле книжного шкафа, прекрасная в солнечных лучах, и через считанные минуты уже катил по авениде Чиле в направлении загородного шоссе.

— Я Силанпа! Из газеты!

— Проходите вон туда!

Издалека зрелище напоминало распятие с очень дородным Христом. Или изображение слона, нарисованное неумелой детской рукой.

— Вот, держите это поближе к носу! — Полицейский протянул ватку, смоченную нашатырным спиртом. — От него смердит почище, чем от пьяного пердуна!

Прижимая ватку к верхней губе, Силанпа со слезящимися глазами стал продираться сквозь кусты и заросли тростника. Добравшись до места, он увидел распухший синюшный труп, покрытый коркой засохшей грязи. Колья пронзали его, образуя косой крест. Желудок Силанпы судорожно сжался, и его чуть не вырвало.

Он принялся делать пометки в блокноте, начертил схему расположения находки в нескольких метрах от кромки берега, посреди островка тростниковых зарослей, а затем перешел к самой неприятной части работы — осмотру трупа. Запястья и шею опоясывали черные пятна. Очевидно, мужчину связали и скорее всего волокли на веревке. Полицейский принес раздобытую где-то малярную стремянку, и Силанпа, замирая от отвращения, приблизился к лицу. Глазные яблоки вытекли, рот с отвисшей челюстью забит грязью и песком. В заключение Силанпа извлек свой маленький «никкормат» и сфотографировал труп с разных углов.

— Похоже, смерть наступила от удушения прежде, чем его посадили на кол, как по-вашему? — обратился он к полицейскому.

— Да, сеньор. И посмотрите на хвост, что торчит у него из задницы — это не водоросли?

— Кажется, да… — Силанпа слез со стремянки. — Ладно, теперь ваша очередь! Передайте Пьедраите, что я буду у него завтра прямо с утра!

Он вернулся к шоссе и с моста оглядел темную гладь озера. Отсюда не раз прыгали вниз те, кто отчаялся дождаться телефонного звонка или еще какого-нибудь выражения человеческого участия, означающего для них спасительный поворот судьбы. Влажный ветерок погнал по воде мелкую рябь.

Силанпа зябко поежился. Из полицейской машины он связался по радиотелефону с капитаном.

— Капитан полицейской бригады номер сорок Аристофанес Мойя слушает! — прозвучало в трубке. — Чем могу быть полезен?

Силанпа назвал себя. Сигарета в его пальцах мелко подрагивала.

— Его задушили и сбросили в озеро! — сообщил он. — А уж потом вытащили и посадили на кол. Довольно изощренное убийство, вам не кажется?

— Нашли какие-нибудь улики?

— Полицейские прочесали местность на двести метров вокруг и не обнаружили ничего, даже сломанной веточки!

Капитан сухо откашлялся.

— Ладно, почитаю вашу статейку! Надеюсь, фотографии будут?

— Само собой, капитан!

После Силанпа позвонил в редакцию «Обсервадора».

— Эскивель? Говорит Силанпа! У меня срочный материал! Оставьте мне рамку под фото на первой полосе и полностью страницу полицейской хроники!

— Может, вам еще спеть «В глазах твоих туманы»?

— Эскивель, поверьте, дело будет громкое! Человека сажают на кол на берегу Сисги! Приеду — покажу фотографии!

На обратном пути в Боготу Силанпа курил сигарету за сигаретой, не в силах отделаться от воспоминания о мертвеце, о пустых глазницах и жуткой маске вместо лица. Его мутило при мысли о том, что безобразный труп еще недавно был таким же живым мужиком, как и он сам, с ним общались другие люди, здоровались за руку и даже, наверное, ложились в постель женщины. Затянувшись сигаретой в последний раз, он почувствовал во рту отвратительную горечь, опустил стекло и сплюнул на дорогу. Нет, все-таки от трупов лучше держаться подальше!

Доехав до третьего моста, Силанпа посмотрел на часы. Было почти пять утра. «Моника, наверно, злится», — с грустной обреченностью подумал он и прибавил газу. Его «Рено-6» помчался к авениде 127, потом свернул на Нису. Силанпа мысленно корил себя за безалаберность, обыкновение опаздывать на свидания и деловые встречи, будто его жизнь протекала в отличном от общепринятого часовом измерении. Он пообещал Монике отвезти ее сегодня на велотрассу бегать трусцой, но опять не сдержал слова.

Моника, в спортивном костюме, открыла ему с каменным лицом и молча удалилась на кухню.

— Где тебя черти носили? — спросила она, наливая себе кофе. — Я звонила тебе домой, в редакцию. Там сказали, что ты не появлялся.

— Пришлось сгонять на Сисгу. На берегу нашли труп, посаженный на кол. Жуткое зрелище!

— Посаженный на кол? — с удивлением переспросила она, дуя на горячий кофе. — Кто ж его так — наркоторговцы, партизаны, террористы?

— Не знаю и знать не хочу. Я в эти дела не вмешиваюсь. — Силанпа налил себе стакан молока. — Ты бегала?

— Да, с Оскаром. Посиди немного, я приму душ.

Он молча проводил ее взглядом. Оскар был прежним любовником Моники, до Силанпы, и до сих пор не смирился со своей отставкой — преследовал ее, всячески ублажал, выведывал и исполнял самые дурацкие капризы, втайне надеясь, что она к нему вернется.

Через приоткрытую дверь Силанпа наблюдал, как Моника сняла спортивные штаны и осталась в голубых трусиках, которые всегда действовал и на него безотказно. Он в два прыжка очутился подле нее — и увидел, что ее глаза вовсе не сияют любовной страстью, а сверкают молниями негодования.

— Ну прости меня, пожалуйста! Давай в следующее воскресенье, а?

— Поклянись!

— Клянусь!

Силанпа прижал Монику к себе и принялся гладить по всему телу. Не выдержав, она рассмеялась.

— Ну ладно, ладно, мир! — сказала она, отстраняясь. — Дай мне хоть трусики снять!

Они познакомились три года назад. В тот день Силанпа возвращался из Гуахиры, где готовил репортаж о весьма странном происшествии. В дюнах потерпел катастрофу небольшой самолет с грузом живых цветов, причем ни трупов, ни спасшихся членов экипажа не обнаружили. То ли летчики успели выпрыгнуть с парашютами, то ли бесследно исчезли до прибытия спасателей — это так и осталось загадкой. Рейс не был зарегистрирован ни в одном из аэропортов Колумбии. Лишь обугленный остов самолета покоился посреди огромной кучи обгоревших, покрытых копотью и пеплом гвоздик и роз. Силанпа вернулся в Боготу на авиетке «сессна», специально арендованной для него редакцией газеты, и по какому-то наитию взялся за написание статьи прямо в аэропорту, решив, что рев авиационных двигателей придаст ему творческого вдохновения. Углубившись в работу, Силанпа уже больше двух часов сидел за столиком кафе «Престо», когда женский голос у него над головой спросил, что и зачем он пишет. Они разговорились. Выяснилось, что незнакомка приехала в аэропорт встречать своего приятеля, который должен прилететь из Панамы. Рейс задерживался. Они продолжали болтать уже после того, как Силанпа продиктовал по телефону готовую статью и стало известно, что самолет из Панамы по техническим причинам приземлился в Медельине. Силанпа, довольно застенчивый по натуре и обычно немногословный, внезапно с удивлением обнаружил, что так и сыплет остротами, а женщина, к тому времени превратившаяся из незнакомки в Монику, не отводит от него своих блестящих глаз и увлеченно слушает, как он описывает место катастрофы, суровые лица окрестных жителей, услышавших взрыв и разыскавших останки самолета, полицейских, строящих версии случившегося. Уже поздним вечером, после нескольких бокалов пива, они стали делиться очень личным, открывать друг другу сокровенные желания и мечты, исповедываться в своих маленьких одержимостях и бзиках, и достигли такого глубокого взаимопонимания, такими родственными ощутили себя их души, что Моника вдруг приставила палец к губам, призвав его к молчанию, а затем предложила поехать к ней домой и произнесла слова, какими Силанпу до тех пор не одарила ни одна женщина: «Хочу, чтобы ты увидел меня голой». Позже он записал ее слова на бумажку, которая стала первой в коллекции изречений, хранящейся в карманах муньеки. Самолет из Панамы с Оскаром на борту так и не долетел до Боготы. А когда тот все-таки объявился с чемоданом, набитым купленными по дешевке шоколадками «милки-вэй» и флакончиками с духами «Диор», Моника встретилась с ним за столиком перед входом в кафе и объявила тоном, не предвещающим ничего хорошего: «Нам надо поговорить. Кое-что случилось».

Моника встала с постели и ушла в ванную, а любовная страсть в сердце Силанпы вновь сменилась охотничьим азартом. Кто же тот несчастный, чей труп торчал на колу на берегу Сисги, открытый солнцу и непогоде? Почему его водрузили именно там? Силанпа попытался представить себе тех, кто способен на подобную жестокость — хладнокровные, безжалостные убийцы.

Когда Моника вышла из ванной, он уже был одет.

— Поеду в редакцию писать статью. Давай сходим вечером в кино?

— Ага, давай! Вот здорово! А на какой фильм?

— Не знаю, мне все равно. А тебе какой хочется?

— Говорят, «Телохранитель» очень неплохой. В «Астор-пласе» идет.

— О’кей, я тебе позвоню!

Уже темнело, когда Силанпа приехал в редакцию и первым делом направился в фотолабораторию.

— Вот, посмотрите! — сказал он Эскивелю, ткнув указательным пальцем в готовые негативы. Тот нацепил на нос очки. — Настоящая бомба!

После того, как пленку отправили в печать, Силанпа уселся за свой стол, закурил и принялся настукивать двумя пальцами по клавиатуре старенького компьютера.

КАЗНЕННЫЙ НА СИСГЕ

Водохранилище Сисга, Кундинамарка (16 октября).

Вчера на южном берегу водохранилища Сисга обнаружен труп мужчины, личность которого пока не установлена. Неизвестный умерщвлен одним из жесточайших способов, применявшихся на варварском этапе истории человечества — живьем посажен на кол. Расследование преступления, начатое сразу после страшной находки, ведут сотрудники боготинского отделения полицейской бригады № 40 под командованием центуриона органов правопорядка, капитана Аристофанеса Мойи (на фото 1, вверху). «Добропорядочные граждане могут не сомневаться, — заявил капитан Мойя в беседе с вашим корреспондентом, — что злоумышленники, виновные в организации этого зверского убийства, будь то легальное юридическое лицо или уголовный элемент, понесут заслуженное наказание!»

Итак, полицейские детективы еще только начали работу, поэтому, несмотря на наличие серьезных улик и множества версий, ваша газета пока не станет ничего обнародовать, дабы не нарушать тайну следствия. Кто же он, таинственный незнакомец, подвергшийся столь чудовищной пытке? Каковы мотивы леденящего кровь преступления? Нам придется запастись терпением и ждать, пока капитан Аристофанес Мойя и его подчиненные найдут ответы на поставленные вопросы.

Однако мы все же готовы пояснить один существенный аспект данного дела, а именно: каким образом производится страшная казнь, которую впервые начали применять на Балканах, в средневековой вотчине князя Дракулы, известного также как Господарь Трансильвании. Рекомендуем особо впечатлительным читателям со слабыми нервами воздержаться от ознакомления со следующим комментарием. Итак, на практике человека сажают на кол, пронзая заостренным шестом сквозь анальное отверстие, затем протыкая туловище насквозь и наискосок, так что острие выходит наружу, ломая ключицу. Второй шест втыкается уже не в задний проход, а чуть выше, в области почек, крест-накрест с первым, образуя конструкцию в форме огромной зловещей буквы «X», достаточно устойчивую, чтобы удерживать на весу тело жертвы — как правило, изменника или клятвопреступника (см, фото 1 и 2).

2

В анатомическом театре института судебной медицины краска на потолке облупилась от влажности, оголив трещины и дыры. В одной из щелей шевелила усиками большая кукарача.

— В жизни не видел ничего более мерзкого, чем тот мешок с дерьмом, который приволокли мне вчера вечером! — Пьедраита откусывал бублик, и запивал его кофе из чашки — и то, и другое он держал в руках, не снимая резиновых перчаток.

— От чего он умер?

— Да на нем живого места не осталось! Перелом позвоночника, разрыв желудка, вода в легких, сдавление горла! Получи он даже половину этих травм — конец, чао, малыш!

Силанпа с отвращением посмотрел на стеклянные банки, где в формалине плавали трофеи Пьедраиты: человеческое сердце с тремя пулевыми отверстиями, сморщенная от цирроза печень, кисть руки с зажатым в кулаке ножом…

— Вот черт… А можете хоть примерно сказать, когда наступила смерть?

— Самое меньшее две недели назад. Точнее не определить, слишком много повреждений. Максимальный срок — два месяца, учитывая, что труп находился в воде. При более длительном воздействии воды мышечные ткани начинают распадаться.

— Значит, между двумя неделями и двумя месяцами?

— Да.

— Хорошо, у нас хотя бы есть временные рамки. Сколько ему лет, как вы думаете?

— Лет пятьдесят — шестьдесят. Только к такому возрасту можно до такой степени заплыть жиром.

— А что скажете по поводу внешности?

— Белый. Волосы седые, на макушке лысина, на щеках бачки. Рост метр шестьдесят восемь. Я послал все данные капитану Мойе, они, наверное, уже рисуют портрет.

— А что у него внутри — земля, водоросли?

— Образцы содержимого я с самого утра отправил в лабораторию. Заключение, вероятно, будет готово завтра к вечеру.

— Спасибо. Сообщите мне, если появится что-то новенькое!

— Ладно, пока!

Капитан Мойя производил впечатление мужчины, который, перешагнув пятидесятилетний рубеж, так и не познал здорового образа жизни. Темные мешки под налитыми кровью глазами и капли пота, стекающие по щекам, свидетельствовали о переедании и нехватке сна. Над тонкими губами, будто подрисованными карандашом, нависал нос картошкой, весь покрытый венозной сеточкой, набухшей так, что, казалось, вот-вот начнет кровоточить. Его лицо словно говорило: этот мужчина страдал и терпел удары судьбы, но, несмотря ни на что, сохранил веру в добрую природу человечества — мученик, с улыбкой прошедший огонь и воду и постигший глубокий смысл бескорыстия и самопожертвования.

На столе Мойи лежал рисованный портрет убитого. Черты лица казались довольно приятными.

— В этой папке есть все, чем на данный момент могу с вами поделиться, включая самое главное — список пропавших без вести. Вы говорили, за последние два месяца?

— Да, для начала.

— Мы отобрали лиц мужского пола старше двадцати пяти лет и только по сводкам столичного округа, естественно. Я уже запросил сегодня данные по всей стране, но компьютерная система перегружена. Кажется, поступило кое-что из Чоконты.

— Что ж, с чего-то надо начать.

Капитан откинулся на спинку кресла и с громким пыхтением безуспешно попытался положить ногу на ногу. Его китель едва сходился на огромном животе; речь прерывалась хриплым дыханием.

— Позвольте задать вам один вопрос личного характера, сеньор журналист, — просипел Мойя, вперившись в него взглядом и поглаживая себя по пухлой складке ниже подбородка. — Буду говорить с вами откровенно, Силанпита, как с другом, как мужчина с мужчиной, поскольку, без лишней скромности, я готовлюсь осуществить очень важный шаг… Вам когда-нибудь доводилось слышать название «Тайная вечеря»?

— Да, капитан, это евангелическая ассоциация желающих похудеть с помощью чтения Библии, — ответил Силанпа. — А почему вы об этом спросили?

— Представляете, моя жена вбила себе в голову, что мне необходимо посещать их собрания! Даже не знаю, как быть — что-то не вызывают у меня доверия эти новомодные увлечения.

— Возможно, стоит попробовать. Сейчас очень многие этим занимаются. Вы когда начинаете?

Мойя опустил глаза на свой живот и попытался его втянуть. Спинка кресла жалобно скрипнула, и он оставил свои потуги.

— Еще не знаю. Мне сказали, что на первом занятии каждый новичок должен объяснить присутствующим, почему он решил к ним присоединиться… Как вам хорошо известно, я человек застенчивый… Не умею выступать перед аудиторией.

— Важно, чтобы был результат, — заметил Силанпа. — Хотите, посмотрю в редакционном архиве, что у нас есть об этой организации?

— Да нет, не надо, разве только что-то необычное. Я пока еще думаю.

Силанпа вышел из здания полицейского комиссариата на Тринадцатую карреру и открыл папку, полученную от капитана. В ней находилась стопка заполненных бланков с фотографиями и описанием пропавших без вести, а также сведениями об их психическом состоянии, обстоятельствах и возможных причинах исчезновения, записанными со слов родственников. Силанпа зашел перекусить в «Бургер», купил суперкесо, сел у окна и пересчитал бланки. Их оказалось тридцать восемь. Внезапно его одолела страшная апатия. С чего начать? Он попытался заставить себя сосредоточиться, но мешал уличный шум. Силанпа невольно перевел взгляд за окно и несколько раз бездумно перечитал лозунг на растяжке поверх светофора: «Богота — ваша столица. Берегите ее!» Часы торгового центра «Гранаоррар» показывали два пополудни, а на противоположной стороне авениды, на облупившейся каменной ограде, залепленной старыми предвыборными плакатами, кто-то вывел краской крупные буквы: «Мне не стать Доном Джонсоном… Но я и не Дон Никто!»

Вернувшись в комиссариат, Силанпа узнал от капитана Мойи, что в два часа в морге началось опознание трупа, обнаруженного на Сисге.

— Родственниками этих людей? — потряс он папкой с анкетами пропавших без вести.

— Да. Сходите и вы туда, сеньор журналист. Наверняка узнаете что-нибудь интересное.

Пьедраита дал ему халат и усадил на стул. Первым прибыл мужчина лет двадцати семи.

— Назовите имя человека, которого вы разыскиваете, и степень вашего родства с ним.

— Тулио Поведа Бехарано. Я его старший сын.

— Проходите.

Молодого человека подвели к столу с трупом и подняли простыню. Лицо у него брезгливо скривилось, и ему хватило трех секунд, чтобы сказать — нет, не он.

— Посмотрите внимательно! — настаивал Пьедраита.

— Да не он, говорю же вам!

— Тело в очень плохом состоянии. Хотелось бы знать, по каким признакам вы определили с такой уверенностью?

— По зубам, доктор. У моего папаши из всех зубов остался только левый клык.

Сидя в сторонке, Силанпа сделал пометку на анкете. Следующей вошла дама средних лет в сопровождении юноши.

— Маркос Немкетеба Карреро. Супруга и племянник.

Оба направились к мертвецу, однако юноша, увидев, как поднимают простыню, остановился поодаль.

— Это не он.

— Вы совершенно уверены, сеньора?

— Да.

— Почему, позвольте узнать?

— Мне неловко говорить вам об этом, доктор… — Дама понизила голос, приблизив лицо к уху Пьедраиты. — Учтите, я бы никогда не сказала, если б вы сами не спросили… Женщина хорошо знает собственного мужа, вам не кажется?

— Сеньора, здесь производится полицейское расследование! Пожалуйста, отвечайте на поставленный вопрос!

Дама еще теснее прильнула к уху Пьедраиты.

— У Маркитоса отсутствовало одно яичко, доктор… С ним приключилась ужасная беда. Родился-то он, как и все мальчики, нормальным и без изъянов, но когда мы уже были женаты, произошел несчастный случай. Вообразите, однажды Маркитос катался верхом в Льяно, стал садиться на лошадь, зацепился за ограду из колючей проволоки и упал прямо на нее! Так и покалечился! Но имейте в виду, несмотря на это, он не перестал быть мужчиной!

— Благодарю вас за помощь, сеньора!

Часам к четырем родственники более половины пропавших без вести приняли участие в опознании, и ответ неизменно звучал один и тот же: не он!

— Артуро Каррисо Синоко, шурин.

Посмотрев на труп, мужчина отрицательно покачал головой.

— Почему?

— Это какая-то ошибка, доктор. Он не был таким толстым и таким старым. Кроме того, в последний раз, когда мы его видели, он все еще оставался негром.

— Ну да, тогда, конечно, ошибка. Следующий!

— Ослер Эступиньян Хуарес. Младший брат.

— Посмотрите внимательно, — велел Пьедраита.

— Так-так… — Тот послушно принялся разглядывать мертвеца с головы до пят. Потом задумался.

— Вроде бы, на первый взгляд, не он, но есть что-то знакомое…

— Глядите хорошенько, времени у вас предостаточно.

— Может, и он.

— Пройдите вон туда, наш сотрудник задаст вам несколько формальных вопросов.

Прежде чем усадить мужчину за стол, похожий на кухонный, Силанпа изучающе осмотрел его: невысокого росточка, костюм в мелкую полоску, синий шерстяной галстук, грязные ботинки.

— В этой анкете вы сообщаете, что ваш брат бесследно исчез полтора месяца назад. Это так?

— Да.

— Вашему брату пятьдесят лет, семейное положение — холост, проживал в Фонтибоне, душевным расстройством не страдал, работал шофером легкового такси на машине марки «Шевроле-66», регистрационный номер «FT 3643», правильно?

— Да, «Шевроле-66» с движком от семьдесят третьего.

— Здесь также записано, что вы не видели его с февраля прошлого года. Верно?

— Так точно.

— Учитывая, что сейчас октябрь, вы таким образом утверждаете, что видели брата в последний раз двадцать один месяц тому назад. При каких обстоятельствах произошла эта встреча?

— Вы не поверите! Я, знаете ли, работаю в бухгалтерии кадастровой конторы. Однажды мне понадобилось съездить по делам в Боске-Искьердо. Стою я на остановке на авениде Эль-Дорадо, жду автобуса с Сампер-Мендосы, вдруг смотрю — подъезжает такси и кому-то сигналит. Я сначала подумал, что кто-то из стоящих на остановке решил сэкономить время и проголосовал, но встречаюсь глазами с водителем, и он машет мне рукой! Подхожу — и к своему удивлению вижу Ослера! Честно вам признаюсь, если бы столкнулся с ним в уличной толпе, не узнал бы, ведь мы не встречались девять лет, с того дня, как я уехал в Картахену, только представьте!

— В Картахену?

— Ну да! Чудный город! — с энтузиазмом воскликнул Эступиньян. — В ту пору дела в Боготе шли настолько погано, что я сразу согласился на первую же предложенную мне работенку на побережье. Должность вполне приличная, директор продаж на оптовой базе прохладительных напитков фирмы «Ройял краун». Деньги, правда, небольшие, но на жизнь хватало — за жилье заплатить, раз в год прикупить одежонку кой-какую, а иногда, между нами говоря, и кончик помочить — в Картахене это гораздо дешевле, чем в Боготе. Есть там у них место под городской стеной, где, как стемнеет, собираются бабенки, которые, извините за выражение, на передок слабые. Купишь одной такой банку «баварии» и пакетик кукурузных хлопьев, угостишь сигареткой, сунешь за вырез тыщонку и — есть контакт! — ноги в стороны, что твоя утка!.. На чем я остановился?

— На вашем брате. Вы дожидались автобуса на остановке, а он подъехал.

— Ах, да! Вот я и говорю, узнал его с трудом. Но он меня сразу заметил и посадил к себе в такси. В тот день нам почти не удалось пообщаться, поскольку я торопился в Боске-Искьердо — подвернулась левая работенка. Но через неделю мы встретились на перекрестке Двадцать третьей и Седьмой и по этому поводу решили нажраться от пуза в «Пунто рохо», где, по словам брата, постоянно тусуются таксисты и вообще работники общественного транспорта.

— Так это труп вашего брата или нет?

— Нет, не думаю. Не знаю. Может, и он.

— Тогда скажите мне вот что — куда, по вашему мнению, мог запропаститься ваш брат?

— Черт его знает! Он почти не выпивал, азартными играми не увлекался, а с женщинами имел дело ровно настолько, чтобы строчка «пол мужской» в удостоверении личности соответствовала действительности — вы понимаете, о чем я? — хохотнул Эступиньян. — В общем, очень положительный тип. У него и врагов-то не было! Понятия не имею, что с ним могло приключиться!

— А если похищение?

— Не-е-ет… Какой смысл кому-то похищать таксиста, у которого даже машина-то не своя! — Он с заговорщическим видом нагнулся к уху Силанпы: — Тут что-то другое. Его машину обнаружили на автостоянке целую и невредимую. В доме царил полный порядок. Просто загадка какая-то!.. Скажите, пожалуйста, работники морга всегда так подробно расспрашивают при опознании трупа?

Силанпа достал из бумажника фальшивое удостоверение и показал ему.

— Ага, понятно… Секретная служба! Работаете под прикрытием?

— Помогаю полиции… Прошу вас позвонить мне, если станет известно что-нибудь новое о брате. Возможно, совместными усилиями нам будет легче разыскать его.

— Так точно, хефе! Позвоню! Keep in touch[1]!

— Вы говорите по-английски?

— Изучаю. Готовлюсь к эмиграции. А вы там бывали?

— Нет. Хотелось бы, но нет пока.

Разочарованный Силанпа покинул здание института судебной медицины. Никто из родственников пропавших без вести не опознал жертву чудовищного убийства, и теперь на него надвигалась лавина анкет со всей страны. Он позвонил Мойе и сообщил о неутешительном итоге. Вернувшись домой, прослушал запись на автоответчике: «Сеньор Силанпа, это сеньора Гальярин. Я проконсультировалась с моим адвокатом, и он согласился, сказав, что достаточно сфотографировать. Так что сделайте снимки и доставьте мне как можно скорее. Спасибо».

Силанпа посмотрел на муньеку, сказал негромко: — Приглашаю тебя сегодня на свидание! — и послал ей воздушный поцелуй.

Затем перевел взгляд на часы и убедился, что в запасе у него еще много времени. Он налил себе пива и принялся не спеша пить, разглядывая фотографии, сделанные им на Сисге, и изучая анкеты пропавших без вести. Потом вдруг вспомнил, что уже несколько дней не виделся с Гусманом.

И поехал навестить его.

Силанпа и Фернандо Гусман вместе окончили факультет журналистики Хаверианы и одновременно начали работать в «Обсервадоре». Только Гусман лучше справился со вступительным испытанием и получил право выбирать, поэтому его сразу приняли в отдел полицейской хроники. Силанпе же предварительно пришлось пройти стажировку в воскресной редакции.

Гусман был журналистом по призванию, одержимым своей работой, обладающим острым умом и профессиональной проницательностью. Силанпа не раз с гордостью выслушивал его аргументацию в ходе обсуждений судебных дел и детективных расследований с коллегами по редакции. «Это мой друг», — говорил он себе в такие минуты, с восторгом наблюдая, как неискушенный новичок Гусман неизменно обставляет своих многоопытных товарищей, находя правильное решение, проникая в самую суть вопроса, нападая на верный след, догадываясь, где и как искать доказательства того, что казалось недоказуемым.

Когда Силанпу наконец перевели в редакцию полицейской хроники, Гусмана уже повысили до редактора — самой подходящей для него должности, которую он и так уже фактически исполнял на протяжении последних месяцев благодаря своему динамизму и аналитическим способностям. Со дня его назначения даже самые ранние газетные пташки — те, кто приезжал в редакцию на первых автобусах — всякий раз заставали Гусмана на рабочем месте перед включенным компьютером, с покрасневшими глазами, зажженной сигаретой и чашкой черного кофе. Погоня за информацией заводила его, возбуждала, разжигала охотничий азарт. Ему не терпелось быстрее всех разобраться в происходящем, опередить события, чуть ли не заставить действительность подчиниться своему предвидению…

Работал он допоздна. Когда уходили последние редакторы дневной смены, Гусман продолжал что-то писать или править, сидя без пиджака, со сбившимся набок галстуком, приканчивая очередную пачку «Пьельрохи», либо вводил в курс ночных редакторов, расследовал новое запутанное дело, висел на телефоне, опрашивая своих информаторов, а изредка покидал редакцию, чтобы самому «в поле» собрать срочно понадобившиеся сведения.

Уходил он только заполночь — когда в одиночку, а когда с Силанпой, который поджидал его, попивая ром в редакции провинциальных новостей, — и в отсутствие Гусмана всем казалось, что не хватает чего-то важного, будто одна из главных опор газеты внезапно рухнула.

Стремительный подъем по карьерной лестнице оказал на психику Гусмана сокрушающее воздействие. Он замкнулся в себе, не думая ни о чем, кроме работы, а если с ним заговаривали, отводил взгляд куда-то в потолок, словно боясь растерять мысли. Ночные бдения в редакции пристрастили его сначала к алкоголю, а затем и к наркотикам. Силанпе не довелось наблюдать лично, как Гусман потребляет стимуляторы, но все говорили, что иначе он не сумел бы выдерживать такое нечеловеческое напряжение и заставлять собственный мозг работать с полной отдачей почти круглосуточно. После назначения Гусмана редактором отдела полицейской хроники Силанпа мог лишь издалека восхищаться успехами своего кумира, но, попав под его начало, воочию убедился, что у того постепенно съезжает крыша. День ото дня он напивался все раньше, а порции рома с каждым разом увеличивались.

К десяти вечера Гусман менялся, как лакмусовая бумажка: опухшие щеки багровели, нос напоминал стручок красного перца. Силанпа и все остальные оправдывали это тем, что такова, видимо, цена, которую приходится платить обладателю выдающегося интеллекта за свой природный дар. К одиннадцати глаза Гусмана наливались кровью, язык деревенел, а голос становился, как у посланца с того света. Спотыкаясь, он скрывался за дверью туалета, и возвращался совершенно другим человеком, приговаривая: «Сунь голову под холодную воду, и избавишься от любого недомогания!»

Силанпа приезжал в редакцию в девять утра, и за чашкой кофе Гусман объяснял ему то, что предстояло сделать за день. При этом он, не переставая, чертил на листке бумаги, поскольку относился к тем графоманам, которые не могут говорить, не воплощая свои идеи и мысли в линиях, квадратах и кружочках, дополняя собственные слова каракулями и закорючками.

Как-то раз, в одно прекрасное утро, Силанпа уловил в дыхании Гусмана запах алкоголя.

— Вы что, уже выпили? — изумился он. — Сейчас всего девять утра!.. Может, случилось что?

— Ничего не случилось, просто глотнул чуток — горло прочистить!

— Да вы пьяны! Только посмотрите на себя!

Тут он увидел бутылку рома, которая стояла на полу рядом с корзиной для бумаг.

— Спокойно! — Гусман закурил, на лице его мелькнула тревога. — Я — как эта бутылка: налитой, но не пьяный! Давайте-ка лучше займемся делом!

Все рухнуло в тот день, когда Гусману привиделись кукарачи-великаны, и он с воплями принялся крушить редакционные настольные лампы и пишущие машинки. Медики поставили диагноз «шизофрения вследствие постоянного стресса, переутомления, злоупотребления наркотиками и алкоголем»… В итоге Гусману назначили стационарное лечение, и ему пришлось расстаться с редакцией.

С тех пор его держали взаперти в санатории для алкоголиков в Чие, в полной изоляции от внешнего мира. Только Силанпе разрешалось изредка навещать его.

Он оставил свой «Рено-6» на стоянке у ворот, подошел к калитке в ограде и подозвал монашенку из медсестринского персонала санатория.

— Я — друг Фернандо Гусмана, приехал навестить его.

Монашенка проводила Силанпу в палату Гусмана.

Как обычно, при виде бывшего шефа к горлу у него подступил комок.

— Ну как, вас здесь не обижают? — Силанпа вручил Гусману пакет со сдобными булочками и еще один, с виноградом.

— Нет… — Гусман пристально посмотрел на него, выжидая, пока монашенка выйдет за дверь. — Хорошо, что вы пришли. Мне вчера удалось добиться существенного прогресса в достижении свободы моей личности!

— Какого же?

— Я уговорил их разрешить мне читать газеты!

— Но вам это может навредить! — встревожился Силанпа. — Врач запретил всякую информацию!

— Да нет же, погодите, дело вот в чем: я подбросил им идею позволить мне читать по одной газете в день, но как бы в виде исторического обзора, а не последних новостей! Понимаете?

— Нет…

— Каждый день мне приносят очередную старую газету за тот год, когда меня упрятали в этот чертов санаторий. Хоть помаленьку и с опозданием в несколько лет, но я все же узнаю о том, что творится в мире!

Силанпа с восхищением подумал, что Гусману даже теперь удалось добиться своего!

— Сейчас читаю о захвате дворца правосудия! Это черт знает что, верно? Наше государство поражено тяжелым недугом! Бетанкур стоит перед выбором: либо проводить плебисцит, либо отправляться в отставку!

— То ли еще будет, вы себе даже не представляете!..

— Ни слова больше, стихотворец! — перебил его Гусман. — Но если бы грянул очередной переворот, я бы догадался!

На глазах Силанпы выступили слезы, он отошел к окну и уставился невидящим взглядом в горные склоны. А потом, взяв себя в руки, рассказал Гусману о трупе, найденном на Сисге.

— До сих пор неизвестно, кто он и откуда взялся. Жировая оболочка, набитая песком и водорослями!

— Надо выяснить, не имелось ли похожих прецедентов, — тут же принялся рассуждать Гусман. — Поискать в полицейских архивах дела, в которых убийцы сажали жертву на кол, распинали или вешали и оставляли на всеобщее обозрение. Необходимо от чего-то оттолкнуться. Помимо личности убитого, наверняка есть и другие зацепки.

— Вообще-то все очень запутано. — Силанпа закурил и открыл окно. — Я сейчас работаю с анкетами граждан, пропавших без вести за последние два месяца. Мойя расщедрился, помогает мне в обмен на информацию.

— Это не простое преступление, Виктор! Тот, кто его совершил, испытывал страшную ненависть, яростное желание унизить, опозорить, вызвать чувство омерзения!

Медсестра принесла Гусману таблетку, подозрительно оглядела Силанпу с головы до ног, и тот понял, что пора уходить. Прощаясь, они пожали друг другу руки, и взволнованному Силанпе опять пришлось прятать повлажневшие глаза.

Он не спеша вел машину обратно в Боготу и вспоминал студенческие годы, когда вечерами просиживал у себя дома в компании Гусмана, Негро Феррейры и Хуана Карлоса Элорсы. Они вместе обсуждали статьи, вырезанные из газет, манеру, в которой автор подает информацию, и мысленно уже видели себя за персональными компьютерами в редакции какой-нибудь влиятельной газеты, с телефонной трубкой, прижатой плечом к уху, а из-под их пальцев на экран ползут строчки, которые на следующий день изменят ход истории. Им казалось, что в жилах их течет типографская краска, а печатный лист, словно волшебная дорожка, ведет в вожделенное будущее, где каждый день преисполнен неустанного журналистского труда, а вечера дарят тепло заслуженного отдыха в кругу друзей.

Силанпа посмотрел на часы: шесть вечера. Сеньор Гальярин не уходит с работы раньше половины восьмого, но лучше подстраховаться. Проверив, лежит ли в бардачке книга Сьорана, одолженная им у своего друга, философа Табо Чирольи, Силанпа помчался к клинике.

Ровно в семь тридцать Гальярин вырулил со стоянки на своем «БМВ», доехал до перекрестка Сотой с Девятнадцатой, где, как обычно, остановился у светофора, и к нему в машину подсела его внебрачная связь. Затем по Сотой выехал на загородное шоссе и покатил в направлении Эстадеро-дель-Норте.

Силанпа осмотрел свой «никкормат» и еще раз сверился со схемой расположения номеров мотеля. Гальярин неизменно снимал только те, что выходили окнами во внутренний двор и были оборудованы сауной и мини-баром. Силанпа нащупал в кармане отмычку и закурил. Впереди, в нескольких метрах от него, светились красные габаритные огни «БМВ».

Подъехав к мотелю, Силанпа закутал муньеку в пончо и пересадил ее на пассажирское сиденье рядом с собой так, будто она опустила голову ему на плечо. Дважды просигналив у ворот, он шепнул на ухо муньеке:

— Добро пожаловать в храм Мальпиги! — и ему померещилось, что та улыбнулась.

Молодой охранник поспешно распахнул ворота и жестом дал понять, чтобы Силанпа следовал в направлении, указанном стрелками. Тот повернул налево, где располагались комнаты с окнами во внутренний двор, и по дороге увидел, что знакомый «БМВ» припаркован возле двери с номером семь.

Силанпа вылез из машины с муньекой на руках и по ступенькам крыльца поднялся в свободный номер, не отрывая глаз от того места в крытом переходе, где ему предстояло действовать. В номере он первым делом оценивающе осмотрел себя в зеркале, проверил экипировку, а затем удобно устроился в кресле с прихваченной из машины книгой — брать их следовало тепленькими, а значит, надо переждать несколько минут.

— Жди меня здесь! — наказал Силанпа муньеке, сажая ее перед телевизором. Перед уходом заскочил в туалет по малой нужде и бросил в унитаз окурок. Остановился у комнаты номер семь и почувствовал, как противно дрожат коленки. Услышав доносящиеся из-за двери стоны, сказал себе: «Вот теперь самое время!», приготовил «никкормат», распахнул дверь и закричал, стреляя ослепительными фотовспышками:

— Полиция, всем оставаться на местах!

Гальярин упирался лицом в подушку. На нем был розовый кружевной бюстгальтер, руки привязаны к спинке кровати нейлоновыми чулками, ноги обуты в женские туфли серебристого цвета с высокими каблуками. Сзади к нему пристроился негр Сольтан — заведующий уборщиками в клинике, — в черной майке до пупка с белым изображением скелета.

— Оставайтесь на местах и улыбайтесь в объектив! — прокричал Силанпа, не переставая стрелять вспышкой.

Негр-содомит оторвался от Гальярина и в мгновение ока очутился перед Силанпой, потрясая своим черным членом.

— Спокойно! Полиция…

Силанпа, не успев договорить, покатился по полу от чудовищного удара. Кулак у эфиопа оказался тяжелый.

— Сольтан, идиот, какого хрена! Оставь его, ты только хуже сделаешь! — Гальярин, подергавшись, высвободился из своих пут.

Оглушенный Силанпа с трудом поднялся на ноги. Негр отступил, не сводя с него глаз, полных ненависти и обиды от пережитого унижения.

— Мотель окружен полицией! — соврал Силанпа, стараясь казаться разозленным. — Проводится плановая облава, так что не рыпайтесь и ждите, когда придет капитан!

— Сольтан, в уборную! Я сам поговорю с кабальеро!

Негр скрылся за дверью ванной комнаты.

— Молодой человек, я вас не знаю, но догадываюсь, чем вы занимаетесь! У меня вызывает сомнения ваша принадлежность к полиции; скорее всего вы один из тех детективов, которые выслеживают неверных супругов. Я угадал?

Силанпа промолчал и осторожно потрогал пальцами ушибленную скулу, стараясь не смотреть на голого, потного мужчину.

— Уверен, что вас наняла моя жена, поэтому поговорим без обиняков: сколько?

— Что «сколько»?

— Не будем строить из себя идиотов! Сколько вам заплатила моя жена?

— Это профессиональная тайна!

— Дерьмо это, а не профессиональная тайна! Сколько вы хотите за фотопленку? Называйте любую сумму! Как насчет двухсот тысяч песо?

Именно столько получил Силанпа от сеньоры Гальярин и уже потратил всю сумму на ремонт электросистемы своего «Рено-6».

— За такие деньги я и ухо не почешу, доктор! Кроме того, вы предлагаете мне незаконную сделку.

— А вторгаться в чужую жизнь, по-вашему, законно?

На миг Силанпа почувствовал укор совести, но тут же взял себя в руки.

— Вы изменяете своей жене, доктор, так что нечего читать мне проповеди! За то, что вы проделываете здесь вместе с этим черномазым, предусмотрено наказание даже Библией!

Он снова потрогал больное место, повернулся и направился к двери.

— Постойте! — окликнул его Гальярин. — На полмиллиона согласны?

Силанпа удивленно обернулся и этим выдал себя.

— Идите сюда, я выпишу вам чек!

Гальярин закутался в простыню, наклонился над своим пиджаком и достал из внутреннего кармана авторучку.

— Вот, держите. Давайте пленку!

Силанпа взял чек и отдал кассету с пленкой. Затем повернулся и вновь пошел к двери, мысленно обещая никогда больше не заниматься подобными делами. Он всегда с волнующим интересом вникал в подробности чужой личной жизни, но на этот раз твердо сказал себе: «Я ведь журналист, черт побери! На кой хрен мне такие передряги?»

3

Меня зовут Аристофанес Мойя. При росте в метр восемьдесят я вешу сто двадцать четыре кило. Возможно, кто-то из вас уже знает меня, учитывая мое скромное и требующее большого самопожертвования положение человека, так сказать, государственного — кхем-м! — посвятившего себя служению обществу. Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать наши служебные обязанности, мы хотим поговорить о причинах, по которым собрались в этих стенах, объединились в эту почтенную ассоциацию.

Есть или не есть — вот в чем вопрос! Лично мне стало ясно, что дело серьезное, когда в один прекрасный день я не только позавтракал, пообедал и поужинал, как все нормальные люди, но и — прошу прощения у присутствующих сеньор — на свою жопу умял семнадцать шоколадок «джет», четырнадцать пакетиков чипсов «читос» и одиннадцать пирожных «чокоррамо». И это только, что называется, на десерт, поскольку в тот день мною был установлен и второй рекорд, так сказать, по солененькому: девять пирожков с мясом, шесть кукурузных блинчиков с острым соусом и четыре чизбургера, каждый с порцией картошки-фри, кетчупа и горчицы. Все это, вкупе с положенным по канонам католической церкви обильным трехразовым питанием, в сумме составило больше девяти тысяч калорий — тройное количество того, что необходимо для обеспечения жизнедеятельности мужчины среднего телосложения. Я не могу похвастаться образованностью, однако не считаю себя человеком невежественным, так как смотрю телевизор, слушаю радио, ежедневно прочитываю газету — главным образом спортивный раздел, но не пропускаю и политики, преступности, светских мероприятий. Каждый месяц, по совету моей сеньоры супруги, покупаю очередной номер «Избранного Ридерз Дайджест», и что бы она ни говорила, лишь бы посмеяться над вашим покорным слугой, читаю в нем разные статьи, а не только страницу с юмором. С помощью «Избранного» я впервые осознал, что со мной не все в порядке — а именно, прочитав публикацию под заголовком «Я — желудок Хуана». В двух словах, из этой статьи я понял, что желудок — это одно, а помойное ведро — совсем другое. И тут, с вашего позволения, я опять прибегну к гиперболе: моя супруга, будучи женщиной святой, а на кухне, с поварешкой в руке, способна горы свернуть, не упускает случая сказать мне: «Посмотрите-ка, Аристофанес, супчику совсем немножко осталось. Доешьте, пожалуйста, чтоб зря не выливать!» Или: «Докушайте, пожалуйста, остатки соуса, я добавлю в него риса и вам разогрею, хорошо?» И каждый день повторяется то же самое. А для меня тарелка с едой так же неодолимо притягательна, как для младенца грудь матери. И конечно же, я иду навстречу просьбам жены! Мне однажды попалась на глаза статья — в том же «Избранном», — где сказано, что хищные звери — к примеру, тигр или пантера — пожирают свою добычу без остатка, не желая делиться ни с кем. Одна такая зверюга может слопать за присест до тридцати пяти килограммов мяса и не остановится, пока все косточки не будут обглоданы и обсосаны. Но такое происходит только в естественных условиях, и в этом вся разница. Я сказал себе: «Аристофанес, вы не тигр и не пантера!», хотя должен вам заметить, товарищи по работе иногда называют меня «тигром», но по другим соображениям, которые к нашему делу не имеют никакого отношения. Итак, я не животное и умею мыслить, а потому, рассудив, обращаюсь за помощью к вам, уважаемые члены ассоциации «Тайная вечеря». Ведь просить о помощи не значит признаваться в своем бессилии, не так ли? Если человеку свойственно ошибаться, то ему присущи и проблемы, а раз так, избавляйся от них любыми способами, хоть выгрызай собственными зубами! Впрочем, подобное выражение не совсем уместно…

4

Элегантная юбка подчеркивала ее стройное тело. Материал хоть и дешевенький, но приличный и цвета приятного. Да видать, дома еще подогнала себе по фигуре на стареньком бабушкином «зингере», и теперь юбка облегала бедра, как атласная перчатка. Сзади покрой прямой и гладкий, по бокам заужена, по кромке украшена каймой, похожей на тонкую пенистую полоску. Нанси видела рекламный шит с надписью: «Это твой мир. Дерзай!» — и дерзнула.

Она с гордым видом вошла в адвокатскую контору «Барраган Абогадос». От робости первой рабочей недели не осталось и следа.

— А вот и принцесса, — процедила сквозь зубы вторая секретарша Трини на ухо телефонистке Наче. — Только посмотри на нее! Эта далеко пойдет!

— Ну зачем вы так? — возразила Нача. — Она очень застенчивая!

— Застенчивая? Да я таких застенчивых насквозь вижу! — Трини отхлебнула глоток красного вина. — Застенчивость, милая, это главная приманка любой расчетливой шлюшки! Могу поспорить, что еще до окончания месяца она поимеет от нашего доктора сама знаешь что.

— Ну, если на то пошло, доктор тоже далеко не иезуитский священник! Если бы он платил мне хотя бы одно песо всякий раз, когда щипал меня за задницу, я бы уже пила шампанское в Акапулько!

Внезапно дверь распахнулась, и все незанятое пространство конторы словно заполнилось с появлением Эмилио Баррагана, элегантного сорокалетнего мужчины с импортной итальянской накладкой на лысине, преуспевающего адвоката, рискового игрока и знатного рассказчика скабрезных анекдотов в жокей-клубе. Его сопровождало облако аромата туалетной воды «Обсешн» для мужчин от Кельвина Кляйна.

Трини и Нача как по команде принялись разглядывать его, раскрыв рты. Третий секретарь Томате и посыльный Домитило бросили свои занятия и разом повернулись навстречу хефе.

— Доброе утро, доктор! — хором воскликнули все четверо.

— Доброе утро, — с озабоченным видом бросил в ответ Барраган.

Третий секретарь с завистью обратил внимание на гармоничное сочетание безупречной белизны сорочки и узла галстука — правильного прямоугольника, на сантиметр не достающего до края воротника, что придавал доктору небрежную элегантность. Рядом с ним Томате чувствовал себя человеком низшей расы с неисправимо убогой внешностью.

— А где наша новенькая? Как бишь ее зовут? — спросил Барраган, задержавшись на мгновение, прежде чем открыть дверь своего кабинета.

— Нанси? Понятия не имею, доктор! Вообще-то она появилась совсем недавно, но куда-то подевалась.

В ту же секунду дверь туалетной комнаты отворилась и оттуда вышла Нанси. Она как раз успела освежить помаду на губах, подкрасить ресницы и расправить юбку, помявшуюся за сорок восемь минут давки в автобусе маршрута 98А. По дороге, конечно же, нашелся нахал, который рассмешил ее, отпустив вульгарную шуточку: «Детка, поносишь эти колготки — подари мне, но только не стирай!»

— Доброе утро, доктор! — вежливо поздоровалась Нанси, как и подобает воспитанной девушке.

— Доброе утро, Нанси! — Барраган пристально взглянул ей в глаза и как бы в задумчивости приложил палец к виску. — Найдите в картотеке досье Перейры Антунеса, сделайте ксерокопию и принесите мне в кабинет. Трини, позвоните в муниципальный совет и свяжите меня с доктором Марко Тулио!

Трини позеленела от зависти и с ненавистью посмотрела на Нанси. Домитило обшарил фигуру девушки похотливым взглядом и многозначительно переглянулся с Томате. Тот уставился куда-то в область бедер Нанси, мысленно раздел ее и представил, как она ждет с раздвинутыми ногами, а он надевает себе презерватив и приговаривает — сейчас, сладкая, сейчас, уже готово! Все трое сглотнули слюнку, а Томате сунул руку в карман своих брюк.

* * *

Советник Марко Тулио Эскилаче удивленно рассматривал затянутое черными тучами небо сквозь просвет в городском смоге, непонятно как образовавшийся в это время суток.

— Знать не дано, как больно ударит вдруг судьба! — продекламировал он вслух, и в то же мгновение зазвонил телефон.

— Доктор, на третьей Барраган! — услышал он голос секретарши.

— Погодите с минутку, потом соединяйте, — невозмутимо ответил советник.

Он выдвинул нижний ящик своего письменного стола, взял из коробки гаванскую сигару «монтекристо», не спеша раскурил и в очередной раз сказал себе: «Если сегодня придется солгать, то хотя бы за миллион песо!» — после чего поднял трубку.

— Эмилио, какая радость слышать с утра твой голос!

— Взаимно, Марко Тулио! Ты уже просматривал сегодняшнюю прессу?

— Конечно! Как всегда, сплошная чепуха, читать нечего!

— А тебе ни о чем не говорит статья про казненного на Сисге?

— A-а, ну, это совсем другое дело! Сам знаешь, старина, у нас и дня не проходит, чтобы не случилось чего-то подобного!

— А вот меня эта история потрясла, Марко Тулио. И знаешь почему?

— Ты всегда отличался повышенной чувствительностью, Эмилио! Как здоровье Каталины?

— Прошу тебя, Марко Тулио! Я задал тебе вопрос!

— Нет, это я задал тебе вопрос, придурок! Как здоровье Каталины?

— Хорошо, хорошо! Постоянно спрашивает, когда ты наведаешься к нам в гости.

— А Хуанчито и Ката?

— Оба в школе. Ката заработала похвальный отзыв по французскому!

— Значит, все в порядке. — Эскилаче набрал в грудь воздуха, посмотрел в окно на вершину горы Гуадалупе и сыто рыгнул. — Семья — это самое главное, чтоб ты знал, придурок! Ну, а теперь можешь рассказывать мне ту историю, что так тебя разволновала.

— Просто, когда я прочитал статью в «Обсервадоре», мне показалось, что некоторые детали подозрительно совпадают…

— Эмилито, в жизни совпадения случаются на каждом шагу! Разве ты не читал «Избирательное сродство» Гёте?

— Прошу тебя, Марко Тулио!

— Рекомендую прочитать это произведение, поскольку суть его как раз в том и заключается. А впрочем, что именно тебя беспокоит?

— Меня беспокоит, что это происшествие имеет связь с Перейрой Антунесом.

— Перейра был глупцом и своего рода акселератом: уже в детстве стал законченным полудурком.

— Мне страшно, Марко Тулио!

— Не надо страшиться страха, дорогой мой! «Только дурак ничего не боится», Федерико Феллини.

— Мне не до шуток.

— А я не шучу. Скажи Каталине, чтобы в воскресенье приготовила что-нибудь вкусненькое. С тебя бутылка «Касильеро-дель-дьябло», а я принесу чего-нибудь на десерт и коробку «монтекристо». За сигарами и поговорим! Заметано? А пока, дорогой мой, перестань хныкать, сделай глубокий вдох и постарайся не срамить пару фрикаделек, что висят у тебя под пенисом, понятно?

Эскилаче с силой грохнул телефонной трубкой. «Одни говнюки вокруг! — подумал он гневно. — Ну и молодежь пошла — не знают даже, откуда у них шары растут!» День был какой-то необычный. Он заметил это еще утром, когда проснулся и услышал по радио о наводнении на юге Боготы. За окном сияло солнце, и ему казалось невероятным, чтобы где-то в этом же городе шли проливные дожди. Все еще возбужденный после телефонного разговора Эскилаче подошел к стеллажу, взял с полки потертый от многолетнего использования толковый словарь испанского языка «Коваррубиас», раскрыл на нужной букве и нашел статью «Трус: малодушный человек, одолеваемый страхом». Потом принялся листать телефонный справочник, минуя фамилии Вальдес, Варада… Варгас Викунья! Он поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло.

— Соедините, пожалуйста, с доктором Варгасом Викуньей.

— Как вас представить?

— Марко Тулио Эскилаче из муниципального совета Боготы.

В ожидании ответа он закурил новую сигару, с силой выдохнул дым и повернулся к окну.

— Доктор, дорогой мой, как поживаете? — спросил он вкрадчивым голосом.

— Марко Тулио, я уж думал, что не дождусь твоего звонка! Как там дела у вас в совете?

— Обычная суета, ничего нового.

На верхней губе Эскилаче выступили капельки пота. Еще одна скатилась по спине, оставив на рубашке темный след.

— Доктор, мне хотелось бы прояснить у вас одну вещь, — произнес Эскилаче, собравшись с духом. — Неужели у вас, управляющего одной из крупнейших строительных компаний страны, нет в помощниках специалиста по юридическим вопросам строительства?

— Конечно, есть, Марко Тулио, целых три! Мои юристы разгрызут для меня любую кость и подадут в разжеванном виде. А к чему ты, собственно, клонишь?

— Дело вот в чем, доктор. Передо мной сейчас лежит доклад, подготовленный нашим замом по юридическим вопросам. В нем указывается, в частности, на определенный недочет в вашем проекте строительства жилого комплекса «Жить в гармонии» на территории Босы. Почва там подвержена опусканию вследствие размыва, а значит, предусмотренное проектом возведение в этой местности девяти шестиэтажных зданий абсолютно неосуществимо, поскольку на глинистом основании такие постройки не простоят больше пяти лет. Представляете, чем это грозит?

— Удивил ты меня, Марко Тулио! — осипшим голосом произнес Варгас Викунья. Последовало неловкое молчание. Эскилаче сглотнул слюну и выпустил клуб сигарного дыма в оконное стекло. Варгас Викунья заговорил первым: — Я тоже дал указание провести исследование почвы, и у меня есть огромная кипа бумаг с печатями нескольких американских фирм и даже лаборатории Центрального университета. Неужели ты думаешь, мой дорогой Марко Тулио, что я полезу в воду, да еще такую мутную, не зная броду?

— Ну что вы, доктор, предусмотрительность всегда была вашей отличительной чертой! Но проблема в том, что я располагаю нотариально заверенной копией договора купли-продажи. Из него следует, что вы заплатили за этот участок по тарифу категории «б», то есть за землю, годную для застройки зданиями не выше трех этажей. Теперь вам понятно? Проектик-то, может, и хорош, да только с вас причитается в двойном размерчике!

— А ты все со своими прибаутками, Марко Тулио. — Он несколько раз дыхнул в трубку, беззвучно смеясь. — Послушай, тебе ведь прекрасно известно, что те земли бросовые, и окружная управа продала их мне только потому, что другие не пожелали вложить и медяка в этакой Тму-Таракани! Вы же у себя в совете сами провозгласили политику возрождения города. И вот я, добросовестный инвестор, строю там, куда больше никто не придет, на мертвой, затапливаемой почве…

— Доктор, поймите меня правильно…

— Я тебя очень хорошо понимаю, Марко Тулио! И если положено не больше трех этажей, значит, так и построим. Мы не станем нарушать закон и подвергать опасности будущих квартиросъемщиков, так или нет?

— Именно это я и хотел от вас услышать, доктор.

— Тогда не будем тянуть резину, — подытожил Варгас Викунья. — Пришли мне досье проекта, и там, где указано шесть этажей, изменим на три. И дело с концом! А тем гринго, что делали по моему заказу исследование почвы, вставим в задницы по динамитной шашке, согласен?

— Ха-ха… Конечно, доктор, — посмеялся Эскилаче, немного расслабившись. — И скажите мне, если не секрет, не припасено ли у вас в загашнике и других проектов застройки?

— Ну как же, ведь это мой хлеб, дорогой советник! Буду направлять их тебе по мере готовности!

Они распрощались, и Эскилаче перевел дух. Он все еще умудрялся находить общий язык с таким опасным противником, как Варгас Викунья. Оба хорошо сыграли свои роли.

С улицы донесся отчаянный автомобильный гудок. Грузовик, развозящий молоко, пытался заехать задом на тротуар и перегородил проезжую часть, чем вывел из себя вынужденного затормозить водителя маршрутки.

Далеко от этого места адвокат Эмилио Барраган бездумно поигрывал брелком с ключами от своего «Пежо-605». Даже дурацкий разговор по телефону с Эскилаче не испортил чудесного солнечного утра со свежим горным ветерком и голубым, безоблачным небом. Адвокат распахнул окно, сквозь кроны деревьев окинул взглядом город. Потом вдруг суетливо ощупал себя в поясе и с разочарованием убедился, что снова заметно прибавил в весе. Он втянул живот, задержал дыхание, затем взялся руками за пухлую грудь, напряг мышцы, поднял подбородок и полюбовался на свое неясное отражение в оконном стекле. Почему Эскилаче обращается с ним, как с никчемным сопляком? Ответ очевиден: Каталина его племянница, и Эскилаче из родственной солидарности помогает карьере ее мужа на адвокатском поприще, подбрасывает ему работу. Барраган провел пальцем по шее и поднес его к носу. Затем торопливо выдвинул третий ящик письменного стола, достал флакон с туалетной водой и пальцем нанес пару капель над воротничком сорочки.

Его беспокоила эта история с трупом на Сисге. Ужасно, что подобное творится в непосредственной близости от цивилизованного общества. Вот почему он испытывал страстное желание переехать на жительство в Лондон, мечтая покупать себе рубашки в универмаге «Харродс» и запасаться провизией на рыночке в Камден-тауне. Или в Париж: магазины на рю Сен-Оноре, бутики на Елисейских Полях, тысяча и одна лавка в районе Оперá. Вот это настоящая жизнь, не то что каждодневное убогое и пошлое существование, которое он вынужден влачить в Боготе, окруженный тревогами, неудобствами, неприятностями и грязью! Кстати, за примером далеко ходить не надо, только вчера ему рассказали в клубе, как один нищий в инвалидной коляске, занимающийся помывкой ветровых стекол на перекрестке, во время остановки на красный свет подкатил к машине жены Кансино Прады, сунул руку в открытое окно, поднес ей прямо к носу какашку и заорал: «Если не хотите жрать это говно, сеньора, гоните-ка сюда бумажку в десять тысяч песо!» Говорят, ее чуть инфаркт не хватил, бедняжку! И неудивительно — мерзость какая!

5

Дома он включил автоответчик и услышал голос Моники: «Ты опять где-то потерялся. Уже половина девятого, а я, как дура, все жду тебя в „Гранаоррар“. Если не появишься через десять минут, позвоню Оскару!» Он посмотрел на часы — ровно десять.

У него возникло ощущение одиночества и грядущей потери чего-то очень важного. Он пошел на кухню, налил себе полстакана «Вьехо-де-кальдас», поставил компакт-диск Скотта Джоплина и стал перечитывать записки, которые хранились в карманах муньеки — цитаты из книг, свои зароки, слова Моники, высказывания Гусмана и собственные мысли, напечатанные на его электрическом «ундервуде» или написанные от руки на чем попало. Он читал их все подряд, пуская под музыку клубы сигаретного дыма и отпивая ром мелкими глотками. «Единственная надежда — в предстоящей выпивке». — Малькольм Лаури. «Не дразни во мне быка, если не хочешь получить рогами!» — Моника. «Клаве подарила мне кинжал, и я вонзил его в Клаве». — Вирхилио Пиньера. «Я проиграл. Опять проиграл. Меня это не расстраивает и не заботит. Проигрыш — дело техники». — Луис Сепульведа. «Побежденный несчастиями, низведенный до жалкого состояния вопреки громадному объему проделанной мною работы, имея безумную жену в лечебнице и не имея возможности оплачивать ее пансион, я самоустраняюсь». — Эмилио Сальгари. «В жизни твоей есть загадочный сумрак…» — «Трио Матаморос».

Муньека появилась благодаря наитию Гусмана. Однажды вечером они увидели ее в витрине шляпного магазина рядом с площадью Боливара. На ней было черное платье, лицо закрывала кружевная вуаль.

— С такой куколкой я навсегда позабыл бы об одиночестве, — сказал Гусман.

Силанпа промолчал, но на следующий день подъехал к магазину на своем «Рено-6» и за разумную цену выкупил муньеку — деревянный бюст на вертикальной подставке, две гипсовые руки и лицо со стеклянными глазами жгуче черного цвета.

Он разложил перед собой анкеты пропавших без вести и принялся изучать их, поедая порезанную кружочками колбасу. Ему вспомнились слова Гусмана: помимо личности убитого, наверняка есть и другие зацепки. Что же делать? У него ничего не было, кроме истории Эступиньяна. Завтра, возможно, начнут поступать данные по всей стране, и тогда работы будет невпроворот. Силанпа нехотя взял телефонную трубку, набрал номер Моники и стал слушать длинные гудки, хотя и так знал, что ее нет дома.

— Чего уставилась? — проворчал он муньеке. — Без тебя знаю, что сам виноват и я ей не пара.

Силанпа подошел к манекену, сунул руку в карман черного платья, украшенного традиционной севильской вышивкой, и прочитал на вынутой наугад бумажке: «Люди основательные располагают постоянным занятием, которое приносит им хороший доход… У них где-нибудь обязательно имеется какая-то собственность вроде вашей гостиницы. А мы — что ж, простые существа… зарабатываем на жизнь тут и там, по барам… Нам надо держать ушки на макушке, нос по ветру». Это была цитата из Грэма Грина. А к какой категории принадлежал Силанпа? Моника хотела, чтобы из него получился человек основательный, а он сам страстно желал оставаться простым существом. Силанпа опять наведался на кухню и налил в стакан вторую порцию «Вьехо-де-кальдаса» высотой на вытянутый палец. Он не относился ни к тем, ни к другим. Для неудачника денег у него было слишком много, но их явно не хватало, чтобы считаться личностью уважаемой.

Ему хотелось что-нибудь писать. Руки чесались заняться трупом на Сисге, однако он понимал, что у него ничего не выйдет. Тем не менее сел за электрический «ундервуд» и вставил в каретку лист бумаги. «Сегодня вечером мне нечего сказать. Хоть бы что-нибудь приснилось». Он стал вновь и вновь переписывать эту фразу, каждый раз внося изменения: «Не могу ничего писать, потому что ничего не происходит». Потом отхлебнул большой глоток рома, глядя в окно, не спеша покурил и вернулся к пишущей машинке: «Вот бы приснился хорошенький кошмарчик, но только не чемодан с гадюками — у меня от него мандраж». И добавил: «Недоброе творится в датском королевстве, зато у нас ничего не происходит».

Ночью на металлическом столике заверещал телефон. Силанпа спросонок нащупал в темноте трубку.

— Алло?

— Детектив, срочное дело! Говорит Эмир Эступиньян!

— Кто?

— Я брат пропавшего без вести, припоминаете? В морге!

— Ну, что дальше?

— Я напал на след! Приезжайте немедленно!

— Сейчас три часа! До утра подождать не может?

— Это не телефонный разговор! Я в баре «Лолита», за парком Сантандер! Приезжайте скорее!

Связь прервалась. Встревоженный Силанпа одним рывком поднялся с кровати и тут же взвыл от боли. Он осторожно ощупал пальцем задний проход и с ужасом обнаружил, что геморроидальная шишка увеличилась, затвердела, а внутри выросли новые бугорки.

Кое-как одевшись, он выскочил из дома, сел в машину и, стуча зубами от холода, помчался по кольцевой автодороге в сторону парка Сантандер.

У входа в бар «Лолита» разило кошачьей мочой. В дверях торчал какой-то глухонемой, который жестами стал призывать Силанпу подняться по узкой лестнице, а когда тот проходил мимо, ухватился рукой за свои гениталии, тем самым давая понять, что наверху есть классные телки. Черная дверь на площадке второго этажа была заперта. Силанпа нажал кнопку звонка.

— Да? — спросил мужчина, открывший зарешеченное окошко.

— Здравствуйте… Можно войти?

Мужчина окинул его подозрительным взглядом с головы до ног.

— Мне порекомендовали это место, вот — даже написали адрес на бумажке, только прочитать не могу. — Силанпа просунул сквозь решетку купюру в тысячу песо.

— Адрес правильный, проходите!

В баре было темно. Силанпа подождал, пока глаза привыкнут к слабому освещению, и лишь после этого стал искать Эступиньяна. Направившись к барной стойке, он натолкнулся на невидимый в темноте столик, за которым мужчина в галстуке клевал носом над стопкой агуардьенте — «огненной воды». За другими столиками сидели сонные женщины и лапавшие их мужчины. Музыкальный автомат наигрывал народные песни — ранчеры. Сквозь переход в конце помещения Силанпа разглядел бильярдный зал.

— Ром, пожалуйста.

Бармен взглянул на него недоверчиво, но повел себя дружелюбно.

— Вот, полнехонек! Садитесь за столик, я пришлю к вам девушку!

— Спасибо, я сам выберу, ладно?

Силанпа вошел в освещенный бильярдный зал. По правую руку стояли игорные столы. Эступиньяна нигде не было, и Силанпа уже начал терять терпение, как вдруг голос позади него произнес:

— Идите к тому столу у окна и возьмите кий, а я к вам присоединюсь!

Силанпа поступил как велено и выглянул в окно. На улице ни души. Облетевшие листья прилипли к мокрому асфальту.

В отличие от бильярдных столов за игорными не было свободного места. За каждым сидели по четыре человека перед россыпью карт и денег. Тут же играли в домино, пиринолу, паркес. К клиентам подходили женщины, поднимали подолы юбок, позволяли трогать себя в обмен на пиво или купюру в тысячу песо, опять уходили… В общем, вертеп, да и только!

— Не желаете сыграть партийку?

Эступиньян поприветствовал Силанпу кивком головы.

— С удовольствием.

Они без лишних слов принялись катать шары. На протяжении первых двадцати пяти карамболей Эступиньян не проронил ни звука, потом вдруг сказал:

— Обратите внимание вон на того!

Он мотнул головой в сторону мужчины за одним из столов.

На обоих коленях у него расположилось по девке — одна негритянка лет шестнадцати, вторая постарше, с крашеными волосами — эта гладила его по шее.

— Он уже четверо суток отсюда не выходит! Заказывает музыку, лакает агуардьенте, а еду ему приносят из чичарронерии, что напротив. Этим двум шлюхам постоянно сует в трусы купюры, и они теперь от него ни на шаг не отходят. Играет напропалую и не боится проигрывать, потому что денег у него целый мешок!

