Хизер Гуденкауф

То, что скрыто

Эллисон

Увидев идущую ко мне Девин Кинелли, я встаю. Она, как всегда, одета безупречно. В сшитом на заказ сером костюме, туфлях на высоких каблуках, звонко цокающих по кафельному полу. С глубоким вздохом я беру сумку, в которой лежат мои немногочисленные пожитки.

Девин приехала, чтобы, согласно постановлению суда, увезти меня в Линден-Фоллс, в так называемый «дом на полдороге» – учреждение для реабилитации заключенных, отбывших наказание. В «доме на полдороге» мне предстоит провести следующие полгода. Я должна доказать, что способна о себе позаботиться, могу устроиться на постоянную работу и не попасть в неприятности. Через пять лет я покидаю Крейвенвилль. Я с надеждой смотрю за спину Девин, отыскивая взглядом родителей, хотя заранее знаю, что их нет.

– Здравствуй, Эллисон! – улыбается Девин. – Ты готова к отъезду?

– Да, готова, – отвечаю я, хотя на самом деле никакой уверенности не чувствую. Мне придется жить на новом месте, где я никогда раньше не бывала, общаться с людьми, которых совсем не знаю.

У меня нет ни денег, ни работы, ни друзей. Родные от меня отказались. И все-таки я готова. Иначе и быть не может.

Девин сжимает мне руку и заглядывает в глаза:

– Все будет хорошо, слышишь?

Я сглатываю слюну и киваю. Впервые после того, как я услышала свой приговор – десять лет, – мои глаза наполняются слезами.

– Никто не говорит, что тебе будет просто, – продолжает Девин, обнимая меня за плечи.

Я выше ее на целую голову. Девин маленькая, голос у нее тихий, но в суде она умеет задать противникам жару. Мне в Девин многое нравится, и ее характер в том числе. Со дня нашего знакомства она пообещала, что сделает для меня все, что может, и слово свое сдержала. Мне она то и дело напоминала: хотя гонорар ей платят мои родители, ее подзащитная – я. Кажется, она единственный человек на свете, который способен поставить моих родителей на место. Во время нашей второй встречи с Девин (в первый раз мы с ней увиделись, когда я лежала в больнице) мы вчетвером сидели вокруг стола в небольшом конференц-зале окружной тюрьмы. Мама, как всегда, пыталась всеми руководить. Она не могла смириться с тем, что меня арестовали, думала, что произошла ужасная ошибка, хотела, чтобы я предстала перед судом, признала себя невиновной, защищалась. Обелила фамилию Гленн.

– Послушайте меня, – тихо, но холодно обратилась Девин к матери. – Улики против Эллисон неопровержимы. Если мы предстанем перед судом, скорее всего, ее осудят на очень большой срок… может быть, даже пожизненно.

– Все не может быть так, как они говорят! – Мамина холодность могла посоперничать с холодностью Девин. – Необходимо все прояснить. Эллисон вернется домой, закончит школу, поступит в колледж! – Безупречно накрашенное лицо мамы дрожало от гнева, руки тряслись.

Отец, консультант по финансовым вопросам, в тот день, в субботу, не пошел на службу – редкий случай! Вдруг он вскочил с места и грохнул по столу стаканом с водой.

– Мы наняли вас для того, чтобы вы вытащили Эллисон! – закричал он. – Так делайте свое дело!

Я сжалась в комок и очень удивилась, заметив, что Девин нисколько не боится.

Девин же, как ни в чем не бывало, положила ладони на столешницу, расправила плечи, вскинула подбородок и ответила:

– Мое дело – изучить все представленные материалы, рассмотреть все варианты развития событий и помочь Эллисон выбрать наилучший!

– Вариант может быть только один. – Отец поднес толстый длинный палец почти к самому носу Девин. – Эллисон должна вернуться домой!

– Ричард, – предостерегла его мать своим невозмутимым тоном, от которого можно было сойти с ума.

Девин не шелохнулась.

– Если вы сию секунду не уберете палец от моего лица, можете с ним попрощаться.

Отец медленно убрал руку; от негодования его затрясло.

– Мое дело, – повторила Девин, глядя отцу прямо в глаза, – изучить все обстоятельства и выбрать наилучшую стратегию для защиты. Прокурор хочет перевести Эллисон из суда по делам несовершеннолетних в суд для взрослых, где ей предъявят обвинение в убийстве при отягчающих обстоятельствах. Если Эллисон выйдет на процесс, остаток жизни она проведет за решеткой. Гарантирую!

Отец закрыл лицо руками и заплакал. Мать опустила голову и нахмурилась в замешательстве.

Судья показался мне очень похожим на школьного учителя физики. Хотя Девин заранее подготовила меня к слушанию, объяснила, чего ожидать, я услышала лишь два слова: «Десять лет». В то время десять лет для меня были равнозначны целой жизни. Как же так?! Я не пойду в выпускной класс, не войду в футбольную, волейбольную команды и в команду пловцов… Потеряю стипендию в Университете Айовы, не стану адвокатом! Слезы слепили мне глаза; помню, я в отчаянии посмотрела на родителей. Сестра на слушание не пришла.

– Мама, пожалуйста, сделай что-нибудь! – зарыдала я, когда судебный пристав повел меня прочь.

Мать смотрела прямо перед собой; ее лицо превратилось в непроницаемую маску. Отец зажмурил глаза и тяжело дышал – видимо, пытался как-то успокоиться. На меня родители даже не смотрели – не могли, наверное. Тогда я думала: когда я выйду на свободу, мне будет целых двадцать семь лет! В голове промелькнуло: интересно, по ком родители будут тосковать – по мне настоящей или по тому образу идеальной дочери, какой сложился в их сознании? Поскольку мое дело первоначально рассматривалось судом по делам несовершеннолетних, мое имя в прессе не разглашалось. В тот же день, когда дело перевели во взрослый суд, к югу от Линден-Фоллс произошло сильное наводнение.

Пострадало несколько сотен жилых домов и предприятий. Четыре человека погибли. В общем, репортеров тогда занимало другое, да и отец задействовал все свои связи. Мое имя так и не попало на страницы газет. Естественно, родители очень заботились о том, чтобы их доброе имя не оказалось запятнанным.

Я иду следом за Девин к ее машине и впервые за пять лет наслаждаюсь солнцем, не отгороженным от меня колючей проволокой. Конец августа – душно, жарко. Я полной грудью вдыхаю горячий, знойный воздух. Как ни странно, в тюрьме воздух пахнет почти так же, как на воле.

– Что ты сейчас хочешь больше всего? – спрашивает Девин.

Я долго думаю перед тем, как ответить. Сама не понимаю, что творится у меня в душе. Наконец-то я покидаю Крейвенвилль. Смогу, наконец, водить машину – права я получила меньше чем за год до ареста. Наконец-то у меня будет хоть какая-то возможность уединиться. Я смогу ходить в туалет, принимать душ, есть, и на меня при этом не будут смотреть несколько десятков человек. И хотя мне придется какое-то время прожить в учреждении для реабилитации, в «доме на полдороге», я все же буду свободна!

Смешно! Я провела в Крейвенвилле пять лет; можно было бы подумать, что я скребла дверь камеры, мечтая выйти на волю. Но все не совсем так. От тюрьмы не остается приятных воспоминаний, там я ни с кем не подружилась, зато обрела то, чего была полностью лишена в прежней жизни: душевное спокойствие. Кажется, что такое немыслимо – при том, что я совершила. И все-таки мне было покойно.

Раньше, до того как меня арестовали, я ни минуты не жила спокойно. Все время подхлестывала себя: вперед, вперед, вперед! Я была круглой отличницей. Занималась в пяти спортивных секциях: волейбольной, баскетбольной, легкой атлетики, плавания и футбола. Сверстники считали меня красивой; многие хотели со мной дружить. Я пользовалась авторитетом. Никогда не попадала в неприятности. Но мне казалось, будто кровь у меня под кожей постоянно бурлит, кипит. Я не могла спокойно усидеть на месте, я никогда не отдыхала. Каждый день просыпалась в шесть утра, выходила на пробежку или занималась в тренажерном зале со штангой и гантелями. Потом принимала душ, доставала из рюкзака захваченный из дому полезный завтрак – батончик из злаков и банан – и шла на уроки. В школе я проводила почти целый день. После занятий шла на тренировку или на матч, потом ехала домой, ужинала с родителями и Бринн и поднималась к себе делать уроки. Уроки отнимали еще три-четыре часа. Лишь около полуночи я ложилась и пыталась заснуть. Ночи были хуже всего. Я лежала неподвижно, но в голове клубились мысли, не давая мне заснуть. Я все время волновалась, удачно ли написала контрольную, не разочаровала ли родителей, как сыграю в следующем матче, поступлю ли в колледж и так далее.

Потом я кое-что придумала, чтобы помочь себе заснуть. Я лежала на спине, подоткнувшись со всех сторон одеялом, и представляла, будто плыву в лодочке по озеру. Озеро такое огромное, что берегов не видно. Надо мной – перевернутая черная чаша неба. Небо безлунное, испещрено тусклыми мерцающими звездами. Ветра нет, но лодочка сама несет меня по черной глади воды. Тихо плещут волны, ударяя в борт. Такая картина как-то успокаивала меня; я закрывала глаза и засыпала. Меня посадили в тюрьму в шестнадцать лет и до восемнадцати держали отдельно от так называемого «основного контингента». Пережив первые, самые ужасные, недели, я вдруг поняла, что лодочка мне больше не нужна. В тюрьме я засыпала без проблем.

Девин выжидательно смотрит на меня. Наверное, ей интересно узнать, что мне сейчас больше всего хочется.

– Я хочу повидать маму, папу и сестру, – говорю я, с трудом сдерживая слезы. – Хочу домой!

Мне плохо из-за всего, что случилось, – особенно из-за того, какое действие мои поступки оказали на сестру. Я все время прошу у нее прощения, пытаюсь как-то наладить отношения, но ничего не получается. Бринн по-прежнему не желает иметь со мной ничего общего.

Когда меня арестовали, Бринн исполнилось пятнадцать, иона была… наивной, простодушной девочкой. По крайней мере, я так думала. Бринн никогда в жизни ни на кого не злилась. Она хранила свой гнев в себе, копила его, словно в шкатулке. Когда шкатулка переполнялась, гнев все равно не выплескивался наружу, а превращался в тоску и уныние.

Еще в детстве, когда мы с ней играли в куклы, я выбирала себе самых красивых – розовых, чистеньких, с красивыми волосами. Бринн же оставались уродцы, изрисованные несмываемым маркером, со спутанными космами, кое-как обкромсанными тупыми ножницами. Бринн никогда не скандалила, ничего не требовала. Помню, я отбирала у нее красивую куклу, а она как ни в чем не бывало брала старую, грязную и принималась нежно ее баюкать – как будто сама ее выбрала. В детстве мне без труда удавалось заставить или уговорить Бринн сделать за меня что угодно – например, вынести мусор или пропылесосить, когда была моя очередь.

Теперь, по здравом размышлении, я вспоминаю некоторые несоответствия, так сказать, трещинки в поведении Бринн, хотя они оставались почти незаметными. Правда, если внимательно понаблюдать за ней, все можно было разглядеть. Но я предпочитала не обращать внимания.

Так, она пальцами выщипывала волоски у себя на руках – до тех пор, пока кожа у нее не краснела и не распухала. Она щипала себя бессознательно, рассеянно, не замечая, что делает. Когда на руках ничего не осталось, она переключилась на брови. Выдергивала по волоску. Мне казалось, будто она пытается сбросить с себя кожу. Мама заметила, что брови у Бринн поредели, и стала бороться с ее, как она говорила, «дурной привычкой». Всякий раз, заметив, что Бринн дотрагивается до лица, мать шлепала ее по руке.

– Бринн, неужели ты хочешь выглядеть странно? – спрашивала мама. – Ты хочешь, чтобы девочки смеялись над тобой?

Бринн перестала выщипывать брови, но все равно придумывала способ наказать себя. Она обкусывала ногти до мяса, кусала внутреннюю поверхность щек, нарочно царапала себя, а потом сдирала корки, пока ранки не начинали гноиться.

Мы с ней – полная противоположность. Инь и ян. Я высокая и крепкая, Бринн маленькая и хрупкая. Я – большой, здоровый подсолнух, который всегда поворачивается лицом к солнцу, а Бринн – сон-трава, тоненькая, неприметная, с вечно поникшей головой. Кажется, дунет ветер – и нет ее.

Хотя я никогда ей в том не признавалась, я любила ее больше всех на свете. Я принимала ее как данность; она всегда прибегала по первому моему зову и смотрела на меня снизу вверх, с восхищением и обожанием. А сейчас я, видимо, перестала для нее существовать; и, откровенно говоря, я ее не виню.

Из тюрьмы я писала Бринн письмо за письмом, но она ни разу мне не ответила. Поехать к ней и увидеть ее я не могла. Теперь я свободна и могу поехать к Бринн сама. Я заставлю ее посмотреть на меня, выслушать меня. Больше я ничего не хочу. Мы с ней поговорим десять минут – и все снова будет в порядке.

Мы садимся в машину и отъезжаем от Крейвенвилля; внутри у меня все сжимается от волнения и страха. Я вижу, что Девин в нерешительности. Наконец она предлагает:

– Давай сначала заедем куда-нибудь и перекусим, а потом поедем в «Дом Гертруды»? Оттуда ты сможешь позвонить родителям.

Я не хочу в «дом на полдороге». Наверняка тамошние обитательницы считают совершенное мною преступление самым гнусным. Даже подсевшая на героин проститутка, осужденная за вооруженное ограбление и убийство, заслуживает больше сочувствия, чем я. Гораздо больше мне хочется жить с родителями, в доме, где я выросла, с которым меня связывают хоть какие-то хорошие воспоминания. Хотя там потом и случился весь этот ужас, именно там мне следует быть… по крайней мере, сейчас.

Просить об этом бессмысленно. Заранее знаю, что мне ответит Девин. Родители не хотят меня видеть, не желают иметь со мной ничего общего, не хотят, чтобы я вернулась домой.

Бринн

Я получаю от Эллисон письма. Иногда мне хочется ответить ей, навестить ее, вести себя, как подобает сестре. Но что-то всегда меня останавливает. Бабушка советует мне поговорить с Эллисон и постараться простить ее. А я не могу. В ту ночь, пять лет назад, во мне будто что-то сломалось. Было время, когда я бы отдала все на свете, чтобы стать настоящей сестрой для Эллисон, быть с ней близкой, как когда-то в детстве. Мне казалось, она всесильна. Я очень гордилась ею – а вовсе не ревновала, не завидовала, как думали все. Мне никогда не хотелось стать Эллисон; мне хотелось быть собой, чего не понимал никто, особенно мои родители.

Я не знала более изумительного человека, чем Эллисон. Умница, красавица, спортсменка, гордость школы и всего городка. Все ее любили, хотя она не всегда была милой и славной. Нет, она никому не делала гадостей нарочно, просто ей не нужно было прилагать никаких усилий к тому, чтобы окружающие ее полюбили. Ее просто любили, и все. Она шла по жизни так легко, что мне оставалось лишь одно: стоять в сторонке и любоваться.

Еще до того, как Эллисон стала гордостью Линден-Фоллс, до того, как родители стали связывать с ней большие надежды, до того, как она перестала сжимать мне руку, давая понять, что все будет хорошо, нас с Эллисон, что называется, нельзя было разлить водой. Мы с ней были как близнецы, хотя совсем не похожи. Эллисон старше меня на год и два месяца. Она высокая, и волосы у нее очень светлые, прямые и длинные. И ярко-голубые глаза, которые как будто видят тебя насквозь или дают понять, что, кроме тебя, для нее никого на свете не существует – в зависимости от ее настроения. Я же низенькая и неприметная, можно сказать, дурнушка, и на голове у меня вечно спутанные патлы непонятного цвета – вроде побуревших дубовых листьев.

Раньше нам казалось, будто мы одно целое. Когда Эллисон было пять лет, а мне – четыре года, мы умоляли родителей, чтобы те разрешили нам спать в одной комнате, хотя у нас в доме пять спален и места хватает для всех. Нам хотелось быть вместе. Когда мать наконец согласилась, мы сдвинули наши одинаковые кроватки, а отец повесил над ними бледно-розовую сетку-полог, и получилась как будто палатка. Бывало, мы часами играли в ней в веревочку или вместе смотрели книжки с картинками.

Мамины подруги умилялись нашей дружбе.

– И как только у тебя получается? – говорили они. – Как тебе удалось добиться, чтобы твои девочки так хорошо ладили между собой?

Мать горделиво улыбалась.

– Все дело в том, чтобы воспитать в них взаимное уважение, – своим не терпящим возражений тоном объясняла она. – Мы требуем, чтобы они не обижали друг друга, чтобы дружили – и они дружат. Кроме того, очень важно, чтобы дети и родители проводили много времени вместе. Ведь мы же семья!

Когда мама заводила такие речи, Эллисон, бывало, закатывала глаза, а я усмехалась, прикрыв рот ладошкой. Да, мы действительно проводили много времени с родителями – то есть сидели с ними в одной комнате, – но никогда по-настоящему не говорили по душам.

Эллисон было двенадцать, когда она решила переехать из нашей общей спальни в отдельную комнату. Ее решение потрясло меня.

– Почему? – спрашивала я. – Зачем тебе отдельная комната?

– Хочу, и все, – сказала Эллисон, отодвигая меня с дороги и вынося из комнаты груду платьев.

– За что ты на меня злишься? Что я сделала? – всхлипывала я, плетясь за ней в ее новую комнату, соседнюю с нашей бывшей общей спальней. Теперь в бывшей «нашей» комнате оставалась одна я.

– Ничего, Бринн. Ничего ты не сделала. Просто иногда мне хочется побыть одной, – ответила Эллисон, развешивая платья в своем шкафу. – И потом, я ведь рядом, за стенкой… Бринн, да ты, никак, реветь собралась? А ну-ка, перестань! Можно подумать, ты меня больше никогда не увидишь!

– Я не реву, – ответила я, смахивая слезы.

– Давай-ка лучше вместе перетащим кровать.

Она схватила меня за руку и потянула в нашу прежнюю комнату. В мою комнату. Когда мы сняли с ее кровати матрас и с трудом пропихнули его в коридор, я поняла: ничего уже не будет, как раньше. Эллисон развешивала в своей новой комнате свои школьные грамоты, медали за победу на соревнованиях, кубки и ленты, а я наблюдала за ней и понимала: больше мы с ней не одно целое. Эллисон все больше и больше отдалялась от меня. У нее были подруги, учеба, соревнования. Ее пригласили в очень сильную волейбольную команду, которая часто выезжала играть в другие города. Почти каждую свободную минуту она проводила на тренировках, за уроками или чтением. А мне хотелось только одного: быть с Эллисон.

Родители совсем мне не сочувствовали.

– Бринн, – говорила мать, – пора взрослеть! Конечно, Эллисон хочет жить в отдельной комнате. Было бы странно, если бы она этого не хотела!

Я всегда знала, что чем-то отличаюсь от других детей, но никогда не считала себя странной, пока мать не упомянула об этом. Я подолгу смотрелась в зеркало, пытаясь понять, в чем моя странность и почему другие замечают то, чего не вижу я. Может, дело в волосах? Они у меня неопределенного цвета, курчавые; если их тщательно не причесывать, не укрощать, на голове будет настоящее воронье гнездо. Остатки бровей нависают над глазами в виде двух запятых, отчего выражение лица у меня всегда как будто удивленное. Нос средний – не слишком большой, не слишком маленький. Я знала, что когда-нибудь у меня будут очень красивые зубы, но в одиннадцать лет мне поставили брекеты, и зубы напоминали игрушечных солдатиков, которых приучают ходить строем. В общем, мне не показалось, будто я выгляжу странно – если не считать бровей. Потом я догадалась, что странность, непохожесть на других скрыта внутри меня, и дала себе слово, что буду эту непохожесть прятать. Я предпочитала оставаться на заднем плане, наблюдать, а не действовать. Никогда не высказывала собственного мнения, ничего не предлагала. Правда, никто моего мнения и не спрашивал. Когда у тебя такая сестра, как Эллисон, оставаться в ее тени легко.

Я проплакала всю первую ночь, которую провела одна в бывшей «нашей» спальне. Мне казалось, что комната слишком велика для меня одной. Она казалась голой – в ней остался только один мой стеллажик с книгами и комод, несколько мягких игрушек. Я плакала, потому что любимая сестра больше не хотела, чтобы я была рядом с ней. Она ушла от меня не оглянувшись.

А потом, когда ей исполнилось шестнадцать, я снова ей пригодилась.

В тот вечер я даже могла не быть дома. Я собиралась в кино с друзьями. И вдруг мама выяснила, что с нами идет Натан Кэнфилд, и страшно возмутилась. Как-то раз Натана засекли с бутылкой спиртного или с чем-то в таком же роде; в общем, мама заявила, что этот мальчишка – неподходящая компания для меня. Короче говоря, в кино меня не пустили и запретили выходить из дому.

Я часто думаю, как могла бы сложиться моя жизнь – да и жизнь всех нас, – если бы в тот вечер я сидела в кино с Натаном Кэнфилдом и ела попкорн, а не осталась дома.

Не знаю, как выглядит Эллисон сейчас. В тюрьме никто не хорошеет. Возможно, ее когда-то высокие скулы скрыты под толстыми складками жира, а длинные блестящие волосы превратились в кое-как обкромсанные патлы. Не знаю. Я не видела Эллисон с того дня, как ее увела полиция.

Я скучаю по сестре – по той, что вела меня за руку в подготовительный класс и утешала, когда я плакала, по той сестре, что помогала мне выучить правописание трудных слов, которая учила меня играть в футбол. Вот по какой Эллисон я скучаю. А по другой… совсем нет. С другой Эллисон я бы с радостью не виделась до конца жизни. После того как ее посадили в тюрьму, я прошла через ад. Потом я переехала к бабушке, и моя жизнь наконец-то стала налаживаться. Теперь у меня есть друзья, учеба, бабушка, мои питомцы. Мне этого достаточно.

Мне страшно думать о том, как пять лет, проведенные в тюрьме, изменили Эллисон. Она всегда была такой красивой и уверенной в себе. Что, если она уже не та девочка, которая могла поставить на место Джимми Уоррена, местного хулигана? Не та девочка, которая пробегала восемь миль не запыхавшись, а потом еще делала сто упражнений для пресса?

Или, хуже того, что, если она осталась такой же? Что, если она совсем не изменилась?

Эллисон

Вряд ли моя сестра знает, что меня выпустили из тюрьмы. Через два года после того, как меня посадили, она, закончив среднюю школу, ушла из дома и переехала в Нью-Эймери, к нашей бабушке по отцу. Нью-Эймери в двух с половиной часах езды от Линден-Фоллс. Последнее, что я о ней знаю, – она поступила в двухгодичный местный колледж на ветеринарное отделение. Кажется, занимается воспитанием животных-компаньонов. Животных Бринн любила всегда. Я рада, что она нашла себе дело, которое ей подходит. Если бы родителям удалось настоять на своем, она бы заполнила собой пустоту, образовавшуюся после того, как меня забрали, и поступила на юридический факультет.

Даже поселившись у бабушки, Бринн не хочет отвечать на мои письма и не подходит к телефону. Я, конечно, все понимаю. Понимаю, почему она не желает иметь со мной ничего общего. Будь я на ее месте, я бы, наверное, поступила точно также. Правда, вряд ли выдержала бы так долго без общения с ней.

Целых пять лет она делает вид, будто меня не существует. Знаю, я относилась к ней не слишком-то хорошо, но ведь я была девчонкой! Несмотря на свои разносторонние достижения, я совершенно ничего не понимала в жизни. Теперь я раскаиваюсь в своих ошибках, но все равно не знаю, как вернуть сестру, как добиться того, чтобы она меня простила.

По пути в Линден-Фоллс мы с Девин почти не разговариваем, что меня очень устраивает. Когда родители наняли ее защищать мои интересы, Девин была ненамного старше меня теперешней. Она приехала в Линден-Фоллс, закончив юридический факультет, потому что здесь родился и вырос ее однокурсник, с которым они собирались пожениться и открыть совместную юридическую практику. С женихом они расстались. Он уехал, она осталась. Если бы не Девин, я бы сидела в тюрьме намного, намного дольше. Я многим ей обязана.

– Эллисон, теперь у тебя начинается совершенно новая жизнь, – говорит Девин, сворачивая на шоссе, пересекающее реку Друид и ведущее к Линден-Фоллс.

Я киваю, но ничего не отвечаю. Наверное, мне положено испытывать радостное волнение, а мне страшно. При мысли о том, что мы возвращаемся в городок, где я родилась и выросла, у меня кружится голова; я крепко сцепляю руки, чтобы не дрожали. Меня захлестывают воспоминания. Вот мы проезжаем мимо церкви, куда ездили каждое воскресенье, мимо моей начальной школы и мимо средней, которую я так и не окончила…

– Как ты? – спрашивает Девин.

– Не знаю, – откровенно отвечаю я и прислоняюсь головой к прохладному стеклу.

Мы молча едем мимо колледжа Святой Анны, где я в первый раз увидела Кристофера, мимо улицы, на которую надо было бы свернуть, если бы мы ехали в дом моих родителей, мимо футбольного стадиона, на котором моя команда три года подряд выигрывала городской чемпионат.

– Стойте! – вдруг говорю я. – Пожалуйста, остановитесь здесь.

Девин подъезжает к стадиону и останавливается рядом с полем, на котором пинают мяч девочки-подростки. Я вылезаю из машины и несколько минут смотрю на них. Девочки всецело поглощены игрой. Лица у них раскраснелись, «конские хвосты» намокли от пота.

– Можно поиграть? – тихо, застенчиво спрашиваю я, не узнавая собственного голоса. Как будто говорю вовсе и не я. Девочки даже не замечают меня и продолжают играть. – Можно поиграть? – спрашиваю я чуть громче, и какая-то крепко сбитая рыжеволосая коротышка в налобной повязке останавливается и скептически оглядывает меня с головы до ног. – Всего одну минуточку! – прошу я.

– Идет! – кивает коротышка и бежит за мячом.

Я осторожно выхожу на поле, поросшее изумрудно-зеленой травой; не в силах устоять, я наклоняюсь и глажу ее ладонью. Она мягкая и влажная – утром прошел дождь. Я бегу – вначале медленно, потом все быстрее. В тюрьме я старалась не терять формы; бегала по двору во время прогулок, а в камере отжималась и делала упражнения для брюшного пресса. Но футбольное поле большое; вскоре я задыхаюсь и вынуждена остановиться. Наклоняюсь, упираюсь ладонями в колени. Мышцы уже болят.

Девчонки-футболистки косятся на меня; наверное, их, загорелых, крепких, смущает моя нездоровая бледность. В тюрьме я редко видела солнце. Но вот кто-то передает мне пас, и все возвращается. Я чувствую мяч и инстинктивно вспоминаю, в какую сторону бежать. Я несусь между девчонками, веду мяч, пасую. На минуту можно забыть, что мне двадцать один год, что жизнь пущена под откос, что я только что освободилась из тюрьмы. Какая-то девочка посылает мне мяч, и я бегу к воротам. Дешевые теннисные туфли скользят на сырой траве, но мне удается не упасть. Навстречу мне бежит защитница другой команды; я обвожу ее и передаю пас девочке в налобной повязке. Она точным ударом посылает мяч в ворота; наша команда бурно радуется. Целую минуту мне кажется, будто мне снова тринадцать и я играю с подружками. Улыбаясь, я вытираю пот со лба.

Потом я оглядываюсь и вижу Девин. Она терпеливо ждет меня в машине. На ее лице странное выражение. Должно быть, я выгляжу по-дурацки – взрослая тетя в мешковатых штанах цвета хаки и рубашке поло играет в футбол с детишками.

– Ты прирожденная футболистка, – говорит Девин.

– Да, а что толку? – отвечаю я, радуясь, что она не замечает моего смущения, потому что лицо у меня и так раскраснелось от усталости.

– Никогда не знаешь, что тебе пригодится, – отвечает Девин. – Поехали, у нас есть еще немного времени. Давай перекусим, а потом отправимся в «Дом Гертруды».

Когда Девин останавливается у «дома на полдороге», где мне суждено провести следующие полгода, снова начинается дождь. Я вижу огромный особняк в викторианском стиле, выкрашенный белой, уже облупившейся краской, с черными ставнями и крыльцом с белыми перекладинами.

– Надо же, не думала, что он такой большой, – говорю я, задирая голову. Дом выглядел бы жутковато, если бы не красивый, ухоженный палисадник.

– Здесь шесть спален, в каждой живут по две или три женщины, – объясняет Девин. – Олин тебе понравится. Она основала «Дом Гертруды» лет пятнадцать назад. Ее родная дочь тоже вышла из тюрьмы… и погибла. Олин думает, если бы Труди было куда пойти после освобождения, если бы суд предписал ей жить в каком-нибудь учреждении для реабилитации, она осталась бы жива. Вот почему она открыла «Дом Гертруды», в котором женщины, вышедшие из тюрьмы, привыкают к жизни на свободе.

– Отчего погибла ее дочь? – спрашиваю я, когда мы выходим из машины.

– Возвращаться к матери Труди не захотела. После освобождения она сразу поехала к своему дружку, который еще до тюрьмы посадил ее на иглу. Через три дня после освобождения она умерла. Передозировка. Олин нашла ее.

Не знаю, что тут скажешь. Мы молча бредем под дождем, поднимаемся на крыльцо. Девин стучит в дверь. Нам открывает женщина лет шестидесяти в бесформенном джинсовом платье. Она худая, с коротко стриженными серебристо-седыми волосами. Кожа у нее загорелая, дубленая. Она похожа на засохшую морковку, которую слишком долго продержали в овощном ящике холодильника.

– Девин! – восклицает она, обнимая мою спутницу. На тонких запястьях звякают серебряные браслеты.

– Здравствуй, Олин, – со смехом отвечает Девин. – Я тоже всегда рада тебя видеть.

– Ты, должно быть, Эллисон. – Олин выпускает Девин и берет мою руку в обе свои. Руки у нее теплые и сильные. – Рада с тобой познакомиться, – продолжает она сиплым, прокуренным голосом, не сводя с меня зеленых глаз. – Добро пожаловать в «Дом Гертруды»!

– И я рада с вами познакомиться, – отвечаю я, стараясь не отводить взгляда в сторону.

– Входи же, входи! Сейчас устрою тебе экскурсию. – Олин отступает в прихожую.

Я оглядываюсь на Девин; грудь сжимается от страха. Девин ободряюще кивает.

– Эллисон, мне пора возвращаться на работу. Я навещу тебя завтра, договорились? – Заметив мое встревоженное лицо, она обнимает меня. Хотя легче мне не становится, я благодарна ей за ласку. – До свидания, Олин… и спасибо тебе! – говорит Девин и, повернувшись ко мне, добавляет: – Держись. Все будет хорошо. Если что-то понадобится, звони.

– Все нормально, – отвечаю я, успокаивая скорее себя, чем Девин. – Привыкну.

Я смотрю ей вслед. Она быстро сбегает с крыльца и возвращается к машине – и к своей привычной жизни. А ведь и я могла быть такой же! Могла бы носить серый костюм и возить клиентов в дорогой машине. А вместо этого прижимаю к груди рюкзак, в котором уместилось все мое имущество. Мне предстоит жить в одном доме с людьми, с которыми в своей прежней жизни я бы даже не стала знакомиться. Я поворачиваюсь к Олин. Она пытливо изучает меня, и на ее лице появляется выражение, которое я пока не могу описать. Жалость? Печаль? Может, она вспоминает свою дочь? Не знаю.

Она откашливается – хрипло, с мокротой – и продолжает экскурсию:

– Сейчас здесь живут десять женщин, вместе с тобой уже одиннадцать. Твою соседку по комнате зовут Би. Она славная. Вот здесь раньше была библиотека. – Олин кивком указывает на большую квадратную комнату слева. – Сейчас мы проводим в ней собрания – каждый вечер в семь. Здесь столовая. Ужин ровно в шесть. Завтракать и обедать можно когда хочешь. Кухня вон там – я проведу тебя туда, когда закончим экскурсию. Как бывает почти везде, кухня – сердце «Дома Гертруды».

Олин передвигается стремительно; приходится спешить, чтобы не отстать, и у меня нет времени осмотреть все комнаты по очереди. После безыскусной тюремной камеры «Дом Гертруды» очень давит на психику. Стены здесь ярко окрашены, повсюду картины и фотографии, мебель и разные безделушки. В дальнем углу играет музыка; мне кажется, что я слышу детский плач. В ответ на мой вопросительный взгляд Олин объясняет:

– Родственники могут навещать постоялиц. А плачет ребенок Кейси. Кейси на следующей неделе уходит от нас. Возвращается домой, где будет жить с мужем и детьми.

– Почему она оказалась здесь? – спрашиваю я, когда Олин подводит меня к еще одной комнате, похожей на гостиную.

– У нас, в «Доме Гертруды», не принято расспрашивать друг друга о прошлом. Мы предпочитаем загладить свои ошибки, делая лучше жизнь других и помогая друг другу достичь своей цели. Правда… – Олин встряхивает головой, – здесь слухи распространяются быстро; ты довольно скоро познакомишься со всеми.

Неожиданно я чувствую страшную усталость. Очень хочется, чтобы Олин поскорее отвела меня в мою комнату. Хочется вползти под одеяло и заснуть. Навстречу нам попадается приземистая толстушка с черными волосами до талии. Видимо, она любительница пирсинга – в ее носу и губах целая коллекция самых причудливых колечек и сережек.

– Эллисон, это Табата. Табата, это Эллисон Гленн. Она будет жить в комнате с Би.

– Я знаю, кто ты, – хмыкает Табата, отбрасывая волосы назад и поднимая большое ведро с чистящими средствами.

Я, конечно, не думала, что мне удастся сохранить свою личность в тайне, и все-таки хочется, чтобы будущие соседки считали, что я угоняла машины, нюхала кокаин или даже убила мужа, не выдержав его издевательств…

– Рада познакомиться, – говорю я, и Табата фыркает так громко, что я боюсь, как бы у нее из носа не вывалилась серьга. Вдруг мне становится смешно, потому что я вспоминаю свою подругу Кейт. Когда нам было по четырнадцать лет, она, ничего не сказав родителям, проколола себе пупок. Вскоре место прокола воспалилось и загноилось. Я пыталась помочь ей, но Кейт боялась щекотки и хихикала всякий раз, как я прикасалась к ее животу. Бринн вошла в комнату, когда я помогала ей промыть рану, и мы невольно расхохотались. После того случая всякий раз, как мы с Бринн видели человека с пирсингом в необычном месте, на нас нападал смех.

Я притворяюсь, будто не замечаю в Табате ничего необычного, и оборачиваюсь к Олин:

– У вас можно звонить по телефону? Могу я поговорить с сестрой?

Бринн

Я слышу телефонный звонок.

– Я подойду! – кричит бабушка.

Через минуту она входит на кухню, где я намазываю себе бутерброд. Я вижу, какое выражение у бабушки на лице, и понимаю, что звонок как-то связан с Эллисон.

– Это твоя сестра, – говорит она. Я сразу трясу головой. – Бринн, по-моему, тебе стоит подойти и поговорить с ней!

Бабушка пытается говорить строго, но я знаю: она ни за что не станет заставлять меня разговаривать с ней.

– Нет, – говорю я, намазывая хлеб арахисовым маслом.

– Рано или поздно тебе все равно придется с ней поговорить, – терпеливо говорит бабушка. – По-моему, тебе сразу полегчает.

– Я не хочу с ней разговаривать! – твердо отвечаю я. Я не могу сердиться на бабушку. Знаю, она любит нас обеих и теперь разрывается пополам. Она всегда желала нам обеим только хорошего.

– Бринн, раз ты не подходишь к телефону и не отвечаешь на письма, Эллисон придумает другой способ связаться с тобой!

Неожиданно у меня в голове что-то щелкает. Я все понимаю, посмотрев в бабушкины добрые голубые глаза. Эллисон выходит из тюрьмы. А может, она уже на свободе!

Руки у меня дрожат, и комок арахисового масла падает с ножа на пол. Мне очень страшно. Вдруг она возьмет и без предупреждения заявится сюда? Живо представляю: вот я на заднем дворе дрессирую Майло, метиса немецкой овчарки и чау-чау. Учу его проходить мимо угощения, не съев его. Оборачиваюсь и вижу ее. А она стоит и смотрит на меня. Ждет, что я скажу ей… Что? Что я могу ей сказать? И что может сказать мне она? Она ведь написала мне целую кучу писем. Сколько раз можно просить прощения?

Я отрываю кусок бумажного полотенца и нагибаюсь, но Майло успевает слизать с пола арахисовое масло раньше меня.

– Я не могу с ней разговаривать.

Бабушка сжимает губы и с расстроенным видом качает головой.

– Хорошо, я ей передам. И все-таки, Бринн, когда-нибудь тебе придется с ней встретиться.

Я не отвечаю, но следом за ней иду в гостиную и смотрю, как она берет трубку.

– Эллисон! – Бабушкин голос дрожит от смешанных чувств. – Бринн не может подойти к телефону. – Она молча слушает ответ. – У нее все хорошо… Да, очень хорошо.

Я больше не выдерживаю; ухожу на кухню, хватаю бутерброд и выбегаю черным ходом к машине. Я давно поняла: с животными ладить намного легче, чем с людьми. Родители никогда не позволяли мне завести домашнего питомца – от них много шерсти, много грязи, они требуют много времени и сил. Я вечно притаскивала домой с улицы щенят или котят в надежде, что мне позволят их оставить. Я прихорашивала своих найденышей как могла – расчесывала свалявшуюся шерсть старой расческой, срезала колтуны, брызгала на них дезодорантом, чистила им зубы старой зубной щеткой. Я подбирала старых дворняжек, одноглазых кошек с рваными ушами. Помню, как я торжественно выносила их родителям. Смотрите, какой славный песик! Смотрите, какая пушистая кошечка! Какие они ручные, смышленые, милые! Неужели вы не понимаете, как мне одиноко? Вы понимаете? Нет. Мне не разрешали оставить любимца дома. Отец заставлял меня отвезти найденышей в приют, и всякий раз я плакала и так крепко вцеплялась в них, что они царапались и кусались, стараясь вырваться из моей хватки.

Бабушка позволила мне завести питомцев, хотя ограничила их количество пятью. У нас две кошки, майна, морская свинка и Майло. Бабушка заявила: хорошенького понемножку; она не хочет превращаться в свихнувшуюся старуху, к которой ездят инспекторы комиссии по жестокому обращению с животными.

Я хочу выдрессировать Майло на собаку-компаньона. Он должен быть послушным: например, сейчас он учится в течение тридцати секунд сидеть или лежать и прибегать, когда его зовут. А еще Майло придется пройти тест на стрессоустойчивость, то есть не реагировать на крики и ссоры. Бабушка помогает мне учить его. Мы с ней нарочно кричим друг на друга, как будто ссоримся, чья сегодня очередь выносить мусор или готовить ужин. По-моему, Майло понимает, что мы ругаемся понарошку; он зевает, ложится и выразительно смотрит то на меня, то на бабушку. В конце концов мы не выдерживаем и смеемся. Когда курс дрессировки будет окончен, я собираюсь водить Майло в дома престарелых и больницы. Доказано, что животные способны облегчать страдания тяжелобольных и пожилых людей. Когда-нибудь я хочу открыть свой питомник – выращивать собак-компаньонов. Впервые в жизни у меня появилась цель. Причем хорошая. Не хочу, чтобы кто-то или что-то отвлекало меня от нее. И родители, и – особенно – сестра.

Если бы только Эллисон тогда поступила как всегда, то есть сделала правильный выбор! Вся наша жизнь сложилась бы по-другому. Ее бы никуда не увезли. Родители были бы счастливы, а я могла бы раствориться в тени – то есть там, где мне самое место. Но она сделала неверный выбор. Она с грохотом упала с пьедестала и оставила меня в доме наедине с родителями.

Я не была и никогда не буду образцовой девочкой, такой как Эллисон. А ведь родители так бились надо мной! Когда я училась в старших классах, они неустанно давили на меня. Давили, давили, давили. Живя с ними, я не могла мыслить здраво, не могла ничего решить, не могла дышать. Я честно поступила в колледж Святой Анны, старалась хорошо учиться, пробовала завести там друзей, но всякий раз, как я входила в аудиторию, меня охватывал страх. Он всегда начинался с шума в ушах. Что-то вибрировало в горле, постепенно спускаясь вниз, распространяясь по телу. Потом вибрация добиралась до кончиков пальцев. Грудь сжималась; я не могла вздохнуть. Преподаватели и однокурсники глазели на меня, а я в ответ глазела на них, и вдруг они словно начинали таять. Уши сползали по щекам, губы проваливались сквозь подбородки… в конце концов все они превращались в жирные лужи.

И только когда я выпила целый флакон снотворного, найденного в маминой аптечке, родители наконец оставили меня в покое. Они с радостью услали меня «через речку, через лес»[1] – к бабушке. С чемоданом и рецептом на антидепрессант.

В Нью-Эймери все сразу стало лучше. Бабушка записала меня к врачу; я стала принимать лекарство, которое вправило мне мозги. Сейчас мне неплохо живется. Но разговаривать с Эллисон я не буду. Я не могу разговаривать с ней! Так лучше. И для нее, и для меня.

Впервые в жизни Эллисон получила по заслугам.

Эллисон

Я ставлю телефон в базу; Олин внимательно наблюдает за мной своими пронзительными птичьими глазами. Как только обживусь здесь и устроюсь на работу, первым делом куплю себе сотовый телефон, чтобы разговаривать не при всех. Родители наверняка купят мне мобильник, если я попрошу, но не хочется в первую же встречу о чем-то их просить. Кроме того, мне важно доказать им, что у меня все будет нормально, что я способна о себе позаботиться. Интересно, вспоминают ли они меня? В глубине души я надеялась, что их машина будет стоять напротив «Дома Гертруды» и они выйдут ко мне, когда я приеду.

Наверное, Олин умеет читать мысли, потому что она вдруг говорит:

– Здесь почти у всех мобильные телефоны, но у нас существуют определенные правила. Мобильник нужно выключать, когда ты выполняешь работу по дому или во время собрания. Мы уважаем потребность других в тишине.

Олин продолжает свою экскурсию с того места, где прервала ее. Она ведет меня на кухню, где все по очереди готовят ужин, и в восьмиугольную комнату с высоким потолком, где стоит телевизор. Я вижу, что на диване дремлет седовласая женщина в фартучке официантки, а в кресле сидит молодая, миниатюрная, темнокожая женщина. Она держит на коленях малыша и тихо напевает ему что-то по-испански. По телевизору идет мыльная опера; звук прикручен.

– Это Флора и ее сын Манало, – шепчет Олин. – А там Марта. – Олин тычет рукой в дремлющую женщину.

Флора подозрительно щурится и крепче прижимает к себе Манало. Малыш машет нам пухлой ручкой и улыбается.

– Приятно познакомиться, – говорю я.

Флора поворачивается к Олин и с пулеметной скоростью тарахтит по-испански; интонации у нее явно враждебные. Олин тоже отвечает ей по-испански. Похоже, согласившись принять меня в «Доме Гертруды», Олин вызвала целую бурю. Теперь ей долго придется успокаивать моих соседок.

– Пошли наверх; я покажу тебе твою комнату, – говорит Олин.

По винтовой лестнице мы поднимаемся на второй этаж, где расположены спальни. Я спиной чувствую на себе испепеляющий взгляд Флоры. В «Доме Гертруды» я пробыла здесь всего двадцать минут, но, похоже, все уже знают, кто я и что сделала. Правда, мне не привыкать. С таким же отношением мне пришлось столкнуться и в тюрьме, но здесь все как-то по-другому.

– Предполагается, что все принимают активное участие в наведении порядка в доме, – говорит Олин, и я вижу, что так оно и есть.

Олин тихо стучит в закрытую дверь, распахивает ее, и я вижу маленькую комнату с двухъярусной кроватью и двумя комодиками. Постели застелены бельем в сине-белый цветочек; подушки пухлые, мягкие. На меня снова накатывает усталость. Мне хочется поскорее лечь. Стены выкрашены в голубой цвет; на окнах накрахмаленные тюлевые занавески. Комната очень мирная.

– Твоя соседка, Би, сейчас на работе. Она вернется через несколько часов. Располагайся, разложи вещи. Я вернусь попозже, мы закончим экскурсию, я тебе обо всем расскажу.

Я смотрю на двухъярусные кровати. Которая из них моя?

– Твое место нижнее, – говорит Олин. – Би любит спать наверху; говорит, что на нижней койке у нее начинается клаустрофобия.

Олин хлопает меня по плечу и идет к выходу.

– Олин, – окликаю ее я. Она оборачивается ко мне, и я вздрагиваю, заметив, какое у нее доброе морщинистое лицо. – Спасибо!

– Пожалуйста, – улыбается она. – Отдыхай. Если что-нибудь понадобится, кричи.

Мои скудные пожитки умещаются в одном ящике комода, и еще остается много места. Чем-то «Дом Гертруды» напоминает мне летний лагерь, куда я ездила в одиннадцать лет, наверное двухъярусными кроватями и тем, что, по словам Олин, скучать здесь не приходится. Распорядок дня висит в гостиной. Подъем без четверти шесть, отбой в половине одиннадцатого. День заполнен хозяйственными делами; на вечерних собраниях обсуждается все – от покупки продуктов до способов гасить вспышки гнева. Кроме того, здесь можно, например, узнать, как лучше вести себя на собеседовании, устраиваясь на работу.

Я сажусь на нижнюю койку и слегка подпрыгиваю. Пружины упругие, но податливые. Похоже на настоящую кровать, не то что твердые койки в Крейвенвилле с грубыми, шершавыми простынями, от которых воняет хлоркой. Я поднимаю пухлую подушку и зарываюсь в нее носом. От наволочки пахнет лавандой. На глаза у меня наворачиваются слезы. Может, здесь будет не так плохо? Вряд ли здесь окажется хуже, чем в тюрьме. Надеюсь, мои соседки постепенно привыкнут ко мне. Надеюсь, родители перестанут волноваться, что скажут соседи, и снова вспомнят о том, что я их дочь. И может быть… может быть, Бринн тоже простит меня.

Я глубоко вздыхаю еще раз, отрываю подушку от лица… и вижу ее. На меня смотрят пустые, бессмысленные глаза. На грязном пластмассовом личике застыла полуулыбка. Я хватаю куклу – старую, помятую; похоже, ее достали из мусора. На голой кукольной груди несмываемым маркером выведено всего одно слово. Я знаю, что теперь это слово будет следовать за мной повсюду, куда бы я ни поехала. Убийца.

Клэр

В «Закладке» полумрак и тишина. Внезапный воскресный ливень смыл удушающую августовскую жару – и всех покупателей. Клэр Келби распаковывает очередную коробку с книгами. Из-за прилавка показывается голова Джошуа; на макушке, как всегда, торчит соломенный вихор. Клэр с трудом подавляет желание послюнить пальцы и пригладить торчащие прядки. Его темно-карие глаза выжидательно смотрят на нее.

– Чем я могу вам помочь, молодой человек? – полунасмешливо-полусерьезно спрашивает Клэр у сынишки.

– Мне скучно, – капризничает Джошуа и ногой, обутой в теннисную туфлю, лягает прилавок.

– Уже прочел все книжки в детском отделе? – спрашивает Клэр, и Джошуа оглядывается через плечо на многочисленные полки с книгами. Оглянувшись на мать, он кивает, стараясь сдержать улыбку.

Клэр недоверчиво хмыкает и спрашивает об их шестилетнем пятнистом английском бульдоге:

– Где Трумэн?

– Дрыхнет, – ворчит Джошуа, сдвигая брови. – Опять!

– Очень его понимаю. День сегодня дождливый, и так приятно вздремнуть, – отвечает Клэр. – Хочешь мне помочь? До закрытия надо успеть вынуть книги из коробок и расставить их на стеллажи. А может, ты тоже хочешь вздремнуть?

– Я не хочу спать, – упрямится Джошуа, хотя глаза у него сонные-сонные. – Когда папа приедет?

– Скоро, – уверяет Клэр и, перегнувшись через прилавок, чмокает сына в светлую макушку.

Она оглядывает книжный магазин, ставший для нее и убежищем, и бременем. Много лет назад он помог ей не сойти с ума. Она с утра до позднего вечера трудилась, и голова была занята. В «Закладке» Клэр забывала горькие мысли о том, что тело, которое много лет так хорошо ей служило, в корне предало ее. Иногда она вдруг вспоминала об этом и застывала на месте, забыв, что ей нужно завернуть покупку, распаковать книги или подойти к телефону. Она заставляла себя отталкивать тревогу, которая стискивала сердце, до тех пор, пока к ней не возвращалась возможность дышать.

Потом – вдруг, внезапно – произошло чудо: у них появился Джошуа. В самый обычный день, после того, как они уже смирились с тем, что детей у них не будет – ни своих, ни приемных. Сейчас ей кажется: «Закладка» отнимает у нее все больше времени, которое ей хочется проводить с сыном. Скоро он пойдет в подготовительный класс; Клэр наслаждается последними часами, которые они могут провести вместе, хотя и понимает, что сынишке гораздо полезнее играть на воздухе, чем сидеть с ней в магазине.

Прошло почти двенадцать лет с тех пор, как Клэр открыла собственный книжный магазин. Почти всем она занималась сама. Нашла подходящее помещение на обсаженной дубами Салливан-стрит, в недавно отреставрированном центральном районе Линден-Фоллс, взяла в банке заем для малого бизнеса, заказала книги и наняла помощницу на неполный рабочий день. А Джонатан поработал над интерьером. О такой красоте Клэр даже не мечтала. Раньше, в середине девятнадцатого века, в этом здании размещалась швейная мастерская; она принадлежала одной независимой женщине, переехавшей в Линден-Фоллс со стареющим отцом. Дом оказался очень красивым. Сняв многочисленные слои краски, отчистив стены и потолки от копоти, Джонатан обнаружил ореховые панели и лепнину. На втором этаже Клэр и Джонатан нашли заплесневелые рулоны материи, а на чердаке, под столом, – большие жестянки с пуговицами, костяными, оловянными и сделанными из раковин мидий. Клэр нравилось представлять наряды, которые раньше здесь кроили – крестильные платьица, обшитые кружевом, свадебные платья, обшитые жемчужинками по корсажу, черные траурные платья из кашемира…

Джошуа пытается подтянуться и взгромоздиться на прилавок; подошвы шаркают по панели.

– Мне скучно! – тянет он, соскальзывая на пол. – Когда папа приедет?

Клэр выходит из-за прилавка, наклоняется, берет Джошуа на руки и сажает его на прилавок рядом с кассовым аппаратом.

– Он приедет примерно через… – она смотрит на часы, – через полчаса и заберет тебя. Ну а пока чем займемся?

– Расскажи, как я к вам попал, – приказывает он.

Клэр молчит и выжидательно смотрит на сына.

– Пожалуйста! – добавляет мальчик.

– Ладно, – соглашается Клэр, обнимая его и слегка покачивая. В последнее время она все чаще удивляется тому, как он вырос. Прямо не верится, что ему всего пять лет! Она утыкается носом ему в шею и вдыхает живительный аромат мыла «Ярдли», с которым он принимал ванну утром. Джошуа растет и начинает стесняться; теперь он не пускает ее в ванную, когда моется.

– Когда я принимаю ванну, смотреть могут только папа и Трумэн, потому что мы все мальчики, – объясняет он.

Поэтому Клэр, пустив для него воду, выходит за дверь и садится на пол. Через каждые пять минут она кричит:

– Эй, как ты там?

Сейчас она несет Джошуа на мягкий плюшевый диван в углу. Рассказ о том, как Джошуа стал их сыном, – его любимый. Он может слушать его несчетное число раз.

– Прежде чем говорить о том дне, когда ты к нам попал, – начинает Клэр, – надо вспомнить другой день – когда мы впервые тебя увидели.

Джошуа теснее прижимается к ней и, как каждый день за последние пять лет, Клэр поражается, до чего он сладкий.

– Пять лет назад, в июле, мы с папой сидели на кухне за столом и соображали, что бы нам приготовить на ужин. Как вдруг зазвонил телефон.

– Звонила Дана, – бормочет Джошуа, теребя жемчужную сережку в ее ухе.

– Да, звонила Дана, – кивает Клэр. – Она сказала, что в больнице нас ждет чудесный маленький мальчик.

– Это был я. Это я ждал в больнице! – сообщает Джошуа Трумэну, который тоже приковылял к ним. – Женщина, которая меня родила, не могла обо мне заботиться, поэтому отнесла меня в пожарное депо, и пожарный нашел меня в корзине.

– Эй, кто из нас рассказывает, ты или я? – Клэр в шутку тычет сынишку в бок.

– Ты, ты. – Джошуа морщит вздернутый нос в притворном раскаянии.

– Ну ладно, можно рассказывать и вместе, – утешает его Клэр.

– И пожарные не знали, что со мной делать! – восклицает Джошуа. – Стояли-стояли, смотрели на меня и говорили: «Послушайте, да ведь там ребенок!» – Джошуа вскидывает руки вверх, и на его личике появляется забавно-серьезная гримаса.

– Ты стал для них сюрпризом, это уж точно, – кивает Клэр в знак согласия. – Пожарные вызвали полицию, полицейские позвонили Дане, Дана отвезла тебя в больницу и позвонила нам.

– А когда ты в первый раз взяла меня на руки, ты все плакала и плакала. – Джошуа хихикает.

– Да, – соглашается Клэр. – Я плакала, как младенец. Ты был самым красивым малышом на свете, и…

Они слышат, как открывается дверь и входит Джонатан. Его рабочие джинсы и футболка мятые, в пыли – он занимается реконструкцией и ремонтом зданий.

– Привет, ребята! – кричит он, отряхивая черные кудри от дождя. – Чем занимаетесь?

– Вспоминаем, как Джошуа к нам попал, – объясняет Клэр.

– А-а! – Джонатан расплывается в широчайшей улыбке. – Самый лучший день в нашей жизни!

– Мама плакала, – шепчет Джошуа, поворачиваясь к отцу и прикрывая рот рукой, как будто, если Клэр не увидит его рот, то и слов не услышит.

– Знаю, – шепчет в ответ Джонатан. – Я стоял с ней рядом!

– Папа тоже плакал. – Клэр с нежностью смотрит на своих мальчиков. – Мы привезли тебя домой, а через месяц судья сказал: «Теперь Джошуа официально Келби».

– А раньше кем я был? – немного обеспокоенно спрашивает Джошуа.

– Треххвостым барсуком, – поддразнивает Джонатан.

– Ты – желание, которое мы загадывали каждое утро, когда просыпались, и молитва, которую мы читали каждый вечер перед сном, – говорит Клэр, сглатывая слезы, как всегда ужасаясь при мысли, что Дана, сотрудница Департамента здравоохранения и социальных служб, в тот день набрала бы не их номер телефона.

– Ты стал Келби с первого дня, как только мы тебя увидели, – уверяет Джонатан, садясь на диван так, что Джошуа оказывается между родителями.

– Сэндвич Келби! – радуется Джошуа, начиная свою любимую игру. – Я арахисовое масло, а вы – хлеб!

– Нет, ты – ливерная колбаса, – поправляет Джонатан. – Колбаса с оливками, яичница с лимбургским сыром!

– А ты… – хохочет Джошуа. – Ты – сэндвич с индейкой и майонезом!

– А я люблю сэндвичи с индейкой и майонезом, – возражает Джонатан.

– Фу-у-у! – Джошуа высовывает язык.

– Фу-у-у! – соглашается Клэр.

Джонатан смотрит на нее поверх сынишкиной головы, и их взгляды встречаются. Оба они знают, чего им стоила вся эта история. Бесплодие, мучительное расставание с первым приемным ребенком. Тянущая боль в сердце, разочарование. Их взгляды говорят: «Прошлое осталось в прошлом. Наш малыш с нами, а все остальное не важно».

Чарм

Чарм Таллиа толкает дверь «Закладки». В одной руке она сжимает список учебников, в другой – мобильник, на случай если Гас позвонит. Важно, чтобы отчим мог в любое время дозвониться до нее. Она знает, скоро настанет время, когда ей позвонят и сообщат, что Гас упал, что у него поднялась температура… или еще хуже. Дождь перестал, но Чарм все равно тщательно вытирает мокрые подошвы о коврик у входа в магазин.

Клэр дружески приветствует ее, как всегда. Чарм в первый раз пришла в «Закладку» несколько лет назад. Клэр всегда спрашивает, как ее успехи в колледже, где Чарм учится на медсестру, и как себя чувствует ее отчим.

– Не очень, – отвечает Чарм. – Патронажная сестра советует подумать о хосписе.

– Мне очень жаль, – говорит Клэр с непритворной грустью в голосе. Чарм опускает голову и роется в сумке. Всякий раз при напоминании о том, что Гас умирает, ее глаза наполняются слезами. Вот почему Чарм так тяжело и одновременно так легко возвращаться в «Закладку». Клэр Келби такая милая…

– Джошуа сегодня здесь? – спрашивает Чарм, оглядываясь в поисках мальчика.

– Вы с ним разминулись. – Клэр как будто оправдывается. – Джонатан забрал его и увез домой.

– Ладно… передавайте ему за меня привет. – Чарм пытается скрыть разочарование. Она протягивает Клэр список учебников: – Почти все удалось купить с рук, подержанные… кроме вот этого, а он такой дорогой! – Чарм тычет пальцем в название. – Можно его как-то заказать?

– Сейчас посмотрю, – обещает Клэр. – Когда у тебя выпуск? Наверное, уже скоро.

– В мае. Жду не дождусь, – улыбается Чарм.

– Завтра я тебе позвоню и скажу, что удалось узнать насчет твоего учебника. Береги себя, ладно, Чарм? И помни, если тебе что-то понадобится, сразу звони.

– Спасибо! – снова говорит Чарм, хотя и понимает, что не станет просить Клэр ни о чем… разве что найти очередную книгу. Как бы Чарм ни восхищалась Клэр и ее близкими, как бы ей ни нравилось беседовать с ней, она уже и так слишком хорошо осведомлена о жизни Клэр. Если Клэр когда-нибудь случайно узнает, как много ей известно, их отношения уже не будут прежними.

Заехав в магазин и купив кое-какие продукты, Чарм переезжает на другой берег Друида, в городок под названием Кора, и спешит домой, проверить, как там Гас. Хотя ей даже самой себе не хочется в том признаваться, Гас день ото дня слабеет. Подъезжая к гаражу, она осматривает маленький домик, в котором живет с десятилетнего возраста. Гас всегда содержал дом в идеальном состоянии; приходится всматриваться повнимательнее, чтобы заметить признаки износа. И все же они есть. Краска на черных ставнях начинает выцветать и трескаться, а белый сайдинг не мешало бы помыть шлангом. Газон подстрижен аккуратно, но не так идеально, как это сделал бы Гас, будь он здоров. Некоторое время Чарм сама пыталась стричь газон по диагонали, как любит Гас, но, хотя он ни разу не сказал ей ни слова, она поняла, что несовершенство его раздражает. Наконец Чарм наняла стричь газон четырнадцатилетнего мальчишку-соседа. Но к своим клумбам Гас по-прежнему никому не позволяет притронуться. Здесь он и сейчас хозяйничает сам, хотя из-за его болезни ему все труднее ухаживать за цветами.

