Наталия Володина

Последняя песнь трубадура

ГЛАВА 1

Звонок в дверь разбудил молодую женщину, спавшую на диване. Она открыла глаза, тяжело поднялась и, натыкаясь на разбросанные по комнате вещи, сумки, задевая пустые и полные бутылки, пробралась к трюмо. Короткие волосы торчали во все стороны, блузка расстегнулась, юбка сбилась. Женщина потянулась за расческой, приблизила лицо к зеркалу и с отвращением отшатнулась. «Тьфу, все на морде».

– Иду, – хрипло крикнула женщина и, не спеша, открыла дверь.

На площадке стояли два парня. Один – очень худой, расхлябанный, с больными глазами и мокрым носом. Другой – статный, загорелый, с волной волос над невысоким лбом. Волос необыкновенных – густых и послушных, чуть волнистых, редкого, по-настоящему пшеничного оттенка.

– Приветик, Ирка, – сказал дохлый. – Это Валек. В узких кругах – Блондин… Где у нас Жорик? – продолжал он, разглядывая бутылки на полу. – Жорика у нас нет. И, стало быть, нет причин не расслабиться на троих.

Ирка мрачно смотрела на гостей. Взяли моду. Каждый дверь ногой открывает.

– Эй ты, Васька, придурок, не хватай тут ничего своими лапами. – Она посмотрела на второго и резко подобрела.

– А блондинчик ничего. – Ирка попыталась изобразить кокетливую улыбку.

Через пять минут все трое мирно пили за столом.

– Ира, заныл Вася. – Ну дай, а? Ну за встречу. Ну в долг.

Женщина приблизила красное потное лицо с блестящими глазами к Блондину.

– А ты? Ну че? Кайф хочешь словить?

Она плюхнулась на пол и вытащила из-под серванта обувную коробку.

А потом они вдруг остались вдвоем – Ира и Блондин. Она придвинула к нему подносик с белым порошком.

– Нюхаешь? Или вмажешь?

– Муж скоро придет? – абсолютно трезвым голосом спросил мужчина.

– А тебе не все равно? – тупо удивилась Ирка.

– Не хами, – прозвучало в ответ ровно и как-то очень презрительно. Это дошло до ее замученного мозга.

– Ты че, козел? – завопила она. – Я его принимаю тут…

Она вскочила со стула и оказалась плотно прижатой к нему. Как из тумана на нее смотрело грозно красивое лицо с волной пшеничных волос.

– Ты че? Ты это, что ли? – забормотала она уже расслабленно, почувствовав его твердую руку на затылке.

– Да, – сказал мужчина и одним отработанным движением сломал ей шею. Хрустнули позвонки, а она не успела даже вскрикнуть.

* * *

Вечером началась гроза. Молния сверкала совсем рядом, за окном. Собака дрожала и скулила. Дина задвинула шторы, зажгла в обеих комнатах настольные лампы. Это беспокойство. Ничего конкретного. Просто, как опытная жертва, она чувствовала: к ней опять подкрадывается жестокая ночь. Она взбила подушки, встряхнула одеяло. Достала в кухне из холодильника минеральную воду. Две таблетки снотворного. Дина опустилась на колени перед Топазом, поцеловала в нос и пошептала ласковые слова на ушко. Затем вышла на застекленный балкон и, несмотря на ливень, приоткрыла окно. Что-то в этом есть. Дождь уже пахнет летом. Многие любят непогоду. Оттеняет домашний уют. На свете не было более домашнего человека, чем Дина. Все, что ей сейчас нужно, – это рыжая собака, красивый абажур, стопка книг на тумбочке. Но сегодня ничто не спасет от надвигающейся ночи. Дина будет убегать в сон от воспоминаний, разрывающих грудь, и просыпаться от кошмаров. Еще две таблетки. Отвар ромашки. Ложку меда и стакан теплого молока. Еще мертвому припарка, и можно ложиться спать.

Топаз устроился рядом, как всегда, плотно прижавшись к спине. Баю-бай, дорогой.

Ей снилось, как кто-то душит незнакомую женщину. Не видно ее лица. Какие-то военные закрывали на замок клетку с людьми. А потом она во сне почувствовала, что надвигается самое страшное, то, что случилось. И заставила себя проснуться. Лежала неподвижно в темноте и шептала себе, как привыкла за время своего затворничества.

Я все забыла. Я ничего не помню. Я ни о чем не думаю.

Утро было ясным, теплым, умытым. Дина погуляла с Топиком, приготовила кофе по своему рецепту: полторы ложки «Нескафе Голд», ложку сахара и чашка горячего, не разбавленного водой молока. Достала из хлебницы ржаную лепешку. Завтрак чемпионов. Ей кофе с лепешкой. Ему миску сырой печенки. Теперь можно поспать набело. Дина скользнула в ночную рубашку, с которой рассталась два часа назад. И тут, конечно, затрещал телефон.

– Але, Галя, дорогая, давай потом. Мне нужно поспать часок. Да ты что? Серьезно?

– Еще как серьезно, – рыдала подруга. – Она пришла полчаса назад. Не ночевала! Пьяная вдупель. Ругалась матом.

– И часто она «вдупель»?

– Каждый день. Точнее, ночь. Я вчера ее устроила на работу. К нам в институт. Ну не директором же. Посуду мыть в столовой. Она сбежала оттуда через час. Вот сейчас вернулась домой. И с порога: «Сама мой эти сраные тарелки».

– Подожди. Не реви так. А что там у тебя за шум?

– Это не шум! Это Наташка храпит!

– О господи! Слушай, я подумаю и тебе позвоню.

Дина задумчиво положила трубку. Семь лет назад незамужняя подруга Галя удочерила девочку из детдома. Ей было десять лет, Наташке, ласковой и прилипчивой, как котенок. И вот, пожалуйста. «Вдупель». Собственно, ничего страшного. Сейчас Наташка дома, и ей хорошо: она храпит. Галя о ней беспокоится. А мы ложимся спать. Дина залезла под одеяло. Положила рядом три новых романа. Пролистала по очереди, хватая по фразе. «Эльза шла по подиуму». «Эмма застегнула на шее бриллиантовое колье». «Натали замерла под светом софитов». Черт! Вот оно, решение. Кому действительно сейчас понравятся сраные тарелки? Особенность демографической ситуации состоит в том, что вместо людей женского пола на подмостки жизни вышли потенциальные модели. И среди них полно страхолюдин, которые рядом с Наташкой и постоять не имеют права.

Дина быстро набрала Галин номер.

– Это я. Есть. Звони в модельные агентства. У них там наборы, кастинги или что-то в этом роде. Объявления ищи.

* * *

Галя осторожно приблизилась к храпящей дочке. С отвращением принюхалась. Чем от нее несет, кроме перегара? Наташка спала в одних трусиках, не очень чистых. На бедрах какие-то подтеки. Может, ее изнасиловали? Человек десять? Найду и убью всех.

Галя вспомнила, как впервые привела ребенка в дом. Сняла с нее и бросила у порога заскорузлое от грязи платье. И обнаружила, что все тело девочки покрыто какой-то коркой. Не бывает же у детей такой кожи. Волосы слипшиеся, и в них явно кто-то живет. Галя почувствовала жуткий протест. И сразу сообразила, что нужно делать. Она смазала Наташкины волосы керосином, натерла ее всю подсолнечным маслом, велела час посидеть на клеенке, а потом на несколько часов замочила ее в горячей ванне. Девочка немного посопротивлялась, но когда Галя пригрозила ее утопить, смирилась и задремала на подсунутой под голову подушечке. Потом был бурный процесс отмывания. Выбившись из сил, вся взмокшая, Галя бросила Наташке полотенце, а сама вывалилась на кухню. Она капала в рюмку валокордин, когда на пороге появилась обнаженная девочка, розовая, изящная, как фарфоровая статуэтка, вся в стружках мокрых пепельных волос, обрамлявших идеальное личико. Галя ахнула, закутала девочку в халат и поклялась, что никогда не даст ее в обиду.

Воспоминание укрепило ослабевшую за это утро любовь. Громко заголосив, Галя упала на грудь спящей Наташки, стараясь, впрочем, особенно не внюхиваться.

– Доченька родная, что с тобой сделали?

Наташка широко открыла голубые глаза:

– Ты что, спятила? Перестань меня душить! – Сильно лягнув Галю грязной ногой, повернулась лицом к спинке дивана. Сонно пробормотала: «Больная баба», – и сладко всхрапнула.

* * *

Сергей Кольцов, частный детектив и по совместительству фотохудожник, проводил утро в своем офисе. Таковым была крошечная комната в аварийном доме на Цветном бульваре. За стенкой – мастерская друга и профессионального фотографа Олега. Свой самостоятельный бизнес оба начали два месяца назад и, как могли, помогали друг другу. Олег оставил работу телеоператора, Сергей пятнадцать лет проработал следователем Генеральной прокуратуры. Посетителей в это утро не было, что не являлось исключением из правил. И потому частный детектив задумчиво рассматривал разложенные на столе снимки. Олег делился с ним заказами: портреты богатых дам, портфолио моделей, снимки для рекламы. Сергей делал это вполне профессионально. Но удавалось ему другое. Он умел ловить счастливую случайность. Интересный ракурс, мимолетное прелестное выражение, испуг, радость, смущение, безмятежное бесстыдство. Такие снимки брали на выставки, они побеждали на конкурсах. Больше всего наград было у портрета «Девушка у реки», опубликованного в нескольких престижных зарубежных журналах. Но в последнее время Сергею не везло. Или просто было неохота искать особые мгновения. Достали суровые будни. Дело не в количестве работы, а в качестве. Оправдывая лицензию частного детектива и поддерживая финансовую мощь предприятия, Сергей, как последний мудак, добывал «свидетельства неверности супругов», как это называлось в его объявлениях. Иногда брался получать долги. Конечно, даже это лучше, чем биться о стену коррупции прокуратуры. Но о вдохновении речи быть не может. К тому же дома… Так сразу и не сформулируешь, что не так дома. Жена Лариса. Провинциальная девушка – цветок, пересаженная им на столичную почву.

* * *

Тамара прижала горячий лоб к оконному стеклу. Попробовала зажать уши ладонями. Но и так слышала пронзительный вопль из первой палаты. Почему она не привыкла? Почему сжимается, как от боли, и начинает задыхаться? Потому что невозможно привыкнуть к такой процедуре. Шесть санитарок и медсестер раздевают догола рыдающую женщину, привязывают руки и ноги к спинкам кровати какими-то чулками, которых здесь почему-то в избытке. И под услужливый хохот фавориток на лицо, тело и кровать жертвы льют холодную воду из ведра для мойки полов. Они даже термин придумали, эти идиотки: «на вязки». Им пользуются даже врачи в воспитательных целях. Тамаре «вязками» только угрожали в первые месяцы. Потом поняли: не тот случай. Она умела посмотреть властно и спокойно. Она умела встать и выйти, как королева. Тамара, умница, доктор философских наук, четыре года живущая в психушке № 51. Все, что она выучила, прочитала, узнала о жизни, в настоящее время свелось к одному выводу. Когда жизнь останавливается, человек необязательно умирает. Только если у него получится. Никто не знает, как может выглядеть твой главный шанс. Ее шанс напомнил о себе тупой, тянущей болью внизу живота. Скоро наступит момент, когда они не смогут больше держать ее за этими решетками.

Тамара добрела до туалета. Там, у четырех открытых унитазов, курили несколько счастливых обладательниц сигарет. Вокруг них плотным кружком стояли охотницы за «бычками». Тамара протиснулась к умывальнику и сняла трусики, на которых расплылось бурое пятно. Долго отмывала его под краном. Затем спокойно вошла в палату.

– Тамарочка, ты где была, в туалете? – спросила Лиля Новожилова, доверчиво глядя своими светлыми, абсолютно безумными глазами. – А ты не видела там моего папу?

– Видела, Лиля. Привет он тебе передал.

* * *

В дверь деликатно постучали. Сергей быстро смахнул в ящик стола фотографии и сделал умное лицо.

– Войдите.

Открыв дверь, женщина неуверенно сказала с порога:

– Я хотела бы видеть частного детектива.

– Вам повезло. Слушаю вас внимательно.

– Понимаете, мне нужен не столько детектив, сколько умный и добрый человек.

– Не знаю, может, вам и повезло.

* * *

Дина тяжело вздохнула и напечатала название рубрики: «Дорогая Нина». Она писала ответы на письма для дешевой желтоватой газеты.

Часто сочиняла и сами письма. Дело муторное, но только оно давало возможность ни с кем не контактировать в редакции. Оставляла секретарю готовые тексты на три полосы, брала новые письма, получала в бухгалтерии сумму прописью и отправлялась в магазин за печенкой для Топика. Килограмма на 3–4 денег хватало. Раз в неделю.

Итак, что же вы накропали, нацарапали своей «дорогой Нине»? Она прочитала с пяток писем. Ребята сегодня не в форме. Можно ли давить прыщи? Почему мужчины не такие романтичные, как женщины? Хорошо ли это, получать большую зарплату? Дураков всегда оказывается больше, чем хотелось бы. Нет, нельзя идти на поводу. За ответы на такие вопросы фиг нам дадут, а не деньги на печенку. И она решительно напечатала первую пришедшую в голову фразу: «Я два года скрываю свою страсть». Так, подумаем, к кому же автор письма может скрывать свою страсть? К мужу сестры? К сестре жены, к теще, свекрови, тестю, свекру? К бокру, дядьке Черномору, старухе Шапокляк?

«Мастерство берет свое», – удовлетворенно подумала Дина через час, сунув в папку шесть машинописных страниц.

Перед тем как уснуть под чудесное сопение собаки, Дина в деталях представила себе белую виллу, прогретые солнцем ступени, спускающиеся прямо в море, горячий золотистый песок. И во сне она легко плыла в прозрачной воде, а кто-то махал ей рукой с террасы.

ГЛАВА 2

Блондин посмотрел на часы. Без пяти двенадцать. Он в графике. Поднял тело с пола и положил на диван лицом вниз. Случайный человек и не поймет, что Ирина мертва. Затем взял свой стакан и сунул в карман куртки. У двери прислушался: нет ли кого на площадке. Бесшумно вышел, спустился по ступеням и исчез в темноте.

* * *

…Александра арестовали дома часов в девять вечера, когда он собирался с беременной женой на прогулку. Он не сопротивлялся. Наоборот, хотел побыстрее попасть в милицию – разобраться, в чем недоразумение. Его заперли в пустой комнате на несколько часов. В двенадцать вошел участковый и предложил стакан с небольшим количеством водки.

– Я не хочу, – удивился он.

– Пей. Мы там с ребятами… Тебе еще долго ждать. – Саша выпил. Через пятнадцать минут участковый явился с человеком в штатском, который представился следователем.

– Объясните, пожалуйста, в чем дело, – начал Александр.

– Обязательно, – прервал следователь. – Мы только кое-что уточним. Вам придется снять ботинки. Не беспокойтесь. Формальность. Вернем через полчаса.

Ботинки действительно швырнули через час. За ними ввалился уже совсем пьяный участковый.

– Влип ты, майор. Обвиняешься в убийстве. Любовницу свою замочил.

* * *

Галя вела Наташу на кастинг в модельное агентство «Суперстар». Та не выспалась и плелась, как бурлак по Волге. Но выглядела здорово. Галя вечером раз пять вымыла с шампунем ее роскошные, длинные волосы, зверски терла мочалкой нежную кожу на лице и шее. Затем намазала дорогим кремом. Мокрые волосы заплела в косички, чтобы с утра легли волнами. Утром Наташа, как миленькая, десять минут чистила зубы, умывалась горячей и холодной водой. Когда у нее освободился рот, изрекла: «Это становится у тебя манией». А Маша, соседка по коммуналке, злорадно проворчала: «Все равно на рогах приползет». Они дружно ее проигнорировали и приступили к самому главному. К облачению в новое платье. Его привезла знакомая из Турции для себя, но ее убивал слишком яркий голубой цвет, а Наташку он, мягко говоря, не убил. Наряд как будто придуман именно для нее. Рукав фонарик, круглый кружевной воротничок такого же цвета, как платье, и что-то типа кружевного передничка вшито в юбку. А сзади – спина, открытая до поясницы. Чистая Лолита. И выглядит в свои семнадцать от силы на пятнадцать. Немного туши на пушистые ресницы, капелька серо-голубых теней и розовая перламутровая помада. Кукла Барби, скажи мне «мама». Нет, лучше не открывай рот, потому что голос у куклы, как у немолодой торговки семечками, – грубый и хриплый, а интонации хамские. Жестокая это штука – гены. Биологическая мамашка растаяла как дым, когда девочке года не было, а фамильными особенностями наградила.

От метро «Парк культуры» до агентства нужно было идти минут пятнадцать. Но уже через несколько метров они увидели длиннющую пеструю очередь. Уходящие вверх ноги в таком количестве были похожи на что угодно, только не на части тела.

Наташка оторопела. Вцепилась в Галину руку и беспомощно на нее посмотрела.

– Ёб… – сказала она, – тут же блядей хуева туча.

* * *

Лариса Кольцова лежала с закрытыми глазами, прислушивалась, как собирается на работу муж, и каждый звук вызывал в ней волну раздражения. В последнее время это стало ее доминирующей реакцией на все, что происходило вокруг. Кажется, совсем недавно они с Сергеем радовались как дураки, купив эту новую двухкомнатную квартиру. Ну с ним все ясно. А она… Неужели она не видела тогда, что это – жалкая конура для нищих и неудачников? Лучше на вокзале пересидеть, пока появятся эти чертовы деньги. А с какой радости они вообще появятся? Он ушел из прокуратуры. Хорошо. Там мало платили. Но он отдавал эти копейки ей, а не оставлял их на развитие следственных органов. Сейчас у него не зарплата, а гонорары, которые нужно пускать на развитие дела. На занюханное агентство, весь штат которого – один получивший пинок под зад прокурор. Лариса могла бы ему сказать, что деньги платят не за работу, а человеку. Люди не ошибаются. Они знают, кому заплатить, а кто перебьется. Она могла бы ему объяснить это, но не стоит усилий. Потому что он с каждым днем становится все более упертым ослом.

Ларису раздражала работа. Потому что из ведущей самостоятельной программы ее из зависти перевели в программу большой шишки на ровном месте Его Величества Стражникова. Он в часовом эфире дает ей пять минут – новости прочитать. Она, кажется, стала ненавидеть приятельниц. За наряды, украшения, отпуск на Канарах. Самое ужасное заключается в том, что ее постоянно плохое настроение все замечают. На днях редактор Светка Орлова к чему-то сказала, что ее муж – самый модный в Москве психоаналитик. Звезды к нему в очередь записываются. Психоаналитик! Фельдшер из «дурки», который открыл частную практику с большим успехом, чем муж Ларисы. Собственно, можно попробовать.

Лариса поняла, что давно уже находится в квартире одна. Скотина. Не мог попрощаться, сказать, когда придет. Ты меня целовал, уходя на работу. Да пошел…

Ей ужасно не понравилось отражение в зеркале. Мешки, подбородок и щеки дряблые. Пластического хирурга мы себе не позволим, а в косметический салон не съездить просто нельзя. Но только не туда, где все свои. Может, на Ленинградский проспект? Там такой маленький уютный закуток. И массажист. Интересный там массажист. Коренастый, очень смуглый, с ежиком жестких волос и светло-зелеными глазами. Вызывающе яркий парень.

* * *

Сергей задумчиво курил за своим столом. Через полчаса придет вчерашняя посетительница. Он должен ей сказать, берется ли за это дело. За это тяжелое даже для целого следственного отдела расследование с оплатой в кредит. С успеха. Уходя на вольные хлеба, он советовался с опытными людьми. «Прежде всего возьми себе за правило, – сказал один бывший важняк, – никакой благотворительности. Никаких услуг знакомым и доверия хорошим людям, попавшим в беду. У нас все в беде. И прежде всего ты сам, пока у тебя нет приличного счета в банке». Сергей понимал, что это правда. Но к нему обратились не за одолжением. Просто в порядке исключения – деньги после победы. Разве ему победа нужна меньше, чем деньги? Это ж такая история, такая схватка. С одной стороны, одинокая, замученная баба, с другой – вся сволочная, продажная система.

* * *

Тамару разбудил зычный вопль: «Подъем!» Зачем так орать в начале седьмого у палат, где все просыпаются от стука форточки? Сегодня, кажется, что-то случилось. К ним приближается топот и гогот. Точно: врываются в палату скульптурной группой из четырех бабищ – две медсестры, санитарка и сестра-хозяйка. Радостные, как будто им медали выдали.

– Просыпайся, Тамара, – заливается румяная Валя. – У вас тут опять бесплатный концерт! Новожилова три куска хлеба в м-ду засунула. Боится теперь, что они в желудок пройдут, и завтрак не влезет.

– Новожилова! – захлопотали они у кровати Лили, – готовься. Будем операцию проводить.

Молодец Лиля. Находит достойные дела для достойной команды. Тамара собрала в пакет свои «банные» принадлежности и отправилась в туалет. Там она захватила один из двух умывальников, включила сильную струю холодной воды и тщательно вымылась – сначала до пояса, затем до колен, потом по очереди задрала ноги в раковину. Человек пять, стоя у стены с полотенцами, внимательно наблюдали за процедурой.

– Тамарка, – добродушно сказала толстая Рая, – а чего ты жопой в раковину не сядешь?

Ответа не требовалось. Рая, в восторге от своего остроумия, заколыхалась всем мягким телом.

Из туалета Тамара перешла в коридор, на пятачок у телевизора.

Усложненная гимнастика по полной программе. Это зрелище собирало больше зрителей. Тамара, мастер спорта по спортивной гимнастике, не разрешала своим мышцам слабеть и атрофироваться в обстановке душной апатии, коллективной депрессии, под воздействием угнетающих мозг и чувства препаратов. Ее тело – зрелой, сильной, тренированной женщины – за четыре года нисколько не изменилось. Завтрак прошел, как обычно. Тамара отдала свой кусочек сливочного масла толстой Зине, к которой каждый день приходила мама с пирожками, а та опустила в карман халата очередное письмо, которое мать Зины отправит очередному адресату. Так Тамара отправляла «на волю» свои заявления все четыре года.

После завтрака Тамара ходила спортивным шагом по узкому коридору, стараясь отвлекаться от боли. И вдруг услышала громкий крик медсестры: «Синельникова! К тебе пришли». У Тамары замерло сердце. Она, как в тумане, смотрела на лицо незнакомой женщины и, как сквозь вату, услышала:

– Меня зовут Валентина Петровна. Я из Комиссии по гражданским правам. Вашим письмом мы занимаемся довольно давно. Извините, что я смогла встретиться с вами только сегодня. Мы знаем, вам нужна операция. На днях вас переведут в клинику по нашему заявлению. Остальные обстоятельства вашего дела рассматриваются. Мы даже обратились к частному детективу.

Слез давно не было. Тамара лишь почувствовала, как спрятанный в ней огонь обжигает глаза.

* * *

Ричард Штайн, один из самых богатых и могущественных людей на земле, вышел из бассейна на вилле в Сан-Тропе и, не вытираясь, опустился в шезлонг. Он отдыхал, стараясь ни о чем не думать.

Но мозг привычно сопротивлялся состоянию покоя. Еще утром Ричард побывал в офисе своей фирмы в Париже: собрал менеджеров, разработчиков новых проектов, ответственных за рекламную поддержку. Он сообщил им об открытии сети новых ювелирных салонов экстра-класса.

– Это будут магазины не для элиты. Это магазины для людей, которые с высоты своего положения замечают элиту не больше, чем песок на пляже. Для людей, чья прислуга носит украшения от Картье. И вот вам символ, эмблема, талисман и название наших магазинов.

Ричард вынул из ящика стола золотистую парчовую коробочку и открыл ее. На белой бархатной подушечке таинственно и празднично мерцал крупный черный бриллиант. Этот камень он привез с собой. Он не был самым большим из тщательно подобранной для него коллекции черных бриллиантов. Но он выделялся, бросался в глаза. Необыкновенный, живой луч в этом камне завораживал и пленял. За все полвека своей жизни Ричард еще никогда не влюблялся так страстно и восхищенно в какой-то камень, вещь. Да что там вещь, он и в людей так сроду не влюблялся. Ричард накинул белый шелковый халат, подошел к белой, прогретой солнцем вилле, хотел подняться на террасу, но передумал. Спустился по горячим мраморным ступеням прямо к морю, волна поцеловала ступни. Он прошел немного по прозрачной воде и вдруг резко оглянулся. Ему показалось, что кто-то зовет его с террасы. Ему только показалось.

ГЛАВА 3

Блондин вошел в свою квартиру в двадцать минут первого. Соседка Маша еще возилась на кухне. Черт, дура беспокойная.

– Привет, Мурка! Че не спишь? Опять мужик шляется? А я с ребятами засиделся, чуть на метро не опоздал. И, представляешь, уже у дома вспомнил, что сумку с продуктами забыл у друга. Так что он может позвонить. Ты позови, если спать не ляжешь.

Он вошел в свою комнату, лег, не раздеваясь, на диван и закрыл глаза. К телефону его позвали через пятнадцать минут.

– Все путем. Адрес помнишь? Через полчаса будь там. Посмотри, чтоб сигнализация сработала.

– Ясно. – Перед тем как положить трубку, Блондин громко произнес в сторону двери соседки: – Толян, ты че, серьезно? Прямо в шесть утра? Так я сейчас и заскочу. Все ж таки жратва на неделю.

В час он стоял у дома в тупике и смотрел на темные окна квартиры на первом этаже. Здесь. Вошел в подъезд, потрогал легонько дверь одной из квартир и поддал бедром. Замок выскочил, как арбузная семечка. Блондин оглянулся, вошел, вытащил из старого шкафа какую-то одежду, бросил на пол. Посмотрел в тумбочке. Под скатертью лежало несколько купюр. Рублей триста. Сунул в карман.

Мебель вся, что ли? Ох, телевизор. Придется в эту самую скатерть и завернуть. Что там на кухне? Где лохи прячут свои великие ценности? B кастрюлях. Таковых нет. Но есть холодильник и в нем почти полная бутылка водки. О! Сверток в морозилке. В тряпочке дешевая ерунда то ли из золота, то ли просто желтая. Кажется, полный набор. Только что-то никакая сигнализация не мигает. Блондин вернулся в прихожую и громко хлопнул входной дверью. Сработало. Расслабимся же перед дорогой… Через пять минут к дому подъехала патрульная машина. Четыре милиционера с автоматами ворвались в квартиру на первом этаже. Они обнаружили две набитые вещами сумки, телевизор, завернутый в скатерть, и грабителя со стаканом в руке.

– Взяли с поличным, – отрапортовал сержант по рации. – Руки вверх! Лицом к стене! Раздвинуть ноги! Вы задерживаетесь по обвинению в грабеже неприкосновенного жилища.

Был третий час ночи, когда Блондина после составления протокола повели в камеру. Вдруг открылась дверь одного из кабинетов. Два нетрезвых мента вытолкнули в коридор широкоплечего парня с разбитым в кровь лицом.

– Давай, майор. Ты у нас еще права покачать успеешь.

Блондин встретился взглядом с Александром. В одних глазах был холод и высокомерие убийцы, в других – потрясение и мука человека, чья жизнь загублена.

– Бедняга, – пробормотал сквозь зубы Блондин, никогда и никого не жалевший.

* * *

Галя второе утро подряд тащила Наташку в модельное агентство. Вчера до нее очередь не дошла.

– Ты найдешь свою очередь?

– Господи! Че искать-то. Там такая кочерга стояла, я ночью вздрагивала. Да вот она. Бусы повесила на свои кости. Мам, мне еще долго. Мороженое, мам. «Семейное», за двадцать рублей. Клубнично-шоколадное.

– Да ты что, – возмутилась Галя. – На кого ты потом будешь похожа! У тебя же платье. И помада.

– Не купишь, я этой дылде все платье порву, такого хренового цвета.

Через несколько минут Галя принесла полкилограмма мороженого в фольге.

– Доченька, я пошла. Умоляю, веди себя, как… ну ты понимаешь. Да, чуть не забыла. Если ты пролетишь тут, может, сходишь по объявлению. Видишь, салону красоты требуется хозяйка помещения, правда, в скобках сказано «уборка». Ну и что, для начала. А место хорошее. Ленинградский проспект. И потом, все-таки салон красоты. Всегда будешь хорошо выглядеть…

– И долго ты мне такое хорошее место искала? – Наташа равнодушно сунула бумажку в карман. – Слушай, а ты вообще не можешь еще о ком-нибудь позаботиться? Меня ты достала. Ну хотя бы тем козлом занималась, с которым у тебя свидание.

– С чего ты взяла, что он козел? Даже я его еще не видела.

– Голос, как у козла. Не доведут тебя до добра эти объявления.

И Наташка помахала Гале, довольная тем, что последнее слово осталось за ней.

* * *

Сергей открыл сейф и обозрел наличность. Три бумажки по сто долларов и две по пятьдесят. А расходы предстоят большие. Нужно собрать такой материал, чтобы суду стало ясно. Это не просто преступление против личности и человеческой жизни, которое было совершено четыре года назад. Это преступление, которое продолжается уже четыре года. Которое будет продолжаться до смерти жертвы, если не наказать виновников. Если не вернуть ей все то, что должно ей принадлежать. Включая компенсацию за подорванное здоровье. Нужно убедить суд, что речь идет об особой жестокости и цинизме. Ибо жертва – мать, а преступница – дочь. А если оставить для суда красивые слова и пафос, ему, Сергею, прежде всего нужны бабки для взяток чиновникам за каждую бумажку и оплату свидетельских показаний. Правдивых показаний!

Пока им не заплатили за ложные. Как назло, ни одного срочного заказа. Нет гонораров на подходе и нет снимков, которые можно было бы хорошо продать. А нужен-то всего один снимок, но такой, как «Девушка у реки». То, что он за него получил, стало самой крупной суммой в его жизни. Но дело было не только в его мастерстве. И Сергей набрал номер телефона.

– Але, – заговорил он дурашливым голосом. – Это питомник одной собаки? Вас беспокоит общество укушенных вкладчиков.

– Вы ошиблись, – ответил ему мягкий женский голос. – Это ветеринарная помощь взбесившимся частным детективам. Чего тебе, Сережа?

– Мне встретиться. И не рассказывай мне про режим своего Бобика, Дин. Я к вам пристроюсь. Хвост буду нести.

– Давай завтра. Подъезжай в десять в наш сквер. Узнаешь нас по рыжему окрасу.

– Спасибо тебе, девушка у реки.

Дина положила трубку и встретила обеспокоенный взгляд Топаза.

– Ничего страшного, моя детка-конфетка. Я с Топиком. Мы дома. К нам никто не придет. Мы только посмотрим, сколько у нас денег.

Дина выдвинула ящик столика под зеркалом. Пятьдесят долларов и двести рублей. Это критическая сумма. Это значит, нужно искать работу. «Дорогая Нина» их не прокормит. За квартиру, свет, телефон уже висят долги. Противно, конечно. Но все-таки хорошо, что нет постоянной службы, постоянных коллег и дела, которое делаешь не за деньги, а потому, что это твое дело.

На нем крест. На жизни, длиной двадцать шесть лет, – крест.

Дина не хотела жить после того, что случилось два года назад.

Стало быть, сейчас она – не совсем она. Или совсем не она. Та, блестящая, известная, не догадывалась, что можно зарабатывать деньги, вынося горшки за больными. Что можно напрочь потерять интерес к людям и сознательно искать тряпки по принципу: чем хуже, тем лучше. Дело в том, что люди не утратили интереса к Дине. Они мучили ее своим вниманием. Она хотела стать невидимкой. Но не заметить Дину могли только в обществе слепых. Потому что она была редкой красавицей.

* * *

Галя шла по Тверской с мужчиной неопределенного возраста и невнятной внешности. «Конечно, секс-символы не дают брачные объявления в газеты, – думала она, искоса, поглядывая на него. – Но как в случае чего описать его особые приметы? Чушь какая в голову лезет. В случае чего?»

– Дмитрий, а как вы отдыхаете? – вежливо спросила она.

– Иногда активно, иногда – с книгой на диване, – старательно ответил кавалер.

«Ну и какой же у него голос? – размышляла Галя. – Как у козла или наоборот? Что значит – наоборот? Какая же Наташка грубая».

Однако пора бы уже узнать, какие у него планы. К себе пригласит или рассчитывает к ней прийти?

– А с кем вы живете, Дима? Один или с родителями?

– С женой, – ответил этот козел. – Но у нас нет сексуального контакта.

* * *

Сергей шел с фотоаппаратом по Зубовскому бульвару. Какая-то странная, однополая толпа. Да это же агентство «Суперстар» проводит набор. Можно посмотреть.

Он медленно шел вдоль очереди, бесцеремонно разглядывая девушек. Они нисколько не возмущались, многие даже начинали позировать. У них теперь забота такая – ловить шанс. Стоп! Прямо на тротуаре, подложив под себя кусок картона, сидела девочка и ела мороженое, кусая от большого полукилограммового бруска.

Оно капало на голубое нарядное платье, которое и без того терпело испытание дорожной пылью. Сергей затормозил.

– Слушай, встань-ка, пожалуйста.

Девушка посмотрела на него с любопытством и поднялась, облизывая пальцы.

– Хочешь совет? – доверительно склонился к ее уху Сергей. – Не теряй здесь время. Здесь набирают моделей. Знаешь, что это? Вешалки для платьев. Чтобы платье было видно издалека. А ты в этой очереди самая маленькая. И самая хорошенькая. Что тоже не требуется. Зрители будут смотреть на твое лицо, а не на костюм. Пошли со мной?

– А ты че, баб тут снимаешь?

– Нет. То есть да, снимаю. Делаю фотографии для журналов. Я – фотохудожник.

* * *

Андрей Владимирович Николаев, главврач частной хирургической клиники, читал историю болезни новой больной. Чудовищная, нереальная история. Тамара Ивановна Синельникова, 58 лет, четыре года назад была отправлена на принудительное излечение в психиатрическую больницу № 51 по заявлению дочери. Предварительный диагноз установлен частнопрактикующим психиатром Орловым. За четыре года диагноз «шизофрения» ни одним из врачей в стационаре не подтверждался. Лечения практически не было. Полтаблетки галоперидола и радедорм на ночь. Четыре года! Жалобы на боли внизу живота записаны впервые год назад. Осмотр гинеколога. Так… Воспаление придатков, опущение матки… Назначение на биопсию – два месяца назад. Приглашен специалист – онколог. Диагноз подтвердился. Как развивалась с тех пор опухоль, не указано. Лечение: полтаблетки галоперидола и анальгин при болях! Поступила для операции по просьбе Комиссии по гражданским правам. Может ли такое быть в нормальной стране? Чтобы правозащитники занимались операциями онкологичеких больных? Заключение невропатолога клиники при поступлении Синельниковой: «Уравновешена. Психических отклонений не замечено. Интеллект выше среднего». Ну еще бы. Доктор философских наук. Вашу мать. Профессор Николаев знал, как оперировать рак. Но он не знал, что делать с активными подонками. Их скальпелем не вырежешь. Быстро размножаются в своей грязи.

ГЛАВА 4

Сергей устанавливал свет в мастерской, а Наташка ела шпроты. Третью банку. Они с Олегом здесь не питались, но НЗ держали. Хлеб, консервы, несколько бутылок пива. Две девушка уже опустошила.

– Ты скоро закончишь?

– А ты что, дохлых шпрот пожалел?

– Нет. Времени. Я тебя не на прокорм взял.

Наташка вытерла рот салфеткой, которую он ей сунул, с любопытством посмотрела вокруг.

– Ну и как ты меня снимать будешь?

– Если б я знал. Слушай, сходи в ванную, умойся с мылом. Там немного косметики. Нос припудри, ресницы заново подкрась. Нет, только умойся. Я сам тебя подкрашу.

Минут через десять она уже имела товарный вид. Даже очень. Как девушка, которая может рекламировать колготки, жвачку, прокладки и даже косметику. Но ему нужно было абсолютно не это. Сергей велел Наташе сесть на диван и посмотрел на нее с разных сторон.

– Улыбнись. Как следует улыбнись. Спасибо. Теперь подумай о чем-нибудь.

– О чем это я думать буду?

– Все равно. Вспомни школу, соседей, кошку, вчерашний обед…

Она как-то посмурнела и без выражения уставилась в пол.

– Так, спасибо, больше думать не надо. Слушай, а ты можешь посмотреть на меня сексуально, призывно, как будто…

– Как будто трахнуться до смерти хочу? Сейчас.

Наташка на мгновение отвернулась, прикрыла лицо руками, а затем резко отняла ладони и приняла соблазнительную позу. Сергея качнуло. Вместо прелестного личика он увидел похабную физиономию c блудливым взглядом и придурковатой ухмылкой.

– Да, – печально сказал он. – Ты это выражение запомни и, когда увидишь его в зеркале, коли себя булавкой.

Это, конечно, полный облом. Ничего не выйдет.

– Разденься, пожалуйста, – в отчаянии попросил он.

– А больше ничего не хочешь? – зашипела оскорбленная его предыдущими словами Наташка. – За раздевание, между прочим, деньги платят.

– С тобой, конечно, так и было.

Сергей достал из кармана сто рублей и положил перед надутой девушкой. Ее взгляд тут же посветлел. Она без ломания и стеснения стянула платье и осталась в голубых трусиках. Плотненькая, довольно широкоплечая, с маленькими грудками. Все вполне, но не в этом дело. Сергей вышел в коридор, покурил. Затем решительно расстегнул и вытащил из джинсов широкий солдатский ремень. Сделал свирепое лицо и ворвался в комнату.

– Ой, – тоненько взвизгнула Наташка и, схватив лежащее рядом платье, судорожно прижала к груди. Она подняла на него ставшие огромными глаза, нежный рот беспомощно приоткрылся. Она застыла, боясь шелохнуться. Чудесный выросший ребенок, увидевший жестокость мира. Он успел сделать пять кадров, прежде чем она пришла в себя, успокоилась и спросила:

– Ты что, совсем охуел?

Разрядка наступила. Она перестала позировать. Убедившись, что ей ничего не угрожает, она ходила в трусах по комнате, лежала на диване, разглядывая фотографии на стенах, пила пиво из бутылки, одевалась, опять раздевалась и даже мылась под душем. Все это время Сергей снимал. Уже стемнело, когда он подумал, что, возможно, сделал неплохую работу. Тут он заметил, что она не собирается уходить.

– Нам пора, – сказал он ей почти нежно. – Я здесь не живу. Он протянул ей пятьсот рублей. – Мало, но это только аванс. Если снимки пойдут, я обязательно заплачу тебе с гонорара. Оставь телефон. Может, еще поработаем.

Наташа явно не думала, что это мало. Она зажала деньги в ладони и мысленно улетела далеко из мастерской. Туда, где мается от безденежья веселая компания непутевых друзей.

* * *

Блондин вышел из метро «Планерная» и посмотрел по сторонам. Из-за внезапного задания Князя он не успел почувствовать себя на свободе. Сейчас осмотрится, отдохнет. За два года здесь почти ничего не изменилось. Вот эта улица, вот этот дом. Он отсидел свой срок за ограбление квартиры. Князь свое обещание выполнил. Передачи были богатые и приходили регулярно. Камера отдельная, кумовья услужливые, будем надеяться, что и с бабками не кинут. Как получит, так махнет на юг. Он открыл ключом дверь своей коммуналки и почувствовал прилив умиления. Дома. Из комнаты выползла Машка.

– Валентин, ты, что ли?

– А кто же, по-твоему. Слушай, все времени не было спросить, как тут все без меня? Все на месте?

– Да так. Не очень. Лидия Павловна-то померла. Теперь в ее комнате учительница живет. Английского. С дочкой. Приемной. Баба чудная, мужиков водит по объявлению. А дочка – курва.

Блондин рассмеялся.

– Ничего, Мурка, мы с тобой их воспитаем. Слушай, пожрать не дашь? Щами твоими пахнет.

Он ел на кухне щи, когда входная дверь открылась и вошли двое: женщина лет сорока в черном брючном костюме и какой-то хмырь болотный.

– Ну вот, – сказала Маша, толкнув под столом Блондина. – Это и есть Галя, наша новая жиличка. А это, Галь, сосед вернулся. С курорта. Валентин его зовут.

– Очень приятно, – сказала Галя. – А это Дмитрий, мой друг.

Пара прошла в комнату. «Тьфу», – сплюнула Маша им вслед.

* * *

Виктория Синельникова, в замужестве Князева, сидела в просторной гостиной своего дома в Стокгольме и тупо смотрела в стену. Полчаса назад ей позвонила подруга из Москвы и сообщила новость, от которой Вика впала в оцепенение.

– Слушай, я про вас с матерью прочитала в одной газете.

– То есть как? Что? Почему?

– Ты только не сходи с ума заранее. Там фамилии не было. Просто какая-то тетка из какой-то Комиссии по правам человека дает интервью. Ну примеры деятельности приводит. Без фамилий. Ну и говорит: мы, мол, занимаемся делом одной гражданки, которую дочь четыре года назад запихнула в психушку, чтоб отобрать квартиру.

– Еще что?

– Больше ничего.

– Но если там нет фамилий, почему ты решила, что это про нас? У одной меня, что ли, мать в психушке?

– У одной тебя квартира, в которой когда-то жила Марина Цветаева.

– Так было сказано?

– Так было написано, – не без удовольствия ответила Света.

Вечером муж должен принести билеты в Москву. Агент по недвижимости сообщил ему, что есть покупатель, дающий за квартиру их цену, и все готово для заключения сделки. Вика уже больше года ничего не слышала о матери. Да, собственно, и не от кого было слышать. Всем знакомым семьи она давно сказала, что мать умерла в больнице. Кроме Светки, конечно. Если она действительно злорадствует, то очень напрасно. Справку-то с диагнозом выдавал ее муж. Придурок Орлов. Не глядя. Теперь, если начнут выяснять, может обнаружиться главное: что врач дал заключение об опасности для общества человека, которого в глаза не видел. Фотографию ему, что ли, надо было дать. Орлов расколется! Он, конечно, скажет, сколько и кто ему заплатил. Кому еще платили. Она, Виктория, предупреждала. Чувствовала. Она же знает свою мамашу. Партизанка. Птица феникс. Только в одной ситуации та могла бы смириться: если бы над ней поставили надгробную плиту. Вика задохнулась от злобы. Не только на мать. Он ее обманул. Муж Славик, великий организатор, комбинатор, кровожадный ублюдок и жестокий сукин сын. Он говорил, что у матери такое лечение, что она бы уже через месяц там мычала и слюни пускала. Что не надо никаких летальных исходов. Так безопаснее. Черные подозрения ослепили Викторию. Почему он пожалел Тамару? Он же убийца. Потому что всегда хотел ее. И если б она ему не отказала, ее, Викторию, он бы не пожалел.

* * *

Главный редактор толстого журнала «Элита» Виктор Петрович Голдовский задумчиво рассматривал снимки, предложенные в номер на обложку и разворот. Актрисы, актеры, звезды эстрады, модели и модельеры. Хороший профессиональный уровень и полное отсутствие поиска, фантазии. Новое слово у авторов – давать кумиров без штанов. Он, конечно, не против, но и ничего хорошего в этом не видит. Такое впечатление, что кто-то просто вырезал снимки, опубликованные в других изданиях, и набросал ему на стол. Такое вроде бы и не отвергают, но и принимать у него нет сил. Ну хорошо. Есть у них категория персонажей, которые платят и за материал о себе, и за свои изображения на развороте. Без них они давно бы уже закрылись. Но именно поэтому на оставшуюся площадь Виктору Петровичу так хочется поставить что-то необычное, по-настоящему художественное. Такое иногда бывает у Сережи Кольцова.

Он набрал номер: «Сережа, здравствуй. Голдовский беспокоит. У тебя нет ничего такого, необычного для нас? Просто девочка? С улицы? Ну все зависит… Ты понимаешь. Делай. Неси. Я жду».

* * *

Возбужденная и нетрезвая Наташка открыла дверь квартиры. Ей не терпелось рассказать Гале, что случилось. Она потому ушла пораньше от Надьки, где все были, чтоб Галя еще не легла спать, чтоб ахнула от удивления. Ее, Наташку, фотографировали для журнала, дали денег и обещали еще.

Она вошла в комнату, хотела что-то сказать, но вовремя осеклась, удивленно глядя на Галину кровать. Там торчал и потихоньку дергался чей-то голый зад. Странный, с кустиками волос. «Это не мама», – сообразила Наташка. И поняла, что Галя под этим задом как раз и находится. На лице девочки появилась идиотская улыбка. Она тихо вышла из комнаты, взяла в кухне кипевший на плите чайник, вернулась, подошла к кровати и вылила на незнакомый зад весь кипяток. От страшного вопля зазвенела посуда в серванте. В комнату влетела Маша, а за ней следом какой-то парень с белыми волосами. Наташа спокойно наблюдала, как корчился на полу свалившийся с кровати мужик. Как хватает ртом воздух Галя, как пытается завернуться в простыню. Мужик стал скулить и просить: «Вызовите «Скорую». Я умираю». Никто не мог прийти в себя и сдвинуться с места. Тогда он подполз к Наташке и простонал: «Девочка, умоляю, вызови врача».

– А ты не перебьешься? – спокойно произнесла та и вышла из комнаты. За ее спиной раздался шум, закричала Галя: «Сука! Я убью тебя!» Машка побежала к телефону. Наташка открыла входную дверь и оглянулась. Незнакомый блондинистый парень смотрел на нее с веселым интересом. Она громко хлопнула дверью и кубарем скатилась по ступенькам.

* * *

Cергей издалека увидел Дину с собакой и помахал им рукой. Они давно не виделись. И не потому, что он не хотел.

– Ну как ты? Ты хорошо выглядишь, – сказал он, и это не было правдой. Она была ослепительно хороша. И он почувствовал знакомую, восхищенную печаль. Странное чувство, которое появлялось у него, когда он видел Дину. Нужно срочно говорить о работе.

– Слушай, только ты можешь меня выручить. Понимаешь, сложное дело с оплатой с победы. Дело чести, по правде говоря. Нужны расходы, а я не готов. Все может решить одна хорошая работа. Как…

– Я так и подумала, когда ты позвонил. Как «Девушка у реки». Сережа, я же все объяснила. Я не могу позировать, видеть себя и в таком контексте даже тебя.

– Раньше ты понимала, что такое работа.

– А сейчас я хочу, чтобы кто-то понимал меня. И потом, что ты придумываешь насчет отсутствия вариантов. Любую идею можно осуществить с помощью режиссерской постановки, освещения, косметики, костюма. Возьми актрису, профессиональную модель. Я это знаю. Все-таки ВГИК кончала.

– Когда человек говорит: я знаю, как это делается, значит, он – зритель и дилетант.

– Да? А я вот что тебе скажу. Когда ты работал следователем, а снимал для души, как дилетант, у тебя получалось. А сейчас у тебя просто поток, халтура, как у всех, и ты цепляешься за соломинку.

– Слушай, ты просто озверела. К врачу обращаться не пробовала?

Дина приблизила к Сергею побледневшее лицо.

– Да. Я одичала. Потому что так захотела. В медицине это называется «феномен Маугли». Когда человек знает и любит свою болезнь. И еще это называется налаженной личной жизнью. И пошел, знаешь ли, в задницу. Я живу как хочу и зарабатываю на любимое существо как хочу.

– Как, если не секрет?

– Ухаживаю за больными людьми.

Сергей рывком поднял Дину со скамейки и крепко обнял.

