Игорь Николаев, Михаил Рагимов

Дети Гамельна

Большое спасибо Максимову Ф. за идею, а Соловьеву А. и Голодному А. - за поддержку.

История первая. О крысах, бедствиях и честной расплате

«Коротких проповедей и длинных колбас! Я бы и чёрту пошёл служить, если бы он платил.»

Поговорки ландскнехтов XVI века

Крысы пришли в Гамельн. Затопили город черной волной, словно потоп. Наказание за грехи людские, испытание от Господа… Так говорили служители Церкви, они вообще говорили много разного про новую напасть. Миряне же просто и безыскусно проклинали нечисть. Как издавна привыкли проклинать холодные зимы, плохие урожаи, происки Сатаны, войну и солдат, вечно шляющихся целыми бандами в поисках наживы. Не так уж важно, кто послал тварь, стащившую последний кусок хлеба или обглодавшую лицо мертвецки пьяному. Важно, как с ними бороться.

Черную напасть пытались остановить. Сначала привычно — кошками. Но крысы не убегали, а наоборот, нападали в ответ. И не поодиночке, а стаями. Когда бедных пушистых крысоловов в Гамельне почти не осталось, горожане поняли, что испытанный метод не действует. А крысы тем временем начали выбираться на улицы даже днем и расхаживали по каменным мостовым, как праздные гуляки. Наглые морды шевелили длинными усами и посверкивали красными глазками по сторонам в поисках съестного.

Кто-то травить посоветовал. Попробовали. Пользы от того не было, крысам словно сам дьявол нашептывал, подсказывая, в какой кусок мяса или мешок зерна положено столько отравы, что свалится и дракон. Зато под шумок на небеса отправился не один десяток осточертевших соседей, заимодавцев и вредных жен. Бургомистр, схватившись за голову, запретил аптекарям продавать яды, пообещав самолично повесить любого, кто не внемлет указу. Отравления пошли на убыль, а крысы, наоборот, все умножались…

— Мир городу вашему, господа!

После, когда странные и — чего уж там, страшные! — события свершились, стражники клялись всеми мыслимыми клятвами, что не видели, откуда явился этот человек. Просто появился, словно шагнул прямо из тяжелого, душного, предгрозового воздуха. Грешили на дьявольское наваждение. Кто-то набожно крестился, кто-то понимающе переглядывался и характерным жестом взмахивал кистью, словно опрокидывая в глотку полную кружку пива или крепкого вина. Но это все было потом…

— И тебе, путник! — недружелюбно ответил старший, почесывая объемистое пузо и с подозрением оглядывая парня. Тот еще вид был у пришельца: разодет как циркач какой или юродивый — разноцветное трико, сшитое из десятков полос ткани. Впрочем, речь вроде правильная, пасть не кривит, слюни не пускает, значит, не юродивый. Но и не фигляр: никакой поклажи, кроме тощего заплечного мешка. А одежка вся подрана, будто хозяин у сотни кошек пытался кусок ветчины отобрать. Подозрительно…

— С чертями чего делил? — сумрачно спросил главный стражник и на всякий случай половчее перехватил старую, заржавленную алебарду. Гость в трико заметил движение, ухмылка скользнула по гладко бритому лицу.

— Да так. Дудочку отобрать хотели, — парень вытащил из радужных лохмотьев дудочку и показал ее стражникам. Обыкновенная свиристелка, только очень старая, покрытая сетью тончайших — не толще волоса — трещинок.

— Шутка. Смешно, — стражник даже не улыбнулся. — С чем пришел, менестрель?

Вдали загромыхало, словно в небесах катали бочку, полную камней. Гроза приближалась. Мимо пробежала очередная крыса, крутя острой головой и подметая камни длинным тощим хвостом. Сторож проводил ненавистную тварь взглядом и шепотом выругался.

— С дудочкой, — гость снова улыбнулся. — А вот зачем, так это мы посмотрим. Все от того зависит, что ты сейчас скажешь, что я отвечу. После кто другой чего сказать может, ну а там, глядишь, и до бургомистра дело дойдет.

— Чего?.. — запутался охранник в затейливых словесах. — Ты это, не чуди тут! А говори по делу, чего надо. А то щас получишь по загривку, и погоним взашей.

Для пущей убедительности здоровяк взвесил в руке алебарду.

— Чего? Да того самого, — дудочник огляделся, выискивая место почище, и сел прямо на дорогу, под самыми воротами. — А вообще, знаешь, друг, отправь-ка в ратушу гонца. У тебя, вон, бездельников полная караулка сидит.

— Чего?! — такой наглости сторож спустить уже не мог. Крепче ухватил оружие, набрал полную грудь воздуха, чтобы начальственным ором призвать на помощь… И небо поменялось с землей местами. Притом при обмене здоровилу приложило всем телом обо что-то твердое. Наверное, о камень.

— Не надо орать, мой милый Августин! — непонятно посоветовал пришелец, восседая на поверженном охранителе городских ворот. — Не поможет. Я тебе все равно успею шею свернуть.

— Я не Августин! — сдавленно прохрипел стражник. — Я Петер Гамсун!

— Ну, это и вовсе замечательно, Петер-Гамсун-Августин, — прошипел прямо в ухо менестрель, уже без всякой обходительности и предельно ясно. — Сейчас тебя отпущу, ты встанешь, отряхнешь ржавчину со своего дрына, и мы пойдем к бургомистру. И ты будешь очень убедителен. Потому что, подозреваю, крысы надоели и тебе.

Петер заворочался, было, примериваясь, как половчее стряхнуть разряженного чудика, но в этот момент до него дошел смысл сказанного.

— Крысы? — прохрипел страж. — Так ты не менестрель?

— Забавно. Мы даже обошлись без кометы на весь небосклон и прочих пророчеств, чтобы это сообразить. Я — крысолов. А в вольном городе Гамельне, как люди говорят, никому нет житья от крыс. Вот я и пришел.

Хватка ослабла, оборванец как-то сразу оказался в стороне, словно и не восседал только что верхом на страже порядка.

— Ну и чего сразу не сказал, пустомеля… — пробурчал Петер Гамсун, поднимаясь и злобно отряхивая рукава от пыли. — Так бы сразу и обозвался, что крысолов. Пошли, проведу!

— Крысолов, если верно понимаю? — бургомистр откровенно и саркастично, не скрываясь, рассматривал нежданного гостя. Наметанный взгляд подметил и множество мелких шрамов на руках, выше запястий, и нездоровую бледность худощавого лица. Посреди не особо и роскошного кабинета ратуши бродяга смотрелся сущим пугалом, обряженным в разноцветное рванье. — Сержант стражи сказал, что имя свое ты ему так и не открыл. Почему?

— А вы, как погляжу, бургомистр местный? — хоть парень был обряжен в лохмотья и денег за душой не имел не гроша, но явно никакого пиетета не испытывал пред лицом власть имущим. — По крайней мере, пузо в наличии, рожа красная. Вылитый глава города.

Городской глава нахмурился, пытаясь понять, с чего бы так обнаглел странный пришелец и как с ним поступить.

— Вопросы соответствующие задаете, — продолжал меж тем ряженый как ни в чем не бывало. — Крысолов меня зовут. И никак иначе. А сержант молодец, все в точности пересказал. Так что не буду вашему Петеру отрезать уши.

— В Вольном городе Гамельне никто и никому не имеет права отрезать уши, — внушительно проговорил глава, багровея на глазах. — Не забывайтесь, юноша!

Затем бургомистр решил, что «вы» — слишком жирно для такого гостя.

— Ты не в кабаке, а в муниципальном учреждении! И стража ждет за дверью. Еще одно подобное слово и, не будь я Конрадом фон Шванденом, ты пожалеешь о своей наглости!

— Вы это стражей называете? — иронично скривил в улыбке губы гость и с совершенно невозмутимым видом уселся в мягкое кресло, осквернив рваным, наверняка грязным да пропыленным седалищем предмет мебели, предназначенный исключительно для самых важных гостей. — Не стоит беспокоить ветеранов Походов Во Славу Истинной Веры. Они же у вас, достопочтенный, еще с Фридрихом Рыжебородым ходили? А насчет сожаления, так мне сие чувство неведомо в принципе. Не ту профессию выбрал в далеком прошлом.

Наглец и слова не давал сказать, умело заплетая паутину речи. И только фон Шванден собрался кликать стражу, как гость перешел к делу.

— Но коли речь зашла о роде занятий, то, может быть, к делу перейдем? — осведомился гость. Бургомистр проследил за взглядом парня и вздрогнул. Прямо на пороге сидела громадная крыса. Иссиня-черная шерсть блестела в солнечных лучах, глаза-бусинки, словно шарики мутно-красного бисера, внимательно смотрели на людей. Крыса переводила взгляд с одного на другого.

— Бггууррр… — проворчал, не разжимая зубов, крысолов. Звук получился странный, горловой, словно висельник булькнул. И бургомистр вздрогнул снова — хвостатая тварь в ужасе уставилась на человека в тряпье, даже хвост задрожал, задергался плетью…

— Кыш, скотина. Не место тебе в муниципальном учреждении. А то уважаемый Конрад фон Шванден позовет сержанта Гамсуна. И он будет за тобой гоняться, размахивая топором. Кыш! — повторил Крысолов совершенно серьезным голосом, без тени насмешки.

Бургомистр моргнул, потихоньку осеняя себя крестным знамением, а когда снова посмотрел туда, где прежде сидела крыса, то увидел лишь потертую дверь с потеками высохшей грязи по нижней кромке.

— Так что, я пришел вовремя? А то сорока на хвосте принесла, что в хлебные амбары нынче страшно зайти, потому что крыс там по колено. Торговля хиреет, город страдает, — Крысолов рассеянно перебрал пергаменты, сложенные до этого на углу стола. Пальцы были очень бледными, неестественно длинными и тонкими. — А я могу поклясться хоть на Священном Писании, хоть на авансовом отчете, что нечисть уйдет из города в течение дня.

Фон Шванден моргнул ошарашено.

— Дня?.. — осторожно уточнил чиновник.

— Дня, — ухмыльнулся Крысолов.

На лице бургомистра отразилось запредельное страдание. Городской глава прекрасно понимал, что цена такой службы окажется запредельной и все равно на нее придется согласиться. Если, конечно, балаганный гость в состоянии исполнить обещанное. Судя по ехидной ухмылке, Крысолов также это отлично понимал и с нескрываемым интересом следил за тяжким ходом мысли бургомистра.

— Кем бы ты ни был, вольный город Гамельн наймет тебя. Назови цену, — городской глава выдохнул. От сцены с крысой повеяло не то чтобы страхом… Скорее чем-то запредельным. Но за пределы ратуши это не выйдет, а отцы Церкви простят такой малый грех. Лучше немного, самую малость прикоснуться к возможному греху, чем пойти по миру с пустой сумой.

— Вижу разумный подход, — одобрительно кивнул Крысолов. — И моя цена тоже будет разумной. Как раз для Нижней Саксонии …

— Сколько?! — судья Каспар Хартмут побледнел так, что стал ликом схож с покойником. — Фон Шванден, вы в своем уме?!

— Вот-вот! — пристально посмотрел на бургомистра глава торговцев города, Алоиз Мундель. — Мне одному кажется, что уважаемый Конрад несколько заблуждается в своем мнении о необходимости обращаться за помощью к этому проходимцу?

— Но крысы… — попытался было оправдаться фон Шванден.

— Что «крысы»? — возмущение «отцов города» возносилось к потолку залы и собиралось, как грозовая туча, вроде той, что уже подкралась к Гамельну. — Крысы все не сожрут. Да и золотом они не питаются. Попробуем привычные рецепты. Завезем кошек…

— И их снова сожрут, как тех, что были до того. А потом примутся за нас, — неожиданно подал голос некто, доселе молчавший в самом дальнем и темном углу.

Заскрипело дерево, и на свет выкатилась коляска о двух колесах. В ней сидел, скрючившись и накрывшись пледом, согбенный карлик. То есть карликом-то он не был, но из-за неестественной позы и малого роста калека казался натуральным кобольдом.

Барон Николас фон Шпильберг. Никто не назначал его хозяином Гамельна, но никто и не сомневался, кто держит в высохших слабых руках все нити управления городом.

— Кто мешает дать этому бродяге попробовать? — спокойно и очень рассудительно предложил барон. Голос у него оказался неожиданно глубоким, даже непонятно, как в столь слабом теле могли зародиться столь звучные слова.

Все переглянулись.

— Он не просил предоплаты? — так же ровно спросил фон Шпильберг у бургомистра.

— Н-нет… — проблеял тот. — Сказал, верит честному слову честных горожан…

— Вот и славно, — с удовлетворением рассудил барон, улыбаясь тонкими бескровными губами. — Пусть попробует. Если у него ничего не получится, плетьми вычтем из задницы самозванца стоимость нашего потраченного времени. Если же получится… Что ж, любой труд должен быть вознагражден merito, сиречь по заслугам.

Барон отчетливо выделил последние слова и улыбнулся еще шире, ответные улыбки одна за другой стали расцветать на лицах прочих отцов города.

Действительно, отчего бы не дать придурковатому чучелу-менестрелю возможность изгнать крыс? За попытку спроса нет. А потом… Будет потом. И дальше само все решится. В конце концов, кто мешает кинуть бродяге пару монет серебром да показать дорогу к ближайшим воротам? Судя по тряпью, что надето на оборванце, ему и медь в радость, не то что настоящее полновесное серебро. А уж золото и вовсе лишним будет, а то бродяга еще тронется умом от радости, и на горожанах грех окажется.

Лучшие люди Гамельна переглядывались и улыбались друг другу, молча кивая в такт одинаковым мыслям.

Все, кроме Конрада фон Швандена. Бургомистр хорошо помнил глаза Крысолова и его длинные бледные пальцы, на которых словно вовсе не было суставов.

* * *

Потухавшие уже угли вспыхнули с новой силой, растревоженные веткой. Язычки пламени прыгнули вверх, к чернильному ночному небу, осветили двоих, сидящих у костра. Один был в лохмотьях, цвет которых терялся в полумраке. Второй в черной рясе с капюшоном, скрывающим лицо.

Монах подкинул в костерок несколько щепок, еще сырых после недавней грозы, вдохнул полной грудью свежий воздух. Взглянул в сторону далекого города, где гасли редкие огоньки фонарей и светящихся изнутри окон. Меланхолично спросил:

— Как тебя выпустили?

— Сказал, травок поищу. Для приманки.

— Бред какой, — с чувством высказался тот, что в рясе. — Кто крыс на травы подманивает?

— Горожане запуганы и готовы поверить чему угодно, — ответствовал Крысолов. В неверном, пляшущем свете костерка его лицо утратило нахально-ироничное выражение. Балаганный оборванец говорил очень серьезно и спокойно.

— И ты надеешься получить золота столько, сколько сможешь унести? — уточнил монах.

— Альберт, я ведь совсем не так глуп, как хочу казаться и как временами считают в Приоре, — усмехнулся Крысолов. — Бургомистр еще, может, и повел бы себя честно. Но ему не позволят остальные. Дай Бог унести ноги. Бюргеры не любят, когда их берут за карман. Особенно, когда хотят взять такую сумму. Конечно, обманут. Я даже не злюсь на них, такова природа людей.

Крысолов задумчиво глядел в пламя, левой рукой поглаживая четки из необычного черного камня. Темные бусины словно ловили отблески костра и запирали в матовой темнице, светясь собственным тусклым светом. Совсем как красные крысиные глазки.

— А если все же получится что-нибудь вырвать, то, думаю, последователи Раймунда де Пеньяфорта [1] найдут, на какую благую цель потратить праведно заработанные гульдены.

— Истинно, найдем, — ответил монах, осеняя себя крестным знамением. — И ты не будешь обижен.

— Альберт, — посуровел голос Крысолова. — Мы, кажется, уже не раз это обсуждали. Мне нужно не золото. Точнее, не оно одно.

— Конечно! Ты у нас же мечтатель возвышенный! И деньги тебя не интересуют… — доминиканец раздраженно кинул в костер палку, которой до этого помешивал угли. — Тебе нужен замок поглубже в горах и закрытые глаза Святой Церкви!

— Вот видишь, сколь мало я прошу, — безрадостно и безжизненно, словно венецианская маска, улыбнулся Крысолов.

— Ты можешь купить избирательное внимание людей в Церкви, — тихо, почти шепотом промолвил монах доминиканец. — Но как ты будешь мириться с …

Он умолк и шевельнул рукой, обозначая движение вверх, к небу.

— С Господом я разберусь сам, это не ваша забота, — равнодушно отозвался Крысолов, и доминиканец вновь перекрестился. — Здесь же, на земле, мне никак не обойтись без нескольких десятков людей, готовых пройти хоть до самого ада. И вам, соответственно, тоже.

— Истинно, ад полнится добрыми намерениями и желаниями, — в третий раз перекрестился монах. — Не понимаю я такого…

— Это схоластика, ей можно заниматься бесконечно, — Крысолов распустил ремешки на потрепанном, как и все его снаряжение, мешке и задумчиво начал в нем что-то искать. — Генеральный Магистр, в отличие от тебя, понял. И всецело одобрил. Слуги Иисуса слишком часто не могут сделать то, что намерен сделать я.

Рука в рваном рукаве извлекла наружу глиняный кувшин с нетронутой восковой печатью. Вслед за ним последовал оловянный кубок. Крысолов шевельнул бровью, изображая приглашение.

— На то он и Генеральный Магистр… — скрепя сердце отозвался монах Альберт и достал изрядно помятую медную кружку. Винная струя наполнила сосуд до краев.

— За победу? — спросил Крысолов, наливая вина в собственный кубок.

Доминиканец помолчал в глубоком и явно не радужном раздумье.

— Не стану желать тебе удачи, и не буду радоваться поражению, — сказал он, наконец, твердо и решительно. — Пусть Господь решит, угодна ли ему твоя задумка…

Крысолов поразмыслил над услышанным, оценивая своеобразное пожелание.

— Сойдет, — решил он и сделал широкий глоток.

* * *

— Какое сегодня число? — поинтересовался барон фон Шпильберг у бургомистра.

— Если Дьявол ночью не поменял даты, то 20 июня, — хмуро буркнул фон Шванден. Не нравилось ему все происходящее, очень не нравилось.

Отцы города заблаговременно поднялись на башню ратуши, к небольшой площадке. С высоты в сорок с чем-то локтей открывался весьма живописный обзор почти всего города. Чтобы долгое ожидание не казалось тягостным, его скрашивали вином и закусками. Несколько взмыленных слуг затащили на площадку фон Шпильберга вместе с коляской, дабы барон мог самолично понаблюдать за происходящим.

Ровно в полдень Крысолов вошел в город. И хоть одет был по-прежнему в лохмотья, но криво сшитые лоскутья словно стали ярче, да и сам бродяга как-то вырос, в плечах раздался. В руках он держал дудочку, на таком расстоянии почти не видную. Крысолов встал точно в середине главной городской площади и поднес маленький инструмент к губам. Колокола отзвонили полдень, и с последним ударом человек в ярких лохмотьях подул в дудку. Тихо-тихо.

Поначалу ничего не случилось, дудочка шипела и слабенько гудела. А затем в чистом, умытом вчерашней грозой воздухе родился звук. Тонкая высокая нота, рождаемая неказистым и стареньким инструментом, задрожала, заплакала человеческим голосом. Звук разносился по площади, рассеивался по улочкам города, проникал в каждый дом, в самые дальние и глухие уголки. Словно труба Иерихона, только не разрушающая, а зовущая. В напеве дудочки слышался приказ, непреклонная жесткая воля, требующая подчинения.

Фон Шванден испуганно оглянулся. Все присутствующие словно превратились в статуи. Двигались только глаза, прикованные к музыканту, как галерные рабы к скамьям. Крысолов медленно шел по городу, выдувая нехитрую мелодию. И, несмотря на расстояние, бургомистр поклялся бы на Библии, именем Божьим, что глаза музыканта закрыты.

Напев дудочки действовал даже на людей, а уж крыс разом превращал в безвольных марионеток. Жители Гамельна предполагали, что крыс в городе великое множество, но никто и представить не мог, что их так много. Из каждого подвала, из каждой подворотни медленно, ступая, словно диковинные механические игрушки, выходили черные звери… Десятки, сотни, тысячи. Одиночки сбивались в группы, те — в стаи, а многочисленные крысиные стаи вливались в единый поток, живые волны черного цвета, следующие за Крысоловом. А крысы не кончались, они все шли и шли на зов старой потрескавшейся дудочки, вторя ей писком множества маленьких глоток.

— Бог мой… — прошептал кто-то из отцов города. — Боже мой, сколько же их…

Фон Швандену показалось, что в крысином писке слышится некая радость. Как у пьяницы, который замерзает в холодной подворотне, но не замечает этого, радуясь хмелю. И бургомистру снова стало жутко. Да так, что все прежние страхи оказались невзрачным пустячком.

— Что он делает? — сумел стряхнуть наваждение кто-то из городских глав. — Он же не гонит крыс, а приманивает!

— Диавольские козни! — только и сумел сказать фон Шпильберг. — Ибо только истинное порождение Сатаны способно на такое! Гляньте туда! На зов этого еретика даже «крысиные короли» вышли из тайных дворцов! Принюхайтесь, смердит серой!

Все начали дружно втягивать воздух, в попытках учуять мерзостное зловоние.

— Зря мы все это затеяли… — проговорил барон, словно и не он сказал давеча последнее слово, дозволяя Крысолову испробовать свои таланты. — И будет нам кара небесная.

— Зато не будет крыс! И некому будет опустошать ваши амбары, барон! — радостно завопил Мундель, указывая пухлой рукой в сторону реки. — Посмотрите, он действительно приманивает крыс, но уводит их из города!

Пока «отцы города» переглядывались и приходили в себя, странная процессия вышла из черты города, оказавшись у Везера. Крысолов, не прекращая играть, запрыгнул в лодочку, до того спрятанную в прибрежных кустах. На носу плавучей посудины сидел кто-то, одетый в потрепанный плащ с капюшоном, отлично скрывающий не только лицо, но и очертания фигуры. Неизвестный сноровисто налег на весла, и легкая лодка скользнула к середине реки, словно жук-водомерка.

Крыс вода не остановила. По-прежнему радостно пища, они лезли друг через друга, спеша за волшебным зовом. И река принимала тварей одну за другой. В этом месте Везер разливался в четверть лиги шириною, да и течение было совсем не слабым… Места хватило всем.

Крысолов все играл и играл, словно не легкие у него, а меха кузнечные…

Сомкнулись гостеприимные волны за крысиным арьергардом, и над водами Везера, ставшими снова безмятежными, пронеслась последняя трель, гулко отозвавшись в колоколах церкви на рыночной площади… Освобожденный от нашествия Гамельн замер, словно город-призрак; ни один житель не осмеливался не то что выйти, даже нос высунуть из-за затворенных ставень.

— Все, — выдохнул фон Шпильберг. И только сейчас понял, что последние полчаса так и просидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла, как в Святое Распятие.

— Все, — несмело поддержал барона Алоиз Мундель. И сразу же перевел разговор на нечто более насущное, деловито предположив. — И сейчас это порождение Тьмы придет требовать расчета. Конрад, стража готова?

Бургомистр с трудом понял, что от него хотят.

— Да, с утра еще все готово, — Фон Шванден кое-как поднялся на ноги. — А пока будем дожидаться дудочника, пойду-ка я пропущу пару стаканчиков. В горле пересохло.

Барон проводил пошатывающегося на нетвердых ногах бургомистра подозрительным взглядом. И тихо произнес:

— Не нравится в последние дни мне наш Конрад, господа, Бог свидетель. Постарел, сдал почтенный коллега…

— Истинно, господин барон! — подхватил мысль Мундель. — Надо бы подумать, а нужен ли Гамельну такой бургомистр?..

Крысолова пришлось ждать долго. «Отцы» уже успели не один раз обменяться новостями, перемыли кости всем отсутствующим, выпили полбочонка рейнского и убедили себя, что вполне готовы встать на пути Дьявола и его козней.

Наконец, на площадку поднялся музыкант в разноцветном отрепье. То ли долгий подъем по лестнице его так вымотал, то ли то, что играть пришлось без остановки не один час, но Крысолов стал бледной тенью себя «полуденного», шагнувшего на камни площади под звон колоколов. Потускневшие глаза, неровная походка, даже щеки ввалились. Полутруп ходячий. А может быть даже вампир какой…

— Приветствую благородное собрание, — Крысолов говорил тихо, долго и с трудом подбирая слова. Поклона приличествующего не сделал, обозначил, не больше.

На приветствие никто не ответил. Присутствующие продолжали разговор, не глядя на гостя, а если все же случалось небрежному взгляду упасть на Крысолова, то взор скользил сквозь него, как через тень.

— Господа! — Крысолов тяжело вздохнул и возвысил голос. — Отлично понимаю, что не вовремя, и что вам важнее узнать, кто кого поимел на прошлую Пасху, но, может быть, хоть на мгновение оторветесь от столь увлекательного занятия?

— Чего тебе, парень? — первым решил ответить криво усмехающийся фон Шпильберг.

Кто-то бросил к ногам дудочника монету. Одинокий кругляш сиротливо прокатился по доскам, подпрыгнул на щели и упал у драного сапога с отваливающейся, подвязанной бечевкой подошвой. Монета отразила бочком солнечный луч, и то было отнюдь не радостное сияние золота.

Бродяга склонил голову и внимательно посмотрел на щедрую оплату своих трудов.

— Я Крысолов. И я избавил Гамельн от крыс. Я выполнил свою часть работы! — с каждым словом Крысолов приближался на шаг к хозяевам города. И с каждым шагом барон по капле терял высокомерную спесь. — Теперь очередь Гамельна! Деньги где?