Чарм выходит из машины, берет сумки с продуктами и идет к двери черного хода. Она видит Гаса. Он стоит на коленях, спиной к ней, опустив голову. В первый миг ей кажется, будто он упал. Бросив сумки, она кидается к нему. Услышав ее шаги, Гас оборачивается, медленно поднимается на ноги и дрожащей рукой подтягивает к себе маленький переносной кислородный баллон.

– Чарм, где ты была? – хрипит он.

Клетчатая рубашка болтается на исхудалом теле, брюки защитного цвета спадают с бедер. Он с трудом, морщась, снимает садовые перчатки и бросает их на землю. Свои густые черные волосы он гладко зачесывает назад; несмотря на то что лицо у него серое, а глаза ввалились, Чарм вспоминает, каким красивым мужчиной он был когда-то. Не зря ее мать продержалась с ним дольше, чем с остальными своими приятелями, даже вышла за него замуж. Когда Чарм была маленькой, она гордилась ими. Такая красивая пара! Ее мать, яркая блондинка, и симпатичный, всегда веселый и приветливый пожарный Гас.

Риэнн Таллиа прожила с Гасом четыре года – по мнению Чарм, для матери это мировой рекорд. Наконец матери надоело изображать счастливую семейку; она ушла от Гаса и развелась с ним. Чарм было десять, когда они все здесь поселились, и четырнадцать, когда мать решила, что дальше по жизни пойдет отдельно. Риэнн переехала совсем недалеко, на тот берег Друида. Вернулась в Линден-Фоллс. Детей она поначалу взяла с собой. Чарм хватило всего на несколько недель. Потом она среди ночи позвонила Гасу и попросила разрешения вернуться к нему. Гас сразу согласился. По доброте душевной он разрешил Чарм и ее брату переселиться к нему.

Теперь Гас тяжело болен, у него рак легких. Профессиональное заболевание пожарных. Ну и конечно, многолетнее курение сказалось. Около пяти лет назад, после того как Гасу поставили диагноз, он досрочно вышел на пенсию. Периодически он спрашивает Чарм, зачем та ухаживает за больным стариком. И Чарм неизменно отвечает: «Затем, что здесь мой дом. Мой дом – это ты…»

– Что ты, Гас, – беззаботно отвечает Чарм, которой не хочется, чтобы отчим видел, как она беспокоится, – я всего-то заехала в книжный магазин и купила кое-какие продукты.

Гас долго смотрит ей в глаза и спрашивает:

– Как малыш?

– Я его не застала, но Клэр говорит, что у него все хорошо. На следующей неделе идет в школу! Представляешь?

Гас качает головой:

– Нет, не представляю. Я рад, что у него все хорошо.

– Я купила тебе ватрушек, – говорит Чарм, не дожидаясь новых вопросов о Джошуа. Она протягивает отчиму пакет с чешской выпечкой, которую тот так любит. – Обещаю, когда-нибудь научусь печь их сама!

– Замечательно! – восклицает Гас, хотя Чарм прекрасно знает, что покупные ватрушки совсем не такие вкусные, как самодельные. Раньше Гас пек очень вкусные настоящие ватрушки по рецепту своей бабушки. Сейчас же он быстро устает и ему трудно стоять на ногах дольше десяти минут.

– Звонила твоя мать. – У Гаса срывается голос, и кажется, будто он старше своих пятидесяти лет.

Чарм не знает, то ли это из-за болезни, то ли из-за того, что звонок матери его расстроил.

Чарм редко разговаривает с матерью. Время от времени они пытаются наладить отношения, но ветречи обычно заканчиваются горькими слезами и взаимными упреками.

– Ей что-то надо? – мрачно спрашивает Чарм.

Они входят в кухню, и Чарм придвигает отчиму стул – ножки шумно царапают по выцветшему линолеуму в синий цветочек. Гас медленно опускается на сиденье. Он нетвердо держится на ногах, и Чарм все время боится, как бы он не упал. Вчера он споткнулся о замахрившийся край коврового покрытия и упал. Ободрал колени и локти. Чарм пришлось усаживать его, как маленького, промывать разбитые колени и заклеивать их пластырем. Тогда она и поняла: пора уговорить Гаса нанять сиделку, которая будет присматривать за ним, пока она в колледже или на практике в больнице.

– Надеюсь, она не заявлялась сюда? – спрашивает Чарм, в страхе широко распахивая глаза. Если мать действительно заезжала сюда, ей достаточно одного взгляда. Она сразу поймет, насколько серьезно Гас болен, и начнет кружить над ним, как гриф-стервятник. Гас небогат, но у него есть дом и машина. Риэнн всегда жалела, что не отсудила у него дом при разводе. Если мать узнает, что Гас обречен, она попытается наложить лапу на собственность бывшего мужа.

Гас качает головой; сейчас голова кажется слишком большой для его тела. За последние несколько месяцев он сильно исхудал.

– Нет, она хотела только поговорить. – Гас достает ватрушку из пакета и откусывает кусочек.

Чарм понимает, что он ест только ради нее: не хочет, чтобы она звонила врачу и жаловалась, что он морит себя голодом. Теперь он всегда съедает лишь по нескольку кусочков.

– Ей, наверное, деньги нужны? – спрашивает Чарм, заранее зная ответ. Мать в своем репертуаре! Годами не объявляется, не шлет даже поздравительных открыток. И вдруг – раз! Звонит бывшему мужу как ни в чем не бывало. Разумеется, Риэнн хватает ума не звонить дочери.

– Нет, нет. – Гас словно оправдывается. – Она просто так, интересовалась, как мы живем.

– А про меня спрашивала? – недоверчиво осведомляется Чарм.

– Да. – Дрожащей рукой Гас медленно подносит ватрушку к губам. Лицо у него бледное. Видимо, утром он брился, но плохо – Чарм видит остатки щетины на шее. – Спрашивала, как у тебя дела, как учеба, какие новости.

– И что ты ей сказал? – почти со страхом спрашивает Чарм. Ей не нравится, когда мать интересуется подробностями ее жизни. Чем меньше она знает, тем лучше.

– Почти ничего, – жалким голосом отвечает Гас, и Чарм понимает: он до сих пор любит ее мать. Да и как ее не любить! Вот только сама Риэнн недостойна любви… Чарм искренне убеждена в том, что мать стоило бы прихлопнуть, как надоедливого комара. После их развода прошло много лет, но Гас все еще на что-то надеется. Он еще не переболел Риэнн, не изжил ее. – Я сказал, что у тебя все хорошо, что весной ты заканчиваешь колледж. Что ты славная девочка. – Лицо Гаса мрачнеет, как будто на него набегает тучка. – Конечно, она спрашивала, нет ли вестей от твоего брата. Я сказал, что несколько лет ничего не знаю о сукином сыне – да и знать не желаю!

– Представляю, как она обрадовалась! – улыбается Чарм. Брат всегда был любимцем матери. Его отец был единственным мужчиной, которого мать по-настоящему любила, но он, единственный из всех, сам ушел от Риэнн, оказавшись самым умным из всех.

Гас кладет ватрушку на стол и смотрит на Чарм. В его усталых голубых глазах отражается боль.

– Она сказала, что он звонил и оставил на ее автоответчике странное сообщение.

– Вот как, – с деланым равнодушием произносит Чарм. – Что за сообщение?

– Она не сказала. Она хочет встретиться с тобой и поговорить. Просит тебя перезвонить ей, – хрипло продолжает Гас.

– У тебя усталый вид, – говорит Чарм. – Может, приляжешь?

Гас не спорит, что говорит само за себя. Он медленно отодвигает стул от стола и неуверенно поднимается на ноги.

– Не забудь, вечером обещала зайти Джейн! – напоминает она.

Джейн, приходящая медсестра, которая обслуживает больных на дому, заезжает к ним почти каждый вечер. Чарм договорилась, что Джейн будет приезжать к ним, после того как Гас начал кашлять кровью и все больше пугался. Джейн измеряет ему давление, слушает легкие и попутно проверяет, хорошо ли Чарм за ним ухаживает. Гас всю жизнь был галантным кавалером; даже сейчас, вспомнив о приходе Джейн, он слегка оживает. Заправляет рубашку в брюки, причесывается. Из-за болезни кожа у него приобрела желтоватый оттенок, когда-то сильные руки превратились в прутики, но Гас по-прежнему прирожденный дамский угодник.

– Ах, Джейн! – Гас улыбается. – Моя любимая медсестра!

– Так-так! – восклицает Чарм в притворном негодовании. – Я думала, что твоя любимая медсестра – это я!

– Ты моя любимая будущая медсестра, – оправдывается Гас. – А Джейн – моя любимая дипломированная медсестра!

– Тогда ладно, – отвечает Чарм, идя следом за Гасом – вдруг отчим упадет. Она ходит за ним, как мамаша за беспокойным малышом. – Я только хотела все прояснить до конца. – Она помогает Гасу лечь, ставит на прикроватную тумбочку стакан с водой, проверяет, работает ли кислородный баллон.

– Чарм! – говорит Гас, укрывшись одеялом до подбородка. – Сегодня я поговорил еще кое с кем. – По тому, какой у него серьезный голос, она сразу понимает, что разговор был важным. – Я позвонил в хоспис…

– Гас, – перебивает она, – не надо… – Глаза у нее наполняются слезами. Она еще не готова к такому разговору.

– Я позвонил в хоспис, – решительно повторяет Гас. – Когда время придет, я хочу быть здесь, у нас дома, а не в больнице. Понимаешь?

– Сейчас еще рано… – начинает Чарм, но Гас ее останавливает:

– Чарм, малышка. Если хочешь стать медсестрой, придется научиться выслушивать больных до конца!

– Но ты не мой больной. – Чарм глотает слезы и опускает жалюзи, чтобы комнату не заливало полуденное солнце.

– Когда настанет время, ты сама позвони в хоспис. Номер я оставил рядом с телефоном.

– Хорошо, – соглашается она, больше для того, чтобы успокоить Гаса. Она еще не готова к тому, что Гас скоро умрет. Он – ее единственный родной человек. Он ей нужен.

Лицо Гаса кривится от усталости и боли.

– Тебе что-нибудь принести? Я скоро уезжаю в колледж, – говорит Чарм. Ей ужасно не хочется уезжать, и вместе с тем она испытывает облегчение.

– Нет. Полежу немного с закрытыми глазами. Я нормально себя чувствую. Езжай по своим делам, – говорит он.

Она стоит в полутемной комнате, рядом с кроватью Гаса, смотрит, как поднимается и опускается его грудь, слушает шипение кислородного баллона.

Что я буду делать без него? Куда пойду?

Клэр

Клэр и Джонатан не рассказывают Джошуа всех подробностей того дня, когда он к ним попал. Они не говорят, как Клэр пристально смотрела на Джонатана, как Джонатан положил локти на стол и закрыл голову руками. Как он колебался, когда Дана сообщила им о брошенном младенце. Как Клэр пришлось внушать себе: «Потерпи, он привыкнет». Как, наконец, когда Джонатан поднял голову, она увидела красные полумесяцы у него на лбу, в тех местах, где пальцы впились в кожу. Как Клэр тогда хотелось подойти к нему, нежно поцеловать каждый полумесяц.

– Только до тех пор, пока они не найдут для него другую приемную семью, Клэр, – без особой уверенности произнес Джонатан. – Понимаешь? Не будем загадывать надолго. Лучше не стоит… Еще одного раза я не переживу. – Он покачал головой, как будто сам себе не верил. – Не смогу заново пережить все то же самое, что и с Эллой. Так нельзя, невозможно! Мы привязываемся к ребенку, а его в конце концов отбирают! В чем смысл приемной семьи? Чтобы дети в конце концов возвращались к родителям.

– Я тоже, – прошептала тогда Клэр. – Я тоже еще не пришла в себя после Эллы. – Но Клэр все же понимала, что на сей раз биологическая мать не вернется, не отберет у них своего малыша. Бог не может быть таким жестоким после всего, что они пережили.

За год до того на другом конце штата, на замерзшем кукурузном поле, нашли мертвого новорожденного младенца. После этого сенат штата Айова быстро принял Закон о безопасном убежище, согласно которому родители получили право оставлять младенцев не старше двух недель от роду в больницах, полицейских участках и пожарных депо, не опасаясь уголовного преследования. Врачи в больнице сказали, что мальчику, которого подбросили в пожарное депо, около месяца; вначале Клэр очень боялась, что полиция отыщет мать ребенка. Она быстро смахнула слезы. Этот малыш, этот мальчик, которого они заберут домой, стал первым, кого оставили в месте, отвечающем требованиям Закона о безопасном убежище. Он станет их ребенком!

Когда Дана передала Джошуа на руки Клэр, она как будто исцелилась. Словно не было многочисленных выкидышей и нескольких операций. Боль потери ушла, превратилась в смутное воспоминание. Сбылось то, о чем они мечтали, чего ждали столько лет! Теперь у них есть чудесный, красивый маленький мальчик!

По пути домой из больницы они заехали в магазин за самым необходимым. Накупили подгузников, бутылочек, детских смесей. У самой кассы Клэр схватила с полки книгу с детскими именами. Наконец-то – наконец-то! – она сможет дать ребенку имя. Имена в книге перечислялись в алфавитном порядке; приводилось происхождение имени и его значение. Клэр решила, что у их малыша имя должно быть особенное. Раз уж она не даровала ему рождение, она подарит ему имя, которое что-то значит.

Клэр понравилось имя Кейд, но оно означало «круглый, мешковатый». Джонатану понравилось имя Сол, которое значило «выпрошенный у Бога». Да, вроде бы подходит, ведь они столько лет вымаливали его! Имя Холмс означало «тихая гавань», но Джонатану оно показалось нелепым; он уверял, что в школе мальчишки будут дразнить его Шерлоком. Клэр пролистала страницы, и взгляд ее упал на имя Джошуа. «Спасенный Богом».

– Джошуа! – произнесла она вслух, привыкая к имени. Клэр улыбнулась Джонатану и повернулась на сиденье, чтобы посмотреть на малыша, который станет ее сыном. – Джошуа, – повторила она чуть громче, и тут малыш, не просыпаясь, тихонько вздохнул. Довольный. Невредимый. Спасенный.

Чарм

С тех пор как Чарм стала ходить на практику в больницу Святой Изадоры, не бывает дня, чтобы она не вспоминала о малыше. Хотя она знает, что его любят и о нем заботятся, она не может пройти мимо желтой вывески «Безопасное убежище» над больницей, не испытав заново грусти и облегчения – как тогда, когда она отдала его. Правда, он ведь был не совсем ее. Откровенно говоря, больше она испытывает облегчение. Если бы она тогда не отнесла его в пожарное депо, наверное, ей бы не удалось окончить даже среднюю школу, не говоря уже о колледже. Кроме того, ее мать нашла бы способ так или иначе испортить малышу жизнь.

Чарм бежит по улице, застроенной домами из красного кирпича. Здесь находится студенческий городок. Маленький частный колледж Святой Анны помещается в центре Линден-Фоллс и окружен старинными домами и узкими улочками, мощенными булыжником. Правда, булыжник уже начинает крошиться. Выбившись из сил, она догоняет своих однокурсниц. Все спешат на лекцию по «Новейшим направлениям в теории и практике руководства медицинским персоналом». Софи, высокая, тощая девица, которая хочет работать в отделении детской онкологии, как раз настаивает на том, что у них с матерью телепатическая связь.

– Я серьезно, – настаивает Софи, когда они входят в аудиторию. – Стоит мне только подумать о маме, и через минуту она мне звонит!

– Ерунда, – фыркает Чарм. – Я тебе не верю! – Чарм смотрит на однокурсниц, ища у них поддержки, но все понимающе улыбаются, кивают и поддакивают:

– Верно, у нас с сестрой то же самое.

– Докажи! – говорит Чарм, скрещивая руки на груди и опираясь на стул.

– Пожалуйста! – Софи пожимает плечами, роется в сумке, достает телефон и кладет его на стол перед собой.

– Ну и что? – спрашивает Чарм.

– Ничего. Подождем. Она позвонит через минуту-другую, – отвечает Софи.

Чарм недоверчиво качает головой, но через несколько минут телефон Софи начинает вибрировать и прыгает по столу. Софи поднимает его и показывает всем надпись на дисплее: «Мама».

– Привет, мам, – говорит Софи в трубку. – Нет, ничего, просто подумала о тебе. – Она торжествующе улыбается Чарм.

Чарм потрясена, и вместе с тем ей грустно. Она не может вспомнить ни одного человека, с кем у нее была бы такая прочная связь. Уж точно не с матерью.

Риэнн всегда нужно быть в центре всеобщего внимания. Одной Чарм для нее недостаточно, как недостаточно и ее брата. И Гаса. Риэнн Таллиа вечно в поиске, вечно ищет для себя лучшей жизни. Во всяком случае, более увлекательной. Где сейчас ее брат, Чарм понятия не имеет. А отец, судя по всему, давно умер. Правда, в прошлом году у Чарм был приятель, который без конца ей названивал, но все дело было в его ужасной неуверенности в себе, а вовсе не в их телепатической связи и родстве душ.

А Гас? Возможно, такое родство у нее с Гасом. Это ведь он научил ее кататься на велосипеде, умножать дроби, это он пришел к ней на выпуск и сидел в зале, смахивая слезы, когда она поднялась на сцену за аттестатом.

Всему хорошему Чарм научилась у Гаса. Глядя на него, она понимает, что значит быть хорошим отцом, хорошим человеком. Одно она знает наверняка: когда она выйдет замуж и у нее будут дети, она будет рядом с ними каждый день. Она не бросит их, когда ей станет трудно, грустно или просто скучно.

Такое недоступно пониманию ее матери и брата.

Бринн

Сегодня начинается новый учебный год; хотя я знаю всех преподавателей и почти всех однокурсников, я волнуюсь. Знакомое чувство сдавливает грудь, как будто изнутри поднимается толстое облако пыли и оседает на грудине. Я стараюсь дышать глубже, как велел доктор Моррис. Его совет помогает.

Жду не дождусь начала занятий; я выбрала курсы «Животные в обществе» и «Совместное воспитание хозяев и животных-компаньонов». Кроме того, мне нужна практика вне колледжа. Поскольку я уже добровольно работаю в приюте для животных, наверное, попрошу, чтобы меня взяли на лошадиную ферму. Я никогда не каталась верхом на лошади, но читала, что лошади давно помогают людям с расстройствами поведения, в том числе пищевого. Лошади помогают даже аутистам. Вопреки распространенному мнению, лошади невероятно умны. В конце девятнадцатого века жил конь по имени Красавчик Джим Ки. Он путешествовал по всей стране со своим дрессировщиком доктором Уильямом Ки. Красавчик Джим Ки различал монеты разного достоинства, умел работать на кассовом аппарате: выбивал нужную сумму и выдавал сдачу. А еще он произносил слова по буквам и называл время. Говорят, коэффициент умственного развития у него был как у шестиклассника. Не знаю, правда это или нет, но мне приятно думать, что так оно и было.

Вибрирует мой мобильник; чтобы достать его, приходится рыться в сумке. На секунду я пугаюсь – вдруг Эллисон у кого-то узнала мой мобильный номер, но я не сообщала его даже родителям, а бабушка ни за что меня не выдаст. Взглянув на дисплей, я улыбаюсь. Это моя подруга Мисси. Я открываю крышку и подношу телефон к уху.

– Привет, Мисси, как дела?

– Сегодня вечеринка. У меня, в восемь, – говорит Мисси.

– По какому случаю? – спрашиваю я, въезжая на стоянку колледжа.

– По случаю начала семестра. Придешь?

– Конечно! – Я хватаю с заднего сиденья сумку с учебниками и направляюсь к зданию ветеринарного факультета. – Я работаю до девяти, а потом сразу приеду.

С Мисси я познакомилась в ноябре, вскоре после того, как переехала в Нью-Эймери. У бабушки я поселилась в сентябре; первое время мне было очень грустно и одиноко. Два месяца я просидела в спальне в бабушкином доме, плакала, рисовала в дневнике и старалась не убить себя. Наконец бабушке все это надоело. Она больше не могла видеть меня в таком состоянии. Она вошла в комнату и села ко мне на кровать.

– Вставай, Бринн! – сказала она. – Пора начинать жить. – Я выглянула из-под одеяла, но ничего не ответила. Бабушка совсем не похожа на моего отца. Иногда мне не верится, что она произвела его на свет. – Я хочу кое-что тебе показать, – продолжала бабушка, срывая с меня одеяло.

– Что? – пробурчала я. Мне хотелось только одного: снова укрыться с головой и заснуть. Забыть о том, что я неудачница, ничтожество.

– Пошли, увидишь. – Бабушка протянула руку и помогла мне встать. Она затолкала меня в свою машину и повезла по улицам Нью-Эймери. Мы остановились у длинного, приземистого металлического строения. Я увидела ярко-красную вывеску «Приют для животных».

Я выпрямилась и повернулась к бабушке:

– Зачем мы сюда приехали?

– Пошли, покажу. – Она улыбнулась мне, и я нехотя последовала за ней. Нас встретили дружелюбный черный лабрадор и девочка моих лет в красном жилете. На бедже у нее было написано имя: «Мисси». Она стояла за высоким прилавком и гладила маленького рыжего котенка. Я услышала приглушенный лай и скулеж собак, которых держали в вольерах в противоположной части строения.

– Здрасте, – весело поздоровалась девочка. – Чем я могу вам помочь?

Бабушка посмотрела на меня:

– Бринн, чем она может тебе помочь?

– Нет, серьезно! – Я смерила бабушку недоверчивым взглядом. – Бабушка, ты серьезно?!

– Иди осмотрись. – Она кивком указала на вольеры. – Уверена, кто-то сейчас очень ждет тебя. Иди и найди его!

– Пошли, – сказала Мисси. – Я тебя провожу! – Она открыла дверь, и меня чуть не оглушил громкий лай. Длинная узкая комната была заставлена клетками, в которых содержались собаки самых разных пород – гончая, английский сеттер, лабрадоры и множество метисов. Я остановилась перед комочком рыжевато-каштанового меха, который смотрел на меня лучистыми жалобными глазами.

– Он какой породы? – спросила я.

– Это Майло. Помесь немецкой овчарки и чау-чау. Ему два месяца. Его нашли на проселочной дороге к югу от города. Бедняжка страдал от голода и жажды. Очень деятельный малыш, и к тому же он просто прелесть, – ответила Мисси.

Я посмотрела на бабушку.

– Можно его взять? – спросила я, не смея надеяться. Ему всего два месяца, а лапы уже огромные, и потом, Мисси сказала, что он очень деятельный… – По-моему, я ему нужна.

– Конечно, Бринн. Он твой, – ответила бабушка, обнимая меня за талию.

Мисси помогла мне устроиться волонтером в приют для животных; она же сообщила о курсе подготовки воспитателей животных-компаньонов в местном двухгодичном колледже. До сих пор не понимаю, почему хорошенькая, веселая и независимая Мисси подружилась с такой тихоней и занудой, как я. Но я рада, что у меня такая подруга. Помню, в тринадцать лет мама отправила меня на неделю в тот же футбольный лагерь, куда ездила и Эллисон. В футбол я играла ужасно и позорилась всякий раз, как мне пасовали мяч. Всю неделю Эллисон делала вид, будто она меня не знает. Всякий раз, как я пыталась с ней заговорить, когда присоединялась к группке ее подруг, она меня игнорировала. Когда я наконец не выдержала и громко разрыдалась, как маленькая, Эллисон закатила глаза и захохотала. До самого возвращения домой я просидела в домике, притворившись, будто вывихнула лодыжку.

Какое облегчение, что у меня есть подруга – тем более такая, которая любит животных, как и я. Я кидаю телефон в сумку, нащупываю флакон с лекарством, которое принимаю весь последний год. Сегодня я еще не приняла таблетку. И вчера тоже. Мне все лучше. Я чувствую себя сильнее. Даже весть о том, что Эллисон вышла на свободу, не тревожит меня так, как встревожила бы еще год назад.

Наверное, с лекарствами пора завязывать. Наверное, я уже готова жить самостоятельно.

Эллисон

Я смотрю на куклу, а она смотрит на меня своими безжизненными глазами. У меня кружится голова. Прошло пять лет, один месяц и двадцать шесть дней.

Сейчас ей было бы пять лет, или шестьдесят один месяц, или двести шестьдесят девять недель, или тысяча восемьсот восемьдесят три дня, или сорок пять тысяч сто девяносто два часа, или два миллиона семьсот одиннадцать тысяч пятьсот двадцать минут, или сто шестьдесят два миллиона шестьсот девяносто одна тысяча двести секунд. Я все время веду подсчет.

У многих женщин, сидевших вместе со мной в Крейвенвилле, были дети. Некоторые даже рожали за решеткой. Помню, я бегала круг за кругом по тюремному двору; теннисные туфли глухо били по цементу, грудь сдавливало от духоты.

– Куда бежишь, детоубийца? От себя не убежишь! – говорил кто-то.

Я слышала хриплый смех, но ни на кого не обращала внимания. Никто не разговаривал со мной; только иногда обзывали детоубийцей, сукой или хуже. Все смотрели сквозь меня, как будто я была соткана из отвратительного воздуха в нашем тюремном блоке. И ведь многие из них сами были убийцами: они убили мужей, приятелей или застрелили кассира во время ограбления магазина. Но я хуже. Беспомощная малышка всего нескольких минут от роду была брошена в реку; ее унесло течением и разбило о берег.

Женщины в «Доме Гертруды» ничем не отличаются от женщин в Крейвенвилле. Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас. Знаю, как тяжко пришлось родителям. На их глазах я стремительно упала с пьедестала, и упала очень низко. Сейчас я хочу только одного: чтобы они приехали меня повидать. Я так давно не держала за руку маму, не обнимала папу. Не слышала смеха сестры. Правда, в нашей семье не допускались «телячьи нежности», но иногда, сосредоточившись, я вспоминаю, как отец гладил меня своей большой, сильной рукой по голове. Иногда, закрыв глаза, я представляю все таким же, как раньше – до того, как все пошло наперекосяк. Я представляю, что вернулась в школу, бегаю на соревнованиях по легкой атлетике, стараясь перекрыть собственный рекорд, сижу у себя в комнате, решаю уравнения, помогаю маме готовить ужин, болтаю с сестрой…

Вся моя жизнь была расписана заранее. Я знала, что сдам вступительные экзамены в колледж на «отлично», буду играть в волейбольной команде Университета Айовы или Университета штата Пенсильвания, четыре года проучусь в колледже, где буду специализироваться на юриспруденции, а потом пойду на юридический факультет. Будущее представлялось мне ясным и четким. Теперь все пропало. Кончено навсегда. Из-за парня и беременности.

С Девин я познакомилась, когда лежала в больнице под капельницей. Она объяснила, что меня обвинят в убийстве при отягчающих обстоятельствах и угрозе жизни ребенка.

– Когда девочка упала в реку, ты думала, что она мертва? – спрашивала она, расхаживая передо мной туда-сюда. Она никак не могла успокоиться. А мне тогда хотелось одного: свернуться калачиком и умереть. Но Девин постоянно теребила меня, заставляла снова и снова вспоминать все, что случилось.

– Конечно, – сказала я. – Конечно, я тогда думала, что младенец мертв.

Она крутанулась на каблуках.

– Никогда не называй ее «младенцем». Поняла? – строго спросила она. – Называй ее «малышкой» или «девочкой», но только не «младенцем» – это слишком безлично. Тебе ясно?

Я кивнула.

– Я в самом деле думала, что девочка уже мертва, – сказала я, отчаянно желая себе поверить, но понимая, что не произношу ни слова правды. Судебно-медицинская экспертиза уже показала, что девочка была жива…

Потом Девин потребовала, чтобы я признала себя виновной в непредумышленном убийстве, преступлении средней тяжести, которое карается тюремным заключением сроком на пять лет, и в угрозе жизни ребенка, за которое меня могли бы посадить лет на пятьдесят, а то и больше. Девин уверяла, что столько мне не дадут ни за что. До суда присяжных дело так и не дошло. Мне не пришлось рассказывать о том, что произошло в ту ночь. Впрочем, подробностями страшной ночи никто как будто и не интересовался. По-моему, я напоминаю всем кого-то знакомого. Сестру, дочь, внучку. Может, даже их самих. В общих чертах всем было известно, что случилось. И всем этого было достаточно. Девин оказалась права. В конце концов меня приговорили к десяти годам в Крейвенвилле. Хотя в то время приговор звучал ужасно, десять лет все же лучше пятидесяти пяти, которые мне угрожали. Я спросила Девин, почему срок такой небольшой.

– Причин много, – ответила Девин. – Тюрьмы переполнены, обстоятельства преступления… В общем, Эллисон, они договорились о десяти годах.

Месяц назад Девин навестила меня в тюрьме. Я бегала по двору; в июльскую жару бетон плавился. Я чувствовала, как жар проникает сквозь подошвы теннисных туфель, сквозь носки. Тяжело дыша, я смотрела, как Девин стремительно приближается ко мне. На ней был серый костюм, который она носит как форму, и туфли на высоком каблуке. Я ни разу в жизни не носила туфли на высоком каблуке, ни разу не была на танцах в школе, так и не побывала на выпускном балу…

– Эллисон, хорошая новость! – сказала она мне вместо приветствия. – Твое дело передано в комиссию по условно-досрочному освобождению. На следующей неделе тебя вызывают на заседание.

– Условно-досрочное освобождение? – Я застыла, точно громом пораженная. – А ведь прошло всего пять лет! – Я даже думать не смела о том, что могу выйти раньше срока.

– Учитывая твое примерное поведение и шаги, предпринятые тобою к исправлению, ты подходишь для условно-досрочного освобождения. Разве не здорово? – Она смерила мое озабоченное лицо пытливым взглядом.

– В самом деле, хорошая новость, – ответила я – в основном потому, что именно это она хотела от меня услышать. Как я могла объяснить ей, что, привыкнув к заключению, к ужасной еде, к зверским условиям, примирившись с тем, как и почему я попала в тюрьму, я в самом деле обрела покой? Мне не нужно было планировать будущее. В тюрьме все решали за меня. Меня ждали десять долгих лет простого существования.

– Нам нужно подробно обсудить то, о чем тебя, скорее всего, спросят на комиссии. Самое важное, чтобы ты выразила раскаяние.

– Раскаяние? – переспросила я.

– Раскаяние, сожаление, – сухо пояснила Девин. – Ты должна убедить их в том, что сожалеешь о своем поступке. Если ты этого не сделаешь, тебя ни за что не освободят досрочно. Ты можешь так сказать? Можешь выразить раскаяние в том, что бросила новорожденную дочь в реку? – спросила она. – Ты ведь раскаиваешься, разве не так?

– Да, – не сразу ответила я. – Я могу сказать, что раскаиваюсь.

И я сказала. Я сидела за столом; члены комиссии перечитывали мое дело. Меня похвалили за хорошее поведение. Я работала в тюремной столовой, заочно окончила среднюю школу и набрала достаточное количество баллов для поступления в колледж. Члены комиссии выжидательно смотрели на меня.

– Мне жаль, – сказала я. – Мне очень жаль, что я причинила боль своей малышке, и мне очень жаль, что она умерла. Я совершила ошибку. Ужасную ошибку… мне хотелось бы повернуть время вспять!

Родители на слушание не приехали; я боялась, что из-за этого меня не освободят. Уж раз мои родители не пожелали приехать и поддержать меня, значит, рекомендовать меня к условно-досрочному освобождению ни в коем случае нельзя. Но Девин велела мне не беспокоиться; с членами комиссии беседовала бабушка, и меня, скорее всего, освободят.

– Главное – твое поведение в тюрьме и то, что ты встала на путь исправления. – Девин оказалась права. Она всегда права. Комиссия по условно-досрочному освобождению приняла единогласное решение освободить меня.

За ужином я знакомлюсь с соседкой, Би, героиновой наркоманкой, которая проходит курс реабилитации. За столом нас всего пять. Остальные работают или занимаются другими видами деятельности, одобренными комиссией. Мне интересно узнать, кем работают мои соседки, – очень хочется поскорее начать зарабатывать хоть немного, – но я боюсь спрашивать о чем-либо и вообще подавать голос. Все шарахаются от меня как от зачумленной. Кроме Би, конечно. Ей как будто все равно, кто я и что совершила. А может, она еще не слышала самые отвратительные подробности. У Би худое, рябое лицо наркоманки и тяжелые черные глаза, которые как будто видели и ад, и кое-что похуже. А еще у нее сильные руки; похоже, она способна из кого угодно выбить дурь. Поэтому с Би предпочитают не связываться. Конечно, в «Доме Гертруды» любое насилие под запретом. Тем не менее Би охотно рассказывает всем о своем первом дне в «Доме Гертруды».

– Две дамы поспорили, чья очередь звонить по телефону. Кстати, после этого здесь специальный список завели. И вот одна – она отсидела за растрату – как врежет второй по морде телефоном! – Би весело смеется. – Кровищи было! И зубы по всей гостиной… Помнишь, Олин? – спрашивает она, тыкая вилкой в зеленую фасоль.

– Еще бы не помню, – сухо отвечает Олин. – Не очень-то приятное было зрелище. Пришлось вызвать полицию.

– Ага, а меня, из-за того, что я была новенькой, заставили вытирать кровь и сметать зубы. – Би передергивает.

– Да ладно тебе, Би, – ласково поддразнивает Олин. – Я тебе помогала!

После ужина и мытья посуды я пытаюсь снова дозвониться родителям и Бринн. Никто не отвечает. Я оцепенело сижу на диване с телефоном в руке и слушаю длинные гудки. Олин входит, мягко отнимает у меня телефон и сообщает, что до семи я могу делать что хочу, а в семь у нас собрание – так сказать, сеанс групповой терапии. Поднявшись в свою комнату, я нисколько не удивляюсь, найдя в ведре с водой еще одну изуродованную куклу. Я сглатываю подступивший к горлу комок; в груди закипает гнев. Как они смеют осуждать меня – ведь и сами не ангелы! Мощным пинком – удар у меня отработан, недаром я столько лет играла в футбол, – я переворачиваю ведро. Грохоча, оно катится по деревянному полу. У моих ног собирается лужа воды. Я слышу шаги на лестнице; по коридору шаркают чьи-то кроссовки. Я что было сил захлопываю дверь.

Через несколько минут я слышу стук.

– Уходите, – злобно говорю я.

– Эллисон! – Это Олин. – Что с тобой?

– Ничего… Я хочу побыть одна, – отвечаю я чуть мягче.

– Можно мне войти? – спрашивает Олин.

Мне хочется ответить «Нет!», вылезти в окно и убежать, но я не могу пойти домой, не имею права покидать «Дом Гертруды».

– Эллисон, открой, пожалуйста, дверь!

Я приоткрываю дверь и вижу зеленые глаза Олин.

– Ничего со мной не случилось, – повторяю я, но вода из ведра разлилась лужей у ног и вытекает в коридор.

Олин молчит, только смотрит на меня снизу вверх своими все понимающими глазами. Наконец я впускаю ее. Олин замечает перевернутое ведро, куклу, лужу воды – и вздыхает.

– Мне очень жаль, Эллисон. Дай им время привыкнуть. Не скандаль, спокойно делай свое дело, и скоро к тебе начнут относиться, как ко всем остальным. – Наверное, она замечает мое перевернутое лицо, потому что спрашивает: – Хочешь, я подниму этот вопрос на вечернем собрании?

– Нет, – решительно отвечаю я. Я понимаю: из открытого противостояния с соседками ничего хорошего не выйдет.

– Схожу за тряпкой. – Олин хлопает меня по плечу и оставляет наедине с моими мыслями.

На ближайшее время планов у меня немного. Ближайшие полгода надо перетерпеть. Дважды в месяц отмечаться у инспектора комиссии по УДО, работать и заниматься своими делами. И все же становится ясно: мои соседки не намерены облегчать мне жизнь. Они ненавидят меня за то, что я совершила. Считают себя лучше меня. Думают, что у них-то имеются веские поводы, вынудившие их сделать то, что они сделали. Они нарушили закон потому, что их заставили дружки, или потому, что у них было трудное детство. А что же я? У меня были прекрасные родители, прекрасное детство, прекрасная жизнь. Мне нет оправдания.

Олин возвращается и вручает мне стопку тряпок.

– Тебе помочь?

Я качаю головой:

– Нет, спасибо. Сама справлюсь.

И все же Олин заходит в комнату, забирает ведро и куклу, выходит и тихо прикрывает за собой дверь. Я вытираю воду с пола и плюхаюсь на нижнюю койку. Стараюсь закрыть глаза, но всякий раз, как смыкаются веки, я вижу одно: пустые, мертвые глаза куклы.

Когда я вспоминаю ту ночь, то помню, что девочка не плакала – как показывают в кино или по телевизору. Сначала мать стискивает зубы и стонет, тужится, стараясь вытолкнуть ребенка. А потом ребенок появляется на свет и громко плачет, словно злится, что его достали из теплого, полутемного аквариума, извлекли в яркий, холодный мир. Такого плача я ни разу не услышала.

Я видела ужас в глазах Бринн, когда она протягивала мне малышку. Я покачала головой. Мне не хотелось к ней прикасаться. Дрожащими руками Бринн перерезала пуповину и осторожно уложила девочку на груду тряпок в углу спальни.

– Эллисон, тебе нужно к врачу, – сказала она. Голос у нее сел от волнения; она отбросила с моего лба потные волосы. Я ужасно замерзла; дрожь била меня так, что стучали зубы. Бринн покосилась на тихую, молчаливую девочку в углу и сказала: – Надо кого-то вызвать…

– Нет, нет! – повторяла я, стараясь прикрыть ноги. Внезапно я устыдилась своей наготы. Я старалась сдерживаться, говорить не стуча зубами. Я понимала: если я сдамся, Бринн просто рассыплется на куски. – Нет! Мы никому ничего не скажем. Никто не должен знать… – Догадываюсь, я говорила холодно, даже жестоко. Но, повторяю, до того дня вся моя жизнь была расписана по пунктам: произнести прощальную речь при выпуске, получить стипендию от федерации волейбола, поступить в колледж, потом на юрфак… Кристофер был ошибкой; еще большей ошибкой стала беременность. Мне нужно было одно: чтобы Бринн сохраняла ясную голову, чтобы она со мной согласилась.

– Ах, Элли! – воскликнула Бринн. Подбородок у нее дрожал, по лицу бежали слезы. Ей с трудом удавалось держаться. – Я вернусь через несколько минут, – сказала она, заботливо укрывая меня одеялом. – Только выброшу простыни.

Мне хотелось спать – ох, как ужасно хотелось спать! Хотелось закрыть глаза и исчезнуть.

Руками я с трудом оттолкнулась от влажной постели, медленно спустила ноги на пол и едва удержалась от крика – такая жгучая боль пронзила меня между ног. Я дождалась, пока боль немного утихнет, встала, схватившись за край прикроватной тумбочки, чтобы не упасть. Посмотрела в дальний угол комнаты, куда Бринн положила девочку. Я сказала себе: я смогу. Я должна!

Выпрямившись, я опустила голову и увидела у себя на бедрах пятна цвета ржавчины. Бринн пыталась как могла вытереть меня, но кровь продолжала идти, и я застонала. Сколько крови! В углу я увидела груду полотенец, в которые Бринн завернула девочку. Она казалась такой далекой. Надо одеться и прибрать за собой. Скоро стемнеет, и потом, родители могут вернуться раньше. Надо срочно что-то решать… Дождь барабанил по крыше; мне показалось, будто я слышу шаги Бринн внизу. Потом за ней захлопнулась сетчатая дверь. Я знала, что делать и как поступить с девочкой. И тогда получится, что ее здесь и не было, что она не существовала. Потом я вернусь в комнату, приберу и на следующие несколько дней притворюсь, будто у меня грипп. И тогда все снова вернется в обычное русло. Иначе и быть не может!

Но тот ужас все не кончался и не кончался. Он прирос ко мне, к Бринн, даже к родителям, как какая-то злокачественная опухоль. Мы никогда от него не освободимся! Я начинаю плакать. Всю жизнь я всегда поступала правильно. И вот – достаточно одной ошибки, и моя жизнь кончена. Одна ошибка! Так нечестно!

Клэр

Входя в старинный особняк в викторианском стиле, который они с Джонатаном купили и отремонтировали двенадцать лет назад, Клэр напоминает себе: в ближайшие дни надо позвонить Чарм, узнать, как у нее дела. За много лет она привыкла к Чарм, даже полюбила эту полненькую девочку с тихим голосом, которая обожает книги по самообразованию. Сначала она купила «Последствия развода», и Клэр узнала, что Чарм с десяти лет живет у Гаса, своего отчима, после того, как ее родная мать развелась с ним и уехала. Потом Чарм купила книгу «Братья и сестры: родство на всю жизнь» и рассказала, что много лет не видела старшего брата, но ей хочется подготовиться на тот случай, если он вернется. Когда Чарм решила поступать в колледж, она принесла целый список учебников. Клэр узнала, что Чарм больше всего на свете хочет стать медсестрой и что у ее отчима рак легких. В «Закладке» Чарм покупала книги для подруг; своему первому приятелю она подарила книгу о бейсболе.

Однажды она даже купила книгу Майи Энджелу «Мать: колыбель, которая меня качает» для своей матери, с которой она пыталась наладить отношения.

– Она ничего не поняла, – признавалась Чарм потом в разговоре с Клэр. – Решила, что я над ней издеваюсь, потому что подарила ей книгу стихов, и упрекаю ее в том, что она плохая мать. Я ничего не могу ей объяснить!

Девочка призналась в этом с такой грустью в голосе, что Клэр невольно похвалила себя за то, что не устает повторять Джошуа, как она его любит. И хотя она тоже не всегда идеальная мать – так, недавно по ошибке обругала Джошуа за то, что тот якобы скормил Трумэну все конфеты, подаренные на Хеллоуин, – она уверена, что Джошуа никогда в жизни не усомнится в том, что она его любит.

Джошуа она находит в гостиной. Мальчик через всю комнату бросает Трумэну теннисный мяч, а тот лениво виляет хвостом и не двигается с места.

– Возьми его, Трумэн! – кричит Джошуа. – Возьми мяч! – Трумэн встает и, ковыляя на кривых ножках, выходит из комнаты. – Трумэн! – разочарованно звенит Джошуа.

– Он вернется, – говорит Клэр, поднимая с пола мяч и отдавая его сыну. – Не волнуйся.

– Недавно по телику показывали бульдога по кличке Тайсон. Он умеет ездить на скейтборде! – сообщает Джошуа, теребя замахрившийся край шортов. – А Трумэн даже за мячиком не бегает!

– Зато он умеет много другого, – говорит Клэр, напряженно соображая, какие у их пса имеются достоинства.

– Что, например? – недоверчиво спрашивает Джошуа.

– Может съесть целый батон хлеба за три секунды, – говорит Клэр. Похоже, такой рекорд не производит на Джошуа особого впечатления. Клэр вздыхает и садится на пол рядом с сынишкой. – Ты ведь знаешь, что Трумэн – герой? – спрашивает она. Джошуа смотрит на нее скептически. – Когда ты у нас появился, ты был очень маленький.

– Помню, – глубокомысленно отвечает Джошуа. – Шесть фунтов.

– Однажды ночью – ты прожил у нас уже неделю – ты спал у себя в кроватке. Мы с папой так устали, что заснули на диване, хотя было всего половина восьмого вечера.

Джошуа смеется:

– Вы уснули в полвосьмого?!

– Да, – кивает Клэр и берет сына за руку, дивясь тому, как быстро он утрачивает младенческую пухлость. Пальцы у него длинные, суженные к кончикам; на долю секунды она задумывается, в кого они у него такие. В биологического отца или в биологическую мать? – Когда ты был совсем маленький, ты плохо спал; всякий раз, как ты засыпал, мы тоже засыпали. Ну вот, мы мирно спали на диване и вдруг услышали, как лает Трумэн. Папа пытался выпустить его на улицу, в туалет, но Трумэн не выходил. Папа стал гоняться за ним по всему дому, но он все бегал кругами и лаял, лаял! Наблюдать за ними было довольно смешно. – Мать и сын улыбаются, живо представив, как сонный Джонатан гоняется за Трумэном. – Наконец Трумэн взбежал на второй этаж и остановился. Он лаял до тех пор, пока мы не поднялись за ним. Когда мы поднялись на площадку, он побежал в твою комнату. Мы все шептали: «Ш-ш-ш, Трумэн, разбудишь Джошуа!» А он продолжал лаять. И вдруг мы с папой поняли: что-то случилось. Что-то очень плохое. Ведь от такого шума ты давно должен был проснуться.

Джошуа морщит лоб, задумавшись.

– Я не проснулся?

– Нет, не проснулся. – Клэр вздрагивает при ужасном воспоминании и сажает сынишку себе на колени.

– Почему? – спрашивает он, снимая с ее пальца обручальное кольцо и надевая на свой большой палец, двигая его и наблюдая за тем, как переливаются грани бриллианта.

– Папа включил свет. Ты лежал в кроватке и как будто спал, но на самом деле ты не дышал!

Джошуа перестает играть с кольцом, но молчит.

– Папа выхватил тебя из кроватки так быстро, что, наверное, от испуга дыхание вернулось к тебе, потому что ты тут же заплакал.

– Уф-ф-ф! – Джошуа выдыхает с облегчением и снова начинает вертеть кольцо.

– Вот именно – «уф-ф-ф»! – с чувством произносит Клэр. – Трумэн спас тебя. Так что… пусть он и не умеет кататься на скейтборде, он у нас особенный!

– Да, точно, – бормочет Джошуа. – Пойду извинюсь перед ним. – Он надевает кольцо матери на палец, спрыгивает с ее колен и бежит на поиски Трумэна.

Клэр умолчала о том, как долго тянулось время, когда они с Джонатаном увидели посиневшего, бездыханного мальчика, и как ей показалось, будто прошла целая вечность, прежде чем он сердито закричал. Тогда она сама перестала дышать, а в голове крутилось только: «Неужели я так скоро его потеряла? Неужели Бог передумал?» И только когда в его крошечные легкие снова начал поступать воздух, она тоже вздохнула свободно.

Клэр медленно встает на ноги. Возраст дает о себе знать. Она не забывает, что ей уже сорок пять и ни на секунду меньше. Когда Джошуа отпразднует десятый день рождения, ей будет пятьдесят. Когда ему будет сорок, ей исполнится восемьдесят. Материнство – самое тяжкое, самое страшное, самое чудесное и сладкое бремя. После того как в ее жизнь вошел Джошуа, она больше всего радуется, когда он зовет ее мамой и когда они с Джонатаном чем-то занимаются вдвоем. Отец и сын вместе рассматривают журналы, посвященные ремонту и дизайну, они оба обожают смотреть передачу «Старый дом». Клэр невольно улыбается, вспомнив: когда Джошуа как-то спросили, кем он хочет стать, когда вырастет, мальчик ответил: дизайнером и телеведущим Бобом Виллой или папой. Когда ее муж и сын вместе зачищают, ошкуривают и покрывают лаком доски, ремонтируют каминные полки, шкафы, перила, когда Джонатан учит Джошуа забивать гвозди или ввинчивать шурупы, сердце ее наполняется гордостью.

Хотя Джошуа – их единственный ребенок, Клэр понимает, что он во многом отличается от других детей. Очень долго она считала сынишку просто мечтателем. У него в голове столько всяких замыслов, творческих идей, что он часто не слышит с первого раза, когда к нему обращаются. Бывает, приходится несколько раз окликать его; Джошуа как будто понимает, что от него хотят, но почти никогда не спешит выполнить просьбу. Иногда он как будто переносится в другой мир; сидит и смотрит в одну точку, думая непонятно о чем. Приходится несколько раз ласково окликать его, чтобы он спустился с небес на землю. Джошуа как будто окружен неким буфером, который защищает его от грубости окружающего мира. Без него, считает Клэр, мальчик был бы совсем слабеньким и ранимым. Клэр не знает, что происходит с сынишкой в такие минуты. Может быть, сказываются последствия тяжелых родов, кислородного голодания? А может, он вспоминает что-то ужасное, произошедшее с ним до того, как он попал к ним. Ей очень хочется, чтобы Джошуа стал более открытым и доверчивым, но она боится, что их с Джонатаном любви для этого недостаточно.

Клэр пробегает пальцем по фотографиям на придиванном столике. На них запечатлены все важные события в их жизни: день, когда они принесли Джошуа домой, день, когда он официально стал их сыном, первый раз, как он отведал пюре из кабачка, его первое Рождество. Каждый вечер Клэр мысленно благодарит девушку, которая пять лет назад оставила Джошуа в пожарном депо. Благодаря ей у них с Джонатаном есть сын. Иногда она думает о биологической матери Джошуа. Кто она – местная, из Линден-Фоллс, или приехала издалека? Совсем молоденькая девчонка, которая перепугалась и не знала, что делать с ребенком, или зрелая женщина, у которой уже были дети и которая понимала, что прокормить еще одного она не в состоянии? Может, у Джошуа где-то есть похожие на него братья и сестры? А если его мать – наркоманка? Или ее изнасиловали… Собственно говоря, такие ужасные подробности Клэр не интересуют. Она благодарна биологической матери Джошуа за то, что та предпочла отдать ребенка. В результате ее альтруистического или, наоборот, эгоистического поступка – зависит от того, как посмотреть, – Клэр получила все.

Бринн

В однокомнатную квартирку Мисси, которую она снимает еще с двумя девочками, набилась целая толпа. Кроме Мисси, я здесь никого не знаю; она сидит на диване и обнимается с каким-то парнем. Я неуклюже топчусь в углу, стараясь не смотреть, как они самозабвенно целуются, как он языком раздвигает ей губы, как по-хозяйски положил руку ей на блузку. Я пью вино из стакана, который кто-то сунул мне при входе, и радуюсь, потому что на меня постепенно наваливается приятное оцепенение. Вообще-то мешать алкоголь с теми таблетками, которые я принимаю, нельзя, но сегодня можно – таблетки я не принимаю уже несколько дней.

Ко мне подходит мальчик со смутно знакомым лицом – наверное, мы встречались в колледже.

– Привет! – громко говорит он, стараясь перекричать бьющую по ушам музыку.

– Привет! – кричу я, мысленно порицая себя за скудость навыков светского общения.

Он невысокий, но все равно выше меня; белобрысые волосы, намазанные гелем, стоят торчком.

– По-моему, я тебя знаю! – говорит он, наклоняясь ко мне. От него приятно пахнет слабоалкогольным коктейлем.

– Да? – беззаботно говорю я, как будто такое со мной случается каждый день. Прикладываюсь к стакану и с удивлением замечаю, что он пуст. Мне кажется, что кожа отходит у меня от щек, и я незаметно трогаю себя, чтобы убедиться, что щеки на месте.

– Вот, возьми у меня. – Он галантно обтирает горлышко бутылки футболкой. У него на носу россыпь темных веснушек; мне хочется дотронуться до них пальцем и пересчитать. У меня кружится голова; чтобы не упасть, приходится прислониться к стене.

– Спасибо, – говорю я, беря у него бутылку и отпивая глоток – а все потому, что я не знаю, что еще сказать.

– Я Роб Бейкер, – говорит он, широко улыбаясь.

– Рада познакомиться. – Я улыбаюсь в ответ. – А я Бринн.

– Знаю, – отвечает он. – Ты Бринн Гленн.

Моя улыбка делается шире. Он знает, как меня зовут!

– Да, – отвечаю я кокетливо и, пошатываясь, шагаю к нему. Интересно, приятно ли с ним целоваться? Чувствовать во рту его язык?

– Я из Линден-Фоллс, – говорит он, и сердце екает у меня в груди. – Мы с вами ходили в одну церковь. – Я заранее знаю, что будет дальше. Он подошел ко мне совсем не потому, что увидел меня в университетском городке и я ему понравилась. – Ведь Эллисон Гленн – твоя сестра, да? – Я не могу ответить. – Эллисон твоя сестра, да? – повторяет он. Я замечаю, как он косится через плечо на группу своих приятелей; те откровенно глазеют на меня.

– Нет, – отвечаю я и по выражению его лица понимаю: он знает, что я лгу. – Никогда о ней не слыхала. – Я смотрю через его плечо, как будто ищу кого-то.

– Мы ходили в одну церковь. Наши мамы вместе работали на благотворительной ярмарке. Ты ведь Бринн Гленн! – с нажимом повторяет он.

– Ничего подобного. Ты ошибся. – Я с силой пихаю ему бутылку, отчего содержимое расплескивается по его футболке, и бегу к выходу. Меня шатает; я с трудом проталкиваюсь между потными телами.

Выйдя за порог, подставляю лицо прохладному ветерку. Добираюсь до машины и сажусь в салон. Я знаю, что в таком состоянии садиться за руль нельзя. Голова у меня тяжелая; я кладу ее на руль и закрываю глаза. Все детство учителя спрашивали: «Ты ведь сестренка Эллисон Гленн, да?» Нас с Эллисон вечно сравнивали, и сравнение было не в мою пользу. Я была совсем не такая умная, спортивная, общительная (нужное подчеркнуть), как моя сестра.

Нет, я не такая, как она. Мне хочется закричать: «Я – не моя сестра!» Я совсем на нее не похожа и никогда не стану ею. Но, как бы я ни лезла из кожи, как бы далеко ни заехала, Эллисон всегда рядом. Все всегда возвращается к Эллисон.

Эллисон

Среди ночи я все еще гадаю, откуда все узнали, что ребенок мой. Кто-то, должно быть, вызвал полицию – и это точно не я. В глубине души я понимаю, что полицию вызвала Бринн, хотя и не верится, что ей хватило смелости снять трубку. Бринн самостоятельно даже пиццу по телефону заказать не могла. Прошло пять лет, а мне по-прежнему не верится, что она в ту ночь вызвала полицию.

Прошло странное оцепенение, которое я почувствовала за день до того, после родов, и сменилось жгучей болью, от которой на глаза наворачивались слезы. Бринн погладила меня по лицу.

– Элли! – кричала она.

Я отдернулась. Мне было так плохо, что казалось: если до меня кто-нибудь дотронется, я вспыхну. Я знаю, я отстранилась от Бринн и ранила ее в лучших чувствах. Она всегда была очень обидчивой, ранимой. Как ни странно, я могу понять, почему она сделала то, что сделала. То, что ей пришлось вынести, – невыносимо даже для сильной, взрослой женщины. Что уж говорить о пятнадцатилетней девочке, да еще такой, как Бринн! Я молилась, чтобы она, ради ее же пользы, никому не призналась в том, что принимала у меня роды. Зачем нам обеим попадать в беду, зачем ей страдать из-за того, в чем виновата я одна. С трудом усаживаясь на заднее сиденье полицейской машины, я слышала вдали судорожные рыдания Бринн.

С тех пор я не видела ее и не разговаривала с ней.

В машине я потеряла сознание, и меня отвезли в больницу, где наложили тридцать швов. Следующие три дня я провела под капельницей с антибиотиками. Отношение ко мне врачей и медсестер стало чем-то новым. Обо мне заботились как положено; они вели себя деловито и профессионально. Но никто ласково не гладил меня по голове, сестра не клала прохладную ладонь на мой разгоряченный лоб, не взбивала мне подушки. На всех лицах я читала одно: гнев и отвращение. И страх. Мой арест потряс родителей; первый шок вскоре сменился гневом.

– Это нелепо! – прошипела моя мать, когда женщина-следователь, пришедшая допросить меня в больнице, спросила, я ли бросила новорожденную девочку в реку.

Я промолчала.

– Эллисон, – сказала мать, – объясни им, что они ошибаются!

Я по-прежнему молчала. Следователь спросила, почему у нас в гараже в мусорном контейнере лежат окровавленные простыни. Я не ответила. Она спросила, почему я едва не разорвалась пополам, почему у меня набухла грудь и из нее сочится молоко.

– Эллисон! Скажи, что ты этого не делала! – приказал отец.

Наконец я подала голос:

– Наверное, мне нужен адвокат.

Следователь пожала плечами.

– Да, наверное, об адвокате стоит подумать. Мы нашли плаценту. – Я сглотнула слюну и посмотрела вниз, на свои руки. Они распухли и отекли; стали как будто чужие. – В наволочке, на дне мусорного контейнера. – Она обернулась к отцу: – В вашем контейнере для мусора. Так что… звоните адвокату! – На пороге она повернулась ко мне и негромко спросила: – Она плакала, Эллисон? Твоя дочь плакала, когда ты бросила ее в воду?

– Убирайтесь! – завизжала мать. В тот миг она была так не похожа на себя – всегда собранную, всегда деловитую. – Убирайтесь отсюда, вы не имеете права! Вы не имеете права врываться сюда, обвинять и оскорблять нас!

Следователь хмыкнула и кивнула в мою сторону:

– Она не выглядит такой уж оскорбленной!

Чарм

Гас стремительно слабеет.

– Где малыш? – спрашивает он, когда Чарм приезжает домой после практики в больнице.

– Он жив и здоров, – уверяет она. – Попал в очень хорошую семью. Они о нем заботятся.

В дверь звонят. Чарм снимает с плиты кастрюлю с картофельным пюре и идет открывать. На крыльце стоит Джейн; ее черные волосы стянуты в «конский хвост». Она держит медицинский саквояж, который называет «чемоданчиком фокусника».

– Привет, как делишки? – спрашивает она, входя в дом. – Совсем осень, да? – Она слегка вздрагивает от холода; Чарм берет у нее пальто.

– Да, а ведь сейчас только конец августа. У нас все неплохо, – отвечает Чарм. – Гас в соседней комнате, смотрит телевизор.

– Ага! Пища для ума! – смеется Джейн.

Чарм пожимает плечами:

– Телевизор помогает скрасить время.

– Как он? – спрашивает Джейн уже серьезно.

– Так себе. В какие-то дни лучше, в какие-то хуже.

– А ты? Как идут занятия? Осваиваешь нужные манипуляции? Получается? Тебе всего двадцать один год, а работы много – ведь ты и учишься, и ухаживаешь за своим стариком.

– Не называй Гаса стариком, ты оскорбишь его в лучших чувствах. Ничего, справляюсь. – Чарм слегка настораживается. Она понимает, куда клонит Джейн. Почти всякий раз, как она приходит, Джейн заводит разговор о больнице или квалифицированной сиделке. – Я звоню ему по три раза в день, а в обед заезжаю домой проведать.

– Знаю, знаю. – Джейн поднимает руку, чтобы успокоить Чарм. – Ты молодец. Просто не забывай, что есть много вариантов и выходов из положения. Дай мне знать, если увидишь, что Гасу становится хуже, или если поймешь, что без помощи уже не обойдешься. Хорошо? – Джейн смотрит ей прямо в глаза.

– Хорошо, – отвечает Чарм, понимая: Гас не вынесет, если его увезут из дома.

– Позавчера я видела твою маму, – как бы между прочим говорит Джейн, оглядывая кухню.

Чарм понимает, что в обязанности Джейн как медицинского работника входит проверять, получает ли Гас необходимый уход. Она совсем не волнуется – в доме чисто, и она всегда заботится о том, чтобы в холодильнике была еда.

– Вот как? – отвечает Чарм, как будто ей все равно. Но она внимательно слушает. Ей интересны любые обрывки сведений о матери.

– Да, я видела ее в «Уол-Марте» в Линден-Фоллс. Она хорошо выглядит. Сказала, что работает официанткой в «О’Рурке».

Чарм молчит. За много лет мать сменила массу мест работы; вряд ли и в «О’Рурке» задержится надолго.