– Диночка! Динка, льдинка, холодинка, ты же гений. Это же точно то, что нужно! Я ищу сиделку. Это, понимаешь, очень важный для меня человек. Женщина, 58 лет. Зовут Тамара. Завтра назначат день операции. После и понадобится сиделка. Я буду каждый день приезжать.

– Слушай, это, может, и то. Но ты какой-то странный. Ты чему радуешься?

– Только твоему гуманизму. Теперь по делу. Клиника недалеко, на Юго-Западе. В первый раз я тебя отвезу. Завтра привезу аванс. Пятьсот долларов хватит?

– И меньше хватило бы. Но откуда у тебя аванс?

– Эту женщину опекает Комитет по гражданским правам. Они меня и наняли. Я от тебя в фирму сиделок собирался рвануть. Ты только не передумай. Если хочешь, буду тебя несколько раз в день возить к собаке. Оставь Бобику мой телефон. Если что, пусть звонит в любое время суток.

– Он не Бобик, – строго сказала Дина. – Он Топаз. Запомни, раз собираешься с ним перезваниваться.

ГЛАВА 5

Они познакомились несколько лет назад в обстановке будничной, если не сказать казенной. Сергей сидел в своем кабинете в Генпрокуратуре и читал бесперспективное, в смысле восстановления справедливости, дело. Столько ведомств напортачило, решая вопрос о судьбе ребенка, которого воспитывала хорошая бабушка после того, как его бросила плохая мать. Но мать, нагулявшись, накуковав всласть, оставив в Доме ребенка еще одну малютку, подала иск в суд, чтобы отменили решение об опеке бабушки над внуком. Дураку понятно: хочет сама получать пособие на ребенка. Продолжая пить, гулять и кочевать по квартирам мужиков. У нее все получилось. Она пособие выцарапала, ребенок по-прежнему живет у бабушки. Вывод один: у этой дряни есть деньги на взятки. Распутывать все в обратном направлении – легче удавиться. Разные суды с разными составами, комиссии по опеке, по охране детства, по тому и сему. Разобраться в мотивах, причинах, юридической казуистике, социальной демагогии, доказывать, находить свидетелей – это огромное, кропотливое расследование. А случай – один из миллиона.

Запросили в прокуратуре дело, по которому вынесены все решения, после статьи в газете. Как водится, задача Сергея – дать успокоительный ответ редакции: все, мол, в рамках закона, но мы разберемся. Тут-то начальник отдела и попросил его пообщаться с автором статьи: «Тяжелый случай. Ответа она не хочет. Будет добиваться».

До конца рабочего дня оставалось два часа. Само по себе тяжелейшее время суток. Никак не для душеспасительных бесед с настырной, въедливой и желчной, судя по материалу, бабенкой. Он спустился в бюро пропусков со смертной тоской в душе и взоре.

И обалдел. Ему навстречу шла девушка– мечта. Каких не бывает в жизни. Таких представляют себе, читая о сказочных принцессах. И улыбнулась она так хорошо, приветливо, доброжелательно, представляясь: «Дина Петренко». Он сейчас ей быстренько все объяснит, они пошлют к чертям суды с опеками, бабушками, гадюками, и у него отлично закончится день. Он жестоко ошибся: все только началось. Но Сергей никогда не жалел об этом. Даже когда его попросили из прокуратуры. В общем, из-за нее. Из-за ее принципиальности и желания добиваться справедливости до победного конца. Не оставлять же ему одну девушку– мечту на минном поле. А прокуратура-то, как говорится, не больно-то хотелось. Удел многих. С того дня он посвятил себя судьбе бабушки с внуком. Сказал в отделе: «Не получилось отфутболить. Высокие связи», – и поднял глаза к потолку.

Они вдвоем таскались по разным кабинетам, рылись в кучах документов, замучивали людей вопросами. В его присутствии это были не просто интервью. На него смотрели с ужасом, как на расплату за грехи. Они, конечно, добились пересмотра, выиграли. «Ты довольна?» – спросил он, выходя из суда. «Нет, – мило ответила она. – Попугай, пожалуйста, эту сволочь – мамашку. Скажи: «Если с бабушкой что-то случится…», дальше по вкусу».

Так началось их странное сотрудничество, его великая зависимость. Сергей получал такое наслаждение, принимая участие во всех ее делах, иногда очень опасных. Такое наслаждение от того, что они близко стояли, сидели, ели, шептались, что большего, казалось, не хотел. Большее могло стать для него катастрофой. И не только потому, что он был нормально, вполне счастливо женат. Сергей не думал, что может значить для Дины много. Но однажды большое случилось. После очередной лихой победы в безнадежном деле их обоих охватило чувство такой безграничной свободы… С этим чувством невозможно было расстаться. И он рассказал о своих занятиях фотографией, предложил посмотреть работы в мастерской, которую тогда делил с другим приятелем. Они купили какой-то еды, вина, вошли и остро почувствовали, что впервые остались абсолютно одни. Сергей крепко прижал ее к себе, поцеловал требовательно, почти жестоко. Если бы Дина стала отталкивать его, он бы уже не смог с собой справиться. Но она этого не сделала. Она отдалась нежно, трепетно, без стонов, любовных слов, судорожных объятий. Просто раскрылась в страсти, как благоуханный цветок, и в минуты особого наслаждения прерывисто вздыхала, закусив губу. Ночь, к счастью, остановилась. Они начинали себя осознавать, говорили, ели, плескались под умывальником и вновь проваливались в любовь. Сергей был потрясен, как художник. Если отводил от нее взгляд, боясь надоесть, то продолжал смотреть на нее украдкой. У нее оказалось тело богини. Идеально пропорциональное, с высокой грудью, полными, тугими бедрами. А лицо… Это, конечно, подарок бога мужчинам. Прелестный овал, большие зеленоватые, удлиненные глаза, яркий, полный, удивительной формы рот, золотистые волосы. Она умылась, стерла краску с ресниц и стала еще ярче. Утром им до смерти захотелось искупаться: ванной в мастерской не было. Сергей нашел в тумбочке большое полотенце, и они поехали в Серебряный Бор. Дина вышла из воды, закуталась в полотенце и села сушить волосы, как Аленушка на берегу. Сергей ее сфотографировал. Это и был его самый знаменитый снимок – «Девушка у реки».

Больше между ними никогда ничего не было. Потом настала просто расплата за праздник.

* * *

Андрей Владимирович вошел в один из маленьких уютных холлов своей клиники и приветливо кивнул дежурной сестре.

– Добрый день, Танечка! Как новенькая, Синельникова?

– Хорошо, Андрей Владимирович. Отдыхает. Врачи по списку ее смотрят. Кушает хорошо.

Он открыл дверь пятой палаты. Это оказалась крошечная комнатка с деревянной кроватью и тумбочкой у окна. Тамара лежала на высоко взбитых подушках. Она не спала и не читала. Просто наслаждалась покоем, уединением, передышкой.

– Здравствуйте, Тамара Ивановна, я главврач, профессор Николаев. Андрей Владимирович.

Она заметила, что главврач – высокий, симпатичный и, как говорят женщины, интересный мужчина.

– Очень приятно. Я хотела вас поблагодарить. Здесь так хорошо. Такой внимательный персонал.

– Я рад. Специалисты познакомили меня с результатами осмотра и анализов. И пришли к выводу, что болезнь не так запущена, как мы боялись, как могло быть в подобных условиях. Вы хорошо держитесь. В болезни это очень важный фактор, как и в жизни вообще.

– Я спортсменка.

– В ближайшее время я сообщу вам день операции и познакомлю с хирургом, который будет оперировать.

– Андрей Владимирович, мне бы очень хотелось, чтобы не сразу: пару дней, если можно. Немножко настроиться…

– Разумеется. Не можно, а нужно. И не пару, а сколько потребуется. Ничего горящего. Кстати, мне звонили из Комиссии по гражданским правам: вам наняли сиделку. Приступит в день операции. И еще. Вы можете на нас рассчитывать. Мы пойдем навстречу вам и вашим друзьям. Цель мне ясна.

После ухода главврача Тамаре принесли обед: куриный бульон, почти домашнюю котлету, компот и яблоко. Она второй раз за день приняла душ в закутке своей палаты за занавеской. Одна! Полистала светский журнал, который принесла ей Таня. Особняки, безумные квартиры, приемы, наряды, семейные идиллии…. Прямо Лос-Анджелес, а не Москва.

Вечером ей принесли чай с лимоном и тосты с сыром. И то, и другое горячее! Неужели так бывает? Она не знала, что повариха Надя второй день готовила сначала для нее, а потом для других больных. Готовила и всхлипывала, бормоча: «Детей сейчас нет. Есть только сволочи».

Тамара открыла перед сном окно (без решеток), вдохнула вечерний воздух начинающегося лета и погасила свет. Ей дали импортное легкое снотворное из запасов главврача. Она сладко зевнула, потянулась, вспомнила, как заботливо сестричка Таня подоткнула ее одеяло, погладила руку тонкими розовыми юными пальцами… Вдруг страшный спазм стиснул грудь. Тамара натянула на голову одеяло, уткнулась лицом в подушку и глухо завыла. Как недобитый зверь. У дочери Вики такие же пальцы. На этом воспоминании, на других воспоминаниях она, кажется, поставила крест. Но сколько воды! Неужели у нее остались слезы? Так закончился первый день свободы Тамары Синельниковой.

* * *

Голдовский рассматривал снимки, принесенные Сергеем. Какие-то сразу отложил в сторону. Фотографии Наташки отобрал и стал внимательно разглядывать.

– Вот есть это у тебя. Как будто смотришь иллюстрации хороших картин. Рука мастера. А девчонка забавная.

– Не то слово, Виктор Петрович.

– Я беру несколько снимков. Два поставлю на внутреннюю сторону обложки – в начало и в конец. Почему название не придумал? «Девочка». А что? Это название.

Голдовский выбрал снимок, на котором Наташка испуганно прикрывается платьем, и еще один: у стола с пустыми бутылками, консервными банками она стоит, выйдя из душа, и вытирает полотенцем ногу, поставив ее на стул.

– Ну что ж. Оплата, как договаривались, сразу. – Редактор написал сумму на бумажке. – Иди в бухгалтерию.

Из бухгалтерии Сергей вышел богаче на две с половиной тысячи рублей. Хрен придумаешь, куда прежде сунуть такие деньжищи. Последние пятьсот долларов он утром отвез Дине. Но это вроде Комитет возместит. В какой-то степени. Теперь – другой долг чести. Честь – это богатство бедного человека. Сергей набрал по мобильнику номер Наташки. Ответил приятный женский голос, то есть не ее.

– Можно Наташу Боброву?

– А кто ее спрашивает? – спросил голос менее приветливо.

– Фотограф. У меня ее гонорар за снимки.

– И сколько? – спросил голос враждебно-насмешливо. – Можете мне сказать, я ее мама.

– Да не очень много.

– А ей нужно много, этой дряни! Потому что она обварила кипятком моего любовника. И он сейчас требует двадцать тысяч. В противном случае посадит ее к чертовой матери. И будет прав. Вот такой у нее может быть гонорар.

Трубку шваркнули. «Да, – изумленно подумал Сергей, – это не так уж трудно – узнать руку мастера».

* * *

Лариса Кольцова пила кофе в баре «Останкино». Ей очень хотелось, чтобы кто-то из приятельниц к ней подсел. Не то чтобы язык чесался откровенничать. Просто намекнуть, загадочно скрыть… Вот то, что требуется. Светка Орлова, сексуально-озабоченная, завистница и сплетница, машет ей рукой от стойки. Лариса радушно показала на стул рядом с собой. Светка плюхнулась, положив на стол штук пять пирожных.

– Нет, это невозможно. Я ему говорю… Слушай, что это с тобой? Что-то изменилось. Прическа, что ли. Может, ресницы чем-то хорошим накрасила… Честно говоря, вид у тебя такой, будто бы ты подтянула морду. Но я ж тебя видела на днях.

Сучка. Сама б себе что-то подтянула вместо того, чтобы пирожные корзинами жрать.

– Собственно, ничего такого, Светик. Ничего радикального. Сходила в салон красоты, маску, массаж сделала… Очень хороший массаж, даже спала как убитая. Знаешь, такой профессиональный парень.

– Парень?! Ну-ка с этого места поподробнее.

– Не знаю, что тебя интересует, но подробностей нет. Просто умелые, добрые руки и глаза… внимательные.

Лариса оставила Свету давиться пирожными, изнемогая от завистливых догадок. Ей надо было быстренько закончить дела и мчаться на Ленинградку, чтоб не прерывать курс массажа.

* * *

Сергей подъехал к дому на Цветном бульваре. Он должен был встретиться в офисе с Валентиной Петровной, представительницей Комиссии по правам человека и заказчицей по делу Синельниковой. Составить список необходимых документов, фактов, которые нужно доказать, свидетелей. У двери его комнаты стоял стройный мужчина в дорогом костюме и с тем приветливо-заинтересованным выражением лица, которое обычно выдает иностранцев в России.

– Вы есть Сергей Кольцов? – полуутвердительно спросил незнакомец с мягким, возможно, французским акцентом. – Я – Филипп Нуаре, помощник известного американского бизнесмена Ричарда Штайна. Несколько лет назад мы были спонсорами международной выставки фоторабот в Нью-Йорке. Вы стали победителем. Сейчас у нас в России программа, а для вас – деловое предложение. Разрешите войти?

* * *

Дина ходила по «Седьмому континенту». Работа может начаться в любой день. Нужно подготовиться. Прежде всего – забить морозилку мясом для Топика. Затем – несколько пар резиновых перчаток и моющие, дезинфицирующие средства. Ухаживая за больным, Дина обязательно каждый день мыла пол в палате, независимо от того, общая она или отдельная, и два раза в сутки драила туалет, тоже независимо ни от чего. Теперь – пару банок «Нескафе Голд», пачки три разного чая, песок, хрустящие хлебцы. Дина постояла в кондитерском отделе. Хотелось не сладкого. Хотелось подсластить разлуку с собакой. Какое-то время они будут видеться только урывками. Это больно. Дина подумала и взяла итальянский торт «Черный лес» за 600 рублей. Да, она кормит собаку тортом и ест его сама. Но очень редко. С радости или печали. Да, еще несколько плиток горького шоколада взять с собой в больницу. Помогает от усталости ей и подкрепляет больного. Больную. Хорошо бы оказалась милой женщиной.

Уже на улице она купила в палатке с одеждой свободное, немнущееся платье в мелкую сине-бежевую клетку, светлую косынку песочного цвета и мягкие темно-синие тапочки.

Дома Дина собрала небольшую дорожную сумку и позвонила Сергею.

– Я в боевой готовности. Жду сигнала. Ничего не изменилось?

– Нет. То есть да. В смысле, все нормально, по плану, – сбивчиво заговорил Сергей.

– Что это у тебя голос такой странный? – удивилась Дина.

– Ничего. Тебе показалось, я позвоню.

«Ему некогда, – объяснила Дина Топику. – У всех есть время только для того, чтобы нас разлучать. Но я с Топиком».

* * *

Массажист Игорь зажал Ларисе рот рукой, чтобы она не крикнула, кончая. От сильных ощущений у нее кружилась голова, она плохо соображала, где находится, почему не может вытащить одну руку. Рука застряла в подлокотнике косметического кресла. Господи, как же они умудрились с него не свалиться. Игорь быстро привел себя в порядок. Одним движением посадил Ларису, подняв спинку кресла, сунул ей в руку трусики и поправил юбку.

– Тебе было хорошо?

– Мне было невероятно. – Она прижалась к нему.

– Значит, делайте эти упражнения раз пять в день, – громко сказал Игорь, чтобы было слышно в соседнем кабинете. – Но, конечно, массажа это не заменит.

– Я приду в четверг, – прошептала Лариса, – тебе удобно?

– Мне очень удобно.

Она вышла, стараясь не шататься и не бежать. Он немного постоял у окна. Потом медленно вошел в подсобку, закрыв за собой дверь. Там, на деревянной скамейке, рядом с тряпкой и щеткой для пола посапывала Наташка. От нее сильно пахло спиртным. Он сел рядом. Девочка проснулась, вытаращила глаза, что-то вспоминая. Потом подозрительно уставилась на него:

– Ты че так долго? Я жрать хочу. А ты че такой довольный? Трахался, что ли?

– Закрой глаза.

– Еще чего, – сказала Наташка, но глаза закрыла.

Он вынул из кармана и надел ей на шею тонкую золотую цепочку с маленьким золотым крестиком.

ГЛАВА 6

Это дело Дина забыть не могла. На заседание военного суда она пришла по просьбе знакомого эксперта: «Там такая странная история. Судят за убийство женщины молодого офицера. Он признался. Но у них нет и, похоже, не было трупа. Это заседание третье, и рассматривается третья версия убийства. Убийца не имеет представления, как, когда и за что он убил свою жертву».

Во дворе Дина познакомилась с родителями обвиняемого Александра Блинова и его адвокатами. Вошла в зал и попала в царство абсурда. Адвокат Ефимова в своей речи доказывала, что ее клиент задушил жертву ее же платочком в своей машине в состоянии аффекта, ссылаясь при этом на положение красной полосы на шее убитой и еще какие-то детали. Прокурор находил убийство умышленным, опираясь на особенности повреждений трупа. Но трупа в действительности не было! Вместо него в деле фигурировала коробка из-под обуви с каким-то черным порошком и кассета с видеоматериалом. На ней Александр в окружении солдат что-то копает лопатой, затем ссыпает это в коробку. Ему попадается то ли круглый камень, то ли комок грязи. Голос за кадром говорит: «Пиши. Это голова». Дина некстати хихикнула: «Это были раскопки чего?» На нее строго посмотрел председательствующий, а все остальные старательно сделали вид, что не слышат. В перерыве она подошла к судье, показала аккредитацию, спросила: «Когда мы можем поговорить?» И услышала в ответ: «По этому делу никогда». Она подошла к клетке с обвиняемым – перед ней вырос солдат с автоматом. Но она рассмотрела умное, несчастное лицо узника, взгляд без тени надежды.

Заседание опять перенесли на другой день. Каких-то свидетелей не хватило. Дина попросила почитать дело, не сомневаясь, что получит отказ. И вдруг ее оттащила в сторону адвокат Ефимова. «У меня все переписано, кое-что я перефотографировала, – прошептала она Дине на ухо. – Они постоянно меняют листы, что-то изымают, что-то вкладывают. Я могу вам вечером принести».

Вечером удивлению Дины не было предела. Она обнаружила такие документы: справку о том, что майор Блинов, будучи в Бутырке, оплатил все расходы на похороны и поминки родственникам жертвы, расписка этих самых родственников, что они получили тело убитой Ирины Сидоровой, справка о том, что она похоронена на Хованском кладбище такого-то числа, через неделю после убийства. В протоколе дела – опрос свидетеля, отца Ирины.

«Я живу в Подмосковье, о смерти дочери узнал не сразу. Приехал уже на похороны». Вопрос: «Ее хоронили в закрытом гробу?» Ответ: «Нет, в открытом». Вопрос: «Вы заметили на теле какие-то изменения, повреждения?» Ответ: «Нет, никаких повреждений не было».

Дина в растерянности позвонила Сергею: «Слушай, прокурор. В заказных делах с подставным убийцей соблюдается хоть какое-то, грубо говоря, приличие? Правдоподобие?»

– Абсолютно необязательно, – сказал Сергей. – Там действуют другие законы. И я никому не посоветовал бы их нарушать.

* * *

Блондину надоело ждать звонка. Он приподнял телевизор и достал крошечный пожелтевший кусок бумаги. Записанный на нем телефон с трудом, но все же прочитывался. Знать бы еще, что это за номер – квартиры или офиса, кого по нему спрашивать. Они тогда встретились с Князем для предварительного разговора, зашли в пивную. Он краем глаза видел, как Князь набрал тот номер. Там ответили, и он произнес: «Я скоро буду». По справочной вряд ли узнаешь, особенно если домашний номер. Блондин решил попробовать. Набрал его и услышал: «Дежурный Петров слушает».

– Это милиция?

– Вы ошиблись. Министерство обороны.

* * *

Коля Ершов, отставной капитан и наркоман, утро провел в трудах. Добрался до туалета и обратно, на диван. Ноги совсем отказали, а теперь и почкам п…дец. Врач сказал: нужна пересадка. «От кого же? – спросил Коля. – Может, ты лишнюю отдашь?» – И засмеялся беззубым ртом. Вообще-то, даже мать удивляется, что он до сих пор жив. Чего только у него не находили: и цирроз печени, и язву желудка, и с позвоночником чего-то. Лечить, конечно, не лечили, но бесплатные советы давали: «С наркотиками ты, того, завязывай». А если нет, хуже, что ли, будет? Но наркотики завязали с ним. Мать за героином не пошлешь. Да и не нужны они. Голова и так гаснет, как перегорающая лампочка. Коля насыпал горсть анальгина, радедорма, димедрола – мать где-то просроченные берет – и проглотил все разом, запив несвежей водой из стакана. Мать говорит: нельзя столько. Но он-то знает, что, в крайнем случае, всего лишь подохнет.

В дверь кто-то постучал. «Входите, не заперто», – сказал Коля и открыл рот от удивления. Да это ж Блондин! Приперся!

– Ну и вонь тут у тебя, – сказал Блондин, брезгливо разглядывая Колю. – Значит, ты жив. А я тут из командировки вернулся, дай, думаю, повидаю дружка.

– Ну повидал. Теперь пойдешь?

– А я помешал, что ли? Помнишь, как мы здорово посидели с Иркой, подружкой твоей?

– Да какая она мне подружка? Порошок иногда давала.

– Ну все-таки. А ты тот вечер помнишь?

– А что мне помнить? Мы посидели, вы остались, ее грохнули, Сашку Блинова взяли. Ему четырнадцать лет дали. Я был свидетелем. Сказал, между прочим, что он ее последним видел. А когда дело разваливаться начало, я признался, что мы вместе с ним ее сожгли той же ночью.

– А на самом деле?

– На самом деле тебе, наверно, виднее. – Коля боязливо отодвинулся подальше.

– Что ты жмешься? Я не следователь. Я просто знать хочу, кто после меня в ту квартиру приходил. Просто так, понимаешь, интересно. Сдается мне, ты далеко тогда не ушел.

– Ушел. А, ладно. Мне все это уже по барабану. Ты вышел, Жорка подъехал, муж. А потом менты. Я домой пошел. Утром за мной приходят. Говорят – вы как свидетель. Ваш друг Блинов признался в убийстве. И пошло. Видишь, как здоровье подкосило? Я про тебя ничего не сказал.

– А тебе и говорить было нечего. И сейчас ты меня не видел. Где Жорик-то, муж?

– Где-то на даче после отставки живет.

– О! Одни господа офицеры у нас. И где ж эта дача?

– Не знаю. – Глаза у Коли закрывались. – В Балашихе.

– Эй, не спи. Фамилия его как?

– Как у Ирки. Сидоров.

Коля спал. Блондин пошел к выходу, подумал и вернулся. Вытащил из кучи всякого мусора полиэтиленовый пакет, надел Коле на голову и плотно перевязал на шее своим носовым платком.

Через пятнадцать минут он вышел из дома, пересек соседний двор, положил пакет и платок рядом с мусорным баком, набросал сверху газет, оберточной бумаги и поджег.

* * *

В агентстве по недвижимости кипела работа. Звонили телефоны, мигали компьютеры, важно передвигались агенты с документами в руках. Сергей скромно встал у порога и подождал, пока его заметят.

– Вам кого? – наконец спросила, пробегая, девушка.

– Мне бы агента, который занимается продажей квартиры Синельниковой. Точнее – продавец – Синельникова-Князева.

– А вы, собственно, кто? – поднял бровь тип за одним из столиков.

– Я, собственно, покупатель.

– Не понял. Вы от Николая Степановича, что ли? Если нет, квартира продана.

– Да, от него.

– Но он мне ничего не говорил.

– Сейчас скажет, мы ему позвоним. Можно как-нибудь сесть, чтоб никому не мешать? – Сергей сел к столу, положил перед агентом визитку.

– Можете звонить Николаю Степановичу. Все отменяется.

– С ума сошли? При чем тут частные детективы? У нас законная сделка.

– Так уж и законная? У квартиры есть хозяйка, и она ничего не продает.

– А вы знаете, что там уже четыре года никто не прописан? Где эта ваша хозяйка? Продает наследница.

– Вот. У вас что, свидетельство о смерти есть? Какая-то доверенность?

– Я не обязан рассказывать.

– А ты скрывай, Зоя Космодемьянская. Я к тому, что в эти самые минуты сотрудники Генеральной прокуратуры и Комиссии по гражданским правам звонят всем начальникам паспортных столов – от микрорайона до города. А все, что было в твоем компьютере по поводу этой сделки века, уже есть в моем. Ты что, корыстный такой – из-под живого человека квартиру продаешь?

– Да я вообще только с бумагами, исполнитель.

– В этом твоя беда. Дело вот в чем, старина. Народу в этой афере много, но скамья подсудимых безразмерна.

* * *

Виктория и Вячеслав Князевы прилетели в Москву вечером. Она пошла на стоянку такси, через некоторое время он к ней присоединился. Поставил рядом клетчатую сумку: больше вещей они не брали. Все должно произойти быстро. И нечего им делать в этой Москве… В такси она спросила: «Мы куда?»

– Домой, конечно, на «Новослободскую». В той квартире нам светиться незачем. Завтра отдадим ключи. Конечно, после того, как деньги получим.

Больше они не разговаривали до самого дома. Вошли, умылись, она смахнула пыль с мебели, вскипятила чайник.

– Может, позвонить Светке насчет той газеты?

– Да плевать я хотел и на Светку, и на все газеты, вместе взятые. Они сейчас могут писать все, что взбредет в голову. Никого это не колышет. Когда вышла статья? Неделю назад? Да все забыли, если и читали.

– Ты что, не понял, о чем я? Почему вдруг это возникло? Она жаловалась? Ты ж говорил, ей такое лечение назначили: не вспомнит, как ее зовут. В чем же дело?

– Ты что, обвиняешь меня в том, что твоя мать жива? Так взяла бы и отравила. Не пришлось бы затевать эту бодягу с психушкой. Гнида ты все-таки!

– Я? – истерично взвизгнула Виктория. – Это я захотела квартиру продавать до того, как? До наследства? Это я к старой теще приставала при молодой жене?

– Заткнись, идиотка!

– Я идиотка? Да я все видела! Я слышала. Я столько затыкалась. Да я и потом ничего. Только бумажки подписывала. Только наблюдала, как ты с ней расправляешься. Ну не за квартиру же. Тебе что, квартир не хватает? А теперь я знать желаю: почему ты ее не убил? Ты же всех убиваешь.

От страшного удара Виктория отлетела к стене, стукнулась головой, сползла на пол и затихла.

* * *

Светлана Орлова, редактор программы популярного телеведущего Виталия Стражникова, уже несколько раз набирала с работы номер телефона подруги Виктории, которая вчера должна была прилететь из Стокгольма. Потом сообразила. Они, видимо, остановились не в квартире матери, а у него, Князева. Ох, с ним говорить – на целый день настроение испорчено. Интересно, продали они уже квартиру Тамары? А вдруг действительно дело возбуждено? Они-то свалят в свой Стокгольм, а ее Орлова возьмут за задницу. Да нет. Вряд ли. Столько лет прошло. А возьмут, тоже ничего страшного. Так ему и надо. До чего дошел. О разводе речь ведет. И не просто о разводе. Он делить собрался то, что тогда с перепугу на ее счет положил. Теперь, говорит, это делится как совместно нажитое имущество.

Звонок, Светлана схватила трубку.

– Привет, Вика! А я как раз о тебе думаю.

– Слушай, Свет! Нам сделку остановили. В агентстве сказали, из прокуратуры звонили.

– Да, дела: Викусь, давай вечером созвонимся. У нас тут народ блуждает. Дома спокойно. Да. Пока.

Лариса Кольцова, собрав сумку, прошла мимо стола Светланы.

– Эй, ты куда так рано?

– Да я все на сегодня сделала, мне в одно место надо.

– Говори, в какое, может, я тебя подвезу.

– Ой, правда? У меня муж как раз машину отобрал. Мне на Ленинградский проспект, к косметичке. Она мне крем делает из масла какао.

– Заказ принят.

Как же, к косметичке она. Каждый день сбегает. Ходит томная, многозначительная. Как будто в нее принц Монако влюбился. Королева зажопинской красоты. Света недолюбливала Кольцову. До «Останкино» она работала диктором в провинции. Приткнули сначала в редакции бумажки разносить. Потом по какому-то звонку разрешили в эфире что-то почитать. Света хорошо помнит этот день. Она дома включила телевизор, собираясь посмеяться над простенькой провинциалкой. И замерла ошеломленно. Бывают фотогеничные люди. Но с Ларисой в кадре произошло чудо. Ее скромное личико с мелкими чертами засветилось особой, значительной красотой. Она в тот же миг стала знаменитой, всеми узнаваемой, приняла это как должное и все свои проблемы и неудачи стала объяснять только завистью окружающих.

Светлана высадила Ларису у метро «Аэропорт», чуть отъехала, поставила машину и медленно пошла за ней. Действительно, «Салон красоты». Что ж, как-нибудь заглянем.

ГЛАВА 7

Красавец Игорь Селезнев, действующий дамский массажист широкого профиля и дипломированный юрист по образованию, курил в тесном подсобном помещении салона. Что-то ему мешало. Он хорошо чувствовал женщин, понимал их желания, скрытые и явные мотивы, умел просчитывать последствия своих неизбежно возникающих связей. Последствия – это не преимущества, а совсем наоборот. Приблизить к себе постоянную клиентку (а постоянными бывают сейчас женщины со средствами и большими возможностями) – это значит укрепить свое положение вообще и материальное в частности. Это своего рода пиар, поскольку женщины не умеют любить молча. Но его новая «возлюбленная», телеведущая, во-первых, откровенно скупа. Во-вторых, эта ее прилипчивость, истеричная страстность может принести гораздо больше вреда, чем пользы. И наконец, все эти медиа, шоу-бизнес, большие и совсем маленькие звезды – головная боль для человека, который хочет жить рационально и спокойно. Игорь вздохнул, погасил сигарету и повернулся к двери, где слишком громко загремели ведро и швабра в Наташкиных нетерпеливых руках. Он внимательно посмотрел на хорошенькое сердитое личико. Она всегда такая, когда ей нужно что-то делать. Если, конечно, трезвая. Вот с ней все понятно. Девка – чума. Дураку понятно: от такой нужно держаться подальше. Собственно, почему-то грустно подумал Игорь, поближе она и сама не допустит. То есть переспать – это пожалуйста, ей не жалко. А попробуй наступить на ее независимость – без уха останешься. В лучшем случае.

– Все курят, по креслам валяются, чай пьют. Одна я должна корячиться, – гневно произнесла Наташка.

– По-твоему, я за тебя должен пол мыть? Или, может, заведующая, клиентки? – уточнил Игорь со спокойным интересом.

– Кто гадит, тот пусть и моет.

– Но зарплату уборщицы ты получаешь.

– Ой, зарплату, я не могу!

– Ладно, успокойся. Я тут кое-что вкусненькое принес. Давай поедим, чайник поставь.

– Да, – с готовностью бросила орудия труда Наташка. – Жрать жутко хочется. Там одна клиентка из твоей очереди горячий пирог доедает с капустой. Я его чуть не выцарапала.

– Вот видишь. Не выцарапала. То есть совершила один разумный поступок. Заваривай чай.

Он вынул из пакета хрустящий швейцарский хлеб, докторскую колбасу, сыр, помидоры.

– Ни фига себе – закуска. Мы что, все это чаем испортим? Может, сбегаешь за бутылкой? Ну хоть пива. Ну Игорешка.

Он быстро взглянул на ее лицо с выражением уличной попрошайки, молча набросил пиджак и пошел за пивом. Надо на нее смотреть поменьше. Больно хороша, да еще умильная какая-то, что ли.

* * *

Дина ходила по квартире, проверяя, все ли запасы сделаны, все ли необходимые вещи сложены в сумку. На кухне под окном двухкилограммовые пакеты с сухим кормом «Педигри» выстроились в оранжевую шеренгу. Воду вскипятила, поставила в холодильник, чтобы с утра разлить в несколько мисок. Топаз ходил за ней и при каждой возможности вопросительно заглядывал в лицо огромными, прекрасными темно-карими глазами.

– Деточка, дорогая! Я буду все время прибегать. Я быстро вылечу эту тетку и приеду к Топику.

Жалко, что в доме нет ни одного приличного человека, которому можно было бы ключ оставить. Нет, в каком-то смысле они все приличные. Все-таки кооператив Академии наук. Но противные: или слишком равнодушные, или слишком любопытные и навязчивые. Лучше никого не ставить в известность. Особенно злющую и вороватую дворничиху Вальку. Хотя нет, можно Лидию Александровну из соседнего дома попросить заглядывать. Она и выгулять Топика могла бы. Но это видно будет. Как дела пойдут у ее подопечной. Тамарой ее зовут. Рак матки. Если вовремя операцию сделают, может поправиться совсем.

Дина подошла к письменному столу, собрала в папку листки с «Дорогой Ниной» на месяц вперед. Завтра по дороге в клинику завезут с Сергеем в редакцию. Вроде бы все. Она остановилась у портрета ослепительно красивой женщины в черном шелковом облегающем платье и роскошной шляпе с вуалью. Бабушка, миленькая. Вы все меня оставили. Знать бы, что вы сейчас вместе. А мне тяжело. У меня не проходит страх. Я боюсь потерять собаку, не вернуться домой. Боюсь надеяться, радоваться, кого-то пожалеть или полюбить. Ты поможешь мне, бабушка? Дина быстро взяла со стола другую фотографию, маленькую, в круглой деревянной рамочке, приложила к губам, прикрыв глаза. Посмотреть на нее она бы не смогла: на миг ослепили горячие, едкие слезы. Впрочем, ей не нужны глаза, чтобы видеть прелестное лицо с синими глазами, белыми кудрями, ямочками на щеках. Чудесного мальчика, единственного на всем свете.

Дина долго лежала в горячей ванне, затем вытерлась, хотела надеть ночную рубашку, но передумала. Вышла на балкон обнаженная, горячая, растревоженная. В густой темноте высокие – выше ее пятиэтажки – березы шептали о том, что лето наступило, что до следующей зимы – целая вечность. Можно расслабиться, оттаять и, кто знает, не пошлет ли бог какую-нибудь крошечную удачу…

* * *

Андрей Владимирович приехал в клинику в плохом настроении. Никто не знает, как у нас выходить из подобных ситуаций. Когда работаешь в государственном учреждении, отсутствие средств – обязательная составная трудового и гражданского подвига. Знаешь, в какие кабинеты следует ходить, куда направлять прошения, чтобы получить то, что якобы предусмотрено бюджетом. А что делать главврачу частной клиники, когда хозяин исчезает? Когда фирма, которая должна оплачивать счета, приобретать для клиники оборудование и лекарства, прекращает все это делать? И главное – ни один телефон не отвечает. Тот, кто пробовал на вкус российскую благотворительность, знает, что это такое. Что это за знак.

У двери кабинета Андрея Владимировича встретила возбужденная секретарша.

– Ой! Вас там ждут! Такой шикарный иностранец.

Ну вот. Как объяснить иностранцу, что в клинике завтра, возможно, анальгина не будет.

«Шикарный иностранец» почтительно встал, когда профессор вошел в кабинет.

– Очень рад познакомиться с известным ученым. Мое имя Филипп Нуаре. Я – советник, помощник и представитель не менее известного американского магната Ричарда Штайна.

– Очень приятно. Чем мы можем быть вам полезны?

– Надеюсь, не вы, а мы сумеем быть вам полезными. Мы хотели бы финансировать вашу клинику в рамках социальной программы, которую мы разворачиваем в России.

– Серьезно? – Андрею хотелось расцеловать всех американских магнатов. – Но у нас сложная ситуация. Понимаете, клиника может просто исчезнуть, как появилась. Не знаю, поймете ли вы. Это специфическая практика. Однажды депутат парламента хотел через одну подставную фирму перевести в другую подставную фирму, но уже за рубежом, большую сумму, вероятно, криминальных денег. Но это стало достоянием гласности. И, чтобы спасти свою свободу и положение, депутат совершил благородный шаг: отдал деньги на эту клинику. Его фирма нас финансировала. Но уже неделя, как фирма испарилась, а депутат, что называется, недоступен. Думаю, скоро в банке нам закроют счет, а потом и вовсе закроют.

– О, это все только облегчает положение. Мы предлагали спонсирование. Но гораздо удобнее оформить владение. Нам кажется: пусть ваши депутаты вывозят из страны ваши деньги, если власти не возражают. А наши деньги должны быть там, куда мы их направим. В частности, в этой клинике.

– Да, но как формально…

– О, как формально, я имею представление. У вас много депутатов и чиновников. Так вы не возражаете?

– Я? У меня просто нет слов…

* * *

– Эй, есть кто живой? – Блондин уже минут пять ходил вокруг высокого забора. Калитка была закрыта на несложный засов. Но на дорожке спокойно сидела кавказская овчарка, она без всякой приязни смотрела на непрошеного гостя и от избытка уверенности в своих силах даже не лаяла. Блондин постучал кулаком по металлической створке, собака соизволила гавкнуть. Тут же появился невысокий усатый человек с ведром.

– Вам чего? – неприветливо крикнул он.

– Мне бы Георгия Сидорова.

– А что надо?

– Нельзя ли войти? Я так понял, это вы и есть.

Мужичок провел Блондина к маленькой беседке со столом и скамейкой. Сам остался стоять.

– Так кто вы такой будете?

Блондин выдержал паузу.

– Я знакомый вашей жены. Покойной. Ирины. Очень хороший знакомый.

* * *

Сергей работал в офисе. Сверял даты и фамилии в документах, которые удалось добыть, составлял список «действующих» лиц. Иногда звонил знакомой телефонистке, которая искала для него адреса и телефоны. Он торопился: надо заехать за Диной, отвезти ее в редакцию, а затем в клинику. Он так увлекся этими фантастическими документами, что вздрогнул, когда позвонил телефон.

– Привет, Сережа. Голдовский беспокоит. Слушай, номер вышел. С «Девочкой» твоей. И уже были звонки. Из какой-то фирмы, из рекламного агентства. Спрашивают, как найти эту модель. Мы будем раскрывать инкогнито?

– Пока нет, Виктор. Она такая же модель, как мы с вами – тореадоры. Это маленькая дебилка, алкоголичка и злостная хулиганка. Возможно, уже под судом. Любовника матери пыталась живьем сварить.

– Да ты что? Какая прелесть. Обязательно познакомь нас. И продолжай снимать в образе невинного ангелочка. Слушай, а давай на обложку зафигачим? Крупно лицо, как всех этих е…ных звезд даем. И над ней название – «Элита». – Голдовский закудахтал, что означало смех.

– А что? Мысль разумная, прогрессивная. Я попробую что-нибудь интересное сделать. Если ее, конечно, не посадят.

– Посадят, я тебе командировку выпишу.

Сергей попрощался, не дожидаясь конца кудахтанья.

Набрал номер, ответил недовольный, хриплый голос. Вот это она, Муза.

– Это мисс Мороженое?

– Чего? А, шутка юмора. Привет. Че не звонил?

– Я-то как раз звонил. Мне твоя мама поведала душераздирающую историю, до членовредительства ты докатилась.

– Члена – чего? Да не трогала я его член, козла позорного. Жопу немножко ошпарила. А ты знаешь, что он этой жопой делал?

– Ох, без подробностей, пожалуйста. Меня больше твоя судьба интересует.

– А что моя. Хреновая пока судьба. Бабки он требует. В суд хочет подать. А может, подал уже. Меня могут посадить?

– Боюсь обнадеживать, но не исключено, что общественность встанет на твою защиту. У тебя, мать, знаменательный день. Журнал «Элита» опубликовал сегодня твои фотографии.

– Правда, что ли?

– Абсолютно. Можешь купить в киоске. Мне некогда пока за авторскими экземплярами заезжать. А вот деньжат тебе немного подброшу.

– Ой, Сереж, меня просто клинит. Не могу поверить. Прям на обложке?

– Пока на внутренней стороне обложки – в начале и в конце.

– Две фотографии? И как я там?

– Слушай. Я сказал, купи в киоске, мне некогда. Деньги могу передать хоть сейчас. Нет, через час, где ты будешь?

– Я в «Салоне красоты» работаю. Ой, там все обалдеют. Сереж, я от тебя тащусь.

– Ладно. Рад стараться. Говори адрес.

Когда через час Сергей подъехал к салону, Наташка выкатилась с журналом под мышкой и с такими воплями, что они тут же собрали толпу. Сергей сунул ей пятисотенную бумажку в руку и сел в машину со смутным ощущением беспорядка в душе. Красная Наташка с воспаленными глазами и денежной купюрой меньше всего напоминала собственное изображение в журнале. И больше всего – пьяного с бритвой.

* * *

Жора Сидоров старался не плакать, но это было невозможно – удержать слезы, вызванные нестерпимой болью. Он даже не знал, что так больно бывает. Он вроде бы и не бил, этот подонок. Просто делал легкое движение, и, казалось, все разрывалось внутри.

На террасе скулила и выла запертая овчарка. Помощи ждать было неоткуда.

– Не трогай меня больше. Я же и так тебе все рассказываю.

– Ты и следствию все рассказывал, и на суде. Я просто даю тебе понять, что я – другое дело. Мне нужно правду. Как перед смертью, что не исключено.

– Да что ты хочешь знать?

– За что Ирку убили?

– За наркотики. У нее крыша поехала, она всем подряд стала рассказывать про наши дела.

– Какие дела?

– В гарнизон завозили продукты, обмундирование, оружие, вывозили списанное все… На самом деле и туда, и сюда шла контрабанда: оружие на продажу, наркота. Ирка была при грузах с документами, липовыми.

– Главным был Князь?

– Да.

– Он Ирку решил замочить?

– Да. Он сказал, ей все равно недолго осталось.

– Почему Блинова подставили?

– Он стал возникать насчет продуктов. Сказал, солдаты голодают. Грозил пожаловаться.

– Где работает Князь?

– Я не знаю. С ним только Ирка встречалась.

– Где?

– Ой, убей лучше, не могу больше. Он при министре обороны кем-то был. Консультант, что ли… Юрисконсульт.

– Как фамилия?

– Честное слово, не знаю. Из нас никто не знал. Нам ни к чему.

– Кто Ирку убил?

– Князь сказал, специалист. Сказал, она мучиться не будет.

– Сколько ж ты взял, падла, за смерть жены?

– Я взял. А не взял бы, кому бы это помешало? Ты кто?

– Да так. Воспоминание о будущем. Не обращай внимания. Не болей. Я тебя не предупреждаю: сам все понял, да?

Через пару часов вторая жена Георгия Сидорова нашла его в беседке без сознания, со связанными за спиной руками. На нем не было следов побоев. Но рентген показал разрыв селезенки. Следователю он сказал, что его избили бандиты, которые, видимо, ошиблись адресом. Опознать их он не сможет.

Блондин вновь позвонил по старому телефону.

– Это телефон юрисконсульта министра обороны? Простите, мы тут ему пакет секретный направляем и забыли фамилию. Что-то вроде Князь.

– Вячеслав Петрович Князев уволился год назад. Пишите Швецову Ивану Николаевичу.

– Какая жалость, мне хотелось лично Князеву. А не знаете, где его найти? Может, адрес?

– Адресов не даем. Закрытая информация.

– Да, конечно. Извините.

Конечно, не даете, придурки. Вы их продаете.

* * *

Ричард Штайн приехал вечером в свой прекрасный дом в Белсайз-парке. Он нашел наконец в Лондоне идеальное место для «Черного бриллианта». Он купит, конечно, землю. А его архитекторы пусть на этот раз вылезут из кожи. Ему хочется шедевра.

ГЛАВА 8

Князев не верил в то, что история с тещей всплыла сама по себе. Это счеты с ним. Кто-то, как всегда, пытается к нему подобраться. Это значит, что в квартире слышат стены. Он так и сказал этой идиотке, сидя в машине:

– Ты понимаешь, что сейчас в квартире слышат стены?

– С чего бы это, – огрызнулась Виктория. – Ты ж говорил, нам наплевать, и никто нас не достанет.

– Не знаю пока точно, – начал Вячеслав, стараясь говорить очень спокойно, – но совершенно не исключено, что к этой истории приложили лапки твои подружки. И возможно, виноват во всем твой поганый язык. Что ты там вопила? Что ты видела и слышала? Какой я убийца? Кого я, по-твоему, убил, маразматичка ты несчастная?

Виктория вжалась в сиденье: она умела определять начало психопатического взрыва своего супруга.

– Я ничего не видела. Я только слышала, что тебе говорила мама однажды ночью.

– Ну?

– Она сказала: «Я знаю, чем ты занимаешься. Я поняла, что это за постоянные поставки в один гарнизон. И я догадываюсь, почему с людьми, которые имеют с тобой дело, происходят несчастья». И еще она сказала, что сама инициативу проявлять не будет, но если ее спросят, молчать не станет.

– Ты хоть сама понимаешь, что за галиматью несешь?

– Я просто пересказываю. Мне это понимать без надобности. Кому надо, тот поймет.

Вячеслав резко потянулся и обеими руками схватил жену за горло. От неожиданности та испуганно пискнула: «Ой, мамочка!»

Из машины они вышли, как мирная супружеская чета. Степенно подошли к подъезду. Он пропустил ее вперед. А сам вдруг не столько услышал, сколько затылком почувствовал легкий свист. Оглянулся и увидел: Блондин, нагло улыбаясь, стоит почти вплотную к нему.

* * *

Дина стояла у окна в холле клиники и ждала, когда закончится операция. Нужно было приехать на час позже. Это мучение: представлять себе то, что происходит за той дверью. Скальпель, беспомощное тело, кровь… Они успели увидеться мельком, но Дина рассмотрела симпатичное и не столько тревожное, сколько суровое и скорбное лицо Тамары. Сергей сказал, что ей много пришлось пережить. Дина поняла, что Сергей как-то участвует в судьбе этой женщины, но интереса проявлять не стала. Она четко ограничила свою сферу деятельности. Это я могу: помогать выкарабкиваться из болезни в атмосфере заботы и даже защиты. Но не больше.

Закончилось. Дверь операционной открылась: халаты, маски, негромкие голоса, уже знакомое, обескровленное лицо. Поспи, дорогая. С этой минуты мы вместе.

* * *

Передача подходила к концу. Виталий Стражников не был доволен. Алиса даже не попыталась сыграть заинтересованность в беседе, интерес к нему, ведущему. Все-таки она слишком надменная. Наверняка еще и потому, что ее муж – главный редактор «Элиты». Самое время обратиться к нему.

– Виктор Петрович, я, как постоянный читатель вашего журнала, хочу прямо здесь и сейчас выразить вам свое недовольство. Я очень давно не читал в нем о своей любимой актрисе, не видел ее чудесных фотографий. Как вы догадались, имя этой актрисы – Алиса Голдовская.

Виктор Петрович не поддержал тона иронического подобострастия. Он ответил раздумчиво, искренне и просто:

– Есть несколько причин. Первая – это, конечно, ложная скромность. Жену, мол, печатает. Хотя я прекрасно понимаю, что никому не покажется, будто это незаслуженно или в ущерб кому-то. Кого-то я как раз тащу незаслуженно, без особых оснований. Просто в силу дефицита. Пусть простят меня наши герои и читатели. Затем такая причина. Алиса – достаточно скромный человек. Ей нужно заставлять себя встречаться с журналистами, фотографами. И последнее: ее, кажется, не устраивает уровень наших материалов об актерах.