— Ну и что с того?

— Некоторое время назад я встал рядом посмотреть на игру и слышал его треп о работенке, которую он выполнил на заказ.

Силанпа положил кий и подошел поближе.

— Не переставайте играть, ваша очередь!

— Что за работенка?

— Перевезти на грузовике странный груз.

— А какой груз, сказал?

— Нет.

— Ну так что?

— Он сказал, что перевозил груз из Тунхи в Чоконту, а ведь это рядом с озером, где нашли труп, разве не так?

— О боже!

— Потому-то я вам и позвонил!

— Как бы с ним поговорить?

— Когда они закончат эту партию, угостим его выпивкой и предложим сыграть во что-нибудь. — Эступиньян исподтишка посмотрел на мужчину. — Мы его запросто разговорим, такие типы любят похвастаться своими подвигами. Я его насквозь вижу, скоро сами убедитесь!

Проиграв в домино, мужчина открыл большой кожаный кошелек, вынул три бумажки по тысяче песо и вручил своему противнику. Потом повторил ту же операцию, только на сей раз достал две купюры по пятьсот песо и сунул по одной под юбки обеим сеньоритам.

— Музыку давай, карахо! — выкрикнул он.

— Как насчет партийки? — с дружелюбным видом обратился к нему Силанпа.

— Садитесь! Во что играем?

— Во что хотите.

— Так… Может, в паркес?

— Годится.

— Лотарио Абучихá, грузоперевозчик. К вашим услугам. — Он пожал руки новым знакомым.

— Эмир Эступиньян, счетовод. А это мой друг, дон…

— Виктор Силанпа.

Они начали игру, перекидываясь ничего не значащими фразами. Каждый положил в центр доски для паркес по одной тысячепесовой купюре.

— Не жизнь, а праздник, правда? — неожиданно заявил Эступиньян.

— Да-а! — подтвердил мужчина. — Выпивка, оттяжка, задник! Любовь моя, покажи-ка моим друзьям свою попку!

Юная негритянка задрала юбку до пояса, выставив на обозрение черные как смоль ягодицы.

— Ай!.. Жаль, что все в жизни преходяще, — философски заметил мужчина, поднимая глаза к потолку.

— Однако сеньору явно везет! — подхватил Силанпа, не глядя на него. — Мне бы так!

— А вы кем работаете?

— Страховым агентом.

— Наверное, поэтому вас привлекают азартные игры.

— А вы?

— Занимаюсь автотранспортными перевозками.

Эступиньян под столом наступил Силанпе на ногу.

— Должно быть, интересная работа? А что вы перевозите?

— Да все! Даже какашки, если заплатят!

Все трое засмеялись. Силанпа бросил кости, сделал ход и выиграл.

— Ни черта себе! — завопил Эступиньян. — Вот это обломилось!

— Ха!

Силанпа подозвал официанта и заказал всем по пиву.

— Однако сеньору, видать, всегда хорошо платят, иначе разве мог бы он позволить себе подобную роскошь? — Силанпа кивнул в сторону двух сеньорит.

— Просто иногда фартит по-крупному, — подмигнул ему Абучиха.

— Избранник судьбы! Мне, к примеру, никогда особенно не везло. — Внимание Силанпы привлекли стройные женские ноги в туфельках на шпильках под столом у дальней стены зала. — И чем же вам приходится заниматься, чтобы так пофартило, если не секрет?

— Да нет, ничего такого, вы не подумайте… Обычные рейсы, все зависит от щедрости заказчика.

Эступиньян понял, что настал момент истины: грузоперевозчика так и подмывало все рассказать, надо только чуть-чуть подтолкнуть. Он предложил выпить, потом подмигнул Абучихе, положил руку ему на плечо и улыбнулся:

— Поделитесь жизненным опытом с друзьями!

— Ну, не знаю… — Абучиха сделал несколько глотков из бокала с пивом, глаза его вдохновенно горели. — Всякое бывало, и в переделки попадал, и такое случалось, что иногда даже понять нельзя!

— Плачу за место в зрительном зале! — быстро сказал Силанпа и бросил на доску для паркес купюру в пять тысяч песо.

— Я кино не показываю, — ответил грузоперевозчик. — Вы ничего не увидите.

— Хорошо рассказанную историю можно смотреть, как кино, — подзадорил Силанпа.

— А вы, видать, большой любитель послушать разные истории?

— Да, поскольку в детстве я ни разу не отмечал свой день рождения, для меня это вроде праздника.

— Вот оно что…

Абучиха почесал подбородок, глядя на купюру, сгреб ее в кулак и поднес к носу. Потом с таинственным видом посмотрел по сторонам, склонился над доской для паркес и произнес заговорщическим тоном:

— Ладно, но только все, что я расскажу, должно остаться за этим столом!

— Коне-е-чно! — хором протянули Эступиньян и Силанпа, крестясь для убедительности.

— Что и говорить, повезло мне тогда! — Он откашлялся и сделал хитрые глаза. — Подрядили меня на днях отвезти большой тюк из Тунхи в Чоконту за довольно кругленькую сумму. Велели ехать ночью и нигде не останавливаться. Я не знал, что там упаковано, но у меня в этих делах профессиональный нюх. То есть, даже не зная, что за груз, я чую, когда он с нехорошим душком, и в таких случаях отказываюсь от заказа. Впрочем, вам это, должно быть, не интересно! Чья очередь ходить?

— Моя. — Эступиньян взял в руку кости. — Я бывал в Чоконте, красивый городок! А какао со сдобными булочками, что на площади продают, пробовали? Королевское угощение!

— Где там, не успел! Я и в города-то, можно сказать, не видел.

— Как же так?

— Мне дали карту, а на ней пометили адрес и как проехать.

— Наверное, заплутали ночью-то?

— Да нет, на карте все четко расписали. Да и склад на самой окраине, других рядом не было. Ну да ладно, давайте играть! И заберите свои деньги, считайте, что я угощаю!

Силанпа мысленно убедился, что запомнил подробности рассказа Абучихи, и вновь отыскал взглядом те самые ножки. Потом не выдержал и поднялся.

— Извините, отлучусь в туалет.

Проходя мимо девушки, Силанпа увидел, что она совсем юная и спит, опустив голову на сложенные на столе руки. Вернувшись на свое место, он сказал Эступиньяну:

— Что-то мне нехорошо — наверное, выпил лишнего.

— Пошли на свежий воздух, может, полегчает.

— Пошли!

Они извинились, забрали свои деньги и направились к переходу в бар. Минуя дверь туалета, услышали шум спускаемой в унитаз воды, чьи-то шаги и кашель. Дверь отворилась, и из туалета вышла обладательница красивых ножек, приподняв юбку и на ходу поправляя чулки.

— Как тебя зовут? — решился спросить Силанпа.

— Кика, но я сегодня уже закончила работать.

— И когда теперь? — Ему понравилось ее девчоночье лицо, маленький ротик и кошачьи глаза.

— Приходите в пятницу, только пораньше, часиков в семь.

Они вышли на холодный предутренний воздух, и Силанпа посмотрел на часы — половина пятого. Оба, не сговариваясь, сели в его «Рено-6» и покатили к загородному шоссе.

6

Тут мне придется сделать своеобразное отступление от общей канвы моего повествования. Подвести, так сказать, некий промежуточный итог. Память моя хранит множество воспоминаний о детстве в далекой и туманной Нейве. Мои родители содержали закусочную на местном рынке, где днем посетителям подавали фритангу, пиво и овсянку. Фританга — кушанье достойное и исконно колумбийское, однако, как следует отметить — без малейшего намерения оскорбить наши с вами патриотические чувства, — представляет собой настоящую отраву в смысле уровня холестерина и опасности для кровеносных сосудов. Я рос, украдкой подъедая с тарелок остатки пищи, бездумно засовывая в рот огрызки чичаррона, сдобренные мякотью авокадо, холодные объедки свиной колбасы, отбивных и отварного легкого — и все это тайком от отца с матерью, которые, кстати сказать, придерживались спартанских взглядов на воспитание, и самое большее, на что я мог рассчитывать за столом, — кусочек постного мяса с маленькой порцией риса и салата. Могу предположить, что, слушая мою исповедь, вы уже мысленно задаетесь вопросом — чем же обусловлено такое суровое отношение родителей к своему ребенку? А причина, доложу я вам, заключалась в том, что Аристофанес Мойя, ваш покорный слуга, который нынче самоотверженно выполняет отведенную ему почетную гражданскую функцию и с гордостью носит форму защитника общества, рассматривая это как одно из самых высоких и весомых достижений всей своей жизни, и, наконец, тот, кто выступает сейчас перед вами, превратился… в толстого увальня.

Начальное образование мне давала сама жизнь да открытая книга рыночной площади Нейвы. Умение читать, писать и прочую элементарную ученость я приобрел в местной школе — не частной, а муниципальной, как вы догадываетесь, — но лишь в пределах пяти имевшихся в ней классов. Впрочем, данное обстоятельство не имеет значения, так как я был словно хорошая деревянная чурка, которой не хватает только попасть в руки талантливого резчика. Говорю об этом не из тщеславия, но дабы избежать пробелов в своем повествовании. Итак, мои почтенные и уважаемые товарищи по ассоциации, я продолжаю. Детство мое проходило в борьбе и единстве двух противоположностей: с одной стороны — никем не разделенные страдания неутолимого голода, с другой — сокровенная радость постоянного процесса насыщения. А в результате, сеньоры, такое внутреннее противостояние мне вышло боком, понимаете ли, и повлекло за собой известные печальные последствия. В одиннадцатилетнем возрасте я случайно подслушал брошенную отцом фразу: «Наш Аристофанес никуда не годится! Только и делает, что ест! Мне просто стыдно за него, честное слово!» От этих слов меня, мальчишку, будто громом поразило! В течение трех недель я не принимал пищи, буквально крошки в рот не брал, и не потому, что испытывал злость или чувство унижения, а просто у меня внутри словно намертво замкнулась какая-то дверца. Я так отощал, что стал весить всего двадцать восемь килограммов. В больнице на меня смотрели так, будто я уже не жилец на этом свете, или, как говорят у нас в комиссариате, вот-вот «освобожу пустое место».

И чем же все это закончилось? На мой взгляд, самым что ни на есть человечным и даже, с вашего позволения, красивым итогом. Когда я уже дошел до ручки и на мне можно было пересчитать все кости, папа остался дежурить ночью у моей больничной койки. Уже под утро меня разбудили негромкие стоны — папенька плакал. Вы наверняка представляете себе, что чувствует ребенок при виде плачущего отца. Это загадочное таинство настолько потрясает, что начинаешь сомневаться в реальности бытия; кажется, мир только зарождается, а все прожитое просто стерлось начисто. Так оно и случилось. На следующий день мой организм раскупорился и вновь стал принимать пищу. Тем не менее болезнь не прошла для меня бесследно. Я обрел страх перед словами. Я узнал, какой убийственной силой обладает одна лишь брошенная невзначай фраза. Вы спросите: разве возможно, чтобы Аристофанес Мойя боялся слов? Да, сеньоры, я боюсь, и даже очень! Боюсь — больше ножа в руке буйного хулигана или пули отпетого засранца, да простят меня за грубость присутствующие дамы. Потому что раны, причиненные словами, не продезинфицируешь спиртом и не вылечишь уколами — их можно только пережить, перестрадать. Эти раны не кровоточат, а боль их таится, выжидая, чтобы напасть на нас, вроде пауков, если позволите мне сравнение с подобными тварями, которые подстерегают свою жертву в темноте и расправляются с ней, стоит той запутаться в паутине. И мне, тогдашнему мальчишке, стало страшно в присутствии взрослых, страшно слышать их разговоры, а потому я уходил к реке бросать в воду камни, или к шоссе смотреть на проезжающие автомобили, или залезал на манговые деревья и, прячась в кроне, созерцал мир — в общем, предавался обычным занятиям нормального деревенского ребенка. Меня не пугали в отличие от человеческих голосов птичий щебет, шум водопада, рев междугородных автобусов, подбирающих по дороге пассажиров до Боготы. Я провожал почтительным взглядом громадную, выкрашенную в яркий цвет машину, представляя себе, как в один прекрасный день и мне откроется ее дверца, чтобы увезти меня в столицу…

7

Светало, когда они приехали к Сисге. Эступиньян вдруг начал тревожиться.

— Я здесь играю в полицейских и воров, а через два часа мне уже надо быть в конторе!

— Не беспокойтесь, я все улажу за минуту! Напишите на этой бумажке имя вашего начальника и номер его рабочего телефона!

Доехав до Чоконты, Силанпа остановил машину у телефона-автомата и позвонил капитану Мойе.

— Капитан! Знаю, что слишком рано! Я сейчас как раз занимаюсь трупом на Сисге, выясняю очень важные обстоятельства! Послушайте, у меня к вам большая просьба: позвоните по одному телефону, запишите — 248-39-26 — и спросите начальника отдела балансов, его зовут сеньор Теофило Мехорадо. Объясните ему, пожалуйста, что Эмир Эступиньян сегодня не сможет выйти на работу, так как привлечен к участию в чрезвычайной и секретной операции национальной полиции. Вы можете сделать для меня это одолжение?

— А кто он такой, этот Эступиньян?

— Брат одного из пропавших без вести, мой капитан; я вам все расскажу после!

— О’кей, Силанпа! Да, вот еще что, услуга за услугу — не могли бы вы прихватить для меня немного местных жареных могольяс?

— С радостью, капитан, сколько вам?

— Штук пятнадцать, не больше, так, похрустеть здесь, в комиссариате!

Шесть утра. По улице шли крестьяне в пончо и сомбреро. Было холодно, в воздухе висела легкая изморось, похожая на прозрачную мокрую занавеску. Силанпа обратился к проходящему мимо священнику.

— Извините, отец! Мы из Боготы, где тут у вас склад?

— Склад? Вы хотите сказать — зернохранилище?

— Вот именно, отец, зернохранилище! Знаете, всю ночь за рулем, не соображаю, что говорю!

— Поезжайте по этой улице до самого конца. Там увидите дорогу, которая огибает каменоломню и ведет в горы. Проедете по ней метров пятьсот, повернете направо — там есть указатель.

— Спасибо, отец!

Пока они доехали до поворота, изморось переросла в ливень. Через ветровое стекло не было видно ни зги, поэтому решили оставить машину в рощице и идти пешком.

— Зонта нет? — спросил Эступиньян, заглядывая под сиденье.

— Нет, но вам и незачем. Я один пойду, а вы ждите здесь.

— Ну вот еще! У вас тут капает, да и радио нет!

— Знаете, всякое может случиться, я не могу гарантировать, что это безопасно.

— Спокойно, детектив! Буду сопровождать вас на свой страх и риск!

Зернохранилище представляло собой несколько сооружений из дерева и бетона начала двадцатого века. В центре стояло административное здание с надписью на стене «Зернохранилище Уньон». Очевидно, в нем располагались служебные кабинеты. Рядом находилось складское строение под двускатной крышей и большими зарешеченными окнами. На дворе царил полный покой — ни людей, ни машин на стоянке перед зданием.

— Обойдем вокруг, посмотрим, что там! — Силанпа стал перебегать от дерева к дереву, пытаясь уберечься от дождя.

Эступиньян открыл заднюю деревянную дверь, обветшавшую от сырости, и они вошли в допотопную кухню, а оттуда попали в просторное помещение без чердачного перекрытия, в котором выстроились в ряд несколько огромных, как башни, емкостей с зерном. От них к медным приемникам вели широченные трубы. Здесь пахло, как в подвале.

— Плохой воздух, — пожаловался Силанпа.

— Воняет, будто армадил напердел! — уточнил Эступиньян.

— Странно, что нет никого!

Все мешки имели на боку красный штамп с инициалами «ЛУ», ниже — надпись черными буквами: «Чоконта-Бойяка».

Раздался скрежет открываемой створки ворот, и они поспешно спрятались за мешками.

— Вот эти готовы к погрузке, — произнес чей-то голос. — Так сколько вы возьмете?

— Шестьдесят мешков. Когда можно пригнать машину?

— Когда хотите. Если подъедете прямо сейчас, я открою вам гараж, тогда не намочите.

— Лучше часиков в десять. Вообще-то мне до завтра запаса хватит.

Оставшись одни, они выбрались из укрытия и обошли помещение. Ничего необычного здесь не было.

Силанпа успел заметить, что покупатель зерна приезжал на крытом пикапе с надписью на задней дверце: «Хлебопекарня Бойяка-Реал». Работник зернохранилища закрыл ворота и удалился вверх по лестнице.

Они вышли из здания и направились к сараю, замеченному Силанпой. От территории зернохранилища его отделял остаток ограды из ржавой колючей проволоки. Внутри были свалены в кучу заплесневелые деревянные скамейки, несколько угольных печурок, побитые зеркала и развалившиеся столы. Табличка на обломке двери гласила: «Турецкая баня „Земной рай“».

Закончи в осмотр, они вернулись в «Рено-6» и помчались в комиссариат полиции Чоконты. Силнапа предъявил журналистское удостоверение, представил Эступиньяна как своего коллегу, и их проводили в кабинет местного полицейского начальника лейтенанта Камарго.

— Красного винца не желаете?

— Нет, спасибо.

— Так вы, значит, журналист?

— Да.

Эступиньян бросил на Силанпу удивленный взгляд — журналист?

Принесли поднос с тремя чашками кофе и корзиночку с хлебцами.

— Отведайте наш знаменитый местный деликатес — жареные могольяс! Итак, чем могу быть полезен?

— У меня к вам вопрос: кому принадлежит зернохранилище «Уньон»?

— Зернохранилище-то? Доктору Анхелю Варгасу Викунье. Да вы наверняка его знаете! Очень почтенный сеньор, истинный труженик, как и все уроженцы нашего города. Надеюсь, ваш вопрос не означает, что у него возникли неприятности?

— Напротив. Мы хотели знать имя владельца, чтобы у него не было никаких неприятностей, только и всего! А эту выпечку из отрубного теста делают здесь, в Чоконте?

— Да, восхитительно, не правда ли?

— Аве Мария, мой лейтенант! Да ради такой вкуснотищи хочется у вас навек поселиться!

Подытоживая свой визит в полицейский комиссариат Чоконты, Силанпа обнаружил, что заполнил пометками уже целый листок у себя в блокноте:

«Бильярдный бар „Лолита“. Лотарио Абучиха — по приблизительному подсчету, порядка 300 тыс. песо за ночной рейс Тунха-Чоконта — проверить, найти склад. Кика — в пятницу, пораньше. Зернохранилище Уньон — 60 мешков хлебопекарне Бойяка-Реал. Турецкая баня „Земной рай“. Доктор Варгас Викунья. Лейтенант Камарго — Чоконта».

На обратном пути в Боготу Эступиньян, долгое время хранивший молчание, вдруг заговорил:

— Позвольте поинтересоваться, сеньор Силанпа, вы назвались журналистом?

— Да, я работаю в «Обсервадоре».

— Вот черт, а я-то думал, вы из секретной службы!

— Какое там, чувак, у меня есть только один секрет — я завтракаю таблетками аспирина!

Когда они приехали в Чиу, Силанпа сказал Эступиньяну:

— Подождите меня с полчасика. Можете пока перекусить в этом ресторанчике. — Он подрулил к стоящей на тротуаре табличке с меню. — Мне надо повидать одного человека, с помощью которого мы раскроем это дело.

— Как прикажете, хефе! Вы позволите мне так к вам обращаться?

— Обращайтесь, как вам нравится! Я скоро!

Эступиньян расположился за столиком на террасе ресторана, а Силанпа отправился в алкоголический санаторий к Гусману. Он поднялся по лестнице на второй этаж, глядя через застекленный проем на умиротворяющее зрелище сада, стариков в инвалидных колясках, греющихся на солнышке возле фонтана, розовые и лиловые цветы бугенвильи, оплетающей здание по всему периметру.

— Ну и чертовщина получилась с этим Армеро! — Перед приходом Силанпы Гусман читал газеты и теперь его так и распирало от возбуждения. — Я предполагал что угодно, только не это! Истинно говорю вам, Колумбия — пропащая страна!

— А дальше будет еще хуже.

— Ни хрена себе! Куда ж еще-то хуже?

— Но я вам ничего не скажу! — Силанпа уселся на кровать и взял с тумбочки пожелтевшие от времени экземпляры «Тьемпо», «Эспектадора» и «Обсервадора». — И вообще я пришел к вам за помощью в деле убитого на Сисге.

Гусман вперил в него острый взгляд.

— Тогда расскажите мне все, что знаете, все, что видели! Подробно опишите место, где найден убитый, состояние трупа, все!

Гусман взял лист бумаги, карандаш и по ходу рассказа стал делать пометки и что-то чертить. Силанпа обрисовал ему участок берега озера, на котором обнаружили мертвеца, из чего были сделаны колья, потом перешел к Эступиньяну, бару «Лолита» и водителю грузовика. Закончил своей поездкой в Чоконту и всем, что перечислено у него в блокноте.

— Ладно, скоро сюда явится монашка кормить меня дерьмом в таблетках, так что вам лучше уйти. — Глаза Гусмана метали молнии. — Дайте мне несколько дней, чтобы переварить эту информацию.

— Спасибо, дорогой!

Опечаленный Силанпа вышел из палаты, проклиная свою наследственную слезливость, которая всю жизнь мешала ему бороться с собственными сантиментами.

8

Нанси принесла скоросшиватели в кабинет Баррагана. В рукавах сорочки доктора, сидящего без пиджака, поблескивали элегантные запонки в форме якорей. Казалось, даже воздух здесь был насыщен деловой энергией, от которой у Нанси похолодело в пятках, а другие части тела восторженно отреагировали каждая по-своему.

— A-а, спасибо! Присядьте, пожалуйста! — Все с тем же до предела озабоченным видом доктор указал ей на стул возле своего рабочего стола.

Некоторое время он молча изучал ксерокопии, затем вдруг заговорил со стальной ноткой в голосе:

— Сеньорита, хочу обсудить с вам и один вопрос, касающийся нашей конторы. Беседа будет носить частный характер, а потому прошу вас присоединиться ко мне во время обеда — здесь и стены имеют уши.

— Как вам угодно, доктор.

— Вы пойдете первой, а я подберу вас за углом. В двух словах дело заключается в следующем: я намереваюсь произвести ряд перестановок среди персонала, и мне требуется мнение именно такой особы, как вы. У вас еще не накопились предубеждения, но уже имеется первое впечатление обо всех нас, так что, несомненно, вы воспринимаете обстановку с большей ясностью, чем любой другой.

Нанси зарделась, колени у нее задрожали.

— Хорошо, доктор… Если смогу быть вам полезной…

— Только обещайте мне, что ни словом не обмолвитесь о нашей встрече с сеньоритами, что за дверью!

— Обещаю! — ответила она, гордая тем, что у нее с доктором есть общая тайна.

Нанси вышла из кабинета с румянцем на щеках. Трини и Нача тут же попытались испепелить ее взглядами, потом переглянулись и обменялись непонятными жестами, которые показались Нанси некрасивыми и вульгарными. Томате, как обычно, не отводил глаз от разреза у нее на юбке.

Нанси прошла на свое рабочее место и занялась приведением в порядок файлов в ящиках шкафа с документами, думая о том, что ей предстоит высказываться о людях почти незнакомых. Поэтому все время, остающееся до обеда, она украдкой наблюдала за ними, обдумывала их действия и пыталась создать у себя более или менее определенное мнение о каждом. В двенадцать тридцать Нанси встала из-за стола, взяла свой жакет и направилась к выходу, не говоря никому ни слова.

— Нанси, ты разве не будешь обедать с нами? — крикнула ей вдогонку Нача поверх своей пишущей машинки.

— Нет, меня ждет двоюродная сестра!

— А-а…

Она дошла до угла, убедилась, что никто за ней не следит, и быстро зашагала к торговому центру. Там остановилась у витрины и принялась разглядывать ткани, пока за спиной не раздался голос Эмилио Баррагана. Он открыл ей дверцу машины, и Нанси, прежде чем сесть, сняла жакет и аккуратно повесила себе на руку.

— Спасибо, что пришли, Нанси.

— Доктор… — едва сумела вымолвить она в ответ, вспыхнув от смущения маковым цветом.

Барраган повез ее обедать в ресторан, дорога к которому поднималась в сторону Ла-Калеры. Они сели за столик у окна на втором этаже, откуда открывался красивый вид на город. Барраган стал показывать разные достопримечательности, и Нанси опять покраснела, но тут же мысленно отругала себя за глупость — нет ничего постыдного в том, что она общается с таким любезным и воспитанным человеком, как доктор!

— Нанси, вы бывали в Нью-Йорке?

— Нет, доктор. Я вообще мало путешествовала.

— Знаете, во всей Боготе это место больше всего похоже на Нью-Йорк. А вид отсюда напоминает мне один замечательный ресторанчик в Нью-Джерси. Из его окон можно любоваться небоскребами Манхэттена.

За едой заговорили о деле. Барраган попросил Нанси высказать свое мнение о сотрудниках конторы. Она постаралась не ударить в грязь лицом и хорошенько припомнила то, о чем размышляла утром.

— Мне думается, что Домитило работник серьезный, ответственно относится к своим обязанностям. Он простой, честный, всегда готов помочь.

Доктор одобрительно улыбнулся, заказал еще белого вина и продолжал с интересом слушать, время от времени опуская взгляд за вырез на блузке Нанси. Он только попросил ее говорить проще, исходя из собственного опыта.

— Трини поначалу показалась мне довольно ненадежной… — Нанси отпила «такама-бланко» и не сразу проглотила, посмаковав вино во рту. — Она как-то странно смотрела на меня, но потом я поняла, что это не так, виновата моя застенчивость. Трини обладает большим профессиональным опытом, во все вникает и знает контору как свои пять пальцев.

— Вы с ней подружились?

— Нет, Трини и Нача всегда вместе, и, если честно, когда я вижу их вдвоем, боюсь им помешать и потому держусь от них подальше.

— А Томате?

— Мне кажется, он очень хороший. Симпатичный и дружелюбный. Он с самого начала объяснил мне, где что находится в конторе и как себя вести. Иногда Томате провожает меня до автобусной остановки.

— Очень хорошо, Нанси, я обязательно приму к сведению все, что вы мне рассказали. — Барраган пристально посмотрел ей прямо в глаза. — А в Париже вы тоже не бывали?

— Нет, доктор, хотя очень хотела бы.

— Это божественный город! Там полно ресторанчиков с видом на Сену. На мой взгляд, любой формирующейся личности просто необходимо путешествовать. Потому-то, Нанси, я и рассказываю вам о разных странах.

— Вы совершенно правы, доктор… — И Нанси опять стало стыдно за свое невежество.

— А раз так… знаете что? Я попрошу вас сопровождать меня в мою ближайшую командировку за границу. Хочу, чтобы мои сотрудники были по-настоящему культурными людьми, а чтения книг для этого просто недостаточно.

— Благодарю вас за доверие, доктор.

Они вернулись в контору еще до двух часов. Доктор поблагодарил Нанси за помощь и заверил ее, что их встреча была крайне полезной. Он высадил девушку за два квартала до офисного здания, чтобы не вызвать кривотолков среди посыльных. Нанси шагала по тротуару, преисполненная гордости, что ни о ком не сказала ничего дурного, всех похвалила, пусть даже Трини и Нача всегда шушукаются при ее появлении, а сами пялятся на нее, как вороны, будто раздевают догола своими взглядами, а то вдруг разражаются хохотом! Ладно хоть Нанси не слышит, что они про нее судачат!

В кабинете Баррагана ждал срочный телефонный звонок.

— Доктор, сеньор Варгас Викунья на пятой. Соединяю?

— Скажите ему, чтоб подождал секунду, мол, я с заграницей разговариваю!

Встревоженный, он поерзал в кресле. Потом выдвинул ящик письменного стола, достал зубочистку в виде миниатюрной копии толедского клинка, почистил десны, выковырял застрявшую кожицу и лишь после этого нажал кнопку коммутатора.

— Теперь соединяйте!

— Эмилито, рад приветствовать тебя!

— Взаимно! Извините, что заставил ждать, но у меня был звонок из Нью-Йорка. Чему обязан удовольствием?

— Жизнь заставила… Хочется беседовать с тобой о литературе, музыке, опере — обо всем, в чем ты так хорошо разбираешься и чем я восхищаюсь, но суровая действительность вынуждает меня быть более прозаичным. Речь пойдет о земельном участке на берегу озера.

Барраган почувствовал, как кровь забилась в шейной артерии. На верхней губе у него выступил и три капельки пота.

— Вот как? Я весь внимание, доктор.

— Это маленький рай, сладкий сон, ставший явью! Понимаешь, о чем я толкую? О четырехстах гектарах, что занимают «Дети Солнца».

— Послушайте, доктор, я только начал всерьез заниматься делом Перейры Антунеса. Позвоните мне на следующей неделе, и тогда, владея на память всей информацией, я смогу лучше обсуждать его.

— Память — невероятная штука, не правда ли? Ее, как растения, надо время от времени освежать водичкой, чтоб не завяла.

Воротник сорочки вдруг начал душить Баррагана; он быстрым движением расстегнул верхнюю пуговицу и ослабил галстук.

— Если хочешь, можешь переговорить с советником Эскилаче, — продолжал Варгас Викунья. — Это как раз будет полезно для освежения твоей памяти. Свяжись с ним, а потом перезвонишь мне. К твоему сведению, мне тоже нравится, когда мне звонят друзья.

— Ну конечно, доктор! На будущей неделе. Обещаю!

— Знаешь, по правде говоря, я сам только что разговаривал с Эскилаче. Но я не стал называть ему те участки, пока окончательно не определился с тобой.

— Вообще-то у меня складывается предварительное впечатление, что с ними не все так просто, доктор. А потом, вы понимаете, копаться в этих бумагах не слишком, скажем, по-христиански, пусть пройдет время.

— Мы с тобой не старушки и не уличные полицейские, чтобы рассуждать о христианстве. Лучше подумай о мире, в котором мы живем. И ведь до чего трудно разобраться в нынешней действительности, как по-твоему?

— Согласен, доктор. Но мне потребуется время.

— Слава богу, времени у нас достаточно, Эмилио.

— Тогда ждите моего звонка.

Барраган положил трубку и подскочил с кресла, как ужаленный. В разговоре с Варгасом Викуньей он не осмелился упомянуть мертвеца, посаженного на кол и найденного полицией на берегу Сисги, но подумал, что его мечты о рыночке в лондонском Камден-Тауне или о парижской рю Сен-Оноре, возможно, скоро осуществятся.

9

— Ай-й! — закричал от боли Силанпа, когда врач придавил геморройную шишку холодным пинцетом. — Что там, доктор, совсем плохо?

— Ну, если и дальше будет расти, вам придется подкладывать седалищный круг!

— А как сделать, чтоб не росло?

— Ну, это от многого зависит… Лепешки из отрубей ели?

— Да… То есть более или менее…

— Отказались от газированных напитков, алкоголя, жирной и острой пищи?

— Н-ну да, доктор, более или менее…

— Вот, в этом-то все и дело! Если по-прежнему будете придерживаться диеты «более или менее», операции не избежать!

— А это очень больно?

— Так же, как удалять миндалины, только из заднего прохода.

Врач сделал ему напоследок обезболивающий укол, и Силанпа вышел из его кабинета, уже погруженный в мысли о Чоконте и записях в своем блокноте. Так, сегодня четверг… В три часа дня надо ждать телефонного звонка от Эступиньяна.

Расследование продолжалось на основе имеющейся информации, из других комиссариатов пока не поступало никаких сведений. Силанпа подумал, что хорошо бы раскрыть дело еще до выходных, уехать с Моникой в Мельгар и забыть ненадолго обо всем на свете. В прошлом году они здорово оттянулись там, сняв классное бунгало — Силанпа блаженствовал в гамаке с книжкой Джозефа Рота, а Моника смаковала Вирджинию Вулф, лежа на краю бассейна и поджариваясь на солнцепеке.

Капитан Мойя посоветовал ему: «Спокойно, сеньор журналист, не из-за чего пупок рвать!» — а Моника куда-то запропастилась. Он несколько раз звонил ей домой, но никто не ответил, и в лаборатории ничего о ней не знали. Но Силанпа-то понимал, что это лишь способ наказать его за плохое поведение, просто надо дождаться, когда у Моники улучшится настроение. Он решил с помощью автоответчика назначить ей свидание на завтра у нее дома. Потом достал свой блокнот и нашел нужную запись.

— Алло! Справочная?

— Да, к вашим услугам.

— Будьте добры, мне нужен номер телефона турецкой бани «Земной рай».

— Одну минуту.

Силанпа записал номер, поблагодарил и положил трубку.

Он закурил сигарету и произнес, обращаясь к муньеке:

— Ну, и хрен с ней, с операцией, как думаешь? — Направился на кухню, налил себе стакан рома, вернулся с ним в гостиную и опять взял телефонную трубку.

— Турецкая баня «Земной рай» к вашим услугам.

— Здрасьте. Я хотел бы узнать расписание работы бани.

— Сеньор является членом клуба «Дети Солнца»?

— Нет.

— Тогда расписание вам знать незачем, баня только для членов клуба.

— А к кому надо обратиться, чтобы вступить в клуб?

— Напишите заявление и отправьте по почте. Его рассмотрят и пришлют ответ с подробной информацией.

— А какой ваш адрес?

— Восемнадцатый километр шоссе Чоконта-Мачета. Но заявление надо послать в наш офис, на почтовый ящик 32505.

— Спасибо.

Он положил трубку, и телефон тут же зазвонил. Силанпа вздрогнул, сразу решив, что это Моника.

— Детектив, Эступиньян на проводе. Прием!

— Вы уже готовы?

— Да, и даже договорился со своим начальством. Я свободен до самого понедельника.

— Тогда ждите на углу Каракас и авениды Чиле. Буду там через полчаса!

— Куда поедем?

— Снова на Сисгу.

— Вот блин, похоже, вам приглянулось это место. Напали на свежий след?

— Расскажу по дороге!

— Си, сеньор! Конец связи!

На загородном шоссе почти не было машин за исключением редких грузовиков и автобусов.

— Хефе, разрешите задать вопрос, — сказал Эступиньян, почесывая подбородок. — Как вы полагаете, либералы и социал-демократы — одно и то же?

— Не знаю, Эступиньян. А почему вы спрашиваете?

— Да я тут на днях прочитал в «Тьемпо», что мы, колумбийцы, политически безграмотны. Вот и решил почаще разговаривать на эту тему — глядишь, начну разбираться в политике!

— В таком случае вы обратились не по адресу, я ведь тоже колумбиец.

Территорию ограждал частокол из сосновых бревен. Над воротами на деревянной доске было выведено красными буквами: «Земной рай». Начинало смеркаться. Силанпа всмотрелся поверх ограды, и ему показалось, что в глубине, в конце мощенной булыжником дороги, светится огонек.

— Обойдем вокруг, — сказал он Эступиньяну.

— А вдруг там собаки?

— Если так, мы в заднице.

Они пошли вдоль соснового частокола по тропинке, взбирающейся на пригорок, пока не наткнулись на какое-то строение, а внизу с другой стороны холма увидели ручей и проложенную по берегу мощеную дорогу.

— Вот где мы можем пройти. — Силанпа сосредоточенно нахмурил брови.

— Нет, там наверняка охрана. Лучше забраться на крышу. Давайте-ка я вас подсажу!

Эступиньян присел спиной к стене и сплел пальцы рук. Силанпа поднял ногу, поставил, как в стремя, на его ладони, оттолкнулся другой ногой и дотянулся до края крыши. Эступиньян распрямился и, подталкивая, помог Силанпе вскарабкаться наверх.

— Ну что там?

— Ничего не видно. Сейчас, подождите!

Он снял ботинки и стал осторожно красться по черепице. Пока взбирался на крышу, его от напряжения словно ужалило в задний проход электрическим разрядом, и теперь там болело. Дойдя до кровельного желоба, Силанпа увидел стеклянный фонарь, запотевший изнутри, а рядом трубу, из которой валил пар. «Турецкая баня!» — догадался он. За противоположным краем крыши показался внутренний двор. «Загляну туда и вернусь», — решил он и начал потихоньку спускаться. Миновал еще одну трубу, осторожно высунул голову, и от изумления широко раскрыл глаза.

— Человек тридцать, и все голые! Вперемешку мужчины и женщины. Смеются, разговаривают, а сами совершенно голые! — Силанпа закурил под недоверчивым взглядом Эступиньяна.

— Голые? То есть, вы хотите сказать — без одежды?

— Ага. Гуляют по саду, читают, курят… И все голышом!

— Простите, можно уточнить: и женщины тоже?

— Угу, и женщины.

— В следующий раз я сам полезу на крышу! — Эступиньян заерзал на сиденье «рено». — От одного вашего рассказа у меня уже стоит…

— И ведут себя спокойно, будто так и надо…

— Наверное, потому это место и называется «Земной рай».

— Теперь понятно, откуда эта таинственность в телефонном разговоре.

— Но блядства не было? Я имею в виду, мужики с бабами… не того?

— Не-ет! Только гуляли по саду, разговаривали…

— Bullshit![2] Значит, там собрались одни педики! И вообще нечистое это место, сеньор журналист!

— Придется посетить его еще раз…

Эступиньян попросил высадить его на перекрестке авениды Субы и 127-й, а Силанпа поехал к дому Моники. Ему так не терпелось видеть ее, что он не мог ждать до назначенного на завтра свидания, хоть и понимал — чем больше времени пройдет, тем легче ему будет вымолить прощение; в противном случае он рискует нарваться на нелюбезный прием.

Поднимаясь на лифте, Силанпа шарил по карманам в поисках полученного в свое время из рук Моники ключа от ее квартиры, которым пользовался очень редко. «Если ее нет дома, залезу в ванну и буду дожидаться, попивая ром». Но Моника была дома. Силанпа бросил пиджак на диван и прошел в спальню.

— Ты что тут делаешь? — изумленно воскликнула Моника.

Она лежала на кровати поверх одеяла совершенно нагая, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами; грудь ее возбужденно вздымалась.

— Ты ждала меня?

Силанпа с вожделением пожирал ее глазами, а Моника молча отвела взгляд. За дверью туалета раздался шум спускаемой в унитаз воды.

— Кто?..

Не успел он договорить, как дверь отворилась, и оттуда с довольным видом вышел голый Оскар. Одной пятерней он приглаживал волосы на голове, другой почесывал свою мошонку.

— Это не то, что ты думаешь… — растерянно пробормотала Моника.

Оскар раскрыл рот, будто собирался что-то сказать, но Силанпа молча повернулся и выбежал вон, хлопнув за собой дверью.

Лил дождь, промозглый ветер нагонял холод с вершины горы.

Словно липкое затмение окутало сознание Силанпы. В мозгу вертелась только фраза из книги Грэма Грина, переписанная на бумажку и хранимая в кармане муньеки: «В момент потрясения душевная боль почти не ощущается». Теперь и он знал, что это сущая правда. Срочно требовалось что-то предпринять. Вспомнился философ Чиролья, который сказал ему однажды: «Когда-нибудь эта чувиха тебя кинет».

Охранник бара «Лолита» узнал его и впустил без разговоров. Силанпа сразу направился к барной стойке.

— Виски! Нет, лучше ром.

За столиками сидели одинокие женщины и, позевывая, поглядывали на него. Не много клиентов наведывалось сюда по четвергам в одиннадцать вечера.

— А Кика? — спросил Силанпа бармена.

— Она на кухне. Позвать?

Силанпа кивнул, сел за свободный столик, и через минуту девушка уже стояла возле него.

— Вы пришли слишком рано, папочка! Я вам назначила на пятницу.

Силанпа посмотрел на нее, не говоря ни слова.

— Ой, кажется, дело серьезное! Можно, я закажу себе вина?

— Заказывайте что хотите!

На ней был розовый купальный халатик, под которым отчетливо угадывались ягодицы; спереди выступал упругий животик. Силанпа одним махом допил ром и заказал еще.

— Сколько за то, чтобы подняться в номер?

— Восемь тысяч.

— Пошли!

Он знаком попросил бармена налить двойную порцию.

Миновав коридор, они вошли в комнату с номером 6 на двери. Кика сразу направилась в ванную.

— Ложитесь в постель, я сейчас. Вот плечики, можете повесить одежду.

Силанпа проводил ее взглядом, разулся, снял рубашку, брюки и улегся в одних трусах.

Кика вернулась полностью раздетая и легла рядом с ним. У нее была великолепная попка, вся в родинках.

— Хотите, я помогу сделать его твердым?

— Без разницы.

Потолок кружился у него над головой. К подвешенной на электропроводе лампочке слетались мотыльки и мошки. Силанпа продолжал пить. В какое-то мгновение он обнаружил, что Кика уже сидит сверху, старательно елозя животом. Ему показалось, будто она отделена от него стеклянной перегородкой.

— Вы слишком много пьете, потому ничего и не получается!

— Не важно, мне все равно понравилось.

В баре Силанпа продолжил пить ром, заказывая порцию за порцией. В четвертом часу он уронил голову на стойку и отключился. Его не могли добудиться, он не слышал увещеваний владельца бара, не чувствовал клешней охранника, который стащил его со стула, выволок на холодный утренний воздух и опустил прямо на тротуар.

10

На данном этапе моего повествования на сцену выходит достопочтенная донья Симона де Мойя — мир праху ее! — бабушка вашего покорного слуги, который в то время достиг возраста, когда появляются первые признаки полового созревания. Донья Симона овдовела после замужества — долгого, нелегкого, но не ставшего оттого менее счастливым. Радость домашнего очага принесли ей, поперед прочего, одиннадцать детей, рожденных ею и окрещенных в католической вере, хотя, как водится и отвечает природе человеческой, при всей глубине и нерушимости брачных уз не обошлось без огорчений и битых тарелок в силу, если говорить откровенно, пристрастия супруга к потреблению крепких напитков, увлеченности азартными играми и волочению за чужими юбками — то есть наличия ансамбля всех инструментов, под которые испокон веков пляшут почтенные отцы семейств. Мой покойный дед, человек малообразованный, если не сказать больше, относился скорее всего к тем первопроходцам, которые создали и сохранили собственную семью силою своих мускулов. Начал он с мальчика на побегушках в каком-то ресторане в Армении. Затем, уже женатый, переехал в Барранку и нанялся в рыбаки на «Магдалену». Потом возвратился на юг, чтобы по очереди работать водителем грузовика в Ла-Линее, механиком в Ибаге и снова взять курс в открытое море, плавать матросом по Тихому океану. После этого был шкипером в Буэнавентуре, а когда повредил себе лодыжку и охромел, окончательно осел все в той же Барранке, став женским портным. Вернулся, так сказать, на исходную позицию — как в паркесе, если позволите подобное сравнение… Паркес человеческой судьбы… Простите, вы, конечно, уже обратили внимание на мою склонность к лирическим отступлениям!

Меня, одиннадцатилетнего мальчишку, отвезли жить к бабушке. К тому времени все дети доньи Симоны уже улетели из родительского гнезда, за исключением одной, самой младшей дочери, которая так и не рассталась с матерью, разделив с ней одинокую женскую долю. Они вместе хлопотали по дому и торговали сладостями в собственном ларьке, который стал для них главным предметом повседневных забот и единственным источником средств существования. Там-то я и познал великолепие и пагубность вкуса сладкого, такого не похожего на то, что мне доводилось есть на рыночной площади Нейвы, и с первого мгновения ставшего блаженством для души — моей замкнутой, незрелой детской души. После первой же ложки мьельмесабе сознание мое встрепенулось и шепнуло мне: это королевское лакомство, bocato di cardinale, как поют в опере!

На мой непросвещенный взгляд — как я уже пояснил, не что иное, как сама жизнь дала мне образование — воздействие сладкого на детей схоже со стихийным бедствием. Кто из вас знает нормального ребенка, который не сходил бы с ума при виде мелькочи, коломбины или шоколадного понке? Никто, а если таковой младенец существует, я готов его выкупить и усыновить! Почему сладкое представляет для детей неодолимый соблазн? Да потому, что его можно сосать, лизать, ковырять пальцем, то есть поступать так, как более присуще человеку в малолетнем возрасте, чем в любом другом! И позвольте мне напомнить многоуважаемой аудитории, что человек, или «человеческое существо», как его называют антропологи и священнослужители, прожил восемнадцать веков, не имея понятия о сахаре! Мне попалась в «Дайджесте» статья о факторах, вызывающих заболевание гипофиза, при котором он выделяет в желудок яд, препятствующий распаду жиров, вследствие чего происходит деформация туловища. А такая деформация, кстати сказать, по убеждению классиков философии, наносит серьезную душевную травму… Однако я отклонился от темы. Продолжаю свою мысль: естественный сахар, тот, что содержится во фруктах и прочей пище, данной человеку природой… он хороший. Пагубен другой, ублюдочный, да простят меня дамы, те самые прозрачные кристаллические песчинки, которыми мы каждое утро отравляем наш кофе с молоком и засоряем добрую половину кондитерских изделий, отчего те, однако, не перестают служить славным гастрономическим достижением Колумбии, как внутри страны, так и за ее пределами… Такой сахар губителен для самой жизни, сеньоры, ведь стоит вкусовым рецепторам распробовать его, им уже не избавиться от соблазна, как и согрешившей душе, если позволите мне подобную мораль, а отсюда и причина, по которой так трудно выкинуть его из своей жизни. Я, как человек, привыкший к дисциплине, сказал себе: «Ты попробовал и оказался в заднице! И исправить содеянное можно, лишь испытав боль!» По мере того как мой организм развивался, укреплялись мое тело и мускулатура подростка, сознание и душа мои старались удержать их в стороне от зловредных лакомств, которые бабушка и тетя ежедневно извлекали из своих кастрюль, чтобы — о ирония судьбы! — обеспечить мое пропитание. Однако вопреки усилиям и страданиям, стоило мне ослабить бдительность и позволить самому себе соблазниться кремовым кукуручо, плиткой мелькочи или тарелочкой мьельмесабе, как тут же и солнце вроде бы начинало светить ярче, и жить становилось веселее, и человек вырастал в нечто большее, чем плаксивая мартышка. И лишь позже появлялось чувство вины, стервятниками налетали угрызения совести, клевали в самое болезненное место моей души, и с помощью унизительного и неприглядного приема, который по этой причине не буду подробно описывать, я вызывал у себя рвоту — верный способ очистить желудок от скопившейся в нем ядовитой жижи.

11

— Где я? — промычал Силанпа, с трудом приоткрыв один глаз. Ослепительные солнечные лучи проникали через окно. В их свете он различил помятый металлический шкаф, треснувшее зеркало, зеленое кресло, почтовые открытки и черно-белые фотографии, пришпиленные булавками к стене, и множество мельчайших пылинок, плавающих в застоявшейся духоте непроветренного помещения. Ему захотелось приподняться, но требовалось непомерное усилие, чтобы оторвать тяжелую, ледяную голову. Его прошиб пот, в глазах потемнело.

Цветастая занавеска на двери вдруг откинулась в сторону, и в комнату вошла Кика в голубых джинсах и белой майке с надписью «I Love Girardot».

— Ну что, папуля, очухались? Вы были в полной отключке!

— Почему я здесь?

— Вы уснули, и Улисес выволок вас на улицу. Хорошо еще, в вашем бумажнике нашлись деньги заплатить за выпитое, иначе они бы с вас с живого шкуру содрали!

— Который час? — Силанпа опять попытался встать, но в глазах все поплыло, и он бессильно уронил голову.

— Спокойно, папуля! Еще рано. Вы у меня дома.

— Это вы меня сюда притащили?

— Да, вы мне должны за такси! Водитель потребовал двойную плату за то, что помог запихивать вас в машину!

Силанпа наконец принял сидячее положение.

— А где здесь ванная? — спросил он, пристыженный.

— Там, — показала Кика на дверь. — Если нужна горячая вода, ее надо разогреть на плите.

Силанпа несколько раз плеснул себе на лицо холодной водой, протер мокрой рукой шею и за ушами, и почувствовала себя чуть лучше. Но тут же вспомнил о Монике, и невольно стиснул зубы — он не мог видеть это наяву, ему приснился гадкий сон!

В стене ванной имелось крошечное оконце, глядящее во двор. Через него Силанпа разглядел вдали смутные очертания горных вершин, окутанных облаками, а прямо напротив — вереницу цементных домишек; под проемами подслеповатых окошек висели веревки с бельем, велосипедные колеса, полосатые половики.

— Что это за дерьмовая дыра?

— Баррио Кеннеди, папуля. Не доводилось бывать здесь?

— Заезжал как-то раз… — Силанпа посмотрел на свои часы — два пополудни. — Можно я позвоню?

— Да, конечно, но только если есть монетка в десять песо. Телефон на улице, на углу.

Они выпили кофе, и Кика проводила его до телефона-автомата. Силанпа набрал номер «Обсервадора».

— Эскивель? Это Силанпа!

— Где вас носит, мать вашу! Уже два часа названиваю вам домой! Сегодня на утренней редакционной пятиминутке присутствовал сам Солорсано, а вас нет! Пришлось оправдываться, изобретать уважительные причины вашего отсутствия!

— Уж поверьте, я не сижу сложа руки! В данный момент как раз занимаюсь расследованием дела убитого на Сисге. Мне только нужно еще немного времени!

— Вот приезжайте сюда и объясняйте все главному редактору! Я уже устал быть вашим адвокатом!

Силанпа попрощался с Кикой, отдал ей купюру в пять тысяч песо и пошел ловить такси на авенида-де-лас-Америкас.

По дороге к нему вновь вернулось ужасное воспоминание: голая Моника и Оскар, выходящий из ванной. Желудок судорожно сжался, Силанпа почувствовал, что его сейчас вырвет. Он поспешно открыл окошко и стал жадно вдыхать упругий ветер. Вдруг захотелось рассказать обо всем Гусману, облегчить душу, выслушивая его циничные насмешки. Впрочем, истории любовных измен настолько пошлые и одинаковые, что не волнуют никого, кроме самих пострадавших.

Приехав в редакцию, он первым делом зашел в кафетерий, одну за другой выпил три чашки кофе и приободрился.

— Капитан Мойя просил меня не раскрывать тайну следствия, пока не будет собрано достаточно доказательств. У меня в работе сейчас несколько версий.

Из зала редакции доносилась трескотня пишущих машинок.

— Какие версии? — Солорсано неотрывно смотрел на него, грызя карандаш.

— Я пока еще не могу обсуждать их в открытую.

— Я — заместитель главного редактора по информации, Силанпа! Имею право знать!

— Не могу нарушить слово…

— Я ведь профессиональный журналист, Силанпа. И знаете что? Интуиция подсказывает мне, что здесь нечисто. Мы, конечно, видели фотографии этого посаженного на кол, да только… — Солорсано отвернулся и продолжил, глядя в окно: — Чем больше вы рыскаете в «поле», тем меньше времени проводите в редакции. Вот что меня смущает прежде всего. И я невольно задаюсь вопросом: а может, он просто такой хитрожопый, что решил — пусть, мол, другие тянут лямку вместо него?

Силанпа ничего не ответил, взял свой кейс и молча пошел на рабочее место. Сел за стол, включил компьютер и в ярости признался самому себе, что не знает, о чем писать. Голова болела, хотелось убраться из редакции ко всем чертям, однако он сделал усилие, чтобы взять себя в руки.

ЗАГАДОЧНЫЕ ТРУПЫ

Редакция, Богота. — Казнь через посажение на кол на Сисге обещает стать одним из наиболее ужасающих и загадочных преступлений, о которых когда-либо рассказывалось в нашем разделе полицейской хроники. После того как труп жертвы доставили в морг института судебной медицины, его предъявили на опознание многочисленной группе граждан, разыскивающих своих пропавших без вести родственников, но имя убитого так и не была установлено. Образно выражаясь, мертвые продолжают молчать. Смерть уносит все живое, но в данном случае она, похоже, стерла без следа также прошлое и личность покойника, который был человеком тучным, лет около пятидесяти пяти отроду (см. графический портрет), приятной внешности. Но хотя до сих пор не удается узнать, как звали этого мужчину и что привело его к столь трагическому финалу, зато наше воображение способно подсказать нам, каким адским мукам подвергли свою жертву неизвестные палачи, одержимые необъяснимой злобой и действовавшие с преувеличенной жестокостью.

Пока продолжается расследование убийства на Сисге, о котором ваша газета и впредь будет информировать своих читателей, мы напомним вам о другом неопознанном трупе, прозванном «серебряным мальчиком». Это случилось в селении Доллартон на западе Канады в провинции Британская Колумбия зимой 1978 года. Группа лыжников наткнулась на замороженный труп подростка тринадцати лет. Его огромные голубые глаза были распахнуты, оскаленный рот обнажал красивые, ровные зубы. Тут же, естественно, возник вопрос: кто он и что с ним случилось? Однако ни один человек во всей Британской Колумбии не заявлял о пропаже ребенка с похожей внешностью. Весть о неопознанном трупе пересекла страну и докатилась до Оттавы и Монреаля, превратившись в притчу во языцех: кто же все-таки тот красивый мертвый мальчик? На радиостанции и в редакции газет поступали нескончаемые телефонные звонки, приходила лавина писем от женщин, называвших себя матерью погибшего ребенка, однако все эти утверждения оказались ложными. Появилось множество публикаций с вымышленной биографией мальчика, — следователи и их добровольные помощники исчерпали все возможные версии, а тайна по-прежнему оставалась нераскрытой.

И осталась бы таковой, если бы ключ к разгадке не предоставила Валери Нейер, молодая журналистка из газеты «Суар-де-Монреаль». «Серебряный мальчик» — так окрестила его пресса и называла на протяжении восьми месяцев неизвестности — был родом из Швейцарии, и звали его Карл Асперн. За семь лет до описываемых событий он вместе со своими родителями попал в авиакатастрофу. Легкий самолет, на котором они летели, рухнул в районе северных озер. Считалось, что все трое погибли, но, по утверждению журналистки, Карлу удалось выбраться на снег прежде, чем самолет взорвался, и его замерзший труп отлично сохранился. В течение семи лет бурные ветра мало-помалу подталкивали мертвое тело, пока оно не скатилось в небольшую речушку, а та, нырнув под землю, вынесла его на поверхность совсем в другом месте. Так, спустя годы, труп очутился поблизости от Доллартона. Фотографии Карла Асперна, присланные его родственниками из Цюриха, совпадали с внешностью «серебряного мальчика». Журналистка также отыскала регистрационный журнал с записью об авиакатастрофе, в которой погибли его родители. В итоге она доказала, что за семь лет труп Карла переместился на расстояние в 978 километров!

Поодаль на столе секретарши зазвонил телефон, и пронзительный звук болезненно отозвался в голове у Силанпы.

— Силанпа, вас, на второй линии!

На нетвердых ногах он подошел к аппарату — может, это Моника?

— Алло.

— Эступиньян на проводе. Куда вы запропастились? Докладываю: прошлой ночью возобновил контакт с грузоперевозчиком Лотарио Абучихой. Договорился о нашей встрече с ним на сегодня, в шесть вечера, в бильярдной «Каракас».

— Есть что-то новое?

— Он обещал мне подробно рассказать о том рейсе в Чоконту.

— Тогда до встречи!

В заднице так болело, что страшно было идти в туалет, а стоило сосредоточить на чем-либо взгляд, пол начинал качаться под ногами.

Силанпа спустился в кафетерий.

— Почи, у вас не найдется таблеточки алка-зельтцер подлечиться?

— Конечно, дон Виктор, а что с вами, головка бо-бо?

— Еще как бо-бо, Почи, а все потому, что к ней подвесили здоровенные, тяжеленные рога — можешь такое вообразить?

— Неужели?

— Не то чтобы это имело какое-то огромное значение, но голова болит!

— Подождите-ка секундочку! — Почи подошел к кухонной плите, зачерпнул что-то половником из кастрюли и налил в тарелку. — Сначала откушайте мясного бульончика, а потом примете алка-зельтцер. Отходняк сразу пройдет, сами увидите!

Силанпа написал еще две полицейские заметки по сообщениям телеграфного агентства Колпренса, сдал все три странички в номер и отправился ловить такси до Седьмой карреры.

Дома на автоответчике его ждали четыре сообщения от Моники. Силанпа нажал кнопку воспроизведения и сел на диван с открытой банкой «клаусена».

«Виктор, вчерашнее имеет свое объяснение. Позвонишь мне часов в двенадцать? Чао». Затем: «Двенадцать прошло, а ты не позвонил. Показываешь характер? Звонила в редакцию, сказали, тебя нет. Я буду в лаборатории до двух. Позвони мне. Нам есть о чем поговорить». Запись продолжала прокручиваться. «Уже пять минут третьего. Ухожу в консультацию на прием к Лорене. Буду дома примерно в половине четвертого. Надеюсь, ты со мной свяжешься. Приветик». И наконец: «Я дома. На автоответчике куча сообщений, но от тебя нет ни одного. Ты что же, так и не позвонишь мне? Буду сидеть дома и ждать твоего звонка. Хотелось бы увидеть тебя сегодня вечером и все обсудить. Я уже поняла, что у тебя есть характер. Чао».

Силанпа закурил и допил пиво из банки. Голос Моники все еще звучал у него в мозгу. Его глаза увлажнились при мысли, что он сам во всем виноват — всегда опаздывал, оставлял ее одну. Но звонить не хотелось: боялся, что в итоге завяжется многочасовой мелочный спор, который ни к чему не приведет, так лучше не начинать; молчание для него сейчас — самое верное оружие. Силанпа обернулся к муньеке — ее лицо показалось ему бледнее обычного. Он поднял ей челку, чтобы посмотреть в глаза, и сказал:

— Знаю-знаю, ты мне это уже говорила: я трус и засранец! — Потом посмотрел на часы и спустился на автостоянку перед домом.

Входную дверь бильярдной «Каракас», что на углу 57-й улицы, с одной стороны подпирал лоток с хотдогами, а с другой сигаретный. Силанпа поспешно проскользнул между ними.

— Опаздываете, сеньор журналист! — Эступиньян блеснул на него глазами сквозь конус света от лампы над бильярдным столом.

— Пробки повсюду… — пробормотал в свое оправдание Силанпа, протягивая руку Лотарио Абучихе. — Рад новой встрече!

— Я тоже. Эмир, то есть, вернее, детектив Эступиньян объяснил мне, кто вы оба есть на самом деле. Крутая у вас работенка, однако! Даже приходится пользоваться вымышленными именами, прямо, как Бэтман и Робин!

— Да, более или менее… — неопределенно промычал Эступиньян с другого края стола и обратился к Силанпе: — Сеньор журналист, кабальеро Абучиха ознакомился с вашими публикациями по делу убитого на Сисге, я посвятил его в суть происходящего, и потому он сейчас здесь, с нами. И это правильно, не так ли? Потому что в таких делах, как я уже ему объяснил, лучше оставаться на стороне закона.

— Я человек честный, сеньор журналист!

— Расскажите-ка нам все, как было.

— Ну, вы уже знаете, что я зарабатываю на жизнь, перевозя на заказ грузы на своей колымаге. Если вам потребуется отправить что-нибудь тяжелое в Нейву, Вильяо, Кукуту — обращайтесь к Лотарио. Надо доставить фрукты из Онды в Боготу — опять Лотарио. В остальное время стою на приколе на 58-ой возле перекрестка с Каракас в ожидании заказов на перевозку, скажем, мебели или, к примеру, почтовых посылок. Многие из тех, кто уже пользовался моими услугами, теперь обращаются только ко мне, будь то доставка домой из мебельного магазина нового приобретения или рейс до Палокемао, а то и вообще переезд на новую квартиру.

— Хорошо, друг Лотарио, давайте опустим эти подробности и расскажем сеньору журналисту об известных вам фактах, — попросил Эступиньян, намеливая кий.

Абучиха присел возле окна, закурил сигарету «насьональ» с фильтром, выпустил клуб дыма и после многозначительной паузы приступил к рассказу.

— Вечером десятого октября я, как обычно, находился на своем рабочем месте на пятьдесят восьмой в десяти метрах от пересечения с Каракас. Стою я, ем здоровенный апельсин и перекидываюсь анекдотами с другим водилой, Пуэрко Эспином, только у него «шевроле». Тут подходит к нам прилично одетая сеньора, отзывает меня в сторонку и культурно так интересуется: «Вы работаете за пределами Боготы?» Я говорю — конечно, где угодно и когда угодно, поскольку, да будет вам известно, сеньор газетный писатель и сеньор детектив, работа грузоперевозчика такая, что особо не закапризничаешь. Если ты везти не возьмешься, то возьмется другой, и в подтверждение моих слов, обратите внимание, пока я разговаривал с сеньорой, которая, кстати сказать, дамочка была вся из себя, Пуэрко Эспин изо всех сил вытягивал шею, чтобы разнюхать, не обломится ли и ему чего-нибудь. Я тогда еще подумал про себя, мол, этот проныра только прикидывается, что разглядывает попку у дамочки, поскольку ничего в этом нет странного и неестественного, а на самом деле подслушивает и дожидается момента, чтобы броситься к ней с воплями — я, я повезу! Нет, сеньор, сказал я себе, и принял предложение дамочки, даже не назначив цену, только спросил: «А когда ехать?» Она повернулась, бросила через плечо: «Работать будете сегодня ночью, поезжайте за мной!» — А сама села в «мицубиси» с частным номером, и мне пришлось следовать за ней до самой автостоянки «Унисентро». Больше я ее не видел, потому что, когда проезжал между рядами припаркованных автомобилей, появился незнакомый сеньор и, подняв руку, велел мне остановиться. Потом сказал, чтобы я отправлялся в Тунху, дал схему города и объяснил, как доехать до торгового центра. Там, мол, меня встретят на заправочной станции. Потом заявил дословно следующее: «Желаю удачи и доброго пути. И знайте, дело, которое вам поручается, не содержит ничего противозаконного или опасного, зато очень важное!» После этого вручил толстенький бумажный конверт со ста тысячами песо. У меня в горле пересохло, и чуть, извиняюсь, член не встал при виде такой уймы денег. И тогда сеньор сказал мне вот что: «По прибытии в Тунху вам вручат второй конвертик и груз. Поезжайте спокойно, там вас все объяснят!» Я домчался до места без единой остановки, всю дорогу думая о Лупе, девушке из бара «Лолита», от которой я тащусь. Приехал в Тунху в одиннадцать вечера, прикатил на указанную автостоянку — никто меня не встречает. Двигатель глушить не стал, подождал немного — по-прежнему никого. Вырубил движок. Ну ладно, думаю, раз они отвалили мне такую кучу денег, значит, им это надо. Рано или поздно кто-нибудь да объявится. Так и случилось; минут через пять кто-то тихонько стукнул по стеклу — я даже вздрогнул от неожиданности. Смотрю — пожилой сеньор, показывает мне на гараж и говорит: «Поставьте грузовичок вон туда». Ворота отворились, я загнал внутрь свою колымагу и вышел из кабины. Подошел старик и повел меня в магазинчик возле торгового центра, приговаривая, что я, мол, устал и, наверное, хочу подкрепиться, попить чего-нибудь, а еще лучше перекусить. Я только тогда сообразил, что за все время съел только тот здоровенный апельсин, и согласился. А когда мы вернулись в гараж, я совершенно обалдел, потому что моя машина стояла со снятым тентом. А сеньор и говорит: спокойно, мол, сейчас будем ее загружать. И еще добавил: «До самой Чоконты в кузове будет ехать парень и охранять груз». Я не удержался и переспросил: «До Чоконты?» — а сам подумал: почему они не наняли кого-нибудь из местных перевозчиков? Но тут же вспомнил про конверт и ляжки Лупе, член у меня опять начал подниматься, и я стал на все согласный. Мне дали еще денег, целых пятьдесят тысяч, объяснили, как проехать на зернохранилище, куда вы уже и сами наведались, и тронулся в путь. Когда прибыл на место, все повторилось: загнал машину в гараж, мне велели вылезти, угостили кофе с могольей чичарроной и с благодарностью вручили последний конвертик. И чао, на этом точка, потому что после этого я сразу завалился в «Лолиту» к Лупе, а что там было, я уж вам не расскажу!

— При встрече вы узнали бы тех людей? — Силанпа закурил сигарету и приготовил свой блокнот.

— Да, уж сеньору точно, а еще того, что в Тунхе, и того, что в Чоконте.

— Какого цвета был «мицубиси» сеньоры?

— Ну, такой синенький.

— Синий или голубой?

— Голубой.

— Темно-голубой или светло-голубой?

— Темно-голубой.

— Случайно не обратили внимания на номер?

— Нет.

— Не заметили во внешнем виде машины каких-нибудь особенностей типа переводных картинок, украшений, подвесок, широких покрышек и тому подобного?

— Что-то не припоминаю.

— Во что была одета сеньора?

— В юбку и жакет от портного. Подробности можно узнать у Пуэрко Эспина, он ее сфотографировал сверху донизу, а лучше всего где-то посредине.

— А как были одеты остальные?

— Да кто в чем, ничего особенного.

— Сеньора — блондинка, брюнетка, шатенка?

— Блондинка.

— Глаза голубые, зеленые, черные?

— Серые.

— Светло-серые или темно-серые?

— Темно-серые.

— Какого роста?

— Повыше меня, а мой рост метр шестьдесят восемь.

— Возраст?

— Маскировка хорошая, но, вероятно, сорок с хвостиком.

— Цвет кожи?

— Белый.

— Откуда она родом, по вашему мнению, — Богота, Бойяка, Медельин, побережье, Льяно?

— Из Боготы.

— Как выглядел мужчина в Тунхе?

— Высокий, усы, лет пятьдесят, одет в голубые джинсы и темно-синий суконный пиджак. Вроде бы тоже из Боготы.

Абучиха вдруг поднялся со скамьи, подбоченился и уставился на них подозрительным взглядом.

— А вы, случайно, не из ЦРУ?

— Не-е-ет! — хором протянули оба.