– Она по-прежнему с тем типом, Бинксом.

– Это пока, – с горечью отвечает Чарм.

– Она спрашивала о тебе. Я сказала, что у тебя все замечательно, – мягко продолжает Джейн.

– Она могла бы и меня саму спросить, легко ли мне управляться одной. Она ведь знает, где я живу. Сама прожила здесь достаточно долго, могла бы и запомнить.

– Она еще спросила, нет ли у тебя вестей о твоем брате, – нерешительно добавляет Джейн.

– Нет, – осторожно отвечает Чарм. – Я много лет ничего о нем не знаю. По последним сведениям, он торгует наркотиками и вообще связался с криминалитетом.

– Ты и правда молодец, – снова говорит Джейн. – Держись! Скоро ты закончишь колледж и сможешь начать самостоятельную жизнь. – Она вешает сумку на плечо и кричит Гасу: – Гас, пришла женщина твоей мечты! Ну-ка, выключай свой зомбоящик!

Из соседней комнаты слышится смех Гаса; он щелкает пультом и выключает телевизор.

Чарм видит, как нежно и заботливо Джейн обращается с Гасом. Впрочем, точно так же Джейн обращается со всеми своими пациентами. Гасу она делает уколы обезболивающего и ухитряется его развеселить, несмотря на боль, которую не заглушает и морфин. К Гасу она относится очень уважительно и, что очень важно, не унижает его достоинства. В конце концов, кроме достоинства, у него ничего не осталось. Он знает, что скоро умрет, но Джейн облегчает ему уход. Она разговаривает с ним так, словно он по-прежнему тот человек, которым он себя помнит, – пожарный, уважаемый член общества, хороший друг и сосед.

Чарм вздрагивает. Вдруг кто-то выяснит, что они сделали пять лет назад? Если кто-нибудь узнает, что она нарушила закон, о том, чтобы стать медсестрой, можно забыть.

Чарм хочет стать такой же, как Джейн. Она надеется, что такая возможность ей представится.

Бринн

Я просыпаюсь вся дрожа. Стекла в машине запотели; я не сразу соображаю, где нахожусь. Вытираю окошко тыльной стороной ладони. Небо черное; оказывается, моя машина так и стоит у дома Мисси. Свет в ее окнах не горит, на улице никого нет.

Шея у меня затекла, потому что я заснула, уронив голову на руль; во рту пересохло, как будто его набили ватой. Я вспоминаю вчерашний вечер. Ну и дура же я – вообразила, будто мной может заинтересоваться мальчик! Мной как таковой. Я думала, что, уехав из Линден-Фоллс, я смогу начать жизнь заново на новом месте, где никто не знает, кто я и откуда… и кто моя сестра. Но я заблуждалась.

Я включаю зажигание и врубаю печку на полную мощность; в лицо мне бьет струя теплого воздуха. На часах полчетвертого. Надеюсь, бабушка не ждет меня, изнывая от беспокойства. Пытаюсь прикинуть, успела ли я достаточно протрезветь и что лучше – вернуться домой или позвонить Мисси и напроситься к ней переночевать. Правда… как я буду смотреть ей в лицо? Как объясню, почему я сбежала с вечеринки? Начинается все то же самое, что было в Линден-Фоллс. Вон идет Бринн Гленн! Та самая девочка, чью сестру посадили за то, что она утопила новорожденного младенца.

Я решаю, что лучше поехать домой. Мир вокруг меня не вращается, как вчера, хотя голова гудит, а в животе все сжимается. Я включаю фары и осторожно выезжаю на улицу, которая ведет к дому. Не знаю, что я скажу бабушке. Наверное, правду. Она, пожалуй, – единственный человек на свете, с которым я могу быть откровенной… по крайней мере, до какой-то степени. Она знает, что у родителей я чувствовала себя чужой. Бабушка все понимает. Она призналась, что и сама чувствовала себя точно так же, когда жила с моими дедом и отцом. Оба они перфекционисты, оба невероятно умны, оба интересовались финансами и астрономией. По словам бабушки, как бы она ни старалась, ей всегда казалось, будто она – посторонняя, которая все время робко заглядывает через плечо мужа и сына. Ей хотелось быть вместе с ними, войти, так сказать, в их круг, но она не находила там для себя места.

В четырнадцать лет я записалась в кружок рисования при местном муниципальном центре. Вскоре всем дали задание: нарисовать автопортрет. Я несколько часов просидела перед зеркалом с альбомом и карандашом и глазела на себя. Грифель не прикасался к бумаге, рука зависала над альбомом, как бабочка, которая никак не может найти место для приземления. Мимо проходила Эллисон; она приоткрыла дверь в мою комнату.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Да так, ничего, – ответила я. – Задание для кружка. Надо нарисовать автопортрет.

– Можно посмотреть? – спросила Эллисон, заходя.

Помню, я тогда подумала: «Моя сестра такая красивая! Вот кого мне надо рисовать, а вовсе не себя». Но не хватило смелости попросить ее позировать мне. Я наклонила к ней альбом, и она посмотрела на меня с озадаченным видом:

– По-моему, для тебя… вообще для художника… рисовать автопортрет сложнее всего. Ведь надо, чтобы все остальные поняли, какой ты себя представляешь. – Она задумчиво покачала головой, словно пустой альбом произвел на нее сильное впечатление. – А ты начни с глаз, – посоветовала она. – И спускайся сверху вниз. – И она ушла – убежала на очередную тренировку, очередной школьный кружок, очередное соревнование.

Я долго сидела в комнате совершенно одна и улыбалась. Не только потому, что Эллисон почтила меня своим визитом – что случалось редко, – но и потому, что она назвала меня художницей. Раз в жизни я оказалась не ее младшей сестренкой, ничтожеством, пустым местом. Я стала Бринн Гленн, художницей.

Тот автопортрет, который я в конце концов нарисовала, до сих пор у меня. На нем я сижу перед зеркалом, смотрю на себя. В руках у меня альбом и карандаш. А если приглядеться, в альбоме изображена еще одна девочка, которая смотрится в зеркало и держит альбом и карандаш – и так далее, до тех пор, пока девочка в зеркале не становится такой крошечной, что ее не видно. Я решила, что портрет вышел неплохой; учительница по рисованию тоже похвалила меня и поставила мне за него «отлично». Показала портрет маме с папой, и они сказали, что я молодец. Я спросила, можно ли повесить его в рамочке в гостиной или еще где-нибудь. Мама ответила: нет. Мой рисунок не вписывается в общий дизайн интерьера.

Эллисон я никогда тот портрет не показывала. Боялась, что она меня раскритикует. А все-таки, пусть даже на какой-то краткий миг, Эллисон признала во мне художницу. Мне хотелось, чтобы она и дальше считала меня художницей, верила, что у меня есть хоть какой-то талант.

Я подъезжаю к дому. Бабушка оставила для меня свет на крыльце. Стараясь не шуметь, отпираю дверь черного хода и вхожу на кухню. Горит подсветка над плитой; на столе записка: «Надеюсь, ты хорошо повеселилась с друзьями. На столе есть торт». Я улыбаюсь. Вот еще почему я люблю бабушку. У нее всегда найдется что-нибудь сладенькое. Меня до сих пор подташнивает, поэтому вместо торта я беру стакан с водой и бреду к себе в спальню. На моем покрывале сладко спит Майло, свернувшись калачиком. Я сдвигаю его вбок и заползаю под одеяло, но заснуть никак не могу. Встаю, принимаю лекарство – не одну таблетку, а три, восполняя пропущенное за последние несколько дней – и достаю свой альбом для рисования. Снова забравшись в постель, я начинаю рисовать – рука у меня движется как будто по собственной воле. Темные тучи, река, моя сестра, ребенок… и я. Я наблюдаю за всем происходящим.

Эллисон

Сегодня моя очередь мыть туалеты. А потом Олин обещала подготовить меня к собеседованию. Она договорилась, что меня примут на работу в местный книжный магазин. Я и рада, что пойду работать, и боюсь. Олин – активистка всевозможных местных обществ и клубов по интересам; благодаря ее связям многие «девочки», как она нас называет, получают работу неподалеку от «Дома Гертруды». Я ставлю на пол ведро с чистящими средствами, беру ершик, поднимаю крышку унитаза и вижу куклу, очень похожую на настоящего младенца. Ее широко раскрытые глаза смотрят на меня. У меня перехватывает дыхание. Головка у куклы такая же гладкая и розовая, как у девочки, которую я родила, а ручки тянутся ко мне, как будто умоляют достать ее. Я не вылетаю из туалета со шваброй наперевес, готовая к драке. Не визжу, не кричу непристойности, не обещаю отомстить. Я оседаю на пол, прижимаюсь лбом к прохладному голубому кафелю и реву, реву…

Наконец в туалет заходит Олин – ни на одной двери в доме нет замков – и садится на пол рядом со мной. Она обнимает меня, а я плачу навзрыд, как не плакала много лет. Никто еще не видел, чтобы я вот так плакала. Ни мать, ни отец, ни даже Бринн. Я утыкаюсь носом в худое, костлявое плечо Олин и реву.

– Ш-ш-ш, Эллисон, ш-ш-ш! – шепчет она мне на ухо. От нее пахнет застарелым табачным дымом. – Скоро будет лучше, – обещает она. – Слышишь? – Я шмыгаю носом и киваю, уткнувшись ей в шею. – Тогда вставай и умойся. – Она кладет мне на плечи свои шершавые, мозолистые руки. – Тебе будет непросто, – говорит она, глядя на меня снизу вверх. – Наверное, перед тем, как станет легче, должно стать намного труднее. Нельзя изменить прошлое, нельзя повернуть время вспять. – Я опускаю голову и снова начинаю плакать. – Но… – говорит она так резко, что я невольно вскидываю голову, – но от тебя зависит, какая ты сейчас и что у тебя внутри. Понимаешь? – Ответить нет сил. – Понимаешь? – снова спрашивает она, и я медленно киваю. – Эллисон, смотри на мир с надеждой в сердце, – ласково говорит Олин. Ее глаза тоже наполняются слезами. – Смотри на мир с надеждой, и он тебя вознаградит. Обещаю!

Я понимаю: то же самое она уже говорила десяткам, а может, и сотням женщин до меня.

Я киваю и вытираю глаза.

– Ну как, справишься? – спрашивает Олин.

– Я в порядке, – по-дурацки отвечаю я, кивая головой и шмыгая носом. То, что я не в порядке, видно невооруженным глазом. – Дайте мне несколько минут…

– Ладно. – Она встает и некоторое время стоит передо мной, как будто собирается сказать что-то еще, но не решается. – До встречи на общем собрании. – Она смотрит на куклу, которая по-прежнему плавает в унитазе. – Хочешь, я ее заберу?

– Нет, я сама, – говорю я.

Олин уходит, тихо прикрыв за собой дверь. Я смотрюсь в зеркало. Глаза у меня припухли, лицо пошло пятнами. Нельзя, чтобы соседки видели меня такой. Наклоняюсь над раковиной, умываюсь холодной водой. И вдруг думаю: какой ужасно холодной казалась речная вода моей новорожденной дочке… Из горла рвется придушенный крик. Я заставляю себя еще раз посмотреться в зеркало, приглаживаю волосы. Они по-прежнему длинные, блестящие, солнечно-желтые. Ненавижу их! Хватаю прядь, глубоко вздыхаю, ищу в аптечке ножницы, но не нахожу.

Я беру из ящика грязное полотенце, за ручку вытаскиваю из унитаза куклу, с которой капает вода, и крепко заворачиваю ее. Наверное, я должна сдать своего рода вступительный экзамен, пройти посвящение в общество бывших заключенных, проходящих курс реабилитации. Общество «Фи-Бета-Зэк»[2]. Что-что, а сдавать экзамены я умею! Я распахиваю дверь туалета; мои соседки глазеют на меня из-за дверей своих комнат. Я иду, не обращая на них внимания, с поднятой головой, расправив плечи. Нарочно прохожу чуть ли не по всему дому, не слушая издевательских смешков и выкриков за спиной. Спускаюсь вниз, прохожу через кухню. На заднем дворе стоят большие черные контейнеры для мусора.

Откидываю пластмассовую крышку и небрежно швыряю туда сверток. Он бесшумно приземляется среди вонючих объедков, грязной туалетной бумаги и прочего мусора.

Надежда. Олин велела мне смотреть на мир с надеждой. Я очень этого хочу. Мне это необходимо, но я не знаю как.

Идя по коридорам «Дома Гертруды», я слышу за спиной шепот: «Убийца!» – и вижу злые, перекошенные лица. Я никогда не освобожусь от прошлого, пока не уеду из Линден-Фоллс. Надо поскорее выйти на работу в книжный магазин, как-нибудь дотянуть срок в «Доме Гертруды». А потом я уеду отсюда. Но сначала мне нужно повидаться с сестрой, посмотреть ей в лицо и заставить ее поговорить со мной.

Клэр

Фонари на Салливан-стрит включаются в половине десятого, хотя небо еще с семи затянуто свинцовыми тучами. Джошуа смотрит на серебристые полосы дождя, прижавшись носом и пальцами к стеклу. От пальцев остаются липкие отпечатки. Клэр не хочется их стирать. Эти смазанные отпечатки словно говорят: «Смотрите все! Здесь есть пятилетний мальчик, который обожает «кислотных» жевательных червей и газировку с шоколадным вкусом». В редком для нее порыве снисходительности Клэр разрешила сынишке полакомиться и тем и другим. Вообще-то они не должны были так поздно задерживаться в «Закладке» в понедельник, но Эшли, ее семнадцатилетняя помощница, неожиданно заболела. Потом потек потолок, и пришлось срочно переставлять книги и мыть пол. Страдающий Трумэн спрятался в подсобку. Тогда-то Клэр и сдалась и купила Джошуа его любимые лакомства.

Сейчас, два часа спустя, Клэр взбирается на старую, шаткую приставную лесенку – Джонатан уверяет, что когда-нибудь она свалится с нее и свернет себе шею, – чтобы закончить опись книг, которую следовало доделать несколько часов назад.

– Мам, – испуганно окликает ее Джошуа, – я видел молнию. Наверное, будет гром!

– Джош, дай мне еще несколько минут, и мы поедем домой. Я почти закончила. Ты устал?

Джошуа отрицательно мотает головой.

– Надо начать укладывать тебя спать пораньше. Через неделю ты идешь в школу! – говорит Клэр, просматривая корешки книг на верхних полках, делая пометки, что заказать.

– Можно мне наверх? – спрашивает Джошуа.

Над магазином они устроили квартиру и даже обставили ее. Джонатан заканчивает ремонт. Если повезет, они смогут сдавать ее какому-нибудь студенту.

– Нет, нельзя, – отвечает Клэр. – Папа оставляет там свои инструменты. И потом, на втором этаже нет ничего интересного, кроме дырявого потолка. Обещаю, мы поедем домой через… – Она отрывает от лесенки руку, чтобы посмотреть на часы, чуть не падает, ойкает, хватается крепче. – Через пятнадцать минут!

Джошуа тяжело вздыхает, как будто не верит матери.

– Ладно, тогда пойду туда. – Он тычет пальцем в сторону детского отдела и устало бредет прочь – как маленький старичок, думает Клэр.

Звенит колокольчик над дверью; в «Закладку» входят два молодых человека.

– Мне очень жаль, но магазин закрыт! – кричит она. Ей в самом деле жаль. Ужасно она не любит отказывать покупателям – не только из-за денег, хотя и деньги, конечно, тоже важны. Просто Клэр прекрасно понимает, как иногда до дрожи хочется поскорее купить желанную книгу. – Мы откроемся завтра в девять, – добавляет она, обернувшись через плечо. Она ничего не подозревает до тех пор, пока юнцы не натягивают на головы толстые капюшоны, чтобы она не видела их лиц. Теплые свитера с капюшонами – неподходящая одежда для конца августа. Сейчас по вечерам еще довольно тепло… Клэр вдруг охватывает ужас, а в голове бьется одна-единственная мысль: Джошуа!

Тот, что пониже ростом, смотрит на Клэр снизу вверх; капюшон сползает на затылок, он буравит ее злобным взглядом. Второй парень, повыше и постройнее, бежит к кассовому аппарату. Костлявым пальцем с обкусанным ногтем он нажимает кнопку, и выскочивший ящик для денег с мелодичным звоном бьет его в живот. В ящике звенят монеты.

– Эй! – кричит Клэр, все еще не веря. – Что вы делаете?

Не обращая на нее внимания, высокий парень распихивает по карманам купюры и упаковки с монетами. Клэр начинает спускаться по шаткой лесенке. Самое главное – встать между Джошуа и ворами!

– Стой где стоишь! – приказывает высокий.

Она спускается еще на одну ступеньку, молясь про себя, чтобы Джошуа не вышел из детского отдела.

– Я сказал, стой где стоишь! – орет парень и шагает к Клэр. Капюшон падает на затылок, открывая мокрые пряди каштановых волос и лицо, которое было бы очень красивым, если бы не злобная ухмылка, обнажающая коричневые зубы.

Наверное, сидит на амфетаминах, думает Клэр. Глаза у парня безжизненные, пустые. Черные дыры. Где же Трумэн? Когда этот пес нужен, его нет!

Клэр надеется, что Джошуа заснул в детском отделе, но, обернувшись через плечо, вдруг видит сынишку. Он направляется к ней, и глаза у него огромные от страха. Боже, какой он маленький и хрупкий! Личико перекошено от тревоги, перед грудью – крепко сжатые кулачки. Воры его еще не увидели. Клэр незаметно качает головой, хочет, чтобы он вернулся в детский отдел и спрятался, но Джошуа застыл на месте. Клэр спускается еще на ступеньку, и высокий парень лезет в карман свитера. Несколько купюр падают на пол. В его руке что-то блестит.

– Не двигайся, мать твою! – шипит он, доставая из кармана нож.

– Я… не двигаюсь, – уверяет Клэр, переводя взгляд с ножа на Джошуа.

– Ты что?! – Второй грабитель подходит к кассе. – Что ты делаешь? А ну, убери! – Второй парень ниже ростом и крепче сложен; у него фигура гимнаста или борца. Черные курчавые волосы выбиваются из-под капюшона, а глаза серые, цвета шифера.

– Заткнись! – орет высокий и поворачивается к Клэр: – Где сейф?

– У нас нет сейфа, все деньги в кассе. – Ноги затекли, очень хочется встряхнуть ими, но она боится шевельнуться.

– Где сейф?! – снова орет высокий – от досады еще громче.

Все слышат плач, и у Клэр все сжимается внутри. Джошуа!

– Какого хрена? – спрашивает коротышка, ни к кому в отдельности не обращаясь.

– Мама! – кричит Джошуа. – Поехали домой! – Он боязливо переводит взгляд с матери на нож в руке высокого.

– Все хорошо, Джош, – говорит Клэр. От страха у нее перехватывает дыхание; слова вылетают с трудом, по одному. – Иди… в детский отдел. Все будет хорошо. Возвращайся и жди меня.

Джош осторожно пятится назад.

– Нет! Стой где стоишь! – орет высокий грабитель.

Джошуа быстро-быстро мигает и на миг замирает на месте, а потом несется к подсобке. Высокий делает движение, как будто хочет погнаться за ним, и Клэр тут же начинает спускаться по лесенке, но чувствует, как обламываются ступеньки.

Она теряет равновесие и летит вниз. Падать сравнительно невысоко, но Клэр пытается извернуться, сгруппироваться, чтобы не упасть на спину. Раньше Клэр не верила рассказам о том, что в такие минуты время словно замедляется. Она отмахивалась от подобных рассказов, как от какой-то нелепой выдумки. И все же с ней именно так и происходит: за время короткого падения на деревянный пол она замечает поразительное множество подробностей.

Переворачиваясь в воздухе, она замечает высокого грабителя. Тот, видимо, решил, что не стоит гнаться за Джошуа.

– Пошли! – в страхе окликает его напарник.

Клэр кажется, что он выговаривает одно слово невозможно долго: «По-о-о-о-шли-и-и-и». Слово тянется, как ириска. Клэр по глазам видит, что парень боится. Ему лет пятнадцать, не больше. Она думает: интересно, матери этих парней знают, чем они занимаются?

– Давай, уходим! – долго и протяжно кричит коротышка, и оба грабителя наконец направляются к двери. Они уходят. Слава богу! И тут все ускоряется, возвращается к обычному времени.

Сначала Клэр ударяется об пол правым плечом. Взрыв боли отдает в руку. Потом с полом соприкасается голова, и перед глазами вспыхивает ослепительно-желтый свет. Вдруг высокий кричит с порога:

– А ну, положи! Повесь трубку!

Потом Клэр слышит голосок Джошуа – тихий, нерешительный.

– Из-за них мама упала, – говорит он в телефон. Голосок у него дрожит, он испуган. – Они взяли деньги, – торопливо добавляет он.

– Беги! – Клэр пытается кричать, но у нее как будто выкачали весь воздух из легких.

– А ну, положи трубку, гаденыш! – стиснув зубы, шипит грабитель.

Клэр ползет по полу к Джошуа; болят голова и плечо, но это сейчас не важно. Главное – ее сын.

– Беги! – в отчаянии шепчет она.

Джошуа бросает телефон; трубка со стуком падает на пол. Но он не убегает, а подходит к матери и падает на пол рядом с ней. Вдали завывает сирена; Джошуа громко, со всхлипами, дышит ей в ухо. Воры тоже слышат сирены и быстро выбегают из магазина.

– Все хорошо, Джошуа! – слабым голосом говорит Клэр. – Все хорошо, дружок. – Он сидит рядом с ней по-турецки, вцепившись ручонкой ей в запястье, как будто боится, что, если он ее отпустит, она улетит. Плечо и голова болят так, что ее тошнит; к горлу подкатывает желчь. Она отворачивается на бок, подальше от Джошуа, и ее рвет. Клэр слышит, как сынишка плачет; она чувствует, как его тельце сотрясается рядом с ней, но он по-прежнему держится за ее запястье, даже сжимает еще крепче. – Не плачь, Джошуа, – шепчет Клэр, хотя у нее самой по лицу текут слезы. – Пожалуйста, не плачь!

К ним подползает Трумэн, тычется Клэр в лицо мокрым носом, садится рядом, и они втроем ждут, когда прибудет помощь.

Джошуа выпускает Клэр только после того, как приезжает бригада службы спасения и фельдшер уверяет его, что они помогут его маме. У нее на запястье остаются пять круглых отпечатков его пальцев – как красный браслет.

– Все хорошо, Джош! – снова и снова повторяет Клэр.

– Пока не приедет ваш муж, с мальчиком побудет сотрудница полиции, – говорит фельдшер. – Вы сильно ушиблись. Надо сделать рентген, а потом вас осмотрит врач. Очень больно?

Клэр кивает.

– А можно он побудет со мной? Я не хочу оставлять его одного. – Она приподнимает голову, силясь разглядеть Джошуа, прищуривается от напряжения.

Он сидит на диване; Трумэн положил голову ему на колени. К нему подходит молодая сотрудница полиции и что-то говорит; уголки губ у него приподнимаются в робкой улыбке.

– Мэм, вас непременно нужно доставить в больницу. Не волнуйтесь, сотрудница полиции за ним присмотрит.

– Похоже, меня сейчас опять вырвет, – смущенно признается Клэр.

– Ничего, – говорит фельдшер. – Скорее всего, у вас сотрясение мозга. Не стесняйтесь!

Когда Клэр приезжает в больницу и ее вкатывают в отделение неотложной помощи, Джонатан уже ждет ее. Он стоит на пороге и смотрит на нее встревоженно.

– Клэр! – кричит он, и санитары останавливаются. – Клэр, что с тобой?

– Джошуа! – отвечает Клэр. – Где Джошуа? – Она резко садится, и череп пронизывает острая боль. Она вертит головой в поисках сына.

– Он в порядке, – уверяет Джонатан. Когда он смотрит на жену, из его глаз катятся слезы. – Сейчас его сюда привезут… – Он осторожно гладит ее по голове. – Ты-то как? Что случилось?

Пока носилки с Клэр катят по коридору, она наспех рассказывает мужу о том, что произошло. Джонатан идет рядом и держит ее за руку. Глаза у нее слипаются. Сейчас ей хочется одного: поспать. Но она борется с собой.

– Ты бы видел Джошуа! – говорит она, и в ее голосе ужас смешивается с гордостью. Клэр смотрит на запястье, которое так крепко стискивал мальчик, пока они ждали помощи. Отпечатки его пальцев понемногу выцветают, и ей вдруг становится страшно. На секунду ей кажется, что Джошуа пропал, что его навсегда отрывают от нее. Но потом она слышит знакомый топот его ног. Мальчик все ближе… вот он уже рядом с ней.

– Ты мой храбрец! – шепчет Клэр и тянется к сыну, а потом наконец сдается и засыпает.

Эллисон

На общих собраниях я до сих пор в основном молчу. Стесняюсь подавать голос. Каждая из нас может рассказать, что, по ее мнению, подтолкнуло ее к принятию неверного решения. Я много думаю над этим. Вряд ли в истории Линден-Фоллс кто-то падал так низко и так стремительно, как я. Я была идеальной дочерью идеальных родителей… Впрочем, теперь, вспоминая детство, я уже не знаю, так ли это. Родители кормили и одевали нас, следили за тем, чтобы мы хорошо учились, записывали в спортивные секции, брали с собой на всякие мероприятия. Мы даже каждое воскресенье ездили в церковь. И все-таки чего-то не хватало. Мы обсуждали мои спортивные достижения, подготовку к выпускным экзаменам, комитет молодых христиан, в котором я состояла… вот, пожалуй, и все. Мы никогда не вели разговоров по душам, не смеялись вместе; не могу вспомнить ничего, что не было бы вписано в рамки почасового ежедневника, висящего на стене на кухне. Наверное, я могла бы рассказать, как мне недоставало общения с родителями. Потому-то я и не призналась им в том, что забеременела.

Непосредственной причиной моего резкого падения послужил Кристофер.

Я познакомилась с Кристофером случайно, в колледже Святой Анны. Там я пересдавала тест на проверку академических способностей, необходимый для поступления в университет: пыталась набрать побольше баллов. Моя цель была набрать высшее количество баллов – 2400. Такого результата достигает всего триста учеников в год во всей стране, и мне хотелось попасть в их число.

Был субботний день; я вышла из класса на яркий солнечный свет. Тест я писала в каком-то тумане; в голове по-прежнему крутились вопросы и ответы. Я устала, проголодалась, меня тошнило. Думала я об одном: какой у меня результат? Начиналось самое тяжелое – ожидание. Оценки придут только через месяц; при мысли о них внутри у меня все сжималось. Я оцепенела и смотрела перед собой. Должно быть, я выглядела несчастной и больной; в следующий миг, когда я пришла в себя, рядом со мной стоял какой-то мальчик и озабоченно заглядывал мне в глаза. Он был выше меня – вот что я заметила сразу. Немногие мальчики выше меня ростом. И старше – на вид ему было года двадцать два – двадцать три. У него были медно-каштановые волосы, которые завивались над ушами, и худое, угловатое лицо, которое смягчали только глаза – темно-темно-карие и такие красивые, что на них было больно смотреть. На мальчике был свитер с эмблемой бейсбольной команды «Чикагские щенки»; позже я узнала, что он – страстный болельщик.

Я привыкла к тому, что парни обращают на меня внимание. В школе мальчишки вечно отпускали дурацкие шуточки, надеясь повысить свой статус в глазах друзей. На ровесников мне не хотелось даже смотреть. Взрослые мужчины тоже останавливались и смотрели мне вслед – друзья отца, продавец в местном магазине, – хотя они вели себя деликатнее. Всеобщее внимание мне льстило. Не поймите меня неправильно, но все же приятно сознавать, что тебя считают красивой. Но на романы у меня не было времени.

Целыми днями, когда не спала, я занималась, стараясь впихнуть в голову как можно больше знаний. Я была похожа на тайного обжору, который, спрятавшись от всех в чулане, напихивает полный рот чипсов и пончиков, сам не зная почему. Булимия – страшная штука. Примерно то же творилось и со мной, только я обжиралась не сладостями, а информацией. Больше, больше… а зачем? Я и сама не знала. Нет, знала, конечно, – мне нужно как можно лучше сдать экзамены, поступить в приличный колледж, найти достойную работу, хорошо зарабатывать. Но не только это. Однажды я десять часов подряд готовилась к контрольной по истории на тему «Война за независимость». Материал я знала, но мне зачем-то нужно было все время повторять его, запоминать бессмысленные фамилии, даты и битвы. Наконец отец, который всегда ходил по дому на цыпочках, как будто боялся меня спугнуть, зашел ко мне в комнату, силой отобрал учебник и велел мне спуститься и поужинать. Я старалась как-то уравновесить свою учебу – записалась во все спортивные команды, в какие могла, но и там все пошло так же – я носилась как белка в колесе. Мне нужно было бежать дальше, бежать быстрее – не для того, чтобы обогнать соперников. Нет, дело в другом. Точно не знаю, но теперь понимаю, что я была несчастна.

– Что с тобой? – спросил кареглазый парень. – Вид у тебя неважный.

Я покраснела и посмотрела на него снизу вверх, не зная, что ответить.

– Выглядишь, как будто ты в шоке, – объяснил он. – Похоже, ты сейчас в обморок брякнешься.

– Нет, нет, – поспешно заверила я. – Я нормально себя чувствую.

– Вот и хорошо. Не хочется, чтобы ты умерла у меня на руках, понимаешь?

Тогда я не умерла, о чем очень пожалела чуть более девяти месяцев спустя. Мы пошли в ближайшее кафе, выпили кофе, болтали, смеялись. Только ему удалось отвлечь меня от себя самой; впервые я по-настоящему получала удовольствие от жизни. Мой новый знакомый рассказал, что учится на третьем курсе колледжа Святой Анны, специализируется на деловом администрировании. Следующие три недели мы каждую свободную минуту проводили вместе. Я любила Кристофера по-настоящему, но наши отношения развивались слишком бурно, слишком быстро. Вначале мне хотелось соврать, что я старше, чем есть на самом деле. У меня много недостатков, но врать я не умею. Точнее, не умела тогда. Узнав, что мне всего шестнадцать, Кристофер удивился, что не помешало ему в ресторане нежно пожимать мне руку. Я не собиралась прятать его от родных и знакомых, и тем не менее скрывала наши отношения. Я не только не познакомила его ни с родителями, ни с Бринн; о Кристофере я им даже не рассказала. Почему – сама не знаю. Ему было двадцать два года; для меня, которой тогда только исполнилось шестнадцать, он был староват. Родители наверняка запретили бы мне встречаться с ним. Наверное, в глубине души я догадывалась, что наши отношения не затянутся. Хотя нет ничего плохого в том, что шестнадцатилетняя девчонка влюбляется в двадцатидвухлетнего парня, взрослый парень, который влюбляется в девчонку-подростка, выглядит определенно нехорошо. В общем, наши отношения я держала в тайне.

За три недели, что я была с ним, я ни разу не раскрыла учебника вне школы. Уроки делала наспех, перед школой и в перемены. Успеваемость у меня резко снизилась. Я ходила на тренировки по волейболу, но совершенно не слушала указаний тренера. Мама спрашивала, хорошо ли я себя чувствую. Бринн подозрительно косилась на меня, но ничего не говорила. Также вели себя и учителя. Наверное, втайне радовались, видя, что и я – самый обыкновенный человек. Никто не идеален, даже Эллисон Гленн… Я же была безмерно счастлива.

Первую неделю мы встречались в обычных местах – ходили в кино, в рестораны, в парк. А в следующую субботу он повез меня к себе домой. Мы встретились в городском парке; я села в его машину, и мы переехали на другой берег Друида.

– Так ты живешь не в Линден-Фоллс? – удивилась я.

– Совсем рядом, – ответил он.

Его дом мне очень понравился – маленький и простой, но чистый.

Кристофер достал из холодильника газировку.

– Пошли, покажу тебе мою комнату. – Я лукаво покосилась на него. – Разве ты не хочешь взглянуть? – спросил он, обнимая меня за талию и притягивая к себе.

– Хочу, – ответила я и поцеловала его.

Он повел меня к себе. Комната у него оказалась маленькой, мрачноватой; на кровати лежал клетчатый плед. На стенах – ни картин, ни фотографий, ни плакатов.

– Не очень любишь заниматься дизайном интерьера? – поддела его я.

– Мужчине лучше путешествовать налегке, – ответил он, просовывая ладони за пояс моих джинсов.

– Собираешься в путешествие? – спросила я, через голову снимая с него рубашку.

– Да, собираюсь. – Он широко улыбнулся. – Если ты мне позволишь.

– О да, я тебе позволю, – прошептала я.

И позволила. Когда он впервые вошел в меня, я не испугалась и не забеспокоилась. Даже больно не было. Мне было так хорошо! Я снова и снова повторяла его имя:

– Кристофер, Кристофер, Кристофер…

Чарм

Средства массовой информации не разглашают подробностей ограбления книжного магазина; сообщается лишь, что в «Закладке» находились Клэр Келби и ее пятилетний сынишка и что Клэр увезли на «скорой» в больницу. Прочитав статью в местной газете, Чарм несется в «Закладку» – узнать, как там Клэр и Джошуа.

Несколько лет подряд Гас внимательно слушал рассказы своих друзей из пожарного депо. Все делились новостями о малыше, которого к ним подбросили. Гас, в свою очередь, приходил домой и рассказывал о нем Чарм. Та слушала жадно, нетерпеливо. Мальчик жив и здоров, его усыновили славные люди. Мать – владелица книжного магазина, отец – плотник. Мальчика назвали то ли Джейкобом, то ли Джеффри, то ли Джошуа.

В городе было всего четыре книжных магазина; совсем нетрудно оказалось найти тот, у владелицы которого муж плотник. Чарм понравилось название – «Закладка». Такое прочное, надежное, спокойное.

В восемнадцать лет Чарм в первый раз набралась смелости и поехала в «Закладку». Вполне возможно, думала она, что магазин сейчас закрыт, а может, владельцы вообще переехали. Войдя, Чарм сразу отправилась в секцию самообслуживания. Она твердила себе: ей хватит одного только взгляда на мальчика. Она увидит, как он выглядит, посмотрит ему в глаза – и все, можно уходить. Через несколько минут мимо нее прошла женщина со стопкой книг в руках; за ее юбку цеплялся белобрысый малыш. Чарм быстро присела на корточки, как будто ее заинтересовало что-то на нижних полках, и ее стало совсем не видно со стороны. Ее со всех сторон окружали книги, которые учили, как найти любимого, как удержать любимого и как жить без любимого. Если даже ее и увидят, то подумают: вот сидит девушка, которая ищет книгу, способную спасти ее от нее самой. К ней приковылял приземистый бульдог, который бродил по магазину. Чарм погладила пса по голове, надеясь, что он ее не выдаст. Женщина прошла мимо, не посмотрев на нее. Но лицо мальчика Чарм увидела. Хорошенький – весь в отца. Такой же нос, аккуратно вздернутый на конце, такие же чуть оттопыренные уши. Темно-карие глаза цвета шоколада. Она нашла его!

На миг они посмотрели друг на друга; Чарм увидела в нем свое зеркальное отражение. Узнал ли ее малыш? Чарм хотелось верить в то, что какая-то искорка в нем мелькнула. Ей хотелось, чтобы он вернулся во времени на дни, месяцы, годы, разделившие их, и вспомнил ее. Но миг оказался слишком кратким.

Чарм думала, что ей хватит одного раза. После того как она увидит его лицо и поймет, что он живет в хорошей, любящей семье, она сможет вернуться к прежней жизни, уйти не оглядываясь. Она ошибалась. Она не сумела уйти. В какую семью отдали мальчика? Что за люди эти Келби? Она не находила в себе сил уйти. Видимо, уйти от Джошуа она не сможет никогда.

После того как Чарм впервые зашла в «Закладку» и увидела Джошуа и Клэр, она целых три недели набиралась смелости для повторного визита. Придя, она снова отправилась в секцию самообслуживания, потому что та находилась во втором зале, за кассой. Оттуда удобнее всего было втайне наблюдать за дверью и видеть всех, кто входит и выходит. Чарм стала листать книгу Спенсера Джонсона «Кто украл мой сыр?» о переменах в жизни. Кстати, книга оказалась хорошей, и она в конце концов купила ее.

Ей хотелось познакомиться с ним поближе и убедиться в том, что ему живется хорошо, что о нем заботятся. Хотелось одним взглядом сказать: «Тебя очень любили. Ты родился холодной летней ночью, и, когда я впервые взяла тебя на руки, мое детство кончилось. Я стала матерью – твоей матерью, пусть и ненадолго. Ты любил, когда тебя гладили по лысой головке, когда тяжелобольной мужчина пел тебе, а девчонка укачивала. Бывало, ты плакал и плакал, пока не выплакивал из своего тельца все слезы. А потом смотрел на меня, как будто я – единственная во всем свете, и на душе у меня светлело, хотя я совершенно не высыпалась. Твоя тайна оказалась слишком тяжелой. Я хотела, чтобы у тебя было обыкновенное, даже скучное детство, чтобы у тебя были мать и отец». Вот что сказал бы ее взгляд.

А мальчик – также, одними глазами – ответил бы: «Я знаю тебя. Точно не помню откуда, но когда-то я знал тебя; ты была в другом месте, где мне было тепло и хорошо».

Прикрывшись книгой Оливера Сакса «Человек, который принял свою жену за шляпу», Чарм продолжала наблюдать. Краем глаза она заметила мальчика в белой футболке, который вбежал в детскую секцию, и осторожно передвинулась поближе, чтобы лучше разглядеть его. Она не сомневалась в том, что нашла, кого искала. Мальчик улыбался; вид у него был счастливый. У него все хорошо.

Теперь Чарм знает, что Клэр и Джонатан – идеальные родители для Джошуа. Она приходит в «Закладку» не для того, чтобы травить душу или лишний раз убедить себя, что тогда поступила правильно. Себе Чарм внушает, что ходит в магазин, чтобы понаблюдать за мальчиком. Узнать от него что-то новое. Увидеть то, чего сама она была в детстве лишена, пережить то, что собственная мать не могла дать ей. Вот какой должна быть мать, думает Чарм, глядя, как Клэр нагибается и обнимает Джошуа, или вытирает ему слезы, или что-то шепчет ему на ухо. Чарм приятно сознавать, что и она причастна к судьбе мальчика. Теперь ему хорошо.

Войдя в «Закладку», Чарм видит за прилавком Вирджинию.

– Здрасте, – нерешительно говорит она. – Я слышала, вчера сюда вломились грабители… все живы?

– Клэр и Джошуа сильно перепугались, но оба живы. Конечно, сегодня они решили остаться дома. У Клэр легкое сотрясение мозга и ушиб плеча, а Джошуа не пострадал. Малыш сам набрал номер службы спасения! – Вирджиния задумчиво качает головой.

– Правда? – переспрашивает Чарм. – Джошуа сам позвонил?

– Да, – кивает Вирджиния, как будто сама с трудом в это верит. – Грабители велели ему положить трубку, но он не послушался. Набрал девять-один-один и сказал диспетчеру, что к ним в магазин пришли «плохие парни».

– Какой он молодец! Когда Клэр вернется на работу? – спрашивает Чарм.

– По-моему, завтра. Она собирается нанять еще одну помощницу. Не хочет, чтобы мы работали поодиночке. Кстати, никому из твоих подруг работа не нужна?

– Я спрошу у однокурсниц. Много они взяли? Полиция их не поймала?

– Несколько сот долларов. Нет, насколько мне известно, их еще не поймали. Клэр и Джошуа сегодня поедут в полицейский участок давать показания, – говорит Вирджиния.

К прилавку подходит покупатель, выкладывает отобранные книги.

– Передайте, пожалуйста, Клэр, что я заходила. Пусть скажет, если ей что-нибудь нужно.

– Хорошо, Чарм, милочка. – Вирджиния вдруг задумывается. – А может, сама пойдешь на неполный день? По-моему, Клэр обрадуется, если ты станешь ей помогать. И Джошуа тоже.

– Я бы с радостью, да времени нет. Но я скажу знакомым, что Клэр нужна помощница. Спасибо, Вирджиния! – Чарм прощается и выходит на яркое солнце. А здорово было бы подрабатывать в книжном магазине Клэр! Тогда она смогла бы каждый день видеться с Джошуа… Нет, это опасно. И неправильно.

Чарм думает: «За всю свою жизнь я совершила один хороший поступок. Благодаря мне у малыша нормальный дом и полная семья». Эта мысль греет ее, утешает. Джошуа никогда не узнает, какую боль способна причинить мать.

Бринн

Я просыпаюсь от телефонного звонка, и в голове щелкает: наверное, снова звонит Эллисон. Я сажусь. Во рту до сих пор привкус алкогольного коктейля, одежда провоняла табачным дымом. Хорошо, что я не стала ждать до утра; сейчас я ни за что не добралась бы до дому на машине. Долго смотрю на будильник, не понимая, который час. Прищуриваюсь. Половина десятого! Я пропустила первую пару, которая начинается в восемь. Просто отлично! Я бреду в туалет, и мне кажется, будто меня тащат по грязи. Голова до сих пор раскалывается. Жду, что бабушка позовет меня и скажет, что звонит Эллисон. Но бабушка молчит. Может, сказала ей, что я еще сплю? А может, звонила и не Эллисон. Нет, я чувствую: это она, потому что меня подташнивает, как всегда, когда она звонит. Шестое чувство? Надо снова поговорить с бабушкой, попросить ее сменить номер. Я уже просила ее об этом, но она всегда отвечает, что не может вычеркнуть Эллисон из своей жизни, что она тоже ее внучка. Я наклоняюсь над унитазом, и меня тут же начинает тошнить. Из горла вырывается хриплый лай, но ничего не выходит; во рту горечь от желчи с привкусом клубничного коктейля.

Когда мне было шесть лет, родители возили нас с Эллисон в зоопарк Миннесоты. Я была на седьмом небе от счастья, хотя отец двигался чуть ли не бегом: ему хотелось скорее вернуться в отель и проверить электронную почту. Я плелась за ним, нарочно еле волоча ноги, и старалась запомнить каждого зверя. Помню, мы попали в замечательный отдел «Экосистема тропических лесов». Только что мы стояли на Среднем Западе, но перешагнули через порог – и очутились в самом центре джунглей! Там было жарко и влажно; нас окружали огромные деревья и цветы. На коже сразу же выступила испарина. Мы шли по шатучему подвесному мосту, и я слышала рев водопада.

У меня никак не получалось впитать все сразу – запахи, жару, зверей, которые носились по деревьям и по земле. Первое время я никак не могла решить, на что смотреть. Над нами, на искусственном дереве с толстыми ветвями, сидела паукообразная обезьяна с белыми усами и длинными узкими лапами. Мне показалось, что она держит маленькое одеяло, обернутое вокруг головы, как капюшон супергероя. Я со смехом ткнула в нее пальцем.

– Смотри! – сказала я маме, которая зажимала рукой нос, стараясь не вдыхать пряные лесные запахи. – Посмотри на эту обезьяну!

Она посмотрела наверх, поспешно разжала нос и схватила меня за руку.

– Не смотри, Бринн, – тихо сказала она. – Тебе не понравится.

– Что там? – спросила я. Мне стало еще любопытнее. – Что?

Наконец, я разглядела. То, что я приняла за одеяло, оказалось безжизненным трупиком еще одной обезьяны. Та, что покрупнее, – наверное, мать – осторожно сняла с плеч мертвого детеныша, положила его на ветку и ткнула длинным пальцем. Детеныш не шелохнулся.

Я ахнула и застыла на месте. Мать подхватила младенца тонкой рукой и закинула себе на спину. Трупик все время сползал набок, но мать не выпускала детеныша; она встряхивала его, тыкала пальцем, перекладывала. Хотя я тогда была маленькая, я понимала, что мать не верит, не может смириться со смертью своего детеныша. Я горько заплакала.

– Не смотри, – сказала мама, стараясь одной рукой прикрыть мне глаза, а другой волоча меня прочь.

Эллисон даже не обернулась. Презрительно наморщила нос и зашагала по мостику с отцом.

Через девять лет, когда Эллисон было шестнадцать, произошло то же самое. Все самое страшное увидела я. Я увидела младенца с синими губками и безжизненными ручками; ее головка заваливалась набок. Да, тогда я все видела и страдала, а сестра не желала признать тот факт, что произвела на свет ребенка. Я расплачиваюсь до сих пор. Ночь за ночью мне во сне является крошечная девочка. Ее головка болтается на теле мертвой обезьяны, руки обнимают мать за шею, беспомощно хлопая ее по спине.

Я принимаю душ, одеваюсь. Похоже, и на вторую паруя опоздаю. Сбегаю вниз. Мокрые волосы бьют по плечам. На бегу целую бабушку в щеку. Лезу в сумку за лекарством; достаю бутылку с водой из холодильника. Уже в машине выуживаю из флакона таблетку, потом другую, запиваю обе глотком воды. Мне хочется, чтобы лекарство скорее попало ко мне в мозг и заблокировало мертвых младенцев – обезьяньих и человечьих.

Пусть в тюрьму посадили Эллисон, в заточении оказалась я, и я никогда не буду свободна.

Эллисон

Да, я любила Кристофера больше всего на свете. Наверное, какая-то часть моей души до сих пор любит его. Он был милым, красивым, рядом с ним мне казалось, что я самая красивая девушка на земле. Он был умен. Очень умен. Ему нравилось учиться; он с упоением рассказывал о том, как занимается деловым администрированием, радовался, когда ловко провел сделку на практике. И деньги у него водились; он всегда за все платил, размахивал крупными купюрами, покупал мне подарки. Когда мы отмечали неделю знакомства, он подарил мне золотой браслет – на вид очень дорогой. Кристофер застегнул его на мне, кончиками пальцев погладил по тыльной стороне запястья, и я задрожала.

– Только браслет, – шепнул он мне на ухо. – Я хочу, чтобы на тебе был только браслет, и больше ничего! – Он начал раздевать меня. – Дай полюбоваться на тебя… Хочу посмотреть!

Я не смутилась, не застыдилась. Огонь в его глазах немного пугал меня, но и возбуждал тоже. Впервые в жизни я забыла о школе, о спорте, о родителях. Я чувствовала себя свободной, любимой… Нормальной!

А потом меня вызвала к себе школьный психолог. Она сообщила, что я уже не лучшая ученица в классе и если я не возьму себя в руки, то лишусь стипендии. Прежняя жизнь начала понемногу заявлять на меня свои права.

– У тебя какие-то проблемы дома? – спросила она.

Я заверила ее в том, что дома все как всегда.

– Может, мальчик?

Видя, что я не тороплюсь отвечать, она смерила меня пытливым взглядом.

– Ни один мальчик этого не стоит, – сурово заявила она. – Неужели ради какого-то мальчика ты готова свести на нет все, ради чего так трудилась? Ты в самом деле хочешь остаться в Линден-Фоллс на всю жизнь?

Этого я не хотела.

– Тренер Геррик тоже волнуется за тебя. Поговори со своим приятелем, скажи, что тебе нужно уделять больше внимания учебе и спорту. В общем, скажи ему что угодно, но пересмотри свою систему ценностей. Эллисон, следующие два года тебе предстоит много трудиться. Сделай верный выбор!

В тот вечер, когда я порвала с Кристофером, я сказала родителям, что поеду готовиться к контрольной к своей подруге Шоне и останусь у нее ночевать. Кристофер отвез меня за город. Мы сидели в его машине и смотрели на звезды.

– Ты сегодня какая-то тихая, – заметил Кристофер, теребя браслет у меня на запястье.

Я глубоко вздохнула.

– Родители что-то подозревают. Если они узнают про нас, то сто процентов запретят мне с тобой встречаться. Они скажут, что ты гораздо старше. – Я посмотрела на него, пытаясь понять, как он реагирует. Он тут же убрал от меня руку и как будто окаменел. Я продолжала: – У меня падает успеваемость. Психолог считает, что я потеряю стипендию, если…

– Эллисон, что ты хочешь мне сказать? – перебил Кристофер. В его голосе звенел лед.

– По-моему, нам лучше… – Я замолчала. Мне хорошо удавалось почти все, чем я занималась, но тогда мне было трудно. – По-моему, нам лучше притормозить. Реже встречаться.

– Ты этого хочешь? – Он положил обе руки на руль, сгорбился, опустил голову.

– Извини, – ответила я. Глаза жгли слезы.

– Убирайся, – прошептал Кристофер.

– Что? – Мне показалось, я не расслышала.

– Вылезай из машины! – в ярости крикнул он.

– Что? Ты бросишь меня здесь? – Я испуганно рассмеялась.

Он перегнулся и распахнул дверцу с моей стороны.

– Убирайся! – приказал он.

– Кристофер…

– Вон! – Он подтолкнул меня – не сильно, но все же подтолкнул.

Я кое-как выбралась из машины. Был ноябрь, довольно холодно. Он с шумом захлопнул дверцу и уехал.

Я проплакала целую неделю; пришлось заставлять себя не звонить Кристоферу, зато успеваемость быстро вернулась в нормальное русло. Я училась еще усерднее, тренировалась больше, еще упорнее стремилась стать лучшей в классе. Учителя перестали волноваться, родители перестали волноваться. Казалось, все наладилось.

Иногда мне не сразу удавалось вспомнить, как выглядит Кристофер. Я хорошо помнила его черты по отдельности: карие глаза, вздернутый нос, длинные, тонкие пальцы, манеру постоянно притоптывать ногой. Он всегда был в движении. Но целиком я никак не могла его представить. Иногда я сомневалась в том, что он мне не приснился, что мы с ним на самом деле встречались.

Мне давно следовало догадаться о беременности. И, если я буду с собой совершенно откровенна, несколько раз до родов такая мысль закрадывалась мне в голову. Но мне не хотелось быть беременной, поэтому я гнала от себя неприятные мысли. Я решила, что самый лучший, то есть единственный выход – не обращать ни на что внимания. Мне не хотелось становиться одной из таких девчонок, тупых дур, на которых все показывают пальцем. А в результате я испортила себе всю жизнь. С таким же успехом я могла покончить с собой и покончила бы, лишь бы не превратиться в слабое, беспомощное ничтожество, пустое место. Такие девчонки стайками бродят по школе – разодеты в пух и прах, накрашены, намазаны. На макияж и тряпки они тратят гораздо больше времени, чем на алгебру… Впрочем, о чем это я? Какая алгебра? Алгебра для них слишком сложна. В старших классах они выбирают облегченный курс общей математики, а на уроках глупо хихикают, потому что считают учителя, мистера Дорнинга, «крутым перцем».

В самом деле, я достойна презрения. Понадобилось семь месяцев, чтобы я обо всем догадалась. Частые рвоты, отеки, вечная усталость. Я влюбилась в парня, и вот куда меня завела любовь – сначала в тюремную камеру в Крейвенвилле, а теперь в «дом на полдороге».

Изменить прошлое невозможно. Я не могу исправить то, что сделано. Я не могу вернуть маленькую девочку, но я могу снова стать хорошей дочерью. И хорошей сестрой.

Клэр

Когда они втроем подходят к игровой площадке при будущей школе Джошуа, Клэр надавливает пальцами на висок и находит место, которым она ударилась об пол при падении с лестницы. После ограбления прошла неделя, но Джошуа по-прежнему просыпается среди ночи и зовет ее. Джонатан спешит к нему, старается его утешить, но внимания отца мальчику мало. Он требует отвести его к маме. В конце концов отец ведет его в спальню. Джошуа видит Клэр, забирается в родительскую постель и прижимается к матери лицом.

– Ты здесь! – говорит он, и она глубоко вздыхает. Джошуа так удивляется, как будто был уверен, что те грабители ночью украли ее. Даже днем он боится хотя бы на миг оставить мать без присмотра. Он постоянно ходит за ней хвостиком.

– Не волнуйся, – говорит сынишке Клэр, хотя она и сама все время чего-то боится. После ограбления она еще ни разу не побывала в «Закладке» – не может себя заставить. Пока ее подменяет Вирджиния, и магазин открыт полдня.

Джонатан распахивает двери старинного здания из красного кирпича, и все трое вдыхают душный, спертый школьный воздух. Клэр вспоминает свою школу – она недалеко отсюда и очень похожа на школу Джошуа. Там пахло точно так же.

– Кто же будет тебя защищать? – в который раз спрашивает Джошуа, встревоженно глядя на мать. Веки у него вспухли и покраснели после еще одной бессонной ночи. Они даже думали сводить Джошуа к невропатологу или психотерапевту. Пусть ему по-могут справиться со страхами.

– Джошуа, я приглашу еще одну помощницу, – уверяет Клэр с деланой беззаботностью. – Работать одна я уже не буду.

– Я ведь был с тобой, а ты поранилась, – возражает он.

– Джош, мы поставили сигнализацию, – напоминает Джонатан. – Если плохие парни явятся, завоет сирена, перепугает их до чертиков, а потом приедет полиция.

Джошуа кивает с серьезным видом и надолго задумывается.

– Как она называется? – спрашивает он в третий раз за утро, пока они идут по тихим, пустым коридорам начальной школы имени Вудро Вильсона.

– Школа имени Вильсона, – говорит Джонатан и пытается взять его за руку.

Джошуа отстраняется и хватает потную ладонь Клэр.

– Она такая большая, – говорит он, озираясь по сторонам и скорбно хмуря брови.

– Ничего, – отвечает Джонатан. – Тебе понравится!

– Не хочу в школу! – решительно объявляет Джошуа. Клэр прекрасно знает эту его интонацию.

Официальный день записи в школу был три дня назад, но Келби пропустили его. Они честно собирались записаться когда положено, даже сели в машину и проехали пять кварталов, остановились перед самым зданием. Но для Джошуа такая нагрузка оказалась непосильной. Увидев, как стайки возбужденных, шумных детей всех возрастов с родителями входят в школу и выходят из нее, Джош в слезах схватился за свое детское креслице и наотрез отказался выходить из машины. Они уехали домой. Войдя, Джошуа тщательно проверил замки на всех дверях и задвижки на окнах.

Клэр думает: «Маленький мальчик не должен беспокоиться из-за незапертых дверей». Они останавливаются у двери в класс. Ребенок не должен волноваться из-за того, в безопасности его мама или нет.

– Ты, должно быть, Джошуа! – громко, но приветливо говорит женщина, открывшая дверь. Клэр чувствует, как Джошуа сжимается. – А я – миссис Лавлейс. – Она протягивает руку, но Джошуа застенчиво пятится. Вместо него руку учительнице пожимает Джонатан.

– Приятно познакомиться, – по очереди говорят Джонатан и Клэр.

Миссис Лавлейс на вид пятьдесят с чем-то; Клэр решает, что она – опытная учительница. У нее коротко стриженные густые волосы стального цвета и проницательные голубые глаза, от которых как будто не ускользает ни одна мелочь. Клэр жадно смотрит на миссис Лавлейс, ища в ее лице признаки особой снисходительности к застенчивым, пугливым детям вроде Джошуа, которым нужно чуть больше помощи в увлекательном, но опасном путешествии к знаниям.

– Джошуа побаивается школы, – объясняет Клэр, кладя руку сынишке на плечо.

– Мы вместе все осмотрим, правда, Джошуа? – Миссис Лавлейс наклоняется и оказывается на одном уровне с Джошуа. Тот прячется за спину Клэр и утыкается лицом ей в поясницу.

– Джошуа. – Клэр старается говорить ласково, терпеливо. – Миссис Лавлейс к тебе обращается!

Мальчик отходит от взрослых, потому что заметил в классе картонные кубики, раскрашенные под кирпич.

– Отлично, Джошуа, построй что-нибудь, – говорит миссис Лавлейс. – А мы пока поговорим с твоими мамой и папой.

Джошуа застывает в нерешительности, но, после того как миссис Лавлейс одобрительно кивает, начинает методично складывать кубики друг на друга. Он возводит вокруг себя красную стену.

– Кстати, Джошуа, ты принес свою детскую фотографию? Мы повесим ее на доску объявлений! – кричит миссис Лавлейс.

Джошуа настолько поглощен строительством стены, что как будто не слышит. Клэр встревоженно прикусывает губу.

– Вот, пожалуйста! – Она достает первый снимок Джошуа. Она сфотографировала его сразу после того, как они привезли его домой из больницы. Счастливо улыбаясь, Джонатан держит Джошуа на руках, а тот смотрит, широко распахнув глаза, еще влажные после плача. Верхняя губка восхитительно припухла.

– Какая милая фотография, Джошуа! – восклицает миссис Лавлейс, подходя к построенной им стене. – На кого ты похож – на маму или на папу?

– Бедя усыдовили, – гнусавит Джошуа, выглядывая из-за красных кирпичей.

Миссис Лавлейс, похоже, все схватывает на лету.

– Значит, мама с папой выбрали тебя! Как им повезло! – Она подходит ближе к картонной крепости и своим успокаивающим голосом, как будто молоко льется в стакан, спрашивает: – Можно мне с тобой поработать?

Джошуа задумывается; на миг Клэр замечает, как в его карих глазах вспыхивает искорка, которая быстро гаснет и сменяется сомнением.

– Нет, спасибо, – вежливо говорит он, кладя сверху еще один кубик и совершенно закрывая лицо.

Миссис Лавлейс не сдается:

– Джошуа, я вижу, ты любишь строить. Мне хочется тебе помочь. – Она снимает верхний кубик, чтобы видеть его лицо.

Джошуа вздрагивает и нечаянно роняет несколько кирпичей. Вся его постройка рушится.

– О нет! – в отчаянии кричит он, глядя на красные обломки.

– Ничего, – утешает его миссис Лавлейс, – все хорошо. Давай мы вместе ее починим. Видишь? – Она начинает снова складывать кубики один на другой.

Джошуа шмыгает носом, но все же начинает помогать. Через несколько секунд он снова надежно окружен защитной стеной.

Миссис Лавлейс подводит Джонатана и Клэр к столу, окруженному невозможно маленькими стульчиками, и приглашает их садиться.

– Расскажите о Джошуа, – просит она.

– Джошуа очень добрый и заботливый мальчик, но иногда бывает пугливым, особенно если ему предлагают что-то новое, – говорит Клэр. – А иногда он как будто замыкается в своем маленьком мирке, и нам бывает трудно его вернуть.

– Для приготовишек такое поведение – не редкость, миссис Келби, – говорит учительница. – Обещаю внимательно приглядывать за ним. Если замечу в нем что-то необычное, сразу дам вам знать.

– Недавно Джошуа пережил серьезное потрясение, – объясняет Клэр, стараясь, чтобы голос не дрожал. Джонатан сжимает ей руку. – Неделю назад в наш книжный магазин ворвались грабители. Джош был со мной и все видел. Мы с ним оба страшно испугались. – Клэр качает головой, вспоминая воров и блеск ножа в руке высокого парня.

– Полиция еще не поймала их, – продолжает Джонатан, – и Джошуа очень волнуется, потому что не все время будет вместе с Клэр. Ему кажется, что он должен ее защищать.

Миссис Лавлейс озабоченно хмурится:

– Спасибо, что поделились со мной. Давайте посмотрим, как пройдут первые дни Джошуа в школе, а потом опять поговорим. Если понадобится, мы дадим ему направление к школьному психологу. Все приготовишки проходят период привыкания к школе. У одних привыкание занимает больше времени, чем у других. – Она встает и подходит к крепости, возведенной Джошуа. – Джошуа, приятно было познакомиться с тобой, – говорит она.

– Мне тоже, – едва слышно отвечает мальчик.