– Да, – продолжила Алиса. – Я внутренне сжимаюсь, читая на нескольких страницах описания домов, мебели, любимых блюд, животных, подробностей семейных отношений. И если бы человека, фотографии которого украшают такой материал, не называли время от времени актером, о его профессии было бы невозможно догадаться.

– Трудно с вами не согласиться, – подхватил Стражников. – Но я помню, что однажды прочитал в «Элите» прекрасный очерк об Алисе. Там был и тонкий анализ творчества, и восхищение личностью.

– Да, – сказал Голдовский. – Это было довольно давно. Одна журналистка написала, Петренко.

– Я помню ее. Она как-то выступала в нашей программе.

Наконец-то все закончилось. К Алисе подошла девушка – отметить пропуск. Какое знакомое лицо. Да это же диктор или ведущая, как их теперь называют. Но насколько же она невзрачнее в жизни. А на экране – почти красавица.

* * *

Виктория стояла в прихожей, сжав кулаки. До каких пор это будет продолжаться? Эти угрозы, оскорбления, насилие! Когда-то ее страстное обожание превратилось в жгучую обиду и ревность, затем переросло в скрытую озлобленность и, наконец, приняло форму навязчивого и вновь такого же страстного желания. Виктория хотела, чтоб он сдох, ее муж…

Князев смотрел в презрительные глаза Блондина и убеждал его, почти гипнотизировал:

– Я все сделал. Я для этого приехал из-за границы. Знал, что ты выходишь. Пойми: открыть тебе счет до отсидки или во время – это тебя же подставить. Да и я никогда не уверен в том, что за мной не следят. Сейчас ты отбыл наказание, я уже живу в другой стране. Мы свободные люди. Я с утра открываю на твое имя счет в надежном банке, а днем ты идешь и снимаешь бабки.

– Так мы, конечно, и сделаем. Только утром я тебя здесь встречу, до места доведу и рядом постою.

– Пожалуйста. Смотри, не проспи… Да, раз уж мы с тобой опять встретились, да еще стали неразлучными, может, ты еще разок поработаешь?

* * *

Светлана издавала какие-то замогильные звуки. Нет, подумал Игорь, так у меня ничего не получится. С такой бабой сама мысль об эрекции кажется неуместной. Но вот чего ему точно не нужно, так это злить таких деловых и богатых клиенток.

Он попытался ласково свести воедино ее раскинутые ноги. Страстно зашептал куда-то в шею:

– Господи, Светик, ты меня с ума сводишь! Я так тебя хочу. Не могу отпустить. Но сейчас сюда начнут ломиться: там клиентка пришла.

Света мычала и плохо соображала. Ему удалось ее посадить в кресло и озабоченно крикнуть в пространство: «Минуточку! Я сейчас».

– Слушай, – к Светлане вернулось сознание, как всегда, слишком трезвое. – Ты с Лариской спишь? Скажи, я все равно узнаю. Эта дура мне все расскажет. Она и так всему «Останкино» дает понять.

– Да нет. Ну как ты сразу – спишь. Просто я не могу ее грубо все время отталкивать, когда она… ты понимаешь.

– А ты отталкивай. Потому что я этого блядства не потерплю, понял?

– Конечно, извини, милая, ко мне уже идут. Буду ждать тебя с нетерпением.

Раскладывая свежие салфетки, он краем глаза смотрел, сколько денег она положила на столик. О! Это не Лариска – скупердяйка, которая на их близости норовит выгадать и в этом смысле: не платит.

* * *

Тамара открыла глаза. Ей сделали операцию. Она опять в этой чудесной комнатке. Это хорошо. У окна стоит девушка. Ее зовут Дина, сиделка. Она, кажется, добрая. Но какая жуткая боль. Тамара застонала. Дина бросилась к ней:

– Сейчас поболит, я знаю. Хочешь – покричи немножко, поплачь: многим помогает. У нас есть таблеточки от боли, сестра принесла. Выпей, пожалуйста. Сейчас они подействуют. Тебе будет лучше, спокойнее, тише. Ты начнешь засыпать.

Тамара слабо сжала руку Дины: «Говори, пожалуйста».

* * *

Костик родился слабеньким и жалким. Даже сосать и плакать не умел. Но очень быстро и как-то сразу произошло чудесное превращение непонятного красноватого существа в распрекрасного младенца – бело-розового, с золотыми кудрями, ярко-синими глазами и ямочками на щеках. Он был приветлив и весел, охотно ел и сладко спал. Рано научился смешными гримасками приветствовать свою свиту: трех взрослых людей, постоянно околачивающихся возле его кроватки. Маму, папу и прабабушку. Судьба сразу обездолила малыша. Родители Дины погибли в автокатастрофе, когда она еще училась в школе. Дина с бабушкой, чтобы разжалобить и задобрить эту самую судьбу, иногда говорили, как две ненормальные – старая и молодая, – влюбленно глядя на малыша– красавца:

– Какой некрасивый ребенок, совсем худой и бледный, какой черный, косой, кривой.

Муж Дины, Вадим, смотрел на них в эти минуты с ужасом. Однажды изрек: «Самая умная и образованная женщина по сути – темная баба». Вадим был, конечно, светлым, положительным героем. Умен, образован, хорош собой, безумно любил Дину. Часто говорил, что любит ее больше себя, больше жизни. Кто мог предположить, что это страшная правда. Что совсем молодой человек, очень сильный, абсолютно здоровый физически, широкоплечий, смуглый, с ясными, синими, как у сына, глазами, за несколько лет превратит свою страстную любовь в кошмар семьи. Он плакал, уезжая на три дня в командировку, однажды потерял сознание, когда к Дине зашел сосед за книжкой. Наступил день, когда он поднял на нее руку. Наступил еще более ужасный день, когда, приревновав ее к кому-то, он в отчаянии признался, что боится убить ее. Привлекательный здоровяк, самозабвенный любовник оказался тяжелейшим невротиком и психопатом. Они разводились трагически, разлучались с кровью. Вадим переехал к матери. Два раза попросил разрешения вернуться, а затем выпил смертельную дозу снотворного, вскрыл себе вены и повесился. Подстраховался. Дина долго не могла выйти из депрессии. Но однажды бабушка сказала: «Надо жить. Он – сильный человек. Спас тебя и ребенка от самого себя». И Дина тоже научилась спасать ребенка от собственной печали, бессилия, неуверенности в будущем. От этой злой жизни. И дитя неизменно радовало их с бабушкой. Ему было лет пять, когда случился первый приступ. Обследование показало, что у него врожденный порок сердца. До поры до времени организм с ним справлялся, потому врачи и не заметили. У него оказалась «продырявленная» перегородка между желудочками. «Скорее всего – наследственность», – сказал кардиолог. Бабушка слегла от вины: у нее было такое же сердце.

* * *

Алиса и Виктор Голдовские приехали на вечер встречи в физтех. Зал был переполнен. Ребята смотрели на Алису восхищенно, писали записки. Она отвечала, рассказывала о спектаклях театра, читала Цветаеву и Ахмадулину. Затем их пригласили на танцы, и они, смеясь, согласились. Выпили по бокалу шампанского. Алисе как-то сразу стало хорошо. «Какие чудесные мальчики, – думала она. – Моложе нашего Петьки». Алисе еще не довелось почувствовать себя старой. Возрасту оказалось не под силу справиться с ее красотой и женственностью. Но она очень хорошо ощущала свое положение на ступеньках лет. Только вдруг захотелось от всего отвлечься. Ведь трудно ошибиться: мальчики смотрят на нее влюбленно. Алиса выпила еще один бокал и согласилась пойти танцевать.

Виктор наблюдал за ней немного удивленно и не без грусти. Она редко веселилась так безмятежно, разве что с внуком. Но как ей смириться с этой ерундой – с этим стариковским юбилеем. Она здесь краше всех девчонок, вместе взятых. Вон как они скуксились и даже не танцуют. А к Алисе выстроилась очередь партнеров. Виктор почувствовал тянущую боль в груди. Что это? Бог мой! Это же ревность. Ей так к лицу молодые мужчины. А он… Он просто пожилой человек, который никогда не был плейбоем. Сердце заныло сильнее. Виктор подумал о том, что, возможно, было в жизни Алисы. При всей безупречности ее поведения за все годы брака наверняка был хотя бы один мужчина, которому она дарила себя. Но она с ним!

Алиса вынула заколку из густых рыжих волос, они рассыпались по спине. Но что это с ней? Черт, они ее споили! Такого не было никогда. Он решительно подошел, оттеснил сопливых ухажеров, взял Алису под руку и вывел из зала.

– Ну что ты, – мягко сказал он ей на улице. – Раньше ты так не напивалась.

– Раньше, – бесшабашно ответила она, – у меня не находили рака.

* * *

Сергей положил перед Валентиной Петровной папку с документами.

– Мы готовы к суду. Как я понимаю, слушаться это должно в два этапа. Сначала признаем незаконным помещение Тамары в психиатрическую лечебницу, лишение ее регистрации и права собственности, по решению суда восстанавливаем в правах. А затем – привлекаем к ответственности виновных. Придется, правда, выбирать. Столько народу радостно поучаствовали: управа, префектура, ОВД, главврач больницы, врачи и, конечно, легендарный частный психотерапевт – Аркадий Орлов. Если сложить все их гонорары – разовые и поддерживающие – на протяжении четырех лет, получится интересная картина. Родственники Тамары за ее квартиру получили бы ненамного больше.

– Сережа, скажите, вы бы не хотели работать у нас в Комиссии штатным юристом. У вас такой хороший ум и социальное чутье.

– А почему бы нам не подумать о большем? О сильном Центре по защите гражданских прав. Со своими экспертами, следователями, адвокатами. С транспортом и профессиональной охраной. Дело в том, что есть финансист, готовый поддержать правозащитную программу.

– Да они есть давно и везде. Дело лишь в том, что эти их правозащитные дела – для отвода глаз…

– Вы хотите оказать – для отмывания денег. Нет, это не тот случай. Я как-нибудь расскажу подробней, но поддержать хотят конкретное дело конкретных людей. Никакой политики. Просто есть у нас золотая рыбка.

* * *

Андрей Владимирович провел обход, сообщил Тамаре, что операцией доволен. Дина задержала его в холле.

– Андрей Владимирович, я хотела бы уточнить. Что мне можно делать, чего нельзя. Я могу ночевать в палате, приезжать в любое время, что-то делать на кухне или я здесь на правах родственницы?

– Нет. Вы на правах персональной сиделки и можете делать все, что считаете полезным для больной. А ей что, не нравится наша кухня?

– Ей очень нравится, но просто иногда хочется поесть не по графику. Чего-то вкусного, очень домашнего. Честно говоря, это мне хочется разрушить ее психологическую зависимость от режима, дисциплины. Тамаре нужно справляться со своим прошлым

– Вы медик по образованию?

– Нет. Гуманитарий. Просто я так подрабатываю.

– Очень интересный способ. Ну что ж. Вам сегодня поставят кровать в комнату Синельниковой. Говорят, вы две ночи спали на каталке. Кухней пользуйтесь. Я скажу. Но желательно посоветоваться с диетологом.

* * *

– Здравствуйте, девушки! – сказал Сергей, входя в палату. – У меня предложение. Давайте преодолевать препятствия дружно и по плану. Вы учитесь ходить, сидеть и повышать голос, а я беру за горло наших гадов. Тамарочка, завтра приведу нотариуса, оформим доверенность и я отправлюсь за паспортом в любимый народом дурдом, которому предстоит стать еще более знаменитым.

– Ох, – слабо вздохнула Тамара. – Суд принял заявление?

– Мы не настолько наивны, чтобы носить в суд заявление. Завтра подготовленный судья примет из рук Валентины Петровны готовое дело, с завершенным расследованием, доказательствами и подготовленными свидетелями.

– Ребята, – сказала Тамара. – Я хочу ее увидеть до суда.

– Кого? – не понял Сергей.

– Дочку. Вику.

ГЛАВА 9

Частнопрактикующий психотерапевт Аркадий Орлов арендовал помещение в психоневрологическом диспансере, в котором раньше работал. Знакомый дизайнер создал уют: расставил удобные кресла с кушетками и мягкие, изящные, неяркие светильники. Контингент сразу же пошел другой. Нищие маразматики, лунатики и эксгибиционисты остались в прошлом месте с невидимым окладом. К частному специалисту идут придурки денежные. Дамы ищут на его кушетке свой потерянный в суматохе жизни оргазм. Мужики чаще косят от уголовной ответственности. «Понимаешь, братан. Я чисто, в натуре, шизофреник. Нервы не выдерживают, когда меня на бабки разводят». Нервы у своих клиентов Аркадий обнаруживает так же редко, как головной мозг. И именно поэтому считает их в своем большинстве опасными. «Лобниками», как говорили старые психиатры. Благодаря настырности они могут быть вождями и даже выбиться в академики. Но, встречаясь с чем-то для себя непонятным, впадают в агрессию. А понятного немного: хочу, беру, дала, взяла. Поэтому Аркадий ничему не удивляется, лишнего не берет и от интима по возможности воздерживается. Но, похоже, осторожность пришла к нему с опозданием. Чем он думал четыре года назад, когда его безмозглая жена попросила помочь подруге? За хорошее вознаграждение. Почему он не сказал им, куда они должны засунуть себе это вознаграждение? Где оно сейчас? Оно, можно сказать, там, где он подумал. На Светкином счету. Честно говоря, он не верил тогда, что у них получится. Что с его справкой они сумеют запихнуть здорового человека в психушку и продержать там четыре года. Правда, была еще одна причина, кроме денег, из-за которой он написал эту справку. Муж Вики. Таким отказывают только самоубийцы.

«Итак, что мы имеем, – думал Аркадий, – и что можем иметь?» Если он не отберет у жены деньги, то запросто получит срок. С ними – возможны варианты. Он позвонил Виктории.

– Аркадий, – завизжала она. – Если будет суд, на него можно не ходить? А можно все отрицать? А будет розыск, если из страны уехать?

– Послушай, Вика, – сказал он. – Такие проблемы решаются здесь и сейчас. Скажи Светке, чтоб она отдала мне деньги, я кое-кого знаю в судах. Или пусть твой Князев скажет, могу ли я рассчитывать на необходимую сумму?

– Князев?! Тебе еще деньги? Не смеши меня.

– В таком случае – не сдерживай хохота. Это полезно для твоего хилого здоровья. И твой Князев еще посмеется. Хрен вашему дому! Суду будет приятно услышать мое чистосердечное признание.

* * *

Филипп Нуаре очень любил пить чай из расписного электрического самовара с душистым домашним вареньем. По его заказу приходящая кухарка покупала на рынке ягоды – клубнику, землянику, вишню, крыжовник – и делала из них чудеса. Он почти привык к этой небольшой квартире на Чистых прудах, которую арендует уже больше года за тысячу долларов в месяц. Ему нравится это место в Москве, этот старинный, хорошо отреставрированный снаружи и с евроремонтом внутри особняк. Сейчас, когда в Москве такие хорошие магазины, рестораны и клубы, его здесь удивляют только люди. Такое необъяснимое долготерпение, безответность, гражданская забитость в жизни, в вопросах нечеловеческих экспериментов власти над населением и такая нервозность и вспыльчивость на ровном месте. Филипп нанимает автомобиль с шофером. Но иногда любит походить пешком по городу. И чего только не бывает. Его, высокого брюнета с голубыми глазами, ярко выраженного европейского типа, уже не раз называли «кавказской мордой», пытались ограбить какие-то дети, преследовали нищие с жуткими историями на плакатах: о том, что все у них умерли, дом сгорел, а мама в больнице. В ресторанах ему приносили несуразный счет, девицы приставали воинственно, как террористы.

Почти все особенности нации можно объяснить качеством образования, воспитания и лечения. Но, усвоив правило, остаешься с тайной исключений. Тайной отношений земли и человека. Так Россия, страдалица и мучительница, привлекала и отталкивала одного из самых могущественных людей мира – Ричарда Штайна. Когда-то российское самодержавие на всю планету объявило войну его роду. Семье бедного еврея Исаака Штайнбуха из Харькова.

* * *

В 1913 году в Киеве провалилась одна из самых жестоких и бездарных провокаций российской власти – «дело Бейлиса». Скромного рабочего, отца четверых детей Менделя Бейлиса обвинили в ритуальном убийстве ребенка. Якобы для того, чтобы добавить его кровь в мацу. Тело мальчика подбросили, улики пытались сфабриковать на протяжении двух лет, признание вырвали пытками. Показательный процесс состоялся, но он стал процессом над российским государственным антисемитизмом. Лучшие юристы России доказали подлог. Юристы, писатели, политики, студенты всего мира устроили единую акцию протеста. Золя обратился к правителям других стран с призывом образумить Россию. Бейлиса освободили в зале суда. Но мало кто знал, что в этой дикой кампании теряющих власть правителей была не одна жертва. Об Исааке Штайнбухе не писали газеты. За его честь и свободу не боролся весь мир. Он, совсем молодой человек, счастливо женатый, отец двоих детей, одному из которых было полгода, остался со страшным несчастьем один на один. Фабулу дела грубо скопировали. Во двор Штайнбухов подбросили тело мальчика десяти лет со множеством колотых ран, которые были нанесены профессионально, со знанием анатомии – точно в основные жизненные органы: сердце, печень, легкие, крупные артерии. Это способ обескровить живого человека. Эксперт сразу определил, что убийство совершено в другом месте: никаких следов крови ни во дворе, ни в доме не обнаружили, и как минимум за сутки до того, как труп нашли. Но Исаака Штайнбуха арестовали. Полагались, конечно, на царицу доказательств всех недобрых времен – признание. Но его вырвать не удавалось ни пытками, ни ложными обещаниями. И тогда на глазах заключенного стали избивать его жену. Он попытался разбить себе голову о стену. Его связали, продолжили, но он ничего не подписал. Жену отпустили со словами: «Не хочешь по-хорошему, придется сына принести». Исаак потерял сознание. Несколько дней врачи выводили его из тяжелого сердечного приступа, а потом он узнал, что жена, вернувшись из тюрьмы, взяла шестимесячного сынишку и бросилась с ним с высокого обрыва. И тогда возмутились простые люди, не читающие газет и верящие только своим глазам. Украинцы, русские, евреи молчаливой толпой окружили тюрьму. Их посланник сказал, что они уйдут, когда выпустят Штайнбуха. Так обо всем узнали газеты.

Второго «дела Бейлиса» самодержавие не вынесло бы. Как сейчас пишут историки, оно не вынесло и первого.

Штайнбуха выпустили. Он пришел в опустевший дом и пожалел о том, что выжил. Вскоре продал что смог, оставил старшую дочку с родителями и уехал в Америку. Собирался оттуда прислать им деньги на дорогу. Но случилась революция в России, и исчезли, затерялись люди, как песчинки при смерче.

* * *

– Слушай, ты тут не хозяйка, – выговаривала Дине медсестра Таня. – Развела тут бал со свечами: подносики, кофе, персональные оладьи. Это больница, соображаешь?

– А что ты ко мне пристаешь? – удивилась Дина. – Я делаю то, что мне разрешил главврач. По-твоему, больница – это казарма или крепость какая-нибудь?

– Это не твое дело, что я думаю. Я тут за порядок отвечаю, и он у меня будет. Выпрут тебя отсюда, тогда посмотришь.

– Да ты как со мной разговариваешь? Ты просто злобная тупая девица!

– Девочки, – вмешалась Тамара. – Перестаньте, я вас умоляю.

– А что она, – сказали обе хором, невольно рассмеялись, и Таня вышла из палаты.

В холле у ее стола стоял Блондин.

– Вы кого-то ищете?

– Да. Понимаете, такая глупость. Невеста друга попала в больницу, я вызвался помочь найти, в какую, а сам забыл фамилию спросить. Зовут Тамара.

– У нас есть Тамара, но она никак не может быть невестой вашего друга.

– Ой, я что-то вспоминаю, Синицына, что ли…

– Повторяю, у нас есть Тамара Синельникова, но ей под шестьдесят. Хотите, посмотрите список.

– Ох, пожалуйста. Знаете, я в обычных больницах просто в палаты заглядывал. Но у вас такой порядок, такая медсестра симпатичная… В списке нет. А нельзя мне как-нибудь лично к вам заглянуть?

– Заглядывайте, но я очень занята.

– Понимаю. Меня зовут Валентин.

– Татьяна.

– Спасибо. Я запомню.

Он пошел к выходу мягкой, кошачьей походкой. Таня смотрела ему вслед. Обалденная походка, фигура. Ходит как ковбой в этих, в прериях, что ли. А волосы какие, цвет… Ну где справедливость? Вот ты женщина – и кохай свои три пера цвета старых сапог.

* * *

Дина сидела на скамейке у дома на Новослободской. Вот это, видимо, и есть Виктория. Хорошо одета, идет «от бедра», а глаза перепуганные.

– Здравствуйте, Виктория. Я Дина. Звонила вам.

– И чего вы хотите?

– Да я, собственно, только передать, что ваша мама хочет вас видеть.

– Ну вы сказали это по телефону. Я ответила, что у меня нет времени, зачем вы захотели встречаться?

– Может, вы чего-то не понимаете. Вашей маме сделали онкологическую операцию. Это повод, чтобы повидаться. Даже в вашей ситуации.

– А что ты знаешь о нашей ситуации? Сиделка, да? А посудомойки там тоже в курсе?

– Не уверена. Но если и в курсе, чего вам терять? Эту ситуацию вы создавали собственными руками и, в общем, публично. Что за такая застенчивость?

– Слушай ты, говномойка, хочешь, букли твои выдеру? А ну пошла отсюда!

– Я вам только передала: ваша мама хочет вас просто увидеть. А от себя добавлю: надеюсь, ты лопнешь от злости еще до того, как тебя посадят.

Дина быстро пошла, опасаясь, что эта полоумная и в самом деле в волосы вцепится. Сходила, называется. Дипломатка. Только время убила. И что теперь сказать Тамаре? Скажу просто: даже очень хорошая женщина может родить суку. Пусть простят меня собаки – девочки.

* * *

Лариса подъехала к салону. Кажется, мало народу. Игорь обещал на это время никого не назначать. Она вошла и сразу наткнулась на любопытные взгляды. В коридоре какая-то девочка мыла пол. Так она просто бросила тряпку и уставилась на Ларису. Нагло уставилась. На кого-то она похожа. Где-то Лариса уже видела такую хорошенькую мордочку. Игорь ждал. Лариса крепко прижалась к нему, вдохнула его запах. Как же хорошо пахнет желанный мужчина. Нет ничего слаще. Он пробормотал:

– Времени у нас мало, – и подтащил ее к креслу. Лариса сама задрала слишком узкую юбку, помогла ему стащить трусики. Он расстегнул блузку, поцеловал одну грудь, другую. У нее там просто все плавится, внизу живота. Какая там прелюдия? Зачем прелюдия? Горячая, влажная плоть раскрылась от его первого прикосновения. Он уже почти вошел в нее, но вдруг поднялся, услышав звук шагов за дверью. «Я забыл закрыть дверь». Натянул свитер на расстегнутые брюки, подошел к двери и… О боже! Он возвращается не один! С ним Светка Орлова.

Игорь что-то говорит Светлане, отвлекая внимание от кресла, Лариса судорожно натягивает юбку. Какого черта? Как можно так не рассчитать?

– Привет, подруга. – Светкины глаза ощупывают Ларису.

Та застегивает блузку. Ну и что такого. Она у массажиста.

– Здравствуй, Света! Как сегодня в редакции? А я вот решила…

– И я решила.

Морда противная, торжествующая. Раз Лариса первой пришла, значит, и уйдет первой. А Орлова, уродина, останется. Она догадалась? Если догадалась, из кожи вылезет, чтоб он и с ней переспал. Просто назло. Лариса собирается и ждет, что Игорь ее остановит. Скажет Светке, что у него длинный сеанс, пусть придет в другой раз. Но он молчит. Ну что ж. Это она запомнит. Лариса вышла в коридор, чувствуя, как у нее каменеет сердце. Девчонка с тряпкой открыла рот, чтоб лучше видеть. Полная идиотка. Нашла себе цирк.

Светлана усаживается в кресло, не сводя с Игоря проницательного взгляда. Неужели она захочет… Нет, это выше его сил.

– Ты чего боишься? – Как грубо она смеется. – Расслабься, я к тебе по делу пришла.

– Ну почему так серьезно…

– Ладно, брось. Ты тут на людном месте работаешь. Не знаешь таких ребят, деловых, ну которые объявления дают: «Ищу работу с риском»?

– Убийц, что ли? С ума сошла? Откуда я их знать могу?

– Ты подожди, не мандражируй. Подумай. Тебе – очень хороший процент. Сам говорил, что деньги нужны.

– Да я не знаю… То есть могу спросить… Но ты что, убить кого-то хочешь?

– Очень хочу. И все хотят. Только не все решаются. Муж меня достал, понял? Подонок, скотина, а теперь еще все деньги задумал у меня отобрать. Ты же не хочешь, чтоб из-за какого-то придурка я нищей осталась?

– Нет. Но все-таки деньги – одно, а убийство – совсем другое.

– Знаешь, не забивай себе голову. Ты узнай. Может, еще и не получится. Поспрашивай просто. Скажи, какому-то новому русскому надо.

* * *

Наташка сложила свои вещи в пакет. Косметичка, несколько яблок, надкусанный батон и журнал «Элита». Не будет она ждать этого говнюка. Целый день возится со своими климактеричками, а потом к ней лезет. Фигушки. Пусть он ее поищет. Нашел посудомойку. Да она уже модель. Об этом просто мало кто знает. Она приехала домой, открыла дверь в свою комнату. Матери нет. Она теперь не говорит, когда придет, и жратву не готовит. Наташка вздохнула, выглянула в коридор. У соседа под дверью свет горит. Дома. Такой клевый! И блондинчик к тому же. Она подошла к двери и тихонько постучала.

ГЛАВА 10

После ужина Дина собралась домой – побыть с Топиком и переночевать.

– Тамар, ты, правда, нормально себя чувствуешь? А если ты не уснешь, если думать будешь? Если будешь думать, точно не уснешь. Почитай книжку из этой горы, которую я тебе натащила. Мне одной на ночь в самый раз.

– Дина, мы уже все обсудили. Я с удовольствием побуду одна, почитаю, посплю. Я, между прочим, сплю со снотворным. А утром ты приедешь. Беги. Собаку в нос поцелуй.

Дина вышла из палаты и у стола Татьяны увидела незнакомого парня. Высокого блондина с розой в руке. Они обменялись внимательными взглядами, и она убежала.

– Привет, – Таня не сумела скрыть радости при виде Блондина. – Кого вы ищете на этот раз?

– По-моему, я нашел. Вдруг захотелось вас увидеть. К тому же вокруг такие розы красивые продают.

Таня, покраснев от удовольствия, взяла цветок.

Жалко, что эта злыдня Динка ушла. Посмотрела бы, какие парни ей цветы дарят.

– Ничего, если я пару минут посижу? – небрежно спросил Блондин. – Я, вообще-то, по делу еду. Есть немножко времени, решил вас повидать. Можно на «ты»?

– Конечно. Посиди, мне веселее будет. У меня сейчас работа монотонная – таблетки ночные по пакетикам раскладывать.

– И откуда ты знаешь, кому какие таблетки?

– По списку врача, конечно.

– Хочешь, помогу? Ты набирай таблетки, называй фамилию, а я буду пакетик подавать.

– Чудесно. Наконец-то у меня заместитель появился.

– Не много ли им на ночь колес дают?

– Да тут разные. Успокоительные, расслабляющие, сосудорасширяющие, для сердца, для мозга, витамины. Короче, все слабенькое, а получается по шесть-семь штук.

Блондин посмотрел на часы.

– Мне пора. Танюш, попить чего-нибудь не принесешь? Может, чаю холодного.

– Сейчас. Посиди немного.

Оставшись один, он взял пакетик с надписью «Синельникова», вытряхнул шесть маленьких таблеток, сунул в карман, а в пакет отсчитал шесть почти таких же кружочков из тюбика с фенобарбиталом. Он уже стоял, когда Таня прибежала со стаканом чая.

– С удовольствием проводил бы тебя, но сегодня не смогу. Можно как-нибудь прийти за тобой к концу дня?

– Приходи. Я только заранее не знаю, как там будет…

* * *

Сергей остановил синий «Ниссан» у дома Алисы Голдовской. Времени перед судом осталось немного, но он не смог отказать Виктору. Тот попросил сделать портрет Алисы для номера, который он хочет посвятить ее юбилею. В нем будут материалы о ее театре, партнерах, интервью с режиссерами, которые снимали ее в кино. Ничего не было лишь о ней самой.

– Сережа, ты не мог бы найти ту журналистку, Петренко, которая писала об Алисе. Ты тогда снимок давал, – попросил Голдовский.

– Я мог бы, но она не захочет. Она отошла от дел. Честно говоря, неохота мне ее просить. Еще подумает, что это моя идея.

– Дай телефон, я ей позвоню. Алиса может позвонить. Нужен вообще пустяк. Что-то вроде эссе. Никакого анализа, интервью, просто взгляд – поэтический, приподнятый и в то же время честный. Взгляд на настоящую актрису. Несколько страниц.

– Да, это работа для Дины, – пробормотал Сергей. – Ладно, уговорим.

Сейчас у дома Алисы Сергей нервничал. Он еще не договорился насчет текста. Позвонил в клинику, а Дина поехала домой ночевать. Плохо, что одна поехала. Он же должен ее возить. Конечно, автомобиль ему вручили без условий, но и так понятно.

Алиса ждала фотокора, но никак не готовилась к съемке.

Встретила Сергея без макияжа, в джинсах и свитере. Ему показалось, что она очень бледная и усталая.

– Сергей, выбирайте сами, что мне надеть, как причесаться, накраситься. Скажите, как вы видите этот снимок, а я пристроюсь.

Сергей сел, внимательно глядя на Алису.

– А вы можете минут пять ничего не делать? То есть делать то, что обычно. Сидеть, ходить, может, чай пить, газету читать.

– С удовольствием. Мы оба сейчас чаю выпьем. Я как раз сегодняшние газеты не читала.

Какая великолепная женщина. Он не знает, молодо ли она выглядит, хорошо ли сохранилась. Она прекрасна сейчас, в этом возрасте, в эту минуту, в этом потертом свитере. Ее трудно испортить, но для того, чтобы передать богатство этого божьего дара, этой невероятной привлекательности, нужно быть художником, большим мастером. Может, он совсем маленький мастер, но он очень постарается. Ему хочется сделать по-настоящему хорошую работу.

– Начнем, Алиса. Наденьте что-то скромное, закрытое, возможно, темно-красное. Чуть– чуть подведите глаза, подкрасьте ресницы, помада в тон платью. С волосами решим потом.

Алиса вышла из спальни через десять минут. На ней была черная юбка и темно-красная двойка: две кофточки – маленькая безрукавка под горло и другая, на пуговичках с длинным рукавом. Рыжие длинные волосы распущены, в руках – расческа и заколки.

Сергей посадил ее в кресло, долго смотрел с разных ракурсов, затем приподнял волосы кверху, небрежно закрепив заколкой. Несколько прядей струились по красивой шее.

– Мне кажется, вы сегодня немного устали. Сядьте, пожалуйста, так, как вам хотелось бы. Чтобы отдохнуть.

Она чуть расслабила прямую спину и положила руки на колени, ладонями вверх. Так сидят простые пожилые женщины, когда их никто не видит. Опустила на мгновение ресницы, а затем посмотрела бархатными карими глазами в объектив – открыто, задумчиво, пытливо и настороженно. Что вы мне еще приготовили? Мне, красавице, живущей среди вас? Потом улыбнулась своими четко очерченными губами. Поменяла позу, нахмурила брови, сжала губы почти скорбно.

Алиса жила, справлялась с какой-то своей мыслью, а Сергей снимал, снимал и думал лишь о том, что ему повезло.

* * *

Дина целовала собаку и чувствовала, как все тает у нее внутри. Глаза, нос, все четыре лапы. Как это возможно, чтоб какая-то неизвестная сука родила такое родное, дорогое существо. Они уже погуляли. Дина купила у запоздалой бабки два килограмма клубники. Один килограмм практически съела, из другого взбила мусс для Тамары. Затем полежала в ванной, легла пораньше, чтоб погулять и приехать в клинику до завтрака. Нужно помочь Тамаре помыться, все убрать…

Дина так уставала, что сразу проваливалась в глубокий сон. Особенно здесь, в своей постели, с живым, теплым, сопящим ворохом золотого пуха под боком. Но среди ночи вдруг проснулась. Пес сидел рядом и смотрел ей в лицо. «Что ты, спи», – забормотала она, но он уже стаскивал с нее одеяло лапой и тихонечко поскуливал. Дина зажгла свет: половина второго. С ума сойти. Но он больше не уснет, и она будет мучиться. Встала, влезла в джинсы и выпала из квартиры вслед за собакой. Когда вернулись, Топик, как всегда, постоял в ванне с теплой водой. Затем потребовал завтрака. После всех своих процедур крепко уснул на подушке. А Дине уже не спалось. Она думала о Тамаре. Конечно, она передвигается. Но ей пока даже в туалете трудно обходиться без посторонней помощи. А сестер она не позовет. Подумала и стала собираться. Доедет быстренько на такси, а после завтрака, может, Сережа опять к Топику на часок забросит. Дина плотно накрыла и завернула глубокую вазу с муссом и на цыпочках вышла из квартиры.

* * *

После двенадцати ночная сестра еще раз тихонько заглянула во все палаты. Кое-где горел свет, она велела выключить настольные лампы. В темные комнаты не заходила, поставила в холле раскладушку и через пару минут уже похрапывала. Дине открыла сторожиха: «Что за мода – бродить ночью туда-сюда». Дина обошла раскладушку с сестрой, тихонечко открыла дверь комнаты Тамары, на ощупь добралась до своей кровати, затем остановилась. Она не слышала Тамариного дыхания, может, она спит на животе? Дина подошла, легонько коснулась головы… и с трудом сдержала крик. Вместо волос или лица она нащупала что-то скользкое. Дрожащей рукой Дина включила настольную лампу. Тамара лежала на спине, а на голове у нее был целлофановый пакет, туго завязанный на шее поясом от халата.

Дина начала, ломая ногти, развязывать узел, затем стала зубами разрывать пакет на лице. Дышит или нет? Дина громко закричала: «Сюда! На помощь!» – а сама стала делать искусственное дыхание, как читала об этом в справочнике врача. Она видела, как из-за ширмы к открытому окну кто-то стремительно не пробежал, а пролетел, но не могла даже повернуть головы, чтоб не терять время. Она пыталась дышать за Тамару, массируя сердце, когда наконец в палату прибежали ночная сестра, дежурный врач, все, кто был в клинике. Дину оттащили силой.

* * *

Сергей всю ночь работал над снимком, а утром привез его в «Элиту». Голдовский положил портрет перед собой и долго смотрел. Алиса сидела, как королева в минуту передышки.

Темно-красный наряд оттенял волосы цвета мертвых листьев. Прелестное лицо было абсолютно естественным и невероятно значительным. Немного грусти, немного высокомерия, чуть-чуть усталости и капелька торжества, след детской доверчивости и горьких разочарований – многое прочитывалось в этом необыкновенном лице. Снимок смотрелся как богатое, старинное полотно большого мастера.

– Спасибо, старик. Это прекрасно.

– Виктор Петрович, такие женщины рождаются раз в тысячу лет. Это подарок, а не работа.

– Да, но чтоб так, как есть… Она такая… – Голдовский вдруг заплакал. – У нее рак, Сереженька. Я погибаю.

– О господи! Я не могу поверить. Виктор, пожалуйста, если я могу чем-то помочь… Ты знаешь, я, кажется, могу. Есть очень хорошая клиника.

* * *

В этот вечер Виктор пришел домой в обычное время, Алиса, как обычно, поцеловала его в прихожей. Он старательно изображал голод, хотя ее фирменные котлеты по-киевски просто сопротивлялись тому, чтобы он их проглотил. Они смотрели программу «Время».

– Детка, – притянул он ее к себе. – Нужно начинать бороться.

– Я знаю.

– Мне сегодня посоветовали очень хорошую клинику. Частную, небольшую. Знаешь, где нет этих идиотов из желтых изданий.

– Боюсь, они есть везде.

– Там охрана. Там не продают информацию. Хотя о чем мы сейчас говорим?

– О важных вещах. А о чем, по-твоему, мы должны говорить?

– О нас. О тебе. О твоей силе, уверенности, способности верить в лучшее. Знаешь, я в самые трудные минуты всегда бежал к тебе, зная, что ты все решишь, все расставишь по местам. Сейчас ты должна сделать это для себя. Понимаешь, для такой болезни очень важен позитивный настрой.

– Не волнуйся так, мой дорогой. Раз мы об этом заговорили, я скажу тебе, как все вижу. Да, нужно бороться, верить. Да, нужно пытаться жить. Но если не получится, если все-таки не получится, я бы хотела, чтобы ты сумел это принять. Понимаешь, есть судьба, есть то, перед чем мы бессильны.

– Алиса, почему ты так говоришь? Я знаю столько случаев, когда все кончается благополучно. Сейчас такие методики, хирурги, я не знаю…

– Да, все так. И я надеюсь, конечно. Просто мне кажется, что у меня плохой случай. Не тот, который может закончиться благополучно. Я говорю об этом не для того, чтобы тебя еще больше расстроить. Я хочу тебя как-то подготовить. К тому, что все будет сложно.

Они всю ночь пролежали, прижавшись друг к другу, не размыкая объятий. Они прятались в своем родстве, дышали им, грелись в его тепле. Никто из них не уснул ни на минуту. Утром Алиса встала, как обычно. Приняла душ, сварила кофе, сделала бутерброды.

– Я сразу позвоню, – сказал Виктор. – Может, сегодня и поедем в клинику.

– Хорошо, дорогой.

Она легко его поцеловала, вернулась в спальню, упала на подушки. Боль. Она слишком долго ее скрывала. Как ведут себя другие люди в такой беде? Как они ведут себя с близкими? Это ведь самое трудное. Алисе вдруг захотелось, чтобы Виктор оставил ее в этой закрытой клинике до тех пор, пока все не закончится. Так или иначе. Чтобы он не видел того, что с ней будет происходить. Чтобы сын не видел. Боже, сын! Он ни в коем случае не должен ничего видеть.

* * *

Дежурный врач позвонил домой Андрею Владимировичу. Когда тот примчался в клинику, Тамара подавала признаки жизни.

– Вернули с того света, – доложил врач. – Если бы не сиделка, которая освободила больную от пакета, начала оказывать первую помощь, убийство бы удалось. Дина говорит, что будто бы видела, как кто-то из душа пробежал к окну и выпрыгнул. Но она в таком состоянии была, что ни в чем не уверена. Хотя, судя по тому, что больная не задохнулась окончательно, убийца действительно должен был быть еще рядом. Он ждал. Потом сам бы снял пакет. Никто бы ничего не понял. Правда, в крови приличная доза фенобарбитала, но не смертельная.

– Откуда фенобарбитал? Ей его не дают. Вы проверили назначение?

– Проверили. Нет, конечно. Но, бывает, больные свои транквилизаторы принимают.

– У этой больной ничего своего нет. К тому же у нее сиделка, которая следит, чтобы соблюдались наши предписания. Как только появится Татьяна, другие сестры, все ко мне. Я сообщу в милицию, но, кроме этого, проведем собственное расследование. Где-то мы все зевнули. А пока занимайтесь Синельниковой.

* * *

Премьеру нового фильма завершили помпезным банкетом, на котором в глазах рябило от звезд. Студия вела рекламную политику этого фильма прямолинейно и беззастенчиво. Шедевр, новое слово, удар по атрофированным нервам киноакадемиков. Ричард Штайн, финансирующий эту студию, был уверен лишь в одном: картина очень дорогая. Все, как в лучшем ресторане, – по высшему разряду: блестящие операторы, самые высокооплачиваемые актеры, костюмы, трюки… Они снимали как шедевр, играли как шедевр, только литературного материала, драматургической основы кинематографа у них не было даже на тень шедевра.

Из Лос-Анджелеса Ричард Штайн улетел на личном самолете с исполнительницей главной роли Лорой Белл. Он обещал ей после премьеры провести вместе три дня в Париже. Лора была хрупкой, живой брюнеткой с большими черными глазами. Она сыграла всего в трех фильмах, но они имели успех, и критики уже объявили ее Сарой Бернар и Софи Лорен современного кино, актрисой, которая может все. Последнее утверждение не вызывало у Ричарда сомнений. Кто знает дорогую актрису в Голливуде, которая умеет не все?

На рассвете они вошли в его дом на Сен– Жермен-де-Пре. Им никто не встретился в прохладных, изысканно обставленных комнатах.

Ричард предпочитал невидимую прислугу. Он сам сходил к повару и, вернувшись, сказал: «Дорогая, такого завтрака, какой ты получишь сейчас, ты еще не пробовала. Ты даже не знаешь, что такая еда бывает».

Они вышли к столу из своих спален, оба с мокрыми волосами и в махровых халатах. На столе, кроме приборов, стояли большая фарфоровая супница и широкая ваза с крышкой. Ричард открыл супницу и объявил: «Это называется украинский борщ. Его нужно есть со сметаной. А здесь – вареники с вишнями». Минут через сорок Лора откинулась на спинку кресла.

– Господи, Рич. Если так питаться неделю, можно превратиться в белую медведицу.

– Тебе бы пошло. И я купил бы для тебя подходящий сценарий.

В его спальне она страстно бросилась к нему на грудь. Постепенно, медленно раздвигая полы его халата, встала на колени.

– Я прошу тебя, Лора… не так быстро…

Он до боли закусил губу. Вот опять: у него чуть было не вырвалось: «Я прошу тебя, Лора, не веди себя как шлюха». Это глупо и несправедливо. Ибо нет разницы в поведении шлюхи и любимой женщины. Просто первая никогда не является второй. Только для разных мужчин. И Ричард погрузил пальцы в густые локоны Лоры Белл.

ГЛАВА 11

Исаак Штайнбух приехал в Америку, как все – нищим и несчастным. Как все, нищим вскоре быть перестал. Арендовал лавочку, стал в ней торговать то тем, то этим, определяя, что лучше пойдет. Взял себе в помощницы еврейскую девушку – сироту Риву, тоже эмигрантку. У нее оказался талант: она умела красиво и быстро готовить все еврейские и украинские блюда. Стали в лавке торговать еврейскими сладостями, а затем открыли помещение для обедов. По субботам Исаак молился и убивался. Рива смотрела на него и тоже плакала. Ей было жалко молодую женщину, которая загубила и себя, и ребенка. Но она, конечно, не понимала, от какой беды можно пойти на такое.

Году к 25-му Исаак устал посылать письма в Россию. Он почти смирился с тем, что потерял всех близких. Он женился на Риве, и она родила ему близнецов – мальчика и девочку. Они немного подросли, а затем и дня не проходило, чтоб Исааку не сказали о том, что он и сам видел. Они, обычные люди, родили красавцев. Мальчик, Мирон, оказался очень способным к наукам, с очень цепким, объемным умом.

Девочка, Мария, росла задумчивой, мечтательной. Была она слабенькой, хрупкой, особых интересов и талантов родители за ней не замечали. Но им все говорили, что в Америке красота – это и есть самый выгодный талант.

Исаак открыл довольно большой магазин, расширил ресторан. Дети учились в приличном колледже. Мирону нравилось абсолютно все, что требовало усилий ума, какого-то поиска. Но и в бизнесе он охотно помогал отцу, придумывал смелые, неожиданные приемы. А Мария любила только брата, слушала только его, ходила за ним как тень.

И однажды вновь на Исаака Штайнбуха обрушилось небо. Он узнал, что его шестнадцатилетняя девочка беременна. От его шестнадцатилетнего мальчика. Она никак не могла родить, кесарево сечение сделали слишком поздно. Спасли только ребенка – крошечного мальчика с перепонками между пальчиками ног. Дитя инцеста.

Исаак назвал внука Ричард. Он знал, что для жизни ему понадобится львиное сердце. Но врачи нашли в сердце Ричарда порок – «продырявленную» перегородку между желудочками. Он сделал себе операцию, когда стал миллионером. А за исправление маленьких пальчиков заплатил дед.

* * *

Следователь расспрашивал сотрудников клиники вместе и по одному. Все должны были вспомнить, кто в этот день приходил к больным или к персоналу. Дина сказала, что видела парня у стола дежурной сестры. «Это мой парень, – взорвалась Таня. – Он зашел на минуту – цветок принес». Но знала она только имя, телефона тоже у нее не было. «Он придет на днях, я могу позвонить», – сказала следователю. Андрей Владимирович сухо заметил:

– На днях вы, видимо, еще будете здесь работать. Пока идет следствие. В частности, пока мы не выясним, каким образом Тамара Синельникова вместо положенных таблеток получила фенобарбитал. Потом решим вашу судьбу. Надеюсь, мы, а не следствие.

В кабинете главврача сидели Филипп Нуаре и Сергей Кольцов. Они решали проблему охраны. Сергей звонил своим бывшим сослуживцам, открывшим охранные агентства.

Затем Филипп вошел в комнату Тамары. В руках у него был портфель.

– Я, так сказать, попечитель клиники. И пришел высказать свое сожаление. Этот прискорбный случай… Он, конечно, будет иметь последствия. Но пока, по поручению босса, которому принадлежит клиника, я должен вручить вам небольшое вознаграждение. Компенсацию.

– Что вы, я не возьму, – запротестовала Тамара.

– Это не обсуждается, – авторитетно заявил появившийся в дверях Сергей. – Мировая практика.

Филипп Нуаре торжественно вручил Тамаре конверт с двадцатью тысячами долларов.

– И еще просьба. Небольшой презент вашей сиделке. Пожалуйста, от вашего имени. У нас есть на то причина. Скажите, что это досталось вам по наследству, и вы в благодарность, за спасение жизни.

– Да, я могу так сказать, – прервала Тамара. – Но Дина знает, что меня вырвали из дома в ночной рубашке и я с тех пор там не была.

В холле раздался голос Дины. Сергей взял из рук Филиппа шкатулку и сунул в тумбочку.

– Это украшения, – успел шепнуть он до того, как дверь открылась. Не оборачиваясь, он произнес громко: – Ну вот, Тамара, я привез от вашей подруги то, что вы оставляли на хранение. Надеюсь, все в целости.

У Дины в руках был журнал «Элита».

– Сережа, – сказала она весело, – это же Наташка. Откуда ты ее знаешь?

* * *

Голая Наташка сидела верхом на Блондине. Его раздражала и умиляла ее способность одновременно заниматься любовью и разговаривать.

– Она штуку баксов дает сразу, типа аванс. А потом – пять. Она говорит, тут делать нечего. К нему психи ходят. И если все сделать нормально, как коматоза какой-то, то никто не найдет.

– И как, по-твоему, «коматоза» убивает врачей?

– Ну не знаю. Прикольно как-то. Утюгом там или соковыжималкой.

Блондин застонал. Наташка довольно хмыкнула. Он снял ее с себя, вытерся полотенцем, закурил.

– А почему ты мне это предлагаешь?

– Ну Блондинчик, – прижалась она к нему. – Ты ж такой сильный и в тюрьме сидел. А за что ты в тюрьме сидел?

– Я людоед. Жру девчонок.

Он бросился на нее. Она радостно завизжала.

* * *

Сергею позвонил Виталий Стражников.