— Какие деньги?! — собрал всю волю в кулак барон и подался навстречу Крысолову, цепко схватившись за подлокотники своей коляски. — Ты дьявольское отродье, мы все видели, как нечистый вел лодку по воде, скрывая под капюшоном демонический лик!

Барон поднял к небу тощий указательный палец, словно только сейчас понял нечто важное и поспешил поделиться мыслью с остальными.

— Это же наверняка ты сначала нагнал в Гамельн легионы крыс, а потом их увел, рассчитывая обмануть честных христиан! Вон отсюда, и радуйся, что твой путь сейчас лежит за Везерские ворота, а не на костер! Чернокнижник! — плюнул последним словом фон Шпильберг.

Глухо стукнула алебарда, соприкоснувшись с затылком Крысолова. Петер Гамсун не забыл унижения и поквитался с бродягой. Впрочем, грех убийства городской стражник все же брать на душу не решился и ударил плашмя.

— За ворота его! Будет пытаться войти в город, убить без промедления. Запомнили? — барон хотел было плюнуть на упавшего музыканта, но в последний момент сдержался, не желая ронять и без того пошатнувшееся достоинство.

Фон Шпильберг развернул коляску к коллегам и довольно усмехнулся.

— Учитесь, господа, как следует обращаться с мошенниками!

Ему ответил нестройный хор одобрительных возгласов.

* * *

Вечерний ветерок скользнул по кронам деревьев, колыхнул высокую траву, принес с реки сырой холодок и запах свежести.

— И потом не говори, что не предупреждали, — пробурчал монах, подойдя поближе к телу музыканта. Стражники протащили Крысолова через полгорода, от самой ратуши, и выбросили далеко за воротами. Еще и от души приложились сапогами. Особенно усердствовал старший, в потертом и не в меру грязном гамбезоне.

— Зато на руках донесли. Как гостя дорогого, — простонал Крысолов и попытался встать, хотя бы на четвереньки. Получалось плохо, руки разъезжались, но все же со второй попытки устоять вышло. Музыкант потряс головой и сплюнул кровавым сгустком.

— Пару зубов точно выхлестнули, сволота. Чтоб у них на одном месте чиряк выскочил!

Крысолов поморщился, болезненно скривился, не следовало ему повышать голос, болезненный спазм стрельнул под треснувшими ребрами.

— Один на всех? — поинтересовался Альберт. — Чирей-то?

— Ага. И чтобы жопы позарастали!

Доминиканец присел рядом, протянул избитому чистую тряпицу, заблаговременно смоченную в холодной воде. Крысолов приложил повязку к черно-синей от кровоподтека щеке, скрипнул зубами, пережидая новый приступ боли.

— Ну и зачем это нужно было? — саркастически полюбопытствовал монах. — Коли сразу было ясно, чем закончится? Можно ж было тихо уйти, не возвышая неразумный глас против людской несправедливости. Или ты из тех сектантов, что испытывают любострастие от побоев?

Крысолов помолчал, двигая челюстью.

— Для равновесия, — сказал он, наконец. — Для баланса вещей.

— Чего? — не понял монах.

— Не важно, — исчерпывающе разъяснил музыкант. — Надо было. Не убили — и то ладно.

Крысолов попробовал подняться на ноги, тяжело опираясь на плечо доминиканца. С третьей попытки получилось.

— Пошли, уж, герой, — Альберт подхватил зашатавшегося дудочника. — Там я шалашик сделал, отлежишься, завтра дальше пойдем. Пока местные не решились добить тебя к чертям.

— И что, вам, доминиканцам, и чертей поминать можно? — с живым интересом спросил Крысолов.

— Нам все можно. Даже Люциферу поклониться разрешено. Если надо очень, к вящей славе Господней.

— А сало вам можно? — Крысолов даже остановился на мгновение.

— Сало? — не понял Альберт. — Свиной жир, что ли? Можно, а что?

— Ну, слава Богу, хоть не иудеи… — ответил непонятливому доминиканцу Крысолов и медленно захромал по тропинке, не дождавшись, пока тот снова подставит плечо.

Монах лишь тяжело вздохнул, понимая, что ждать здравых рассуждений от старательно, с душой избитого товарища — неразумно.

— Альберт, не спи! Зима приснится, замерзнешь! И Святой Престол не поможет! — окликнул музыкант.

— Русины клятые… — к чему-то проворчал монах и ускорил шаг, догоняя уже довольно далеко ухромавшего Крысолова.

* * *

Неделя прошла, а показалось, что не один год остался за спиной. Подступил день святых Иоанна и Павла. День, когда Гамельн забывал, что он город почтенных, степенных бюргеров и превращался в один сплошной праздник. С песнями, танцами и вином. Как без вина?! В общем, все как на южных празднествах, которые называются «карнавалами». Только там, на югах, сплошной разврат и поношение Господа, а здесь честное веселье.

Ныне предполагалось праздновать еще и чудесное избавление от крысиного нашествия, а также изгнание преступного крысолова. В преддверии гуляния фон Шванден напился, быстро и безобразно. Уже в полдень бургомистр с трудом добрался до кабинета, кое-как притворил дверь и, свалившись на продавленную кровать, уставился в потолок. На душе у бургомистра было неспокойно с того самого дня, как из города изгнали бродягу с дудочкой.

Где-то за плотно затворенным окном Гамельн веселился, шумел, пил и радовался. Бургомистр закрыл голову подушкой и безуспешно гнал прочь мысли о том, что зря отцы города так обошлись с пришельцем. Даже с нечистью надо держать слово, если уж заключил с ней договор…

Солнце покатилось к заходу, колокола на ратуше готовились отзвонить шесть часов. Каменные дома бросили на бурлящие весельем улицы длинные тени. Самые воздержанные горожане уже потихоньку собирались, чтобы мирно отойти ко сну под родной крышей. Самые охочие до выпивки уже хлебали «свиное вино», то есть последнюю кружку или чарку, после которой впору становиться на четвереньки и хрюкать.

Ровно в шесть вечера на Маркткирхе вдруг кто-то заметил музыканта. Никто не видел, как Крысолов вошел в город, он просто взялся, словно из ниоткуда, все в том же рванье. На губах музыканта играла кривоватая, недобрая усмешка, а в руках он держал дудочку, только уже другую. Если прежняя была деревянной и потрескавшейся, то эта отливала металлическим блеском, будто сделанная из золота. Того самого золота, в котором отказали городские главы. В зрачках Крысолова отражались факелы и лампы, словно отсвет далеких пожаров, и каждый, кто заглядывал в бездонные глаза музыканта, поневоле вздрагивал.

Кто-то нашаривал дубинку поувесистее, кто-то предлагал кликнуть стражу, вроде даже послали за ней. Но все это делали тихонько, как бы исподтишка, стараясь не попадаться на глаза дудочнику. А тот неспешно шагал по улицам Гамельна, скользя холодным немигающим взором поверх горожан, покручивая в длинных бледных пальцах золотую дудочку.

Крысолов пришел взыскать долг и проценты.

Никто так потом и не вспомнил, кто первым крикнул «Бей его! Крысолов вернулся!». А может, вспоминать не хотел. Потому что когда толпа переборола робость и качнулась в едином порыве к музыканту, стаей крыс, набегающих на мешок с зерном, Крысолов кротко улыбнулся гамельнцам и поднес к губам флейту.

Теперь ее высокий напев повелевал отнюдь не крысами.

Ноги сами понеслись в пляс под странную мелодию. Рваный ритм затягивал, заставлял бездумно дергаться всем телом, выбрасывая вверх руки, приседая, тряся головой…

А еще к Крысолову сходились со всего города дети. Совсем малыши и чуть постарше. Даже почти взрослые были. Дети окружали музыканта безмолвным кольцом, следя за каждым движением, и ни единой мысли не было в их светящихся глазах. Только слепое обожание и бездумная вера.

Бургомистр лишь плотнее нахлобучил на гудящую голову подушку, его ноги выбивали дробь по солидной дубовой спинке кровати. Оказавшийся на рыночной площади барон, что в который раз рассказывал благодарным слушателям, как он ловко с безродным бродягой разделался, в панике попытался укатить кресло-коляску. Но руки сами крутанули колеса в ритме танца, коляска не выдержала и перевернулась, Фон Шпильберг задергался на мостовой, как раздавленный жук. Петер Гамсун выхватил, было, длинный кинжал, но клинок жалобно зазвенел по мостовой, а сын стражника, выбивший оружие из рук отца, радостно вбежал в круг. Дети с радостью подвинулись, уступая мальчишке место в общем строю.

Крысолов улыбался краем рта. Его глаза смеялись. Музыкант шагнул вперед, и вместе с ним шагнули дети. А взрослые все отчаяннее вытанцовывали, будучи не в силах остановиться. Так они и шли до набережной — Крысолов с дудочкой, за ним дети, а дальше немногочисленные родители, из тех, кто сумел самую малость превозмочь дьявольский ритм пляски. Словно неприкаянные потусторонние тени, взрослые следовали за детьми, не в силах догнать своих чад, судорожно взмахивая руками в такт музыке. А потом были двести локтей до баржи, которая ночью пришла якобы под загрузку зерном. Алоиз Мундель еще удивлялся, что в самый канун праздника явились, не побоялись Гнева Господнего.

Первым на борт поднялся Крысолов, твердо ступая по широким — в самый раз бочки катать — деревянным сходням. И играл, пока нога последнего ребенка не ступила на палубу баржи, пока матросы не втянули сходни на борт. Баржа, подгоняемая течением и развернувшимся парусом, понемногу отваливала от берега…

На берегу пытались встать на ноги измотанные до полного бессилия горожане, хуля Небеса и грозя страшными карами похитителю. А на барже все, кроме детей и Крысолова, вытаскивали из ушей смолу и прочие заглушки.

— Ну, ты даешь! — безрадостно восхитился монах Альберт, одетый уже не в доминиканскую пелерину, а в рабочую крутку. — Если бы не предупредил, я бы сам под святого Витта заделался бы!

— Команда как? — перебил его Крысолов.

— Надежная, — ответил доминиканец. — Как ты и указывал, мазуры, пара гуцулов. Понимают только на своем, ну и когда про деньги разговор заходит.

— Кстати, о деньгах и прочем воздаянии…

— Магистр просил не беспокоиться. «Ласточка» идет в Бремен. Там вопрос и решится окончательно. Но пока, если предварительно… — монах склонился к уху и понизил голос, предусмотрительно оглядываясь. — Название «Дечин» тебе что-то говорит?

— На юге Чехии где-то? — попробовал угадать Крысолов так же тихо и с оглядкой.

— Практически. На севере, — отрывисто уточнил монах. — Небольшой городок. Рядом горы. Замок местного барона отдают в полное распоряжение. Так что, все по списку.

Музыкант хлопнул Альберта по спине и попробовал утешить мрачного служителя церкви:

— Мы еще возьмем Вольфрама за бейцалы. И найдем Зимний Виноградник.

— Главное за поиском себя не потерять… — проговорил доминиканец, посмотрел на детей и отвернулся. Маленькие гамельнцы с прежним восхищением смотрели на Крысолова. Тот давно спрятал золотую дудочку-флейту, но ее волшебство и не думало прекращаться.

— Дети… — прошептал Альберт.

— Что насчет детей? — вопросил Крысолов, незаметно напрягаясь. — Тоже все по уговору?

— Будем в Бремене, отберешь себе, сколько надо, — с горечью ответил монах, крестясь. — Святой Престол не … не возражает. И даже, в свете твоих заслуг перед Церковью, прошлых и обещанных в будущем, изволил тебе помощь оказать. Советом и действием.

— Славно, — кивнул музыкант.

— Орфей [2]… - пробормотал Альберт.

— Не угадал, — немедленно отозвался Крысолов. — Хотя ход мыслей в чем-то верный… Но все равно ошибаешься.

Скрипели под напором ветра снасти, баржа бодро катилась по реке, лунная дорожка пробежала по мелким волнам. Молчали нанятые мазуры и пара гуцулов. Молчали и дети. Доминиканец в очередной раз осенил себя крестом и неожиданно резко, едва ли не с ненавистью выдохнул:

— А что будешь делать после?

— После? — не понял Крысолов.

— Когда эти станут… непригодны. Когда одни не выдержат, другие погибнут, третьи состарятся. Снова придешь в какой-нибудь город и сыграешь на людской алчности, как на флейте?

— Я думал, ты понимаешь, — печально вымолвил музыкант. — И уж всяко не слугам Церкви судить меня после пастушка Стефана из Клуа [3].

— Понимаю… И все же, одно дело — думать, оценивать, взвешивать отстраненно… А другое — видеть воочию.

Доминиканец махнул рукой в сторону детей. Его глаза блеснули в лунном свете, словно наполненные слезами.

— Что же ты будешь делать после? — требовательно повторил Альберт.

— Посмотрим, — неопределенно ответил Крысолов, глядя на темную, почти черную воду. — Когда это время придет, тогда и посмотрим.

С той поры минуло много лет…

История вторая. О воинах Deus Venántium, кладбищенских ужасах и пользе огнестрельного оружия

Потом говорили, что человек этот пришел в Челяковицы с севера, свернув с большого тракта. Сам он шел, а две навьюченные лошади ступали следом. Рослые, сильные звери, коих и тяжелая кавалерия не постыдилась бы. Не говоря уж о каких-нибудь итальяшках с их худородными лошаденками.

Надвигался вечер. В окошках низеньких домов загорались редкие тусклые огоньки — в здешних краях ложились рано, а если доводилось полуночничать, то дорогие свечи зазря не жгли, обходясь лучинами да плошками с прогорклым жиром. Единственная улочка была пустынна, как в День Сотворения Мира. И лишь путник со своей живностью отбрасывали длинные тени на утоптанную глинистую землю, кое-где подернутую трещинами ввиду небывало сухой погоды.

— Челяковицы… — пробормотал человек. — И откуда только в немецких землях чешское название… Не иначе, беглецы какие основали. Чудны дела твои, Господи…

Он поежился. Было тепло, но на плечах путника лежал длинный — почти до пят — плащ хорошего, прочного сукна. Приезжий окинул долгим взглядом домишки, ютящиеся в беспорядке по бокам улицы, и продолжил путь к трактиру.

Собственно, «трактиром» заведение называлось более по традиции, нежели по принадлежности, являясь скорее маленьким кабаком, вернее кабачишком (в Челяковицах обо всем можно было говорить в уменьшительной форме). При нем не нашлось места даже гостевым комнатам. Перепившим посетителям предлагалось добираться до своих домов самостоятельно (благо, все рядом) или ночевать на улице, так сказать, на лоне природы. Кабатчик уж собирался закрывать свое почтенное заведение, поскольку день будний, а ночь близко, но после короткой беседы с нежданным гостем уступил тому собственную клетушку. И даже самолично кликнул соседского мальчишку, наказав вычистить и накормить лошадей запоздалого гостя да забыть лень при работе.

Человек в плаще сидел за шатким столом и понемногу цедил пиво из щербатой глиняной кружки. Пиво было теплым и кислым. Масляная плошка чадила под низким закопченным до угольной черноты потолком. Кабачок медленно, но верно заполнялся людьми, привлеченными знаменательным событием — появлением нового лица.

Селяне заходили степенно, неспешно приветствовали земляков, вдумчиво рассаживались по лавкам и столь же неторопливо пили пиво из древних кружек, как бы не помнящих еще Крестовые походы. Меж делом обсуждали вчерашнюю погоду, полугодовой давности новости и свежие происки сатаны. Путник отхлебывал мелкими, редкими глотками и делал вид, что не замечает колких взглядов, бросаемых исподтишка. Он давно привык сдерживать проявление чувств и с легкостью воздерживался от улыбки.

А меж тем селяне обстоятельно и деловито решали его судьбу, незаметно со стороны, но вполне целенаправленно. С одной стороны, вроде как грешно душегубствовать. Но с другой, незнакомец расплатился редким в здешних краях риксдалером, то есть шведским серебряным талером, почти в полную аптекарскую унцию весом. И наверняка в гостевой мошне найдутся еще… Опять же, две лошади, солидная поклажа — немалые деревянные сундуки, обтянутые толстой вощеной кожей.

Челяковичане не были жестоки, просто сельский человек мыслит несколько иными категориями, нежели городские. Крестьянин очень расчетлив и практичен. Ежели в забытую Богом глушь забредает своим ходом богатство, то почему бы его и не прибрать себе? А поскольку путник может после кому-то пожаловаться или испросить подмоги, то не нужно ему идти дальше, только и всего. Нынче на дворе година военная, лихая, лютая… Всякое случается.

Пока местные головы обсуждали, что и как лучше сделать, сам незнакомец по-прежнему пил пиво. Был он высок и худ. Не истощен, а именно что неширок в плечах и теле, но при том в движениях ловок и уверен. Когда плащ чуть распахивался, на кожаном поясе виднелись два кинжала в потертых ножнах. Бывалый человек. Опасный человек. К такому надо подступаться с умом…

Вдоволь насладившись зрелищем мятущихся деревенских, которым и хотелось, и кололось, незнакомец допил парой глотков пиво, поднялся и проследовал к старосте. Как путник определил старшего среди десятка одинаковых на вид мужиков — Бог знает… Или не Бог… Определил, в общем. Подошел, молча положил перед старостой лист пергамента, сплошь разрисованный черными и красными чернилами, да с печатями самых разных видов. И также молча уперся взглядом в мигом вспотевших селян.

Сельский глава оказался человеком грамотным. Он долго читал написанное, шевеля губами и водя по ровным строчкам пальцем с обкусанным ногтем. Потом так же долго осмысливал прочитанное, страдальчески морща лоб и шевеля кустистыми бровями. А затем внезапно и страшно изменился в лице, побелев, что твоя луна на заре. Наорал на кабатчика, пеняя за скверный прием, и пригласил дорогого гостя в собственный дом. Следом наорал на односельчан, выговаривая за неуместное любопытство и отсутствие достойного обхождения с хорошим господином. В общем, шумел, ругался и вообще вел себя так, будто не одинокий прохожий заглянул на огонек, а, по меньшей мере, капитан наемной банды рыл этак в полсотни, а то и больше.

Путник так и не представился, довольствуясь обращением «господин хороший». Переночевав в доме старосты, он вежливо попросил перетащить в чулан сундуки и долго там чем-то гремел. Затем ушел в лес, что обступал Челяковицы со всех сторон. Сгинул на весь день, не спрашивая дороги, шагая по узким тропкам уверенно и решительно, словно будучи местным уроженцем.

На осторожные расспросы селян о непонятном госте староста отвечал исключительно бранью. О чем же прочел в грамоте с печатями, так никому и не сказал. Даже жене, как ни пытали и ни наущали ее любопытные товарки.

Путник вернулся, мрачный, как будто нащупал в паху чумные бубоны. На второй день он также ушел в лес, а под плащом брякало что-то металлическое. Возвратился «господин хороший» еще более мрачный и нелюдимый. Утром третьего дня он вновь отлучился, еще затемно.

Но более не вернулся.

Староста ждал неделю, заперев чулан и пригрозив, что самолично предаст лютой смерти того из домочадцев, кто хоть пальцем тронет поклажу сгинувшего гостя. Когда пошла вторая неделя со дня пропажи, то на пару с сельским попиком, вторым и последним грамотным человеком в деревеньке, они долго сочиняли некую писульку. Какую залили воском и отправили с бойким и шустрым мальчишкой до ближайшего городка, что располагался мало не в двух днях пути.

Минула вторая неделя, пошла третья… На двадцать третий день после прихода «господина хорошего» Челяковицы вновь увидели гостей незваных и нежданных. Числом поболее, чем один. И куда более неприятных.

* * *

Если три недели назад в Челяковицы явилась одна паскудная морда, то теперь таких пожаловал цельный десяток. Четверо выделялись особо. Один был высок и худ, словно скелет. Он казался очень старым — сухая пергаментная кожа со стариковскими пятнами, тонкие пальцы с крупными узлами суставов, редкие седые волосы. Но в движениях сквозила какая-то совсем не старческая сила и точность. Словно юнец натянул личину почтенного старца. Но главное — глаза «старика»… Зеленые глаза у мужчин вообще до крайности редки, а когда они к тому же чисты и ясны, словно у юнца, то и последнему дурачку понятно, что тут не обошлось без дьявольской ворожбы.

Худой и странный старик определенно был главарем компании. За ним неотступно следовал рыжий верзила, похожий на кобольда, растянутого вширь до размеров тролля-недомерка. Рыжий постоянно крутил головой на короткой шее, будто к чему-то прислушиваясь, метя на все стороны света огненной бородищей. А на его плече сидел здоровенный ворон, топорща жесткие угольно-черные перья, словно василиск чешую.

Третий участник компании словно сошел с гравюр Дюрера, которых в этом богом забытом месте никто никогда не видел. Настоящий наемник-ландскнехт. Можно сказать дистиллированный, словно только что из перегонной колбы алхимика, создавшего идеальный образец “ландскнехтус вульгарис”. Молодой, длинноусый, нахальный рожею, в живописных одеждах, средь которых в равных пропорциях чередовалось страшное рванье, и дорогая материя с золотым шитьем. В глазах алчный блеск, а оружия хватит на целую роту, только не очень большую. Наемник отзывался на «Гунтера» или «Швальбе» и, чуть что, грозно бросал ладонь на рукоять длинного кавалерийского палаша.

Если означенная троица удивляла или просто пугала, то четвертый спутник выделялся как раз своей обыденностью. Не сказать, чтобы старый или юный, — скорее, средних лет монах с тщательно выбритой тонзурой, намечающимся брюшком под рясой и умильным добродушием в глазах.

Четверку сопровождала свита в шесть человек весьма бандитского вида. После несообразностей главарей глаз буквально отдыхал на обычнейших разбойничьих рожах. Посмотрев на это дело, сельский попик собрался, было, окропить всю компанию святой водой и прочесть “Отче наш”, но передумал и, на всякий случай, спрятался в церквушке, откуда больше носа не казал.

Старосте повезло меньше. Ему пришлось давать полный отчет касательно прежнего визитера, показывать сбереженную поклажу — два ящика-сундука — и божиться, что местные к исчезновению пришельца совершенно не причастны. Седой молча слушал, сверля рассказчика неприятным тяжелым взглядом. Рыжий не слушал вообще, безразлично глядел себе по сторонам да поглаживал нахохлившуюся птицу, что твой языческий бог Один. Наемник Швальбе напускал на себя очень грозный вид, а монах, которого звали Йожином (имя, более сходное с прозвищем), мягко, но настойчиво выпытывал всевозможные подробности.

Когда допрос закончился, староста счел за лучшее вообще освободить свой домишко, прихватив родню и движимое имущество, оставив недвижимое в полное распоряжение нагрянувшей банды. Сопровождающие остались снаружи, тут же разложив костерок и начав разделывать поросенка старосты. Мелкий свин перестал быть имуществом движимым после того, как неудачно попал под копыта. Четверка старших же собралась в единственной комнате и держала военный совет.

Несмотря на разгар теплого и очень солнечного дня, в узкое оконце, затянутое мутным и грязным бычьим пузырем, проникала лишь малая толика света. Трое сидели вокруг кривого стола, кое-как сколоченного деревянными гвоздями, и вели неспешный, но очень неприятный разговор. Рыжий присел в сторонке с видом предельного отвращения к обсуждаемым вопросам.

— Итак, свершим разбор полетов, — деловито предложил ландскнехт, положив ладони на темную столешницу.

— Что совершим? — полюбопытствовал зеленоглазый старец. Голос у него был неприятный, скрежещущий, словно каждое слово, вылетающее из горла, по пути наталкивалось на невидимый напильник.

— Да был у меня знакомый мастеровой, замки для пистолетов делал, — пояснил Швальбе. — Все пытался летательную машину смастерить, как какой-то давний флорентиец, не то Ванчи, не то Вончи… Как очередной крылатый уродец ломался, так говорил, дескать, «проведем разбор полетов».

— Еретические измышления я вижу здесь, — медовым голосом сообщил отец Йожин. — Если бы Господь хотел, чтобы люди летали, Он дал бы им крылья. А мастерить летальные машины — идти супротив Его воли.

— Ну-у-у… — стушевался Швальбе.

— Может быть, к делу перейдем? — предложил седой.

Йожин красноречиво приподнял бровь, выражая недоумение.

— Гарольд, я понимаю ваше нетерпение… — начал было монах, но седой прервал его.

— Мы прячемся от неприятной правды за пустыми словами, — решительно проговорил Гарольд, в полутьме комнаты его глаза светились отраженным светом, как у волка.

— Это да, — согласился после секундного раздумья монах. Пожевал пухлыми губами и предложил с неожиданной серьезностью:

— Хорошо. Обобщим. Проведем… — он покосился в сторону дисциплинированно молчащего Швальбе. — Так сказать, разбор полетов…

— Это определенно был он, мой талантливый и непутевый ученик, — сказал Гарольд. — По описанию, он. И здесь снаряжение, которое он … позаимствовал.

— Украл, — вставил, не утерпев, Швальбе. И тут же замолчал, наткнувшись на укоризненный взгляд Йожина.

— В последние годы наш орден переживает не лучшие времена, — отчеканил седой, подчеркнуто глядя сквозь ландскнехта. — В некогда славные ряды принимают всякий сброд, который привык резаться со всяческими сарацинами и совершенно не приемлет подлинной орденской дисциплины…

— Хватит, — устало сказал монах, звучно хлопнув пухлыми ладонями. В голосе добродушного служителя церкви отчетливо прорезалась стальная нотка. — Все, господа охотники, довольно препирательств, я слышу их всю дорогу. Почтенный собрат…

Монах склонил голову в сторону надменного Гарольда.

— Почтенный собрат, я понимаю вашу скорбь и обиду, они обоснованы. Но сейчас речь не о том. А ты…

Йожин взглянул на Швальбе, уже без всякого почтения и малодушной укоризны.

— А ты, паскудник, сиди тихо, как мышь под веником, и слушай слова умных людей. Пока уши не отрезали.