— А, ну хорошо. Тогда можем продолжать.

— Вы бы смогли найти тот гараж в Тунхе?

— Наверное, да, но точно ответить затрудняюсь — гаражей было несколько — и все одинаковые, частные.

— У меня больше вопросов нет, — сказал Силанпа. — Эступиньян, вы хотите что-то спросить?

— Всего лишь уточнить две детали. Сидя в грузовике, вы не почувствовали что-то необычное или непонятное? К примеру, запах тухлятины или формалина?

— Нет. Если и был запах, то скорее напоминал хлебный. Помню, я еще подумал, не для того же они заставили меня провести всю ночь в дороге, чтобы перевезти два центнера могольяс!

— Почему именно два центнера?

— Уж свою-то колымагу я хорошо знаю, детектив! По тому, насколько тяжело идет машина, могу точно определить вес груза.

— И вторая деталь: вам не удалось увидеть в лицо человека, который сопровождал груз в кузове?

— Нет. И даже не заметил, что он там.

— Спасибо, это все.

Эступиньян повернулся к ним спиной и с многозначительным видом шагнул к окну. Потом резко обернулся, поднял вверх указательный палец и громко произнес:

— Над головами этих злодеев висит демосфенов меч!

— Вы хотите сказать, дамоклов меч? — поправил его Силанпа.

— A-а, какая разница, хефе? В те времена все носили с собой холодное оружие!

12

— Дядя! — Дочь и сын Баррагана с радостными криками бросились навстречу Эскилаче и повисли у него на руках. — Что ты нам принес?

— Как всегда, мою к вам любовь, детки, а еще вот вкусненького! — Он протянул им пакетик с конфетами «coffee delihgt». — Только уговор: до обеда ни-ни, а то аппетит испортите!

Каталина, жена Баррагана, готовила на кухне макароны с мясом в винном соусе и, не снимая фартука, вышла к двери поприветствовать дядю.

— Какая приятная домашняя атмосфера, Ката! Нет ничего лучшего в жизни, чем семейный очаг! — провозгласил советник. — Скажи мне, где твой придурочный муж?

— Сейчас спустится, Марко! — Она подошла к проему в стене, откуда начиналась лестница на второй этаж дома. — Эмилио! Марко Тулио приехал! У него дел невпроворот, даже дома из кабинета не вылезает, — пояснила она дяде.

На лестнице появился Барраган. На нем были белые спортивные штаны и фирменная рубашка «лакосте» с длинными рукавами.

— Как поживаешь, Марко Тулио? Рад тебя видеть.

— Вот, держи сигары. Дал слово — все равно, что в долг взял. — Он положил на стол коробку «монтекристо № 5».

— А долг платежом красен, — подхватил Эмилио, раскупоривая бутылку «Касильеро».

За обедом обсудили возможные варианты завершения теленовеллы и послушали, что рассказывают дети про школу.

— Дядя, а на верхней губе учительницы французского растут усы, а еще она мне сказала, если я и дальше буду получать хорошие отметки по контрольным, меня вместе с пятым классом пошлют в Париж!

— Ты обязательно должен поехать в Париж, Хуанчито, а для этого нужно упорно учиться. Ваши мама и папа многим жертвуют ради того, чтобы вы имели все самое лучшее.

После обеда мужчины уединились в кабинете Баррагана.

— Хорошенько намотай на ус то, что я тебе сейчас скажу, Эмилио. Ни мы, ни Перейра Антунес не имеем к этому трупу никакого отношения. Ты, вероятно, еще в состоянии вспомнить, что ты и я лично присутствовали на похоронах Перейры две недели назад.

— Ну, конечно, конечно, Марко Тулио… Только, не знаю, эти фотографии в «Эль-Обсервадоре»… Не знаю почему, но те фотографии посаженного на кол…

— Ну подумай сам, кому придет в голову творить подобное с Перейрой Антунесом? Сосредоточься на своей работе. Как движется подготовка документов на передачу земли?

— Я как раз хотел поговорить с тобой об этом. В тех бумагах, что я получил, и в описи имущества, которую ты мне переслал, не содержится никакого упоминания об этих четырехстах гектарах.

— Что?! — Сигара выпала из пальцев Эскилаче на ковер.

— Что слышал! Никакого упоминания. Этот земельный участок в описи имущества не значится.

— Не может такого быть, Эмилио, проверь по нумерации страниц, может, один лист отсутствует?

— Уже проверил, все в полном порядке, и среди недвижимости, описанной адвокатами, не числится ни пяди земли!

— Эмилио, четыреста гектаров не могут в одночасье исчезнуть с лица земли, а тем более вместе с теми полоумными, которые на них обосновались!

— Перейра Антунес и сам был натуристом. Марко Тулио, потому и предоставил «Детям Солнца» право пользования своей землей. Черт его знает! Надо докапываться, в чем тут дело.

— Но мы не могли ошибиться! По последнему кадастру владельцем является он!

— Марко Тулио, ты, вероятно, в курсе, что за этими землями охотится Варгас Викунья?

— В курсе с твоих же слов. Он мне ничего не говорил. — Грызя ноготь, Эскилаче с ненавистью вспомнил голос доктора в телефонной трубке во время их последнего разговора. — Да, вполне возможно, это его происки! А от «Детей Солнца» ничего пока не слыхать?

— Нет, с ними еще не контачили, но на следующей неделе мы могли бы вызвать в суд их менеджера.

— Кто такой?

— Женщина, некая Сусан Кавьедес.

— Мы должны разыскать документы на те земли, Эмилио! У «Гран Капитала» уже есть проект застройки в районе озера — сорок пять коттеджей, поле для гольфа, воднолыжная станция, охотничьи угодья! Я не могу их кинуть, и потерять поддержку в муниципальном совете! Уж не стану расстраивать тебя подробностями…

— Ты что, уже пообещал им?

— Я тебе все объяснил в своем письме от первого октября, но ты ведь даже не читал его, раздолбай ты этакий? — прорычал, повышая голос, Эскилаче.

— Успокойся, Марко Тулио! Всему свое время, не будем седлать несуществующего коня.

— Да конь уже под седлом, Эмилито, а ты мне теперь талдычишь, что его не существует!

— О чем ты говоришь?

— Я говорю тебе о том, что мою выборную кампанию в прошлом году финансировал «Гран Капитал», и если мы не заполучим те земли, они отрежут у нас сам знаешь что, приготовят из них фарш и скормят нам же в виде рубленого бифштекса!

— Но… А как же Варгас Викунья? Я думал, ты с этими землями работаешь на него?

— Я должен «Гран Капиталу», а не Варгасу Викунье! И вообще не чеши попусту языком, я с Варгасом Викуньей не работаю уже много лет!

— А он об этом знает?

— Слушай, ты, наш разговор происходит у тебя дома, после семейного воскресного обеда! Учти, если хоть одно слово просочится за эти стены, с твоей карьерой покончено, понятно?

— Не надо мне угрожать, Марко Тулио! Мы с тобой плывем в одной лодке! Просто Варгас Викунья названивает мне по тому же поводу, и естественно, я хочу знать…

— Эмилито, ты должен заняться поисками документов на землевладение! Я не знаю где, ты у нас адвокат, тебе и карты в руки! Мы их найдем и зарегистрируем участок в окружном кадастре как часть земельного фонда, а затем передадим в пользование «Гран Капиталу»! Теперь все понятно?

— Ничего не могу обещать. Если Варгас Викунья уже запустил туда свою лапу, пиши пропало.

— А если им владеют «Дети Солнца»?

— В таком случае, надеюсь, будет полегче, хотя их я вообще не знаю.

— С ними тоже надо держать ухо востро. Они, конечно, ненормальные, раз ходят голышом, как пещерные люди, но вовсе не идиоты.

— А что нам делать с остальной недвижимостью Перейры Антунеса?

— Ну, с этим просто. Раз нет наследников, никто не сможет нам помешать распорядиться по-своему. Но это все мелочи, Эмилито, нам нужны те четыреста гектаров, дорогой ты мой, вот что сейчас самое важное!

Около шести вечера Эскилаче уехал домой, и хозяин дома поднялся наверх, чтобы переодеться. У себя в кабинете Барраган снял телефонную трубку, набрал номер и негромко переговорил с кем-то. Некоторое время спустя он спустился, одетый в блейзер темно-синего цвета; из нагрудного кармана торчал бордовый носовой платок.

— Уходишь? — спросила Каталина, беря на руки маленькую Кату.

— Поеду в Кантри-клуб выпить чего-нибудь, любовь моя, но сначала заскочу ненадолго в контору — Марко Тулио попросил меня проверить кое-какие документы.

— Только не задерживайся слишком долго, дети захотят сказать тебе спокойной ночи перед сном.

— Не беспокойся.

Барраган вышел, оставив после себя ароматное облако парфюма.

Он перехватил Нанси у двери в контору. После первой встречи они обедали вместе почти каждый день. Эмилио рассказал ей, что занимается сейчас очень запутанной коммерческой сделкой. Они сели в машину и поехали в северном направлении.

— Доктор, я все-таки не понимаю, — пролепетала Нанси, слегка ошеломленная тем, что проводит воскресный вечер со своим хефе, — почему вы привезли меня именно сюда, чтобы поговорить о работе?

Свет в зале был приглушен, в центре под медленную музыку танцевали пары.

— За мной наблюдают, Нанси! И боюсь, подслушивают тоже. Я был просто вынужден отвезти вас туда, где нет спрятанных микрофонов.

— Но… — Нанси стало страшно. — Кому понадобилось следить за вами?

— Мафии, Нанси, мафии! Я ведь адвокат, как вы знаете, а значит, приходится заниматься разными делами… Должен вам признаться, я никому не доверяю!

— А какое отношение ко всему этому имею я?

— Только вы, Нанси, способны помочь мне!

— Но… каким образом?

— Вообще-то я не вправе впутывать вас, а потому не стану посвящать во все подробности. Только знайте, вы оказываете неоценимую услугу родине уже тем, что находитесь сейчас здесь, со мной!

Танцующие пары начали целоваться. Нанси почувствовала тревогу.

— Вот тот мужчина, — Барраган украдкой показал на толстяка в желтом галстуке, — работает на ЦРУ. Мне только что сообщили об этом, когда я отлучался в туалет. Больше я вам сказать не могу.

— Неужели все так опасно?

— Вы даже представить себе не можете! — Он щелкнул пальцами, подзывая официанта. — Еще два «куба-либре».

— Доктор, я ведь говорила вам, что не пью!

— Поступайте как велено, Нанси, дело зашло слишком далеко!

— Просто у меня уже голова кружится.

— В данный момент это не важно. Сосредоточьтесь на мыслях о своей стране, о демократии, о президенте! Вот что сейчас поставлено на карту!

— Этот сеньор из ЦРУ?

— Тс-с-с, стоит им засечь нас, они тут же начнут подслушивать!

— Но кто они?

— Русские, Нанси! И больше не задавайте мне вопросов ради собственной безопасности!

С каждым новым словом Барраган все ближе наклонялся к уху девушки. Ее окутывал аромат «обсешн» от Келвина Кляйна. Наконец Нанси почувствовала прикосновение его руки.

— Доктор, что вы делаете?

— Веду игру, Нанси, иначе они нас заподозрят!

— Мне страшно!

Барраган сжал в своих пальцах ее руку.

— Не бойтесь, я с вами, а тот официант мой агент! В случае необходимости он применит оружие!

— А мы не можем уйти отсюда?

— Нет, я должен дождаться, когда со мной выйдут на связь!

— Но вы же говорили, что тот сеньор в галстуке уже вышел с вами на связь!

— Он только передал мне шифровку, но не сам шифр! Нанси, лучше не задавайте столько вопросов, иначе я не смогу гарантировать вашу безопасность!

Рука Баррагана начала сдвигать подол ее юбки.

— Это может показаться вам необычным, но так надо.

Его указательный палец протиснулся в укромный уголок между ног Нанси и полез было еще глубже…

— Доктор!

Нанси отстранилась.

— Внимание, русский! — сдавленным голосом произнес Барраган. — Там, возле туалета!

— Вон тот?

— Да, не смотрите на него!

— Но это же негр!

— Негр, а работает на русских! Один раз мне уже довелось с ним сразиться.

— Так он вас знает?

— Ждите меня здесь!

Барраган встал, подошел к барной стойке, обмолвился несколькими словами с барменом, потом вернулся и наклонился к самому уху Нанси.

— Выход заблокирован русскими! Мой агент спрячет нас в конспиративном помещении. Идите за мной!

Они вышли к широкой лестнице и поднялись в небольшую комнатку. Барраган закрыл за собой дверь и запер на ключ.

— Придется переждать здесь. Мой агент подаст знак, что на горизонте все чисто.

— Доктор, я даже не успела захватить из конторы документы для работы…

— Не переживайте из-за этого, Нанси, документы всего лишь предлог, чтобы вызвать вас — как я уже говорил, нельзя доверять никому! Вы пока проходите, располагайтесь, а я отлучусь ненадолго. Если не вернусь через двадцать минут, звоните в контрразведку!

Барраган ушел. Нанси присела на диван винного цвета и стала разглядывать тусклую лампу, абстрактные картины на стенах, белый коврик, прожженный в нескольких местах сигаретами…

Барраган вернулся очень скоро и принес с собой два «куба-либре».

— Агент сообщил, что уходить еще рано, велел ждать условного сигнала. Зато ему удалось снабдить нас вот этим.

— А ждать долго, как вы думаете?

— Понятия не имею, но полагаю, до сигнала безопаснее оставаться здесь. Будьте здоровы!

Нанси отпила глоточек, и голова у нее пошла кругом. Поцелуй Баррагана доставил ей удовольствие, она позволила ему взять себя на руки и отнести на диван. Через несколько мгновений Нанси уже лежала раздетая, одна нога на спинке дивана, другая — на плече хефе.

13

Моя история продолжается, сеньоры, в самую цветущую пору юношества, наступающую после исполнения шестнадцати лет — возраста превращения подростка в мужчину, а следовательно, в силу естественных и понятных причин, обращения им все более пристального внимания на прекрасных конгенерических особей — женщин. Не стану вдаваться в излишние подробности, поскольку место здесь для них не подходящее, да и собрались мы по другому поводу. Добавлю только, что шестнадцать лет — возраст сомнений и душевного непокоя. Отсюда важное значение женщины для юноши, обделенного жизненным опытом, особенно если ему, как и вашему покорному слуге, пришлось примерить на себя штаны единственного мужчины в доме гораздо раньше, чем он получил право называться таковым, в силу нужды и известных обстоятельств моей незамужней тети и святой бабули. Их крошечная кондитерская давала нам троим возможность жить вполне достойно, спору нет, но близость к сладкому подтачивала мою твердость духа, и со временем я все чаще запускал палец в подошедшее тесто или свеже-сваренный крем, не ведая при этом, что творю. Как правило, подростка не заботит собственное обжорство, поскольку ему присуще расти вверх. Однако, что касается вашего покорного слуги, то в шестнадцать лет я уже вытянулся на всю вышину, какая мне отпущена до конца жизни. А потому добавочные дебетовые начисления сладкого начали накапливаться и повисать в приходной части баланса моего живота, цепляться в бока, как клещи. Шестнадцать лет — трудный возраст, когда вожделеешь недоступного, и тут я попрошу многоуважаемых дам закрыть ладонями уши, так как должен признаться, что это недоступное есть женское тело (кое, кстати сказать, является предметом гордости моих земляков и многочисленных комментариев за границей). До девушек, бывало, внушала мне моя бабушка, нельзя касаться не то что руками, но лепесточком розы, и эти слова точно кинжалом резали слух подростка, которому в пылу юношеской страсти могли привидеться женские ножки даже в отсутствие таковых. В итоге — здесь я призываю достопочтенных дам по правде закрыть ладонями уши — указанный подросток очутился в школе, где многие и многие поколения мужчин получили свое базовое половое образование — в доме терпимости. На этих ранних своднических уроках я впервые и на всю оставшуюся жизнь усвоил, что значит быть толстым. Поначалу все было вполне безобидно. «Эй, толстячок, пивком не угостите?» — восклицали лукавые жрицы любви, и это обращение я воспринимал, как пиджак с чужого плеча, будто оно адресовалось вроде бы не совсем ко мне. Между тем снежный ком продолжал расти, с легких женских рук прозвище «толстячок» очень быстро вошло в словарный обиход моих друзей, соседских ребят, а там мало-помалу с ним свыкся и я сам. Я недаром останавливаюсь на данном жизненном этапе, ставшем переломным в моей судьбе, поскольку именно тогда необходимо производить естественные телодвижения, как-то: бегать, танцевать на всевозможных празднествах, гонять с мальчишками футбольный мяч по баскетбольной площадке — начала становиться для меня утомительной. Я прилагал усилия, чтобы быстрее перебирать ногами, но всегда наступало мгновение, когда воздух у меня в груди делался, словно каменный, и внутренний голос нашептывал на ухо: сбавь обороты, остановись, ты ведь толстяк! Вот тогда я возненавидел сладкое! Я объявил войну белым наркотическим кристаллам и тысячу раз поклялся бежать от них, как от чумы или холеры! Но вечерами приходил домой, и моя добрая тетушка говорила мне с душевной теплотой и лаской в голосе: «Арис, мальчик мой, ты совсем забегался, даже вспотел, дай-ка я положу тебе на тарелочку вкусненького!» Я только отрицательно мотал головой, так как стоило мне открыть рот, прозвучало бы «да!», что соответствовало истине. А мудрая тетушка, умевшая угадывать самые сокровенные мысли своего племянника, заботливо касалась рукой моего лба и приносила тарелочку с вкусненьким, и меня охватывало смешанное чувство домашнего уюта, любви, благодарности и — как обычно — отчаяния. Это повторялось раз от разу, а я смотрелся в зеркало и не узнавал себя, потому что передо мной стоял все тот же «толстячок», над которым подтрунивали насмешницы, пардон, из дома терпимости, и мне не хотелось верить своим глазам — это не я, говорил я себе, а настоящий я прячется где-то внутри того, что это кривое зеркало выдает за меня. И я старался отыскать настоящего себя в зеркале, хотя бы определить его очертания, для чего втягивал пухлый живот, закусывая от усердия губу, поворачивался в разные стороны и выпячивал грудь, но ничего не помогало, мне не удавалось разглядеть истинного себя ни с какого боку, а отражение неизменно оставалось тем же самым — неуклюжий, жирный увалень, над которым потешаются друзья, тот самый, что пыхтит от одышки, карабкаясь в гору во время охоты с камнями на армадила, слишком быстро устает, чтобы бегать по ночным улицам с другими ребятами, и вызывает улыбку у продажных девок…

14

Женщина торопливо подошла к стоянке такси. Неподалеку выстроилась в очередь вереница машин. К женщине подкатил желтый «додж-дарт», и водитель, следуя ее указанию, довез пассажирку до кинотеатра «Астор-пласа». Там сегодня показывали «Телохранителя» с Кевином Костнером. Приготовив двухтысячепесовую купюру, женщина приблизилась к кассе, купила билет и скрылась в дверях кинотеатра. В зале она устроилась в уголке ложи бенуара, куда обычно никто из зрителей не садится, если есть другие свободные места. Едва в зале погасили свет, к женщине подсел мужчина.

— Кто-нибудь видел, как ты уходила с работы?

— Нет, не думаю.

— Ладно, пошли отсюда!

— Да, жду тебя в четырнадцатом!

Эта цифра означала комнату номер 14 в мотеле «Билир-рубина», что за поворотом между Каракас и Тринадцатой.

Женщина приехала первой. Зашла в ванную, сходила на унитаз по-маленькому, затем встала перед зеркалом, подняла подол юбки и, поворачиваясь в разные стороны, принялась критически себя рассматривать. Покусала губы, чтобы выглядеть более сексуальной, несколько раз шлепнула себя по ягодицам, после чего снова натянула трусы. Кажется, все в порядке. Она прошла в комнату, разделась, обнажив красивые ноги и обвислую грудь, и к тому времени как прибыл мужчина, уже ждала его голая в постели. Тот, не теряя времени, присоединился к ней, начались ласки, потом стенания. Именно тогда в дверях появился Силанпа, стреляя вспышками своего «никкормата».

— Полиция, всем оставаться на местах!

Будто ударом тока, двоих в постели отбросило в разные стороны.

— Хосе Луис, сделай что-нибудь, не будь таким размазней! — закричала женщина, но мужчина только закрыл лицо одеялом. По шевелению плеч и складок материи угадывалось, что он плакал.

— Сучий сын! — снова закричала женщина, обращаясь уже к Силанпе. — Вы же людям жизнь ломаете, не понимаете, что ли?

Они встретились глазами. Силанпа разглядел косметику у нее на щеках, волосы, стянутые в хвост на затылке, серебряный браслет на запястье. Женщина показалась ему очень привлекательной своими беспомощными попытками закутать в простыню нагое, покрытое испариной тело. Лицо ее выражало мольбу. Силанпа подошел к столу и написал на бумажке номер телефона.

— Позвоните мне, обсудим! — С этими словами он вышел из комнаты, ненавидя обоих за измену, боль которой испытал и сам, и одновременно жалея несчастную парочку, вынужденную прятаться в дешевых мотелях ради нескольких быстротечных минут торопливой любви.

Ему подумалось, что пора уже перестать принимать заказы на частный сыск. Силанпа попытался вообразить, что бы он чувствовал, если бы ему принесли фотографии Моники. Есть что-то мазохистское в лицезрении любимой женщины в чужих руках, соприкосновения ее тела с телом другого мужчины. Он открыл фотокамеру, вынул кассету и швырнул под колеса мчащихся по улице автомобиль. Через несколько он уже парковал свой «Рено-6» на стоянке санатория в Чие.

Гусман выглядел неплохо. Силанпа вручил ему пакетик ачирас, в подробностях пересказал беседу с Абучихой и описал то, что видел на территории турецкой бани.

— Я, со своей стороны, думал об этом деле, Виктор, вертел его так и сяк, и вот что мне пришло в голову. Подобных ужасов у нас в стране пока не наблюдалось, так ведь? То есть я хочу сказать: те наши соотечественники, для кого убийства превратились в повседневное занятие, конечно, садисты, но даже они никогда не совершат подобного зверства. Поэтому мне кажется, что есть в этом определенный смысл и… не знаю, не знаю почему, но мне чудится в этом что-то вроде ритуала, призванного передать какое-то послание, может быть, даже определенному адресату, как бы на языке, понятном только в узком кругу… И еще: жестокость может выражаться в разных формах, но идея посадить человека на кол свидетельствует об известной изощренности ее авторов… Впрочем, возможно, я ошибаюсь:

— Но то, что у нас такого еще не было — сущая правда!

— Вот я и говорю. Покопайтесь-ка в архивах, почитайте историческую литературу на эту тему, узнайте — кто и за что сажал людей на кол?

Силанпа поделился тем, что почерпнул в энциклопедии, и Гусман взял это себе на заметку. Потом посмотрел в глаза Силанпе.

— Чувствую, вы хотите рассказать мне еще о чем-то, — произнес он.

— Нет, больше пока ничего не добыл.

— Я имею в виду лично вас. Что-то случилось?

Силанпа поднял глаза к потолку, будто выискивая на нем невидимое пятно или трещинку…

— Да, Моника…

— О господи!

— Она изменяет мне с Оскаром, своим прежним любовником — помните, я рассказывал?

— Я предполагал, что произойдет нечто подобное… А вы уверены?

— Я их застал.

Гусман почесал обе щеки.

— Что, сильно гложет?

— Чувствую себя в полном дерьме, но стараюсь не думать.

— Между вами что-то произошло накануне?

— Да так, фигня. В общем, я ее продинамил пару раз из-за работы.

— Это уже не фигня! Это самое большое зло, какое можно причинить женщине! Вы с ней говорили?

— Не могу заставить себя встретиться с ней, боюсь услышать правду.

— Если такая женщина, как Моника, поступает подобным образом, значит, что-то нарушилось у нее внутри. Подломилась какая-то опора.

Силанпа молча смотрел на него, и Гусман продолжил:

— Любовь похожа на пьянку. Пока длится возлияние, душа поет от счастья. Но рано или поздно веселье заканчивается, а наутро с похмелья так болит голова, что часто зарекаются брать в рот спиртное. Вы все еще любите ее?

— Да.

— А она вас?

— Кажется, она чувствует себя виноватой, во всяком случае, такой я ее еще не знал. — Силанпа провел рукой по волосам. — Не соображу, как поступить, я в полной растерянности, боюсь, если встречусь с ней, только насыплю соли на рану, и больше вообще никогда ее не увижу!

— А вы не бойтесь! Вы, Виктор, человек начитанный, и знаете, что жизнь начинается лишь после того, как постигнешь истину.

— Не хочу постигать истину, предпочитаю жить иллюзиями! — ответил Силанпа.

— Мы говорим о женщине из плоти и крови, приятель! Если вы ее любите, идите к ней, простите ей все и молите, чтоб она простила вас. Помните, время летит стремительно. Берегите в себе все лучшее, что подарила вам жизнь. А если не любите ее, забудьте о ней!

— Я ее не понимаю. Не знаю, чего она хочет.

— Иное дело, если она вас разлюбила. В таком случае вам остается напиться, разрыдаться, разориться, рвать и метать, разбить вдребезги пару стаканов! Убейте Моби Дика и отпразднуйте это событие, распив бутылку пиратского виски «Олдпарр»! Вот и все! Мужчина, затеявший воевать против женщины, обречен на поражение. Даже Наполеон, покоривший пол-Европы, произнес однажды мудрые слова: «Только в сражениях с женщинами победа достигается бегством»!

— Мне не нужна победа!

— Сосредоточьтесь на чем-нибудь еще, займите свой мозг каким-то делом, — настаивал Гусман. — Трудность в том, что любовь — такая же дурная привычка, как пристрастие к азартным играм, порок, не имеющий материального воплощения, а значит, нечего удалять из организма, чтобы излечиться.

Распаляясь, Гусман все больше повышал голос, пока дверь в палату вдруг не отворилась. Вошла медсестра, неся на блюдечке таблетки. Силанпа понял, что ему пора.

На обратном пути он размышлял над словами Гусмана. Конечно, со стороны все ясно и легко, когда не чувствуешь постоянной боли, засевшей в кишках раскаленной занозой. «Я абсолютно трезв», — вспомнил Силанпа и остановился возле магазинчика, где выпил одну за другой три копы агуардьенте. Слишком уж ополчилась против него действительность в последнее время, чтобы не пожелать изменить ее. Да только это безнадежно, сказал он себе, в задумчивости сидя над своим «ундервудом»: действительность — единственное, от чего не спрятаться и не убежать. Она всегда нас найдет и настигнет.

Войдя в квартиру, Силанпа увидел на полу письмо, которого днем не было. На конверте стояло его имя, а сверху логотип: «Турецкие бани „Земной рай“. Внутри он нашел лист бумаги с условиями вступления: заполнить анкету, приложить фотографии и выслать чек на двадцать тысяч песо. В случае одобрения его кандидатуры Силанпе предоставляется право однократного посещения „Земного рая“ и пользования всеми услугами в счет вступительного взноса. Лишь после этого ему вручат карточку постоянного члена натуристского клуба. Примечание гласило, что в одиночку приходить бесполезно и даже неэтично. „Земной рай“ по своим философским принципам в отношениях человека с природой опирается прежде всего на общепринятые моральные устои, а потому посетители допускаются исключительно парами».

Силанпа сунул листок в свой чемоданчик и нажал на кнопку автоответчика. «Силанпа, это Моника. Неужели все так серьезно? Уже девять вечера, а я, как дура, сижу у телефона и жду твоего звонка!»

Он проглотил комок в горле, вытер повлажневшие глаза и стал слушать дальше. «Говорит Эмир Эступиньян. Докладываю: Лотарио Абучиха готов ехать в воскресенье в Тинху на поиски известного гаража. Конец связи».

Силанпа почувствовал на себе укоряющий взгляд муньеки.

— Да, я по дороге выпил немного, — виновато произнес он и соврал: — Только две стопочки, клянусь!

На кухне он открыл дверь холодильника и тут же захлопнул: ничего съестного там не было. Что же делать? Звонить Монике не хотелось. Идти в кино не хотелось. Мысль возникла сама собой из ничего: Кика! И Силанпа помчался с визжанием покрышек на поворотах, проскакивая перекрестки на красный свет.

Ощущая животом и грудью влажное тело Кики, он вошел в ее плоть с блаженным чувством, будто очутился в храме, устроенном в парилке. И все-таки, сколько же ей лет?

— В зависимости оттого, кто вы такой: если полицейский, то двадцать, если клиент — шестнадцать. Что вам больше нравится?

— То, что на самом деле.

— Этого я и сама не знаю.

Ему пришлось наобещать Кике с три короба, чтобы уговорить сопровождать его, и в итоге она согласилась. Сначала повез угощать гамбургером в ресторан на углу 84-ой и 15-ой, а затем ей приспичило ехать в «Саломе» танцевать сальсу.

— Вы сами сказали — все, что захочу!

— Ладно, поехали!

Они пили пиво и танцевали, затесавшись в толпу влюбленных парочек. Возможно, Моника тоже приходила сюда с Оскаром, как раньше с Силанпой. Не исключено, что они и сегодня здесь были и ушли совсем недавно, устав танцевать, и теперь сидели, погасив свет, и тихонько разговаривали — наверное, о нем, о Силанпе, о времени, потерянном для них по его вине. Примерно в четыре утра Кика начала зевать, и Силанпа пошел расплачиваться.

— Куда теперь? — поинтересовалась она.

— Ко мне домой, нам надо выспаться.

— Ха-ха, выспаться! Больше всего вам сейчас надо поставить меня на четвереньки! Ах ты, поросенок! — игриво добавила Кика, клюнув его губами в глаз. — Уж я-то знаю вас, мужиков!

Силанпа молча взял ее под руку и отвел к машине. Ему вдруг сделалось грустно оттого, что такая молодая девушка, совсем девчонка, уже привыкла во всем видеть ложь и обман.

У него дома Кика первым делом выдвинула все ящики, открыла дверцы шкафов, кладовки, холодильника; включила и выключила телевизор, разузнала у Силанпы про муньеку и велела снять с нее вуаль, включила радио и некоторое время слушала музыку, перескакивая с одной станции на другую; налила себе в стакан кока-колы, но, не притронувшись к ней, тут же открыла банку с оливками и попросила виски. Потом направилась в ванную, спросив у Силанпы разрешения принять душ, и наконец, оставшись в одних трусиках, упала на кровать со слипающимися от усталости глазами.

— Завтра тебя ждет сюрприз, — пообещал ей Силанпа.

— Какой?

— Повезу тебя в одно очень любопытное место!

— Куда?

— Недалеко от Боготы, завтра узнаешь!

На загородное шоссе они выехали уже ближе к полудню. Кика напевала вместе с радио и заставляла Силанпу останавливаться возле каждого очередного лотка на дороге, чтобы купить фрукты, меренгаду, клубнику со сливками… Силанпа молча наблюдал за ней с некоторой завистью; наконец не удержался и спросил:

— У тебя когда-нибудь было по-настоящему плохо на душе?

— Да, когда убили брата, — ответила она с набитым клубникой ртом. — Он был на два года старше меня. Ему всадили три пули в Сьюдад-Боливаре.

— Как это случилось?

— Лучше не спрашивайте, не люблю говорить об этом.

Они поплутали недолго, пока Силанпа не заметил издалека сосновый частокол. Кика засмеялась, прочитав на вывеске: «Земной рай».

— Кика, у меня к тебе просьба, не распускай здесь язык, разговаривай только со мной, я потом все объясню.

Дверь открыл довольно неприветливый мужчина. Силанпа протянул ему конверт с приглашением, и тот окинул его изучающим взглядом.

— Пройдите в кабинет.

Они вошли.

— Позвольте узнать, для чего вы хотите вступить в клуб?

— Мы устали от городской суеты, от лицемерия и ханжества. Захотелось сменить обстановку, вот мы и решили приобщиться к философии натуризма.

— Прекрасно, прекрасно… Проходите в парную, раздевалка находится вон там.

У Кики широко раскрылись глаза. Ей предстояло раздеться догола и присоединиться к мужчинам и женщинам, которые, также нагишом, расположились в нескольких комнатах, беседовали, читали газеты! Это ее рассмешило.

— Пошли в парную!

В первые минуты Кика покашливала, но по мере того как от жары стали раскрываться поры, мышцы приятно расслабились, ей начало нравиться.

— Здорово, и кафель такой красивый!

Сауна оказалась менее приятной: тусклое освещение, деревянные скамьи, сухой горячий воздух, обжигающий кожу, и густой, дурманящий эвкалиптовый аромат. Через несколько минут Кика уже обливалась пóтом.

— А теперь — под ледяной душ!

Силанпа изучал посетителей: дряблые животы, волосатые спины, огромные и плоские женские груди, возлежащие поверх жировых складок на месте исчезнувших с годами талий, изредка на глаза попадается молодое тело… Он узнал навес, на который залезал с помощью Эступиньяна, двор под ним, однако ничто происходящее здесь не вызывало у него подозрений. Неужели выбранная им тропа ведет в тупик?

Силанпа решил пройтись по территории, пересек двор и открыл дверь с надписью «Служебное помещение». Он миновал коридор, спустился по лестнице, оставил позади какой-то офис, где несколько человек о чем-то горячо спорили. Еще одна лестница привела в вестибюль, и Силанпа в нерешительности остановился, не зная, куда двинуться дальше, как вдруг услышал чьи-то приближающиеся шаги. Он стал озираться, подыскивая, где бы спрятаться. Единственный выход вел в гараж. Силанпа выбежал через него и тут же широко раскрыл глаза: за деревянной перегородкой стоял «мицубиси» цвета голубой «металлик». Он запомнил номер и пошел обратно к Кике; поднялся по обеим лестницам и уже проходил по коридору, когда кто-то остановил его, положив руку на плечо.

— Сеньор что-то ищет?

— Да, туалет.

Мужчина отворил дверь и жестом пригласил выйти во двор.

— Вон там, напротив.

— Спасибо!

Силанпа принялся высматривать женщину с внешностью, совпадающей с описанием Абучихи: белокурая, с серыми глазами. Возможно, состоит в здешней администрации.

Кика потела в турецкой парной, болтала с пожилым сеньором и, судя по всему, наслаждалась жизнью.

— Вот, познакомьтесь, дон Альберто!

— Очень приятно, — буркнул Силанпа.

— Радостно лицезреть поклонников натуризма среди молодежи! Это как… возрождение жизни, сказал бы Данте!

— А вы давно увлекаетесь натуризмом?

— С шестнадцати лет, представьте себе! В те времена нас называли дегенератами, у которых только и на уме, что выставлять напоказ свой срам! Лицемеры! Как будто половые органы — единственный атрибут наготы! Потом мы создали этот клуб, основали ассоциацию, хотя, поверьте, мы можем чувствовать себя в безопасности лишь благодаря жестким мерам предосторожности.

— А в каком году построили этот клуб?

— В семьдесят первом — даже не верится, сколько времени прошло!

Силанпа продолжал посматривать в окно, как вдруг отворилась дверь в один из смежных залов, и в парную вошла женщина с яркой внешностью, подходящей под описание Абучихи. Внимание Силанпы привлекли глубоко посаженные глаза, складки кожи на шее и усыпанные веснушками руки.

При виде Кики незнакомка удивленно подняла брови.

— О, Сусан, идите-ка сюда, я вас познакомлю! У нас новенькие, — оживился старик.

Женщина села на деревянную скамейку, положив ногу на ногу, бросила неприязненный взгляд на точеную фигурку Кики, стрельнула глазами в Силанпу, после чего у нее на лице, будто на проявленной фотографии, нарисовалась улыбка.

— Очень приятно, добро пожаловать!

— Я как раз говорил им, как важно для нас, чтобы в наши ряды вливалась молодежь!

— Конечно, конечно!

— А вы тоже с детства увлекаетесь натуризмом? — поинтересовался Силанпа.

— Да, — ответила та несколько рассеянно. — Простите, пожалуйста! Альберто, я за тобой. Ты не мог бы зайти со мной в офис на минутку?

— Конечно, пошли!

— Мы еще увидимся, сеньоры, желаю приятно провести время! — Сусан обратила на них ледяные глаза.

Силанпа проводил обоих взглядом до двери и посмотрел на часы — было четыре пополудни. Что ж, в баню уже сходил не зря, теперь можно еще и попариться!

15

— Турецкие бани «Земной рай»… — Сотрудник регистрационной палаты записал название огрызком карандаша и, не теряя времени, исчез среди картотечных шкафов.

— Спасибо, Бакетика! Дело неотложное, сами понимаете!

Уродство Бакетики обусловливали два физических недостатка: парализованная рука, которую он имел обыкновение прятать в рукаве, и заячья губа, едва прикрытая жиденькими усиками. В его обязанности входило торчать в регистрационной палате по субботам, дышать бумажной пылью, убивать время за решением кроссвордов и наслаждаться независимостью и бездельем на собственном рабочем месте, где перед этим оттрубил всю неделю. Однажды Бакетика признался Силанпе, что ему становилось страшно при одной мысли о перспективе провести целый день в снимаемой им в Фонтибоне комнатенке с отдельным входом, куда он наведывался только переночевать и предпочтительно в пьяном виде. Поэтому до шести вечера Бакетика копался в регистрационных книгах, а позже, если было настроение, шел в «Копелию» смотреть фильм с легким порно. Силанпа давно знал этого несчастного, подкупал его маленькими взятками и выслушивал жалобы и исповеди.

— Вот страница из регистрационного журнала. Владелец фирмы не указан, а администратор есть — Альберто Коссио, номер карточки такой-то. Годится?

— Да. Можно я сделаю копию?

Силанпа взял лист бумаги и прочитан дату записи: 10 августа.

— Бакетика, запись совсем свежая, прошло всего два месяца!

— Да, судя по дате.

— Но этот клуб существует больше двадцати лет! Как так могло получиться?

— Не знаю, перерегистрация производится при смене владельца, но здесь отсутствует хронология передачи собственности. Может быть, потому, что она в каталоге сделок дарения? Погодите, я сейчас поищу.

Свет предзакатного солнца проникал сквозь жалюзи огромных окон тонкими полосками, в которых плясали пылинки. Нескладная фигура Бакетики перемещалась между штабелей бумажных кип, перевязанных бечевкой и пронумерованных карандашом.

— Ага, вот она! Это дарственная, видите? И хронология тоже здесь.

— А чья дарственная?

— Касиодоро Перейры Антунеса в пользу Элиодоро Тифлиса. Смотрите, сделана совсем недавно, два месяца назад.

Силанпа переписал обе даты и поспешно покинул регистрационную палату. На улице темнело. Кика сидела в «рено» с недовольным видом.

— Нехорошо столько времени заставлять себя ждать. Быстро отвезите меня в «Лолиту», я уже опаздываю!

Приехав на место, они распрощались поспешным поцелуем. Когда Кика поднималась по широкой лестнице, ведущей в бар, у Силанпы что-то тоскливо сжалось в животе, а потом на него нахлынула злость при виде того, как глухонемой на входе поприветствовал ее шлепком по ягодицам.

Дома на автоответчике его ожидало несколько сообщений. Над кнопкой воспроизведения мигал красный огонек. Силанпа посмотрел на него и обернулся к муньеке:

— Звонила? Ставлю новую шляпу, что звонила!

— Он нажал кнопку, услышал сперва собственный голос, произносящий фразу автоответчика (прозванную Гусманом «перейдем к сути»), а затем: «Силанпа. Это Моника. Да будет тебе известно, что я начинаю уставать от твоей крутизны. Если не желаешь разговаривать со мной, по меньшей мере имей мужество поставить точку, сказав это вслух. Сейчас пять часов. Я дома и никуда не пойду. Позвони мне сразу, как появишься».

Три раза пискнуло, потом зазвучало следующее сообщение: «Говорит Эмир Эступиньян, прием! Докладываю, что во время повторной беседы с Лотарио Абучихой не получено дополнительных сведений, представляющих интерес для следствия. Договоренность о завтрашнем посещении гаража в Тунхе остается в силе, однако Абучиха предпочел бы не ехать на своем грузовике по двум причинам: во-первых, чтобы его не опознали; во-вторых, у него барахлит реле. Это все. Конец связи».

Пи, пи, пи…

«Силанпа, уже семь часов. Знаешь, что я придумала? Раз ты не разговариваешь со мной, чтобы я, не дай бог, засомневалась в твердости твоего характера или еще в чем-то таком, у меня к тебе есть предложение. Ты приезжаешь ко мне домой, мы заказываем по телефону пиццу, садимся у телика и смотрим „Веселые субботы“. Если после этого тебе захочется говорить — поговорим, если нет — ты уходишь. Оʼкей?»

Силанпа испуганно посмотрел на часы. Он понимал, какого разговора добивалась Моника. Десять минут девятого… За окном светились огни города. Силанпа подошел к окну, закурил сигарету и спросил себя, должен ли он позвонить ей. «Звонить или не звонить?» Два раза поднимал телефонную трубку и снова клал на место. Наконец пошел на кухню и поставил греть воду, чтобы приготовить себе спагетти с тунцом на оливковом масле. Сев на табурет, почувствовал легкую боль и вспомнил, что весь день геморрой его не беспокоил. Может, парная помогла? В комнате зазвонил телефон. Силанпа только посмотрел на него, взял из пепельницы сигарету и остался сидеть.

— Ку-ку! Узнаете? Я тайком от вас переписала номер вашего телефона. Чао!

Это была Кика. Через минуту новый звонок, включился автоответчик, и раздался голос Эскивеля:

— Звоню, чтобы напомнить — сегодня ваша очередь дежурить ночью в редакции. Вы, конечно, забыли? Так вот, с одиннадцати вечера, не опаздывайте!

Силанпа поужинал на кухне, потом решил посмотреть «Веселые субботы» и перенес телевизор в ванную комнату, чтоб совместить приятное с полезным. Наполнил ванну, разделся, залез в горячую воду и уже начал тереть губкой руки, когда услышал звонок в дверь. Завернувшись в полотенце и дрожа от холода, он прошлепал босыми ногами в прихожую. Неужели Моника? Однако, посмотрев в дверной глазок, увидел искаженное линзой лицо незнакомой женщины.

— Вам кого?

— Сеньор Виктор Силанпа?

— Да…

— Я к вам по срочному делу, откройте!

— Секундочку…

Он отпер дверь, и его словно в грудь ударило: перед ним стояла блондинка из турецкой бани, та самая, что наняла Абучиху перевозить на своем грузовике загадочный груз.

— Извините за мой вид, вы меня прямо из-под душа вытащили. Посидите, я быстро.

— Не беспокойтесь. Если не ошибаюсь, именно это тело я уже видела сегодня в парной.

Силанпа оторопело глянул на нее, удалился в ванную и вернулся в халате и шлепанцах.

— Чем могу быть полезен?

— Виктор, я прочитала в полицейской хронике ваши статьи о том деле… Как бишь вы его окрестили? «Преступление на Сисге», кажется?

Силанпа стеснялся своей наготы и постоянно поддергивал полы халата, прикрывая костлявые бледные ноги. Женщина была одета в элегантное платье винного цвета и курила длинную сигарету «пэлл-мэлл».

— И знаете, что я вам скажу? Мне кажется, именно расследование этого дела привело вас в наш клуб. Я угадала?

— Позвольте предложить вам выпить… пива или, может, чего-нибудь покрепче?

— Виски, если у вас найдется, а нет — так лучше кофе.

— У меня есть виски.

Пока он вставал и шел на кухню, женщина не спускала с него глаз. У Силанпы по спине пробежал холодок.

— Вы мне не ответили.

Силанпа подал ей стакан. Она сунула в него язык и погоняла им кубики льда.

— Сеньора, я работаю репортером. Круг моих профессиональных обязанностей гораздо шире, чем обычное полицейское расследование. Я, если хотите знать, пишу также на темы светской хроники. О вашем клубе мало кому известно, а между тем он может представить интерес для многих наших читателей.

— Виктор, я пришла сюда не затем, чтобы выслушивать всякую хрень. — Она пристально посмотрела ему в глаза, медленно положила ногу на ногу и глубоко затянулась сигаретой.

— Как вы раздобыли мой домашний адрес?

— Вы сами указали его в анкете для вступления в клуб, забыли?

— Да.

— Поговорим начистоту. Вы подозреваете нас в причастности к тому бедняге, которого кто-то посадил на кол, так или нет?

— Я провожу расследование, сеньора. Могу налить вам еще виски, если хотите, но отвечать на ваши вопросы я не обязан.

— Я пришла к вам с миром.

Женщина переменила позу, и Силанпа, опустив взгляд, заметил, что на ней нет нижнего белья.

— По роду моей профессиональной деятельности мне не раз доводилось встречаться с женщинами, похожими на вас — уверенными в себе, привлекательными, привыкшими повелевать мужчинами.

— Я пришла не соблазнять вас, Виктор. Скорее — купить, если говорить без обиняков, поскольку знаю тарифы и знаю, что вы имеете свою цену.

— А что именно вы хотите купить?

— «Земной рай» не имеет ни малейшего отношения к тому трупу, но в своем расследовании вы избрали опасный путь. Я готова предложить вам один миллион песо в обмен на то, чтобы вы оставили нас в покое. Можете и дальше приходить париться в турецкую баню, но не вмешивайтесь в дела, не имеющие лично для вас никакого значения.

— Лучше бы вы меня соблазнили — миллион песо для меня чуть ли не издевательство!

— Назовите свою сумму. — Она достала из сумочки чековую книжку. — Но прежде… — Женщина посмотрела ему в глаза долгим взглядом. — Не могли бы налить мне еще виски?

Силанпа пошел на кухню и уже оттуда громко сказал:

— Спрячьте чековую книжку, сеньора! Я не продаюсь.

— Тогда мне придется соблазнить вас.

— Что ж, это мне нравится больше.

Вернувшись в гостиную, он увидел, что гостья с любопытством разглядывает муньеку.

— Как ни странно, у нее грустное выражение лица.

— Оно меняется в зависимости от освещения.

— Вижу, вам по вкусу неподвижные тела — может, потому вы так увлеклись тем несчастным? А она милашка, поздравляю!

Она грациозным жестом приняла стакан и уселась вместе с Силанпой на диван.

— Придвиньтесь поближе, посидим рядышком, посмотрим, как долго вы продержитесь. Предупреждаю, я намерена соблазнить вас, и я это сделаю!

Она взяла его руку и стала гладить подушечки пальцев; потом, раздвинув колени, просунула себе под подол платья.

— Вот видите, стоит мужчине коснуться женского тела, все его доводы улетучиваются. Я же говорила, у каждого есть своя цена!

— Да, цена, а еще работа. Это я к тому, что мне нужно срочно ехать в редакцию.

— Если вы уедете именно сейчас и оставите меня в одиночестве, я усомнюсь в ваших мужских качествах.

— Ну так пусть мои мужские качества заботят вас меньше всего. Как, вы сказали, вас зовут?

— Сусан.

— Позвольте проводить вас до двери, Сусан.

— Ни одному мужчине, что трогал меня, я не позволю расстаться со мной просто так!

— Вы сами меня вынудили.

— Так или иначе! — Она сунула руку в сумочку, извлекла пистолет и наставила ему в грудь.

Силанпа побледнел.

— Осторожно! — промолвил он дрогнувшим голосом. — Эта штука может выстрелить!

— Вы просто не знаете, насколько опасно бросать вызов женщине! Хотите узнать?

— Нет, пожалуйста, уберите пистолет!

Сусан подняла пистолет на уровень его головы, отодвинулась на край дивана и одной рукой начала стаскивать с себя платье.

— Снимите халат и подойдите ко мне.

Силанпа подчинился, трясясь мелкой дрожью. Ужас, который он испытывал при виде черного зрачка пистолета, лишил его эрекции.

— Ну, суперпипи, посмотрим, на что вы способны!

Силанпа сделал несколько попыток, но под прицелом у него ничего не получалось.

Сусан оттолкнула его ногой.

— Довольно! Вижу, что экзамен вы не сдадите! — Она встала с дивана, взяла сумочку и направилась к двери. — Когда почувствуете, что сможете вести себя по-мужски, навестите меня в «Земном раю». А пока забавляйтесь со своей куклой и не вздумайте нарушать наш покой!

Она хлопнула дверью, оставив за собой неподвижное облачко сигаретного дыма.

16

— Не нравится мне этот Тифлис, Марко Тулио. — Пока они ждали, Барраган пил кофе со сливками. — Зачем нам связываться с ним? У него плохая репутация.

— Зато хорошо иметь его в союзниках, Эмилито. Он поможет нам отыскать тот участок. И не будь таким мнительным, любой человек сегодня хороший, а завтра плохой в зависимости от обстоятельств.

— Так-то оно так, только я бы предпочел…

В то же мгновение в кафетерий отеля «Баката» вошел Элиодоро Тифлис в сопровождении двух телохранителей. При виде него Эмилио ощутил холод в лодыжках. Он перевел взгляд на Эскилаче, желая почерпнуть от него уверенности, но тот тоже заметно нервничал.

— Доброе утро, дорогой мой советник! — Тифлис приветственно протянул пухлую руку, и в глаза Эмилио бросилось волосатое запястье с серебряным браслетом.

— Доктор Тифлис, познакомьтесь с адвокатом Барраганом, я вам о нем говорил.

— Безмерно приятно!

— Что угодно сеньору? — подошел официант с белым полотенцем, перекинутым через согнутую руку.

— Э-э… Сегодня такое солнышко, что хочется чего-то погорячее, вроде гуарилако, верно я говорю или нет? Принесите-ка мне «кристаль» с лимончиком и еще две порции для моих приятелей вон за тем столиком.

Барраган не мог вымолвить ни слова, будто язык проглотил. Он с тоской смотрел за окно и думал о Нанси, об аромате ее духов в своем «пежо», оставленном с открытыми окнами возле гостиницы, чтобы проветрился салон и дома не унюхала Каталина. Ему вдруг стало жарко от нахлынувшего чувства вины и захотелось бежать прочь из этого жуткого кафетерия, забрать обоих детей с занятий во французском лицее, заехать за Катой и поехать всем вместе в какое-нибудь приятное место.

— В Боготе в такую погоду возникает желание встретиться с друзьями, верно я говорю? — С этими словами Тифлис хлопнул Эскилаче по плечу.

— Конечно…

— И чему же, к примеру, обязан честью этого приглашения?

— Я и мой партнер, адвокат Барраган, разыскиваем документы на земельный участок, прилегающий к озеру Сисга. Возможно, вы о нем знаете, сеньор Тифлис, прежде он принадлежал покойному Перейре Антунесу…

— Бедняга! Сколько прошло с того дня, как он отдал концы? Уж больше месяца… — Принесли агуардьенте, Тифлис поднес стопку ко рту и опорожнил ее одним махом. — Пью за этого великого человека и надеюсь, он слышит меня там, где сейчас находится!

— Да, так вот, я и говорю, мы разыскиваем документы на эту землю, поскольку присутствующий здесь сеньор адвокат занимается оформлением наследства Перейры Антунеса, а я, хм, осуществляю контроль в качестве советника муниципалитета. Как вам известно, сеньор Тифлис, в отсутствие наследников имущество покойного переходит в собственность округа.

— Да, кх-ха… — откашлялся Тифлис. — Да, конечно.

— Так вот, а тут, понимаете, документов на землевладение нет и найти не можем, каково? В принципе особой проблемы нет, земля никуда не денется, вот она, но мы же хотим соблюсти порядок, сделать все как положено, передать в архив, и главное, не возиться с оформлением нового свидетельства на собственность и прочими бумагами.

— Ага… — Тифлис откусил от ломтика лимона. — Прошу прощения, доктор, минуточку. — Он обернулся к своим телохранителям: — Ребята, может, еще по глоточку? — Знаком приказал официанту все повторить, он снова повернулся к Эскилаче, всем своим видом показывая внимание: — Так-так, доктор, продолжайте, я слушаю!

— Да я, в общем, уже закончил. Единственное, хотел спросить, не знаете ли вы, с вашей осведомленностью и связями, куда подевались те самые документы?

— А участок, вы говорите, находится?..

— На Сисге, на берегу озера.

— Ого, земля в тех краях, наверное, стоит целое состояние, верно я говорю?

— Несомненно, дон Элиодоро.

— Знаете что, сеньор советник? Дайте-ка мне время порасспрашивать там и сям, ладно? А как только выясню все… — Тифлис одним махом опрокинул вторую стопку агуардьенте, и Барраган невольно сглотнул пересохшим горлом, — …как есть, тогда и вернемся к нашему разговору.

— Понимаете, трудность в том, что я задерживаю земельное управление правительства округа. Они уже готовы заняться оформлением новых документов. А знаете, во сколько это обойдется государственной казне? И главное, работа совершенно не нужная, раз существуют оригиналы.

— Вот в том-то и вся загвоздка, сеньор советник, поскольку… представьте, что Перейре Антунесу еще при жизни взбрело в голову отдать эту землю кому-нибудь. Вот это и надо выяснить в первую очередь, а главное — что можно сделать в таком случае.

— Такое действительно трудно предположить, доктор Тифлис, потому что у Перейры Антунеса, как известно, не имелось наследников.

— Знаете, что меня раздражает, сеньор советник?

Эскилаче и Барраган разом подобрали под себя ноги.

— Что, доктор Тифлис?

— Меня раздражает то, что умирает такой великий человек, как Перейра Антунес, а всякая — прошу прощения у сеньора адвоката — шваль продолжает жить. Вы согласны?

— Согласен, доктор Тифлис.

— Я разузнаю что смогу и позвоню вам, сеньор советник. — Тифлис обернулся, сделал знак одному из мордоворотов, чтобы расплатился, и гордо удалился.

Барраган и Эскилаче молча сидели на своих местах, угнетенные следами недавнего присутствия Тифлиса — запахом аниса, зрелищем четырех обкусанных лимонных корок и вмятины, оставшейся на обивке сиденья стула.

— Не хмурься, Эмилио, — сказал вдруг Эскилаче, вставая, — этот тип нас спасет!

— Да, но… какой ценой?

— Какая бы ни была, а платить придется, дорогой мой.

17

А теперь, уважаемые члены ассоциации, вы узнаете о наступлении самого важного этапа в жизни вашего покорного слуги.

Но прежде позвольте мне немного отклониться от темы. Ибо, как для послушника церемония посвящения в сан и голосования является величайшим свершением в его судьбе, точно так же для того, кто сейчас выступает перед вами — вернее, кем он был в далекие и туманные годы юности, и тем не менее уже тогда ощущал призвание к военному делу и служению обществу — переломным моментом, горным перевалом на жизненном пути или, как говорил один барранкский священник, «души моей полночью темной», стал день торжественной присяги на знамени. Вместе с другими молодыми людьми, воодушевленными патриотическим духом, составляющими радость и гордость отечества, я с готовностью поступил в школу начальной военной подготовки. Тому предшествовала жаркая и трогательная семейная сцена, поскольку мои бабушка и тетушка не желали, чтобы их отпрыск и единственный мужчина в доме похоронил себя в стенах солдатской казармы. Мои проблемы с секрецией желез и развивающейся полнотой — и тут я вновь возвращаюсь к нашей теме — тогда представляли для меня одновременно и физический недостаток, и моральный стимул. Я сказал себе: «Аристофанес, веру и целеустремленность, необходимые тебе для противостояния аномальным особенностям твоего организма, ты почерпнешь в суровых условиях обучения в Школе полиции, а заодно послужишь родине» — которая, если позволите, является нашим величайшим достоянием. Так я и поступил с убежденность человека, открывшего для себя собственное предназначение.

Вот так, уважаемые члены ассоциации, началась моя военная подготовка, а по ходу дела и ставшая для меня делом чести борьба с помещавшейся во мне массой плоти, удушающей мою личность. Ласкательное прозвище Толстячок, данное мне продажными женщинами — упоминаю их в последний раз, достопочтенные дамы, обещаю! — сменилось на обидное Чанчо Мойя, каковым окрестили вашего покорного слугу его товарищи по школе с грубоватой прямотой, характерной для учащихся заведений такого рода, поскольку слово это означает не что иное как «свинья». Если я стану утверждать, что годы, проведенные в «учебке», были для меня счастливыми, то погрешу против истины… Дефект плоти, если позволите употребить подобный термин, сделал меня весьма заметным в глазах многих младших начальников и некоторых старших, посчитавших своим долгом вступить со мной в еще более жестокую схватку, чем я сам. Однако сколько бы раз я ни отжимался и ни выбегал на футбольное поле, какую бы дистанцию ни покрывал в марш-броске с полной выкладкой или гусиным шагом, позорная полнота никак не хотела уменьшаться, будто стальной оболочкой сковав мое тело.

Со временем Чанчо заработал в Школе полиции репутацию самого исполнительного и дисциплинированного курсанта, и этим качествам — я здесь выражаю не свое личное мнение! — ваш покорный слуга не изменял на протяжении всей служебной карьеры. Есть добровольцы водрузить знамя на высотке? Шаг вперед делает Чанчо! Кто поможет расставить мебель в курсантской столовой? Опять Чанчо! Кто поедет с мусоровозом сжигать мусор? И снова Чанчо! Постепенно руководство школы перестало видеть в том, кто сейчас выступает перед вами, толстого увальня, каким считало его поначалу. И даже тот самый начальник, что при любой возможности старался, по курсантскому выражению, выжать из меня молоко, в итоге стал моим добрым другом, уважительным и заботливым, а товарищи по учебе уже после первого курса перестали дразнить меня Чанчо, а вместо этого прозвали Леон — Лев — в честь царя зверей, который — говорю это без малейшей толики тщеславия! — животное большое и грузное, однако оттого не менее мужественное, а совсем даже наоборот!

Так вот, значит, в день торжественной присяги на знамени, когда мои тетя и бабушка в первом ряду, выражаясь поэтическим языком, проливали море слез, ваш покорный слуга раз и навсегда связал свою судьбу с долгом патриота и гражданина, преданного служению обществу. Новенькая форма сидела на мне, по словам тетушки, как влитая. К сказанному могу добавить, что тот день стал для меня одним из самых счастливых, хоть, к безмерному стыду своему, я не сумел устоять перед ромовым десертом, приготовленным в количестве нескольких килограммов близкими мне людьми, а точнее, женщинами…

18

В редакции полицейской хроники никого не было, только деловито стучал телекс, да мягко шуршала бумажная лента с сообщениями информационных агентств. Силанпа прочитал строчку Колпренсы и не нашел ничего интересного. В заднице болело. После страха, пережитого под дулом пистолета незваной гостьи, и безрезультатных усилий засунуть в нее пенис у Силанпа начал кровоточить геморрой. Он сидел на одной ягодице, с отвращением ощущая в трусах скользкую мазь, и мысленно проклинал постигшие его беды. Вдруг вспомнил Гусмана — и по спине пробежал холодок: неужели и его, Силанпу, ожидает та же участь? Неосуществленная карьера, непрожитая жизнь… Но нельзя же избежать всех неприятностей, стал он оправдываться перед самим собой, особенно если не ждешь их и не знаешь, откуда они свалятся и почему. А что, собственно, заставляет его так упорно продолжать расследование дела трупа на Сисге? Наверное, профессиональная добросовестность — то есть в общем-то ничего.

Он с трудом поднялся со стула, сходил в туалет по малой нужде, а на обратном пути заглянул в редакцию провинциальных новостей. Там несколько репортеров, сняв пиджаки, играли в кости на большом редакционном столе, расстелив кусок зеленого сукна. Сквозь клубы сигаретного дыма Силанпа разглядел пластиковые стаканчики, бутылку с ромом и салфетки с насыпанными на них горстками орешков.

— Эй, Силанпа! Сыграть не желаете? — Смуглый метис Байо протянул ему два кубика.

— Нет, спасибо, мне нравится смотреть, как играют другие.

— Позвольте полюбопытствовать, — обратился к нему Фигерас, — те, что торгуют текстилем, вам не родственники Силанпы из Уйлы?

— Нет, мои родственники — Силанпы из Финляндии. Я внучатый племянник лауреата Нобелевской премии, раз уж вы полюбопытствовали.

Силанпа вернулся к себе в редакцию, сел за стол, включил компьютер и вошел в программу архива. Когда поисковая строка предложила ему ввести имя, он напечатал: «Дети Солнца». Компьютер задумчиво пожужжал, запнулся и, наконец, выдал ответ: «Не найдено». Бездумно, почти нехотя, Силанпа вбил в строку другое имя, полученное от Бакетики: «Элиодоро Тифлис». Именно к нему, судя по регистрационным записям, отошла территория «Земного рая» по дарственной от прежнего владельца Касиодоро Перейры Антунеса. На сей раз компьютер выдал информацию:

Элиодоро Тифлис. Футболист. Санта-Фе. 1960–1961. «Депортиво», Киндио. 1961. Экспортер чечевицы в Эквадор, получил прозвище «Доктор Чечевица». 1963. Арест за вождение автомобиля в нетрезвом виде. Трое суток. 24.12.1965. Владелец ресторана «Веселый фазан» в Букараманге. 1965. Итальянский ресторан «Вита фачиле», Манисалес. 1966. Китайский ресторан «Сингапур», Армения. 1966. Владелец бара «Жемчужина востока», Санта-Марта. 1967. Владелец двухзвездочного отеля «Амарильо империаль», Санта-Марта. 1967. Владелец бара «Звезда Океании», Армения. 1967. Владелец трехзвездочного отеля «Кондор», Тунха. 1968. Владелец бара «Эль-кондор паса», Тунха. 1968. Владелец бара и ночного клуба «Король Анд», Тунха. 1969. Владелец вискерии «Кондорито», Тунха. 1969. Владелец вискерии «Лос-Андес», в Армении. 1969. Владелец мотеля «Счастливое мгновение», Тунха. 1970. Владелец вискерии «Негро космополита», Армения. 1970. Владелец мотеля «Фелисидад ха-ха!», Армения. 1970. Владелец бара и ночного клуба «Созвездия услад», Богота. 1973. Владелец мотеля «Стены Иерихона», Богота. 1973. Владелец гостиницы «Эсмеральда», Богота. 1989. Владелец бара «Лолита», Богота. 1990…

От неожиданности Силанпа уронил на стол зажженную сигарету. Владелец «Лолиты»? Он вскочил с места, ударившись об стол, отчего в заднице отозвалось острой болью. В помещении архива стал перебирать вырезки некрологов. Пу, По, Пе, Перейра… Есть! «В возрасте 62 лет скончался доктор Касиодоро Перейра Антунес. Инфаркт миокарда». Со дня смерти прошел месяц, а похороны состоялись две недели назад на Центральном кладбище. На фотографии, сделанной на похоронах, Силанпа узнал Сусан Кавьедес.

К нему, слегка пошатываясь, подошел метис Байо.

— Одолжи свою машину, у нас ром закончился.

— А у ребят на ротапринте нет?

— Тоже иссяк — сегодня же ночь особенная!

— Так вам до магазина, значит?

— Ага. Фигерас еще велел доставить несколько телок. Вам прихватить?

— Телку не надо, лучше купите мне полкварты «трес эскинас». — Силанпа вручил ему купюру и ключи от машины.

— Где вы ее поставили?

— За поворотом, на боковой улице перед бильярдным клубом. Только осторожно, пожалуйста!

Байо ушел, и Силанпа поспешно вернулся к экрану монитора. Умер месяц назад? Любопытно! Он сверился по блокноту с записями, сделанными в регистрационной палате, и принялся рассеянно чертить на страничке зигзаги, уставясь невидящими глазами в потолок. Потом написал имена и соединил их стрелками: два месяца назад Перейра Антунес дарит земельный участок Тифлису и через месяц умирает. Сусан Кавьедес нанимает Абучиху для перевозки какого-то тюка весом в двести килограммов в прилегающий к озеру район. Она же администратор (?).

Тут его размышления прервало внезапное появление Байо.

— Козел вы после этого! — завопил он и бросил на стол ключи от «рено» Силанпы. — У вас машина полная дерьма и колеса проколоты!

— Что?

Силанпа поскакал по ступенькам на улицу, забежал за угол и увидел, что его «Р6» стоит на ободах. Распахнув дверь, он даже вскрикнул: весь салон был перепачкан томатной пастой, завален какими-то объедками и пивными бутылками. На водительском сиденье красовалась какашка, по виду свежая. К рулю кто-то прилепил записку на обрывке салфетки: «Мы здесь были, здесь пожрали и здесь насрали». Из-под приоткрытого капота торчал пучок оборванных проводов — ему раскурочили мотор.

Силанпа сломя голову бросился обратно в редакцию; из-за охватившей его паники он перестал чувствовать боль в заду; оттолкнул привратника, с размаху налетел на стол, опрокинул поднос с кофе на женщину, спускающуюся по лестнице.

Они начали на него охоту! Решили загнать в угол!

Силанпа схватил телефонную трубку и лихорадочно набрал номер «Лолиты».

— Алло.

— Позовите Кику, пожалуйста, только побыстрее, дело неотложное!

— Кика занята.

— Я же говорю вам, неотложное дело!

— А я вам повторяю, она занята!

— Я звоню из комиссариата полиции, дебил! А еще я друг сеньора Тифлиса!

— Сейчас позову.

В трубке послышался голос Кики.

— Кто это?

— Кика, это Виктор. Молчите и слушайте, не произносите ни слова! Стойте спокойно, не шевелитесь. Вы в опасности. Сейчас же выходите из бара и ждите меня на углу Хименес и Десятой. Я вас подберу там через двадцать пять минут.

— Но…

— Кика, дело такое, что вопросы задавать не приходится. Поторопитесь!

Он опустил трубку и позвонил капитану Мойе.

— Да, капитан, кто-то влез в мой «Рено-6». Здесь, рядом со зданием редакции. Навалили в салон всякого дерьма, мотор распотрошили, можете себе представить?

— И кто бы это, по-вашему, мог сделать? Может, чей-то муж, которому вы наставили рога, или это связано с газетой?