Миссис Лавлейс снова поворачивается к Клэр и Джонатану:

– Мистер и миссис Келби, рада была познакомиться и с вами. Пожалуйста, сообщите заранее, если у вас появится желание сопровождать детей на какую-нибудь экскурсию. – Заметно повысив голос, чтобы Джошуа тоже слышал, она продолжает:

– Осенью мы планируем съездить в пожарное депо, в яблоневый сад и на ферму, где выращивают тыквы. Зимой пойдем кататься на санках с горы за школой и будем делать пряничные домики, а весной… весной нас ждет самое увлекательное путешествие!

– Какое? – преувеличенно заинтересованно спрашивает Клэр, как всегда, когда ей хочется чем-то заинтересовать Джошуа.

– Это тайна до первого учебного дня. Но поездка и правда замечательная.

Трое взрослых украдкой косятся на Джошуа. Тот по-прежнему прячется в своей крепости, но его ноги в сандалиях постепенно высовываются наружу.

– Хм… Тогда придется подождать, – говорит Джонатан. – Пошли, Джош! Что надо сказать миссис Лавлейс за то, что она позволила тебе поиграть в эти замечательные кубики?

– Спасибо, – тихо, застенчиво отвечает Джошуа.

– Пожалуйста, Джошуа, – дружелюбно отвечает миссис Лавлейс. – Кубики будут ждать тебя в первый учебный день!

Джонатан протягивает руку, чтобы помочь сынишке встать с пола. Но Джошуа отмахивается и кое-как встает сам. Он выходит из класса впереди родителей, гулко топая по только что натертому полу. Идет он медленно, опустив голову, задевая плечом крашеную бетонную стену.

– Ах, Джош! – шепчет Клэр, понимая, что сынишка ее не слышит. – Все будет хорошо!

Эллисон

Я побаиваюсь предстоящего собеседования. Я еще никогда в жизни нигде не работала. В старших классах я так усердно училась, что времени на подработку просто не было. В Крейвенвилле нас учили, как вести себя на собеседовании. Вчера вечером Олин провела со мной репетицию. И все-таки меня по-прежнему подташнивает от беспокойства. Не понимаю, зачем владелице книжного магазина нанимать на работу бывшую заключенную. Но она согласилась меня взять. Олин сказала, что для владельцев малых предприятий, которые нанимают на работу таких, как я, установлены значительные налоговые льготы.

– Она знает, за что я сидела? – спрашиваю я у Олин перед уходом.

«Закладка» всего в нескольких кварталах от «Дома Гертруды»; если меня примут, на работу и с работы я буду добираться пешком.

– В общих чертах, – уклончиво отвечает Олин. – Она хочет тебе помочь. Ну и конечно, сыграло роль то, что за тебя доплачивает правительство.

– Как я выгляжу? – спрашиваю я, поднимая руки над головой и крутясь на каблуках.

Одежду я позаимствовала у Би. Юбка мне коротковата, рукава блузки не достают до запястий, а туфли жмут, но вид у меня вполне деловитый. Надеюсь, я произведу хорошее впечатление. Потом нужно будет съездить к родителям и взять кое-что из старой одежды, но до сих пор мне так и не удалось до них дозвониться. Отец по работе много разъезжает, а мать ведет бурную общественную жизнь. Они очень занятые люди.

– Ты выглядишь чудесно, – уверяет Олин. – Может, тебя все-таки подвезти?

– Нет, спасибо. С удовольствием прогуляюсь пешком, – отвечаю я. Меня охватывает радость. Наконец-то я могу идти куда хочу, подставлять лицо солнцу или ночной прохладе!

В «Закладку» я прихожу вскоре после открытия. Посмотрев в витрину с улицы, замечаю женщину – наверное, она и есть миссис Келби. Она разговаривает с покупательницей, улыбается, складывает книги в фирменный пакет с названием магазина. Я гляжу на себя в витрину. Потом глубоко вздыхаю и толкаю дверь.

– Здравствуйте! – довольно уверенно говорю я, хотя никакой уверенности не чувствую. Миссис Келби высокая, но все равно ниже меня. Крепко сложена, сильная, подтянутая, с оливковой кожей и густыми золотисто-каштановыми волосами, свободно спадающими на плечи. На ней толстые модные очки в черепаховой оправе. – Меня зовут Эллисон Гленн, – говорю я, протягивая руку, как меня учили. – Я пришла насчет работы на неполный день. – Дальше все становится чуть сложнее. Напомнить ли ей, что обо всем договорилась инспектор по условно-досрочному освобождению? Рассказывать ли о моем прошлом? Мы с Олин обсудили все за и против того, чтобы первой упоминать о тюремном заключении. Я по-прежнему не знаю, что делать.

Миссис Келби улыбается мне неподдельной, широкой улыбкой, от души. Улыбка у нее не приклеенная, не искусственная. Хороший знак!

– Здравствуй, Эллисон, – говорит она. – Спасибо, что зашла. Приятно с тобой познакомиться. Садись, и давай поговорим. Заранее прошу прощения, если нас будут постоянно прерывать, но у нас не хватает рабочих рук.

Мы садимся; я скрещиваю ноги, складываю руки на коленях и жду первого вопроса.

– Может, для начала расскажешь о себе? – предлагает миссис Келби.

– Мне двадцать один год, – осторожно начинаю я. – В старших классах я была круглой отличницей, членом Национального общества почета… – Я умолкаю. Мне кажется, что голос у меня визгливый; должно быть, со стороны я выгляжу нелепо. Миссис Келби выжидательно смотрит на меня. Я набираю в грудь побольше воздуха: – Миссис Келби, мне бы очень хотелось у вас работать. В прошлом я совершила несколько ужасных ошибок, которые больше никогда не повторятся. – Я наклоняюсь вперед и смотрю ей в глаза. – Я начинаю новую жизнь и буду вам очень признательна, если вы… – Подбородок у меня дрожит, глаза наполняются слезами. – Если вы дадите мне шанс!

Миссис Келби некоторое время молча смотрит на меня. Невозможно угадать, о чем она думает.

– Знаешь, Эллисон, мне кажется, это пойдет на пользу нам обеим. Олин очень хорошо о тебе отзывается, а мне очень пригодится твоя помощь. – Миссис Келби улыбается, и глаза у нее такие добрые! Давно я не видела ни в ком такой доброты.

Я откашливаюсь, быстро смахиваю слезы.

– Спасибо! – Я вздыхаю с облегчением.

– Вот и отлично, – весело говорит она и встает. – Ты не против приступить к работе послезавтра? Скажем, с девяти утра и где-то до четырех?

Я киваю:

– Да, конечно. Спасибо, спасибо вам огромное! – Я снова протягиваю ей руку, и она без колебания пожимает ее.

– Пожалуйста. Тебе понравится здесь работать. Приходи завтра, познакомишься с моим сынишкой. Его зовут Джошуа.

– С удовольствием. И еще, миссис Келби… – Меня переполняют чувства, и я боюсь снова разреветься. – Постараюсь работать у вас очень хорошо. Вы не пожалеете!

Назад, в «Дом Гертруды», я практически прыгаю на одной ножке. Мне хочется кому-нибудь рассказать о том, как прошло собеседование. Хочется, чтобы кто-то порадовался за меня. Но позвонить я могу только одному человеку – Бринн.

Много лет, еще до того, как меня посадили в тюрьму, мне снится один и тот же сон – очень страшный. Он повторяется снова и снова. И снится мне вовсе не то, что можно представить… не младенцы и реки. Как ни странно, в моем кошмаре повторяется кое-что другое. Во сне я у себя дома, готовлюсь к выпускным экзаменам. Сижу, склонившись над учебниками, и что-то быстро пишу в блокноте, как вдруг звонит будильник. Вот оно! Время! Мне пора на экзамен! Я тщательно складываю в рюкзак учебники и тетради, затачиваю семь мягких карандашей. Карандаши требуются потому, что распознавать ответы будет компьютер. Спокойно подхожу к двери своей комнаты. Я полностью готова, я не сомневаюсь в том, что сдам экзамен на «отлично». Тянусь к дверной ручке… Ручка не поворачивается.

Я снова и снова дергаю, кручу ее – без толку. Меня заперли! В полном ужасе я подбегаю к окну и пытаюсь поднять раму; она тоже не двигается. Грудь сдавливает, как будто из нее вышел весь воздух; я не могу дышать. Мне обязательно надо выбраться из комнаты. Я должна пойти на экзамен! Я колочу в дверь, зову маму, папу, сестру. Пусть кто-нибудь выпустит меня! Снова подбегаю к окну и стучу в него, стараясь привлечь внимание прохожих. Никто ничего не замечает. Я бью в окно сильнее. Пальцы затекают, синеют у меня на глазах. Мне холодно, и я не могу дышать. Я умираю! Мне нужно разбить стекло. В отчаянии я бьюсь в окно головой. Стекло дрожит и трескается. Я чувствую на лбу теплую, влажную кровь. Ничего! Я снова бью головой в окно; стекло трескается чуть больше. Мне не больно; главное – бежать отсюда, остальное не важно. Снова и снова я бьюсь головой в стекло, пока кровь не заливает мне глаза и я не чувствую, как мелкие осколки впиваются в кожу.

Потом я просыпаюсь у себя в комнате или в тюремной камере, вся в поту и дрожа от холода.

Я не сдамся. Ни за что не сдамся! Заставлю Бринн поговорить со мной, чего бы это ни стоило.

Клэр

Первый учебный день Джошуа начинается с надежд. После похода в школу и знакомства с миссис Лавлейс Джошуа только и говорит что об учебе. Он очень волнуется.

Он долго выбирает, что наденет, и наконец останавливается на простой красной футболке и своих любимых шортах защитного цвета.

– Какой ты красивый! – восклицает Клэр.

Джошуа улыбается и горделиво покачивается с пятки на носок в новых теннисных туфлях.

Клэр немного растерялась, увидев несколько сотен детей, которые ждут у школы, когда зазвенит звонок.

– Организованный хаос, – говорит она и оглядывается на Джошуа. Тот смотрит на толпу как завороженный.

– Ух ты! – бормочет Джонатан. – Что нам делать? Неужели оставим его… отпустим его сюда одного?

– По-моему, можно его проводить, – отвечает Клэр. – Только давай подождем, пока зазвенит звонок и дети разбегутся по классам.

– Я туда не пойду! – испуганно кричит Джошуа с заднего сиденья. – Поехали домой!

– Все будет нормально, – утешает его Джонатан. – Давай-ка пока проверим, все ли мы взяли.

– Не хочу! – отвечает Джошуа. В его голосе слышится тревога.

– Давай, приятель, осмотрим твой рюкзак. Вдруг мало фломастеров захватили?

Джонатан и Джошуа вместе перебирают все канцелярские принадлежности, убеждаясь, что для школы у сынишки есть все необходимое. Клэр улыбается, глядя на них. Отец и сын склонили головы над рюкзаком. Когда они заканчивают проверку, звенит звонок. Теперь перед зданием остаются лишь несколько учеников.

– Слушай, Джош, – говорит Клэр. – Видишь? Все остальные ребята уже разошлись по классам. Опаздывать в первый же день некрасиво. По-моему, ты уже готов.

Они втроем идут к парадному входу. Джошуа плетется нога за ногу. Когда они останавливаются перед классом миссис Лавлейс, Джошуа заглядывает внутрь и опасливо следит за радостными, шумными одноклассниками. Двадцать малышей начинают первый школьный день. Он поднимает голову на родителей; губы его испуганно кривятся.

– Ну, я пошел, – говорит он и смотрит на родителей глазами старичка. – Пока… увидимся после уроков.

Его голос пронизан грустью; у Клэр разрывается сердце. Она крепко обнимает сына. Взяв у Джонатана свой тяжеленный рюкзак, Джошуа осторожно, бочком заходит в класс. Похоже, он заранее ждет всяких неприятностей. Клэр кусает губы, стараясь удержаться от слез. Почему для Джошуа все должно быть так тяжело?

Клэр берет Джонатана под руку; они вместе смотрят на сына. Миссис Лавлейс здоровается с Джошуа и ведет его к парте и шкафчику.

– Вы только посмотрите на него! – шепчет Клэр.

– Да, вы только посмотрите! – соглашается Джонатан.

Они вдвоем стоят на пороге класса. Наконец миссис Лавлейс оборачивается к ним, поднимает вверх оба больших пальца и кивает, вежливо выпроваживая озабоченных родителей. Они идут к машине; Клэр несколько раз оборачивается, как будто ждет, что Джошуа выбежит следом и попросит не оставлять его. Она понимает, что должна радоваться за сынишку, и все же ей немного грустно. Джошуа уже больше никогда не будет нуждаться в ней так, как раньше. В его жизни появятся другие люди – учителя, друзья. И это хорошо, внушает себе Клэр. Надо радоваться, что утро прошло так гладко, что Джошуа сам вошел в класс, не устроив истерику. И все же на душе у нее скребут кошки. Да, она испытывает облегчение, но вовсе не радость.

– Он справится, – говорит Джонатан, хлопая жену по руке.

– Знаю, – с трудом отвечает Клэр, глядя на себя в окошко пассажирского сиденья. – Просто не верится, что он уже пошел в школу. Во-первых, мне вообще не верилось, что такой день настанет, а во-вторых, я не думала, что все пройдет так гладко. Наверное, я сама себя завожу. Не надо так психовать.

– Поедем куда-нибудь позавтракаем, – неожиданно предлагает Джонатан.

– Нет, что ты! – возражает Клэр. – Мне нужно открыть магазин, я и так опаздываю. – Она смотрит на часы. Восемь пятьдесят. До открытия десять минут.

– Тогда поехали домой, – многозначительно шепчет он, кладя руку ей на колени.

– Джонатан! – Клэр смеется, отталкивает его руку. – У меня нет времени!

– Перестань! Часто ли дом бывает целиком в нашем распоряжении? – спрашивает он. Его ладонь возвращается к ней на колени.

– Правда?

Порыв Джонатана неподдельно изумляет Клэр.

– Да, правда, – говорит он, проводя ладонью по ее спине снизу вверх.

Клэр нежно целует мужа в свежевыбритый подбородок, потом целует в губы. Ее охватывает сладкая тоска.

– Прошу тебя, – шепчет она ему на ухо, – отвези меня домой!

Бринн

Когда я, наконец, добираюсь до колледжа, я сразу вижу Мисси. Она стоит у кофейного автомата с группой девочек. Мисси смотрит сквозь меня. Я окликаю ее, она здоровается, но тут же отворачивается и возобновляет разговор с другими девочками. Как будто меня не существует.

Наверное, тот парень вчера рассказал ей про меня. И про Эллисон.

Значит, и здесь все будет так же, как в Линден-Фоллс.

Сначала мне казалось: самое плохое – что Эллисон больше нет дома. Без нее сразу стало так пусто, так тихо. В первые дни после того, как Эллисон увезли, я поступала неправильно. Шла к ней в комнату, ложилась на ее постель, укрывалась ее одеялом, прижималась лицом к ее подушке и вдыхала ее аромат. Кубки и призы Эллисон тогда немного запылились, но еще поблескивали, напоминая о ее разбитой жизни.

Как-то раз, когда я сидела на кровати сестры и перебирала ее наградные ленточки, в комнату заглянул отец. На секунду мне показалось, что сейчас он войдет и сядет рядом со мной. Как я хотела, чтобы он обнял меня и пообещал: «Все будет хорошо», чтобы он взял меня за руку и расспросил о той ночи, когда Эллисон рожала. Мне хотелось признаться, что я была с ней, вытирала ей потный лоб, уговаривала тужиться, а потом приняла ее новорожденную девочку. Но по приказу Эллисон я сказала и родителям, и полицейским, что сидела у себя в комнате, у меня был включен ай-под и потому ничего не слышала. Мне хотелось о многом поговорить с папой, но он стоял в дверях и смотрел на меня с выражением глубокого разочарования. Тогда я поняла: что никогда, никогда не буду такой, какой родители хотят меня видеть. На следующий день, попытавшись войти в комнату сестры, я натолкнулась на запертую дверь. Мама с папой не сочли меня достойной даже находиться среди вещей сестры.

Родители бродили по дому, как в трансе. Мама все время плакала; папа задерживался на работе допоздна. За ужином все молчали – просто кошмар! В отсутствие Эллисон нам стало не о чем говорить. Никто не рассказывал, как прошел волейбольный матч, никто не делился планами о поступлении в колледж. Мои немногие подруги звонили мне все реже. И я их не виню. О чем тогда со мной можно было разговаривать? Первое время звонила Джесси. Один раз она даже приехала ко мне. Делала вид, будто ничего не случилось, приглашала на футбол и в кино, но я едва могла ей ответить. Я словно окаменела.

Осенью я пошла в предпоследний, одиннадцатый класс. Эллисон училась бы в выпускном. Проходя по коридорам, я ловила на себе косые взгляды и слышала шепот за спиной.

Родители очнулись только после того, как из школы прислали первые сведения о моей успеваемости. По всем предметам я тянула еле-еле, а физкультуру и вовсе завалила. Едва прочитав письмо, родители подхватили меня и повезли к директору. Миссис Бакли была из тех типичных директрис, для которых работа составляет всю жизнь. Целыми днями она бродила по коридорам, выискивая нарушителей дисциплины. В школе она засиживалась допоздна, а приезжала на работу рано утром. Она была строгой, умела язвить и ворчать, зато знала всех до одного учеников своей школы.

– Почему никто не сообщил нам, что Бринн так плохо учится? – сердито осведомилась мать. – Положение совершенно неприемлемое!

– Миссис Гленн, – ответила миссис Бакли, – мы посылали вам письма. Мы звонили. Никто не отвечал.

Мать смерила меня подозрительным взглядом.

– Никаких писем я не получала. Никто мне не звонил. А тебе? – спросила она отца. Тот устало покачал головой.

– Мы все очень тревожимся за тебя, Бринн. – Миссис Бакли впервые обратилась напрямую ко мне. – Да, сейчас ваша семья переживает нелегкое время. Мы хотим тебе помочь. – Я съежилась в кресле и молчала. – Может, тебя направить на консультацию к психологу?

– Никакой психолог ей не нужен, – безапелляционно заявила мать. – Ей нужно другое: сосредоточиться и взяться за ум!

– Мы наймем Бринн репетитора, – подхватил отец. – Плохие оценки она исправит. Да, нам всем в последнее время пришлось нелегко, но мы вполне способны справиться без посторонней помощи.

– Иногда, – осторожно возразила миссис Бакли, – не мешает прибегнуть к помощи со стороны…

– Помощь со стороны нам не требуется! – отрезала мать, вставая. – Отныне прошу вас еженедельно информировать меня об успехах Бринн по всем предметам. Мы наймем ей репетитора. Спасибо, что уделили нам свое драгоценное время. – Она повернулась на каблуках и вылетела из кабинета миссис Бакли. Мы с отцом вышли следом за ней.

Как и было обещано, мне наняли репетитора. Каждый день после школы к нам домой приезжала студентка местного колледжа Святой Анны и занималась со мной по полтора часа. Мы сидели на кухне за столом, решали уравнения по алгебре и повторяли испанские слова. Моя репетиторша, скучающая, равнодушная студентка философского факультета, оказалась никудышной учительницей. Она умела неплохо и довольно доходчиво объяснять непонятные места, но ей не хватало выдержки. Если я допускала ошибку или отвлекалась, она нетерпеливо цокала языком и щелкала пальцами.

Наконец, я повысила успеваемость – стала твердой хорошисткой по всем предметам. Общую картину портила лишь оценка «удовлетворительно» по физкультуре. Школу я закончила середнячком – моя фамилия была в самой середине по количеству баллов. В день выпуска мать записала меня на летние подготовительные курсы при колледже Святой Анны.

Я старалась, искренне старалась. Но всякий раз, как я переступала порог аудитории, меня охватывал непреодолимый ужас. Грудь сжималась, сердце колотилось глухо и громко, отдаваясь в ушах. Я редко выдерживала более пяти минут и сбегала.

В тот день, когда мне исполнилось восемнадцать, меня переполняли надежды. Я собиралась сказать родителям, что хочу уйти из колледжа и пойти работать в местную ветеринарную клинику. Платят там немного, но для начала сойдет. Родители повезли меня ужинать в ресторан; потом мы вернулись домой и лакомились тортом и мороженым. И вдруг я увидела на кухне, на рабочем столе, письмо, и вся радость от праздника и сравнительно сносного общения с родителями растворилась. Прошло больше двух лет с тех пор, как Эллисон арестовали; родители редко произносили ее имя, но что-то всегда о ней напоминало. Ее красивое лицо улыбалось мне с фотографий, которые по-прежнему висели по всему дому. Я косилась на белый конверт, и решимость, которую я испытывала весь вечер, постепенно таяла. И не важно, что Эллисон тогда сидела в тюрьме; не важно, что ей предстояло провести за решеткой еще восемь лет. Она по-прежнему оставалась с нами.

Тарелку с недоеденным тортом и растаявшим мороженым я поставила рядом с письмом от Эллисон и ушла к себе наверх. Несколько часов я смотрела на флакон с маминым снотворным и наконец решилась. Отвинтила колпачок и высыпала капсулы в ладонь. Они оказались мельче, чем я думала, и я невольно улыбнулась. Надо же – такие крошки, а унимают боль. Записки я не оставила. Да и что мне было писать? «Дорогие мама и папа, простите меня за то, что я – не моя сестра»? Мне надоело ходить на цыпочках по краешку, стараясь всем угодить, но никому не нравясь, особенно себе самой. Не могла признаться им в том, что страшнее всего для меня: я до сих пор вижу синеватую кожицу новорожденной девочки, ее крохотные пальчики, ручки и ножки…

Я глотала капсулы по одной. Кладя каждую на язык, я словно причащалась, получала компенсацию за все несправедливости, допущенные по отношению ко мне. В глазах родителей мне всегда чего-то недоставало. Я не была достаточно умной, достаточно хорошенькой, достаточно спортивной… Приняв последнюю капсулу, я укрылась одеялом и стала ждать смерти. Перед тем как провалиться в сон, я мимолетно задумалась: будут ли родители скучать по мне? «Нет, – решила я, – скорее всего, не будут». Они слишком поглощены горем из-за того, что потеряли Эллисон.

Наверное, мне бы удалось свести счеты с жизнью, если бы маме не приспичило искать свое снотворное. Она нашла меня в постели без сознания, а рядом флакон. Очнулась я в отделении неотложной помощи, где мне промывали желудок. Через несколько дней я переехала в Нью-Эймери, к бабушке.

Прошел год, и я думала, что жизнь налаживается. Что мне нужно только не подпускать к себе Эллисон и родителей, забыть прошлое, думать о будущем. Я заблуждалась.

У меня есть еще одна лекция, в полдень, но я сажусь в машину и еду домой. Бабушки нет. Майло с надеждой смотрит на меня; ему хочется гулять. Я открываю шкафчик над холодильником, где бабушка держит спиртное. Да, я веду себя как полная дура, да, мне нельзя пить… И все же я достаю бутылку, беру высокий стакан и наливаю себе до краев сладкого красного вина. После вчерашнего коктейля желудок у меня еще не успокоился, но мне все равно. Хочу вернуть те несколько чудесных минут, когда мне казалось, будто я – обычная студентка, у которой есть друзья и которой вполне может заинтересоваться симпатичный парень. Тогда еще никто не знал о моем прошлом…

Я беру бутылку и иду к себе. Сажусь на кровать, отхлебываю из стакана побольше и жду. Жду, когда приятное тепло от вина распространится по всему телу, до кончиков пальцев. А мысли, наоборот, притупятся. В самом деле, какая я дура! Решила, что можно начать жизнь заново.

Клэр

После собеседования Клэр провожает Эллисон до порога. Она смотрит девушке вслед и удивляется тому, какая у нее легкая походка. Когда Эллисон вошла в магазин, она ступала тяжело, будто на плечи ей давил груз прошлого. Правда, она старалась не горбиться и притворялась уверенной в себе. Эллисон Гленн произвела на Клэр приятное впечатление, хотя она и знала, что девушка сидела в тюрьме. Клэр верит в то, что каждый заслуживает второй попытки, второго шанса. Если бы у них с Джонатаном была только одна возможность стать родителями, в их жизнь никогда не вошел бы Джошуа.

Семь лет назад, в лютую январскую стужу, спустя всего неделю после того, как Джонатан и Клэр получили лицензию на право усыновления, им позвонила Дана. В полночь на Дрейк-стрит нашли трехлетнюю девочку – одну, без родителей. На ней не было ни шапки, ни куртки; она не могла сказать студентам, которые нашли ее у входа в соседний бар, где она живет, как зовут ее маму. Студенты вызвали полицию, полицейские известили Департамент здравоохранения и социальных служб, и тамошняя сотрудница позвонила им.

– Сейчас приедем! – сказал Джонатан. Он не спросил Клэр, хочет ли она взять девочку. Он знал все заранее. Клэр хотела детей больше всего на свете. И ей не важно было, мальчики это или девочки, сколько им лет, откуда они и какого цвета их кожа. А Клэр знала: Джонатану хочется прижать к себе маленького человечка, слышать, как бьется его сердце, и снова и снова повторять, что все будет хорошо.

Все и шло хорошо довольно долго, а потом вдруг резко оборвалось. В ту ночь, когда Элла ушла из дома, ее мать Никки, двадцатилетняя студентка-заочница, развлекалась у себя на квартире с друзьями – запивала транквилизаторы виски. Никки даже не заметила, что Элла пропала. И только на следующий день она немного протрезвела и поняла, что ребенка в квартире нет.

В то утро, когда Клэр и Джонатан приехали в больницу, где Эллу осматривали врачи, Дана объяснила Элле, что она немного поживет у мистера и миссис Келби. Элла мерила их озадаченным взглядом.

– Где моя мама? – спрашивала она снова и снова. – Хочу к маме!

Когда ее посадили в машину, она не устроила истерику, а напряженно смотрела в окно и вглядывалась в лица людей, которых они обгоняли, как будто искала кого-то. Когда они остановились перед домом, Элла как будто поняла, что к себе она вернется не скоро. Ее глаза наполнились слезами; она задрожала, затряслась так сильно, что у нее застучали зубы. Похоже, она никак не могла согреться.

– Все хорошо, Элла, – говорила Клэр, заворачивая девочку в теплое одеяло и усаживая на диван. – Ты есть хочешь?

Элла долго не отвечала; она глазела на щенка странных чужаков, который нюхал ей ноги.

– Это Трумэн, – сказал Джонатан. – Он бульдог. Мы взяли его неделю назад.

– Он кусается? – спросила Элла своим на удивление низким, хриплым голоском.

– Нет, – ответила Клэр. – Он хороший песик. Хочешь его погладить?

Элла плотно сжала губы и закрыла глаза, как будто задумалась о чем-то очень важном. Через секунду открыла глаза, посмотрела на Клэр и глубоко вздохнула, набираясь храбрости.

– Он не укусит, – обещал Джонатан, поднимая Трумэна и ставя на диван рядом с девочкой. – Moжет, помусолит тебе руку, но не укусит.

Элла робко протянула пухлую ручку, быстро погладила Трумэна по голове и хихикнула. Она повторяла то же самое снова и снова, быстро гладила и смеялась. Наконец Джонатан и Клэр засмеялись вместе с ней. Трумэн переводил взгляд на всех по очереди; судя по выражению его морды, он не понимал такой дурости, но покорно терпел. Через двадцать минут Элла крепко заснула, зарывшись носом в шерсть Трумэна. Джонатан и Клэр сидели рядом и любовались ею. Они все больше любили ее.

Вскоре Клэр стала думать об Элле как о своей дочке. Она знала, что слишком привязываться к ребенку опасно. Их ведь предупредили, что они не смогут удочерить Эллу официально. И все же она любила девочку. Любила, как будто сама вынашивала ее девять месяцев, как будто не было никаких операций. Девочки красивее, чем Элла, Клэр в жизни не видела; у нее были большие карие глаза, которые то становились лукавыми и озорными, то наполнялись слезами. Джонатана Элла чуть ли не с первого дня начала звать «папой», хотя, видимо, по-прежнему очень скучала по родной матери.

Было очевидно, что Никки хочет вернуть дочь, просто по своей безалаберности она никак не могла собраться. Она грубила сотруднице департамента, ведущей ее дело, спорила с ней, опаздывала на свидания с дочерью, сама себе осложняя жизнь. Как Клэр ни старалась, она не могла ее понять. На месте Никки она перевернула бы землю, пошла бы на все, только бы поскорее воссоединиться со своим чудо-ребенком! И все же, когда Клэр видела Никки с Эллой, ее охватывала ревность, хотя она и стыдилась признаться себе в этом. Никки вбегала в комнату, плюхалась на пол рядом с Эллой и сразу плавно входила в ее жизнь. Мать и дочь смотрели друг на друга, улыбались, обнимались, как будто и не разлучались ни на день. Следя, как непутевая мамаша гладит Эллу по пухлой щечке, Клэр представляла, как Никки когда-то, во время беременности, вот так же гладила себя по выпуклому животику. Близость матери и дочери была такой естественной, что Клэр становилось больно и она отворачивалась.

Элла прожила у Джонатана и Клэр чуть больше года. Джонатан сомневался, что Никки удастся наладить свою жизнь и вернуть Эллу. И все же ей удалось. Клэр до сих пор помнит, какое у мужа было беззащитное, недоверчивое лицо в тот февральский день, когда они передавали Эллу родной матери. На улице был мороз, почти такой же, как когда Элла попала к ним, но сейчас девочка была одета по сезону – в дутую сиреневую курточку, шапочку и перчатки в тон, которые они ей купили. Она взволнованно смотрела на них своими огромными карими глазами.

– Я поеду к маме? – снова и снова спрашивала она.

– Да, Белла-Элла, – сказала Клэр, называя ее привычным ласкательным прозвищем. – Только сейчас ты останешься у мамы… – Она не смогла заставить себя выговорить слово «насовсем». Кто знает, думала Клэр, может быть, Никки снова оступится, и тогда Элла к ним вернется? В глубине души она сама себе не верила. Похоже, Никки в самом деле взялась за ум. – Очень надолго, – сказала Клэр вслух.

Элла долго молчала, а потом сказала:

– И папа с нами поедет. – Она не спрашивала, она утверждала.

Джонатан издал невнятный звук.

– Нет, папа не поедет, – внушала девочке Клэр, стараясь говорить бодро и весело. Это меньшее, на что она способна, твердила она себе. – Элла, ты будешь жить с мамой… Разве не здорово?

– Да, здорово, – согласилась Элла. – Но пусть и папа живет с нами… и ты, мама Клэр!

– Нет, Элла. Не сейчас, – ответила Клэр. Она услышала, как вздыхает Джонатан, сидящий рядом с ней на водительском сиденье, и положила руку ему на колено.

Когда они приехали к приемной Даны, Джонатан отстегнул Эллу от детского сиденья, вынул из машины, крепко прижав к груди, стараясь защитить ее от холодного ветра. Тогда Клэр поняла, какую ужасную ошибку они допустили. Ей казалось, что они сумеют хладнокровно расстаться с девочкой. Они доказали, что могут быть хорошими приемными родителями. Стали для Эллы временной семьей. Целый год они с Джонатаном заботились о девочке, одевали ее, кормили, окружали любовью и лаской. Они полюбили ее, но девочку пришлось отдать. Отдать мамаше, которая не заметила, что ее малышка одна ушла на улицу среди ночи, которая больше всего обожала пить и веселиться с друзьями. А они… они часами восхищались Эллой! Холодный ветер кусал мокрые щеки Клэр, пока они шли к зданию департамента; они всегда привозили сюда Эллу на свидания с матерью.

– Элла, поди сюда и поцелуй меня на прощание! – Клэр старалась говорить беззаботно.

– Пока, мама Клэр! – прощебетала Элла, подходя к ней и звонко чмокая в губы.

Клэр прижала девочку к себе и крепко обняла.

– Я люблю тебя, Белла-Элла, – хрипло сказала Клэр. Из глаз у нее хлынули слезы.

– Пока, папа! – сказала Элла, выворачиваясь и направляясь к Джонатану. – До свиданья, пасть кайманья! – начала она, прижимаясь к его ноге.

Джонатан стоял неподвижно; Клэр беспомощно смотрела, как он борется с собой, не зная, что делать дальше. Грудь у него вздымалась и опускалась.

– До свиданья, пасть кайманья! – с нажимом повторила Элла, ожидая привычного шутливого ответа.

Джонатан опустился на колени и, улыбаясь одними губами, ответил:

– Проходи, крокодил!

Элла хихикнула.

– Не «крокодил», а «гамадрил»! Чао-какао! – Она обвила руками шею Джонатана и ткнулась носом ему в шею.

– Я люблю тебя, Элла. Не забывай об этом, хорошо? – так жалко прохрипел Джонатан, что Клэр невольно зажмурилась.

– И я тебя. – Элла отвернулась от Джонатана и вприпрыжку побежала к Никки. – Поехали, мамочка! Поехали! Пока, мама Клэр, пока, папа!

– Пошли, Элла, – сказала Дана. – Давай-ка переложим твои вещи в мамину машину. – Не успели они и глазом моргнуть, как Эллу уже увезли.

Клэр и Джонатан шли к машине, взявшись за руки; обратно ехали молча. Дом показался им пустым, заброшенным. Даже Трумэн не понимал, в чем дело. Он обнюхивал все углы и настороженно бродил из комнаты в комнату, ища Эллу.

Клэр помнила, что в ту ночь они занимались любовью. Осторожно, не спеша, раздели друг друга и долго стояли, обнявшись, посреди темной спальни. Окна снаружи окрасились морозными узорами. Белые кружева отгородили их от улицы. Мозолистые пальцы Джонатана ласкали ее бедра. Клэр целовала мужа в шею, в подбородок. Потом оба вдруг замерли; на них навалились горе и усталость. Клэр положила голову Джонатану на плечо, а он зарылся носом в ее волосы. В доме было тихо, слишком тихо. Как тяжело было привыкать к тому, что больше им не надо прислушиваться. Больше не нужно беспокоиться, что Элла среди ночи вылезет из кроватки, подойдет к их спальне, поднимется на цыпочки, повернет ручку и увидит Джонатана и Клэр в разных стадиях наготы. Из темноты не послышится ее мультяшный голосок: «Что это вы тут делаете? Можно к вам?» Тогда они торопливо прикрывались простынями, натягивали на себя белье, а она заползала в кровать между ними.

Темнота тяжким бременем давила на плечи. Клэр почувствовала, как первая слеза Джонатана обожгла ей щеку. Ей захотелось смахнуть ее, но она сдержалась. Слеза проползла по ней сверху донизу; по ключице, между грудями и наконец упала на пол возле ноги. Клэр взяла Джонатана за руку и повела в постель. Осторожно надела на него трусы, согрела шерстяными носками окоченевшие ноги.

Через голову натянула на мужа старую футболку. Джонатан беззвучно плакал.

– Знаю, – снова и снова повторяла Клэр. – Знаю. – Она укрыла его одеялом до подбородка и, не одеваясь, легла рядом.

Джонатан спал беспокойно, часто ворочался и просыпался. Клэр в ту ночь не спала совсем.

Клэр долго не могла даже говорить об Элле. Она вспоминала прошлый Хеллоуин, когда малышка еще была у них. Она нарядилась принцессой – в серебристое платье, влезла в пластмассовые туфельки на высоких каблуках… Правда, туфли она через квартал сбросила («Пчелы-убийцы!» – сказала она, энергично встряхивая ногами). Или как они нашли ее в собачьем «месте» – Элла свернулась калачиком рядом с Трумэном. Оба – и ребенок, и собака – глубоко дышали во сне, уткнувшись лбами друг в друга. Иногда Клэр замечала на лице Джонатана мимолетную тень улыбки, которая быстро исчезала. Она понимала: муж тоже вспоминает Эллу.

Они пытались начать все с начала, прошли не один курс лечения от бесплодия, заводили разговоры об усыновлении. Они возлагали на Эллу столько надежд! И вот все их надежды рухнули. Они по-прежнему оставались бесплодными. Бездетными.

Но не прошло и года, и у них появился Джошуа. Клэр с гордостью подумала: «Он наш. Наш навсегда!» Ей предоставили вторую попытку стать матерью.

Теперь она чувствует потребность поступить так же по отношению к кому-то другому. Клэр предоставит вторую попытку Эллисон Гленн. Новый старт, новое начало. Новую жизнь!

Чарм

Чарм задерживается в больнице допоздна. Она много раз набирает номер Гаса. Хочет предупредить, что приедет домой как только сможет. Гас не подходит к телефону. Когда утром она уезжала в колледж, отчим выглядел как обычно. Она звонила ему в полдень; хотя голос у него был усталый, он попросил приготовить ему на ужин картофельное пюре. Чарм на ходу то и дело жмет на кнопку повторного вызова, но Гас по-прежнему не отвечает. Она подъезжает к дому, вдавливает в пол педаль тормоза, распахивает дверцу и видит, что на земле, рядом с его любимой грядкой, валяются его садовые инструменты.

– Гас! – кричит она в отчаянии, распахивая дверь. – Гас! Ты где?

Чарм вбегает в дом, несется к отчиму в спальню и облегченно вздыхает. Оказывается, Гас крепко спит у себя в кровати. Грудь поднимается и опускается, слышны тихие хрипы.

Чарм медленно плетется в гостиную, без сил падает на диван. Диван стоит здесь, сколько она себя помнит. Подушки просели; материя в сине-зеленую клетку выцвела и протерлась. И все же сидеть здесь мягко и уютно. И пахнет домом. Как она устала! Устала волноваться за Гаса, устала учиться. Она ложится на диван, укрывается пледом и закрывает глаза. Ей всего двадцать один год, а она чувствует себя древней седовласой лысеющей старушкой с хрупкими костями.

Звонит телефон; Чарм так устала, что у нее нет сил встать с дивана. Ничего, сейчас включится автоответчик. Ей надо экономить силы.

– Я просто так, – слышит она голос матери. Мать щебечет очень ласково, очень по-матерински. Но Чарм давно знает, что мать ничего не делает и не говорит просто так. Сначала Риэнн что-то рассказывает о своей работе и Бинксе. А все-таки хорошо, что они до сих пор вместе. Чарм вздыхает, услышав, что мать приглашает ее поужинать у них на следующей неделе. – Следующие четыре дня я работаю вечером, но в понедельник вечером мы с Бинксом свободны. Приезжай к нам на ужин. Ничего особенного.

Чарм думает, не снять ли трубку, пока мать не отключилась, но решает, что не стоит. Если Риэнн действительно звонит просто так – что мало похоже на правду, – она вряд ли перезвонит. Но если ей что-то нужно, она не успокоится, пока не услышит голос Чарм. Телефон почти сразу же звонит снова. Боясь, что звонки разбудят Гаса, Чарм решает все же подойти.

– Привет, Чарми! – говорит мать.

– Здравствуй, мама, – так же притворно радостно отвечает Чарм.

– Я звонила минуту назад, но ты не взяла трубку, – обиженно замечает Риэнн.

– Извини, я только что вошла. Даже автоответчик проверить не успела. – Чарм старается говорить искренне.

– Слушай, ты можешь приехать к нам в понедельник? – спрашивает Риэнн.

Чарм мнется, тянет время.

– Сейчас посмотрю, что там с практикой в больнице. Расписание просто бешеное! – Чарм кладет трубку, не спеша идет к холодильнику, достает банку с газировкой. Срывает кольцо, отпивает большой глоток и возвращается к телефону. – Мам, извини, но в понедельник мне надо быть в больнице. Как раз начинается практика в психиатрическом отделении. Может, в другой раз?

Пузырьки газа шибают в нос; она прикрывается рукой.

– Посмотри, в какой вечер ты свободна, – настаивает мать.

– Следующие несколько недель у меня очень мало времени. Может, после Дня благодарения? – предлагает Чарм.

Риэнн задумывается.

– День благодарения только через два месяца. А я так надеялась тебя повидать! Мы с тобой долго не виделись. И потом, у меня хорошая новость.

Чарм твердит себе: «Не спрашивай, не спрашивай».

– Какая новость? – все-таки спрашивает она.

– Нет, придется тебе подождать, – поддразнивает Риэнн. – Ты только скажи, какой вечер тебя устроит, мы с Бинксом поменяемся с кем-нибудь. – Она словно намекает на то, что сама готова идти навстречу, а вот дочь у нее негибкая, упрямая.

– Ну, тогда… может, сегодня? – тут же спрашивает Чарм.

– Сегодня? М-м-м… так мало времени…

– Мама, сегодня я свободна. – Чарм изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать. – А следующие три недели буду очень занята.

– Ну что ж, хорошо, – раздраженно говорит мать.

– Что мне привезти? – спрашивает Чарм. Странно – похоже, мать и правда хочет ее видеть.

– Пожалуй, что-нибудь к чаю… Приходи часикам к семи. Мне еще нужно убрать, подготовиться. – Риэнн говорит взволнованно, как будто она маленькая девочка и готовится к своему дню рождения.

– Мама, да ведь ты сама сказала: ничего особенного, – напоминает Чарм. – Зачем ради меня так стараться?

– Что ты! Если уж на то пошло, я всегда по тебе скучаю. И хочу, чтобы сегодняшний вечер получился особенным.

Чарм думает: вот так всегда. Мать произносит нужные слова, и голос у нее, как положено, нежный и ласковый. Можно подумать, она белая и пушистая. Всякий раз в общении с матерью Чарм спотыкается об одну и ту же кочку. И все же она часто вспоминает слова матери, похожие на гладкие, сверкающие камешки-голыши, и припрятывает их в тайники памяти – на потом, когда можно будет не спеша извлечь их и любоваться, перебирая.

– Кстати, пока не забыла, – говорит мать, – звонил твой брат. Тебе Гас не передавал?

– Что-то такое говорил, – небрежно отвечает Чарм.

– Он держался как-то очень странно. Сказал, что должен кое-что рассказать мне о тебе. Ты, случайно, не в курсе, о чем он?

– Нет, – с трудом говорит Чарм, прикладывая руку к бешено бьющемуся сердцу.

– Так я жду тебя, солнышко. Приходи к семи.

Чарм сжимает в руках трубку, стараясь не заплакать. В гостиную выходит Гас. Похоже, он выспался; лицо у него порозовело, он выглядит почти здоровым.

Чарм с виноватым видом сообщает, что едет ужинать к матери.

– Конечно, поезжай, Чарм, – говорит Гас. – Она все-таки твоя мать. Ты должна почаще видеться с ней.

– С тобой мне интереснее, – уверяет Чарм. – И лучше.

– Может быть. – Он заходится в кашле и прижимает к губам платок. – Но я-то не вечно буду с тобой.

– Гас! – кричит Чарм.

Но он улыбается и гладит ее по голове.

– Езжай к матери, – приказывает он, и Чарм кажется, что ей снова десять лет.

Клэр

После беседы с Эллисон день тянется медленно; всякий раз, как над дверью звякает колокольчик, сердце у нее уходит в пятки. Будет ли она когда-нибудь снова чувствовать себя в магазине так же спокойно и уверенно, как раньше? Теперь у нее есть сигнализация, скоро выходит новая помощница… Каждые пять минут она смотрит на часы, оглядывается на дверь и ждет, что вот-вот придут Джонатан и Джошуа. Клэр жалеет, что не договорилась заранее с Вирджинией. Тогда она могла бы вместе с Джонатаном забрать Джошуа из школы.

Наконец в половине четвертого Джонатан и Джошуа вваливаются в магазин. Джонатан широко улыбается; у Джошуа усталый вид. Белобрысые волосы стоят дыбом, футболка не заправлена в шорты, шнурки не завязаны, а на шортах грязное пятно.

– А вот и наш школьник! – приветствует его Клэр. – Как прошел первый день, Джош?

– Просто замечательно! – восклицает Джонатан, и Клэр вздыхает с облегчением.

– Как же иначе? – говорит она, крепко обнимая сына.

– Да. – Уголки губ Джошуа дергаются в подобии улыбки. – Мне разрешили поиграть в кубики… и еще на двух переменах я качался на качелях!

– Здорово! – Клэр разделяет его воодушевление. – Ты выяснил, на какую экскурсию вы поедете весной?

– В зоопарк! – кричит Джошуа. – Мы поедем в зоопарк и увидим слонов и обезьянок!

Джошуа наклоняется, подбоченивается и изображает бабуина: визжит, прыгает, носится по всему магазину. Джонатан и Клэр переглядываются и хохочут. Напрыгавшись, Джошуа возвращается к родителями, сразу помрачнев, заявляет:

– Хотя на завтрак давали бананы!

– Джош, мы с тобой заранее обо всем поговорили, – напоминает Джонатан. – Предупреждали, что в школе могут быть некоторые вещи, которые ты не любишь. Помнишь, как мы велели тебе отвечать в таких случаях?

– Ну да, «спасибо, не хочу», – вздыхает Джошуа. – Только ничего не получилось. Дежурный все равно дал мне банан. Я не успел зажать нос, и меня чуть не вырвало… Но не вырвало, я все проглотил!

– Ты молодец, Джошуа, – говорит Клэр.

Она опускает руку ладонью вниз, Джошуа подбегает к ней и встает точно под ее пальцами. Клэр гладит сынишку по голове. Волосы у него мягкие как шелк. Она ощупывает все знакомые бугорки и ямки у него на черепе и представляет: вот здесь, над левым ухом, у него бугорок, который отвечает за любовь к музыке. Пристрастия у него вполне определенные, как и во многом другом. Он не любит громких, резких звуков – они его возбуждают. Тогда Джошуа закрывает уши руками и либо убегает в другую комнату, либо замыкается в себе. Ему нравится тихая, спокойная музыка.

Клэр ощупывает его макушку – место, где ершится светлая прядка. Может быть, отсюда он черпает замыслы для строительства. Джош способен часами возводить из «Лего» или пластмассовых бревен огромные сооружения, противоречащие закону всемирного тяготения. Его комната заставлена всевозможными постройками; иногда они находят яркие пластмассовые детальки на заднем дворе, в помете Трумэна.

А вот вмятинка за правым ухом. Клэр нравится думать, что здесь их сынишка хранит все воспоминания о том, что было до того, как он к ним попал. До того, как стал их сыном. Здесь, думает Клэр, хранятся все его запасы горя и страха. Они в основном спят, но иногда прорываются на поверхность. Вот откуда его застенчивость, его страхи. Вот почему он так часто замыкается в себе. Клэр машинально ощупывает вмятинку, массирует ее, словно хочет ликвидировать. Джошуа изворачивается и говорит:

– Не надо!

Как будто осуждает ее за то, что она пытается убрать единственное, оставшееся ему на память от первой матери. Должно быть, думает Клэр, она любила его по-своему, и он старается, как может, сохранить ее черты.

– Такое событие надо отметить, – заявляет Джонатан. – Джош, ты что хочешь сегодня на ужин?

– Пиццу, – немедленно отвечает Джошуа. – Пиццу в «Казанове»! – уточняет он.

– Пиццу так пиццу. А пока иди-ка в подсобку и перекуси. Придется подождать, пока придут Вирджиния и Шелби.

Клэр наклоняется, Джошуа прыгает к ней на руки, быстро обнимает, Клэр опускает его на пол, и он убегает. По деревянному полу волочатся шнурки.

– Уф! – говорит Клэр, когда Джош уходит.

– Вот именно – «уф!», – соглашается Джонатан. – День прошел, осталось еще двести.

– А может, все будет нормально, – с надеждой говорит Клэр, обнимая мужа за талию.

– Он справится. Главное, сама постарайся не волноваться. Слушай, мне пора, – говорит Джонатан, крепко целуя ее в губы. – Я заеду за вами в полшестого, и мы отправимся в «Казанову».

Намазав Джошуа бутерброд арахисовым маслом и налив ему стакан молока из холодильника в подсобке, Клэр возвращается в торговый зал обслуживать покупателей. После того как к ним вломились грабители, ей не хочется, чтобы в магазине работал один человек. Конечно, еще одна помощница – лишние расходы, но, учитывая налоговые льготы за наем бывших заключенных, все вполне терпимо. Ей в самом деле нужна еще одна помощница; после того как отреставрировали центр Линден-Фоллс, на Салливан-стрит много прохожих. Всем нравится гулять по историческому центру городка, идущего параллельно реке Друид. Три года ей помогала ученица местной школы, но она уезжает в колледж. Вторая, Шелби, славная девочка, но у нее много кружков и секций. Она может выходить на работу лишь несколько вечеров в неделю. Вирджиния, пенсионерка, которая почти всегда подменяет ее по выходным, на зиму обычно уезжает во Флориду.

Клэр надеется, что с Эллисон Гленн у нее все получится. Олин Юргисон не рассказывала ей подробностей ее прошлого, но Клэр знает Олин много лет; они вместе состоят в Комитете защиты исторического центра Линден-Фоллс. Они вместе добывали деньги на реконструкцию и привлекали добровольцев. Олин и раньше рекомендовала ей своих подопечных, но Клэр до последнего времени вежливо отказывалась.

В пять Джонатан подъезжает к «Закладке». Джошуа и Клэр прощаются с Вирджинией и Шелби. «Казанова» всего в нескольких кварталах от магазина; они идут туда пешком, взявшись за руки. Начало сентября; как всегда в начале осени, солнце еще светит ярко, но уже не так сильно греет.

Джонатан и Клэр садятся в кабинку, а Джошуа подбегает к группке детей, которые смотрят, как раскатывают и подбрасывают тесто для пиццы за плексигласовой перегородкой.

– Ты заботишься о безопасности, а сама берешь на работу девушку, которая отсидела в тюрьме. Не нравится мне это! – замечает Джонатан, когда Клэр рассказывает ему об Эллисон Гленн.

– Знаю, знаю, – кивает Клэр. – Но Олин о ней очень высокого мнения. Говорит, она очень умная и у нее большое будущее.

– Что она натворила? То есть… ты в самом деле хочешь, чтобы рядом с Джошуа была девица с тюремным прошлым? – спрашивает он.

– Подробностей я не знаю, – признается Клэр. – Знаю, что она совершила тяжкое преступление, но ее освободили условно-досрочно за примерное поведение. Теперь она начинает новую жизнь, и важно, чтобы на нее не давил груз прошлого. Олин заверила меня, что она не рецидивистка и не представляет угрозы для общества. – Джонатан с сомнением хмыкает. – Да-да, я все понимаю, – говорит Клэр. – Как ни странно, у меня хорошее предчувствие. Я ни за что не оставлю Джошуа в магазине наедине с ней – только если и сама буду рядом. Ну а пока… По крайней мере, познакомься с ней. Пожалуйста!

Джонатан вздыхает:

– Ладно, познакомлюсь.

– Спасибо! – Клэр перегибается через стол и целует мужа в губы. – Все будет прекрасно. Кроме того, она выгодна нам и с финансовой точки зрения. Вот увидишь!

– Мама, папа! – кричит Джошуа, подбегая к их кабинке. – Парень, который готовит пиццу, швырнул кусочки пепперони в перегородку, и они прилипли! Можно нам пиццу с пепперони?

– Конечно, – говорит Джонатан. – Попросим положить в нашу пиццу именно те кусочки, которые прилипли к перегородке.

Первый школьный день оказался для Джошуа очень утомительным; когда они добираются до дому, глаза у него слипаются и он зевает во весь рот. Джонатан берет сына на руки и несет в ванную, где следит, чтобы мальчик умылся и почистил зубы.

Клэр укладывает Джошуа в постель, расправляет простыни, чтобы не было морщин. В мягком свете ночника у него над головой образуется нечто вроде нимба, а под глазами пляшут фиолетовые тени.

– Как думаешь, Джош, тебе понравится ходить в школу? – спрашивает Клэр.

Джошуа методично гладит по голове своего игрушечного бульдога. Когда-то он был пушистый, но сейчас почти совсем облысел. Джошуа задумывается и пожимает плечами.

– Тебе нравится миссис Лавлейс? – спрашивает Клэр.

– Да, – отвечает мальчик, но она улавливает в его голосе знакомую интонацию, которая обозначает: «Да, но…» Клэр терпеливо ждет. Наконец, он выдыхает: – В классе очень шумно. Все так орут…

– В твоем классе много детей. Представляю, как там шумно. – Клэр убирает сыну волосы со лба, но он раздраженно отталкивает ее руку.

– Я скучаю по тебе. – Джошуа смотрит на Клэр, чтобы понять, как она отнеслась к его словам. Рука быстрее гладит игрушечного бульдога. – И поэтому мне хочется оттуда уйти.

Клэр вздыхает, прежде чем ответить.

– Джош, я тоже по тебе скучаю. Но у меня есть работа в книжном магазине, а твоя работа – ходить в школу.

Он молчит.

– Понимаешь?

Вместо ответа мальчик кивает. Нижняя губа ползет вперед, подбородок дрожит.

– Джош, – ласково говорит Клэр. – Уйти из школы нельзя. Теперь ты ученик… подумать только, ты в подготовительном классе!

– Знаю, – бормочет Джошуа. Из его глаз выкатываются крупные слезы.

– В чем дело, Джош? – спрашивает Джонатан, но Клэр уже знает ответ.

– Я боюсь… Хочу спать с вами.

– Джош, ты должен спать в своей кровати. Здесь ты лучше выспишься, – говорит Клэр, зная, что Джошуа все равно заползет к ним в постель среди ночи.

– Как по-вашему, где сейчас эти плохие парни? – спрашивает он.

– Джошуа, они далеко, очень далеко, – уверяет Клэр и оглядывается на мужа.

– Они не посмеют вернуться, – говорит Джонатан. – Они знают, что их ищет полиция, а еще знают, что здесь есть храбрый мальчик, который их прогнал.

– Это я – тот храбрый мальчик, – сообщает Джошуа, как будто родители еще не в курсе.

– Да, Джош, ты настоящий храбрец, – говорит Клэр. – И тебе больше не нужно беспокоиться, помнишь? Мы установили в магазине сигнализацию.

– И скоро придет новая девушка, – вспоминает Джошуа. – Как ее зовут?

– Ее зовут Эллисон. Да, и Эллисон тоже будет с нами. Завтра ты с ней познакомишься. Так что не волнуйся.

– А еще у нас есть Трумэн, – сонно шепчет Джошуа, сворачиваясь клубочком под одеялом.

– Не бойся, Джош, мы не дадим тебя в обиду, – шепчет Джонатан. – Не волнуйся!

Бринн

Я просыпаюсь оттого, что надо мной стоит бабушка и осторожно трясет меня за плечо.

– Бринн, проснись! – повторяет она. – Половина девятого. Сколько можно спать? Ты не заболела?

Я в страхе выскакиваю из постели. Неужели я проспала весь день и всю ночь и снова пропустила занятия? Комната передо мной качается; чтобы удержаться на ногах, мне приходится схватиться за бабушку.

– Грипп, – с трудом говорю я, выбегаю из комнаты в туалет и склоняюсь над унитазом.

Когда я, наконец, пошатываясь, выхожу в коридор, бабушка смотрит на меня озабоченно.

– Я волновалась. – Она берет меня под локоть и ведет назад, в постель. – Десять минут не могла тебя добудиться, так крепко ты спала.

– Грипп, – снова бормочу я. Нет сил смотреть ей в глаза. Я залезаю под одеяло и замечаю на прикроватной тумбочке стакан. На дне еще осталось немного вина. Если бабушка заметит, она мне задаст…

– Сделать тебе гренки или сварить бульон? – спрашивает она, садясь рядом со мной.

– Нет, – отвечаю я, с головой укрываясь одеялом, чтобы не смотреть на нее. – Я хочу только спать.

Она долго сидит молча. Я хочу только одного: чтобы она ушла и оставила меня одну. Наконец она спрашивает:

– Бринн, что с тобой? Что-нибудь случилось?

– Нет, – говорю я из-под одеяла. От меня разит перегаром… Гадость какая! – Мне плохо.

– Ты принимаешь лекарство? – осторожно, словно боясь обидеть, спрашивает бабушка.

– Да, принимаю! – с досадой отвечаю я. – Пожалуйста, бабушка, дай мне поспать. Мне нехорошо.

– Сегодня ты принимала лекарство? – спрашивает она.

Я откидываю одеяло и сажусь. Хватаю флакон, отвинчиваю крышку и театральным жестом достаю оттуда капсулу. Кладу ее в рот, делаю глотательное движение. Понимаю, что веду себя как дура. Ведь бабушка волнуется за меня. Я снова ложусь и накрываю голову подушкой. Меня тошнит, и мне плохо.

Через несколько минут бабушка ласково хлопает меня по ноге, встает и на цыпочках выходит. Тогда я выплевываю капсулу, которую спрятала под языком.

Эллисон

Не верится, что меня в самом деле приняли на работу в «Закладке». Всякий раз, как я вспоминаю, как разревелась при миссис Келби, меня передергивает. За последние несколько дней я реву больше, чем за предыдущие двадцать лет. Завтра мой первый рабочий день, а надеть на работу совершенно нечего. У миссис Келби правил насчет одежды немного, но все же они есть – никаких джинсов, маек или спортивных свитеров. А у меня, кроме джинсов, маек и спортивного свитера, ничего нет. Весь вечер я названиваю родителям домой. Наконец подходит отец.

– Здравствуйте, – говорит он. Его знакомый уверенный, звучный голос неожиданно сильно действует на меня, и я крепче прижимаю трубку к уху.

– Привет, папа, – с трудом говорю я. – Это я, Эллисон.

На другом конце линии молчание; я понимаю – он соображает, что делать. Бросить трубку или поговорить со мной?

– Папа, я устроилась на работу, – быстро говорю я. – В книжный магазин. Можно мне заехать домой и забрать кое-что из одежды, а то мне совсем нечего надеть? Вроде бы я не растолстела и, наверное, еще влезу в старые брюки, а еще у меня были… – Я понимаю, что говорю много и сбивчиво, и вдруг умолкаю. Отец молчит, только шумно дышит. – Папа, так можно мне приехать? – Руки у меня вспотели; я так наматываю телефонный шнур на палец, что палец синеет. – Папа! – с мольбой говорю я.

Он откашливается.

– Конечно, Эллисон. Приезжай сегодня часов в шесть. Посмотрим, что удастся найти. – Он говорит как-то рассеянно, как будто думает о другом. Не холодно, но и не тепло. Не так, как можно ожидать от отца, который очень давно не слышал голос дочери.

– Спасибо, – говорю я. – Ну, до скорого… Пока! – Я жду, что он тоже попрощается, но слышу только тихий щелчок. Родителям предстоит привыкнуть к тому, что меня выпустили из тюрьмы и я вернулась в Линден-Фоллс. Им нужно время.

Когда Олин поворачивает на улицу, где я выросла, меня поражает, как мало изменилось за те пять лет, что меня не было. Все как будто осталось точно таким же, как было. Такие же ровные, ухоженные газоны, дома из красного кирпича с гаражами на две машины и цветами в заоконных ящиках. Олин останавливается перед домом моих родителей, и меня захлестывают воспоминания. Я вспоминаю маму, которая сидит за столом на кухне и листает поваренные книги, как отец работает у себя в кабинете за письменным столом, как я сама занимаюсь в своей комнате, как Бринн ходит по дому на цыпочках, стараясь, чтобы ее не замечали.

– Если хочешь, я тебя подожду, – предлагает Олин.

– Нет, нет, спасибо, – отвечаю я. – Назад меня привезет папа. – Я никак не могу заставить себя выйти из машины. Олин выжидательно смотрит на меня.

– Эллисон! – Она хлопает меня по колену. – Иди к родителям. Все не так плохо, как тебе кажется.