— Да ладно, я-то чего… — пробормотал солдат.

— Итого, что мы имеем, — продолжил Йожин. — Ученик почтенного мастера Гарольда проявлял весьма обширные таланты к познанию наук убийственных, но вот дисциплины ему и в самом деле не хватало. Славы сорванцу хотелось, понимаешь ли… Поэтому, прознав, что в здешних краях творится нехорошее, он позаимствовал снаряжение мастера Гарольда и отправился на подвиг славный. И здесь, судя по всему, сгинул с концами.

— Он мертв, — с холодным спокойствием уточнил мастер. — Три недели… Он точно мертв.

— Оружие и остальные предметы не тронуты, — вставил Швальбе, с некоторой опаской покосившись на монаха. — Значит, к бою не готовился… Я так думаю.

— Это так, — согласился мастер Гарольд. — Надо думать, из его пустой аристократической головы не выветрились мои уроки, и, прежде чем бросаться в бой, он сначала отправился на разведку, днем. Сразу искомое не нашел или засомневался в найденном, поэтому повторил поход дважды. И, в конце концов, что-то его убило.

— Боже, Ты видишь нашу скорбь из-за того, что внезапная смерть унесла из жизни нашего брата, — вымолвил отец Йожин, крестясь. — Яви Своё безграничное милосердие и прими его в Свою славу. Через Христа, Господа нашего. Аминь.

Монах вновь перекрестился, его примеру последовали Гарольд и Швальбе.

— Днем, — деловито уточнил Йожин.

— Днем, — повторил Гарольд.

— Дальше-то что делать? — спросил монах. — Чтобы победить брата Ордена, девенатора, пусть и недоучку, да еще днем…

— Нечисть или вампир, — так же деловито ответил седой.

— А вампир не есть нечисть? — по-прежнему с немалой осторожностью уточнил Швальбе.

Гарольд взглянул на Йожина, в его взоре отчетливо читалось молчаливое и скорбное осуждение. Монах протяжно вздохнул и развел руками.

— Что поделать, приходится работать с теми, кто под рукой, — с малой толикой вины ответил Йожин. — Молод еще, необразован… — и пояснил, обращаясь уже к ландскнехту. — Злобные порождения тьмы делятся на нежить и нечисть. Нечисть суть создания тварные и телесные, как оборотень, скажем. Нежить не тварна и плотью, подобной материальным созданиям, не обладает. Нежить страшнее, но до захода солнца ее не встретишь. Девенатор ушел днем и не взял ни особого оружия, ни панциря, ни иной амуниции, только шпагу и кинжалы. То есть ночевать в лесу не собирался. Поэтому погиб он тоже днем, и убило его то, чему солнце не помеха, то есть нечисть. Или вампир, поскольку кровосос живет меж двух миров и объединяет в себе качества как телесного, так и призрачного, потустороннего. Многие упыри не боятся солнца. И ты, бестолочь, все это знал бы, если бы внимательно слушал мои наставления!

— А человек не мог? — предположил Швальбе, пропустив мимо ушей справедливый упрек наставника. — Или зверь какой заел… Кругом леса, и не те оранжереи, что богатеи в кадках высаживают на потеху.

— Мог, — ответил за Йожина седой мастер. — И человек мог, и зверь. Но это надо было так постараться… В голове у него ветер гулял, но оружием владел отменно. Так что пока стоит придерживаться изначальной мысли. Девенатор ушел на охоту за порождением Тьмы и не вернулся. Поэтому пока не узнаем обратного, будем считать, что это самое порождение его и прикончило.

— Согласен, — проговорил Йожин. — Что дальше?

— Дальше… — мастер Гарольд сложил длинные сухие пальцы, чуть склонил голову и наморщил высокий лоб. — Дальше мы будем делать то, что делали всегда. Закончим столь неудачно начатое. Но на этот раз правильно, как должно. И начнем с того, что мэтр Крау продемонстрирует свои таланты.

Рыжий бородач, прежде не проявлявший ни малейшего интереса к разговору, поднял голову и вновь погладил ворона, который так и восседал на плече хозяина, впившись когтями в накладку толстой воловьей кожи.

— Отчего бы не продемонстрировать, — пробасил он. — Если святой отец не возражает. А то еще на костер, чего доброго, потащит…

— Черт с вами, — скрежетнул зубами Йожин в ответ на грубоватую шутку. — Делайте, что нужно, и снова сделаем вид, что это дрессировочные фокусы, а не богопротивная волшба.

Швальбе ждал, что мэтр Крау начнет делать разные колдовские движения и бормотать какую-нибудь абракадабру, уподобляясь ярмарочному фокуснику. Но рыжий бородач не сделал ни того, ни другого. Выйдя во двор, он долго гладил птицу по голове и крыльям, а затем, совершенно неожиданно, не проронив ни слова, подбросил высоко в воздух. Ворон будто только того и ждал. Подброшенная птица раскрыла черным веером крылья и, поймав ветер, устремилась к лесу.

— Ждем, — мрачно пояснил рыжий, похоже, специально для Гунтера. — Теперь ждем.

Ожидание тянулось долго. Йожин перелистывал засаленный и замусленный требник, помнящий, наверняка, еще Гутенберга. Мастер Гарольд перебирал содержимое сундуков исчезнувшего девенатора, вернее своих собственных сундуков, “позаимствованных” строптивым учеником. Швальбе упражнялся с палашом на маленькой деревенской площади прямо перед церквушкой, с воинственными выкриками раз за разом поражая бессловесную тень. Прочие пришельцы разбрелись кто куда, расположившись на постой по местным домам. Несмотря на опасения Йожина, непотребств не учиняли. Что-то было нехорошее в здешних воздусях… какая-то неясная тревога, разлитая в прогретом летнем воздухе. Нечто такое, что невольно заставляло подбираться и вести себя со сдержанной готовностью.

Йожин задремал, уронив книгу на солидное пузцо. Швальбе утомился махать железкой, вылил на себя ведро воды из колодца и ушел отдыхать в тень. Крау недвижимо, словно раскрашенное каменное изваяние, сидел на обрубке бревна, устремив немигающий взор к лесу. Гарольд закончил осмотр снаряжения, горестно вздохнул. Затем выложил на стол шлем и легкую кирасу, походившую скорее на жилет из толстой, упругой кожи. К броне присоединились перчатки с длинными крагами и тесак, похожий на слабо изогнутую абордажную саблю — клинок не слишком длинный, широкий, с елманью и глухой гардой-”корзиной”, как у шотландских палашей. Старый девенатор критически обозрел композицию, добавил привезенное с собой копье, похожее на карликовую алебарду или рыцарский поллэкс — с топориком-секирой и граненым шипом в основании длинного кинжалообразного наконечника. Короткое, в рост человека древко состояло из четырех частей, проклеенных между собой да еще дополнительно стянутых жилами и медными кольцами.

Все оружие и снаряжение были знакомы по сути, но отчасти обладали странными, непривычными формами. Особенно шлем — так же, как и кираса — из кожи, плотно облегающий голову, с открытым лицом и сложными клапанами для ушей. Словно ему предстояло защищать голову не от обычного клинка, пули или стрелы…

Ворон вернулся неожиданно, так же, как и улетел. Упал черной молнией с неба, по которому ползли неспешные и редкие перистые облака. Защелкал клювом, кося ярким умным глазом и часто кивая головой.

Крау осторожно занес птицу в дом, посадил на стол. Ворон деловито прошел по столешнице, стуча по дереву здоровенными когтями и явно чего-то выжидая. Йожин отложил в сторону книгу, мастер Гарольд отвлекся от оружия. Приплелся даже изнывающий от жары и безделья Гунтер Швальбе. Рыжий между тем вытащил из переметной сумы кусок чистого полотна. Выбрав место посуше, аккуратно расстелил. Высыпал на ткань горсть камешков — полированной речной гальки, добавил десяток мелких монет и пуговиц, костяных и деревянных. Ворон, склонив голову на бок, как это умеют только птицы, внимательно наблюдал за манипуляциями хозяина выпуклым агатовым глазом.

— Гарк, — произнес Крау, и Швальбе не сразу понял, что бородатый обращается к птице.

Ворон Гарк ступил на полотно, поднимая лапы высоко и осторожно, словно купальщик, пробующий воду стопой. Примерившись, ухватил клювом монетку, затем другую. К отложенным монеткам, ворон придвинул четыре камешка. И часто-часто закивал.

— Все? — тихонько спросил Крау.

Птица замерла, словно в задумчивости.

— Колдовство, — прошептал Швальбе.

— Дрессировка, — тихо поправил Гарольд.

Гарк шевельнул крыльями и медленно, будто нехотя, выбрал самую большую пуговицу и положил в центр получившейся кучки безделушек. Снова махнул крыльями, словно щеголь, отряхивающий с плаща капли дождя, и с видом честно выполненного долга шагнул на руку хозяина.

— Спасибо тебе огромное! — осторожно, кончиком пальца рыжий погладил птицу по голове. Та переложила голову на другую сторону и отрывисто каркнула.

Ландскнехта поразило, сколь вежлив наемник с бессловесной птицей. Впрочем, отнюдь не бессловесной… Похоже, для Крау и Гарольда странная пантомима была преисполнена вполне определенного смысла.

— Тоже такого хочу, — пробормотал Гунтер.

— Легко, — отозвался Крау, не оборачиваясь и все так же продолжая поглаживать ворона. — Всего каких-нибудь лет триста повыводи породу, и получишь такого же.

— Карту, — отрывисто бросил девенатор, и отец Йожин сноровисто выложил на стол рядом с полотно старый, темно-желтый лист пергамента, испещренный какими-то линиями и значками. Швальбе поскучнел — ознакомившись на практике с кривизной рук наследников Меркатора и Ортелиуса [4], он предпочитал проводников с острым кинжалом возле гульфика или кошелем монет в карманах, по обстоятельствам. Но мастер Гарольд и Йожин антипатии ландскнехта не разделяли. Вместе с Крау они втроем углубились в толкование “сообщения” ворона, сопоставляя его с криволинейностями карты.

— Вроде, сходится, — проговорил наконец Йожин, отдуваясь так, словно переколол поленицу дров на солнцепеке. — Если вот так линии прочертить, то где-то здесь и должно быть…

— Похоже на то… — сумрачно согласился Гарольд. — Если со сторонами света не намудрили. Кладбище… Да, вероятно.

— Старое, должно быть, — вставил слово Крау. — В местных краях погосты используют до тех пор, пока скелеты не начинают переваливаться через ограду. И не оставляют, и не забывают.

— Думается мне, это еще со времен Черной Смерти, — задумчиво протянул Йожин. — Народ повымирал, а кто остался, ушел ближе к городам или вообще в другие края. Потом все забрал лес, о кладбище забыли… надо бы побродить по округам, посмотреть церковные записи, вдруг где упоминания найдем в старых книгах.

— Нет времени, — резко сказал Гарольд.

— Допросить местных еще раз! — предложил Швальбе. — Такого не может быть, чтобы никто не шастал по округе да не наткнулся на такое место. Молчат, сукины дети! А мы полдня потеряли.

— Ничего не скажут, — уверенно пробасил Крау. — Они и гонца-то отправили только потому, что боялись, как бы тот не оставил весточку, куда отправился. Страшнее нежити или инквизиции только и нежить, и инквизиция в одном кувшине. Сельские наверняка знают про погост, но боятся, что нечистый подогреет с одного бока, а святые отцы — с другого. Будут молчать даже под пытками.

— Ну, огоньку я, положим, найду, — в растяжку промолвил Швальбе, хищно раздувая ноздри, — да и расспросить, как надо, сумею.

— Довольно, — сурово сказал Гарольд, оборвав увлекательное обсуждение. — Давайте без… эксцессов. Позволю себе напомнить, что это люди. Несчастные, запуганные люди, которых мы обязаны защитить. По зову христианского долга и во исполнение обета Deus Venántium, Божьих Охотников.

— Я не в Ордене, — быстро вставил Швальбе. — Мне можно. По первости надо настрогать лучинок. Тоненьких, но из сухого дерева…

— Заткнись, Гунтер, — устало потребовал Йожин и продолжил, обратившись уже к девенатору. — Что думаешь делать?

— Схожу туда, — просто ответил Гарольд, отмеряя пальцами расстояние на карте. — Здесь пути на пару часов, хватит, чтобы оглядеться на месте, прикинуть нож к носу. Потом залягу в засаде, погляжу, что ночью будет. А дальше… как получится.

— Я с тобой, — немедленно вызвался Швальбе и сразу сник под перекрестными взглядами — насмешливым у Крау, злобным Йожина и снисходительным Гарольда. Один ворон сделал вид, что не слышал изреченной глупости.

— Мал еще, — исчерпывающе пояснил монах. — Твое дело от разного разбойного люда охранять. Это ты умеешь, за то взят и оплачиваем. А дела Темной стороны — не для тебя. Йожин развернулся к Гарольду.

— Но в чем-то парень прав. Один девенатор туда уже пошел и сгинул. Может…

Монах умолк, предоставляя собеседнику решить, как можно истолковать фразу.

— Может, — чуть надменно отозвался мастер. — Но не стоит. Я несколько постарше, опытнее… и сильнее, коли уж начистоту. Так что ждите.

* * *

Солнце закатилось за горизонт, укрывшись в густых кронах леса. Ночь резко и властно вступила в свои права, изгоняя последние сиротливые лучики света. В выгородке-чулане оглушительно храпел Крау, шевеля во сне своей бородищей. За дверью пропел пару куплетов препохабной песенки Швальбе, звучно выматерился и затих. Видимо, тоже отправился на боковую. Забрехали длинно и тоскливо деревенские псы, слышались приглушенные голоса деревенских, которые после заката повыбрались на улицу, чтобы скорее подготовиться к ночи. Дров там натащить или еще чего.

Отец Йожин отстраненно подумал, что у местных, наверное, все дело стоит, чем они там на жизнь зарабатывают… Никто не решался казать нос из дома, пока неприветливые и страшные чужаки стояли на постое с разными хитрыми грамотами при церковных печатях.

Что ж, судьба у них такая…

Монах помолился на ночь глядя, покрепче прикрыл ставни, накинул засов на дверь. Задумчиво подержал в руках требник, отложил в сторону. При свете одинокой свечи покопался в дорожной сумке и с самого дна достал томик, обтянутый красивой дорогой кожей.

Йожин опустил седалище в единственное на весь дом деревянное кресло, взвесил в руках книгу и открыл первую страницу. На белом листе жирным витиеватым шрифтом было выведено «Третья книга героических деяний и речений доброго Пантагрюэля». Монах опасливо оглянулся, но единственной компанией ему оказался здоровенный серый кот, вылезший из-под стола. Непрошеный пушистый гость сел у кресла и внимательно посмотрел на человека, посверкивая зелеными глазами.

Йожин на всякий случай перекрестил кота. Зверь презрительно дернул хвостом и скривил умную морду, изобразив бесконечное презрение.

— Пшел отсюда, — буркнул Йожин, который не любил котов.

Утвердившись, наконец, в мире и гармонии, монах перелистнул страницу и углубился в чтение.

Шло время, свеча прогорела до середины. Йожин, покачивая головой и прикусив от усердия язык, читал труд бакалавра Рабле. Книга захватила все внимание монаха, и он не сразу разобрал странный звук, идущий из-под стола. Зашипела и треснула свеча. Йожин встрепенулся, бормоча «нагар пора снять…» и замер.

Кот сидел на полу, буквально обвившись вокруг ножки стола, шерсть у него не то что встала дыбом — пошла иголками, как у ежа, так что можно было уколоться даже взглядом. Хвост подметал грязный пол, хлеща, как плетка, по бокам зверя. Уставившись на дверь, кот утробно подвывал, очень низко, почти на грани слышимости.

— Бесова скотина, — сказал Йожин, примериваясь, чем бы швырнуть в хвостатую тварь, и тут осознал, что завывание хвостатого — единственный звук, который монах слышит. Умолкли собаки, тяжелая, давящая тишина опустилась на деревню.

Кот скребнул лапой доску пола и неожиданно бросился к Йожину. Не успел монах и пальцем шевельнуть, а комок вздыбленной шерсти уже прижался к бедру, тихонько взвизгивая. Теперь кот не подвывал, а буквально рыдал, почти как младенец. Йожин машинально накрыл его ладонью, чувствуя, как дрожит кошачье тельце, неожиданно маленькое под густой шерстью. Зверек прижался еще теснее, и вцепился когтями в рясу.

Кот, в отличие от собаки — одиночка и живет сам по себе. Если пес при опасности бросается к хозяину, чуя вожака, то кот, наоборот, пустится наутек и подальше. Йожин подумал, что такое могло оказаться за дверью, чтобы серый котей искал защиты у человека, и кровь замерзла у монаха в жилах.

Святой отец шевельнул рукой, и из просторного рукава прямо в ладонь скользнула рукоять длинного стилета доброй итальянской работы. Монах дрожащими пальцами перехватил оружие поудобнее и перекрестил дверь, понимая, впрочем, что если нечто, затаившееся снаружи, решит войти, то его, Йожина, вряд ли что-нибудь спасет. Кот замолк, только прижался плотнее, все так же дрожа.

За бревенчатой стеной что-то стукнуло, затем зашуршало, словно кто-то вслепую шарил широкими ладонями по дереву, выискивая малейшую щелку. Пот холодными струйками потек по спине Йожина, в животе словно завязался тугой узел. Рука дрожала так сильно, что острие стилета выписывало в полутьме широкие петли, словно то была кисть живописца.

Шуршание меж тем переместилось на ставни, Йожин панически начал вспоминать, закрыл ли их изнутри, когда природа звука снаружи изменилась. Шорох превратился в скрипящий скрежет, пронзительно ввинчивающийся в уши. Так скрипит дерево под долотом резчика. Или под длинным острым когтем.

Стук, затем скрежет. И снова в том же порядке. Жуткие звуки поднимались все выше, словно нечто снаружи поднималось на цыпочки. А когда заскребло из-под самой крыши, Йожин осознал, что создание тьмы лезет по стене, что твой паук.

Монах собрал всю силу воли, что у него оставалась, и тихонько выбрался из кресла. В проеме чулана возникла жуткая рожа, обрамленная клокастой шерстью, как у оборотня, Йожин полузадушено вдохнул, замахиваясь неверной рукой, но узнал мэтра Крау. Следопыт-воронознатец проснулся и выглядывал из своей каморки — мертвенно бледное лицо и огненно-рыжая борода. Ворона монах не заметил и мимолетно подумал, что если птица почуяла беду так же, как и кот, то сейчас Гарк, наверное, сидит в самом дальнем и темном углу, укрывшись за потолочной балкой.

Перестук переместился на крышу, а затем неожиданно стих. Йожин даже под страхом трибунала не смог бы сказать, сколько он простоял так, с кинжалом наизготовку, ловя любой звук, доносящийся снаружи. Свеча догорела, мрак захватил дом в свои удушливые объятия, а монах все ждал, когда дверь вылетит, сорванная с петель одним могучим ударом. Ждал и молился, не уставно-казенно, повторяя заученные слова, а, как ребенок, моля Господа всей душой.

Когда пропел первый петух и щели в ставнях едва заметно заалели, предвещая рассвет, Йожин понял, что его молитва достигла небес. И упал без сил — уставшие ноги отказались слушаться.

* * *

Поутру деревня стояла пуста и безжизненна, словно вымерла за одну ночь. Когда же путники стали по одному выбираться наружу, они старательно прятали глаза и почти не разговаривали друг с другом. Кто-то просто опасался вспоминать ночного гостя, который, похоже, навестил почти все дома. Кто-то стыдился своей трусости. Котяра же буквально прикипел к Йожину и не отставал от того ни на шаг.

Гарольд вернулся, когда солнце поднялось в небо, все еще цепляясь самым краешком за густую щетину леса. Девенатор был цел и невредим, но вид имел немного странный. Если накануне он казался мрачен и не особо приветлив, то сейчас смотрел на все вокруг скорбным и невыразительным взглядом. Словно получив известие о смерти близкого и дорогого родственника. Девенатор молча проследовал в дом старосты.

— Вина? — спросил смурной и слегка бледный Швальбе, не снимая руки с рукояти палаша. Ландскнехт растерял немалую долю гонора и теперь относился к спутнику с куда большим пиететом.

— Воды, — коротко отозвался Гарольд, отставив в угол копье и снимая перевязь с саблей, крепившейся на поясе сзади.

— И что? — дипломатично спросил Йожин.

Девенатор молча снял шлем и сел за стол. Швальбе поставил перед ним кувшин и чашку.

— Нахцерер, — ответил одним непонятным словом Гарольд и наполнил чашку чистой колодезной водой. Руки старого девенатора дрожали.

— Что за нах… цер… — запутался Швальбе. — Никогда про такого не слышал.

— Нахцерер, — повторил Гарольд.

— Вампир немецких земель, — негромко пояснил Йожин и по памяти зачитал отрывок из «Бестиария Брэмсона»:

— Сидит в могиле, рвет на себе саван, никогда не закрывает левый глаз. Подманивает родственников и убивает их одного за другим. Если приманивать некого, начинает пожирать саван и затем части собственной плоти.

— …! — коротко и емко выразил свое отношение к услышанному Гунтер.

— Не совсем, — невыразительно откликнулся Гарольд. — Не совсем…

Он пил не спеша, мелкими глотками, держа чашку обеими руками.

— Кладбище действительно есть, — продолжил девенатор в ответ на молчаливые вопросительные взгляды. — При нем деревня, то есть то, что от нее осталось. Не с Черной Смерти, гораздо позже. Дома еще стоят кое-как, хоть и сгнили почти целиком. Погост…

Гарольд сделал глоток.

— Погост изрыт норами, как хороший сыр дырками. Обитатель копал не один год. Это его логово, обустроенное на совесть.

— Ночью приходил… кто-то.

— Он и приходил. Я залег в засаде, в полночь тварь выползла из-под могильной плиты и отправилась на прогулку. Получается, в гости к вам.

— А я думал, ты ей башку с плеч снимешь, — расхрабрился Швальбе.

Гарольд промолчал. Против обыкновения Йожин не стал одергивать наемника, во взгляде монаха так же, как и у ландскнехта, читалось недоумение.

— Обезьяна Господа… — устало сказал девенатор.

— Чего? — спросили в один голос монах и ландскнехт.

— Дьявола называют обезьяной Господа. Потому что он не может повторить ни одно божественное творение и, тем более, не способен превзойти. Он может только обезьянничать, творя уродливые подобия. И чем страшнее тварь, чем опаснее, тем она ущербнее. Когда я был молод, то долго выслеживал одного… одно создание… Его не брали ни сталь, ни серебро. А нужно было всего лишь ткнуть в тень острым ножом. И сгинула нечисть…

Гарольд отставил пустую чашку и откинулся, привалившись к стене, сплетя длинные сильные пальцы.

— Ну так убей скотину, и дело с концом, — предложил Йожин. — Если он такой … ущербный. Или давай гонца зашлем, будет через неделю тебе подмога.

— Нахцерер, — повторил Гарольд. — У него нет никаких особых умений. Не летает, не оборачивается туманом, не превращается в крыс или волка. Умирает от обычного клинка. Он просто… очень быстрый и сильный. А я…

Йожин яростно потер тонзуру, уже понимая, что имеет в виду девенатор.

— А я уже не тот, что прежде, — закончил охотник. — Потому и не стал с ним драться ночью. Надо лучше подготовиться.

— Гонца зашлю, — пробормотал монах. — Вот прямо сейчас напишу послание и зашлю.

— Нет времени, — с мертвящим спокойствием сказал Гарольд. — Уже нет времени. Тварь почуяла людской интерес и приходила на разведку. Почует опасность — сбежит. Ищи потом… Поэтому его надо убивать без промедления. Ползти под землю — все равно, что самому себя хоронить. Ставить капканы — не получится, слишком много выходов на поверхность накопано. Так что придется выманивать наружу и драться с ним. Нахцерер не боится солнца, но слабеет под ним. Днем не выползет. Потому — сегодня. Ночью.

Швальбе снова выругался. Йожин пробормотал под нос что-то на латыни, по звучанию весьма далекое от благочестивой молитвы.

Девенатор снял кожаную кирасу и вместе со шлемом сложил обратно, в сундук. Немного подумал и отправил туда же саблю. Взамен же извлек несколько иных предметов. Швальбе, разглядев их, сплюнул и вышел из дома. Йожин молча наблюдал за тем, как охотник раскладывает на столе мелкозернистое точило, ящичек из полированного дерева, чекан с узким клювом и немецкий боевой нож «кригмессер», похожий на короткую саблю, но с длинной открытой рукоятью. Гарольд подхватил орудие, выписал в воздухе сложную фигуру, провернул клинок вокруг кисти. В движениях не было ни капли наигранности, мастер не рисовался, но оценивал гибкость связок и крепость сухожилий.

— Прочнее, легче, быстрее, — лаконично пояснил девенатор, отвечая на невысказанный вопрос монаха насчет смены оружия. — Для особых врагов.

Вернув нож на стол, Гарольд открыл хитрый запор ящичка. В шкатулке, на укрытом мелкой стружкой ложе, лежало несколько бутылочек темного стекла с притертыми пробками.

— Толченая печень вампира, разведенная на крови оборотня? — неловко пошутил Йожин. — Курительный порошок из растёртых костей неупокоенного?

— Вытяжка белладонны, для ночного зрения. Настои мухомора и африканского ореха кола — для бодрости. Толченая ивовая кора — от лихорадки. Еще полезные снадобья. И… — Гарольд поднял на уровень глаз самую маленькую бутылочку, залитую воском. — Маковый дурман с разными редкими травами. На самый крайний случай.

Стукнув дверью, вошел Швальбе, неся на плече здоровенное ружье. Сел на табурет и, старательно не обращая внимания на все вокруг, стал раскладывать приспособления для чистки и снаряжения.