Мойя плечом прижимал телефонную трубку к уху и пережевывал семечки кардамона. Перед ним на письменном столе выстроилась ломаная линия костяшек домино с четырьмя точками на обеих концах. Напротив в кресле сидел его заместитель Монтесума, почесывал подбородок и поглаживал зажатые в руке костяшки.

— Конечно, с газетой, капитан! Никаких сомнений — это связано с делом посаженного на кол.

— Посаженного на кол? — переспросил капитан, не переставая добродушно посмеиваться. — А может, это ваши коллеги из редакции подшутили над вами?

— Нет, капитан, поверьте мне!

— В любом случае надо провести расследование. Не беспокойтесь, Силанпа, поезжайте домой, а я во всем разберусь.

Капитан положил трубку и от души грохнул костяшкой домино по столу.

— Четыре-четыре! — сказал он Монтесуме. — Черт возьми, вы мне должны уже три тамаля и два фунта брынзы. Еще сыграем?

Силанпа выбежал из редакции, лихорадочно соображая — а что, если у страха глаза велики, и пока еще преждевременно связывать воедино Тифлиса, бар «Лолита» и разгромленный «рено»? Неизвестность страшила, но и рисковать нельзя. На углу Седьмой он поймал такси и попросил водителя отвезти его на перекресток Хименес и Десятой.

— Сеньор, речь идет о жизни и смерти! Побыстрее, пожалуйста!

— Можете не волноваться.

Такси помчалось, лавируя между машинами, подрезая, выскакивая на встречную полосу, один раз даже на тротуар, и затормозило на Хименес, перегородив дорогу выезжающей с остановки маршрутке.

— Спасибо, хефе! Сдачи не надо. — Силанпа сунул шоферу крупную купюру.

Через минуту появилась Кика, шагая своей беспечной походкой.

— Что за секреты? Еще только два часа ночи, и…

— Поехали к тебе домой, Кика, сейчас это единственное безопасное место.

— Ко мне домой?

— Да! В «Лолите» знают твой домашний адрес?

— Нет, еще чего!

— Тогда поехали.

— Вы объясните мне или нет?

— Все расскажу по дороге.

Кика слушала его с широко раскрытыми глазами. Куда вдруг подевался весь ее женский лоск! Рядом с Силанпой сидела беззащитная и испуганная семнадцатилетняя девчонка.

— Вы втянули меня в эту заварушку, Виктор, вам со мной и расплачиваться. Если вы думаете, что я не вернусь в «Лолиту», то лучше не мечтайте. Что я буду делать? Где найду работу?

— Я не говорю, что вам нельзя возвращаться, просто эту ночь побудете дома, пока все не прояснится.

— Не я заварила эту кашу, вы должны мне заплатить!

— Хорошо, как скажете, Кика, только сначала давайте доедем!

Добравшись до места, Силанпа первым делом нашел номер телефона Эступиньяна и позвонил из автомата.

— Алло! — Сонный голос Эступиньяна напомнил ему, что уже очень поздно.

— Это Силанпа! Надо встретиться.

Он вкратце рассказал, что случилось.

— Какашка? — со смехом переспросил Эступиньян. — То есть, вы имеете в виду — целая кучка? Какой ужас, хефе! Единственное, что я могу вам посоветовать — не смотрите и спустите воду!

— Эступиньян, пожалуйста!

— Прошу прощения, детектив, — как вы уже, наверно, поняли, я ко всему отношусь с юмором. А теперь скажите, что от меня требуется?

— Вы должны наведаться в мою квартиру, скажем, под видом работника коммунальной службы, проверить, нет ли там засады, и заодно захватить для меня кое-что.

— Bullshit, вы хотите меня подставить?

— Они охотятся за мной, а не за вами.

— При одном условии, детектив.

— При каком, Эступиньян?

— Поклянитесь, что в этом деле не замешаны наркоторговцы. Если наркотрафик здесь ни при чем, я готов ползти на коленках, чтобы подрачить член тамаламекскому тигру. В противном случае с места не сдвинусь.

— Я клянусь, Эступиньян!

— Ну тогда ладно, поеду. Только скажите мне вот еще что — как вам удалось справиться с той бабой из турецкой бани?

— После расскажу, встречаемся в «Сан-Ремо». Через полчаса?

— О’кей! Конец связи и чао!

Силанпа повесил трубку и обернулся к Кике:

— Ступайте домой и не выходите до моего возвращения. Возможно, они вас разыскивают — лучше не рисковать.

На улице не было ни души. Где же поймать такси, чтобы добраться до центра? Силанпа сделал неловкую попытку перешагнуть через огромную лужу, нога соскользнула с края тротуара, и он грохнулся ничком на асфальт. Разбитая коленка начала кровоточить с такой силой, что на брючине мгновенно выступило темное пятно. От боли перехватило дыхание. Силанпа с трудом перевел дух и, прихрамывая, заковылял дальше.

Через двадцать семь минут он добрался до «Сан-Ремо». Зал был наполовину заполнен посетителями. За дальними столиками полураздетые девушки обнимались с пьяными клиентами. На подиуме две женщины в бикини довольно непристойно танцевали ламбаду.

Вскоре появился Эступиньян в темно-синем комбинезоне, резиновых сапогах и желтой пластмассовой каске. Чтобы не замерзнуть, поверх комбинезона он надел еще черный плащ.

— Сюрприз! Как вам мой карнавальный костюм?

— Да, но… Кого вы изображаете?

— Работника министерства коммунальных служб. Наш бюджет предусматривает угощение пары телок? Я смотрю, здесь хороший выбор — есть кому вставить.

— Мы сейчас на работе, — осадил его Силанпа. — После, когда все выясним.

Силанпа воспользовались платным телефоном у барной стойки, чтобы позвонить в привратницкую своего дома. Он предупредил дежурившего в ту ночь Рикардо, что к нему домой рано утром придет рабочий из МКС проверить канализацию, и его надо пропустить.

— Не забудьте, что в девять часов мы договорились ехать с Абучихой в Тунху! — напоследок напомнил Эступиньян, не сводя глаз с трусиков одной из танцовщиц.

— Я-то не забуду, только на чем мы поедем?

— Там решим, всему своя очередь. Значит, повторяю: подхожу к дому, смотрю, нет ли поблизости подозрительных личностей, поднимаюсь в квартиру, проверяю, все ли в порядке, нажимаю кнопку «play» на коробочке, которая стоит под телефоном, и прослушиваю сообщения, достаю из-под туалетной полки за унитазом желтую папку, а с верхней полочки над умывальником беру красный тюбик и приношу вам. Все правильно?

— Именно так.

— И снова встречаемся ровно в девять на месте стоянки грузовика Лотарио Абучихи.

— Да. Я на всякий случай останусь здесь. Если что срочное — звоните.

Заморосил мелкий дождик, покрывая асфальт мокрыми пятнами.

Эступиньян уехал на такси, а Силанпа бросил взгляд на первые проблески рассвета и вернулся в «Сан-Ремо».

* * *

Дом прятался в сумерках. Эступиньян поднялся по лестнице на четвертый этаж и открыл дверь квартиры ключом, полученным от Силанпы. Ему стало страшновато, но он все же вошел внутрь. Включил свет и ошеломленно огляделся по сторонам: мебель перевернута, стеллажи опрокинуты, дверцы и ящики распахнуты… Он выполнил все, что просил Силанпа, в нужной последовательности — сначала автоответчик, который оказался сломанным, затем ванная комната. Нашел папку за унитазом и вернулся в комнату, когда послышался шум: кто-то входил в квартиру. Эступиньян поспешно погасил свет и спрятался за мебелью.

— Этот сукин сын сюда уже не вернется, — проворчал чей-то голос.

— Все равно подождем, — ответил другой. — Патрон так велел. Включи-ка радио, послушаем…

— Спать охота, братан, эта пицца меня доконала. Я, пожалуй, прикорну в комнате.

— Ладно, будем дежурить по очереди.

У Эступиньяна подкосились ноги, и он стал лихорадочно озираться в поисках выхода. Заслышав приближающиеся шаги, он в отчаянии поднял оконную раму и выполз наружу, предварительно засунув папку за брючный ремень.

Дождик продолжал накрапывать в холодном предутреннем воздухе. Пальцы Эступиньяна, судорожно вцепившиеся в подоконник, начали соскальзывать. «Иисус, Мария, Иосиф! — мысленно взмолился он. — Ну и в дерьмо же я вляпался!» Пальцы продолжали соскальзывать, Эступиньян не решался посмотреть в разверзшуюся под ним пропасть — лишь прислушивался к шуму моторов изредка проезжающих внизу машин.

Незнакомец растянулся на матрасе Силанпы. В голове Эступиньяна роились всевозможные варианты спасения.

«Войду и скажу, что я работник МКС, проверял исправность водосточной трубы, извинюсь и уйду».

«Войду и скажу им, что я тут вообще ни при чем, мол, живу по соседству, и когда мне не спится, люблю заглядывать в чужие окна».

«Войду и нападу на них: тому, что не спит, врежу ногой по яйцам, а второго задушу подушкой».

Однако ни один из них не казался осуществимым.

Пальцы горели от напряжения и усталости. Эступиньян вымок на дожде и стал еще тяжелее. Дрожь с колен перекинулась на все тело, бессильно повисшее над пропастью. Все мышцы болели, а затекшая спина будто окаменела и была готова расколоться на мелкие кусочки.

«Неужели это конец? — подумалось ему. — И какого хрена я затеял игру в частного детектива?»

Он не хотел верить, что положение безвыходное, не хотел думать, что все равно упадет, а утром на мокром асфальте обнаружат его бездыханное тело, и все будут недоумевать, как такое могло с ним случиться. Он закрыл глаза, и его последняя мысль была о Коре. Падая, вспомнил, что сегодня четверг, а умереть в четверг — плохая примета. Лучше бы в субботу, чтобы напоследок перед смертью успеть еще хоть разочек трахнуть «пышку».

От долгого падения перехватило дыхание, желудок подступил к самому горлу. Несколько раз его ударило о стену. На уровне второго этажа мимо промелькнули какие-то горящие точки — наверное, кошачьи глаза. Он почувствовал приближение асфальта, затем удар, непонятный треск, еще удар…

Открыв глаза, Эступиньян обнаружил, что лежит на улице, запутавшись в цветастой материи. Прямо перед ним виднелась вывеска: «Корейская кухня Пхеньянский соловей». Он с облегчением перевел дух — брезентовый тент уличного лотка спас ему жизнь.

«Да здравствует Хошимин, черт возьми!» — беззвучно завопил Эступиньян, вскочил на ноги и бегом бросился за угол.

19

— Только не предлагайте мне ни виски, ни джин, доктор! — заявил Тифлис Варгасу Викунье. — Оставить это английским гермафродитам и американским педикам, а мне налейте-ка нашего гуарилако, да, если можно, полную копу, да лимончика закусить!

— Как прикажете, дон Элиодоро. Ваша приверженность традициям просто бальзам на душу в эти непростые для страны времена.

— Раскрою вам один секрет, доктор Варгас… Каждое утро перед завтраком я выхожу в сад, беру горсть земли, целую ее, а потом медленно высыпаю меж пальцев. Это моя лечебная процедура, придающая мне заряд бодрости на целый день.

— Колумбия все больше нуждается в добропорядочных гражданах. Нация погрязла в терроризме, коррупции, пороках!

— А по чьей вине? Скажу вам опять по секрету, лично я придерживаюсь мнения, что в нашем правительстве засели лазутчики. Эти либералы на самом деле ставят свои частные интересы выше государственных.

— Таковы правила игры в демократию, у нас все решают избирательные урны.

— Но мы-то с вами прекрасно знаем, дорогой доктор, что и урны вскрывают чьи-то руки.

Когда лакей принес бутылку «кристаля» и стаканчики, Тифлис знаком велел ему оставить все на столе.

— Однако перейдем к делу, дон Элиодоро. Вы, конечно, догадываетесь, что я назначил нашу встречу у себя дома не для того, чтобы заставить вас выслушивать свои сетования.

— Я весь внимание, дорогой доктор. Вам налить?

— Только чуточку, дон Элиодоро. Патриотические чувства не должны вредить печени. Я уже не в том возрасте, чтобы позволить себе подобную роскошь.

— Жизнь несправедлива, все хорошее убивает.

— Плохое убивает тоже, но, опять же, кому решать, что хорошо, а что плохо?

— Я весь внимание, доктор!

— Вопрос конфиденциальный. Речь идет о земельном участке в районе Сисги. Великолепные угодья, на берегу озера. До недавнего времени ими владел покойный Перейра Антунес.

— Да, я в курсе, доктор.

— С таким человеком как вы, дон Элиодоро, нельзя говорить иначе, как с полной откровенностью. — Варгас Викунья встал, подошел к окну и отдернул штору. Мельчайшие огоньки далекого города яркой россыпью усеяли черное лоно ночи. — Меня интересуют эти земли, поскольку я намерен построить там развлекательно-оздоровительный комплекс. Знаете, этакий оазис для состоятельных людей: съемные коттеджи для отдыха в выходные дни, поле для гольфа, водные лыжи, чистый горный воздух. Идея отличная, а если еще и заработает, доход будет приносить немалый.

— Несомненно, климат там замечательный, а если и зарядит дождь, то у горящего камина да с бутылочкой агуардьенте жизнь покажется болеро.

— Ну, ведь верно же?

— Да, доктор, идея действительно превосходная. Но позвольте спросить, а какое отношение к этому чудесному проекту имею я?

— Вот мы и подошли к самому главному. Вы были очень дружны с Перейрой Антунесом, и я подумал, что, возможно, вам известно местонахождение документов на эту землю, которые как сквозь землю провалились, простите за каламбур, — ну, никто не знает, куда они подевались!

— Ах, вон оно что… Вот же старый греховодник этот дон Касиодоро! Позвольте поделиться с вами одним секретом. Сеньор Перейра Антунес обладал небывалой деловой хваткой, в бизнесе — ну просто тигр! А еще у него был чудесный дар: он умел предвидеть будущее, что особенно ценно у нас, в Колумбии. Землю, о которой вы говорите, дон Касиодоро в свое время купил за сущую безделицу. Тогда никто и вообразить не мог, насколько она подорожает через пятнадцать лет. Однако вам, вероятно, известно о его причудах, и что он состоял в этой секте, где все ходят голыми… Как бишь они себя кличут?

— Натуристы.

— Вот-вот, натуристы. И нашла на него блажь передать землю в пользование тем недоумкам! Ну зачем ему это понадобилось, можете вы мне объяснить? Такой серьезный сеньор, авторитетный — и взялся изображать из себя ощипанную курицу. Бывает же такое на свете!

— Так значит, натуристы по-прежнему занимают эту землю?

— Да, по крайней мере до тех пор, пока не появится новый собственник и не даст им пинка под голый зад!

— А про документы вам что-нибудь известно?

— Знаю, доктор, что речь идет о выгодном предприятии. Остается только выяснить, на какую сумму готовы раскошелиться заинтересованные стороны.

— Стороны? А сколько их?

— По слухам, которые доходят до меня в последнее время, вы не единственный, доктор.

Не сказав ни слова, Варгас Викунья взял бутылку «Кристаля», до краев наполнил свою копу и осушил одним глотком. Побледнел, закашлялся и воззрился на Тифлиса, продолжая молчать, будто потерял дар речи.

— С гуаро надо вести себя осторожно, доктор. Если нет привычки, лучше принимать понемножку. Выпивка как женщина — ослабишь бдительность, голову закружит.

— Дон Элиодоро, я готов передать чек на сумму с несколькими нулями в руки друга, который доставит мне документы на землю. Вы меня поняли?

— Вы позволите мне задать один вопрос, доктор?

— Конечно, дон Элиодоро!

— У вас ведь высшее образование, верно я говорю?

— Да, я получил ученую степень доктора в Стэнфордском университете, плюс аспирантура в Лондоне и Париже.

— Тогда скажите мне вот еще что и простите за прямоту: неужели мудрые преподаватели в этих высших учебных заведениях не объяснили вам, что предлагать деньги в подобных случаях значит отказывать человеку в уважении?

Варгас Викунья снова побледнел.

— Я вовсе не имел в виду…

Тифлис, довольный собой, стал развивать наступление.

— Я знаю, что вы, как человек образованный, можете предложить гораздо большее. Готовя такой грандиозный пикник, вы наверняка захотите пригласить на него своих друзей.

— Я ведь не один, дон Элиодоро, у меня есть партнеры, юридически оформленная компания…

— Вот в этом и состоит преимущество одиночек, доктор. Когда человек не один, ему случается отказывать себе в том, чего хочется.

— Но я мог бы обсудить…

— Обсудить всегда полезно. — Тифлис опрокинул седьмую копу агуардьенте и поднялся, глядя на часы. — Ого, как поздно!

— Я разузнаю, что можно сделать, дон Элиодоро, поговорю с партнерами и позвоню вам, хорошо?

— Конечно, для меня всегда большая честь иметь дело с порядочными людьми.

Варгас Викунья проводил гостя до двери и пожал на прощание руку. При виде них телохранители Тифлиса спрятали колоду карт.

Тифлис сел в джип «трупер», оглянулся на освещенный фонарями сад и подумал, что тоже мог бы иметь такой дом в этом престижном северном пригороде Боготы, но его жизнь протекает по другую сторону. Он поздравил себя с тем, что преподал старому спесивцу хороший урок.

У Тифлиса имелся собственный кабинет в пентхаусе гостиницы «Эсмеральда» — прямоугольная комната, выходящая окнами на Монсеррате, Торрес-дель-Парке и Пласа-де-Торос. Со своего кресла — стоило только повернуть голову — он мог видеть здание Авианки и призрачные зубцы несостоявшегося отеля «Хилтон». Стены кабинета украшали афиши корриды и плакаты с портретами популярных певцов, а у стены напротив от письменного стола, под стойкой бара, стоял проигрыватель, из динамиков которого сейчас звучали скрипки Педро Инфанте.

Сидя на унитазе и созерцая пряжку на брючном ремне, Тифлис вспоминал и оценивал беседы минувшего дня. «Задел хороший, — мысленно подытожил он. — Варгас Викунья сучит ногами, а Эскилаче уже кипятком писает…» Спустил воду, застегнул ширинку под нависшим брюхом и перешел в кресло за письменным столом. Там нагнулся, выдвинул ящик, достал серый скоросшиватель, помеченный надписью «Документы на землевладение Сисга» и улыбнулся от удовольствия. Потом откусил от дольки лимона и поднял трубку внутреннего телефона.

— Рунчито, зайдите, у меня к вам есть поручение.

— Сию минуту, хефе!

Секретарь вошел в кабинет с почтительным поклоном.

— Объясните-ка мне еще раз насчет этого журналиста, да поподробнее. Как, вы сказали, его зовут? Силамба?

— Силанпа, доктор.

— Ну да, давай рассказывай, сынок.

— Он идет по следу, хефе, и мне это не нравится! Вы сами знаете, что бывает, когда пресса сует нос в такие дела.

— Да, я читал его статью в «Обсервадоре». Ничего особенного.

— Но он мутит воду, хефе, и чем дальше, тем больше, попомните мое слово!

— И как вы посоветуете поступить, Рунчито?

— Надо его остановить.

— Попугать или пустить в расход?

— Нет, хефе, только попугать хорошенько. Лучше обойтись без мокрухи. Мы уже и так достаточно поработали, пока выясняли, кто же, черт возьми, украл у нас толстяка и посадил на кол.

— Вам виднее, Рунчито. Но вот еще что… Как вы знаете, я обожаю убивать одним выстрелом двух зайцев. Надо бы сотворить что-нибудь такое, от чего затрясутся поджилки у Эскилаче, Варгаса Викуньи и у всех остальных!

— Что вы имеете в виду, хефе?

— Я лишь подаю идею, Рунчито, а действовать предоставляется вам. Единственное условие — обойтись без лишнего шума. И как следует поищите дома у журналиста, нет ли у него чего-нибудь интересного, о чем мы не знаем.

— Заметано, хефе, я все понял.

Рунчито вышел, но тут же снова просунул голову в дверь:

— К вам пришли, хефе!

— Пусть заходит, Рунчито, и передайте остальным, что все свободны.

Сусан Кавьедес вошла в кабинет, на ходу прикуривая длинную сигарету «пэлл-мэлл», приблизилась вплотную к Тифлису и поцеловала его в лоб. Тифлис нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и вновь зазвучали скрипки Педро Инфанте. Не вставая с кресла, он погладил женские колени, а затем начал медленно поднимать указательным пальцем подол юбки.

— Ай, мамита, у вас просто мания ходить без трусов!

Сусан довольно бесцеремонно расстегнула ему ширинку и села сверху. Во время полового акта под сопение Тифлиса она старалась разглядеть свое отражение в оконном стекле, но видела лишь огни соседних домов.

Закончив, Сусан сползла с кресла и попросила виски.

— Ваша бутылка там, за пластинками. А мне, мами, налейте-ка стаканчик гуарито! Лимон возьмите во-он на том столике.

— Ты с каждым разом делаешь это все лучше, Элиодоро! — солгала Сусан. — Когда ты был во мне, казалось, что за окном шумит не Богота, а Манхэттен, что огни Торрес-дель-Парке на самом деле горят на Плазе, а это темное пятно — нью-йоркский Центральный парк.

— Со мной вы увидели небо в алмазах, мамита?

— Ты заставляешь меня видеть то, чего нет.

— Обещаю, что в следующем месяце, когда рассосется все это дерьмо, мы с вами поедем в Нью-Йорк. Я там никогда не бывал и особо не стремился, но из-за ваших разговоров, моя королева, разохотился. Вы меня знаете, я не променяю Бойяку ни на что на свете, но раз существует такой огромный незнакомый мир, то почему не посмотреть его, тем более в хорошей компании!

— Я покажу тебе весь Нью-Йорк, Элиодоро, отвезу к дому, возле которого убили Джона Леннона, свожу в русскую баню на Брайтон-Бич!

— С вами, мамита, хоть к черту на кулички!

— Почему бы тебе хоть разочек не приехать в «Земной рай»?

— Вы же знаете, я достаю на свет божий то, что у меня в трусах, только чтобы совокупиться с кем-то вроде вас. Всем остальным это зрелище противопоказано.

— Парная полезна для здоровья.

— Для моего здоровья полезно другое, пышка! Идите ко мне да покажите-ка еще раз ту сладкую штучку, что у вас между ног!

20

В девять утра Эступиньян уже сидел на низкой каменной ограде у пересечения Шестидесятой и Тринадцатой. Силанпа увидел его издалека, но, подойдя поближе, решил, что обознался — Эступиньян не был похож на себя, у него дрожали руки.

— Я уже выходил из квартиры, когда явились два типа, — начал он, заикаясь. — Мне пришлось удирать через окно, хефе, а это, доложу я вам… Ну-ка, поклянитесь еще раз, что тут никаким боком не замешаны наркоторговцы! Только клянитесь, глядя мне в глаза!

— Клянусь, но вам лучше сейчас же отправиться к себе домой. Не хочу, чтобы из-за меня вы подвергали себя таким опасностям!

Бледный Эступиньян отошел в сторонку подумать. Закурил, сплюнул, пнул носком ботинка попавшуюся под ногу мандариновую корку и вернулся к каменному заборчику.

— Детектив, я остаюсь по собственной воле. А теперь позвольте сообщить вам плохую новость: у вас дома все перевернуто вверх дном, будто туда привели слона, чтобы он отыскал спрятанное пирожное. Из автоответчика торчат два оторванных провода, все ящики выдвинуты, а вещи разбросаны по полу. Однако я принес то, что вы просили! И он с гордостью поднял в воздух хозяйственный пакете надписью «Carulla». — Видать, нехристи еще не успели обшарить ванную комнату.

Настала очередь Силанпы побледнеть.

— А вы не видели там куклу?

— Куклу?

— Ну да, женский манекен в шляпе и черном платье, рядом с диваном стоял.

— Честно говоря, не обратил внимания. Если он и был там, я не видел.

Силанпа сглотнул, провел рукой по волосам и, мысленно чертыхнувшись, пнул пустую банку «пепси» о каменный заборчик.

— Не расстраивайтесь так, хефе, ведь я выполнил задание! Вот!

Он достал из пакета желтый скоросшиватель, а за ним, с улыбкой, красный тюбик с пластмассовой крышечкой.

— А это действительно мазь от перуанского недуга, или там внутри спрятан микрофильм?

Силанпа проверил содержимое папки и убедился, что все записи на месте. Тем не менее Эступиньяну не стоило рисковать жизнью из-за такой малости.

— Благодарю вас, но в будущем прошу ни в коем случае не подвергать себя никакой опасности!

— Такое происходит с человеком только раз, детектив, но отступать нельзя, хотя бы ради того, чтобы испытать самого себя.

— Ладно, пошли, по меньшей мере мы обошли противника на один ход, как мне кажется… — сказал Силанпа и тут же прошептал побелевшими губами: — Моника!

Он подбежал к телефону-автомату и лихорадочно набрал ее рабочий номер. Гудок, второй, третий, четвертый, пятый… Силанпе уже не хватало воздуха, когда после седьмого гудка прозвучал ее голос.

— Да?

— Моника, это Виктор!

— Виктор! Какого хрена ты меня…

— Погоди, у меня сейчас нет времени! Мне грозит опасность из-за одного расследования, и тебе тоже! Они уже раскурочили мою машину, дома все кувырком! Немедленно уезжай в безопасное место! Чао!

— Постой, Вик…

Силанпа повесил трубку. Сердце его обливалась кровью, но слез на глазах не было.

— Так, теперь нам нужно найти тачку, — сказал Эступиньян.

Он направился к веренице грузовиков, отыскал Абучиху, и оба некоторое время беседовали. Через пятнадцать минут Эступиньян вернулся к грустному Силанпе, который к тому времени уже спрятал в карман повлажневший носовой платок.

— Все улажено, хефе! Мы поедем на машине приятеля Абучихи, Пуэрко Эспина, — указал он на одного из водителей. — А ему Абучиха оставит свою колымагу. Конечно, за такой неэквивалентный обмен придется немного доплатить, но все же проезд втроем на автобусе туда и обратно обойдется дороже.

Силанпа рассчитался с шофером. Машина оказалась небольшим самосвальчиком «Додж-67» с движком от 72-го. Рычаг переключения передач увенчивал разноцветный набалдашник, а на капоте красовалась фигурка коня из серебристого металла. К потолку напротив водительского сиденья были прилеплены две наклейки с надписями «Первый крик Тарзана» и «У меня 100ит».

Из прибитого рядом гвоздями, как на распятии, транзистора «моторола» голос диктора сыпал последними известиями. Абучиха сел за руль, и они тронулись в путь.

Эступиньян попытался поднять всем настроение.

— Вам нравится петь в машине? А ну-ка, затянем ту, что все знают!

Но его инициатива не получила поддержки. Силанпа, как загипнотизированный, смотрел на мелькание штрихов дорожной разметки, погруженный в мысленное самоедство; Абучиха жевал дольки мандарина, которые доставал из пакета с буквами Cafam.

До Тунхи добрались к двум часам дня. Было холодно, то и дело принимался моросить мелкий дождик.

— Тунху называют городом священников, — объявил проснувшийся Эступиньян. — Надо бы пожертвовать чего-нибудь в копилку желудка, а?

На площади возле автовокзала они перекусили мясными пирожками и жареными кукурузными початками, а потом пешком отправились искать гараж.

— Вот этот! Теперь я вспомнил.

Они подергали запертые ворота в большом доме. Затем зашли с обратной стороны и проникли внутрь через заднюю дверь, никого не встретив.

— Для чего это? — Силанпа с любопытством разглядывал классную доску, прибитую к стене посреди коридора.

— Похоже на школу. Во всяком случае, вот висит список с оценками.

Дойдя до внутреннего дворика, они увидели еще одну запертую дверь, которая, очевидно, также вела в гараж.

— Нам надо разделиться, — сказал Силанпа. — Мы с Эступиньяном вышибем дверь, а вы, Лотарио, постойте у входа с улицы и в случае тревоги свистите. После того, как проход будет открыт, вы, Эступиньян, останетесь здесь, а я войду. Если не вернусь через десять минут, или услышите какой-то шум, идите ко мне на помощь, а если поймете, что дело совсем плохо, вызывайте полицию.

— Все ясно, патрон, — испуганно произнес Абучиха.

— Спокойно, мы с хефе профессионалы.

Деревянная дверь обветшала от старости, и Силанпа с Эступиньяном без особых усилий вышибли ее. Перед ними открылась лестница, ведущая вниз.

— Ну ладно, я пошел, — сказал Силанпа.

— Минуточку! — Эступиньян поднял к глазам запястье и произнес сдавленным от возбуждения голосом: — Сверим наши часы.

Он спустился по лестнице, освещая путь зажигалкой. Дальше пришлось пробираться между какими-то ящиками, пока дорогу не загородило что-то очень большое, закрытое непромокаемым чехлом. Приподняв край, Силанпа увидел днище катера.

Он записал в блокнот название — «Посейдон» — модель и регистрационный номер. Чуть дальше под чехлом виднелся небольшой трап. Силанпа забрался в рулевую рубку, где обнаружил две двери, ведущие в трюм. Он включил фонарь, подвешенный к потолку, и вошел в маленький кубрик с парой коек у дальней переборки. Здесь хранились всякие инструменты, канистры, измерительные приборы и мотки веревок всевозможной толщины. В углу, в контейнере с надписью «Хлебопекарня Бойяка», лежали черные пластиковые мешки, источающие резкий запах. Силанпа сунул руку в один из них, нащупал на самом дне песок и положил одну горсть себе в карман, чтобы по возвращении в Боготу передать его на анализ Пьедраите.

Он так увлекся, что не обратил внимания на свист Эступиньяна, и лишь когда послышались чьи-то голоса и шум открываемых ворот гаража, бросился в помещение, где горел фонарь, и погасил его. Потом вернулся в кубрик с инструментами и спрятался за штабелем коробок. Катер дернулся, и Силанпа понял, что его прицепили к автомобилю и куда-то увозят. Он принялся лихорадочно перебирать варианты. Оставаться в катере рискованно. Выпрыгнуть и начать преследование? Еще опаснее — ведь, несмотря на тяжелый прицеп, машина едет довольно быстро.

Перебравшись в рулевую рубку, он осторожно выглянул в застекленный лючок и увидел широкую улицу. Окраина Тунхи. Высунувшись еще побольше, посмотрел на шоссе: позади, за пассажирским автобусом, изо всех сил пыхтел грузовичок Пуэрко Эспина.

Эступиньян и Абучиха следуют за ними!

Спустя пару часов дорога сделалась более извилистой, на ней стали чаще попадаться ухабы и выбоины. Силанпа был уверен, что их пункт назначения — турецкие бани «Земной рай», и теперь его заботило лишь одно: как бы незаметно ускользнуть из катера, при этом не выпрыгивая на ходу. Внезапно движение прекратилось. Силанпа опять спрятался в кубрике с инструментами и затаился. Сердце бешено колотилось.

Но ничего не происходило, никто не поднимался в катер. Выждав минут двадцать, он решил, что пора.

Снова выглянул через люк и первое, что увидел — голубой «мицубиси». Осмотревшись, узнал зернохранилище, в котором побывал вместе с Эступиньяном. «Уньон», кажется? Да, точно! Он спрыгнул на пол и мгновенно спрятался за мешками с мукой. Оттуда ему была видна группа людей в служебном помещении.

— В любом случае уже все готово! — донесся голос Сусан Кавьедес.

— Сусан, ради бога, не будь такой безжалостной. Порой мне становится рядом с тобой страшно, — ответил ей какой-то мужчина.

— Ничего страшного в этом нет, просто мы должны быть уверены!

— Ладно, делай что хочешь.

— Как раз это мы уже и делаем, не видишь разве?

Все ушли. Силанпа еще чуть-чуть переждал за мешками, а потом подкрался к воротам и выскользнул на шоссе. Прошагав за два поворота, он увидел стоящий под деревом грузовик.

— Здорово перепугались, сеньор журналист? Ну, что там?

— В катере находится контейнер, в котором перевозили труп. Я взял песок на анализ и оторвал кусочек от пластикового мешка.

— Однако это не дает нам ответа на вопрос, кем был толстяк с палкой в заднице и почему его убили. — Эступиньян задумчиво потер подбородок.

— Не все сразу.

21

Когда мне исполнился двадцать один год, сеньоры, или, по местному выражению, двадцать один апрель, я вдруг осознал, что юноша, выросший на меде и мелькоче и получивший воспитание на рыночной площади, превратился во взрослого мужчину, и жизнь предоставляет ему возможность самому строить свое будущее, иными словами, класть кирпич за кирпичом, один поверх другого, и возводимая им стена не рухнет под первым же порывом ураганного ветра. Мои бабушка и тетушка сперва никак не могли смириться с тем, что их внук и племянник посвятил себя служению закону и гоняется по улицам за бандитами, но очень скоро их добрые души преисполнились гордостью оттого, что я вершу правое дело, и обе старушки усердно поощряли меня, угощая сладостями и прочими яствами, то есть в наиболее доступной им форме изливали свои чувства, да простит их господь! Если придерживаться хронологической последовательности, то поначалу я выполнял миссию блюстителя общественного порядка в Барранке, но очень скоро меня перевели в столицу, и тогда стали явью с детства хранимые в памяти образы, возникавшие при виде поезда из Санта-Марты или автобусов на шоссе, и глубоко печалившие сердце ребенка своей предопределенностью, поскольку наступил день, серый и дождливый, каким и подобает быть дню судьбоносной разлуки, когда я и в самом деле поднялся в железнодорожный вагон и еще долго висел на подножке, дабы между рыданиями прощальными взмахами руки послать последний привет двум женщинам, меня взрастившим. Как вы сами знаете, сеньоры, нет ничего грустнее расставания с самыми дорогими и близкими существами, и так велика была моя печаль, что, подобно вратарю, пропустившему четыре гола подряд, я ощутил поистине зверский аппетит. Не прошло и двух часов с начала путешествия, как я умял целую сумку мекато, заготовленного для меня благословенными сеньорами с целью удовлетворения потребности в пище в первые дни моей одинокой жизни в столице.

Приезд в Боготу, главный город нашей родины, стал для меня, жителя провинции, событием не менее значительным, чем даже присяга на знамени, особенно если учитывать мою страсть ко всему, что символизирует отечество. Увиденное преисполнило меня восторгом и чувством гордости. Как дисциплинированный полицейский я строго выполнял предписания и распорядок службы в бригаде, но каждую свободную минуту отдавал прогулкам по городу, покрываясь испариной от великолепия и протяженности его улиц. Первый удар ниже пояса я получил, открыв для себя продукт питания, несуществующий в Барранке, и таким образом воистину отведав запретный плод, а именно — хот-дог! Мне никогда не доводилось пробовать ничего подобного, и скоро его вкус и новизна закабалили меня. От хот-дога до гамбургера один шаг, и когда он был сделан, опасность возросла до предела. Я, бывало, говорил себе: «Как только умудряются эти чертовы гринго изобретать жратву, от которой невозможно воздержаться!» Не знаю, задумывались ли вы, но обратите внимание и простите, если уже заметили, что этот корм больше всего любят колумбийские дети, хотя наши традиционные блюда из риса, мяса, картофеля, а также разнообразные салаты не менее вкусны и питательны. Хорошо известно, что ребенка трудно усадить за стол и заставить нормально поесть, однако хот-дог, гамбургер или «брауни» он слопает за милую душу! И тут я в очередной раз возвращаюсь к нашей теме и с глубочайшим раскаянием признаюсь, что, приехав из провинции в полную соблазнов столицу, повел себя, как неразумный малолетка. Я оказался плохо подготовленным к противостоянию этим изощренным продуктам пищевой промышленности, и поглощал хот-доги один за другим, сначала просто с горчицей, потом с гавайским соусом, чувствуя, как душа моя избавляется от грусти ли, страха или радости у лотков в парке Лоурдес, когда, облизывая кончики пальцев, я говорил продавцу: «А ну-ка, еще штучку, да на пробу лучка побольше!»

22

Силанпа переговорил по телефону с Пьедраитой, а после попросил Абучиху подбросить его к лаборатории судебной экспертизы.

— Знаю, что поздно, но дело серьезное, — сказал ему Силанпа.

— Знакомая фраза, обычно ее слышишь от капитана, — заметил Пьедраита, застегивая халат. — Ну давайте, что вы там привезли?

Он внимательно осмотрел обрывок пластикового мешка, рассыпал песок на листе бумаги.

— Слышал, вам вчера машину попортили. Вы что, написали разоблачительную статью о мафии?

— Нет, Пьедраита. Камень брошен не с того края.

— Разве наш капитан не собирается защитить вас?

— Он думает, что это сделал чей-то муж, которому я наставил рога.

Несколько минут оба молча изучали улики, доставленные Силанпой.

— На первый взгляд, — произнес Пьедраита, рассматривая песок, — очень похож на тот, что сыпался из задницы толстяка с Сисги. Но мне нужно время, чтобы убедиться окончательно.

Силанпа вышел на Тринадцатую карреру, остановил такси и поехал к Кике. Город, в котором он жил с рождения, вдруг превратился в недруга. Опасность подстерегала за каждым углом. Выбравшись из такси в баррио Кеннеди, Силанпа совсем расклеился. Зрелище здешней нищеты он еще мог бы выдержать, но от зловония, источаемого помойными кучами, стенами со следами мочевых струй, его чуть не стошнило. Закурив, он поднялся по лестнице, страшась, что Кики не окажется дома. Он жаждал ее близости. Подойдя к двери, стукнул два раза.

Тишина.

Силанпа опять постучал и, не дождавшись ответа, открыл замок лезвием швейцарского ножа. В доме царила темень. Он сделал два неуверенных шага, почувствовал сильный удар по голове, услышал, словно издалека, вопль:

— Получи, скотина! — и рухнул на пол, как тряпичная кукла.

Ему стало холодно — откуда-то тянуло холодным сквозняком. Силанпа медленно открыл глаза и узнал комнату Кики: фотографии, приколотые булавками к стене, рекламные афиши «Униройяль»… Под веками запрыгали чертики. Он поднял руку и нащупал полиэтиленовый пакет со льдом, от которого онемело лицо.

— Папочка, наконец-то вы очнулись! — раздался голос Кики.

— Что случилось?

— Я испугалась и треснула вас по голове сковородой. Могли бы сказать, что это вы! Ничего себе, у вас такая шишка, что больше похожа на гору! Причем зеленого цвета.

— Уже поздно?

— Три часа утра.

Силанпа вдруг с острой тоской подумал, что вступил в черную полосу жизни и земля уходит у него из-под ног. Чей-то голос шепнул ему на ухо: «Моника»!

— Ром есть?

— Ну конечно, папочка! Хотите выпить, чтоб не так болело?

— Да, чтоб не так…

Кика налила ему копу и села возле кровати.

— Вам грустно, да? Погодите, сейчас я вас развеселю!

Открыв дверцу шкафа, она достала коробку с кассетами, выбрала одну и сунула в магнитофон. При первых аккордах Кика встала перед кроватью, вытянувшись в струнку, подбоченилась одной рукой и запела:

— Плачьте очи мои-и-и-и горемычны-ы-ые, полюбила я, молодка, ране-е-ехонько!.. — Вместо микрофона она держала пластмассовую баночку из-под талька «мексана».

— Кто это поет? — спросил Силанпа.

— Не узнаете? Вот она! — Кика показала на афишу, и Силанпа заметил, что глаза у нее блестели. — Чавела Варгас!

Кика прокрутила пленку и затянула следующую песню, потом еще две. Когда кассета кончилась, она налила себе ром и снова подсела к Силанпе.

— Я очень люблю эту певицу, — промолвила Кика. — Она мой кумир. И вообще я работаю в «Лолите» только для того, чтобы скопить немного денег, а потом целиком посвятить себя музыке. Однажды мне сказали, что у меня хороший голос.

— Правильно сказали.

— Правда?

— Да.

— А вы все равно грустный. Хотите, еще спою? Все песни про любовь.

— Хочу. Только самую красивую?

Остаток ночи Силанпа провел, глядя на спящую Кику и думая, что для своих лет она непомерно много знает о жизни и при этом слишком беззащитна. Тоска все усиливалась. Что делать? Даже присутствие Кики не помогло — тепло ее близости и утешительных слов натолкнулись на непробиваемую стену его страха.

Но постепенно гнетущая печаль растворилась в ощущениях боли и усталости, и Силанпа уснул. Прежде чем сомкнулись веки, он успел подумать, что в такую ночь трудно найти в себе силы и желание продолжать расследование. Он старался вообще не вспоминать о Монике, о счастье, которое много раз испытывал благодаря ей. Ему просто необходимо забыть ее, оставить в прошлом эту часть своей жизни.

На следующий день он позвонил Эступиньяну из телефона-автомата.

— Со всем моим уважением, хефе… зная, что вам некуда податься… я просто подумал, почему бы вам не пожить пока у меня дома?

— Спасибо, эта проблема уже решена, Эмир. Единственное, в чем я нуждаюсь сейчас, это чистая одежда.

Впервые в жизни Силанпе было некуда пойти в Боготе. Он прогулялся до Авенида-де-лас-Америкас и сел в автобус в сторону центра города. Куда теперь? Чтобы поразмыслить, он сел за столик в кафешке на Хименес и, увидев в витрине свое отражение, понял, что совершенно изменился. В груди защемило. Силанпа нащупал в кармане монетку, подошел к телефону, набрал номер Моники и… на том конце провода никто не ответил.

Он добрел до Каракас и сел в автобус до Чии.

Перед дверями санатория он спросил себя, а стоит ли заходить. Но раз уж приехал, шагнул внутрь. Гусман, судя по всему, с нетерпением ждал его. Силанпа рассказал о том, как лишился автомобиля. Гусман слушал внимательно, делая пометки, а потом сказал:

— Есть соображения. Я тут даже начертил кое-что.

Он показал Силанпе ворох бумаг. Тот увидел в центре верхнего листа крест и линии, ведущие ко множеству написанных по краям имен.

— Совершенно очевидно, Виктор, что события развиваются вокруг территории на берегу озера. Кого в Колумбии интересует земля? Строительные фирмы, городских застройщиков и им подобных, не знаю. Строительство в наш век переживает настоящий бум, это факт. А в районе Сисги, поблизости от Боготы строить сам бог велел.

— Натуристам эта земля нужна, чтобы обнажаться на свежем воздухе и гулять босиком по зеленой травке. — Силанпа искоса взглянул на Гусмана и увидел, что у того дрожит подбородок. — Да, но мне не кажется, что это оправдывает подобное зверство.

— А вы попытайтесь закинуть удочку в другой бочаг, Виктор! Предположим, толстяка насадили на кол не натуристы. Что, если его появление на занимаемой ими территории имеет целью устрашить как раз их самих?

— Да, но… кто тогда? Кому могло прийти в голову запугивать людей таким изуверским способом?

— Пока еще рано искать ответ на этот вопрос. Поймите, тот, кто насадил толстяка на кол, позаботился, чтобы не оставить никаких следов. Так далеко вам свой крючок не забросить, надо подплыть на лодке с противоположного края.

— Я все понимаю, Фернандо, только не могу сообразить, где тут какие края и концы.

— Толстяк — это всего лишь труп. Жуткое пугало, предназначенное для чьих-то глаз.

— Ясно одно — земля принадлежит Тифлису, а пользуются ею натуристы.

— А Тифлис тоже в их компании?

— Не знаю.

— Уточните! О Тифлисе надо знать все, включая его намерения распорядиться землей, поскольку именно он и есть собственник. Важно понять, кому выгодно запугать натуристов или Тифлиса. В этом вся суть! Здесь говорится, что он владеет гостиницей «Эсмеральда» в Боготе — поезжайте туда и наблюдайте за ним.

Оба закурили и подошли к окну. Некоторое время молча пускали дым сквозь стеклянные жалюзи. Наконец Гусман решился спросить:

— А как с Моникой?

— Никак. Позвонил ей, чтобы спряталась где-нибудь, а теперь самому стыдно — у страха глаза велики.

— Стыдно не отвечать на ее звонки! Опомнитесь, Виктор! Все еще гложет оскорбленное самолюбие?

— Еще как гложет!

— Дорогой мой, со временем поймете, что это вам только на пользу. Все мы страдаем по-своему, но в итоге каждому воздастся, как Христу.

— Жалко терять ее. Она такая ласковая, красивая, к тому же неглупая.

— Неглупая? Простите мне это замечание, Виктор, но Моника — единственная из всех моих знакомых, кто дочитал до конца дневник Анны Франк. Она сама мне рассказала в тот день, когда вы вместе приезжали навестить меня.

— Знаю, это я подарил ей книгу.

Силанпа распрощался и пошел к выезду на шоссе дожидаться автобуса из Коты. После второй выкуренной им сигареты появился автобус. Силанпа проголосовал, поднялся по ступенькам в салон, занял место в самом конце и принялся провожать неприязненными взглядами обгоняющие их автомобили по свободному в этот час шоссе.

Он сошел на Сто двадцать седьмой и почти бездумно пересел на маршрутку до Нисы. Силанпа понимал, что совершает глупость, но засевшие в мозгу увещевания Гусмана и накопившаяся тоска подталкивали его к дому Моники. «Гусман прав, мне будет еще паршивее, если я этого не сделаю», — оправдывался он перед собой. Ключи от квартиры лежали у него в кармане; он поднялся по лестнице на четвертый этаж и отпер дверь.

Вошел.

В квартире было пусто. То есть на самом деле пусто — не осталось ни мебели, ни одежды, ни вообще никаких признаков того, что кто-то когда-то здесь обитал. Сердце Силанпы болезненно сжалось от жуткого предположения — переехала к Оскару; подали документы на оформление брака и теперь живут вместе. К щекам прилила кровь, в глазах потемнело… Он уже начал было пятиться в уголок на ослабевших ногах, чтобы тихонько сползти на пол, как вдруг в дверь вошла она.

— Я знала, что ты придешь, Виктор, — сказала Моника, — только не могла угадать, сколько времени у тебя это займет. Я здесь теперь не живу, приехала, только чтобы выключить счетчик.

К удивлению Силанпы, свежее дуновение надежды заставило его прийти в себя.

— Моника…

— Ты сам велел мне перебраться в безопасное место. Видишь, я послушалась.

— Я думал, тебе грозит опасность, но, похоже, свалял дурака.

— Опасность грозит, когда любишь человека вроде тебя. Только теперь я поняла это.

— Моника, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю!

— Мне без разницы, о чем ты говоришь! Я знаю, что говорю я, а я говорю тебе, что ушла отсюда навсегда! Меня здесь уже нет, понятно? Я исчезла для всего, что это место значит для тебя и для меня! Исчезла из твоей жизни, понял ты наконец?

Силанпа почувствовал, как глаза его наполняются слезами, и решил лишний раз не позориться.

— Прости, мне лучше уйти… — Он повернулся к ней спиной и поплелся к выходу, веря всей душой, что сейчас Моника с повлажневшими глазами остановит его, они поцелуются, займутся любовью на ковровом покрытии пола, и одинокая жизнь завершится для него раз и навсегда, а мир после ужасного перебоя завертится снова. Но он ошибся. Вот он миновал входную дверь, добрел до лифта, а рука Моники, столько раз ласкавшая его, так и не легла ему на плечо. Дверь лифта открылась, он шагнул внутрь и нажал кнопку первого этажа, чувствуя, что жизнь кончена.

Выйдя из подъезда, Силанпа поднял голову и с грустью посмотрел на ее окно. В нем горел свет, уже не обещавший ни любви, ни тепла. Все тело ломило от боли; в отчаянии он укусил себя за безымянный палец, желая ощутить вкус собственной крови. Ему хотелось, чтобы боль стала невыносимой и заглушила страдания того единственного, натянутого до предела нерва, наполняющего слезами его глаза. Внезапно перед ним замелькали картины всей его жизни с Моникой, и рыдания выплеснулись откуда-то из самого чрева, исполосовав обе щеки мокрыми бороздками. Нетвердой походкой доковылял он до авениды Субы. Середину проезжей части перегородили застрявшие в пробке маршрутки. Весь мир восстал против него, ведь именно здесь разыгралась трагедия отвергнутой любви, именно на этой улице он потерял единственное, что по-настоящему ценил и в чем нуждался больше всего на свете. Стало тоскливо до тошноты, захотелось исчезнуть, смешаться с уличной грязью, только бы не быть жалким неудачником, потерянным в ночи, плачущим по женщине, за которую с готовностью отдал бы жизнь, пошел бы на любые унижения, принял бы самую страшную муку.

Разум его помутился от угнетающих душу страданий; словно в тумане Силанпа остановил такси, сел на заднее сиденье и в отчаянной попытке вернуть себе чувство собственного достоинства произнес вслух, обращаясь к самому себе:

— Моя жизнь вмещает много больше! — но тут же разрыдался, окончательно потеряв контроль, так как знал, что это ложь, что никакими словами не сможет стереть из памяти ее образ.

И вновь он падал, тонул в умопомрачительной боли, опутавшей душу, будто железными оковами. Он понимал, что, если и был когда-либо счастлив, то лишь ценою такой вот ночи, когда заканчивается жизнь, потому что не мог придумать ничего лучшего, чем вернуться в ту маленькую квартирку, упасть перед ней на колени и умолять, чтобы она его не бросала. В то же время он ни секунды не сомневался, что этим окончательно погубил бы все, и сам сгинул бы в пучине забвения, из которой никому, или почти никому, не дано спастись…

23

Сон все не приходил. Фонари в саду просвечивали сквозь шторы спальной комнаты. В мертвой тишине собственные мысли оглушали Баррагана. Рядом, закутавшись в простыни, мирно посапывала Каталина. Это немного успокаивало и внушало уверенность — Барраган понимал: раз жена спит, значит, верит ему. Ее присутствие и эта слепая вера в свою очередь порождали в нем чувство защищенности. Он отдал бы все и даже больше, чтобы не потерять Каталину, всегда иметь ее под боком, ощущать тепло ее дыхания и слышать, как она изредка бормочет что-то невнятное сквозь сон.

Но раз так, какой ему смысл изменять ей? Зачем волочиться за чужими юбками? Барраган задавал себе этот вопрос тысячи раз, но не мог найти ответа и лишь мучился угрызениями совести. На самом деле ему просто не хватало сил совладать с самим собой. Его мимолетные связи в определенной степени являлись воплощением мечты, которую он лелеял еще подростком, воображая себя плейбоем, мчащимся по Пятнадцатой каррере на «Рено-12» с включенной на полную громкость магнитолой; этаким неотразимым мужчиной, победителем, героем сдержанным и немногословным, но тем не менее до безумия обожаемым женщинами. Однако лишь от Каталины он получал все остальное — в частности, уверенность, что по вечерам ему будет достаточно одного ее нежного взгляда, одного ласкового прикосновения, чтобы избавиться от тяжести, накопившейся на душе за день. Когда она рядом, все кажется возможным и осуществимым.

Ровное дыхание Каталины вселяло надежду, что настанут лучшие дни. На нем повис слишком большой долг. Он постоянно проигрывал в Клубе директоров, делая невероятно дурацкие ставки — еще одна ниточка, связывающая его с юношескими грезами: образ игрока, бросающего вызов судьбе. Вот почему Эскилаче держит теперь Баррагана в своих руках; он единственный, кто знал о плачевном финансовом положении зятя, о его банкротстве. Знал, но не все — даже от него Барраган скрывал самое худшее. Доходы от собственной адвокатской практики, от содержания конторы, не покрывали его расходов, однако Баррагана страшила и приводила в полное уныние одна только мысль о необходимости ограничить себя, снизить свои потребности. К примеру, он никогда не сумел бы заставить себя признаться Каталине, что их семье грозит экономический кризис. Его страшила возможность потерять доверие жены. А Ката и Хуанчито — что станется с ними? Отказать в чем-то своим детям — об этом даже и подумать больно! Он всегда старался дать им все самое лучшее, обучить языкам, музыке, возил за границу, каждое воскресенье брал с собой в клуб, чтобы там они общались со сверстниками из богатых и успешных семей. Забота мужа о будущем детей всегда была предметом особой гордости Каталины, но она даже не подозревала о его ночной бессоннице и душевных муках. Только он один знал, что в действительности все обстоит иначе, и если Эскилаче откажется и дальше помогать ему, благополучие семьи рухнет, как карточный домик.

Дело с земельным участком на Сисге стало бы для Баррагана спасательным кругом, да и для Эскилаче тоже, насколько он мог понять. Ему, правда, не было известно о каких-либо трудностях в материальном положении советника, но в его поведении также замечалась определенная нетерпеливость. Иначе он не стал бы заключать сделку с таким типом, как Тифлис — настоящим мафиозо, необразованным и вульгарным мужланом. Но Барраган нуждался в этих деньгах, а без Эскилаче и его связей они были бы для него недосягаемы. Он стыдился своей зависимости от дяди Каталины, но в конце концов так было всегда. С момента открытия конторы именно Эскилаче обеспечивал его выгодными клиентами, подыскивал дела с крупным вознаграждением. Конечно, Барраган мог бы с самого начала работать самостоятельно, но уж очень привлекательными и неиссякаемыми казались жирные гонорары, с легкостью плывущие в руки. Однако главная ошибка заключалась в том, что с первыми же контрактами он стал вкладывать деньги в совершенно идиотские проекты и в результате потерял все до последнего песо. Кроме того, Барраган вбил себе в голову, что дружба с богачами откроет для него многие заветные двери, взялся сорить деньгами наравне с ними и в итоге очутился на мели, поскольку соревноваться с успешными директорами крупных компаний ему оказалось не под силу. Те могли позволить себе проиграть в рулетку пять миллионов песо — ведь завтрашний день принесет им двадцать миллионов; Баррагану же на подобные прибыли рассчитывать не приходилось.

Потому он принял решение в последний раз провернуть совместную сделку с Эскилаче и выкупить свою независимость. Обещанного вознаграждения хватит не только чтобы расплатиться с долгами и переехать с семьей в Европу хотя бы на пару лет — сменить обстановку, отдохнуть, — но затем и вернуться, возобновить адвокатскую практику, если не в собственной конторе, то в какой-нибудь фирме. Другого выхода он не видел.

Трудность заключалась в том, что у него не было верного плана. И дело не в сомнениях по поводу надежности Марко Тулио как партнера — родственная связь с Каталиной давала определенную гарантию. Тревожило то, что все рычаги управления находились в чужих руках, а Эскилаче ему не доверял. С другой стороны, Варгас Викунья тоже наседал со своими соблазнительными предложениями. Барраган уже получил от него два солидных чека за оформление передачи в его пользование участка на Сисге и теперь дрожал от страха при мысли, что ему придется рассказать об этом Эскилаче, либо тот дознается из других источников. Если советник уже пообещал землю «Гран-Капиталу», то дело добром не кончится, поскольку Баррагану придется рассчитываться с Варгасом Викуньей и терять такого выгодного клиента. Адвокат не знал, какой суммой ссудил «Гран-Капитал» советника, но если участок перейдет к Варгасу Викунье, Эскилаче, вероятнее всего, обанкротится и тогда уж точно отомстит Баррагану. Да-а, положеньице! Он снова прислушался к ровному дыханию жены и задумался, стараясь найти правильное решение.

Однако в голову ничего не приходило. Барраган приподнялся было, чтобы встать с постели, но его остановила сонная рука Каталины. Он снова лег и замер в неподвижности. Может, есть смысл подождать, подробнее узнать о договоренности Эскилаче с «Гран-Капиталом» и сравнить с тем, что еще пообещает ему Варгас Викунья? Да, так и надо поступить! Он взял Каталину за руку, смежил веки и, наконец, смог уснуть.

Часть вторая

1

Для семиэтажного здания гостиницы «Эсмеральда» лучшие дни уже миновали, однако в фасаде и полотняных маркизах над входом сохранились те благородный дух и таинственность, какими все еще обладают немногие старые строения в центре Боготы, остатки давно минувшей эпохи. Если несколько минут постоять в сторонке и молча понаблюдать за «Эсмеральдой», то поневоле вообразишь, что за ее стенами происходят необычайные события.

Силапна остановился перед гостиницей и задрал голову в попытке разглядеть окна кабинета Элиодора Тифлиса. И снова Гусман оказался прав: все следы приводят к территории на берегу Сисги, и раз ее владельцем числится Тифлис, начинать расследование надо именно здесь. «Все-то у меня получается шиворот-навыворот», — с досадой подумал Силанпа, однако тут же решил себе в утешение, что, видимо, где-то и он попал в точку, если ему искорежили автомобиль и устроили засаду в его квартире. Неужели это вредительство действительно связано с делом убитого на Сисге, а не с малопочтенным занятием по сбору компромата на неверных супругов?

Он вошел в гостиницу и миновал стойку регистрации, прикрывая лицо развернутой газетой «Эль тьемпо». Бросил взгляд из-за страницы, направился к лифту и поднялся на последний этаж. Ступив в коридор, увидел несколько дверей и стал соображать, что делать дальше. Тем временем одна из дверей отворилась, и, к его удивлению, в коридоре возникла элегантная фигура Сусан Кавьедес. Прежде чем она успела заметить его, Силанпа шагнул обратно в лифт и нажал кнопку шестого этажа. А ей-то что здесь понадобилось? В его представлении Сусан и Тифлис принадлежали к противоборствующим группировкам. Теперь уж точно ничего не понятно! Что дальше? Может, стоит проследить за ней, хоть это и небезопасно? Он все же решился и поехал на лифте вниз.

Сусан пересекла вестибюль, даже не глянув на портье, уверенным шагом вышла на улицу и сразу свернула за угол на автостоянку. Силанпа постоял в сторонке, дождался, когда голубой «мицубиси» вырулил на проезжую часть, и сердце тревожно забилось у него в груди. Взмахом руки остановил такси и сказал водителю:

— Вон за тем джипом!

Тот хмуро посмотрел на него в зеркало заднего обзора, и Силанпа поспешно отвел взгляд.

По кольцевой автодороге доехали до Девяносто второй. У Силанпы болело горло, немного лихорадило, а когда свернули на Седьмую, начался сильный приступ кашля. Этого еще не хватало, подумал Силанпа и достал из кармана баллончик с лечебным оросителем, купленный утром. В тот же миг его швырнуло вперед от резкого торможения, а когда он поднял голову, прямо в лицо ему смотрело дуло револьвера в правой руке таксиста.

— А ну-ка брось это, козел поганый! Бросай, говорю, а то я в тебе дыру проделаю! — Рука у него дрожала. Остановившиеся сзади машины начали сигналить.

— Осторожно, сеньор, вы не так поняли, — забормотал Силанпа срывающимся голосом. — Это совсем не то…

— Брось, сволочуга, дерьмо вонючее, бросай сейчас же на пол, не то нос отстрелю!

— Но это всего лишь лекарство для горла, смотрите! — И он с шипением выпустил в рот половину содержимого баллончика. — Вот, видите?

Перекошенное от напряжения лицо таксиста немного смягчилось и постепенно приобрело удивленное выражение, глаза перестали метать молнии.

— Фу ты черт! Так это у вас не газовый баллончик?

— Какой еще газовый, мужик, я же только что залил из него себе глотку у тебя на глазах!

Одиночные автомобильные гудки переросли в нестройный хор. Водитель неуверенно опустил пистолет.

— Простите, сеньор, я думал, вы собираетесь меня ограбить… Должен признаться, вы мне с самого начала внушали беспокойство, очень уж видок у вас подозрительный…

«Мицубиси» Сусан скрылся из виду.

— Поехали, иначе те, что сзади, сделают нам обрезание! — сказал Силанпа, все еще дрожа от испуга. — И остановите у первого же магазина, угощу вас пивом.

— Лучше пройтись, так быстрее придем в себя!

Они выпили пива, и дело закончилось смехом под байки водителя о приключившихся с ним ограблениях. Перед тем как возобновить поездку, он спросил:

— Простите, разбирает любопытство: вы следили затем джипом?

— Да.

— В этом, конечно, ничего такого, но все-таки, согласитесь, довольно необычно. В наше время всякое случается, и… Клянусь, мне профессиональная интуиция подсказывала: тут что-то не так, и потому я все время разглядывал этот «мицубиси» и сеньору, что сидела за рулем. А сам думаю — рога она ему наставила, что ли? Или шпионит за ней по заданию мужа? — Таксист пальцем рисовал в воздухе круги. — Вы меня понимаете?

— Я журналист, готовлю репортаж. — Он показал свое удостоверение.

— Еще раз прошу прощения! Но и вы меня поймите, кто же подумает, глядя на вас… Я думал, журналистской зарплаты по крайней мере хватает на покупку бритвы!

Силанпа не нашелся, что ответить, и только провел рукой по заросшим щекам. Потом попросил таксиста отвезти его обратно к «Эсмеральде».

По дороге Силанпа подумал, что преследование Сусан вряд ли принесло бы пользу. Опять он отвлекся на пустые глупости. А вот что действительно важно, так это установить, какого рода отношения существуют между Сусан и Тифлисом.

— Хотите, я подожду вас, сеньор журналист? — предложил водитель. — Я зайду в знакомый кафетерий перекусить, поэтому можете задержаться сколько надо, так или иначе время обеденное, а готовят там прекрасно.

— Не беспокойтесь из-за меня. Сколько я вам должен?

— Достаточно угощения пивом. Это компенсация за страх, который я на вас нагнал.

Силанпа снова вошел в гостиницу. В лифте, посмотревшись в зеркало, пугающее своими размерами, он попытался разгладить руками пиджак и, поплевав на пальцы, отчистить запачкавшуюся на груди рубашку. Потом кое-как пригладил волосы. И все равно выглядел он довольно жалко.

Выйдя из лифта на седьмом этаже, Силанпа сразу направился к номеру в конце коридора, из которого появилась Сусан. Из-за двери не доносилось ни звука, не пробивалось ни полоски света. Он решил войти. Достал отмычку, которой пользовался в мотелях, повернул два раза в замке, и тот открылся. Силанпа заглянул в номер, осмотрелся, шагнул внутрь и сразу закрыл за собой дверь, очутившись в кромешной тьме. Убедившись, что в комнате никого нет, снял пиджак, положил под дверь, чтобы прикрыть щель, и включил свет.

Первым делом он увидел проигрыватель, афиши корриды и мини-бар. Подошел к письменному столу — все ящики заперты на ключ. На столе стояла пустая копа, стакан с остатками растаявшего льда, в пепельнице лежал окурок сигареты «пэлл-мэлл» с пятнами губной помады на фильтре — следы встречи Тифлиса и Сусан. Силанпа исследовал стеллажи, но не нашел ничего интересного. Тогда он решил вскрыть ящики письменного стола. В обнаруженных там бумагах он поначалу не заметил ничего важного, но, перекладывая листы, вдруг наткнулся на то, что искал: серая папка с надписью «Документы на землевладение Сисга». В другом ящике нашел еще одну любопытную папку с топографическими картами и фотоснимками Тифлиса вместе с Перейрой Антунесом. Положил обе папки в пластиковый пакет и засунул его сзади под брючный ремень. В том же ящике лежала пачка купюр на сумму в четыреста тысяч песо, но Силанпа пришел сюда не за деньгами. Не теряя больше времени, он вышел из кабинета.

Таксист сидел за столиком в кафетерии. Силанпа, увидев у него на тарелке мясо и фасоль, вспомнил, что ничего не ел с самого утра.

— Подождете минутку? Хочу доесть это битуте.

— Закажите и мне то же самое, умираю с голоду!

Пока таксист разговаривал с официантом, Силанпа позвонил с телефона возле кассового аппарата.

— Эступиньян слушает!

— Это Силанпа. У меня есть кое-что очень важное, хочу показать вам. А завтра мне надо встретиться с Абучихой.

— Сию минуту свяжусь с ним, хефе! Вы где сейчас?

— В кафетерии рядом с гостиницей «Эсмеральда».

— Где и когда встретимся?

— Через час в «Файсан-де-Чапинеро» — знаете это место?

— Си, хефе! Конец связи!

— Пока.

Порция фасоли и стакан сока гуайявы вернули ему уверенность в себе. Пока Силанпа ел, таксист так и сыпал своими байками.

— Это еще что! — взахлеб рассказывал он. — Один раз ко мне подсели две телки, этакие прожженные подстилки, пробу ставить негде. Звоню по радиотелефону Вилберу, моему приятелю с центральной, большому охотнику до баб. Договорились встретиться возле аэропорта. Телки — ну просто полный отпад, гадом буду, но как приехали в мотель, начали упираться, мол, заплатите сначала, деньги вперед, иначе перетолчетесь, сечешь прикол? Ну, мы их все-таки уломали, а когда дело сделали, Вилбер подсунул им фальшивый чек! — Таксист задохнулся от смеха.

Силанпа слушал вполуха.

— В общем, за что боролись, на то и напоролись!..

Эступиньян ждал его за столиком на тротуаре у входа в «Файсан». Похолодало. Времени было уже десять вечера.

— Думаю, в этой папке находится ответ на вопрос, кто убит и за что.

Эступиньян стал читать.

— Хефе, а вам не кажется, что это слишком опасно? Я хочу сказать, вламываться в кабинет мафиозо… Если у этого типа собственный кабинет в такой гостинице, значит он по меньшей мере торгует изумрудами.

— Знаю, но мне просто повезло. Я знал, что там никого нет, а потому ничем не рисковал.

— Торговцы изумрудами тоже мафиози, хефе, хотя теперь этого уже никто не признает. А я с самого начала сказал вам, что не желаю иметь проблем с мафией!

— И с самого начала было ясно, что посадить человека на кол мог только отпетый негодяй, и рано или поздно мы на него выйдем. Я просто рассказал вам, как обстоят дела. Если не хотите больше участвовать в расследовании — пожалуйста, нет проблем — вы и так уже натерпелись страху, помогая мне.

Эступиньян, задумавшись, молчал. Напротив кафетерия остановился автобус, потом взревел мотором и уехал, выплюнув на тротуар облако черного дыма, от которого оба закашлялись.

— Простите меня, сеньор журналист! Очень уж напугался я в тот раз. Вот, как говорится, очко и сыграло.