– Приветствую тебя. Узнал? Дома тебя не застать. Лариска дала твой мобильный. Говорит, ты у нас теперь Мегрэ? Или Пуаро? – Виталий довольно похохотал. – А у меня к тебе дело. Серьезное. Вообще-то, не телефонный разговор, но нам с тобой встретиться – целая проблема. А время не ждет. Помнишь, пару лет назад в моей передаче Дина Петренко рассказывала об одном деле? О майоре, которого посадили за убийство, а он вроде бы ни сном ни духом. Она еще бочку катила на военного прокурора, Верховный суд и все такое?

– Как мне не помнить, если мы вместе с ней этим занимались.

– Знаю. Потому и звоню. Надо ее найти. Надо это дело опять вытащить.

– Ты с ума сошел. Исключено. Она же из-за этого все и бросила. У нее ж ребенок: ты помнишь, что случилось?

– Да, страшная трагедия. Но, Сережа, дело исключительной важности. Не знаю, как сказать по телефону, но скажу прямо. Серьезные люди валят военного прокурора. Нужен именно такой компромат.

– Виталий, ты тоже пойми. Это важно для серьезных людей, для тебя, для прокурора, наконец… Но не для Дины. И знаешь, уже не для меня.

– Нет, старик. Ты не торопись. Ты извини, но ты не профессионал. Я имею в виду – не профессиональный журналист. А профессионал для такого дела… Короче. Прошу исполнить просьбу. Найди ее, передай и свяжи нас. Я уговорю.

– Ладно. Позвоню тебе, – бросил Сергей и раздраженно подумал: «Дубина самодовольная. И вообще, инфекция, что ли, у них какая? Все, кажется, думают, что он всю жизнь мечтал быть личным секретарем у сиделки».

Дина потрясенно разглядывала содержимое шкатулки. Тамара тоже не без интереса туда поглядывала. Колье, серьги, кольца, броши были явно не серийного производства – из золота, платины, отборных драгоценных камней.

– Я не могу ни на чем сосредоточиться. В глазах просто яркие цветные огни… Тамарочка, дорогая, я что-нибудь одно возьму, просто не смогу отказаться, но все – это исключено.

– Дина, пойми: для меня вопрос решен. Я счастлива, что есть такая возможность. Тебе придется взять, а потом можешь хоть выбросить. Поверь мне: так надо. Я поверила в то, что мы встретились на всю мою оставшуюся жизнь. Для меня это гораздо важнее, чем сама жизнь, которую ты мне спасла. Ты же хочешь доставить мне радость? Тогда возьми. Поедешь вечером домой, спокойно рассмотришь все по отдельности. Я уже не помню точно, но там есть вещи, созданные для тебя.

– Но откуда?

– Это длинная история, – прервала Тамара. – Как-нибудь потом. Я пока устаю очень.

Дина вынула из шкатулки ожерелье из голубых топазов и приложила к шее. Тамара восхищенно ахнула, а в приоткрытой двери изумленно похлопала глазами Таня. Дина, конечно, была уже не работник. Она хваталась за разные предметы, не успев сообразить, что с ними делать. Слонялась из палаты в кухню и назад. В таком состоянии и застал ее Сергей.

– Спокойно, я видел. Понимаю и сочувствую. Вряд ли ты сейчас можешь считаться адекватной. Кстати, если захочешь что-то продать, скажи мне. У меня есть человек. И оценить сумеет, и не обманет.

– Да кто ж такое продает, Сережа?

– Я на всякий случай. Вдруг тебе надоест горшки выносить.

– Да я, чтобы эту красоту сохранить, буду их выносить с еще большим энтузиазмом.

– Между прочим, в этой шкатулке и тачка, и приличная квартира лежат.

– Водить я не умею, а квартира моя мне очень нравится. Нам нравится. Нашей собачьей семье.

– С тобой о материальных ценностях говорить – пустое занятие. Ты их любишь, но абсолютно не в том порядке. Ладно. Давай пока о другом. Я тебе говорил, что Наташку твою посадить могут? Она любовнику матери зад обварила.

– Галиному? Нет, мне никто не говорил. И как этого избежать?

– Этот гад требует с них двадцать штук. Рублей, к счастью.

– Ну я не знаю, сколько стоит зад, но мне кажется, цена нормальная. Когда можно поехать к твоему человеку?

– Да ты что? Ради этого?

– Нет, мне, конечно, нужны какие-то деньги. Ну и на Наташку останется. Там есть вещи, которые я бы не носила. А Наташка… Знаешь, она после детдома вшивая была, запаршивленная и ласковая страшно. Точно как выброшенный котенок… А сейчас Галя говорит, у нее одно достоинство: нет вшей. А я ее люблю. Галя тоже, конечно, но она все же надеялась вырастить из нее Наташу Ростову.

– Под присягой скажу: ей это не удалось. Шалава. Но, честно говоря, мне ее тоже жалко. А теперь, Динуль, соберись. Я о деле. Меня просили с тобой поговорить Голдовский и Стражников.

* * *

Аркадий Орлов с миной участливого интереса слушал нового пациента. На самом деле суть повествования он уже давно схватил и сейчас размышлял, что на самом деле нужно этому типу. Говорит, что обо мне услышал в «Останкино», в Светкином отделе. Надо же: она до сих пор делает мне рекламу. Но этот хмырь явно п…дит о своей противоестественной страсти к родному брату.

Во-первых, он кто угодно, только не голубой, во-вторых, его братья сейчас в лесу воют на луну.

– Извините, – вежливо прервал он монолог Блондина. – Вы случайно не сидели?

– А что, так заметно? – ухмыльнулся тот.

– Нет, конечно. В принципе незаметно. Но я психиатр. Знаете, профессиональные тонкости.

– Думаете, в этом дело? – охотно ухватился Блондин. – Но я не опущенный.

«Да уж. Возвышенный ты», – подумал Аркадий, которому уже надоела вся эта бодяга.

– Знаете, у меня время ограничено. И оплата почасовая. Нам обоим было бы удобнее перейти к выработке стратегии, методов лечения. Как вы относитесь к гипнозу?

– Я, доктор, в эти штучки не верю.

– Напрасно. Незаменимый способ очистки подсознания. А как вы относитесь к тому, чтобы обратиться к другому специалисту? Мне не кажется, что между нами возникло доверие. Для успеха врачу необходимо, чтоб в его штучки верили.

– Точно? – нагло спросил Блондин.

– Мы работали сорок пять минут, – проигнорировал вопрос Аркадий. – Сейчас я дам вам листочек с расценками.

Аркадий наклонился над письменным столом, покрытым стеклом, стал рыться в бумагах, наблюдая тем временем за отражением пациента в застекленной картине, висящей у стола. Когда Блондин отразился в стекле стола, Аркадий молниеносно повернулся, ловко схватил занесенную над своей головой руку с зажатой гантелей и полоснул его скальпелем по груди. Тот рванулся, но впервые в жизни почувствовал, что противник сильнее его. В кабинете уже мигала лампочка сигнализации, кнопку которой успел нажать Аркадий. Блондину удалось дотащить вцепившегося мертвой хваткой Аркадия до двери, ударить его головой в лицо и лишь затем вырваться и выскочить из кабинета, сбив с ног в коридоре бегущего охранника.

– Будем звонить в милицию? – спросил влетевший в кабинет охранник.

– Не будем, – сказал Аркадий. – Это псих. Он и без нас сейчас попадется. Ты иди.

Оставшись один, он умылся, приложил мокрое, холодное полотенце к разбитому носу и задумался. «Это не псих. Кто его прислал? Князев? Виктория? Светка? Нечего гадать. Нужно исключать». Он открыл сейф, где держал сильнодействующие препараты и сунул один пузырек себе в карман.

* * *

Алиса Голдовская шла по коридору частной хирургической клиники вслед за санитаркой, которая несла в ее палату чистое постельное белье. Алису не пугали врачи. Они ей честно сказали, что удаление меланомы на спине, возможно, только разведка. Не исключено, что опухоль распространилась дальше кожного покрова. «А что дальше? – путано думала она. – Позвоночник? Легкие? Господи, помоги мне. Спаси хотя бы от сильной боли».

ГЛАВА 12

Расписной самовар кипел уже не первый час. Филипп Нуаре пил чай с клубничным вареньем. Сергей Кольцов все больше водку. На столе лежали свежая плетенка, помидоры и огурцы. Поскольку уборщица придет только утром, Филипп старался посуду не пачкать.

– Я в растерянности, Серж. – Филипп капнул водку к себе в чай. – Моя задача – помогать Дине выйти из ее проблем, а не следовать за ней в криминальные истории. Как это так? Тысячи сиделок ухаживают за больными, и только в нашем случае больную пытаются убить?

– Это ошибочное мнение, Фил, будто те больные, которых мы не знаем, либо выздоравливают, либо тихо угасают своей смертью. Не стану называть точных цифр, я официальной статистики не знаю, да и нет ее на этот счет. Но скажу тебе как бывший следователь Генпрокуратуры: у нас убивают больных, стариков и детей, возможно, чаще, чем в других странах. Я мог бы рассказать тебе случаи, от которых твое французское сердце кровью бы облилось. Да, собственно, возьми любую газету, почитай хронику происшествий: дочь задушила мать за квартиру, мать по пьяни выбросила ребенка с десятого этажа, муж расчленил жену и разбросал по помойкам вокруг своего же дома! Да что там! Я недавно просто обалдел: статья на полосу с фотографиями: семнадцатилетний внук изнасиловал семидесятилетнего деда.

– Мой бог, Серж! В любой стране есть безобразные преступления, но за каждым из них следует большой показательный процесс. Если общественность знает…

– Если хочет знать, старик. А если не хочет, то кто и ради кого станет затевать процесс? Кто заплатит адвокату за старика, ребенка, бедную женщину?

– Но правосудие не может определять только денежный фактор.

– Боюсь, что может. В отдельно взятой стране в отдельно взятый период.

– Да, это марксизм. Бисмарк говорил: «От этого бухгалтера Европа еще наплачется». Но Европа – опытная старушка, а Россия…

– А Россия – мать моя, родина. За что мы с тобой, Фил, сейчас и выпьем.

– Мы, конечно, выпьем, хотя нужно за нее как раз не пить.

– Ладно. Клиника у нас теперь охраняется. Дело Тамары постараемся выиграть. Центр по защите гражданских прав, может, создадим. А Динка?.. Может, скажем ей как есть? Надоело дурить человека.

– Это очень личный вопрос. И он не мой. Я не могу решать. Мы имеем дело с волей очень своеобразного человека, одинокого, странного, ранимого. Он искал родных людей, но когда нашел, остановился. Понимаешь, не решается приблизиться, нарушить свою и чужую жизнь. Но и оставить без своей опеки уже не может.

– Дядька с прибабахом.

– Да, но ты знаешь, во сколько оценивается этот «прибабах»?

И они оба залились безудержным, никак не трезвым смехом.

* * *

Дина влетела в квартиру.

– Топик, ты не представляешь, что у меня. Давай быстро прошвырнемся, покушаем и посмотрим.

Пес с готовностью завилял хвостом. Через час он, сытый и помытый, возлежал на подушках, а Дина раскладывала на кровати содержимое шкатулки. Длинные сапфировые серьги с бриллиантами. Такое же колье. Длинное ожерелье из белоснежного жемчуга и короткая нитка черного жемчуга, крупного, отборного, отсвечивающего всеми цветами радуги. Небольшие серьги – звезды из изумруда. Крупный кулон – сердечко из рубина на необычной золотой цепочке. Серьги очень сложного, филигранного рисунка из белого золота с крупными белыми и черными жемчужинами. Изумрудная капля на золотой нитке. Бусы из разноцветных камней – сапфира, рубина, изумруда, топаза. Крупные серьги из золотистого топаза. Брошь в форме цветка из синего сапфира с желтым посередине. Брошь-кулон – тончайшая золотая роза. Господи! Прямо как та, у Паустовского. Дина стащила к кровати три настольные лампы, зажгла несколько свечей, открыла шкаф в поисках нарядного платья, но ничего достойного не нашла. Попробовала примерять украшения с ситцевой ночной рубашкой. Но это вносило комизм в роскошь ситуации. Дина сбросила рубашку. Надела сапфировые длинные серьги и колье, ожерелье из белого жемчуга обернула вокруг талии. Вынула заколку из волос. Близко подошла к большому зеркалу.

На нее томно взглянула глазами, сверкающими ярче сапфиров, прекрасная царевна из сказки. Дина примерила топазы. Они, как множество солнечных зайчиков, пойманных золотой оправой, оттенили смуглые щеки, безупречный овал лица, светлые волосы. Дина надела черный жемчуг и жемчужные серьги. Украшения подчеркнули нежный подбородок, вишневые, изумительной красоты губы. Дина попробовала надеть несколько колец. Но быстро сняла: руки стали шершавыми от хлорки, ногти коротко обрезаны. Она смотрела на них и видела уже не украшения, а лицо Тамары под убивающим ее пакетом, свои руки, которые никак не могли этот пакет разорвать, пришлось зубами… Бедная, бедная Тамара. Ее бескровное лицо, скорбные губы. Как легко потерять человека, который успел стать близким. Из-за какого-то подонка. Дина вдруг расплакалась – горько, громко, по-детски. Пес подошел, положил лапы ей на плечи и стал нежно слизывать слезы.

* * *

Блондин разговаривал с Наташкой за углом салона красоты.

– Я пролетел. Сами виноваты. «Его любой псих грохнет. Надо только ненормально». Я и пошел, как на лоха. А там тигр бешеный, а не мужик. Видишь? – Блондин показал свежие порезы под рубашкой. – Я чудом свалил.

– Ну и что я теперь скажу? Она там сидит сейчас. Бабки принесла.

– Придется ей в другой раз принести. Я сделаю.

– Ох, Блондинчик, я так этого не люблю. Начнут ныть: ты что, хорошего бандита не нашла?

– А ты и плохого не нашла. Я не бандит. Ты это запомни. Не нравится, пусть идет к браткам: они и мужа грохнут, и жену за компанию замочат.

– Я скажу.

Блондин медленно побрел к метро. Он сказал правду. Он не имел отношения ни к одной из банд. Он, можно сказать, был сыном полка. От действительной службы Валентина Надеждина должны были освободить как единственного кормильца матери-инвалида. Но нет у инвалидов денег на освобождение своих детей. Валентин особенно и не противился. Устал от нищей жизни. В армии хотя бы кормят. Но очень быстро понял, что кормят в армии отнюдь не пирожными. Слишком красивый, слишком белокурый, слишком невинный парень быстро стал любимой игрушкой «стариков». И быть бы ему «девкой» весь срок доблестного служения родине, если бы не редкая физическая сила и независимый нрав. Никто не догадывался долгое время ни о том, ни о другом. Валентин терпел, сколько мог, как учила его мать. Но однажды ночью, когда пьяные сержанты разбудили его, вытащили в дежурку, скрутив руки, спустили трусы и поставили на колени, он совершил нечеловеческий рывок, разбросал трех человек, а четвертого схватил за горло. И задушил его за какие-то секунды. Никто не успел выхватить оружие.

Затем, избитый, истерзанный, он сидел в карцере и ждал, когда его отправят в тюрьму или просто пристрелят. Но его привели в кабинет, где сидел чистенький, прилизанный человек в гражданском. Человек встал, протянул ему руку, представился Вячеславом и предложил ему выбор. Он выбрал не тюрьму.

Через несколько дней газеты и радио сообщили о побеге из части четырех вооруженных солдат. Одним из них назвали Валентина Надеждина. Еще через день сообщили, что все пойманы, Надеждин убит при перестрелке. Мать получила извещение, но за телом поехать не смогла: слегла. И очень быстро умерла. Валентину сказали об этом, когда он на какой-то хате ждал новых документов. Он очень любил мать, но горя не почувствовал, потому что и сам не чувствовал себя живым. По новому паспорту он стал Валентином Карасевым, в армии не служившим по состоянию здоровья. Через некоторое время Карасев получил комнату и прописку в Москве. И работу. Она заключалась в выполнении особых поручений чистенького человека, который просил называть его Князем. А Валентин стал просто Блондином. Убивал он по заказу людей, чаще всего имевших отношение к военному ведомству, как-то помешавших этому ведомству, которое для Блондина представлял Князь. Но никогда не пользовался оружием. Блондин умел инсценировать несчастный случай, естественную смерть или самоубийство жертвы, потому и не стал разовым киллером, которого убирают после выполненного заказа. В последнее время ему не везло: две осечки подряд. То ли квалификацию потерял за время отсидки, то ли Наташка все соки выжала.

ГЛАВА 13

Галя Боброва раздраженно бросила трубку. Двадцать тысяч, двадцать тысяч! Будто заклинило его на этой сумме. Просто мечта маньяка. А суд, говорит, потребует с вас еще и за моральный ущерб. «А это за какой?» – спросила она. «Это, – говорит, – на лечение». Мазь от волдырей он нашел за двадцать тысяч! А ей не нанесен моральный ущерб? Привела в дом мужчину, а тот оказался злобной и жадной скотиной. Конечно, Наташка – девочка проблемная. Конечно, нужно, чтобы она уяснила, какой гадкий поступок совершила. Но, с другой стороны, почему ей вся эта ситуация должна была понравиться? Господи боже мой! Если честно, ей, Гале, так мало удавалось сделать такого, что могло бы понравиться ребенку. Ее распрекрасной Наташке, которую родная мать назвала Зиной.

Галя с детства знала, что замуж не выйдет и детей рожать не станет. Ей с четвертого класса стало понятно то, о чем не догадывались ни ближайшие соседи, ни немногочисленные знакомые в их подмосковном военном городке. Милая, спокойная Галина мама была тяжелым шизофреником. Галя как-то сразу и вдруг поняла, что взрослые люди так охотно и постоянно не общаются с каким-то, якобы прилетающим, карликом. Галина мама даже в кино с ним ходила. Галя в это время ухаживала за братом, прикованным к инвалидному креслу детским церебральным параличом. То, что все это, скорее всего, объединяется горьким словом «наследственность», Галя очень рано узнала из специальной литературы. А то, что разделить с ней эту беду некому, поняла, когда из семьи ушел отец – настоящий полковник.

Сколько она себя помнила, на ее плечах всегда был тяжелейший груз. Учеба, подработки со средних классов, заботы, связанные с постоянными госпитализациями то мамы, то брата. Она, в общем-то, справилась с поставленными задачами. Получила хорошее образование, стала преподавателем английского языка, переводчиком. Но когда от гангрены скоропостижно умер брат, а вслед за ним отправилась мама, вдруг выпавшая из своих странных грез и почувствовавшая себя не готовой для реальной жизни, Галя ощутила страшную пустоту. Она даже во сне страстно хотела проснуться и услышать рядом родное дыхание. Галя хотела ребенка. И она стала ездить по детским домам. В одном из них она увидела темнокожего карапуза с круглыми карими глазами и сразу решила, что именно его она искала. «У него есть сестра, – сказала ей директор. – Не справитесь. У них раннее половое созревание. Если вам вообще разрешат кого-то брать. Вы ж незамужняя. Таким не положено». Галя проплакала всю ночь, а утром решила бороться. Конечно же, в органах опеки ей твердили все то же «не положено», но она ездила в детский дом, пока негритят не усыновила какая-то пара из Германии. У Гали пелена стояла перед глазами, когда она шла к калитке детского дома. И вдруг детский голосок произнес рядом с ней: «Тетя, ты ревешь? Тебя побили?» Голубоглазая, чумазая девочка внимательно и сочувственно смотрела на Галю. Так они встретились: Галя и ее дочь.

* * *

Дина надела простое темно-зеленое шелковое платье, изумрудные серьги-звезды и изумрудный кулон. Волосы не стянула сзади узлом, как всегда делала, отправляясь в клинику, а приподняла надо лбом золотистой волной, заколов остальные повыше, на макушке. Подкрасила ресницы, провела золотистой помадой по губам и, подумав, взяла со стола флакончик духов. Увы, высох даже запах. Она поцеловала печального Топика, влезла в старенькие, смазанные с вечера кремом для лица босоножки на небольшом каблуке, взяла сумку и слетела с пятого этажа прямо в машину Сергея, как Аврора. Сергей долго сидел и молча смотрел на нее. Только она вводила его в состояние подобного оцепенения. Дина не мешала сколько могла, потом довольно спросила:

– Ты видел когда-нибудь такие?

– Какие? А, серьги. Никто ничего подобного не видел.

Они поехали, он положил ей на колени портрет Алисы.

– Это просто невероятно, Сережа. Такой прекрасный портрет. Она видела?

– Сейчас покажем. Она уже в клинике.

– Что касается текста, я, конечно, сделаю, может, даже сегодня. Теперь, когда я увидела снимок, мне ясно, что нужно. Самой хочется написать. Она же редкая актриса, уникальная. Ну а насчет Стражникова давай подумаем. Прокурор, конечно, гнида, но если его решили свалить, то сделают это и без нашей помощи.

– Насколько я понимаю, дело не в этом. А в формировании народной волны гнева, которая якобы и сметет его. Волна, а не другой такой же.

– Правильно. Ну и зачем нам этот спектакль?

– В данном случае это справедливо. Когда-то ты к справедливости шла, как танк… Ладно, ничего больше не говори. Мне все равно, честно говоря. К тому же на следующей неделе суд по делу Тамары. Ты знаешь, что я выступлю ее адвокатом?

– Здорово. А когда мы поедем к твоему покупателю? Смотри, что я хочу продать.

Дина достала коробочку, в которой лежала брошь из сапфиров.

– Очень красиво. И, думаю, дорого. Тебе не жалко?

– Мне жутко жалко.

* * *

Светлана ушла из салона раздосадованная, скрывая от самой себя чувство облегчения. Все опять по-старому. Он есть, ее Аркашка. Но он больше не хочет быть ее дурашкой. Он вообще не хочет быть с ней. Помешался на этих деньгах. Или из-за денег он с ней и задержался? Только не расплываться, когда он придет, живой и здоровый. Пока живой.

Игорь устало посмотрел на часы. Проблема в том, что Света и Лариса работают в одной передаче, и свободное время у них совпадает. Вот он и разводит их на своем массажном кресле, как Фигаро. Не надо было ввязываться в эту идиотскую историю с заказом мужа.

Но он просто так проговорился об этом Наташке, а она загорелась, нашла какого-то уголовника. Еще никогда жизнь Игоря не была такой опасной.

Лариса, к сожалению, пришла вовремя. Он даже поесть не успел. Она нежно к нему прильнула и положила его руку себе на грудь.

Он стал расстегивать ее блузку. Она сняла цепочку, вынула из ушей сережки и положила на столик. Затем села на кресло, раздвинула ноги, опять взяла его руку, прижала сначала к губам, потом быстро подтолкнула ее под юбку. Руке стало горячо и мокро. Лариса пришла без трусиков. Он почувствовал сильное желание, высоко задрал ее юбку, но вдруг вспомнил Светлану в этом кресле, ее беспощадный взгляд и слова: «Игорек, детка, покушение было. Мы теперь с тобой повязаны. Да и деньги ты взял». Нет, он сегодня ни на что не способен. Нужно попросить у Наташки какую-нибудь таблетку. Она их в мешке держит.

– Извини, Ларочка, но у меня сейчас такие дела, совершенно разбит.

Лариса не сразу поняла. Затем вспыхнула:

– По-моему, ты переутомился. И, по-моему, с Орловой.

– Это не то, что ты думаешь. Давай пока массаж тебе сделаю, а потом…

– А потом ты соизволишь меня трахнуть? Да ты за кого меня принимаешь? Ты соображаешь, кто я и кто ты?

– О! Классовая ненависть! Прошу прощения! Не смею навязываться. – Он побледнел от унижения и злости. С трудом сдерживался, чтобы не сказать: «Да пошла ты к такой-то матери. Сварливая и скупая нимфоманка». Она вскочила и стала судорожно собираться. Дрожащими руками застегнула блузку, застегнула цепочку, задев одну маленькую сережку. Та упала на пол. Игорь легонько подвинул ее ногой под стол. Пока Лариса поправляла юбку, он смахнул со стола другую.

– Где серьги? – спросила Лариса. – Вот здесь лежали мои серьги!

– Ты у меня спрашиваешь? Ищи там, где положила. Может, закатились или упали.

Пусть поползает за своими крошками. Телезвезда. Он сам не знал, зачем подвинул носком туфли серьги за ножку стола. Может, просто, чтобы помучить ее, может, чтобы она как-то расплатилась за оскорбление.

Она опустилась на колени, пошарила, затем встала и сухо оказала:

– Здесь темно и грязно. Принеси веник.

Игорь открыл дверь кабинета и крикнул: «Наташа, зайди, пожалуйста, с веником».

Наташка вползла с веником и что-то промямлила ртом, залепленным жвачкой. На ней был синий рабочий халат, надетый на голое тело. Лариса с ужасом уставилась на нее. На белой нежной шее висела Ларисина цепочка с крестиком. Сомнений быть не могло.

Крестик с крошечным рубином по Ларисиному заказу припаяли к цепочке, чтобы он не сползал в сторону.

– Я вызываю милицию, – хрипло сказала Лариса и, схватив Наташку за руку, потащила ее к администратору.

* * *

На ступеньках клиники Дина налетела на главврача Андрея Владимировича. Он осторожно поддержал ее и на мгновение прижал к себе, чтобы она не потеряла равновесие. Дина хотела извиниться и тут же забыла об этом, встретившись с горячим, восхищенным мужским взглядом. Дине вдруг стало хорошо, как кошке на солнышке. Будто растаял лед установленных самой себе запретов. К чему бы это? Может, к тому, что она просто женщина, молода и хороша собой? И этот мужчина ей нравится?

Дина что-то пробормотала и быстро ушла. Андрей Владимирович закурил, приходя в себя. Этот факт больше нельзя отодвигать на задний план. Рядом с ним ходит, дышит, что-то делает потрясающей красоты женщина, и у него появилась вредная привычка – думать о ней с вожделением.

* * *

В отделении милиции Лариса написала заявление о краже у нее цепочки с крестиком. Наташка – объяснение о том, что она эту цепочку нашла во время уборки. Лариса была вне себя, требовала заведения уголовного дела и участия в этом начальника. «Или вы хотите, чтоб сюда приехал генеральный директор телекомпании?» Начальник спустился, прочитал заявление и протокол задержания.

– К сожалению, не вижу оснований для уголовного дела. Она могла найти ваше украшение.

– Она знала, кто это мог потерять, но не вернула, а стала носить, значит, это кража.

– Знала – не знала. Это домыслы. Вот вы сказали нашим работникам, что у вас серьги там пропали, а они нашлись под стулом. Что если мы просто объясним ей, что чужое брать нельзя, маме там сообщим, а вы возьмете свою вещь и заберете заявление? Не в тюрьму же ее за это сажать. Она несовершеннолетняя.

– Для таких есть колонии. Для того чтобы ходить голой по салону и приставать к мужчинам, она взрослая.

– Ой, не могу! – подала голос Наташка. – К Игорьку ревнует, кошелка старая!

– Задержанная! – рявкнул начальник. – В общем, так. Заявление и протокол оставляем в отделении до следующего раза. Никакого дела не заводим. Но если попадется… Перед телевидением отвечу.

Он быстро ушел, чтобы больше ничего не слышать. За ним, хлопнув дверью, вылетела Лариса. А Наташка вдруг обнаружила, что осталась в комнате одна с тремя милиционерами. Вместо того чтобы отпустить ее, один запер дверь изнутри на ключ и, как-то погано ухмыльнувшись, сказал:

– Малов, объясни ей, что к чему.

Здоровенный Малов подошел к ней очень близко и объяснил: «Делаешь минет всем по-быстрому и сразу домой». Наташка на секунду зажмурилась и вдруг со страшным визгом вскочила и ударила Малова головой в лицо. Тот ахнул и схватился за нос. Наташка подлетела к столу, схватила протокол и стала рвать его на кусочки. Милиционера, который подошел к ней сзади и попытался схватить, она больно укусила за предплечье. Затем она лягнула второго и вцепилась в рубашку Малова. Пока он пытался отодрать ее руки, она изо всех сил ударила его коленкой в пах. Мент страшно взвыл. Кто-то открыл дверь и выбежал в коридор за помощью. Малов, скорчившись, забежал в комнату радиста и запер за собой дверь. В это время на шум влетел начальник штаба и попробовал схватить метавшийся по комнате смерч с длинными волосами.

С криком «Пошел на х…й, таракан усатый» Наташка оттолкнула его и стала ломиться в дверь, за которой спрятался Малов. Все с ужасом наблюдали, как дверь с треском поддается, и вот она уже в рубке вцепилась зубами, ногтями и молотит ногами несчастного Малова. Подойти к парочке осмелилась лишь инспектор по делам несовершеннолетних, но тут же отлетела, получив удар кулаком по груди. Когда для усмирения Наташки сбежался весь состав отделения, она дала себя посадить на стул, примирительно объяснив: «Нечего было прятаться».

На этот раз уголовное дело завели. Опять спустился начальник, изумленно обозрел своих изувеченных подчиненных, покачал головой и сказал: «Ну-ну».

Пострадавшие поехали в травмопункт – засвидетельствовать побои для следствия по делу о нападении на сотрудников милиции. Наташку отправили в «обезьянник».

Дина позвонила из клиники Гале, чтоб узнать, как дела с ошпаренным любовником.

– Наташка в тюрьме, – зарыдала Галя. – Она избила сотрудников милиции. Одному что-то серьезно повредила. Боюсь, что «это». Они убьют ее, Диночка. Убьют и изнасилуют.

– Говори адрес и сиди дома, – сказала Дина и набрала мобильный телефон Сергея.

Минут через сорок они уже сидели на месте бурных событий. Несколько здоровых мужиков с исцарапанными мордами хмуро смотрели на них и не шли на контакт.

– Я – адвокат несовершеннолетней Натальи Бобровой. – Я уполномочен решать вопрос с залогом или компенсацией ущерба, – многозначительно сказал Сергей.

– А вы кто? – подозрительно спросил Малов у Дины.

– Я – гувернантка девицы Бобровой, – церемонно ответила та.

Милиционеров представление устроило, и они охотно стали показывать поврежденную мебель, сломанную дверь и свои царапины и укусы.

– А как она здесь оказалась? – спросил Сергей.

Ему рассказали историю с цепочкой и показали заявление Ларисы. Он прочитал, сложил и сунул в карман. «Спокойно, ребята, это моя жена. Мы уладим недоразумение». Потом внимательно прочитал второй протокол. Там было написано: «При этом нецензурно выражалась: лохи, чмо и козлы».

– Это твоя недоработка, – дал Дине прочитать это место Сергей.

– Поняла, – с готовностью ответила Дина. – Мы поработаем с речью.

Сергей положил на стол протокол, а сверху – сто долларов.

– Как вам такой обмен?

– Да вы что? – неуверенно сказал один из ментов. – Дело завели, начальство в курсе.

– Ну хорошо, – согласился Сергей. – Дело так дело. Но я могу забрать свою клиентку под залог? – Он положил еще одну стодолларовую бумажку.

– Ну да, заберите, – недружным хором произнесли стражи порядка. Один сходил за Наташкой.

Она вошла, бросилась Дине на шею и заплакала.

– Тебя обижали? – спросила Дина

– Они сказали: «Сделай минет по-быстрому», эти козлы.

– Так, – произнес в наступившей тишине Сергей. – Я, как бывший следователь Генеральной прокуратуры, узнал здесь много интересного. Вы прямо как дети, ребята. Такие непосредственные желания.

Он демонстративно положил назад в кошелек обе купюры.

– Протокол используйте по назначению сами. По поводу уголовного дела мы будем общаться только с руководством. Теперь мы в нем заинтересованы.

Они вышли, оставив за своей спиной все ту же тупую тишину. Дошли до порога, и Наташка нарушила ее.

– Козлы! – звонко прокричала она.

ГЛАВА 14

Князев велел Виктории навестить мать. Блондин сказал, что его спугнули, но, возможно, все получилось. По телефону Князеву ответили, что никаких справок о состоянии больных неизвестным людям не дают.

– Что я ей скажу? – в панике спрашивала Виктория.

– Не исключено, что тебе не придется говорить, – неопределенно ответил он.

Виктория показала охранникам паспорт. Они позвонили дежурной сестре: «К Синельниковой дочь пришла».

Виктория медленно шла по коридору и понимала, что ей совершенно не случайно встречаются врачи, медсестры, санитарки. Все смотрели прямо, не скрываясь, не заботясь о приличиях, и Виктория предпочитала не расшифровывать эти взгляды.

«Не ваше дело, придурки». Но в голове был туман, и руки дрожали.

Она открыла дверь палаты. Тамара стояла у окна, спиной к двери. Ее предупредили, и она собиралась с силами перед тем, как Вика войдет. Дочь. В детстве она постоянно пищала по любому поводу: «Мама, скажи им, ну чего они, мам».

– Мама, здравствуй, – сказала Виктория, и Тамара прислонилась к стене, чтобы не потерять сознание.

– Здравствуй, Вика.

– Я не знаю, что тебе сказать… Я просто пришла повидаться.

Тамара близко подошла к дочери, окинула ее быстрым изголодавшимся взглядом и увидела ее сразу всю: близорукие глаза, детский капризный рот, полноватую фигуру, сутулость, немного неуклюже поставленные ноги, тонкие красивые руки… Сердце не удержалось на своем месте, оно сдвинулось жарким комом. Тамара обняла дочь, вдыхая ее родной запах и задыхаясь от слез.

Виктория тоже чуть было не заревела в голос, но вспомнила Князева, суд… И эту проклятую мамину упертость. Одной ногой в могиле, но обязательно надо доказать свою правоту. Она отстранилась и раздраженно спросила:

– Тебе легче будет, если ты нас опозоришь или посадишь?

Тамара устало опустилась на стул.

– Ты действительно ничего не понимаешь? – с тоской спросила она. – Извини, Вика, но я не могу в это поверить. Давай пока закончим на этом. Будем считать, что повидались.

– Что ты опять начинаешь, как дура обиженная?

– Ш-ш-ш. Иди. Тому, кто тебя прислал, передай, что я жива.

* * *

Наташка сидела на кровати Блондина в трусиках и лифчике и пила шампанское из бутылки. Она в лицах воспроизводила свою победоносную схватку в милиции. В квартиру позвонили. Два звонка – Блондину. Он пошел открывать. На площадке стоял нетрезвый Князь.

– Может, пригласишь, халтурщик несчастный?

– Да я…

– Ладно, не оправдывайся. Отбой пока. Пусти же.

Он тяжело прошел в комнату, плюхнулся на стул.

– Выпить есть?

Блондин достал из-под стола начатую бутылку водки.

– Шампанского хочешь отхлебнуть? – гостеприимно предложила Наташка, протягивая бутылку.

Князев только сейчас ее увидел. Он помотал головой, чтобы убедиться, что ему не померещилось. Действительно, сидит на кровати полуголая девчонка, маленькая, светленькая и хорошенькая, как ангел.

* * *

Девочку звали Зина Иванова. Биологическая мать каким-то образом родила красивого, нормального ребенка, практически не выходя из состояния опьянения. Девочке было около года, когда ее просто вышвырнул на мороз очередной сожитель матери. В больнице у нее в крови обнаружили алкоголь. Ее так усыпляли, чтобы не плакала и есть не просила. Она пробыла в доме малютки до трех лет, потом переехала в дошкольный детский дом. К этому времени она уже научилась защищаться: руками, ногами, зубами. Но победить тогда, к сожалению, ей удавалось только детей. От воспитателей ей здорово доставалось. И в темной комнате сидела сутками без еды. И следы от ремня часто горели под жесткими колготками. Свидания с Галей стали ее праздниками. Недели не прошло со дня их знакомства, когда она назвала Галю мамой. Галя, конечно, ею просто заболела. Она колотилась во все чиновничьи двери, обращалась в суды, правозащитные организации, пыталась поймать какого-нибудь охраняемого депутата. Когда это удавалось, депутат милостиво обещал подумать, «если вы напишете официальное письмо». Галя писала и получала ответ, в котором говорилось, что ее обращение направлено в органы опеки, и больше к этому депутату охрана ее не допускала. Однажды она прочитала в «Литературной газете» очерк «Чужие дети». И на следующий день примчалась к автору, седому усталому мужчине.

– Я здоровая незамужняя женщина с наследственной шизофренией. Хочу удочерить девочку. Мою девочку, – выпалила она с ходу, глядя в его серьезные глаза и понимая в отчаянии, что говорит совсем не то.

– Давайте подумаем, – улыбнулся журналист. – Вы удивительно искренний и критичный человек.

У них получилось! Галя привезла к себе в квартиру Зину Иванову и показала ей документ, согласно которому она теперь Наташа Боброва. Галина дочь.

– А я сразу узнала, что ты моя мамка, – удовлетворенно сказала девочка.

* * *

Вечером Сергей заехал в клинику, забрал у Дины готовый текст об Алисе Голдовской для журнала «Элита».

– Ты с ней виделась?

– Да. Ее оперируют прямо завтра. Говорят, все выглядит тревожно.

– Как Тамара?

– Она просто распалась на части после визита дочери.

– Не надо было пускать эту суку.

– Ей она ребенок, Сережа. Это ужасно, но она ее не разлюбила, несмотря ни на что.

– Помоги ей справиться. Она будет присутствовать на суде. От ее поведения многое зависит. Ты не решила насчет Стражникова?

– Да я особенно не решала.

– Прежде чем ответишь, знай одно: только так мы можем вытащить парня. Тогда не удалось. Но если сейчас это в струю… Понимаешь? Они вернутся к расследованию по вновь открывшимся обстоятельствам. Эксгумация и все такое.

– Да. Саша Блинов. Он думает, мы его бросили. Сережа, соглашайся.

Дина вернулась в палату и склонилась над неподвижно лежащей Тамарой.

– Тамарочка, миленькая, я тебя люблю. Я с тобой. Хочешь поговорим? Или помолчим? Как хочешь.

– Она просто глупая, Дина. Ну и, наверное, не очень добрая. Но она не преступница. Это все ее муж. Он подонок и убийца. У них ремонт был, и они ко мне переехали. Он был юрисконсультом в Министерстве обороны. Я заметила, что к нему часто люди приходят по делу домой. Ну почему, казалось бы, на работе не поговорить? Я стала прислушиваться, потом подслушивать… И поняла: он руководит куплей-продажей каких-то грузов, которые оформляют официально под другое. Потом поняла – это оружие, наркотики, транквилизаторы, знаешь, которые для армии специально поставляют. И одну подмосковную часть он сделал перевалочной базой. К нему и бандиты приходили, и чеченцы…

– Слушай, Тамара, эта часть не в Г-но?

– Да.

– А к вам никогда не приходила молодая женщина, Ирина Сидорова?

– Я знаю Иру. Чаем ее пару раз поила. Она сопровождала грузы, кем-то там числилась при штабе.

– Скажи еще раз фамилию твоего зятя.

– Князев, Вячеслав Евгеньевич.

В палату заглянула санитарка: «Дина, зайди, пожалуйста, к Андрею Владимировичу. Он что-то сказать хочет».

Когда Дина тихо открыла дверь кабинета главврача, он просматривал документы. Она поймала себя на том, что любуется. Такой крупный, сильный мужчина, с породистым, интеллигентным лицом и красивыми руками хирурга. Он поднял голову, они встретились взглядами и сразу стали сообщниками. Страстный заговор мужчины и женщины против всего мира соединил настороженные сердца и нетерпеливые, истосковавшиеся тела. Им показалось, что всю предыдущую жизнь они только и делали, что тосковали друг по другу. Он закрыл дверь на ключ, осыпал ее поцелуями и не сказал ничего из того, что хотел бы. Но она и так все поняла.

– Дина, Диночка, красавица моя, я хочу тебя видеть, чувствовать всю.

Она мягко отстранила его, не торопясь, расстегнула пуговицы платья, перешагнула через него, когда оно упало, сняла трусики.

– Я пришла к тебе.

* * *

Дина и Сергей возвращались от ювелира, который заплатил за брошь шесть тысяч долларов. При этом он сказал, что оценивает только качество и размер камней, сложную работу, но не исключает, что вещь эксклюзивна и где-то в салоне за нее дадут больше.

– Но нам не нужно больше, – испуганно сказала Дина. Сумма ее не столько обрадовала, сколько озадачила. Сначала они ехали молча, потом она вдруг спросила:

– Сережа, что ты знаешь об этих драгоценностях?

– Ну я же не ювелир, Дина.

– Ты меня понял. Ведь ты их не привозил от какой-то подружки. Я с Тамарой все время, нет у нее никаких подруг. И потом, откуда у обычной женщины, пусть доктора наук, такие украшения. А для фамильных они слишком современны. Некоторые только стилизованы под старинные. Объясни мне, Сережа, если можешь.

– Дина, ты никак не научишься одной простой вещи. Принимать те объяснения, которые тебе дают. Ты что, предлагаешь следствие устроить, откуда Тамара взяла то, что она тебе подарила? Это не совсем прилично, мягко говоря.

– Да нет. Я не об этом. Может, это звучит бредом, но мне кажется, что Тамара ни при чем.

– Да, это звучит бредом. Будем продолжать?

– Нет, похоже, не имеет смысла. Почему ты не рассказываешь о следствии по поводу покушения?

– Они хотят остановиться на версии самоубийства и закрыть дело.

– То есть? Им же сказали, что это не так. Врачи, сама Тамара. И я же видела: мне кажется, я видела.

– Вот именно. Никаких чужих отпечатков пальцев. Во-первых. Во-вторых, Тамара поступила из психиатрической больницы. Для официального следствия – это главный аргумент в пользу версии с суицидом. В-третьих, они не знают, где искать. Мы – я, Андрей Владимирович, Филипп – решили ничего не сообщать о мотивах родственников и обо всей этой истории.

– Почему?

– Нужно без лишних людей и шума провести суды, вернуть Тамару в правовое состояние. Если родственнички послали убийцу, лучше их сейчас не торопить. Они затаятся. Потом, возможно, повторят попытку. Ты не беспокойся. За ними сейчас плотно присматривают. Поработаем на предупреждение и попробуем зафиксировать следующий заказ. Если такой будет.

– Это разумно. И мне легче обратиться к тебе с одной просьбой. Сереженька, останови здесь машину, мне нужно смотреть тебе в глаза. Я вас нанимаю, Сергей Кольцов. Меня интересует все о Князеве Вячеславе Евгеньевиче, бывшем юрисконсульте Министерства обороны, зяте Тамары Синельниковой. Мы должны выяснить, какое отношение он имеет к убийству Иры Сидоровой, делу майора Блинова и похищению моего ребенка. А вот это – аванс.

Дина положила на колени Сергея раскрытую коробочку, в которой сверкало ожерелье из разных драгоценных камней – рубина, сапфира, изумруда.

– Ты только не вздумай отказываться. Я могла его сейчас продать и просто заплатить тебе, но подумала: может, ты захочешь подарить? Я вчера видела Ларису по телевизору и ей это подбирала. Потом мы еще что-нибудь продадим. Тебе нужно много денег, потому что я решила довести это до конца. Я хочу знать, кого мне убить.

* * *

Военный суд приговорил Александра Блинова к четырнадцати годам лишения свободы. В рекордно короткие сроки военная коллегия Верховного суда собралась для рассмотрения кассационной жалобы адвокатов. Накануне Дина разговаривала по телефону с заместителем председателя коллегии, который должен был вести заседание, и он сказал, что обязательно лично прочитает все дело. Но театр абсурда продолжился на других подмостках. Опять смотрели все тот же видеоматериал, слушали никак не стыкующиеся с ним показания подсудимого и свидетелей. Прокурор произнес демагогическую речь, лишенную юридического содержания. И все. Приговор оставили в силе. Мать Александра забилась в истерике, его увели. Потом Дина смотрела в умные глаза старого генерала и ждала ответа на свой вопрос: что происходит? Он сказал: «Мы знакомимся с делом только по материалам, а здесь признание».

– Но вы же обещали внимательно прочитать. Дело трижды отправлялось на дополнительное расследование и всякий раз возвращалось с другой версией: другое время, другое место, другой способ. Блинова арестовали и предъявили одну улику: стакан, из которого он пил в квартире убитой в тот вечер. Вероятно, тогда и было найдено тело, скорее всего – рядом со стаканом. Так более-менее логично. Но все материалы о том вечере изъяты. Вместо тела появляется прах какого-то ископаемого, отрытый за много километров от Москвы. И появляется новое признание: в том, что Блинов убил Сидорову за неделю до ареста. Но что случилось именно в тот вечер? Что было поводом для ареста? Сейчас в деле сказано, что тогда муж написал заявление о пропаже жены. Но забыто о стакане, из которого якобы пил или на самом деле пил Блинов в день ареста водку с живой Сидоровой! Если бы он тогда же ее убил и спрятал труп, то стал бы муж вызывать милицию из-за того, что, придя вечером домой, не застал жену? Видимо, он обнаружил труп, но все, что с ним сявязано, из дела изъято. Потому что труп – визитная карточка убийцы. А убийца – не Блинов. Кстати, Сидорова в целом виде похоронена родственниками вскоре после ареста Блинова. Он оплатил похороны. Вот снимок. Он был на первом суде. Адвокат успела спрятать. Николай Иванович, скажите мне одно: что так бывает. Что появилась новая практика, и с этим ничего нельзя поделать. С одним термином я встречаюсь постоянно на протяжении полугода. Профессиональные юристы говорят мне: «Это заказное дело». Вы тоже так скажете?

– Я скажу так. Вы изучили дело лучше, чем я. Если вы решили бороться – боритесь. Будет что-то получаться – мы пойдем вам навстречу и всегда выслушаем.

Дина боролась. Она возила свой материал в самые независимые газеты, его хватали, собирались ставить в ближайший номер, а потом редактор бормотал кодовые фразы: «Был звонок», «Это заказное дело».

– Какой звонок? – допытывалась Дина. – Из Кремля или от бандитов?

И только Стражников, обожавший щекотать нервы зрителей угрозой грядущих высоких разоблачений, с удовольствием предоставил ей эфир. После передачи стали звонить из газет, но тут произошло несчастье. Алешенька отдыхал в кардиологическом санатории перед операцией на сердце. В тот день Дине позвонили и сказали, что мальчика похитили прямо с террасы, во время послеобеденного сна. Сергей поднял всю Генпрокуратуру, Стражников задействовал свои каналы. Мальчика нашли в брошенной машине уже вечером. Врачи потом сказали Дине, что ребенку не успели причинить боль. Он умер до этого от сердечной недостаточности.

* * *

Филипп Нуаре купил для строительства салона «Черный бриллиант» приличный кусок земли в отличном месте – у Никитских Ворот. Затем встретился с президентом золотоплатиновой компании. Обсуждал возможность общих проектов, стараясь не выходить за пределы частных вопросов и не вдаваться в область теории. Потому что это путь в темноту.

Филиппу много раз торжественно объясняли, что недра земли в России принадлежат государству. Какой в этом смысл, если все, что извлекается, оказывается в руках частных компаний, это вопрос риторический. Так называются вопросы, на которые, говоря по-русски, хрен найдешь ответы.

Филипп позвонил Сергею: он как-то втянулся в местный обычай отмечать удачные сделки с другом.

– Поздравляю, – сказал Сергей. – Давай заеду за тобой минут через сорок, и мы поедем в одну потрясающую обжираловку. А то мне твое варенье в страшном сне снится.

Через час они сидели в какой-то непонятной «Траттории» и заказывали блюда в порядке их перечисления в меню. Начали обед с супа из мидий с фокаччей. Последняя оказалась итальянской лепешкой с сыром и чесноком. Запили все белым вином и заказали отличное красное. Им сопроводили жареного осьминога в остром соусе. Наконец, подошли к самому главному, как сказал Сергей, – к «филе Россини», вырезке, приготовленной с гусиной печенью и марсалой.