Восьмигранный ствол оружия крепился к ореховому ложу с длинным, на всю длину ствола, цевьем. Железные и медные части оснастки были лишены обычной резьбы или чеканки, посверкивая гладкой полировкой. Целик и мушка тоже медные, с крошечными стеклянными кристалликами в дополнение. Оружие казалось новым и дорогим, даже несмотря на отсутствие украшений, но при этом замок был фитильным.

— А я-то думал, что ты из арсенала стащил… — протянул монах, отгоняя ногой приставучего кота.

— Штуцер называется, — пояснил Швальбе, проверяя замок и ход рычага. — Ствол нарезной, бьет точно на полторы сотни саженей, дальше тоже достает, но уже не прицельно.

— Фитиль, — сморщился Йожин, обнаруживая некоторое знакомство с военной техникой.

— Для точной пальбы фитиль лучше, — терпеливо объяснил ландскнехт. — Спуск мягче, нет рывка, какой у кремневых замков бывает. Испанцы огневые шнуры до сих пор используют, а их плохими солдатами никто не зовет.

— Ночи промозглые, фитиль за полночь отсыреет.

— Он выварен в селитре и покрыт воском, сырости не боится. Возьму две с половиной сажени — на всю ночь хватит.

Йожин шевельнул губами, намереваясь сказать что-то резкое, но его опередил Гарольд. Девенатор бросил Швальбе мешочек из плотной ткани на завязках.

— Это чего? — опасливо спросил Гунтер, подхватывая склянку. — Колдовское зелье?

— Сахар, протертый с сухой чайной травой из Индии, — сухо пояснил мастер. — Будешь жевать, когда заляжешь в схроне со своим … дрыном. Чтоб не заснуть.

— Фитиль же воняет, когда горит! — сделал последнюю попытку монах.

— Вампиры запахов не чуют, — вымолвил девенатор. — Это не оборотни. И как люди — не думают. Поэтому твари хватило соображения убивать как можно дальше от логова, а на то, чтобы прятать трупы, разума уже не осталось.

— Обезьяна Господа… — пробормотал Швальбе, похоже, его впечатлила резкая перемена в настроении девенатора. Еще вчера Гарольд лишь посмеялся над готовностью наемника идти в бой с кровососом. Сегодня же безропотно принял готовность помочь. Видимо, этот клятый нах… или как там его, действительно очень опасен. — Если что-то дается, то что-то непременно убавляется?

— Именно.

— Черт с тобой! — буркнул Йожин. — Отправляйся, коли так кости легли.

— Как закончишь греметь ружьем, спать иди, — дополнил Гарольд, подводя бруском и без того бритвенно острое лезвие. — Выйдем часа за четыре до захода. А там еще Бог знает сколько ждать в бодром теле и духе. Отдыхай, пока можешь…

* * *

— И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными, — негромко сказал Гарольд. Осталось непонятным, к чему это относилось — к планам насчет усекновения кровососа или участи брошенной много лет назад деревни.

Когда-то здесь располагалось довольно большое поселение, почти на полсотни домов, теперь же мерзость и запустение царили вокруг. Ветер выл между серыми, покосившимися строениями, чьи стены проели насквозь древоточцы и плесень. Часовня еще кое-как стояла, но крест надломился и обрушился, застряв в перевернутом виде. Дома стояли открытые и пустые, их оставили без чрезмерной спешки, вывезя все добро. Хотя, быть может, за минувшие годы постарались соседи, растащив приглянувшееся… Так или иначе, не было ни скелетов, ни иных свидетельств какого-либо несчастья. Люди просто снялись и ушли в неведомую сторону, оставив вполне добротные дома на поживу времени.

Швальбе перекрестился и промолчал, поскольку не знал целиком ни одной молитвы сложнее «Отче наш».

— Где? — коротко спросил Гарольд, не объясняя ничего, но Швальбе понял.

— Там, — столь же лаконично ответил наемник, одной рукой указывая направление, а другой поправляя на плече штуцер. Проклятое ружье весило фунтов тридцать, а то и больше, и ландскнехт уже начал понемногу проклинать свое поспешное намерение.

— Не далеко? — усомнился девенатор.

— В самый раз, — Гунтер оценивающе глянул на вечернее небо. Дневной жар еще не спал, но редкие тучи уже отливали предсумеречной темной синевой. Солнце покраснело, словно налилось кровью. — Ночь будет лунной, целиться удобно. И обзору больше.

— У тебя будет один выстрел. Только один. Если промахнешься… — девенатор помолчал, собираясь с мыслями. — Если промахнешься, то бросай ружье и беги что есть духу. Просто беги, не оборачиваясь. Пока не упадешь от усталости.

Ландскнехт смачно сплюнул и переложил ствол на другое плечо.

— Не учи жизни, дядя, — фамильярно отозвался Гунтер, решив, что совместное участие в опасном деле дает ему определенные привилегии. — Два похода я уже отходил, и за третьим дело не станет [5].

Гарольд недоуменно покрутил головой, пожал плечами и направился в сторону кладбища, приговаривая: "Где двое или трое собраны во имя Мое, — сказал Он, — там и Я среди них".

Швальбе снова сплюнул и двинулся в противоположную сторону, к большому дому, ушедшему в землю почти до нижних краев пустых окон. Оттуда открывался хороший обзор всего погоста. Конечно, лучше было бы целиться с высоты, но лазать по прогнившим крышам Гунтер не рискнул.

Солнце село, сумрачные тени пробежали по земле. Луна выползла из-за облака, облила лес, деревню и кладбище молочно-белым светом, призрачным и зловещим. Весь мир разделился на два цвета — черное и белое, без переходов и полутонов. Ветерок изредка налетал на мертвое селение, дергал за ветки скособоченные деревья, печально гудел в давно забывших дыхание огня дымоходах.

Будучи бывалым солдатом, Гунтер сделал «лежку» не у самого окна, а чуть дальше, в глубине большой пустой комнаты. Дверь подпер старой скамьей, чтобы никто не пробрался сзади. Кровать вытащил на середину, перевернул на бок и примостил сверху ствол. Сам Швальбе уселся по-турецки на сложенный вчетверо плащ.

Кладбище казалось несоразмерно большим, хотя и лишенным склепов и мавзолеев. Просто неровные ряды могильных камней, перемежающихся с нечастыми крестами и совсем уж редкими могильными плитами. Никаких склепов или мавзолеев, слишком дорогих для обычных селян. Ограда давно обвалилась, обратившись в труху. Среди крестов вились длинные корни, кое-где всходили молодые деревца, все заросло густой травой, похожей на толстый плотный ковер. Но в целом лес не спешил поглотить обитель мертвых, будто выдерживая определенную дистанцию.

Швальбе тихонько вздохнул. Он предполагал, что охота на нечисть… или нежить? как там Йожин глаголил о различиях… забыл. В общем, трудное ремесло девенатора окажется опасным. Но не думал, что оно станет таким… занудным. Чайная трава с сахаром действительно бодрила, но на вкус напоминала подслащенное сено, мерзко вяжущее во рту. Швальбе сделал несколько глотков из заботливо припрятанной фляжки, проверил, как тлеет фитиль и не видно ли снаружи огонька.

Удивительно, но возбуждение причудливо мешалось в нем со скукой. Минуты тянулись, словно овцы, которых положено считать перед сном. Часов у наемника, конечно же, не было, и время приходилось отмечать по прогорающему фитилю штуцера. По всему выходило, что уже сильно за полночь. По-прежнему было тихо, даже ветер улегся спать.

Спать…

Швальбе вытащил кинжал и несколько раз уколол себя в ладонь, не до крови, но чувствительно. На время помогло. От нечего делать ландскнехт начал размышлять о том, что кладбище — это, в общем, хорошо. От покойников вреда никакого, даже польза, если могилка богатая. Не перевелись еще родственники, что кладут вместе с усопшим разное золотишко, а то и что поценнее попадается…

Гунтер представил себе кладбище, под которым раскинулась сложная сеть подземных ходов, как у муравьев или крота, поежился, оглянулся на дверь, проверяя, по-прежнему ли ее подпирает скамья. Вновь обернулся к окну — и замер.

Не было ни скрежета могильной плиты, ни зловещих звуков, ни богопротивной волшбы. Словом, ничего, что должно бы предвещать появление нечисти. Нахцерер появился беззвучно, словно из ниоткуда. Просто ночная тьма, разбавленная лунным светом, сгустилась на одном из камней, свилась в лоскут абсолютной черноты, в котором проступили очертания удивительной, причудливо изломанной фигуры.

Кровосос сидел прямо под луной, низко присев, согнувшись в три погибели и одновременно запрокинув голову к ночному светилу, словно жадно пил лунный свет. Из укрытия стрелка порождение сумрака было видно очень хорошо, и Гунтер порадовался, что ограничился только двумя глотками, иначе сейчас штаны бы уже промокли.

Он ожидал увидеть мертвеца или на худой конец костяк, как в «Mortis Saltatio» [6]. Но нахцерер не походил ни на что, виденное солдатом прежде. Туловище, руки и ноги были невероятно длинным, а шея наоборот, очень короткая, лобастая голова перекатывалась на покатых худосочных плечах. Верхняя половина морды — или все же лица? — скрывалась в тени, нижняя же принадлежала скорее собаке, выдаваясь далеко вперед мощными челюстями.

Швальбе хотел было воззвать к Господу, но губы онемели. Проговаривая про себя бессвязные мольбы, ландскнехт приник к ложу, ловя очертания гротескной фигуры в прицел. Стеклянные кристаллики в мушке и целике отражали свет луны, четко выделяясь на фоне темной фигуры. Прикусив губу, Гунтер задержал дыхание и мягко потянул за рычаг. Тлеющий шнур качнулся вниз, к пороховому заряду, и в это мгновение, упырь повернулся прямо в сторону ландскнехта.

Гунтер увидел глаза твари, огромные и круглые, как две стеклянные линзы, поглощающие любой свет. Порох на полке вспыхнул и одновременно с этим нахцерер одним плавным слитным движением ушел с линии огня. Как будто капля ртути перетекла с одного камня на другой. Грохот выстрела ослепил и оглушил стрелка, но Швальбе заметил, как разлетелся на куски крест, у которого мгновение назад сидел упырь. Ландскнехт задушил рвущийся из глотки вопль ярости — прицел был взят верно и не уклонись тварь, пуля попала бы точно в центр туловища. Шепча проклятия, Гунтер перехватил горячий, воняющий гарью ствол и сорвал с перевязи мешочек с порохом.

Нахцерер качнулся, как детская игрушка, влево-вправо, крутя головой на все стороны света, перепрыгнул на следующий камень, словно настоящая обезьяна с руками ниже колен. Он все делал молча, лишь щерил широкую пасть обрамленную вислыми серыми губами.

— Господь со мной… — Гарольд шагнул в проход между могильными рядами, выставив копье вперед. — Служу Ему со страхом и соединяюсь в веселии…

Девенатор шел неспешно, с кажущейся ленцой, но в каждом движении сквозила сдержанная сила. Как сжатая до предела пружина, готовая распрямиться в нужный момент.

— Он утешит страждущих и накормит голодных…

Мягкие кожаные сапоги ступали почти невесомо, лишь слегка приминая густую траву, лезвие копейного наконечника ловило лунный свет, блестя, как осколок льда. Упырь двинулся по дуге, старясь обойти девенатора сбоку. Гунтер, уже не скрываясь, с яростной руганью забивал пулю в ствол, свинцовый шарик едва-едва протискивался по нарезам.

— Упокоившиеся познают блаженство в Его любящих объятиях…

Гарольд перешел на бег, упырь скользнул навстречу, как шелковый платок на ветру.

— Но тебе, демон, не видать царствия небесного! — прорычал седой боец и рубанул наотмашь.

Гунтер оперся на низкий подоконник, упер в плечо тяжелый приклад и замер, напряженно ловя в прицел упыря. Фитиль шипел и плевался мелкими искрами, будто порицая стрелка за первый промах. Бойцы двигались с невероятной, недостижимой для обыкновенного человека скоростью и точностью. Чудовище черпало силы в нелюдской природе, девенатор — в опыте, годах изощренных тренировок и зелье. В том самом зелье, что предназначалось на самый крайний случай. Настой опия с редкими восточными травами умножал телесные силы, лишал страха и чувства боли, но буквально убивал сердце.

Гунтер стиснул цевье и шейку приклада, как глотки смертельных врагов, выцеливая противника, ствол колебался, как привязанный к упырю невидимой нитью. Но… Наемник каждый раз не успевал. На краткие доли секунды, но не успевал.

Нахцерер то приседал, буквально распластываясь по черной земле, то высоко подпрыгивал, избегая удара по ногам. Длинные пальцы — почти в два раза длиннее человеческих — с крючковатыми когтями цеплялись за кресты и камни, обеспечивая упор в стремительных бросках.

Девенатор наступал, тыча в тварь копьем-алебардой, чередуя уколы с широкими рубящими ударами топориком. Дважды удары достигали врага, но морда кровососа не меняла выражения, а глаза смотрели пустыми, без зрачков, бельмами. Похоже, раны не причиняли нахцереру боли и не лишали сил.

Швальбе вылез из дома прямо через окно, снеся остатки перекосившихся ставен. Нелепый и неуклюжий по сравнению с девенатором и его врагом, наемник побежал среди могильных камней, спотыкаясь о корни. Бить надо было ближе и наверняка.

Удар, укол, отход… еще удар. Гарольд резко сменил ритм, качнулся вперед на пружинистых ногах и достал упыря в третий раз. Длинное лезвие на обратном движении распороло твари скулу. Шкура нежити разошлась, как ветошь, не выпустив ни капли крови или того, что ее заменяло вампиру. Не обращая внимания на новую рану, чудовище одним рывком сократило расстояние, нырнуло под копье, целясь в живот. Нахцерер почти лег, перебирая конечностями, как огромный черный паук. Гарольд, подобно ярмарочному акробату, прыгнул через него, в прыжке хорошенько врезав по голове сапогом. Противники поменялись местами и одновременно развернулись друг к другу.

Выстрел. Пуля скользнула по плечу нахцерера, вырвав солидный кусок плоти. Человек упал бы, корчась от боли, но вампир лишь самую малость сбавил ритм. Гарольду этого хватило, охотник выбросил копье вперед в резком уколе. Нахцерер успел закрыться длинной, узкой, как у собаки, ладонью, серебристое перо копья пронзило когтистую руку. Зашипев, упырь вздернул уголки губ, открывая десны с редкими иглообразными зубами. И обрушил на копье удар свободной рукой. Укрепленное древко, способное выдержать удар меча-цвайхандера, с жалобным треском переломилось. Железные «усы» не дали наконечнику оторваться напрочь, но толку от него больше не было.

Нахцерер одним рывком освободился и отпрыгнул назад, присев среди могил, как сова. Гарольд также отступил, отбросив бесполезную алебарду, вытащил из ножен кригмессер и короткий чекан. Скрестил их и присел, разведя руки в стороны, будто приглашая к атаке.

Швальбе перезаряжал штуцер в третий раз, пальцы дрожали, как с жутчайшего похмелья, он просыпал порох и уронил пыж. Пока солдат неверными руками шарил по перевязи, ища новый заряд, сражающиеся опять пришли в движение. Но сказать, кто из них охотник, а кто добыча, с прежней уверенностью уже не получалось.

Раны словно придали нахцереру сил, он затрусил, запрыгал меж могил, как черный саван, влекомый ветром. Упырь перепрыгивал с камня на камень, временами ныряя между ними. Крепкие когти высекали искры из камня, словно были выкованы из стали и закалены в огне преисподней. Тварь двигалась экономно и расчетливо, так, чтобы между ней и ружьем все время оказывалась преграда.

А вот в движениях девенатора появилась тень слабости. Гарольд полностью выложился в первом рывке, и теперь усталость властно брала свое. Раз за разом охотник бросался в атаку, но упырь отшатывался, не принимая боя, держа строгую дистанцию.

И снова все произошло очень быстро, неуловимо для человеческого взгляда. Гарольд снова сделал выпад, и на этот раз враг ринулся навстречу, выставив клыки и когти. Девенатор метнул чекан, целя в голову, промахнулся и, перехватив длинную рукоять ножа обеими руками, закрылся щитом быстрых секущих ударов. Роли поменялись, если ранее охотник нападал, а вампир защищался, то теперь нахцерер скакал вокруг Гарольда, ища брешь в защите. И даже Швальбе видел, что старый охотник уже не столько атакует, сколько защищается, стараясь не подпустить врага ближе.

Огромным прыжком упырь снова ушел за пределы досягаемости клинка. Девенатор тоже отступил на шаг, его дыхание ощутимо сбилось, по лицу текли крупные капли пота. Чудовище присело у высокой плиты, перевитой кустарником, и двинуло челюстями, морщинистые губы зашлепали, будто причмокивая, а из пасти доносился спазматический хрип. Гунтер не сразу понял, что тварь… смеется.

И вдруг нахцерер заговорил. Страшное создание, похожее одновременно на черта, обезьяну и собаку, с трудом проталкивало звуки через глотку, не предназначенную для речи. Но отдельные глухие звуки складывались во вполне понятные слова.

— Ста… рый. Сла… бый… — пробулькал вампир. — Ум… решь.

— На тебя сил хватит, — выдохнул Гарольд и, собрав все силы, шагнул вперед, поднимая клинок высоко над головой. Упырь принял вызов.

Они сошлись в третий раз, и каждый понимал, что эта схватка окажется последней. Гарольд чувствовал, что очень скоро ему не хватит ни сил, ни дыхания, и спешил. Он рубил с нечеловеческой скоростью, крест-накрест, непрерывно наступая, стремясь загнать упыря между могилами. И каждый удар запаздывал. На неисчислимо малую долю секунды, на расстояние, равное человеческому волосу, но запаздывал.

Нахцерер атаковал, целясь когтями в лицо. Девенатор ударил его сапогом в колено или то место, где у твари должно было быть колено. Упырь потерял равновесие и качнулся, Гарольд пнул чудовище в грудь и полоснул боковым ударом. Нахцерер откинулся назад, изогнувшись так, будто вместо позвоночника у него гибкий шнур. Клинок скользнул впритирку, срезав лоскут с подбородка вампира. Сразу за этим нахцерер распрямился обратно, словно оттолкнулся спиной от пустого воздуха, и длинные изогнутые когти вонзились в живот девенатора.

Гарольд ударил снова, рукоятью ножа, сверху вниз, так, что у твари клацнули зубы и затрещал череп, отбросил паукообразное чудище подальше, но на этом его силы исчерпались.

Девенатор сделал шаг, другой, оперся на ближайшее надгробье. Гарольда шатало, клинок в слабеющей руке описывал неровные круги. Темная, маслянисто поблескивающая в лунном свете жидкость падала на кладбищенскую землю частыми большими каплями.

Враг склонил голову и вновь мерзко захихикал, всхрапывая и двигая нижней челюстью, как будто уже перетирал зубами кости жертвы. Теперь чудовище не спешило, ожидая, когда кровопотеря сделает свое дело. Нахцерер оценивающе глянул на охотника. Девенатор опустился на одно колено, тщетно стараясь удержать нож на весу, его лицо страшно побледнело.

Кровосос отодвинулся подальше, вероятно не рискуя связываться со все еще опасным противником. И обернул пустые, черные линзы глаз на Швальбе. Лансдкнехт поднял штуцер, как на учении, приложил приклад к плечу. Гунтер не надеялся на удачу, но намеревался продать жизнь подороже. Подумалось — а может бросить все и бежать? Но ландскнехт вспомнил нечеловеческую быстроту кровососа и лишь крепче сжал оружие.

Нахцерер двигался неспешно, прячась в тенях, укрываясь за могилами. Он то замирал на мгновение в неподвижности, провоцируя на выстрел, то делал быстрые рывки из стороны в сторону, зигзагами приближаясь к стрелку. Неспешно, неотвратимо, как сама смерть.

— Порешу, падла! — заорал в голос Швальбе, не столько пугая, сколько выгоняя из сердца липкий, ядовитый ужас. Не такой смерти он желал себе, не такой… Ландскнехт должен погибать в бою, когда кровь кипит в боевом азарте. На худой конец, может сдохнуть в полковом лазарете или упиться вусмерть. А если совсем повезет — отойти в иной мир на старости лет, кабатчиком или просто почтенным зажиточным человеком.

Но не так…

Нахцерер пригнулся и снова показал зубы, готовясь к последнему прыжку. Швальбе выбрал свободный ход рычага штуцера, в голове билась только одна мысль “выстрел, а затем кинжал”. Высоко в непроглядном небе светила луна, безмолвная и безразличная к делам, творящимся далеко внизу.

Гарольд встал за спиной нахцерера. Словно призрак мщения, безоружный, бледный, как мертвец, с огнем поистине дьявольской решимости в глазах. Тварь почувствовала движение позади и развернулась, будто перетекла в собственной шкуре. Сил у Гарольда оставалось ровно на одно движение, и пальцы старого девенатора железной хваткой впились в короткую шею упыря. Вампир бился, как рыба, тело и конечности извивались змеями, чудовищные когти рвали одежду и плоть охотника. Но старик мертвой хваткой стиснул горло врага, голова нахцерера на один миг, на один вздох оказалась неподвижна.

И Швальбе выстрелил в третий раз.

* * *

— Весь мед у местных собрали, — меланхолично молвил Швальбе, глядя на большой гроб, наглухо заколоченный и зашитый в плотную рогожу.

— Нужно было, — отозвался Йожин.

На этот раз монах и ландскнехт сидели у колодца, на скамье из двух столбиков и прибитой к ним доски. Позади изредка ржала лошадь, слышался говор и звон металла. Сопровождение постепенно собиралось в дорогу. Хотя опасность миновала, никто не хотел ночевать в деревне еще раз, все предпочитали оказаться как можно дальше и как можно быстрее. Разумное желание, особенно после созерцания убитого нахцерера. Даже обезглавленный доброй свинцовой пулей и при солнечном свете кровосос выглядел ужасающе. Когда падаль сожгли на огромном костре, всем полегчало.

Но задерживаться в Челяковицах все равно никто и не собирался.

— А как же мир и благоденствие для всех людей, — подколол Швальбе Йожина. — Нехорошо, дескать, обижать малых мира сего… А сам медок только так пособирал.

— Да и хрен с ним, с благоденствием, — сумрачно ответил монах. — Мастера Гарольда надо похоронить, как положено. И где положено. А дни нынче жаркие, тело только в меду довезем.

— Вот, слышу глас рассудка, — сказал Швальбе. Впрочем, в словах его не было обычной насмешки и глумления. Так, скорее дань привычке.

— Он что-нибудь сказал? Перед… смертью?

— Нет. Только улыбнулся. Ну, может от боли скривился… но мне показалось, что улыбнулся. И отошел.

— Мастер Гарольд… — тихо и печально сказал Йожин. — Старейший и лучший… Учитель из него оказался так себе, но как боец и знаток он равных себе не знал. И теперь еще одного девенатора не стало. Люди множатся, а Божьих Охотников все меньше. И заменить их некем.

Оба помолчали.

— Жалование в двадцать гульденов, — сказал Швальбе. — И премиальные. И я набираю в команду, кого сочту нужным. Еще доступ к архивам, арсеналу. И по мелочи разного, отпущение грехов там и прочее.

— Двадцать гульденов? Морда треснет, — немедленно отозвался монах. — А то я не знаю, сколько ваш брат стоит.

— Ну так и драться будем не с абы кем. Не жадничай.

— Вот послал мне Господь испытание или черт напасть, — в сердцах стукнул кулаком о скамью Йожин. — У всех дети, как дети, а мой сын — распутник, гуляка и наемный солдат. И никакого почтения к старшинству.

— Не извольте сомневаться, папенька, — медоточивым голосом вымолвил Гунтер. — Со всем нашим почтением к вашим сединам. И к двадцати гульденам. С премиальными.

— Много, — отрезал Йожин.

— Отец, — очень серьезно ответил Швальбе. — Давай начистоту. Ты ведь меня не просто так позвал, для сопровождения. А показать, что и как. Я посмотрел. И говорю — эта работа нам по силам. Мне и тем, кого я наберу. Наши услуги стоят дорого, но для вас все равно на круг дешевле выйдет. Твои девенаторы и мы, это как жандармы [7] и рейтары. Отряд рейтар в содержании дороже, но только если высокородного латника укокошат, то другого взять неоткуда. Да и боязно им рисковать — тыща поколений за плечами и сам он какой-нибудь цельный граф. А рейтаров можно хоть всех положить, были бы деньги да немного репутации, завтра новые сбегутся, ни родни за спиной, ни гроша за душой. Так что не жмоться.

Йожин долго смотрел на гроб, в котором покоился мастер Гарольд, старейший из девенаторов.

— Доберемся до замка, подумаем… — сумрачно произнес он наконец. — Только из этих двадцати гульденов ты каждую монетку отработаешь.

— И премиальные, — вставил Швальбе.

Йожин ничего не сказал, а только перекрестился, дабы уберечься и не впасть в грех площадной брани. Ландскнехт встал, потянулся, переступил с ноги на ногу, бренча примкнутыми шпорами.

— В путь пора.

— Иди, — сказал монах. — Я сейчас.

— Закинем гроб на повозку, я распоряжусь, — отрапортовал Гунтер и пошел в сторону.

Йожин не смотрел вслед уходящему сыну, он молча глядел на гроб.

— Такие дела, мастер, — вымолвил монах наконец, будто покойник мог услышать. — Одни времена заканчиваются, другие начинаются… И Deus Venántium тоже пришло время меняться… К худу или добру, посмотрим.

История третья. О Дикой Степи, таинственных умениях и странных союзах

Дело оборачивалось скверно.