Я слабо улыбаюсь:

– Спасибо, Олин. Вы не знаете моих родителей!

– Они плохо с тобой обращались? Били тебя? – спрашивает Олин. – Теперь ты взрослая, и они уже не могут тебя обидеть.

– Меня не били. – Я усмехаюсь. – Во всяком случае, не кулаками.

– Что тогда? – спрашивает она.

– Трудно объяснить, – говорю я, открывая дверцу. – Я была совершенством.

– Ну и…

– А потом перестала. – Я выхожу и машу ей рукой. Потом медленно иду по дорожке, и мне кажется, будто мне снова десять лет.

У двери я останавливаюсь. Не знаю, что сделать – позвонить или просто войти. Меня не было дома пять лет; я больше здесь не живу. Как будто я жила здесь на самом деле! Наконец я жму на кнопку звонка. Через несколько секунд я слышу шаги. Дверь открывает отец.

– Здравствуй, папа, – застенчиво говорю я и шагаю к нему, чтобы его обнять. Чувствую, как он цепенеет, и опускаю руки. Он смотрит на меня искоса, ему неловко. Он все такой же высокий, красивый мужчина, какого я помню, но, к моему удивлению, он сильно располнел – из-под рубашки выпирает живот. Каштановые волосы поседели, поредели, под глазами мешки. Я заглядываю ему через плечо, ища мать. – Мама дома?

– Нет, ее сейчас нет. – Он неуклюже переминается с ноги на ногу. Я вижу за ним на полу несколько картонных коробок.

– Ясно… – тихо говорю я. Наконец до меня доходит. Родители не приготовили в мою честь ужин, мама не станет вместе со мной рыться в шкафу и подбирать мне подходящие вещи. Я думаю о своей комнате, где стены выкрашены в нежно-лиловый цвет, и о моем пледе в горошек. Я очень любила свою комнату. Там находилось мое убежище. Место, где мне было хорошо.

– Помочь тебе донести коробки до машины? – с наигранной веселостью спрашивает отец.

– Папа, у меня нет машины, – отвечаю я. – Я только что вышла из тюрьмы. У меня нет ни машины, ни одежды… ничего.

– Ясно. – Он морщится. – Тебя подвезти?

– Не беспокойся, – бормочу я и отворачиваюсь. Сердце у меня сжимается. Потом я быстро поворачиваюсь назад, к нему. – Хочу взглянуть… – говорю я и, видя смущенное лицо папы, продолжаю:

– Хочу взглянуть на свою комнату!

– Эллисон. – Отец смущенно улыбается.

Я прохожу мимо него и озираюсь. Вхожу в гостиную. Здесь как будто ничего не изменилось, все как пять лет назад. Те же обои в цветочек, тот же диван, те же кресла, тот же рояль. Даже запах такой же: сухие розовые лепестки и корица. Но чего-то не хватает, что-то по-другому… только я пока не понимаю что.

– Эллисон! – повторяет отец, на сей раз глухо и холодно. – Что ты делаешь?

Сделав вид, будто не слышу его, я поднимаюсь по лестнице, которая ведет на второй этаж. Под ногами мягкий ковер; перила красного дерева гладкие и прохладные. Вдруг я замираю. Я поняла – поняла, что изменилось. Исчезли фотографии! Их больше нет. Ни одного снимка не осталось. Я продолжаю медленно подниматься по лестнице. Ноги у меня тяжелые, сердце колотится часто.

– Эллисон! – зовет отец. – Ты не можешь взять и… – Голос его затихает.

Я поворачиваю в коридорчик, который ведет в спальни. Здесь затхлый воздух; он давит на меня еще сильнее, чем в тюрьме. С трудом преодолеваю порыв спуститься вниз, выбежать на свежий воздух. Дверь в мою комнату закрыта. Я поворачиваю ручку, слышу щелчок… Неяркое вечернее солнце не смягчает удара. Нет больше ни нежно-лиловых стен – их заменила ослепительно-белая краска, – ни пледа в горошек, ни письменного стола. Исчезли мои футбольные кубки, мои голубые ленты, мои фотографии с командой, книжные полки, мягкие игрушки. Все исчезло. Я подавляю рыдания, бегу к шкафу, распахиваю дверцы. Пусто! Ни одежды, ни обуви, ни коробок с сувенирами и подарками… Меня стерли!

Спотыкаясь, я выхожу из комнаты. Напротив – спальня родителей. Я приоткрываю дверь и мельком вижу мать, хотя ее лицо скрыто в тени.

Убегая прочь, я все жду, что они меня окликнут или даже догонят. Нет, ничего подобного. Мне дали уйти. Я злюсь на себя за то, что приняла их отношение так близко к сердцу. Несколько кварталов прохожу пешком. «Дом Гертруды» милях в пяти от родительского дома. Интересно, успею ли я добраться туда к восьми, как велела Олин? Я слышу, как сзади подъезжает машина, и оборачиваюсь. За рулем сидит отец; внутри все сжимается в надежде, хотя я досадую на себя.

– Эллисон, – говорит он в открытое окошко, – садись, я тебя подвезу.

Мне хочется сесть в машину, но я не собираюсь так легко все спустить ему с рук.

– Очевидно, вы с мамой не хотите иметь со мной ничего общего, так что не утруждай себя. – Я снова шагаю по улице, направляясь к «Дому Гертруды».

Отец медленно едет за мной.

– Эллисон! – зовет он. – Повторяю последний раз. Пожалуйста, садись в машину.

Я долго и пристально смотрю на него и сажусь на переднее пассажирское сиденье. Он выключает зажигание, поворачивается ко мне, трет лицо.

– Эллисон, прошу тебя, взгляни на произошедшее с нашей точки зрения. Нам с мамой пришлось очень тяжело.

– Но я… – начинаю я.

Отец меня перебивает:

– Позволь, я договорю. Нам с мамой пришлось очень нелегко. Наконец мы обрели некоторое… – в его взгляде мольба, – равновесие, так сказать, душевное спокойствие.

Он хочет, чтобы я облегчила ему задачу, сказала, что я понимаю, почему они, «так сказать», списали меня со счетов. В некотором смысле я действительно их понимаю, но от этого мне не становится легче. Они покончили со мной. Я для них не существую.

– Ладно, папа, я все понимаю. – Я грустно улыбаюсь. – Передай маме, что я все понимаю.

Отец вздыхает и заводит мотор. Когда мы подъезжаем к «Дому Гертруды», он открывает багажник.

– Тебе помочь внести коробки? – спрашивает он.

– Нет, я сама, – отвечаю я.

Он вздыхает с облегчением. Я по одной достаю из багажника коробки, набитые одеждой, и ставлю на тротуар.

– Спасибо, папа, – говорю я. – Передавай от меня привет маме.

– Передам, – говорит он, достает из кармана зажим для денег и вытаскивает несколько купюр. – Вот, возьми.

– Это не обязательно, – говорю я.

– Нет уж, пожалуйста. Мы хотим, чтобы ты взяла. – Он втискивает мне в руку деньги. – Удачи на новой работе!

– Спасибо, – с трудом выговариваю я, и у меня сжимается горло.

Я смотрю ему вслед. Стою на одном месте долго-долго. Потом мне на плечо ложится чья-то рука. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть Олин, но вижу Би. Рядом с ней стоит Табата; покачиваются ее многочисленные серьги.

– Как ты? – спрашивает Би.

– Нормально. – Я смахиваю слезы, надеясь, что они ничего не заметили.

Би нагибается и своими жилистыми, сильными руками поднимает коробку. Табата следует ее примеру. Если честно, мне сейчас совсем не нормально. Даже наоборот.

Чарм

Чарм заезжает в продовольственный магазин, покупает в кондитерском отделе яблочный пирог и ведерко ванильного мороженого. Первый ее порыв – взять самое дешевое мороженое, какое только есть, – ведь, скорее всего, она сбежит от матери еще до десерта. Но тогда мать как бы невзначай громко поинтересуется, нет ли у Гаса и Чарм финансовых затруднений – надо же, а ведь Гасу после развода достался дом! Чарм знает, что она не имеет права транжирить деньги на дорогое мороженое; мать решит, что она задается. Значит, надо выбрать что-то среднее.

Риэнн встречает Чарм на пороге и крепко обнимает ее. Бинкс берет у нее пирог и мороженое и неуклюже хлопает по плечу.

– Как я рада тебя видеть, Чарм! – говорит Риэнн.

Она заметно пополнела. Когда-то великолепная фигура начала расплываться, волосы как пакля. Если только они не выгорели на солнце, их явно пережгли в парикмахерской во время осветления. В уголках глаз, несмотря на толстый слой тонального крема, заметны морщинки. Чарм с трудом преодолевает желание послюнить палец и стереть их.

Мать расстаралась к ее приходу. Стол на маленькой кухоньке накрыт скатертью в цветочек, горят свечи.

– Ух ты! – восклицает Чарм, озираясь. – По какому случаю?

– Входи, садись. Ужин готов. Давайте поедим, пока горячее. – Мать подталкивает ее к столу.

– Ладно, ладно! – осторожно смеется Чарм и садится. – Как вкусно пахнет! – великодушно замечает она.

– Курицу приготовил Бинкс, ему скажи спасибо. Зато я сделала гарнир – пюре, как ты любишь!

Чарм вдруг жалеет, что приехала. Гас сейчас дома, а ухаживает за ним санитарка из хосписа.

– Гас тоже любит пюре.

Риэнн косится на Бинкса – заметил ли он? – но Бинкс занят – раскладывает курицу по тарелкам. Наконец он садится, все передают друг другу тарелки. Чарм съедает несколько кусочков. Курица вышла сухая и глотается с трудом. Бинкс улыбается, кивает Риэнн. Та ерзает на стуле, ей не терпится сказать новость.

– Что такое? – спрашивает Чарм, заранее боясь услышать ответ.

– Мы с Бинксом женимся! – радостно кричит Риэнн.

Улыбка застывает у Чарм на лице. Она пробует пошевелить губами, но с них не слетает ни звука. Бинкс и Риэнн смотрят на нее выжидательно.

– Ух ты, – тихо говорит Чарм. Вдруг ей хочется бежать из этой крошечной квартирки, где воняет табаком и повсюду расставлены дурацкие, ярко раскрашенные сувениры.

– И все? – Мать наклоняется к Чарм, ждет.

Бинкс опускает глаза в тарелку. В его усах застряли кусочки пюре.

– Ну и… я рада за вас, – говорит Чарм, но ее выдает дрожащий голос. Сейчас она способна думать лишь об одном: как Гас любил ее мать. Замечательный, добрый, ответственный человек, красивый мужчина любил ее мать, но она его бросила. – Поздравляю! – тихо продолжает Чарм.

– Ничего ты за нас не рада, – надувается Риэнн. – Совсем не рада! Не выносишь, когда мне хорошо!

– Мама, – устало говорит Чарм, – перестань. Я рада за тебя. Просто удивилась.

– Удивилась? Чему ты удивилась, Чарм? – Мать все больше закипает. – Тебя удивляет, что я влюблена и выхожу замуж? После всего, через что я прошла, я думала, что, по крайней мере, ты меня поймешь!

– А через что ты прошла? – ощетинивается Чарм, хотя и понимает: из ссоры сейчас ничего хорошего не выйдет. Мать непременно исказит ее слова, и получится, что она хотела как лучше, а Чарм – неблагодарная дочь, которая вечно все портит. – Через что ты прошла? – чуть тише повторяет она. – Мама, извини, но ты – нечто! Неужели тебе в конце концов удастся успокоиться на одном мужчине? Что-то не верится…

– Чарм, прекрати. – Бинкс пытается ее урезонить. – Ни к чему проявлять неуважение!

– Знаешь, что значит неуважение? – Голосу Чарм опасно садится. – Неуважение – притаскивать домой одного мужчину за другим, когда твои дети понятия не имеют, кого завтра утром увидят за столом. Неуважение – приводить в дом мужиков, которые пристают к твоей девятилетней дочери!

Риэнн морщит лоб, словно перебирая в памяти всех своих бывших дружков и вычисляя, который из них предпочел Чарм ей.

– Неуважение – внушать ребенку, будто все мужчины – тупые бараны, которых можно использовать, а потом выкинуть как мусор. Неуважение – развестись с единственным порядочным человеком, который любил тебя и твоих детей, и разбить ему сердце! Вот что такое неуважение! – Чарм отодвигает стул от стола и встает.

– Уже уходишь? – недоверчиво спрашивает Риэнн. – Но ведь мы еще не поужинали! И не поговорили о твоем брате!

– Хватит с меня разговоров. – Чарм смотрит матери в глаза.

Дойдя до порога, она вдруг кое-что вспоминает. Она понимает, что поступает по-детски, но не может себя преодолеть. Подходит к холодильнику и достает из морозилки ведерко с мороженым. Они с Гасом сегодня съедят его на ужин. Она не расскажет Гасу о предстоящей свадьбе матери. Наоборот, скажет, что мать плохо выглядит, что ей одиноко, что она несколько раз спрашивала, как дела у Гаса.

– Желаю вам счастья! – Чарм старается изобразить доброжелательность, но это у нее плохо получается. Она убегает; мать и Бинкс смотрят на нее разинув рот.

Когда Чарм приезжает домой, ее еще трясет от гнева. Она сама не понимает, почему сообщение о скором замужестве матери так ее взбесило. Видимо, она переживает за Гаса. Войдя, Чарм сразу заглядывает к Гасу в комнату – тот сладко спит – и решает прогуляться по берегу Друида. У реки ей хорошо. Осенью она любит сидеть под акациями; вокруг летают узкие желтые листочки, похожие на перышки канареек. Зимой она проходит пешком вдоль берега по нескольку миль; от холода слезятся глаза, а от сапог в снегу остаются следы.

Много лет назад, когда Чарм было двенадцать лет, она как-то долго играла в снегу и изобразила целую армию снежных ангелов – по одному в честь каждого приятеля матери, которого та притаскивала домой. Их было так много, что Чарм не запоминала лиц. Рядом с каждым отпечатком она пальцем выводила инициалы. Если не могла вспомнить имени, обозначала какой-то отличительный признак. Например, буквы «К.С.» обозначали мужчину, который носил ковбойские сапоги. Тогда ей было шесть лет; самого временного спутника она так и не запомнила. В память врезались только сапоги, которые лежали на полу маминой спальни. Серые, чешуйчатые, в темноте они как будто охраняли комнату и готовы были напасть на тех, кто туда входит. Встав и посмотрев на свою работу, она увидела несколько рядов вмятин в снегу и ощутила странное удовлетворение. Недоставало одного: красного пятнышка в груди каждого ангела – разбитого сердца. Мать Чарм всегда бросала спутников жизни.

Немного остыв, Чарм возвращается домой с прогулки и снова заглядывает к Гасу. Тот по-прежнему спит. Тогда Чарм на цыпочках идет к себе в спальню и достает из нижнего ящика комода обувную коробку, которую прячет много лет.

В коробке она хранит несколько сувениров от того времени, когда у них был малыш. Он прожил у них меньше трех недель. Как будто в другой жизни… Чарм садится на кровать и перебирает свои сокровища. Крошечные ярко-голубые носочки. Тогда они были ему великоваты, и он выглядел в них смешно. Когда он сучил ножками, носочки спадали, и он поджимал крохотные пальчики на ногах, как будто говорил: «Так-то лучше!» И все же это были его носочки, и он носил их – пусть недолго. Кроме того, в коробке хранится погремушка в виде шмеля и бейсболка с эмблемой «Чикагских щенков». Наконец, в коробке лежат две маленькие фотографии в рамочках. На одной Чарм, гораздо моложе, чем сейчас, но невероятно усталая, держит плачущего, краснолицего младенца. На второй Гас, улыбаясь, качает на руках того же младенца, только тихого, спящего. Чарм знает, что никогда не сумеет рассказать малышу о первых днях его жизни. О том, что тогда его любили пятнадцатилетняя девочка и тяжелобольной мужчина, которые понятия не имели, что им делать. И все же они пытались, пока не поняли, что ничего не получается.

Эллисон

Я очень дергаюсь. Больше, чем когда сдавала выпускные экзамены, и даже больше, чем когда ждала результатов. Мне в самом деле хочется хорошо проявить себя на работе. Моя жизнь пойдет по-новому, и сейчас очень важно, как начать.

Хотя еще только начало сентября, воздух свежий и морозный; на многих листьях я вижу красную и желтую кайму. Я прихожу к «Закладке» еще до открытия и взволнованно топчусь у входа. Миссис Келби подъезжает на стоянку и машет мне рукой из машины.

– Доброе утро, Эллисон! – кричит она, выходя. – Ну как, готова к великому дню?

– Да, – отвечаю я и добавляю: – Только немножко боюсь.

– У тебя все получится, – уверяет миссис Келби. – Если чего-то не поймешь, спрашивай, не бойся. – Она отпирает дверь, входит и включает свет.

В магазине красиво, тепло и уютно. Я брожу по залу. Повсюду книги – от пола до потолка. В тюремной библиотеке книг было мало, но, пока я сидела, я прочла все, что могла, хотя тамошние книги были потрепанные, старые, в пятнах, во многих недоставало страниц. А здесь книжки новенькие, блестящие, с глянцевыми обложками. Мне хочется взять одну из них, открыть и вдохнуть запах новых страниц. Миссис Келби наблюдает за мной с доброй улыбкой.

– Знаю, – говорит она, – мне самой каждый день приходится щипать себя. Пойдем-ка на экскурсию! – Она водит меня по магазину, показывает детскую секцию с мягкими пуфами, крошечными стульчиками и столом, на котором расставлена кукольная посуда.

Мы с Бринн, когда были маленькими, часто устраивали вечеринки для кукол. Бывало, нарядимся в мамины старые платья, нацепим на себя ее украшения, возьмем своих любимых кукол и рассаживаем их вокруг стола, стоящего в нашей игровой комнате. Я всегда изображала хозяйку, а Бринн и куклы были моими гостями.

– Садитесь, пожалуйста! – с важностью говорила я; впрочем, я и не только в игре разговаривала примерно так же.

Бринн послушно садилась; платье в цветочек «Лора Эшли» мешком болталось на ее худеньком тельце. Карие глаза доверчиво смотрели на меня из-под старой соломенной шляпки.

Однажды я контрабандой протащила в детскую разведенный порошковый сок и печенье – мама это строго запрещала.

– Чаю? – предложила я.

– Да, пожалуйста, – ответила Бринн, стараясь подражать моим интонациям.

Я разлила в чайные чашки сок; мы не спеша пили его, грызли печенье и с важным видом беседовали о погоде или сплетничали о соседях – мы часто подсматривали, как ведут себя мама и ее подруги. Бринн потянулась за печеньем и нечаянно задела локтем чайник. Ярко-красный сок пролился на светлый ковер. Лицо Бринн сморщилось; она заплакала, потому что знала, как разозлится мама.

– Тихо, Бринн! – шикнула я. – Она услышит!

– Из-звини! – промямлила Бринн и разрыдалась еще горше.

– Сейчас же перестань реветь! – приказала я, дергая ее за темную кудряшку.

– Ай! – вскрикнула она, но плакать перестала. Она не злилась на меня за то, что я дернула ее за волосы; наоборот, если такое возможно, почувствовала себя еще более виноватой.

Мама, конечно, услышала и пришла. Она была высокая – я, наверное, буду такой же, – и у нее были прямые светлые волосы, которые она всегда зачесывала назад. Она увидела, что со стола капает сок и растекается по ковру ярко-алым пятном. Бринн рядом со мной шмыгала носом.

– Это я сделала, – механически сказала я. – Это я виновата.

Не говоря ни слова, мать схватила меня за руку, стащила со стула и два раза шлепнула по попе. Было не больно, но я пришла в замешательство. Шлепки задели мою гордость. Бринн зажмурилась – она не хотела этого видеть. Потом мама схватила Бринн и ее тоже отшлепала. От неожиданности хрупкая Бринн упала, не сумев удержать равновесие.

– Но ведь это сделала я! – возмутилась я. – Я во всем виновата!

– Тебя я отшлепала за вранье, – ледяным тоном ответила мать. – А тебя… – она повернулась к Бринн, лежащей на полу, – за то, что ты позволила сестре взять вину на себя. Немедленно уберите грязь! – приказала она и вышла.

– Эллисон! – слышу я. Мигаю и вижу, что миссис Келби с любопытством смотрит на меня. – Пошли, я покажу тебе склад.

Целый день я знакомлюсь с магазином, с книгами, осваиваю кассовый аппарат. В полдень миссис Келби переходит улицу и покупает в ресторанчике сэндвичи для нас обеих. Полчаса мы беседуем. Мы обе выросли в Линден-Фоллс. Мне нравится миссис Келби. Нравится, как она держится. Мне тоже хочется вернуть былую уверенность в себе, но, кажется, я где-то безвозвратно потеряла ее. По-моему, мне понравится работать у миссис Келби. Все будет хорошо. Она показывает, как заказывать по компьютеру книги, которые просят покупатели, когда в дверь вбегает белобрысый маленький мальчик.

– Эй, Джош! – зовет его миссис Келби. – Иди-ка сюда! Я хочу тебя кое с кем познакомить.

– Привет, мам. Я сейчас! – Он проносится мимо нас в туалет.

– Он не любит ходить в туалет в школе, – полушепотом объясняет миссис Келби. – Боится, когда спускают воду. Поэтому и терпит до конца уроков.

– Сколько ему лет? – спрашиваю я, чтобы поддержать светскую беседу.

– В июле исполнилось пять. Сейчас он в подготовительном классе. – Она сияет от гордости.

Мы возвращаемся к компьютеру, и она набирает название книги.

В магазин входит высокий мужчина; он подходит к кассе, перегибается через прилавок и целует миссис Келби в щеку.

– Эллисон, это мой муж Джонатан.

– Рада с вами познакомиться, мистер Келби. – Я пожимаю его шершавую, мозолистую руку.

– И я рад. Только лучше зови меня просто Джонатаном, – вежливо говорит он.

– А меня Клэр. Миссис Келби – слишком официально.

– Мам! – говорит малыш, входя в зал. – Я пить хочу!

– Руки вымыл? – спрашивает Клэр.

– Ага. Соку можно?

– Сначала подойди сюда. Познакомься с Эллисон.

Я отрываюсь от монитора и оборачиваюсь к сынишке Клэр.

– Джошуа, это Эллисон. – Клэр широко улыбается. – Эллисон, это мой сын Джошуа.

У малыша, который подходит ко мне, темно-карие глаза, вздернутый носик и худое, угловатое личико. Потом он улыбается, и все окончательно встает на свои места. Я слышу, как Клэр что-то говорит, рассказывает о Джошуа, и сглатываю слюну, стараясь сдержать охватившие меня чувства. Мысли в голове путаются.

– Извините, – говорю я, обращаясь к Клэр и Джонатану. – Мне нужно в ванную. – Идти я стараюсь медленно и беззаботно, но лицо у меня горит, а дыхание перехватывает. Я запираюсь в туалете и опускаю крышку унитаза, чтобы сесть. Закрываю глаза и вижу перед собой лицо Кристофера.

Джошуа Келби – миниатюрная копия мальчика, в которого я влюбилась.

Бринн

Хотя спиртное гораздо лучше всяких антидепрессантов помогает забыть ту ночь, когда Эллисон рожала, я до сих пор помню, как возвращалась домой и как Эллисон звала меня. Лил проливной дождь, который смыл ил и грязь с берега реки. Мне было очень плохо; ватные ноги тряслись. И все же я бежала к дому. Я твердила себе: только бы добраться до дому. Я почти забыла то, чему только что была свидетельницей; я не хотела ничего знать. Хотела одного: чтобы все закончилось. По-другому нельзя. И в то же время я понимала: все только начинается.

Пока я добежала до дому, я промокла насквозь; меня била крупная дрожь. Стоя на пороге, оглянулась на задний двор и увидела, что ко мне идет Эллисон. Через каждые несколько секунд она останавливалась, хваталась за живот и сгибалась пополам. Я понимала, что должна подойти к ней, помочь вернуться домой, но в тот миг я искренне ненавидела сестру. Я ненавидела все, связанное с ней, ненавидела ее за то, что она такое совершенство, такая умная, такая красивая. Ненавидела за то, что она забеременела и не сомневалась в том, что я сохраню ее тайну. Кроме нас с Эллисон никто никогда не узнает о новорожденной девочке, никто не узнает о том, что она существовала! Но больше всего я ненавидела сестру за то, что не сомневалась: ей и сейчас все сойдет с рук. Она снова будет идеалом и совершенством, вернется к прежней жизни, ни разу не оглянувшись. Я отвернулась от нее, стряхнула с ног промокшие теннисные туфли и с силой распахнула дверцы чулана, в котором у нас хранились полотенца.

Заскрипела сетчатая дверь; несмотря на шум дождя, который бил в окна, я услышала, как Эллисон слабо зовет меня:

– Бринн, пожалуйста, подойди ко мне!

«Не ходи, – велела я себе. – Она сама во всем виновата. Пусть сама и разбирается».

– Бринн! – снова позвала она. Я слышала в ее голосе страх. – Что-то не так… Бринн, пожалуйста, помоги мне!

«Не обращай внимания, – снова велела себе я. – Иди к себе в комнату и закройся там. Притворись, будто ничего не было». Я уже наполовину поднялась на второй этаж, когда услышала глухой стук, как будто кто-то ударился о землю. «Оставь ее. Она поступила бы с тобой именно так!»

Ее стоны доносились из кухни, и я села на ступеньки. Закрыла уши руками и начала раскачиваться взад-вперед. «Не спускайся, не надо, – снова и снова внушала себе я. – Оставь ее там. Она не твоя сестра, она чудовище!»

Вдруг стоны прекратились, и остался только шум дождя, который все барабанил и барабанил по крыше. Я навострила уши, желая услышать хоть что-нибудь, хоть какой-то звук из кухни. Тишина. И вдруг до меня дошло – как будто дождь наконец достучался. Правда ударила в меня как молния – несколько раз в одно и то же место. Кто чудовище?! Кто чудовище?! Я быстро встала, сбив со стены фото, на котором Эллисон получала очередную награду, а рядом с ней сияли счастливые родители. Снимок полетел вниз и приземлился картинкой вниз у подножия лестницы.

– Эллисон! – закричала я. – Эллисон!

Я сбежала вниз, на кухню. Она лежала на плиточном полу и пыталась стащить с себя трусы. Лицо у нее было белое, и она едва сумела приподнять голову. Ее глаза молили: «Прошу тебя!» Голоса у нее не было, она даже не могла кричать от боли. «Она умрет», – подумала я. Родители найдут нас на кухне: мертвую Эллисон, посиневшую, полуголую, окровавленную. И меня, которая сидела рядом и ничего не сделала…

– Это плацента, – с трудом прошептала Эллисон, и я вздохнула с облегчением.

Все будет хорошо. Она не умрет! Все почти закончилось.

Эллисон слабо застонала. Я увидела, как из нее что-то выходит, и подставила влажное полотенце, чтобы это принять.

– Все хорошо, Эллисон, – сказала я сквозь слезы. – Я здесь.

Эллисон

После того как я родила девочку, после того как Бринн собрала окровавленные простыни и пошла вниз выкинуть их, после похода к реке я снова почувствовала схватки. Я ждала, что у меня между ногами появится красноватая плацента, но показалась вовсе не плацента. Я усиленно моргала глазами, вытирала пот со лба. Посмотрела на часы на микроволновке и увидела, что почти четверть десятого. Нет, сказала я себе. Не может быть! Безумие какое-то… Если уж то, что я увидела, меня не убедило, то убедил громкий плач, исходящий от предполагаемого последа. Ребенок! Крошечный мальчик с острым подбородком и вздернутым носиком, таким же, как у Кристофера. Бринн, опустившись рядом со мной на колени, приняла малыша, когда он вышел из меня, и недоверчиво вскрикнула.

Я протянула к нему дрожащую руку, а он в то же самое время как будто тоже потянулся ко мне. Наши пальцы соприкоснулись, и я улыбнулась – впервые за долгое время.

Бринн

Я недоверчиво смотрела на Эллисон. У нее на лице появилась странная улыбка – она как будто удивилась, а не обрадовалась. Но улыбка быстро увяла.

– Нет. Пожалуйста! – простонала она и отвернулась от краснолицего малыша, которого я держала дрожащими руками. – Надо убрать его отсюда…

– Ничего не понимаю, – сказала я, глядя на орущего малыша.

– Это ребенок, – сухо сказала Эллисон, но, заметив, что я плачу, поспешила добавить: – Прости меня, Бринн. Но через несколько часов вернутся мама с папой. Нам надо спешить.

– Они очень похожи, – тихо сказала я, думая о маленькой девочке, уже мертвой. Девочке, которой больше не было на свете.

– Это мальчик, – хрипло сказала Эллисон. Лицо у нее исказилось. – Пошли. Мы должны от него избавиться.

Эллисон

Мне каким-то чудом удается выбраться из туалета и вернуться в торговый зал. Я пытаюсь весело попрощаться с мужем Клэр и Джошуа, которые стоят на пороге. Хотя никаких доказательств у меня нет, я почти уверена в том, что малыш Клэр – мой сын.

Не сомневаюсь, Клэр заметила, что со мной что-то не так. Достаточно посмотреть на меня. Так оно и оказывается. Молча проработав бок о бок со мной почти два часа, Клэр бросает на меня озабоченный взгляд.

– Эллисон, – говорит она, – ты какая-то ужасно тихая. Наверное, волнуешься, справишься ты или нет?

– Немножко, – отвечаю я, радуясь, что нашелся удобный предлог.

– А ты не волнуйся. У тебя все получается замечательно! – уверяет Клэр. – Ну и что ты думаешь? Придешь еще завтра?

Мне хочется ответить «нет», но я прикусываю язык. Если я уйду, я вряд ли найду доказательства того, что Джошуа – мой сын.

– С удовольствием приду… если вы не против. – Мне трудно смотреть ей в глаза.

– Конечно я не против! А теперь иди домой и отдыхай. Увидимся завтра в девять. – Клэр провожает меня до двери. – Тебя подвезти? – спрашивает она, выглядывая за дверь и хмурясь при виде нависших туч.

– Нет, я люблю свежий воздух, – говорю я. – Еще раз спасибо, Клэр. До свидания! До завтра!

Когда я пускаюсь в путь, темные тучи почти закрывают солнце, а в голове у меня вертится одна мысль: возможно, сынишка Клэр – тот самый мальчик, которого я родила пять лет назад. Возможно, он – сын Кристофера и брат маленькой девочки, за чье убийство меня посадили в тюрьму.

Мне нужно с кем-то поделиться. Наверное, лучше всего позвонить Девин и спросить, что мне делать, но я и так знаю, как должна поступить. Я должна сказать Клэр, что, к сожалению, у меня ничего не получается. А потом придумать, как поскорее убраться из Линден-Фоллс.

Раньше мне ни разу не хотелось увидеть мальчика, которого я отдала. Я считала, что выполнила свой долг, отдав его родному отцу. Очевидно, мой план не сработал. Я понимаю, что мне нужно держаться подальше от семьи Келби, но не могу. Слишком много у меня вопросов. Я хочу знать, что за люди усыновили Джошуа, хочу знать, каким человеком растет мальчик, которого я родила. Как Джошуа здесь очутился и что случилось с Кристофером?

Наконец я возвращаюсь в «Дом Гертруды». Дверь мне открывает Олин.

– Как прошел первый день на работе? – спрашивает она.

– Все хорошо, – отвечаю я, не глядя ей в глаза. Я боюсь говорить. Спиной чувствуя любопытный взгляд Олин, я взбегаю на второй этаж и вхожу к себе в комнату. На верхней койке сидит Би.

– Привет! – говорит она, не отрываясь от журнала, который читает. – Как работа?

Я скидываю туфли и плашмя ложусь на свою койку.

– Хорошо… – И добавляю: – Как-то странно.

– Я понимаю, о чем ты, – говорит сверху Би. – Все время приходится напоминать себе: «Это нормально. Так ведут себя все нормальные люди».

– Да, вот именно, – лгу я. – Даже не знаю, хочется ли мне туда возвращаться…

Би некоторое время молчит. Потом я вижу ее ноги, которые она спустила с койки. Она босая; ступни у нее все изрезаны, в мозолях и шрамах. Она легко спрыгивает на пол и наклоняется надо мной. Вблизи я вижу, что она не такая старая, как показалось мне вначале. Ей лет тридцать, не больше. Но ее лоб изборожден морщинами, и вокруг глаз тонкие лучики, как паутинки.

– На работу тебя устроила Олин.

– Да, – говорю я.

– Она очень старается подыскать нам хорошие места, и ей приходится нелегко. Ради нас она ставит на карту свое доброе имя и свою репутацию. – Би не обвиняет, не осуждает. Она констатирует факты.

– Я вернусь, – тихо говорю я.

Би улыбается, протягивает мне руку, и я впервые замечаю у нее на предплечье татуировку – красивую птичку с инициалами «О.В.», которые свисают с клюва, как оливковая ветвь. Мне хочется спросить, что это значит. С другой стороны, не хочется, чтобы она считала, будто я сую нос не в свои дела.

– Пошли! – говорит она, хватая меня за руку и поднимая. – Сегодня у нас вечер красоты!

– Вечер красоты?

– Да. Флора ходит на курсы косметичек; иногда она тренируется на нас.

– Ой нет. – Я отстраняюсь и снова сажусь на кровать. – Флора до сих пор смотрит на меня так, словно хочет задушить в постели. Мне она никакой красоты не наведет!

– Пошли! – настаивает Би. – Если не хочешь, чтобы она над тобой потрудилась, просто смотри. Флора не такая плохая, только не сразу привыкает к новичкам. Ей через многое пришлось пройти.

Я вздыхаю:

– Как и всем нам.

– Да, точно, – кивает Би. – И все-таки не отказывайся. Ты ведь не знаешь ее прошлого.

– Зато ты знаешь, – в досаде говорю я. – Я не стану ее отталкивать, если она не будет отталкивать меня. Я знаю, это она постоянно подбрасывает мне кукол. Она даже не знает меня, но заранее ненавидит! – Я сажусь на кровать. – Иди без меня. А я попробую дозвониться сестре.

– Как хочешь, – Би пожимает плечами, – но сегодня у нас педикюр. – Она опускает голову и шевелит пальцами ног. – Мне никогда в жизни не делали педикюр!

О том, что я нашла Джошуа, я хочу рассказать Бринн. Может, она наконец поймет, что из той ужасной ночи все-таки вышло что-то хорошее. Но связаться с Бринн по-прежнему не удается. Бабушка говорит, что ее нет дома. Меня невольно охватывает зависть. Это я сейчас должна учиться в колледже и по вечерам развлекаться с друзьями! Потом зависть сменяется чувством вины. Бринн заслуживает только хорошего. Я знаю, что ей пришлось вынести после того, как меня арестовали; в школе ее травили и оскорбляли из-за того, что сделала я. А потом она едва не покончила с собой…

– Передай ей, пожалуйста, что я звонила, – прошу я бабушку.

– Конечно, – говорит она. – Эллисон, каку тебя дела? Ты виделась с родителями?

– У меня все хорошо, – говорю я. – Не то чтобы мама с папой встретили меня с распростертыми объятиями. Зато сегодня я вышла на работу. Устроилась в книжный магазин.

– Умница, – с воодушевлением говорит бабушка. – Вот видишь, ты уже встаешь на ноги!

– Бабушка, Бринн когда-нибудь вспоминает о той ночи? Она что-нибудь тебе рассказывала?

На другом конце линии молчание; я боюсь, что нас разъединили или, хуже того, что бабушка бросила трубку.

– Бабушка! – зову я.

– Нет, она никогда не говорит об этом, – с грустью отвечает бабушка. – А мне бы хотелось, чтобы она говорила. По крайней мере, с врачом. Если постоянно держать все в себе, ничего хорошего не выйдет. Эллисон, я передам ей, что ты звонила. А ты будь осторожна, ладно?

– Спасибо, бабушка. Пока! – говорю я и нажимаю отбой. Видимо, не только я умею хранить тайны.

Мне кажется, что волосы стали для меня слишком тяжелыми и жесткими. Может, попросить Флору подстричь меня вместо педикюра? Я вспоминаю слова Олин насчет надежды и спускаюсь вниз, откуда доносится смех.

Чарм

Сколько бы Чарм ни смотрела на молодых матерей, которые прижимают к себе новорожденных – а в больнице она часто видит их, – она вспоминает ту ночь.

Это случилось пять лет назад. Гас заснул в кресле. Окна были широко распахнуты, и в сетчатую дверь проникали порывы холодного ветра – редкость для июля. Вечером прошел сильный ливень; все кругом благоухало свежестью и чистотой. Чарм смотрела телевизор в темноте, прикрутив звук, чтобы не разбудить Гаса. Последнее время он спал плохо. Ему было все труднее дышать, и за ночь несколько раз вставал и шумно откашливался. Тогда они еще не понимали, в чем дело. Видимо, именно тогда и началась его страшная болезнь.

Чарм услышала хруст гравия – к дому подъехала машина. Она встала с дивана и подошла к окну. Перед домом остановилась маленькая машина с выключенными фарами, со стороны пассажирского места кто-то вышел. Она не видела, мужчина это или женщина. Фигура двигалась медленно, шаркая ногами, как будто ей было очень больно. Потом Чарм разглядела что-то у нее на руках. Каждые несколько шагов она останавливалась, словно отдыхая, набираясь сил.

– Гас! – тихо позвала Чарм, вдруг испугавшись.

Отчим продолжал спать.

Она включила верхний свет. И увидела Эллисон Гленн, которая училась в предпоследнем классе их школы. Эллисон считалась красавицей, умницей, отличной спортсменкой и просто милой девушкой. Чарм понятия не имела, что ей понадобилось у их дома. Чарм даже не знала, замечает ли ее Эллисон, знает ли она о ее существовании. Эллисон была одета в спортивный костюм, ее светлые волосы были собраны в неряшливый пучок. Вид у нее был нездоровый, а лицо бледным, как луна, которая только что показалась из-за туч, но, как всегда, красивым. Чарм прищурилась, силясь разглядеть, кто сидит за рулем. Еще одна девочка – темноволосая; волосы закрыли лицо. Чарм услышала, что вторая девочка плачет.

– Гас! – снова позвала она, на этот раз громче.

Не успела она ничего сказать, не успела открыть сетчатую дверь, как Эллисон устало и испуганно спросила, озираясь по сторонам:

– Кристофер дома?

– Сейчас я его позову. Заходи! – ответила Чарм, глядя на странный сверток в дрожащих руках гостьи.

Эллисон дрожала так сильно, что Чарм испугалась: сейчас уронит.

– Нет, я подожду здесь, – ответила Эллисон, клацая зубами.

К Чарм подошел Гас; он посмотрел через ее плечо.

– Она к Кристоферу, – объяснила Чарм.

Гас презрительно фыркнул; Чарм уже привыкла слышать от него такой звук всякий раз, как кто-то заговаривал о Кристофере.

– Хм! А кто она такая? – осведомился он.

Вторая девочка в машине заплакала громче, отчаяннее.

– Ей плохо? – обеспокоенно спросила Чарм.

Эллисон устало обернулась.

– Ничего, ничего, все нормально. Пожалуйста, позови Кристофера.

Чарм подбежала к двери брата и постучала.

– Что?

– К тебе пришли! – крикнула она. – Давай скорее!

– Сейчас, сейчас… Кто там? – Кристофер распахнул дверь – высокий, красивый. Следом за ним в коридор вырвалось облако дыма.

– Ты что? – возмутилась Чарм. – Знаешь ведь, курить в доме нельзя!

– Кто там? – снова спросил он, как будто не слышал ее, и провел рукой по густым каштановым волосам.

– Эллисон Гленн, – ответила Чарм.

Кристофер застыл, и она заметила на лице брата новое выражение. В глазах загорелось нечто невиданное прежде – надежда?

– Откуда ты знаешь Эллисон? – спросила она, следом за ним возвращаясь к двери.

– Кристофер, – сказала Эллисон, стараясь сдерживаться, но ей это не удалось. Выглядела она ужасно.

– Что с тобой? – взволнованно спросил Кристофер, но быстро стал самим собой: на лице появилась непроницаемая маска. – Что ты здесь делаешь? – Голос его стал ледяным.

Чарм и Гас наблюдали за тем, как они смотрят друг на друга. Эллисон и Кристофер одинаково пытались изобразить холодность и равнодушие. Чарм знала, что Эллисон во всем привыкла брать верх, но выглядела она так плохо, так жалко. Она тогда еще подумала: такая девочка – не пара Кристоферу. Оказалось, она ошиблась.

– Вот. – Эллисон протянула Кристоферу сверток. – Он твой. Ты и разбирайся с ним.

Кристофер тупо смотрел на сверток и чуть не уронил его, когда сверток запищал.

– Боже! – Он побледнел. – Что это?

– Осторожнее, – сказала она, глядя Кристоферу в глаза. – Там ребенок, – добавила она как нечто само собой разумеющееся. – Твой ребенок. Я… не могу его оставить.

Чарм медленно подошла к ним и потянулась к свертку.

Откинув край полотенца, она увидела сморщенное красное личико. Ребенок заплакал, и его плач сливался с плачем незнакомой девочки, которая оставалась в машине. Плечи у нее сотрясались от рыданий.

– Почему? – спросила Чарм.

– Не могу, и все, – ответила Эллисон и заковыляла назад, к машине.

– Эй! – закричал Кристофер ей вслед. – Эй, он мне не нужен! А ну, вернись!

Не слушая его, Эллисон с трудом взялась за дверцу машины.

Гас и Чарм переглянулись; потом оба посмотрели на младенца. Его костлявые ручки-прутики судорожно дергались у головы.

– Ш-ш-ш! – прошептала Чарм, уже любя его.

Гас окликнул Эллисон:

– Ты что, в самом деле решила, что он позаботится об этом малыше?

Она остановилась, повернулась к ним, и лицо у нее было невыносимо грустным.

– Он должен.

Гас и Чарм, оцепенев, смотрели на крошечного мальчика. Кристофер вихрем вылетел из дома с рюкзаком в руках. Убежал под дождь, захлопнул за собой дверь и ни разу не оглянулся. Гас сердито звал его, а Чарм с благоговейным ужасом смотрела на младенца. Грудь ей распирали ужас и изумление. Как она позаботится об этом тощеньком, краснолицем ребенке, когда ей не на кого рассчитывать, кроме себя самой?

Бринн

Мы с Майло сидим на кухне. Я обучаю пса сидеть на месте, хотя уже подошло время обеда и рядом стоит его миска, полная еды. Очень жалко так мучить пса, но навык послушания – один из основных в общем курсе дрессировки. Вначале я заставляла его ждать несколько минут, постепенно мы дошли до двадцати. Майло сидит, напрягая все мускулы, и с надеждой смотрит на меня – ждет, когда я подам сигнал, который его освободит.

Некоторые верят в то, что собаки – экстрасенсы, что у них паранормальное восприятие окружающего мира, благодаря которому они заранее узнают о приближении хозяина или умеют предсказывать опасность. Вообще-то знаменитое собачье шестое чувство в основном связано с их потрясающим обонянием. Известно, что они способны распознать приближение эпилептического припадка или начальную стадию инфаркта. Некоторые верят, что собаки способны почувствовать некоторые виды рака у человека еще до того, как врач поставит диагноз.

Я невольно вспоминаю Эллисон. Может, в нашей жизни все сложилось бы по-другому, если бы у нас была собака. Интересно, способен ли какой-нибудь супергениальный золотистый ретривер распознать беременность на ранних сроках? Сумела бы собака понять, что творится в еще маленьком животике Эллисон, задолго до того, как я или родители поняли, что происходит? А может… может быть… еще до того, как полицейские увезли Эллисон, он бы побежал к родителям, сказал им, что Эллисон плохо. И тогда мне не пришлось бы делать то, что я сделала. Не знаю.

Мне хватило бы и того, что сестру арестовали, но хуже всего было то, что ее арестовали по моей вине. Это я тогда перепугалась и позвонила в полицию. Я не хотела, чтобы Эллисон попала в беду. Но я не спала с той самой ночи, когда она родила. Я не могла думать ни о чем другом, кроме малышки. Ей так холодно и мокро в реке! Меня круглые сутки била дрожь, я задыхалась. У Эллисон подскочила температура, а кровотечение не прекращалось. Я пыталась намекнуть родителям, что Эллисон больна, но они, как всегда, были поглощены собственной жизнью. Мать только заглянула к Эллисон в комнату и спросила:

– Эллисон, как ты?

Эллисон ответила, что нормально, а когда мать ушла, наорала на меня.

Не знаю, почему я позвонила, и тем не менее… Когда звонок приняла диспетчер службы спасения, я снова стала задыхаться; диспетчер спрашивала, что случилось и не нужно ли вызвать скорую помощь. Наконец мне удалось выговорить:

– Моя сестра… ребенок в реке… пожалуйста! – зарыдала я. – Вы должны ей помочь… – Я рыдала и не могла остановиться.

Через пять минут к нам приехали полицейские; хотя отец уверял их, что полицию никто не вызывал, что никаких младенцев здесь нет, что произошло недоразумение, они все равно вошли в дом.

После того как Эллисон увезли, я все равно не могла спать дольше двух-трех часов кряду. Всякий раз, закрывая глаза, я видела перед собой малышку с посиневшим тельцем, а открывая глаза, встречала неодобрительные взгляды родителей. Они в самом деле ни в чем не могли меня упрекнуть; врач сказал, если бы Эллисон тогда не отвезли в больницу, она бы умерла. Но я знаю, что родители злились на меня за то, что я вызвала полицию и открыла всему свету, что их идеальная дочь вовсе не так чиста.

Я подаю Майло условный сигнал; он несется к миске и с жадностью пожирает свой собачий корм, потом подбегает ко мне, тычется носом мне в ногу, как будто благодарит. Звонит телефон, и уши у пса встают домиком; он угрожающе рычит. Рычание зарождается где-то в груди. Я рассеянно велю ему замолчать, тянусь к телефону, и он тихо поскуливает, когда я приказываю ему лежать.

– Алло, – говорю я.

– Бринн, пожалуйста, не бросай трубку! – торопливо говорит она. – Пожалуйста, позволь мне приехать. Мне очень нужно с тобой поговорить. Прошу тебя! – Сначала я не узнаю голос, но потом до меня доходит. Как-то не верится, что это она. Раньше Эллисон всегда держалась так уверенно, так невозмутимо. Девушка, чей голос я слышу по телефону, на грани отчаяния, она испугана, и все же это она, моя сестра, и ее голос разрывает мне сердце. – Я нашла его, – торопится она. – Я нашла мальчика…

Не отвечая, я нажимаю отбой.

Грудь сдавливает страх, хотя у меня уже несколько месяцев не было панических атак. Почему Эллисон никакие оставит меня в покое? Мне плевать, что ее выпустили из тюрьмы! Мне плевать, что она хочет наладить отношения. Мне гораздо лучше без нее; без нее можно совсем забыть о том, что случилось той ночью.

– Нет, нет, нет! – кричу я, и Майло отвечает мне резким, громким лаем. – Нет! – кричу я, глядя на телефон.

Телефон снова звонит, громко и пронзительно, а я сижу на холодном линолеуме и закрываю уши руками.

Эллисон

Я вхожу в «Закладку», как будто ничего не случилось. Клэр идет мне навстречу с кофе и пончиком.

– Вернулась! – поддразнивает она. – А я думала, может, я тебя отпугнула. Кстати, классная стрижка.

– Что вы, – говорю я, – здесь чудесно. Еще раз спасибо, что позволили мне поработать у вас. – Я рассеянно пробегаю пальцами по стриженым прядям. – Спасибо!

– Пошли, вечером прислали новую партию книг. Я покажу тебе, как их регистрировать.

Мы некоторое время работаем молча. Огромное количество книг по-прежнему давит на меня; приходится заставлять себя работать, хотя хочется открыть каждую и прочесть.

– Должно быть, тебе здесь очень трудно, – говорит наконец Клэр, нарушая молчание. Желудок у меня подскакивает вверх. Откуда она знает? Это невозможно! – Очень трудно начинать все заново.

Я медленно киваю.

– Да, – шепчу я. – Как будто весь мир двинулся вперед, а я осталась на месте. Мне двадцать один год; если бы все шло как надо, я бы сейчас заканчивала колледж и устраивалась на хорошую работу… а я здесь.

– Нельзя, чтобы такие мысли завладевали тобой, – объявляет Клэр. – В двадцать один год еще ни один человек не знает заранее, как у него сложится жизнь. Я точно не знала. Кстати, сказать, чем я занималась, когда мне было столько же, сколько тебе?

Я качаю головой.

– Я была библиотекарем.

– Правда? – Наверное, удивляться нечему, и все же я удивлена.

– Конечно, – продолжает Клэр, – большинство людей не начинают собственное дело сразу после окончания колледжа. В библиотеке я многому научилась, а еще познакомилась с Джонатаном… И только через несколько лет поняла, что хочу открыть собственный книжный магазин.

– Как вы с Джонатаном познакомились? – спрашиваю я.

Клэр смеется.

– Представь себе, во время наводнения!

– В самом деле? – поражаюсь я. – И что?

– Пойдем в ресторанчик через дорогу; возьмем себе что-нибудь поесть, и я все тебе расскажу.

– Разве так можно? – удивляюсь я. – Мы можем просто взять и уйти?

– Вот в чем преимущество собственного магазина! – Клэр лукаво подмигивает.

Она запирает за нами дверь, и мы переходим дорогу. Как только мы садимся в отдельную кабинку, официантка приносит нам меню, и мы обе заказываем бургеры и картошку фри.

– Здесь самые вкусные бургеры, – объясняет Клэр. – Если честно, отчасти из-за этого ресторанчика я и решила открыть свой магазин именно здесь. Мне очень понравилось, что сюда можно забегать в любое время, когда захочется!

– Значит, вы и ваш муж познакомились во время наводнения? – спрашиваю я, возвращая разговор к Клэр и Джонатану.

– Ну да, – кивает Клэр.

Клэр

– Наводнения ждали весной того года, когда мне исполнилось двадцать пять, – говорит Клэр, отодвигая тарелку. – Та весна начиналась замечательно; даже по утрам было тепло и солнечно, а днем становилось почти жарко. Все знали о том, что с севера к нам идет наводнение – в Миннесоте и Висконсине уже затопило много маленьких городков и ферм по берегам Миссисипи, – но в плохое верилось с трудом, потому что у нас в ту весну дождей как раз было мало. И еще труднее было представить, что нам грозит уничтожение, крах.

– Я помню, мама с папой вспоминали ту весну. Мы… Они живут почти на самом берегу Друида… – Эллисон умолкает и смущенно опускает голову.

Клэр притворяется, будто ничего не заметила, и продолжает:

– Мы решили устроить вокруг библиотеки баррикаду из мешков с песком и созвали добровольцев. Многие вызвались нам помогать. Организация «Друзья библиотек», наш местный филиал женского клуба «Красная шляпа», члены молодежного клуба, даже один бездомный, который коротал в нашей библиотеке дождливые или холодные дни. Бывало, грелся, читал «Де Мойн реджистер» или задремывал над огромным атласом мира. Все собрались перед входом в библиотеку, все были готовы помочь.

Клэр улыбается, вспомнив, как увидела Джонатана в первый раз. Он выделялся в толпе: очень высокий, с лицом ученого и фигурой чернорабочего. Серьезные, вдумчивые голубые глаза смотрели на мир из-за очков в тонкой оправе. Джонатан морщил лоб; похоже, между бровями у него залегла постоянная складка. Несмотря на то что он не был толстым, от него веяло силой и мощью. Он надел рабочие рукавицы, а в руках сжимал лопату. Клэр поблагодарила всех добровольных помощников. Джонатан не сводил с нее взгляда. Лицо у нее горело; она рассказала волонтерам о тысячах книг, которые им предстоит спасти от воды, а также о компьютерах и коллекции картин, которые тоже могут пострадать. В самой библиотеке сотрудники перетаскивали все, что можно, на верхние этажи, но их было слишком мало.

– В мою задачу входило держать раскрытый мешок, в который Джонатан накладывал песок лопатой. Потом я завязывала мешок и передавала его бездомному, чья фамилия, как я узнала, была Броли. Броли тащил его к баррикаде и укладывал в штабель. Через три часа руки у меня пошли волдырями, кожа зудела от песка. Наконец Джонатан говорит мне: «Притормозите»… – Клэр живо вспоминает, как Джонатан тогда оперся о свою лопату, вытирая ладонью пот со лба; к его щеке прилипли песчинки. – С этого у нас все и началось. – Она пожимает плечами. – Самое смешное, наводнение до нас так и не добралось. Получается, мешки мы насыпали зря. Зато мы с Джонатаном через несколько месяцев поженились, купили дом и открыли «Закладку». Потом появился Джошуа. – Клэр задумчиво улыбается Эллисон. – Забавно, иногда все получается само собой.

Клэр замечает странное выражение лица девушки. Эллисон хочет о чем-то ее спросить, но слишком стесняется, слишком смущается… Слишком… непонятно что.

Эллисон

Я стараюсь подбирать слова как можно осторожнее, чтобы мой вопрос прозвучал естественно.

– Вы долго были женаты, прежде чем у вас появился Джошуа? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, но внутри у меня все кипит.

На лицо Клэр набегает тень.

– Джошуа мы усыновили. Самое трудное сделал кто-то другой, а мы только радуемся ему.

– Я забыла, сколько ему? – спрашиваю я, и голос у меня снова срывается.

– Месяц назад исполнилось пять, – с гордостью отвечает Клэр. – Мы точно не знаем, в какой день он родился, но вряд ли он был старше месяца, когда его подбросили в пожарное депо.

– В пожарное депо? Его подбросили в пожарное депо?! – Мне по-прежнему кажется, что говорю не я, а кто-то другой. Я откашливаюсь, отпиваю газировки. Все как-то не вяжется. Все было не так!

– Мать оставила его в пожарном депо на том берегу реки, на Оук-стрит. Среди ночи его нашел дежурный, вызвал службу спасения, и малыша отвезли в больницу. На следующий день нам позвонили из Департамента здравоохранения и социальных служб, и мы забрали Джошуа к себе.

– Его мать нашли? Выяснили, кто она такая?

Сердце готово выскочить у меня из груди. Я внушаю себе: Клэр не знает, она не может ничего знать. О том, что Джошуа – мой ребенок, известно очень немногим.

Клэр качает головой:

– Нет. Мать так и не разыскали. Решили, что это какая-то молодая девушка, которая приехала из другого города, подбросила младенца, а потом снова уехала.

– А его отец? – спрашиваю я.

Клэр пожимает плечами:

– Понятия не имею. Мы с Джонатаном долго боялись. Были уверены, что кто-то явится за Джошуа и заявит на него свои права. Но никто так и не объявился. Через полгода мы забрали его домой и официально усыновили. – Клэр отталкивает тарелку. – М-м-м, вкусно, но я объелась. Нам пора возвращаться!

Вдруг я вспоминаю, что не могу расплатиться за обед; деньги, которые дал мне отец, я оставила у Олин. Клэр, должно быть, замечает выражение ужаса на моем лице, потому что она утешительно хлопает меня по руке.

– Сегодня я угощаю, – говорит она. – А в следующий раз – ты.

– Ладно, спасибо. – Я вздыхаю с облегчением.

Мы возвращаемся в магазин и до вечера обслуживаем многочисленных покупателей. И только когда Джошуа вбегает в «Закладку» и я вижу его во второй раз, я убеждаюсь до конца. Он вылитый Кристофер. У него такое же худое лицо и такие же красивые карие глаза. Зато волосы у него мои – светлые-светлые и совершенно прямые.

– Привет, мам! Здрасте… – Джошуа старается вспомнить, как меня зовут, и невольно косит глазами.

– Эллисон, – подсказывает Клэр.

– Здрасте, Эллисон, – говорит он.

Я осторожно смотрю ему в лицо и гадаю: может ли он на каком-то подсознательном уровне узнать меня. Может, если он как следует, долго будет смотреть на меня и слышать мой голос… Понимаю, нелепо верить, что он бросится ко мне на руки и прошепчет: «Наконец-то ты вернулась! Я знал, что ты придешь!» И все же в глубине души я верю, что в нем мелькнет искра узнавания, как свет от светлячка в теплую летнюю ночь. Надеюсь, что между нами промелькнет такая искра.

Но он равнодушно взглядывает на меня и отходит.

– Можно перекусить?! – кричит он из подсобки.

Он не знает меня. Я для него никто. Мне бы почувствовать облегчение, но я не чувствую. Мне становится немного грустно.

– Он знает? – спрашиваю я у Клэр, убедившись, что Джошуа нас не слышит. – Он знает, что его усыновили?

– Да, – кивает Клэр. – Мы ничего от него не скрываем. Каждый год празднуем и день его рождения, и тот день, когда он попал к нам.

– Он спрашивает о ней… о своей матери? – Мне страшно услышать ответ.

– Не часто, – отвечает Клэр. – Но мы внушаем ему, что она совершила очень хороший поступок. Что она хотела, чтобы ему жилось лучше, и, должно быть, очень любила его, раз отдала.

– Вот как, – говорю я. – Как мило!

– Итак. – Клэр смотрит на календарь. – Сможешь прийти в четверг, субботу и воскресенье?

Я стараюсь сосредоточиться на датах, но не могу. Календарь у нее особенный. С обложки на меня смотрит большая фотография Джошуа в ярко-зеленой футбольной форме, который прижимает к груди мяч.

– Эллисон! – говорит Клэр. – Ты согласна столько работать? Для тебя это не слишком много?

Я с трудом заставляю себя оторваться от календаря.

– Нет. Для меня чем больше работы, тем лучше.

– Вот и отлично. В субботу поработаешь с Вирджинией. Она пробудет здесь только до октября, а на зиму они с мужем уедут во Флориду. Если захочешь, сможешь взять и ее часы.

Я слышу Клэр, но вижу перед собой Джошуа в футбольной форме. Он играет в футбол! Совсем как я. Интересно, что еще у нас с ним общего?

Чарм

У нее еще два часа до того, как ехать в больницу Святой Изадоры. Все практикантки работают во всех отделениях по очереди. На следующей неделе Чарм переводят в психиатрическое. Общение с тамошними больными вряд ли будет для нее в новинку; Чарм с детства наблюдала мать и ее многочисленных дружков, три четверти из которых были настоящими психами. Все, кроме Гаса, конечно. Чарм чувствует себя немного виноватой за то, что вчера пулей вылетела из материного дома. Она позвонила матери и извинилась за то, что сорвалась. И все же в конце разговора не удержалась от вопроса: по-прежнему ли Риэнн собирается замуж за Бинкса? Вместо ответа мать швырнула трубку.

Чарм уже поработала в гериатрическом[3] отделении, в отделении болезней внутренних органов, в детском отделении, в клинике акушерства и гинекологии. Вот где ей было тяжелее всего. Она смотрела на толстеньких, розовых новорожденных, туго запеленатых в целях безопасности, и думала: в свое время она еще не умела так пеленать – и Гас тоже. Они просто прикрывали малыша одеялом и надеялись на лучшее. Чарм часто думает: «Если бы только я тогда знала и умела все, что знаю и умею сейчас, я управлялась бы с малышом куда лучше!»

После того как Эллисон Гленн уехала, а Кристофер сбежал, Гас и Чарм долго стояли на месте в каком-то оцепенении. Чарм прижимала к груди орущего младенца, покачиваясь взад-вперед, стараясь его утешить.