— Отправляйтесь-ка вы лучше домой, Эмир. Если станет известно что-либо о вашем брате, я вам позвоню.

— Bullshit! Преувеличивать опасность тоже не надо, а кроме того, не забывайте, что меня специально отпустили с работы, чтобы вам помогать. Вы можете объяснить, для чего нам нужен Лотарио Абучиха?

— Та женщина из турецкой бани первая подошла к нему, именно она предложила ему перевезти неизвестный груз, тут вопросов нет. Но после того, как я увидел ее в гостинице «Эсмеральда», хотелось бы выяснить, не опознает ли Абучиха и Тифлиса.

— А что по поводу толстяка с палками в попе?

— Думаю, я уже знаю, кто он такой.

— И… кто же, если не секрет?

— Вот! — Силанпа указал на мужчину на фотографии. — Знакомьтесь: Касиодоро Перейра Антунес.

— Вроде похож… На труп, я имею в виду.

— Не стыкуется только одно: Перейра Антунес умер месяц назад, вот некролог, и вдобавок его похоронили на Центральном кладбище после траурной церемонии и все такое.

Они допили кофе и распрощались до завтра. Силанпа снял на ночь номер в гостиничке неподалеку от площади Боливара, но желание оказалось сильнее.

Он вошел в «Лолиту», стараясь оставаться незамеченным, и сразу увидел ее в компании двух подружек. Кика тоже заметила Силанпу и направилась было к нему, но он знаком велел ей не приближаться и выйти следом за ним на улицу. Имело ли смысл так осторожничать, он и сам толком не знал.

Они вместе зашагали по тротуару; Кика схватила его за руку и принялась насвистывать.

— Почему бы вам не обнять меня за плечи? Я не перестаю быть женщиной оттого, что вы мне платите!

Силанпа крепко прижал ее к себе, словно стараясь впитать в себя непорочность, которую, как ему верилось, ощущал в ней. Они переспали на узенькой гостиничной койке, а утром вместе позавтракали яичницей-болтуньей. Потом распрощались, и Силанпа, собравшись с духом, позвонил в редакцию.

— Эскивель? Говорит Силанпа.

— Виктор, дружище, куда вы запропастились? Главный то и дело про вас спрашивает. Он узнал о случившемся, очень беспокоится и считает это попыткой оказать давление на газету.

— Скажите ему, что я ушел в подполье, но расследование продолжаю.

— Главный дает вам карт-бланш, а бухгалтерия по его указанию перевела на ваш счет дополнительную сумму. Он нервничает, говорит, что лучше вам на время уехать из страны.

— Со мной все в порядке, Эскивель. Если что-нибудь понадобится, позвоню. Передайте главному спасибо за деньги.

Эступиньян сообщил, что получено согласие Абучихи на встречу в одиннадцать утра. Силанпа решил, что у него есть время заглянуть в гостиницу «Эсмеральда». Он занял место за столиком у окна кафетерия и стал наблюдать за входом в гостиницу, стараясь не пропустить грузную фигуру мужчины с фотографии. Вскоре после половины девятого два джипа «трупер» остановились прямо напротив дверей; из одного вылез Тифлис и проследовал в гостиницу уверенной хозяйской походкой. Силанпа мысленно проводил его до седьмого этажа, и когда, по его расчетам, Тифлис вошел в кабинет, поднял глаза. В знакомом окне зажегся свет.

Силанпа попросил еще один бокал красного вина и, продолжая поглядывать на гостиницу, развернул номер «Обсервадора» — первую газету, попавшую ему в руки за последние несколько дней. Однако очень скоро Тифлис снова появился в сопровождении своих людей, на ходу давая им указания. Те сели в подъехавший джип и укатили.

Ждать пришлось довольно долго; Силанпа успел выпить еще два бокала красного и выкурить сигарету. В половине одиннадцатого он решил пройтись, чтобы размять ноги, и расплатился. Но едва поднялся со стула, посланцы Тифлиса возвратились. Двери «трупера» распахнулись, и Силанпа увидел, как из машины вышла Сусан, а два дюжих молодца повели ее в гостиницу. «Что ж, этого следовало ожидать», — подумал Силанпа. Теперь можно с чувством выполненного долга отправляться на встречу с Эступиньяном и Абучихой.

— Детектив Эмир сказал мне, что это срочно.

— Да, проходите, давайте присядем!

Силанпа показал Лотарио фотографии, но Тифлиса шофер не признал.

— Ну что вы, ничего похожего и близко нет! У этого сеньора ряха, как у бубличных дел мастера. Нет, те, что меня встречали, были совсем другие.

— Ладно, дело постепенно проясняется… — промолвил Силанпа. — Спасибо, Абучиха. Эступиньян?

— Вопросов не имею!

— Тогда пошли.

Он привел их к Тринадцатой каррере.

— Куда теперь?

— Опять к гостинице «Эсмеральда» — уверен, обстановка там накалилась до предела.

2

По всему кабинету Тифлиса плавал табачный дым. Рунчо и Хамелеон курили «насьоналес» и пили агуардьенте «кристаль». Дон Элиодоро то раскуривал, то нервно гасил гаванскую сигару, закусывал лимоном каждую очередную копу, выпитую залпом до дна, и протягивал ее, чтобы ему наполнили снова. Сусан сидела в кресле, неприязненно поглядывая на мужчин.

— Королева, повторяю свой вопрос в последний раз, пока еще по-хорошему, обратите внимание: куда подевались мои бумажки?

— Элиодоро, мне уже надоела эта комедия! Если хочешь говорить со мной, вели своим гориллам убраться отсюда!

— Они для меня, как родные дети, мамита, — ответил Тифлис, бросая взгляд на телохранителей. — Им позволено слышать все, что я говорю и даже думаю.

— Но только не все, что говорю я!

— Ну, вот что, мами, ваша туфта меня уже заколебала! — Он с яростью вдавил в пепельницу кончик сигары. — Документы на землю пропали! Кто знал, что они у меня? Только вы, моя королева! И что из этого следует?

— А я не понимаю, о чем ты мне талдычишь, черт тебя возьми! Вернее, я знала о документах, но… я-то чем виновата, Элиодоро, если ты их куда-то засунул и теперь отыскать не можешь?

— Ай, мами, ай!.. Какая непосредственность! Рунчито, принеси-ка зеркало, видать, у меня на лице написано, что мне можно вешать лапшу на уши, а я и не знал!

— Элиодоро, по этому озеру мы с тобой плывем в одной лодке! Я вышла отсюда и сразу поехала домой. Если не веришь, спроси мою горничную.

— Во всем этом есть и хорошая сторона, королева — отныне мы с вами всегда будем совсем близко.

— О чем ты?

— О том, что пока не отыщутся бумаги, я вас никуда от себя не отпущу.

— Ты не имеешь права! Это похищение!

Сусан вскочила с кресла и решительным шагом направилась к двери, но по сигналу Тифлиса Рунчо схватил ее за руку.

— Не смей прикасаться ко мне, свинья!

— Не стоит его оскорблять, королева! Этим вы только ухудшите свое положение. Этажом ниже для вас приготовлен номер, вполне приличный, даже с телевизором.

— Если у тебя украли документы, подумай, кто заинтересован в том, чтобы заполучить их! Ты же сам мне говорил, что Эскилаче и Барраган повсюду их разыскивают! И Варгас Викунья тоже! Не говоря уж о том репортере, который рылом землю роет, чтоб докопаться до правды!

— Мы обязательно узнаем, чьих поганых рук это дело, а до тех пор никто не выйдет отсюда, пока не найдутся документы. Рунчито, сделай милость, проводи даму в ее апартаменты!

— Не имеешь права!.. — успела выкрикнуть Сусан, после чего Рунчо вытолкал ее в коридор.

Тифлис в туалете уселся на унитаз и задумался. «Самые мудрые мысли и удачные решения любых проблем приходят именно в процессе опорожнения кишечника и освобождения организма от шлаков», — философски размыслил он, разглядывая спущенные трусы.

Только Сусан абсолютно точно знала о том, что у него есть документы земельного участка на Сисге. Однако Варгас Викунья, Эскилаче и прочие наверняка тоже догадывались, иначе зачем бы им названивать ему, назначать встречи, предлагать сотрудничество?

Перейра Антунес подарил Тифлису свою землю три месяца назад, и убедить его сделать это было непросто.

Дон Элиодоро стал вспоминать их разговор здесь же, у него в кабинете:

«— Я хочу только эту землю, доктор, и больше ничего. Вам от нее все равно никакого проку. Вы из чистой блажи пустили к себе этих ненормальных, а мне та земелька по ночам снится.

— Элиодоро, члены клуба рассчитывают на меня! И ради бога, не награждайте их обидными прозвищами, помните, я ведь тоже натурист.

— Простите, доктор! Вы ведь знаете, я человек простой, сладкоречию не обучен.

— Да, я знаю, Элиодоро.

— Поговорим напрямую, доктор! — Тифлис повысил голос. — Ради вас я притворялся целых десять лет, даже семь месяцев сроку отмотал по вашей милости — или вы уже запамятовали?

— Ах, Элиодоро, к чему вспоминать о грустном?

— Как же не вспоминать, если каждый день в тюрьме я говорил себе: надо быть сильным, потому что доктор — человек благородный, в беде меня не оставит. И не говорите теперь, что вы забыли о том, чем я пожертвовал для вас, иначе просто убьете меня такими словами!

— Дело не в том, забыл я или не забыл; жизнь тянется так долго и настолько переполнена случайными словами и лицами, что порой невозможно в толк взять, кто есть кто.

— А вот я, доктор, помню очень даже хорошо эти семь месяцев в тюремной камере! Вы даже вообразить не можете, сколько раз мне пришлось рисковать жизнью, чтобы во время помывок в душевой сохранить в целости собственную задницу!

— Подумать только, а ведь есть люди, готовые платить за это! До чего же нелеп сей мир!

— Доктор, мы с вами знакомы с юных лет, и вы прекрасно знаете, что я не люблю лицемерить и бросать слова на ветер.

— Знаю, Элиодоро.

— А потому скажу вам откровенно — либо я получу эту землю, либо с отчаяния поведаю всему свету о своих злоключениях.

— Вы угрожаете мне, Элиодоро?

— Не-ет, доктор, ну что вы! Вы мне как отец родной! Я же говорю, это крик отчаяния!

— Хорошо, если уж разговор пошел начистоту, что будет, если я не отдам вам землю?

— Проблемы, доктор. Так-то… Будут проблемы — у вас и у меня.

— И какие же, к примеру, проблемы?

— А вот посмотрите, доктор, что у меня есть! — Тифлис взял лист бумаги и начал читать: — „Заявление, сделанное под присягой Индамиро Хуаресом Санхуаном. Я, Индамиро Хуарес Санхуан, место рождения Утика, дата рождения 15 сентября 1943 года, заявляю, что 28 июля 1973 года доктор Касиодоро Перейра Антунес, на которого я работаю в баре „Король Анд“, приказал мне схватить Освальдо Триаса Дуэньяса, владельца бара „Нос Пиночо“, отвезти его ночью на гору, прострелить ему голову и оставить записку следующего содержания: „Одним олигархом меньше. Да здравствует Маркс!“, а если откажусь, обещал прикончить меня самого. Под угрозой смерти я был вынужден исполнить это приказание. Собственноручно и дословно, Индамиро Хуарес Санхуан“.

— Ну, и каковы условия сделки?

— Очень простые, доктор: дарственная на землю на мое имя против оригинала этого заявления.

— Такого я от вас не ожидал!

— Жизнь переполнена случайными лицами — ваши слова! Потому я их и запомнил.

— Вы загоняете меня в угол!

— Мне не хотелось бы, чтобы вы так думали, доктор, лучше признайте, что ради вас я пожертвовал частью своей жизни.

— Это одно и то же».

Потом они вдвоем поехали в регистрационную палату, а после дон Касиодоро раскурил трубку и той же спичкой сжег заявление Индамиро. Однако возникла одна проблема: дон Касиодоро не продекларировал землевладение в установленном порядке, а это усложняло дело, поскольку в конечном итоге передача собственности становилась не вполне законной. Документы были нужны Тифлису для того, чтобы сначала урегулировать нарушение процессуальной формы, а затем доказать свое право землевладения. Кто же решил помешать ему? Уж не советник ли Эскилаче? Пожалуй, стоит припугнуть его накануне разговора.

Тифлис спустил воду, сел за стол и вызвал Рунчо.

— К вашим услугам, хефе!

— Вот что, наведайтесь-ка в гости к советнику Эскилаче. У нас с ним предстоит серьезный разговор, поэтому подготовьте его хорошенько, чтоб был покладистей. Только смотрите, ничего ему не сломайте!

3

На железнодорожном вокзале Боготы нас поджидал грузовичок с эмблемой полицейского палаша на обеих дверцах кабины. Вновь прибывших разместили в казарме у подножия горы, на окраине Национального парка. Мне, как человеку с рождения жившему в жарких краях и привыкшему постоянно слышать петушиное пение, поначалу пришлось нелегко. По утрам вместо раскаленного ветерка с вершины горы тянуло холодком, пробирающим до костей. Проснувшись по первому сигналу трубы и ополоснувшись под студеным душем, мы выскакивали во двор на пробежку и чуть ли не каждый день промокали насквозь под моросящим дождем, который теперь — о ирония судьбы! — стал для меня чуть ли не символом нашей любимой прекрасной столицы. Однако на новичка эта прохлада действовала угнетающе.

В тот ранний час нашим желудкам полагался лишь стакан красного вина с кусочком свежевыпеченного хлеба, и больше ничего, и после такого угощения нам преподавали первые наставления относительно способов поддержания общественного порядка в Боготе, районов с высоким уровнем преступности; территорий, контролируемых мафиозными группировками и наркоторговцами; улиц, где протестующие студенты любят пошвыряться камнями; и наконец, всевозможных криминальных хаз, малин и притонов, о которых должен знать любой блюститель социальной гармонии, чтобы не оказаться застигнутым врасплох. Нашим наставником был первый сержант, вальекауканец по фамилии Чумпитас, обожавший чертить разные схемы на классной доске в большой аудитории с окнами на Монсеррате. Вообще-то это была обычная гостиная в старом доме, с высоченным потолком и прорехами в оконных стеклах, через которые задувал зябкий, влажный от измороси ветер. Когда в таких условиях сидишь на голой деревянной скамье металлической парты и чувствуешь, как у тебя немеет от холода известная часть туловища, да простят меня дамы, то, поверьте мне, наука с трудом лезет в голову. Я изо всех сил старался сосредоточиться на том, что говорил первый сержант, но мое сознание отказывалось подчиняться и вместо неблагополучных районов и криминальных группировок преподносило мне образы чашки с горячим шоколадом, сдобных булочек и пончиков — составляющих креольского завтрака, который, как я знал, подавали в ближайшем кафетерии.

Поэтому совершенно закономерно, что, как только завершалась беседа сержанта Чумпитаса, ваш покорный слуга кубарем выкатывался из аудитории в указанное заведение и, осенив себя крестным знамением и возблагодарив Творца за ниспосланную благодать, как тигр набрасывался на упомянутый горячий шоколад, а после моего ухода дочка хозяина, заодно работавшая официанткой, убирала со стола две-три пустые чашки. Я же, с приятным ощущением тепла и сытости в желудке, с проясненным сознанием, гораздо лучше воспринимал наставления Чумпитаса, которые навечно отпечатывались у меня в памяти, будто клеймо раскаленным железом на коровьей шкуре.

4

Тело Нанси напряглось, по нему пробежала дрожь, зубы впились в подушку, сдерживая крик блаженства. Придя в себя, она открыла счастливые глаза и бросила нежный взгляд на мокрое от пота лицо Баррагана.

— Я люблю тебя, Эмилио! Знаю, я дура, что говорю тебе такое, но это правда!

Дневной свет едва просачивался в номер сквозь плотно задернутые шторы. Всю стену с левой стороны закрывала зеркальная панель; на тумбочке напротив нижнего края кровати восседал старенький телевизор «филлипс».

— Я тоже испытываю к тебе сильное чувство, Нанси, но в подобных случаях лучше обходиться без любви. Это может плохо кончиться для нас обоих.

Они обменялись еще парой поцелуев, и Нанси встала с постели. Барраган проводил ее взглядом до двери ванной и решил, что ради созерцания этих бедер стоит стерпеть лишний укус совести. Потом посмотрел на часы — два пополудни.

Они вышли из мотеля и очень быстро доехали до конторы. Барраган ссадил Нанси за сотню метров, и она подождала, пока «пежо» не исчез за опустившейся дверью гаража.

Устроившись в кресле в своем кабинете, Барраган нажал кнопку внутренней связи и, похлопывая себя по шее ладонью, надушенной одеколоном «Обсешн», велел соединить его с Эскилаче. Прошло несколько секунд, прежде чем он услышал голос советника.

— День добрый, дорогой мой! Хочешь подать мне хорошую новость на послеобеденный десерт?

— Нет, Марко Тулио. Пока нет. Я звоню скорее чтобы уточнить кое-какие моменты по поводу этого дела с земельным участком. Мне понадобилась дополнительная информация. Короче, я должен знать все!

— И что же ты хочешь знать?

— Все о твоей сделке с «Гран-Капиталом». Без этого я не смогу эффективно работать и достичь необходимого результата!

— А, тут все очень просто. Документы на право землевладения нужны для того, чтобы официально вручить их «Гран-Капиталу» в обмен на уплату суммы по итогам торгов. Следишь за мыслью? А для этого накануне надо сделать единственное — объявить публичные торги и перенести дату их проведения. Таким образом я отплачу «Гран-Капиталу» услугой за услугу и заодно рассчитаюсь за полученный от них аванс.

— И на какую сумму тянет эта сделка, если не секрет?

— На сотни лимончиков, дорогой мой, часть которых, само собой, причитается тебе за хлопоты. Однако… тебе не кажется, что ты поступаешь нескромно, задавая подобный вопрос?

— Марко Тулио, я тебе полностью доверяю, но должен представлять себе размеры сделки, чтобы в случае необходимости быть готовым к противоборству с Варгасом Викуньей.

— Не бери в голову, сделка потянет на десяток таких, как Варгас Викунья!

— И вот еще что — никак не могу отделаться от мыслей о том трупе на Сисге. Клянусь, я иногда ночью просыпаюсь от тахикардии, и такая тоска нападает, что больше глаз не могу сомкнуть!

— Да что ж тебя так тревожит-то?

— Очень уж мне Тифлис не понравился! И не знаю почему, но после нашей встречи мне все время чудится, что он к этому причастен.

— Все это твои досужие домыслы. Неизвестно даже, чей это труп!

— Давай хоть друг другу не будем врать, а? Тебе прекрасно известно, что это Перейра Антунес! Я узнал его на первом же фотоснимке.

— Опять ты с той же херней! Оставь это полиции, это их дело! Ты сосредоточься на своем, а если не спится, прими настой из трав, а если и это не поможет, спусти в кулак — вот лучшее средство от бессонницы!

Положив трубку, Эмилио нервно покрутился в своем вращающемся кресле. Теперь ему предстояло переговорить с Варгасом Викуньей. От волнения сердце колотилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Он подошел к мини-бару, налил себе виски со льдом, потом вернулся в кресло, на ходу отпивая из стакана маленькими, торопливыми глотками, и велел Наче связаться с Варгасом Викуньей.

— Доктор Варгас Викунья? Добрый день!

— Эмилио, какой сюрприз! И приятный, к тому же!

— Я тоже рад слышать вас. Как ваши дела?

— У меня все по-старому. Есть новости насчет Сисги?

— Представьте себе, я как раз звоню по этому поводу!

— Так-так, я весь внимание!

— Мне необходимо узнать у вас кое-что. Скажу откровенно: эта работа имеет свои риски и требует определенного самопожертвования. Хочу задать вам прямой вопрос, и заранее прошу прощения: сколько вы заплатите мне за мои старания?

— Послушай, Эмилио, тебе незачем извиняться, твой вопрос вполне законный. Наш проект весьма крупный, мы, сам понимаешь, не арахис лузгаем. Короче, если все путем и работа будет сдана, что называется, под ключ, то речь может идти о полутора сотнях миллионов. Тебя это устраивает?

Эмилио наскоро подсчитал в уме и воспрянул духом. От радости у него кольнуло в кончиках пальцев и зашумело в висках, а перед глазами вдруг предстало видение сорочек и галстуков в витринах универмага «Харродз» и самого себя, безмятежно сидящего в парижском бистро с развернутой газетой, похожего на преуспевающего промышленника, а чуть дальше Ката и Хуанчито с веселым смехом бегают по Люксембургскому саду…

— Да, доктор! На таких условиях я буду работать спокойно.

— Но должен заметить, что мы не можем подписать с тобой договор, сам понимаешь. Нам придется сотрудничать на основе джентльменского соглашения.

— Ничего страшного, я вам полностью доверяю.

— Это самое важное. А теперь позволь мне задать тебе вопрос: когда примерно мы можем рассчитывать на результат?

— Мне потребуется несколько дней — ну, может, пара недель.

— Излишне напоминать тебе, что время поджимает. Цены на стройматериалы растут с каждым днем, сам знаешь, так что, чем раньше приступим, тем лучше!

— Положитесь на меня. Можете начинать закупать свои стройматериалы.

— Вот это я и хотел от тебя услышать!

— Да, вот еще что: мне предстоит воспользоваться многочисленными платными услугами, так пожалуйте, доктор, небольшой аванс на накладные расходы.

— Сколько ты хочешь?

— Пустяк, десять процентов от общей суммы меня вполне устроит.

— Это большие деньги, Эмилио!

— Не такие уж большие по сравнению с тем, что нам предстоит заработать.

— Ладно, сегодня же пришлю чек и буду ждать от тебя известия о выполненной работе.

— Не извольте беспокоиться!

Барраган положил трубку и вздохнул глубоко и удовлетворенно. Теперь осталось отыскать эти чертовы бумаги и продолжить торг. И первое, что надо сделать, — посетить регистрационную палату, нащупать все возможные следы и по ним выйти на документы!

5

Серая «мазда» выехала из гаража муниципального совета Боготы, покатила по Двадцать шестой в сторону гор, а затем свернула на кольцевую в северном направлении. Машина везла домой советника Эскилаче, который на заднем сиденье перелистывал страницы книги Рафаэля Помбо, купленной им в подарок детям Эмилио Баррагана. Он разглядывал иллюстрации, с волнением перечитывал знакомые названия и первые строчки стихотворений, и настолько растрогался от нахлынувших на него из далекого прошлого детских ощущений, что не удержался и на память пересказал некоторые стишки своему шоферу.

На развязке у Национального парка на кольцевую вырулил белый «трупер», облепленный наклейками, и, пристроившись в хвост «мазде», последовал за ней на некотором расстоянии. На подъезде к пересечению с шестьдесят седьмой «трупер» отставал от «мазды» на два других автомобиля, однако, миновав Военный госпиталь, начал сокращать дистанцию. На узкой дороге, поднимающейся в гору, напротив школы «Нуэва-Гранада», «трупер» обогнал «мазду» и, грубо подрезав, заставил остановиться. Эскилаче вскрикнул от неожиданности, выронив изо рта зажженную сигарету на обивку сиденья.

— Вот скот… — хотел было выругаться советник, но прикусил язык, увидев, как дверцы «трупера» распахнулись, и перед ним возникло лицо Рунчо.

— Вы меня помните? — с улыбочкой спросил тот.

— Вы… однако, что за наглость?

Рядом с водительской дверцей «мазды» нарисовался толстяк в черных очках и в рубашке от Вальдири, туго обтягивающей брюхо.

— Да вы не волнуйтесь, мы просто хотим поговорить по-хорошему… пока, — продолжал Рунчо шутовским тоном. — Я здесь для того, чтобы передать вам маленькое предупреждение по известному вам поводу.

— Это… по какому же?

— Дело проще выжатого апельсина. Речь идет все о той же земельке, про которую вы сами знаете. У моего хефе пропали кое-какие важные бумаги, и он желает с вами побеседовать.

— Что еще за бумаги? Не знаю я ни про какие бумаги!

— Важные бумаги, — повторил Рунчо, медленно покачивая указательным пальцем. — Я ему, мол, успокойтесь, хефе, сеньор Эскилаче человек честный, занимает государственную должность! А он говорит, ладно, на первый раз дадим ему возможность объясниться.

— Клянусь вам, молодой человек, я не знаю…

Толстяк в рубашке от Вальдири вдруг наклонился к окошку шофера Эскилаче и грозно прорычал:

— Чего уставился, тебе моя рубашка не нравится, что ли?

— Нет-нет, — торопливо ответил тот, — классная рубашка, я такой красивой никогда не видел!

— Если не нравится, так и скажи, педик долбаный!

Он пнул ногой дверцу машины, потом вынул из-за спины бейсбольную биту и одним ударом снес зеркало заднего обзора.

— Да нет же, прекрасная рубашка, уверяю вас!

— Мужик ты или нет, мудень сраный! Скажи прямо — не нравится! — заорал толстяк, побагровев от бешенства, и новым ударом вдребезги разбил левую фару.

— Божественная, и на вас сидит как влитая, где вы ее купи…

— Да этот ублюдок потешается надо мной, черт побери, ну, я тебе сейчас покажу!

И он принялся с яростью крушить битой правую фару, оба поворотника, крышку капота, а последний удар нанес по ветровому стеклу. Двое приятелей остановили его.

— Успокойся, Морсита! Это недоразумение!

— Парень просто хотел спросить, где ты купил свою рубашку, Морсита! — с услужливым видом разъяснил Рунчо. — Только и всего…

— А чего он уставился на меня, будто трахнуть хочет? Я этого не люблю!

Эскилаче покрылся липким потом и в растерянности молча взирал на происходящее. Наконец он решился заговорить.

— Владимир, черт бы тебя побрал, а ну-ка извинись перед кабальеро!

— Простите меня, сеньор! Я не хотел…

— Ну, вот все и уладилось! — довольным голосом объявил Рунчо. — Между друзьями иначе и быть не может!

Он подал знак остальным и наклонился к сидящему в машине Эскилаче:

— Значит, так, сеньор Эскилаче. Советую вам позвонить моему хефе. У него сейчас плохое настроение, но после разговора с вами он наверняка повеселеет.

Все трое сели в «трупер» и укатили прочь. Эскилаче вытер платком вспотевший лоб и вышел, чтоб посмотреть на разрушения. «Мазда» спереди представляла собой жалкое зрелище; ветровое стекло покрылось мелкой паутиной трещин. Только в седьмом часу вечера они смогли продолжить путь.

— Домой, черт побери, и побыстрее! — приказал водителю Эскилаче.

«Мазда» вернулась на кольцевую автодорогу. Нескончаемая, извилистая лента габаритных огней медленно ползла, то продвигаясь на несколько метров вперед, то замирая на месте. Поравнявшись со склоном Ла-Калеры, они услышали нетерпеливый хор автомобильных гудков на выезде с Седьмой карреры, где в полной неподвижности скопилось множество машин, будто нарисованных на асфальте. В окнах соседних домов начинал загораться свет. Горничная убирала из дворика перед домом пластиковые стулья, чтоб не намочило дождем.

В гостинице «Эсмеральда» нетерпеливо поджидал Тифлис.

— До сих пор нету, мать их, куда они могли запропаститься?

— Не волнуйтесь, хефе! Наверно, в пробке застряли, — успокаивал его секретарь Вилбер.

— Приведи-ка сюда бабенку! Похоже, бедняжка страдает по чужой вине, ну да ничего не попишешь — такова жизнь.

Через пять минут Сусан вошла в кабинет Тифлиса. Она с силой отпихнула Вилбера и одарила Элиодоро ненавидящим взглядом.

— Если еще хоть раз пошлешь за мной кого-нибудь из твоих головорезов, я тебя задушу! Скажи ему, чтоб убирался!

Тифлис, внезапно сделавшийся очень покладистым, кивком велел секретарю удалиться. Вилбер поставил на письменный стол хефе бутылку «кристаля», включил диск «Биномио де Оро» и с поклоном скрылся за дверью.

— Значит, так, мамита. Хочу, чтоб вы поняли — чувства одно, а бизнес — совсем другое. Я понятно изъясняюсь? Нельзя смешивать деловые отношения с постельными. Вернее, с любовными… Не мастак я говорить! В общем, вы меня понимаете.

— Элиодоро, как ты мог подумать, что я способна навредить тебе?!! Разве ты забыл, что я сделала перед смертью Перейры Антунеса? В этом деле мы с тобой связаны одной веревочкой!

— У меня есть принцип, мамита, не верить ни одному человеку на всем белом свете. Меня этой науке с детства обучил мой отец. Ничего не поделаешь!

— Такими методами ты только оттолкнешь от себя своих же друзей!

— Предположим, я подумал хорошенько и пришел к выводу, что вы вряд ли имеете отношение к краже документов. Я понял это, пребывая в храме размышлений. — Тифлис показал на туалет. — А потому, королева, вы снова будете пользоваться моим полным доверием при условии, что поможете мне вычислить, кто это сделал.

Сусан перестала хмуриться, переставила иглу проигрывателя на начало диска и налила себе виски.

— Кажется, мы вернулись к взаимопониманию?

— С такой женщиной, как вы, легко найти общий язык.

Она уселась на край письменного стола, положила ногу на ногу и принялась размышлять вслух:

— Очевидно, на документы мог позариться лишь тот, кто положил глаз и на землю. Кому еще было известно, что они у тебя? Знал ли об этом, к примеру, Эскилаче?

— О нем можете не беспокоиться, мами, — ответил Тифлис. — Он уже у меня в руках. Я как раз жду его звонка.

— Но есть еще и другой, — продолжила Сусан, — тот голубок, как его там?

— Барраган, — подсказал Тифлис, опрокидывая в рот копиту «Кристалл».

— Вот именно, Барраган. — Сусан похрустела кусочком льда во рту. — Прикидывается святошей, а сам в долгах, как в шелках. А ведь есть еще Варгас Викунья. Этот запросто мог подкупить одного из твоих мордоворотов.

— Чепуха, они мне как дети, вы же сами могли убедиться.

— А работники гостиницы? Ведь украли отсюда, из этого кабинета, не так ли?

— Да, но дело в том, что больше ничего не взяли. Поверх папки с документами лежала пачка денег, и не убавилась даже на купюру! Понимаете? Приходили специально за этими бумагами!

Сусан задумчиво отпила глоток виски, закурила «пэлл-мэлл» и сказала, что ее по-прежнему тревожит этот журналист. Но Тифлис успокоил мами, сообщив ей, что борзописца уже наставили на путь истинный, так что он теперь даже дома не появляется. Брат Морситы неотлучно дежурит у него в квартире, и это не считая того, что сделали с его машиной — вы ведь в курсе, мамита? Нет, журналист точно не в счет!

Сусан изобразила удивление и коротко хохотнула.

— Неужели правда?

— Да, но только молчок!

Она подошла к Тифлису, наклонилась к самому его уху и прошептала:

— А что ты скажешь по поводу толстяка на кольях?

Тифлис взял бутылку «Кристаля», налил в копу и залпом выпил. Затем сгреб в кулак пачку «насьональ», нашарил в кармане брюк зажигалку и, прикуривая, несколько раз яростно пыхнул дымом.

— Толстяка у нас тоже украли! И опять неизвестно кто. Клянусь честью, украли, а потом он вдруг появился на берегу озера, сидя на этих палках, как петух на насесте!

— Признаюсь, Элиодоро, я все время думала, что это твоих рук дело!

— Он у нас хранился в надежном месте — на складе, здесь, в Боготе. А однажды заглянули, а его нет. Увез кто-то.

Сусан с улыбкой посмотрела на Тифлиса:

— И кто же мог его увезти?

— Понятия не имею! Я велел Бурро разобраться, но пока ничего. И вообще, странные вещи творятся в последнее время!

Он налил себе очередную порцию агуардьенте.

— Оставим толстяка в покое, без него проблем хватает. Поговорим о насущном. Расскажите-ка мне, мами, с самого начала, как все происходило у вас там, в турецких банях. Да ничего не пропускайте!

— Все запаниковали, когда Альберто — знаешь, Коссио, директор? — прослышал, что, поскольку у Перейры Антунеса нет наследников, в случае его смерти вся недвижимость, включая территорию клуба, перейдет в собственность муниципального округа. Кинулись выяснять к Эскилаче, и он сказал, что вряд ли нам разрешат оставаться на этой земле, поскольку ее уже включили в границы нового участка. Вот тогда Альберто и пришло в голову обратиться к Перейре Антунесу с просьбой передать землю в пользование нам — клубу, я имею в виду.

— Непонятно только, каким образом Эскилаче пронюхал о таком раскладе.

— Не только пронюхал, но уже пообещал эту землю строительной компании, только не знаю какой, мне Альберто сказал. Может быть, даже Варгасу Викунье.

— Да, вполне вероятно, — процедил сквозь зубы Тифлис. — Во всяком случае, Варгас Викунья тоже охотится за этой землей с каким-то грандиозным проектом.

— Вот тогда Альберто решил вступить в борьбу и сумел убедить Перейру Антунеса подписать с клубом договор о землепользовании.

— Да, эти детали мне известны.

— Но потом все осложнилось. Альберто решил, что этот договор ставит точки над «i», и выложил его перед Эскилаче в качестве главного козыря. Но тот и глазом не моргнул, заявив, что договор недействителен, пока не будет доказательств подписания его Перейрой Антунесом в здравом уме и твердой памяти, а до тех пор ни один судья не поверит в это, зная о букете болезней, каким мог похвастаться старик. Альберто перепугался и в итоге задергался.

— Задергался?

Внезапно зазвонил телефон. Тифлис снял трубку, и Сусан отошла к окну.

— Алло!.. Да!.. Мой дорогой советник, как живете-здравствуете?.. Вот как? Более или менее?.. Ага, так чем обязан?.. A-а, Рунчо! Да, и… Так вы получили мое маленькое послание? Вот, значит, зачем вы мне позвонили! Очень вам признателен, доктор!

Он прикрыл ладонью трубку и жестом попросил Сусан уменьшить звук проигрывателя и налить ему копиту агуардьенте.

— Дело вот в чем, доктор. Представьте, прихожу я сегодня утром в свой кабинет и вдруг обнаруживаю, что у меня пропали важные документы — вы понимаете, о чем идет речь? И тогда я с горечью говорю себе: «Как же так, живешь с верой в людей и за это получаешь лишь щелчки по носу, сплошное разочарование в окружающих, потому что, чем больше доверяешь, тем чаще тебя подставляют», — понимаете, доктор? Знаю, человеку свойственно ошибаться, но меня уже заколебало, что все вокруг меня слишком настойчиво стараются показать, какие они есть человеки, и я намерен покончить с этой херней! Вы сеньор образованный, потому буду говорить с вами откровенно… Сегодня у нас что, вторник?.. Да, вторник! Значит, так, советник, в субботу днем я жду вас здесь, в гостинице. Приглашаю вместе пообедать, а заодно прихватите бумаги, которые у меня пропали. Говорю вам это, потому что знаю: если Рунчо взбесится, то неизвестно, что может случится с вами и вашими близкими. Надеюсь, вы хорошо меня поняли? Так и пометьте в своем ежедневнике: суббота, час дня, гостиница «Эсмеральда».

С этими словами Тифлис положил трубку и самодовольно улыбнулся:

— Вот так с ним надо, с засранцем! А ну-ка, королева, сделайте музыку погромче да пригласите меня на танец!

— С одним условием, — промурлыкала Сусан, приближаясь к нему мягкой походкой похотливой тигрицы.

— Каким еще условием?

— Ты меня выпустишь отсюда!

— Об этом и речи быть не может, мами! — Тифлис пронзительно свистнул, вошел Вилбер, и вдвоем они связали ей руки. — Знаете поговорку — бьет, значит, любит…

6

Сидя в кафетерии, Силанпа видел, как они приехали. «Трупер» влез колесами на тротуар, из него вышли трое мужчин, со смехом переговариваясь. Их веселье подсказало ему, что происходят какие-то важные события.

— Смотрите, вот они, — сказал он Эступиньяну.

— Ну точно! Изумрудная мафия! Вляпались мы!

Силанпа оставил Эступиньяна в кафе наблюдать, а сам на такси поспешил в редакцию. Может быть, в архиве найдется материал, который прольет свет на характер отношений этой женщины с таким типом, как Тифлис.

По дороге в груди у него ностальгически защемило, как будто он собирался посетить давно покинутую родину, куда уже не надеялся вернуться. Прибыв на место он, скрепя сердце, шагнул через входную дверь и по лестнице поднялся к себе в редакцию.

— Восставшие из мертвых, — произнес при виде него Эскивель. — Как дела, дружище?

— Все в порядке. Мне нужна кое-какая информация.

Вокруг Силанпы начали собираться сотрудники редакции полицейской хроники, а за ними и соседних. Все участливо спрашивали про здоровье, нужна ли помощь, что они могут сделать для него, и приехал ли он поработать. Его радостно приветствовали, рассматривали дружелюбно и даже с некоторым восхищением, однако Силанпу не оставляло чувство, будто он отделен от них невидимой, но неодолимой стеной.

Поиск в архиве он начал с «Перейры Антунеса». Нашел некролог, который уже попадался ему на глаза, потом подобрал номера «Обсервадора» за тот период и уселся с кипой газет за дальний столик в читальном зале архива возле окна, выходящего на автостоянку.

На снимках Перейра Антунес казался довольно жизнерадостным сеньором с лысой головой и огромной складкой второго подбородка, свисающей на галстучный узел. Черно-белые фотографии похорон на Центральном кладбище не позволяли хорошо разглядеть многие лица. «Друзья и близкие прощаются с известным промышленником», гласила подпись. Силанпа узнал Сусан рядом с усатым сеньором, а также мужчину из турецкой бани. Он взял в фотоархиве оригинал снимка, гораздо больший по размеру, и на заднем плане заметил Элиодоро Тифлиса, наблюдающего за церемонией в компании четырех молодцов. Многих присутствующих Силанпа видел впервые в жизни и с фотографией в руке направился в редакцию светской хроники.

— Виктор, какой сюрприз, я полагала, ты в редакцию и носа не кажешь! — Анхела Санабрия сидела за компьютером; возле клавиатуры стоял стакан с красным вином. — Очень рада видеть тебя!

— Послушай, мне нужна твоя помощь. Я выпросил в архиве вот этот снимок, он из твоего репортажа с похорон Перейры Антунеса. Ты можешь сказать мне, кто эти люди? — Силанпа ткнул пальцем в несколько лиц. — Знаешь их?

— Та-ак, погоди-ка… Да, это советник от консерваторов, Марко Тулио Эскилаче. Вот другой советник, Карлос Вильярин… Этих не знаю… Эту сеньору зовут Сусан Кавьедес, бывшая артистка кабаре, а позади стоит Анхель Варгас Викунья, глава строительной компании. Это исполнительные директора фирмы Перейры Антунеса, это представители ее партнера, американской компании «Холлимун инкорпорейтед»… Больше никого не знаю.

— А артистка пользовалась большой известностью?

— Да нет, не очень. Иногда выступала в кабаре «Лос Андес» в составе музыкальных ревю и кафешантанов. Я помню ее, потому что она работала с Фанни Майки, но с тех пор тысяча лет прошло, не меньше. Думаю, Кавьедес наверняка уже сошла со сцены.

— Спасибо тебе огромное, Анхела!

— Ты неважно выглядишь, и лицо у тебя грустное…

— Устал просто, да к тому же не выспался.

— Позвони как-нибудь, вместе сходим попьем кофейку. — Она окинула его долгим взглядом. — Виктор, я дам тебе один дурацкий совет: если будешь встречаться с кем-то из начальства, сними пиджак и повесь его на руку — у тебя на рукаве шов разошелся. Ты, наверно, не заметил?

— Нет, спасибо, что сказала! Я тебе позвоню. Чао!

Силанпа вернулся в архив с перекинутым через согнутую руку пиджаком и включил компьютер. Он был уверен, что кабаре «Лос Андес» числилось в списке имущества Тифлиса. Да, так и есть! Теперь многое прояснилось. Он вернулся в редакцию полицейской хроники, сел за свой стол и стал переписывать начисто статью, которую начерно уже набросал у себя в блокноте.

РАСПЛАТА ЗА СОБСТВЕННОСТЬ?

Редакция, Богота. Полиции пока не удается размотать клубок причин и следствий, в котором запуталось расследование дела посаженного на кол неизвестного мужчины, чей труп обнаружен на берегу озера Сисга 16 октября сего года. Как сообщил в беседе с вашим корреспондентом начальник полицейской бригады № 40 капитан Мойя, только одно обстоятельство не вызывает сейчас никаких сомнений: «Собранные к настоящему времени факты и улики позволяют сделать вывод, что совершенное убийство не имеет очевидного и прямого отношения к известным криминальным элементам как в столице, так и в общенациональном масштабе, то есть, к наркоторговцам, военизированным и партизанским группировкам». По утверждению полицейского начальника, не исключается участие в организации загадочного преступления некоторых заметных представителей гражданской общественности, и, цитируя слова Аристофанеса Мойи, «не обязательно ее низких или средних слоев, которым наиболее присуща склонность к уголовным правонарушениям по причинам трагического и чаще всего бытового характера». Данное заявление дает основания полагать, что речь может идти «об убийстве с имущественными целями», хотя и не исключает, как видно из сказанного выше, выдвижения новых версий в ходе расследования. Как бы то ни было, в распоряжении полиции уже имеются имена нескольких вероятных кандидатов на идентификацию с обнаруженным трупом, которые пока держатся в тайне по соображениям безопасности, а также из уважения к чувствам близких людей и родственников убитого.

Силанпа оставил на экране монитора файл с готовым текстом статьи и короткой припиской, адресованной Эскивелю: «На послезавтра». После этого ушел из редакции, ни с кем не попрощавшись, и сразу поспешил в лабораторию судебно-медицинской экспертизы.

— Да, — сказал Пьедраита, — песочек тот же самый, что и в кишках толстяка. Обычный морской песок, ничего сверхъестественного.

— А можно установить, из какого района побережья?

— Есть следы нефти и мазута. Возможно, из-под Барранкильи или Санта-Марты, откуда-то из тех мест, но определить точно непросто.

Потом Силанпа поехал в комиссариат к капитану Мойе. Он застал полицейского начальника в очень сосредоточенном состоянии, с закатанными рукавами форменной рубашки, сидящим за письменным столом с рассыпанными по нему пластмассовыми детальками. Капитан старательно складывал детальки одна с другой, сверяясь со схемой, разложенной поверх телефонного аппарата. Сборный конструктор фирмы «Равелль», модель броненосца с немецким вымпелом на флагштоке.

— Мой дорогой журналист! — обрадовался Мойя. — Давненько вас не было видно, несколько дней, не меньше! Я уж, грешным делом, подумал: может, вас упаковали и отправили почтовыми посылками в разные концы страны?

— Нет, как видите, я цел и в полном вашем распоряжении. Это корабль времен Второй Мировой войны?

— «Граф Шпее», гордость германского флота! — восторженно подтвердил Мойя. — Затонул в акватории порта Монтевидео, подорвался на собственной торпеде только ради того, чтобы не быть потопленным англичанами, поджидавшими его на рейде!

— Черт возьми, капитан, я и не знал, что вы увлекаетесь военной историей!

— Коллекционирую модели кораблей. У меня уже есть все суда союзников, остаюсь собрать только немецкие, и тогда я смогу воспроизводить морские сражения!

Силанпа некоторое время разглядывал составные части броненосца, флажки, эмблемы и надписи, аккуратно вырезанные и наклеенные капитаном. Наконец он собрался с духом и спросил:

— Скажите, есть что-нибудь новое насчет трупа на Сисге?

Мойя развернул жевательную резинку «джуси фрут», сунул ее в рот, а из обертки скатал шарик и запулил в стоящую в углу корзину для бумаг.

— Дело продвигается туго, но продвигается… — Он помолчал, глядя на Силанпу, потом вдруг хитро подмигнул: — Записываете на диктофон?

— Нет. Просто я тоже продолжаю расследование на свой страх и риск. После того, что сделали с моей машиной, главный редактор предоставил мне отпуск, давая возможность переждать за границей, но я решил докопаться до истины.

— Вы отважный юноша, черт побери, все бы так поступали!

— Спасибо, капитан. Так вы говорите?..

— Да, дело продвигается туго. У меня на этом расследовании задействованы три детектива, но пока без толку. Подводит отсутствие развитой телекоммуникационной инфраструктуры: мы до сих пор не получили досье на пропавших без вести из других регионов страны.

— Да, это большая проблема…

— А вам, мой дорогой Силанпа, удалось напасть на чей-то след?

— Да тоже глухо, — соврал он, откашливаясь. — Если честно, еще только приступаю к работе. А по поводу моей машины ничего не прояснилось?

— Вот в этом мы действительно продвинулись! Могу сообщить вам, дорогой мой, что в настоящее время проводится изучение отпечатков пальцев и анализ вещества, оставленного на водительском сиденье. Какое свинство, кстати говоря!

— А это даст какую-то полезную информацию?

— Конечно! Я пришел к заключению, что мерзость подобного рода может быть произведена только путем сварения в желудке твердой пищи, а потому приказал отнести ее в лабораторию. Клянусь, теперь они мне этого вовек не простят!

— И уже есть результаты?

— Не все так просто, похоже, это продукт пищеварения ряда кулинарных изделий национальной кухни. Постойте, у меня же есть официальное заключение!

Капитан выдвинул ящик стола, достал папку и надел очки.

— Зачитываю дословно: пивной солод, кукуруза, картофель, мясо, помидоры… Короче, я все обобщил и выдвинул гипотезу: пшеничный кучуко на позвоночном бульоне, чечевица, фирменный овощной салат и две-три «баварии»! Ну как, согласны?

— Черт его знает…

— Смахивает на почерк мафии пятнадцатилетней давности. В наши дни они орудуют бомбами и выстрелами в затылок. Что за времена настали?

— А раньше, значит, просто гадили?

— Да, убивать не решались, разве уж за какой-то действительно серьезный проступок. Нынче человеческая жизнь потеряла всякую ценность.

— Выходит, с моей машиной это мог проделать кто-нибудь из того поколения…

— Я этого не утверждаю… — Мойя откашлялся. — Но и не отрицаю!

Капитан развернул вторую жевательную резинку и торопливо сунул в рот.

— Жую всякую сладкую дрянь, чтобы обмануть голод, — пояснил он. — Знаете, я всерьез задумываюсь насчет той диетическо-евангелической ассоциации. Оказывается, они поклоняются младенцу Иисусу Пражскому — слышали про такого? Судя по всему, люди там собрались уважаемые, с большим духовным потенциалом. Вот я и рассуждаю: если мне присоединиться к ним, то ведь польза будет всесторонняя, как вы полагаете?

— Да, смысл есть.

— Я еще не подал заявление, но на всякий случай готовлюсь, пишу проект вступительной речи. Хочется сказать что-нибудь оригинальное.

— Устроить презентацию для единомышленников?

— Вот именно! И жена меня все время уговаривает, даже замучилась, бедняжка, так что я, похоже, начинаю сдаваться.

— Думаю, вреда от этого не будет. Я вам уже говорил как-то, множество людей пытаются сбросить вес таким способом.

— В любом случае пока решение не принято, я испытываю на себе новую диету! По мне уже заметно?

— Да, капитан, вы явно похудели!

— И не только вы мне это говорите! Думаю, теперь-то я добьюсь результата.

— Я хотел спросить у вас еще кое о чем, капитан… Говорят, вы собираетесь подать в отставку. Это правда?

— Неужели ходят такие разговоры?

— Да, сами понимаете… Слухи.

— Хотел бы я знать, кто их распускает! Да я больше двадцати лет отдал служению обществу!

Капитан попробовал закинуть ногу на ногу, но не сумел. Посмотрел на Силанпу и подмигнул.

— Вообще-то меня ждут большие перемены. Так в гороскопе сказано!

Он многозначительно указал большим пальцем куда-то в потолок, потом вынул из ящика стола еще одну папку и надел очки, давая понять, что аудиенция окончена.

Выйдя на улицу, Силанпа достал блокнот и записал одну фразу: «Машина — дело рук Тифлиса». После чего поймал такси и поехал на встречу с Эступиньяном.

7

Изучив теоретически — со слов и рисунков сержанта Чумпитаса — складки местности, где скрывается противник, ваш покорный слуга наконец приступил к самостоятельному патрулированию столичных улиц. Моим напарником стал полицейский по фамилии Монтесума, довольно тормозной тип, да к тому же тощий, как макаронина, что, естественно, дало нашим товарищам основание присвоить нам прозвище, ipso facto[3], Толстый и Тонкий. Несмотря на свою застенчивость и замкнутость, Монтесума был добрый малый, однако имел физический недостаток, весьма существенный для блюстителя общественного порядка — в минуты психического напряжения он начинал заикаться. Мне до сих пор непонятно — да простит меня почтенная аудитория, что я так подробно распространяюсь о второстепенном персонаже, — как ему удалось скрыть этот дефект в полицейской школе, в период великих личных сражений за ступеньку на карьерной лестнице.

Как бы то ни было, настал день (здесь я возвращаюсь к основной канве моего повествования), когда, подкрепившись пончиками с любимыми напитками, мы с Монтесумой шагали по авениде Хименес в южную сторону и внезапно услыхали истошные крики. Я хоть и полного телосложения, но очень подвижный, первым бросился бегом к месту происшествия, Монтесума за мной. И тут началось! Это была моя первая перестрелка. Мы уже почти добежали, как вдруг раздался грохот, и мимо моего уха что-то стремительно прошуршало с характерным «ф-ф-фт!», обдав легким ветерком. Я быстро пригнулся, чтобы не маячить, как мишень в тире, моментально выхватил пистолет и укрылся за припаркованным у тротуара грузовиком. Оглянувшись, увидел, как Монтесума залег за крыльцом ближайшего дома и оттуда пытается сказать мне: «С-с-с… сколько их?», а я, обливаясь под мундиром потом, крикнул в ответ, мол, не знаю, давай попробуем подойти поближе! Но едва у меня вырвались эти слова, кабину грузовика прошила автоматная очередь, задев легковушку, стоящую следом, и на голову мне посыпались осколки стекла. Сразу за ней еще одна очередь, я прижался к асфальту и вижу, как несколько человек выбегают из местного отделения банка «Популяр». Монтесума опять хотел сказать мне что-то, но не мог выговорить ни слова, так что я короткими перебежками бросился под укрытие стоящего впереди такси, на ходу стреляя по преступникам. На какую-то минуту я отвлекся, вставляя в пистолет новую обойму, и тут рядом со мной возник подбежавший Монтесума, с трудом промолвив: «Й-й-й-я им с-с-стекла в м-машине р-р-р…разнес!» И действительно, грабители намеревались улизнуть на «альпине» с разбитыми стеклами, поэтому я высунул пистолет из-за укрытия и начал стрелять по транспортному средству преступников. Одновременно я крикнул Монтесуме, чтобы он перебежал через улицу и открыл по ним огонь с противоположной стороны. Он ответил: «Л-л-лад…дно!» — и был таков. Перекрестным огнем мы сумели удержать преступников до прибытия подкрепления, после чего их арестовали.

Когда опасность миновала, а напряжение спало, мои конечности вдруг стали плохо слушаться, меня трясло от холода под мокрым от пота мундиром, в теле воцарилась какая-то прозрачная пустота, будто все мышцы и внутренности остекленели. В участке сержант Чумпитас похвалил нас за решительные действия, но когда мы вышли на улицу, я по-прежнему ощущал неприятную внутреннюю остеклененность. И тогда меня осенило. Как бы невзначай я привел Монтесуму к обжорным рядам возле стадиона Эль-Кампин, извинился и говорю: погоди-ка, мол, мы славно поработали, давай-ка теперь хоть чуток отдохнем, укрепим наш боевой дух. Самое невероятное, что я, со стыдом сделав подобное предложение, в итоге был вынужден первым остановиться и сказать с мольбой: приятель, у нас скоро животы лопнут! Потому что Монтесума, несмотря на свою худосочную конституцию, оказался таким знатным едоком, что, не моргнув глазом, быстрее меня умял четыре порции картошки по-креольски, шесть кусков кровяной колбасы и два разных блюда из свинины!

8

В регистрационной палате Нанси, кокетливо держа в одной руке пудреницу, другой подала заявку Бакетике. В сложенном пополам листке бумаги лежала банкнота в десять тысяч песо, выданная ей Барраганом, чтобы наверняка обеспечить успешное выполнение задания. Бакетика сразу повеселел, предвкушая, как потратит эти деньги на удовлетворение потребностей, связанных скорее с нижней частью туловища, чем с мозгами, и уж совершенно точно не интеллектуальных. Он окинул плотоядным взглядом фигуру посетительницы, поджал свою заячью губу и попытался представить себе в натуральном виде эти бедра и попку, которая даже под юбкой казалась круглой и упругой. Вот это телка, мысленно восхитился Бакетика, и кому только, интересно, выпадает счастье дергать ее за дойки? Он сгреб пятерней купюру и сказал прелестнице:

— Ну, конечно, одну секундочку, присядьте, пожалуйста!

Нанси жалела несчастного калеку, глядя на горы из бумажных связок, но в то же время ощущала гордость, помогая Эмилио в важном деле. Вполне вероятно, что это зачтется ей в будущем, если все и дальше пойдет так же хорошо. Нанси стыдилась своих мыслей, даже розовела от смущения — у него семья! — однако они не первые и не последние, так, может, и ей повезет, ведь с каждым днем им вдвоем становится все лучше и лучше. Между тем Бакетика уже знал, что и где искать, и только дивился неожиданному интересу к этим документам — уже дважды за одну неделю его просят сделать с них копию. Вообще-то не положено предоставлять подобную информацию, правила запрещают, но жизнь у него настолько скучная и будничная, а работа такая однообразная, что Бакетика только радуется возможности оказать услугу добрым людям. А если ему заодно перепадает несколько тысчонок песо, тогда совсем хорошо. Все равно здесь никто, никогда и ничего не проверяет, никому нет дела до того, чем он занимается, а кипы бумаг гниют себе в теплом и влажном помещении да рассыпаются в прах под челюстями крыс и термитов.

— Вот, получите, сеньорита, копия очень чистенькая вышла. И учтите, только для вас, на самом деле я нарушаю инструкцию!

— Благодарю вас, молодой человек, — церемонно ответила Нанси, сунула лист бумаги в папку и уверенным шагом вышла на улицу, выбив каблучками звонкую дробь на каменном полу.

В адвокатской конторе ее с нетерпением поджидал Барраган.

— Так значит, Тифлис, — ошеломленно произнес он, одной рукой растягивая пошире галстук на шее, а другую засунув под юбку Нанси. — Вот блин, вот это настоящая бомба, мне следовало сообразить с самого начала!

Нанси отстранилась, назвала его дурачком и добавила, что, если он будет приставать к ней на работе, все догадаются. Ему тогда придется поставить здесь туалетный столик, чтобы каждый раз перед уходом из кабинета она могла приводить в порядок прическу и косметику.

Теперь хоть стало ясно, что делать дальше: найти подходящего человечка, послать его с визитом в офис Тифлиса в отсутствие хозяина, изъять документы на землевладение и вручить их Варгасу Викунье. Потеряв оригинал свидетельства о собственности, Тифлис уже не сумеет его восстановить. Барраган втиснулся в пиджак, затянул галстук и вышел на улицу. Из телефона-автомата на углу с Седьмой он позвонил Эльмеру, который когда-то работал шофером у его отца, а еще раньше служил в полиции и сохранил связи с преступным миром. Барраган обрисовал обстановку, объяснил, кто такой Тифлис и какие документы нужно добыть. Эльмер сказал, что берется за работу и повесил трубку.

Барраган вернулся в контору в прекрасном настроении. Нанси сидела у него в кабинете и просматривала документы с логотипом регистрационной палаты. Барраган обхватил ее за талию, одним движением поднял со стула, потом спустил колготки и отнес на диван.

— Ты меня сводишь с ума!

— Не говори глупостей, Эмилио! — И ее щечки в очередной раз порозовели от счастливой мысли: «А если и свожу, то почему бы нет?»

По радио в кабинете сначала передавали новости, затем пошла музыка и реклама. Барраган сделал звук погромче, чтобы заглушить их стоны, поэтому они не сразу услышали телефонный звонок. Прошло несколько секунд, прежде чем Эмилио протянул руку, выключил радио и снял трубку.

— Дело приняло стремный оборот, дорогой мой! — Голос Эскилаче дрожал. — Мы с тобой вляпались в свинячье дерьмо. В восемь вечера жду тебя в клубе.

— Это настолько важно?

— Говорю же, у нас могут быть неприятности, идиот, ты что, не понимаешь? В восемь будь как штык!

Эскилаче яростно грохнул трубкой и задумался. Что же это за бумаги? Тифлис слов на ветер бросать не станет. Опасный тип! Теперь надо действовать очень осторожно. Верхняя губа советника покрылась капельками пота. Он посмотрел на часы — еще есть время, чтобы побриться и заодно успокоить нервы.

— Объясни спокойно, что случилось, Марко Тулио. — Барраган держал в руке стакан с виски «Олд-парр». — Я ничего не понял из того, что ты сказал по телефону.

— Тифлис подослал ко мне в качестве предупреждения своих головорезов. Они мне всю машину разворотили! Говорит, у него украли важные документы, и я должен вернуть их в субботу. А я даже не знаю, о каких документах речь, и спросить не осмелился. Теперь жалею, что мы вообще с ним связались.

Барраган обеспокоенно кашлянул. Сказать Эскилаче о том, что узнал, или не стоит? Очевидно, кто-то его опередил. Наконец он решился.

— Послушай, Марко Тулио, я тут выяснял кое-что и случайно узнал, что Перейра Антунес передал эту землю в дар Тифлису.

— Ах вот как!

— Наверное, украденные документы и есть оригинал свидетельства на землевладение.

— Ах ты, черт! Вон как обернулось! А как же нам их теперь отыскать?

— Надо выяснить, кто украл.

— А ты как думаешь?

— Первый, кто приходит в голову — Варгас Викунья, — ответил Барраган. — Или любители турецкой бани. У кого еще могут быть виды на эту землю?

Эскилаче наблюдал, с каким спокойствием ведет себя Барраган, и почувствовал смутную тревогу. С чего вдруг этот бездельник начал заниматься самостоятельным расследованием, не предупредив его, не посоветовавшись? Чучело человекообразное, мысленно обругал он зятя.

— Значит так, времени мало, действовать надо быстро. И в субботу ты поедешь со мной в «Эсмеральду», это наше с тобой общее дело.

— Согласен, мы работаем вместе. Марко Тулио, но вспомни, я с самого начала выступал против сотрудничества с этим мафиозо.

— Это как понимать, недоумок? Хочешь сказать, что отказываешься присутствовать на встрече с Тифлисом?

— Да нет же, Марко Тулио, просто постарайся поставить себя на мое место, дело в том, что…

— На твоем месте я бы хорошенько подумал, Эмилио, прежде чем рубить сук, на котором сидишь.

— Хорошо, хорошо, только успокойся, завтра займемся поисками этих бумаг, а в субботу отвезем их Тифлису, о’кей?

Они распрощались, ненавидя друг друга. Барраган, не оглядываясь, сел в свой «пежо» и с места рванул на полной скорости. Эскилаче проводил его злым от недоверия взглядом и подумал: «Этот ублюдок себе на уме!» Потом решил, что лучше бросить кости на середину стола и втянуть в игру сразу всех, а там как бог на душу положит. Он вернулся в библиотеку клуба и взял телефонную трубку.

— Доктор Варгас Викунья? Простите за поздний звонок. Надеюсь, не слишком побеспокоил?

— Нет, конечно, нет. Чем могу?

— Знаете, меня в последнее время беспокоит одна мысль, засела, понимаешь, в голову, никак избавиться не могу, я и подумал, может быть, вы мне поможете?

— Я слушаю.

— Вы в последнее время не слышали ничего нового относительно земельного участка на Сисге?

— Вообще-то нет. Честно говоря, я жду новостей от вас.

Эскилаче достал из кармана носовой платок и вытер потное лицо — «Осторожно, помни, что разговариваешь с противником!»

— Дело в том, что… ну, не знаю, может, я ошибаюсь, но, как мне чудится, творится что-то непонятное. У меня только что состоялся разговор с Барраганом, адвокатом, и он, похоже, знает то, чего не знаю я.

— Простите, Эскилаче, я что-то недопонимаю, вы разве не работаете вместе?

— Н-ну да, сотрудничаем в определенной степени…

— Так в чем дело?

— У меня возникло подозрение, что документы на землевладение — те, что отсутствуют в бумагах Перейры Антунеса — находятся у Баррагана. Похоже, он их уже нашел, но вот как собирается использовать — непонятно…

Доктор Варгас Викунья мысленно выругался, но усилием воли сохранил внешнее спокойствие.

— Насколько вероятно то, о чем вы говорите?

— Пока это только догадка, просто мне показалось, что он чего-то недоговаривает.

— То есть о чем-то рассказал вам, но не до конца?

— Представьте себе, он якобы располагает сведениями, что земельный участок на Сисге зарегистрирован Перейрой Антунесом перед самой его смертью на имя Элиодоро Тифлиса. По договору дарения.

— Дарственная на имя Тифлиса?!

— Да, представьте себе! Уж не знаю, как Баррагану удалось разнюхать, ведь регистрационные записи об имущественных сделках носят конфиденциальный характер!

— Значит, эта земля находится в распоряжении Тифлиса?

— Любой гражданин может оформить в регистрационной палате запись о передаче имущества в пользу, скажем, друга, но Тифлис не вправе распоряжаться этой землей, пока у него на руках не будет оригинала документов на землевладение, где его фамилия значилось бы в графе «собственник».

— То есть, проще говоря, у кого окажутся эти документы, тот может делать там что хочет?

— Приблизительно так, доктор, во всяком случае, с ними все намного проще.

— А разве они не у Тифлиса? Если есть дарственная на его имя, логично предположить, что и документы на землевладение тоже у него.

— Не похоже, судя потому, как он нервничает.

Эскилаче предпочел умолчать об угрозах в свой адрес со стороны Тифлиса, не зная характера отношений с ним Варкаса Викуньи.

— Черт возьми, тогда Баррагана надо стеречь! Возможно, он работает на кого-то еще.

— Вот этого я не знаю! А кстати, вы с ним в последнее время не разговаривали на данную тему?

Варгас Викунья пригладил усы.

— Нет-нет, увольте, я тут ни при чем.

— Тогда придется быть более осмотрительным. Я с ним встречаюсь завтра.

Положи в трубку, Варгас Викунья с победной улыбкой посмотрел в глаза своему отражению в зеркале. Барраган не такой бесполезный тип, как он думал. Вероятно, адвокат уже завладел документами и готов передать их. Может, позвонить ему? Стоп, только не суетиться! Поспешишь — людей насмешишь. Не хочется по неосторожности упустить то, за чем долго охотился и что сейчас находится так близко. Наверное, будет надежнее произвести обыск в офисе Баррагана.

Доктор вызвал к себе в кабинет шофера и телохранителя.

— Так, ребята, сегодня вам придется поработать сверхурочно.

Он назвал адрес адвокатской конторы, нарисовал план с обозначением мест, где надо искать особенно тщательно, и обратил особое внимание на то, что проникнуть внутрь необходимо через заднюю дверь.

— Ясно, доктор. Нам отправляться прямо сейчас?

— Нет-нет, не горит! Сразу после футбола.

В тот вечер весь город приник к телевизионным экранам, следя за очередным футбольным матчем турнира за кубок Либертадорес де Америка.

Эскилаче в отличие от Варгаса Викуньи продолжал испытывать тревожное чувство, но после третьей порции «Олд-парра» его осенила та же мысль — обыскать кабинет Баррагана. В десятом часу он вызвал своего шофера.

— Владимир, нам надо отъехать ненадолго.

— Доктор, а это не терпит? Наша сборная только-только сравняла счет.

— Дело безотлагательное, Владимир!

— Доктор, скорее всего будут пробивать пенальти!

— Послушаем репортаж по радио в машине.

Подъехав к конторе Баррагана, Эскилаче велел водителю потушить фары и ждать.

Он вошел в здание, тихонько поднялся по лестнице в полной темноте, бесшумно вставил ключ в замочную скважину и вошел в контору. Сразу направился к письменному столу и при свете карманного фонарика стал выдвигать один за другим ящики, прочитывая титульные надписи на папках.

В первом ящике вообще не было ничего, кроме флакончика «Обсешн» от Келвина Кляйна, нескольких номеров «Ньюсуика» и упаковки презервативов.

В следующем хранились документы, сложенные в папку с надписью «Первое полугодие» — судебные дела, иски, апелляции, не представляющие никакого интереса. Эскилаче перешел в секретарскую, порылся в архивных материалах и тоже не нашел нужных бумаг. Может, Барраган их дома хранит? Он принялся осматривать стенные полки и наконец заметил в стопке бумаг папку с надписью «Земельный участок Сисга». Раскрыв ее, увидел фотокопию страницы с регистрацией передачи землевладения в дар Элиодоро Тифлису. И это все? Да, больше ничего нет. В другой папке, озаглавленной «Счета к оплате», были сложены выписанные от руки фактуры с логотипом клуба: $6.023.675 из казино со сроком платежа до 15 числа грядущего месяца, $3.674.980 на ту же дату и опять из казино…

Внезапно раздался звон разбитого стекла. Эскилаче увидел за окном чью-то тень, потом в дыру просунулась пятерня в перчатке и стала поворачивать ручку оконной рамы. Советник выронил фонарик, и тот погас. Ему стало страшно. Неужели его застукали? Кто эти люди? Он медленно попятился к выходу и спрятался за дверью дамской комнаты. В окно влезли двое. Эскилаче видел, как они развернули лист бумаги, тихо переговариваясь.

— Вы ищите там, видите, это, наверное, и есть тот архив, о котором говорил доктор.