— Вот тут-то нам и конец придет, братья… — положил ладонь на рукоять сабли-карабели Старый. — Осоку подпалят, и все, как кабанчики, поджаримся…

Опытный воин отлично понимал, что не дадут его малому отряду вырваться. Не пронестись лавой раскидистой, роняя метелки весенних цветов, что делают степь подобной ковру персидскому. А всему виной невезение, да жадность, да нахальство глупое. В степи нет ничего ценнее коня, это каждый знает. Даже распоследняя шелудивая животина стоит немало монет, потому как пеший посреди Дикого Поля — считай, калека. За доброго коня хорошо взять можно, вот и не переводится молодецкий промысел. Но и опасное это занятие, если за конями теми потом погоня пойдет. Жадные татары. Не убыло бы богатства от одного табуна. И хан у них собака, и вера басурманская.

Вот так, позарились на коняшек да и попали, как кур в ощип. Степь, она только в песнях гладкая да привольная. На деле в ней хватает оврагов, болотец и болотищ, холмов и курганов да рощиц разных вперемешку с кустарником. Если кони устали, а на плечах висит погоня — легко заскочить в такое местечко, откуда потом только ползком и выберешься. Или вынесут.

Казаки и заскочили. Теперь пойти на прорыв конной лавой, пусть и малою — было никак не возможно — кони ноги переломают. Оставалось принять бой пешими и сложить головы. Кураж и боевая сноровка — дело великое и чудеса творит, но не когда на одного казака по десятку татар.

— А если? — горячился Астай, из адыгов который, что прибился к куреню два лета тому назад. — Нэ для того мы их рэзали, чтоб сгореть! Сабли есть, пистолеты есть, ружья есть! Рванем, да?! Кто успел — джигит, кто нэт — мертвый джигит.

— Нет, — отрезал Старый. — Ждем. Пока ветра нет, татарва не рискнет, а там, если промысел Божий на то будет, и дождь пойдет.… А за дождем — туман, а за туманом…

— Бабы с сиськами! И горилки таз! — засмеялся в голос кто-то из молодых.

Старый тоже ухмыльнулся в усы. Пока про баб помнят — живые.

— Эй, шайтанье отродье, не стреляй! — заорал дюжий татарин в потрепанном малахае, вздернутом на затылок. — Разговор есть! — и, видно, нисколько не боясь засевших в невеликом болотце казаков, огрел игреневего коника нагайкой, ускоряя его рысь.

— Поговорим? — задумчиво качнул тяжелый пистоль куренной. — Или того? — И, решившись, положил его на кочку. — Ежели что, Антоха Бобер старшой, за ним Василь, а там, как Бог положит.

Не торопясь, раздвинул острые стебли пошел навстречу татарину, спрыгнувшему с коня и машущему обеими руками, что мол, неоружный, как положено. Вражина был низкий, кривоногий, но кряжистый, с маленькими умными глазками, сверкающими как острие бебута.

— Ну и чего морда твоя басурманская хочет? — тяжелый взгляд Старого поймал глаза врага и после недолгой безмолвной борьбы переборол, словно переломив об колено сухую ветку чужой воли. Басурманин чуть побледнел и даже отступил на четверть шага. Но он был хорошим воином и справился с мгновенной слабостью.

— Да вот, безродные кяфиры, к вам разговор есть, — стряхнул оцепенение татарин и продолжил. Он говорил почти без акцента, как природный русак. — Нас две сотни здесь, и еще две подойдут к вечеру. А вас сколько? Десятка два?

— Четырнадцать, — усмехнулся Старый, оценив ответ. — Что, от страха глаза велики? И не бреши про две сотни. Считать с детства приучены. Без малого сотня. Зачем врешь-то?

— Шайтан попутал, — ощерился переговорщик, разводя руками. — Ну, сколько есть, все наши. А твои все тут и останутся. Как бы глаза ни отводили. И ты это знаешь.

Татарин умолк, внимательно глядя в лицо Старому.

— Положим, знаю, — неспешно протянул тот, как бы приглашая продолжить интересные речи.

— Но всякое случается, — негромко проговорил басурманин. — Можно все правильно решить. Чтобы всем хорошо стало. И вам, и нам. И Христу, и Аллаху, и…

— В чем вопрос? — отрывисто спросил Старый, смиряя биение сердца, почуявшего надежду.

— Птица летит по небу. Это закон неба, — неспешно, со значением произнес татарин. — Рыба плавает в воде. Это закон реки. Так должно быть.

— Короче говори, по делу.

— А я и говорю. Всему свое место. А вот что делают полсотни крылатых гусар в Диком Поле? — татарин прищурился, от чего его и без того узкие глаза превратились в две черные черточки. — Им тут совсем не место, как думаешь? Крылачи хороши в коронных землях, где для их зверей, по злой шутке Иблиса обозванных конями, есть прокорм. Да и не пойдет полурота в Дикое Поле. Нечего им тут делать.

— Поклажа, небось, еще есть при них? — спросил Старый, напряженно хмурясь.

— Поклажа есть, — подтвердил переговорщик и неуловимо изменился, словно сбросил незримую маску шута-затейника. — А еще среди них несколько разряженных, как петухи, фрягов. Так что в кошелях там точно не медяки.

— Тогда позволь и вопрос к тебе, морда басурманская.

— Повторяешься, шакал!

— Да и ты тоже.

Два воина, низенький и высокий, громко засмеялись, с некоторым даже облегчением, будто почувствовав, как отошла чуть в сторонку смертная тень, которая почти уж накрыла обоих. Показалось даже, что не вожаки двух стай сошлись в готовности друг другу глотки рвать до последнего, а два приятеля давешних встретились на пирушке, да времена былые вспоминают. Оба были достаточно умны и опытны, чтобы понять друг друга с полунамека.

— Ну, так? — подбоченился казак. — Время идет, а кони у ляхов быстрые. Что такого может быть в нас, чтобы не только в живых оставить, но и взять в долю…

— А ты, как будто, настолько глуп, что не понял?

Старый не ответил. Лишь улыбнулся, будто кот, обожравшийся ворованной сметаны.

— Такие дела, хлопцы, — Старый задумчиво потянул горький дымок «носогрейки». — Татарин предлагает здобыч пополам делить.

В стороне тихо переговаривались татары на своем языке, что-то тихо лязгало и вжикало — кажется, саблю точили. Кто-то тихонько пел, и грустный напев струился над пряными степными травами, приглашая ко сну. Но казаки не спали, были дела поважнее.

— Пополам? — недоверчиво переспросил Антоха Бобер, ероша волосы, и так светлые от природы, да еще и выгоревшие добела под беспощадным степным солнцем. — Не бывает так. Нас четырнадцать, их без малого сотня. Не бывает такого.

— А за такой хороший расклад тебя благодарить надо, козаче, — вдруг усмехнулся в сивые усы Старый. — Это они про тебя прознали.

— Бесовы дети, — мрачно буркнул Бобер, чуть изменившись в лице. — И откуда только?..

— То ж татарва, — заметил Старый, пуская струйку дыма в ночное небо с огромными звездами — как будто в небесный свод повколачивали гвозди с серебряными шляпками. — Басурманы шибко много чего знают. И кто я такой, и что за курва под атаманом нашим по ночам лежит. Еще они знают, что непростые люди фряги эти. Простые через степь не пойдут, дурных нема. А с непростыми кто ж лучше тебя управиться сможет, а?

— Тоже верно… — Снова почесал затылок казак. — А здобыч какой, что с той половины выйдет?

— Эвона ты как, еще исподнее не снял, а уже корешком примеряешься, — засмеялся Старый. — Хороший. На всех хватит. Да и внукам перепасть может…

* * *

Барон печалился.

Говорят, что нет жизни страшнее, чем в далекой заморской стране, что лежит под рукой Испанского короля. Там, дескать, жуки размером с крысу, муравьи могут обглодать быка, змеи отправляют на тот свет одним укусом, а сырость такая, что одежда истлевает прямо на теле. И вместе с телом.

Может быть. Кто знает…

Но если там и в самом деле так ужасно, то здесь наверняка лишь самую малость получше. Ни один добропорядочный человек не будет жить в этих местах! Голая, как тонзура монаха, степь. Днем солнце прокаливает все, как на хорошей сковородке, а ночью без теплого одеяла можно замерзнуть насмерть. Пыль и сухая трава, от которой все тело зудит так, что нет покоя даже ночью. Еда, от которой выворачивает наизнанку, и пойло, которое могут хлебать лишь свиньи.

Но хуже всего — люди! Если эти создания можно именовать людьми. Мерзкие и наглые порождения крыс и тараканов! Даже те, кого отрядили в конвой, тщательно отобрав наиболее пристойных, были схожи более с обезьянами. Обезьяны с замашками бандитов и карманников, хоть и искренне считали себя благородными. Грязные польские свиньи, не знакомые с куртуазностью… И как же ошибается Ватикан, считая вчерашних голозадых язычников ровней истинным католикам!

Лишь воля Империи могла заставить его, барона фон Белов, покинуть родовой замок и прекрасную Австрию, чтобы, уподобившись кочевнику, скакать теперь по этой забытой Богом степи в окружении кучки земляков и полусотни негодяев, лишь волею Рока и чьей-то глупостью ставших дворянами. Впрочем, и одной лишь имперской воли оказалось бы недостаточно, к ней прибавился карточный долг в полтысячи талеров. Империя обменяла долг чести на знание бароном московитского языка, доставшееся от предков. И сверху добавила немного звонкой монеты. Будем честными до конца, хотя бы между собой.

— Ну что, как тебе груз? — авангард ушел вперед на пару лучных перестрелов от основного отряда. Можно было перекинуться парой слов, не боясь, что они достигнут ушей «груза», непривычного к такому обращению.

— Матка Бозка Ченстохова! — плюнул гусар, метко попав точнехонько в метелку ковыля, затрясшуюся от удара. — Давно не видел подобной сволоты! То им не то, это им не так. То седалище нежное свое до кости сотрет кто, то, видите ли, в котле муха плавает. Богородицей клянусь, еще пару раз, и в морду кому дам! И какой обезумевшей курве пришло в голову тащить их через Дикое Поле?! Не проще ли бы было морем отправить, а не тянуть через Украйны, где на нас каждая собака саблю точит?! Точно говорю, щас пойду и вызову этого немака на двобой. И запорю его, как свинью, к бесовой бабушке!

— И этим получишь кучу неприятностей, — ротмистр был невозмутим. Его, казалось, даже забавляло негодование товарища. — А Вишневецкие не поглядят, что ты шляхтич. Сорвешь магнатам такое выгодное дельце — враз смахнут голову. И не будет больше у меня такого замечательного друга Войтека, и никто не будет злобно брызгать ядом, болтаясь по Степи в соседнем седле.

— Рокош [8] объявлю! — буркнул Войтек, не на шутку обидевшись. — Юзек, тебе бы все в смех обратить.

— Ты и так станешь посмешищем на всю Посполиту, если посмеешь проткнуть сего дворянина, — рассудительно продолжил ротмистр, будто и не слышал запальчивого обещания. — Когда маеток твой спалят, а самого окунут в смолу и перья. А потом ткнут под ребро ножом. Ведь голову рубить столь замечательному петуху рука ни у кого не поднимется.

Войтек сгорбился в седле и пробормотал под нос несколько коротких и очень выразительных слов, из тех, какие не вставляют в рыцарские романы. Но которые прекрасно известны тому, кто живет с меча.

— Лучше плюнь ихнему главному в котелок, — неожиданно посоветовал командир. — Злодеяние будет как раз подстать шляхтичу с вереницей благородных предков в родословной. А насчёт смеха — ну так, если все испытания, Господом нам посылаемые, встречать со злобой, то желчь скоро кончится. И помрешь в корчах. Лучше не злись, а стрельни-ка во-о-н в тот куст. Вдруг там сидит кто и уши вострит на очень тайный разговор двух шляхтичей.

Выстрел всколыхнул тревожно отряд, ясновельможному пану Юзеку пришлось пришпоривать коня и скакать успокаивать барона, объясняя, что никто на них не напал, а стреляли — так ведь любой дворянин имеет право тешиться так как возжелает, не правда ли?

* * *

Бобренко, оставив сбродный отряд еще за полночь, ушел в балочку, укрывшись от любопытных звезд под завесой спутанных корней. Немного погодя оттуда донесся тихий голос, произносящий слова вроде бы и знакомые, но сложенные совсем непривычным образом. Вроде и смысл какой-то есть, и все равно не понять ничего. Впрочем, дураков, чтобы подкрадываться и подслушивать, все равно не оказалось. Стукнуло огниво, горький дым сгоревшего чернобыля смешался с кислотой пороховой гари, сизой струйкой растекся по земле.

Ближе к утру характерник, сиречь колдун, с трудом выбрался из балки. Такие действа всегда выматывали сильнее хорошего боя. Вроде и сила в членах сохранилась, но двигаются они, как будто к каждой руке и ноге привязано по колоде — не поднимешь. Но устал он вовсе не зря. На степь лег туман, густой настолько, что можно его на куски рубить отточенной саблей — чисто творог, а не туман. Под таким пологом не только пластун, но последний татарин проползти может куда угодно.

Ляхов брать порешили, как заведено обычно было — за полчаса до первых солнечных лучей. Сначала по-тихому упокоить полусонных дозорных. После взять в ножи разоспавшихся под утро пшеков, залив кровушкою богатые палатки гусарии…

Тихо прошло, как завсегда и бывало, дай Бог, не в последний раз. Что может сотворить сотня с лишком ножей в крепких, привычных к убийству руках — пояснять смысла нету. Только вот не вовремя ротмистр проснулся, почуяв дупой старого вояки неладное. Хватанул карабелю и начал, не глядя, полосовать, да так ловко, что сумел в тесноте да темноте насмерть положить двух татар и казака, и еще столько же поранил.

Антоха никогда не любил вкус человеческой крови. Тяжелая она, на нос давит очень, а языком будто медный подсвешник лизал. Из разорванного горла крови обычно бывает не просто много, а очень много. Но по-другому было не взять лихого ротмистра. Только серой змеей поднырнуть под беспощадный клинок, толкнуть грудью, ударить клыками с размаху. И отскочить в сторону от разлетистой карминовой струи.

— Ну, поздорову тебе, гость залетный, в шелк-злато разряженный! — Старый сидел посреди палатки на барабане, ласково поглаживая взором валяющегося в ногах австрийца. — По-человечески баять можешь? Или шомпол в зад загнать холодным концом вперед? Холодным, чтобы накаленный снаружи остался, и никто вытащить не смог, — сразу же пояснил он сидящему тут же мурзе. Тот только с одобрением языком прицокнул, враз оценив полет казацкой мысли. — Ну, это так, чтобы мысли прояснить. Обычно сразу голосить начинают и песни петь по-нашему.

— Не думаю, что это так уж необходимо, — подал вдруг голос связанный барон, неожиданно спокойно и разумно, на самом настоящем человеческом языке. — Слава Богу и моим достопочтенным предкам, я неплохо понимаю ваши детские угрозы и без толмача.

— Ну, за такое самое время Богородице хвалу возносить! А то бумаг при тебе многое множество, — продолжил есаул, поигрывая кинжалом. — И написаны они всякими буквицами непотребными, наверное, даже богопротивными. Шифры ваши поганые разбирать нам не с руки, сам понимать должен. Шомпол проще загнать. Ну, или лучинками побаловаться с пыпыркой твоей. Берешь, значица, пыпырку посильнее, лучинку унутря запихиваешь, а после поджигаешь помалу…

— Повторюсь снова, — барон упорно старался принять хотя бы чуточку более удобное положение, стойко претерпевая подножки Бобренко, губящие все начинания на корню. — Не стоит применять пытки к тому, кто и так готов сотрудничать. Если бы ваши головорезы были хоть немного внимательнее, то проверили бы не только карманы, но и подкладку. И нашли бы там много интересного. Не для всех, — последнее барон отчетливо выделил голосом.

Есаул покосился на мурзу, тот что-то рявкнул на своем. Прочие татары вмиг выскочили прочь.

— Антоха, останься, — остановил Старый Бобренко. — Ты же, вроде как, правду ото лжи отличить можешь?

— Чего там отличать-то? — удивился тот. — Оно ж видно сразу. А начнет кругами вилять, так обернусь да яйцы отгрызу.

Барон, хоть и оказался мужиком не робким, все ж таки сбледнул с лица при этих словах. Огромное мохнатое чудовище грозилось никогда не выветриться из памяти и обещало приходить во сны каждую ночь. Если они еще будут, эти сны.

— К чему ложь в делах благородных дворян? К тому же, если есть возможность оставить довольными всех, — аристократ, хоть по-прежнему был перевязан веревками с ног до головы, уже не казался разряженным горделивым петухом. — Надеюсь, все знают, что ныне происходит в Европе?

— Наслышаны, — кивнул Старый, затем, чуть помедлив, и мурза с Бобренком.

— Вот и замечательно! Тогда сразу перейдем к делу, ради которого я оказался среди столь прекрасного общества и в столь отличном положении.

— Развяжи, — скомандовал Антохе Старый, поняв намек. — Да приглядуй. Оне, как прижмут, на глупости всякие сподобиться могут. Арыстократы…

Мурза скривился неодобрительно, но смолчал. Вжикнул нож, и немец, разминая затекшие конечности, уселся прямо на пол, застеленный ковром, почти в лужу крови. Сцапал со столика письменный нож, делая вид, что не заметил, как одновременно легли на рукояти сабель руки всех трех вооруженных. Чиркнул по подкладке камзола, выудив наружу сверток, укрытый для сохранности в дивно тонкий кожаный футляр.

— Надеюсь, вам знакома латынь? — вопросительно посмотрел на окружающих барон, расправляя, норовящий свернутся пергамент.

— Не разумеем, — сумрачно сказал есаул.

— Если нет, то могу пересказать смысл послания моего отправителя, — продолжил фон Белов. — Его Величество отправил меня в сей дики… э-э-э… далекий край, чтобы набрать в Варшаве воинов для войны с проклятыми еретиками. Вот только вижу, что в Вене не знают, кто на самом деле хозяин в здешних Украйнах.

Старый с мурзой ревниво переглянулись.

— Империи нужны солдаты, — неожиданно повернул разговор барон так, что все навострили уши. — Самые лучшие. И я, барон фон Белов, от лица Священной Римской Империи, предлагаю вам, господа, поучаствовать в войне. Конечно, совсем не бесплатно. Как насчет ста талеров в год командиру? И по пяти для простых солдат?

Есаул и мурза уставились на Бобренко с молчаливым вопросом в очах. Тот долго-долго глядел в лицо фрягу, щурясь и безмолвно шевеля губами.

— Правду говорит, — вымолвил он, наконец. — Лжи не чую.

— Черти полосатые, тринадевять сбоку вперехлест! — довольно выругался Старый и хлопнул по плечу татарина. — А ты, морда басурманская, всех зарезать хотел! Ты гляди, какие песни запел орел наш! Не будь я есаул Павло Носковский, но из этого выйдет гарнесеньке дило! Антоха, нехай хлопцы выступать собираются. На Сечь вертаемся, там будет с кем перетолковать насчет ста талеров и пяти. Да, кликни-ка джуру моего, чтобы сапоги нашел какие. Негоже благодетелю нашему, босыми ножками по земельке сырой ходить. Простудится еще, ненароком…

— Благодарю, — церемонно произнес барон. — Думаю, если приложить самую малость усилий, можно обнаружить и мои собственные.

— Тоже дело, — согласился есаул. — Кульдже, ты с нами? — обернулся он к молчащему мурзе.

Тот тяжело вздохнул и сожалеюще руками развел.

— Прости, друг, но сомневаюсь, что Курултай одобрит такой поход. У нас мир сейчас. Хотя, до ушей хана будет донесено все услышанное. А там всякое повернутся может. Кысмет, однако…

Татарин посмотрел прямо в глаза Бобренко, да так, что на того будто кадку ледяной воды втихаря перевернули. В узких глазках мурзы таилось знание. Кульдже двинул челюстью, почти уж было собрался что-то сказать Антохе, но смолчал. Лишь вздохнул печально, будто ведал что-то безрадостное.

История четвертая. О чуде, прозванном добрыми христианами Змеем Морским

Многое таит морская глубина, великие тайны обретаются там, куда не проникает даже крошечный лучик света. Всевозможные сокровища и чудеса мог бы встретить человек, сумей он уподобиться рыбе и проникнуть в пучину. Впрочем, Господь наш милосердный поступил правильно, определив людям сушу, потому что далеко не все тайны стоит открывать…

Он был стар и одинок. Так стар, что и не помнил уже, когда ушли последние из Его рода. Давным-давно не рассекают темную воду их черные тела, радуясь жизни, не взлетают из-под водной глади в сонме брызг и искрометно играющих под солнцем капель. Ныне Он остался один, во мраке, обреченный на вечное движение и бесконечное одиночество.

Миновали дни их славы и силы. Все ушло, давно ушло.

Одиночество хуже старости. Он знал это всегда. Но раньше готов был терпеть, ожидая чуда, но минуло многое множество лун, гораздо больше, чем можно сосчитать, — но чудо так и не произошло. Больше не скользила рядом братская тень, и никто не шептал рядом, вспоминая Время Большого Льда. Пришло время… Время умирать.

А умирать надо в бою!

Огромная стремительная тень, черная даже в морской тьме, устремилась в глубину, где обитает Тот-Кто-Несет-Много-Рук, извечный враг Его племени, единственный, кто может сравняться и превзойти Его в силе и неукротимой свирепости. Многорукий должен быть зол, ведь про него все давно забыли. И это хорошо — чем больше злобы, тем больше славы и ярости в битве.

Черная тень напомнит Многорукому Время Вечного Льда, Вечного Боя. И придет заслуженный, достойный отдых от одинокой старости, вечный покой, добытый в славной схватке…

«В час поздний вечерний, когда девятые склянки пробили, появилась вдруг на поверхности морской громада неописуемая в пол-лиги длиною с головой, подобной дому, с глазами адовыми, с пастью, зубов полной, гноем дышащей, да с ноздрями, что норы глубочайшие, серою пышущие. И обрушилась громада сия, несомненное порождение Нечистого, на корабль мой несчастный. Потопив его, к вящей скорби и печали моей с грузом всем и командою. Волею Божией токмо я выплыл да матрос мой, Отто Витманом прозванный. Претерпели мы с мужем сиим достойным многие беды и лишения, однако ж не отринула длань Божия да направила на избавление наше от мук вельми почтенного Тюго Ларсена с кораблем его, кои и спасли нас. Собственноручно писано в Куксхафене в лето 1634 от Рождества Христова почтенным Мартеном Рюндемаром».

— То, что он утопил корабль — это не страшно. — Раздражение, владевшее невысоким толстячком, так и хлестало через край. Да он и скрыть этого не пытался, раз за разом нервно комкая пухлыми пальцами пергамент с докладом купца. — А вот то, что вместе с «Золотой Ланью» на дно ушло МОИ товары… — «Мои», толстячок отчетливо выделил голосом. — Намного все усложняет!

— Круг зубов его — ужас; крепкие щиты его — великолепие; они скреплены как бы твердою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются, — меланхолично процитировал отрывок из книги Иова секретарь, невозмутимо наблюдавший за терзаниями бургомистра. — От его чихания показывается свет; глаза у него, как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут. Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов".

— Левиафан? — вопросил бургомистр, затравленно озираясь. Толстяк как-то враз потерял всю спесь и внешний лоск, как будто библейское чудище оказалось на расстоянии вытянутой руки. Но в затхлом помещении, что расположилось в глубине ратуши, не обнаружилось никого, кроме двух человек. Секретарю бургомистр обычно доверял как самому себе, только вот в себе он сейчас был совсем не уверен.

— Похоже на то, — все так же меланхолично продолжил секретарь. — Я бы не удивлялся, Петер. Датчане спасают добрых немцев, рискуя собой. Фердинанд зарезал в Эгере Альберта. В Нижних Землях за луковицу тюльпана дают доброго коня… Конец света близок. И сия «громада неописуемая» только знак первый, что печати сняты.

Бургомистр тяжело вздохнул, нервно ломая руки. Впрочем, «ломая» — сильно сказано, толстые сосискообразные пальцы, казалось, могли гнуться в любую сторону без всякого вреда для себя.

Секретарь продолжил развивать мысль, уже в более практическом направлении, при этом его тон не поменялся ни на гран, оставшись таким же постно-благочестивым:

— А вот доклад я бы спрятал под сукно. Негоже панике идти дальше в народ. Торговля опять же испортится. Налоги будет не собрать. Придется солдат вводить. К чему нам сие? Да и «муж достойный Отто Витман», вкупе с Рюндемаром, как по мне, уже зажились. Пора Господу призвать их к себе. Я займусь?

Секретарь замер, чуть приподняв бровь в ожидании.

Бургомистр нахмурился, решая умственную головоломку, в которой требовалось привести к единому знаменателю движение товаров, денег, убытков, ненужных слухов и людских судеб. И едва заметно кивнул. Даже не кивнул, а скорее чуть качнул подбородком, но собеседник все понял верно. Благочестивый секретарь вышел, неслышно прикрыв дверь.

Отто наливали не скупясь, вино и пиво текли, как вода, пенясь, дурманя, щедро проливаясь мимо сосудов и жадных ртов. Моряки умеют гулять и пить, но такой безумный загул случается нечасто. Впрочем, день особый, когда все можно, и никто не упрекнет, что малость потеряли берега. Еще бы, счастливчик какой рядом с ними сидит! Что полдня проболтался в воде, что твой клещ, вцепившись в доску, это, конечно, мелочь. И не через такое проходили седые морские волки, у которых даже пузо ракушкой поросло, как днище у корабля в теплых морях. А вот что удалось матросу спастись от твари, Адом порожденной, это да! За это выпить стоит! И парню налить щедрой мерою — пусть радуется, что живой. Трактирщик, жадная скотина, самого лучшего, и не скупись!