– Ты знаешь эту девочку? – спросил Гас, перекрикивая младенца.

– Ее зовут Эллисон Гленн, – сама себе не веря, ответила Чарм. Эллисон Гленн и Кристофер? Чарм до сих пор не может себе представить своего брата и Эллисон Гленн вместе. Оказывается, они встречались. Занимались сексом. – Она учится в моей школе. На следующий год заканчивает. Мы с ее сестрой учимся в одном классе, – объясняет она Гасу.

– Мы должны срочно кому-то позвонить. Ребенка надо в больницу, – сказал Гас, сгибаясь пополам в приступе кашля.

– А может, они вернутся, – шепчет Чарм.

Малыш перестает плакать; его подернутые поволокой глазки непонятного цвета щурятся на свет. Розовые губки образуют дрожащий кружок.

– Не знаю, – сомневается Гас. – Его надо показать врачу.

– Эллисон Гленн… она самая лучшая ученица в школе. Я даже не знала, что она была беременна! – удивляется Чарм. – Она обязательно вернется – или она, или Кристофер. Нельзя же просто взять и сбежать. Они должны вернуться!

Гас по-прежнему сомневается. Чарм не представляет, как они отвезут малыша в больницу и расскажут всему свету тайну Эллисон Гленн.

– Гас, ты ведь был пожарным. Ты сам рассказывал, что один раз тебе пришлось принимать роды…

– Я только помогал принимать роды, а потом мы сразу отвезли новорожденную девочку в больницу, – возражает он, тяжело дыша. – Матери малыша… той девочке… похоже, тоже нужно в больницу. А мы должны отвезти ребенка к врачу.

– Давай немного подождем… Ну, пожалуйста! – просила Чарм. – Похоже, он здоровенький.

Гас вздохнул и тяжело опустился в кресло.

– Ему нужно кое-что купить… детское питание, подгузники. Ладно, Чарм, дадим его родителям несколько часов. Вот и все. Это не игрушки!

Гас решительно вышел из дому и вскоре вернулся с четырьмя пакетами, набитыми всем, что может им понадобиться при уходе за новорожденным.

– Надо же, сколько всего! – поразилась Чарм, передавая Гасу спящего младенца. Она достала из пакета два одеяльца, два слюнявчика, бутылочки, пакеты с молочной смесью и крошечную голубую пижамку с вышитым на грудке медведем. Потом нашла красно-синюю бейсболку с эмблемой «Щенков». – Гас! – Чарм изумленно посмотрела на отчима. – Бейсболка-то ему сейчас зачем?

Он пожал плечами и устало улыбнулся.

– «Щенки» вербуют своих болельщиков смолоду!

В ту первую ночь они вдвоем сидели над младенцем, по очереди кормили его, держали на руках, оба понемногу влюблялись в него, хотя и понимали: он у них не задержится. Если Кристофер или Эллисон не вернутся, им придется что-то предпринять.

– Держись, – шептала Чарм на ушко малышу. – Все будет хорошо!

Сейчас Чарм идет в «Закладку». Ей хочется самой повидать уже пятилетнего Джошуа и Клэр. Сидя в машине, она видит через стекло витрины Джошуа; мальчик подпрыгивает, держа высоко над головой собачью галету, и смеется над Трумэном. Какой же ты храбрец, думает Чарм, любуясь мальчиком. Такой храбрец! Клэр подходит к Джошуа сзади, отнимает у сына собачью галету и отдает ее Трумэну. Чарм улыбается. У них все замечательно. В поле ее зрения попадает высокая девушка со светлыми волосами до подбородка. Хотя лица девушки Чарм не видит, она чувствует в ней что-то знакомое. Она как-то очень знакомо ходит, склоняет голову. и только по пути домой она соображает, кого напоминает ей та девушка. Эллисон Гленн!

Чарм громко смеется и качает головой. Невозможно… никак невозможно! Эллисон Гленн выпустят из тюрьмы только через несколько лет. Должно быть, она сходит с ума.

Бринн

После того как Эллисон увезли полицейские, я пыталась заснуть. Меня разбудил телефон. Сглатывая слезы, я подошла, надеясь, вопреки всем доводам здравого смысла, что звонит моя сестра. Оказалось, не она.

– Я насчет ребенка, – произнес мужской голос.

Я не сразу сообразила, кто это. Потом до меня дошло. Тот человек, к чьему дому Эллисон велела мне в ту ночь подъехать. У которого она оставила младенца.

Мужчина сообщил, что Кристофер сбежал и не вернется. Никогда. Эллисон придется забрать малыша.

– Она не может, – рыдая, сказала я. – Она уехала… Пожалуйста, держите ребенка подальше отсюда! – Я представила, что сделают родители, если узнают, что у Эллисон есть еще один ребенок. Во мне зашевелились и эгоистические мысли. Родители ни за что не поверят, что Эллисон поехала к Кристоферу одна с новорожденным младенцем. Они быстро догадаются, что я ей помогала, а их гнева я бы точно не вынесла – во всяком случае, одна. – Пожалуйста, позаботьтесь о нем. Прошу вас! – молила я. Мужчина требовал, чтобы я сказала, куда уехала Эллисон, и я наконец сдалась: – Она в тюрьме. Ее арестовали.

– За что? – удивленно спросил он.

– Включите телевизор, – захлебываясь слезами, сказала я. – Главное, держите мальчика подальше отсюда. Мои родители… Здесь никто не может о нем позаботиться. Ему будет лучше с другими. Пожалуйста, сделайте так, чтобы ему было хорошо! – умоляла я.

Мысли о малыше заползают мне в голову, когда я меньше всего их жду. Интересно, где он? Я знаю, что у Чарм Таллиа и ее отчима ребенка уже нет. Целых два года мы с ней косились друг на друга в школьных коридорах, но заговорить так и не решились. Кроме одного раза.

После того как Эллисон арестовали, все шептались у меня за спиной и смотрели на меня как на ненормальную. Когда рядом не было учителей, кто-нибудь обязательно оскорблял меня. Я так и не привыкла к мерзким замечаниям, но в школе как-то выживала. Приучилась не смотреть людям в глаза, ходила с вечно опущенной головой. Брела по коридору в общей толпе, стараясь держаться ближе к краю. Но обидные слова по-прежнему хлестали меня наотмашь. «Как поживает убийца в тюрьме? Твоя сестрица уже не такая с понтом знаменитость, да? Ты тоже детоубийца?» – злорадно спрашивали меня. Ее бывшие подруги упивались тем, как низко пала Эллисон. Больше всего меня доводили одни и те же – девчонки, с которыми сестра играла в футбол и волейбол, мальчишки, с которыми она и ее подруги обедали.

Ближе к концу одиннадцатого класса – через девять месяцев после того, как Эллисон арестовали, – я забыла об осторожности. Задержалась после урока с учителем обществознания. Можно было бы подумать, что эти идиоты отвязались от меня, нашли себе другую жертву. Когда я вышла из класса, то очутилась в почти пустом коридоре.

Когда мне навстречу вышли Челси Миллард, бывшая лучшая подруга сестры, и две ее подпевалы, я поняла, что попала в беду. Хотя была весна, на улице было уже тепло, у меня по спине побежали мурашки, руки покрылись гусиной кожей, и я задрожала. Челси расправила плечи. На ее лице появилось выражение праведного негодования.

Я снова допустила оплошность – остановилась. Надо было продолжать идти, двигаться вперед с опущенной головой. Но я застыла на месте. Попробовала идти, но ноги меня не слушались, и я споткнулась. Челси и ее подружки громко заржали. Они окружили меня, подбоченившись и выставив вперед локти, как вороньи крылья. Все смотрели на меня сверху вниз, презрительно.

– Как поживает твоя сестрица? – злобно осведомилась Челси. – Наверное, в тюрьме все просто обожают Эллисон!

Ее подруги расхохотались, и я заметила, как портит девочек злоба, как их глаза превращаются в узкие щелки, рты морщатся куриными гузками. И какое у всех брезгливое выражение, как будто они вляпались во что-то вонючее. Я не могла оторвать взгляда от их странно меняющихся лиц и дрожала.

– Кислота, – произнесла я, не успев прикусить язык. Их смех внезапно оборвался. Лица расслабились в смущении, но потом глаза еще сильнее прищурились. Я видела перед собой черные злые щели. – Ш-ш-ш! – вслух велела я себе самой. – Заткнись! Ничего не говори! – Я понимала, что веду себя странно, но ничего не могла с собой поделать.

– Это ты мне? Ты мне приказываешь заткнуться?! – недоверчиво спросила Челси, придвигаясь ко мне.

Лоб у меня покрылся испариной. Капли пота стекали между грудями и по спине. Отлично, подумала я. Я начинаю испаряться! Я прикрыла рот рукой, чтобы сдержать смешок. Я не думала, что говорю вслух, но ни в чем не была уверена.

– Ты больная! – выпалила Челси. – Как твоя сестрица-детоубийца! – Я опустила взгляд на свои туфли; мне показалось, что я становлюсь все меньше и меньше. Я надеялась, что я продолжу уменьшаться и таять, пока от меня ничего не останется.

– Эй, что у тебя там? – спросила подружка Челси, вдруг дернув меня за свитер. Я дернулась и ударилась спиной о шкафчик. – Ты тоже прячешь там младенца, как твоя сестричка? – Она снова дернула меня за свитер, больно ущипнув за живот. От неожиданности и боли я вскрикнула.

– Оставьте ее в покое! – послышался чей-то решительный голос.

Полуденный свет лился из высоких окон с одной стороны коридора, и трудно было разглядеть, кто к нам приближается. Я узнала ее, только когда она подошла близко. Чарм Таллиа.

– Оставьте ее в покое, – ровным голосом сказала Чарм. Похоже, она совсем не испугалась старших девчонок. В ее голосе слышалась лишь досада.

– Тебе-то что? – хмыкнула подружка Челси, продолжая дергать меня за свитер.

Не обращая на нее внимания, Чарм смотрела прямо в глаза Челси. Игра в гляделки, как мне показалось, продолжалась целую вечность. Наконец Челси отвела взгляд и сказала подружкам:

– Пошли, на тренировку опоздаем. – Проходя мимо Чарм, она выкрикнула: – Психи!

Подружки затопали за ней.

– Как ты? – спросила Чарм, ласково трогая меня за плечо.

Я смотрела на ее маленькую руку с обкусанными ногтями и удивлялась, почему она не проходит через мою кожу насквозь. Оказывается, я все-таки не растаяла, не превратилась в пустоту.

– Я еще здесь, – тихо ответила я.

Мне хотелось ее поблагодарить. Очень хотелось. Но я ушла, не сказав ни слова.

Эллисон

Поиски я начинаю с телефонного справочника. Ищу абонентов по фамилии Таллиа. Нахожу только одну даму – некую Риэнн Таллиа, которая живет на Хиггинс-стрит. Кристофера Таллиа в справочнике нет.

Я думаю о Чарм Таллиа, младшей сестре Кристофера. Чарм, ее отчим и Кристофер – единственные, кроме меня и Бринн, кому известно о Джошуа. Как фамилия ее отчима? Я помню, где они жили пять лет назад, но ни за что не поеду к ним – пусть даже они живут на прежнем месте до сих пор. А поговорить с ними очень надо… Может, набраться храбрости и позвонить этой Риэнн Таллиа? Наверное, хуже не будет. Я поинтересуюсь, как найти Кристофера и Чарм, – и все. Я набираю в грудь побольше воздуха и дрожащими пальцами набираю номер Риэнн Таллиа. Потом нажимаю отбой.

Я даю себе слово: разузнаю побольше о Джошуа и сразу все расскажу Девин. В глубине души я понимаю, как сильно рискую и как глупо себя веду. И все же я снова снимаю трубку и набираю номер, который выучила наизусть. Долго слушаю гудки; когда я уже собираюсь нажать отбой, гудки прекращаются.

В «Доме Гертруды» я учусь терпению. Постепенно мои соседки привыкают ко мне и все реже достают. Наверное, поняли: раз у меня не едет крыша оттого, что я то и дело нахожу в раковинах и унитазах кукол, то и травить меня не так забавно. И все же почти все, кроме Олин, Би и иногда Табаты, делают вид, будто меня не существует.

Би умеет не только интересно рассказывать, но и внимательно слушать. Она часто вспоминает четверых своих детей. Старшему мальчику двенадцать, а младшей девочке – всего девять месяцев от роду. Они живут с ее сестрой в маленьком городке в получасе езды отсюда. Би гордится старшим сыном, лучшим учеником в классе и питчером бейсбольной команды; естественно, и три ее дочки – самые умненькие и хорошенькие девочки на свете.

– Ты давно их не видела? – спрашиваю я, когда мы вместе готовим на кухне ужин. – Им можно навещать тебя в «Доме Гертруды»?

Би качает головой и кладет спагетти в кастрюлю с кипящей водой.

– Нет. Я пока не хочу, чтобы они меня видели. Я еще не готова.

– К чему? – спрашиваю я. – Тебя освободили, они близко. Представляю, как им хочется поскорее тебя увидеть!

– Может быть, – говорит Би. – Но я хочу вначале убедиться в том, что могу быть нормальной матерью. Хочу вылечиться до конца. Хочу, чтобы они мною гордились.

– Ты их мама – они и так тобой гордятся, – уверяю я.

Би снова качает головой.

– Когда моя старшая дочка училась во втором классе, я как-то заявилась на родительское собрание под кайфом. Спотыкаясь, бродила по всему классу, а потом меня вырвало прямо на туфли учительнице. Тогда она точно мною не гордилась. Когда я пойму, что окончательно соскочила, и найду хорошую работу, я поеду к детям.

Я вздыхаю.

– Мои родители со стороны казались образцовыми; не родители, а мечта! А на самом деле им было наплевать на нас с сестрой… – Я достаю из холодильника салатную заправку. – Би, съезди к детям! Пойми, они очень хотят, чтобы ты была с ними, чтобы интересовалась их делами, принимала близко к сердцу их радости и огорчения… Им этого будет достаточно!

– Сейчас время неподходящее, – отвечает Би; судя по ее тону, пора сменить тему. Но я не могу остановиться.

– Думаешь, они запомнят тебя? – спрашиваю я. – Особенно младшенькая… Ты ведь не видела ее с тех пор, как она родилась. Думаешь, она узнает тебя, сразу поймет, кто ты?

Би смеется:

– Не дай бог! Бедняжка ведь родилась в тюрьме! – Посерьезнев, она продолжает: – Надеюсь, у нее не сохранилось воспоминаний об этом жутком месте. Дети живут с моей сестрой; она заменила им мать. Мне тоже хочется быть им матерью, но, наверное, сначала придется довольствоваться меньшим. Кто знает, может, потом они и забудут прошлое, может, будут рады снова познакомиться со мной… Время покажет. – Би накручивает на вилку несколько макаронин, снимает их пальцами и швыряет в стену. Они прилипают. – Никогда не запоминаю, как проверить, что они готовы. Что нужно – чтобы прилипли или чтобы упали на пол? Да ладно, какая на фиг разница? – Би сливает воду и своим высоким, пронзительным голосом кричит: – Идите есть!

Хотелось бы мне, чтобы Бринн наконец простила меня. Чтобы мы заново стали сестрами. Тогда то, что случилось много лет назад, в каком-то смысле утратит свое значение. Раньше Бринн гордилась мною; она смотрела на меня снизу вверх. Мне хочется вернуть прошлое. Хочется, чтобы младшая сестра опять мною гордилась.

Нет, даже не гордилась. Я хочу, чтобы она меня любила – просто любила. Набраться бы духу и рассказать ей о том, что я нашла Джошуа… Пусть знает, что мальчик – вылитый Кристофер, хотя волосы у него мои. А в чем-то Джошуа похож и на Бринн. Так же как и его родная тетка, он любит животных и терпеть не может никаких перемен. И еще я хочу, чтобы Бринн рассказала мне о своей жизни. Как идут занятия в колледже, есть ли у нее мальчик, доводят ли ее родители также, как меня. Хочу быть для Бринн сестрой, хотя раньше мне это не очень-то удавалось. Возможности хотя бы раз начать все с начала заслуживает каждый, разве не так?

Даже я.

Чарм

Гас снова и снова набирал домашний номер Эллисон Гленн. Он считал своим долгом рассказать ей или ее родным о мальчике. Наконец кто-то снял трубку, и Гас сразу сказал:

– Я насчет ребенка.

Выслушав ответ, он как-то сразу посерел и осунулся.

– Понимаю, – сказал он и отключился.

– Что? – спросила Чарм. – Что там у них?

Гас потер лицо дрожащей рукой и тяжело опустился в кресло.

– Включи телевизор, – велел он.

– Что?! – удивилась Чарм.

– Включи телевизор! – повторил Гас.

Чарм протянула ему младенца, включила телевизор и стала щелкать пультом. Наконец Гас велел ей остановиться. Женщина-репортер с серьезным и печальным лицом стояла на берегу Друида.

– Гас… – начала было Чарм, но выражение его лица заставило ее замолчать.

«Это произошло здесь, на берегах реки Друид. Местный житель, рыбачивший вместе со своим внуком, выловил из воды мертвую новорожденную девочку. – Репортер обвела рукой местность. – В студию новостей седьмого канала сообщили о том, что в связи со вновь открывшимися обстоятельствами одну местную жительницу только что взяли под стражу. Из-за того, что подозреваемая несовершеннолетняя, ее имя не раскрывается. Можем сообщить лишь одно: сотрудники правоохранительных органов арестовали указанную девушку у нее дома, в Линден-Фоллс. Сейчас ее поместили в местную больницу. Причины не называются».

Чарм повернулась к Гасу и смерила его застывшим взглядом:

– При чем здесь младенец и Эллисон?

Малыш завозился, замахал тощими ручками, и Гас взвалил его на плечо.

– Тише, тише, – зашептал он ему на ухо. – «Несовершеннолетняя местная жительница, которую взяли под стражу», – он кивнул в сторону телевизора, – это Эллисон Гленн. А малышка, которую выловили в Друиде, – сестричка этого мальчика.

Эллисон

Каждый день, входя в «Закладку», я боюсь, что Клэр или даже Джошуа взглянут мне в лицо и вдруг догадаются, кто я такая. Нарушила ли я тем самым правила условно-досрочного освобождения? И что со мной будет? Меня снова посадят в тюрьму? Как ни боялась я покидать Крейвенвилль, как ни мало времени провела на свободе, сейчас я точно знаю, что возвращаться туда не хочу. Я часто пытливо вглядываюсь в лицо Клэр, но не замечаю в ней никакой перемены; она радостно приветствует меня, и мы дружески болтаем о простых, повседневных вещах.

Чем ближе я знакомлюсь с Клэр, тем больше она мне нравится. Она обращается ко мне с уважением. Не смотрит на меня свысока из-за моего прошлого и не подозревает во всех смертных грехах. Мне нравится работать в «Закладке». Мне нравятся Келби. Я понимаю, что обязана признаться Клэр во всем. Сказать, что, возможно, Джошуа – мой сын. Но я не могу. И не хочу.

В половине четвертого в магазин влетает Джошуа. Его обычно бледное личико идет красными пятнами, губы сердито поджаты. Он весь с головы до ног – и одежда тоже – как-то странно блестит и переливается. Приглядевшись, я понимаю, в чем дело. Видимо, он просыпал на себя оранжевые блестки. Мальчик раздирает себе руки в кровь, но избавиться от блесток так и не удается. Следом за Джошуа входит Джонатан; лицо у него усталое и потрясенное. Клэр выходит из-за прилавка.

– Что случилось? – встревоженно спрашивает она.

– Сегодня у Джоша трудный день, – говорит Джонатан. – Во всем виноваты клей и блестки.

– Что случилось? – повторяет Клэр. Джошуа хмурится и вызывающе скрещивает руки на груди.

Только тут Джонатан замечает меня.

– Здравствуй, Эллисон, – говорит он. – Вот что мне рассказала учительница. На уроке рисования дети вырезали из бумаги листочки; они намазывали их клеем и посыпали блестками. Джошуа пролил клей на пальцы, а для него клей, как всем известно, хуже, чем ванна, песок и стрижка, вместе взятые. Вдобавок он просыпал на руки блестки. Надо отдать должное миссис Лавлейс: она помогла Джошуа смыть клей с рук. Но как следует вытереться он не сумел, ужасно разозлился – и все покатилось под откос.

Я наблюдаю за Клэр. Она хмурится, догадываясь, что будет дальше. Джошуа плачет и продолжает отчаянно скрести.

– Прекрати, Джош! – резко говорит Клэр. – Ты расцарапаешься!

Джошуа поворачивается к нам спиной и продолжает расчесывать руки. Не знаю, что делать – подбежать к нему и попробовать помочь или вернуться к изучению системы сигнализации и притвориться, будто я не замечаю его припадка.

– Миссис Лавлейс сказала, – Джонатану с трудом удается перекричать громко плачущего сынишку, – что Джошуа в порыве гнева измял свой листик и в результате только еще больше измазался клеем и блестками. Представляю, как он разъярился, потому что он схватил банку и принялся рассыпать оранжевые блестки по всему классу. На других детей, на их поделки, на учительницу и на себя… – Джонатан устало вскидывает руки. – И его выгнали из класса!

– Ах, Джошуа! – разочарованно говорит Клэр, кладя руки на худенькие плечи мальчика.

Он садится и плачет еще горше.

Не раздумывая, я сажусь на колени рядом с Джошуа, чтобы ему было меня видно. На секунду плач утихает, и он настороженно следит за мной краем глаза. Я заговариваю, не давая ему возобновить плач:

– Джошуа, похоже, у тебя был тяжелый день. – Он отворачивается от меня и снова начинает рыдать, но уже не так бурно, поэтому я продолжаю:

– Наверное, больше всего тебе сейчас хочется избавиться от противных блесток. – Мои слова заставляют его замолчать. Он часто-часто дышит, но прислушивается ко мне. Я придвигаюсь чуть ближе и продолжаю тихо и спокойно – такой тон в «Доме Гертруды» помогает мне утихомирить Флору, когда та злится. – Наверное, ты не знаешь, но есть волшебная клейкая лента. С ее помощью можно снять блестки. – Я встаю, захожу за прилавок, выдвигаю ящик и достаю рулон липкой ленты.

Джошуа меряет ленту подозрительным взглядом.

– Самая обычная липкая лента, – говорит он мне.

Я с деланым равнодушием пожимаю плечами и отвечаю:

– Она только кажется обычной липкой лентой. Попробуй, если, конечно, захочешь. А если не хочешь, пожалуйста – оставайся в блестках. – Я кладу ленту на прилавок. Этому я научилась в тюрьме – при любой возможности нужно позволять человеку сохранять лицо.

Джошуа задумывается и вдруг вскакивает. Клэр очень удивлена.

– Ладно, попробую!

Я отрываю от рулончика кусок ленты и складываю пополам липкой стороной кверху.

– Хочешь сам? – предлагаю я. – А может, позволишь маме или папе?

– Будет больно? – в страхе спрашивает Джошуа.

– Нисколечко, – уверяю я.

– Тогда лучше ты! – приказывает он.

– Джошуа! – возмущается Клэр.

– Пожалуйста, попробуй ленту на мне, – исправляется он.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Смотри внимательно, сейчас произойдет чудо! – Осторожно, нежно я прикладываю сложенную ленту к рукаву его футболки, отрываю и показываю Джошуа прилипшую к ленте блестку. – Круто, да? – Я улыбаюсь ему. Он улыбается в ответ. Вот она, связь между нами! Она тонкая, почти невидимая – но она есть. Не могу утверждать, будто он узнает меня, но между нами протянулась тонкая и хрупкая ниточка. Я исподтишка смотрю на Клэр; она улыбается мне и смотрит как-то по-новому, с уважением. Я перевожу взгляд на Джонатана. Тот тоже потрясен.

Следующие полчаса мы с Джошуа проводим в детской секции, где осторожно очищаем его одежду: футболку, шорты, теннисные туфли. Блестки, прилипшие к пальцам, лицу и волосам, – совсем другая история. Джошуа боится и не позволяет мне прикладывать липкую ленту к коже.

– Будет больно! – говорит он, серьезно и доверчиво глядя на меня своими огромными карими глазами.

– Что ж, все зависит от тебя, – говорю я. – Если боишься, давай оставим все как есть. Но можно попробовать удалить блестки волшебной лентой.

Как только почувствуешь боль, я сразу остановлюсь.

– А мне самому можно попробовать? – с надеждой спрашивает он.

– Конечно. – Я показываю, как правильно сгибать кусочек ленты.

Джошуа прикладывает ее к коже, тут же отлепляет и внимательно рассматривает прилипшие к клейкому слою блестки.

– Мне совсем не было больно! – говорит он, как будто совсем не боялся, и приступает к работе.

Наконец руки полностью очищены от блесток. После того как я даю слово не дергать его за волосы и остановиться сразу же, как он попросит, Джошуа позволяет мне очистить ему волосы. Он зажмуривается и поднимает ко мне лицо. Все время, пока я тружусь, я не свожу глаз с его худенького личика с острым подбородком, как будто хочу навсегда запечатлеть его образ. Запоминаю синеватые жилки под закрытыми веками и светлые ресницы, которые едва заметно подрагивают, замечаю, как он поджимает тонкие губы под вздернутым носом, таким же как у Кристофера. Когда я без всякой радости говорю, что закончила, он спрашивает:

– Можно посмотреть? – и бежит в туалет, где есть зеркало.

Я возвращаюсь в торговый зал; Клэр заворачивает книги для очередного покупателя. Через несколько минут появляется Джошуа. Он сияет улыбкой.

– Получилось! – сообщает он Клэр. – Может, мне завтра взять волшебную ленту в школу?

– Конечно возьми, – кивает Клэр. – Но я почти уверена, что у миссис Лавлейс тоже есть такая… Что надо сказать Эллисон?

– Спасибо, – застенчиво говорит Джошуа.

– Пожалуйста, – улыбаюсь я.

– Мама, можно мне поесть? – спрашивает Джошуа, глядя на Клэр, и сердце у меня сжимается от какого-то непонятного чувства.

– Возьми в подсобке сухое печенье, – говорит Клэр. Когда мальчик убегает, Клэр переводит на меня восхищенный взгляд: – Надо же! Ты просто молодец! Откуда ты знаешь, что нужно делать?

Я краснею и пожимаю плечами: подумаешь, пустяки!

– Главное – дать человеку возможность выбора. Тогда он не чувствует себя загнанным в угол.

Клэр качает головой:

– Я ведь читала об этом почти в каждой книжке о воспитании детей! Просто, когда Джошуа закатывает очередную истерику, все накопленные мудрые мысли тут же улетучиваются… Надо будет попробовать в следующий раз.

Я неуклюже смотрю на свои ноги.

– Вам чем-нибудь помочь? Может, расставить книги? – предлагаю я.

– Знаешь, чем бы ты мне действительно очень помогла? – говорит Клэр, глядя на бульдога, стоящего у двери. Он усиленно пыхтит; от его дыхания на стекле расплывается клякса, похожая на пятно из теста Роршаха[4]. – Выгуляй, пожалуйста, Трумэна. Ему уже пора в туалет, а мне сейчас очень не хочется оставлять Джошуа. – Она виновато улыбается. – Понимаю, это не совсем та работа, какой принято заниматься в книжном магазине, но Трумэн полагается в нагрузку к «Закладке»…

– С удовольствием, – отвечаю я. – Трумэн замечательный пес. Там, где я живу сейчас, нельзя держать домашних питомцев.

Я иду в подсобку за курткой. Когда я возвращаюсь, Джонатана уже нет – наверное, вернулся на работу, – а Клэр с Джошуа вместе читают книгу. Я застегиваю на Трумэне поводок, и мы выходим на улицу. Сентябрь, уже прохладно. Вдоль тротуара перед магазином высажена полоска травы. Я веду бульдога туда и терпеливо жду, когда он сделает свои дела.

Вдруг я спиной чувствую на себе чей-то пристальный взгляд. Поворачиваюсь и вижу мужа Клэр, который смотрит на меня из кабины белого грузовичка. Лицо у него непроницаемое. Не задумываясь, я машу ему рукой. Ему как будто становится неловко; он улыбается и машет мне в ответ. Потом заводит мотор и отъезжает от тротуара. Сначала мне кажется, что он остановится, поравнявшись со мной, и что-нибудь мне скажет, но он не останавливается, а катит вперед; я смотрю ему вслед даже после того, как он поворачивает за угол и скрывается из вида. Может, он каким-то образом догадался, кто я такая? Но нет, он не может этого знать. Не может!

Трумэн дергает поводок; я веду его назад, в «Закладку», и вижу за стеклом Джошуа. Он прижался носом к витрине и смотрит на меня. Я иду к нему в сером облаке от выхлопа машины Джонатана.

Чарм

Чарм, одетая, забралась в пустую ванну. Кажется, только сюда не доходит прерывистый хрип, выходящий из груди Гаса. Чарм понимает, что должна набраться храбрости, вернуться в комнату отчима, посидеть с ним. В конце концов, она ведь учится не на кого-нибудь, а на медсестру! Но к такому не готовят ни теория, ни даже больничная практика. Гас умирает, и умирает тяжело. Даже самый гнусный негодяй на свете не должен страдать так, как страдает ее отчим. Он медленно, мучительно задыхается у нее на глазах, и она ничем не может ему помочь, хотя он с надеждой смотрит на нее. Чарм живо представляет, как слипаются его почерневшие легкие, которым не хватает воздуха. У него быстро развивается пневмония. Кожа стала болезненно серой, а все тело истаяло – остались кожа да кости. Гас стал похож на узников концлагерей – их фотографии Чарм видела на уроках истории. Только лицо и шея тонут в складках жира; иногда Чарм даже не узнает его, но время от времени Гас улыбается и становится собой, прежним. Веселым, жизнерадостным Гасом, который неизменно ходил на все родительские собрания в школу к Чарм. Который учил ее играть в бейсбол и печь ватрушки. И все же часто он становится совсем не похожим на себя.

Может, позвонить матери? Нет… Чарм не знает, что ей сказать. По-настоящему мамина помощь требовалась Чарм всего два раза в жизни – когда очередной придурок-приятель Риэнн стал лапать ее и когда Эллисон оставила им Джошуа. Оба раза Риэнн рядом не оказалось. Может, сейчас попросить ее о помощи? Она не справляется одна. Так хочется, чтобы кто-то подменил ее у постели больного, погладил по голове, пообещал, что все будет хорошо. К сожалению, Риэнн Таллиа для такой роли совершенно не годится.

Чарм вылезает из ванны и смотрится в зеркало. Глаза красные от недосыпа, губы покрыты коркой – она знает, что когда волнуется, то непроизвольно щиплет их. «Я выгляжу такой старой, – думает она. – Мне всего двадцать лет, а я похожа на старуху!»

Чарм взяла в колледже короткий отпуск; объяснила, что будет ухаживать за больным отчимом. Преподаватели отнеслись к ней с пониманием. Чарм догадывается, что вернется в колледж только после похорон.

Нехотя она выходит из ванной – своего убежища – и идет к Гасу. Видя, что глаза у него приоткрыты, она придвигает к кровати стул и садится рядом с ним. Чарм перетащила к Гасу в комнату старый телевизор, и они вместе смотрят старые комедии и полицейские сериалы. Да, в общем, не важно, что смотреть, главное, чтобы звук телевизора перекрывал свистящие хрипы, вырывающиеся из груди Гаса, – как будто на кухне чайник со свистком. Когда у Гаса начинается очередной приступ кашля, Чарм осторожно помогает ему сесть и массирует спину – точно так же сам Гас массировал спинку Джошуа, когда малыш жил у них. Чарм снова и снова похлопывает Гаса по спине и шепчет что-нибудь успокаивающее, ободряющее, как будто ребенок теперь он.

– Все хорошо, Гас, все хорошо. Выкашливай!

Гас перебирает в тощих, как у скелета, пальцах складки одеяла. Когда приступ проходит, Чарм дает отчиму попить воды, поправляет подушки, осторожно надевает на него кислородную маску, а сама садится рядом. Наконец его дыхание выравнивается, и он засыпает.

Джейн направила ей в помощь нескольких сестер из хосписа. Чарм очень благодарна помощницам. Они все очень милые и добросовестные. Но Гас все время ищет взглядом ее, Чарм. Он неотступно следит за ней, и его водянисто-голубые глаза как будто умоляют ее о помощи. Он все чаще бредит, называет Чарм именем ее матери, отчего ей становится больно. Дорис, сестра из хосписа, утешает Чарм: все дело в его болезни и в сильных обезболивающих.

Началась настоящая осень – с дождями и сильным ветром. Дожди идут почти непрерывно, нагоняя на Чарм тоску. Она неотлучно сидит в их маленьком домике. Чарм хочется вернуться в колледж, но ей невыносима сама мысль о том, что Гаса будут окружать только чужие люди. Она понимает, что отчим может умереть в любую минуту, и решила не бросать его, как это сделала ее мать. Она должна оставаться с ним до тех пор, пока его глаза не закроются навсегда. Тогда Гасу уже не придется бороться за каждый глоток воздуха.

Двуспальную кровать в комнате Гаса заменили специальной, больничной, чтобы легче было ухаживать за ним, менять белье. На той же кровати, думает Чарм, Гаса выкатят отсюда, когда он умрет. Гас стал похож на пустой кокон; восковая кожа туго обтягивает кости. После того как проходит приступ кашля, он иногда лежит так тихо, что трудно понять, жив он или нет.

Чарм думает: интересно, знает ли ее мать о том, что Гас умирает? Сохранилась ли в душе Риэнн хоть какая-то жалость к нему? Что будет с ней, когда отчима не станет? Куда она пойдет? Чарм с детства считала себя независимой; у нее по-настоящему не было ни матери, ни отца. Зато у нее всегда был Гас.

Услышав тихий шорох, она включает лампу на тумбочке, чтобы лучше видеть Гаса. В слабом свете, в окружении теней, Гас почти похож на себя: моложавый, красивый, веселый.

– Как ты, Гас? – спрашивает Чарм шепотом. Кажется, ему больно даже слушать. – Тебе что-нибудь принести? – Глаза у него открытые, ясные, он с трудом поднимает руку и тянет ее к лицу. – Давай я. – Чарм снимает с отчима маску. Когда-то она поддразнивала его, что в маске он похож на Хортона, слона из детской книжки. Тогда Гас еще смеялся. Сейчас он облизывает сухие, потрескавшиеся губы, и Чарм просовывает в них соломинку. Он выпивает немного воды и вздыхает. Сейчас его утомляет все, даже питье. – Что еще тебе принести? – спрашивает она. – Что сделать? – Чарм борется с отчаянием. Она видела, как умирают больные, как умирают дети, но еще ни разу при ней не умирал никто из близких. Близкий и любимый человек.

– Нет, – хрипит Гас. – Посиди со мной. – Он слабо хлопает по простыне.

Чарм колеблется. Чтобы сесть рядом с ним на кровать, придется опустить боковое ограждение, которое не дает Гасу упасть. К тому же места на кровати немного, хотя Гас исхудал, как былинка.

– Садись, садись, – говорит он.

Чарм опускает ограждение и осторожно двигает Гаса. Он не издает ни звука, только морщится от боли.

– Извини, извини! – Чарм ругает себя, но Гас снова хлопает по простыне, показывая, что ему не больно. Стараясь занять как можно меньше места, она садится рядом. – Может, посмотрим телевизор? – спрашивает она и тянется к пульту. Гас качает головой. – Хочешь, я снова надену тебе маску? – спрашивает Чарм, понимая, что долго без маски он не продержится. Он начинает задыхаться, очень пугается, и ему становится еще труднее дышать.

Гас снова качает головой. Из-за лекарств его когда-то красивое худощавое лицо стало рыхлым, тонет в складках жира. Черные волосы резко контрастируют с белой кожей, запавшие глаза под кустистыми бровями кажутся меньше. Как два озерца синей воды в зарослях камыша.

– Рассказывай, – велит он, как когда-то. Ему по-прежнему удается быть властным, но не злым.

Чарм послушно рассказывает:

– На следующей неделе я перехожу в ортопедию. А на Хеллоуин мы все пойдем в отделение детской онкологии. Все наденут маскарадные костюмы, даже врачи.

Гас кивает; некоторое время оба молчат. Они оба понимают: к Хеллоуину его уже не будет.

– Малыш, – говорит Гас. Голос у него хриплый, как наждак.

У Чарм падает сердце. Она так и знала, что Гас заговорит о Джошуа; видимо, мысли о мальчике не дают Гасу покоя.

– Извини… – с трудом, еле слышно, произносит он.

– За что? – недоумевает Чарм. – За что ты извиняешься? Во всем виноваты Кристофер и Эллисон Гленн, а вовсе не ты. Джошуа жив и здоров. Ему хорошо живется. Его окружают любящие люди. – Чарм сердито загибает пальцы: – Его родную мать посадили в тюрьму за то, что она утопила его сестренку-близняшку. Кристофер не вернется и не станет заботиться о нем, ну а моя мать… Гас, ты и сам понимаешь, она бесполезна!

– Ш-ш-ш! – шипит Гас и тихо гладит ее по щеке. – Тише, успокойся.

Чарм становится еще хуже оттого, что добрый, смертельно больной Гас еще утешает ее. Тогда она сама упросила его ненадолго оставить ребенка. Сначала речь шла о нескольких часах. Часы превратились в дни, а дни – в недели. Чарм все упрашивала Гаса подождать. Она почти не сомневалась в том, что брат вернется и возьмет на себя заботы о малыше, которого она уже успела полюбить всем сердцем…

– Это ты меня извини! – рыдает Чарм. – Я должна была сказать тебе, что везу его в пожарное депо! – Она беспомощно смотрит на отчима заплаканными глазами. – Я больше не могла… Хотела, но не могла. Я так устала! Ну да, прошло очень много времени, а еще я боялась, что у тебя будут неприятности, поэтому я ничего и не сказала тебе заранее!

– Ты хорошая девочка, Чарм, – шепчет Гас. – Умная и смелая. Мне бы твою смелость!

Чарм перестает плакать и смотрит на отчима во все глаза. Гас часто рассказывал ей о пожарах, с которыми ему приходилось бороться. О дыме, пламени, жаре.

– Ты продолжала заботиться о малыше даже после того, как оставила его в пожарном депо. Так что в том, что он сейчас жив и здоров, есть и твоя заслуга.

– Я не дала тебе даже попрощаться с ним! – Гас не отвечает. Чарм понимает, что разговор его утомил. – Иногда я жалею, что она привезла его к нам, – говорит Чарм, наконец выплескивая свои самые затаенные мысли. – Иногда я жалею, что тогда взяла его на руки… Жалею, что узнала о его сестричке, которую бросили в реку. Мне так хочется, чтобы тебе стало лучше… – Чарм сглатывает подступивший к горлу ком и, еле сдерживая слезы, утыкается лицом в его острое плечо.

С огромным трудом Гас обнимает ее свободной рукой.

– Дочка… – хрипит он.

Больше говорить нечего. Так они лежат долго; Гас гладит ее по спине, а Чарм радуется его ласке, нежится, как кошка, в последних лучах угасающего солнечного света…

Эллисон

После истории с блестками и «волшебной» липкой лентой Джошуа не отходит от меня. В мою смену он постоянно предлагает помочь – передает книги, которые я расставляю на полках, считает монетки в кассе. Вскоре я знаю многое из того, что Джошуа любит и чего не любит. Он терпеть не может, когда у него липкие пальцы, не выносит даже запаха бананов, не любит грозу и убирать у себя в комнате. Он любит: Трумэна, играть в конструктор «Лего», пить газировку «Доктор Пеппер» – хотя мама говорит, что от нее портятся зубы, – и что-нибудь строить с папой.

Знаю, надо стараться держать его на расстоянии. Сближение с ним не может закончиться ничем, кроме катастрофы. Надо бы почаще отказываться от его помощи, говорить, что у меня много работы… но я не могу.

– А футбол? – спрашиваю я, вспоминая тот снимок, где он стоит в ярко-зеленой форме. – Любишь играть в футбол?

– Да, люблю. Правда, я играю не очень хорошо, – печально вздыхает Джошуа. – Кто-нибудь все время отбирает у меня мяч.

– Если хочешь, я покажу тебе несколько полезных приемов, – предлагаю я. – В детстве я только и делала, что играла в футбол.

– Идет! – соглашается Джошуа и наклоняется погладить Трумэна. – Завтра принесу свой футбольный мяч.

– Вряд ли твоя мама позволит нам играть в футбол в магазине, – возражаю я, сразу жалея о своем предложении.

Радость Джошуа сдувается, как воздушный шарик. Он задумывается, но вскоре оживляется:

– А ты приходи к нам домой! Поучишь меня играть в футбол, а я покажу тебе свою комнату и папину мастерскую!

– Не знаю… – Услышав колокольчик, я поспешно поворачиваюсь к двери. Покупатели – какая удача! Я не имею права приближаться к сыну, впускать его к себе в душу…

Я смотрю на дверь и вижу на пороге Девин. Она ступает как-то медленно, нерешительно. Куда подевалась ее привычная быстрая, деловитая походка? Что случилось? Девин как будто подменили… Она знает, вот в чем дело! Она узнала про Джошуа. Бринн позвонила ей и рассказала, что я – его мать. Сейчас она объявит, что я возвращаюсь в тюрьму. Я пробыла на свободе три недели, а теперь мне пора возвращаться. По-моему, лучше умереть.

– Джош, иди-ка ты делать уроки, – говорю я, когда Девин останавливается передо мной. Что-то случилось. Что-то очень плохое!

– Кто это? – спрашивает Джошуа, задирая голову.

– Джошуа, ты опять мешаешь Эллисон работать? – слышится голос Клэр.

– Не мешаю, а помогаю! – возмущается Джошуа.

– Эллисон, – негромко говорит Девин, – можно с тобой поговорить?

Клэр озабоченно смотрит на нас. Я понимаю, что правила вежливости требуют их познакомить, но слова застревают у меня в горле, поэтому я киваю и следом за Девин выхожу из магазина. Зажмуриваюсь и жду приговора. Сейчас Девин скажет, что должна отвезти меня в полицейский участок. На улице прохладно; ветерок охлаждает мои разгоряченные щеки, и я стараюсь запомнить приятное ощущение.

– Эллисон, – говорит Девин, и я открываю глаза. Она кусает губы, силится заговорить. Я думаю, хватит ли у меня сил попрощаться с Клэр, поблагодарить за то, что предоставила мне возможность поработать у нее. Увижу ли я когда-нибудь Джошуа? – Эллисон. – Девин берет меня за руку. – Твой отец…

– Отец? – в замешательстве переспрашиваю я. Опускаю глаза, смотрю на руку Девин. На ее безымянном пальце сверкает бриллиант. Она помолвлена?! Начинаю поздравлять ее, но она меня перебивает:

– Сегодня он упал у себя в кабинете. Его отвезли в больницу Святой Изадоры; сейчас он в реанимации. Врачи пока не знают точно, что с ним, но похоже на инфаркт. – Я вопросительно смотрю на нее. Как всегда, Девин как будто читает мои мысли. – Твоя мать позвонила Барри… мистеру Гордону. – Я киваю. Все становится на свои места. Отец и Барри Гордон, старший компаньон в юридической конторе Девин, давние друзья. – Хочешь поехать в больницу? – спрашивает Девин. – Я могу тебя подвезти.

Я вспоминаю последнюю встречу с отцом, вспоминаю родительский дом, откуда стерли все упоминания обо мне.

– Не знаю, захотят ли родители увидеть меня, – еле слышно говорю я.

– А ты чего хочешь, Эллисон? – спрашивает Девин. – Чего хочешь ты сама?

Вдруг я понимаю, что непременно должна ехать к отцу. Что, если он умрет? Да и мама… Неужели в следующий раз мы с ней увидимся только на отцовских похоронах? Я бегу к Клэр, рассказываю, что случилось. Она обнимает меня.

– Конечно поезжай. И держи меня в курсе. Насчет работы не беспокойся. Тебе важнее быть со своими родными!

Я не могу сказать ей, что, хотя я вернулась в родной город и провела здесь несколько недель, она мне ближе, чем мои родители.

– Спасибо! – с трудом выдавливаю из себя я. – Я вам позвоню.

Девин высаживает меня у больницы. Предлагает проводить меня, но я отказываюсь, уверяю, что отлично найду отца и сама. Если честно, на душе у меня скребут кошки. Но мне не хочется, чтобы Девин стала свидетельницей нашей первой встречи с мамой после разлуки. Понятия не имею, как мама отреагирует на то, что я появлюсь в больнице, в папиной палате. Может, обнимет, а может, прикажет немедленно уходить.

Последний раз я была в больнице Святой Изадоры, когда поправлялась после родов. Тогда меня арестовали за убийство моей новорожденной дочки. Меня увезли отсюда в кресле-каталке, которую толкала сотрудница исправительной колонии; руки у меня были в наручниках. В больнице, как и тогда, шумно. Сестры и доктора бегают по коридорам, посетители ходят медленнее, осторожнее, у многих робкие, испуганные лица. Я подхожу к справочной стойке узнать, где лежит отец. На пятый этаж поднимаюсь по лестнице. При мысли о том, что придется входить в душную кабину лифта, чем-то похожую на тюремную камеру, мне становится трудно дышать.

Я первая вижу ее. Мама сидит одна на длинном диване в зале ожидания у дверей блока интенсивной терапии. Волосы у нее такие же светлые, как и раньше, но теперь она их коротко остригла. На ней джинсы и заляпанные грязью садовые боты. Наверное, ей позвонили, когда она работала в саду, и она сразу же приехала в больницу. Мама никогда не носит джинсы на публике и всегда снимает боты, выходя из сада. Она смотрит в стену; ее ясные голубые глаза еще не ведают о моем присутствии. С тех пор как я в последний раз видела ее, лицо чуть просело, она похудела и выглядит более хрупкой. Впервые в жизни она кажется мне беззащитной; я понимаю, что, если не заговорю сейчас, потом не найду в себе сил.

– Мама! – тихо, хрипло зову я.

Она вздрагивает, поднимает голову и видит меня. Теперь я вижу: хотя мама по-прежнему красива, она очень постарела.

– Эллисон… – говорит она, и мне кажется, будто я различаю в ее голосе радостные нотки.

Больше мне ничего не нужно. Миг – и я рядом с ней, обнимаю ее худые плечи. От нее пахнет ее духами «Ландыш» и землей.

– Как папа? – спрашиваю я сквозь слезы. – Он выздоровеет?

Мама качает головой из стороны в сторону.

– Не знаю, – жалобно отвечает она. – Мне ничего не говорят! – Она смотрит вниз, на свои руки. Ее когда-то длинные, тонкие пальцы сморщились и начали утолщаться у костяшек. – Он еще в операционной.

– Пойду спрошу, – говорю я. – Может, уже что-то известно. Кто-нибудь известил Бринн, бабушку? Как ты? Ты поела?

Мама качает головой и смотрит на свои ноги.

– Забыла переобуться. – Подбородок у нее дрожит; она прикрывает глаза рукой и плачет. – Он – все, что у меня есть! – сквозь слезы говорит она. – Кроме него, у меня никого не осталось!

Чарм

В глубине души она всегда понимала, что не сумеет выходить его. и все-таки решение далось ей с огромным трудом. Чарм была уверена, что малыш улыбался ей, хотя в книге о воспитании детей, которую она отыскала в библиотеке, говорилось, что до шести недель новорожденные не умеют по-настоящему улыбаться. Но Чарм готова поклясться, что, когда малыш размахивал крошечными кулачками в воздухе, он на миг по-настоящему улыбнулся ей. Все они с самого начала понимали, что проведут вместе совсем немного времени. Вот почему Чарм и Гас даже не пытались придумать ребенку имя. Гас звал его просто «малыш» или «приятель», а Чарм шептала всякие ласкательные имена, в основном имеющие отношение к чему-то сладкому и вкусному. Она называла его Пирожком, Пончиком, Яблочком и так далее. Малыш смотрел на Чарм своими странными мудрыми глазками, как будто спрашивал: «Я ведь здесь ненадолго, да? Пройдет еще какое-то время, и меня здесь не будет». Сердце у Чарм сжималось, и она уже не могла справиться с рыданиями. Ее слезы стекали на комбинезончик малыша; он просыпался и тоже начинал хныкать, и Чарм трудно было сказать, где его слезы, а где ее.

Она очень вымоталась из-за бессонных ночей и из-за того, что малыша приходилось скрывать от всех. Кроме того, Гасу с каждым днем становилось все хуже. По ночам Чарм вскакивала, то услышав голодный плач младенца, то надсадный кашель Гаса. Чарм просто не выдерживала больше. Заботиться о них обоих – о младенце и о больном – было свыше ее сил. Гас понимал ее, как никто другой. Он не задавал лишних вопросов, не осуждал, а с малышом обращался так, словно он всегда жил с ними, был членом семьи. Гас стал для Чарм настоящим отцом, а другого она и не знала. Малыш едва успел вступить в жизнь, а Гас уже оставил в ней глубокий след. Он умирал. Чарм предстояло сделать выбор между тем, чей путь только начинался, и тем, чей путь близился к завершению.

Однажды среди ночи Чарм наконец решилась. До этого она долго носила малыша по гостиной на руках, но он никак не желал успокаиваться и засыпать. Сама она впала почти в бессознательное состояние. Споткнувшись, она налетела на стол и уронила ребенка. Широко раскрыв глазки, он смотрел на нее с пола, разевая ротик, как рыбка, вытащенная из воды. Он как будто говорил Чарм то, что она уже и так знала.

Будить Гаса она не стала. Быстро собрала все вещички малыша, уложила его в корзину и повезла на тот берег Друида, в пожарное депо на Оук-стрит. Депо находилось уже в Линден-Фоллс. Раньше именно там работал Гас. Чарм уговаривала себя: раз там работал Гас, значит, там хорошее место. Там малышу не дадут пропасть.

Она вынула его из бельевой корзины, которую поставила на пол рядом с собой, и крепко прижала его к груди. Он наплакался и заснул, и его маленькие пальчики, сжатые в кулачки под подбородком, напоминали розовые цветочные лепестки. Чарм невероятно тяжело было сделать то, что она задумала. Предстояло отдать единственное живое существо, которое полюбило ее с первого взгляда, ничего от нее не требуя. Она осторожно уложила его назад, в корзину, и понесла к пожарному депо, все время озираясь по сторонам – не видит ли кто. Ей повезло; в беззвездную, теплую ночь на улице не было ни души. Она поцеловала малыша в нежную щечку, прошептала: «Будь счастлив!» – и осторожно поставила корзину под дверь. На сердце стало тяжело; она вспомнила, как в детстве играла с подружками в «динь-дон-беги», нажала кнопку звонка рядом со входом и убежала.

Бринн

Едва войдя, я слышу, как звонит телефон. Навстречу кидается Майло; он обнюхивает мои карманы, где я всегда ношу угощение. Кошки, Люси и Лит, трутся о мои ноги, мяукая от голода.

– Подождите минутку, ребята, – говорю я. Телефон все звонит, и я кричу: – Бабушка! Бабушка! Телефон!

Делая вид, будто не слышу, я достаю из кухонного шкафчика две жестянки с кошачьим кормом. Слышу усиленный громкоговорителем бабушкин голос: «Сейчас мы не можем подойти. Пожалуйста, назовите свое имя и номер телефона, и мы вам перезвоним». После звукового сигнала я слышу голос Эллисон. Я раздраженно швыряю кошачьи консервы на рабочий стол; они катятся к краю и падают. Я иду к лестнице. Не желаю слушать ее сообщение! Почему она не может оставить меня в покое?

Ее голос настигает меня на ступеньках, и я застываю.

– Бринн, прошу тебя, ответь, пожалуйста, подойди к телефону! – Я трясу головой и продолжаю подниматься на второй этаж. – Бринн! Речь идет о папе! – умоляет она. Я останавливаюсь. – Папа в больнице. Мама на себя не похожа. Не знаю, что мне делать. Нам с тобой обязательно нужно поговорить… Пожалуйста! – Эллисон горько плачет, и я подхожу к телефону. – Бринн, ты нужна мне! – жалобно молит она.

Я стараюсь не слишком часто вспоминать ту ночь. Но тогда, единственный раз за всю жизнь, сестра просила меня о помощи. Ее мольба крепко засела у меня в голове; я думаю о ней по ночам, когда не могу заснуть. В ту ночь моя сестра нуждалась во мне. Раньше, до того, все было наоборот. Сестра нужна была мне больше, чем я ей. Она спасала меня от соседских хулиганов, от родителей, от учителей. И от меня самой. Правда, она никогда, ни разу не позволяла мне об этом забыть. Только в раннем детстве она помогала мне охотно, по доброй воле. А потом… Эллисон, конечно, помогала, но при этом всегда закатывала глаза, преувеличенно громко вздыхала и качала головой. Ей вовсе не трудно было выручить меня из беды. Ей все давалось легко. Но чем старше мы становились и чем очевиднее делалась разница между нами, тем чаще она вынуждала меня почувствовать себя маленькой и ничтожной.

Эллисон пишет мне из тюрьмы письмо за письмом, в которых повторяет одно и то же. «Прости», – пишет она, как будто что-то можно исправить. Мне хочется спросить ее: «За что простить?» За то, что она много лет отмахивалась от меня, как от надоедливой мухи? За то, что заставила принимать роды? Хранить ее тайны? Я давно перестала вскрывать ее письма. Получив, нераспечатанными швыряю их в нижний ящик комода. Мне хочется спросить ее: «Больно, правда? Больно, когда тебе нужна помощь, и еще больнее, когда приходится унижаться, умолять». Прости, прости, прости… Раньше я то и дело просила прощения. За все. Но больше уже не прошу. Хватит!

Мне хочется спросить ее: «Кто из нас теперь то и дело просит прощения? Кто?»

Я протягиваю руку к телефону.

Чарм

Чарм не было рядом с Гасом, когда тот умер; она ненадолго вышла прогуляться. Денек выдался погожим, и ей захотелось хотя бы ненадолго выйти из дому. Перед тем как выйти, она заглянула к Гасу попрощаться – последнее время она всегда на всякий случай прощалась с ним, когда выходила из его комнаты. Она нагнулась, поцеловала отчима в щеку и, как всегда, прошептала:

– Пока!

Последние два дня Гас все время спит. Не открывает глаз, не заговаривает с ней. Чарм так хочется, чтобы Гас еще раз назвал ее «дочкой»! Ни разу ни один человек, в том числе мать, так ее не называл! Такое милое слово… Дочка. Такое славное. «Дочка» – как «точка». «Ты моя – и точка». В нем слышится что-то надежное.

Вернувшись с прогулки, она застает Гаса уже мертвым. Грудь у него неподвижна, глаза закрыты. Он обрел покой.

Чарм не может оставаться в доме Гаса в одиночку, и Джейн предлагает пожить несколько дней у нее, если Чарм не против. Тело увозят на катафалке. Чарм с удивлением смотрит вслед длинной черной машине, похожей на жука, которая медленно отползает от дома. Очень хочется запустить в нее туфлей. Сотрудник похоронного бюро оказался очень приятным человеком с тихим, спокойным голосом. Чарм кажется, что он не обидит Гаса. Похоронщик сказал, что Гас заранее прислал все распоряжения относительно похорон – сам выбрал гроб, заказал музыку и все остальное. Остается выбрать одежду для похорон… Какая разница, думает Чарм. Ведь снять с себя эту одежду он уже не сможет!

С выбором ей помогает Дорис из хосписа, приятная, услужливая женщина. Они вдвоем роются в шкафу Гаса. У отчима много брюк защитного цвета и клетчатых рубашек, которые в последнее время стали ему очень велики. В самом дальнем углу Дорис видит черный костюм в пластиковом чехле; он скромно висит на вешалке.

– Что скажешь? – спрашивает она, поднимая вешалку повыше.

– Не знаю. – Чарм смотрит на костюм с сомнением. – Гас в жизни не носил костюмов!

– Должно быть, он специально купил его, – говорит Дорис, снимая пластиковый чехол и сверяя размер. – По-моему, он ему придется как раз впору.

– Да, наверное. – Чарм пожимает плечами.

Вдруг на нее наваливается ужасная усталость. Глаза горят; ей хочется только одного – чтобы день поскорее закончился.

– Иди ложись, – говорит Дорис. – Отдохни.

– Ничего. Я посижу на улице и подожду Джейн.

Дорис обещает завезти костюм в похоронное бюро и уходит на кухню.

Чарм сидит на крыльце и ждет Джейн. Перебирая одежду Гаса, она думала о том, во что оденется сама. Чарм нечего надеть на похороны. У нее нет ни юбки, ни даже приличных черных брюк. Только больничная форма да джинсы. А на ноги – практичные туфли на толстой подошве, в которых удобно бегать по больнице, и старые кеды. Чарм опускает голову и смотрит на свои ноги. Кеды заляпаны грязью после прогулки, возле большого пальца дырочка. Нельзя идти на похороны Гаса в больничной форме или вытертых джинсах и футболке. От страха ей делается тошно; даже боль от потери Гаса временно притупляется. Ей плохо, но по-другому – как будто на голову надели целлофановый пакет, и она не может дышать. Чарм вскакивает и несется в дом, к Дорис. Та снимает белье с постели Гаса.

– В чем дело? – встревоженно спрашивает Дорис, видя, как слезы бегут по ее лицу.

– Что мне делать? – Чарм беспомощно разводит руками. – У меня ничего нет!

– Ах, Чарм! – Дорис бросает простыню и подходит к ней. Она обнимает ее своими мягкими, широкими руками. Чарм практически на целую голову выше Дорис, и ее слезы падают на тугие завитки на голове помощницы. – Все будет хорошо. Гас тебя любил. Он о тебе позаботился.

Чарм продолжает плакать, не понимая Дорис.

– Он умер!

– Чарм. – Дорис выпускает ее и, отступив на шаг, смотрит ей в лицо. – Гас все оставил тебе. Он мне сам сказал. И дом, и сбережения, и страховой полис. – Дорис снова обнимает ее, и Чарм становится легче. На миг ей почти кажется, что ее обнимает мама.

Они слышат стук в дверь – наверное, приехала Джейн.

– Я открою, – говорит Дорис, сама вытирая слезы. – А ты пока умойся и соберись.

Чарм входит в ванную, смежную со спальней Гаса, и включает холодную воду. Она смотрится в зеркало над раковиной, не в силах поверить тому, что ей только что сообщила Дорис. Лицо у нее в красных пятнах, глаза распухли от слез. Она умывается холодной водой, и ей становится легче. Открывает аптечку – тянет время. Чарм не хочет, чтобы Джейн видела ее такой; она всегда хвалила ее за смелость и силу. Пусть Джейн и дальше думает про нее хорошо.

В аптечке лежат бритвы, крем для бритья, зубная паста, ватные палочки, лекарства, которые выписывали Гасу, пластыри, кусачки для ногтей. А еще флакон одеколона, который она сама дарила отчиму на позапрошлое Рождество. Чарм осторожно берет флакон, отвинчивает крышку и вдыхает аромат Гаса, но не больного и умирающего, а того, которого она помнит. От Гаса всегда пахло этим одеколоном и еще его шампунем… На душе у нее становится легче. Вот что ей хочется запомнить, сохранить. Она завинчивает колпачок и прижимает флакон к груди. Идет было в гостиную, но потом возвращается в ванную и берет с полки шампунь Гаса – дешевый, непатентованный, пахнущий зеленым яблоком. Сжимая в руках два трофея, она идет навстречу Джейн. Она не знает, хватит ли у нее сил жить в этом доме.