«Доктор?» — мысленно повторил Эскилаче. Неужели Варгас Викунья? Ну да, больше никто не знал. А может, Тифлис? Нет, его мордовороты не обращаются к нему по ученому званию «доктор». Эскилаче незаметно выскользнул на улицу. Раз Варгас Викунья послал своих людей шмонать контору Баррагана, значит, тоже не доверяет ему и между ними нет никакой договоренности. Эскилаче вздохнул с облегчением; больше всего опасался, что Эмилио споется с доктором. Как же все запутано, мать их, черт его дернул ввязаться в эту аферу!

9

Эступиньян сидел затем же столиком возле окна. К приезду Силанпы перед ним скопилось несколько пустых кофейных чашек и три смятые обертки «чокоррамо». Время было позднее, и машин на улице немного поубавилось.

— А теперь нам предстоит нелегкая работенка, — известил его Силанпа. — Непростое, прямо скажем, дело.

— Какое дело, хефе?

— Надо удостовериться, что покойник, которого похоронили на Центральном кладбище, не Перейра Антунес.

— Вы хотите сказать… мы должны ночью пойти на кладбище и выкопать из могилы гроб с мертвецом?

— Да, и немедленно! Пошли.

Эступиньян ощущал потребность задать вопрос, но у него никак не получалось облечь его в словесную форму. Он затих в углу такси и молча глядел в темноту Двадцать шестой авениды, провожал глазами мелькающие над головой мосты и вздрогнул, только когда на противоположной стороне началась нескончаемая каменная кладбищенская ограда. Силанпа и Эступиньян выбрались из такси под любопытным взглядом водителя, но оба сделали вид, что ничего необычного не происходит, место как место, и неловкими прыжками пересекли проезжую часть. Навстречу дул холодный ветер, и каждый прикрыл себе грудь лацканами пиджаков, придерживая их рукой.

В проулке, где вытянулись в ряд магазины, днем торгующие цветами и венками, было еще темнее. Только свет фонаря над одинокой дверью среди куч щебня и мусора свидетельствовал о том, что жизнь здесь продолжается. В голове у Эступиньяна от страха и холода вдруг прояснилось, и он смог задать давно назревший вопрос:

— Силанпа, а как мы войдем на кладбище?

— Следуйте за мной и дышите глубже — сейчас начнется самое жуткое.

Они вошли в освещенную дверь, и Эступиньян разинул рот от изумления — здесь располагалась столовая для могильщиков. Стены были испещрены траурными изречениями и прощальными посланиями, а также рисованными изображениями ворот на небеса и в преисподнюю. Из старенького проигрывателя лилась траурная мелодия. Вывеска над стойкой оглашала название заведения: Бар-кафетерий «На сем свете».

В рое мух и клубах табачного дыма восседали на табуретах и угощались пивом мужчины в черных мантиях с рукавами и капюшонами. Застоявшийся воздух пропах шваброй и кухней, отчего у обоих вновь прибывших возникли неприятные позывы в желудке. Силанпа предложил Эступиньяну сесть за свободный столик, а сам подошел к барной стойке. Переговорив с хозяйкой, он через минуту вернулся с двумя «бавариями» в руках.

— Надеюсь, от этого нам полегчает.

Эступиньян вновь утратил дар речи и не решался шевельнуться под любопытными взглядами завсегдатаев заведения, которые обменивались негромкими замечаниями и сдержанно посмеивались.

Через некоторое время их наконец окликнула сеньора за стойкой. Они встали, так и не притронувшись к пиву, и вышли через заднюю дверь во двор, едва освещенный висящей на конце провода лампочкой и заваленный обломками могильных плит. И тут Эступиньян чуть не вскрикнул от ужаса: маленькое существо с обезображенным проказой лицом, с кровавой блямбой вместо носа, протягивало ему руку. Его туловище до щиколоток закрывало резиновое пончо, а на голове красовался ночной колпак, засаленный до черноты.

— Не пугайтесь, сеньор, — сказало существо, — можете смело подать мне руку, потому что проказа не передается, как другая инфекция. А кроме того, я уже прохожу курс лечения в институте Федерико Льераса и, если хотите знать, точно с таким же омерзением смотрю на себя в зеркало. Но что делать!

Силанпа почувствовал, как его ладонь пожимают культяшки пальцев, и проглотил комок в горле. Эступиньян побледнел как мел.

— Он отведет, куда надо. С вас десять тысяч песо, — сказала сеньора.

Силанпа достал из кармана деньги. Прокаженный подхватил кирку, лопату и молча зашагал по проулку. Они долго шли вдоль кладбищенской стены, пока не приблизились к стоящему вплотную к ней дощатому сараю. Прокаженный долго перебирал ключи на большой связке, потом отпер дверь и они вошли внутрь. При свете тусклого фонаря коротышка убрал в сторону сложенные друг на друга картонные коробки, и за ними открылся пролом в каменной стене кладбища. Он спросил, какая могила им нужна, и поднес ко рту обрубок указательного пальца, призывая к молчанию. Ступив через пролом на территорию кладбища, прокаженный уверенно зашагал вперед, не задавая больше никаких вопросов.

— Грех это, хефе! — проговорил Эступиньян дрожащим голосом, стуча зубами от страха. — Тревожить усопших среди ночи — богохульство и преступление. Если попадемся, нас посадят.

— Мы недолго, Эступиньян, все будет хорошо!

В воздухе громко захлопал крыльями голубь, испуганный шагами; Эступиньян от неожиданности подскочил на месте.

— Хефе, у меня что-то живот прихватило, может, я лучше подожду вас снаружи?

— Хорошо, но тогда возвращайтесь сами!

— Пожалуй, я передумал… — поежился Эступиньян. — Меня пучит!

— Это от страха. Потерпите уж как-нибудь.

Прокаженный остановился и принялся долбить киркой вдоль краев роскошного надгробия с надписью «Касиодоро Перейра Антунес». Потом поддел рукояткой плиту, сдвинул ее в сторону, и в ноздри им ударил сырой запах земли. Коротышка отбросил кирку и взялся за лопату.

— Я не выдержу, хефе! — выдохнул Эступиньян.

Лопата глухо стукнулась о крышку гроба.

— Сразу доставать тело или сначала посмотрите?

— Мы просто посмотрим, спасибо!

— Только не это! — в отчаянии простонал Эступиньян. — Меня сейчас пронесет!

Прокаженный стал поддевать крышку металлической фомкой, та подавалась, скрипя гвоздями, и наконец съехала в сторону. Эступиньян издал душераздирающий вопль, перекрестился и вытянул указательный палец.

— Но ведь… это Ослер!

Луч переносного фонаря осветил позеленевшее лицо. У покойника заметно отросли волосы и ногти. Силанпа беспомощно наблюдал за терзаемым душевными муками Эступиньяном.

— Это мой брат! — воскликнул тот, душимый подступившими рыданиями. — Не-е-ет!.. Совсем меня задолбали, гады!

У него затряслась челюсть, он попятился и повалился на низкую каменную стену вокруг мавзолея.

Силанпа молча постоял несколько минут, потом подошел к Эступиньяну.

— Эмир, мне очень жаль, что так случилось. Увидеть мертвого брата здесь, и столь неожиданно — это страшное потрясение.

— Кроме него, у меня из родных никого не было… Спасибо за соболезнования, хефе.

— Вы рассказывали мне, что и прежде редко виделись.

— Вовсе не обязательно часто видеться с братом. Мне было достаточно знать о его существовании, чтобы не чувствовать себя одиноким.

Эступиньян закрыл лицо ладонями. Силанпа обнял его, укрывая от холодного взгляда прокаженного.

— Простите меня, хефе, — всхлипывал Эступиньян. — Знаю, мне не следует плакать, но я чувствую свою вину в том, что никогда его больше не увижу.

— Надо быть сильным, Эмир. В этом мире горе ждет своего часа и порой касается каждого из нас. Поплачьте, облегчите душу. Когда умирает близкий человек, его полагается оплакивать.

Некоторое время они стояли в обнимку на ночном кладбище. Еступиньян непрерывно утирал слезы, пока не сообразил, что уже не плачет, а по щекам у него текут капли дождя.

— Разрешите задать вам вопрос, хефе — вы верующий?

— Нет, мне так и не довелось приобщиться…

— Тогда с вашего разрешения…

Он опустился на колени перед могилой, сложил ладони и склонил голову в молитве. Силанпа остался стоять позади в молчании, а прокаженный, до сих пор взиравший на происходящее с непонимающим видом, подошел к Эступиньяну и опустился на колени рядом с ним.

Силанпа смотрел на две преклоненные фигуры и стыдился того, что не может присоединиться к Эступиньяну в эту горькую для него минуту. Он спрашивал себя, остался ли на свете хоть один человек, который нуждался бы в нем, как в родном брате. Ему было бы приятно знать это, верить, что его существование еще способно скрасить чью-то жизнь. Но Моники больше нет, осталась одна лишь муньека. Вспомнились рассованные по ее карманам бумажки, на которых он переписал своими каракулями мудрые высказывания. Неужели его лишили и любимой куклы? Хорошо хоть, они не смогут причинить ей боль.

Те двое поднялись с колен.

— Можно закрывать, — сказал Силанпа прокаженному.

— А не хотите взять что-нибудь на память? — спросил тот, изображая уродливым провалом рта некое подобие улыбки. — Я и не подозревал, что это ваш родственник.

— Нет, спасибо.

Силанпа обнял Эступиньяна за плечи и показал на могилу.

— Сейчас мы хороним вашего брата. Эта земля упадет на крышку его гроба.

— Да… — Он снова начал всхлипывать.

— И вы провожаете его в последний путь…

— Да, да!

Эступиньян нагнулся, взял горсть земли и бросил на опущенный в могилу гроб. Потом нацарапал на мраморной плите: «Здесь покоится Ослер Эступиньян». Внизу положил цветы, собранные с соседних могил, и приписал: «Тебе от брата».

Они покинули кладбище через тот же пролом в стене и зашагали обратно почти вслепую в кромешной темноте. Эступиньян понемногу приходил в себя.

Где-то на середине пути сзади вдруг послышался голос прокаженного.

— Постойте, подождите, пожалуйста, я хочу сказать вам кое-что! — Он силился догнать их неловкой рысцой. — Да, я такой, какой есть, но и у меня имеется имя! И хоть вы не спрашиваете, как меня зовут, я сам представлюсь: Хайме Бенгала. Запомните хорошенько, Хайме Бенгала!

— Простите нас, сеньор Бенгала, — сказал Силанпа. — В такой необычной обстановке порой забываешь о простых, но важных вещах.

— Не извиняйтесь, мне не привыкать. Так всегда бывает, но вы не похожи на других, потому мне захотелось сказать вам свое имя.

— Спасибо вам за то, что помолились вместе со мной, сеньор Бенгала, — смущенно добавил Эступиньян. — Я действительно искренне вам благодарен. Покойный был моим братом, я очень любил его. Ваше участие поддержало меня в тяжелую минуту.

— Запомните, с вами был Хайме Бенгала! Хозяйка заведения никогда не представляет меня, даже не разрешает заходить в кафетерий, чтоб не пугал клиентов. Запомните — Хайме Бенгала!

— Обязательно запомним!

Прокаженный потупился, неловко повернулся и заковылял обратно по проулку.

Эступиньян и Силанпа переглянулись и, не говоря больше ни слова, добрели до самой авениды.

— Так значит, моего брата похоронили вместо Перейры Антунеса, — первым нарушил молчание Эступиньян. — Теперь понятно, почему он так внезапно исчез.

— Это еще раз доказывает, что на озере посадили на кол Перейру, понимаете?

— Вы настоящий тигр, хефе!

— Однако мы не знаем самого главного: кто совершил этот бесчеловечный поступок.

— A-а, ну да… Гадство какое! И знайте: теперь это стало моим личным делом, я обязан схватить того, кто убил моего брата, разве не так? Он у меня головой поплатится!

— Конечно, Эступиньян. Вы его схватите и свершите справедливое возмездие. Это благородная цель.

— Как непредсказуема и противоречива жизнь, с вашего разрешения! Именно этот трагический поворот судьбы поставил мне цель и открыл прямую дорогу к ней.

Они опять замолчали. Пройдя еще несколько метров, Эступиньян вдруг хрустнул пальцами и остановился.

— Хефе, скажите, вас абсолют не тревожит?

— Не понимаю, о чем вы.

— Я тоже не совсем понимаю, — сказал Эступиньян, возобновляя шаг. — Дело в том, что у меня есть сосед, китаец, доктор Лун Мо. Он занимается медитацией. На днях мы с ним столкнулись на лестнице, он меня и спрашивает: «Сеньол Эступиньян, вас абсолют не тлевожит?» Я ничего ему не ответил, поскольку не знаю, что такое абсолют. А потом подумал, может быть, вы знаете?

— Очевидно, это что-то очень заумное. Пошли до Седьмой, там наверняка такси поймаем.

— Абсолют, абсолют… — на ходу продолжал бормотать Эступиньян.

Их тени становились все длиннее, пока не уползли куда-то далеко в направлении центра города. Мимо проезжали редкие автомобили. Сбоку от дороги в огромной куче мусора копалась стая грифов.

10

Уже за полночь Эскилаче заявился в бар «Кондаль», сел за стойкой и попросил виски-саур. Лоб у него лоснился от пота, челюсть дрожала, а сердце прыгало в груди, как резиновый мячик. Он поднял глаза вверх, и ему померещилось, что кто-то смеется над ним оттуда, из полумрака под потолком. Эскилаче печенкой чувствовал подставу. Он ее чуял. Ему самому в прошлом не раз приходилось предавать, а теперь и его постигла незавидная участь жертвы измены. Принадлежащая ему машина искорежена невежественным мафиозо, под угрозой его карьера политика, а может, и жизнь, кто знает! Да, его явно подставили. Предательство липким туманом плавало вокруг.

«Какую же игру ведет этот недоумок?» — размышлял Эскилаче, и в блеске бокалов и стаканов ему мерещились лживые глаза Баррагана. «Неужели Эмилито решил кинуть меня и попытаться в одиночку провернуть дело? Да нет, кишка тонка. Ну, может и не тонка, этого добра в его брюхе хватает, зато руки коротки. Ничего у него не получится, потому что привык жить на всем готовеньком. Привык, что я разжую да в рот ему положу. Но больше я тебя баловать не стану!.. Господи, мне же в субботу надо везти эти бумаги Тифлису, а где я их возьму, черт побери?!» Он опять велел бармену сделать ему виски-саур, показав пальцем на бутылку «Джека Дэниелса». «Может быть, есть смысл хорошенько пугнуть Эмилито, сказать, к примеру, что Тифлис обвиняет его в краже документов. Он тогда обосрется от страха, бросится ко мне за помощью, распустит нюни и с причитаниями, что больше так не будет, выложит всю правду». В дальнем конце бара на маленькой сцене джазовый ансамбль исполнял мелодии Чарли Паркера. «Вот черт, только бы узнать, чем занимается Эмилито, с кем и на каких условиях снюхался. И если он действительно решил меня кинуть, ему это боком выйдет!».

Эскилаче неспешно смаковал второе виски-саур, перемежая каждый глоток глубокими затяжками сигаретой «Мальборо». Он не ожидал, что долги Баррагана настолько велики. Да Эмилито просто полный банкрот! Потому-то и дергается, подставляет себя и других. Надо как следует все просчитать. Ситуация очень деликатная: если не удастся передать землевладение на Сисге «Гран-Капиталу», придется расплачиваться с ними услугами политического характера, а это по нынешним временам еще опаснее — за коррупцию и взяточничество судят всех подряд. Эскилаче хорошо знал, что за люди стоят за «Гран-Капиталом» — с ними лучше не играть ни в какие игры. Он с ненавистью вспомнил о Тифлисе, досадуя на себя за промашку: не докопался вовремя до самого главного — что этот мужлан уже наложил на землю свою лапу. Если бы этот придурок Эмилио сразу сказал правду, еще можно было бы уладить как-нибудь, договориться, черт возьми! А теперь уже слишком поздно, и как теперь выбираться из этого дерьма, непонятно.

Утром он велел секретарше позвонить Баррагану.

— Марко Тулио, сейчас не слишком подходящее время для телефонных звонков. Я и не знал, что ты являешься на свое рабочее место в такую рань. — Барраган брился перед запотевшим зеркалом в ванной комнате, наполненной паром от струи горячего душа.

— Слушай меня внимательно, придурок долбаный! Минуту назад мне позвонил Тифлис и сказал, что это ты украл у него документы. Так что бери ноги в руки и пулей ко мне, будешь исповедываться.

— Что?!

— То, что слышал, перед Тифлисом дурака не поваляешь, как тебе уже известно. Ты по уши в дерьме, и если не хочешь лишиться своей мошонки, бросай бритву и лети сюда, жду тебя у себя в кабинете через полчаса.

Эскилаче швырнул трубку, а Баррагана обуял страх: документы на землевладение? Это неправда, у него есть только никчемная копия записи в государственном регистре! Как удалось Тифлису разнюхать о его справке в регистрационной палате? Об этом знали только Барраган и Нанси, а ей ничего не известно о самом деле. Не иначе Марко Тулио все выдумал… Однако вместе с этими мыслями страх пронизывал его сознание, как холодное лезвие ножа.

В ванную вошла Каталина в халатике голубой и салатовой расцветки.

— Завтрак готов, любовь моя, и дети уже собирают портфели, чтобы ты их отвез в школу.

Она сняла халатик. Барраган умывался под краном. В зеркале отразилось его побледневшее лицо.

— Я не смогу захватить их сегодня с собой, милая. Только что звонил Марко Тулио, я должен ехать прямо к нему, нигде не задерживаясь.

— Почему так рано? Вы слишком много работаете, как я погляжу, — заметила Каталина, вставая под душ. — Ладно, любимый, детей я отвезу, но только ты сам им объясни. Им нравится ездить с тобой, ты же знаешь.

Барраган вышел из ванной, торопливо оделся и пошел к детям.

— В субботу поедем на «Ранчо» и покатаемся на пони, договорились?

Приложив все усилия, чтобы как можно скорее проскочить запруженные с утра автомобилями городские улицы, Барраган домчался до офиса Эскилаче еще до девяти утра.

— Кто рано встает, тому бог подает, юноша.

— Объясни мне, что значит эта брехня, будто документы на землевладение у меня!

— Именно так сказал мне наш дорогой торговец изумрудами. Заявил дословно следующее: «Это дело для вас не составит особого труда, мой дорогой советник, поскольку то, что у меня пропало, находится у вашего протеже». За что купил, за то и продаю.

Барраган отошел к окну.

— Это невозможно! Это поклеп! С какого перепугу у меня возьмутся эти документы? Да если бы так, я бы в первую очередь сказал тебе.

— Вот об этом я и хочу с тобой побеседовать. Ты просил меня играть с тобой в открытую, я так и сделал. Теперь твоя очередь. Итак, какую игру ты ведешь?

— А мне не в чем признаваться. Я только обратился в регистрационную палату, чтобы узнать, на чье имя зарегистрирована земля. Вот и все!

— Это запрещено законом, как тебе удалось?

— У меня, как и у всех, есть свои приемы, Марко Тулио.

— Ладно, не отвлекайся. Продолжай.

Эскилаче подтянул брюки на самый живот.

— Я решил первым делом обратиться в регистрационную палату, так как, если вдруг окажется, что Перейра Антунес захотел внести какие-то изменения в юридический статус землевладения, то логично предположить, что это обязательно будет зафиксировано там. Потому я туда и пошел. Это упростило бы дело, не так ли?

— Так вот дело осложнилось, дорогой мой. Что ты теперь ответишь Тифлису? Хочу тебе напомнить, что он деликатничать не станет. Желаешь убедиться — сходи, посмотри на мою машину.

— Я скажу ему правду. Я не располагаю оригиналами документов на землевладение, если хочет, пусть обыщет мой дом и контору. Мне нечего скрывать.

— Не удивлюсь, если он уже это сделал.

Эмилио сразу вспомнил о детях и жене — не грозит ли им опасность?

— Не каркай. Марко Тулио! В субботу мы все ему разъясним, и он отвяжется от нас.

— Под «нас» ты подразумеваешь себя и меня?

— Ты же сам говорил, что это касается нас обоих.

— Да, но… Вот об этом я и хотел тебе сказать: поскольку ты устраиваешь свои дела у меня за спиной, то мы уже не вместе. Ясно тебе, раздолбай? Раз ты ведешь со мной грязную игру, то не думай, что я буду и дальше спокойно стоять в воротах. Не-ет, мой дорогой.

— Грязную игру? Да о чем ты, я не понимаю!

Эмилио растерянно провел рукой по волосам. Эскилаче наблюдал за ним, как кошка наблюдает за попавшейся в ее когти мышкой.

— Ясно одно, ты в дерьме, мой дорогой. В глубоком дерьме! Выражаясь сельскохозяйственной терминологией, по уши в навозе.

— Надо немедленно установить, кто украл документы, Марко Тулио! Нельзя терять ни минуты!

— И что ты предлагаешь? Тифлис и так не сомневается, кто украл.

— И ты веришь Тифлису? Действительно считаешь, что я способен на предательство?

— Как говорили греческие философы, мой дорогой, предательство так же естественно для человеческой души, как любовь или дружба. Предательству не надо обучаться. Любой дурак способен на предательство, вспомнить хотя бы Иуду. Гораздо труднее хранить верность. И знаешь, что еще говорят философы?

— Марко Тулио, ради бога…

— Отвечай, когда тебя спрашивают, недоумок!

— Нет, не знаю…

— Предает только близкое существо. Сразу приходит на ум история о собаке, что кусает кормящую ее руку. Следишь за моей мыслью?

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— У великого кормчего Мао есть мудрые изречения. Вот одно из них: тот, кто нападает на императора, не боится быть казненным через четвертование.

— Что общего между Мао и Тифлисом?

— А то, что, по мнению обоих, ты в глубоком дерьме. Вот что общего!

— Давай лучше займемся делом. Для начала надо наведаться в регистрационную палату и выяснить, кто еще интересовался землевладением на Сисге. Правильно? Это во-первых. А во-вторых, ты должен мне верить. С какой стати я вдруг стану работать в одиночку?

— Я тут разузнал кое-что… Например, что ты задолжал клубу даже свое исподнее.

Эмилио почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Это вторжение в частную жизнь. Марко Тулио! Ты шпионишь за мной?

— Всегда полезно знать, что у твоих друзей за душой. Ты так не думаешь?

— Этот разговор не имеет смысла, — сказал Эмилио, надевая пиджак. — Поехали в регистрационную палату, а там будет видно, что делать дальше. Вот это действительно полезно.

— Так-то лучше! Люблю, когда ты работаешь головой, а не только зализываешь на ней волосы.

Они вышли на улицу. Мимо проходили три студентки и разом остановились, глядя на Эмилио. Тот не замедлил ответить им томным взглядом.

— Вот почему тебе никогда не выбраться из дерьма, — заметил Эскилаче, — ты слишком часто думаешь не головой, а задницей.

Когда вошли двое, Бакетика как раз заканчивал очередной кроссворд. Он встал из-за стола к окошечку, продолжая вспоминать реку в Германии из четырех букв. Эскилаче показал ему удостоверение муниципального советника и сразу пошел в наступление.

— Нам стало известно, молодой человек, что вы предоставляете конфиденциальную информацию частным лицам.

Бакетика побледнел, поняв, что его кто-то заложил.

— Нет, сеньор, — пролепетал он. — Это клевета! — Он потрогал усики, прикрывающие заячью губу, старательно избегая встречаться взглядом с советником.

— Смотрите мне в глаза, я с вами не шучу!

— Я смотрю, доктор…

— Так посмотрите еще и отвечайте правду, если не хотите завтра искать по объявлениям работу!

— Спрашивайте, доктор.

— Кому в последние дни вы передавали информацию о регистрации землевладения?

Бакетика потерял дар речи, увидев себя выброшенным на улицу. Все пропало. Его уличили!

— И не врите мне, вашу мать! Скажете правду, тогда, возможно, мы забудем о вашем проступке.

— Да, доктор…

— Что «да»?! — рявкнул Эскилаче.

— Да, то есть, должен признаться, что последней была одна сеньо… сеньорита…

— Какая сеньорита, кто она?

— По правде говоря, доктор…

Барраган наклонился к уху Эскилаче и прошептал:

— Это была моя секретарша, не важно.

— Так, кто еще?

Бакетика снова потрогал усики крючковатыми пальцами, посмотрел на паутину под потолком и медленно произнес:

— Значит… несколько дней назад приходил молодой человек. Журналист.

— Кто он? Где работает?

— У него какая-то странная фамилия. А работает в «Обсервадоре».

— Ага, и что ему от вас требовалось?

— То же, что и сеньорите, копия регистрации дарственной на земельный участок на Сисге.

— Как его зовут?

— Не помню, доктор, но если увижу в лицо, узнаю.

— У вас есть три секунды, чтобы вспомнить его фамилию, в противном случае собирайте вещи, поедете с нами!

— Подождите, доктор, кажется, вспомнил… Его фамилия Силамба.

— Силамба?

— Да, доктор.

— Ну-ка, напишите мне ее на бумаге!

Ф-фу, ушли! Бакетика перевел дух и направился в ванную комнату освежиться. Незваные посетители не унесли с собой ни копии документа, ни его письменного признания, и даже не взяли с него торжественного обещания никогда больше не нарушать… а кстати, если он преступил закон, каким словом определяется его преступный статус? Злоумышленник? Мошенник? Но уж точно не насильник. Может быть, мздоимец? Эх, от университетских лекций по юриспруденции в голове и следа не осталось. Но тут, в результате усилий мозговых извилин, ему вспомнилось совсем другое: Рейн! Река в Германии из четырех букв — Рейн! Бакетика вытер лицо полотенцем и поспешил обратно вписывать в кроссворд отгаданное слово.

11

Бывают дни, когда печаль нас настигает… как сказал бы поэт, и да простят мне уважаемые друзья это лирическое вкрапление, но сейчас мой рассказ действительно примет романтический оттенок. Итак, я продолжал служить в полицейском участке, получил первое повышение в звании до капрала, регулярно выходил на патрулирование столичных улиц со своим тормозным напарником Монтесумой, и все лучше узнавал наш город изнутри, проникая в самые темные и омерзительные уголки его чрева. Однако перейдем к сути. Шагаем мы как-то с Монтесумой по Тридцатой каррере — он обсасывает замороженный сок гуанабаны на палочке, я грызу жареный кукурузный початок, купленный накануне в обжорном ряду возле стадиона, — как вдруг слышим чьи-то крики. Я, взявшись за кобуру, бросился бегом в направлении беспорядка, напарник за мной. Прибыли на место, видим, посреди авениды стоит автомобиль «шевроле-спринт», а его хозяйка кричит нам, что у нее только что сорвали с шеи ожерелье. Тут сеньора опять принялась жалобно причитать и пальцем показывает на верзилу, одетого в лохмотья и босого, который как раз выбегал на противоположный тротуар. Я махнул Монтесуме, и мы кинулись в погоню, он по одной стороне, я подругой. Так, рысью, добежали до эстакады Пятьдесят седьмой. Там этот оборванец, настоящий конь, спрятался было за бетонной колонной, но я заметил краешек его драного пончо и крикнул ему, чтобы выходил. Потом подошел поближе с пистолетом на изготовку, желая только нагнать на него страху — никогда не знаешь, чего ждать от этих полоумных. Монтесума выбежал наперерез и перекрыл ему выход с другого края эстакады. Он опять хотел спрятаться, но ничего у него не получалось, мы даже слышали, как он тяжело дышит после пробежки. Я опять крикнул ему, чтоб выходил, и мы стали сближаться, но когда до него оставался один шаг, он выскочил, оттолкнул Монтесуму, и бросился на проезжую часть. Я услышал, как тяжело затормозил автобус, резко обернулся и успел разглядеть, как лохмотья бродяги исчезли под колесами. Не буду подробно описывать ужасное зрелище, скажу только, что по асфальту разлилась целая лужа крови и ручьем потекла по сточному желобу. Бледный водитель объяснял, что у него не было времени остановить тяжелую машину, что оборванец сам виноват, а нам с Монтесумой пришлось лезть на карачках под автобус и вытягивать то, что осталось от этого, прошу прощения, говнюка. А осталось, естественно, немного. Колесо расплющило ему голову и руку. Когда мы его выволокли, то в другой руке увидели ожерелье сеньоры, знаете, такие жемчужные бусы. Ничего, красивое. Монтесума вытащил его из коченеющих пальцев и отдал владелице, которая уже стояла рядом, зажав рот руками, с выпученными от ужаса глазами. Говнюку — произношу это слово в последний раз, обещаю! — было лет двадцать, не больше. Голова его напоминала сырое яйцо, упавшее на пол. При виде нее меня чуть не вырвало. Тут приехали забирать труп, а Монтесума, который стоял бледный, как смерть, принялся говорить и говорить. Бедняга не мог остановиться, рассказывал мне о чем придется, я даже не успевал переключаться с одного на другое. Начал с булочной в пригороде Тулкана, в которой он покупал молочные бублики, потом заговорил о бывшей подружке с Льяно, сразу перекинулся на пса своего дедушки, и так без конца. Признаюсь вам, что к концу патрулирования я не выдержал и сказал: неужели это тот самый заика?! Очевидно, после пережитого потрясения у него в мозгу замкнулся какой-то контакт. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Во рту не проходил привкус рвоты, а когда дежурство закончилось и я вышел из полицейского участка в соседнюю лавку перекусить сдобной булочкой с горячим шоколадом, то понял, что не могу проглотить ни кусочка. Едва я подносил чашку ко рту, перед моими глазами немедленно возникал изувеченный молодой оборванец и его раздавленный череп с окровавленными зазубринами. Мне вспомнилось недомогание, постигшее меня в детстве, и я подумал: «Опять закупорился мой желудок, ну и ну!»

12

Эступиньян поднимался по лестнице в свою квартиру, Силанпа остался в подъезде.

— Прошу вас, хефе! Добро пожаловать в мой дом! Он довольно скромный, но вполне уютный.

Силанпа покачал головой. На улице, на ничейной территории, они делают общее дело, но за этой дверью находится мир Эступиньяна, и Силанпе туда ходу нет.

— Спасибо, Эмир, не могу.

— Перестаньте церемониться, вам же надо где-то ночевать!

— Не переживайте за меня, спокойной ночи.

Силанпа вышел на перекресток, остановил такси и велел шоферу ехать на север, а сам стал листать ежедневник в поисках страницы с адресом Оскара Кинтаса. Он был записан почерком Моники.

— До перекрестка Девятнадцатой со Сто седьмой, пожалуйста!

— Будет сделано, хефесито!

Он хотел увидеть ее, пусть даже издалека. Ему было необходимо удостовериться, что она по-прежнему существует, что образ, обитающий в его сознании, имеет материальное воплощение вне мучительных воспоминаний. Когда подъезжали, у него началась легкая паника, и он стал внушать себе, что, возможно, если повезет, удастся сказать ей хоть пару фраз от души. Слова в его положении — то немногое, на что он еще мог положиться.

Силанпа вылез из такси и прошелся по тротуару мимо дома. В окнах горел свет, напротив стояло несколько машин. Деревца в палисаднике заслоняли первый этаж, поэтому он подошел вплотную и отыскал окно гостиной.

Там была Моника. В черном платье с открытыми плечами, на шее великолепное колье. Рядом Оскар ворошил раскаленные угли в камине. Чуть дальше какой-то тип размахивал руками, рассказывая что-то смешное. Остальные смеялись.

По листьям зашуршал мелкий дождик. Силанпа даже не пошевелился. Скоро он весь промок, но продолжал стоять, приникнув лицом к окну. Вот Моника встала, вышла на кухню и через минуту вернулась, неся в руках поднос с горкой бутербродов и очередной бутылкой вина. Она живет с ним?

Было уже совсем поздно. Пиджак у него пропитался водой, ноги одеревенели. Земля в палисаднике превратилась в жидкую грязь, в которой увязали ботинки. А что, если позвонить и попробовать поговорить с ней? Голова у Силанпы шла кругом. Его вдруг осенила уверенность, что Моника не прогонит его, что наверняка при виде него ее глаза заблестят, как прежде, и тогда все наладится. Но как далеко от него эти люди, что сидят там и пьют вино. Он наблюдал за ними, будто за чужим счастьем на экране кинотеатра. Силанпа добрел до входной двери, волоча ноги с налипшей грязью, и нехотя поднял руку. Пронзительная трель звонка ударила по барабанным перепонкам. Секунду спустя перед ним выросла фигура.

Лицо Оскара перекосила гримаса. Силанпа едва нашел силы взглянуть на него, но сказать уже ничего не мог. Он опустил глаза, сгорая от стыда, а когда поднял, Оскара уже не было. Послышалась музыка, стук каблуков, от которого дрогнуло сердце. Это она!

— Виктор, в чем дело?

Он молча смотрел ей в глаза, утратив дар речи.

— Ты весь мокрый и грязный! Где ты подобрал эту одежду? Вылитый попрошайка!

Моника замолчала, но ее голос продолжал звучать у него в ушах. Окончательно сломленный, он вытер слезы рукавом плаща.

— Виктор, скажи хоть слово!.. Ну что с тобой?

Холодные капли стекали с мокрой головы за воротник рубашки, вызывая у него чувство осиротелости. Он собрал в кулак всю свою волю, чтобы заговорить.

— Прости меня. Сам не знаю, зачем я здесь.

Он повернулся и пошел прочь, но на этот раз рука Моники легла ему на плечо.

— Ненормальный! Пойдем в дом, ты насквозь промок!

— Страшно захотелось посмотреть на тебя, но теперь мне надо идти.

— Никуда ты отсюда не пойдешь, пока не скажешь, что с тобой происходит!

— Пожалуйста, не надо. Это неправильно. Заявился ни с того, ни с сего.

— Виктор, перестань молоть чепуху! Мы с тобой были вдвоем! Подожди секундочку, сбегаю за ключами от машины, и поговорим в другом месте.

Увидев, как она скрылась в прихожей, Силанпа ощутил острое, неодолимое желание исчезнуть, очутиться далеко от этого чужого дома, в котором Моника развлекала своих друзей, спала, готовилась к занятиям в университете — в общем, наверное, жила. Он сделал еще три шага за ограду палисадника и, оказавшись на тротуаре, бросился бежать сломя голову. Домчавшись до Девятнадцатой, он отдышался и начал высматривать такси. Пора возвращаться на другой конец Боготы, опять окунуться в другую жизнь, горькую и реальную. Он полез в карман за сигаретами, но пачка размокла. Достал сигарету, попытался закурить. Ни одного такси не видно, скоро полночь. Что дальше? Может, забрать из «Лолиты» Кику, переспать с ней в какой-нибудь гостинице в центре города, а завтра снова за работу, на дежурный пост напротив отеля «Эсмеральда», выслушивать болтовню Эступиньяна. Силанпа не отказался бы сейчас посидеть с ним, помянуть мертвого брата, сказать несколько теплых слов в утешение и почерпнуть ответное успокоение души.

Внезапно возле него резко затормозил «Рено-12». С водительского места выскочила темная фигура, обежала машину и бросилась в его объятия. Моника!

— Больше ты меня не бросишь одну с ключами в руке! Не будь такой кокеткой!

Он долго плакал, зарывшись лицом ей в плечо. Подняв глаза, увидел, что она тоже плачет.

— Поехали ко мне на квартиру, — сказала Моника, заталкивая его в машину. — Там, наверное, остались твои вещи, я не все выбросила во время переезда. У тебя жалкий вид. А кроме того, я хочу узнать, что значат твои разговоры о смертельной опасности.

— Кажется, я перегнул палку.

— Посмотрим, после расскажешь. Поехали!

Дома Моника направилась прямиком в ванную и открыла оба крана.

— Прими горячую ванну, иначе подхватишь простуду. А я пока приготовлю для тебя горячий сироп.

В квартире было чисто, светло, в воздухе витал легкий цитрусовый аромат; все это только подчеркивало его неприглядный внешний вид. Силанпа залез в горяченную воду и почувствовал, как возвращается к жизни.

Внезапно в ванную вошла Моника, и он инстинктивно прикрылся.

— Не придуривайся, пожалуйста! Я лучше тебя знаю, как выглядят твои гениталии, так что можешь не прятаться.

— Спасибо тебе за все.

— Перестань кокетничать, Виктор! Ты ведешь себя так, будто мы только что познакомились.

Моника принесла ему чистые брюки и рубашку. Она тоже переоделась в безрукавку, которая была ей велика размера на два и доставала до колен.

— Вот тебе полотенце. Сиди в ванне сколько хочешь, я знаю, что ты любишь. Постарайся как следует отдохнуть. Глядя на тебя, даже страшно подумать, чего тебе пришлось натерпеться.

— Ничего сверхъестественного.

— Могу себе представить. И предупреждаю наперед: если у тебя было что-то с женщинами, я не желаю об этом слышать! Жду тебя в комнате, мне еще позвонить надо.

Впервые за много дней действительность обращалась с ним не враждебно, однако Силанпа не спешил задавать вопросы, боясь услышать горькую правду и снова остаться в одиночестве.

Он закончил мыться, оделся и вышел в гостиную. Моника дала ему пончо, чтоб не мерз.

— Сейчас напою тебя горячим сиропом.

Она тоже нервничала, но Силанпа почувствовал себя в безопасности, а былые сомнения и боль куда-то ушли.

Моника вернулась из кухни с чашкой и села на диван рядом с ним.

— Почему ты это делаешь? — спросил Силанпа и затаил дыхание.

— Ты что, не посмотрел на себя в зеркало? Кожа да кости! Есть хочешь?

— Нет, спасибо.

— Когда ты ел в последний раз?

— Перед тем как поехать к тебе, — соврал он.

— Ну, так… много приходится работать?

— Как обычно. Ты мне не ответила, почему это делаешь.

— Я делаю это для себя, и хватит задавать дурацкие вопросы! Поговорим завтра, на свежую голову.

После этих слов Силанпа предположил, что они будут спать вместе. Тем не менее он остался сидеть, как изваяние, не осмеливаясь поднять глаза на Монику.

— Тебя в редакции не ругают за такие длинные волосы?

— Я уже несколько дней не хожу в редакцию. Работаю в «поле».

— Все, больше пока не рассказывай. Давай спать!

— Давай.

— Тогда ложись.

Они улеглись друг подле друга, и Моника погасила свет.

— Не спрашивай меня ни о чем, — сказала она. — Только знай, мне тебя не хватало.

— И мне тебя.

— Мне завтра рано уходить, а ты можешь оставаться здесь сколько хочешь.

— У меня с утра много дел.

— Приедешь обедать?

— Не знаю.

— Если приедешь, я дам тебе ключ, потому что меня не будет до вечера.

— А ты хочешь, чтоб я приехал?

— Конечно, хочу, бестолочь! Ты ведь мне еще ни о чем не рассказал!

Силанпа лежал рядом с Моникой, весь напрягшись, боясь шевельнуть даже пальцем, чтобы, упаси бог, не коснуться ее.

— Спокойной ночи, — пожелали они друг другу.

13

Сусан вышла из душа, включила фен и принялась сушить волосы перед зеркалом. Густой пар в ванной комнате закрывал от нее Рунчо, наблюдающего за ней через приотворенную дверь. Его особенно привлекали голые женские ягодицы. Он стал неслышно приближаться, на ходу расстегивая брюки. Внезапно Сусан почувствовала, как чья-то рука зажала ей рот, а вторая протиснулась между ног. Она замычала и, пуская слюни, попыталась укусить эти костистые пальцы, одновременно ощущая, как в промежность тычется что-то холодное. Сусан стала вырываться и услышала шепот у себя над ухом:

— Подрыгайте ножками, мамита!

В ту же секунду она схватила стеклянный флакон с одеколоном и через плечо что есть силы треснула им по чужой голове.

— Получи, ублюдок!

Веки у Рунчо опустились, как металлические жалюзи, обмякшее тело брякнулось на плиточный пол. Сусан выбежала из ванной, торопливо оделась и бросилась наутек.

На улице лил сильный дождь. Она остановила такси и назвала водителю свой домашний адрес, но после передумала и спросила:

— А вы можете отвезти меня за город?

— Конечно — если вы заплатите по двойному тарифу, плюс комиссия за пересечение городской черты, наценка за удаленность от семейного очага и прогонные на питание. К этому добавится небольшая сумма страховки по болезни и несчастному случаю, а также вознаграждение за риск, если пункт назначения находится в зоне действия партизан или террористов.

— Это в районе Сисги.

— Так, погодите-ка, дайте вспомнить. Кажется, именно там сейчас свирепствует лихорадка денге, а еще, это… проходит фронт боевых действий ФАРК, разве не так?

— Заплачу сколько скажете, только поехали побыстрее!

— Должен предупредить вас, сеньора, что вам придется уплатить наценку за удаленность. До Сисги путь недолгий, но, да будет вам известно, я отношусь к той категории мужчин, которые очень привязаны к своей семье.

— Повторяю, заплачу сколько скажете!

Сусан смотрела в окно на проносящиеся мимо покосившиеся строения Пятнадцатой карреры, которые затем сменились загородными микрорайонами с благоустроенными дворами, простирающимися в сторону от шоссе.

— Вас не затруднит включить музыку?

— Конечно, сеньора, и мой долг проинформировать вас, что стоимость этой услуги включена в базовый тариф. Может быть, вы отдаете предпочтение какой-то радиостанции?

— Нет, мне все равно.

Позади следовало другое такси, в котором Силанпа объяснял шоферу:

— Я не знаю, куда они едут, приятель, но мне очень важно не упустить их!

— Дела сердечные?

— Да, и личные. Держитесь за ними и не теряйте из виду!

Всю дорогу Сусан курила сигарету за сигаретой, откинувшись на спинку сиденья. На подъезде она показала водителю нужные повороты и вышла у ворот «Земного рая».

— Всегда к вашим услугам, сеньора, желаете квитанцию об оплате?

— Не надо, обойдусь.

Она зашла в калитку и скрылась за кустами, окружающими территорию клуба. Через минуту на то же место подъехало такси Силанпы.

— Приехали, хефе, сколько я вам должен?

Шофер подсчитал на бумажке и назвал сумму.

— И я еще не включаю сюда езду по грунтовой дороге!

— Вы очень добры.

Силанпа отыскал в бумажнике карточку временного члена клуба и толкнул калитку. Время близилось к полудню, и перед домом стояли только два автомобиля.

Он вошел в раздевалку и получил ключ с номером шкафчика. Пока снимал с себя одежду, пытался спланировать свои действия при встрече с Сусан. В парилке защипало глаза от густого горячего тумана, насыщенного запахом эвкалипта. Силанпа зажмурился, а когда открыл глаза, увидел на скамье напротив Сусан; она лежала на полотенце.

— Вы еще существуете? Невероятно! — промолвила она, не глядя на него. — Вы так упорно цепляетесь за жизнь, что это вызывает уважение!

— Жизнь — единственное, за что мне осталось цепляться, — ответил Силанпа, подсаживаясь к ней. — Я живучий, как кошка, потому-то мои враги меня и уважают.

— Вы же не думаете, что я имею какое-то отношение…

— К тому, что сделали с моей машиной? Да, думаю, но приехал поговорить с вами не об этом.

— Ну, так вы ошибаетесь! Я прочитала об этом в газете и поняла, что вы слишком часто суете нос в опасные дела. Похоже, вам нравится осложнять себе жизнь. — Она оперлась подбородком на согнутые в локтях руки. — Вы не настоящий натурист, а потому не понимаете нас. Мы не приемлем насилия и манипуляции человеком, как деяний, диаметрально противоположных философии натуризма.

— Во время нашей последней встречи вы держали в руке пистолет, направленный мне в грудь. Разве это не насилие?

— Это особый случай, мы вынуждены защищать наш тесный кружок от посягательств извне. Создать его стоило слишком больших трудов. Знаете народную мудрость: заяц иногда превращается в пантеру, чтобы остаться зайцем.

— Заяц с окровавленными зубами уже не заяц, а оборотень. — Он посмотрел ей в глаза. — Я тоже люблю метафоры.

— Я бы никогда не выстрелила, я использую пистолет только для устрашения.

— Скорее для унижения, нет разве?

— Простите меня.

— Я хочу, чтобы те, кто испортил мою машину, тоже извинились передо мной. Какое совпадение — это случилось сразу после того, как вы явились угрожать мне.

— Это сделали не мы, поверьте мне на слово. Поверьте, потому что я вам говорю. Мы к этому не имеем никакого отношения.

— Хорошо, поверю, — согласился Силанпа, — но думаю, вам все равно было кое-что известно от Элиодоро Тифлиса.

Сусан вздрогнула и посмотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых сначала угадывалась злоба, сменившаяся затем выражением, больше похожим на мольбу.

— Вы, наверное, шутите?

— Не понимаю вас, Сусан.

— Не можете же вы думать всерьез, что я поддерживаю отношения с этим типом.

Силанпа выдержал паузу.

— Могу.

— И какие у вас для этого основания, если…

— Вы прекрасно знаете какие. Я профессиональный журналист, а значит, умею добывать информацию.

— Ну хорошо. И все же я настаиваю, что никоим образом не причастна к инциденту с вашим автомобилем.

— Вообще-то это уже не имеет значения. Я веду расследование, и мне нужны результаты.

— Труп на Сисге?

— Да. И землевладение Перейры Антунеса.

Сусан знаком попросила его обождать, вышла из парной, ополоснулась под душем и вернулась.

— Расскажите сначала о том, что уже знаете, — возобновила она разговор.

— Пока что немногое.

— Рассказывайте, я слушаю.

Силанпа отер полотенцем мокрое от пота лицо.

— Знаю, что вы любовница Тифлиса. Знаю, что Перейра Антунес подарил Тифлису землю, на которой расположен ваш клуб. Знаю, что неопознанный труп, посаженный на кол, и есть Перейра Антунес.

— Но вы уже знаете все. Чего вам не хватает?

— Кто убил Перейру Антунеса. Кто убил Ослера Эступиньяна, чтобы использовать его тело. Кто еще желает погреть руки на сделке с земельным участком, где мы с вами сейчас находимся.

— Скажите, вы занимаетесь этим, чтобы написать несколько газетных строчек?

— Я просто собираю информацию.

— Ищете славы, признания?

— Делаю свое дело, а взамен обретаю душевное равновесие.

— А почему вы уверены, что, продолжая это расследование, в итоге обретете душевное равновесие?

— Очень просто: когда я его начал, совсем потерял сон, а это меня раздражает.

— Для меня всегда оставалось загадкой, что движет тем и, кто берет на себя труд разбираться в чужих делах, — сказала Сусан. — Правдоискательство — неблагодарное занятие, сеньор Силанпа. Можно нарваться на неприятности.

— Знаете, мотор моего «Рено-6» напоминал вспоротое брюхо тряпичной куклы. Мой дом перевернули вверх дном и по сути лишили меня крыши над головой. Полагаете, я должен считать, что это не мое дело?

— Вас никто не просил вмешиваться.

— Зло притягивает, как магнит, засасывает пуще трясины. Добро, напротив, так и норовит ускользнуть.

— Так вы приехали сюда пофилософствовать? Вижу, турецкая парная идет вам на пользу.

— Я приехал поговорить с вами, потому что вам грозит опасность. Лучше расскажите мне все, что знаете, тогда я смогу помочь вам.

Они перешли в комнату отдыха. Сусан задумчиво молчала. Завернувшись в полотенце по пояс, она подошла к окну, из которого было видно шоссе. Дождь перестал, в просветах между тучами голубело небо. Внезапно у нее на глазах ворота распахнулись от удара и один за другим на территорию клуба ворвались два джипа «трупер».

— Они здесь! — крикнула Сусан. — Бежим!

Оба бросились к лестнице, ведущей в гараж. Силанпа узнал короткий коридор и дверь в административное помещение. Сусан вбежала внутрь, скользя на мокрых ногах, рывком выдвинула ящик стола и схватила связку ключей и револьвер.

Снаружи доносились крики. Один голос принадлежал Рунчо, другой — протестующему охраннику. Сусан сунула оружие в руки Силанпе.

— Возьмите, вы, вероятно, знаете, как им пользоваться!

Едва прикрытые полотенцами, они сели в голубой «мицубиси». Сусан надавила на газ и машина рванула с места, визжа покрышками.

— Поедем через задний двор!

Сусан повела «мицубиси» по дороге, ведущей на холм. Силанпа с заднего сиденья наблюдал за тем, что происходит у них за спиной. Поначалу все было спокойно, но вот из-за пригорков, поросших кустиками и зеленой травкой, появились два «трупера». Они преследовали «мицубиси».

— Нас засекли, — сообщил Силанпа.

— Держитесь крепче! Я здесь каждую кочку знаю. Им нас не догнать.

— Что мне делать, если они приблизятся?

— А на кой черт, по-вашему, я дала вам пистолет?

Силанпа ни разу в жизни не стрелял из оружия и недоуменно посмотрел на револьвер у себя в руке, будто это какое-то экзотическое насекомое.

— Прибавьте скорости, Сусан!

Внезапно заднее стекло покрылось паутиной трещин. Еще две пули с глухим стуком ударились в кузов.

— Стреляйте по ним, у меня не получается разогнаться вверх по склону!

Силанпа обхватил рукоятку револьвера пальцами обеих рук, высунулся через боковое окно и нажал на спуск, направив ствол на один из джипов. Его ослепило вспышкой выстрела. Открыв глаза он увидел, что ничего не изменилось, оба «трупера» продолжали мчаться за ними, сократив расстояние метров до сорока. Силанпа опять нажал на спуск.

— Стреляйте по моторам и колесам! Не подпускайте их, надо дотянуть до вершины холма!

— А что потом?

— Там сразу начинается обрыв, его не видно с этой стороны. Они не успеют затормозить!

Силанпа вдруг почувствовал себя очень беззащитным. Полотенце свалилось на пол, и он остался совершенно голый.

— Приготовьтесь, подъезжаем!

«Труперы» приближались, и Силанпа снова выстрелил. Ветровое стекло одного из них рассыпалось на тысячу мелких осколков.

— Внимание! Держитесь крепче!

Сусан резко крутанула руль вправо, «мицубиси» накренился и на двух колесах покатился по крутой дуге. Окаменев от ужаса, Силанпа вытаращенными глазами уставился на край обрыва в двух сантиметрах от окошка, потом потерял дыхание и чуть не прикусил язык, когда машина подпрыгнула на травянистой кочке и секунду спустя снова рухнула на колеса. Сзади послышался грохот. Силанпа осмелился выглянуть через разбитое окно: передний джип пытался тормозить, но задний врезался в него, и оба свалились с обрыва.

Сусан развернула машину, они промчалась по вершине холма, обогнули озеро и по узкому проселку, заросшему по краям тростником, выехали на шоссе.

— Нам повезло, — заметил Силанпа. Голос у него дрожал. — Куда теперь?

— В Боготу. Надо переждать в какой-нибудь норе. И раздобыть одежду. Не забывайте, что закон запрещает появляться нагишом в общественных местах.

— У нас есть полотенца. Так вы расскажете мне?

— Сначала выкарабкаемся из этой переделки, а там посмотрим.

Сусан остановилась у телефона-автомата в пригороде Боготы. Силанпа сначала думал позвонить Монике, но все же набрал номер Эступиньяна.

— Одежду для вас и комплект женской?! С большим удовольствием, только… Почему вы никогда не берете меня на такие операции? Вы, хефе, после этого настоящий засранец, все самое лучшее оставляете для себя!

— Через полчаса, Эступиньян. Мы на вас рассчитываем.

— А что за телка?

— Скоро увидите и, думаю, очень удивитесь.

Он вернулся в машину. Сусан обессиленно поникла за рулем. Впервые Силанпа увидел у нее на лице отчаяние и страх перед грядущей неизвестностью.

— Мой друг будет ждать нас на парковочной стоянке торгового центра «Гранаоррар» с нашей одеждой. Успокойтесь же! Все самое страшное позади.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — сказала Сусан.

— Какой?

— Почему вы это делаете?

— Отвечу, когда сам пойму. А сейчас поехали.

14

Тягостное воспоминание о молодом оборванце с головой, расквашенной в гоголь-моголь, окончательно вывело меня из строя. По содержанию и характеру моего выступления вы, наверное, уже догадались, что я человек чувствительный, из тех, кто воспринимает действительность прежде всего сердцем, хотя это выглядит, как слабость. Но поймите, никому, ни при каких обстоятельствах, даже если он имеет дело с преступным миром и носит оружие, не дано забыть о существовании этого органа своего организма, такого важного, по утверждению философов, и простите, что откровенничаю с вами. Впрочем, я опять отвлекся. Мы прервались на том, что я, человек чувствительный, наделенный, без лишней скромности, отзывчивой душой, испытал второй раз в своей жизни, как мой желудок будто заперся изнутри. Стоило мне поднести ко рту вилку с ломтиком картошки по-креольски или свинины, стоило нацелиться пальцем в молочный десерт, как передо мной тут же возникал жуткий образ несчастного правонарушителя. Поначалу я скрывал от окружающих постигшую меня маленькую трагедию, поскольку не привык плакаться в жилетку при первых же трудностях, но по прошествии четырех дней без крошки сдобы во рту встревожился не на шутку. И я не единственный, кто испытал душевное потрясение, поскольку всегда заторможенный Монтесума, у которого сердце тоже оказалось не каменное, превратился в великого любителя поговорить и совершенно перестал заикаться. Тогда я поговорил наедине с сержантом Чумпитасом и поведал ему о том, что со мной происходит. Он обещал записать меня на прием к врачу нашего полицейского участка. Короче, через неделю, увидев, что улучшение не наступает, меня положили в военный госпиталь, утыкали мою руку трубками, по которым в организм подавался питательный раствор, и каждый день со мной беседовала сеньора по имени Карменсита, по специальности психолог — да-да, сеньоры, вы не ослышались, психолог! Если говорить откровенно, то на вашего покорного слугу Карменсита произвела впечатление слишком юной особы, чтобы заниматься лечением зрелого мужчины с богатым жизненным опытом. По ее просьбе я рассказал о том, что со мной случилось и, на мой непросвещенный взгляд, явилось причиной закупорки пищеварительных органов. Карменсита подтвердила, что у меня наступил шок вследствие психического потрясения. Я, конечно, скрыл этот довольно постыдный диагноз от товарищей, которые приходили меня навещать, сказав им, что страдаю от пищевого отравления, но правда в том, что шло время, и ничего не менялось. Тарелочки с кашкой и овощным супом, которыми кормили в больнице, остывали подле моей кровати, и однажды на меня произвело удручающее впечатление слово, произнесенное лечащим врачом: «Ну, как спалось моему дорогому анорексику?». Как-как, кто я такой? Но врач объяснил, что так называют тех, кто не может есть, и я в тот миг подумал, что жизнь штука и впрямь непредсказуемая. Но даже узнав всю правду, я не испытал никаких перемен и продолжал лежать в одиночестве в своей палате, опутанный проводами не хуже компьютеров у нас в участке, не имея сил подняться с постели, даже чтобы сходить в туалет, извиняюсь за такую интимную подробность.

Развязка не наступала уже три недели, каково? Я припоминал прошлый похожий случай и размышлял, как бы избавиться от напасти и от таблеток, которые заставляла меня глотать Карменсита — мы с ней к тому времени уже крепко подружились. И, как и в предыдущий раз, проблема решилась, дамы и господа, манерой самой что ни на есть человечной и трогательной. Благодаря искусственному питанию и таблеткам Карменситы я иногда вставал и ходил взад-вперед по коридору больницы. На одной из таких прогулок я стал случайным свидетелем суровой и искренней сцены, повторяющейся, к несчастью для нашего общества, все чаще: молодая сеньора лет тридцати с небольшим безутешно рыдала, сидя в кресле в комнате ожидания посетителей. Времени было около восьми вечера — я еще, помню, удивился, поскольку часы посещения давно закончились. Я приблизился, желая узнать, в чем дело, и, конечно же, сеньора оказалась супругой какого-то механика, получившего пулю в пьяной драке. Мне стало жаль эту женщину, которой пришлось пережить горестные минуты возле умирающего мужа, сопровождая его в госпиталь, а после здесь, когда врач сообщил ей, что операция остановлена, поскольку пациент отдал богу душу. Она не хотела уходить, не попрощавшись с покойником, и теперь сидела и ждала, когда его вывезут к ней из операционной. Ваш покорный слуга, подготовленный по роду службы к подобным драмам, был послан судьбою в поддержку вдове в эту тяжелую для нее минуту. Я подсел рядышком, представился и поведал ей о многих опасных эпизодах из собственной практики, а также поделился размышлениями, которыми мы иногда обменивались с Монтесумой, поскольку ему также не чужды приливы философического настроения. Я попытался объяснить сеньоре, что в этой жизни, полной противоречивого непостоянства, с нами иногда случается плохое только для того, чтобы чередоваться с переменами к лучшему. Я также сказал молодой женщине, что слезы молодят ее еще больше, если позволите эту лирическую подробность. Наконец, я постарался внушить ей, что нет худа без добра, и пусть сегодня на ее долю выпала беда, завтра все будет совсем наоборот, и тогда приходит понимание, как получается, что тот, кто находится там, наверху, суров, но справедлив, и любая мелочь имеет свой смысл, и если наступает финал трагедии, наподобие приключившейся с ней самой, то лишь потому, что неизбежно начинается хорошее и радостное, даю слово! И сеньора, слушая меня — говорю это без лишней скромности — вроде бы почувствовала себя спокойнее, вроде бы уже не так терзалась душевной болью, перестала плакать и спросила мое имя. А я продолжал объяснять ей, что в мире существует определенный порядок, и мы на этом свете, примерно как в ресторане: заплатил — тебя обслужат, еще заплатил — принесут добавки, так же и в жизни, и то, что она выстрадала этой ночью. Всевышний учтет как свой долг, а Он никогда в долгу не остается. После этого сеньора совсем успокоилась, а когда вышел врач и сказал, мол, примите мои соболезнования, можете пройти вместе со мной к усопшему, она встала и последовала за ним твердой походкой и с великим достоинством, что произвело глубокое впечатление на вашего покорного слугу. Преисполненный восторженного чувства, я вернулся в свою палату, где меня ждал поднос со скромным больничным ужином, и одним духом проглотил и кашку, и супчик, а затем, не теряя времени, подергал за шнурок звонка возле кровати, желая потребовать добавки.

15

Она вошла в кабинет, и Барраган знаком велел ей запереть за собой дверь. Нанси подошла к нему с пылающими от желания щеками, со страстным блеском в глазах.

— В конце концов все догадаются, — сказала она, целуя его.

— Наплевать, я им деньги плачу!

— Нача и Трини все время шушукаются, а на днях спросили меня, скоро ли я стану их начальницей.

— Не мешайте им сплетничать.

Эмилио стал медленно поднимать подол ее юбки, пока не увидел то, что сводило его с ума: необычайно красивую и соблазнительную попку — две гладкие, упругие половинки под лайкровыми колготками. Он отнес Нанси на диван, снял с нее кружевные трусики и пристроился сверху.

— Мне больше нравится заниматься этим в гостинице, — задыхаясь от возбуждения, проговорила Нанси. — Там я могу не сдерживаться и кричать.

— А вы кричите мне на ухо!

Нанси кричала, стонала, обслюнявила ему все ухо и укусила за шею, ощутив во рту привкус одеколона.

Когда оба кончили, Барраган натянул брюки и вернулся за письменный стол.

— Нанси, хочу попросить вас об одном одолжении. — Он положил перед собой лист бумаги с фамилией, которую написал работник регистрационной палаты. — Разыщите этого человека, он работает журналистом в газете «Обсервадор». Мне нужен его домашний адрес, номера телефонов, в общем, все координаты. А также, по возможности, переговорить с ним. Соедините нас, если удастся дозвониться.

— Сию минуту!

Нанси набрала полную грудь воздуха и вышла, глянув на часы: уложились в пятнадцать минут!

Баррагану припомнилась последняя беседа с Эскилаче, и его снова затрясло от страха. Нет, это бессмыслица, тут какая-то ошибка! До недавнего времени они с Тифлисом даже не были знакомы, с какой стати тому подозревать его? Эмилио понял, что сделка с Варгасом Викуньей может сорваться, и в отчаянии решил поговорить с ним.

— Соедините меня с доктором Варгасом Викуньей, — приказал он Наче по внутреннему телефону.

Через минуту прозвучал медлительный голос доктора.

— Рад слышать тебя, Эмилио. Есть хорошие новости?

— Пока что не очень, доктор, и я хочу поговорить с вами предельно откровенно. В деле с этим земельным участком замешан Элиодоро Тифлис, вам, вероятно, знакомый. Он и Перейра Антунес прежде работали вместе. Представьте себе, он каким-то образом пронюхал, что я занимаюсь поисками документов на землевладение, и теперь угрожает мне!

— Угрожает? Что за нелепость!

— Да-да, я не преувеличиваю и звоню вам именно по этому поводу. Мне необходимо быть уверенным, что я могу рассчитывать на вашу защиту.

— Само собой, Эмилио, ты работаешь на меня, ты мой юрист. Но скажи мне, дело хоть немного продвинулось?

— Я иду по верному следу, доктор, проблема только в том, что с каждым новым шагом у меня все больше неприятностей.

— Эмилио, ты располагаешь моей полной поддержкой, и не только моральной, но и материальной. Ты уже получил деньги, хочешь телохранителя?

— Для себя нет — пока, но мне хотелось бы обеспечить охраной моих детей и жену. Только чтоб они об этом не знали, иначе перепугаются.

— Не беспокойся, я сейчас же пошлю кого-нибудь. Ты сосредоточься на том, чтобы добыть эти бумаги, а я позабочусь обо всем остальном, договорились?

— Договорились, доктор, огромное спасибо!

Варгас Викунья уже хотел закончить беседу, но тут Барраган произнес неуверенно:

— И вот еще что…

— Слушаю тебя.

— Не говорите ничего Эскилаче, пожалуйста. Я в последнее время присматриваюсь к нему повнимательнее и, знаете, начинаю терять доверие.

— Не переживай, Эмилио, я бы и так ничего ему не сказал, потому что хорошо знаю эту старую лису.

Барраган положил трубку, достал флакончик «Обсешн» и надушил виски. Секунду спустя снова зазвонил телефон.

— Я узнала о том, что вы просили, доктор, — доложила Нанси. — Но в редакции мне сказали, что он в отпуске.

— Вы можете зайти ко мне на минутку?

Нанси опять появилась в кабинете и с улыбкой глянула на Баррагана.

— Нет-нет, не для этого… Хочу попросить вас еще об одном одолжении. Надо съездить к этому журналисту и условиться о нашей с ним встрече. Передайте ему, мол, есть серьезный разговор. Вы узнали его домашний адрес?

— Да.

Нанси заказала такси и взяла свой жакет.

— Опять срочное поручение? — поинтересовалась Нача, бросив многозначительный взгляд на Трини.

— Да, встреча с клиентом. Если мне будут звонить, вернусь к пяти.

— Будет исполнено с превеликим удовольствием. Может, изволите еще чего-нибудь?

Нанси назвала таксисту адрес и погрузилась в радостные думы. Эмилио доверяет ей все более важные задания. Может быть, он уже любит ее, и происходит то, чему учила подружка Анхела: «Если хочешь замуж, поначалу будь с ним очень щедрой, но постепенно становись более сдержанной, а когда он начнет сходить по тебе с ума, не давай даже ущипнуть, пока не предложит выйти за него». Она покраснела и рассмеялась, решив, что хватит думать о глупостях.

Такси остановилось напротив подъезда, Нанси вошла в дверь. Поскольку в привратницкой никого не было, она направилась прямо к лифту, поднялась на четвертый этаж, и постучала в дверь с номером 405. Некоторое время из квартиры не доносилось ни звука, однако дверь все же открылась, и Нанси увидела перед собой невзрачного человечка.

— Виктор Силанпа?

— Проходите, пожалуйста!

Перед телевизором на вспоротых диванных подушках сидели еще двое мужчин. На полу валялись вещи.

— Это, наверное, какая-то ошибка… — неуверенно произнесла Нанси, немного испугавшись, когда человечек запер входную дверь на ключ.

— Никакой ошибки, принцесса! — ответил один из сидящих. — Это квартира Силанпы, и мы тоже его поджидаем.

— Раз его нет дома, я лучше пойду. — Она направилась к двери, но человечек преградил ей дорогу.

— А почему, собственно? Подождем его вместе, в компании веселее, правда?

Те двое загоготали, когда человечек зажал ей рукой рот. Нанси пыталась вырваться, но безуспешно.

— Когда успокоитесь, мами, расскажете нам, кто вы и для чего явились сюда, хорошо?

Наконец человечек убрал руку с ее лица, и Нанси смогла говорить.

— Кто вы такие?

— Не бойтесь нас, мы ваши друзья.

Внезапно ее осенила паническая догадка.

— Вы русские?! Так вот, заявляю вам, я здесь ни при чем, я всего лишь секретарша!

— Так-так, королева. Сядьте-ка да расскажите нам подробнее.

* * *

Советник Эскилаче сидел в своем кабинете и смотрел в окно на горные вершины — Монсеррате, Гуадалупе. Ползала вверх-вниз красная кабинка подвесной канатной дороги. Эскилаче чувствовал себя очень неуютно после телефонной беседы с адвокатом компании «Гран-Капитал». Тот, как обычно, поинтересовался, когда они смогут начать застройку земельного участка на Сисге. Советнику пришлось юлить, говорить что-то о непредвиденных осложнениях.

— Дело еще больше осложнится, если мы не начнем работу немедленно, сеньор Эскилаче! — сказал ему адвокат. — Моим клиентам очень не нравится, когда их партнеры валяют дурака, особенного после того, как они вложили в вас так много.

Эскилаче слишком хорошо знал, что с этими людьми шутить не приходится, и чуть ли не с облегчением перевел дух, когда секретарша сообщила, что ему звонит Элиодоро Тифлис.

— Дон Элиодоро, добрый день!

— Мой дорогой советник, как живете-можете? Звоню, чтобы напомнить о нашей встрече в субботу.