Парень и радовался всей душой, заливая потаенный ужас кружками французского вина. Николаю Чудотворцу поставил свечу в три фунта в благодарность за спасение чудеснейшим образом. Благо, бывший владелец утопшей шхуны оказался не жаден и выплатил все жалование, добавив сверху несколько десятков монет. И позвав в следующий рейс. Отто отказался, но прислушавшись к голосу благоразумия, не очень категорично. Деньги имеют свойство кончаться, а снова в солдаты идти после относительно вольного моряцкого житья особо не хотелось. Солдатом, конечно, жить проще, чем моряком, бытие на корабле похоже на ад — в сырости, духоте и вони, с гнилой жратвой и тухлой водой. Но и умирает наемник неприятно, плохо, можно сказать, умирает. А лихорадку можно подхватить где угодно, все в руках Господа, что на суше, что на море. Небо над головой везде одно.

Две кружки пива стукнулись о стол. Пышная пенная шапка щедро плеснула через край прямо на столешницу, давно забывшую первозданный вид.

— Ты, что ль, Отто? Которого датчане выудили? — добродушно вопросил новый собутыльник.

— Ну, я, — матрос хоть и нагрузился преизряднейше, но весь ум не пропил. И малая часть, что трезвой осталась, сразу заподозрила что- то недоброе. Всем угощающий был хорош — и пива с ходу выставил, и улыбался добродушно, что твой родственник. Но глубоко в глазах его словно прятались два тонких шильца, острых и колких.

— Вот и отлично! — улыбнулся подсевший человек. — Угощайся, парень, за твою удачу! — с этими словами, показывая пример, он припал губами к живительной влаге.

— Благодарю, но воздержусь, — отодвинул подальше кружку Витман. В его утробе плескалось достаточно вина и пива, дурманящих голову, но где-то глубоко внутри разума загудел тревожный набат.

— Зарок сегодня дал, — заплетающимся языком, но достаточно твердо пояснил моряк. — Во благодарность за спасение. Не пить, не грешишь бляжим образом с блудницами вавилонскими да Имя Божье всуе не поминать.

Мгновение сосед внимательно смотрел на пьяного, словно прикидывая, удастся настоять на своем или нет. И, вероятно, понял, что — нет, не выйдет.

— Не уважаешь, значит?! — взревел гость, поднимаясь из-за стола, пряча руку за пазухой. — Угощением брезгуешь, вошь морская?!

— А ты сам из чаши мужа сего отпей, а потом орать будешь, — на плечо крикуна тяжело опустилась рука в черной перчатке. Точнее, лапа, придавившая того тяжестью свода небесного к земле. — Испей. А потом и поговорим. Про уважение, смирение и покорность Воле Божьей!

Крикун вскинулся, было, и сразу сдулся, потому что рядом с черноруким, похожим на младшего командира ландскнехтов, откуда ни возьмись, появилось еще два его подобия — такие же хмурые, плечистые и очень хорошо вооруженные. Видать, подчиненные.

— Испей, — очень доброжелательно повторил наемник, но его неприятный взгляд не вязался с вежливым предложением.

Скандалист побледнел и начал что-то лопотать. Солдат в перчатках шевельнул пальцем, и его помощники без промедления и лишней суеты приступили к делу. Остроглазый любитель пива с ходу получил по зубам той самой кружкой, из которой он собирался угостить Витмана, затем был напоен из нее же остатками пива, а в завершение процедуры отправлен восвояси пинком под зад с наказом передавать бургомистру привет и пожелание здравствовать. Если случится под забором не окочуриться.

Напротив обалдевшего от калейдоскопа событий матроса присел еще один из спасителей, доселе державшийся в тени. Не очень высокий, но прямой, как пика, худощавый. С обжигающе холодными глазами.

— Я — капитан Швальбе. А ты — Отто Витман. Матрос с «Золотой Лани», — худощавый отмерял слова коротко и скупо, как мерки пороха в осажденном городе, его палец указывал Витману точно между глаз, как пистолетный ствол. — Две седмицы назад тебя вытащили из воды датчане. А вот «Золотая Лань» не пришла ни в один порт Немецкого Моря. И не придет. Вас было двое, кто спасся. Но только что тебя пытались отравить. Люди местного бургомистра. Почему?

Он был зол, очень зол! Тот-Кто-Несет-Много-Рук не принял бой, издалека услышав призыв — сбежал. Пользуясь преимуществами своей природы, ушел на глубину, куда не было хода даже Ему, отказав в славной битве и желанной смерти. Это плохо, обидно. Опять придется слушать плеск волн и писк китов. Надоело. Устал. Скучно.

Не беда. Выход есть всегда. И сейчас есть. Неживые. Те, что скользят по поверхности Его владений, иногда принося Ему жертву своими маленькими детьми, которые будучи не в силах долго качаться на волнах, тонут. Они вкусные. Хоть и очень много надо их, чтоб насытить Его чрево. Неживых много. Иногда очень много. Целыми стаями бегут куда-то, изредка опускаясь на дно, наверное, тоже умирать.

Если иных противников не осталось — пусть врагом станут неживые! Он объявляет им войну насмерть. Неживых много, они смогут подарить Ему покой. Вечный покой.

Холодные обливания, смена кабака и подогретый бульон с потрохами сотворили маленькое чудо. Отто отчасти протрезвел, не сказать, чтобы полностью, но достаточно для более-менее обстоятельной беседы.

— Ну а потом он пасть как откроет! — распаленный воспоминанием, матрос широко раскинул руки. — Где-то так, но раз в пять больше! Или в шесть!

Капитан переглянулся с соседом, неприметным, уже не молодым солдатом с такими же холодными глазами. Немногим ранее Швальбе представил его как Мирослава.

— Ярдов шесть-семь? — уточнил капитан. — Многовато.

Капитанов сосед только плечом дернул.

— Все может быть. У страха глаза велики. А вода еще и очень меняет размеры. Притом в разные стороны.

— Не верите?! — подскочил уязвленный Отто. — Да я почти у Зверя в зубах был! Пречистая вызволила! — матрос истово перекрестился. — Зубищи — во!..

— Только в пять раз больше, — закончил за матроса Швальбе. — Дружище, не горячись, собери мысли в кучу и повтори все с начала.

— Да что там повторять, — Витман тоскливо огляделся, надеясь обнаружить в пределах досягаемости хоть кружечку пива. Не нашел. Мирослав раздраженно дернул себя за седоватый ус, и Отто торопливо продолжил:

— Ну, значит так. Шли мы из Антверпена в Куксхафен. Сюда, стало быть. Грузом шерсть была, ну и по мелочи всякой, что Мартен в трюмы набил. Мартен — это владелец наш.

— Мы знаем, — кивнул Швальбе. — Продолжай.

— Шли спокойно, — продолжил Витман. — Ветер ровный, море, что зеркало твое. И тут…

Матрос осекся, скрипнул зубами и сжал кулаки, одновременно ссутулившись, словно укрываясь от ветра. Похоже, даже сейчас, спустя время, будучи на берегу и в безопасности, он чувствовал себя очень неуютно, вспоминая те события. Впрочем, его душевные терзания Мирослава ничуть не тронули.

— Отто, ты не в театре, а мы не восхищенные зрители, — строго заметил второй наемник. — Давай без заминок. Строго и по существу.

— А то сержант пива тебе не даст, — Швальбе подкрепил кнут пряником в виде туманного обещания выпивки. — И сам его выдует. Он такой. Мирослав, не дави парня. Пусть рассказывает, как может.

— Да кто давит?! — возмущенно фыркнул сержант. — Капитан, вы слушайте его дальше, а я за пивом пойду. Надоело.

Витман с некоторым облегчением проводил взглядом фигуру злого сержанта и продолжил:

— И тут, на траверзе Гельголанда, эта чуда на нас и полезла. Длиннючая, зараза. Мартен говорил, что в пол-лиги точно, но вы ему не верьте. Такая громада нас бы и не заметила. А так, как «Лань» утонула, потом еще моряков честных ловил, чисто угорь какой. Пастью своей мерзкой ловил. И ел…

— Опиши его, если можешь. — Швальбе подвинул к матросу блюдо с обжаренным в говяжьем жире луком. — Только грызани. А то развезет совсем. Забудешь все.

— Не развезет! — вскинулся Витман, все же зачерпнув пригоршню золотистых колечек. — У меня до сих пор перед глазами рыло это мерзкое. И глаза. Красные такие. Без зрачка совсем. Прям аж в душу заглядывает, скотина, как наизнанку выворачивает! И весь черный такой, и чешуя с фонарный щит. Я и на войне таких ужастей не видал!

— Так ты из солдат? — удивился Швальбе.

— Был грех, потоптал солдатскую дорожку. А после Брейтенфельда, когда наши папистов вздули, в аккурат и ушел.

— И со шведами служил? — снова удивился капитан.

— С ними самыми. У судьбы кривые дороги.

— Вот даже как получается…. — Швальбе задумался и через минуту продолжил, чуть более дружелюбным тоном. — А скажи-ка, любезный мой сослуживец, почему Рюндемар корабль свой «Золотой Ланью назвал»? Он же саксонец, насколько знаю, а вовсе не англичанин. И Дрейка если и видел, то только на картинке.

— Так у него в Нижних Штатах связей по торговле много, а там, если испанцев куснул — скидка полагается. Вот в честь славной Дрейковской посудины и назвал. Тому уж все равно, а делу прибыток.

— Неисповедимы пути коммерционные! — засмеялся Швальбе и заорал сержанту. — Мирослав, бросай девкам заливать, да тащи пива! Мы с Отто, оказывается, под одними знаменами на католическую сволоту ходили.

Услышав призыв тащить пива, матрос уставился на капитана с благоговейным восторгом. Сержант ухватил за раз несколько кружек и попер через народ к столу, где сидели сослуживцы. И никто в гаме окружающем не услышал, как беззлобно буркнул себе под нос старый Мирослав:

— С кем ты только под одними знаменами не ходил, курец заснежный…

Ему пока не везло. Неживые не принимали вызов, как Он ни старался. Хотя, может это потому, что Неживые погибают, а их дети не добираются до суши? Точно. Так и есть. Некому рассказать, кто убивает их, одного за другим. Ничего, Он — умный. Он все понял. И сделает так, как надо. Прямо сейчас. Ведь в десятке его длин плывет Неживой, царапая гладь обросшим животом. Разогнаться, ударить головой в бок, круша хрупкие ребра и ломкий панцирь врага. Отойти, снова набрать скорость и вылететь из воды, упав точно поперек туши, разламывая ее пополам. А потом, дождавшись, пока враг утонет, подобрать нескольких детей, но не всех, некоторых нужно оставить. Пусть доберутся до земли и приведут других, больше и сильнее, на подмогу. Это легко, гораздо тяжелее — до самого берега бороться с искушением, ибо их мясо вкусно.

А после — ждать…

Боцман злосчастной «Лани» Мартен Рюндемар сам себе не поверил бы, что так может случиться. Что есть все-таки Господь на небе. И что видит Он своего раба неразумного. Всего ничего назад Мартен думал, как бы не пойти рыбам на корм, а сейчас сидит рядом с капитаном Швальбе, которого про себя не прочь считать новым командиром. Если, конечно, сам капитан против не будет. Ну и сержант Мирослав рядом, товарищ серьезный и боевитый. Два ландскнехта при нем, парни по виду суровые и бывалые, но вежливые. И пивом стол заставлен, да и к пиву кой-чего. А сидят они посредине лучшего антверпенского кабака, Рюндемар пересказывает историю о Змее, и никто его не перебивает.

На флейте уцелевшего боцмана было под пятьдесят душ. А живых осталось всего двое. Нервно дернув плечом, Мартен от души приложился к кружке, пытаясь запить горький привкус, вдруг объявившийся во рту.

— … И вот, как аршбакэ бешиссен этот на флейт сиганул с размаху, с небес об нас грянувшись, поняли мы, что смерть пришла. А даже помолиться напоследок никак. Так и ушла на дно наша ласточка, — скупая слеза скатилась по небритой щеке, то ли от чувств, то ли от обилия пряностей в похлебке, с которой Мартен сноровисто чередовал пиво. — Даже словом его не помянули. Не идет молитва, когда корабль твой тонет, а рядом такая скотина бултыхается, глазищами сверкая.

— Это точно! — мрачно подтвердил один из наемников, что сидел рядом с сержантом, перебив рассказчика. — Только ругань лезет да богохульства непотребные.

— Со Змеем сталкивался? — совсем по-другому уставился на него спасшийся.

Мирослав злобно оскалился той половиной лица, что была обращена прочь от боцмана. Незаметно наступил говорливому товарищу на ногу и пихнул локтем, чуть не выбив дыхание.

— Кх, гм… — закашлялся тот.

— Тонул он, — пояснил Швальбе, недобро косясь. — А когда из воды тянули — румпелем по башке получил. А потом и веслом. Вот и заговаривается иногда.

— Ну, это бывает… — понимающе протянул боцман. — Дело такое. В горячке могут и не такое учудить. Так вот, флейт булькнул с концами. А когда даже мачт видно не стало, гад этот, ехидна форменная, пасть свою отворил во весь размах и как начнет вокруг воду пенить! Прет, как будто карета восьмериком запряженная, только брызги до самых небес!

Боцман перевел дух, успокоив натруженную рассказом глотку пивом, принесенным прямо с ледника.

— Ага. И, это, прет, как бык на случку. Значит, я молюсь, Отто, матрос мой, Господа поносит непотребно… А оно воду режет кругом и как будто кто-то шепчет постоянно.

— Шепчет? — насторожился капитан, подавшись всем телом вперед.

— Есть такое, то есть было, — поправился моряк. — Со всех сторон шепот такой тихий-тихий: «Умру. Скоро. Быстрее», — и все такое, тому подобное. Думал по первости, что наваждение. Потом Отто расспросил, то же самое слышал, только решил — то бесы в уши перед кончиной нашептывали.

— Занятно… — Швальбе задумчиво крутил неприметный перстень. — А потом что?

— А потом… — боцман замолчал.

— Ну, что потом? — спросил молчавший до этого сержант.

— А потом он на дно ушел, ну чисто топор — сразу и с концами, только волна такая пошла, так что чуть и нас за ним не отправила. Выплыли кое-как, ну а дальше и сами знаете… Я ж поначалу думал, Ларсен нас таки по борту пустит, а то и багром угостит, мужик он вредный, да и многое мы в свое время не поделили. Ан нет, глядите-ка, нашлось у человека истинно христианское сострадание к ближнему…

Мартен истово перекрестился, пустив вторую слезу, видно, от умиления.

— Как ссадили нас с Отто на берег, так в Морской Совет с отповедью. Ну, а там и вы пришли, бумагами грозными размахивая, — первый раз за весь разговор боцман попытался улыбнуться.

— Мы такие, — очень серьезно подтвердил Мирослав, подкручивая ус. — Можем и бумагами потрясти, можем и ряшку расквасить.

— Шепчет, значит, зараза. Прямо так, что даже доедать не стал… — чуть слышно сказал сам себе Швальбе, не замечая ошарашенного взгляда боцмана. — Ой, как интересно-то…

* * *

Ветер настойчиво толкал легкий кораблик вперед. Флейт то забирался на вершины водяных гор, то, казалось, падал до самой Преисподней. По крайней мере, так чудилось Мирославу, потерявшему на борту «Небесного Ангела» большую часть солдатского гонора и немалую долю съеденного. На снисходительный взгляд Витмана, сержант держался неплохо, но кое-чт, мстительный баварец-матрос ему бы припомнил при случае, чтобы пехтура не слишком задирала нос. А то больно уж высокомерно и пренебрежительно сержант посматривал в кабаке.

Капитан флейта крутил в руках карту, то примеряясь циркулем, то ругаясь сквозь зубы, поминая недобро Матку Бозку Ченстохову и все остальную Речь Посполиту. Какое отношение к поискам Змея в штормовом Немецком море имеет ясновельможная шляхта, Отто не знал, а спрашивать побоялся.

Наконец, Швальбе разрешил запутанный вопрос, попросту махнув рукой в сторону зюйд-веста с возгласом «Туда!». Капитан пожал плечами и исполнил указание.

— «Треугольник ошибок» не выходит никак, — проорал Швальбе на ухо сержанту непонятные посторонним слова. — Принимаем поправку «И» и идем прямо. Бочки проверь! Чтобы не залило запалы, а то взлетим прямо к Петру в гости! Или еще хуже. Начинаю с Божьей помощью!

— Не зальет, — пообещал бледный, но стойкий Мирослав. — Фитили пропитаны как нужно, если прямо под воду надолго не совать — не потушишь.

Укрываясь за фальшбортом от волн, капитан ушел на корму.

Что за поправка такая диковинная, Отто, отходивший несколько лет в море, не знал, но вот бочки, выстроенные рядами вдоль обоих бортов, поневоле внушали опасение, хоть находились на прочной привязи, заботливо укрытые сложенным вдвое парусом.

Под сто фунтов порохового зелья в каждой. Командир гарнизона ван Дер Дамм схватился за сердце, когда к арсеналу подкатило полдюжины телег, а капитан Швальбе, злорадно улыбаясь, достал на свет Божий толстенную пачку предписаний. И с каждого печать в пол-фунта свисает…

— Не спать! — воспоминания оборвал злой рык сержанта. — Банда, готовимся к делу! Все помолились? Время есть еще! Может, кто успеет даже в штаны наложить заранее!

Десяток наемников, до этого сидевших в тесном кубрике, высыпали на палубу, застыв в готовности. Насколько можно «застыть» на шаткой палубе в непогоду.

— Вот же паскудство, — пробормотал Швальбе, озирая пенные гребни волн. — Только бы запалы не залило…

Его звали — настойчиво, требовательно. Зов шел с поверхности, монотонный и неостановимый, чуждый, но в то же время до странности ясный. Родич? Нет, собрат проявил себя иным образом. Или Многорукий решил все-таки принять бой? Нет, тот пришел бы из глубины.

Любопытно.

Огромное тело медленно поднималось к поверхности, как огромная, невероятно сильная пружина из чешуи и мышц, навстречу зову. Он ничего не мог разобрать в настойчивом призыве. Но и не услышать никак не мог. Если зовут — надо там быть…

Матрос Отто Витман уж и сам не рад был, что согласился на щедрое предложение капитана наемников, да и кто бы не согласился за столько-то монет?! Хотя… Вот боцман — тот отказался наотрез. Усвинячишись пивом до совсем уж полного непотребства, Мартен заявил, что Швальбе капитан хоть куда, но сам боцман заканчивает морскую жизнь и нынче же уйдет в монахи, поскольку змей тот морской был не иначе как последним напоминанием Господа о грехах тяжких, искуплению подлежащих.

А Витман польстился на звон злата и теперь безмерно о том жалел, потому что иначе, чем матерой чертовщиной все происходящее назвать не получалось. Главный ландскнехт установил на корме странную штуковину, похожую на маленькую виселицу с тройной связкой колокольцев, крохотных — не больше грецкого ореха. Затем что-то сделал, прошептал словеса непонятные и совсем не христианские, после чего колокольцы, до того брякавшие от качки, как им и положено, неожиданно зазвенели тонкими певучими голосами на один лад. Вроде и не громко, но их перезвон пронизывал шум стихии, плеск волн и перекрикивания матросов флейта. Не бывает таких звуков и вещей, человеком сделанных…

Витман снова проклял свою треклятую жадность и зашептал непослушными губами, привыкшими более к богохульствам, забытые слова молитвы. И хотя под ногами оставалась твердая палуба, а вокруг полно вооруженных людей, сейчас ему было куда страшнее, чем в тот раз, когда змей пустил на дно «Лань».

В просвете между волнами вдруг показался громадный валун, вмиг укутавшийся пенной завесой разбившихся об него волн. Швальбе криво усмехнулся, подавляя желание вытащить тесак. Его клинок мог разве что пощекотать чудовище, явившее миру угольно-черную угловатую башку, покрытую чешуйками, что действительно выходили каждая с добрый щит размером. На темной бугристой поверхности прорезались два отверстия, словно орудийные жерла — тварь открыла глаза. Отто, как и следовало ожидать, приврал, зрачки у чудища были, и не вертикальные, как у ползучих гадов, а похожие на человеческие — черные круги на зеленом с оранжевыми крапинками фоне. Несколько мгновений морское создание изучало кораблик, а затем голова взмыла над волнами, как будто увлекая за собой толстую крепкую шею. Голова с немигающими глазами все тянулась и тянулась ввысь, а шея никак не заканчивалась.

— Говердомм!.. — донеслось с мостика. Капитан «Ангела» наконец-то понял, куда его завела тяга к кружочкам из желтого металла. — Лево руля!

— Яйца отрежу! — рычание сержанта перекрыло даже вой ветра в хлопающих парусах. — Держать курс, содомиты, мать вашу!

Флейт шел прямо на Змея, тараня обсидиановые волны, словно надеялся одним ударом покончить с проклятием местных вод. Проклятие с ревом раскрыло пасть, сверкнули в неярком свете зубы, каждый в половину человеческого роста. Ну, может быть и поменьше… но только самую малость меньше!

— Таким хлебалом да медку б навернуть… — хрипло рассмеялся кто-то из наемников, судя по акценту и платью, из русских казаков.

Швальбе изо всех сил проорал что-то Мирославу, тот повторил капитану корабля. Флейт наклонился, чуть не черпнув бортом воду. Поворачиваем, сообразил Отто.

— Поджигай и руби! — взлетела над «Ангелом» команда. Огонь ландскнехты запасли заранее, уберегли в специальных лампах из бронзы и стекла, наверное, очень дорогих. Теперь же стекло нещадно били, освобождая трепещущие языки пламени. Зашипели фитили, особые, из тех, что потушить не просто, на них можно даже водой брызгать, главное, чтобы надолго не окунать. Клинки и топоры кромсали канаты, торопливо, как будто к флейту был прицеплен брандер. И вот уже бочки, кажущиеся такими большими и грозными на палубе, скачут по волнам как легкие поплавки.

«Ангел» дрожал всем корпусом, заканчивая разворот, где-то в глубине громко трещали шпангоуты. Морское чудище, до того момента бесстрастно наблюдавшее за происками двуногих с высоты мачт флейта, очевидно решило, что забаву пора заканчивать. С невероятной для такой огромной туши стремительностью змей ринулся прямо к кораблю, поднимаясь еще выше и явно намереваясь обрушиться поперек корпуса. Ему оставалось буквально несколько мгновений до цели, и в это мгновение догорел первый фитиль.

Флейт подбросило, как от хорошего пинка, с такой силой, что Мирослав даже подумал — не зацепила ли их хвостом тварь. За кормой один за другим поднимались пенные столбы, грохотало не хуже, чем в хорошем бою, и, перекрывая взрывы, пронзительно ревел морской змей.

— Другой борт — готовсь! — проорал Швальбе, а Мирослав приказал рулевому:

— На обратный курс ложимся. Быстро!

Рулевой пытался было воспротивиться, но клинок даги, упершийся точнехонько на вершок ниже пояса, подсказывал, что лучше не спорить с нанимателем, а делать так, как велит хмурый наемник с бледно-зеленым лицом…

— О, Иисусе… — простонал Отто, понимая, что сегодня он до берега вряд ли доберется.

* * *

Пивом запивали основное блюдо, которым был шнапс. Закуски по мелочам. Потому и напились очень быстро. Остальные добропорядочные посетители незаметно разбежались, решив, что выбитые зубы не та цена, которую может искупить вечер, проведенный в любимом кабачке.

Ландскнехты гуляли. Этим сказано многое, если не все. Притом отдыхали не открытые всей душой наемники, которых отлично знал любой кабатчик. Нет, здесь гужевались настоящие волки с пустыми глазами и привычкой петь под аккомпанемент бьющейся посуды, стреляя в потолок на особо удачных куплетах. В иных обстоятельствах давно уже началась бы поножовщина со стражей, но сегодня солдатам разрешалось все, а за ущерб было щедро заплачено авансом.

Вино лилось, как вода, чешский мешался с немецким, русским и еще полудюжиной наречий. Погибших поминали, плеская из кружек прямо на пол…

— И все-таки, что за поправка «И» такая? — решил все же добраться до истины Витман, случайно услышавший обрывок разговора на флейте. С этим вопросом он обратился к Гавелу, второму из сержантов отряда. Пережив лютое приключение, матрос словно переродился, да и наемники теперь относились к нему куда доброжелательнее, поэтому Гавел снизошел до ответа.

— Многие знания — многие печали! — засмеялся сержант. — Сразу видно, не из пушкарей ты, хоть лямку и тянул. Поправка на «Иисуса» это. На везенье дурное расчет, если по-простому говорить. А у капитана нашего везенья того на сотню хватит. Вот и держимся за него…

История пятая. О пакости лесной, что зовется кобольдами

— Не поймаешь, не поймаешь! — пищал тоненький голосок.

— А вот и поймаю! Догоню и поймаю!

— Не поймаешь, не догонишь! — нараспев, с издевательской ноткой, пискнули из кустов.

Мальчик бежал по лесной тропинке вслед за невидимым голосом, будто ослик за морковкой на веревочке. Шуршало то слева, то справа, но невидимый насмешник все не показывался, искусно прячась в зарослях. Когда мальчишка уставал и шаги его становились тяжелее, приостанавливался и голос, начиная напевать мелодичную песенку. Песенка была почти без слов, да и те звучали странно и непривычно.

Отдышавшись в очередной раз, Ганс снова вприпрыжку погнался за неведомым насмешником.

— Не догонишь! — добродушно издевался писклявый.

Шаг за шагом, шутка за шуткой… Увлеченный погоней мальчик не замечал, как деревья толпятся все теснее, а могучие кроны перекрывают небо над головой, словно в зеленой пещере. Темнело, но то был не заход солнца — солнечным лучам становилось все труднее пробиваться сквозь густую листву. Хорошо утоптанная дорожка превратилась в тропку, поросшую свежей травой, а затем в едва заметную стежку, петляющую меж толстых стволов.