Чарм

Похороны Гаса и ужасны, и прекрасны одновременно. В новом платье и туфлях на высоких каблуках Чарм чувствует себя неловко. Правда, она сама решила нарядиться ради Гаса – хоть так поблагодарить его за все, что он для нее сделал. Но платье ей чуть-чуть мало, а на высоких каблуках она не умеет ходить – лодыжки все время подворачиваются. Присев на скамью в церкви, где ее никто не видит, она сбрасывает туфли и упирается ступнями в красный плюшевый ковер. Рядом с Чарм сидят Джейн и Дорис. Попрощаться с Гасом пришло довольно много народу, в основном его бывшие сослуживцы. Некоторые не сдерживают слез.

Вдруг Чарм замечает свою мать. Риэнн сидит одна почти у самого выхода. У Чарм не хватает сил даже разозлиться, обидеться на мать. Как ей хватило наглости заявиться на похороны Гаса? Риэнн выглядит замечательно, хотя одета она совершенно неподобающим образом: в коротком черном платье с низким вырезом и туфлях на высоченных шпильках. Бинкса рядом нет. Чарм приятно удивлена. Хорошо, что матери хватило ума не тащить с собой последнего спутника жизни на похороны Гаса. Хотя и странно видеть Риэнн без мужчины. Кавалеры сопровождают ее всю жизнь. Без Бинкса Риэнн кажется Чарм какой-то маленькой и жалкой. Больше всего ей хочется, чтобы мать подошла к ней, села рядом, обняла, утешила.

Но Риэнн по-прежнему сидит почти у самого выхода, а Чарм – впереди. Священник вспоминает Гаса, рассказывает, каким он был веселым человеком, и многие улыбаются сквозь слезы. Когда-то Гас был жизнерадостным и сильным. Как ветер. Но это было давно, до того, как Риэнн его бросила. Тогда улыбка у него не была вымученной, и смеялся он чаще и охотнее. Посреди службы Чарм слышит тихий плач. Обернувшись, она видит, что плачет ее мать – навзрыд, со всхлипами. Она изящно прикрывает лицо носовым платком. Риэнн в любой ситуации удается выглядеть замечательно!

После службы Риэнн ждет Чарм у выхода и пытается ее обнять, но Чарм отстраняется. Риэнн успевает спросить дочь о завещании; она выражает надежду, что Гас ей хоть что-то оставил.

– Об этом я ничего не знаю, – говорит Чарм, выходя из церкви.

На улице холодно; небо сплошь затянуто облаками. Только бы во время похорон не хлынул ливень! Риэнн идет следом за ней.

– Кстати, насчет твоего брата… – начинает она, и Чарм выгибает шею в поисках Кристофера.

– Он здесь? – спрашивает она, надеясь, что мать не заметит ее волнения. При мысли о том, что Кристофер вернулся в Линден-Фоллс и находится в одном городке с Джошуа, у нее в животе все сжимается.

– Нет, но он звонил, – говорит Риэнн, косясь на Чарм. Джейн и Дорис держатся на почтительном расстоянии; они дают матери и дочери возможность поговорить. Чарм хочется, чтобы они подошли поближе и спасли ее. – И снова завел разговор о тебе. О чем-то, что случилось, когда ты заканчивала школу. Очень, очень странно!

– Наверное, был под кайфом, – говорит Чарм, и Риэнн цепенеет.

– А по голосу не похоже, – возражает Риэнн, но быстро меняет тему: —Гас говорил, кому он собирался оставить дом?

– Я уже сказала, об этом мне ничего не известно, – раздраженно говорит Чарм. От слез у нее разболелась голова. Ей хочется поскорее уйти от матери.

Улыбаясь для посторонних, Риэнн злобно шипит ей в ухо:

– Гас только потому и терпел тебя рядом, что надеялся меня вернуть! Думал, если он будет хорошо к тебе относиться, я прибегу к нему.

Чарм по опыту знает: мать можно вывести из себя только одним способом. Не терять хладнокровия.

– Видимо, все-таки и я не была ему безразлична, потому что мне он оставил и дом, и все сбережения. А тебе… – Она делает паузу для большего эффекта. – Ничего. Тебе он не оставил ничего!

У Риэнн дрожат губы.

– Ты не имеешь права так со мной разговаривать! В конце концов, я твоя мать!

Из церкви выходят люди; они обступают Чарм и ее мать. Чарм обнимают, говорят, как Гас гордился ею, рассказывал, какая она умная. Он верил, что она далеко пойдет, что из нее выйдет замечательная медсестра. Чарм снова начинает плакать. Риэнн проворно протискивается к дочери, обнимает ее за плечи, гладит по спине.

– Ш-ш-ш, Чарм, все хорошо, – говорит она.

Чарм поднимает голову и сквозь слезы видит:

несмотря на ласковые слова, Риэнн даже не смотрит на нее, а исподтишка следит за окружающими их людьми.

Чарм вырывается и говорит Джейн:

– Можно поехать на кладбище с вами?

После похорон Риэнн снова подходит к Чарм, но на сей раз рядом с ней Бинкс.

– Привет, принцесса! – как обычно неуклюже, шутит Бинкс, когда они встречаются. – Прими мои соболезнования. Мне очень жаль твоего… в общем, Гаса.

– Спасибо, – отвечает Чарм. Ей хочется только одного: чтобы они поскорее ушли.

– Кстати, почему тебе дали такое имя – Чарм, талисман? – спрашивает Бинкс.

– Спросите маму, это она придумала, – отвечает Чарм, стараясь не слишком грубить.

– Ты стала для меня счастливым талисманом, – говорит Риэнн, доставая сигареты и зажигалку.

– Мама, не здесь же! – шипит Чарм. – Опомнись, мы все-таки на похоронах!

Не обращая на нее внимания, Риэнн глубоко затягивается и выпускает дым углом рта.

– После того как у меня родилась ты, мне казалось, что теперь все будет хорошо. У меня появился муж, собственный дом… На какое-то время все устроилось. – Риэнн пожимает плечами.

Чарм с удивлением смотрит на мать. Трудно поверить, что они родственницы. Они такие разные! Маленькая Чарм запомнила мать беззаботной хохотушкой; ее как будто ничто не задевало. Она никогда не заботилась ни о деньгах, ни о счетах, ни о том, есть ли в доме еда. И только если незаметно сидеть в уголке и смотреть на нее так, чтобы она не замечала, можно увидеть, какие у нее жесткие складки вокруг глаз. С Риэнн бывало весело, но хорошей матерью она не была. Риэнн кривится, как будто съела лимон:

– И вот в каком дерьме я оказалась!

– Эй, я что, похож на дерьмо? – Бинкс оскорблен в лучших чувствах.

– Да нет, милый, – говорит Риэнн. – Я хочу сказать, что у меня больше нет собственного дома. Очень плохо, когда у тебя больше нет дома.

– Ты могла бы остаться с моим отцом – у него был дом. И у Хуана был, и у того типа по имени Лес тоже. И у Гаса тоже был дом, – пылко возражает Чарм. Она ничего не может с собой поделать. Все уже уехали на кладбище, кроме Джейн, которая ждет Чарм в машине.

– Чарм, ты сама прекрасно понимаешь, что с твоим отцом я остаться не могла, – капризно отвечает Риэнн. – Он мне изменял и бил твоего брата.

Чарм в досаде закатывает глаза; мать всегда ухитряется все неправильно понять.

– Ты встречалась с типом по имени Хуан? – недоверчиво спрашивает Бинкс.

– Он был хороший, – сухо отвечает Чарм.

– Он не сумел справиться с культурными различиями. – Риэнн небрежно взмахивает рукой, отбрасывая полгода жизни, проведенные с Хуаном.

– Культурное различие между вами было только одно: живя с ним, ты одновременно спала с другим, – выпаливает Чарм и отходит от них.

– А ну, выбирай выражения! – орет Риэнн, кидаясь за дочерью.

– Тише, тише, девочки. – Бинкс старается успокоить обеих. – У вас выдался трудный день. – Он хватает Риэнн за плечо, и та, опомнившись, немного успокаивается.

– Мама, я не хочу с тобой драться, – говорит Чарм, вытирая глаза.

– И я не хочу с тобой драться, – отвечает Риэнн, озабоченно морща лоб. – У тебя усталый вид. Ты где сегодня ночуешь – у Гаса?

– Нет. Сегодня я переночую у Джейн, а дальше не знаю. Посмотрю, как буду себя чувствовать, – отвечает Чарм. – Потом поговорим, мама. Хорошо?

Риэнн нагибается к ней, быстро обнимает. Бинкс хлопает ее по спине. Чарм направляется к машине Джейн. Вдруг Риэнн говорит ей вслед:

– Да, вот еще что… Позавчера мне позвонила какая-то девушка. Она разыскивала тебя. Сказала, что училась с тобой в школе.

Чарм оборачивается и раздраженно смотрит на мать.

– Мама, давай потом поговорим об этом! Я хочу поскорее уйти отсюда.

– Она сказала, что ее зовут Эллисон Гленн, она совсем недавно вернулась в Линден-Фоллс и хочет найти тебя. Имя знакомое, только не помню, в связи с чем я его слышала. Она была твоей подругой?

Чарм рвется прочь. Ей хочется поскорее уйти подальше от матери и Бинкса, подальше от кладбища с рядами надгробных памятников и одинокого холмика земли, который насыпали над Гасом, но ноги ее не слушаются. Она не может сделать ни шага. Стоит на своих нелепых высоких каблуках и смотрит на мать разинув рот.

– Что с тобой? – подозрительно спрашивает Риэнн. – Ты как-то странно выглядишь. Ты помнишь ее?

И тут в голове у Чарм что-то щелкает. Оказывается, она была права насчет девушки, которую увидела в витрине «Закладки». Эллисон Гленн. Девушку, которая убила свою новорожденную дочку и бросила новорожденного сына, выпустили из тюрьмы. Она вернулась в Линден-Фоллс и каким-то образом разыскала Джошуа.

Бринн

Собирая вещи для поездки к отцу – где я увижусь с Эллисон, – я думаю, правильно ли я поступаю. Мне с большим трудом удалось дозвониться до мамы. Сначала я не узнала ее голос, такой он стал… непохожий на нее. Мама впервые в жизни растерялась, не знает, что делать. И только когда я предложила, чтобы бабушка вместе со мной приехала в Линден-Фоллс, я снова услышала знакомые нотки.

– Эта женщина в нашем доме нежеланная гостья, – ледяным тоном говорит мать.

– Мама, он ведь ее сын… – бормочу я, но вскоре отказываюсь от попыток что-либо объяснить. Когда-то бабушка сильно провинилась – усомнилась в любви матери к отцу. С тех пор в доме моих родителей ее не принимают.

Мне очень не хочется возвращаться домой. Выдумываю всяческие предлоги, чтобы остаться. Я пропущу по крайней мере два дня занятий, и потом, у меня есть питомцы, о которых нужно заботиться…

– Езжай, – говорит бабушка. – Посмотри, как чувствует себя отец, и позвони мне. Если ему плохо, я приеду в больницу, нравится это твоей матери или нет. О твоей паршивой дворняжке и блохастых кошках я как-нибудь позабочусь. Грызуна и птицу покормлю, так и быть, но больше ничего не жди, – шутит она. – Як ним не притронусь!

Перед отъездом я крепко обнимаю ее. А может, и неплохо на время уехать из Нью-Эймери. Мисси по-прежнему делает вид, будто меня не существует. Я снова слышу за спиной шепот и замечаю на себе косые взгляды. Как и в Линден-Фоллс, все снова относятся ко мне как к сестре убийцы. По ночам я не сплю и все чаще наведываюсь к шкафчику над холодильником. Без спиртного я ни на минуту не могу забыться сном.

– Может, мне взять с собой Майло? – говорю я. – Он не привык, что меня нет дома.

– Подумаешь! – отмахивается бабушка. – Ничего, управимся. Твои звери скрасят мне одиночество. Мы будем по тебе скучать, но я рада, что ты увидишься с Эллисон. Разрядите атмосферу, начнете все с начала.

– Бабушка, я тоже буду по тебе скучать. В воскресенье я уже точно вернусь, – говорю я и целую ее в щеку.

– Не забудь лекарство! – напоминает она.

Я в последний раз прижимаю к себе Майло и выхожу.

Чем ближе к Линден-Фоллс, тем сильнее бьется у меня сердце. Река Друид течет параллельно шоссе. Мчась вдоль берега, я вижу посиневшую новорожденную девочку, которую уносит течением. Она гонится за машиной, хочет схватить меня… Я вдавливаю в пол педаль газа, стараясь уехать от страшного образа, хотя и понимаю: это невозможно. Ее выудил рыбак, а потом мои родители о ней позаботились – пусть даже я точно не знаю, что это значит. Ни похорон, ни погребения не было. Мне хочется спросить их, что они с ней сделали, но об этом мы никогда не говорим – как и об Эллисон, как и обо всем. Надеюсь, где бы сейчас ни находилась малышка, ей тепло и сухо.

Я слышу вой сирены и вижу в зеркале заднего вида патрульную машину с мигалкой. Скашиваю глаза на спидометр. Оказывается, я мчусь со скоростью семьдесят пять миль в час, хотя здесь ограничение в пятьдесят пять. Великолепно! Притормаживаю, останавливаюсь у обочины. Полицейский не собирается спускать мне нарушение с рук. Он забирает мои права и уносит. Только бы не вздумал обыскивать мою машину! Я украла у бабушки старый флакон с остатками викодина – обезболивающих таблеток на основе опиатов, которые бабушке выписали после операции на колене. Флакон у меня в сумке, а под сиденьем я спрятала полбутылки персикового шнапса. Я нуждаюсь в средстве, которое поможет мне уснуть в Линден-Фоллс. В ожидании, пока полицейский вернется, я дергаюсь. Наконец он подходит ко мне, нагибается к открытому окошку и говорит:

– Бринн Гленн?

– Да, – отвечаю я.

– Пять лет назад, когда в реке нашли труп девочки, я первым приехал на место происшествия. – Я низко опускаю голову и молчу. – Я похоронил жену, видел, как на войне гибнут взрослые и дети… Однажды мне даже пришлось застрелить человека… но никогда в жизни я не видел такого печального зрелища, как бедная малышка, которую течением разбило о камни. – В его голосе не слышно злости, он даже как будто никого не осуждает; на миг мне кажется, будто у нас с ним есть что-то общее.

Мне хочется сказать ему: «Я вас понимаю. Я понимаю, что вы чувствуете». Хочется взять его за руку и спросить: «Вы видите ее по ночам, когда закрываете глаза? Плачет ли она в ваших снах, а иногда даже когда вы бодрствуете? Глазеют ли на вас посторонние, считают ли вас странным из-за того, что иногда вы думаете о ней и вдруг замираете, вспомнив крошечную девочку, которой даже имени дать не успели? Вы когда-нибудь думали о том, что ваша жизнь могла бы сложиться по-другому, если бы в ту ночь вас не было в Линден-Фоллс?»

Но я ничего не успеваю сказать; полицейский еще ближе склоняется ко мне. Я замечаю, что глаза у него ярко-голубые, как у собаки хаски.

– Я слышал, твоя сестра вышла из тюрьмы. Она садистка. Садистка и сука! После того, что она сделала, она должна была покончить с собой… Не знаю, как она может жить. – Он протягивает мне мои права и штраф за превышение скорости на двести долларов и уходит, ни разу не оглянувшись.

Ненавижу этот городок! Если бы не отец, я бы ни за что не вернулась. Я увижу отца и мать, посмотрю в лицо Эллисон. А потом покончу со всеми ними.

Эллисон

Мы с Бринн договариваемся встретиться в ресторане, до которого от «Дома Гертруды» можно дойти пешком. Я прихожу за двадцать минут до назначенного времени, заказываю чашку кофе и в ожидании Бринн пытаюсь читать книгу, взятую у Клэр. Вижу слова, но смысла не разбираю. Я думаю лишь об одном: придет Бринн или нет? Я не слышу, как она подходит; и вдруг совсем рядом раздается ее голос, который ни с чьим невозможно спутать.

– Эллисон? – спрашивает она.

Я поднимаю голову. Сестра выглядит точно так же, как тогда, совсем не изменилась. Миниатюрная, тщедушная, волосы растрепаны. Одета кое-как, во все черное. На веках темные тени, которые резко контрастируют с ее бледной кожей. Она кусает губы и нерешительно смотрит на меня.

– Бринн! – Я встаю и тянусь обнять ее. Какая она худенькая! Косточки у нее, как у птички. – Как я рада тебя видеть! Спасибо, что пришла, – официально говорю я и тут же одергиваю себя. Опомнись, ведь это же Бринн. Только Бринн.

Не отвечая, она отстраняется, садится напротив. Я тоже сажусь. Повисает неловкое молчание; мне нечего ей сказать. К счастью, к нашему столику тут же подходит официантка, спрашивает, что Бринн будет пить.

– Чаю, пожалуйста. Если можно, без кофеина, – просит она и, повернувшись ко мне, поясняет: – От кофеина я потом не засну.

– Может, хочешь что-нибудь съесть? – спрашиваю я. – Я угощаю.

– Нет, спасибо, я ничего не хочу, – отвечает она. Взгляд ее испуганно мечется по залу; она смотрит куда угодно, только не на меня.

– Мне страшно, – признаюсь я, усмехнувшись. – Вот ты пришла, и я не знаю, что сказать. Мне столько всего хочется тебе сказать, но я не знаю как…

– Такое в первый раз. – Бринн берет салфетку. – Ты не знаешь, что делать. – В ее голосе не слышится ни злобы, ни злорадства, и все же ее слова меня ранят.

– Ты уже видела папу? – спрашиваю я.

Она кивает:

– Он выглядит ужасно, но врач говорит, что он поправится.

Несколько минут мы сидим молча. У Бринн такой вид, словно ей не терпится поскорее уйти.

– Прости! – выпаливаю я. – Прости меня, пожалуйста.

– Ты мне это уже говорила, – сухо отвечает она и начинает рвать салфетку на узкие полоски.

– Я просила у тебя прощения в письмах и по телефону, но еще ни разу не сказала лично.

Бринн продолжает рвать салфетку, пока она не превращается в конфетти.

– Бринн, пожалуйста, посмотри на меня! – Я наклоняюсь к ней через стол.

Она поднимает подбородок и смотрит на меня в упор. Взгляд у нее тяжелый, глаза непроницаемые.

– Бринн, прости меня за то, что я втравила тебя во все… Я не имела права! Сама должна была расхлебывать свои ошибки. Понимаю, после всего, что случилось, в моих извинениях нет особого смысла, но ты помогла мне тогда, ты очень мне помогла. Я бы никогда не сумела…

Я умолкаю. Лицо у Бринн застывает. Она еще не готова вспоминать подробности той ночи.

– В общем, прости меня… и я рада, что ты приехала, – говорю я. – А теперь расскажи о себе, и поподробнее. Как учеба?

– Лучше я поеду домой, а то мама начнет волноваться. – Бринн косится на часы.

– Ты живешь дома? – спрашиваю я, не в состоянии скрыть боль. – Мама тебя пустила?

– А что еще ей оставалось? – фыркает Бринн, вставая. – Мне больше некуда идти. И потом, я только переночую, а завтра вернусь к бабушке.

– Уже? – изумляюсь я. – Ты ведь только что приехала!

– Я устала. Хочу только одного: спать. – У нее под глазами темные круги; она то и дело зевает, прикрыв рот рукой.

Я оставляю на столе деньги, и мы с Бринн выходим. На улице темно и промозгло.

– Значит, ты хочешь рассказать мне о нем? – вдруг спрашивает она. – Ведь ты поэтому меня позвала? На папу тебе наплевать. Ты хотела меня видеть, потому что нашла мальчика.

– Ничего подобного! – возражаю я. – Я очень волновалась за папу.

– Эллисон, прекрати! – сердито обрывает меня Бринн. – Тебе завидно, что я буду жить в родительском доме, а тебе нельзя покидать твой «дом на полдороге». Ты завидуешь мне, потому что у меня все нормально и мама с папой гордятся мной…

– Гордятся тобой? Как же! Они тебя стерли, так же как и меня… Ты разве еще не была дома?

Бринн морщится.

Я знаю, что должна заткнуться, но не могу.

– Они сняли все твои фотографии! Не только мои, Бринн. Твои тоже.

– Какая разница? – рассеянно бормочет Бринн, и я понимаю, что сильно обидела ее.

– Мне очень жаль, Бринн! – Я хватаю ее за рукав, чтобы она не уходила, и она шарахается от меня, но я успеваю заметить, что вся ее рука покрыта красными полосами.

– Тебе очень жаль?! – недоверчиво кричит она. – А знаешь, что я вижу каждую ночь, стоит мне закрыть глаза?

– Знаю… – тихо отвечаю я. – Я тоже ее вижу.

– Нет, – низким голосом, от которого кровь стынет в жилах, говорит Бринн. – Ты врешь! А сейчас хочешь, чтобы я увидела еще и мальчика? Ее брата? Хочешь, чтобы все ожило снова? – Она быстро-быстро трясет головой.

– Я хотела… я думала… – бормочу я. – Хотела рассказать тебе о Джошуа. Показать его тебе.

– А что дальше? – резко спрашивает она, когда мы идем по темной улице к ее машине.

– Думала, может, ты поможешь мне решить, что делать, – застенчиво говорю я.

– А ты подумай своей головой. – Она вдруг останавливается. – На самом деле у тебя только один выход!

Она говорит с таким напором, с такой внутренней убежденностью, что я невольно вскидываю на нее глаза. А Бринн действительно изменилась! Передо мной уже не та робкая тихоня, какой я ее запомнила пять лет назад.

– Я рада, что ты знаешь, что мне делать, Бринн, потому что сама я этого не знаю.

– Он счастлив? – спрашивает она.

– По-моему, да, – отвечаю я. – В общем и целом.

– Родители хорошо к нему относятся? Не обижают?

– Похоже, у него замечательные родители, – говорю я.

– Тогда в чем же дело, Эллисон? – Бринн достает из кармана куртки ключи от машины. – Он счастлив, его никто не обижает, у него замечательные родители. Почему ты хочешь испортить ему жизнь?

– Нет, ты не поняла, – говорю я. – Не хочу портить ему жизнь. Просто не знаю, что мне делать – бросить работу или…

– Или что, Эллисон? Оставаться рядом с ним? Что хорошего из этого выйдет? – Бринн поворачивается ко мне лицом подбоченясь. – Если честно, ты сейчас рассуждаешь как эгоистка.

– Эгоистка?! – Я недоверчиво качаю головой. – Бринн, у меня много недостатков, но как ты можешь называть меня эгоисткой? Разве я не сделала все, что в человеческих силах, чтобы облегчить тебе жизнь? – Я постепенно повышаю голос; прохожие украдкой косятся на нас. Я понижаю голос до шепота: – Мне приятно думать, что в конце концов хотя бы для него все закончилось хорошо. Разве тебе не хочется на него посмотреть? Разве не любопытно, каким он растет? – Похоже, мои слова не убеждают Бринн. – Ты только взгляни на него, и все! Приезжай завтра вечером в «Закладку». Он будет там. Тебе тоже полегчает… Обещаю!

Бринн долго смотрит на меня.

– Эллисон, я заеду в магазин и посмотрю на него, – говорит она наконец. – Но и все. Не желаю больше ни во что впутываться.

– Спасибо. – Я размышляю, обнять ее или нет, и решаю не обнимать. – Тогда до завтра… Спасибо, что пришла.

– М-да… посмотрим, хорошо ли ты придумала. – Она поворачивается ко мне спиной.

Когда она стала такой холодной? Неужели жизнь так ожесточила ее? Что же я с ней сделала?!

– Ты помнишь Мыша? – кричу я ей вслед, и она вдруг замирает на месте. Правда, по-прежнему спиной ко мне.

Несколько минут она стоит без движения, а потом поворачивается.

– Угу, – говорит Бринн. – Я помню Мыша.

Бринн

Я и правда его помню. Сейчас-то, конечно, смешно, но Мыш стал, если можно так выразиться, моим первым домашним питомцем. Отец часто ездил в командировки и привозил нам из отелей сувениры: флакончики шампуней и лосьонов и маленькие, узкие кусочки мыла. Мне было года четыре; и вдруг мыло словно ожило у меня перед глазами. С тех пор я повсюду таскала его с собой в кармане и понарошку скармливала ему кусочки сыра. Я назвала его Мышом, и мы были неразлучны. Вечером я клала его рядом с собой на подушку и держала рядом днем, когда играла. Мать только закатывала глаза и приказывала немедленно убрать мыло с обеденного стола, а отец, увидев моего любимца, хохотал и говорил, что примет с ним душ.

И только Эллисон, которой тогда было пять лет, восприняла мою любовь к Мышу всерьез. Она помогала мне устроить для него постельку из обувной коробки, вместе со мной украшала ее картинками с изображениями мышей и сыра. Всякий раз, как отец притворялся, будто хочет отнять у меня Мыша и отнести его в ванную, чтобы принять душ, она кидалась наперерез и кричала, чтобы он перестал.

Мы росли, Эллисон стала гордостью Линден-Фоллс, девочкой, у которой все получалось, и у нее больше не оставалось времени играть со своей младшей сестрой-дурнушкой. Странно, что Эллисон вообще помнит Мыша. Странно, что она так настойчиво хочет вернуться в мою жизнь. Может, Эллисон изменилась. Может, и хорошо, что она попросила меня приехать. Может, все еще будет хорошо.

Потом я думаю о мальчике, которого увижу завтра в книжном магазине, невольно вспоминаю о его сестренке, и у меня по коже снова бегут мурашки. Я никак не могу от них избавиться. Я слышу ее плач и начинаю гудеть себе под нос, чтобы заглушить его. Прохожие оборачиваются на меня. Я сажусь в машину и уезжаю.

Эллисон

Не знаю, чего я ожидала от первой встречи с Бринн, но, по-моему, она прошла нормально. Бринн не убежала, не устроила истерику, не наорала на меня. По-моему, Бринн за прошедшие годы сильно изменилась. Ожесточилась, озлобилась. Что ж, ее винить трудно – у нее все основания злиться. И все-таки я заметила кое-что еще. Она методично разорвала свою салфетку на крошечные кусочки, а потом принялась за мою. Она то и дело испуганно оглядывалась через плечо, а потом склоняла голову набок, как будто кто-то что-то шептал ей на ухо. Может, стоит позвонить бабушке и спросить, что она думает? Нет, наверное, я преувеличиваю. Я больше не могу утверждать, что хорошо знаю Бринн. Мы с ней не виделись пять лет, а ведь люди меняются. Я точно изменилась. Посмотрим, как она поведет себя завтра, когда познакомится с Джошуа и Клэр.

Я знаю, что не стоит торопить события, и все же мне кажется, что у нас с Бринн все наладится. Новое начало, новый старт. Вот что нам нужно. У нас впереди вся жизнь, чтобы снова стать друзьями. Стать сестрами.

Клэр

Сильные порывы ветра разносят по улице тускло-желтые, красные и бурые палые листья; они разноцветным вихрем кружатся в свете фонарей. Сейчас для сентября необычно холодно. Поблескивают непросохшие дороги; тяжелые серые тучи снова угрожают пролиться дождем. Вряд ли вечером в магазин зайдут еще покупатели. Хотя обычно «Закладка» открыта до девяти, Клэр решает сегодня закрыться на час раньше. Джошуа играет с конструктором «Лего» в детском отделе; он обещал быстро убрать конструктор, если придут покупатели. Клэр смотрит на Эллисон и Бринн; сдвинув головы, они о чем-то перешептываются. Потом Эллисон протягивает сестре стопку книг и протирает освободившуюся полку ароматизированным маслом с приятным лимонным запахом.

– Эллисон, сегодня можешь уйти пораньше! – кричит Клэр, но Эллисон настаивает, что доработает до конца смены.

– После работы мы пойдем выпить кофе. Мы столько не виделись… надо наверстывать упущенное, – говорит она Клэр, широко улыбаясь.

Рядом с сестрой Эллисон стала какая-то совершенно другая. Как будто растаяла тревога, мучившая ее последние несколько дней. Клэр рада за Эллисон, хотя, на ее взгляд, сестры не слишком-то хорошо общаются. Уж слишком Эллисон заискивает перед Бринн. Та держится отчужденно, рассеянно; кажется, ей хочется оказаться где угодно, только не здесь.

Клэр понимает, что соскучилась по своей сестре. Они уже довольно давно не общались; надо бы позвонить и пригласить ее в гости. Клэр все чаще задумывается о братике или сестренке для Джошуа. У нее такие радостные воспоминания о детстве, когда они с сестрой делились секретами. Она никогда не сомневалась: если ей что-то понадобится, сестра всегда ей поможет. Какое-то время они с Джонатаном носились с мыслью усыновить еще одного ребенка. Теперь Клэр видит, как радуется сестре Эллисон, и ее задевает одиночество Джошуа, у которого нет ни братика, ни сестрички. Надо будет снова поговорить с Джонатаном.

Клэр слышит, как над дверью звонит колокольчик; краем глаза она замечает, что в магазин нерешительно входит девушка – как будто пересекает невидимую черту, поддавшись сиюминутному порыву. Она не сразу узнает Чарм Таллиа. Ее каштановые волосы, влажные от сырости, кое-как стянуты в «конский хвост», лицо осунувшееся, озабоченное. Она нарядно одета, на ногах – туфли на высоких каблуках. Войдя, Чарм плотнее запахивается в синюю куртку, как будто в магазине холоднее, чем на улице.

– Здравствуй, Чарм! – говорит Клэр. – Как ты? Я все знаю… Прими мои соболезнования. Похороны были сегодня?

Чарм кивает и отворачивается от нее. Она озирается, как будто кого-то ищет.

Она медленно идет вперед, по-прежнему внимательно осматривая магазин.

– Здесь работает девушка по имени Эллисон Гленн? – тихо и хрипло спрашивает она.

– Да, работает. Сейчас она в подсобке. – Клэр разглядывает лицо Чарм. – Что с тобой? Похоже, ты плохо себя чувствуешь, – озабоченно говорит она.

– Да нет, все нормально, – рассеянно говорит Чарм. – Можно поговорить с ней? Я ненадолго.

– Конечно. – Клэр в замешательстве. – Вот не знала, что ты знакома с Эллисон. Вы вместе учились в школе?

Кусая губы, Чарм не сразу отвечает:

– У нас с Эллисон есть… общие знакомые. Я услышала, что она здесь работает, и зашла повидать ее. – Сзади Клэр слышит шаги и смех. Обернувшись, она видит: обе сестры – и Эллисон, и Бринн – застывают на месте.

– Эллисон, к тебе пришли, – говорит Клэр, как-то сразу понимая, что не увидит радостной встречи друзей. Она встревоженно переводит взгляд с одной девушки на другую и видит, что все три смущены и напуганы. Эллисон покровительственно кладет руку на плечо сестры; та стоит как громом пораженная.

– Эллисон! – Чарм облизывает губы. – Можно с тобой поговорить?

Эллисон оглядывается, переводит взгляд с Чарм на Бринн, потом оборачивается в сторону детской секции, где по-прежнему играет Джошуа. Клэр не успевает сообразить, какое выражение только что промелькнуло у нее на лице. Страх? Отчаяние? Может, и то и другое. У Бринн вид такой, словно ей хочется убежать.

– Эллисон! – окликает девушку Клэр. – Что с тобой?

– Все хорошо. – Эллисон кивает, но как-то слишком быстро. – Просто я очень удивилась. Мы долго не виделись.

Клэр вопросительно смотрит на Чарм; та бегло улыбается:

– Все хорошо, Клэр!

– Тогда ладно, – говорит Клэр, хотя Чарм не слишком ее убедила. – Я пойду к Джошуа, а вы поговорите. Бринн, не хочешь со мной?

Бринн шепчет, что хочет, и они идут к Джошуа, который сооружает из «Лего» пиратский корабль.

Бринн и Клэр садятся на пол рядом с Джошуа. Они не знают, что сказать друг другу.

– По-моему, дождь перестал, – говорит Эллисон, обращаясь к Чарм. – Пойдем на улицу. Там и поговорим.

Бринн

Ничего хорошего из этого не выйдет. Не верится, что я еще здесь, в Линден-Фоллс, в книжном магазине, с сестрой, которую, как я думала, больше не увижу. Мне больше никогда не хотелось ее видеть.

И еще здесь мать Джошуа. Она ни о чем понятия не имеет. Понятия не имеет о том, какую змею она пригрела у себя на груди. Что, интересно, она будет делать, если я все ей расскажу? Что она ответит, если я скажу: «Здесь находится девушка, которая подарила жизнь вашему сыну. Да-да, прямо здесь. Девушка, которая утопила своего ребенка. Девушка, которая подбросила младенца в пожарное депо. Девушка, которая за всем наблюдала…» Мне хочется пожалеть миссис Келби, но мне трудно. Трудно сочувствовать родителям, которые упорно не желают замечать правду.

Эллисон хорошо скрывала свою беременность. Высокая, крепкая; ей это удавалось без труда. И живот у нее был аккуратный, не висел впереди мячом, как у большинства будущих мам. Когда Эллисон меня позвала, родители ушли на какой-то прием, который устраивала отцовская фирма. Естественно, я сразу прибежала на зов. И дело не только в том, что все тут же бежали, стоило Эллисон позвать или поманить пальцем. У нее был странный голос, она как-то странно позвала меня по имени, и я поняла, что с ней что-то не так.

Но когда она окликнула меня во второй раз, я поняла: случилось что-то очень, очень плохое. Голос у нее был сдавленный, полный боли. Я выбежала из кухни, взбежала на второй этаж. Дверь в ее комнату была распахнута настежь; Эллисон стояла на коленях, широко раскинув руки и уперевшись ими в дверной косяк. Голова у нее упала на грудь; волосы закрыли лицо, как вуалью. На ней была ее любимая мешковатая спортивная куртка и спортивные штаны. Вырез куртки потемнел от пота.

– В чем дело, Эллисон?! – закричала я, подбегая к ней и падая на колени. – Господи, ты ушиблась? Тебе больно? – в отчаянии лепетала я.

Но она не ответила – не могла ответить, – потому что ее охватил еще один приступ боли. Она с трудом подавила стон и так сильно прижалась ладонями к двери, что у нее задрожали руки. Через секунду она уронила голову на грудь и тихо, жалобно застонала.

– Эллисон, скажи, что с тобой, пожалуйста, скажи! – Я вскочила, заозиралась по сторонам, ища трубку. – Я позвоню маме с папой!

– Нет! – с силой закричала Эллисон. Потом с трудом встала и загородила мне дорогу к телефону. Несмотря на ужасную боль, она не утратила напора. – Нет! – повторила она. Потом мягче, умоляющим голосом, продолжала: – Бринн, прошу тебя, пожалуйста, помоги мне… – И вдруг она повалилась на меня, и тогда я почувствовала. Почувствовала ее живот и дернулась от неожиданности.

– Эллисон! – сказала я, осторожно задирая на ней свитер. Под мешковатым свитером была короткая майка, которая уже не скрывала живот.

Как я могла ничего не заметить? Нет, как родители ничего не заметили? Они ведь не идиоты. Но они привыкли думать только о себе. После того как мы с Эллисон не оправдали их ожиданий, оказались не такими, какими они хотели нас видеть, они не пожелали иметь с нами ничего общего. Я-то с раннего детства понимала, что мне ни за что не дотянуть до родительских идеалов. Но Эллисон… Эллисон всегда поступала правильно. Всегда! До тех пор, пока не споткнулась и не полетела с пьедестала. Теперь, похоже, она для родителей больше не существует.

Если уж кто-то имеет право вырезать Эллисон из моей жизни, то только я сама. Она затянула меня в болото лжи и обмана, и с тех самых пор я вязну в нем. Только-только начала выбираться – и вот пожалуйста. Она снова заявилась, и я опять увязаю в трясине. И догадайтесь, кто пострадает больше всех? Джошуа. Если Эллисон и Чарм поговорят, жизнь мальчика изменится до неузнаваемости. Но, может быть, мне удастся спасти, защитить его – так, как меня саму никогда не защищала сестра, так, как нас с ней не защищали родители..

– Схожу посмотрю, что происходит, – говорю я миссис Келби. – Я сейчас вернусь! – Я встаю и бегу через весь магазин к двери. Но уже поздно. Все уже началось.

Эллисон

Я вывожу Чарм из магазина. Она нарядно одета, как будто только что из церкви. Вот только выглядит она неважно.

– В чем дело? – сразу набрасывается на меня Чарм. – Зачем ты здесь? Я думала, ты в тюрьме, а оказывается, ты работаешь, да еще здесь?! Ты что, спятила?

– Я не знала… – Я пытаюсь все объяснить, но Чарм еще не закончила.

– Джошуа попал к хорошим людям. Они его любят. Заботятся о нем. Ему хорошо. Почему ты хочешь испортить ему жизнь?

– Я ничего не хочу портить! – кричу я в ответ и тут же понижаю голос: – Я понятия о нем не имела. Клэр приняла меня на работу, а Джошуа я увидела только через день… И мне хватило одного взгляда, я сразу все поняла. Он вылитый Кристофер. А я как раз и оставила его Кристоферу!

– Кристофер бросил Джошуа на нас с Гасом. – Чарм пытается не плакать и то и дело косится на витрину магазина. – Мы старались заботиться о нем. Но Гас тяжело болел, а мне было всего пятнадцать! – Она давится слезами, но не может удержать их.

– Он сбежал? – спрашиваю я. – Кристофер сбежал и бросил ребенка на вас?!

Чарм презрительно фыркает:

– Судя по всему, ты спала с моим братом, но совершенно не знала, что он за человек. Как только ты уехала, он сунул Джошуа мне на руки и сбежал. – Чарм тяжело дышит; испарина, которой покрыто ее лицо, смешивается со слезами.

На секунду я теряю дар речи. Не знаю, чего я ждала от Кристофера, но мне казалось, он меня любил. Я думала, он страдал из-за того, что я бросила его. И мне казалось, что он с радостью примет от меня все. Особенно кусочек меня – и кусочек его самого.

– Я не хочу ломать Джошуа жизнь. Сама понимаю, что Клэр и Джонатан – замечательные родители. Не хочу, чтобы они узнали, кто я такая. Мне просто хотелось выяснить, что произошло. – Я пытаюсь объясниться.

– Теперь ты все знаешь. Кристофер не захотел его взять. – Чарм трудно продолжать; я оглядываюсь через плечо, боясь, что к нам выйдет Клэр. – Мы с Гасом пытались заботиться о нем, как умели. Но у нас ничего не получалось. После того как Кристофер сбежал и мы узнали о твоем аресте, я подбросила его в пожарное депо. А усыновили его Клэр и Джонатан. Они стали хорошими ро… О господи! – вдруг шепчет Чарм и смотрит куда-то мне за спину.

Я оборачиваюсь и вижу идущих в нашу сторону мужчину и женщину. Женщина шагает быстро, мужчина с трудом поспевает за ней.

– О господи! – повторяет Чарм. – Тебе нужно убираться отсюда!

– Чарм, мне нужно поговорить с тобой! – кричит женщина. Она чем-то размахивает над головой. Каждое слово сопровождается цоканьем каблуков.

Чарм вытаращивает глаза. Спотыкаясь, бредет вперед и натыкается на кирпичную стену магазина.

– Уходи! – шепчет она мне, но я не могу. Меня как будто приковали к месту.

Бринн

Выйдя на порог, я вижу, что Эллисон и Чарм ссорятся. Лицо у Чарм сердитое, но я не сомневаюсь, что Эллисон ее победит. Эллисон умеет одержать верх в любом споре. Ее не так просто запугать – она сама кого хочешь запугает!

– Бринн, ты должна мне помочь, – снова и снова повторяла она в ту ночь, плача и вцепившись в мою руку. – Пожалуйста, помоги мне!

– Мама и папа в курсе? – спросила я, укладывая ее в постель.

Она покачала головой, повернулась на бок и свернулась клубком, как будто пыталась раствориться в себе. Я быстро закрыла дверь. Мне хотелось, чтобы тайна Эллисон не покидала ее комнаты.

– Сейчас… – лепетала я, стоя над ней. – Сейчас… – Я оглядывала комнату. Простыни на ее кровати были влажные, в пятнах крови. – Слушай, Эллисон, – заговорила я, – одни мы не справимся. Давай я вызову скорую помощь! – Я потянулась к мобильнику на прикроватной тумбочке и вспомнила, что недавно видела у Эллисон на компьютере сайт, подробно описывающий процесс родов. Я еще подумала: странная тема для контрольной по биологии.

– Нет! – прохрипела Эллисон. Она первая дотянулась до телефона своей длинной сильной рукой. – Нет, никому не звони! Пожалуйста… Я сама справлюсь. Пожалуйста, Бринн, прошу тебя, помоги мне! – Эллисон снова согнулась от боли и застонала, но по-прежнему крепко сжимала телефон в руке. Она не хотела, чтобы я кому-либо звонила.

Я села на край кровати, откинула со лба сестры потную челку и в полном недоумении спросила:

– Почему?

– Я облажалась, – еле слышно проговорила Эллисон, когда схватка прошла. – Спала с ним. Я спала с ним и залетела! – в ярости сказала она.

– С кем? От кого ты залетела, Эллисон? – спросила я.

– От Кристофера, – простонала она.

– От какого Кристофера? – спросила я. Она не ответила, и я продолжала: – Ничего страшного. Со многими девушками такое случается. Можно ведь отдать ребенка на усыновление, и все будет хорошо. – Я старалась утешить ее, но даже сама не верила в то, что ей говорила.

– Как по-твоему, что сделает мама, если узнает? – злобно спросила Эллисон.

– Сначала очень рассердится, а потом привыкнет. Поможет тебе найти для ребенка хороший дом…

– Ничего она не привыкнет!

Я даже дернулась, такая горечь слышалась в голосе сестры.

– Она попытается все уладить! Пожелает растить ребенка сама или… не знаю… заставит меня им заниматься! И я навеки застряну в этом богом забытом городишке! Она превратит мою жизнь в ад! – Она кричала все громче; у нее началась истерика. Вдруг она села, почти прижавшись ко мне носом. – Нам надо от него избавиться!

– Ладно, ладно. – Я пыталась ее унять. – Ты только скажи, что делать.

Судя по всему, роды начались за несколько часов до того, как она позвала меня. Пока родители собирались на прием, Эллисон лежала у себя в комнате и сдерживала стоны. Мать перед уходом даже заглянула к ней в комнату без стука и напомнила, чтобы мы заказали себе пиццу на ужин – деньги она оставила на столе в кухне. Велела проверить, что все двери заперты, потому что они вернутся очень поздно, и запретила приглашать в дом друзей, потому что их не будет.

Через пятнадцать минут после того, как я поняла, что Эллисон рожает, у нее начались схватки. Я еще никогда не видела сестру такой усталой, такой подавленной. Потные, слипшиеся волосы облепили бескровное лицо; глаза то и дело закатывались. Она слабо цеплялась за мою руку, ноги у нее дрожали.

– Элли, давай вызовем врача, – умоляла я. – Мне страшно!

Но Эллисон отвечала: не надо врача, мы сами справимся. Сказала, что я ей нужна. Только я, и больше никто.

Я всю жизнь ждала от нее этих слов. Моя красивая, властная, независимая старшая сестра наконец-то нуждалась во мне, той, которая всегда оставалась в тени.

– Прошу тебя, Бринн, – шептала она запекшимися, пересохшими губами. – Прошу тебя…

Два простых слова вдохнули в меня силы. Я начала действовать. Приготовила все, что, по моим представлениям, требовалось для родов: собрала побольше чистых полотенец и простыней, намочила водой несколько тряпок, протерла спиртом ножницы, заготовила мешки для мусора.

Когда я вернулась в комнату сестры, Эллисон сидела, плотно сдвинув колени и опустив голову.

– Он выходит! – плакала она. – Выходит!

Я выронила кипу белья, которую несла в руках, и подбежала к ней.

– Элли, сними трусы, – попросила я.

– Нет! – закричала она. – Нет, Бринн! Не хочу, чтобы он появлялся! Не хочу! – Рыдая, она в отчаянии подняла на меня глаза. – Я его не хочу… пусть все прекратится, пусть все прекратится! – Потом сестра вдруг истошно закричала, испустила какой-то первобытный, отчаянный вопль… Наверное, так кричат только роженицы.

Я стащила с нее окровавленные, запачканные трусы и спортивные штаны и включила потолочный вентилятор. Как могла отмыла, оттерла ей ноги, смочив банное полотенце спиртом. Вентилятор разогнал спертый, пахнущий медью воздух; Эллисон покрылась гусиной кожей. Ветерок ее как будто ненадолго оживил. Она согнулась пополам, с такой силой вцепившись в простыню, что костяшки пальцев побелели. Посмотрев в ее бешеные глаза, я погладила ее по щеке и поняла, что мне самой придется все решать…

Ко мне подходит Клэр; мы вместе смотрим в окно. На улице стоят Эллисон и Чарм; к ним приближаются мужчина и женщина. Мужчине лет пятьдесят; на голове у него бандана, он в кожаной куртке с орлом на рукаве. Его спутница вырядилась совсем не по погоде, в шикарное черное платье и туфли на шпильках. Она что-то сжимает в руке.

Услышав крики с улицы, к нам присоединяются Джошуа и пес.

– Что там такое? – испуганно спрашивает Джошуа.

– Ничего хорошего, – бормочу я, и у меня внутри все сжимается. Бедный мальчик, думаю я. Кто спасет его от собственного прошлого?

Чарм

Мать останавливается напротив Чарм. На ее густо накрашенные ресницы падают капли дождя; по щекам уже бегут узкие черные потеки. Несмотря на страх, Чарм с трудом удерживается от смеха. Риэнн как паршивая пародия на зомби.

– Это еще что такое? – Мать показывает фотографию, которой она размахивала над головой, и Чарм больше не хочется смеяться. Ей кажется, будто из нее вдруг выкачали весь воздух.

– Где ты ее взяла?

– У тебя был ребенок? – опасно тихим голосом спрашивает Риэнн. – Ты, дрянь такая, родила ребенка, а мне ничего не сказала?

– Пожалуйста, успокойся, – просит Чарм. – Пожалуйста, не надо!

– Что не надо?! – вопит Риэнн. – Прикажешь закрыть глаза на твои выходки? Кто этот ребенок? Где он? Он твой?

Все ее тайны, которые она так долго хранила, выплывают на поверхность. Она хотела только одного – оградить Джошуа и убедиться, что он в безопасности. Она хотела, чтобы у него было нормальное детство с нормальными родителями… Чарм отворачивается от снимка. Ей не хочется на него смотреть.

– Ты без спросу вошла к нам? – Чарм не верит, что мать способна на такое. – Вломилась в дом Гаса и рылась в моих вещах!

– Кто ребенок на фотографии? – снова спрашивает Риэнн.

– Тише, – просит Эллисон, вставая между Чарм и ее матерью. – Пожалуйста, тише! – Она косится на магазин; через стекло на них смотрят Клэр, Бринн и Джошуа.

– А ты, – Риэнн грозит Эллисон пальцем, – лучше держись от меня подальше! – Она оглядывает ее с ног до головы. – Я знаю, кто ты такая… дрянь паршивая!

– Ри… – умоляюще говорит Бинкс.

– Заткнись, – обрывает его Риэнн и снова поворачивается к Чарм. – Сегодня я опять говорила с Кристофером, и он велел спросить тебя насчет ребенка. – Риэнн подбоченивается и мрачно смотрит на дочь. – Вот я и спрашиваю. Давай рассказывай!

– Где ты его взяла? – шепчет Чарм, глядя на фото в руке матери.

– Я твоя мать! – орет Риэнн в ответ, как будто это все объясняет. – Чарм, у тебя был ребенок? Ты, значит, родила, а мне ничего не сказала?

– Ты рылась в моих вещах, пока меня не было? – повторяет Чарм, не веря, что мать способна на такую подлость. – Зачем ты к нам вломилась?

– Я никуда не вламывалась, – с достоинством отвечает Риэнн. – У меня есть ключ. Ты не отвечала на звонки по мобильному, вот я и поехала к тебе домой. Я беспокоилась за тебя, потому и вошла. Потом я позвонила Джейн; она сказала, что ты поехала сюда. Чарм, хватит морочить мне голову! Немедленно объясни, какого черта…

Голос Риэнн обрывается; обернувшись, Чарм видит, что ее мать смотрит в окно магазина на Джошуа. Она смотрит на мальчика с нескрываемым любопытством. Скоро она поймет, кого ей напоминает его худое личико с заостренным подбородком. Если немедленно что-нибудь не придумать, мать сообразит, что к чему. Она поймет, как Джошуа похож на Кристофера, и для Джошуа все будет кончено. Распадется его счастливая, нормальная семья. Риэнн найдет способ принять участие в его воспитании, пусть даже у нее нет официальных прав на мальчика, и испортит ему жизнь, как испортила Чарм и ее брату.

– Уходи немедленно! – говорит Чарм сквозь слезы. – Сейчас я не могу говорить с тобой.

– Я не уйду, пока ты не ответишь на мои вопросы! – упрямо заявляет Риэнн.

– Мама, уйди, как ты уходила всегда! – с горечью говорит Чарм. – Ты всех используешь, получаешь что хочешь, а потом уходишь. Ты не имеешь никакого права являться сюда и требовать, чтобы я что-то тебе рассказывала. Ты утратила такое право давно, когда предпочла мне очередного своего дружка, а за ним еще одного, и еще одного!

Размахнувшись, Риэнн влепляет Чарм звонкую пощечину.

Клэр

– Почему они так злятся? – спрашивает Джошуа и дергает мать за руку.

Клэр видит, как морщится Чарм, а женщина в нелепом платье замахивается для удара. Когда женщина дает Чарм пощечину, Джошуа вскрикивает и сжимается от страха. Клэр бросается к двери, и Джошуа зовет ее дрожащим голосом:

– Мама! Ты куда?

– Сейчас вернусь, – уверяет его Клэр, выходя на улицу. – Побудь пока с Бринн!

– Что здесь происходит? – осведомляется Клэр, переводя взгляд с Чарм на незнакомку, а с нее – на Эллисон. Эллисон стоит в замешательстве; ее вид сродни чувствам Клэр. – Чарм, как ты? – Клэр внимательно осматривает лицо Чарм; ярко-алый отпечаток ладони резко контрастирует с бледной кожей.

– Нормально она! – рявкает незнакомка.

– Риэнн, что с тобой? – негромко укоряет ее мужчина. – Ты прямо как с цепи сорвалась!

– Мама! – недоверчиво ахает Чарм и, осторожно ощупывая лицо, разражается бурными рыданиями.

Мама… Значит, это мать Чарм, догадывается Клэр. Ничего удивительного, что Чарм потратила целое состояние на книги из серии «Помоги себе сам»! У Чарм и ее матери одинаковые карие глаза и полные губы. От пристального взгляда Клэр не укрываются ни одежда Риэнн, тесноватая и подходящая более молодой по возрасту женщине, ни суровые складки вокруг рта. И все же заметно, что изрядно потасканная блондинка с расплывшейся фигурой когда-то была настоящей красавицей. Вдруг взгляд Клэр падает на фотографию, которую Риэнн держит в руках. В ней что-то поразительно знакомое. Она хватает Риэнн за руку.

– Эй! – злобно говорит Риэнн, выдергивая руку, но Клэр успевает выхватить снимок и впивается в него.

Она видит очень утомленную Чарм, немного моложе, чем сейчас, с младенцем на руках. На младенце голубая шапочка; у него вздернутый носик, тонкие губы и заостренный подбородок. Малыш широко раскрыл глазки, взгляд у него встревоженный, бровки сурово насуплены. Сходство несомненное. У Клэр есть почти такая же фотография Джошуа. Только на том снимке сынишка на руках у нее, и она выглядит такой же усталой. Джонатан сфотографировал их на следующий день после того, как они забрали сына домой из больницы.

– О господи! – Клэр бросает на Чарм недоверчивый взгляд. – О господи!

Клэр всегда боялась, что однажды отыщется родная мать Джошуа, и все равно захвачена врасплох.

– Чарм! – с трудом произносит она. – Ты мать Джошуа?

Эллисон

Я смотрю на психованную мамашу Чарм и не верю своим глазам. Интересно, успею ли я уйти незамеченной?

– Чарм, – повторяет насмерть перепуганная Клэр, – ты – мать Джошуа?

Чарм открывает рот, но с ее губ не слетает ни звука. Она задирает голову к небу, как будто молится, и на ее лицо капает дождь.

Риэнн цепко хватает Чарм за запястье; Чарм безуспешно пытается вырваться.

– Ах ты, шлюха! – говорит Риэнн, дергая дочь за руку.

Чарм пробует заговорить, но из ее горла вырывается какое-то бульканье. Я больше не выдерживаю.

– Это я, – с трудом говорю я.

Клэр смотрит на меня, ничего не понимая.

– Это я… мать Джошуа. – Я обращаюсь только к Клэр. – Это я.

Бринн

Джошуа ходит за мной хвостиком, хныча и блея, как ягненок. Я хочу постоять у окна и посмотреть, что происходит на улице, но не могу остановиться.

Безостановочно хожу туда-сюда. Кажется, будто что-то заползает мне под кожу.

– Что происходит? – то и дело спрашивает Джошуа.

Бедный малыш, снова и снова думаю я, стараясь прогнать из головы воспоминания. Перед глазами всплывают картинки, и я дергаю себя за волосы, чтобы убрать их…

После особенно сильной схватки и истошного вопля сестры – я сжимаюсь, думая о том, что его наверняка слышат все наши соседи, – показывается головка ребенка. Она растягивает и разрывает нежную кожу сестры.

– Эллисон, выходит! – сказала я дрожащим от страха голосом. – Уже почти вышел!

Стиснув зубы от боли, Эллисон жалобно простонала: «Нет!» – и заплакала. Потом сдвинула ноги и рукой попыталась затолкать головку ребенка обратно.

– Эллисон! – встревоженно закричала я, хватая ее за руку. – Не надо!

Она ударила меня, но очень слабо, и тут началась очередная схватка и, несмотря на ее желание удержать ребенка внутри, младенца словно вытолкнуло наружу мощной волной. Охваченная благоговейным ужасом, я следила, как из Эллисон вылезает покрытая слизью головка. Мать и вылезающее на свет дитя вместе показались мне какой-то страшной, уродливой языческой богиней.

– А-а-а-а! – закричала Эллисон. – Нет, нет, нет! – Она замотала головой из стороны в сторону. – Нет, нет, нет!

– Элли, потужься еще разок, – попросила я. – Еще разок, и все. Давай! – приказала я, хотя никогда в жизни не смела ей приказывать. Эллисон замолчала, посмотрела на меня – и послушалась. – Эллисон, давай еще, последний раз. Всего один раз, ребенок выйдет, и тебе больше не будет больно. Обещаю!

Эллисон кивнула; она дышала часто-часто и неглубоко. Я быстро поправила ей подушки; вся дрожа, она с трудом приподнялась на локтях. Потом пристально посмотрела на меня, и на ее лице появилось такое знакомое решительное выражение. Ее серо-голубые глаза едва не вылезали из орбит, губы сжались в нитку.

– А-а-а-а-х! – закричала она, и мне на руки вдруг выпал младенец, весь в околоплодной жидкости и крови. Девочка. Крошечная девочка, покрытая толстым слоем кровавой слизи. Потрясенная, я брезгливо отодвинула ее подальше от себя на вытянутых руках – как будто нечаянно схватила чью-то использованную прокладку.

– Это девочка, – сказала я, потому что не знала, что еще сказать и что делать.

– О господи! – закричала Эллисон. – И что мне теперь делать? Что мне делать? – Она упала на подушку и забилась в истерике. Она вся дрожала, с головы до ног. – Пожалуйста, унеси это… существо, Бринн! Пожалуйста! – молила она. – Убери!

Я посмотрела на новорожденную малышку. Она не кричала и не сучила ножками, а тихо лежала у меня на руках; ее маленький ротик то открывался, то закрывался. Она была похожа на рыбку, которую вытащили из воды.

– Эллисон, что мне с ней делать? – неожиданно для себя самой я разозлилась на сестру.

– Мне все равно, мне все равно, только унеси, убери отсюда это… существо! Пожалуйста!

Я снова посмотрела на малышку. Она по-прежнему не издавала ни звука, хотя ее грудка быстро-быстро поднималась и опускалась. Я схватила с прикроватной тумбочки ножницы и стала неумело перерезать пуповину. Получилось, но с трудом. Как будто я резала очень толстую, пульсирующую веревку. После того как я обтерла новорожденную полотенцем, я отнесла ее в дальний угол комнаты и уложила на груду тряпья. Взяла еще одно чистое полотенце и сунула его между ног Эллисон, стараясь остановить кровотечение. Я боялась, что ее нужно зашивать. Все грязные простыни и полотенца я запихала в мешок для мусора; туда же сунула окровавленные спортивные штаны.

– Не волнуйся, Эллисон! – говорила я, накрывая дрожащую сестру одеялом. Она закрыла глаза и, как мне показалось, задремала. – Я обо всем позабочусь! – Я покосилась на девочку, которая лежала в углу. Тонкая ручка выпросталась из полотенца, в которое я ее завернула; она как будто к чему-то тянулась. – Я сейчас вернусь!

Волоча за собой полный мешок для мусора, я побежала вниз по лестнице; мешок глухо колотился о каждую ступеньку. Я понимала, что времени у меня очень мало. Надо прибрать в комнате Эллисон и отвезти малышку и сестру в больницу. Только как уговорить сестру? Она была в шоке и ничего не желала слушать. Мне кажется, она тогда думала, что если не будет смотреть на ребенка, то все закончится быстрее и создастся впечатление, что все происходит не на самом деле.

Я затащила мешок с окровавленным бельем в гараж и кинула в большой контейнер, а сверху навалила другой мусор, чтобы снаружи ничего не было видно. В доме пронзительно зазвонил телефон. Я не знала, что делать. Может быть, звонят родители; хотя мы уже не были маленькими, они по-прежнему регулярно нас контролировали, проверяли, чем мы занимаемся. Телефон звонил не умолкая. Значит, точно родители… Я схватила трубку.

– Алло!

– Бринн! – услышала я голос отца. – Что там у вас? Ты что, бегала?

– У нас все хорошо, – солгала я. – Я была в гараже, выкидывала коробку из-под пиццы.

– Мама попросила меня узнать, как у вас дела. Все в порядке?

– Конечно, папа! – досадливо ответила я. – Что у нас может быть не в порядке?

– Знаю, знаю, ничего, – согласился отец. – Мы будем поздно, после полуночи.

Я посмотрела на часы. Было почти девять; летнее солнце только начинало заходить.

– Не волнуйся, папа, все будет хорошо, – сказала я.

– Ладно, – сказал он. – Пока, Бринн!

– Пока, папа. – Я отключилась и поспешила в комнату Эллисон, перескакивая через две ступеньки.

Распахнув дверь, я невольно застыла при виде открывшейся мне сцены. Как будто после резни! Несмотря на то что я выкинула все окровавленные полотенца и простыни, на постели Эллисон расплывалось громадное алое пятно; даже стены почему-то были забрызганы кровью. Эллисон выглядела ужасно. Под глазами у нее я заметила черные круги. Она по-прежнему вся дрожала, хотя мне казалось, что в комнате жарко и душно.