Перед этим блюдом им понадобилась передышка.

– Как идут твои дела? – поинтересовался Филипп.

– Получил отчеты ребят, которые присматривают за родственниками Тамары. Представляешь, ее зять вчера зачем-то ходил в квартиру, где живет одна моя знакомая.

– Она киллер?

– Она девчонка семнадцати лет. Может многое, но только по вдохновению или по пьяни.

– Может, это роман?

– Трудно себе представить, но исключать ничего нельзя. Вообще, девчонка – это мягко сказано. На самом деле – это несчастный случай, который не может не состояться. Она возникает в разных местах, что, как правило, имеет тяжелые последствия. Так что если наш хитрый Князев, который сам ни одной бумаги не подписал, не даст нам другого повода, мы прихватим его за совращение малолетней.

– О! Мы не должны допустить, чтобы совращение состоялось.

– Успокойся. Похоже, оно состоялось давно и многократно. Я имею в виду – с другими фигурантами. Кстати, могу тебя с этой пигалицей познакомить. Она завтра приедет в клинику: ей Дина деньги дает на лечение одной жертвы.

– Она…

– Она обварила ему кипятком зад.

– Серж, я в шоке.

Они немного повеселились, покончили с «филе Россини» и, удивляясь возможностям своих организмов, перешли к десерту: черничному пирогу, итальянскому миндальному торту и кофе ристретто.

В конце обеда осоловевший Филипп вспомнил:

– Я говорил сегодня с Ричем. Он просил пару маленьких снимков Дины.

* * *

Алисе сделали операцию. Никто не обсуждал результаты, но в самом воздухе клиники, кажется, витала весть о том, что все плохо. Метастазы обнаружены там, куда хирурги не добрались. Целый день у ее палаты сидел осунувшийся Виктор, ждал, когда Алиса придет в себя после наркоза. Врачи и сестры рассматривали новый номер журнала «Элита». От портрета на обложке невозможно было оторвать глаз. Тот случай, когда под снимком не нужно ставить подпись: «Это красивая женщина», как поступают сейчас журналы во избежание разночтений. Алиса была прекрасной и неповторимой. «Алиса Голдовская, – писала в тексте Дина, – всю жизнь несет тяжесть высказанного и невысказанного упрека в том, что она настолько красивее других людей. Мало кто знает, насколько это способно усложнить судьбу. Но простите ей, женщины и мужчины, что она так победно и недемократично прекрасна. Ведь она редкая, изысканная, большая актриса. Нам так повезло: мы ее современники». Алиса открыла глаза, поморщилась от боли, но не застонала. Она поискала взглядом врача и, когда тот подошел, просто внимательно посмотрела ему в глаза. Она прочитала там сочувствие и, стало быть, приговор. Алиса вновь опустила длинные ресницы. Чуть-чуть передохнуть, чтобы хватило сил улыбнуться Виктору.

ГЛАВА 15

Ричард Штайн разложил на столе фотографии, собранные для него дизайнерами и менеджерами по рекламе. Около трехсот моделей и актрис со всего света. Из этого количества нужно было выбрать одно лицо. Эмблему и символ новой ювелирной линии «Черный бриллиант». Это была блестящая компания – самые знаменитые женщины и те, кому только предстоит такими стать. Специалисты постарались, чтобы были представлены разные типы внешности, прочитывались разные характеры, и чтобы каждый снимок являл собой какую-то эстетическую концепцию. Благородное достоинство, ослепляющая роскошь, классическая соразмерность, стильное своеобразие. Ричард отобрал около двадцати снимков. Это были лица, ни в чем не оскорблявшие его вкуса. Что само по себе очень сложно. Ибо вкус Ричарда психолог назвал бы синдромом совершенства. Он искал совершенство людей и вещей, затем находил в нем изъяны и без всяких сожалений продолжал поиск. Он знал, что это занятие опасное, способное вывести эмоции из-под контроля. И потому старался обеспечить устойчивость своей позиции наблюдателя. Он не хотел привязываться и страдать. Он надеялся, что исчерпал свою меру страданий. Ведь горе измеряется не только, а может, и не столько трагизмом событий, сколько способностью человека отдать горю на растерзание свое сердце. Сердце Ричарда не было обыкновенным. Оно унаследовало двойную преданность, феноменальную привязчивость. Любовь и страсть близнецов, продолживших себя в самом нежном возрасте.

В раннем детстве Ричард, спрятавшись от всех, горько оплакивал прелестную девочку, которую видел только на снимке. Свою мать, которая умерла в момент его рождения. Прекрасный юноша, как будто сошедший со старинного полотна – его отец, – вызывал у него невыносимые жалость, тоску и страх. Из-за этого страха Ричард никогда не задерживается ни в одном из своих домов больше чем на неделю. Отец, Мирон, после смерти своей сестры и любовницы, перестал выходить из комнаты. Исаак приносил ему горы книг и журналов. Он читал, решал какие-то задачи, что-то изобретал на бумаге, но даже не пытался, не хотел преодолевать ту панику, которая появлялась в его душе у порога. Там, где начинался жестокий мир с чужими жестокими людьми. Врачи объявили Исааку диагноз: «аутизм» и посоветовали отдать сына в специальную клинику. Исаак только пожал плечами, удивляясь: своего ребенка, который так хочет быть дома, отдать в чужие руки?

Мирон умер, когда Ричарду было одиннадцать. Вскоре к своим детям отправилась ослабевшая от горя Рива. Дед стал для Ричарда семьей, опорой, защитой. И он спешил стать сильным, самостоятельным, могущественным, чтобы построить для Исаака крепость, в которой тот наконец отдохнул бы. Об Исааке думал Ричард, когда строил свой первый особняк во Флориде. Он привез туда деда. Тот так восхищался домом, убранством, бассейном, океаном, пальмами. Так скрывал, что почти ничего не видит. Вместе с Исааком закончилась для Ричарда семья.

Однажды, на фотовыставке, он увидел снимок русского фотографа «Девушка у реки». Его поразило лицо модели, и он велел узнать все о ней и авторе. Вскоре ему доложили: Дина Петренко, по отцу Кравченко, родилась в Москве. Ее мать – в девичестве Штайнбух – родилась в Харькове. Так же, как и бабушка. А прабабушка оказалась Розой Штайнбух. Дочерью Исаака, подозреваемого в ритуальном убийстве.

* * *

В холле клиники Дина разговаривала с Галей и Наташкой. Она попросила их приехать за деньгами. Медсестра Таня поглядывала в их сторону с растущим раздражением. Наконец не выдержала.

– Здесь не зал приемов, между прочим. Посторонним вообще находиться запрещено. Это даже не посетители.

– Но они ко мне пришли, – сказала Дина.

– А ты здесь кто такая? К ней они пришли.

У Наташки опасно сверкнули глаза. Галя больно дернула ее за руку, но она все же звонко произнесла:

– А она кто такая, ебеныть? Жопе слова не давали.

Таня издала какой-то сдавленный звук, шваркнула на стол пачку историй болезни и побежала жаловаться. Дина быстро сунула Гале в руку тысячу долларов, и та поволокла Наташку к выходу. Таня вернулась со старшей медсестрой. В холле никого не было.

– Ушли. Испугались. Но вы скажите ей, а то совсем распустилась.

– Скажу как-нибудь. А ты старайся не особенно с ней задираться. У нас тут кое-что происходит.

– Что происходит? – тупо спросила Таня.

– То, что в кино до шестнадцати показывают. Вот что. Дуреха ты, Танька. Или наивная очень.

Таня добросовестно задумалась, но позвонил местный телефон.

– Татьяна, – сказал охранник, – тут к тебе Валентин Карасев просится.

– Это кто? Ах, Валентин. Пусти, конечно.

Блондин вошел своей походкой индейца с ленивой улыбкой на губах.

– А я уж подумал, что ты меня забыла.

– Ну я же фамилию твою не знаю.

– Я разве не говорил? Надо же. А что это вас так усиленно охраняют?

– Ой, ты ничего не знаешь? У нас же покушение было на одну больную. Следователь приходил, про тебя тоже спрашивал. Одна дура сказала, что видела тут парня незнакомого.

– Надо было мой телефон дать следователю.

– А я его знаю, что ли?

– А я что, и телефона тебе не дал? Вот голова. И еще думаю: что это она мне не звонит? Давай бумажку, запишу.

Он записал на листке телефон и вдруг увидел журнал с портретом Алисы Голдовской.

– Ух ты. Это она. Моя любимая актриса. Ты не подаришь журнал?

– Ну, вообще-то, его еще даже в продаже нет. Мне подарил главный редактор. Он муж этой актрисы. Она, между прочим, у нас лежит.

– Да ты что? – не поверил Блондин.

– А что такого? Вчера ей меланому удаляли. Неудачно, между прочим. Ты что, автограф собираешься просить?

– Собираюсь, – очень серьезно ответил Блондин. – Всю жизнь собираюсь. Честное слово. Я так мечтал ее увидеть в жизни, и бывает же такое… Она здесь. – Блондин стал похожим на взволнованного мальчика.

– Ей шестьдесят лет, – ревниво ввернула Таня. – Между прочим.

– Ну и что, – удивился Блондин. – Я ж не удочерить ее собираюсь. Просто подойти, посмотреть близко, может, она фотографию подпишет. Вот эту. Ты мне дашь? Когда в киосках начнут продавать, я куплю тебе, сразу пять.

– Да бери, ради бога. Я от нее не фанатею.

Когда вечером Наташка вошла в комнату Блондина, над его кроватью висел портрет Алисы Голдовской в самодельной рамочке.

– Это что за баба? – спросила Наташка.

– Это актриса. Из журнала вырезал.

– Из «Элиты»? Она что, тоже у них модель?

* * *

Получив деньги Дины, Галя позвонила своему злополучному любовнику. Он сразу схватил трубку. Ждал, скотина.

– Дмитрий, мы можем с вами встретиться. Прямо сейчас.

– Я готов. Где?

– Конечно, на месте нашего первого свидания.

Галя нетерпеливо ходила по Старому Арбату, когда в толпе показалась знакомая фигура. «Господи, невзрачный-то какой. Еле узнала. А походка. А костюм. Все-таки есть в Наташке природный ум. Точно козел».

– Добрый день, – вежливо произнес Дмитрий. – Надеюсь, вы принесли то, о чем мы вели переговоры?

– Я принесла деньги шантажисту.

– Извините, но это неверная формулировка.

– Сейчас мы еще термины начнем уточнять. Мне некогда. Вот деньги. Здесь все. Будете пересчитывать?

– Извините, да. Это мой принцип.

– Все верно?

– Здесь двадцать тысяч рублей, оговоренные на лечение. Я полагал, вы все-таки учтете и моральный ущерб. Без суда, так сказать.

– Ах ты! А дочери моей не причинен моральный ущерб тем, что чужой женатый дядька с ее матерью на кровати валяется? А мне он не причинен тем, что объявление похоже на действительность, как «Джоконда» на мумию неопознанного животного? А жене твоей ущерб не причинен? Или вы вместе в этом бизнесе участвуете?

– Не понял, за что я подвергаюсь подобным оскорблениям. Есть, кстати, закон, защищающий и от этого.

Галя судорожно порылась в сумке и достала сто долларов.

– Бери. Подавись.

Она сунула купюру ему в карман и почти побежала к метро. Вдруг кто-то остановил ее за локоть. Она оглянулась и не поверила глазам. Опять этот. Дмитрий.

– В чем дело?

– Я просто подумал: поскольку дело решилось ко всеобщему удовольствию, может, мы завершим наше прерванное свидание?

– У меня нет слов. Потому, что такого идиота нужно действительно долго искать по объявлениям. Если не отстанешь, тебя найдет моя дочь. Она придаст тебе гармоничный вид.

Галя удовлетворенно смотрела, как клиент по объявлению по-деловому затрусил прочь. Есть, оказывается, у нее в жизни защита.

* * *

Легче всего было превратить Наташку в окончательную красавицу. Гигиена, режим, правильное питание. Галя даже нашла работу, где ей помогли получить комнату в коммуналке в Москве для того, чтобы Наташка училась в московской школе и посещала детский балетный факультатив при Большом театре. Когда Галя смотрела, как ее ребенок порхает на пуантах, как ангел, ей казалось, что она в раю. Но наступал следующий день, и ее в очередной раз вызывали в школу. Не было конца Наташкиным преступлениям. Ругалась, дралась и без зазрения совести отбирала у других детей все, что ей нравилось. Однажды Галя предстала перед трясущимся от ярости директором школы. Под глазом у него была ранка, похожая на огнестрельное ранение.

– Она пыталась мне выколоть глаз ручкой, – орал крупный немолодой мужик.

– Зачем? – удивилась Галя.

– Вы у меня спрашиваете? Вы, которая растит будущую уголовницу! Да мы сейчас поставим ее на учет в детскую комнату милиции и возбудим дело. Против вас, кстати, тоже. Вы ведь ей не родная мать, вы взяли такую ответственность и не справились! Может, вы скрытая садистка и обучаете ее всяким мерзостям!

– Мне вдруг показалось, что я действительно скрытая садистка, – спокойно произнесла Галя. – Потому что ваш глаз я сама сейчас выколю. Все равно вы им не видите Уголовный кодекс, где предусмотрено наказание за разглашение тайны усыновления.

Директор бушевал за ее спиной, когда она вышла в коридор к ожидавшей там Наташке.

– Зачем ты это сделала? – резко спросила она.

– Он ко мне под юбку лез, – лениво протянула Наташка.

Галя ворвалась в кабинет директора. На глаз она не покушалась, но судом и кастрацией грозила. На следующий день она нашла другую школу. Оттуда Наташка однажды пришла бледная, с глазами в пол-лица.

– Ты мне, правда, не родная мама?

– Деточка, – заметалась Галя. – Ты же должна помнить. Ты же большая была, когда я тебя из детдома забрала.

– Дура! – закричала Наташка. – Ты противная сволочь! Я не хочу ничего помнить. Ты мне сказала, что ты моя мама.

Вечером она пришла домой пьяная вдрызг.

* * *

Накануне суда по делу Тамары Синельниковой Сергей долго сидел в офисе, просматривая записи для речи, протокол допроса свидетелей. Наконец поднялся, надел пиджак и вдруг как-то неожиданно для себя решительно подошел к сейфу и достал коробочку с ожерельем. До этой минуты ему даже в голову не приходило отдать его Ларисе. Лучше продать и принести ей деньги. Не все, конечно, но такую сумму, которая хоть на время стерла бы с ее лица недовольное, презрительное выражение. Он сам не мог объяснить, почему передумал. Но ему захотелось увидеть ее глаза, когда она увидит это сверкающее великолепие. Правда, она всегда говорит, что женщина со вкусом должна носить изящные, маленькие, не бросающиеся в глаза украшения. Только Дина же почему-то сказала, что подобрала Ларисе именно это. А мнение Дины для Сергея всегда стояло рядом с заключением эксперта. Ну не понравится Ларисе – не будет носить. Продаст. Правда, в этом случае ему ничего не перепадет, но у него, кажется, появились совсем другие варианты вместе с Филиппом Нуаре.

Когда Сергей вошел в квартиру, Лариса лежала в постели с книжкой в руках. По привычке последнего времени она не повернула к нему головы. Обычно он тоже молча шел на кухню ужинать какой-нибудь колбасой, потом лежал в ванной, потом укладывался рядом с Ларисой, чувствуя себя истуканом из-за того, что не только не может разбить дурацкого молчания, но даже на диван в другую комнату перебраться не в состоянии. Потому что не чувствует в себе желания что-то менять ни в лучшую, ни в худшую сторону. Он не знает, какая сторона лучше. Возможно, обе – хуже. Но сегодня он сразу подошел к кровати. Постоял в ожидании, не соизволят ли его заметить. Затем присел на краешек и прямо на книжку повесил ожерелье. Небольшие светлые глаза Ларисы расширились.

Она побледнела от волнения. По мнению Сергея, с таким паническим благоговением не стоило бы смотреть даже на ангела, слетевшего с небес. Но Лариса именно так смотрела. На мгновение почти с мукой перевела взгляд на Сергея, а затем вновь уставилась на блестящие камни.

– Что это? – Сергей не узнал ее голоса.

– Совершенно точно не бижутерия, милая. Изумруды, сапфиры, рубины и прочая мелочь. Если скажешь, что вульгарно, я не виноват. Я это взял в качестве гонорара. Мне понравилось.

– Вульгарно? – Лариса засмеялась своим мелодичным смехом. – Такой сумасшедшей красоты я в жизни не видела. И никто не видел. Все просто умрут.

– И это самое главное, – удовлетворенно заключил Сергей.

Лариса пулей выскочила из постели. Бережно положила ожерелье на столик у зеркала. Затем бросилась в ванную, вытащила из волос бигуди, смыла с лица крем, припудрилась, подвела глаза, накрасила губы, надела черную кружевную сорочку и лишь затем застегнула на шее ожерелье. Сергей изумленно присвистнул. Лицо Ларисы с мелкими, милыми, простенькими чертами засияло празднично и ярко, как главная драгоценность в букете этих камней.

Поздно ночью, когда Лариса уснула, устав от радости и любви, Сергей смотрел в темноте на привычные предметы, в окружении которых ему так уютно, на короткие кудряшки жены, свернувшейся рядом, как котенок, на поблескивающие в лучах уличных фонарей разноцветные камни. «Женщины… – думал он. – Когда им хорошо, жизнь приобретает совсем другой смысл. А хорошо им от какой-то чепухи».

* * *

– Ты пойдешь на суд, – сказал Князев с угрожающими нотками в голосе.

– Что я там забыла? – плаксиво возражала Виктория. – Ты что, хочешь, чтоб меня там все оскорбляли, допрашивали или арестовали в зале суда?

– Да кому ты нужна, арестовывать! Там будет полно врачей с их е…ной клятвой Гиппократа. Ты – дура. Ты могла ошибаться. Но они зачем гробили здорового человека. Они что – взятки брали?

– А разве не брали? – удивилась Вика.

– Но не станут же они признаваться в этом на суде. Это ж уголовка.

– Что же они будут говорить?

– То же, что и ты. Ошиблись. Поверили тебе, ты – им.

– По-твоему, и Орлов так скажет? Он маму в глаза не видел.

– Пусть попробует сказать иначе. Я с ним провел профилактическую беседу. По-моему, у него у самого крыша поехала. Спрашивал, не я ли к нему убийцу подсылал.

– А ты не посылал?

– На хрена мне так подставляться из-за какой-то мрази.

– Славик, может, вместе пойдем? Тебя тоже вызывали.

– Запомни своей тупой балдой. Я тут ни при чем. Я знать ничего не знаю. Формально мне никто ничего предъявить не может.

– Значит, мне формально могут. И ты меня посылаешь. Какая же ты сволочь! Ты все продумал. Ты всегда хотел от нас обеих избавиться.

Князев сильно ударил ее тыльной стороной ладони по губам. Глаза Виктории наполнились слезами, она стала истерически задыхаться. Он ударил еще раз. По ее подбородку потекла кровь. Князев почувствовал тот странный подъем, похожий на сексуальное желание, который всегда испытывал, избивая жену. Когда-нибудь он позволит себе не сдерживаться до… до конца. Он бил ее кулаками по лицу, груди, животу. Она упала на пол, закрываясь руками. Ему вдруг бросилась в глаза ее беззащитная полная шея. Он сдавил ее и почувствовал прилив похоти. И торопливо, грубо вошел в истерзанное женское тело, безответное и покорное. А когда, рыча и дергаясь, он исходил соком удовлетворенной страсти и нашедшей выход агрессии, перед его мысленным взором отчетливо возникло видение. Полудетское, тонкое личико в прядях пепельных волос и голые исцарапанные коленки. Князев застонал и откатился подальше от жены. Ему вдруг захотелось глупой, сентиментальной нежности. Но он никому бы в этом не признался.

* * *

Утром Светлане нужно было приехать в «Останкино» пораньше. Заказать пропуск одному депутату – участнику готовящейся передачи и встретить его у бюро пропусков. Ранний подъем для нее всегда был большой проблемой, поэтому она прежде всего выпивала чашку крепкого кофе без сахара. Потом принимала душ, одевалась и, если оставалось время и были в наличии продукты, завтракала.

Она, зевая и потягиваясь, вышла на кухню, нажала кнопку электрического чайника и открыла банку с растворимым кофе. Странно: она была уверена, что там еще больше половины. Аркадий, что ли, выпил? Но он редко пьет кофе. Светлана высыпала в чашку все, что оставалось в банке – ложки три-четыре. Закурила и выпила у окна обжигающую, мгновенно согревающую изнутри смесь. Дышать и жить стало легче. Мозг просыпался, тело собиралось, к Светлане возвращалась энергия. Она постояла под прохладным душем, обнаружила в холодильнике два яйца и сделала себе омлет. Поискала взглядом чистую тарелку, не нашла и съела омлет из сковородки. Надевая бежевый брючный костюм, Светлана вновь сладко зевнула и с сожалением посмотрела на разобранную постель со спящим мужем. Еще бы пару часиков. Ну ничего. Послезавтра суббота, она вообще не вылезет из-под одеяла. И в воскресенье… Свете показалось, что она бы могла проспать неделю. Кофе оказалось или слишком мало, или слишком много. Как-то голова кружится. Чуть-чуть. Даже приятно.

Выходя из квартиры, Светлана мельком взглянула на мужа. Как-то очень тихо и неподвижно он лежит. Ни разу не шевельнулся, пока она собиралась. Так не спят. Так притворяются, чтоб, не дай бог, не увидеть с утра любимую жену. «Урод», – вяло подумала Света.

Она выехала из гаража на своей светлой «Мицубиси» и абсолютно не запомнила, как проехала часть пути. Голова была как воздушный шар, впереди все мелькало, очень ярко сверкнул красный свет, кто-то заметался перед стеклом. Света хотела затормозить, но каким-то образом вылетела на встречную полосу и врубилась в «Жигули». Красный свет в голове погас.

Когда на место аварии приехала «Скорая помощь», Светлану Орлову и водителя «Жигулей» вытащили из изуродованных автомобилей. «Она вылетела на встречную полосу», – сказал милиционер. Врач склонился над Светой, нашел слабый пульс, поднял веки. Зрачок во весь глаз рассказал о причине происшествия. «Наркотики», – заключил врач. Водитель «Жигулей» тоже был еще жив, хотя на голове у него зияла страшная открытая рана. «Тут еще одна, – сказал милиционер. – Дорогу переходила». Врач осмотрел лежавшую в стороне женщину и покачал головой: «Эта умерла». Милиционер поднял сумку, достал паспорт и прочитал: «Боброва Галина Михайловна, москвичка. Есть дочь. Мы сообщим».

* * *

Они стояли у зала заседаний. По коридору прошел невысокий человек с невыразительным, скучным лицом. «Судья, – негромко сказал Сергей. – Игорь Петрович Сотников».

«Как он?» – спросила Дина. Сергей пожал плечами. Тамара казалась спокойной. Стоять ей было еще тяжело, но выглядела она очень хорошо. Дина долго выбирала для нее костюм и наконец остановилась на дорогой темно-синей кашемировой юбке и бледно-розовом шелковом джемпере. «Ну зачем ты купила такие дорогие вещи? – огорчилась сначала Тамара. – Мне что, на приемы ходить? Пока у меня впереди только химия и облучение». Но когда она оделась, Дина уложила ее серебряные, как будто не седые, а богато подкрашенные волосы, всем стало ясно: именно так должна быть одета Тамара на суде. Она умело воспользовалась косметикой, купленной Диной специально к этому наряду. Немного подвела глаза серым карандашом, подкрасила ресницы темно-серой тушью, провела по губам бледно-розовой помадой. Капелька светлых румян на скулы, немного розоватых теней у висков.

Когда она вышла из клиники в изящных темно-синих лодочках, Филипп Нуаре восхищенно поцеловал ей руку: «Вы очень привлекательны». Тамара взволнованно улыбнулась.

Сейчас, в коридоре суда, она казалась самой спокойной в живописной группе своих болельщиков. Себе Дина купила светло-голубой костюм из тяжелого шелка с черным шифоновым топом. Сергей сменил свои вечные джинсы на строгий костюм. А Филипп, казалось, явился на светский раут где-нибудь на Лазурном Берегу. На нем были кремовые брюки, песочный пиджак и ярко-синяя шелковая рубашка, оттенявшая такие же яркие глаза. В помещение суда стали заходить свидетели – соседи Тамары, сотрудники больницы, бывшие сослуживцы. С другой стороны коридора собирались ответчики: главврач психиатрической больницы, психотерапевт Аркадий Орлов, сотрудники ОВД, силой увозившие Тамару из дома. Позже всех вошла Виктория в глухом черном платье, с лицом, плотно покрытым слоем грима, и поджатыми губами. Тамара прерывисто вздохнула, Дина крепко сжала ее руку. Виктория даже не кивнула матери. Секретарь пригласила всех в зал. Расселись двумя лагерями. Когда судья подходил к своему месту, у Орлова позвонил мобильный телефон. Он минуту слушал, потом тихо спросил: «Она жива?»

– Встать, суд идет, – сказала секретарь.

* * *

Наташку соседка Маша нашла по телефону в салоне красоты.

– Мама? – хрипло переспросила Наташка. – Мама умерла? Ты что? – закричала она страшно, на весь салон. – Ты что? Ты что? – Девочка кричала, слова сливались в отчаянный вопль. Она била телефонной трубкой о стену, и кровь текла из ее разбитой руки.

Из кабинетов бежали мастера, Игорь схватил ее и пытался оттащить от стенки, телефона, но не удержал. Наташа бросилась на пол, корчилась от непосильной боли, билась затылком и кричала: «Я не хочу жить! Сделай что-нибудь, ты, мужик! Убейте меня, сволочи! Я не могу без мамы!»

ГЛАВА 16

Доктор Николаев все утро простоял у кроватки спящего сына. Взять бы его в охапку, унести с собой. Никогда не допускал мысли, что сумеет оставить своего чудесного малыша. Отношения с Марианной стали почти формальными. Как-то вдруг исчезли общие интересы, доверие, даже влечение. Высокая, стройная, общительная сокурсница стала странной домохозяйкой. Почему-то оттолкнула всех подруг, раздражалась, когда к ним приходили гости. Он не видел ее ни с книгой, ни за компьютером, она резко прекратила их семейные выезды за город. Мать она вроде бы неплохая, ребенок накормлен, ухожен, но ребенку нужно от кого-то получать полезную информацию, учиться. У Андрея Владимировича появились сомнения в том, что Марианна может ему что-то дать. Он много раз заводил разговор о том, чтобы нанять квалифицированную гувернантку. Это дороговато, но стоит денег. Марианна реагировала ужасно, отбивалась от этой идеи категорически:

– Ты что, совсем меня за никчемную клушу держишь? Я целый день дома, а буквы ребенку будет показывать чужая тетка! Кому это надо, чтоб в доме бог знает кто толкался!

В это утро Андрей уходил из дома совсем. Он не заберет сейчас сына, но он будет все время рядом. Смотреть и ждать. В установленные судом дни свиданий с ребенком без Марианны Андрей больше даст ребенку, чем в этом напряженном существовании рядом с ней. Даже сейчас, безмолвно разговаривая с самим собой, Андрей не называл настоящую причину своего ухода из семьи. Дина. Слишком большое счастье, чтобы о нем можно было думать в эти минуты несчастья.

Он зашел в кухню, посмотрел на жену. Она варила кофе и даже не подняла на него глаза.

– Марианна, я не буду сегодня кофе. Я ухожу. Совсем. Прости, не знаю, как об этом обычно говорят. Вот деньги. Скоро принесу еще.

Марианна посмотрела на него расширившимися глазами.

– Ты нас бросаешь?

– Нет. Я собираюсь всегда заботиться о вас. Мы просто не будем больше мужем и женой. Мне кажется, для тебя это тоже станет логичным решением.

– Логичным? – хрипло переспросила Марианна. – Чтоб ты сдох, мерзавец!

Когда за Андреем захлопнулась дверь, она торопливо открыла один из шкафчиков на кухне и вынула бутылку коньяка. Налила в кофейную чашку. Затем вторую. Порозовев, перевела дыхание. Ничего. Она ему еще покажет, как заботиться о них со стороны. Да она!..

Марианна еще плеснула коньяка. Ей стало почти весело. Вот и вся причина ее странностей, которая не открылась слишком известному и слишком занятому хирургу Николаеву.

* * *

Заседание длилось уже несколько часов. Судья объяснил в самом начале:

– Сегодня мы рассматриваем лишь сам факт принудительной госпитализации Тамары Ивановны Синельниковой. Обоснованность данной меры или отсутствие медицинского и юридического обоснования. Затем мы перейдем к факту лишения Тамары Синельниковой всех гражданских прав: регистрации, квартиры, права на свободу передвижения и свободу вообще. Мы должны решить, относится ли Тамара Синельникова к лицам, представляющим опасность для общества и потому изолированным от него. Комиссия по гражданским правам обратилась в суд со своим принципиальным мнением, предоставила нам документы, свидетельства, к рассмотрению которых мы сейчас и приступим.

Уже выступили Валентина Петровна, Сергей, как представитель интересов Тамары, и теперь она сама отвечала на вопросы. Она говорила ровно, правильно, с грамотными интонациями преподавателя, но чувствовалось, что нет в ее жизни ничего более горького и тяжелого, чем то, о чем ее спрашивали.

– Тамара Ивановна, – спросил судья, – у вас были плохие отношения с дочерью?

– Я бы так не сказала. Моя дочь – человек импульсивный, поддающийся влияниям, но мне всегда казалось, что мы по-настоящему привязаны друг к другу.

– В таком случае, как вы объясняете то, что ваша дочь обратилась в милицию с просьбой силой доставить вас в психиатрическую больницу? Может, была ссора, вы вышли из себя, дочь подумала, что это проявление болезни и не смогла с вами договориться?

– Моя дочь в зале. Она знает, что я никогда не выхожу из себя. У нас никогда не случалось громких ссор. А в тот вечер мы с ней пили чай, затем я ушла спать и, лишь когда уснула, меня разбудил целый отряд людей в форме. Я думаю, что это не было идеей моей дочери. Она просто выполнила то, что требовал от нее муж, Князев Вячеслав Евгеньевич. Разногласия с ним у меня были. Это не относится к теме данного заседания, я просто скажу, что не одобряла его способа существования.

– Можно мне задать вопрос? – обратился к судье Сергей. – У меня есть свидетельство вашей соседки по лестничной клетке, которая утверждает, что видела, как зять сексуально вас домогался. Что вы можете сказать?

– Ничего. У моего зятя своеобразная манера поведения. Я бы назвала это хамством. Трактовать его мотивы мне не приходило в голову. Я считала, что в своем доме могу поставить его на место.

– Не потому ли вы остались без дома? – вдруг с откровенной симпатией улыбнулся судья и объявил перерыв.

* * *

Алиса ходила по периметру своей палаты, преодолевая слабость, головокружение и стараясь ни о чем не думать. Она бормотала сквозь зубы кусочки разных ролей, стихи. Но черная тоска все-таки добралась до ее сердца. Сжала его так, что не вздохнуть. Как страшно оставаться с этим одной. Тамара с Диной сегодня на суде. Других знакомств Алиса заводить не хотела. Но из палаты нужно выйти. В холле на месте сестры Тани сидел светлый парень. Алиса быстро прошла мимо него, низко наклонив голову. Никому не надо видеть, какая она бледная, ненакрашенная, со свалявшимися волосами. Алиса постояла в коридоре у окна, заглянула еще в один холл, вдохнула свежего воздуха на крылечке. Спуститься в сад ей пока не удастся. Наконец совсем устала, тоска улеглась в груди, как задремавшая тигрица. Теперь только добраться до кровати и попытаться уснуть. Сны ей снятся хорошие. В них она всегда здорова, а иногда даже молода.

Алиса запахнула поплотнее халат и вновь опустила глаза, проходя мимо парня. Но он вдруг вырос у нее на пути. Она даже испугалась, посмотрела на него, но не смогла рассмотреть лица. Такое откровенное восхищение, обожание светилось в его взгляде. Как будто софит включили в больничном холле.

– Алиса Георгиевна, – сказал Блондин. – Я вас жду. Я тут журнал купил с вашим портретом, вы не подпишете? – Он бросился к столу, вернулся с «Элитой» и ручкой. Она пожала плечами, взяла у него ручку, попросила: «Подержите журнал», и задумалась на секунду.

– Как вас зовут?

– Валентин.

Она размашисто написала по темно-красному фону: «Валентину. Светлому человеку моего пасмурного дня».

Он прочитал и покраснел от удовольствия:

– Какая вы чудесная. Надо же! Чтоб так повезло! Первый раз в жизни повезло.

– Такому парню до сих пор не везло?

– Да я не знаю, честно. Просто ничего хорошего. Я вас с детства обожаю. Мы с мамой смотрели ваши фильмы по телевизору, и мама говорила: «Смотри, Валя, какая она красивая».

– Хотите, я и маме подпишу журнал?

– Мамы больше нет.

– Мне жаль.

«И меня скоро не будет», – подумала Алиса и поняла, что не сможет остаться одна.

– У вас есть пять минут? Посидите со мной. Мне очень плохо.

* * *

Игорь сидел в тесной подсобке и смотрел, как Наташка глотает таблетки и запивает их водкой. Она опухла от слез, охрипла от крика, икала от этих поганых колес.

– Перестань, Наташа, – в сотый раз попросил он. – Давай ты умоешься, я тебя причешу, голову помассирую, ты протрезвеешь. Надо ехать туда.

– Ты что, охренел? Я не могу. Я не могу смотреть на мертвую маму… Мертвую маму, – она тихонько заскулила, так жалобно, что у Игоря навернулись слезы на глаза.

– Ну кто-то еще у тебя есть? Кто-то поможет тебе?

– А кто у меня есть? Блондинчик – уголовник, мы его посылали психа грохнуть. Он не пойдет. Машка – сука, соседка, я с ней сама не пойду. Дина, Сережа, к ним так нельзя. Я пьяная.

– Поспи здесь до утра. Только я таблетки отберу.

– Без таблеток я до утра подохну. Я домой поеду. Может… я не знаю, что может…

Игорь поднял Наташку, довел до машины. В дороге ее укачало, и она начала похрапывать. Он разбудил ее у дома, спросил: «У тебя какой подъезд?»

– Четвертый, – сказала она и с таким ужасом посмотрела туда, на дверь своего дома, что Игорю понадобилась вся выдержка, чтоб не нарушить собственные правила. Не думать о других больше, чем о себе. Не брать на себя ответственность за ситуацию, когда можно этого не делать. Держаться подальше от горя. Наташка вышла из машины и неуверенно направилась к двери. Игорь быстро уехал и не видел, как перед Наташкой возник какой-то мужчина. Она чуть не налетела на него.

– Во, блин, стал. Дай пройти.

– Наташенька, я тебя жду, – тихо сказал Князев.

* * *

На похоронах Гали речей не произносили. Пришли несколько сослуживиц, Дина, Сергей, соседка Маша. Женщины вытирали слезы, только Наташа больше не плакала. Она так осунулась, что была похожа на старушку в своем черном платке. Организацией похорон занимались Сергей и Дина. От поминок Наташка отказалась.

– На фига они мне сдались, тетки эти.

Дина решила увести после похорон Наташку куда-нибудь, походить, покормить ее обедом, побродить, поговорить. Все стали расходиться, как вдруг Сергей сжал локоть Дины и молча кивнул в сторону Наташи. Рядом с ней стоял высокий мужчина. Он о чем-то спросил, она безразлично пожала плечами, и они пошли за ограду кладбища, к черному «Мерседесу».

– Это Князев Вячеслав Евгеньевич, который так тебя интересует. В последнее время проявляет заботу о нашей девчушке.

– Ничего себе. Что ж ты мне раньше не сказал? Это же опасно. Нужно ее предупредить.

– О чем, Дина? Она над схваткой. Ей глубоко плевать на его дела и принципы. И потому ей ничего не угрожает. К тому же, мне сдается, он влюбился. Как говорится, и на старуху бывает проруха.

– Ну какая, к черту, старуха, Сережа. Подонок – он и есть подонок. Никогда не знаешь, что ему в голову взбредет. Ты заметил на суде: у Виктории синяки замазанные на физиономии?

– Все, что мы можем сейчас, это присматривать за ним. А Наташа нашего совета послушает, как ты думаешь? К тому же ей никакую информацию сейчас сообщать о нем нельзя. Я тебе только его показал, но за ним поехали наши ребята. Кстати, когда ты выслушаешь мой доклад?

– Можно вообще без доклада. Я хочу только знать: он или не он?

* * *

– Я просил секретаря ознакомить вас лично с экспертизой трех психиатров, докторов наук института Сербского, по поводу состояния здоровья Тамары Синельниковой, проведенной на базе хирургической частной клиники, где она находится, – сказал судья главврачу психбольницы Смирновой. – Вы это сделали?

– Да.

– Вы согласны с выводами?

– Мне ничего другого не остается.

– Они совпадают с выводами специалистов вашего медицинского учреждения?

– Наши специалисты никаких своих выводов не делали. Во всяком случае, официально. К нам больная Синельникова поступила с диагнозом своего специалиста и на основании жалоб дочери. Доставлена она была, как суду известно, сотрудниками районного отделения внутренних дел.

– Вы не помните своего первого впечатления: были основания для такой грозной госпитализации? Синельникова выглядела агрессивной, буйной?

– Она не выглядела ни агрессивной, ни буйной, но существует так называемый клинический эффект. Больные в больнице могут вести себя иначе, чем дома.

– Все пациенты вашей больницы умеют приспосабливаться к ситуации?

– Разумеется, нет.

– С каким диагнозом поступила Синельникова?

– Маниакально-депрессивный психоз. Мания преследования.

– Как проявлялось это в условиях стационарного наблюдения?

– У нее был свой лечащий врач. Но я не припомню жалоб персонала на болезненные реакции этой больной.

– Но вы продержали ее в психбольнице четыре года!

– На этом настаивали родственники.

– Синельникова требовала, чтобы ее выписали?

– Этого требуют многие наши больные.

– Но вы подтверждаете, что именно ее удерживали насильно?

– Как и других наших больных. Такова специфика учреждения.

– Вынужден вас попросить не называть Синельникову больной до конца рассмотрения дела, поскольку именно этот факт должен прояснить суд.

– Я у вас случайно не обвиняемая?

– Как вы могли заметить, на этих заседаниях не выступает ни защита, ни обвинение. Суд рассматривает законность и медицинское обоснование факта госпитализации. Уникальной, на мой взгляд. Четыре года – такой срок лечения в психиатрическом учреждении может получить убийца.

– Не хотелось бы стать козлом отпущения. Кто-то устанавливал диагноз, кто-то привозил, от кого-то поступали звонки…

– Вы можете уточнить, о каких звонках идет речь?

– Из одного солидного ведомства. Нам не рекомендовали выписывать Синельникову.

– Представителей защиты и обвинения прошу учесть этот факт, когда будет рассматриваться вопрос персональной ответственности присутствующих, выделенный в отдельное производство.

Сергей поднял руку: «Можно вопрос, ваша честь?»

– Вы получали какое-нибудь вознаграждение от родственников Синельниковой во время пребывания ее в больнице?

– Возможно, были какие-то подарки персоналу.

– Вы лично?

– Возможно, мне тоже что-то дарили. Это практика любой больницы.

– Я говорю о суммах.

– Нет, не получала.

– Я могу сейчас предоставить суду сведения о поступлениях крупных сумм на счета многих из присутствующих в зале. Все вклады датированы октябрем четыре года назад. Были поступления и в дальнейшем.

Судья:

– Сейчас этого делать не нужно. Передайте информацию следствию. У меня остался лишь один вопрос госпоже Смирновой. Вы сказали, что Синельникова поступила к вам с диагнозом своего специалиста. Речь идет о психотерапевте Орлове?

– Да.

– Как мы с ним выяснили во время предварительного разговора, Синельникову он впервые увидел здесь, в зале суда. Вас это удивляет?

– Меня это не интересует.

Заседание опять перенесли на следующий день. Дина, Сергей, Тамара и Филипп вышли из здания суда.

– Я поражен, – сказал Филипп. – Вы говорили, что у вас продажное и некомпетентное правосудие. Но какой приличный судья.

– Честно говоря, я думал сначала, что ты ему заплатил, – рассмеялся Сергей. – Из любви к Тамаре.

– Какие глупые шутки. Я есть очень законопослушный человек.

– Ох, давайте не будем о суде, – взмолилась Тамара. – Я совсем без чувств.

Она села в машину к Филиппу, Дина к Сергею, и они направились к клинике.

– Давай все-таки поговорим о деле, – сказал Сергей. – Помнишь двух главных свидетелей по делу Блинова? Один вроде бы его друг, другой – муж убитой?

– Лжесвидетелей?

– Да. Три раза меняли показания. Потом этот, наркоман, заявил, что вместе с Блиновым сжег труп Сидоровой. Так вот, он совсем недавно умер. Все были уверены, что своей смертью. У него цирроз печени, больные почки, много чего. Но, как оказалось, в морге его все-таки вскрыли. Элемент он криминальный, думали, передозировка. Обнаружили только небольшую для него дозу обычных препаратов: анальгин, димедрол, радедорм. Но умер он от асфиксии. Правда, эксперты не стали поднимать шум, написали, что это могло случиться естественным путем. Как-то плохо лег, скажем. Парень был дохлый. Но на следующий день кто-то страшно избил второго, Сидорова, разрыв селезенки. Он сказал милиции, что какие-то бандиты ошиблись адресом. В день смерти наркомана сосед видел, как к нему заходил незнакомой парень, высокий, светлый. И соседка из дачи напротив дома Сидорова в Балашихе видела, как во двор заходил такой парень в день избиения. Потом он ушел, а никаких бандитов она не видела.

– Интересно. Кому это сейчас все нужно?

– Дальше будет еще интересней. В одной квартире с Наташкой Бобровой недавно появился сосед, вернувшийся после отсидки. Я, честно говоря, только на днях узнал, что квартира там коммунальная. Так вот: Князев приходил туда, вероятнее всего, к этому парню. Мои люди их видели раньше вместе. Это Валентин Карасев. Сидел за квартирную кражу. А теперь, Диночка, вдохни глубже: его арестовали в один день с Александром Блиновым. Я смотрел дело: типичная ментовская инсценировка. Вор сидел в квартире и ждал, когда за ним приедут. Квартира оформлена на подставное лицо. Это хата милиции! Вот фотография этого парня.

– Господи! Я его видела. У нас в клинике. Перед покушением на Тамару.

Сергей высадил Дину у клиники. Она вошла в комнату Тамары. Та, одетая, с посеревшим лицом лежала на кровати.

– Что, Тамара, боли?

– Немного. Очень уж тяжело сидеть столько часов.

Дина помогла ей раздеться, умыться, дала лекарства. Тамара порозовела и, кажется, задремала. Дина подошла подоткнуть одеяло, но она открыла глаза.

– Я не хочу засыпать, Диночка, мне сейчас так спокойно. А усну – сразу утро, опять суд, волнения.

– Отлично, Том. Я тебе такой ужин приготовлю! Знаешь какой? Какой женщина ни в коем случае не должна есть на ночь. Оладьи! Из кислого теста, толстые, пушистые, с дырочками! И с вареньем, которое тебе Филипп принес. Слушай, тебе не кажется, что он…

– Нет. Отстаньте от меня. Что ты, что Сергей. Нет у вас уважения к пожилой больной женщине.

– Зато у Филиппа его очень много, – заявила Дина и отправилась на кухню.

Она вернулась с высокой горкой именно таких оладий, какие обещала. Принесла поднос на столик Тамары, налила в розетку клубничное варенье.

– Наваливайся, дорогая. А я Алисе занесу.

– Она не будет. Она фигуру бережет.

– Спорим, что будет?

– Войдите, – тихо ответила Алиса, когда Дина к ней постучала. – Ой, какая прелесть! Ты это мне принесла показать или чтобы я ела?

– Алиса, какие странные идеи. Ну кто ж блины показывает. Их лопают. С клубничным вареньем.

– Диночка, я, конечно, съем немного. Целый день ничего есть не могла, а сейчас захотелось. Только и ты со мной, пожалуйста. Отдельная палата – это хорошо, но иногда так тоскливо.

Оладьи стали стремительно исчезать, равно как и варенье.

– Алиса, а ты вообще сидишь на диетах?

– Немного себя ограничиваю, конечно. Но главным образом потому, что после плотной еды играть тяжело. Ну слежу, чтобы особенно не толстеть. Но худой быть тоже не хочу. Что бы там ни говорили, это некрасиво. Кости, мышцы и сорок третий размер обуви. Такое не может быть женственным ни в каком случае. Моделям, возможно, это необходимо, а актриса каким-то телом должна обладать.

– У тебя чудесное тело. Все в меру. Ты стройная, но есть красивая грудь, бедра. Смотришься великолепно.

– Спасибо. Моя мама говорила: у женщины должно быть лишних восемь килограмм на прелести.

– Именно восемь?

– Именно.

Они рассмеялись. В это время в дверь постучали.

– Войдите, – сказала Алиса и, увидев, кто вошел, обрадованно улыбнулась.

Дина оглянулась и едва не подавилась блинчиком. На пороге стоял тот самый светлый парень.

– Знакомься, Диночка. Это Валентин. Мой поклонник.

* * *

Виктория путано рассказывала Князеву, о чем шла речь на суде. Он раздраженно переспрашивал.

– Так что сказала эта идиотка Смирнова? Что я к ней приходил?

– Нет, она сказала: родственники просили держать. И звонили ей откуда-то.

– Откуда, не сказала?

– Нет.

– С чего же ты взяла, что обо мне говорили?

– Достаточно того, что мама о тебе говорила. Что это все ты придумал. Что она не одобряла твоего образа жизни.

– Чего именно не одобряла твоя чокнутая мамаша?

– Не сказала. Но ее адвокат сказал, что ты к ней сексуально приставал. Будто соседка видела.

– Он назвал соседку?

– Нет.

– Тамара подтвердила?

– Нет. Она сказала, это все твое хамство.

– Сука. Как разошлась! Ну ничего, она мне за все заплатит. Слушай, я уезжаю. На встречу одну.

– Какая встреча в десять вечера?

– Какая надо. Ложись спать. Меня не жди.

– Ты что, ночевать не придешь?

– Как получится.

Он быстро вышел. Виктория смотрела в окно, как он сел в машину и уехал. Она застонала и сильно ударилась несколько раз головой о стену.

ГЛАВА 17

В своих воспоминаниях Виктория всегда была толстой неуклюжей девочкой рядом с яркой, блестящей матерью, стройной, спортивной, эффектной, успешной. Она восхищалась Тамарой, гордилась ею, но однажды подумала о том, что рядом с такой матерью всегда будет невидимкой. Ей не с кем было посоветоваться. Умнее мамы она не знала никого. Отца просто терпела, считая его унылым, скуповатым занудой. Когда Тамара развелась с мужем, Виктория ничего не почувствовала. Она помнила, как отец собрал чемодан с вещами, поставил его в прихожей. Подошел к ней.

– Девочка, я ухожу. Мы будем с тобой встречаться? – Он противно всхлипнул и полез к ней целоваться.

– Отстань, – сказала Вика и брезгливо вытерла мокрый след на щеке.

В десятом классе Виктория влюбилась. Это был красивый мальчик Олег из не очень обеспеченной семьи. В их элитной школе он оказался одним из немногих, у кого не водилось достаточно крупных сумм, за кем не приезжала машина после уроков, кто не мог пригласить девочку в приличный ресторан. Во время какой-то вечеринки все много выпили, танцевали медленные танцы. Олег прижал к себе Викторию и поцеловал ее настоящим мужским поцелуем. Ее всю ночь трясло от восторга и желания. Утром она сказала маме, что за ней ухаживает очень красивый мальчик.