— Да-да, я помню, но позвольте заметить, что ваше недоверие ко мне обусловлено явным недоразумением. Я предпринимаю все возможное и даже невозможное, чтобы разыскать пропавшие у вас бумаги, но вы должны понимать, как это нелегко!

— Вообразите, что за совпадения случаются в жизни! Я как раз размышлял о вас и о наших с вами делах, и вдруг мне звонит один из моих ребят и сообщает, что они повстречались с секретаршей вашего партнера — вы понимаете, о ком речь?

— Адвокат Барраган?

— Вот именно, ну не совпадение ли?

— И где они с ней повстречались?

— На квартире журналиста, представьте себе! Бедняжка чуть не умерла со страху, приняв моих ребят за русских! А вам известно что-нибудь об этом?

Русские? Эскилаче снова ощутил на душе горечь измены. Черт побери, и чем только занимается Эмилио? И тогда он решился.

— Ни имею ни малейшего понятия, сеньор Тифлис, но, кстати, хорошо, что вы о нем заговорили. Послушайте, раз такое дело, я должен открыть вам один секрет.

— Какой же? Обожаю секреты!

— Так вот, мы с Барраганом больше не партнеры, а говорю я вам это потому, что он уже некоторое время делает свои дела у меня за спиной. Мало того, у меня есть подозрение, правда, не проверенное, что он и завладел документами, которые вы разыскиваете.

— Ах, вот как?

Эскилаче поперхнулся, но слово было сказано, и если врать, то до конца.

— Именно так, и это многое объясняет.

— В том числе появление секретарши… Теперь мне придется подержать девчонку у себя, пока все не решится. Однако какая интрига, не правда ли, мой дорогой Эскилаче?

— Я только убедительно прошу вас, дон Элиодоро, не перегибать палку. Позвольте мне самому сначала попытаться все уладить по-хорошему.

— Но учтите, если у вас не получится, я больше не буду терпеть эту головную боль.

Эскилаче положил трубку и вызвал шофера.

— Выгоняйте машину из гаража.

— Куда поедем?

— В контору Баррагана. — Он посмотрел на часы — без малого пять.

В своем кабинете в гостинице «Эсмеральда» Тифлис пил копитами агуардьенте и выслушивал объяснения Рунчо.

— Слишком уж она боязливая, хефе, я только вошел спросить, не нужно ли чего, как вы велели, а она ни с того ни с сего как даст мне стекляшкой полбу и бежать. Смотрите, вон бровь рассекла. — И он показал на кровавое пятно, проступившее сквозь повязку на голове. — Чуть шов не пришлось накладывать.

— Да, этой женщине палец в рот не клади. Но такие мне и нравятся. А теперь расскажите, что случилось в клубе.

— Мы поехали за ней, а она смылась на джипе. Ну, мы за ней, въехали на холм, а там обрыв. Его совсем не было видно из кабины, это она нас подставила! Ребята сейчас там, вытаскивают машины.

Тифлис с улыбкой встал из-за стола и подошел вплотную к Рунчо.

— Выпьете со мной копиту?

— Не откажусь, хефе, а то нервы на пределе.

Тифлис взял бутылку, налил полную копу и подал Рунчо. Тот взял дрожащей рукой и выпил залпом, не осмеливаясь взглянуть в глаза хефе. Тифлис вдруг развернулся в пол-оборота, сжал кулак и со всей силы врезал Рунчо по носу. Тот упал навзничь, ударившись головой о стеллаж с пластинками. Из ноздрей вытекли две красные струйки.

— Извиняюсь, Рунчито, — сказал Тифлис, помогая ему встать. — Извиняюсь, что сделал это, но, как вы знаете, ваши проколы выводят меня из себя!

— Не стоит извинений, хефе. Я бы на вашем месте поступил бы точно так же. Что заработал, то и получил.

— Какая жалость! Если б знать, что с этой землей будет столько возни, содрал бы с Перейры Антунеса чего-нибудь другое, — посетовал Тифлис. — Вы еще не слышали последней пенки. Похоже, в этом деле замешаны коммунисты.

— Коммунисты?

— Да, представьте себе, русские. А я всегда это говорил, верно? Наша страна кишит шпионами.

16

Начинало темнеть, когда голубой «мицубиси» съехал на подземную парковку торгового центра «Гранаоррар». После нескольких поворотов внедорожник медленно покатился между рядами автомобилей, пока не послышался искаженный эхом голос Эступиньяна:

— Хефе, сюда!

Машина остановилась, Эступиньян вышел из своего убежища, держа в одной руке большой фирменный пакет с буквами «Cafam» и призывно маша другой.

— Ему можно верить? — спросила Сусан.

— Да.

Эступиньян заглянул в машину с широко раскрытыми от изумления глазами.

— Хефе, вы и впрямь засранец! Она же просто конфетка, говорю я вам!

— Давайте одежду!

Силанпа взял джинсы, рубашку, кроссовки и передал пакет Сусан. Ей досталось жуткое цветастое платье. Джинсы оказались коротковаты, а кроссовки тесные.

Они торопливо оделись, оставили машину на стоянке, а сами на эскалаторе поднялись в торговый зал верхнего этажа.

Купив новую одежду, они выехали со стоянки, когда почти стемнело. Силанпа посмотрел на часы и подумал о Монике. Уже шесть. Надо бы позвонить, но он не знал нового номера ее телефона. Куда теперь?

— Ко мне домой нельзя, — сказала Сусан. — Там уже наверняка сидят отморозки Тифлиса.

— Придется ночевать в гостинице, других вариантов нет.

Они подъехали к «Ресиденсьяль Нуэва-Йорк» рядом с площадью Лоурдес и сняли номер на имя Эступиньяна. Комната оказалась огромная, с тремя кроватями и прилегающей к ней маленькой гостиной. Сусан сразу направилась в ванную.

— Ей что, не понравилось платье в цветочек, хефе? — Эступиньян разочарованно прикусил нижнюю губу. — Да через него угадывались все ее прелести! Признаюсь вам, эта женщина лишает меня дара речи! Как говорят у нас в конторе, ее задний участок годен под застройку, имеется водоем и зона отдыха.

— Это та самая, из турецкой бани. Нам предстоит серьезный разговор, она обещала мне все рассказать. Так что вам лучше уйти.

Эступиньян дошел до двери, но вернулся.

— Если понадобится ее охранять, вы меня позовете? Ну, не жадничайте.

Когда Сусан вышла из ванной и села на кровать, Силанпа сразу перешел к делу.

— А теперь давайте поговорим!

— Послушайте, Виктор, не хотелось бы обманывать ваши ожидания, но я знаю об убитом только то, что рассказал мне сам Тифлис. Это действительно Перейра Антунес, что, похоже, уже ни для кого не секрет; никому не известно только, кто посадил его на кол на берегу Сисги. Тифлис держал его взаперти в каком-то сарае в Боготе, но он оттуда пропал — либо сбежал, либо его кто-то увез, а что было потом, никто не знает.

— Значит, Тифлис похитил его?

— Да, Перейра Антунес подарил Тифлису свое землевладение на Сисге, а тот побоялся, как бы он не передумал, и решил на время посадить его под замок. У Тифлиса такая манера, любит попугать тех, с кем имеет дело, чтоб были покладистей.

— А кто мог его оттуда вытащить?

— Например, Варгас Викунья, застройщик. Или коррумпированный советник Марко Тулио Эскилаче, который занимается незаконными сделками с муниципальными землями и имуществом, перешедшим в собственность столичного округа. Вам должно быть известно, Виктор, что в Боготе строительный бизнес — настоящая золотая жила.

— А что Тифлис намеревался сделать с землей?

— Продать, только не знаю кому.

— А как же вы, «Дети Солнца»?

— Мы с самого начала хотели сохранить за собой этот участок. Директор клуба собирался уговорить Перейру Антунеса, но не успел, так как тот исчез.

— А вы, Сусан, на чьей стороне?

— Теперь уже не знаю… Мне страшно.

— Вы сотрудничали с Тифлисом. Я видел вас в гостинице «Эсмеральда».

— Он угрожал нам, и я пыталась наладить с ним отношения. Но с таким непредсказуемым человеком очень тяжело иметь дело.

— Мне ли не знать! Почему разгромили мой автомобиль?

— Его встревожила ваша статья в «Обсервадоре», и он решил отбить у вас охоту писать на эту тему — но только постращать, не причиняя вреда.

— Я не хочу брать на себя лишнего, Сусан, но положение ваше незавидное. Если вы поможете мне, я сделаю все от меня зависящее, чтобы вам это зачлось. На сегодняшний день имеется по меньшей мере одно убийство и довольно грязная сделка. Полиция идет по следу и в любую минуту может до всего докопаться. В ваших интересах оставаться на стороне хороших парней.

— А кто у нас хорошие парни?

— Еще не знаю, но уж точно не Тифлис и не советник, о котором вы мне рассказали.

— Можно задать вам один вопрос? — Сусан встала, чтобы закурить.

— Конечно.

— Это вы украли у Тифлиса документы на землевладение?

— «Украл» — неправильное слово, поскольку они сейчас в руках полиции, — соврал Силанпа, вспомнив, что спрятал документы дома у Кики, и надо бы перевезти их к Монике — в более надежное место.

— Если вы действительно передали бумаги полиции, то совершили ошибку. Вы могли бы заработать на них большие деньги.

— Я не занимаюсь подобными сделками, Сусан, я журналист!

— Последний дурак — вот вы кто! Самый обыкновенный дурак! Человек не должен упускать возможности, подаренные ему судьбой! Вы знаете, сколько найдется желающих заплатить за эти документы баснословные суммы?

— Могу себе представить.

Силанпа подошел к окну и выглянул наружу. На улице не было ни одной машины. Хилое деревце будто материализовалось из мусора на тротуаре. За крышами ближних домов виднелись шпили церкви Богоматери Лурдской. Он думал о Монике как о близком человеке. Вера ему сейчас просто необходима.

— Расскажите, что у вас произошло с Тифлисом, — попросил он Сусан. — Почему он преследует вас?

От страха Сусан не осталась и следа. Она выглядела совершенно безмятежной.

— Он думает, что это я украла документы. Запер меня в гостиничном номере, но сегодня утром мне удалось сбежать.

— Почему вы решили поехать в клуб?

— Да я просто не знала, куда податься. Времени на раздумья не было, вот я и выбрала первое место, какое посчитала безопасным. И ошиблась.

— Можете еще раз назвать полное имя того советника?

— Марко Тулио Эскилаче.

Силанпа записал в блокнот и решил, что завтра пригласит с собой Эступиньяна. Потом надел свитер и шагнул к двери.

— Не открывайте никому до моего прихода. Заберу вас отсюда завтра.

— Уходите? А я думала, вы будете охранять меня…

— Не могу.

— Я бы предпочла, чтоб вы остались…

Силанпа посмотрел на нее и тут же спохватился. Его ждала Моника.

— До завтра, — сказал он и вышел.

К дому Моники Силанпа прибыл, чувствуя себя в отличной форме; новая одежда придавала уверенность. Хорошо, когда есть куда ехать по завершении долгого дня, подумал он, радуясь тому, что для многих в этой жизни превратилось в скучную и тягостную рутину.

Моника встретила его с улыбкой.

— Я ждала тебя пораньше.

— Дело очень запутанное, каждый день начинаешь будто с нуля.

— Проходи, нам надо поговорить.

Она посмотрела ему в глаза и прочла в них страх.

— Виктор, мы не можем вести себя так, будто ничего не произошло.

— Боюсь твоего ответа на вопрос — ты с Оскаром?

— Об этом еще успеем.

— Я хочу знать.

Монику закурила, с силой выдохнула дым и сказала, не отводя глаз:

— Да!

В наступившем молчании Силанпа ощутил, как тошнотворной судорогой сдавило желудок. Он ничего не понимал.

— Зачем же ты вчера поехала за мной, бросила гостей, привезла меня сюда?

— Потому что неправильно оставлять незаконченные дела. — Она нервно курила и одновременно терзала в пальцах какую-то бумажку. — Мне хочется, чтобы наши отношения закончились иначе. Мы взрослые люди, прожили вместе кусок нашей жизни. Ты так не думаешь?

Боль пробуждает самолюбие. Тот, кто страдает, ставит себя особняком и ждет от мира возвращения несуществующего долга. Но Силанпе сейчас хотелось очутиться вдали от всех, наедине с тем, что он сам для себя надумал.

— А я было решил, что мы опять вместе. Ошибка вышла.

— Нет, это не ошибка. Я люблю тебя, но мы уже убедились, что не сможем…

— Не говори ничего.

Силанпа тяжело поднялся на ноги и побрел к выходу — на этот раз уж точно навсегда, подумал он.

— Не уходи, Виктор. Вот так не уходи! Я надеялась побыть с тобой, сколько необходимо, чтобы все улеглось.

— Хочешь сказать, чтобы мы расстались друзьями.

— Да!

— Это невозможно.

Глаза Моники повлажнели. Виктор достал сигареты и некоторое время молча курил у окна. Потом спросил:

— Что ты сказала Оскару?

— Что нам с тобой надо поговорить.

— Он знает, что прошлой ночью мы спали вместе?

— Нет.

— Тогда мне лучше уйти. Ты не станешь обманывать его из-за меня.

— Опять ты кокетничаешь! Сядь лучше. Ты прекрасно понимаешь, что речь сейчас не об Оскаре.

— Нет, об Оскаре! Ты бросила меня из-за него.

— Я тебя не бросила, просто у нас ничего не получилось! И Оскар здесь ни при чем!

— В последний раз, когда я видел вас вдвоем, мне почудилось, что он очень даже при чем.

Моника покраснела. Силанпа отвел от нее взгляд.

— Ты не должен был видеть, я потом чувствовала себя так…

— Я себя чувствовал хуже!

Моника обняла его, обливаясь слезами, а ему показалось, что огромное расстояние отделяет его от нее и от того, что они прожили вместе.

— Прости меня, я вела себя, как сучка!

— Не надо! — Силанпа почувствовал себя увереннее. — Скажи, я правильно понимаю: мы здесь для того, чтобы поговорить, выяснить отношения, и ты тогда сможешь жить со спокойной совестью, так?

— Не будь циничным. Если я сейчас с тобой, это что-то значит, правда?

— И что же это «что-то»?

— Не знаю.

— А ты постарайся понять, разобраться в себе.

— Я ничего не соображаю…

— Вчера ты сказала, что тебе меня не хватало.

— Непросто выбросить из памяти целых три года.

— И мне непросто. Я ведь тоже там был.

Силанпа оставил ее и снова поднялся. Настало время проявить волю.

— Пожалуйста, не уходи!

— Ты уже не та Моника, которую я люблю. От этой игры только больнее становится.

— Подойди ко мне, останься!

Силанпа встретился с ней взглядом и подумал, что хочет поцеловать ее. Но не поцеловал.

— Знаешь, то что я увидел тогда, застряло у меня вот здесь… Ты голая в постели, а из ванной комнаты выходит Оскар…

Глаза Моники снова наполнились слезами.

— Замолчи, забудь об этом, не вспоминай никогда!

— Не могу, само вспоминается, как только тебя увижу.

— А ты? Неужели ты за эти дни ни разу не переспал с другой женщиной?

Силанпа выдержал ее взгляд.

— Это не так, как у тебя. Ты уже была не со мной.

Щеки Моники покрылись ярко-красными пятнами. Она порывисто встала и отошла к окну. Силанпа приблизился к ней сзади и положил руку на плечо, но она резким движением сбросила ее.

— Славное истязание грешницы в исполнении апостола святого Виктора! И скольких же ты успел затащить в постель, если не секрет?

Силанпа снова попытался успокаивающе прикоснуться к ней, но она увернулась, отошла на середину комнаты, сняла туфлю и швырнула в него.

— Да как ты посмел! Я тут с ума схожу, тревожусь за него, а он… Убирайся отсюда немедленно, твою мать!

Силанпа шел по коридору, когда вторая туфля стукнулась в стену, пролетев в сантиметре от его головы. Сзади раздался крик:

— Ты мне заплатишь за это! — но не успел он дойти до лифта, как Моника догнала и повисла на нем. Силанпа почувствовал себя так, будто чья-то рука вытаскивает его из-под воды и окружающая действительность вроде бы вновь обретает смысл.

17

Оправившись от желудочной кондрашки, восстановив аппетит и спокойствие души, я с удвоенным пылом вернулся к исполнению долга, как лев, ринулся на улицы большого города в гущу опасностей. Трепещите, воры, повторял я про себя, как боевой клич, трепещите, ибо не будет вам от меня пощады и спасу! Однажды, патрулируя вместе с Монтесумой в окрестностях рынка Сан-Андресито и чувствуя, что пора бы подкрепиться, я предложил напарнику пойти посмотреть телевизоры в витринах магазинов бытовой электроники, где, как известно, с лотков на тротуаре торгуют такой жареной свининой, что просто объедение! И будто нарочно в подтверждение того, что нам в жизни постоянно ниспосылаются судьбоносные знамения, едва мы сделали первый шаг в направлении вожделенной свинины, как по радиотелефону поступила срочная ориентировка центрального полицейского участка всем патрулям о захвате заложников именно на рынке Сан-Андресито, вообразите такое совпадение! Группа вооруженных преступников засела в большом торговом павильоне и вела оттуда автоматный огонь. Мы с Монтесумой кинулись к месту происшествия и застали там штук пятнадцать полицейских машин, перегородивших все близлежащие проезды и улицы. Павильон был окружен охранниками правопорядка, капитан полиции через мегафон вел переговоры с террористами. Эти, прошу прощения, засранцы требовали пятьдесят миллионов песо и самолет, чтобы улететь за границу, а если их условия не будут выполнены, грозились взорвать павильон, в котором находилось еще примерно двести человек покупателей и продавцов. Монтесума и я поступили под команду капитана, и он приказал нам держать под прицелом один из боковых выходов. Мне еще не доводилось участвовать в крупной операции, и я радовался возможности на практике обучиться боевым приемам, хотя, несомненно, ставил служебный долг выше интересов педагогики. С некоторым сожалением я вспомнил о свинине, но такова судьба блюстителя общественного порядка — сплошные неожиданности и самопожертвование. Между тем засевшие в павильоне засранцы совсем оборзели и захотели еще больше денег, теперь уже шестьдесят миллионов, и Монтесума сказал мне с проницательностью, свойственной уроженцу юга, привыкшему взирать на мир с горных высот: «Это не обычные воры, это партизаны!» Тут прибыли спецподразделения, и бойцы в черной форме и вязаных шапочках-масках, вооруженные винтовками с оптическим прицелом, стали взбираться на крыши по периметру павильона. Я внимательно наблюдал за их действиями, брал себе на заметку в образовательных целях, а сам думаю: «Сейчас пальба начнется — только держись!» И только я это подумал, так и случилось, по радиотелефону поступила команда начать штурм павильона по сигналу, которым послужат первые выстрелы. Я передал приказ Монтесуме, который, кстати говоря, тоже выздоровел после давешнего шока и теперь опять заикался. Мы на всякий случай попрощались друг с другом, а я осенил себя крестным знамением, поскольку в подобных случаях лучше заручиться благосклонностью Всевышнего. И тут пошло-поехало! Загрохотали одиночные выстрелы, затрещали пулеметные очереди, даже забухали небольшие взрывы! Я издал свой боевой клич: «Вперед, Аристофанес, ибо для стража закона и воровская пуля оборачивается сахарной ватой!» — и бросился к ближайшей двери в павильон; Монтесума следовал за мной по пятам. Ворвавшись внутрь, мы увидели сквозь плавающий в воздухе дым целую толпу прижавшихся к полу людей, и тогда я принялся палить в глубь помещения! Кошмар длился с полчаса и прекратился так же внезапно, как и начался; наступила жуткая тишина. С вами, моими товарищами, я могу поделиться ощущениями военного человека: в эти первые мгновения после того, как смолкнут орудия, будто сам Господь поднимает палец и подносит к своим губам, в голову лезут разные мысли, и становится немного грустно, поскольку наступает познание истины. Между тем горе-террористы сдавались на милость победителям. Один из них лежал на полу, истекая кровью. Еще двое получили ранения, а остальные сложили оружие и выходили из павильона с поднятыми руками. По проходу между торговыми секциями я дошел до задней части павильона, а когда поравнялся с парфюмерным магазинчиком, услышал слабый стон. Заглянул внутрь и увидел упавшую в обморок девушку, которая начинала приходить в сознание. Я вошел в помещение магазинчика и справился у девушки о ее самочувствии. Она открыла глаза, посмотрела на меня, сначала удивленно, потом доверчиво и едва слышно спросила: «Что случилось?» Я объяснил, что опасность миновала, ситуация под полным контролем полиции, террористы обезврежены, после чего помог ей подняться с пола. Потом я вывел девушку на свежий воздух, поддерживая рукой за талию, и при свете дня разглядел ее получше: белая кожа, жаркие уголья очей, воздушные завитки волос… И, простите за пикантную подробность, когда я спросил, как ее зовут, девушка ответила с лукавой улыбкой на лице: «Мое имя Матильда, к вашим услугам!»

18

Нанси была в ужасе. Уже восемь вечера, а ее и не думают выпускать из этой страшной квартиры. До сих пор незнакомые мужчины вели себя в рамках приличий, пока на столе не появилась бутылка агуардьенте. Они начали пить и громко гоготать над скабрезными анекдотами. Нанси совсем перепугалась, когда один из них упомянул о ней в разговоре по телефону, а после никто не удосужился сказать, сколько еще времени осталось ей здесь торчать и что вообще ожидает ее в дальнейшем.

— Не выпьете ли и вы с нами глоточек, мами? — Глазки Хамелеона похотливо блестели.

— Нет, спасибо, я не пью агуардьенте.

— Ух, какая разборчивая! — изумился другой. — Может, вас угостить шампанским или виски?

— Не надо!

— Вот чего я никогда не понимал в женщинах, — сказал самый молодой. — Ведь от выпивки на лице появляется такой привлекательный румянец. А может, музычку? Ну-ка, Хамелеон, заведи чего-нибудь, да потанцуем с дамочкой.

У себя в кабинете Барраган озабоченно поглядывал на часы. Почему не возвращается Нанси? Возникли какие-то трудности? Встревоженный, он позвонил домой, но Каталина успокоила его, сказав, что играет с детьми в скрэббл.

— Ты скоро приедешь, любовь моя?

— Может быть, не знаю. Жду важного звонка из Нью-Йорка.

— Хочешь, оставлю для тебя в духовке ужин?

— Не надо, спасибо, Ката. Перехвачу чего-нибудь здесь поблизости.

Он поговорил с Хуанчито, потом с дочкой и, положив трубку, подумал, что все вдруг повисло на волоске. Если Тифлис действительно считает, что Эмилио украл у него документы, то дело слишком серьезное. Может, ему не следовало отказываться от телохранителя, предложенного Варгасом Викуньей? Он позвонил домой к Нанси и услышал голос пожилой женщины.

— Слушаю!

— Я хотел бы поговорить с Нанси, сеньора.

— Она еще не приехала. Вы с работы?

— Да… но ничего срочного.

— Позвоните попозже.

Барраган нашел координаты журналиста, записанные в ежедневнике секретарши, снял трубку и торопливо набрал номер. Подождав несколько секунд и не получив ответа, он взял адрес, решив съездить туда и выяснить все на месте.

Подъехав к дому Силанпы, Барраган вышел из машины и задрал голову, выглядывая сквозь ветки окна на четвертом этаже. Потом вошел в дом, настороженно стреляя глазами во все стороны. Из-за двери квартиры Силанпы звучала музыка.

— А ну-ка, мами, приподнимите свою юбочку, а? Не будьте такой жадной! — Хамелеон, раскрасневшийся от танцев и выпитой агуардьенте, полез к Нанси обниматься, и та уперлась руками ему в грудь.

Барраган услышал крики своей секретарши и испугался. Он помчался вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, однако возле самой машины путь ему преградили два вооруженных типа.

— Эмилио Барраган? — Голос Рунчо показался ему оглушительно громким.

Эмилио повернулся, чтобы бежать, но чья-то рука схватила его за воротник плаща, а в бок уперлось дуло пистолета.

— Не дергайся, я эту штуку накануне хорошенько смазал, и она теперь может сама выстрелить. Лучше пойдем под крышу, чтоб не мокнуть под дождем, и спокойно побеседуем.

Они уже собирались войти в подъезд, как вдруг раздался визг тормозов и из двух пикапов «шевроле» выскочили несколько мужчин с пистолетами на изготовку. Грохнул выстрел, и вцепившаяся в Баррагана рука сначала ослабила хватку, а затем и вовсе отпустила охваченного паникой адвоката. Рунчо выронил пистолет и поднял обе руки в воздух.

— Успокойтесь, сеньор Барраган, нас послал доктор Варгас Викунья. Мы здесь, чтобы помочь вам.

Барраган перевел дух и сказал им, чтобы скорее поднимались на четвертый этаж. Дверь налево.

— Только осторожно, там моя секретарша, — предупредил он. — Ее удерживают как заложницу.

Двое мужчин завернули в одеяло безжизненное тело Морситы и перевалили через бортик в кузов пикапа. Затем подсадили туда же Рунчо со связанными за спиной руками.

Барраган сел в свой автомобиль и стал ждать, жадно куря и повторяя себе, что отныне жить будет иначе. Заслышав выстрелы, он завел мотор. Из подъезда торопливым шагом вышли охранники Варгаса Викуньи, ведя с собой дрожащую от страха Нанси.

— Эмилио, они хотели меня, — девушка заплакала, — изнасиловать! Когда ворвались полицейские, они уже…

Барраган обнял ее. К нему подошел один из мужчин и сказал:

— Вам не стоит задерживаться здесь, доктор. Поезжайте за нами.

Пикапы «шевроле» остановились возле частного дома и неподалеку от «Унисентро».

— Эти люди не из полиции, Нанси, — объяснил Барраган. — Это друзья, которые защитят нас.

Они вошли в дом. Нанси осталась в гостиной, а Барраган в сопровождении охранника спустился в подвал. На каменном полу лежал Рунчо с окровавленным от побоев лицом.

— Мы подумали, вам захочется задать ему пару вопросов.

— О да, — согласился Барраган. — А ну-ка, приятель, скажи, кто вбил Тифлису в голову, что это я украл у него документы на землевладение, а?

Вместо ответа Рунчо плюнул и попал слюной на лацкан пиджака охранника. Тот поднял кулак и обрушил его на нос Рунчо. Остальные принялись пинать его ногами куда попало и сломали о спину стул.

— Похаркай кровью, ублюдок!

Баррагану стало не по себе.

— Послушайте, я не хочу, чтоб вас били, — попросил у он, закуривая, — но вы должны сказать мне, кто внушил и вашему хефе, что его документы у меня, а?

Рунчо приподнял голову, и Барраган увидел, что лицо у — и него — сплошной багровый кровоподтек, а глаза превратились в узкие щелочки.

— Эскилаче. Он позвонил хефе и сказал, что документы у вас, что вы их украли и хотите сбыть за границу… Что вы ведете переговоры с русскими… Тифлис послал нас следить за вами.

— С русскими? Чушь какая-то!

Пинок под солнечное сплетение заставил Рунчо скорчиться.

— Колись сволочь, если не хочешь уснуть сегодня с открытыми глазами!

— Говорю вам, это советник! Он и адрес дал. Вот, у меня даже бумажка осталась!

Сотрясаемый яростной дрожью, Эмилио отошел к освещенной лестнице из подвала и увидел на клочке бумаги написанные рукой Эскилаче адреса своего дома и конторы. С затуманившимся от ненависти сознанием, он поднялся по ступенькам, нашел телефон и позвонил советнику на работу, но ответа не получил. Значит, его надо искать в клубе. Прежде чем отправиться туда, Барраган поговорил с секретаршей.

— Не бойтесь ничего, Нанси. Вы просто случайно стали свидетельницей того, о чем я вас уже предупреждал, помните? Но теперь все страшное позади, ситуация под контролем.

— Спасибо, Эмилио, вы спасли меня!

— Завтра в контору не приходите. Утром позвоните Наче и скажите, что заболели. Предоставляю вам внеочередной оплачиваемый отпуск. Отдохните хорошенько, пока я не закончу с этим делом.

— Эмилио, я хочу быть рядом с вами! Только так я чувствую себя в безопасности!

— Сейчас нельзя, Нанси, поезжайте домой и отдыхайте. Вы это заслужили. Как только эти люди освободятся, вас отвезут, я уже отдал указание.

По пути к выходу Эмилио увидел на столе в гостиной револьвер. Он быстро сунул его в карман и исчез за дверью.

Дождь не прекращался, отчего на улице стояла почти непроглядная темень. «Пежо-605» помчался по лужам, поднимая тучи брызг, выехал на Седьмую карреру, и вскоре показались огни клуба. Барраган поставил машину у тротуара за углом и вошел внутрь.

Эскилаче сидел за стойкой бара и пил виски-саур. При виде Баррагана он широко раскрыл глаза.

— Мой дорогой Эмилио, надеюсь ты здесь не для того, чтобы просаживать свои сбережения в казино.

— Нам надо поговорить, Марко Тулио, и немедленно!

— Да что ты, вот прямо так срочно?

— Да.

— Неужто нашлись документы Тифлиса?

— Поехали в твой офис. Хочу показать тебе кое-что.

Эскилаче обрадовался, решив, что уловка с Тифлисом сработала. Неужели документы уже у него в кармане? Сейчас все станет ясно.

— Поедем на моей машине, — сказал Эмилио, — она тут рядом.

— К чему такая конспирация? Можешь и здесь все рассказать, в бильярдной, там спокойно.

— Нет, я потом объясню тебе почему.

По дороге в офис оба почти все время молчали. Барраган включил музыку и вел машину на большой скорости. Лицо его покрылось испариной.

— Судя по тому, как ты психуешь, дело серьезное.

— Серьезное, да.

Все здание окутывала тьма. Войдя в кабинет, Эскилаче включил освещение и достал бутылку виски.

— Выпьешь? — предложил он. — Тебе явно потребно.

— Да, только не разбавляй ничем.

— Ну так что ж такое срочное приключилось?

Эскилаче разлил по стаканам виски и повернулся. Барраган стоял с револьвером в руке, направленном прямо ему в грудь.

— Это еще что, черт побери?! Брось эту штуку немедленно!

— Ты не мог бы повторить то, что говорил в прошлый раз насчет предательства?

— Убери пушку, дебил! Она ведь может выстрелить!

— Особенно та цитата из Мао мне очень понравилась…

— Я не знаю, какого перца тебе надо!

— А чего ты добивался, когда закладывал меня Тифлису? У тебя есть десять секунд на чистосердечное признание. Зачем ты сказал ему, что это я украл документы? — Барраган приставил револьвер к голове Эскилаче.

Тот вдруг принял невозмутимый вид, налил себе еще виски, сел и заговорил, глядя в глаза Эмилио:

— Так ты, значит, хочешь знать всю правду? Ладно, получи. — Он отпил большой глоток, похрустел кусочком льда и продолжил: — Я заложен и перезаложен «Гран-Капиталу» по самые яйца! Я обязан им своей должностью в совете, а земля на Сисге предназначалась в качестве оплаты за их протекцию. Не знаю, известно ли тебе, кто стоит за «Гран-Капиталом», только рядом с ними Тифлис примерно такой же мелкий, как крошка Лулу, о’кей? В последнее время они очень крепко на меня надавили, и я уже просто не знал, что делать. Когда ты сказал мне, что Перейра Антунес подарил землю Тифлису, я решил сблизиться с ним, предложить сотрудничество, а после забрать у него участок с помощью какой-нибудь юридической уловки. Я не сомневался, что проверну это дело без особых трудностей.

Эскилаче долил свой стакан, закурил сигарету и продолжил:

— Есть еще Варгас Викунья. Его тоже прикрывают опасные люди. Страшный тип, не обремененный совестью. Когда я узнал, что он охотится за тем участком, попытался повесить на него убийство Перейры Антунеса и таким образом отвадить, но не получилось.

— То есть на кол посадили-таки Перейру!

— Да, старина, только я не стал говорить тебе об этом. В твоем возрасте пора бы знать, что в этом мире надо улыбаться, сидя за столом, а под столом приходится отбиваться от чужих пинков и пинать других. Варгас Викунья просто вынужден считаться со мной, поскольку от меня зависит, будут ли одобрены его проекты советом округа, но те, кто стоит за ним, являются врагами тех, кто за «Гран-Капиталом», разумеешь?

Барраган смотрел на него со смешанным чувством интереса и ненависти.

— Вот тут-то и начинаются сложности. Сначала пропадают документы на землевладение, и никто ничего не знает. Я замечаю, что ты ведешь непонятную игру, забегаешь вперед, не желаешь делиться информацией. Мне стало ясно — поправь меня, если я ошибаюсь, — что Варгас Викунья переманил тебя на свою сторону, и ты решил меня кинуть. А я подставил тебя Тифлису, действительно думая, что ты захапал те бумаги.

— Я из-за тебя чуть жизни не лишился, гад, не говоря уж об опасности для Каталины и детей!

— Ошибаешься. Я сразу предупредил Тифлиса, чтобы не перегнул палку.

— Они похитили мою секретаршу и чуть не изнасиловали ее! Это ты называешь «не перегнуть палку»?

— И он еще будет читать мне морали! Дебил! Если бы не я, ты бы так и остался нищим недоумком. Мне стоит только пальцем шевельнуть, и ты рухнешь! Думаешь, я не знаю о твоих долгах? Думаешь, я не в курсе, что хозяева клубного казино при желании могут сожрать тебя вместе с яйцами, если таковые отыщутся? Без меня ты не стоишь и ломаного гроша, без меня ты просто не существуешь! И какое твое право жалеть несчастную Каталину? Не ты ли наставляешь ей рога с каждой жопой, какую увидишь прямо перед собой? А кстати, она-то знает, куда пойдут все деньги, которые ты заработаешь в будущем? Поостерегись валять со мной дурака, сынок, мне слишком хорошо известна твоя подноготная, чтобы ты мог позволить себе такую роскошь.

Эмилио уставился на Эскилаче глазами, потемневшими от застарелой ненависти — так смотрит сирота на убийцу своих родителей.

— Одумайся, раздолбай! Дай-ка сюда пистолет!

Раздался выстрел. Пуля раздробила кисть руки, безнадежно выставленную вперед в успокоительном жесте, и впилась прямо в лоб Эскилаче. Советника подбросило в воздух и после циркового пируэта вышвырнуло на улицу вместе с осколками разбитого окна.

— Больше я тебе ничего не должен! — произнес Барраган. Безжизненная масса плоти и костей, служившая телом Эскилаче, пролетела два этажа и пробила глубокую вмятину в крыше старенькой «тойоты».

19

Когда он проснулся, Моника уже ушла. На кухне его ждали готовый завтрак и записка, прислоненная к чашке с кофе: «Надеюсь увидеть тебя здесь сегодня вечером. Поговорить все-таки надо, хочешь ты или нет!» — А внизу добавлено: «PS: Спасибо за ночь, я кончила чудесно!»

Силанпа быстро оделся, вышел на улицу и поймал такси.

Дом, в котором жила Кика, в утреннем свете выглядел старой осыпающейся развалиной с пятнистыми заплесневелыми стенами из серого бетона. Фасад первого этажа разрисован мелом, разбитые окна затянуты полиэтиленовой пленкой. Силанпа поднялся по лестнице, на которой сильно пахло газом, и постучал в дверь. После нескольких секунд тишины из квартиры донесся слабый голос.

— Это я, Кика, откройте!

На ней была коротенькая футболка. Она сонно промямлила «заходите», и забралась обратно в постель.

— Сколько времени? — спросила Кика сквозь зевок.

— Почти восемь.

— Тогда я еще посплю.

— Как дела в «Лолите»?

— По-прежнему.

Силанпа отдернул штору, и в комнату проникла яркая полоса света. Кика натянула одеяло на голову.

— Закройте!

— Я на секундочку.

Он порылся в коробке с продуктами, но пакета с документами не нашел.

— Кика, я здесь оставлял пакет…

— А, это ваш? Я не поняла, что это, и переложила в шкаф. Скажите спасибо, что не выбросила.

Он нашел пакет в ящике с грязным бельем и облегченно перевел дух.

— Ну и напугали вы меня! Все, ухожу!

Кика поспешно выбралась из постели и подбежала к нему.

— Только возвращайтесь поскорей! Помните, вы обещали помочь мне? Я разучиваю новые песни.

— Конечно, помню. Сегодня же переговорю насчет вас со знакомыми шоуменами.

Лицо Кики осветилось радостью, глаза счастливо заблестели, и она чмокнула Силанпу в щеку. Потом бросилась к шкафу и отворила дверцу.

— Беда только, что у меня даже нет ничего приличного, что бы надеть. Я думаю, мне пошло бы что-нибудь вроде этого, взгляните!

И она показала Силанпе вырезку из журнала — оранжевое платье на бретельках.

— Может, лучше белое? — сказал Силанпа. — Белое вам больше идет.

Кика начала пританцовывать перед зеркалом, но вдруг заметила темные круги у себя под глазами, приникла к стеклу и испуганно вскрикнула:

— Ой, не смотрите на меня, я сейчас страшная!

Кика закрыла лицо ладошками и разрыдалась. Какая же она еще девчонка, невольно подумалось Силанпе.

— Не расстраивайтесь так, это от недосыпу, теперь вы проснулись и тени под глазами сами пройдут.

Он хотел обнять ее, но Кика сказала ему, чтоб отстал.

— Дело не в недосыпе… Мне приснился страшный сон… Он уже не первый раз снится…

Слова сыпались с ее губ словно сами по себе. В обращенных на Силанпу глазах мелькнуло сожаление, что признание сорвалось с языка, но Кика уже не могла остановиться и говорила, говорила…

— Ужасный сон! Будто я в «Лолите», приходит клиент и нанимает меня переспать с каким-то мужчиной. Меня отвозят в темный дом далеко от Боготы, и чей-то голос велит мне сначала раздеться, помыться, и вообще, мол, я должна хорошо пахнуть и выглядеть красивой. После душа стою я в ванной комнате, накладываю косметику, и вроде бы тот же голос негромко так говорит мне на ухо: «Постарайся сделать ему хорошо, детка, потому что завтра мы его убьем!» После меня проводят через темный коридор, я вхожу и вижу впереди мужчину, стоящего ко мне спиной. Он поворачивается, а это мой брат…

Кика обхватила Силанпу за шею обеими руками и опять разрыдалась.

— Но… откуда такие жуткие подробности?

— Я же вам рассказывала, его убили!

— Кто его убил?

— Мафия. Конкурирующая банда. Точно не знаю.

Силанпа постарался успокоить ее, уложил в постель, сварил и принес ей кофе. Потом подоткнул со всех сторон одеяло и гладил по волосам, пока она не уснула.

— Не уходите никуда, — промычала она сквозь сон.

Силанпа вышел на улицу и сразу направился к телефонной будке, думая о том, что сказала ему Кика. На душе было тепло от жалости к ней и осознания, что он еще не растерял способность соболезновать другим людям. Сняв трубку, набрал номер Эступиньяна.

— Здравствуйте, хефе, прием и отбой, как себя чувствуете с утра?

— Спасибо, хорошо. Мне нужна ваша помощь, Эступиньян.

— Сначала расскажите, как провели ночь с блондинкой. Признавайтесь, у вас от нее фаллос стоял, как палка швейцарского сыра, так или нет?

— Я не спал с ней.

— Ха-ха! Так я и поверил!

— Честное слово. Я вам звоню главным образом для того, чтобы поручить особо важное задание. У вас есть чем записать?

Силанпа продиктовал координаты советника Марко Тулио Эскилаче и попросил Эступиньяна проследить за ним.

— Будет исполнено, хефе! Еще есть поручения?

— Нет. В три часа дня позвоню вам в кафетерий «Пасарела», что находится там поблизости.

— Так точно!

Силанпа посмотрел на часы и понял, что у него есть запас времени. Он уже несколько дней собирался навестить Гусмана, чтоб узнать его мнение о последних событиях.

В палате никого не было. Монахиня сказала Силанпе, что пациента надо искать где-нибудь в местах общего пользования. Он пересек главную гостиную, озираясь по сторонам. Несколько стариков собрались в кучку и читали журналы, играли в шахматы и китайские шашки. Другие тупо уставились в экран древнего «телефункена». Одного из них монахиня пыталась накормить с ложечки остывшей кашкой. В углу мужчина уткнулся лицом в стену и стонал, а еще двое кричали ему, чтоб заткнулся. Силанпа ощутил себя непривычно нормальным человеком.

— Виктор, старина! Я уж подумал, вы обо мне забыли!

Гусман сидел в саду за столиком, одетый в махровый халат и жуткие шлепанцы. Прошло слишком много времени с тех пор, как он расстался с обычной жизнью, то есть не ходил в кино по вечерам, не смотрел футбол, не получал ежедневной порции стресса и удовольствий, и не испытывал более редкой потребности в чужом сочувствии.

— Рад, что вы приехали. Думаю, я во всем разобрался.

— Поделитесь.

— Кто хочет прибрать к рукам эту землю? Многие. Но есть группа действующих лиц, для которых она не предмет сделки, а жизненный выбор — это так называемые «Дети Солнца». Только они способны совершить убийство, казалось бы, бессмысленное по своей жестокости, выходящее за всякие рамки по бесчеловечности. Но если вдуматься, оно скорее напоминает ритуальное жертвоприношение. Мученик, воздетый на деревянные колья — в этом даже есть что-то религиозное. Я тут иногда посиживаю в библиотеке у монахинь и наткнулся на притчу о терзаниях Гасдрубала, который в итоге обратился в дерево. Прослеживается сходство с казнью Христа. Так что же, по сути, означает это убийство? Крик, знамение. Смерть невинного ради сохранения и воспроизведения созидательного начала, каковым в конце концов и является природа, НАТУРА! Помните, что истинно верующие в своих деяниях руководствуются знаками и символами.

— Но «Дети Солнца» уже имеют эту землю в своем распоряжении.

— Чтобы объяснить действия преступника, надо постараться влезть ему в мозги. Надо думать, как он, воспользоваться его же идеями, убеждениями, побудительными мотивами. Наша с вами логика годится разве на то, чтобы, скажем, сварить чечевичную похлебку, однако вычислить преступника с ее помощью не удастся. И если рассуждать, как они, то, когда на карту поставлено само существование, врага необходимо уничтожить.

— Но Перейра Антунес не был врагом «Детей Солнца».

— Зато им были те, кто похитил его. Перейра Антунес по сути превратился в знамя. В любом случае именно от его решения зависело, что станется с землевладением.

— Насколько вы уверены в правильности такой версии?

— На сто процентов. Его смерть — это щит вроде скрещенных пальцев, старинного способа оградить себя от чумы и холеры. Другого объяснения нет. Хотите пари?

— Хочу.

— Пир горой после того, как я вырвусь отсюда.

— Согласен.

Голосу Силанпы не доставало бодрости, и Гусман обратил на это внимание.

— Однако не вижу прежнего воодушевления. Похоже, расследование уже не заставляет вашу кровь кипеть от избытка адреналина.

— Слишком много непредвиденных обстоятельств, не знаю, за что хвататься. — Силанпа откашлялся. — Бегаю по кругу, а самого главного не замечаю.

— Давать советы бесполезно, если отсутствует стремление раскрыть истину, а это и есть самое главное, — сказал Гусман. — Мне кажется, сравнивая с вашим прошлым посещением, в вас уже нет страстного желания выяснить, кто посадил на кол того несчастного. Вы похожи на птицу, которая целый день летела к одному дереву, но, едва коснувшись его, повернула обратно.

Силанпа промолчал. Гусман посмотрел на него с любопытством и лукавством.

— То, что вас действительно волнует, не имеет отношения к данному преступлению и связано скорее с вашей личной жизнью. Как дела на любовном фронте?

— Лучше, — ответил Силанпа. — Вроде появилась надежда. Монику одолевают сомнения, но она знает, что все еще любит меня.

Чувствуя себя довольно глупо, он стал рассказывать об их встрече, о проведенной вместе ночи, о том, как Моника жалела его и заботилась.

— Остерегайтесь идти на поводу у собственных иллюзий, — вынес приговор Гусман. — Двое расстаются после того, как они уже расстались… не помню, кто это сказал.

— По меньшей мере у меня сейчас спокойней на душе. Когда думаешь целый день об одной женщине, нельзя, чтобы она еще и ночью снилась. А со мной так и было.

— А вдруг она опять вас бросит?

— Тогда я соглашусь прооперировать геморрой, уволюсь из газеты и перееду жить в Эквадор.

— Звучит хорошо, но не забывайте о друге, — сказал Гусман. — Мои родственники все еще не могут оправиться от позора. Вы единственный, кто меня навещает.

— Не беспокойтесь, я вас не брошу.

— А с Моникой будьте готовы к любым неожиданностям. Не нравится мне ваше примирение, боюсь, как бы вам потом не стало еще хуже.

— Подброшенная монетка еще не упала. А что у вас нового? Как продвигается знакомство с действительностью по старым газетам?

— Я перестал их читать, — безнадежно махнул рукой Гусман. — Надоело открывать для себя то, что никому уже не интересно. Впрочем, нет, я продолжаю просматривать странички комиксов. Особенно мне нравится серия «Как воспитать папу».

Они распрощались, и Силанпа зашагал к шоссе. Он был уверен, что Гусман ошибается в своей теории появления трупа на Сисге, и чувствовал за него еще большую обиду, чем если бы сам допустил оплошность.

Сев в автобус до Боготы, он закрыл глаза и постарался ни о чем не думать. Стал слушать звучащую по радио музыку, но не помогло. Из сознания не выветривалась ночь, проведенная с Моникой, молниями сверкали воспоминания о запахах и звуках. Внезапно, уже в полусне, ему пришла мысль, что необходимо восстановить силы, а для этого искать утешения в каком-нибудь укромном месте. Он сошел с автобуса в центре города, пешком направился по Седьмой в сторону Международного центра и в первый раз в жизни ступил в церковь Сан-Диего. Времени было шесть вечера, и внезапно зазвонившие колокола спугнули стаи голубей, которые, хлопая крыльями, взмыли в тусклое, затянутое городским смогом небо. Многочисленные нищие и продавцы лотерейных билетов ругались друг с другом из-за места на паперти. Едва Силанпа вошел за ограду, какие-то женщины окружили его, тыча в грудь картонной коробкой.

— Молодой человек, мы почитательницы падре Альмансы, — затараторила тетка, увешанная картинками религиозного содержания. — Собираем пожертвования на сооружение его алькова. Внесите и вы свой посильный вклад.

Силанпа достал купюру и бросил в коробку. Другая женщина обратилась к нему, показывая разграфленный лист бумаги.

— Пожалуйста, поставьте вашу фамилию и подпись! Это уже третье ходатайство о его канонизации. Слышали, на прошлой неделе на образе снова выступили слезы? Уж в этот раз им не удастся оставить нашу просьбу без внимания!

Силанпа вошел в церковь, осмотрел альков с образом Пресвятой Девы, нашел свободное место на скамье и сел. Он не слышал проповеди, но утешился мыслью, что по крайней мере в этом месте его душа уже ему не принадлежала.

Сусан поджидала его в отеле «Нуэва-Йорк» и курила сигарету за сигаретой, проворачивая в голове осенившую ее идею. Она то и дело выглядывала в окно, приникала ухом к двери, прислушиваясь к шагам на лестнице и наконец решилась — взяла телефонную трубку и набрала номер.

— Элиодоро Тифлиса, пожалуйста!

— Моя королева! Ну, вы не правы! Смотрите, что вы натворили, сбежав от меня!

— Ты не оставил мне выбора, Элиодоро.

— Где вы сейчас?

— В безопасном месте. Твои головорезы не заслуживают похвал, которые ты расточаешь в их адрес. Рунчо хотел меня изнасиловать, мне пришлось спасаться бегством.

— Бедняга Рунчо, его можно понять. Представьте себе, его бросила любовница, и он теперь места себе не находит, глупость за глупостью творит — ну просто ребенок да и только!

— И тебя не заботит, что он пытался изнасиловать меня?

— Не беспокойтесь, мами, я его уже наказал.

— Звоню, чтобы поговорить о деле… Я знаю, у кого находятся твои злополучные документы.

— Я и сам знаю, моя королева. Сообщите мне что-нибудь новенькое.

— Я хочу, чтобы мы опять стали партнерами.

— Рейна, но ведь я тоже этого хочу! Хорошо, расскажите, что вам стало известно.

— Журналист Силанпа. Документы у него. Правда, он утверждает, что отнес их в полицию.

— Вот как? А где я смогу достать этого журналиста?

— У меня с ним сегодня назначена встреча. Разузнаю о его планах — позвоню тебе, о’кей?

— Отлично, мамита! Желаете, чтобы я приготовил для вас чек на кругленькую сумму?

— Поговорим об этом позже.

Из коридора послышались шаги.

— Все, кладу трубку, чао!

В дверь стукнули два раза, и она пошла открывать.

— Добрый день, — сказал Силанпа.

— Виктор, слава богу, что ты приехал! — Сусан взяла его за руку и втащила в номер. — Я тут вся извелась от страха, черт побери! Мне все мерещатся головорезы Тифлиса, дергаюсь из-за малейшего шума в коридоре.

— Здесь вам ничто не грозит, Сусан, не бойтесь.

— Сколько времени мне придется торчать в этом отеле?

— Пока не знаю, но вам лучше оставаться здесь, пока все окончательно не решится. Вечером пойду в полицию говорить с начальником.

— Этим можно только все ухудшить.

— Дело обернулось так, что разбираться с ним теперь только в их компетенции, я всего лишь журналист.

— Но ведь по сути эта земля принадлежит Тифлису. Так зачем отбирать ее у него? Ведь в этом вся проблема.

— Не забывайте, что есть еще два трупа.

— Трупы есть повсюду, Виктор, куда ни погляди!

— Тут вопрос, с какой стороны смотреть.

— Лично я на стороне живых и меня отнюдь не радует перспектива заиметь врага вроде Тифлиса.

— Вы и я сражаемся с врагами по-разному, — сказал Силанпа, закуривая.

— Знаю, только в отличие от вашего мое сражение можно выиграть.

— Выигрыш не всегда правильный результат.

— Правильный, если речь идет о выживании.

— Не волнуйтесь, мы все останемся живы.

— Надолго ли?

— Этого никто не знает.

Сусан подошла к нему вплотную.

— Предлагаю вам сделку, Виктор. У вас есть документы, а у меня информация, которая может оказаться вам полезной. Землевладение вас не интересует, вам надо знать, кто убил Перейру Антунеса, посадил его на кол на берегу озера и зачем. Я правильно понимаю?

— Я слушаю. Что за сделка?

— Отдайте мне бумаги, а я помогу вам раскрыть дело. Верну документы Тифлису, он проникнется доверием ко мне, и я смогу выведать у него, как было совершено убийство. Вы опубликуете сенсационное разоблачение в газете, прославитесь, а я обрету свободу. По рукам?

— Мне не нужна слава.

— Не морочьте мне голову, Виктор! Все хотят извлечь из этой заварухи то, что им нужно.

Силанпа закурил очередную сигарету.

— Мне нужна информация, которую вы пока отказываетесь мне предоставить. Расскажите о Перейре Антунесе.

— Я предложила вам сделку!

— Я ее не принимаю.

— Но тем не менее хотите, чтобы я вам все рассказала?

— Да, потому что тогда мне не придется звонить в полицию, а их методы допроса не похожи на журналистское интервью.

Сусан закурила свой «пэлл-мэлл» и с усталым видом опустилась в кресло.

— Перейра Антунес был хорошим человеком с благородным сердцем, но, к несчастью, обладал притягательной силой для всякой швали. Денежный мешок, владелец многочисленных предприятий, но в глубине души один из нас — людей, которые не терзают природу орудиями производства ради собственной выгоды. Многие пользовались его великодушием в своих интересах.

— Тифлис похитил его, чтобы убить и присвоить землю на Сисге?

— Я уже говорила вам, что Тифлис похитил его не для того, чтобы убить. Иначе он не стал бы накачивать его наркотиками. Перейру Антунеса убили те, кто похитил его у Тифлиса.

— Кто они?

— Вероятно, Эскилаче или Варгас Викунья… С этим делом связаны одни и те же имена. Больше мне пока вам нечего сказать.

Силанпа взял со стула свой пиджак и направился к двери. Перед тем, как выйти, он вынул из нагрудного кармана конверт и показал Сусан.

— Вот документы, которые все разыскивают. Вспомните еще что-нибудь, и тогда вечером, возможно, мы заключим сделку.

Он закрыл за собой дверь и вышел из гостиницы.

Отпустив такси на площади Лоурдес, Силанпа зашел в кафе «Сан-Фермин», заказал беляш с мясом и воспользовался телефоном.

— Добрый день, я хотел бы поговорить с вашим посетителем по фамилии Эступиньян — сеньор среднего роста, полноватый…

— Секундочку, я спрошу…

— Хефе, какая точность!

— Рассказывайте, что удалось выяснить.

— Вы сидите или стоите?

— Стою, но тут есть, за что ухватиться.

— Тогда хватайтесь!

— Что случилось?

— Марко Тулио Эскилаче убит ночью в своем кабинете, ему всадили пулю в лоб.

— Не может быть!

— Я же говорил вам, дело приняло опасный поворот!

— А кто убил, известно?

— Нет. Когда я приехал, совсем рано, у входа стояла полицейская машина. Труп уже увезли, но детективы еще осматривали место преступления, искали улики.

— Так, через десять минут встречаемся в комиссариате.

— Си, сеньор!

Силанпа сел в автобус на авениде Каракас. Какой-то калека стал тыкать ему в лицо своей культей, требуя монету, и он в ужасе отдал купюру в пятьсот песо. «Как мне тебя не хватает! — вспомнил Силанпа о муньеке. — Сколько мудрых слов, так необходимых мне именно сегодня, мог бы я услышать от тебя!»

В дверях комиссариата, под изображением меча правосудия на фоне национального флага, его поджидал встревоженный Эступиньян.

— Советника оставили с холодными ногами, — произнес он. — Как призрачна жизнь, вам не кажется?

— Пошли послушаем, что нам расскажут здесь!

Капитан Мойа продолжал сидеть на диете «джуси фрут». При виде посетителей он поднялся из-за стола с радушной улыбкой. Силанпа с удивлением посмотрел на образ новорожденного Христа с двумя зажженными свечками на краю письменного стола.

— Это не просто образ младенца Иисуса, Силанпита, это Иисус-младенец Пражский! А вот это падре Альманса, слышали о нем? Он опять заплакал со своего портрета, только об этом и разговоров по всему городу. — Мойя отошел к окну и спросил, не поворачиваясь: — Ну? Что скажет мой любимый представитель пишущей братии?

— Что я удивлен, капитан!

— Диета дает очевидные результаты, не так ли? Если похудание и дальше пойдет такими темпами, я скоро смогу выступать акробатом в русском цирке.

— Вообще-то, если честно, я больше имел в виду убийство советника…

— Ах да, конечно…

— Но теперь я и сам вижу и восхищаюсь вашей стройной фигурой.

— Мне все это говорят! — Мойя сунул в рот «бон-бон-бум». — Как некстати случилась неприятность с этим типом Эскилаче!

— Вы не поверите, капитан, но думаю, это убийство имеет отношение к трупу на Сисге.

— К трупу на Сисге?

— Да.

— Следствие по этому делу пока застопорилось, мой дорогой журналист! Вы записываете нас на пленку?

Силанпа отрицательно покачал головой.

— Хорошо! Так вот, как я и сказал, застопорилось, поскольку ничего не удалось установить, даже чертову личность этого несчастного.

— Не может быть.

— Представьте себе!

— А что известно насчет советника?

— Пока ничего конкретного, кроме того, что он человек порядочный, ранее не судимый. Почтенный, можно сказать, гражданин.

— Есть подозреваемые?

— Нет, но мы допросили его шофера.

— И что он сказал?

— Да так, ничего особенного. Сказал, что его хефе был очень занятым человеком.

— Вы не могли бы дать мне его координаты, может, я из него вытрясу что-то полезное?

— Его зовут Владимир Осасуна Ривас, вот домашний адрес, переписывайте.

Силанпа поблагодарил, и уже у двери его остановил голос капитана.

— Задержитесь на секунду, если нетрудно. Скажите, вам удалось выяснить что-нибудь о «Тайной вечере»?

— Честно признаться, нет, — ответил Силанпа. — В последнее время я нечасто бываю в редакции.

Мойя принял заговорщический вид, и Силанпа понял, что ему предстоит выслушать очередное откровение.

— Кажется, решение принято. Теперь, когда я начал худеть, в теле моем образовалась воздушная легкость, и внутренний голос подсказывает, что меня ожидают перемены.

— Значит, слухи подтверждаются. Вы уходите в отставку.

— Ну, не так скоро, я имею в виду внутренние перемены. Мне, конечно же, импонируют моральный и религиозный аспекты ассоциации. Вам, человеку молодому, не понять, но в моем возрасте дела земные теряют свое былое значение.

— В любом случае отдых вы заслужили, — сказал на прощание Силанпа.

Эступиньян ждал его в вестибюле, коротая время за рассказами анекдотов какому-то полицейскому. Тот согнулся от смеха, а Эступиньян удовлетворенно хватался обеими руками за свой круглый живот. Увидев Силанпу, он пожал полицейскому руку, и оба вышли на улицу.

— Сейчас я и вам расскажу, хефе! — Силанпа показал ему бумажку с адресом шофера Эскилаче. Дом находился в Усакене, у подножия горы.

— Кто там? — раздался из-за двери женский голос.

— Нам надо поговорить с сеньором Осасуной!

— Как вас представить?

— Полиция.

— Его уже допрашивали.

— Мы знаем, сеньора, но возникла еще пара вопросов, ничего серьезного, мы просто не хотели вызывать его второй раз в комиссариат. Откройте, пожалуйста.

— Сначала покажите ваши документы.

Силанпа подержал перед глазком одно из своих удостоверений.

— Ладно, проходите.

Женщина открыла дверь; у нее за спиной маячило испуганное лицо шофера.

— Простите, что опять беспокоим вас, сеньор Осасуна, но потребовалось прояснить еще кое-что.

Осасуна усадил их на кухне и махнул рукой жене, чтоб ушла.

— Не припомните, с кем встречался советник в течение последней недели перед смертью?

— Так ведь… со многими, сеньор детектив. Должность у него такая была — всем нужен.

— Назовите фамилии, места встреч, — велел Эступиньян.

— Так ведь… к примеру, сеньор Эмилио Барраган, который доктору Эскилаче еще и родственником приходится.

— Кто еще?

Владимир нерешительно почесал подбородок.

— Напоминаю, что в нашей стране сокрытие сведений от органов правосудия считается уголовным преступлением, — заявил Силанпа. — Мы с моим напарником никуда не спешим и специально приехали сюда, чтобы вам было проще дать показания. Так что выкладывайте все, что знаете.

— Так ведь… встречался со многими докторами из муниципального совета Боготы… с членами клуба…

— А не встречался, случайно, с сеньором Элиодоро Тифлисом?

Владимир побледнел. На него вдруг напал приступ кашля, он встал, налил себе стакан воды, выпил и только после этого сумел выдавить:

— Да…

— Где и когда?

— На прошлой неделе в кафетерии гостиницы «Баката». С ним был адвокат Барраган.

— И это единственный раз, когда Эскилаче встречался с Тифлисом?

— Так ведь… — Он посмотрел на них и опустил глаза. — Я скажу, если пообещаете, что не станете потом ссылаться на меня.

— Хорошо, обещаем.

— В прошлый вторник сеньор Тифлис подослал своих головорезов, те перехватили нас на кольцевой и сильно повредили машину доктора Эскилаче.

— А это с какой стати?

— Главарь бандитов сказал, что у Тифлиса пропали какие-то бумаги, а доктор Эскилаче должен их найти и вернуть. После того случая советник пребывал в очень плохом настроении.

Силанпа понимающе кивнул и многозначительно взглянул на Эступиньяна.

— А после этого в поведении советника появилось что-то необычное? Может, он изменил свое рабочее расписание, привычки, искал защиту?

— Ну да, один раз заставил меня везти его ночью в контору адвоката Баррагана. Совсем уж поздно.

— Когда это было?

— Во вторник, я запомнил, потому что как раз в это время играла наша сборная на кубок Либертадорес.

— Ага…

— А еще каждый вечер стал пропадать в клубе. И вчера тоже велел мне отвезти его туда, прежде чем отпустить. А после видите, как получилось…

— Значит, в последний раз вы видели его в клубе?

— Да, я уже говорил на допросе.

— У меня больше нет вопросов. Эступиньян?

— Да! — Эступиньян поднялся со стула и обошел вокруг шофера. — Вы утверждаете, что ездили в адвокатскую контору в день футбольного матча. Как известно, в конце игры пробивали пенальти. Вы ездили до или после пенальти?

— Основное время уже закончилось. Я ждал советника и слушал по радио, как пробивают пенальти.

— Значит, было около десяти вечера!

— Именно так.

— А в конторе его кто-нибудь ждал?

— Нет, кажется. Во всем здании света не было.

— Еще одно маленькое уточнение… Кто пробивал последний пенальти за нашу сборную?

— Леонель Альварес.

— Это все, спасибо.

Силанпа и Эступиньян дошли пешком до Седьмой, поймали такси и вернулись к офису Эскилаче. У двери стоял на посту молоденький полицейский с мальчишеским лицом. Вход в здание преграждала желтая лента.

— Силанпа, пресса, — показал удостоверение Силанпа.

— Сеньор журналист, как дела? Как всегда, в нужном месте в нужное время?

Силанпа с любопытством посмотрел на него: низенький, в подогнанном по росту мундире, на кителе не хватает двух пуговиц.

— Вы, конечно, меня не узнали, но это я показывал вам толстяка на озере, помните?

— Конечно, помню, детектив!

— Об этом убийстве тоже в газете напишете?

— Может, и напишу. Странный случай, вам не кажется?

— Да уж, чудной. Да вы проходите, пожалуйста! Авось найдете чего интересного.

— Спасибо, детектив, с вашего разрешения.

На столе в кабинете стояла бутылка виски и два стакана. В пепельнице окурки. Силанпа подошел к окну и посмотрел вниз; «тойоту» уже отбуксировали, но на асфальте автостоянки остались ее контуры, очерченные мелом.

В шкафах с документами Силанпа отыскал копию записи из регистрационной палаты, точно такую же, как у себя; сложил в свой чемоданчик скоросшиватели, помеченные надписями «Варгас Викунья», «Клуб „Дети Солнца“», «Гран-Капитал»; и добавил к ним фотографию, на которой Эскилаче в смокинге произносит тост.

Выйдя из здания, он сказал полицейскому:

— Спасибо за помощь, детектив.

— До следующего мертвеца, сеньор журналист. Не зря приходили?

— Достаточно того, что ознакомился с местом происшествия.

Они распрощались. Ожидающий в сторонке Эступиньян спросил:

— Есть разведданные, хефе?

— Есть, и неплохие. Понаблюдайте-ка за адвокатом Эмилио Барраганом — что-то уж очень часто упоминается его имя; а я спрячу все это и прослежу за действиями Тифлиса.

— Слушаюсь! Где и когда встречаемся?

— В кафетерии напротив гостиницы «Эсмеральда», в восемь вечера.

— Конец связи, хефе! — Эступиньян выставил перед собой левый кулак. — Сверим часы!

— Один к одному!

Силанпа поехал к Монике. Рядом с ее домом он ощущал себя на ничейной земле. Эти стены, окна, цветочные горшки на подоконниках еще не стали для него своими, однако у нее в квартире он вновь чувствовал себя как дома. Монике хватило одной ночи, чтобы все стало, как прежде.

Поднимаясь в лифте, он просматривал бумаги в скоросшивателях. В квартире Моника вышла из гостиной ему навстречу.

— Виктор! — Она поцеловала его в губы долгим поцелуем. — Я так по тебе соскучилась!

— Я тоже, — услышал он свой голос будто со стороны. — Хочу оставить у тебя кое-какие документы.

— Надеюсь, это не слишком опасно.

— Боюсь потерять их.

— Нам надо поговорить.

— Я тебя слушаю.

— То, что было между нами вчера ночью, не должно повториться…

Она была прекрасна с распушенными волосами, в обтягивающих джинсах и свитере, разрисованном ромбами.

— Знаю.

— Иначе мы так еще долго будем расставаться.

— Ты раскаиваешься, что привезла меня сюда?

— Конечно, нет!

— Тогда что же?

— Я теперь с Оскаром и не должна спать с тобой.

— Но ты же спала с ним, когда была со мной.

— Не сравнивай, тогда наши отношения разладились. Моника поставила на проигрыватель компакт-диск «Супертрэмп». Она всегда говорила, что под эту музыку хорошо думается.

— Обещай, что это больше не повторится.

— Ты сама начала.

— Знаю. А ты не позволяй мне в следующий раз.

— Достаточно того, что ты не хочешь.

— В этом-то и проблема.

— В чем?

— В том, что я хочу! — Она закурила сигарету, но тут же потушила. — Перестань со мной разговаривать, у меня в голове каша.

— Хочешь, начнем все заново?

— Не спрашивай меня!

— Ты влюблена в Оскара?

— Думаю, что да.

Силанпа ощутил знакомую тошноту, желудок судорожно сжался. Он открыл глаза, а слова не исчезли.

— Теперь понятно. Я уйду, только вещи соберу.

— Нет, останься! Ты же знаешь, я люблю тебя!

— У тебя не получится быть с обоими одновременно. Он знает, что мы здесь? Ты с ним говорила?

— Нет.

— Я пойду.

Он повернулся к двери, но Моника встала у него на пути.

— Коснись меня! Смотри, что ты творишь со мной! — Она стала подталкивать его к софе, и Силанпа подчинился из жалости к себе тогдашнему — одинокому, теряющему ее навсегда.

Комнату заливали лучи закатного солнца. Ветер играл занавесками и вместе с уличным шумом доносил глухой треск отбойного молотка.

— Чудовище, почему ты позволил, чтобы это опять произошло?