Я пошла к бельевому шкафу, чтобы взять еще одно одеяло, и вдруг в голове у меня что-то щелкнуло. Младенец должен плакать, а он не плачет! Я подошла к малышке, лежащей на груде полотенец. Она посинела и не двигалась. Одна крошечная ручка подпирала подбородок. Вторая безжизненно свисала вдоль тельца. Тощие ножки тоже не двигались; они распластались, как у лягушонка на уроке биологии.

– Нет, – прошептала я. – О нет…

– Бринн, я боюсь! – плачет Джошуа.

Я моргаю глазами, стряхивая ужасные воспоминания, и, наконец, останавливаюсь, стараясь сосредоточиться на настоящем. Джошуа что-то говорит. В голове у меня крутится только одна мысль: бедный малыш. Бедный, бедный малыш!

Клэр

Страх накрывает Клэр с головой, он проникает в кровь, в мягкие ткани, в кости. От страха она забывает, как дышать. Она боится не за себя, а за Джошуа, за благополучие и безопасность своего сына.

Она смутно понимает, что все окружающие смотрят на нее, все ждут от нее чего-то. Мать Чарм открывает рот, но, видимо, решает промолчать.

– Давайте лучше зайдем внутрь, – предлагает мужчина в кожаной куртке.

Клэр в каком-то оцепенении бредет за ним в магазин. Подняв голову, видит Джошуа. Малыш прижался к книжному стеллажу; его пальцы бегают по книжным корешкам, как по клавишам пианино.

– Почему все кричат? – спрашивает он, бочком подбираясь к матери.

– Джош, мы просто разговариваем, – отвечает Клэр и, взяв сынишку за плечи, ведет к детской секции.

– Почему все плачут? – Джошуа вырывается, стискивает кулачки.

Клэр машинально ощупывает свое лицо. Оказывается, оно мокрое от слез.

– Это не слезы, а просто дождь, – говорит она, хотя и понимает: если она проведет пальцем по щеке, а потом облизнет его, то почувствует соленый привкус. Мальчика надо увести отсюда. Нельзя, чтобы он услышал их разговор. Конечно, он знает, что его усыновили, знает, что его оставили в пожарном депо. Но если Джошуа услышит, что Эллисон – его родная мать, неизвестно, как он отреагирует… Сама Клэр никак не может до конца свыкнуться с этой мыслью. Нет, не может быть! Это неправда!

– Пожалуйста, поехали домой, – просит Джошуа. – Я хочу домой!

Клэр угадывает в его голосе страх. Наверное, он боится, что незнакомцы – грабители, от которых не приходится ждать ничего хорошего.

– Джош, как только эти люди уйдут, мы поедем домой. Обещаю! Дай нам еще несколько минут.

Джошуа бросает встревоженный взгляд на Чарм – та все еще плачет.

– И с Чарм ничего страшного не произошло. Не волнуйся, Джош, я не дам ее в обиду… – Джошуа смотрит ей в лицо, и Клэр заставляет себя улыбнуться. – Если хочешь, сходи ненадолго наверх с Бринн… – Клэр выжидательно смотрит на Бринн, но та ее как будто не слышит. – Бринн! – чуть громче говорит Клэр, и девушка вздрагивает. – Ты не отведешь Джошуа наверх? – Бринн кивает. Клэр поворачивается к сыну: – Главное, не подходи к папиным инструментам. Скоро я тоже к вам поднимусь. Не волнуйся, нас никто не грабит. Ничего похожего!

Джошуа с сомнением смотрит на дверь. За дверью лестница, которая ведет на второй этаж. Мальчик не двигается с места до тех пор, пока Бринн не берет его за руку.

Убедившись, что они ушли и ничего не услышат, Клэр подходит к телефону и звонит мужу на мобильный.

– Джонатан, приезжай, пожалуйста, в магазин. Ты мне нужен!

Эллисон

Клэр ведет нас в читальный зал и очень вежливо предлагает всем садиться. Несмотря ни на что, я снова невольно восхищаюсь ею. Она всегда такая спокойная, такая собранная. Такая уравновешенная.

– Девочки, я пока не понимаю, что происходит, но все-таки попробуйте рассказать. Я в полном замешательстве.

Мы с Чарм сидим бок о бок на диване. Мне хочется, чтобы и Бринн была здесь и тоже сидела рядом со мной. Самой не верится! Я призналась Клэр в том, что я – мать Джошуа. Клэр сидит на журнальном столике лицом к нам с Чарм, но я не могу смотреть ей в глаза. Над нами нависают Риэнн и Бинкс; они то и дело вертят шеями, словно грифы-индейки[5]. Чарм снова начинает плакать.

– Эллисон, объясни, пожалуйста. Так ты – биологическая мать Джошуа?

Я слышу в голосе Клэр страх. Нас с ней объединяет общее чувство. Мы обе ужасно испуганы, но по совершенно разным причинам. Она боится, что я отниму у нее Джошуа, а я боюсь, что она, чуть ли не единственная за все пять лет, которая отнеслась ко мне как к человеку, поймет, что я – чудовище.

Я киваю, и лицо Клэр искажается от горя.

– Простите меня, – поспешно говорю я. Мне хочется поскорее объясниться, но я не знаю, с чего начать. – Я оставила ребенка Кристоферу.

– Кто такой Кристофер? – спрашивает Клэр.

– Мой брат, – тихо говорит Чарм. По лицу у нее катятся слезы. Глаза покраснели, одна щека вздулась после пощечины. – И отец Джошуа! – с горечью добавляет она, поворачиваясь к матери.

– Чушь! – недоверчиво восклицает Риэнн, с ненавистью оглядывая меня сверху донизу. – Кристофер ни за что не связался бы с ней.

– И все-таки связался, – сухо отвечаю я и снова обращаюсь к Клэр: – Я никому не хотела сделать больно!

Риэнн громко фыркает. Клэр поворачивается к ней и сквозь слезы говорит:

– По-моему, вам лучше уйти.

Риэнн поджимает губы, с которых, видно, так и рвется очередной поток ругани. Она шумно выдыхает и вдруг начинает заливаться краской – снизу вверх, с шеи.

– Что ж, простите за то, что хотела кое о чем спросить свою дочь! – визгливо говорит она. – Простите, что открыла вам глаза на эту гадину, на убийцу! Знаете, кто перед вами? Ее зовут Эллисон Гленн. Пять лет назад она выбросила новорожденную дочку в реку Друид. Жалко, что ты, сука, не сгнила в тюрьме!

В животе у меня все сжимается. Мне казалось, ужаснее всего то, что Клэр узнает правду о Джошуа. Оказывается, может быть и хуже.

– Откуда вы знаете? – спрашивает Клэр. – Откуда вы знаете, что это именно она? Имя преступницы не попало в газеты… – Она не сводит с меня взгляда, ей не хочется верить Риэнн, и все же ею постепенно овладевает сомнение. – Не может быть!

– Догадаться нетрудно. Ее имя сразу показалось мне знакомым, а потом я вспомнила… Одна моя знакомая работает в Крейвенвилле. Она-то мне все и рассказала. – Риэнн снова поворачивается ко мне; в ее глазах горит злоба. – Ты не захотела оставить новорожденную девочку и утопила ее в реке!

– Мама, замолчи! – просит Чарм.

– Эллисон! – недоверчиво говорит Клэр. – Неужели все так и было? Неужели ты…

– Я могу все объяснить. – Я начинаю плакать.

Бринн

Я сижу на краю ванны. Джошуа крепко спит за стенкой на диване. Снизу доносятся голоса; все кричат друг на друга. Чтобы ничего не слышать, я зажимаю уши руками, но их крики все равно проникают в голову. И тогда я включаю воду. Струя с шумом хлещет из крана, заглушая голоса снизу.

Шум льющейся воды напоминает шум дождя, который лил в ту ночь пять лет назад. Тогда лил настоящий ливень.

Когда я вернулась наверх, то посмотрела на сестричку Джошуа – такую неподвижную и тихую.

– Нет, – прошептала я. – О нет!

– Что такое? – устало спросила Эллисон, силясь приподнять голову с подушки.

– Ах, Эллисон! – с грустью сказала я. – Тебе больше не придется ни о чем беспокоиться. – Еще не договорив, я поняла, что Эллисон испытает облегчение от такого исхода. Не обрадуется, поймите меня правильно, а испытает облегчение. Я долго стояла на одном месте, не зная, что делать. Наконец я заговорила, хотя не знала, слышит ли она меня. – Я о ней позабочусь, – пообещала я, укрывая сестру еще одним одеялом и поднося к ее губам бутылку с водой. – Скоро вернусь!

Плача, я взяла на руки мертвую девочку. Мои слезы падали на неподвижное тельце, словно скупые капли дождя на пересохшую землю – влаги оказалось мало, и она не оживила ее. Пошатываясь, я спустилась вниз, стараясь не смотреть на ребенка, которого несла на руках. Я прошла через гостиную, где многочисленные фотографии запечатлели нашу с сестрой короткую жизнь. До тех пор пока Эллисон не исполнилось тринадцать, родители снимали нас одинаково часто. Но потом Эллисон стала выдающейся пловчихой, волейболисткой, гимнасткой, победительницей конкурса на знание орфографии, и ее снимков стало гораздо больше, чем моих. Держа в руках очередной кубок, она скромно улыбалась, как будто говорила: «А, пустяки!»

Предыстории на фотографиях не было, а я все прекрасно помнила. За несколько минут до того, как получить награду и улыбнуться фотографу, Эллисон грубо отпихивала локтем защитницу другой команды – так, что у девочки потом оставался кровоподтек. А в девять лет она несколько минут пристально смотрела в глаза своему сопернику, мальчишка разволновался и напрочь забыл, как пишется слово «лейкопластырь», хотя мог написать его среди ночи, задом наперед и так далее. Нет, Эллисон никого не обманывала специально – ей не нужно было обманывать. Она просто умела нагнать на соперников страху, причем законно. Учителя и тренеры даже поощряли ее напор и волю к победе. Все считали, что такая умница, как она, рождается раз в сто лет. Одноклассницы завидовали ей, но скрывали свою зависть; мальчики считали ее недоступной красавицей. Родители думали, что она – совершенство.

Я никогда не считала Эллисон совершенством, хотя и восхищалась ее решительностью и энергией.

Но я знала и другое, то, что все как будто упускали из виду. Моя сестра – обыкновенный человек. Накануне контрольных и экзаменов ее рвало. Каждый вечер перед сном она, стиснув зубы, делала сто пятьдесят упражнений для пресса. Ей часто снились страшные сны, которые так пугали ее, что она на цыпочках прокрадывалась ко мне в комнату и забиралась в мою постель. А потом она перестала приходить ко мне, и я решила, что кошмары наконец перестали ее мучить. Только потом я догадалась, что дело в другом. Эллисон не хотела, чтобы я узнала о ее беременности.

Тогда, за много месяцев до того, как моя сестра родила, я заметила в ней еще одну перемену. Она была влюблена. Девочка, которую все считали умницей, не способной тратить время и чувства на какого-то парня, все интересы которой занимали учеба и спорт, по уши влюбилась в отца несчастной малышки. Хотя мне она ничего не рассказывала, я знала: она сильно изменилась. Я исподтишка наблюдала за Эллисон. Когда ей казалось, что никто на нее не смотрит, она опускала плечи, едва заметно улыбалась. В ее глазах появлялось мечтательное, рассеянное выражение. Впервые в жизни моя сестра выглядела счастливой. Кроме того, я знала, что иногда она тайком выбирается из дому по ночам. Однажды я подсматривала за ней из окна своей комнаты и увидела, как она садится в чью-то машину с выключенными фарами. За рулем маячила незнакомая фигура. Через стекло было видно, как они отчаянно, страстно обнимаются и целуются.

А потом снова что-то случилось. Мечтательность и рассеянность ушли, прежние напор и решительность вернулись с удвоенной силой. Эллисон еще усерднее взялась за учебу и еще упорнее стала заниматься. Хотя я держала на руках плод ее любви, трудно было поверить, что, пока она так фанатично занималась и тренировалась, в ней росла, зрела маленькая новая жизнь.

Я вышла черным ходом, через кухню. Прохладный летний ветер трепал мои волосы. После удушающей духоты в комнате Эллисон я подставила лицо небу, радуясь дождю. Поплотнее укутала малышку, закрывая ее от дождя и ветра. Еще не совсем стемнело; небо словно не знало, что делать дальше – как и я. На юге взошла луна; она ярко сияла, проглядывая сквозь быстро бежавшие по небу облака. Мне хватило света, чтобы видеть, куда идти. В то же время стало уже достаточно темно; никакой случайный прохожий не мог разглядеть, что именно я несу в руках.

В детстве мы с Эллисон редко отваживались заходить в рощицу за домом. Мама предупреждала нас, чтобы мы не играли на берегу Друида, который течет через лес.

– Река очень глубокая, в ней быстрое течение, – говорила мама. – Стоит опустить ногу в воду – и все, течение вас унесет. Если вы случайно упадете в реку, вам уже не выбраться!

Раньше я думала, что страшные сны Эллисон как-то связаны с падением в реку. Она просыпалась с криком, судорожно хватая ртом воздух и вытирая лицо, как будто от воды.

В мрачном, словно в сказках братьев Гримм, лесу моего детства сквозь ветви деревьев не проникал лунный свет. Мама запугивала нас сказками о болезни Лайма, о больных бешенством лисах и других мелких хищниках. Прижимая к себе малышку, я живо представляла, как на меня прыгают клещи и пьют мою кровь, а между деревьями затаились бешеные лисы с пеной у рта, готовые вцепиться в меня. Осторожно ступая по скользкой, каменистой почве, я спустилась к реке. Поднырнула под низко нависшими ветвями, покрытыми молодыми листочками. Днем, наверное, деревья показались бы мне окруженными нежно-зеленой дымкой, но в темноте они были страшными – словно ко мне тянулись чьи-то волосатые руки. Подходя, я услышала бурление и шум Друида. Мои теннисные туфли зачавкали по жидкой грязи. В ту весну на нас обрушилось рекордное количество дождей, уровень воды в реках и ручьях угрожающе повысился. Вода заглатывала землю…

Сидя на краю ванны, я подставляю руку под бегущую воду; помещение заполняется паром. Я тянусь к крану горячей воды и ищу резиновую затычку, чтобы заткнуть сливное отверстие. Ах, как славно было бы сейчас понежиться в ванне, в тепле и покое, а потом с головой уйти под воду, чтобы не осталось ничего, кроме темноты и тишины.

Почему я здесь? Я уже забыла.

Джошуа за стеной громко зовет маму. Я вытираю слезы – оказывается, я плакала? – и иду к нему.

Клэр

Клэр недоверчиво смотрит на Эллисон. Неужели она утопила свою новорожденную дочку? Она знала, что Эллисон совершила тяжкое преступление, за которое ее и посадили в тюрьму. Но совершенно не ожидала, что эта девушка совершила хладнокровное убийство. Клэр тогда тоже слушала новости. «Ребенок утонул… Шестнадцатилетняя девушка… арестована». Помнится, она еще спросила мужа:

– Что все-таки произошло?

Джонатан замялся, а потом ответил:

– Одна шестнадцатилетняя девушка утопила своего новорожденного младенца.

Джонатан убрал волосы со лба жены. Клэр почувствовала тогда, как к горлу подступает желчь.

– Клэр, что с тобой? – спросил Джонатан, озабоченно глядя на нее сверху вниз.

Клэр молча качала головой. Как выразить словами то, что она чувствовала?

– Так нечестно, – наконец выговорила она. – Так нечестно! – повторила она, понимая, что похожа на капризного ребенка, чье желание не выполняют взрослые. Джонатан подошел ближе, нерешительно положил руку ей на плечо, но Клэр отдернулась. Ей казалось: если к ней кто-нибудь прикоснется, она закричит. – Как она могла взять и выбросить младенца?! А мы… Мы так хотим ребенка! – воскликнула Клэр.

Джонатан ничего не ответил. Да и что он мог сказать?

Пять лет назад она отдала бы за возможность иметь детей что угодно. А какая-то девица – тогда Клэр считала ее настоящим чудовищем – готова была пойти на что угодно, лишь бы ребенка у нее не было!

Клэр смотрит на Эллисон и недоверчиво качает головой. Она не может постичь, как женщина – точнее, девушка, ведь Эллисон и сейчас выглядит очень юной, хотя прошло пять лет, – могла совершить такой ужасный грех. За что Бог даровал ей ребенка, даже двух детей сразу? Почему в теле Эллисон чудесным образом соединилось все, что нужно, а она, Клэр, бесплодна?

Хлопает дверь – в магазин вбегает Джонатан. Клэр кидается ему навстречу:

– Слава богу, ты приехал!

– Что случилось? – Джонатан озирается по сторонам, замечает застывшие лица Эллисон и Чарм, злобный оскал Риэнн, смущение и замешательство Бинкса. Клэр молча протягивает Джонатану фотографию.

– Он наш, – говорит Клэр, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Мы его усыновили. Джошуа – наш сын!

Бринн

Джошуа сонным голосом зовет маму, и я подхожу к нему.

– Джошуа, – шепчу я, – все хорошо. Тебе ни о чем не надо волноваться. Я здесь.

– Где моя мама? – спрашивает он, с трудом разлепляя глазки.

– Ш-ш-ш! – говорю я. – Ш-ш-ш! – Я сажусь рядом на диван и беру его на колени. Он пытается вывернуться, но я крепко держу его. Наконец он снова засыпает, его голова падает ко мне на плечо. – Все хорошо, Джошуа. Закрой глазки и спи. Как я. – Я закрываю глаза, чтобы показать, что я имею в виду.

В ту ночь я действительно чуть не свалилась в реку, и тогда сбылось бы мамино предсказание. Но в последний миг я ухватилась свободной рукой за тонкий, корявый ствол какого-то дерева и повалилась на колени в густую, жирную грязь у самой воды. Снова подхватила мертвую малышку в одеяле. Сначала я хотела закопать ее на берегу, но вскоре передумала. Пришлось бы возвращаться в гараж за лопатой, а время и так бежало слишком быстро. Мне показалось, что сильно похолодало; с каждым порывом ветра меня пробирала дрожь. Тучи разошлись, и из-за них вынырнула ярко-желтая луна. При ее свете мне достаточно хорошо видна была река. Она безжалостно текла мимо, пенясь вокруг камней; течением несло бревна и ветки. Я поцеловала племянницу в холодную щечку, прошептала, что люблю ее и что, если бы мне позволили поступить, как мне хочется, она всегда была бы со мной. На какое-то время мне даже стало теплее на душе. Я могла бы растить ее! Мне казалось тогда и кажется сейчас, что Эллисон совсем не создана для материнства… Потом я устроила импровизированные похороны. Развернула малышку, произнесла над ней молитву и снова запеленала ее в полотенце.

Как только я опустила ее в стремительно несущийся поток, я услышала тихий плач, совсем слабый и жалкий. Холодная вода оживила ее, и она очнулась.

Я бросилась в воду, не чувствуя холода. Вода доходила мне до коленей; я бросилась за ней, но она ушла под воду. Правда, в первый раз она быстро вынырнула. Пытаясь устоять на скользких камнях, я склонилась над малышкой, собираясь подхватить ее. С малышки сорвало полотенце – его унесла вода – и крошечное, жалкое тельце выскользнуло у меня из рук. С криком ярости я бросилась вперед и успела ухватить ее за пальчик руки или ноги, точно не знаю… Но сильное течение тащило меня вперед. Поскользнувшись, я потеряла равновесие и погрузилась с головой. Малышку вырвало у меня из рук. Я ее потеряла.

В ту ночь я попробовала убить себя. Да, именно тогда я впервые по-настоящему пыталась покончить с собой, хотя и до того часто думала о том, чтобы свести счеты с жизнью. Наглотаться таблеток, выстрелить себе в голову из ружья, которое отец хранил под носками в комоде, влезть на крышу нашего нелепо большого дома и прыгнуть на декоративную бетонную дорожку… Помню, я еще думала, что пятна крови будут проступать сквозь бетон.

С затаенным злорадством я представляла, как мать каждый день перешагивает через кровавое пятно, напоминающее обо мне… Хотя мама, скорее всего, приказала бы убрать старое покрытие.

После того как я поняла, что девочка была жива, что она дышала, а я ее потеряла, я сама попыталась утопиться. Нырнула под воду, задержала дыхание и стала ждать, когда пройдет первый страх и меня окутают тепло и покой. Мне сдавило голову, глаза, легкие. Я пыталась остаться под водой, пыталась зацепиться за что-нибудь тяжелое, не позволившее бы мне всплыть, но река распорядилась по-другому. Она вытолкнула, выпихнула, выплюнула меня на поверхность, как будто сама мысль о том, чтобы принять меня, была для нее невыносима, как будто ей было противно… И я не могу винить реку… в самом деле, не могу.

Я свернулась клубочком на берегу Друида. Меня поливал дождь; я вся онемела и все думала, что будет, когда все узнают, что я натворила. Мне хотелось исчезнуть, раствориться в грязи, которая хлюпала вокруг. Но и такого мне не было дано. Наконец я встала. Эллисон наверняка знает, что делать, сестра наверняка знает!

Столкнувшись с ней на опушке, я не сразу заметила, что она сгибается пополам от боли.

– Где ребенок? – с трудом простонала она.

– В реке. – Слово «река» показалось мне грязным, непристойным.

– Что ты имеешь в виду? – в страхе спросила Эллисон. Она знала, она знала!

– Она была красивая, – ответила я, понимая, что говорю совсем не то и не так. Но объяснить не получалось.

Сначала Эллисон неправильно меня поняла, и ее глаза расширились от ужаса.

– Ты утопила ее, потому что она была красивая?! – в гневе воскликнула она.

Я вжала голову в плечи, ожидая, что она меня ударит, но она только держалась за меня, как будто боялась упасть.

Я качала головой – туда-сюда, туда-сюда.

– Нет, – простонала я. – Нет, не поэтому.

– Бринн, что случилось? – спросила Эллисон.

– Река как будто сама проглотила ее, – рыдая, бормотала я. – Ее сожрала, а меня не захотела!

– Бринн, опомнись! – Боль ненадолго отпустила Эллисон, она стала трясти меня за плечи. – Что ты несешь? Я знаю, куда мы ее отвезем. К Кристоферу. Пусть он о ней заботится! Он должен! Пожалуйста, скажи, что ты не бросила ее в реку!

– Я думала, она мертвая, – прошептала я, не в силах смотреть сестре в глаза. Не желая видеть ее отвращение и разочарование. – Я сделала это ради тебя… Хотела тебе помочь!

– Как убийство может помочь? – прошипела Эллисон и снова согнулась в приступе боли.

Я стряхнула с плеча ее руку, и она упала на колени.

– Ты что, спятила? – спросила я, не веря собственным ушам. – Ты ведь не хотела ее! Ты, можно сказать, приказала мне избавиться от нее, от этого существа! Именно так ты ее называла – «существо»! Я не хотела сделать ей больно, я думала, она мертвая! – Я развернулась и побежала к дому, думая: вот неблагодарная дрянь!

– Подожди! – услышала я ее крик. – Прошу тебя, Бринн… Ты нужна мне! Не уходи!

Не обращая на нее внимания, я бежала, зажимая уши, чтобы не слышать ее зов.

На коленях у меня спит мальчик; его тяжесть приятна, но я задыхаюсь.

– Джошуа, – зову я, и мальчик открывает глаза. – Ты знал, что у тебя есть сестра? – Он открывает и закрывает рот, как будто хочет что-то сказать, но потом его глаза снова закрываются. – Да, сестра. Славная, красивая сестричка. Хочешь с ней встретиться?

Я с трудом встаю на ноги, держа на руках сонное тельце Джошуа, и иду туда, где льется вода.

– Какой ты тяжелый! – шепчу я ему на ухо. – Ты намного тяжелее, чем она! – Вокруг меня снова стрекочут сверчки, невдалеке шумит река, ночной ветерок холодит лицо. – Наконец-то, наконец-то! – говорю я ему. – Наконец-то вы будете вместе. – И я опускаю его в воду – нежно, ласково. Приношу Джошуа к сестренке.

Эллисон

Джонатан еще потрясенно разглядывает фотографию Чарм с Джошуа на руках. Бинкс медленно пятится; видимо, ему хочется поскорее бежать отсюда. Мать Чарм переводит взгляд с меня на Джонатана; губы ее кривятся в улыбке, в глазах странный блеск. Мне кажется, она упивается всем происходящим.

Сначала я слышу ее, потом вижу. Слышу медленные, неуверенные шаги, странное хлюпанье, скрип открываемой двери. Потом я вижу сестру. Она бредет как во сне, широко расставив руки.

– Бринн, в чем дело? – спрашиваю я. – Что случилось?

Она не отвечает и не останавливается; шагает нам навстречу. Когда она подходит ближе, я замечаю, что она насквозь мокрая; рядом с туфлями натекли лужи воды. Глаза у нее пустые, как мертвые, но лицо расслаблено. В ее выражении я подмечаю что-то новое. Такого выражения я на ее лице не припомню. Облегчение!

– Бринн! – окликаю я ее чуть громче. – Что случилось? – Она по-прежнему не отвечает. Я встаю перед ней и хватаю ее за плечи. – Бринн, где Джошуа?!

– Теперь они вместе, – бормочет она, проходя мимо меня, словно в трансе.

Клэр

Клэр в замешательстве смотрит на сестру Эллисон, которая медленно бредет к двери. С ее одежды течет вода.

– Бринн! – зовет она. – Как ты себя чувствуешь? Где Джошуа?

Вместо ответа Бринн что-то тихо бормочет себе под нос и направляется к выходу из магазина.

– Бринн! – громче зовет ее Клэр. – Где Джошуа?

Тишина. Джонатан и Клэр переглядываются; Джонатан хватает Бринн за руку.

– Все хорошо, теперь они вместе, – напевно шепчет Бринн.

Джонатан выпускает ее, и она вздрагивает.

– О боже мой… Джошуа! – вскрикивает Клэр.

Они с Джонатаном бросаются к лестнице. Эллисон бежит за ними по пятам; один раз она поскальзывается на ступеньках, падает и больно ударяется голенью.

– Джошуа! – кричит Клэр. – Джошуа! – Она врывается в квартиру на втором этаже и бежит на шум льющейся воды.

Чарм

Чарм слышит, как Клэр и Джонатан зовут Джошуа, и следом за ними спешит к лестнице. На бегу она сталкивается с сестрой Эллисон; Бринн почему-то вся мокрая.

– Что случилось? – спрашивает Чарм. – Почему ты мокрая?

Вдруг Бринн останавливается и смотрит на Чарм, сосредоточенно насупив брови.

– Вместе, – шепчет она. – Вместе, вместе. Мне нужно идти. – Бринн оцепенело показывает на дверь. – Должна предупредить ее…

Чарм как зачарованная следит за Бринн. Та с большим трудом переступает порог. С нее капает вода.

Сверху доносится крик:

– Помогите! Кто-нибудь…

Чарм сбрасывает неудобные туфли и несется на второй этаж. За ней пыхтят мать и Бинкс. Сердце у Чарм колотится все чаще. Ей страшно. Что они увидят там, наверху?

Клэр

– Звоните девять-один-один! – кричит Клэр.

Джонатан достает из кармана джинсов мобильник и набирает номер службы спасения.

– Помогите! – кричит он как безумный и называет диспетчеру адрес. – Не знаю… Сейчас… Прошу вас, не отключайтесь!

– О господи… Джошуа! – Клэр дергает Джошуа за рубашку, стараясь приподнять его голову и вытащить из ванны. Его одежда насквозь пропиталась водой, мальчик отяжелел и все время выскальзывает из ее рук. Джонатан не глядя отдает телефон Эллисон и наклоняется над ванной. Хватает Джошуа за волосы, рывком поднимает голову мальчика над водой, берет его на руки. Эллисон сдавленным голосом просит диспетчера службы спасения прислать карету скорой помощи.

Чарм, которую еще несколько минут назад бесили злобные тирады матери, вдруг становится деловитой и собранной.

– Уложите его на пол! – приказывает она Джонатану.

Он осторожно укладывает Джошуа на доски. Клэр задыхается, глядя на сына: он посинел и не шевелится. Чарм прикладывает ухо к его губам и спрашивает:

– Скорая уже едет?

– Да, они скоро будут! – кричит Эллисон.

Чарм наклоняется над Джошуа и проверяет, не забиты ли дыхательные пути. Клэр и Джонатан беспомощно смотрят на них.

– Что мне делать? – спрашивает Эллисон.

– Иди встречай скорую, приведи медиков сюда, – командует Чарм и прикладывает пальцы к шее Джошуа. Эллисон сбегает вниз.

– Он дышит? – спрашивает Клэр. Голос у нее пресекается.

Чарм едва заметно встряхивает головой и начинает делать мальчику искусственное дыхание. Он такой маленький, что непрямой массаж сердца достаточно делать одной рукой.

Вдали завывает сирена.

– Он дышит? – снова спрашивает Клэр, но сама видит, что дыхания нет. Она хватает мужа за плечо; они в отчаянии льнут друг к другу и смотрят на сына, надеясь обнаружить в нем признаки жизни. – Пожалуйста, – шепчет Клэр снова и снова. – Пожалуйста! – В голове неотступно вертится: она получила драгоценный дар и должна была защищать мальчика, охранять его, но она потерпела неудачу. Провалилась.

Чарм

– Дыши, раз, два, три, четыре… – шепчет Чарм, надавливая на грудь Джошуа на каждый счет. Доходит до тридцати и начинает с начала. Она уже не помнит, сколько раз повторяет одно и то же – на каждый пятый счет. Руки начинают уставать; вдали она слышит сирену «скорой». Слава богу!

Где-то рядом Чарм слышит приглушенные рыдания Джонатана. Клэр умоляет Джошуа дышать.

– Джошуа, дыши! Прошу тебя, дыши! – заклинает она.

Чарм чувствует на себе еще чьи-то тяжелые взгляды. Подняв голову, она замечает на пороге ванной мать и Бинкса. Ее душит ярость.

– Убирайтесь! – кричит она. – Уходите сейчас же – медикам нужно пространство!

Не говоря ни слова, Риэнн и Бинкс исчезают. Хотя Риэнн обожает театральные представления и истерики, такого не пожелала бы и она. Сирена все громче; вот уже в коридоре слышатся чьи-то торопливые шаги. Она в последний раз надавливает на тощую, костлявую грудку Джошуа, и мальчик вдруг дергается. Из его рта хлещет струя воды, и он начинает дышать – дыхание у него поверхностное, частое, но он дышит. Чарм в изнеможении прислоняется к стене. К мальчику подбегают медики; через несколько секунд Джошуа уносят.

– Спасибо! – успевает крикнуть Клэр, обернувшись к Чарм. Она кладет руку ей на плечо, а потом следом за Джонатаном убегает.

Эллисон опускается на колени рядом с Чарм. Глаза у нее покраснели от слез.

– Ты спасла его!

Чарм думает: «Почему же у меня такое чувство, будто я сломала ему жизнь?»

Клэр

Джонатан и Клэр следом за «скорой» едут в больницу в грузовичке Джонатана.

– Он ведь дышал, правда? Он задышал? – то и дело спрашивает Клэр.

– Да, он дышал… он дышит, – говорит Джонатан, словно пытаясь убедить в этом и самого себя. – Господи, что же там случилось? – словно опомнившись, ужасается он.

Клэр в ответ только качает головой. Она понятия не имеет, почему Джошуа оказался в ванне, под водой. Невозможно понять, что творилось в голове Бринн. Если честно, Клэр даже знать этого не хочет. Будь она хорошей матерью, она бы поняла, что ни в коем случае нельзя никуда посылать Джошуа с Бринн Гленн. Она впервые в жизни увидела Бринн, а потом выяснилось, что ее сестра – не та, за кого себя выдавала. Но потом все завертелось; Риэнн разразилась гнусной бранью, осыпала Эллисон и свою дочь обвинениями. Джошуа до смерти перепугался, и Клэр хотелось лишь одного: убрать его подальше, отправить в безопасное место. Почему они не сообразили, кто такая Эллисон Гленн? Видимо, так зациклились на собственной жизни, так старались стать хорошими родителями для Джошуа, что совершенно упустили из виду, что творится у них под носом, в их маленьком городке! Клэр все время старалась делать все как надо, старалась быть образцовой матерью, но достаточно ли этого? И неужели сейчас уже поздно?

Джонатан не поспевает за каретой скорой помощи; когда они добираются до больницы, Джошуа уже увозят на осмотр. Джонатан и Клэр сидят в зале ожидания, держась за руки, и плачут. Клэр еще удается позвонить сестре; та обещает позвонить их маме. Они приедут в Линден-Фоллс, как только смогут.

Вскоре приезжает Чарм; она не сразу решается подойти к ним.

– Я выгуляла Трумэна и заперла магазин, – сообщает Чарм. – И с матерью тоже разобралась. Не волнуйтесь, больше она вас не потревожит.

Клэр оглядывается по сторонам:

– Где Эллисон?

У Чарм красные глаза; нос распух от слез.

– Она сейчас ищет свою сестру. Простите… Простите меня! – Ее лицо снова кривится, и она плачет.

– Я позвонил в полицию, – довольно злобно говорит Джонатан. – В связи с тем, что случилось, возникает много вопросов! – Он досадливо проводит рукой по волосам. – Что с сестрой Эллисон? Где она?

– Не знаю, – тихо отвечает Чарм.

Клэр замечает, что одежда на девушке мокрая, мятая, лицо бледное от пережитых волнений. Похоже, Чарм так же опустошена, как и они с Джонатаном. Клэр инстинктивно понимает: Чарм бы ни за что, никогда намеренно не обидела Джошуа. И все же она не может ее простить за то, что та так долго скрывала от них правду. За ложь.

– Прошу тебя, уходи, – говорит Клэр. – Извини, но сейчас мне трудно с тобой общаться…

Чарм молча кивает и уходит.

Никто не может сообщить им о состоянии Джошуа. Когда в зал ожидания – лет через сто – выходит врач, Клэр кажется, будто из нее выкачали воздух.

– Джошуа поправится, – с улыбкой говорит врач. – Он уже пришел в себя и дышит самостоятельно. Хотите подняться к нему?

– Конечно! – Клэр снова плачет, на сей раз от облегчения.

Врач ведет Джонатана и Клэр в палату, куда перевели Джошуа. Он лежит под капельницей и дремлет, но при виде родителей на его личике появляется кривая улыбка.

– Привет! – говорит Джонатан надтреснутым голосом. – Вот где наш треххвостый барсук!

– Нет, – слабым голосом отвечает мальчик, – я не барсук. Я – Джошуа Келби!

– Да, – уверенно кивает Клэр и продолжает про себя, беря сына за руку: «Ты – желание, которое мы загадывали каждое утро, когда просыпались, и молитва, которую мы произносили каждый вечер перед сном».

Бринн

Теперь последнее дело – а там можно будет отдохнуть.

Я должна пойти к ней, сказать ей, что он уже в пути. Толкаю дверь, выхожу. Темно; я мокрая и ежусь от холодного ветра.

– «Через речку, через лес»… – бормочу я, краем глаза замечая, как странно смотрят на меня прохожие.

Медленно шаркаю по улице. Наверное, вид у меня тот еще; представив, как выгляжу со стороны, я хихикаю. Уже близко. Знаю, что место не совсем то, где я оставила девочку, и все же рядом. Сойдет! Вдали слышится вой сирены; может, едут за мной? Вроде бы уже пора. Ускоряю шаг. Они должны были забрать меня пять лет назад. Я хотела все рассказать, но Эллисон велела мне держать язык за зубами. С тех пор я держу язык за зубами, но всякий раз, закрывая глаза, вижу, как ее уносит течением, и слышу ее тихий плач. Тогда я не продержалась и нескольких дней. После того как рыбак вытащил ее из воды, я позвонила в полицию. Хотела признаться во всем, сказать, что это сделала я, я, я! Но, когда полицейские наконец приехали, я плакала не переставая, а Эллисон все твердила: заткнись, молчи, молчи. Вот я и молчала. И ее увезли.

Мне долго было не по себе. Я знала, что она сидит в тюрьме вместо меня, а я живу дома, хожу в школу, делаю что хочу. Но я так и знала, что это ненадолго. Как в детстве, когда на блюде оставался последний кусок торта. Эллисон всегда брала себе половинку с цветочками, а мне оставалась белая глазурь. Вот и тогда произошло то же самое: она взяла себе половинку с цветочками. Ей надо было уехать, она непременно должна была уехать, пусть даже и в тюрьму, а мне пришлось остаться. Тогда родители впервые обратили на меня внимание; им хотелось, чтобы я стала такой же, как она. Когда они поняли, что я не стану такой, как она, они опять перестали обращать на меня внимание. Мне стало еще хуже. И тогда я перестала чувствовать себя виноватой.

Друид слышно издалека. Река течет с севера на юг и перерезает центр Линден-Фоллс, а потом протекает мимо нашего дома. Друид долго изгибается и поворачивает, пока не впадает в Миссисипи. И тогда кажется, что его никогда не было, он словно растворяется – как по волшебству. Обычно от реки в центре города пахнет дохлой рыбой и бензином от моторных лодок, но после дождя воздух свежий и чистый; дождь смыл все неприятные запахи. Я стою на высоком берегу, на мощеной дорожке, над черной водой. «Друид» значит «колдун, волшебник».

Мне страшно, очень страшно. Озираюсь, ищу Эллисон. Хочу увидеть сестру! Кто-то трогает меня за плечо.

– Вы хорошо себя чувствуете? – слышу я.

– Хочу увидеть сестру, – говорю я, начиная плакать. – И ему тоже нужна сестренка. Я должна сказать ей, что он скоро придет!

– Может, кому-нибудь позвонить? – предлагает голос.

– Нет, нет, нет! – говорю я. – Сказать ей должна я!

Я делаю шаг с обрыва; в первый миг меня охватывает дикий страх. Падаю; холодная вода заливается в уши, в нос, в рот. Я пытаюсь крикнуть, позвать сестру, но вверх всплывают только пузыри воздуха. Наконец я перестаю биться и извиваться. И тогда я вижу ее – такую красивую, такую крошечную… В точности такую, какой я ее запомнила.

– Он скоро придет, – говорю я, протягивая к ней руки. – Он скоро будет здесь. – Я баюкаю ее на руках, и мы тонем – медленно, мирно опускаемся на дно реки. Мы подождем его там.

Чарм

Продав дом и сняв со счета часть денег, оставленных Гасом, Чарм покупает более надежную машину. После той ужасной ночи она понимает, что должна покинуть Линден-Фоллс. И все же на то, чтобы собраться и уехать, у нее уходит целых восемь месяцев.

Невыносимо думать о том, что придется распрощаться с Джошуа. Чарм казалось, что будет трудно отдать его только в первый раз. Оказывается, нет. Вот второй раз все еще хуже. Она понимает, что не вернется сюда. Никогда.

Накануне отъезда Чарм звонит Клэр и спрашивает разрешения зайти в магазин и попрощаться. К счастью, Клэр говорит «да». Когда Чарм приезжает, Джошуа бегает по магазину, пытаясь заставить Трумэна гоняться за собой. Увидев Чарм, он останавливается и задумчиво смотрит на нее.

– Ты в меня дышала, – серьезно говорит он.

Чарм прикусывает губу, не зная, что ответить.

– Джош, приятель, – говорит Клэр, – Чарм заехала ненадолго, только попрощаться. Мы ведь скоро уезжаем.

Джошуа задумывается:

– Мы будем жить у бабушки в…

– Джош! – перебивает его Клэр. – Помни, это тайна. Мы собираемся устроить бабушке сюрприз.

– Надеюсь, тебе понравится у бабушки, Джошуа, – говорит Чарм, глотая слезы. Неприятно, но факт: Клэр нарочно не хочет говорить ей, куда они переезжают. – Ну что ж, давай прощаться! Я буду скучать по тебе, Джош. – Чарм опускается на колени, тянется к мальчику и чувствует, как стоящая рядом Клэр невольно цепенеет. И все-таки Чарм обхватывает Джошуа руками и крепко обнимает его, стараясь запомнить его мягкие волосы, его костлявую спинку. Джошуа тоже пылко обнимает Чарм.

– А ведь я привезла тебе подарок, – говорит Чарм, нехотя отрываясь от племянника и взглядом спрашивая Клэр: можно? Клэр кивает, хотя и без всякого воодушевления.

– Что? Что там? – взволнованно звенит Джошуа.

Чарм встает, вытирает глаза рукой и протягивает мальчику подарочный пакет.

Он только что не вырывает его у нее из рук; Клэр приходится мягко напомнить:

– Джош, что нужно сказать?

– Спасибо! – рассеянно кричит Джошуа. Он разрывает зеленую подарочную бумагу и достает бейсболку с эмблемой «Чикагских щенков», которую купил ему Гас, когда он только родился. Чарм хранила ее в обувной коробке целых пять лет, вместе с уличающим ее снимком, крошечными носочками и погремушкой.

Гас уверял, что когда-нибудь бейсболка придется мальчику впору.

– Ухты, бейсболка! – восхищается Джошуа. – Такая же, как у Люка, только лучше! – Он водружает бейсболку на голову; козырек падает ему на глаза.

– Отличная бейсболка, – соглашается Клэр.

– Да, «Щенки» вербуют своих болельщиков смолоду. – Чарм повторяет фразу, которую часто говорил Гас, и улыбается сквозь слезы.

– Пойду посмотрюсь в зеркало, – заявляет Джошуа и несется в туалет.

– Очень мило с твоей стороны, – серьезно говорит Клэр. – Чарм, ты замечательно заботилась о Джошуа. Из тебя бы… вышла прекрасная тетя. – Клэр долго молчит, а потом продолжает: – Надеюсь, ты понимаешь, почему мы не можем поощрять ваши отношения. Они лишь собьют Джошуа с толку. А потом, твой брат…

– Мой брат никогда ни за что не попытается ни наладить отношений с Джошуа, ни отобрать его у вас, – уверяет ее Чарм. – Кристоферу других проблем хватает. Ну а моя мать… – она вздыхает, – вы сами ее видели. Она не станет добиваться общения с Джошуа. Она любит всех взбаламутить и уйти.

– Чарм, я знаю, ты хотела для Джошуа только хорошего. Ты спасла ему жизнь, и я благодарна тебе.

Чарм пожимает плечами; она не знает, что ответить.

– А это вам, – говорит она наконец, протягивая Клэр большой конверт.

– Что там? – спрашивает Клэр.

– Медицинский анамнез. Мы с Эллисон собрали все, что могли, о наших предках, – объясняет Чарм. – Здесь все. Фотографии Эллисон и Кристофера, мои, Гаса, бабушек, дедушек. – Увидев, как меняется лицо Клэр, она спешит добавить:

– Если, конечно, вы захотите рассказать ему про нас. Мы с Эллисон никогда ни за что не попытаемся связаться с Джошуа. Обещаем! Мы хотим, чтобы он был счастлив, чтобы ему было хорошо, и он счастлив, потому что он с вами и с Джонатаном. – Слезы жгут Чарм глаза; она понимает, что пора уходить.

Она направляется к двери, приказывая себе не оглядываться.

– Чарм! – окликает ее Клэр, и Чарм оборачивается – с надеждой, выжидательно. Бейсболка криво сидит на голове Джошуа; он обнимает мать за талию. Он выглядит очень счастливым. – Спасибо! – говорит Клэр, встречаясь с Чарм глазами, в которых стоят слезы. – Спасибо тебе за сына!

Эллисон

Первое время я очень боялась, что все подумают: я имею какое-то отношение к попытке Бринн утопить Джошуа. Как будто мы с ней были в сговоре. Полицейские допрашивали меня несколько часов; они только головой качали, когда я уверяла, что знать ни о чем не знала. Меня пытались заставить в чем-то признаться – хоть в чем-то. Но в конце концов Девин снова пришла мне на помощь. Ей удалось раздобыть медицинскую карту Бринн и записи психиатра из Нью-Эймери, к которому она ходила. Во время бесед с врачом Бринн то и дело повторяла, что чувствует себя виноватой, что когда она пошла к реке, то думала, что девочка уже мертвая. Бабушка, кроме того, нашла дневники Бринн и рисунки, на которых та изобразила ночь, когда я родила близнецов. На многих картинках река уносит прочь тельце девочки. Один рисунок она перечеркнула: на нем она изобразила себя. Безжизненная Бринн лежит на дне реки и держит на руках двух младенцев, мальчика и девочку. Их пуповины прикреплены к одной плаценте.

Теперь меня полностью реабилитировали, сняли с меня судимость. Мое дело закрыто. Я могу уехать из Линден-Фоллс, когда пожелаю. Может быть, я поселюсь в небольшом городке вроде Уэллмена, где никто не слышал обо мне, или поеду в большой город, вроде Де-Мойна, где всем на меня наплевать. Я имею право выехать за пределы штата и даже страны. Все зависит от меня, и только от меня.

Мама попросила меня опознать тело Бринн. Отец еще в больнице, а она… она сказала, что у нее нет сил. Я согласилась. Вот самое меньшее, что я могу сделать для Бринн. Это я упросила Бринн вернуться в Линден-Фоллс, заставила посмотреть на мальчика, чью сестренку она случайно утопила. Это я не сумела спасти ее – бедную, хрупкую Бринн, которая так любила животных. Да, мне и в голову не приходило, что творится у нее в душе и что она попытается сделать с Джошуа, но я послужила катализатором.

Я опознала ее через экран; мне даже не пришлось подходить к ней близко. Она лежала на металлическом столе, укрытая простыней. Какая-то женщина сдернула простыню с ее лица. Я сразу поняла, что передо мной Бринн. Если не обращать внимания на бледную кожу и синие губы, можно было подумать, что она спит.

– Да, это моя сестра, – сказала я.

Похороны Бринн прошли тихо и очень печально. Я сидела между родителями и бабушкой, но, когда гроб с телом Бринн опускали в землю, я схватила за руку именно бабушку. Среди немногочисленных посетителей я заметила Олин, Би и, как ни странно, Флору.

После похорон мы немного поговорили с родителями.

– Что ты собираешься делать дальше? – спросила мама. Глаза у нее покраснели от слез. События последних дней очень измучили и состарили ее.

– Наверное, поступлю в колледж… – Я помолчала. – Пока не знаю в какой. Главное, оказаться подальше отсюда.

Мне нужно уехать из Линден-Фоллс, уехать из Айовы. Я хочу очутиться там, где никто не знает ни о Бринн, ни о Джошуа, ни о семье Келби, ни о Кристофере. Пожалуй, я подам документы в Университет Иллинойса в Шампейне. Девин – просто чудо. Она сказала, что напишет мне рекомендательное письмо, и обещала поддерживать меня всеми возможными способами. Если все получится, я планирую поступить на юридический факультет. Пока не знаю, хочется ли мне поддерживать отношения с родителями.

– Очень мудро, – сказал отец, одобрительно кивая головой. В больнице он похудел и крепко держится за мать. Я ждала, что кто-нибудь из них меня обнимет или хотя бы встряхнет. Но они стояли на месте, и я понимала, что им не по себе. Я в досаде покачала головой и собралась уходить.

– Не понимаю, – сказала наконец мать, хватая меня за рукав.

Я обернулась к ней, надеясь непонятно на что. Может, на то, что мы наконец поговорим? Поговорим по душам…

– Ты отказалась от всего. – В глазах у мамы… не знаю что. Смущение, жалость, отвращение? – Ты ведь могла поступить в любой колледж. Мы давали тебе все. Зачем ты села в тюрьму вместо нее? Ради нее ты пожертвовала своим будущим. Я одного не понимаю: зачем?

Я делаю шаг назад, вырываюсь. Мне хочется сказать им: «Чтобы спасти ее. Кому-то нужно было защитить ее». Бринн ни за что не пережила бы допросов и обыска. Она бы не сумела объяснить, что произошел несчастный случай, что она в самом деле думала, будто девочка уже умерла. Мне хочется объяснить родителям: я взяла на себя вину сестры, потому что любила ее. Потому что только Бринн помогала мне, когда я не была совершенством. Правда, что бы я ни сказала, они бы меня все равно не поняли.

– Эллисон, ради чего ты сломала себе жизнь? – не сдавалась мать. – Стоила ли она всей этой лжи?

– Да, – ровным голосом отвечаю я и не мигая смотрю в глаза матери. – Бринн того стоила.

В конце концов, я ни от чего не спасла Бринн. Я думала, что правильно поступила, взяв вину на себя. Я хотела закрыть ее собой, уберечь от еще более сильной боли, но оказалось, что я лишь продлила ее мучения. Надеюсь, живя у бабушки, Бринн хотя бы на некоторое время обрела душевное спокойствие, нашла любовь и поддержку, каких она заслуживала. Нашла какое-то утешение в своих питомцах.

– Ну что ж… – Отец рассеянно хлопнул в ладоши. – Давай я выпишу тебе чек – для начала, так сказать. – Неужели он в самом деле думал, что его щедрое предложение чему-то поможет? С другой стороны, у меня не было работы, мне негде было жить, я была совершенно сломлена. Здравый смысл требовал взять деньги.

– Спасибо, не надо, – сказала я, и все встало на свои места. Наши отношения с родителями определились на много лет вперед. Они не узнают, когда я закончу колледж, не приедут ко мне на свадьбу, не будут нянчить моих детей. А все-таки непонятно, из-за чего так плакала мама. Из-за того, что потеряла Бринн, из-за того, что потеряла меня? А может, ей невыносимо думать, что мы не оправдали ее ожиданий? Как бы там ни было, этого я уже не узнаю.

После того как родители уехали, вернулись к своей налаженной, обособленной от внешнего мира – жизни, я подошла к бабушке. Она стояла у могилы Бринн и тихо плакала. Я положила руку ей на плечо:

– Бабушка! Как ты?

– Я думала, ей лучше. – Она шмыгнула носом. – Она ходила к врачу… Ей нравилось учиться и дрессировать своих питомцев.

– Ах, бабушка! – сказала я, снова расплакавшись. – Во всем виновата я. В том, что случилось с малышкой, Бринн не виновата. Виновата я…

Бабушка крепко обняла меня своими сильными, толстыми руками. Я гораздо выше ее.

– Эллисон, детка, все мы во многом виноваты.

Бабушка выпустила меня, и мы медленно пошли к ее машине.

– Твои родители не хотят повидать мальчика? – спросила она.

– Нет. Неужели ты думаешь, что Джошуа можно подпускать к ним? – Я поморщилась, и меня всю передернуло.

– Наверное, нет. Тебе удалось попрощаться с ним… с Джошуа? – Она взяла меня за руку.

– Нет. Келби не желают меня знать, и я их прекрасно понимаю. В тот вечер в книжном магазине я видела его в последний раз.

– Ты помогла спасти ему жизнь. Это уже что-то.

– Они хорошие люди, но я всегда буду напоминать им о пережитом ужасе. Хотя Джошуа пыталась утопить Бринн, а не я, Келби не могут мне доверять. Я должна была уйти из «Закладки» сразу, как только догадалась, кто такой Джошуа. Я не имела права рассказывать о нем Бринн!

Бабушка открыла дверцу машины; я невольно задумалась, как сложилась бы наша с Бринн жизнь, если бы она чаще бывала с нами, когда мы были маленькие. У меня сохранилось немного воспоминаний о поездках к ней, и все они были чудесными. Помню, мы с Бринн играли среди бабушкиных цветов, зарывались носом в бархатистые лепестки белоснежных пионов, сгоняли шмелей, которые недовольно жужжали над нашей головой, потому что мы вторглись на их территорию. Может, ее доброта помогла бы все изменить?

– Тебя подвезти? – спросила бабушка.

– Нет, спасибо. Меня ждет Олин.

– Давай-ка еще обнимемся, – с улыбкой приказала она.

Я нагнулась и обняла ее.

– Эллисон! – сказала она, сев в машину и вставив ключ в замок зажигания своими распухшими, узловатыми пальцами. – Если тебе… если ты не против… можешь пожить у меня в Нью-Эймери. Столько, сколько захочешь.

– Правда? – удивилась я. Мне ничего так не хотелось, как скорее уехать из Линден-Фоллс. Если бы можно было, я бы прыгнула в машину и уехала с бабушкой хоть сейчас. – Мне здесь еще надо кое-что доделать, – с сожалением сказала я. – Можно я приеду чуть позже – скажем, через несколько дней?

– Конечно, – кивнула бабушка. – Приезжай, когда освободишься. Кстати, познакомишься с питомцами Бринн.

– Жду не дождусь, – сказала я и просунула голову в окошко, чтобы поцеловать ее в щеку.

Мне хотелось бы быть лучшей сестрой для Бринн. Очень жаль, что я так и не смогла ей помочь. Когда наступили трудные времена, Бринн окружали мрак и отчаяние. Она нигде не видела ни одной искры надежды и не верила в лучший исход. Она думала, что без своей сестренки Джошуа ни за что не будет счастлив. Не знаю, мог ли кто-нибудь спасти Бринн от нее самой. Зато я могу спасти себя, я могу быть счастлива.

Идя пешком к Олин и остальным, я вспоминала совет Олин смотреть на мир с надеждой в сердце. Именно так я и намерена поступить.

Знаю, я больше никогда не увижу Джошуа Келби – моего сына. Но все же надеюсь, что он вырастет сильным, счастливым и любимым. Надеюсь, когда придет время, родители скажут ему: «Однажды жила-была девушка, которая так тебя любила, что подарила тебе целый мир». Я очень надеюсь.

От автора

В настоящее время Закон о безопасном убежище с теми или иными оговорками принят во всех пятидесяти штатах США. Согласно этому закону родители или опекуны имеют право, не боясь уголовного преследования, оставить новорожденного ребенка в больнице или ином учреждении.

В штате Айова о ребенке, оставленном в «безопасном убежище», немедленно сообщают в суд по делам несовершеннолетних и окружному прокурору, который выписывает ордер о передаче опеки над ребенком. После медицинского осмотра ребенка могут передать в приемную семью. Дата и время слушания дела о лишении и передаче родительских прав публикуются в газете. Биологические родители не обязаны присутствовать на слушании, которое обычно проходит в течение месяца со дня обнаружения ребенка.

Скольких детей оставляют в «безопасных убежищах»? Точных данных пока нет, так как в штатах, округах и отдельных городах еще не налажен учет.

Закон о безопасном убежище содержит в себе ряд противоречий. Некоторые противники полагают, что этот закон поощряет родителей бросать своих детей; роженицы не обращаются вовремя в медицинские учреждения, не идут к психотерапевтам. Таким образом, подвергается опасности жизнь и матери, и ребенка. Сторонники закона возражают: основная цель Закона о безопасном убежище – создать своего рода страховочную сеть для детей, которых раньше бросали на улице или даже убивали. Благодаря принятому закону спасены сотни жизней – как детей, так и родителей.

Хизер Гуденкауф

Благодарность

Книга создается в основном в одиночку, и все же она не может появиться на свет без участия внешнего мира. Я очень признательна многим людям, помогавшим мне и моим близким. Спасибо моим родителям, Милтону и Патрише Шмида. Они – моя поддержка и опора. Меня всегда спасают братья, сестры, племянники и племянницы. Я благодарю Грега, Мейди и Хантера Шмида, Кимбру Валенти, Джейн, Кипа, Томми и Мередит Аугспургер, Моргана и Кайл Готорн, Милта, Джеки, Лиззи и Джоуи Шмида, Молли, Стива, Ханну, Оливию и Мию Лагер, Патрика и Сэма Шмида. Спасибо и моим родным Гуденкауфам, которые помогают мне во всем! Спасибо Ллойду, Лоис, Стиву, Тейми, Эмили, Дженни, Эйдену, Марку, Кэри, Коннору, Лорен, Дэну, Робин, Молли, а также Черил, Хейли и Ханне Зацек.

Я глубоко признательна многим людям, которые великодушно поддерживали меня во всем. Спасибо вам, Дженнифер и Кент Питерсен, Джин и Чарли Дауд, Энн и Джон Шобер, Роуз и Стив Шульц, Кэти и Пол Клофт, Сэнди и Рик Хорнер, Лора и Джерри Тримбл, Майк и Бренда Рейнерт и их близкие! Спасибо вам, Данетт Путчио, Ленора Винкир, Тэмми Леттнер, Мэри Финк, Марк Бернс, Синди Стеффене, Сьюзен Михан, Бев и Мел Грейвз, Барбара и Келвин Гэтч, Энн О’Брайен, отец Рич Адам и прихожане церкви Святого Иосифа в городе Уэллмен, штат Айова, Ки и Джерри Паф, Сара Рейсс и многие семьи, близкие и далекие, которые никогда не отказывали нам в помощи. Огромное спасибо руководству, учителям и ученикам средней школы имени Джорджа Вашингтона, начальных школ имени Карвера, Кеннеди, Брайента и Маршалла, а также детского сада «Рука об руку» имени Джонса.

Выражаю сердечную благодарность моему агенту Марианне Мерола, которая всегда действует в моих интересах и ведет меня в нужном направлении. Ее руководство и дружба много для меня значат. Мои редакторы, Валери Грей и Миранда Индриго, окружают меня заботой, поддержкой, дают много полезных советов и помогают писать лучше. Спасибо и вам, Хизер Фой, Пит Макмагон, Энди Ричмен, Нанетт Лонг, Эмили Оханджанян, Кейт Поусон, Джейн Гуденберк, Маргарет Марбери, Донна Хейс и все сотрудники издательства MIRA Books, которые взяли меня под крыло и без устали трудились ради меня. Особую благодарность выражаю Наталии Бласкович, которая снабдила меня ценными сведениями о законодательстве Айовы и уголовном праве.

Как всегда, выражаю любовь и благодарность Скотту, Алексу, Анне и Грейс – без вас у меня ничего бы не получилось.

Примечания

1

Слова из популярной песни, которую поют на День благодарения.

2

Отсылка к «Фи-Бета-Каппа», обществу студентов и выпускников университетов, старейшему братству в США. Название образовано по первым буквам греческих слов «Философия – основа жизни».

3

Г е р и а т р и я – раздел медицины, изучающий особенности заболеваний у пожилых людей и разрабатывающий методы их лечения.

4

Т е с т Р о р ш а х а – психодиагностический тест для исследования личности, в ходе которого испытуемому предлагается дать интерпретацию десяти чернильных клякс, симметричных относительно вертикальной оси. Каждая такая фигура служит стимулом для свободных ассоциаций.

5

Г р и ф ы – и н д е й к и – хищные птицы, широко распространенные в Северной и Южной Америке. Питаются в основном падалью.

Content

Хизер Гуденкауф
То, что скрыто

Эллисон

Бринн

Эллисон

Бринн

Эллисон

Клэр

Чарм

Клэр

Чарм

Бринн

Эллисон

Клэр

Бринн

Эллисон

Чарм

Бринн

Эллисон

Клэр

Эллисон

Чарм

Бринн

Эллисон

Клэр

Эллисон

Клэр

Бринн

Клэр

Чарм

Клэр

Бринн

Эллисон

Чарм

Эллисон

Бринн

Эллисон

Бринн

Эллисон

Чарм

Бринн

Эллисон

Клэр

Эллисон

Чарм

Бринн

Эллисон

Чарм

Эллисон

Чарм

Эллисон

Чарм

Бринн

Чарм

Чарм

Бринн

Эллисон

Бринн

Эллисон

Клэр

Бринн

Эллисон

Бринн

Чарм

Клэр

Эллисон

Бринн

Клэр

Эллисон

Бринн

Клэр

Бринн

Эллисон

Клэр

Чарм

Клэр

Чарм

Клэр

Бринн

Чарм

Эллисон

От автора

Благодарность

Примечания