– Пригласи его к нам, – просто ответила Тамара.

Олег пришел в ближайшее воскресенье. Тамара приготовила много вкусных вещей и даже купила полусладкое шампанское. Так здорово посидели. Олег оказался очень остроумным, Вика и Тамара много смеялись над его шутками, анекдотами. Потом Вика с ним целовалась в своей комнате, вдруг резко подошла к двери и закрыла ее на ключ.

– Хочешь? – спросила она у него и стала расстегивать блузку.

– Подожди, – остановил он ее. – Неудобно, мама твоя там. Давай потом, ладно?

Вика проводила его до подъезда. Они опять целовались.

– Тебе понравилось у нас?

– Еще бы, – ответил он. – Так классно все. И мама у тебя очень красивая.

Вика до сих пор помнит, как у нее ослабели колени после этих слов. Ее даже затошнило. Она наскоро попрощалась, вернулась в квартиру, сказала Тамаре: «Голова очень заболела. Спать хочу».

Ночью она лежала с открытыми глазами и думала об одном: о том, что ее никто и никогда не назовет красивой. На рассвете посмотрела на висевшую на стене фотографию: совсем юная Тамара поднимает маленькую дочку высоко над головой и смеется. «Ненавижу», – произнесла Виктория вслух.

* * *

Аркадий Орлов после суда заезжал в больницу, где все еще без сознания лежала Светлана. Врач сочувственно рассказывал ему, что у нее повреждено. «Пожалуй, самое тревожное – сломан позвоночник».

– А что с головой?

– Тоже хорошего мало. Черепно-мозговая травма. Будем оперировать.

«А почему бы не усыпить ее, чтоб не мучилась?» – чуть не брякнул Аркадий, но вместо этого скорбно произнес:

– Держите меня в курсе. Вот номер моего мобильного.

Он подъехал к дому, поставил машину в гараж, подошел к двери подъезда, как вдруг услышал тихий голос:

– Эй, док!

В ту же секунду Блондин вновь поразился реакции Орлова. Он шевельнуться не успел, как Аркадий уже сжимал своей железной хваткой его запястья.

– Слушай. Киллер сраный. Если твоя заказчица – баба, то она в реанимации. Не расплатится она с тобой.

– Точно? – лениво протянул Блондин.

– Точнее не бывает. Можешь навестить. Можешь прикончить, если хочешь, только я тебе платить не буду.

– А чего мне ее кончать? Живите, как говорится, на радость друг другу. Я ведь к тебе просто так зашел. Надо же, думаю, знакомый доктор у меня появился. Психиатр. Мало ли. Вдруг понадобится. Так что отцепись от меня. Я пошел.

Аркадий отпустил руки Блондина.

– Иди первый.

– Не бойся. Я ж сказал. Слушай, а что делать, если такой, как я, к примеру, влюбится в очень красивую, известную женщину? Скажешь, дохлый номер?

– Ну почему. Нет. Ты только не строй из себя того, кем ты не являешься. Скажи честно: вот такое я говно. Но я тебя люблю. Может, тебе чего-нибудь и перепадет. Бабам психиатрия не писана. А ты смазливый. Так что давай, киллер… Нюхай цветы жизни!

* * *

Дина вернулась домой. Ее уход за Тамарой закончился. Теперь она будет просто навещать ее как подруга. Закончился и суд. Тамара восстановлена в правах, и теперь Сергей занимается ее регистрацией, возвращением пенсии, которую должны были начислить три года назад, всякими бытовыми мелочами, типа проникновения в квартиру, замены замка.

Тамара говорила, что в паспортном столе на нее только в первые минуты смотрели, как на привидение. Очень быстро легкое обалдение сменилось враждебностью: явилась тут все нарушать. Было же так просто и ясно.

Дина возилась по хозяйству, отдыхала в тишине своей квартиры, наслаждалась обществом Топика. Теперь нужно лишь выступить в программе Стражникова, раз уж обещала, а потом она вновь спрячется от этого слишком сложного мира. До следующего раза. Нет, так, как раньше, уже не получится. Она будет ждать результатов расследования Сергея. Она просто затаится. Она почувствовала в себе силы отомстить.

Когда позвонил телефон, она сразу поняла, что это Андрей. Она его чувствовала.

– Дина, Тамара сказала, ты совсем ушла. Почему ты мне не сказала? Ты даже не попрощалась.

– Ну что значит совсем, милый. Я завтра утром приеду. И каждый день буду приезжать.

– К Тамаре?

– К ней, Алисе и, конечно же, к тебе.

– Дина, я женат.

– Конечно. Я знала.

– Можно я приеду к тебе?

– Андрей, пока не нужно, хорошо? Понимаешь, я здесь одна. Точнее, вдвоем – с собакой. Это наша жизнь. Мы так решили. Я не готова менять.

– Я тебя потерял?

– Нет, что ты. Мы просто не будем торопиться, чтоб ничего не испортить.

– У меня в жизни не было такого пустого, бессмысленного, больного дня.

– Я тоже скучаю. Мы завтра увидимся. Когда тебе удобно?

– После пяти.

– Я приеду в пять. Целую. Мы что-то придумаем.

Дина положила трубку, сжала руки. Как ей сейчас захотелось, чтобы он приехал. Но она правильно поступила. Подальше от новых привычек и обязательств. Никогда не знаешь, в какую ловушку из-за них попадешь.

* * *

Сергей привез Тамару на квартиру.

– Открывай своим ключом. Слесарь вчера даже не посмотрел твой паспорт. Еще пара бутылок, и я мог бы поменять замки всему подъезду.

– Да, есть отзывчивые люди.

У Тамары немного дрожали руки, когда она открывала дверь. Неужели это произошло?

– Тамара, ты тут осматривайся. Я заеду за тобой через два часа. Андрей сказал, лучше не тянуть с химией. Лучше отстреляться. Они и так из-за суда отложили.

– Я поеду, конечно. Спасибо тебе.

– Слушай, я хотел спросить. Мне показалось, что Андрей к Дине… Ну…

– Мне тоже показалось.

Когда Тамара осталась одна, вихрь воспоминаний, чувств, сомнений и страха чуть не свалил ее с ног. Нынешний суд завершился началом следующего. Материалы по людям, ответственным за то, что произошло с Тамарой, выделены в отдельное производство. Прокуратура возбудила уголовные дела, начинается настоящее следствие.

Викторию в зале суда предупредили, что ни она, ни ее муж не вправе выехать из страны. Какой несчастный у нее был взгляд. Тамара подошла к телефону: надо же, Сергей даже телефон включил. Она набрала номер Вики.

– Да, – раздался недовольный голос.

– Это я, дочка. Я дома. Просто хотела тебе сказать.

– Сейчас встану и спою гимн. Отстань от меня. – Вика бросила трубку.

Тамара перезвонила:

– А сейчас набери поглубже воздух и сдержи очередное хамство, как я всегда тебя учила, – властно сказала она. – Я говорю тебе: я дома. У нас дома. Это по-прежнему твой дом. Ты сюда придешь, когда захочешь. Если здесь телефон не отвечает, значит, я в больнице.

Она положила трубку, пока этого не сделала дочь, и долго сидела неподвижно, приходя в себя. Когда была допущена ошибка? Ох, не сломалась бы голова от этих бесконечных попыток найти маленькую ошибку в целой большой жизни.

* * *

Брак, конечно, был неудачным. Из огромного числа своих поклонников Тамара слишком трезво выбрала самого интеллигентного, как ей казалось. Петр был ее однокурсником. Они вместе окончили философский факультет МГУ, вместе поступили в аспирантуру. А потом ее диссертация была настолько яркой, она получила такие заманчивые предложения, открыла собственную фирму, что для нее было просто удобным постоянное присутствие со всем согласного, всегда восхищающегося ею человека. Он стал ее помощником. Однажды, вынырнув из омута дел, она вспомнила о том, что возраст, собственно, поджимает. У подруг уже по второму ребенку. А она даже не была серьезно влюблена. Так, мимолетные романы с разочарованием в конце. Она сама предложила Петру переехать в большую квартиру ее родителей в центре. Ту самую, где когда-то жила Марина Цветаева. Они расписались уже после того, как родилась Виктория. Смешная толстуха с круглыми глазами, которые постоянно искали ее, Тамару. Даже сейчас Тамара не в состоянии истребить в себе это страстное желание защитить своего цыпленка от целого света. У Вики всегда были няни, гувернантки. Способностями она особенно не блистала. Не удалось привить ей любовь к чтению, к спорту, много к чему такому, что обожала сама Тамара. Но она уважала в девочке ее право на собственные интересы. Вика всегда любила часами без дела валяться на диване. «Она мечтает», – объясняла всем Тамара. Она была жуткой ябедой. Жаловалась на знакомых детей, воспитателей, учителей и достаточно равнодушного папу. «Она мне доверяет», – объясняла себе Тамара. И всегда принимала сторону дочери. Может, она бы и не развелась так быстро и решительно, если бы ей не показалось, что муж недостаточно любит Вику, а ее он просто раздражает. Она была уверена лишь в том, что Виктория страшно привязана к ней, к своей маме.

* * *

Князев пришел в бешенство, когда Виктория сказала ему о следствии и о том, что нельзя покидать страну. Когда он метался по квартире, все швырял и ругался матом, Виктория даже не предполагала, что он и без следствия никуда ехать не собирался. Из Стокгольма ему сообщили, что счета его фирмы арестованы. Шведское правительство занялось проверкой отмывания криминальных денег на территории своей страны. Как говорится, пошел вдоль черной полосы. Но все это занимает его не так сильно, как должно быть. Даже если бы в Москве ему грозил эшафот, он не оставил бы Наташку без присмотра. У него не было иллюзий по поводу ее верности.

Князев взял пиджак и вышел из квартиры, ничего не сказав Виктории. Приехал в Наташкин двор, поставил машину под ее окном и посигналил. После этого сидел и ждал минут сорок. Свет в окне горел, значит, она дома. Если бы это была другая женщина, можно было бы предположить, что она красится, одевается, прихорашивается. Что касается Наташки, Князев не сомневался: если она не храпит сейчас пьяная, то лежит и плюет в потолок. Мотает ему нервы. Он еще посигналил, и наконец она выползла. Конечно, ненакрашенная, нечесаная, бог знает во что одетая. Он же дает ей деньги, снял с работы. Неужели самой не хочется походить по магазинам, что-то модное купить? Такая хорошенькая девчонка. Впрочем, что он о них знает, о девчонках. Князев никогда не был ни любящим отцом, ни педофилом. Он вообще не был отцом, запретил Виктории даже думать о детях. Говорил, что у него от одного их дитячего вида начинается чесотка. А Наташка – ребенок, только что потерявший маму. Черт их знает, как их нужно жалеть. Он просто хочет ее, как зверь. Как первый и последний идиот на свете.

ГЛАВА 18

Он встретил их однажды летом в Сочи. Эффектную женщину среднего возраста и полную девушку с капризным лицом. Князев обеспечивал себе очередное алиби, купив путевку в пансионат. На пляже он обратил внимание на старинное кольцо на пальце Тамары и довольно крупный бриллиант на тонкой цепочке на груди Виктории. Дождался, пока Виктория пойдет купаться, догнал, поплыл рядом. И вдруг крепко прижал ее к себе одной рукой. Она завизжала от страха, Вячеслав провел губами по ее шее и почувствовал, что девушка в принципе готова. Он хорошо знал этот тип – флегматичных с виду, не очень привлекательных, неуверенных женщин, которых изнутри пожирает огонь любви. До поры до времени – безадресной. Ночью она пришла к нему в номер. Это был странный секс. Она расплывалась и таяла в его руках. Он был жестким и собранным, как хирург.

– Тебе хорошо со мной? – спросила уставшая, потрясенная Виктория.

– Мне нормально. Ты клевая баба, – ответил он.

Утром за завтраком он встретил серьезный, слишком внимательный взгляд Тамары. Он ей не понравился. «Крутая? – подумал Князев. – Ничего. Не такие с руки ели». В Москве он очень быстро зарегистрировал брак с Викторией. Его первая жена умерла при странных, только ему известных обстоятельствах, а человек его положения должен быть женатым. И такая «кулема», как он мысленно сразу окрестил Викторию, была именно тем вариантом, который его устраивал. Тамара пыталась уговорить Вику подождать, присмотреться, но дочка сразу надувалась и начинала смотреть на нее, как на соперницу, которая хочет помешать ее счастью.

* * *

По палатам прошла медсестра. «Посетители, прощайтесь!» Блондин умоляюще посмотрел на нее: «Еще полчаса. Пожалуйста». Медсестра открыла рот, чтобы строго отказать, но Алиса тоже сказала: «Пожалуйста». Медсестра поджала губы и вышла. Алисе никто никогда не перечил.

Блондин, получив отсрочку, облегченно вздохнул. Он сидел на стуле рядом с кроватью. Алиса лежала в халате поверх одеяла. Он был у нее не первый час, но ее это почему-то не тяготило. Даже с Виктором ей все труднее выдерживать время свидания. Он так старательно не говорит о главном: о ее болезни, грозном будущем.

Так старается быть жизнерадостным, что после его ухода она чувствует себя выжатым лимоном. А с Валентином ей легко. Ей больше чем легко. Ей приятно. Это удивительный мальчик. Он не устает с восхищением смотреть на шестидесятилетнюю, смертельно больную женщину, тратит на нее все свободное время. Алиса хотела бы каким-то образом увидеть себя его глазами. Что за чудо он в ней нашел. Лучше всего Блондин умел ее слушать. Какие-то эпизоды ее актерской жизни он воспринимал как увлекательнейшие приключения избранных, главной среди которых была Алиса. Еще он умел молчать. Чувствуя, что она устала, он затихал, старался сесть так, чтобы свет не падал ей в глаза, чтобы ей казалось, что рядом вовсе не он, а теплая надежная ширма. Она находила Валентина остроумным и очень привлекательным. Ей приятно было, выбираясь постоянно из омута засасывающей боли, видеть такое молодое, красивое лицо, такое безупречно здоровое тело.

– Андрей Владимирович, – заглянула медсестра к главврачу. – У Голдовской этот посетитель. Невозможно его выпроводить. Еще немножко, еще полчаса. И так каждый день.

– А она что?

– Она тоже: пожалуйста, пусть посидит.

– Значит, пусть сидит. И вообще, старайтесь заходить к ней, когда она вызывает. Для нее режим – далеко не самое главное. Отнеситесь к ней, как к особому случаю.

«Многовато у нас особых случаев, – сварливо думала медсестра, выходя из кабинета. – Да по мне, пусть хоть ночевать остается».

Блондин не ушел в ту ночь. Ничего такого не было. Он вышел из комнаты, чтобы Алиса помылась, разделась и легла в постель. Она выпила снотворное и болеутоляющее. Он сказал, что посидит, пока она не уснет. Она уснула, его никто не гнал, и он просидел на стуле до утра, не сводя с нее глаз, боясь пошевелиться, чувствуя себя в раю. Что значит – ничего не было? Его жизнь сверкнула в коридоре хирургической клиники и потекла в другую сторону.

* * *

Ричард Штайн открыл конверт с маленькими снимками «Поляроида». Девушка с рыжей собакой. Собака положила ей лапы на грудь, а девушка смотрит на лохматую морду с таким восхищением, как будто это – главное чудо света. Та же девушка в темном платье и косынке стоит на пороге явно больничной палаты с подносом в руках и сердито смотрит на фотографа. Какой выразительный взгляд: не смей мне мешать. Вот она в голубом костюме в группе каких-то людей. Внимательно и озабоченно смотрит на какую-то седую женщину.

Кем же она мне приходится? Внучатая племянница или что-то в этом роде. Неважно. Единственный родной человек на всем земном шаре. Родной по крови. Бывает ли что-то важнее? Интересно, она на самом деле такая немыслимая красавица или это всего лишь фотогеничность?

Ричард набрал номер телефона Филиппа Нуаре в Москве.

– Филипп, я решил. Скажи ей все. Пусть готовится к путешествию. Я приглашаю ее в гости. Пусть выберет место. Любое. Я куплю там дом.

* * *

Сергей позвонил Дине поздно вечером.

– Диночка, нам с Филиппом очень нужно с тобой поговорить. Это важно именно для тебя. Спустись через полчаса, пожалуйста, можешь с псом. Если, конечно, у него есть свои интересы на улице. Потому что в доме мы сможем обменяться только его гавканьем.

Когда Дина с Топиком вышли, серебристый «Фольксваген» Филиппа уже стоял у подъезда. Мужчины вышли и постояли рядом с Диной, пока Топик не побежал по своим делам. Потом Сергей сказал:

– Такое дело, Дина. Вот ты говорила, что у тебя нет ни одного родственника. А это не так. У тебя есть, как бы это выразиться, дядька…

– А в огороде бузина, – блеснул Филипп знанием русского фольклора.

Дина и Сергей с изумлением на него посмотрели.

– Это как? – спросила Дина. – У мамы и папы не было сестер и братьев.

– Тут надо копать глубже. Сама рассказывала, что у тебя был в Харькове прадед с историческими неприятностями. Так вот, это его внук.

– В Америке?

– В ней. Но дело еще в том, что круче этого миллиардера хрен найдешь. Вот такие дела. Так что тебя с этими украшениями интуиция не подвела. А в других случаях подводила. Потому что он давно тебя пасет. Филипп – его представитель. Так что, мать, собирайся. Твой дядя, Ричард Штайн, ждет тебя в любом месте земного шара, где ты пожелаешь. Король встретит наследницу с надлежащими почестями.

– Но это невозможно, – растерянно сказала Дина. – Для собак – сорок дней карантина, что исключено.

– Ты в своем уме? Ну присмотрит кто-то за псом.

– Нет.

– Ричард пришлет свой самолет, собака полетит зайцем, – сказал Филипп и радостно засмеялся.

– Дело не только в этом, ребята. Я не могу так сразу бросить Тамару, Алису, твое расследование, Сережа. Не хочу обидеть родственника, но это сейчас для меня важнее. Мы дольше ждали. И еще. У меня один дом, вот этот. Я здесь всех своих потеряла. То есть физически потеряла. Но пока я здесь – они со мной. Я не могу это разрушить.

– Вот видишь, Филипп, – сказал Сергей. – Я же тебе говорил. В этой истории не только дядя с прибабахом.

– Что поделать. Они – родственники. В этом не может быть сомнений.

* * *

В дверь стукнули, явно ногой. Сергей открыл, не сомневаясь в том, что увидит Наташку. Да, видок. Пожалуй, то, что он задумал, не получится. Сергею позвонили из мужского журнала и заказали снимок «той модели», которую он снимал для «Элиты».

– Но только, чтоб там были твой вкус, фантазия, выдумка. Просто бляди у нас есть.

Наташка с готовностью согласилась. Но, придумывая образ, ситуацию, он совсем забыл, что она изменилась: потускнела, подурнела, повзрослела. И конечно, совсем не следит за собой.

– Есть хочешь? – спросил он, надеясь определиться по ходу дела.

– Давай, – безразлично сказала она.

Съев несколько толстых кусков колбасы со сладкой булкой, она уставилась на него: «Ну и чего?»

– Заявка на тебя поступила, как на знаменитость. Толстый, блестящий мужской журнал.

– Для педиков, что ли?

– Думай, Наташа, думай. Зачем педикам твои портреты? Мужскими называются журналы, которые читают мужчины.

– А женщинам запрещено, что ли?

– Ладно, не будем тратить время на все эти условности. Надо решить, как тебя снимать.

– В смысле – голой или нет?

– Да это как раз уже решено и заказано. В жанре «ню», то есть обнаженная натура.

– «Ню» так «ню». А почему я? Так понравилась им?

– Понравилась.

Сергей серьезно смотрел на Наташу. Он знал по опыту, что из трехсот моделей для съемки пригодны от силы десять. Лицо должно быть выразительным, неглупым, способным передать какую-то эмоциональную суть и так далее: параметров не счесть. Если имеется в виду серьезная работа. Но иногда все это есть, и чувствуется рука хорошего мастера, а снимок неинтересен. Яркая, банальная картинка, каких тысячи. Значит, в модели не было чего-то главного. Чего-то, что трудно определить словами. У Наташки было банально хорошенькое личико, ее молодость, конечно, привлекала. Что касается остального, то Сергей считал ее полной дурой. Но в ней было что-то, чем не обладает большинство людей. Какое-то сочетание качеств нашло удачное выражение во внешности. И объектив это ловит.

– Я кое-что придумал, но теперь засомневался. Запустила ты себя. Слушай, сходи-ка в душ, вымой голову шампунем раза три, физиономию потри мочалкой. У тебя под глазами мешки! Тебе сколько лет, подруга?

Когда она вышла, завернутая в полотенце, розовая, облепленная мокрыми прядями длинных волос – ниже поясницы, к нему вернулась надежда.

– Помнишь, как мы познакомились? Ты сидела в пыли и лопала мороженое от большого куска. Мисс Мороженое! Помнишь?

– Ну?

– Я сказал: «Ты сейчас будешь мисс Мороженое».

Сергей сдвинул два стола, достал из сумки большой кусок розового шелка и положил его, как скатерть.

– Ложись. Оставайся в полотенце. Только не поправляй его, когда оно начнет разматываться.

Затем он открыл холодильник и стал доставать оттуда самое разнообразное мороженое, которое он заранее положил в синие и красные керамические тарелочки. Шоколадные розы, замороженные фрукты украшали белые, розовые, желтые, зеленые кремовые горки. Сергей облепил Наташку со всех сторон этим великолепием, удовлетворенно отметил изумленный и восторженный блеск ее глаз, яркий румянец. И лишь затем подобрал макияж. Розовую, блестящую, «несъедаемую» помаду, темно-синюю тушь для ресниц и легкие мазки теней – голубых, розовых и золотых. Чуть-чуть пудры, чтобы видна была превосходная, здоровая кожа. И блестящий розовый лак на руках и ногах.

– А теперь двигайся, ешь, рассматривай, пробуй. Делай что хочешь. Я пока пристраиваюсь.

– Вот это кайф! – только и сказала Наташка и погрузилась в удовольствие. Она ела шоколадную розу рукой. Затем брала ложечку и выедала фруктовую начинку, облизывала пальцы, разрушала произведения кулинарного искусства. Полотенце давно уже ничего не закрывало. Она не пыталась лечь в красивую позу, и он не хотел этого. Она садилась, скрестив ноги, ложилась на живот, ей нисколько не мешали сладкие струйки, которые текли уже по всему телу.

– Ты что, есть сюда пришла? – вдруг строго спросил Сергей.

И она посмотрела на него сквозь высохшие пушистые пряди угрюмо и недовольно. Нежный рот был как цветок в каплях растаявшего мороженого, а припухшие, сердитые глаза говорили: как ты мог оторвать меня от самого главного? Я же мисс Мороженое! Вот! Оно! Сергей поснимал еще немного. Рассказал ей пару анекдотов, чтобы она смеялась, запрокинув голову и зажмурив глаза, вспомнил историю про найденного в лесу инопланетянина «Алешеньку», чтобы глаза ее стали круглыми от удивления.

– Все. Можешь доедать, если не лопнешь. Можешь спустить в сортир.

– Ты что, дурак? Лучше я лопну.

– Но до того, как это произойдет, я хотел бы с тобой серьезно поговорить. Слезь со стола. Ты Дину любишь? Хочешь ей помочь?

– Ну?

Сергей изложил ей свой план. Как он и полагал, нравственных метаний у Наташки он не вызвал. Обговорив все детали, он спросил:

– Как ты думаешь, чего он боится больше всего?

Наташка подумала и скромно сказала:

– Он ради меня чего хочешь сделает. Потерять он меня боится.

* * *

У клиники Дина встретилась с Виктором Голдовским. Он так изменился, как будто сам болен, а не Алиса.

– Знаешь, у нее боли.

– Знаю, – ответила Дина.

– Она не хочет пока, чтоб ей морфий кололи. Но врач сказал, на всякий случай он должен быть. Я привез. Сестре оставлю.

– Раз не хочет, значит, терпимо, Витя. Я понимаю, она хочет, чтоб голова оставалась ясной. Тебе говорили, с ее диагнозом никто ничего точно знать не может? Все бывает.

– Да, мне говорили. Слушай, Дина, что ты думаешь об этом странном парне, который у нее торчит? Почему она его не прогоняет? Что ему нужно?

– Я полагаю, ему ничего не нужно. Кроме того, чтобы смотреть на любимую актрису. Фанат, как говорится. А она… Знаешь, как тяжело думать о близких людях, когда болезнь или какое-то несчастье от них отрывает? Как невозможно думать о разлуке? А тут просто чужой, восторженный человек, которому все равно, что будет дальше…

– Мне не кажется, что ему все равно.

Дина постучалась в комнату к Алисе и в дверях столкнулась с Блондином. Они кивнули друг другу, и Дина подумала: «Странный» – это очень мягко сказано».

Алиса ей обрадовалась:

– Ты редко ко мне приходишь.

– Если бы ты сказала, что тебе нужна сиделка, я бы тут же переехала. Но ты же справляешься, да? Мне кажется, я тебе только помешаю… А этот парень, влюбленный трубадур, он тебе не мешает?

– Ты знаешь, нет. Это просто удивительно. Мне хорошо от того, что он здесь сидит. Я его не стесняюсь… У меня бывают отвратительные ситуации. Не хотелось бы, чтобы кто-то видел. А у него, я чувствую, все это не вызывает отторжения. Не меняет отношения… преданного, что ли. Конечно, всех удивляет, что я позволяю ему все время быть здесь. Но вы даже не представляете, какой это прелестный человек. И очень красивый, правда?

– Правда, – улыбнулась Дина, простонав про себя: «О боже! Как ужасна жизнь». – Я еще зайду. К Тамаре пойду. – Но пошла она не к Тамаре, а в кабинет главврача. Андрей обнял ее так крепко, что она не могла вздохнуть. И в то же время чувствовала, что по-настоящему легко ей дышится именно в его объятиях. Как будто рядом с ним ее место.

– Я хочу снять для нас квартиру. Где-нибудь рядом с твоим домом, чтоб тебе недалеко было ездить.

– Но тогда лучше рядом с клиникой, чтоб тебе недалеко было ездить.

– Ты будешь опаздывать.

– Я буду приходить раньше и готовить еду.

– Это слишком.

ГЛАВА 19

Князев целовал Наташку у камина в своем доме на Рублевском шоссе.

– Подожди, я забыла сказать. Ты ворота свои открой. Ко мне подруга обещала приехать.

– Какая еще подруга?

– Ну одна, из салона. Я ей обещала дом показать. Ну что ты надулся. Она только посмотрит и сразу уедет.

Князев сдержал раздражение.

– Приедет – позвонит.

– Нет, ты открой, я обещала. Мы звонка можем не услышать, а она поцелует замок и скажет, что я сволочь. Пусть лучше в дверь позвонит.

– Ладно. Открою. Только на ночь закрою.

– Конечно, не будет же она по ночам таскаться.

Князев вернулся, посмотрел на нее от двери, и ему показалось, что он соскучился по ней за эти пять минут. Он расстегнул ее халат, долго целовал грудь, мучительно оттягивая момент обладания, девичий живот, нежную, горячую и влажную плоть, а затем приподнялся и с силой нагнул ее голову вниз. Он заполнил собой ее розовый приоткрытый рот, теряя сознание от блаженства, а она вдруг вскочила на ноги.

– Тьфу! Охренел совсем? Свое дерьмо мне толкает!

Князев ударил ее по лицу. Наташкины глаза на мгновение стали испуганными, вся она – такой беспомощной, что он почувствовал знакомое возбуждение. И второй раз ударил уже не от гнева, а для удовольствия. Он не помнил, как долго бил девочку, ставшую совсем маленькой под его руками, как вдруг страшная боль в паху привела его в чувство. Маленькой испуганной девочки больше не было рядом с ним. Дикая, рассвирепевшая кошка шипела и готовилась к нападению. В руке у нее был нож.

– Наташа! – крикнул он.

– Убью, сука, блядь! – ответил нежный рот.

– Успокойся, глупенькая, я пошутил. Просто поиграл с тобой.

– Засунь себе в жопу свои игрушечки. Я домой ухожу. А ну дай пройти, хрен собачий!

И в эту минуту Князев испугался. Убить его пытались не раз, люди покруче, чем Наташка. А вот любимая женщина его еще не бросала так жестоко, без малейшего сожаления. По одной причине: у него никогда не было любимой женщины.

Он охрип, умоляя ее остаться. Он унижался и размазывал себя перед ней по полу. Целовал ноги и плакал. Наконец, сказал, что убьет себя, если она уйдет. Она посмотрела на него с интересом. И произнесла польщенно: «Ой, прям я так и поверила». Затем спокойно развалилась в кресле:

– Ладно. Хватит. Давай пожрем чего-нибудь.

Князев счастливо заметался между ней и кухней. Принес икру, шампанское, нарезки сырокопченой колбасы, окорока, буженины. Поставил фрукты, сладости и смотрел, как она все это поедает. Умиленно, как старая добрая няня. Ему кусок в горло не полез. Потом они занимались любовью, он был нежным и осторожным. Задремали на белой медвежьей шкуре у огня, а когда Князев открыл глаза, у его носа торчал ствол пистолета. В комнате стояли и сидели вооруженные мужчины в камуфляже и в масках.

* * *

Блондин постучал в комнату к Алисе, когда она выходила из душа, закутавшись в халат. Она сказала: «Войдите», – улыбнулась ему и вдруг стала сползать на пол, теряя сознание. Он схватил ее на руки, положил на кровать, бросился за сестрой, но Алиса тихо сказала: «Не надо. Я сама. Не могу больше уколы выносить».

Он сел рядом с ней, с ужасом наблюдая, как жизнь, казалось, оставляет ее. Обострились черты, появились черные тени у глаз, губы стали совсем белыми. Он впервые почувствовал свое сердце. Оно болело! Оно разрывалось от боли. Блондин встал на колени и стал целовать руки Алисы. Даже запах их казался ему таким прекрасным, таким родным.

– Алиса, открой глаза. Посмотри на меня, моя хорошая, чудесная, любимая.

Длинные ресницы вздрогнули, и прелестные карие глаза внимательно и ласково посмотрели на Блондина.

* * *

Наташку увели в другую комнату. Князеву бросили одежду.

– Чего вы хотите? – хрипло спросил Князев. – Денег?

– Нет, – ответил Сергей. – Поговорить нужно. Об одном деле. Убийство Ирины Сидоровой помнишь?

– Кто это? А… Сопровождала особые грузы в гарнизон Г-на и оттуда.

– Бумаги на грузы оформлял ты. Юрисконсульт Министерства обороны. Потом ее убил один человек, а посадили другого. Вот об этом и давай во всех подробностях.

– Да с чего вы взяли, что я знаю?

– Слушай, ты опытный человек. Нам что, твоими способами помогать беседе? Утюг согреть, пальцы ломать по одному?

– Это без толку, – криво усмехнулся Князев.

– Не беспокойся. Мы что-нибудь придумаем, чтоб тебе понравилось.

– А вы кто такие? Бандиты, менты?

– Допустим, ни то ни другое.

– Никак народные мстители, – насмешливо протянул Князев. – Скажете, кто послал, я, может, и подумаю.

– Ты и так подумаешь, – Сергей открыл дверь в другую комнату. – Давай, Леша.

Пронзительный Наташкин визг оглушил присутствующих. Князев изменился в лице.

– Ладно. Спрашивай, придурок.

* * *

Филипп Нуаре сидел в офисе Ричарда в Нью-Йорке.

– Она, конечно, удивилась, Рич. Вроде бы обрадовалась, растерялась. Но уехать из Москвы, говорит, не может. Квартиру c душами умерших родственников оставить не может. Трущоба. Точнее, хрущоба у них называется. Но главное – собаку не отдаст в карантин.

– Какой еще карантин?

– Сорок дней. Для животных, которых перевозят самолетом.

– Но это же легко обойти.

– Я сказал, Рич. Но что нам делать с душами умерших?

– Это, конечно, проблема.

– Я еще не сказал, Рич. Она приглашает тебя приехать. В эту собачью конуру с душами.

– Не надо иронии, Фил. Я ее понимаю. Это ее дом. Она хранит то, что осталось от семьи. Я иногда так жалею, что дал сломать дедушкин дом. Поздно узнал. Да, я понимаю.

– На то вы родственники, Рич. Честно говоря, я был потрясен, когда она заговорила. В своей жизни я встретил второго человека с такой логикой. Первый ты.

– Она действительно такая красавица, как на снимках?

– Она прекраснее, чем ты можешь себе представить.

* * *

Лариса готовилась к эфиру. Будет эта красотка, Петренко. Лариса предвкушала эффект, который произведет ее ожерелье на прекрасную гордячку. Когда-то Сережка просто пажом при ней служил и впадал в бешенство, когда Лариса пыталась выяснить его истинные мотивы. Пусть же она увидит, как выглядит жена человека, об которого она ноги вытирала. Лариса потребовала у Сергея тысячу долларов, он немного подумал и сказал: «Да, конечно». Он попросил ее заехать утром к нему в офис и без звука дал требуемую сумму. Лариса взяла и на обратном пути локти кусала от того, что не попросила больше. Она ехала к своему модельеру. Эльвире Андреевой.

Та приготовила ей на выбор три платья из последней коллекции. Громкого имени у Эльвиры пока нет, и потому она берет не больше пятисот долларов за платье. Но просит никому не говорить, что они стоят так мало. Готовится к быстрому взлету. Что, вероятно, произойдет. Но тогда Лариса найдет себе другого модельера. За пятьсот долларов.

Эльвира разложила платья. Одно бутылочного цвета, очень сложного фасона, асимметричное: левое плечо чуть прикрыто, правый рукав – длинный с кружевным манжетом. На талии – переплетение цепочек. Другое платье – очень простое, черное, без рукавов, с небольшим вырезом у шеи. Третье – из ярко-голубой тафты, с перламутровыми пуговичками, широкой юбкой и большим, ниже плеч, отложным воротником. Это платье сразу безумно понравилось Ларисе.

– Но я не знаю, как с этим будет. – Она достала из сумочки ожерелье и с восторгом заметила, как расширились глаза Эльвиры.

– Господи! Какая красота! Ты можешь примерить каждое. Даже обязательно примерь все. С этой роскошью.

Лариса надела одно за другим, три платья. Ей по-прежнему больше всех понравилось голубое. Оно и шло ей потрясающе. Но ожерелье, конечно, не очень вязалось с отложным воротником. К двум другим подошло идеально.

– Выбирай, – сказала Эльвира.

– Вот это, – решительно взяла Лариса бутылочное.

– Я так и думала, – улыбнулась Эльвира и подумала: «О вкусе не может быть и речи. Такое ожерелье нужно носить только с черным». Но говорить ничего не стала.

– Сколько? – спросила формально Лариса, прикидывая, не взять ли и голубое.

– Тысяча, – спокойно ответила Эльвира.

Лариса открыла рот для вопроса, но тут же закрыла его. О чем тут спрашивать. Эти люди… Значит, она, Лариса, в их глазах стала дорогой женщиной. Она холодно расплатилась и поехала на Ленинградский проспект, в косметический салон.

Игорь встретил ее настороженно. Но Лариса сделала вид, что не замечает этого. Она тепло его поцеловала и сказала:

– Я сегодня ужасно тороплюсь. Важный эфир. После массажа ты сам, пожалуйста, подкрась меня. Не люблю останкинских гримеров. Мне нужен грим вот к этому наряду и этому украшению.

Пока Игорь хлопал глазами, Лариса получала удовольствие не меньшее, чем от секса с ним.

* * *

Князев рассказывал долго, подробно и не без удовольствия. Он гордился этой операцией. Этим сложным, продуманным планом, в ходе которого он всех поставил раком: следствие, суды, прокуратуру. Он получил наслаждение от своей власти и в глубине души презрительно удивлялся, как же это легко.

– Кто убил Сидорову?

– Блондин.

– Валентин Карасев?

– Да. Специалист по особым поручениям.

– Его в тот же вечер арестовали за кражу?

– Да.

– Значит, ребенка журналистки Петренко похитил не он?

– Мне ничего не известно про ребенка и журналистку.

– Леша! – крикнул Сергей в полуоткрытую дверь в другую комнату.

– С этим ребенком ничего не должно было случиться. Мне сказали, что только таким способом можно ее остановить. Чтоб она не таскалась и не приставала ко всем с этим делом. Мне не сказали, что мальчишка болен.

У Сергея потемнело в глазах, он ударил Князева по голове рукояткой пистолета. Увидел кровь и невероятным усилием воли сдержался. «Стоять, – сказал он себе. – Это самосуд». И себе же ответил: «Законник хренов. А что требуется?»

– Тещу этому Блондину заказывал?

– А это при чем?

– При том. Говори. Это тебе не следствие по одному эпизоду.

– Ну послал его. Святое дело – от тещи избавиться.

– Заткнись, урод. А то прикончу тебя раньше, чем надо.

– А когда надо?

– Сообщу дополнительно. Это Блондин?

Князев посмотрел фотографию.

– Да.

– Откуда он взялся? Нигде никаких сведений о прошлом.

– Я его родил.

* * *

Дина для выступления в передаче Стражникова купила себе костюм из темно-розового плотного тусклого шелка: платье и жакет. Примерила с ним топазовые серьги, подумала и надела тонкую золотую цепочку с маленьким кулоном-сердечком. Потом прикрыла глаза и до боли сжала руки. Она жалела, что согласилась.

Какая глупость – участвовать в политических играх, зная им цену. Все это – просто дешевка. Ради этого возвращаться в ту боль, тот ад? Спокойно, это всего лишь работа. Пусть постылая, больше не нужная, но работа. И все– таки есть шанс, что в пылу очередного переворота дело пересмотрят и Сашу Блинова выпустят. Жертвы предшественников – сладкий кусочек в подобной возне.

Лариса встретила Дину у бюро пропусков. Быстрым взглядом окинула ее с ног до головы. Черт, какая шикарная. Лариса встала поближе к освещению и чуть пошевелилась. Заметила! Еще бы! На самой-то жалкая цепочка. Дина одобрительно посмотрела на Ларису и сказала: «Хорошо», подумав: «Платье надо было черное надеть».

– Сергей еще не пришел? – спросила Дина.

– Нет. А что, он тоже в кадре будет? Не знаю, согласится ли Стражников. Сережка, наверное, в джинсах придет.

– Да хоть в трусах, – заметила Дина. – Мы это дело вместе вели, значит, и рассказывать будем вместе. К тому же он до сих пор им занимается.

«Спокойно говорит, что они вместе занимались, – констатировала Лариса. – Может, и не было ничего? Наверняка не было. Такая баба знает, с кем спать. До чего морда красивая. Мне надо было макияж поярче наложить».

Стражников при виде Дины вильнул толстым задом, изобразив галантность, и даже поцеловал руку. «Какой-то он слюнявый». – Дина незаметно сунула руку в сумочку и вытерла платком.

– Виталий, мы вместе с Сережей рассказывать будем. Одной просто невозможно. Все– таки он следователь.

– Пожалуйста. Если он не опоздает. Эфир-то прямой.

Лариса подняла трубку местного телефона.

– Вот и он. Явился – не запылился. Сейчас приведу.

Тамара сидела в холле клиники у телевизора и волновалась. Молодцы, ребята. Так спокойно, логично изложили эту жуткую историю. Но у Сергея вид такой, будто он держит в кармане мину. Стражников вроде доволен, только все время к месту и не к месту пристегивает военного прокурора.

– Дина, я хотел бы уяснить, что делала на протяжении всего этого беззакония прокуратура вообще и военный прокурор в частности. Он был в курсе?

– Я три раза говорила с ним об этом деле. Показывала документы.

– И что?

– Он удивлялся, точнее, делал вид, что удивляется. Мне не показалось, что обо всем он узнал от меня.

– Но какие-то предложения, действия с его стороны были?

– В первый раз он предложил встретиться и все обсудить в неформальной обстановке. Я сказала, что самое важное в общих чертах изложила. Это нуждается не в дальнейшем обсуждении, а как минимум в прокурорском протесте. В третий раз он вышел на пять минут, как я поняла, в туалет, и не вернулся. Я ждала час.

– Узнаю наши органы надзора! – с комическим пафосом произнес Стражников. – Александр Блинов уже два года отбывает чужой срок. У правоохранительных органов, конечно, не находилось основания для продолжения расследования. Но у вас за это время появилась какая-нибудь информация? Сергей сейчас частный детектив.

– Да, – спокойно сказал Сергей. – Нам известен заказчик этого преступления и исполнитель. Человек, который убил Сидорову в вечер ареста Блинова и тогда же был арестован за инсценированную кражу.

– Вы можете назвать этих людей?

– Мы не станем этого делать сейчас, в интересах нашего расследования. Но адвокаты Блинова будут требовать нового следствия по вновь открывшимся обстоятельствам. Если это следствие окажется не новой метлой, заметающей старые следы, мы, разумеется, ему поможем. У нас есть даже кассета с признанием заказчика, круг свидетелей.

– Но эти люди могут скрыться.

– Они не настолько боятся возмездия. У них другой опыт. Пока они живут по месту прописки и если даже скроются, то не бесследно.

– У нас есть доказательства того, что преступление совершено именно так, такими-то людьми. Этого достаточно, чтобы освободить Блинова и впоследствии реабилитировать. Ловить настоящих преступников – не самая сложная задача и к нам отношения, в общем, не имеет, – сказала Дина.

* * *

– Фу, – выдохнула Дина в машине. – Достал этот Стражников со своим прокурором. Я вообще-то давно поняла: нет такой инстанции, как военная прокуратура. Это просто еще одна лазейка, прикрытие для всякого криминала. И вся эта бодяга с военным судопроизводством. Что значит военный суд? Это же не трибунал. Они судят преступников по Уголовному кодексу. Военные убивают штатских, и наоборот. Так можно придумать суд механиков, электриков, доцентов.

– А ты подскажи кому-то светлую мысль. Депутату, например.

– У депутатов светлых мыслей избыток. Знаешь, один бывший военный прокурор жил со мной в одном дворе. Выгуливал крошечного серого пуделя. Спрашивает у меня: «У нас что, введен бесповодковый выгул собак?»

– Я говорю: «Да вы что, не читали последний указ президента?» Он так зафыркал. А недавно вышел со своей собачкой, поздоровался со мной и бабушками на скамейке, сел, посадил рядом пуделя и умер. Я подумала: жил, как военный прокурор, а умер, как ангел.

– Да, бывает. Дина, что будем делать с Блондином, он же Валентин Карасев?

– А что ты хочешь с ним сделать?

– Нужно, видимо, сдавать.

– Но мы не будем этого делать, Сережа. Он с Алисой.

– Он убийца. Там Тамара, на которую он покушался.

– Он сейчас нужен Алисе. А там видно будет. Он сейчас не убийца.

– Мы можем страшно пожалеть о таком решении.

– Я знаю. Но мы же не убийцы. Пока.

* * *

К Тамаре в холле присоединилась Алиса. Ей очень нравились передача, Дина, Сергей. «Здорово они, правда?» – Алиса обернулась к Блондину, который стоял за ее стулом.

– Мне нравится, – ответил он.

ГЛАВА 20

Виктор Голдовский пересматривал всю свою жизнь. Собственно, вся его жизнь называлась – Алиса. Конечно, он любил сына. Но тот стал взрослым и не то чтобы отдалился, просто это был другой человек, со своей семьей, своими заботами. Смертельную болезнь матери сын переживал тяжело, но умел в этом видеть естественный ход вещей. Естественный ход! Виктору хотелось разбить голову о стену, пробить какой-нибудь спицей свою надрывающуюся душу. Он устал звонить знакомым и тонуть в Интернете в поисках чудодейственных лекарств, гениальных врачей. Он находил таких врачей в разных странах, посылал им медицинские документы Алисы и получал примерно один и тот же ответ. Операция и лечение правильные, прогноз неутешительный. Самое страшное – в этот последний, короткий отрезок их совместного с Алисой пути она как будто прячется от него, закрывается, уходит. Неужели причина в странном блондинистом парне? Такого просто не может быть! Это необъяснимо! Каприз умирающего? Последняя женская прихоть? Любовь??? Нет, невозможно. Нет женщины краше Алисы. Он за время их долгого супружества привык к армии поклонников, воздыхателей, влюбленных партнеров. Но она никогда его не предавала. Никто не может точно сказать, была ли ему верна жена, но настоящее предательство почувствует самый толстокожий мужчина. А Виктор на самом деле чувствовал Алису, как самого себя. Нет, лучше, чем себя. Он себя никогда так не любил, как ее.

Виктор посмотрел на часы. Как долго стало тянуться время. Оказывается, он звонил в больницу всего полчаса назад. Ничего. Потерпят. Он набрал номер.

– Голдовский беспокоит. Я просто хотел узнать, моя жена уже вернулась с процедуры? Как Алиса себя чувствует? Она отдыхает? Она одна?

Он положил трубку и сжал голову руками. Этот тип у нее. Господи, почему я должен пережить еще и это?!

* * *

Вот и лето прошло. Еще тепло, еще деревья зеленые, но воздух прохладнее, небо строже, сумерки печальнее. Как чудесно пахнет ранняя осень, думала Дина. Она полдня бесцельно бродит по квартире и пытается сообразить, какие вещи ей нужно перевезти в новую квартиру. Наконец ее осенила светлая мысль: никакие! Если он действительно наступит, момент переезда, она свяжет книги стопками, завернет альбомы с фотографиями и положит в сумку несколько новых нарядов, шкатулку с драгоценностями и собачью миску. Дине не хотелось никуда переезжать. Но Филипп Нуаре взял инициативу в свои деловые руки.

– Ты можешь встретить Рича в своей квартире, если так желаешь. Но пусть это будет твой каприз. Мое дело – приобрести такую квартиру или дом, какой мне не стыдно показать Ричу. Если нет, пусть он меня уволит.

Дина приехала к нему, долго рассматривала каталоги.

– Отличные квартиры, Фил. Просто блеск! Богатство, роскошь, комфорт. В них, конечно, здорово жить. Но ты меня извини. Я вижу в них других хозяев. Не нас с Топиком. Ты согласен со мной, дом, как платье, нужно создавать для конкретного человека?

– Дина, ты хочешь, чтобы я построил тебе дом? За пару недель?

– Что ты, ни в коем случае! Меня, как человека крайне ленивого, приводит в ужас сам процесс тяжелого труда. Не надо только так переживать. Мы, конечно, что-то выберем.

– Дина, у меня есть один запасной вариант. Это не центр, и дом почти обычный. Двадцать четыре обычных этажа. А двадцать пятый – пентхаус, наполовину cтеклянный, терраса, оранжерея, зимний сад, отдельный вход со скоростным лифтом.

– Ой! Такое чудо? Существует? Ты мне его предлагаешь? Да я даже смотреть не буду. Я сразу начну о нем мечтать.

– Нет, Дина. Мы поедем и посмотрим.

– Ты не понимаешь. Мне уже понравилось. Я однажды мечтала о какой-нибудь необыкновенной квартире, и я придумала именно это! Скажи, где находится дом?

– Недалеко от метро «Сокол». Вот видишь, это он.

– Я мечтала, чтобы из окон был виден Серебряный Бор.

* * *

Дина приехала в квартиру, которую для них снимал Андрей. Открыла дверь своим ключом, прошла на кухню, чтобы посмотреть, есть ли продукты в холодильнике, но наткнулась на Андрея, который нарезал овощи для салата.