— Совсем, совсем чуть-чуть осталось!

В траве мелькнуло что-то яркое, словно кафтанчик у куклы, из тех, что показывают на ярмарках. Еще шажок, и еще…

— Считай, поймал! Радуйся!

В голосе не осталось ни мелодичности, ни добродушной насмешки, только злое торжество, прорезавшееся в скрежещущих писках, хором раздавшихся по обе стороны тропы. И пожелание звучало, словно проклятие, но ребенок не замечал этого. Мальчишка не привык проигрывать, и пусть тропинка уводит все глубже и глубже в Черный Лес, Ганс не боится. Ведь взрослый же.

Целых шесть лет ему…

Миска упала на стол, обдав брызгами темные, давно не скобленные доски. Ульрих резким движением отер лицо, смахивая крупинки каши с бороды.

— Старая, ты совсем из ума выжила, что ли?

— А ты ничего и не заметил, старый хрыч? — Марта уперла руки в бока и нависла над мужем.

— И что же я увидеть должен был, а? Не подскажешь? — честно говоря, Ульрих немного побаивался гнева жены. Та была женщиной решительной, да размерами Бог не обделил. И чугунная сковорода под рукой…

— Подскажу! Да так подскажу, что глаза твои наглючие вылетят. Или думаешь, всунул — высунул, а что дальше с дитем, то и не твоя беда, а? — злилась жена.

— Каким дитем? — не понял Ульрих, отложив ложку. Что ужин откладывается, он уже понял.

— Так их у тебя много?! — Марта начала наливаться дурной кровью. — Правда, значит, что мельничиха от тебя нагуляла? Кобель драный!

— Хорош орать! — тут уже муж не выдержал и треснул кулаком по столу. Тарелка подпрыгнула и перевернулась, вывалив на стол остатки многострадальной каши. — Не на рынке, в самом деле. Что случилось-то хоть?!

— Гансик пропал, младшенький… — шмыгнула носом вмиг успокоившаяся Марта. — Рядом был, под ногами путался, а потом раз, и все. И звала, и кричала…

— Доннерветтер! — ругнулся в сердцах Ульрих. — Дура ты, вот что скажу! Нельзя сразу было? Без крику лишнего?

Жена только развела руками. Порода бабья, что тут и говорить…

— Давно пропал? — понятно было, что никак не получится завалиться поспать после работы, а придется бродить по лесу в поисках непоседливого сорванца. Ох, и получит же неслух по заднице, когда найдется…

— Да с полудня почти.

— Дура, — только и сказал Ульрих, хмуря брови. На дворе уже темнеет, а она про полдень толкует.

— По хозяйству забегалась. То куры, то коровка, то еще что…

Ульрих только скривился. Бабы дуры не потому что дуры, а потому что бабы, верно мужицкая молва толкует. Но дело и в самом деле принимало нехороший оборот. Ганс хоть и неслух, но мальчишка умный и почти что взрослый, просто так надолго затеряться не мог, да и отцовской тяжелой руки убоялся бы. Значит, что-то случилось. Может, ногу подвернул. А может, за бабочкой или иной живностью погнался да заблудился. Малому много не надо.

Кусок хлеба за пазуху да луковицу, на пояс — веревку, что в пару десятков локтей вьется, в руку — топор на длинном топорище. А нож в сапоге и так лежит. Теперь к соседям стукнуть, созывая на помощь. В деревне все друг друга знают и друг дружку держатся, иначе пропадешь. Сегодня ты ноги сбил и лег за полночь, помогая, зато завтра и тебе помогут без лишней болтовни и отказа.

За мужчиной хлопнула дверь. Рука женщины медленно перекрестила его в спину. И безвольно опустилась…

На ближайшей к деревне опушке, где всегда росло много земляники, Ганса не оказалось. Не оказалось его и возле маленького прудика, а также во всех прочих местах, где деревенские мальчишки имели обыкновение гулять. Подступали сумерки, скоро придется запалить факелы. Справа и слева перекликались деревенские, и в голосах уже начинала звучать неподдельная тревога…

Ульрих уже глотку сорвал, время от времени выкрикивая имя пропажи бестолковой. От деревни он уже отошел как бы не на лигу с большим.

— А вот и не найдешь! — вдруг захихикал кто-то за спиной. Рядом совсем. Ульрих развернулся, вздернув топор к плечу.

— Не найдешь, не найдешь! — издевательски проскрипели на этот раз справа.

— Pater noster, qui es in caelis! — прошептал испуганный мужчина, сжимая топорище.

— Патир ностир, Вельзевул! — передразнили его с третьей стороны.

Ульрих трусом себя не считал. Как-никак, два года маршировал под знаменами епископа Кристиана. И при Хёхсте не побежал, а дошел до самого конца. Что такое страх и как его давить — было ведомо. Но сейчас, в темном лесу, среди ветвей, похожих на длинные крючковатые пальцы нечисти, Ульриху стало… нет, не страшно. Жутко, замогильно жутко.

Гортанные голоса с писклявыми и скрежещущими нотками доносились примерно с высоты его пояса, то есть взрослому человеку принадлежать никак не могли. Но и детского в них было немного.

Человеческого — тоже.

— Не подходи, аршлох гребаный! Топором перекрещу! — рявкнул мужчина, поворачиваясь из стороны в сторону с топором наготове. Он хотел напугать, отвадить, но голос сорвался на жалобный хрип.

— Да хоть хреном своим! — засмеялись невидимки. — И водой побрызгай!

В плечо ударил камень, маленький, но брошенный сильной и меткой рукой. Потом второй, чуть не выбив топорище из рук. А потом еще один и еще. Ульрих крутился как волчок, но броски следовали один за другим, каждый раз с другой стороны и в спину. И все попадали в цель, резко и больно.

Мужчина побежал, не разбирая дороги, ведомый страхом, но не рассудком. Стыд глодал ему душу — как ой же он теперь отец после такого? Но древний ужас пред неведомым оказался сильнее. Корни цеплялись за ноги, словно щупальца морского зверя спрута, о котором рассказывали проезжие купцы. Ветки хлестали по лицу. Одна чуть к чертям глаз не вышибла….

Остановился, переводя дух, прислушался. Оторвался вроде бы.

Ульрих огляделся по сторонам выпученными глазами. Никого. Нужно к людям идти. Кто бы ни пугал его, именно они украли малыша, и последнему придурку должно быть понятно. А кто именно, так священник в деревне есть, вот он пусть и разбирается. Этому сословию самим Богом завещано против порождений Нечистого вставать заслоном…

— А мы уже тут! — радостно сообщили из темноты. И тут же живот пронзила острая боль. Ульрих недоуменно опустил глаза. Прямо над кованой пряжкой пояса торчала стрела, короткая, словно сделанная для детских рук. Ульрих смахнул ее, как слепня, но сразу три или четыре новых ударили с разных сторон, впиваясь в тело. Стрелы были маленькими и кололи неглубоко, но колючий озноб сразу же растекся по телу, отнимая силы. Не в силах произнести ни слова, Ульрих с утробным сипением сделал пару неверных шагов и упал на колени. Попытался подняться, но окончательно потерял равновесие и упал в густую траву. Рубашка быстро пропитывалась горячей кровью.

Со всех сторон доносился шорох — его окружали, насмешливо перекликиваясь, без лишней спешки, с уверенностью опытных хищников. Мужчина попытался, было, ползти, подвывая от ужаса, но лишь взрыл скрюченными пальцами черную землю. Затуманенным взором Ульрих увидел, как что-то приземистое, коротконогое, облаченное в разноцветные одежки, остановилось прямо перед ним. Высоко в небе зажглась звезда и метнула сквозь листву первый лучик, отразившийся холодным светом от старого разделочного ножа, сточенного почти до стилета…

* * *

— Уже третий ребенок пропал за седмицу, герр капитан. — Староста нервно мял потрепанную шапку. Капитан, не слезая с седла, понимающе хмыкнул. Непонятно было, кого же глава деревеньки боится больше — того, что поселилось в лесу, или странного командира и его не менее странного отряда. Ну, деревенского понять вполне можно. Лесное Зло — таинственное, непонятное, потустороннее. Но и от солдат за долгие годы войны землепашец привык видеть мало хорошего. И отрядец-то, в самом деле, на первый взгляд странноват, да и не на первый — тоже. По мордам — не пойми кто, то ганноверцы, то ли баварцы, и говорят с каким-то акцентом, да и одежа необычная. А самое главное — порядок строжайше блюдут, чего у солдат обычно не встретишь. Ни курицу втихую стащить, ни к девке подкатить. Прямо-таки, не ландскнехты, а гвардионусы королевские, право слово!

Нынешний староста во времена шальной молодости побродил по миру изрядно, встречал много разных диковин, сам в солдатах послужил, однако таких странных наемников никогда не видал. Да и появились необычно. Вдруг увидели их на тракте, всего в четверти лиги, как из ниоткуда взялись. А тракт далеко просматривается, просто так не подойти. Основатели поселенья не дураки были и кое-чего разумели в обустройстве. И, что непонятнее всего, солдаты молчали. Ни шуточек, ни скабрезных замечаний. Говорил только старший, назвавшийся капитаном Швальбе — тощий, хмурый, ну чисто ворон в седле! Да и то, не говорил, а цедил отдельными словами, словно клещами вытаскивали.

— Третий? Искали? — капитан прищурился, наблюдая за лицом старосты. Наемник по-прежнему смотрел с высоты и спускаться с коня, похоже, не собирался.

— Искали… — горестно выдохнул селянин. — Как первый пропал, который Ульриха-солдата сын, так Ульрих топор хвать, соседей кликнул и в лес побег. Да как в воду канул, хотя вроде люди окрест ходили. Наутро ни топора, ни Ульриха не нашли. Только крови лужа да полянка вытоптанная.

— К полянке той провести сумеет кто?

Староста кивнул.

— Найдем провожатого, как не найти. Только там пехом надо. Коняшка ноги поломает.

— Добже, — Швальбе обернулся к отряду, молчащему за спиной, — Мирослав, берешь Гавела и местного. Поляну носом рыть. Все, что нашли — ко мне.

Мирослав, невысокий коренастый сержант с несколькими пистолетами за широким поясом, молча и деловито спрыгнул с коня и передал поводья соседу. Возле него спешился еще один солдат с таким же набором оружия, только еще и с редким двуствольным тромблоном за спиной.

По окрику старосты подбежал паренек лет шестнадцати.

— Адольф, проведешь солдат герра капитана. Туда, где юшку от Ульриха нашли, понял?

Паренек хлюпнул сопливым носом, словно малец какой. Ему, определенно, было очень страшно, но парень храбрился.

— Сделаю, отец. В лучшем виде сопроводим!

Капитан несколько мгновений глядел вслед удаляющейся троице, проводник шел впереди, солдаты чуть позади и по бокам. Вдруг резко обернулся к молчащему старосте.

— И что было дальше? После того, как только кровь и нашли?

— Да что там дальше… — махнул рукой деревенский. — Назавтра еще один ребятенок запропастился с концами. Я снова мужиков собрал, опять окрестности обошли, теперь уж по-светлому. Но тут ведь за околицей Шварцвальд, а не просто так. Здесь и цельный полк потеряется за здорово живешь…

— Согласен, — задумчиво ответил Швальбе. — Места тут еще те.

— Вот-вот! — поддакнул староста. — Те еще места. Хоть вервольфы не шалят, и то хвала Всевышнему.

— Вервольфы? — удивился кто-то из солдат.

— Они самые! — даже с гордостью какой-то, словно сам вожаком был ихним, ответил староста. — Здоровенные, морда, что у коня, зубищи — во! — крестьянин распахнул руки в обычном рыбачьем жесте.

— Не шалят, говоришь? — протянул капитан и, наконец, слез с коня. Осторожно спустился, явно щадя ногу. Староста сам в строю ходил, такое замечать умел.

— А где это вас приложило, герр капитан? — не удержался от вопроса селянин.

— Где надо, — обрезал Швальбе. — Знаешь, что Библия сулит за многие знания?

— Многие печали, — отозвался староста. — За многие знания-то…

— Вот именно. Не отвлекайся. Значит, прочесали окрестности, ничего не нашли. Нечисть на глаза не попадалась, следов чужих тоже нет. Верно понимаю?

— Истинный крест, герр Швальбе. Все верно вы рассудили, — истово перекрестился староста.

— Еще никто ничего не рассудил, — строго поправил военный. — Так, староста, как там тебя, запамятовал?

— Алоизом кличут.

— Хорошо, Алоиз. Я и мои солдаты будем очень тебе благодарны, если ты определишь, где нам можно остановиться на несколько дней. Насчет денег не беспокойся. Будем уходить, посчитаешь, сколько должны. Епископ Мюльдорфский оплатит все.

— Найдем, как не найти! — быстро-быстро закивал староста. Показалось, что сейчас даже голова оторвется от усердия. Только что обрадовался, дескать, солдатня не станет ничего грабить и крушить, а теперь выходит, что еще и деньжат перепадет. Если село не спалят. Или еще какой беды не приключится. В тихом омуте сомы жирнющие водятся…

— Замечательно. Отряд, с коней! — скомандовал Швальбе. — А ты, уважаемый Алоиз, — обернулся капитан к старосте, обязательно расскажешь все-все. И про вервольфов, и про то, что делается в окрестностях. Да! Чуть не забыл: и пастора вашего обязательно позови. Хочется взглянуть на здешнего прислужника Бога.

При дневном свете лес был дремучим, густым и совсем не страшным. Если не считать небольшой полянки, вытоптанной великим множеством ног меж трех толстенных дубов. Со стороны эта проплешина тоже казалась вполне мирной и даже веселой, словно кто-то щедро разбрызгал темно-красной краски…

Мирослав присел на колено, всматриваясь в траву острым немигающим взглядом. Гавел остался стоять чуть в стороне, внешне расслабленный и безразличный. Проводник переминался с ноги на ногу еще дальше, готовый дать стрекача в любой момент. Мирослав, не спеша, стянул перчатки, что-то подобрал с земли. Принюхался, помял, отбросил в сторону и с брезгливой гримасой вытер пальцы о широкий лист лопуха.

— Кровь потемнела, высохла, — пробормотал Мирослав себе под нос. — Значит, день или два прошло. Не больше…

Солдат немного подумал.

— Крови до черта, а тела нет, ни клочка, — продолжил он рассуждения вслух. — Трава кое-где посечена, на земле следы от ножей, аж корни прорезаны. Почему? — окровавленный палец уперся бледному Адольфу в грудь.

— Ну…это… — только и сказал паренек.

— Правильно, — развил невысказанную мысль сержант, поднимаясь с колен и отряхивая кожаные штаны, необычные для наемника. — Его разделали на куски ножами и унесли. Отсюда уйма крови и следы на земле. Отсюда вопрос — а зачем? Скрыть следы? Оно с одной стороны понятно — частями нести проще. Но лихой люд не стал бы так грязнить все кровищей. Они бы надрывались, но тихо утащили тело без лишних следов. Нет человека — нет суеты.

— Или, чтобы съесть, унесли, — с абсолютной серьезностью предположил Гавел. — Скажем, дровосеки, они ребята крупные. Бульон наваристый выйдет. Бог в милости своей посылает изрядно прокорму любящим тяжкий труд.

— Харч не метай, — посоветовал Мирослав Адольфу, который, позеленев, прислонился к дубу, едва удерживаясь на дрожащих ногах. Парнишка не смог бы сказать и под церковной присягой, что пугало больше: следы бойни на полянке или деловитая невозмутимость солдат, обсуждавших богопротивное событие так же спокойно, как забой обычной свиньи. — Оно тебе надо? Тебя ж тем бульончиком кормить никто не собирается.

— Дровяной люд жратвой делится только со своими. Да и то редко, — Гавел медленно потянул из-за спины тромблон. Сыпанул в широкий раструб мерку пороха, запыжевал, добавил сверху тускло блестящих шариков и забил еще один пыж. Не спеша, но сноровисто, повторил то же со вторым стволом. Только шарик был один и побольше. Адольф зачарованно наблюдал за манипуляциями.

— Думаешь? — сторожко вскинулся Мирослав, и непонятно было, к чему это сказано: то ли касательно обычаев неведомых дровосекоедов, то ли к неожиданному решению зарядить тромблон.

— Знаю, — коротко ответил Гавел, укладывая оружие стволами на согнутую левую руку, так, что вроде без угрозы, и в тоже время можно в любой момент пальнуть.

Сержант вздохнул, провел ладонью по рукоятям пистолетов за поясом.

— Так, парень, бегом к нашим. Скажешь, боггарты это были. Запомнил? Скажешь только капитану. Ляпнешь кому в деревне — голову сниму.

— И это… — уточнил Мирослав. — Старосте тоже нельзя. Понял?

Проводник кивнул, переминаясь с ноги на ногу.

— Чего стоишь, кого ждешь? Пинка в зад сунуть? — рявкнул сержант, и парень мгновенно сорвался с места.

Гавел проводил взглядом спину гонца в рваной рубахе с разводами пота.

— Мир, при чем тут боггарты? Мы же не в Йоркшире, — спросил он после.

— При том, — сержант указующе ткнул пальцем во что-то маленькое, лоскутообразное, болтающееся на колючке. — Назови я, кто это на самом деле, сам понимаешь, что было бы. Так что пусть деревенщина гадает, что это за напасть такая — «боггарты». А мы сделаем свое дело и уйдем…

Дом оказался умеренно приличным, даже с большой вывеской над входом. На ней было в целых три краски изображено нечто отдаленно человекоподобное и подписано «староста». Впрочем, разобрать слова среди многочисленных завитушек получалось только раза с третьего, самое меньшее.

Староста потел и заикался, толку с его блеяния оказалось чуть да маленько. Швальбе даже кулаком по столу хлопнул с досады, хотя очень хотелось врезать совсем по иному месту. Пастор оказался не намного полезнее. Он тоже обильно потел и забывал нужные слова, заменяя их жалостливым «мэ-э-э». А когда капитан выложил перед ним пергамент с печатью епископа, служитель церкви вообще чуть не потерял сознание. Пришлось и перед этим колотить по столу, поминая нечистого — только так и удалось разговорить. Да и то представители двух властей, светской и церковной, часто перемигивались, на многое упорно не отвечали и явно что-то скрывали. Сколькими-то годами раньше Швальбе пришел бы в ярость. Тогда он был гораздо моложе, невыдержаннее и ярился от того, как старательно люди мешают спасать им жизнь. Сейчас он стал гораздо мудрее и тоскливо понимал, что у старосты, пастора да и всех в селении хватает за душой мелких грешков, о которых они не скажут ни за что и никому, даже под страхом нашествия всей нечисти в округе. Потому что покойники есть покойники, они уже на том свете, коей есть гораздо лучше этого. Случится еще какая пакость — неизвестно. Может, будет, может, и нет. А вот получить полной мерой за недоплаченные подати и прочие злоупотребления можно легко и очень даже быстро.

Поэтому капитан кривился, смирял душевные порывы и продолжал терпеливый допрос, лишь изредка сожалея, что он не на войне, где правда добывается быстро и достаточно простыми методами.

Обычная деревня. Вся жизнь вертится вокруг леса — он приносит доход в сытные года и не дает умереть от голода в тощие. Все друг друга знают, убийства и кражи бывают, но редко, не чаще, чем в других таких же деревеньках и поселках. Да, вервольфы есть. Но шалят обычно в стороне, сюда не забредают, предпочитая пакостить от тракта подальше — лес велик, добычи им хватает, нет смысла связываться с опасными людьми. Если верить обоим до полусмерти перепуганным местным властителям, то выходило, что до начала пропаж все в деревеньке шло по старому, привычному укладу. Почти все.

С месяц назад лесорубы начали жаловаться, что иногда пропадают узелки с обедами, но тогда этому не придали значения — мало ли кто мог позариться? Дело неприятное, но безобидное. А еще по округе стало меньше зайцев, птиц и прочей мелкой живности. И кто-то даже краем глаза видел, как скользят невесомые тени по кустам…

На этом месте разговор окончательно утратил связность, и фантазия стала чересчур обильно мешаться с правдой. Швальбе готов был поклясться, что если «беседа» продлится еще пару часов, то может прозвучать и признание в сговоре с Диаволом…

Скрипнула дверь. В проем сунулся один из солдат, стороживших дверь.

— Капитан, малой прибег. Говорит, Мир передать что-то просил. Но только лично.

— Лично? — Швальбе поднялся из-за стола, изрядно расшатанного вовсе не легким кулаком капитана. — Сейчас эти господа, — последнее слово капитан отчетливо выделил голосом, — нас покинут, и сразу запускай мальчишку.

«Господа», мелко дрожа, выскочили в приоткрытую дверь, торопясь один пуще другого. Оказавшись снаружи, оба, не сговариваясь, припустили в разные стороны. Пастор в церковь, а староста Алоиз прямиком к Бруне-самогонщице, что жила на краю деревни. Оба спешили доступными мерами восстановить душевное здоровье после общения со змеиноглазым капитаном.

Швальбе криво улыбнулся краешком рта. Мысли обоих селян читались влет. Один сейчас бухнется на колени и начнет бить поклоны, взывая к милости Божьей. А второй добежит до ближайшей бутылки и перекинется оборотнем. Если придерживаться классической классификации, получится «вершвайне», человек — свинья. Да и первый, вдоволь намолившись, перекрестится да достанет початую бутыль церковного вина.

— Входи, не бойся, — приглашающее махнул застывшему в проходе гонцу. — Что там тебя просил передать сержант?

Парень судорожно сглотнул пересохшим горлом. Похоже, рык сержанта плохо соотносился со словом «просил».

— Ну, это… Сержант наказал передать, что багурты то в лесу были, — выдавил он, наконец.

— Может, «боггарты»? — уточнил Швальбе, после краткого раздумья.

— Ага! — радостно согласился паренек. — Багарты.

— Благодарю, мой милый друг… — задумчиво кивнул капитан очумевшему от такого обращения гонцу. — Боггарты, значит… Адольф, — неожиданно спросил Швальбе. — А кем ты стать хочешь, когда вырастешь?

Деревенский глупо хлопнул белесыми ресницами…

— Художником хочу. Я умею, вот и картинку на доме сделал… Только отец высечь грозится, если не перестану дурью заниматься.

— Зря, — взгляд Швальбе был все так же пуст. — Из тебя получится неплохой маляр.

Мирослав с Гавелом вернулись уже в темноте. Не снимая оружия, наскоро выхлебали по полкувшина дрянного пива и отправились на доклад к капитану. Швальбе так и остался в доме старосты, тот все равно, упившись в хлам, дрых под забором, так и не сумев преодолеть «заколдованный двор» умелой мастерицы, и в доме была только его жена.

Капитан только глянул на грязных солдат, наскоро перемотанную тряпкой руку Гавела, и сразу вытащил на свет Божий вместительный кувшин, бесцеремонно позаимствовав из хозяйских запасов. Когда с сосуда сорвали пробку, вырвавшийся на свободу пряный запах возвестил, что внутри отнюдь не вино. Следом появилось внушительное блюдо с мелко нарезанным окороком и несколько лепешек. Отчаянно, хотя и безуспешно виляющая бедрами хозяйка дома поставила еще несколько свечей в довесок к уже зажженным. И, покопавшись в шкафчике, достала пузырек темного стекла, загадочно улыбнувшись сидевшему во главе стола капитану.

— Перекусите, потом рапорт, — скомандовал Швальбе. — Гавел, тебя врачеватель видел?

— Коновал занят. Местных коров пользует. — Хохотнул Мирослав, вгрызшись в кусок лепешки. — Ну и хозяек ихних до кучи.

— Распустились, как погляжу, — нахмурился Швальбе. — Что с рукой? Похоже, друг друга нашли?..

Окончание вопроса повисло в воздухе.

— Нашли, — буркнул Гавел. — Из луков стреляли, недомерки-содомиты. Стрелы с каменными и костяными наконечниками. Одна попала, ушла неглубоко, но обломилась, зараза. Пришлось резать мал-мальца. Божьим попущением, яда не было.

Мирослав поспешно запил недожеванное и начал выкладывать содержимое сумки. Несколько разноцветных ниточек, стебельки травы в пятнышках крови, комочек бурой шерсти, прилепившийся к репейнику.

Капитан растер шерсть между пальцами. Поднес поближе к свече.

— Боггарты, говоришь?

Сержант кивнул.

— Это ты хорошо придумал. Народ здесь не пуганый, нечего заранее панику наводить. — Швальбе положил комочек обратно, достал кинжал и быстрым движением сорвал пробку со стеклянного сосуда хозяйки. — Ну что, майн кляйнен портовайнегеносенн, пойдем завтра общаться? — потянул носом над пузырьком, дернул плечом. — Душевный самогон, на травах, не порохе каком-нибудь… Боггарты говоришь, хех…

Выдвинулись рано утром, пока солнце еще окончательно в права не вступило. Если ожидается жаркое дело, идти надо с раннего утра, лучше вообще затемно. А то к полудню даже под пологом леса станет жарко, как в турецкой парной. Швальбе по молодости бывал в тех краях и в вопросе разбирался неплохо. Оно и не страшно, но только если ты не в железе пополам с вываренной в масле кожей. А без брони здесь не обойтись, это стало понятно еще накануне.

Раненного во вчерашнем поиске Гавела оставили на попечении похмельного старосты и вернувшегося под самое утро коновала. Глаза отрядного лекаря масляно блестели, поэтому в его рассказы о страшном море, упавшем на местную скотину, никто не поверил.

Идти было трудно, в дополнение к обычной броне солдаты обмотали ноги кусками материи и шкур — если возможный противник едва достает тебе до пояса, беречь ходули — первое дело. Сержант вывел отряд на поляну, где кончилась жизнь незадачливого Ульриха.