Моника нагишом прошлепала босыми ногами в ванную комнату, и Силанпа проводил ее взглядом: он любил ее.

— Это был последний раз, понятно тебе?

— Да.

Моника вернулась в комнату и посмотрела на часы — ей пора уходить.

— Вернусь поздно вечером, — сказала она, влезая в трусики. — Но ты здесь у себя дома.

Силанпа проводил ее до двери.

— Это недоразумение должно разрешиться раз и навсегда. — Моника опять поцеловала его.

— Подумай, чего ты хочешь, и сегодня мне скажешь, — напутствовал ее Силанпа.

— Не беспокойся, скажу. Ты вынуждаешь меня быть твердой.

20

В одной песне есть слова: «Когда любовь приходит вот так, таким манером, ты не виноват…» А вспомнил я их не случайно, поскольку та самая Матильда, так неожиданно повстречавшаяся мне на жизненном пути, имеет самое непосредственное отношение к теме моего выступления. На первом же нашем свидании она проявила свой недюжинный и щедрый кулинарный талант. После нескольких совместных просмотров полицейских боевиков в кинотеатрах Тринадцатой карреры и единовременного похода на танцульки в полицейском клубе Матильда допустила меня в свое жилище в ныне довольно скандальном баррио Суба, а в то время в отдельном и административно самостоятельном селении. Прибыв туда впервые, я увидел дом, у которого, если позволите так выразиться, даже стены излучали счастье и тепло семейного очага. Матильда жила с папой и мамой, с тремя родными сестрами и двумя малолетними двоюродными, приехавшими из Чикинкиры получать среднее образование в столичной школе. Все девушки стряпали, но лишь Матильде удавалось, не знаю как, придать санкочо нечто особенное, родное, колумбийское, отчего это кушанье становилось достойным императоров и министров. Я уж не говорю о приготовленных ею сладостях и соках, об умении довести до совершенства ромовый десерт или фруктовое желе, дрожащее на тарелочке в первозданной красе. И если перед тем как сесть за стол мы с Матильдой могли лишь изредка обменяться взглядами, будто случайными одиночными выстрелами, то за едой между нами разгоралась настоящая перестрелка. «Аристофанес, еще курочки? Добавить картошечки под шубой?» — и я, с разрешения дам, поглощая эти яства, чувствовал, как нутро мое наполняется чем-то большим — с романтической точки зрения, разумеется, — и таким вот образом, от первого блюда ко второму, мы начали продвигаться дорогой взаимного чувства по направлению к алтарю. В церкви Вознесения состоялась простая церемония бракосочетания. Шафером с моей стороны был заика Монтесума, а подружкой невесты — одна из ее двоюродных сестренок. После благословения священника мы расположились в саду родительского дома новобрачной, где уже стояли накрытые столы, и начался пир горой, знаменующий для меня кардинальную перемену, будто и не было за плечами тридцати восьми лет счастливой и независимой холостяцкой жизни: жареное мясо, картофельный салат, бараньи отбивные, пюре из авокадо, куриные грудки под острым соусом — в общем, вся наличная живность и содержимое кладовок очутились сначала на плите, а затем, ради увеселения, в желудках счастливых гостей, сдобренные пивом и агуардьенте, подслащенные народными мелодиями Бояки, малой родины семейства новоиспеченной супруги, в исполнении трио музыкантов. Матильда, хоть и молода годами, уже обладала весьма налитыми телесными формами и не отставала от вашего покорного слуги в том, чтобы дочиста обглодать свиную косточку. По завершении празднества новобрачные уехали в Анапойму с радостным ощущением полных желудков и сердцами, предвкушающими трое медовых суток в отеле с бассейном и великолепным видом на реку. С тех пор, уважаемые друзья по ассоциации, жизнь вашего покорного слуги изменилась коренным образом, поскольку святость брачного обета и присущие мне почтение и любовь к семейному очагу заставили меня вчистую порвать с холостяцким прошлым. Канули влету мальчишники вместе с друзьями-полицейскими после окончания патрулирования улиц, многочасовое катание шаров в бильярдных, копиты агуардьенте в компании Монтесумы для придания размышлениям о сути жизни большей глубины и проницательности. Прощайте, пирушки с интимным финалом, такие обычные и даже терпимые католической церковью среди одиноких взрослых мужчин и женщин. Взамен я обрел здоровую и обильную домашнюю кухню, благодатную ложечку десерта среди близких людей перед телевизионным экраном и пончики, испеченные с любовью как раз по моему вкусу.

21

Барраган с бокалом пунша в руке лежал в шезлонге на краю клубного бассейна и созерцал стройное тело девушки, которая плавала длинными гребками от стенки к стенке. Он провел здесь все утро, удивляясь собственному спокойствию и хладнокровию. Душа его не испытывала ни малейшего угрызения совести. Напротив, плечи его расправились, будто с них свалилось тяжкое бремя. Вчера, застрелив Эскилаче, он вернулся домой, улегся под бок Каталине и мгновенно погрузился в глубокий здоровый сон.

— Вас настоятельно просят ответить, доктор. — К нему подошел официант и подал переносную телефонную трубку.

— Доктор Барраган, случилось ужасное! — Он узнал голос Начи.

— Что именно?

— Убили доктора Эскилаче!

— Не может быть!

— Да, доктор, вчера вечером!

— Я немедленно приеду.

Он позвонил Каталине и сообщил печальную новость.

— Как такое могло случиться? — В голосе жены звучала тревога.

— Не знаю. Я говорю из клуба, сейчас же еду в контору, попытаюсь оттуда все выяснить. Позвоню, как только что-нибудь узнаю.

Он быстро оделся и приехал в контору. При въезде в гараж чуть не задел низенького пузатого мужчину, с безмятежным видом сидящего на каменном бордюре и читающего свежий номер «Эспасио». То был Эмир Эступиньян. Барраган позвонил в несколько мест, прослушал сообщения на автоответчике, потом опять сел в машину и поехал в морг больницы Сан-Игнасио. Низенький мужчина уже исчез с тротуара перед гаражом, но Барраган не придал этому значения.

— Родственник? — спросил его человек в белом халате.

— Да. Покойный был дядей моей жены.

— Пойдемте.

Отвернули край простыни, и позеленевшее лицо Эскилаче будто высунулось из далекого прошлого. Кровавая короста на пулевом отверстии почернела.

— Родственник? — К нему подошел другой мужчина.

— Да, я уже назвался вон тому медику.

— Полиция. Позвольте задать вам несколько вопросов.

— С удовольствием.

— Вы уже знаете об обстоятельствах гибели?

— Моя секретарша говорила мне что-то… Это произошло в его кабинете вчера вечером, кажется?

— Да.

— Не могу поверить, дикость какая-то!

— В наши дни такое с кем угодно может случиться, сами знаете.

Они присели на скамейку анатомического театра. Баррагану стало холодно и неуютно.

— Вы часто с ним виделись?

— Да, мы вместе работали по ряду дел, а кроме того, он почти каждое воскресенье обедал у нас дома.

— У вас есть предположения, кто мог его убить?

— Нет, в данный момент никаких предположений. Вы уж извините, не могу в себя прийти от неожиданности.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Два дня назад.

— Может, он нервничал, упоминал в разговоре что-нибудь, указывающее на опасность?

— Марко Тулио был человек-кремень. Если прямо не скажет — у меня, мол, проблемы — ни за что не догадаешься.

— А в чем заключалась ваша совместная работа в последнее время?

— Как обычно, передача имущественных прав.

— А что конкретно?

— Многоквартирное жилое здание на Павле Шестом — владелица умерла, а наследников не осталось, потому это дело и попало к Эскилаче. Я по договору занимался оформлением документов.

— Это все?

— Нет, конечно. Если хотите, подъезжайте ко мне в контору, секретарша подготовит список дел с кратким содержанием каждого.

Он вручил детективу свою визитку и поднялся со скамьи.

— Простите, но мне пора ехать за женой.

— Да, я вас больше не задерживаю.

На улице Барраган вдохнул полной грудью вечерний воздух. Теперь на пути к реализации его планов одним препятствием меньше, но нельзя забывать об осмотрительности, ведь именно на завершающем этапе любой сделки поскользнуться легче всего. Он сел в свой «пежо» и покатил по Седьмой, насвистывая и отстукивая ритм ладонями по рулю под песенку Глории Гейнер «I will survive», которую передавали по «Караколь-стерео». Позади, в допотопном такси, точно соответствующем определению «старый драндулет», за ним следовал Эступиньян.

— Если не везет, так не везет! — рассуждал таксист, размахивая руками и поглядывая в зеркальце на пассажира. — Взять хотя бы тот удар, когда мяч попал по перекладине. Я, когда увидел, закричал — гол, мать вашу! Ведь мяч уже в воротах был, ну? А он, сучара, взял и отскочил, подлюка! Я даже за голову схватился!

— Это наша вечная проблема, если хотите знать, — ответил Эступиньян, не отрывая взгляда от «пежо». — У нас вся страна такая — что ни удар, то по перекладине. И при этом имейте в виду, что попасть в перекладину намного труднее, чем забить в ворота, верно?

— Ну да, оно, конечно…

— Хефе, прибавьте газа, а то он от нас оторвется.

— Не парьтесь, никуда он не денется, застрянет на светофоре с Пятидесятой. Там в это время уже пробка. А позвольте вас спросить?

— Конечно, уж это проще простого.

— Вы из полиции?

— Нет, я частный детектив.

— Ух ты, ё… Правда, что ли?

— Да, слежу за подозреваемым.

— Магаррет…

— Что?

— Магаррет, говорю, из «Гавайи 5–0»!

— А, да, то же самое.

Таксист вдруг поехал быстрее.

— Так может, этот мен убийца? Поймаем его?

— Нет, не убийца, — засмеялся Эступиньян.

— Тогда кто? Нарк? Только не это…

— Если бы нам еще и за нарками приходилось гоняться на такси, тогда бы мы точно были в заднице.

— Лучше я больше не буду задавать вам вопросов, чтобы не подвергать опасности себя и своих близких.

— Да, лучше не надо. Лучше смотрите на дорогу, чтобы не подвергать опасности себя и меня.

На письменном столе Тифлиса в его кабинете в гостинице «Эсмеральда» лежал свежий номер «Боготано» с фотографией пробитой пулей головы советника Эскилаче на первой полосе. Набранный огромным шрифтом заголовок кричал: «Даже не успел закрыть глаза — на кого они смотрели?»

— Кто-то объявил нам войну, клянусь матерью, — говорил Тифлис Хамелеону. — Сначала прикончили двух ребят в квартире журналиста, затем пропадает Рунчо, а теперь вот это!

— Да, хефе! Дерьмовые наши дела!

— Похоже, нам сейчас надо держаться тише воды, ниже травы, да высматривать, откуда вылетели пули. Как по-вашему?

— Да, хефе. Дерьмовые наши дела.

— В любом случае надо побеседовать с Барраганом, это уж обязательно, поскольку сеньорито надеется забить нам гол через стенку, нашел лохов!

— Да, хефе. Дерьмовые наши де…

— Ничего другого сказать не можете?

— Могу, то есть… Просто дела наши… Виноват!

— Ладно, Хамелеонсито, не парьтесь, ведь если бы вы умели говорить, я бы не держал вас у себя шофером. Ох, прошу прощения, сынок, из-за дурных вестей я собачусь.

— Да, хефе…

— Возьмите-ка еще двоих и привезите мне Баррагана, пока не сбежал со страху. Добро?

— Как прикажете, хефе.

Силанпа видел, как трое отъехали от гостиницы на «Рено-18», и решил проследить за ними. Мог ли Тифлис пойти на убийство советника? С авениды Хименес автомобиль выкатил на кольцевую, рассеяв толпу, направляющуюся пешком к горе Монсеррате, а неподалеку от станции канатной дороги свернул на север.

Силанпа ехал сзади на такси «Фиат-мирафьори» на расстоянии в несколько десятков метров. Его тревожило, что события приобрели слишком мрачную окраску. На ум пришла Моника — каким-то будет ее решение? Если б она его не любила, то не стала бы выручать в трудную минуту. Нет, такие вещи без любви не делаются, убеждал он сам себя.

«Рено-18» остановился напротив роскошного «северного» дома, а Силанпа вышел из такси чуть поодаль, на перекрестке. Вся троица направилась в дом, а он стал осторожно приближаться, чтобы запомнить номер машины и прочитать фамилии на табличке у двери в вестибюль здания. Силанпа был уже рядом, как вдруг заметил под кустом знакомую приземистую фигуру.

— Эступиньян?

— Хефе, а вы что здесь делаете?

Увидев своего помощника, Силанпа сразу понял, что происходит.

— Я ехал за людьми Тифлиса от самой гостиницы. А это контора Баррагана?

— Да, и сейчас там будет жарко, потому что секунду назад туда вошли еще три сеньора, по виду охранники!

Силанпа открыл свой чемоданчик и выбрал среди папок, изъятых в кабинете покойного Эскилаче ту, на которой стояла надпись «Дело Перейры Антунеса». Стал перелистывать письма, счета, расписания деловых встреч, копии чеков. Его внимание привлек лист бумаги для факса с рукописным текстом: «С побережьем все накрылось. Доктор сюда не приедет. Через три дня будет в Пасто на открытии гостиницы. Что нам делать с крошкой?» На листе не было ни подписи, ни даты. Силанпа решил разобраться, о чем тут речь, дожидаясь Монику у нее на квартире.

Внезапно в доме загрохотали выстрелы. Силанпа побежал к ближайшему телефону-автомату.

— Капитан Мойя? Это Силанпа! Срочно пошлите патруль по этому адресу, записывайте… — Он назвал улицу и дом. — Быстрее, здесь стреляют!

— Вообразите, какое совпадение, мой самый дорогой представитель пишущей братии, сегодня днем на вашей квартире тоже обнаружены два трупика, продырявленных, как дуршлаг!

— У меня в квартире?

— Да, соседи всполошились из-за шума и позвонили нам из привратницкой. Вы когда-нибудь слышали о Красном море?

— Да.

— Ну, так пол в вашей квартире напоминает Красное море, понимаете, о чем я?

— После поговорим об этом, капитан, срочно пошлите сюда кого-нибудь, иначе добром не кончится! Это связано с трупом на Сисге и, вероятно, с убийством советника!

— К вам уже едут..

Пока Силанпа говорил по телефону, через заднее окно в палисадник выпрыгнул мужчина. Эступиньян моментально узнал его — Барраган!

— Бегите за ним, Эступиньян, и, пожалуйста, не упустите! Встретимся позже в комиссариате, а если не сможете, обязательно позвоните!

— Слушаюсь, хефе, конец связи!

В то же мгновение раздалось завывание полицейской сирены. Силанпа видел, как патрульная машина мчится по соседней улице, и стал размахивать руками, пытаясь привлечь к себе внимание, но она на полной скорости пронеслась мимо в сторону горы. Потом сирена вернулась и послышалась уже за домами на противоположной стороне улицы, затем в двух кварталах южнее и наконец на улице, ведущей обратно на Седьмую. А вот и сама машина; полицейский показывал бумажку охраннику одного из домов, а тот объяснял, куда ехать.

— Моя фамилия Силанпа, я из газеты, вам надо вот сюда!

— В этом районе такие адреса, что ни черта не найдешь! — возмущался полицейский. — Сколько их?

— Должно быть, шесть, и палят друг в друга. Будьте осторожны!

Четыре полицейских проникли в здание через входную дверь, а еще четверо обошли его сзади. Силанпа присел под защитой припаркованных поблизости автомобилей. Соседи из близлежащих домов испуганно выглядывали в окна. Двое мужчин встали на перекрестке и отправляли машины в объезд.

Снова послышались выстрелы, крики и звон разбитого стекла. Подъехали еще две патрульные машины и перекрыли улицу. Внезапно воцарилась тишина, а секунду спустя полицейские вывели из здания и посадили в машины четырех человек в наручниках. Вынесли трупы, завернутые в серые одеяла. В пять часов вечера Силанпа вместе с полицейскими приехал в комиссариат.

— Капитан, часть этих людей — охранники Элиодоро Тифлиса, мафиозо и владельца гостиницы «Эсмеральда».

— Вот как! — Мойя уселся в свое кресло и попытался положить ногу на ногу, как всегда тщетно.

— Да, я проследил за ними от гостиницы до конторы Баррагана.

— А куда подевался наш дорогой адвокат?

— За ним наблюдает мой помощник.

— И что же понадобилось головорезам Тифлиса в конторе Баррагана?

— Искали его самого в связи с землевладением на Сисге.

— А!.. Дело становится интересным, — произнес Мойя. — Но сначала поговорим о том, что произошло в вашей квартире.

— Трупы обнаружили сегодня?

— Да, но, по словам соседей, стреляли вчера вечером.

— И кто эти люди?

— Пока неизвестно. Они приехали на джипе «трупер», его тоже нашли.

— Раз «трупер», значит, их тоже послал Тифлис.

— А что они делали у вас дома, сеньор журналист?

— Искали документы, за которыми отправились сегодня к адвокату.

Мойя сцепил пальцы на своем необъятном животе, надул щеки и пристально посмотрел на Силанпу:

— Ну-ка, покажите мне эти документы!

Тот рассказал ему все по порядку: землевладение Перейры Антунеса, клуб «Дети Солнца», Эскилаче, Сусан…

— Так женщина по-прежнему ждет в гостинице вашего звонка?

— Да, я намекнул, что могу согласиться на сделку, которую она предложила.

— Ладно, посмотрим, что за душой у этого ангелочка. — Мойя взял телефонную трубку и протянул Силанпе: — Позвоните ей и договоритесь о встрече, мол, согласны на сделку. Если дела обстоят так, как вы предполагаете, она тут же позвонит Тифлису, и его бандюки вас захомутают, верно?

— Совершенно верно, капитан, вижу, вы начали меня понимать.

— Ну так звоните, встречайтесь, а в нужный момент нагряну я со своими ребятами и возьму их тепленькими.

— В любом случае вам необходимо установить в гостинице наблюдение за Тифлисом, чтобы держать его под контролем.

— Заметано! Вы настоящий тигр, сеньор журналист!

Силанпа позвонил Сусан, сказал, что принимает ее предложение, и назначил ей встречу в кафетерии «Сан-Фермин» через час.

Смеркалось. Улица наполнилась автомобильными гудками, скрипом тормозов и выхлопными газами. Барраган появился у себя дома с выпученными глазами.

— Что случилось, любовь моя? — Каталина открыла ему и, увидев мужа в таком состоянии, заключила в свои объятия.

— Мы должны немедленно уехать! Одевайся, возьми паспорта, приготовь детей!

— Как уехать, куда? Что происходит? Дети на уроке у репетитора английского языка.

— Тогда заедем и заберем их! Возьми только самое ценное, бриллианты свои не забудь. Дорогая моя, нам грозит опасность, подробности потом!

Каталина заплакала, жалобно глядя на мужа сквозь слезы.

— Эмилио, во что ты ввязался? Это связано со смертью Марко Тулио?

— Ката, ради бога, у нас сейчас нет ни минуты на объяснения!

Они упаковали пару чемоданов, перед самым уходом позвонили в аэропорт и забронировали четыре билета на сегодняшний рейс до Майами.

— А где твоя машина?

— Пришлось оставить в конторе. Поехали на твоей.

Каталина выгнала из гаража «Шевроле-спринт», и они помчались к дому преподавателя английского языка. Посадив в машину детей, понеслись дальше к «Пуэнте-аэрео». Уже в аэропорту Эмилио панически схватился за карман:

— Мои кредитки!

Он лихорадочно достал бумажник, но всё оказалось на месте: золотая «мастер-кард», привилегированная «виза», золотая «американ-экспресс» — в какое-то мгновение он испугался, что оставил их в конторе.

Эступиньян, не спуская с них глаз, разговаривал по телефону в будке рядом с залом ожидания.

22

Силанпа надежно спрятал папки Эскилаче на квартире у Моники и забрал с собой документы на землевладение. Перед уходом он несколько раз глубоко вздохнул. Здесь ему пока дышалось хорошо.

До кафетерия «Сан-Фермин» он добрался на автобусе. В желудке опять стало нехорошо, зато геморрой больше не беспокоил — волнения последних дней подействовали на организм как обезболивающее. Вот только на душе паршиво…

Силанпа сошел с автобуса в парке Лоурдес и поискал глазами агентов Мойи. Вообще-то его не слишком заботило, чем все закончится; он понимал, что дело опасное, но надо же когда-нибудь ради чего-то рискнуть своей шкурой, и, как полагал Силанпа, этот час для него настал. Он зашагал сквозь толпу к кондитерской. Церковь была закрыта, однако на ступеньках перед входом резвились юнцы; они подрабатывали здесь тем, что приглядывали за машинами, оставленными владельцами возле парка.

— Опаздываете, Виктор!

Силанпа заказал себе кофе с молоком и пирожок с курятиной. Перед Сусан стояла чашка чая.

— Итак, кто начнет первым? — спросил Силанпа, глядя ей в глаза.

— Начните вы, будьте кабальеро.

Он отвернул лацкан пиджака и достал из кармана свернутый пакет с документами.

— Вот, можете убедиться.

Сусан стала перелистывать страницы. Силанпе показалось, что она проверяет, все ли на месте, прочитывает названия организаций на печатях и изучает подписи.

— Как вам удалось добыть их, если не секрет?

— Случайно.

— Вы везучий!

— Ну а теперь ваша очередь.

— Да, с этим будет непросто…

Силанпа поднял глаза и увидел их. К нему подошли двое, подсели с обеих сторон, и в бок ему уткнулся твердый, холодный предмет.

— Улыбайтесь и не дергайтесь! — прозвучал над ухом голос третьего. — Здесь ведь собрались одни друзья, не так ли?

Элиодоро Тифлис поклонился Сусан и сел, распространяя вокруг себя анисовый аромат.

— Давно мечтал познакомиться с вами, уважаемый журналист!

— Ну, так вот он я.

— Да вы пейте свой кофе, а то остынет.

Неожиданно один из головорезов Тифлиса схватил с тарелки пирожок Силанпы и откусил.

— Ну и манеры у вас, черт побери! — с возмущенным видом произнес Тифлис. — Оставьте пирожок в покое, сделайте одолжение, что это за выходка? Теперь нам придется их угощать. А ну-ка, Селестино, пойдите и заплатите, будьте добры!

Сусан смотрела на Силанпу с нескрываемой жалостью. Его снова затошнило.

— Вечер-то какой чудесный, — заметил Тифлис. — Пойдемте-ка на воздух.

Все встали, и Силанпа снова поискал глазами агентов Мойи. На улице было холодно, начал моросить дождик. Полицейские выросли как из-под земли и окружили их.

Тифлис испуганно завертел головой и полез под пиджак, но, очевидно, тут же передумал. Тот, что держал на мушке Силанпу, поднял пистолет и приставил ему к виску.

— Полегче, Селестино, полегче, — охладил его Тифлис. — Не лезьте без надобности на рожон, ладно?

— Так, а теперь медленно поднимите руки! — скомандовал капитан.

Тифлиса и остальных увезли на патрульных машинах. Силанпа перевел дух, перестав ощущать упертый в свой бок ствол пистолета.

Далеко от центра города, в аэропорту, Барраган с нетерпением ожидал посадки в самолет. Голос из громкоговорителей назвал номер рейса, но едва адвокат поднялся с места, к нему подошел незнакомый мужчина.

— Доктор Эмилио Барраган? Пройдите с нами ненадолго.

— Вы что, не видите, что мне пора на посадку? Если вам нужны дополнительные показания, позвоните ко мне в контору, и секретарша запишет вас на прием на следующую неделю.

— У нас есть приказ задержать вас, доктор. Простите, но вам придется пройти с нами.

— Это невозможно, я с женой и детьми, мы улетаем! Вернусь на будущей неделе, и тогда все, что хотите.

Агент потерял терпение.

— Ну, хватит мне мозги полоскать! — Он обернулся и приказал стоящим в сторонке полицейским: — Взять его!

Барраган стал вырываться, но агенты его скрутили.

— Любовь моя, что происходит?

— Ничего, милая. Улетай с детьми, я задерживаюсь. Завтра позвоню вам на номер твоей тети.

— Но…

— Послушай меня, любовь моя, я улажу это дело и позвоню тебе завтра. Уведи детей, не надо их пугать. И не беспокойся за меня, все будет в порядке.

Баррагана повели прочь, но не успели они выйти из здания «Пуэнте-аэрео», как Хуанчито догнал их и обнял отца.

— Ты с нами не едешь, папочка?

— Не сейчас, капитан Гарфио! Улажу кое-какие дела и догоню вас, не беспокойся. — Он поднял сына в воздух и прижался носом к его носу. — До моего приезда придется тебе заботиться о маме и сестренке. Договорились?

— Да, папочка!

Мальчик боязливо оглянулся на полицейских и бросился бежать к выстроившимся в очередь пассажирам. Эступиньян в сторонке смахнул с ресниц слезу и отправился к выходу ловить такси. Агенты расселись в две «тойоты» с полицейскими номерами и покатили в центр по авениде Эльдорадо. Через полчаса они уже были в комиссариате.

— Отлично, дорогой мой! — сказал Мойя, уединившись с Силанпой у себя в кабинете. — И спасибо вашему помощнику, сеньору Эступиньяну. Если бы не он, адвокат Барраган уже никогда не объяснил бы нам, почему в его конторе развернулась целая война между преступными группировками. Улетел бы за границу, и поминай как звали.

Мойя сунул в рот драже и продолжил:

— Вы оказались правы насчет тех типов, что проникли в вашу квартиру, они работали на Тифлиса. Оба уже опознаны. Должен огорчить вас, уважаемый, жилище ваше находится в весьма плачевном состоянии. Прежде чем возвращаться, стоит сначала запустить туда вашу мамочку и еще пару теток, да чтоб прихватили с собой огромный мешок для мусора.

— А где Эступиньян?

— В соседней комнате, дает показания.

Эступиньян сидел на табурете и диктовал полицейскому в форме, который печатал на стареньком «ремингтоне».

— Я совсем замерз, но сказал себе, если позволю ему скрыться, то навсегда будут утеряны улики, имеющие ключевое значение для расследования. Машин на проезжей части становилось все меньше, ночная темень сгущалась с каждой минутой, пока авенида Пепе Сьерра не превратилась в подобие бездонного туннеля…

— Какого туннеля? — заинтересованно спросил полицейский, усердно склонившийся над клавишами «ремингтона».

— Бездонного. Это поэтическое выражение.

Полицейский допечатал до точки и знаком попросил Эступиньяна продолжать.

— Эмилио Барраган остановил свой автомобиль напротив какого-то здания, и к нему подошел мужчина, как видно, поджидавший его.

— Вы смогли бы описать этого мужчину? — задал вопрос полицейский.

— Чуть старше пятидесяти лет, клетчатый костюм, галстук. Рост один метр семьдесят пять сантиметров. Светлая кожа, седые волосы, в изобилии растущие по краям, но отсутствующие в середине — облысение, характерное для жителей столицы. Было в его внешности что-то умное, этакая образованность…

Силанпа с любопытством слушал показания Эступиньяна. Очевидно, у Баррагана имелся сообщник, который помогал ему выпутаться из переделки.

— Этого достаточно или добавить еще подробностей? — спросил полицейского Эступиньян.

— Достаточно, — ответил тот. — Мне и так уже кажется, что я видел этого типа собственными глазами. Грасиелита, подойдите сюда на минуточку!

Через открытую дверь в комнату вошла секретарша.

— Прочтите-ка вот это замечательное описание. Со слов сеньора.

Секретарша взяла в руки лист бумаги и принялась читать. Щеки Эступиньяна порозовели, он стал всматриваться в лицо женщине, пытаясь понять, нравится ей или нет, потом опустил смущенный взгляд на носки своих ботинок. Наконец Грасиела подняла голову.

— Как хорошо сказано! А это место просто вызывает у меня восхищение: «относится к типу людей, которых легче представить себе за стойкой клубного бара, чем на безлюдной улице». Красивая фраза! А капитан читал?

— Нет еще. Сейчас доложим.

— Здорово, в самом деле, я вас поздравляю!

Эступиньян расплылся в улыбке, зардевшись как маков цвет.

Из комиссариата они вышли почти в девять вечера. Силанпа вспомнил о разговоре, который его ожидает, и ему не захотелось сразу ехать на квартиру Моники.

— Вы хорошо помните место, где останавливался Барраган?

— Конечно, хефе, разве вы не слышали, как подробно я его описал? Все пришли в восторг!

— Может, составите мне компанию да съездим туда? Попытаемся выяснить, кто был тот загадочный незнакомец.

Они дошли пешком до Тринадцатой, поймали такси и поехали дальше, продолжая начатый разговор. Эступиньян рассказал о своих переживаниях во время ареста Баррагана в аэропорту.

— Мальчонка подбежал, когда те уже почти вышли, хефе, поднял на папу глазки, а они полны слез!

Свернув на авениду Пеле Сьерра, водитель, по их просьбе, поехал очень медленно.

— Здесь! — уверенно сказал Эступиньян. — Вот это место!

Они вышли из машины. В офисном здании не горело ни одно окно. Силанпа подошел к двери с табличками названий офисов. Его внимание привлекла та, где было написано: «Варгас Викунья и Компания». Именно с ним встречался здесь Барраган, в этом нет никаких сомнений.

Силанпа и Эступиньян не спеша, руки в брюки, зашагали в сторону Пятнадцатой. Эступиньян нарушил молчание и вывел Силанпу из задумчивости:

— Хефе, можно задать вам маленький вопрос? Я всю жизнь не могу понять одну вещь.

— Какую?

— В чем разница между социальным происхождением и социальным положением?

Силанпа недоуменно посмотрел на него.

— Я, конечно, извиняюсь, сеньор журналист, — начал оправдываться Эступиньян. — Просто мы с вами шли, молчали… А я, как вам уже известно, стараюсь каждый день узнать что-нибудь новое.

Силанпа объяснил ему, как сумел.

— Ну и осел же я! — стал сокрушаться Эступиньян. — Всегда почему-то думал, что в графе «социальное положение», надо писать «холост»!

На Пятнадцатой каррере они распрощались.

— Завтра рано утром встретимся в конторе Баррагана. Надеюсь, там отыщутся свидетельства его связи с Варгасом Викуньей.

— Так точно, хефе! Увидимся в десять! Конец связи.

Силанпа пешком добрел до Унисентро. Дождик перестал, и начало холодать. Ему захотелось выпить — может, пива в «Немецкой таверне»? На душе было неспокойно, желудок опять зашевелился — знает ли Оскар о том, что происходит?

Он все шагал и вдруг ощутил нестерпимое желание очутиться в редакции «Обсервадора». Раньше в ночные неприкаянные часы Силанпа приезжал в редакцию и подолгу торчал там, играя в «монополию» с наборщиками или выпивая с ребятами из редакции провинциальных новостей. Он с трудом подавил в себе порыв направиться туда и сейчас, подумав, что, во-первых, слишком далеко, а во-вторых, его ждут документы Эскилаче. Он зашел в винный магазин, купил бутылку «Трес эскинас», поймал такси и поехал на квартиру Моники.

Там он включил музыку и достал документы. Он просматривал бумаги, пил, курил без остановки, делал пометки и наконец уселся писать черновое изложение хронологии событий.

ИСТОРИЯ ОДНОГО ТРУПА

1) По указанию Эскилаче тело Перейры Антунеса вывезли из Боготы в Санта-Марту в фургоне, предназначенном для транспортировки мороженого «Юпи», предварительно «выкрав» из старинного особняка в баррио Кинта-Паредес, где его прятал Тифлис. По версии Сусан Кавьедес, находясь в плену у Тифлиса, Перейра Антунес оставался жив, хотя и в бессознательном состоянии вследствие регулярного введения ему сильнодействующего успокоительного средства… Не явилось ли это причиной смерти? Вполне возможно, надо уточнить у Пьедраиты. Эскилаче выкрал его (мертвого?) и отправил в Санта-Марту в автомобиле, оборудованном холодильной установкой, что объясняет сохранность трупа от разложения на протяжении восемнадцати часов пути. Однако по прибытии его пришлось погрузить в морскую воду на целых три дня, поскольку из-за ошибки в расчетах «груз» (подручные Эскилаче называют его также «крошкой») привезли прежде, чем очистился горизонт, то есть до проведения в Санта-Марте праздничного карнавала и наступления по этому случаю длинных выходных у охранников склада, где планировали спрятать труп.

2) Этот прокол разъярил Эскилаче, но через три дня труп все же вытащили (его вдобавок упаковали в мешок, набитый льдом) и начали готовить подставу против Анхеля Варгаса Викуньи, застройщика (и приятеля Баррагана), которого Эскилаче хотел хорошенько припугнуть и таким образом отвадить от участка на Сисге. Какую же страшилку он придумал? У Варгаса Викуньи намечалась презентация для делегации акционеров и представителей прессы гостиничного комплекса на окраине Родадеро. Именно там поначалу Эскилаче хотел выставить труп на кольях, дабы он предстал потрясенным взорам вкладчиков и объективам журналистских фотокамер.

3) Однако в последний момент Варгас Викунья изменил свои планы и перенес презентацию в Пасто, совместив ее с открытием трехзвездочной гостиницы, предназначенной главным образом для коммивояжеров из Эквадора и доступной благодаря низким ценам. Тогда Эскилаче велел переправить в Пасто «статуэтку», как окончательно окрестил он мертвое тело Перейры Антунеса, и провести мероприятие там. Сделать это оказалось непросто. Подручные советника люди далеко не сентиментальные, но даже у них возникли неприятные ощущения, а пуще всего — страх: каково разъезжать по стране с окоченелым человеческим трупом весьма тучной комплекции, который в результате соприкосновения с водой и вследствие многодневной заморозки весил уже порядка трех центнеров? Но Эскилаче настоял на своем, и тот самый фургончик «Юпи», что доставил труп в Санта-Марту, повез его в Пасто по маршруту Вентанас — Медельин — Кали — Попайян. В качестве пункта назначения водителям был назван адрес склада поблизости от Тулкана, на самой границе с Эквадором. Там и предстояло хранить многострадального мертвеца, прежде чем воздвигнуть его в качестве декорации ужасного спектакля.

4) Варгас Викунья усилил охрану всего близлежащего района (что-то подозревал?). И бдительность сослужила ему добрую службу, поскольку позволила сорвать враждебные планы Эскилаче, хотя труп обнаружили случайно. Варгас Викунья хранил в единственном в той местности крупном складском ангаре «Ибарра» кое-какие стройматериалы, закупленные по дешевке в Эквадоре. Один из его работников, некий тип по фамилии Контрерас (цитируя упоминание о нем в записках Эскилаче), втихую от хефе занимался собственным бизнесом, переправляя в Боготу с каждым очередным грузом две-три упаковки местных поделок на продажу. Когда фургончик «Юпи» прибыл на склад, «этот тип» Контрерас увидел его, поскольку как раз в эту минуту выносил коробку с партией пончо из шерсти альпаки. Его внимание сразу привлекли столичные номера на машине, а после ему показался подозрительным подслушанный разговор водителей. Контрерас подумал, что готовится покушение на Варгаса Викунью, и решил на этом заработать у хефе очки в свою пользу. Он поделился своими подозрениями с работником склада и с его помощью в тот же вечер угнал фургон, воспользовавшись тем, что один водитель отошел позвонить по телефону, а второй — в туалет пописать (из объяснения, данного обоими советнику Эскилаче).

5) Здесь ниточка обрывается. Эскилаче удалось разведать, что Варгас Викунья на своей авиетке вывез труп из Пасто в поместье в окрестностях Попайяна и там держал его в течение недели. Как он собирался его использовать, Эскилаче не знал, но боялся ответного удара, а потому удвоил старания и сумел разыскать тело по прошествии указанного срока на цветочном хранилище поблизости от Кали. Подручные советника ворвались внутрь и забрали его силой; видимо, не обошлось без стрельбы, поскольку в бумагах упоминались раненые, а также потеря пистолета и винтовки в ходе этого рейда. Эскилаче перевез труп обратно в Боготу.

6) Однако в столице дела обстоят не легче. Тифлис, всерьез обеспокоенный происходящим, чуть не возвращает себе труп, пользуясь оплошностью одного из секретарей Эскилаче, который тут же уволился и уехал за границу. Оправившись от испуга, Эскилаче решает увезти труп подальше от Тифлиса, а именно в Тунху, но там «Дети Солнца», зная от Сусан об исчезновении Перейры Антунеса и опасаясь потерять право пользования его землей, похищают его в очередной раз с намерением предать земле и вместе с ним похоронить все дело. Как они узнали, где его искать, непонятно, но можно предположить, что это заслуга Сусан, которая тянула информацию из Тифлиса и других своих источников. Сначала труп перепрятали в ангар для катера в той же Тунхе. Как раз в это время Тифлис решил «организовать» похороны Перейры Антунеса, используя свои связи и помощь Сусан Кавьедес (которая обманывала Тифлиса, не говоря ему правды о местонахождении трупа; тот полагал, что труп у Эскилаче; а Эскилаче, судя по всему, верил, что его опять выкрал Варгас Викунья). Ко дню похорон для отвода глаз пустили слух, что Перейра Антунес отсутствовал столько дней, сраженный непонятной болезнью, и скончался в каком-то укромном месте. Подручные Тифлиса взялись раздобыть похожее тело, и волею судьбы им оказался таксист Ослер Эступиньян.

7) Встревоженные происходящим «Дети Солнца» решают перебросить труп поближе к своей турецкой бане. Для этого Сусан нанимает грузовик Лотарио Абучихи, и тот доставляет его в зернохранилище в окрестностях Чоконты — надежное, по их мнению, место, ведь его управляющий сам является постоянным членом клуба натуристов. Однако на деле получилось совсем наоборот, поскольку хозяин зернохранилища «Ла Унион» в конечной инстанции есть не кто иной, как доктор Варгас Викунья, который обо всем узнает, изымает труп и сажает его на колья на всеобщее обозрение, во устрашение «Детей Солнца» и в назидание Тифлису и Эскилаче, чтоб знали, кто здесь самый крутой и сильный.

23

Когда пришла Моника, он уже выпил больше половины бутылки рома и пребывал в умеренно пьяном состоянии.

— Виктор, ты еще не спишь?

— Тебя жду.

— Ты пьян?

— Тебя жду!

— Меня это вовсе не забавляет! — сказала Моника, и Силанпа увидел, как на щеках у нее начали выступать пятна.

— Что тебя не забавляет?

— Прийти к себе домой в два часа ночи и застать тут пьяного типа, пепельницы, набитые окурками, табачный дым по всей квартире и стол, заваленный бумагами!

— Ты сказала, нам надо поговорить, поэтому я тебя ждал.

— Не морочь мне голову! — Пятна на щеках из красных стали малиновыми. — Неужели ты думаешь, что подобное решение можно принять за один вечер?

— Ты сама сказала…

— Отстань от меня!

Моника развернулась, яростно швырнула свой портфель на софу и подошла к Силанпе.

— Ладно, Виктор! Хочешь знать мое решение? Ну так вот — мне не нужны ни ты, ни он, понятно? Я остаюсь одна! Од-на!

— Ты не обязана сообщать мне о решении, которое ты еще не приняла.

— Ну уж нет! — Моника попыталась взять себя в руки, но не сумела, и злость говорила за нее. — Я вижу, что тебе без него только хуже. Посмотри на себя! Жалкое убожество! Тебя будто подобрали на улице!

— Ты подобрала меня на улице…

— Оскар не знает о том, что происходит между мной и тобой, но из-за этого он не перестает существовать, ведь так? Он есть, и никуда нам от него не деться! Я знаю, что тебя это мучает, и меня тоже, думаешь, мне не больно?

— Ничего такого я не думаю…

— Правильно, легко жить на всем готовеньком! Пришел, напился и жди себе, когда я решу все проблемы за тебя и за других.

— Послушай, давай просто забудем обо всем. Оставайся с Оскаром и не рассказывай ему, раз он не знает.

— Не суй свой нос в мои отношения с Оскаром, понятно?

— Успокойся…

— А ты не будь бабой и перестань преследовать меня!

— Ладно, только барахло соберу.

Под ледяным взглядом Моники он сложил свои бумаги и сунул в папку, убрал со стола бутылку и стакан, вытряхнул пепельницу. Потом надел пиджак.

— Я пошел.

Дрожа от бешенства, она проводила его к выходу и заперла за ним дверь, не сказав на прощание ни слова. На улице Силанпе стало стыдно за свое очередное поражение. Хорошо хоть, при этом никто не присутствовал. Он бездумно побрел куда глаза глядят, не ощущая ничего, даже боли. Шагал расслабленно, с сигареткой в руке — такая походка у тех, кто предвкушает триумф или просто пинает перед собой пустую консервную банку.

Остановив такси, он назвал водителю адрес «Лолиты», ни на что не надеясь. Прибыв на место, увидел те же лица, что и в первый день. Ничего не изменилось.

Кика обслуживала клиента и попросила его подождать. Силанпа сел за стол, сгорая от желания поскорее убраться отсюда к ней домой в баррио Кеннеди, и попросил рома. Посмотрел на часы — времени было уже три пополуночи. Встреча с Эступиньяном назначена на десять утра.

— У вас усталый вид, папито, потерпите еще чуть-чуть, отвезу вас домой и напою горячим сиропом, — бросила ему Кика, проходя мимо.

Боль от потери Моники все не наступала. Силанпа подумал, что у него в запасе есть несколько часов и лучше подготовиться к ее приходу заранее. Он перебрался за стойку, попросил еще рому безо льда, мысленно скомандовал — туда ее! — и залпом опорожнил копу; опять протянул бармену, наблюдая за струйкой алкоголя — туда ее! — потом повторил процедуру еще два или три раза, после чего глаза у него заблестели и появилась сила заставить себя вернуться за стол. Но там его ожидали невеселые мысли, ведь то, что ему довелось пережить за последние дни, стало лишь прелюдией к еще большей грусти. Силанпа с содроганием вспомнил отвратительные подробности об Оскаре, которые рассказывала ему Моника: «Он жадный и закомплексованный. У него проблемы с эрекцией, потому что он стыдится собственного тела».

Через час появилась Кика в голубых джинсах и жутком красном пальто.

— Пошли, папуля! Сегодня у меня волшебная ночь, смотрите, чего мне только не надарили!

Она показала ему зеленое пластмассовое колечко, розовые бусы и плюшевого мишку.

— С чего бы это?

— Сегодня же праздник — день любви и дружбы!

— А-а…

Они сели в такси на Седьмой и поехали в Кеннеди. Силанпа смотрел в окно на проносящиеся мимо огни города, не говоря ни слова и вспоминая проведенные с Моникой вечера, когда молчание обоих яснее всего говорило о любви. Выпитый ром удерживал его от слез, но Силанпа знал, что начиная с сегодняшней ночи все переменится — город, погода, рабочие дни в редакции, а между ними бесконечные часы одиночества и бессонницы. Город за окошком такси казался ему чужим, а себя он ощущал иностранцем, очутившимся в незнакомом, враждебном месте. Почему он так любил ее? И в окружающей тьме Силанпа понял, что Моника носила в себе образ его самого, часть его неотъемлемого прошлого, его жизни.

Близость Кики вдруг стала невыносимой. Он ненавидел этот запах дешевых духов, ощущение у себя на шее прикосновения ее волос.

В квартире Кики он сразу залез под одеяло, почти не глядя на нее.

— Спокойной ночи, папито, а утром я приготовлю вам замечательный завтрак.

Он не хотел находиться здесь. Усилием воли заставлял себя быть нежным, гладить ее ноги под одеялом, но ничего не получалось. Силанпа предпочел бы сейчас уехать в какую-нибудь гостиницу и там в одиночестве дождаться утра.

На рассвете он тихонько встал, бесшумно оделся и ушел, оставив на столе пару купюр и записку: «Спасибо за все».

Час был ранний, автобусы ходили слишком редко. Случайный таксист наотрез отказался везти его в северный пригород, и Силанпа согласился хотя бы до центра.

— Мне смену сдавать, браток, иначе разве я не довез бы…

Он позавтракал в кафешке неподалеку от Международного центра, думая о том, как будет разочарована Кика, когда проснется. А Моника? Уже встала? Он укусил себя за пальцы, чтобы удержаться и не позвонить.

Ровно в десять Эступиньян поджидал его у конторы Баррагана, сидя на низенькой каменной ограде.

— Хефе, у меня для вас сюрприз!

— Какой?

— Я еще раз поговорил с шофером Эскилаче — помните, Владимир этот?

— Да.

— Он обещал мне рассказать еще что-то! — В голосе Эступиньяна звучала гордость. — Простите, что взял на себя инициативу, но это дело, как вы помните, касается моего родного брата, мир праху его.

— Я помню, Эступиньян. Так что он вам сказал?

— Сегодня в полдень у нас с ним назначена встреча. Я его припугнул, мол, если не расскажет нам всю правду, то в полиции его подвергнут допросу с пристрастием.

— Отличный ход, значит, поедем, как только закончим здесь.

У дверей в контору Баррагана чесали языки трое полицейских. Силанпа показал свое удостоверение, и их пропустили.

— Мы ищем любую бумагу, на которой есть слова «Варгас Викунья», ясно?

— Си, хефе!

Эступиньян занялся архивом в секретарской, а Силанпа кабинетом Баррагана. Он выдвинул все ящики, осмотрел стеллажи и полки, но ничего не нашел. В разгар поисков раздалась телефонная трель — вызов поступил на сотовый, оказавшийся в верхнем ящике письменного стола. Секунду поколебавшись, Силанпа ответил.

— Да?

— Доктор Барраган? — раздался женский голос.

— Да, я, — услышал он сам себя.

— Я звоню от Эльмера. Простите, что на сотовый, но Эльмер сказал, что это очень важно и касается вас лично.

— А почему он сам не позвонил?

— Понимаете, доктор, когда он выполнял ваше поручение, возникли трудности, и его арестовали.

— А вы кто?

— Я его жена, доктор… — Повисло продолжительное молчание. — Он велел передать вам одно сообщение, и поверьте, дело крайне серьезное. Но Эльмер запретил мне говорить об этом по телефону. Мы могли бы сейчас встретиться?

— Да, конечно, раз это срочно.

— Тогда я буду ждать вас в «Ласточке» через полчаса.

Силанпа секунду лихорадочно соображал, где это.

— Подождите, сеньора! Вы хотите сказать, «Ласточка», которая в Субе, или та…

— Нет, здесь, в Чапинеро, на углу Пятьдесят седьмой и Тринадцатой.

Силнапа нажал кнопку отбоя и поспешно вышел из кабинета.

— Эступиньян, возникло непредвиденное обстоятельство. Поезжайте к Владимиру без меня. Если опоздаю, встретимся в круглом кафетерии на асьенде Санта-Барбара.

— Так точно, хефе, конец связи!

Примчавшись на место, Силанпа занял столик в дальнем углу кафетерия и как мог постарался привести себя в порядок. Через некоторое время в дверь вошла женщина простой наружности и обвела зал ищущим взглядом. Силанпа призывно поднял руку.

— Сеньорито Барраган, как я рада снова видеть вас!

Силанпа напрягся…

— Вы меня не помните, потому что были совсем маленький, а я вас помню!

— Садитесь, пожалуйста!

— Доктор, вы в большой опасности! Эльмер велел мне передать вам записку. Его вчера посадили в тюрьму. Он сунул мне это и сказал бегом отнести вам!

Силанпа развернул листок бумаги и прочитал несколько неровных строк, написанных простым карандашом.

С Варгасом Викуньей держите ухо востро, мальчик мой. Он знает, что вы завалили дона Эскилаче, и готовится пришить вам дело. А еще он закорешил с Тифлисом и отпустил Рунчо, братка его. Они вдвоем теперь спелись по земельке той, на озере. А вчера Тифлис сказал ему, что документы на землю будут у него на руках уже вечером, а после чего оба встретятся и обо всем договорятся. Уносите ноги, мальчик мой, больше я вам не помощник.

Силанпа поднял голову и увидел полные слез глаза женщины.

— Что будет с Эльмером, доктор?

— Ничего, сеньора. Я приму меры сегодня же. Идите домой и не беспокойтесь.

— Спасибо, доктор! — Она вытерла глаза рукавом.

— Одно уточнение, сеньора, Эльмер не написал о причине своего ареста…

— Да его сначала задержали случайно, а потом в личном деле нашли зацепку, прошлогоднюю еще. В общем, сходите к нему, он сам все объяснит.

Силанпа спрятал в карман записку и вышел, попрощавшись с сеньорой. По Пятьдесят седьмой дошагал до Седьмой и там на остановке дождался такси, радуясь, что вчера по меньшей мере сорвалась встреча Тифлиса с Варгасом Викуньей.

Приехав на асьенду Санта-Барбара, он издалека увидел Эступиньяна.

— Итак?

— Владимир раскололся, хефе! Оказывается, Эскилаче и Тифлис договорились инсценировать похороны Перейры Антунеса, чтобы пресечь опасные для них шутки с настоящим трупом. Но поскольку его у них не было, пришлось искать замену с подходящей комплекцией. Владимир признался, что моего брата убили люди Тифлиса!

— Имена назвал?

— Нет.

— Ладно, поехали в комиссариат, расскажем все капитану Мойе.

— Поехали!

Капитан Мойя выслушал их с полным вниманием, удобно устроив живот между коленями и удивленно округляя глаза. Когда обоим уже не осталось чего добавить, он попросил Эступиньяна выйти, чтобы переговорить с Силанпой наедине.

— Так вот, мой дорогой представитель пишущей братии, — сказал капитан, подводя Силанпу к окну своего кабинета. — Ваше расследование на данном этапе завершено, теперь начинается работа полиции. Говорю вам сие, потому что дело это темное, как задница у негра.

— Почему темное?

— Нам передали улики, изобличающие Баррагана — револьвер, показания свидетелей и прочее. Похоже, этот молодец действительно убил советника Эскилаче, как вы мне и сказали.

— Но тогда почему дело темное?

— Из-за Тифлиса, дорогой мой. Против него улик у нас, похоже, недостаточно, а потому завтра утром отпускаем его под залог до суда.

— А разве наемные убийцы Тифлиса не улика против него?

— Все они дали показания, что работают самостоятельно. А тот, что держал вас на мушке в кафетерии заявил даже, что тем же пистолетом одновременно угрожал и Тифлису. Понятно, куда они клонят?

— Угу…

Капитан посмотрел Силанпе в глаза.

— Зато теперь мы знаем, что это Эскилаче насадил толстяка на палку, а Барраган замочил Эскилаче. Остальные — по домам! И точка!

— Нет, капитан, это не Эскилаче! Это Варгас Викунья!

— Ай-яй-яй, мой дорогой журналист, вот вам обязательно надо осложнить мне жизнь! Я же не говорю вам, как нужно писать ваши замечательные статьи? Варгас Викунья чист как стеклышко, против него нет ни единой улики!

— Из документов Эскилаче, которые я вам передал, абсолютно ясно, что это сделал Варгас Викунья, разве это не улика?

— Послушайте, мой дорогой Силанпа, — произнес Мойя, отводя взгляд, — мы здесь тщательно изучим все материалы, и если найдутся законные основания арестовать хоть самого Господа Нашего Иисуса Христа, мы его арестуем и посадим в тюрьму, договорились? Только предоставьте это нам!

— Теперь понятно.

— Ну вот и прекрасно, сеньор журналист. Ваша миссия окончена. Лучше отправляйтесь-ка к себе домой да займитесь наведением порядка. Там вам работы хватит на несколько дней. А то возьмите отпуск да поезжайте, отдохните где-нибудь.

— А что с Сусан Кавьедес?

— Расстались еще вчера, она в конце концов решила не предъявлять никому никаких обвинений.

Он вышел из комиссариата к поджидающему его Эступиньяну. Они молча дошли до Седьмой, поймали такси и поехали на квартиру к Силанпе.

Отворяя дверь, он стукнулся об нее лбом — входил в собственный дом, будто в чужой. Вспомнил о выигранном у Гусмана пари, но не обрадовался — лучше бы самому пришлось устроить ему хоть тысячу праздников. Слава богу, муньека была дома, только валялась на полу. Силанпа улыбнулся, увидев ее: «Небось, думала, я про тебя забыл?»

— С чего начнем, хефе? — спросил Эступиньян, окидывая взглядом кавардак. — Хотите, позову свою толстушку, чтоб подсобила с уборкой?

— Не надо, спасибо, Эступиньян. Идите сюда, вот, с чего мы начнем! — Он взял с полки чудом уцелевшую бутылку рома. — Наконец-то настало время напиться от души!

— У вас неприятности, хефе? Вы печалитесь из-за женщины? Расскажите, облегчите душу.

Силанпа посмотрел на телефон, зная, что теперь каждый день будет сторожить его в тщетном ожидании звонка. Что наступят ночи, когда он, одурманенный алкоголем и болью, будет сидеть на ковре с телефоном на коленях и повторять фразу, которую уже сложил в голове и задумал перепечатать на своем «ундервуде», чтобы отдать на хранение муньеке: «Боже, я никогда ни о чем тебя не просил, но сделай так, чтобы раздался звонок, и это была она». Силанпа сунул руку в карман муньеки, достал бумажку и прочитал: «Прошли хорошие времена. Осталась куча дерьма. Мнение американского индейца».

— Да, Эступиньян, вот, посмотрите, это она…

Силанпа показал снимок, где Моника загорает на пляже.

— Мать моя, как же там, наверное, жарко!

— Она меня бросила. Я всегда опаздывал на свидания.

— Ай, хефе, пунктуальность в любви вещь обязательная!

— Я сам виноват.

— Ни в чем вы не виноваты! Красивые женщины хороши только на дискотеке, а дома только и умеют что командовать.

— Может, вы и правы.

— Женщина — как кожаный пиджак: пока новый — красивый и дорогой, обносится — смотреть противно, а таскаешь его на себе всю жизнь. Так чем вы виноваты? Насколько я вас знаю, вы человек порядочный.

— Спасибо, Эступиньян.

Силанпа налил себе второй стакан и залпом выпил.

— Не грустите, хефе, время все лечит. Вот у меня, обратите внимание, все иначе, живу с моей пышкой и в ус не дую. Конечно, ничего сверхъестественного, но мне хватает выше крыши, а главное, когда есть потребность, протянул руку — и вот она.

Внезапно опять прозвучала непривычная трель сотового телефона Баррагана. Силанпа вспомнил, что сунул его себе в карман.

— Алло!

— Эмилио? — Снова женский голос.

Силанпа замялся.

— Эмилио, это ты? Это Каталина!

— Нет, сеньора, я сотрудник конторы, чем могу быть полезен?

— Я хотела бы поговорить с мужем.

В ее дрожащем голосе угадывался страх, обреченность перед неизбежной бедой.

— Вашего мужа сейчас нет. Позвоните ему завтра. — Силанпа подумал, что надо зайти в комиссариат и отдать телефон капитану. — Извините, но в данную минуту это все, что я могу вам сказать.

Он прервал связь, объяснил Эступиньяну, кто это был, и налил обоим еще рома. Опять его коснулось чужое горе. Больше двух трагедий одновременно — слишком много для этой жизни, подумалось ему и опять взгрустнулось.

— Улыбнитесь, хефе, вспомните, что мы добились успеха, и вам станет веселее!

— Да, вы правы.

— Нет, но какая странная штука жизнь, а? Вдруг ни с того ни с сего что-то возникает, проявляется! Взять хотя бы случай с Ослером… Не пойди мы в ту ночь на кладбище, так бы и не узнали, что он мертв. Хефе, вы видели фильм «Флэшдэнс»?

— Да.

— Эта картина изменила мою жизнь. Посмотрев ее, я понял, что судьба не достается человеку в подарок — за нее нужно трудиться, бороться. Надо прокладывать к ней дорогу, а не ждать, когда она сама наступит. Но уж если наступит, так с тобой и останется.

— Я и не подозревал, что вы испытываете любовь к философии, Эступиньян.

— Это не философия, а чистая арифметика. Не забывайте, вы разговариваете со счетоводом! В целой вселенной нет ничего, что невозможно выразить в цифрах.

— А чувства?

— Ай, хефе, сразу видно, что вы влюблены! У вселенной нет чувств. — Он издал короткий смешок и поперхнулся. — Чувства рождаются здесь, в голове… Можно я себе еще налью?

Силанпа поудобнее устроился на разодранных подушках софы, закурил сигарету и стал рассматривать заляпанные стены, опрокинутые стеллажи, сломанную мебель. Может, стоит попросить перевести его из полицейской хроники в другую редакцию, переменить образ жизни?

— Давайте выпьем, Эступиньян!

— За что пьем?

— За кубок Либертадорес, ведь наши выиграли, правда?

— Да, хефе, мы победили!

— Ну так за нашу победу!

24

Вот и подошло к концу мое непритязательное повествование, героем которого, без собственного возвеличения, стал я сам, поскольку речь вел о своей жизни, опустив при этом множество подробностей, ибо в каждой истории, как говаривала моя бабушка, надо хоть что-то оставить в тумане неизвестности. А завершу я выступление, как полагается, моралью или умозаключением, почерпнутым из личного опыта, и в этом вы сейчас убедитесь. До сих пор я рассказывал вам о себе под углом служения обществу, моих стараний сделать его чище, избавить, насколько можно, от плохих людей, чтобы лучше жилось хорошим. И этому призванию я отдал ни много ни мало двадцать семь долбаных лет своей жизни! Отсюда и принятое мной решение, и глубокое познание действительности, которым мне предстоит сейчас с вами поделиться. И вновь я отклоняюсь от основной темы только для того, чтобы еще громче и уверенней заявить: мир сильно изменился с тех пор, как я поступил на службу охраны правопорядка. Ныне, если позволите, даже такой малообразованный и несведущий человек, как я, отдает себе полный отчет в победе частного над тем, что некоторые имеют обыкновение называть «государственным сектором», или же, если использовать для сравнения нравственные категории, в преобладании внутреннего над внешним. Я, повторяя уже сказанное выше, человек своего времени, а потому тоже принял решение перебраться из государственного сектора в частный, а точнее, уйти в отставку с должности в полиции и начать работать, как говорят на хорошем креольском, «за свой счет». Вам, конечно, и в голову не придет, что в тяжелые и скудные времена, вроде нынешних, кто-то может оказаться таким идиотом, что добровольно бросит кормушку в виде гарантированного государственного жалованья ради какой-то сумасшедшей авантюры. Такое просто невероятно. Однако ваш покорный слуга — говорю это без малейшего тщеславия — воспользовался логичной и естественной для человека возможностью выбрать из нескольких предложенных ему вакансий ту, что показалась нам самой привлекательной в смысле того же служения обществу, но с большей ответственностью перед лицом отечества, а это в конечном итоге самое важное. Таким образом, именно в эти дни, скрупулезно рассчитавшись с бухгалтерией полиции по пенсии, выходному пособию и прочим накоплениям, полагающимся по итогам образцового выполнения служебного долга, ваш покорный слуга начинает новый этап своей жизни во главе службы безопасности одного из самых успешных и динамичных предприятий нашей великой страны: строительной компании Анхеля Варгаса Викуньи, хорошо известного своими достижениям не только в национальном масштабе, но и за границей.

Очевидно, что подобное решение не может быть результатом лишь политических и, если позволите, нравственных соображений о судьбах мира, но явилось также следствием одного из последних эпизодов моей службы в полиции, который, помимо впечатления, так сказать, физического, производит поучительный эффект характера метафизического. И в заключение я вам о нем расскажу.

Итак, капитан, начальник одного из самых престижных полицейских участков столицы, по роду своей службы сталкивается с весьма неприглядными фактами. Может быть, кто-то из вас помнит о нашумевшем в свое время деле, когда на берегу озера Сисга обнаружили посаженный на кол труп неизвестного толстяка? Обнаружили его мои подчиненные; как раз в этом чудесном месте сейчас возводится благоустроенный и фантастически красивый жилой микрорайон — теперь сориентировались? Ну так вот, этот тучный сеньор, на которого без омерзения нельзя было смотреть, стал причиной одного из самых запоминающихся расследований вашего покорного слуги, в котором, простите за нескромность, мне удалось не только в полной мере проявить свой профессионализм, но и обрести весьма поучительный жизненный опыт. Никто не знал, кто этот несчастный и откуда взялся, загадка да и только! Должен признаться, дело оказалось нелегким, пришлось проверять множество версий, часто заводивших следствие в тупик; заглядывать в самые темные уголки преступного мира, вскрывать гнойные криминальные язвы — прошу прощения у дам за медицинскую терминологию! — но в итоге мы раскрыли тайную мафиозную организацию, объединяющую в своих рядах от уличных воров до сеньоров в смокингах и галстуках-бабочках. Страшно наблюдать, как течет живая кровь, но к своим пятидесяти пяти годам я понял, что нравственное разложение еще страшнее, поскольку его не остановить дезинфицирующими средствами. А в этом деле неопознанного трупа, который в итоге оказался невинной жертвой, мне довелось столкнуться с социальными недугами другого рода, не характерными для городских улиц, зато весьма распространенными в светских салонах. Я не пытаюсь читать вам проповедь, сеньоры, вы все имеете понятие об истинных человеческих ценностях, но хотел бы отметить в заключение: если член общества на протяжении долгих лет имеет дело с преступными элементами, то к старости его все сильнее прельщают антисоциальные происки сатаны. С этими словами я возвращаюсь на свое место, не знаю, сумел ли объяснить что хотел, но, во всяком случае, как сказал с самого начала, борьба с этим некрасивым недугом требует больших сил и самопожертвования, для чего мы с вами и собрались все вместе, а вашему покорному слуге пришлось особенно тяжело, учитывая необходимость иметь дело со всевозможными подлостями. Так пусть прикосновение к Священному Писанию, его благодатная кровная близость даст мне силы одолеть раз и навсегда этот досадный избыток плоти! А теперь я уж точно пойду на свое место. И прошу прощения.

Эпилог

В отличие от того, что пишут в книгах, думал Силанпа, в жизни истории никогда не имеют конца. «Завтра ты останешься таким же, как сегодня, — записал он для своей муньеки. — То же зевающее лицо в зеркале, те же глаза, уставшие глядеть на мир». Силанпа все утро просидел в редакции «Обсервадора», готовя в номер статью об уклонении от уплаты налогов, и теперь испытывал зверский голод, а из других желаний только одно — чтобы сегодня не случилось ничего из ряда вон выходящего. Ему хотелось просто, чтобы медленно текло время, беспрепятственно ускользало, приближая вечер, когда они с Анхелой вместе выйдут из редакции, не спеша побредут в сторону Планетария, затем поднимутся к Торрес-дель-парке и выпьют чего-нибудь у нее дома, глядя в окно на красную кабинку канатной дороги на Монсеррате и слушая музычку, а в вечерних пробках будут медленно ползти потоки машин.

Он поднял глаза от экрана монитора — народ в редакции начал вставать со стульев, натягивать пиджаки и жакеты, собираясь отправиться на обед. Силанпа инстинктивно потянулся за сигаретами. Анхела продолжала сидеть с прижатой к уху телефонной трубкой, и он не двинулся с места, чтобы не пришлось стоять перед ней и призывно трясти ключами от машины. Через окно было видно, как серые, грязные от городской копоти тучи ползут по небу, подгоняемые холодным, дождливым ветром.

Его не трогало, что Моника живет с Оскаром — она всегда считала его своим другом, — но он здорово расстроился, увидев ее однажды издалека. Она входила в кинотеатр «Астор-пласа» смотреть «Бэтман-2». Силанпа инстинктивно съежился, спрятался в толпе и, опустив голову, зашагал по направлению к Тринадцатой. У него возникло ощущение, будто посреди мирных сельских полей неожиданно разорвался снаряд — так представлялся ему в ту минуту этот город под воздействием внезапного напоминания о давным-давно пережитой здесь трагедии. Но вообще он чувствовал себя довольно сносно после того, как понял, когда именно и почему навсегда лишился Моники. Она сказала ему как-то: «Ну все, давай я забеременею!» — а Силанпа ничего не ответил, погруженный в свое очередное, ненавистное ей молчание. В ту ночь, много месяцев назад, он потерял Монику, не оправдав ее веры в него. Дальше происходило лишь медленное, но неуклонное обрушение покосившегося здания. «Есть вопросы, которые задают нам только раз, поэтому на них надо отвечать», — подумал Силанпа. Ему не хватило мужества, и теперь он один.

Анхела закончила говорить, и Силанпа с улыбкой остановился перед ней.

— А ты начал полнеть, — сказала она, окидывая его критическим взглядом. — Тебе бы надо ограничить потребление рома и побольше налегать на помидоры и морковку.

— Зато я уже не ем на завтрак аспирин. Не все сразу!

Анхела заботилась о нем. Силанпа рассказал ей о Монике, боясь, как бы это не выглядело дурацкой исповедью. Но, к его удивлению, Анхела наоборот посочувствовала ему и даже увидела в нем что-то привлекательное для себя. Ничто так не сближает двух людей, как предполагаемая непорядочность третьего; мнимая угроза со стороны того, кого здесь нет, но кто продолжает беспокоить и бередить старую рану непрошенными о себе воспоминаниями. Анхела попросила Силанпу рассказать все в подробностях, и он даже заметил в ней определенное восхищение, когда она задумалась о глубине переживаний, стала воображать, как бы сама поступила на месте Моники и на своем собственном. Силанпа решил, что она ему нравится. Правда, еще не знал почему.

Они спустились по лестнице и вышли из здания газеты на улицу. Шагая рядом с Анхелой по Седьмой, Силанпа сообразил, что можно было бы захватить ее с собой в субботу в гости к Эступиньяну и Коре. Они пригласили его на свой фирменный перец под соусом, приготовленный в дровяной печи. Надо будет предложить ей попозже… Хм, неплохая идея!

Примечания

1

Буду на связи! (англ.) — Здесь и далее примеч. пер.

2

Туфта! (англ.)

3

по самому факту (лат.).

Content

Сантьяго Гамбоа
Проигрыш — дело техники

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Эпилог

Примечания