– Ты так рано? Как я рада, милый. А у нас есть какое-то вино? У меня такие новости! Если мы не выпьем, ты просто не поверишь.

Андрей налил в бокалы красного вина. Они выпили стоя, глядя друг другу в глаза.

– Давай потом новости, – предложил Андрей. – Я так соскучился по тебе.

Он на руках внес ее в комнату, положил на кровать, долго целовал с жадностью и страстью, медленно раздевая. И когда между ними не осталось преград, они оба удивились тому, что так бывает. Так близко, легко, горячо и счастливо.

– Я здесь живу, – сказал он, когда они перевели дыхание. – Я развелся. Не надо комментировать. А теперь давай свои новости.

– А у меня вообще… – сказала Дина. – У меня дядя объявился в Америке. Какой-то жуткий миллионщик. Он в гости едет!

* * *

Аркадий Орлов приехал забирать жену из больницы.

– Вы понимаете, – говорил ему врач. – Мы больше не можем ее держать. Теперь нужно понемножку, кропотливо, терпеливо разрабатывать речь, учить ее ходить, что-то делать руками. Ну вы же профессионал, знаете методики.

– Методики, – вздохнул Аркадий. – Кто их будет осуществлять, эти методики? Я работаю, бабушек-нянек у нас нет.

– Придется как-то решать, – развел руками врач. – Вы не представляете, как много людей, столкнувшихся с подобной проблемой. Есть, конечно, учреждения. Но одни очень дорогие. Другие слишком дешевые. В государственный дом инвалидов вы, видимо, жену не отправите. Там ужасные условия.

«Почему нет? – думал Орлов, когда они с врачом шли по коридору к палате. – У нее здоровое сердце. Мне что, до конца дней выносить за ней горшки? Или… Это уже опасно».

Светлану закутали в одеяло, снесли на носилках и уложили, как тюк, на заднее сиденье его машины.

– Желаю вам обоим мужества, – попрощался врач и посмотрел на него, как Аркадию показалось, с сомнением.

Во дворе дома он открыл дверцу, вздохнул и, стиснув зубы, потащил Светлану в подъезд. Не такая уж она тяжелая. Видно, похудела. На площадке, перед дверью квартиры, он просто опустил ее на пол, открыл дверь, внес тюк в комнату и положил на кровать. Преодолевая отвращение, развернул покрывало. Сразу увидел, что она мокрая до ушей. Хотел выругаться, но вдруг поймал ее страдальческий, умоляющий взгляд. По бледному лицу на подушку, на грязные волосы ручейками текли обильные слезы. Что-то вздрогнуло у него в груди. Неужели сердце?

– Подожди, – пробормотал он и вылетел из квартиры. Он вошел в аптеку на первом этаже и решительно сказал:

– Утку, памперсы, поильник, короче, все для лежачего больного.

Он купал ее в ванной, стелил клеенку под простыню, варил манную кашу и кормил Светлану с ложечки. Она не сводила с него расширенных глаз и что-то мычала после каждого глотка. Ему казалось, что она пытается сказать «спасибо». Это было похоже на чудовищный сон. Аркадий подумал, что в этой безумной тишине скорее он замычит, чем она заговорит. Он откашлялся и ободряюще сказал:

– Еб твою мать, Светка. На кого ты стала похожа. Но ты не бойся, я справлюсь. В инвалидный дом не отдам. Только говорить тебя я, пожалуй, учить не стану.

* * *

Свой шестидесятый день рождения Алиса Голдовская решила отметить в клинике. Виктор уже договорился с Андреем Владимировичем о том, что Алису на пару дней отпустят домой, они с сыном продумывали в деталях, как все устроить, чтобы ей было приятно и не слишком тяжело. Но Алиса категорически отказалась покидать клинику.

– Как ты не понимаешь, Виктор, – сказала она. – Умирающий человек может чувствовать себя хорошо там, где его болезнь воспринимается как само собой разумеющееся обстоятельство. В больничной палате. А возвращаться на один день в дом, где ты была здоровой и сильной, – это слишком больно. Я бы сказала, это лишний труд. Мы отметим здесь, я выпью лекарства и усну, мне приснятся хорошие сны. А вы поедете домой, и там ни с кем не надо будет возиться. Я сейчас – тяжелый, хлопотный вариант, ты даже не представляешь себе, Витя.

– Что ты говоришь?! Ты отдаешь себе отчет, как ужасно то, что говоришь? Почему ты вбила себе в голову, что умираешь? Тамаре тоже было плохо, а сейчас она почти здорова, ходит тебя навещать. И с чего ты взяла, что нужна нам только здоровой? Мы тоскуем по тебе. Ты нам нужна любая. Алиса, давай не будем придумывать себе дополнительные сложности.

– Именно об этом я и говорю, дорогой. Давай не будем усложнять. Если я действительно поправляюсь, лишний день в больнице мне не повредит. Поверь, дорога меня только утомит.

Виктор вышел из ее комнаты и с ненавистью посмотрел на неподвижную фигуру у окна в коридоре. Не хватало еще видеть соперника в чокнутом подонке.

Театр заказал огромный торт с большой розой из желтого крема и надписью: «Прекраснейшей». Виктор с сыном купили двойку: телевизор и видеомагнитофон, подобрали диски с ее любимыми и совсем новыми фильмами. Тамара обошла кучу магазинов, пока не нашла мягкие пушистые комнатные тапочки бледно-сиреневого цвета, нитку бус из аметиста. И целую ночь вышивала на тапочках красивый узор из бусинок. Дина купила в дорогом бутике роскошный гарнитур из тончайшего золотистого шелка: ночную рубашку и пеньюар. А в коробочку из белого сафьяна положила рубиновое сердечко на тонкой золотой цепочке.

Женщины приехали пораньше, привезли продукты и домашнюю посуду.

Разложили вкусные вещи в тарелочки и вазы, выложили торт на поднос. Тамара и Дина вручили свои подарки до торжества, чтобы Алиса все это надела. Дина уложила чудесные рыжие волосы Алисы короной. Помогла ей переодеться, застегнула цепочку на шее. И они с Тамарой застыли в восхищении. Так хороша была Алиса. Особую утонченность ее красоте придавали тени под глазами, тонкие нити скорбных морщинок. Золотистый шелк осветлил снизу нежный овал лица, оттенил роскошный бархат глаз. Яркие волосы с серебряными нитями спорили богатством оттенка с рубином.

– Алиса, – сказала Дина, – нет тебя лучше. И быть не может.

Мужчины внесли в комнату стол, стулья из холла. Когда накрыли стол и разлили вино, появился Сергей с огромным, завернутым в бумагу предметом. Он содрал бумагу, и присутствующие дружно ахнули. Это был большой, на полстены портрет Алисы в темно-красном костюме. Снимок был не таким, как тот, который опубликовали в журнале. На этом портрете глаза Алисы светились нежностью, теплом, и вся она казалась идеалом женственности.

– Этот подарок я заберу домой, – сказал Виктор. – Если ты, конечно, не возражаешь.

Но Алиса смотрела не на портрет. Все проследили за ее взглядом. В дверях стоял бледный, потрясенный Блондин. Он, как зачарованный, смотрел на портрет, затем перевел взгляд на оживленную Алису в золотистом облаке. Было совершенно очевидно, что он больше никого и ничего не заметил.

– Пусть портрет побудет здесь пару дней, хорошо, Виктор? – сказала Алиса. И позвала ласково: – Заходи, посиди с нами, Валентин.

И он пошел на ее голос и взгляд.

Когда все разошлись, Алиса бессильно откинулась на подушки. «Господи, – привычно попросила она, – пожалуйста, одну ночь без боли. У меня сегодня день рождения. Такой хороший день».

За дверью раздалось шуршание. Блондин никогда не стучал как все.

– Войди, – сказала Алиса. – Посиди со мной. Я хочу тебя попросить: там морфий, ты можешь сделать укол? Совсем маленькую дозу, пол-ампулы. Мне не больно, я просто хочу, чтоб сегодня ночью ничего плохого не было. А сестру звать неохота. Я устала от чужих.

Она вздрогнула сама от последних слов. У нее просто вырвалось, она не это имела в виду. Но не стала ничего объяснять. Такая страстная признательность была в его взгляде. Он дрожащими руками снял с шеи нательный крестик на серебряной цепочке и попросил:

– Возьми, пожалуйста. Надень. Я поздравляю тебя. Это все, что осталось у меня от мамы.

* * *

Когда поздно вечером, после операции, Андрей Владимирович заглянул в комнату Алисы, у нее горела настольная лампа, она лежала поверх одеяла в золотистом наряде и сладко спала. Даже щеки немного порозовели. Рядом сидел этот тип. Андрей положил на тумбочку темно-красную розу.

– Я хотел ее поздравить. Но пусть, конечно, спит. А вы… – начал он и осекся. Парень смотрел на него напряженно, то ли с мольбой, то ли с угрозой. «Ладно», – махнул рукой Андрей и вышел.

Если она может уснуть под таким исступленным взглядом, значит… Значит, ей нужны сильнодействующие средства.

Алиса проснулась поздно ночью. По-прежнему горела лампа, по-прежнему сидел у кровати Блондин. Она вдруг заметила, как сильно он похудел, побледнел, глаза стали совсем огромными. Такие синие, преданные глаза. Мир Алисы вдруг стал крошечным, теплым, уютным. В нем было место лишь для них двоих. Может, он и есть ее главный подарок.

– Ты устал, – прошептала она. – Ложись рядом со мной. И давай укроемся одеялом. Пусть нам будет очень тепло… Обними меня.

Она не знала, что бывают мужчины, способные молиться на женщину в момент плотского обладания ею. Бог послал ей такого в день шестидесятилетия.

– Мой мальчик, – прижала к себе она белокурую голову. – Я счастлива. Ты мой дорогой мальчик. Ты появился, чтобы спасти меня.

* * *

Дине позвонил Виталий Стражников.

– Приветствую тебя, отрада очей моих. Во-первых, разреши передать привет от нового военного прокурора. Он мечтает с тобой познакомиться. Ты на него произвела неизгладимое впечатление. Особенно это: «Он ушел в туалет и не вернулся». Знаешь, действительно только профессионал умеет так использовать деталь. Все ясно. Засранец. Хвалю, ценю. Докладываю. Суд признал показания свидетелей на процессе Блинова недействительными в свете представленных обстоятельств. Открыто новое дело. Блинова выпустят. Князева пасут по всем адресам. Он в розыске. Но ты можешь мне объяснить, почему Серега не называет исполнителя? До него, конечно, и так доберутся, но почему не сказать?

– Виталий, у него не совсем точная информация. Он не на сто процентов уверен. Короче. Пусть сами находят. Есть свидетели. Эксгумация была?

– Да, конечно. Ей сломали шею. Ничего общего с теми способами, которые навязывали Блинову.

– Ну вот. Говорят, труп не может не привести к убийце.

– Ты нервничаешь или мне показалось?

– Конечно, нервничаю. Через два года узнать, как был убит человек. После того, как невиновный принесен в жертву неизвестно кому и чему. Виталий, конечно, можно поймать заказчика и исполнителя. Но почему только сейчас у них возникла такая потребность? Ты не видишь здесь другого преступления, должностного, группового, с особым цинизмом?

– Дорогая! Ты сформулировала следующую тему. Обнимаю. Звоню военному прокурору. И заодно Генеральному. Приглашаю на передачу. Гонораром будешь довольна. У нас хорошие спонсоры. Кстати, за тем гонораром можете с Сергеем подъехать.

– Я скажу Сереже. А мой перешлите в Центр по защите гражданских прав. Ты знаешь, что такой создан? Сергей там юрисконсульт. Вот тебе еще одна тема.

– Спасибо. Учту. А ты что, разбогатела?

– У меня богатый дядя объявился.

– Обожаю твой юмор! Пока!

* * *

Виктория смотрела в окно. Эта машина стоит. Вячеслав не приедет, даже если захочет. О том, что он разыскивается, как организатор убийства, сообщили по телевизору. И с тех пор она ничего о нем не знает. Подъехала вчера к дому на Рублевке, там тоже какая-то машина стоит. В окнах нет света. Где он может быть? Виктории казалось, что у нее от мыслей и тревог распухла голова. Она выпила три таблетки анальгина. Попыталась уснуть, но мешало странное ощущение в глазах: как будто что-то выдавливает их изнутри. Она встала и, наверное, в сотый раз начала перебирать бумаги на его столе. Может, какие-то телефоны, адреса. Она вывернула содержимое всех ящиков на пол. Что это? Журнал с голой бабой на обложке. Никогда не замечала у него интереса к такой пошлятине. Виктория зажгла настольную лампу и стала рассматривать снимок. Голая девица, вся облепленная мороженым, недовольно смотрит в объектив. Очень молодая, совсем девчонка. Смазливая, белокурая и бесстыжая. Виктория рассматривала ее внимательно и придирчиво. Она не очень хорошо разбиралась в фотографии, но понимала, что в этой девчонке есть что-то необычное. Потрясающая естественность. Наверное, она соблазнительна, но главное – то, что она так независимо и гармонично существует в этой дурацкой ситуации, в голом виде, перед объективом. Ноль наигранности и позы. Виктория посмотрела весь журнал. И вернулась к снимку на обложке. С этой крошкой никто не мог сравниться. Как у него оказался этот журнал? Виктория еще раз набрала номер мобильного Вячеслава. Отключен. Друзья? В такой истории он друзьям не доверится. Куда-то уезжать – полное безумие. Его фотографию показали. Стоп! Квартира на «Бауманской»! Как она могла забыть! Маленькая однокомнатная квартира досталась Виктории после смерти отца. Они там даже пожили полгода.

У Князева была одна подпольная привычка: он всегда носил с собой ключи от всех квартир и дома. Даже от той, на Бауманской, где никто из них давно не был. Виктория бросилась в спальню, достала из большого ящика в шкафу все старые сумки. У нее свои привычки: она никогда не выбрасывает старые сумки. Виктория вывернула наизнанку штук пять немодных ридикюлей и, наконец, обнаружила простой ключ от английского замка.

ГЛАВА 21

У Князева была квартира на «Новослободской», где в первое время он и жил с Викторией. Но очень скоро ему понадобилось сменить адрес, он затеял длительный ремонт и переехал в большую квартиру тещи. Там оказалось гораздо удобнее проводить «деловые» встречи, принимать людей, с которыми его не должны были видеть вместе. Виктории было безразлично, кто к нему ходит, а Тамара, разумеется, присматривалась и прислушивалась. Она настолько его раздражала, что это было своего рода вожделением. Ему даже снилось, как он ее насилует на столе, в ванной, на глазах у дочери. Но Князев знал, в каких случаях нужно себя контролировать. Однажды он вернулся домой раньше Виктории. В квартире горел свет, а в ванной шумел душ. Вячеслав потянул дверь, она оказалась не запертой изнутри. Он стоял и ждал, пока Тамара выйдет из-под душа, потянется за полотенцем. И вдруг крепко сжал ее руки, притянул к себе. Если бы она начала вырываться, бороться, он обошелся бы с ней, как с Викторией, как со всеми женщинами в своей жизни. Но она не шевельнулась. Она лишь посмотрела ему в глаза с таким презрением, с таким отвращением, что его руки ослабели сами собой.

– Пошел вон, подонок, – сказала Тамара, и он вышел из ванной.

В спальне Вики Князев метался из угла в угол минут пятнадцать. Он даже коснулся ладонью ящика стола, где держал оружие. Затем посмотрел на снимок, висевший над кроватью. Молодая Тамара высоко над головой поднимает маленькую Вику.

– Ненавижу суку, – вслух произнес он.

* * *

Наташка вошла в свою комнату с пакетом продуктов. Продукты, конечно, это громко сказано. На самом деле в магазине она подходит только к тем полкам, у которых никого нет. И бросает, не глядя: пакеты с супами, засушенные макароны, которые нужно кипятком заливать, рыбные консервы. Она что, банкеты ему должна устраивать?

Наташка посмотрела на часы: шесть. Он уже ждет. Она неохотно стала заталкивать покупки в хозяйственную сумку. Опять хлеб забыла. Ну и перебьется. Пусть фигуру бережет. Наташка хмыкнула себе под нос. Кто-то открыл дверь ключом и вошел в квартиру. Знакомые шаги, знакомый скрип его двери. Блондин! Наташка с радостным визгом выскочила в коридор и с разбегу прыгнула на спину Блондина.

– Блондинчик, где ты был столько времени? Я уж думала, тебя опять посадили.

– Привет, котенок.

Он стряхнул ее на пол и пропустил в свою комнату.

– Я ненадолго, Наташа. У меня одна работа. Нужно доделать. Пришел помыться, переодеться.

– Мойся! Я тоже с тобой в душ пойду. Ты ж хочешь, чтоб я тебя мочалкой потерла?

Наташка насмотреться не могла на Блондина. Она гладила его, целовала, пыталась расстегнуть то рубашку, то брюки. Он обнял ее.

– Наташенька, – прошептал он на ухо, – я сейчас не могу. Мне нужно уйти.

– Ты не можешь побыть со мной полчаса?

– Нет.

– Ты не хочешь?

– Знаешь, у меня сейчас такие дела… Короче, нет.

– Я так скучала, Блондинчик, я так тебя ждала. Поцелуй меня. Я тебе не верю. Ты хочешь меня.

– Уйди. Ты мне мешаешь. – Глаза Блондина стали жесткими.

– Ты что, – прошептала Наташка. – Как ты можешь? – У нее брызнули слезы. – Или ты так шутишь?

– Я не шучу. Ты ничего не понимаешь. Отстань.

Наташка отступила на шаг и вдруг с громкими причитаниями бросилась к нему на грудь, прижимаясь к нему мокрым от слез лицом, пытаясь поцеловать в губы, стараясь разжечь страсть. Ей показалось, что ее сжали тисками. Он брезгливо вытряхнул ее за дверь, пробормотав: «Пошла вон!» Наташка застыла посреди коридора и из последних сил сдерживала вопль обиды и отчаяния. Черным-черно было у нее на душе. Она так влюбилась в своего Блондинчика.

* * *

Алиса долго мылась под душем, затем сушила феном волосы, расчесывала их, укладывала волнами. Она надела золотистую рубашку, поверх крестика на серебряной цепочке повесила рубиновое сердечко. Достала бесцветный лак и долго делала маникюр и педикюр. Села к столику, на котором лежал чистый лист бумаги.

Когда Блондин вошел в ее комнату, она ясно и прямо посмотрела ему в глаза.

– Я хотела написать письмо, а потом решила тебя дождаться.

– Ты боялась, что я не приду?

– Я больше ничего не боюсь. Давай так сделаем. Ты погуляй под окном. Возьми этот пакет с апельсинами. После ужина, когда все разойдутся, а дежурная пойдет в то крыло, я тебе постучу. Ты скажи охране, что забыл отдать мне апельсины и потому вернулся. Пусть поменьше людей знает, что ты сегодня остался.

Он вошел в ее комнату, когда в холле уже горел ночной свет. Алиса сидела в свете настольной лампы.

– Я все приготовила. – Она показала ему большой шприц и упаковки с ампулами морфия. – Только пообещай мне, что сразу уйдешь.

– Подожди, Алиса, мы сделаем немножко иначе.

Блондин достал из холодильника оставшееся от дня рождения шампанское, налил в две чашки.

– Давай выпьем. За тебя, моя единственная любовь.

– За нас, мой чудесный мальчик.

Блондин помыл чашки. Умылся холодной водой из-под крана. Подошел к Алисе, встал перед ней на колени, погладил волосы, лицо, шею. Целуя ей руки, он заплакал. Прижался губами к ее коленям, снял сиреневые тапочки и поцеловал все пальцы на ногах. Встал, смертельно бледный и сосредоточенный. Достал из кармана несколько таблеток.

– Выпей, это фенобарбитал. Ты от него уснешь.

Она прикрыла глаза, когда он наполнял шприц морфием.

– Алиса, – тихо позвал он.

Когда она открыла глаза, он вводил себе в вену лекарство от жизни. В свою молодую, здоровую вену. Он успел зажать ей рот, спрятав крик.

– Все правильно, моя дорогая. Для меня это такой счастливый случай. Вдруг мы там окажемся вместе.

Когда он наполнял второй шприц, она не отводила взгляд. Он поцеловал ее вену, прежде чем в нее вошла игла.

Андрей Владимирович допоздна сидел в своем кабинете. Он писал статью в один журнал. Посмотрел на часы. Если еще поработать, уходить домой не имеет смысла. Лучше подремать здесь на диване. Он взял сигареты и вышел во двор. Было тихо и очень темно. Так бывает только осенью. В одном окне горит свет. Черт! Опять у Голдовской. Они с этим парнем ведут себя так, будто здесь мотель. Андрей вошел в корпус, громко, требовательно постучал в дверь Алисы. Никто не ответил. Он еще раз постучал и резко открыл дверь. Алиса лежала на кровати и, похоже, давно и глубоко спала. Парень сидел на полу, положив голову на кровать. Он что, тоже на ночлег устроился?

– В чем дело? – спросил Андрей, едва сдерживая бешенство. – Что вы себе позволяете? Немедленно убирайтесь.

– Тише, док. Ты же ее разбудишь, – парень говорил медленно и, казалось, с трудом держал глаза открытыми.

Андрей подумал, не наркоман ли он?

– Если вы сейчас отсюда не уберетесь, вас вышвырнет охрана. И не смейте говорить мне «ты».

– Может, не надо охраны? Ты иди, док. Я минутку побуду и сам уйду.

– Убирайся. Или сиди. Я не только охрану приведу. Я в милицию позвоню. Заодно и на наркотики проверим.

Блондин встал, надел куртку, но остался стоять на месте. Андрей пошел к двери.

– Эй, док! – позвал Блондин. – Одну минуточку. Я что-то интересное сейчас покажу. Андрей повернулся, Блондин вдруг оказался рядом с ним. Что-то мелькнуло у него в руке. Фонтан крови – вот что увидел Андрей в последнюю секунду своей жизни. Он упал у порога с перерезанным горлом.

* * *

Дина лежала неподвижно и смотрела перед собой ничего не видящими глазами. Что же это такое? Кошмар ее жизни продолжается. Как она была права, заточив себя в четырех стенах. Когда Дину называли роковой женщиной, лишь она сама знала, насколько это правда. Не все понимают точный смысл этого выражения. Женщина живет годами, десятилетиями под присмотром активного, неумолимого, ревнивого рока и никого не может спасти. Никого из тех, кто оказывается рядом, кто дорог, кто нужен. Сердце Дины обливалось кровью, когда она думала о последних минутах Андрея, Алисы и даже Блондина. Она задыхалась от чувства вины. Она не могла плакать, потому что глаза были как две выжженные пустоты. Возможно, ей стало бы легче, если бы она завыла, ударилась бы головой о стену, но она боялась испугать свое единственное сокровище – сладко посапывающего пса.

Дина хорошо помнила, как было без него. После трагедии с сыном она была уверена, что ее жизнь закончится сама собой, без грубых усилий. Просто потому, что она этого хотела. Она ждала сутками, неделями, месяцами. Временами выла и билась головой о стенку. Общалась только с одной соседкой, которая когда-то была известной спортсменкой, а превратилась в алкоголичку, приторговывающую транквилизаторами. У Дины тогда оставались деньги, на еду она практически не тратила, до сих пор не может вспомнить, чем же питалась целый год. Она спускалась по утрам во двор, где ждала ее веселая поддатая Шура с пакетом разных лекарств. Дина давала ей деньги, забирала таблетки и, войдя в квартиру, торопливо глотала пригоршнями, не читая названий на упаковке. Но однажды они, как всегда, встретились, Дина сунула деньги, а игриво настроенная Шура положила ей в ладонь практически новорожденного щенка. Беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить: это не щенок, а красота неописуемая. Но Дина без раздумий вернула его Шуре.

– Деньги можешь оставить себе, таблетки принесешь позже.

– Пожалуйста, деточка моя ненаглядная. Жди меня, и я вернусь. А цуцика сейчас у булочной выкину. Может, кто возьмет.

Была поздняя осень, накрапывал холодный дождь. Дина молча забрала собачонка и принесла домой. Он с трудом зафиксировался на диване, посмотрел из нее блестящими черными вишнями и улыбнулся. Тявкать он еще не умел. Так выглядела возвращенная Дине жизнь. Сейчас он с трудом помещается на специально купленной Диной кровати два на два.

Несколько дней, пока Дине не сообщили о трагедии в клинике, она готовилась к встрече дорогого в самом прямом смысле гостя. К ней приезжает Ричард Штайн, американский миллиардер, ее единственный кровный родственник. Дину не смущала скромность, мягко говоря, жилища, где она собирается его принимать. Это самое большое, что она может сделать для близкого человека – встретить его в своем доме, а не в купленном для такого случая. Родной человек должен оценить. Если этого не произойдет, значит, они и в дальнейшей жизни так же прекрасно обойдутся друг без друга, как обходились до сих пор.

Дина буквально вылизала свою квартиру. Сергей привез из магазина «ИКЕА» выбранный ею по каталогу диван – из мягкой кожи цвета слоновой кости.

Она купила продукты – никаких готовых салатов и полуфабрикатов. Она решила приготовить все сама. Фил сказал, что Ричард – одинокий человек. Интересно, становится ли человек менее одиноким, когда обзаводится армией подчиненных, в том числе лучших поваров со всего света? Вполне возможно, что нет. И Дина сварила настоящий украинский борщ, запекла в духовке кусок нежной свинины, приготовила несколько салатов, причем один – из меню Дона Джонсона: кубики отварной говядины, ананасов, листья салата и немного мелко нарезанного лука, все посолить, полить соусом из яблочного уксуса и оливкового масла.

Она купила бутылку дорогого розового полусладкого вина, а пирожные сделала сама по журналу «Лиза». Изумительной красоты сердечки песочного теста с начинкой из сливочного крема и шапкой взбитых сливок, подкрашенных вишневым соком в чудесный розовый цвет. И еще простые, но очень аппетитные ватрушки с творогом. Для себя она купила изящное домашнее платье из темно-красного бархата. В ванной повесила несколько красивых пушистых халатов. Собиралась сходить в парикмахерскую, в косметический салон.

Отложила это на последний вечер, а он оказался таким несчастливым.

ГЛАВА 22

Ричард Штайн прилетел в Москву на своем самолете. Его встретил Филипп Нуаре. «Говорим по-русски», – сказал Ричард. Они поговорили о делах в новом офисе Филиппа, посмотрели построенное за два месяца элитными рабочими из Италии здание ювелирного салона «Черный бриллиант» у Никитских Ворот. Затем Ричард взял пакет с подарками, и Филипп повез его на Юго-Запад, к маленькому, утонувшему в зелени, пятиэтажному дому. «Поднимайся, – сказал он у подъезда. – Пятый этаж. Пешком».

– Почему бы нет? – улыбнулся Ричард. – Завтра к восьми пришли машину.

Сначала залаяла собака, затем он позвонил. Дверь открыла девушка в вишневом платье, совсем без косметики, с заплетенными в толстую косичку волосами и воспаленными, как от бессонницы, глазами. Она внимательно, будто узнавая, окинула взглядом гостя.

Взглядом, в котором не было ни тени растерянности, смущения – только интерес. Видимо, ей понравилось увиденное – безупречно правильное лицо Ричарда, удивительно пропорциональная фигура в элегантном костюме. Девушка улыбнулась и обняла его.

– Я просто не могу поверить. У меня такой чудесный родственник.

– Это я не могу поверить, – слишком правильно сказал Ричард. – У меня такая красавица-племянница.

– Не обращай внимания на пса, – сказала Дина, когда Ричард вошел в маленькую кухню, где она собирала на стол. – Он будет лаять ровно столько, сколько сможет тебя видеть.

– Ничего, – храбро ответил Ричард. – Я думаю, это умный пес и ему есть что сказать.

Он сел на стул у окна, а Топик вдруг подошел и уютно свернулся у его ног, миролюбиво поглядывая темными глазами в длинных ресницах.

– Чудеса, – выдохнула Дина. – Признал. Ты первый человек, которому он разрешает быть в нашей квартире.

– Очень признателен, – серьезно сказал Ричард.

Они выпили вина, говоря о какой-то чепухе, как люди, которые встречаются поболтать регулярно. Он хвалил ее блюда. Затем сказал:

– Я бы хотел, чтоб ты примерила подарки.

– Ох, – всплеснула руками Дина. – Я же забыла привести себя в порядок. Подожди, пожалуйста, не вынимай пока ничего.

Она ушла на десять минут в ванную, вышла подкрашенная, с распущенными волосами. Ричард вошел с ней в комнату с большим зеркалом и, вынув из пакета, встряхнул перед ее глазами ослепительное чудо из белой норки, подбитое баклажанным шелком.

– Это от Роберто Кавалли, – сказал он, набрасывая шубу ей на плечи.

Они подошли к зеркалу, и оба чуть зажмурились. Такой прекрасной была Дина в сверкающем белом мехе.

– Снежная королева, – констатировал Ричард. – Он достал из кармана маленькую коробочку, открыл, и в ней засверкал огненными лучами черный, переливающийся камень в оправе из белого золота.

– Что это за чудо?

– Черный опал. Редкий, счастливый камень.

Дина застегнула цепочку с опалом на шее и поцеловала Ричарда.

– Скажи, – положила она ему руки на плечи. – Ты действительно мой дядя? И ты на самом деле давно хотел со мной встретиться?

– Я не храню фотографий, – ответил он. – И впервые жалею об этом. Я показал бы тебе своих родителей. Я до сих пор был уверен, что это самые красивые люди на свете. Нет похожих на них. А ты похожа, только еще красивее. Намного красивее.

Они выпили еще вина, и Дина принесла альбом с фотографиями. Сначала оба смотрели с интересом, потом вдруг увидели себя со стороны. Два человека с разных концов света нашли друг друга, а вместо большой семьи за их столом – только пожелтевшие карточки, отзвучавшие имена, общая боль, острая и необъятная для двоих. Дина вдруг громко, по-детски разрыдалась. Первый раз за два года. Обильными, снимающими тяжесть слезами.

– Ты мой дядя? Ты приехал ко мне? О Рич! Мне так нужен счастливый камень! Я приношу несчастье.

Она рассказала ему все. Ему казалось, он слышит ее не ушами, а своим хорошо заштопанным сердцем. В нем ожил маленький, преданный близким людям мальчик с редкой душой. Дитя любви. Плод инцеста. Ему было тепло и уютно в маленькой комнате с фотографиями на стенах. Он уснул легко и хорошо, а когда проснулся, рядом с диваном сидел и пристально смотрел ему в лицо шикарный пес, оранжевый, как солнце.

* * *

Филипп Нуаре позвонил вдове профессора Николаева, представился попечителем клиники и попросил разрешения привезти деньги. Ему открыла высокая женщина с гладко причесанными темными волосами, бледным суровым лицом и каким-то странным, неуверенным взглядом.

– Марианна? Я – Филипп Нуаре. Я вам звонил.

– Заходите. Только вы в курсе? Мы были в разводе.

– Какая разница, мой бог! Я не из российского соцобеспечивания.

– Обеспечения, – машинально поправила она. Взяла из его рук толстый конверт, заглянула и покраснела.

– Ох, это все мне? Нам? А на что?

– На жизнь. Похороны фирма возьмет на себя. Для начала на жизнь. Мы будем помогать вам и в дальнейшем.

– Серьезно? – Она смотрела на него недоверчиво и удивленно. – Слушайте, давайте выпьем. У меня есть виски.

Филипп присел к столу. Марианна поставила большую бутылку на стол, принесла рюмку и стакан. Рюмку придвинула к нему. Он отпил пару глотков и стал задумчиво наблюдать за ней. Первый стакан она хлопнула одним глотком. На половине второго сделала паузу.

– Ну попечитель, – хихикнула она пьяно. – И кого там нашел мой бывший муж? Мой бывший покойный муж?

– У меня нет для вас ответа, к сожалению. Я не настолько был знаком. Только немного знал, ценил как талантливого ученого. По-моему, это был чудесный человек.

– А из-за чего чудесным людям глотку перерезают, ты не знаешь, попечитель? – Марианна говорила уже слишком громко. Она раскраснелась, из гладкой прически выбились пряди, глаза блестели. – А? Ты что молчишь, попечитель?

Но он уже смотрел не на нее. На пороге комнаты стоял мальчик, от силы трех лет. Красивый, плотненький, в рубашечке и колготках, сползающих с толстеньких ножек. Большие серые глаза в темных ресницах были такими серьезными, такими тревожными, что Филиппу стало не по себе.

– Это сын? – спросил он.

– Сынулькин, – не очень внятно ответила Марианна. – Тоже Андрюша. Как папка. Смотрит глазенками, боится, что мамочка будет пьяная. Ты чего уставился? – вдруг рявкнула она. – У матери горе, а ей тебя растить надо.

– Не надо, – решительно заявил Филипп. – Не надо растить ребенка в таком состоянии. Вы же не хотите, чтобы фирма прекратила вам платить субсидии и начала процесс об изъятии ребенка по причине алкоголизма матери?

– Я не алкоголичка, – несколько протрезвела Марианна. – Но вы поймите, такое время…

– В такое время есть необходимость думать о сыне. Мы пришлем вам гувернантку. Будем встречаться. Я навещу вас вскоре.

В офис Филипп возвращался крайне расстроенный. Любой человек может запить, потерять контроль над собой. Но только не тот, кто несет ответственность за ребенка. Маленькую, беспомощную кроху. Филипп был не первым иностранцем, которого российское пьянство в самый неподходящий момент лишало надежд на светлое будущее этой страны.

* * *

Сергей позвонил Тамаре и сказал, что у него не очень хорошие новости.

– Кто-то здорово надавил на суд. Нам стало известно, что в процессе по вашему делу об определении меры ответственности известных лиц не найдут виноватых. Создадут казус – преступление есть, а элемента вины не обнаружено. Только Орлову светит срок. Точнее, светил бы. Но у него на иждивении парализованная жена. Кто надавил, в общем, не вопрос. Главврача вытаскивают. Те, кто умеет пользоваться удобствами, предоставляемыми ее учреждением. Но ничего. Не огорчайтесь! Зятя вашего ищут по поводу убийства. А дело по психушкам мы доведем до настоящего рассмотрения. У нас есть масса свежих, абсолютно убойных фактов.

– Сереженька, я не только не расстроилась. Я рада, что это закончилось. Ты ж понимаешь, какой сейчас период у Вики.

– Извините, Тамара. Но трудности вашей Вики меня не удивляют и не огорчают. Желаю вам поменьше думать об этом.

– Спасибо. Я постараюсь.

Тамара положила трубку и набрала номер дочери. Та схватила трубку после первого гудка.

– Я слушаю.

– Ты, наверное, ждала не моего звонка, дочка. Но я беспокоюсь. Ты можешь говорить?

– Думаю, что нет. Я постараюсь тебе позвонить откуда-нибудь. Хотя тебя, наверное, тоже слушают.

– Может, мне приехать? Тебе нужна помощь?

– Не надо приезжать. Я сама. Потом. Мне нужно побыть дома. Завтра, может, съезжу в обувной магазин на «Октябрьской».

– При чем тут обувной магазин?

– Ни при чем. Но мне же надо сапоги посмотреть. Осенние. Хорошо, что ты позвонила.

* * *

Дину разбудил телефонный звонок. Ричарда в квартире уже не было.

– Это Дина? Меня зовут Иван Николаевич. Я водитель вашей машины. Приехал за вами.

– И куда я должна ехать?

– В квартиру на «Соколе». Можно с собакой. Вас там ждут.

Дина с Топиком очень похоже озирались по сторонам. Она была прекрасна, их новая квартира. В ней еще не было мебели, но пол, стены – вся отделка была завершена. Ничего кричащего, все очень изысканно. Но ей пока было не до мелочей. Небо и солнце – совсем рядом, за стеклянной стеной, – просто ослепили ее.

– Как тебе? – спросил оказавшийся рядом Ричард.

– Сказка. Хрустальный дом. Мир в стеклышке.

– Ты потом посмотришь комнаты, решишь, где что будет. Стилисты, дизайнеры дадут свои варианты. Но ты не спеши. Вещи, ткани для дома подбирай медленно и подробно. Выбирай из многих, когда поймешь, что это лучший вариант. Одно помещение, правда, уже оформлено. Не знаю, понравится ли тебе, но оно для работы. Надеюсь, ты мне не откажешь.

Ричард открыл одну из дверей, и они оказались в фотостудии, полностью оборудованной. По ней ходили незнакомые люди, среди которых Дина, к своей радости, увидела Сергея.

– Привет, – подошел он. – Ну что? Попалась? Придется отрабатывать черную икру.

– Какую еще икру? Спятили тут все, что ли?

– Диночка, пожалуйста, не будем терять времени. Несколько пробных снимков, – сказал Ричард. – Мы ищем лицо нашей ювелирной линии «Черный бриллиант».

ГЛАВА 23

Виктория уверенно вышла из дому и пешком пошла к метро. Она не проверяла, идет ли за ней кто-то. Наверняка да. Не нужно показывать, что ее это тревожит. Она вышла на «Октябрьской», где-то здесь был обувной магазин «Ле Монти». Вот он. Виктория вошла в магазин, долго стояла перед стендом с сапогами, затем взяла несколько пар и села примерять. Руки у нее дрожали. Она путалась: на левую ногу пыталась натянуть правый сапог. К ней подошла продавщица.

– Может, я могу помочь?

– Да, пожалуйста, принесите мне еще те, бежевые. – Виктория помучилась с сапогами еще минут пять, потом прошептала девушке на ухо:

– Мне очень нужно в туалет. Я очень плохо себя чувствую. Не проводите меня?

Когда они оказались в помещении под торговым залом, Виктория умоляюще сказала:

– Нельзя мне потом выйти через другой вход? Ко мне какой-то маньяк привязался, ходит уже полдня. И сейчас тоже ждет.

Продавщица выпустила Вику через черный вход. И на самом деле, через полчаса после ее ухода в магазин вошел мужчина и стал разглядывать покупательниц. Затем почти побежал к выходу.

Виктория приехала на «Бауманскую», к дому, где в однокомнатной квартире когда-то жил ее отец. Она не вошла сразу в дом. Походила вокруг, посидела на скамейке, время было рабочее, во дворе почти никого. Только два ребенка с бабушками ковырялись в песочнице. Виктория посмотрела на окна квартиры, но рассмотреть там что-то было невозможно.

У подъезда остановилось такси, из него вышла маленькая девушка или девочка с хозяйственной сумкой в руках.

Сердце Виктории вздрогнуло. Это та, с мороженым. Или страшно похожа на нее. Девушка скрылась, а Виктория быстрым шагом несколько раз обошла дом, чтобы собраться с мыслями. Она заметила маленькую забегаловку через дорогу. Вошла, попросила стакан сухого вина. Лицо после вина разгорелось, появилось чувство дискомфорта в голове, но на душе стало легче. Виктория решительно направилась к подъезду.

Тамара всю ночь пыталась сообразить, имели какое-то другое значение слова Виктории насчет обувного магазина или нет. Если за ней следят, а телефон прослушивается, вполне возможно, что Виктория так объясняла свой уход из дома. Для тех, кто ее прослушивал. Но куда на самом деле она могла поехать? Утром Тамара первым делом внимательно изучила двор с балкона. Кажется, никого, кто был бы похож на наблюдателя. Вряд ли кому-то может прийти в голову, что Князев придет к ней. Обувной магазин на «Октябрьской». Кольцевая. Квартира на «Бауманской». Может, она думает, что Князев там прячется?

* * *

Визажист, парикмахер, костюмер работали с Диной несколько часов. Она боялась посмотреть в зеркало и увидеть там разукрашенную маску вместо лица. Но когда ей уложили последнюю прядь и застегнули последнюю «молнию», к зеркалу подойти пришлось. В студии стало очень тихо. На Дине были свободные брюки из тонкого черного бархата, белый приталенный пиджак без пуговиц из белоснежного бархата с черными розами на длинных стеблях и короткий открытый лиф на косточках, из дорогих кружев, расшитый черными бриллиантами. Украшения были одновременно простыми и роскошными. На шее короткое колье – огромный черный бриллиант размером с небольшую сливу оправлен в белое золото с вкраплениями бриллиантовой крошки. К нему крепилось множество совсем тонких золотых нитей без камней. Они переплетались, казалось, произвольно, как причудливая, поблескивающая паутина, и прятались в крупную бриллиантовую застежку. Два черных камня, чуть поменьше размером, чем в колье, закрывали мочки ушей. Золотистые волосы каскадом естественных локонов падали на плечи, лоб был открыт, а чуть взбитые пряди у висков подняты вверх. Прическа открывала уши и ослепительное лицо.

Дина стояла очень близко к зеркалу, но не видела макияжа, над которым так долго трудились. Просто ее глаза стали ярче, больше, глубже, ресницы не казались накрашенными, но в их тени глаза таинственно сверкали, как черный бриллиант в золотой паутине. Но все присутствующие смотрели на губы. Подчеркнутые совершенно необычной помадой – золотисто-розовой, они скрывали тайну женской красоты, томительной притягательности и обещали разгадку.

Ричард подошел и потрясенно, осторожно поцеловал Дину в лоб.

– Я не имею слов, дорогая детка.

* * *

Виктория не стала вызывать лифт. Она на носках поднялась на шестой этаж и остановилась перед сто шестьдесят восьмой квартирой, тяжело дыша. Там, определенно, звучали голоса. Виктория достала ключ, сунула его в скважину и ждала, когда голоса станут глуше. Они ушли из кухни в комнату. Дверь открылась бесшумно. Из маленькой прихожей хорошо была видна кровать. На ней лежала голая девчонка, одетый мужчина покрывал ее поцелуями – с головы до пяток. Затем он стал сбрасывать одежду. Виктория тупо смотрела, узнавая: вот его шрам под лопаткой, босые ноги с плоскостопием, широкая короткопалая ладонь, взмокшие волосы на затылке. Вечно у него потеет голова. Он встал перед кроватью, и Виктория увидела возбужденную плоть. Лично ей это не сулило бы никакого удовольствия, только скотское вторжение. Но к девчонке он приближался совсем иначе, осторожно, вкрадчиво, растягивая предвкушение. Виктория не знала, что она чувствует. В горле застрял крик – отчаяния, ненависти… и любви. Обманутой, оскорбленной, забитой, но до конца не истребленной любви. Она вдруг отстраненно подумала, что это последние минуты их жизней. Всех троих. Только надо успеть, пока они не соединились. Она была уверена, что этого допускать нельзя. И нельзя, чтобы он ее увидел до того, как она что-то скажет или сделает. Чтобы он ее избил на глазах девчонки. Виктория почти механически открыла ящик в прихожей, где хранились инструменты отца, взяла топор, выскользнула из туфель и направилась в комнату. Сначала исказилось страхом лицо девчонки, затем он повернулся. Но не испугался, просто оцепенел на мгновение. На то мгновение, за которое недоумение и раздражение сменилось бешеной яростью. Виктория открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не получались. Она потрясла головой: не трогай меня. Но он уже поднимался. И она ударила топором по этому страшному, ненавистному, родному лицу. Топор скользнул по лбу, срезав бровь, задел висок и ухо. Чувствуя, как кровь заливает глаза, Князев взревел как раненый бык и бросился на жену. Он ударом сбил ее с ног, бросился на нее, схватил за горло. И вдруг почувствовал, что голова Виктории болтается в его руках, как у тряпичной куклы. Глаза закатились, челюсть отвалилась, слюни потекли на его руки…

* * *

Тамара поднялась на площадку перед сто шестьдесят восьмой квартирой и сразу услышала жуткий визг. Это не был голос ее дочери, но не было сомнений в том, что за дверью происходит что-то страшное. Она стала стучать и звонить во все двери на площадке. Ей открыли, позвонили в милицию.

Когда дверь взломали, она увидела все отстраненно, как во сне. Голого Князева, которого скрутили милиционеры, голую визжащую девочку на кровати, залитой кровью. И наконец, свою дочь с ужасным, искаженным мукой, неживым лицом. Князеву бросили одежду и увели в наручниках. Девочку завернули в одеяло, и врач «Скорой помощи» понес ее в машину. Она ни на секунду не переставала кричать. Над Викторией другой врач склонился лишь на минуту. «Здесь все», – сказал он. Люди выходили, заходили, лишь Тамара стояла неподвижно, не сводя глаз с Виктории. Возможно, она ждала, когда та наконец придет в себя после обморока. Затем в комнате оказался эксперт. Тамара услышала: «Кровь не ее. На топоре та же кровь, что и на кровати. Ее не убили. Она умерла от обширного инсульта. Вероятно, пыталась убить его».

* * *

Тамара не помнила, как оказалась дома. Она бродила по квартире, касалась руками стен и выбиралась из паутины нереальности происходящего. Этого не было. Ей приснился кошмарный сон. Нужно просто собраться, найти Вику, убедиться в том, что ничего страшного не случилось. Она вышла в прихожую, наткнулась на собственный плащ, валяющийся на полу, сумку, туфли. О боже! Ей не приснилось. Мертвое лицо ее несчастной девочки, беспомощные руки с безжизненными тонкими пальцами, полные, еще теплые ноги, которые она, Тамара, сжимала до тех пор, пока ее не оттащили врачи. Тамара закричала, упала на пол, ей хотелось провалиться куда-то, перестать чувствовать, видеть, слышать. Ничего не получалось. Эти проклятые мозги, которые она никогда не умела отключать. Но что же делать? Как спастись? Она с трудом добралась до телефона, набрала номер и хрипло произнесла.

– Мне нужна сиделка. Диночка, я умираю, приезжай.

ГЛАВА 24

Сергею позвонил следователь, курировавший дело Князева, и сообщил, что тот в тюремной больнице. Узнав, при каких обстоятельствах его арестовали, Сергей сказал, что наверняка знает девушку, которая была с Князевым в квартире, а сейчас не может сказать, как ее зовут. Он приехал в психосоматику Склифосовского, увидел спящую после укола Наташку, зареванную, съежившуюся под больничным одеялом, и его сердце заныло от жалости. Везет как утопленнику. Или утопленнице. Наташка шевельнулась, открыла глаза и пробормотала что-то совершенно невнятное.

– А она дурой не стала? – спросил Сергей у врача. – То есть я хочу сказать, – полной дурой? У которой слюни текут?

– Это вряд ли. Девушка взрослая. Шок пройдет, и все наладится. Она, наверное, студентка?

– Вот что ей, по-моему, не грозит. Нет, она фотомодель.

– Хорошенькая. Вы дайте телефон ее родственников. Мы позвоним. Если завтра заговорит, послезавтра пусть забирают.

– У нее нет родственников. Я заберу. В милицию я тоже сам позвоню. Ее зовут Наталья Боброва. Семнадцать лет.

* * *

Дина с Топиком садились в белый «Мерседес», когда к дому на «Соколе» подъехал Сергей. Он посигналил, затем отогнал машину на стоянку и подошел к Дине.

– Далеко собрались?

– Мы домой. Здесь еще спать не на чем. И вообще. Мы устали. Хотим к себе. Ричард с Филиппом сегодня улетают в Санкт-Петербург. И я этому рада. Хорошего понемножку.

– Я провожу?

– Конечно. Мы давно не говорили с тобой не на ходу. Они проехали немного молча. Дина не выдержала первой.

– Что-то еще случилось?

– Виктория обнаружила Князева с Наташкой на одной хате. Ранила его топором, сама умерла от инсульта.

– Я знаю насчет Виктории. Ночью ездила к Тамаре.

– Как она?

– Думаю, справится. А с Наташкой-то что?

– Наташка в больнице – шоковое состояние. Дина, что будем делать с Князевым? Я у тебя, как у работодательницы, спрашиваю: мне долго его пасти?

– Что ты предлагаешь?

– Думаю, он, как безутешный вдовец, вполне может повеситься в тюремной больнице. И мы поставим на этом точку.

– Это неплохая мысль. Но ты разрешишь мне еще подумать? Одну ночь.

* * *

Она боялась, что утро наступит слишком быстро и что оно не наступит никогда. Ей трудно было разобраться в природе своих мучений. Мозг горел от гнева и желания мести, а сердце ныло. Она, конечно, не жалела Князева. Дерьмо, подонок, пусть исчезнет, как исчезли хорошие, дорогие люди. Как исчез самый дорогой… Нет, пусть исчезнет хуже, мучительней, успеет почувствовать настоящий страх и беспомощность. Но… Дина сомневалась в своем праве руководить выбором смерти. Даже не так. Она не сомневалась в том, что такого права нет ни у кого, кроме… Кроме того, кого нельзя просить ни о своей смерти, ни о чужой. Следует ли ей победить себя в эту ночь? Поставить, как сказал Сережа, точку?

Все-таки нет ей конца, этой ночи. Они явились к ней все, близкие, лишившие ее счастья прикосновений. Они были нежны, великодушны, о чем-то просили, почему-то плакали. Говорят, душа болит. Значит, Дина вся стала душой. Ей было больно дышать, лежать, думать, смотреть в темноту. Она зажгла настольную лампу, посмотрела на пузырек со снотворным. Какая жалость, сейчас это не поможет. А если бы на столике лежал большой шприц с морфием, как у Алисы? Дина преодолела бы искушение. Главная причина сладко сопела под боком. Когда Топик появился, Дина вновь почувствовала себя кормящей матерью, боялась пропустить поскуливание, всхлипывание, она купила пачку дешевых сигарет, чтобы хоть как-то успокаивать гудящие нервы. Выкурила от силы три. Остальные где-то есть. Дина тихонько встала, вышла в кухню, пошарила в шкафчике. Есть. Она вскипятила воду, приготовила жгуче-крепкий кофе, сделала первый глоток и затянулась сигаретой. Не бог весть что, но чуть-чуть легче.

Жизнь. Смерть. Кто знает, может, между ними не такая уж большая разница. Ответ у каждого впереди. Дина смотрела на свою тонкую руку, лежавшую на столе ладонью кверху. Жизнь – это всего лишь голубая ниточка пульса. Она вынула изо рта горящую сигарету и прижала ее к нежной, вздрагивающей вене. Пусть не будет такой нежной и беспомощной эта ее жизнь. Боль была очень сильной, но Дина терпела ее до тех пор, пока не заметила, что сигарета погасла.

Она поставила точку в этом испытании. Она его прошла.

* * *

Похороны Алисы были грандиозным, скорбным, искренним и все-таки театрализованным представлением. Актеры, режиссеры, масса телекамер и фотоаппаратов. И она, спокойная, прекрасная даже в смерти, скрывающая свою загадку. Официальной причиной кончины был назван рак. Портрет, сделанный Сергеем ко дню ее рождения, висел на стене во время панихиды в Доме кино. Затем на кладбище – у ее изголовья. Виктор Голдовский портрета не заметил. Он вообще ничего и никого не видел. Кроме лица, которое сейчас навсегда у него отберут. Но что же ему делать с его неутолимой любовью? Он положил руку на холодный лоб Алисы и сказал, не разжимая губ:

– Что же ты наделала? Зачем ты так оставила меня? Прости мне, дорогая, мой упрек. И дождись меня там.

Все были удручены, молчаливы, печальны. И лишь повариха клиники рыдала горько, навзрыд.

Когда гроб исчез под землей, и все стали расходиться, Голдовский почувствовал, как кто-то легонько коснулся его руки. Он оглянулся и увидел медсестру Таню.

– Извините, пожалуйста, – сказала она. – У нас такое творилось тогда. Я просто не смогла вам позвонить. Дело в том, что я нашла эту записку в тумбочке вашей жены.

– Что? – У Виктора перехватило дыхание. – Алиса мне написала? Давайте же.

«Витя. Мой бесконечно любимый муж. Я знаю, когда ты прочитаешь это письмо, и у меня просто разрывается сердце. Мне не страшно умирать. Мне страшно растягивать это умирание и видеть, как оно убивает тебя. Ты понимал меня так, как будто мы были одним существом. Ты поймешь меня сейчас. Я ушла, чтобы остаться с тобой. Я тебя не предала. Мне кажется сейчас, что я спасаюсь и спасаю тебя. Храни тебя Господь. И если у меня Там будут какие-то права, я буду тебя оберегать от жестокой жизни. Навеки твоя Алиса».

Голдовский медленно спрятал записку в нагрудный карман и повернулся к засыпанному цветами холмику. Он встал на колени и закрыл лицо руками. Он плакал, прощался без упрека и благодарил.

* * *

Андрея Владимировича хоронили очень скромно. Жена, сослуживцы, друзья. Дина стояла далеко от гроба. Ее страшно тянуло туда, к нему. Посмотреть в последний раз, прикоснуться губами, но она не позволила себе. Она услышала, как закричала Марианна, и поняла, что все закончилось.

Закусив губу, смотрела сквозь слезы, как на могилу кладут цветы, скромные венки. И один роскошный венок из темно-красных и фиолетовых роз. Ее венок.

Викторию хоронили только Тамара и Дина. Блондина вообще не хоронили. Его оставили на неопределенное время в морге Бюро судебной экспертизы. К нему накопились вопросы.

* * *

Сергей в сопровождении врача и надзирателей подошел к палате, в которой лежал Князев.

– Ребята, – попросил он. – Дайте с ним побыть наедине. С прокуратурой я договорился.

Сергей подошел к кровати, Князев смотрел на него ничего не выражающим взглядом.

– Привет, Князь. Давно не виделись. Забыл спросить у тебя. Что это за погремуха такая – Князь? Не желаешь разговаривать? Да тебе уже и не надо. Сука ты, а не Князь. И как сука сейчас подохнешь. – Сергей вынул пистолет и сунул ствол Князю в зубы. Тот закрыл глаза.

– Приготовился? Рано. Помиловали тебя сегодня. Но только сегодня. Я еще найду тебя, падла! А пока жди суда и проклинай мораторий на смертную казнь. Князь гребаный.

* * *

Ричард нашел Дину в ее квартире на «Профсоюзной». Молча прошел на кухню, сел с непроницаемым видом.

– У меня серьезное сообщение.

– Что еще случилось? – устало спросила Дина.

– Ты победила! Все члены рекламного совета, руководители филиалов единогласно выбрали тебя лицом ювелирной линии «Черный бриллиант». Ты рада?

– Я не знаю. Нужно будет работать?

– Все оговорим в контракте. Это будет хороший контракт. Моя заинтересованность с двух сторон.

– Это то, что у нас называется – по блату?

– Я понял тебя. В деле главное – дело. Никто не имел информации о том, что ты моя племянница. Но даже если бы имели, это не заключало бы в себе последствий.

– Ясно. Я хочу тебе сразу сказать: я очень не люблю работать.

– Я и это понял. Можешь рассчитывать на мой блат. Мы можем подписать контракт сегодня?

– А мне положены какие-то представители?

– Какие угодно. Адвокаты, агенты, пресс– секретари.

– Да, возможно, у меня есть помощник, вернее, помощница. И адвокат. Я только позвоню.

Контракт подписывали в пентхаусе на «Соколе». В кабинете, стены которого были обшиты красным деревом. Интересы Дины представляли Тамара и Сергей. Тамару Дина наняла сразу на все должности: агента, помощника, пресс-секретаря и переводчика. Она свободно владела английским, французским и немецким. Сергей, как адвокат, в основном напрягался, пытаясь сосчитать нули в проставленных суммах. Дина нервничала из-за того, что уже в ближайшие дни нужно лететь на съемку в Прагу.

Затем все пили шампанское в белой с золотом гостиной.

Сергей тихо сказал:

– Я сегодня привез Наташку из больницы.

– Как она?

– Меня поразило то, что она уже может говорить, но воздерживается.

– Это действительно тревожно. Слушай, я сейчас спрошу у Ричарда, можно ли и ее взять в Прагу?

Ричард, разумеется, не возражал. Он в эти же дни собирался побывать в Харькове и Киеве.

– Дина, я не совсем представляю, где мне искать следы.

– На кладбище. В Киеве еще и в Бабьем Яру. Я бы очень хотела полететь с тобой.

– Мы еще там будем вместе. А сейчас с тобой начнут подготовку. Надо заказать костюмы. Тебя ждет стилист и еще одна хорошая женщина – Анна Ивановна. Я принял ее на должность агента твоего Топика.

– А нельзя его взять с собой?

– Тоже не сейчас. Мы все втроем соберемся через четыре дня и отправимся в большое путешествие. Вы будете мои гости.

* * *

Для съемки в Праге Дине доставили алое шелковое платье от Валентино Гарвани с чуть прикрытой грудью, обнаженными плечами, со сложными украшениями из той же ткани на длинной юбке, начиная от бедер. Платье от мадам Карвен с серебристым лифом и юбкой из бежевого шифона и литовского дизайнера Юозаса Статкевичюса из темно-синей шелковой тафты. Гардероб дополнили темно-красное пальто с набивным рисунком и лиловой подкладкой из коллекции Оскара де ла Рента, посвященной русской теме, и большая шапка из темно-рыжей лисы.

Она купила в ближайшем бутике еще костюм из темно-синего бархата для себя, прелестное розовое бархатное платье – короткое с оборками – для Наташки и брючный костюм из мягкого серо-голубого джерси для Тамары.

Наташка, хорошенькая, нежная и невинная в розовом платье, с распущенными блестящими волосами и мягким макияжем, застенчиво молчала до тех пор, пока не осталась с Диной одна в большом трехкомнатном номере старинного замка.

– Дина, звони быстрее администратору. Тут такое – усраться можно. Они ванны с шампанским делают.

– Зачем?

– Ну зачем, еб. Чтоб запузыриться в нее.

– Нам это нужно?

– Да мы без этого сдохнем.

– Может, ты и права. Только учти: если налакаешься…

– Не налакаюсь. Сукой буду. Если хочешь, заткни мне рот закуской.

Они фыркнули, и через некоторое время действительно лежали валетом в огромной ванне, наполненной до краев чуть подогретым золотистым шампанским.

– Ну как тебе? – спросила Дина. – Мне нравится, что эти пузырьки на мне лопаются. Я чувствую себя кока-колой.

– Кайф, – ответила Наташка с набитым ртом. В руке у нее был огромный сэндвич с ветчиной, сыром и зеленью.

В ту ночь им обеим снились легкие, чуть хмельные сны.

Из Праги Дина вернулась усталой, Наташка – счастливой. Из аэропорта Иван Николаевич сначала завез Наташку к ней домой, затем отвез Дину на «Сокол», где на двадцать пятом этаже возбужденно бегал по огромной террасе Топаз и ловил солнечных зайчиков.

Ричард из своей поездки вернулся с двумя новыми морщинами на лбу.

– Это большая трагедия, Дина. Мне трудно пережить. Я так рад, что у меня есть ты. Мы закончим дела и потом спокойно обо всем поговорим.

– Конечно, дорогой. Я жду, когда ты сам захочешь.

ГЛАВА 25

Наташка вошла в свою комнату, возбужденная, с сумкой новых нарядов, и увидела узкую кровать Гали. Сердце ее вдруг оборвалось, как будто она ожидала увидеть маму дома.

– Ой-ой-ой, – запричитала она. – Что ж ты, мамка, натворила. Как же я теперь одна!

В дверь заглянула соседка Маша:

– Ты чего орешь?

– Не твое дело, – всхлипнула Наташка. – Я вообще не ору. Я могу так заорать, что ты оглохнешь наконец.

– Что с тебя взять, – пожала плечами соседка. – Подкидыш – он и есть подкидыш.

В следующую минуту Маша уже лежала на полу, а Наташка старательно ее душила.

– Ну что? – спросила она у Маши с интересом. – Подкидыши тебя здорово заморачивают?

– Отпусти, – прохрипела соседка. – Я милицию вызову.

– Ты поняла, что сказала? Отпустить, чтобы ты ментов позвала? Да ты их вообще больше никогда не увидишь. Разве что на могилку к тебе придут.

В дверь постучали. Затем она открылась. Наташка недовольно оглянулась и ахнула. На пороге стоял Игорь, массажист из салона.

– Я вам не помешал? – нисколько не удивился он.

– Ничего. Заходи. Будем эту гадюку вместе добивать. Ладно. Пошутила я. Ты вали отсюда, и чтоб я тебя больше вообще не видела, – сказала Наташка соседке, освобождая ее от своей тяжести. – В туалет тоже не ходи. Будешь теперь в горшок гадить.

Маша, красная, растрепанная, вскочила и обратилась сразу к Игорю.

– Вы все видели. Будете свидетелем.

– Чего именно? Мне показалось, вы обнимались. Вы так хорошо друг к другу относитесь? Это большая редкость среди соседей.

– И чего ты пришел? – спросила Наташка, когда за Машей закрылась дверь.

– В гости просто. Знаешь, я как-то скучать по тебе стал.

* * *

В офисе Филиппа Нуаре, в квартире Дины и, главное, в бриллиантовом салоне у Никитских Ворот работники ювелирной линии Ричарда Штайна готовились к презентации.

Дина уже научилась бестрепетно натыкаться на собственные изображения. Она воспринимала их как результат коллективного творчества больших профессионалов, поражалась великолепию и безупречности этих фотокартин, но не могла отогнать мысль, что один Сергей сделал бы лучше. Не так совершенно, но зато теплее, что ли, с элементом нечаянности, случайности, внезапности. Наконец не выдержала и сказала об этом Ричарду и Сергею. Сергей покраснел от удовольствия, а Ричард нахмурился.

– Ты считаешь, бывает лучше, чем совершенство?

Дина молча показала ему старый номер журнала «Элита» с обнаженной Наташкой в каплях воды, вытирающейся у стола с консервными банками.

– Ты понимаешь меня? – спросила Дина. – Вот здесь, кроме мастерства автора, есть сюжет, ситуация и характер. Мне кажется, меня нет на этих плакатах.

– Да. Я забыл, что ты газетный критик. – Ричард внимательно посмотрел на снимок.

– Впрочем, это имеет смысл. Мы поработаем с вами, – улыбнулся он Сергею. – Вы очень талантливый человек. И я вам очень благодарен за одну вашу работу.

– Рич, – ввернула Дина. – А мы не можем использовать эту модель? Это дочь моей подруги, которая умерла.

– Смешная девочка. Я покажу это в рекламном совете. Но бриллианты – мои бриллианты – на нее надевать нельзя. Она, как это будет у вас, – прорва.

– Курва, – понимающе заметил Сергей.

– Но это и есть особый жанр и стиль, – засмеялся Ричард.

* * *

Для презентации Дине доставили легкое летящее платье элитного английского дизайнера Элспет Гибсон. Тончайший бледно-розовый шифон и органза, падая мягкими волнами и лепестками, превратили женщину в дивный цветок. Ричард торжественно преподнес накануне торжества самое дорогое колье салона, которое Дина должна демонстрировать на себе. Это был каскад из тысячи пятисот черных бриллиантов разной величины с очень большим камнем в центре. Серьги к этому колье были длинные, почти до плеч, стилизованные под старинные.

Дина разложила платье на кресле в своей новой спальне со стенами, задрапированными атласом цвета слоновой кости, и персиковым ковролином на полу. Драгоценности оставила в полуоткрытых коробках перед огромным зеркалом в серебряной оправе с вкраплениями светильников. Она скользнула под одеяло на большую кровать четыре на четыре метра к Топазу, который спал с таким видом, как будто здесь его родная конура, и шепнула:

– Помоги мне и теперь, господи.

* * *

Ровно в десять утра Сергей стоял с папкой для документов у здания паспортного стола микрорайона, где жила Тамара. Там, у закрытой входной двери, уже собралась довольно большая, унылая очередь. В пять минут одиннадцатого к крыльцу подкатил новенький серебристый «Лендровер», из которого бодро выскочил маленький, юркий человечек. Охранник распахнул дверь. Сергей вместе с другими посетителями прошел в узкий коридор и остановился перед дверью с табличкой «Начальник». Человечек пробежал перед очередью, цепко оглядев каждого в отдельности и почему-то задержал взгляд на лице Сергея.

– Вы к кому? – остроумно спросил он.

– А как вы думаете? – душевно ответил Сергей вопросом. – Здесь много начальников?

– Проходите.

В кабинете начальник сел за большой стол, не спуская беспокойных глаз с папки Сергея.

– Вы по какому вопросу? Я вас не знаю.

– Ничего. Сейчас познакомимся. Я – Сергей Кольцов, представитель интересов Тамары Синельниковой. А вы, как я понял, Николай Степанович Пенисков, большой специалист по чужой недвижимости.

– В чем дело, я не понял? Что за разговор?

– Начало разговора. Большого, серьезного разговора. Сейчас вы выполните небольшую служебную обязанность – поставите в моем присутствии штамп регистрации упомянутой собственницы жилья, которая четыре года назад была незаконно ее лишена.

– А я тут при чем? И кто вы такой, чтоб обвинять меня в каком-то незаконном лишении?

– Спокойно. Не волнуемся. Вот решение суда о незаконной госпитализации, вот постановление о незаконном снятии с регистрации, но самое любопытное здесь. Вам уже немножко интересно?

– Что это мне должно быть интересно?

– Это вообще-то тайна следствия, но тему следствия я, пожалуй, обозначу. Квартиру Синельниковой ее зять, оказывается, продавал при вашем активном посредничестве. И это не единственный случай вашего активного посредничества в подобных делах.

– Да ты кто тут такой? Я вообще разговаривать больше не буду. Нашелся начальник.

– Гражданин начальник. Не надо забывать лексикон своего прошлого, Николай Степанович. Десять лет с конфискацией за квартирные махинации. Вышел на свободу с чистой совестью, сделал ту же карьеру – и надо же. Опять за свое.

– Все. Я вызываю охрану.

– Вызывай. У тебя есть немного времени, пока зять Синельниковой Князев дает показания о том, сколько заплатил тебе за преступление.

Из кабинета начальника паспортного стола Сергей уходил с паспортом Тамары, в котором стоял штамп регистрации. У выхода он помедлил.

– Слушай. Ты ж начальник паспортного стола. Столько документов подделал. Неужели фамилию себе приличную не мог придумать? Например, Аполлонов. Больно собой хорош. Жди серьезных посетителей. Каждую минуту жди.

Из машины Сергей позвонил своему другу в Генеральную прокуратуру.

– Слушай, тут клиент есть, готовый и распустившийся, как пион. Начальник паспортного стола Николай Степанович Пенисков. Да, именно. Захочешь – не забудешь. Можешь начинать копать. Беспроигрышно и в струю борьбы с коррупцией. Уже сидел. А я привезу на него ворох такого нового материала, что ты через неделю станешь первым замом. Махинации с недвижимостью, документами и, как сам понимаешь, в современном формате такая деятельность без жертв не бывает. Плюнешь мне в морду, если мы пару-тройку покойников в играх этого Пенискова не обнаружим. Какой мой интерес? Чисто художественный, старик.

* * *

От Тамары Сергей поехал к себе в контору, затем заехал домой – переодеться. Его встретила взволнованная Лариса.

– Слушай, я уже жду тебя не дождусь. У нас вчера говорили, в «Черном бриллианте» презентация. Я с работы сегодня уехала пораньше, платье выбрала, нужно выкупить. Полторы тысячи. У тебя есть?

– Долларов?

– Ты идиот, что ли? Неужели рублей?

– Понятно. Я просто задумался. Раз выбрала, нужно найти. А тебя пригласили, что ли?

– Ты меня и пригласишь! Там же твоя Дина главная.

Они вновь поехали к Сергею в контору, Сергей взял деньги из сейфа. Выкупили платье, вернулись домой. Лариса стала вертеться перед зеркалом, требуя восхищения.

– Ничего, – сказал Сергей. – Бывает хуже. Послушай меня. Я сейчас позвоню Дине, чтоб тебя включили в список приглашенных. Поедем отдельно.

– Ты что, спятил? Как это я появлюсь там без мужа? Тем более ты явишься отдельно. Надеюсь, один?

– Лариса, – тихо сказал Сергей. – Тебе придется привыкать. Мы вообще начинаем существовать отдельно. Сегодня я домой не вернусь. Поживу пока в офисе.

– Да ты что! Ты думаешь, так легко избавиться от законной жены? Бросить ее на произвол судьбы?

– Ох, какой ужасный стиль на этом телевидении. Я не избавляюсь от законной жены. Я просто хочу с тобой развестись, Лариса. Я не люблю тебя. Попробуй не отвечать сразу. Попробуй понять, что без любви все давно уже не имеет смысла. А ее нет не только у меня.

ГЛАВА 26

Двести приглашений на открытие салона «Черный бриллиант» Филипп передал Фонду культуры. Там помучились, вычисляя из безразмерной и пестрой «тусовки» самую что ни на есть элиту. Пока дамы с кавалерами теряли сознание в салоне от роскоши коллекции и цен, Дина в костюмерной ночного ресторана «Черный бриллиант» боролась с золотыми босоножками. Она не хотела их надевать. Стилисты убеждали ее в том, что у них не может быть альтернативы. Они, конечно, были страшно эффектны, эти босоножки от Роберто Кавалли со стразами между тонкими перепонками. Но Дина никогда еще не видела такого высокого тонкого каблука. И ей казалось невероятной возможность постоять в них, не падая, хотя бы три минуты.

– Можно я покончу с собой более удобным способом?

Но ее заставили надеть босоножки. И она, не веря собственным ощущениям, прошлась по комнате. Более удобной обуви она просто не носила. Она почувствовала себя легкой, невесомой и очень устойчивой.

– Ну вот, – удовлетворенно сказала костюмер. – Так всегда. Никто не знает, что изготовление такой обуви нуждается в точных расчетах. Как при строительстве космического корабля. Секрет в том, чтобы тяжесть тела равномерно распределялась по всей стопе, а не приходилась только на мысок. Этот секрет открыл еще в тридцатые годы великий мастер Сальваторе Феррагамо. Именно в его туфлях на высоком тонком каблуке бегала по нескольку дней подряд Мерилин Монро.

Ричард задумчиво разглядывал своих гостей. Он почти никого не знал лично, и ему мало что говорили фамилии известных в России актеров. Но ему обычно не требовалось много времени, чтобы приподнять пресловутый флёр анонимности толпы. Настоящее потрясение он испытал на своей исторической родине – на Украине. Он увидел там такую нищету, такую концентрацию несчастий, что с трудом соотносил это со временем, прогрессом, элементарными социальными достижениями других стран. Но поразило его другое: терпение, достоинство так называемых простых людей и, главное, уверенность в том, что им никто никогда не поможет. Но судя по нарядам и украшениям дам в этом зале, в стране есть богатые и очень богатые люди. Они, конечно, не обязаны никому помогать. Просто в другой стране любой капитал работает на государство, а государство обеспечивает нормальную жизнь своих граждан. Эти люди – вне государства. Те, на улице – старики, сдающие пустые бутылки, дети, просящие милостыню, – тоже вне его. Где же оно, государство в России? На Украине?

Филипп ходил между столиками, приветствуя приглашенных. Пестрая, пышная публика. С первого взгляда почти как в Голливуде. Но почему-то нет сомнения в том, что это не Голливуд. Когда он так сильно ограничивал число приглашенных, он имел в виду, что в таком изысканном кругу будет меньше бизнесменов, похожих на бандитов, и дам, смахивающих на проституток. Филипп увидел Сергея, чуть в стороне стояла Лариса и делала вид, что они вместе. Лариса была в розовом длинном платье с открытыми плечами, броской шали – розовой с одной стороны и желтой с другой – и прекрасном ожерелье из разноцветных камней. Сергей был в темном костюме и с ироническим выражением лица.

– У тебя очень привлекательная жена, Серж, – поцеловал Ларисе руку Филипп. – Выпьем немного шампанского? Скажи, Серж, эти люди, кто они по роду занятий?

– Актрисы, актеры, певцы, певицы, журналистки и журналисты, олигархи и шестерки. Бляди и блядуны.

– О! Мы приглашали только высший свет.

– О! Вы не знали, что у нас в высший свет приходят с воровскими бабками. Если тебя, Фил, смущают некоторые бандитские хари в этом благородном собрании, то ты не прав. Счастлив тот предприниматель в Москве, которого уважают братки. И наоборот.

– Очень надеюсь на твои консультации.

Дина рассматривала собравшихся, чуть отодвинув занавес, отделяющий зал от небольшой комнаты с уютными креслами, где она пила кофе и ждала, когда за ней зайдет Ричард. Большинство гостей были ей знакомы. Здесь были актеры, которыми она по-настоящему восхищалась. Были и другие – те, кто стали актерами благодаря инкубатору-сериалу. Поп– звезды, которых можно было воспринимать лишь с определенной долей юмора. И самая развязная, шумная, вездесущая категория – дети. То есть взрослые люди, ничего собой не представляющие, но получившие возможность стоять на ушах благодаря деньгам родителей. Громче всех орала и больше всех пила деваха, дочь покойного демократа. Дочь известного депутата привела с собой самого известного в Москве криминального авторитета. Внук бывшего президента отпускал пошлые шуточки, над которыми подобострастно хохотала стайка девиц, условно называемых моделями. «Если Ричард не поторопится, ему не удастся увидеть высший свет в здравом уме и твердой памяти. Напиваются все, как сволочи», – не слишком озабоченно подумала Дина. И вдруг в зале возникло какое-то шевеление. На пороге появилась Наташка в платье швейцарского кутюрье Даниэля Германа. Дина очень сомневалась, когда Наташка его выбрала. Сейчас было ясно, что Наташка была права. И дело не в платье, а в самой Наташке.

В этой ее способности выделяться на любом фоне. Девочка-дюймовочка с прелестным невинным личиком, волной длинных пепельных волос была в белом платье до колен с красной отделкой рюшем в виде гармошки, которая правильным полукругом шла от шеи до середины правого бедра. Левый рукав был вполне школьным – чуть выше локтя, а справа, кроме рюша, ничего не было. Полностью обнаженное плечо, грудь, часть живота и приличный кусочек бедра. Наташка нерешительно постояла, озираясь, увидела Сергея и Филиппа, почувствовала себя уверенней и пошла к ним своей непринужденной походкой, отвечая дерзкими взглядами всем, кто на нее смотрел. Проходя мимо скульптурной группы моделей, которым она доставала в лучшем случае до груди, она опустила на мгновение ресницы и вдруг откровенно, развернувшись, уставилась на кавалеров девиц. И те, как загипнотизированные, потянулись к чудному видению, но Наташка уже вильнула полуобнаженным задом. Филипп, галантно склонившись, усадил ее на одно из самых почетных мест. Дина заметила торжествующий блеск Наташкиных глаз и жест, которым она отодвинула маленькую рюмку, заменив ее огромным бокалом.

Внезапно зажглись самые яркие хрустальные люстры, прожекторы у стен, и Ричард вышел к гостям под руку с Диной. Их встретили аплодисментами. Ричард приветствовал присутствующих на английском, тут же переводя на русский.

– Я не просто приехал в вашу страну. Я вернулся на родину предков. Не буду искать слова, которые могли бы выразить мою любовь, волнение, лучшие чувства. Все прекрасное, что я мог бы сказать, вы увидите в лице этой удивительной девушки. Такое лицо мы искали по всему миру, а нашли здесь, в нашей с вами Москве.

* * *

Аркадий Орлов лежал на диване в жутко захламленной комнате. Посуда, простыни, лекарства, ночные сорочки – все валялось везде. Но Аркадий регулярно совершал героические усилия по отделению грязного от чистого. Стирая, он обычно предавался сладостным мечтам об изощренной мести своим врагам. Света полусидела на кровати в этой же комнате. Оставить ее одну надолго он пока не решался. Их контакт сводился к довольно слаженному физическому взаимодействию; он переворачивал, переодевал ее, как куклу, она не сопротивлялась, а иногда издавала звуки, которые можно было трактовать как удовлетворение. В комнате, как всегда, работал телевизор, Аркадий смотрел новости, думая о чем-то своем. Вдруг кто-то что-то произнес. Не по телевизору, а рядом. Аркадий не сразу понял, в чем дело, затем посмотрел на Светлану: она смотрела на экран и достаточно внятно говорила: «Лариса».

– Ни фига себе, – удивился Аркадий и вновь перевел взгляд на экран.

Мелькнуло действительно знакомое лицо. Эта баба, кажется, работала со Светкой в «Останкино». А затем камера задержала и приблизила другое лицо, еще более знакомое. В ночных кошмарах Аркадию иногда является это лицо. Тамара Синельникова.

– Вот как в люди теперь выходят, – пробормотал он. – Выскочила из психушки, привлекла всех к суду, а сама цветет и пахнет за таким приличным столом.

* * *

Ричард и Дина сели за столик к друзьям. Дине от волнения есть совсем не хотелось. Она отпила немного шампанского, положила ложку салата из абрикосов, овечьего сыра, креветок и кукурузы. Рядом сидела Тамара, очень эффектная в черном платье с подаренной Диной золотой розой у плеча. Филипп придвигал к ней то хрустальную вазу с черной икрой, то блюдо с ломтиками ананаса, она что-то брала, клала себе на тарелку, но ни к чему не прикасалась.

– Что ты, Тамарочка? – спросила Дина. И когда подруга повернулась к ней, увидела, что ее глаза полны слез.

– Я думаю не о том, о чем надо бы, Диночка. И ничего не могу с собой поделать.

– Скажи мне, о чем.

– Зачем Вика пошла в тот день в эту квартиру… О том, что наши девчонки стоят сейчас в больнице в очереди за кефиром. Нам давали перед сном половину маленькой металлической кружки с хлебом, оставшимся от обеда. Мне не хватало, и Маринка переливала мне в кружку свой.

– Слушай, а давай соберем кучу всякой вкуснятины и отвезем в больницу, хочешь? Я только немножко с делами разберусь до отъезда, но мы обязательно успеем.

– Конечно. Ты молодец.

– А сейчас сделай одолжение, посмотри в сторону Филиппа, ведь он тает, глядя на тебя.

ГЛАВА 27

Наташка проснулась среди дня, посмотрела на старый сервант напротив кровати и крепко зажмурилась. Пусть ей продолжает сниться этот замечательный сон. Такие люди, такие наряды, такой стол, и она, и все на нее смотрят, и Дина всем говорит: «Это наша фотомодель». Мам, ты видела?

Наташка вдруг потянула носом. Чем это так пахнет? Она открыла глаза и обалдела. Игорь стоит перед кроватью с подносом. На нем – чашки с кофе, бутерброды с горячим сыром, нарезанная ломтиками дыня.

– Ты что? Это мне?

– Нет, соседку твою хотел покормить, но у нее нет аппетита.

– Супер! Так давай быстрее.

Наташка села, потерла глаза и откусила сразу полтоста.

– Слушай, ты же ничего не знаешь. Посмотри, что на стуле висит. Видишь? Что это?

– По-моему, платье.

– Это по-твоему – платье. А на самом деле это чудо какое-то. Я в нем на такой тусовке была, ты не представляешь. У всех мужиков глаза на лоб полезли, а все бабы сразу сдохли.

– Прямо сразу и все?

– Не веришь?

– Ну как я могу тебе не верить, если ты сама искренность.

Игорь сначала сказал это, а потом подумал, что, по большому счету, так оно и есть. Они проглотили приготовленный им завтрак. Он все ждал, что она, как обычно, пошлет его за пивом, но она, кажется, забыла об этом. Наташка так торопилась рассказать ему все. Она не прервала рассказа, когда Игорь разделся и лег рядом. В этот день она не просто отдавалась ему наскоро, как раньше в салоне. Она прижималась к нему, как к своему мужчине, как будто просила о защите, заботе.

– Ты чего такая? – погладил он ее по лицу.

– Игорек, мне страшно одной. Не оставляй меня больше. Я не умею без тебя. – Наташка вдруг всхлипнула и залилась обильными, детскими слезами.

– Да ты что! Что ж ты так ревешь? А я думал, храбрее и круче тебя нет никого. Я вообще-то за тобой приехал. Будем жить в моей квартире.

– Ты что? Правда?

– Не доставай меня своими глупыми переспросами.

– Ладно. Не буду. Слушай, ты не думай. Я на работу опять пойду. Пол мыть в салоне.

– Не работаю я больше в этом салоне. Я устроился в одну адвокатскую контору. Боюсь только, что тебя в адвокаты не возьмут.

– Точно? – лукаво спросила Наташка и набросилась на Игоря с бешеными поцелуями.

* * *

Дина и Марианна внимательно смотрели друг на друга.

– Можно я войду? – спросила Дина. – На пороге все-таки не очень удобно разговаривать.

– Входите. Вы представились по телефону. Но я не очень поняла, почему вас интересует мой ребенок.

– Я объясню. Можно присесть на этот диван?

– До того как вы начнете свои объяснения, я скажу о том, что лучше пропустить. Не рассказывайте мне о том, в каких отношениях вы были с моим покойным мужем. Я сразу все поняла.

– Это уже, видимо, не так важно сейчас. Я рада, что мы избежим подобных объяснений. Давайте сразу о деле. Вас устраивает гувернантка?

– А ваше, извините, какое дело?

– Ее нанял мой поверенный в делах, Филипп Нуаре. Он был у вас.

– Ничего себе. Вот на какую даму Андрюша меня променял.

– Он вас ни на кого не менял. Факта сделки не было. Он развелся с вами, а мы просто любили друг друга. И пожалуйста, сдерживайте себя по этому поводу. Я понимаю, что он достаточно неприятный. Мне тоже тяжело с вами говорить, но нам нужно решить кое-что.

– Что же нам нужно решить?

– Вы не ответили, вас устраивает гувернантка?

– Нормальная?

– Я могу войти в комнату ребенка?

– Зачем?

– Марианна, мне не хотелось бы вам напоминать, но и вы, и ребенок находитесь сейчас на моем содержании. Поэтому давайте обойдемся без ваших попыток меня уколоть.

– Пошли.

В маленькой детской на ковре играл с кубиками прелестный крепкий малыш с глазами Андрея. Он уставился на незнакомую тетю и вдруг ласково улыбнулся. У него появились ямочки на щеках.

– Пливет, – сказало это чудо-юдо.

Дина сжала кулачки так, что ногти больно впились в ладони. Руки сами тянулись поднять малыша, прижать к себе. «Спокойно, – велела себе Дина. – Стоять».

– Привет, дорогой. Ты как поживаешь?

– Здолово, – почти басом сказал парень.

– Вот и хорошо. У меня там в сумке кое-что есть. Сейчас принесу. – Дина повернулась к приятной женщине, которая наблюдала за ними. – Вас зовут Нина Васильевна, я знаю. А я Дина. Думаю, мы будем встречаться. Я оставлю вам разные телефоны, по которым нужно звонить, когда возникнут проблемы или просто вопросы.

Гувернантка взяла книжечку с телефонами, малыш получил свои игрушки и отправился их изучать. Дина вновь осталась наедине с Марианной.

– Марианна, сейчас я скажу то, из-за чего приехала. Вам сегодня нужно побыть дома. Это не нарушит ваши планы?

– Смотря в чем дело.

– К вам приедет врач.

– Я не вызывала. Я здорова.

– Это не так. Этот врач лечит алкоголизм – в клинике или амбулаторно, все зависит от степени запущенности.

– Да вы что! Да как вы можете мне диагнозы ставить! Я врач по образованию, между прочим, и знаю, что здорова. Могу – выпить, могу – нет.

– А говорите – врач. Человек, испытывающий непреодолимое желание выпить рядом с маленьким ребенком, не называется здоровым. Даже если часто трезвеет.

– Я не буду лечиться. Без моего согласия это невозможно. По закону.

– По закону мать, страдающая алкоголизмом, может быть лишена родительских прав. Я не пугаю. Я прошу вас попробовать. Использовать этот шанс. Не получится здесь, вас устроят в хорошую клинику за рубежом. Марианна, оставьте свой враждебный тон. Вы в беде. Ребенок ваш в беде. Я просто не могу вас так оставить: Андрей меня не простит. Я потеряла многих близких. Я потеряла ребенка. Поверьте: никто не уходит от нас окончательно.

Марианна плакала.

– Я буду ждать вашего врача. Простите меня за грубость. Не думала, что мы кому-то на этом свете нужны. Тем более вам.

* * *

Машина Сергея остановилась у Киевского вокзала.

– Успели, – сказал Сергей Дине.

Они пришли на перрон, когда поезд уже прибывал.

– Сережа, давай стоять прямо здесь, у первого вагона. Я, конечно, хорошо его помню, но он мог измениться. Все-таки из тюрьмы.

– Да я сам боюсь пропустить. В общем, не сводим глаз. Тем более народу здесь критическая масса.

Дину трясло от волнения. О том, что Александра Блинова спешно выпустили и он уже едет в Москву, Сергей узнал буквально несколько часов назад. Они на всякий случай даже родным его сообщать не стали. А вдруг это ошибка или что-то не получится. У его матери больное сердце. Отец умер год назад от горя.

Поезд медленно приближался, встречающие засуетились, Дина даже на цыпочки встала, чтоб лучше видеть.

– Вот он! – вдруг звонко закричала она. – Сережа, смотри, это же он!

Среди оживленных или озабоченных людей с чемоданами и сумками медленно шел молодой мужчина в спортивном костюме с маленьким рюкзаком за спиной.

– Саша! Блинов! – позвала его Дина.

Он подошел к ним и растерянно улыбнулся.

– Ну и встреча. А меня вчера утром как обухом по голове: собирайся, на выход. Выпустили, значит.

– Ты вообще рад или еще не въехал? – уточнил Сергей.

– Знаете, ребята, я эти три года думал, что меня просто нет. Кончился Сашка Блинов. Даже своим писать перестал.

– Пошли в здание, кофе попьем, – предложила Дина. – Там и договорим.

Когда Александр выпил вторую чашку кофе и немного пришел в себя, Сергей спросил:

– Как было-то? Очень тяжко?

– Как ты думаешь? Два раза по зоне фотку мою в майорской форме распространяли. Это смертный приговор. Первый раз товарищ спас. Он уже двадцать лет ни за что сидит. Мастер спорта по борьбе. Он у них в авторитете. Второй раз начальник зоны в изолятор запер. Месяца два там прокуковал. Там узнал, что батя умер. Не дождался, значит. Вены резал. Не вышло. Откачали.

– Да ты что! – вмешалась Дина. – У тебя дочь. Анастасия. Тебя все ждут, но даже не знают, что ты приехал. Все так внезапно, мы побоялись сообщать. А вдруг информация неточная.

– Анастасия, – слабо улыбнулся Александр. – Мне жена снимок прислала. Я посмотрел – душа вон. А потом думаю, зачем ей такой отец? Писать перестал. Думаю, может, Валя, жена, кого-то встретит. Пусть жизнь свою устроит.

– Ну ты завел, – не выдержал Сергей. – Пусть то да это. Как будто такие мужики, как ты, на дороге валяются.

– Не валяются, – решительно сказала Дина. – Вставайте, поехали. Расселись, как на пикнике.

В машине Александр спросил:

– А что случилось-то? С чего вдруг пересмотр?

– Взяли заказчика убийства Сидоровой. Он тебе знаком.

– Князь, что ли?

– Он самый.

– А кто Ирку?

– Киллер. С собой покончил.

– Ничего себе. А как Жора Сидоров? Колька Ершов?

– Георгий Сидоров будет, скорее всего, привлечен. А Колька… Иных уж нет.

– Понятно.

Они подъехали к дому на Мосфильмовской. Александр был очень бледным.

– Ноги ослабели, ребята.

На звонок в дверь открыла мать. Долго не могла произнести ни слова. И вдруг со стоном упала перед сыном на колени. А из другой комнаты уже спешила жена с маленькой дочкой на руках. Дина и Сергей тихо спустились по лестнице и сели в машину.

* * *

Князева перевели из тюремной больницы в отдельную камеру. На первом же допросе он сказал следователю:

– Я буду сотрудничать. Я расскажу то, что вы сами сроду не нароете. Только сначала одна просьба.

– Вы что, условия мне ставите?

– При чем тут условия. Просьба. Один звонок. В долгу не останусь.

– Хорошо. В моем присутствии.

Домашний телефон Наташки не отвечал. Он позвонил на мобильный, который сам ей подарил. Она ответила сразу, он просто увидел ее чудесный рот, раскрытый в широкой улыбке. Неужели обрадовалась?

– Наташенька, – сдавленно произнес он. – Это я. Узнаешь? Это Слава.

– Ты чего, из тюрьмы звонишь? Ни фига себе. Может, у тебя там и комп есть? И чем ты там занимаешься?

– Отдыхаю. Наташа, скажи мне, как ты? Я сейчас у следователя попрошу, чтоб тебе дали свидание. Ты придешь?

– Нет, ты что! В тюрьму к тебе не пойду. И потом, лучше я сразу скажу. Ты не звони мне. Я теперь живу с Игорьком. В его квартире. Представляешь? Тут у него просто класс. Но он не захочет, чтоб ты мне звонил. Он говорит, я, типа, невеста ему.

У Князева тряслась рука, которой он протянул трубку следователю. Губы стали белыми.

– Можно мне в камеру? Плохо стало. Ранение. Я завтра начну давать показания.

Следователь внимательно посмотрел на него. Вроде его, правда, скрутило. Неужели из-за бабы? Такой бандюган прожженный. Чудеса.

– Уведите, – сказал следователь конвоиру.

У камеры Князев торопливо заговорил:

– Слушай, парень, я очень богатый человек. Я скажу тебе номер счета на предъявителя, ты получишь такую сумму – всю жизнь проживешь на Канарах. Прямо сейчас проверишь, а потом принеси мне автомат, пистолет, что хочешь, и закрой камеру на пять минут. Если боишься, можешь дать незаряженный, патроны бросишь отдельно.

– Да вы что себе позволяете! Да мне ж трибунал!

Парень толкнул Князева в камеру, закрыл дверь и постоял, тяжело дыша и напряженно думая.

Князев оглянулся, как затравленный зверь. Подергал прикрученную к полу ножку кровати, взял со стола оловянную ложку и с нечеловеческой силой ударил себя в грудь. Боли он не почувствовал, но кровь потекла. Нет, так не получится. Он разбежался и изо всех сил ударился головой о каменную стену. Голова оказалась крепче, чем ему сейчас хотелось. Он пытался ее разбить до тех пор, пока в камеру не ворвались надзиратели и не поволокли его в медсанчасть.

* * *

Тамара открыла шкаф, положила в большой чемодан несколько платьев, костюмов, обувь, куртку. Затем решительно закрыла чемодан и вынесла его на площадку. Какие наряды… Она достала небольшую сумку, положила в нее белье, парфюмерные принадлежности, пару книг, халат и тапочки. На спинку стула повесила брюки и тонкий свитер. Она готова к путешествию неизвестно куда. Походила по квартире. Вечер все не кончался. Вдруг раздался звонок в дверь. Тамара вздрогнула, открывать не хотелось, но она заставила себя это сделать.

– Какой гость, – сказала она презрительно-насмешливо. – Чему обязана?

– Я, конечно, извиняюсь, что так поздно, – заискивающе произнес Пенисков. – Просто решил зайти, спросить.

– И какие ж у вас ко мне вопросы?

– Какие? Простые. Все ли в порядке? Нет ли жалоб?

– У меня просто слов нет от такой заботы. И времени на беседы с вами тоже нет.

– Можно пройти?

– Еще чего. Вас на порог пускать нельзя. Это, к сожалению, известно не только мне. Дайте мне дверь закрыть.

– Нет, ну что вы! Почему? Я только узнать…

– Я скажу. Я на вас заявления не писала. Из чего не вытекает, что вас не посадят. Мысль ясна?

– Это очень ясная мысль, – вдруг произнес третий, очень знакомый голос.

– Филипп, – ахнула Тамара. – Я вас не ждала.

– Я хотел быть неожиданно. Этот господин можно отодвинуть?

– Конечно. Даже нужно. Заходите.

Они захлопнули дверь перед носом Пенискова и какое-то время смущенно смотрели друг на друга.

– Ой, вы проходите в гостиную. Я ваш любимый чай заварю. И варенье у меня есть.

Филипп с деловым видом выпил две большие чашки чаю и съел небольшую вазочку варенья. Затем серьезно произнес:

– У нас расставание, Тамара. Недолгое расставание.

– Да, я помню, вы приедете к нам с Диной потом.

– Я – человек Дины и Рича. Я обязательно приеду потом. Но я приеду к вам, Тамара.

– В смысле.

– Не знаю, как точно сказать. Мне почудилось, что вы будете моя супруга. Законный брак в российской загсе.

– Филипп, – рассмеялась Тамара. – Какую ерунду вы несете. Ее даже невозможно перевести.

– Эта ерунда – есть все, что я хотел сегодня сказать.

Он встал, раскрыл маленькую коробочку, достал изящное кольцо с розовым бриллиантом и надел его Тамаре на палец. Затем торжественно поцеловал ее руку и откланялся.

«Что же это такое?» – Тамара бессильно опустилась на диван после его ухода. Она посмотрела на кольцо, на пустую вазочку из-под варенья и вдруг почувствовала, что улыбается. «Господи боже мой!» – закрыла она лицо руками, смеясь и плача.

* * *

В аэропорт все приехали за час до вылета. Дина и Тамара совсем не спали в эту ночь. Они боролись с нежеланием отрываться от места. Они обе не относились к категории легких людей, а в том, что им не достался легкий опыт, сомневаться не приходилось. А несчастья и потери многих привязывают к месту крепче, чем удовольствия. Рано утром они повезли гостинцы в больницу. Их не желали пускать: был неприемный день. Но Дина раздраженно cказала:

– Хорошо, мы уйдем. Но вернемся с прокурором. Думаю, вы узнали Тамару Синельникову. Я, кстати, ее адвокат. И вы даете нам свежий материал для уголовного дела, возбужденного против вашей больницы.

Их впустили. Тамарины бывшие подруги радовались, восхищались, прятали по палатам привезенные сокровища, а Тамаре казалось, что она задыхается, что сейчас за ее спиной вновь захлопнется дверь без ручки и растает ее иллюзорная свобода. Но все благополучно завершилось. И подруги поехали прямо в аэропорт, куда уже доставили их скромный багаж. В свите Ричарда незаметно прошел на борт самолета Топаз. Сергей, который приехал проводить, философски заметил:

– Оказывается, личный самолет нужен в первую очередь собакам. Вас бы пустили в любой другой. Какие планы, Ричард?

– У нас есть дела в Нью-Йорке, Лондоне, Париже. Небольшие обязательства Дины по контракту. Потом я предлагаю отдохнуть на вилле в Тунисе. В Хаммамете. Девочкам и собаке там понравится. А дальнейшее путешествие зависит от них.

– Рич, милый. Я бы на этом и остановилась пока. Мне нужно через пару месяцев вернуться в Москву. Не знаю точно зачем, но чувствую, что нужно, – сказала Дина.

– Что значит – не знаю зачем? – возмутился Сергей. – У меня такие дела… И самые интересные я обязательно растяну до твоего приезда.

– Тамара, – сказал Филипп. – Я присоединюсь к вам на вилле. И возможно, вместе вернемся в Москву.

– Москвич нашелся, – хмыкнул Сергей.

Мужчины грустно смотрели, как Дина и Тамара шли к взлетному полю.

– Я скоро вернусь, – крикнула, оглянувшись, Дина.

– Самое смешное, – заметил Сергей, – что она так и сделает.

Content

Наталия Володина
Последняя песнь трубадура

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27