— Начали мы отсюда, — Мирослав ткнул пальцем в густую россыпь пятен засохшей крови. — Прочесали все вокруг по спирали. Нашли малую тропку. Свежая. Тропа чуть прибитая, почти и поднялась вся. Только эти твари некрещеные забыли, что кровь сочиться любит. И сами за собой весь путь и открыли. Намного лучше хлеба Рапунцель дорожку отпунктировали.

— Мир, ты с какой курвой ночевал? — хмыкнул капитан. — Мудреные слова, как из рваного мешка, сыпешь.

— Пастор местный провел ночь в бдении и молитвах во спасение, — ответил сержант с постно-благочестивым видом. — А служанка его решила, что богоугодно будет скрасить ночь Божьему охотнику.

Тут уж весь отряд грохнул смехом и воплями одобрения. Служанку видели многие, и почти всем она пришлась по вкусу. Сержант расплылся в довольной улыбке.

— Отставить шум! — рявкнул Швальбе, дав отсмеяться отряду. — Мир, хватит хвастать. Дорогу не забыл, пока пыхтел?

Двинулись дальше, шли медленно, рассыпавшись в виде клина — сержант впереди, остальные за ним, почти все с тромблонами вместо привычных мушкетов. Только двое тащили не ружья, а небольшие бочонки. Сам Швальбе приготовил любимый и весьма редкий ствол — короткоствольное охотничье ружье под малую пулю, с трубкой-пламеукрывателем на полке (чтобы скрыть вспышку затравочного пороха). Такое орудие било не слишком убойно, зато очень точно и не так заметно, как обычное ружье, военное или охотничье. Самое то для леса, где палить далеко все равно не выйдет — не видно, да и деревья любую пулю остановят.

Пройдя лигу или чуть больше, Мирослав остановился, предупреждающе подняв ладонь.

— Вчера вот тут и начали стрелять.

Впереди деревья немного расступались, виднелся пологий холм и еще какая-то штуковина на его вершине. Странно, не бывает таких почти что голых холмов в нормальном лесу. Неправильно это…

Швальбе поддернул повыше, до подбородка, шейный платок из толстой ткани, служащий дополнительной защитой, коротко свистнул. Десяток солдат разошлись веером, образовав фигуру в виде полумесяца, в арьергарде остался сам капитан и маленький резерв.

— На флангах — внимание! Вперед! — скомандовал капитан, шагнув дальше по тропе.

Стараясь не слишком топать сапогами, отряд медленно поднимался по пологому склону густо заросшего холма. Хотя шума они избегали скорее по привычке, маскировка здесь была не особо полезна — тот, кто может выследить и убить мужчину, идущего в одиночку и налегке, услышит отряд издалека, как бы тихо тот ни продвигался.

Заросли как-то сразу и неожиданно закончились. На вершине даже кусты почти не росли, причем не было похоже, чтобы их вырубали или дергали. Просто не росли, и все. Только в самой середине высились три дуба, почти что близнецы тех, рядом с которыми убили и разделали незадачливого Ульриха. Впрочем, эти повыше и пошире да стоят тесно, так, что при беглом взгляде можно и за одно дерево принять.

— Замечательно, — звенящую тишину первым, как и положено, нарушил Швальбе. — Как вернемся, Мирослав, напомни о награде. Только не забудь.

— Да я уж лучше об обедне забуду! — оскалился сержант. — Колбаса лучше проповеди, деньга лучше колбасы. Так что не волнуйтесь, герр капитан!

— Смотри, о служанке не забудь. Обрюхатил ведь, как пить дать! — сказал Вацлав, третий сержант маленького отряда. — И жениться ведь обещал!

— Само собой, — ответил за Мирослава Швальбе. — Он всем обещает. Рты закрыть, по сторонам смотреть. Говорить иду.

Солдаты сноровисто распределились по вершине. Широкие жерла тромблонов смотрели во все стороны. Очень недобро смотрели. Да и как смотреть прикажете? Чай, не сумасшедшего вервольфа пришли изничтожать, а тварей не в пример более умных. Ну и пакостных, соответственно…

А капитан подошел поближе к дубам, положил ладонь на рукоять тесака, вдохнул поглубже и начал речь. Даже не речь, а нечто средне между обличительной проповедью и многоэтажным загибом, какие знают лишь очень опытные и вредные солдаты, повидавшие все от «плохой войны» до полугодовой задержки жалования.

Не один раз слышавшие сии излияния солдаты все равно восхищенно хмыкали, не забывая, впрочем, внимательно смотреть по сторонам. Кое-кто в очередной раз думал о том, как бы капитана уговорить да записать особо вдумчивые повороты и загибы…

— … А если вы, сучьи потроха, не остановитесь да не уберетесь подальше, то, клянусь грешным удом всех апостолов и дупем Искариота, на тевтонский крест рванным! Я вам такое учиню, что Содом с Гомморой своей не вытворял! Вам даже цверги покажутся ангелами Господними! Уразумели, выродки песьемордые? Или как?!

Швальбе замолк, переведя дух и предоставляя невидимым хозяевам холма в полной мере осознать угрозы и вероятные бедствия.

— Эк загнул! — шепнул Отто Витман. Он прибился к отряду капитана прямиком из Антверпена, морской столицы Европы. Уж в ругани даже плохонький моряк даст фору любой сухопутной крысе, но даже Витман восхитился.

Невидимки не заставили долго ждать. Из зарослей засвистели ответы — маленькие, но острые стрелы. Однако Швальбе уже не было на месте, капитан споро распластался в траве, и костяные наконечники бессильно пронзили воздух. Хулительное послание однозначно не оставило невидимого противника равнодушным.

— Пли! — рявкнул Швальбе.

Тут же слаженно громыхнули тромблоны, выкосив картечью ближайшие кусты. В зарослях кто-то истошно завопил на два или три голоса, странно высоких и скрипучих. Капитан скалился со злобным весельем, не обращая внимания на продолжающийся посвист стрел. Расчет оказался правильным. Злодейская ватага, которая убивала открыто, не пытаясь заметать следы, явно не имела большого опыта общения с вооруженными и опытными солдатами. И привыкла к легкой добыче. Более опытные напали бы еще в чащобе, а совсем умные — не приняли бы боя вообще, безвозвратно растворившись в лесу, сменив место охоты. Эти же готовы лезть напролом, надо только грамотно вытащить на бой всех…

И выдержать первый удар.

— Масло давай, коли по-доброму не понимают, — выругался капитан, проползший под стрелами до основной части отряда. — Готовь подарок песьим харям!

Человеки были хорошей целью для зорких лесных охотников. Яда ради такого случая нацедили свежего, хватило бы на всех. Вот только не получалось. Оказалось, что просто попасть мало — эти пришлые, в отличие от прежних, понатягивали на себя вонючие тряпки и железки, в которых вязли кремневые наконечники. Даже ноги укрыли.

А в ответ на стрелы человеки лупили из своих страшных ружей на любой звук, на каждую шелохнувшуюся ветку. Короткие стволы с воронкообразным раструбом на конце извергали целые тучи картечин, прочесывающих растительность частым гребнем. И не один храбрый воин умирал сейчас, пораженный смертельным серым металлом.

Под надежным прикрытием трех десятков стволов несколько верзил подкатили маленькие бочонки к самой Священной роще. И начали обливать ее водой со странным запахом. Затем главный верзила чем-то щелкнул, стукнул. Сверкнула искра, потянуло дымком.

И Роща вспыхнула. Жаркий огонь лизнул вечные стволы, куснул корни и опалил жаром дыхания нежную листву…

Ааат Хуум, воинский вождь кобольдов Севера Черного Леса застонал от обиды и злости. Прародители племени уходили в небеса черным дымом в треске пылающей древесной плоти. Окрестности содрогались от безумных стонов неописуемой боли, неслышимых для верзил. За что маленькому народу такая кара?! Ведь кобольды лишь съели трех маленьких человек и одного большого. И все. Но человеков ведь много. Зачем быть такими жадными?! И зачем грозить цвергами? Ведь с ними мир уже второе лето… А верзилы виноваты сами! Съели последних кроликов в округе! Вот кобольдам и нечего стало класть в рот…

Если бы человеки просто пришли для боя, все могло обойтись, но они подожгли священные деревья, и предводитель кобольдов сделал ошибку, которой и ждал от него куда более искушенный в искусстве войны предводитель людей. Вождь вскинул в небо морду и завыл, протяжно и злобно, призывая воинов к схватке. Многие полегли под огненным градом, но целых и невредимых оставалось куда больше. Хватит, чтобы убить всех пришельцев и запасти мяса до самой осени.

Даже у опытных наемников на мгновение дрогнули сердца, когда склоны холма буквально вскипели — десятки карликов возникли, словно из ниоткуда, чуть не затопив разноцветной толпой вершину. Они рвались вперед со злобным воем, густо повисшим над лесом, размахивая ножами, копьецами и короткими сучковатыми дубинками в маленьких, но сильных руках. Но недомерки так и не поняли, что лишились своего главного оружия — неизвестности и вселяемого в людские сердца страха. Сейчас, при свете солнца, для солдат они были уже не страшной напастью, а просто толпой мелких дикарей с плохим оружием. Такие не могли испугать опытных бойцов, видевших куда более страшных противников, вроде испанской пехоты, французской кавалерии или настоящей замогильной нежити.

Швальбе даже не пришлось отдавать приказ. Наемники слаженно дали еще один залп, заскрипели извлекаемые из ножен клинки. Никто не спешил навстречу карлам, пусть лучше те сами бегут по склону вверх, тратя силы еще до боя. Капитан без лишней суеты прицелился и выстрелил из своей охотничьей дуры, попав точно в лоб ближайшему из нападавших. Пуля была небольшой, но кобольду хватило и этого. Удар свинцового кругляша подбросил и развернул тельце в цветастом кафтанчике прямо под ноги следующим за ним. Вслед за солдатами Швальбе обнажил тесак. Обычно капитан предпочитал кавалерийский палаш — оружие для крепкой немецкой руки, не какая-нибудь городская пырялка с иголку толщиной. Но в лесу длинный клинок был бы неудобен, здесь требовался клинок покороче.

Первые кобольды с верещанием добежали до солдат и упали под разящими ударами, как мешки с тряпьем.

— Режь! — рыкнул Швальбе, отдавшись на волю безумия схватки. — Всех!

И закружилась круговерть отчаянного боя, где одна сторона многократно превосходила другую по численности, но полностью уступала во всем остальном.

— Видит Бог и Богородица! Не хотел я этого! — в который раз изливал душу хмурым сержантам преизряднейше нагрузившийся Швальбе.

Была у капитана одна особенность — на работе он казался суров и сосредоточен, как волк на охотничьей тропе. Но когда отряд разбирался с очередной напастью, командир крепко напивался и шел вразнос. Он начинал печалиться о каких-то муторных и непонятных солдатам вещах вроде «милосердия», «тоже, наверное, создания божьи» и прочего в том же роде. Узнай об этом вышестоящие инстанции, можно было бы и еретиком прослыть, со всеми последствиями, но наемники держали языки на привязи. В конце концов, более дельного и удачливого командира еще поискать, а что до странностей — кто без них обходится, тот пусть первый начнет бросаться камнями. Пока не пришибли в обратку.

— Но масло с собой мы взяли, — ответил Мирослав. — Заранее взяли.

— Ага. Местных изрядно удивили, — вмешался в разговор обычно молчаливый Вацлав.

— Взяли. И сожгли их ко всем чертям! И сожжем снова и снова. Пока хватит сил… — Швальбе неожиданно перешел от уныния к фанатизму и готовности защищать весь людской род. Произнеся эту короткую речь, он разлил остатки вина по кубкам. — Сержанты, как я вашей толстокожести завидую… — капитан умолк, задумчиво разглядывая перчатку, распоротую скользящим ударом вражеского ножика.

— Кто-то видит во сне горящих тварей, а кто-то не хочет видеть слезы женщин, чьих детей мы сегодня спасли, — высказав неожиданно сложное и глубокомысленное соображение, Мирослав поставил пустой кувшин под стол. — Но как эти полезли всем гуртом, думал все, в штаны как пить дать наложу. Их же под пару сотен было, с бабами их мерзкими и детенышами.

— Не считая тех, кого мы по кустам накрыли по первости. Ну и тех, у кого хватило ума уносить ноги, пока не поздно.

— Вот видишь, капитан, а если бы эта стая пошла на деревню? Сколько бы выжило? — Мирослав, несмотря на выпитое, был трезв и сосредоточен.

— В том-то и дело… — вздохнул капитан. — И как бы нам ни было жаль Старых, мы должны драться за людей…

— И за деньги, — строго дополнил Мирослав, остальные закивали, подтверждая суровую мудрость его слов.

— Куда ж без денег, — согласился Швальбе.

— Да, чуть не забыл, — подал голос Вацлав, — Мир, кто такие «боггарты», про которых судачит вся округа?

Сержант улыбнулся в ответ, улыбкой уже немолодого и повидавшего жизнь человека.

— Пусть судачат, не жалко, — сказал Мирослав. — Это те же кобольды, но говорят они с йоркским акцентом.

История шестая. О Бисклаверте, наемном убийстве и иных загадочных явлениях

Не спалось сегодня. Что-то тягостно на душе было, как будто не вчера только проповедь читал о недопущении уныния в час сей трудный… «Старею», — мелькнула непрошеная мысль. Епископ поднял глаза на распятие, висящее на столбе посреди палатки. Иисус был строг, задумчив и молчалив. Как обычно, впрочем. У него на глазах могли резать сотнями благочестивых христиан, а на небе даже облачка не появилось бы, что за знамение принять можно.

Впрочем, лучше не думать о подобном. Неисповедимы пути Господни. А опасные мысли могут привести к беде…

Полог шевельнулся, как будто сквозняком потянуло. Епископ сел на кровати, напряженно вглядываясь в темноту. Крысы? Может быть. Но лучше кликнуть служку, пусть светом разгонит окружившую темень. Священник открыл, было, рот, но не успел. Что-то черное метнулось через всю палатку, словно ночные тени обрели плоть. Боль полоснула по горлу, словно острейший кинжал, растеклась по телу чернильной каплей в стакане воды. В предсмертной конвульсии епископ Нюрнбергский взмахнул руками, задев тень, и его ладонь скользнула по густой, жесткой шерсти…

…В последний раз поймать влажным носом тягучий лесной воздух, с наслаждением клацнуть зубами, ловя надоевшую блоху, прыгнуть через пень, чувствуя, как перекручивает тело за краткий миг полета… Боль преображения кратка и ужасна, длится от силы пару мгновений, но они растягиваются, словно часы в геенне. Жидкий огонь растекается по жилам, опаляя с головы до пят адским пламенем, а сразу за ним — столь же обжигающий холод, и тело падает уже не на сильные, послушные лапы, а на враз ослабевшие руки. Поначалу еще неопытные обернувшиеся безвольно валятся на землю, как кули с мукой, но со временем приходит сноровка — и вот падение превращается в перекат, уже не зверь — человек присел на колено среди деревьев, чутко ловя окружающие звуки и запахи.

Человек вздрогнул от холода. Как всегда, тот пришел неожиданно, укусив за голые плечи. Предрассветный лес укутывал промозглым туманом, и, пока не замерз к чертям свинячим, нужно достать из захоронки тючок с одеждой. Поскорее одеться и не забыть выдернуть из трухлявого пня два ножа.

Все, вроде бы готов. Главное, на месте подорожная и кошель, приятно звенящий десятком талеров. Да и два венгерских дуката добавляли мелодичности. А то ведь до Швандорфа не один день пути и не один постоялый двор. С голоду, конечно, умереть сложновато. Человек улыбнулся щербатым ртом, пригладил белобрысые вихры, никак не желавшие лежать в принятом в здешних местах порядке. Свистнул сквозь выбитый в давней драке зуб. Неслышно переступая замотанными тряпками копытами, из-за кустов вышел конь, недоверчиво фыркнул.

— Ну, здравствуй, Серко! — погладил его по морде человек. — Смотрю, совсем привык, что хозяин твой… не совсем хозяин.

Серко лишь, чуть всхрапывая, потерся головой о человечье плечо, выпрашивая чего-нибудь вкусного. Не зря же он всю ночь дрожал от страха, когда хозяин куда-то пропал, а на его месте появилось мохнатое страшилище. А потом то же самое страшилище прибежало и вдруг стало хозяином. Добрым и любимым.

— Держи, хороший мой! — человек покопался в тючке и достал лакомство. Мягкие лошадиные губы осторожно сняли с ладони кусок сухаря.

Белобрысый погладил Серко по широкой голове с не по-звериному умными глазами и взлетел в седло, не коснувшись стремян.

— Ну что, поехали? Нас ждут. Любой клинок просто обязан возвращаться в ножны. Непреложный жизненный закон. А мы с тобою, мон шер, не просто клинок, а подлинное Лезвие Судьбы. Это ежели штилем высоким изъясняться, примешивая к убийству себе подобных отраву романтики, как нынешние трубадуры и прочие певуны ртом любят…

— А вот это — наш лучший! — граф д’Арманьяк как будто с легкой скукой и безразличием указал на невысокого дворянина, поклонившегося герцогу. Даже не показал, а скорее безвольно махнул кончиками холеных пальцев, виднеющихся из-под пышной пены кружев рукава. — Шевалье Антуан де Бобриньяк. Нынче я, набравшись смелости, пригласил его в наш шатер, дабы вы узрели истинных рыцарей нынешней войны. И оценили.

Герцог Энгиенский доброжелательно присмотрелся к объекту беседы и оценки. Самый обыкновенный вояка. Разве что рукоять, похожая на сабельную, торчащая непривычно — не на поясе, как и положено, а наискось над правым плечом, за спиной. Впрочем, воинская дорога предполагает трофеи… И много чего можно найти по солдатским мешкам.

— Прозвище у него — Бисклаверт, — продолжил граф. — Вполне заслуженное, кстати.

— Даже так? — удивился принц. — Неужто сей славный муж чем-то схож с легендарным рыцарем? Он тоже из Бретони? Или по ночам так же оборачивается волком?

— В определенной мере, — улыбнулся граф. — Антуан, продемонстрируйте причину своего прозвища, окажите любезность нашему повелителю.

Так и молчавший все время шевалье потянул из-за спины короткий клинок. Принцу он показался похожим на укороченный фальшион, но с десятком выступов на елмани, разбросанных безо всякого порядка.

— Господа, разъясните суть! — потребовал герцог, явно заинтересованный загадочным оружием.

— Если этой штукой ударить протестанта в горло, то на вид будет похоже, как будто ему волк кусок глотки выдрал, — голос шевалье оказался под стать виду, чуть хрипловатый и несколько надтреснутый, что ли. И еще в его речи ощущалась тень непонятного акцента.

— Только протестанта? — герцог и не заметил, как вытащил надушенный платок. В воздухе завеяло чем-то нехорошим, и рука сама нашла верный путь.

— Я получаю талеры от французов, — пожал плечами странный дворянин. — А среди них католиков больше. Хотя, особой разницы в вере будущего трупа не вижу.

— Так вы наемник, шевалье?! — удивление генералиссимуса было почти искренним. Продавать воинское умение — это вполне понятно и даже почетно, но обычно солдаты удачи не признавались в своей продажности столь откровенно. — А как же прекрасная Франция? Вы же из Гаскони, если я верно понимаю?

— Почти! — улыбка шевалье оказалась такой же неприятной, как и его оружие. — Моя Гасконь за тысячи лиг отсюда.

— Даже так? — сдвинул брови герцог.

— Именно, мой герцог! — шевалье склонился в поклоне. — Прошу простить меня за нарушение правил этикета, но я вынужден откланяться, — и вышел из шатра.

— Нахал! — герцог едва мог сдержать негодование. — Так разговаривать со мной?! С Принцем Франции?! Граф, какого дьявола ваши люди позволяют себе такое?! Кто он вообще такой, чтобы дерзить?!

Д’Арманьяк терпеливо выдержал гнев второго человека в государстве.

— Мой принц, прошу вас не делать скорых выводов. Шевалье имеет право на некоторую дерзость в речах…

— Некоторую?! — взорвался герцог. — Это же прямое оскорбление Франции!

— Он незаменим, — граф ловко выдернул пробку и наполнил бокалы.

— Незаменимых не бывает! — обиженный герцог был категоричен.

— Бывают. Кстати, прошу вас испробовать! — граф протянул бокал. — Кое-что новенькое из моих подвалов. Ставлю, знаете ли, опыты над благородной лозой. Многие говорят, что недурно выходит.

— Они правы, черт вас побери! — принц по заслугам оценил напиток. — Но вот этот ваш гасконец… Оставляет поистине странное послевкусие. Надеюсь, он действительно настолько хорош и полезен.

— Что до шевалье… — продолжил граф, внешне совершенно не оскорбившись неуместным «черт вас побери» — Принц, вы знаете многих людей, способных в одиночку пройти через четыре кольца охраны? И сделать все, что нужно для торжества пресвятой католической церкви?

Герцог поставил бокал на столик, заваленный картами, и призадумался. Услышанное звучало как салонная арабская сказка, но граф д’Арманьяк никогда не шутил. Конечно, когда речь заходила о делах. Среди высшего света, особенно среди женской его половины, граф числился записным остряком…

— Если быть откровенным, то такой человек мне неизвестен, — произнес, наконец, принц.

— Так вот, а де Бобриньяк может. За что и пользуется многими привилегиями. Кстати, Нюрнберг ныне нуждается в новом духовном лице для окоромления прихожан. Прежнего епископа заели волки. Прямо в палатке, посреди лагеря проклятых еретиков.

— Хммм… — принц наморщил лоб. К его достоинствам относилась и способность отчасти отступить, признав ошибку.

— Если его таланты столь велики, будьте любезны передайте доблестному и полезному шевалье вот это, — герцог стянул с безымянного пальца перстень с небольшим, но изящно оправленным изумрудом. — Пусть у него останутся о нашем знакомстве только хорошие воспоминания.

— Сочту за честь, мессир! — граф поклонился.

— Кстати, — принц как будто спохватился. — Если сей шевалье столь ловок, то не мог бы он оказать мне одну маленькую услугу?

«Шевалье» после ухода из командирской палатки, не пройдя и полусотни шагов, завалился под куст, не забыв выудить из заплечного мешка бутылку. Граф раздаривает вино своей выделки направо и налево. Ну, умный выпить предложит, и только дурак откажется. Да и общение с высокородными самодурами иногда оказывалось слишком тягостным, без доброго глотка после — никак не обойтись.

«Бисклаверт», надо же… Вот какие слухи за спиной ходят. Ничего удивительного. Удар «волчьей пасти» действительно похож на волчий укус. Ради схожести и таскает эту дуру на спине. А местным дуракам дай волю, так сразу произведут в легендарные герои… Антуан хрипло засмеялся и отхлебнул «арманьяковки», как про себя звал графское пойло.

А что, не так уж все и плохо, а если подумать, то даже хорошо. И вино, и вообще. Пусть лучше за глаза зовут в честь рыцаря-оборотня, чем пытаются докопаться до истины. Не стоит им многого знать. Хоть священник, приставленный к отряду, весьма толков, но кто знает, что может взбрести в голову иезуитского выкормыша? Еще и чеха по рождению. Как его там, Мартин Байцер, что ли? Или Марьян? Да это не важно, в общем-то.

Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говаривал в далеком детстве дед, подхватывая голыми огрубелыми пальцами уголек, чтобы раскурить коротенькую трубку-носогрейку.

Старый Рудый Панько, как ты там, на Украйне? Все сидишь под вишней да рассказываешь байки заезжим гостям? Или на пару с химородником-характерником [9] Феськом учишь в степи молодых казачат запретному? Оборачиваться волком или вороном, лечить хворобы отварами да правильными словами и по запаху трав узнавать будущее, свое и чужое. А может, стоят они в грудь в быстрой реке, и вода омывает тела, унося детство вместе с прежними именами, даруя новые?

Все может быть…

Тоска сдавила грудь, словно не стало долгих лет скитаний по чужбинам, словно только вчера были Панько, пряный дымок носогрейки и скрытые знания… Захотелось завыть, изливая глубокую, тяжелую тоску небу, солнцу и звездам. Но нельзя. Лошади — не Серко, обезумеют, да и местные разбегутся.

Вернув толику душевного спокойствия, «шевалье» подумал о нынешних «товарищах по оружию». Антуан с трудом сдержал смех, рвущийся наружу. Да какой он к бесу, Антуан де Бобриньяк? И какие «товарищи»? Пока платят — он с ними. А если предложат больше, то уйдет от жабоедов куда угодно. Хоть к немчуре, хоть к гишпанцам. Еретики одним миром мазаны. А лучше всего плюнуть на все да вернуться на Сечь, найти полковника Носковского да уши ему отрезать. За то, что затащил в неведомые дали, где «лыцарей степовых» обманули, как детей малых, поманив платой высокой. Оно с одной стороны и поделом, жадность — грех. А с другой — все равно отрезать надо. Обещал.

Ну, то ладно, что было — быльем поросло. Сейчас же нужно опять стать не Антохой Бобренко, а шевалье Антуаном де Бобриньяком, левой рукой графа, которая выходит из тени лишь для особых дел. Тяжело это, потяжелее, чем из образа человеческого в волчью шкуру перекинуться и обратно. Личина наемника, безразличного ко всему, кроме злата, упорно не желала вновь приставать к лицу и душе.

Но надо.

У д’Арманьяка каждое дело особое. Д’Арманьяк метит в Маршалы Франции, а там, может, и выше пролезет, чем черт не шутит. Наниматель тот еще жучина… И не просто так представил герцогу-прынцу, не просто. Скоро человек с зубастым клинком ему понадобится…

Вызвали к командиру, как обычно, неожиданно. Прибежал взмыленный слуга и огоршил вестью о том, что нужно все бросать и скорой рысью выдвигаться в шатер д’Арманьяка. Де Бобриньяк молча перевернул в костер котелок с немудреным ужином. Ни к чему подкармливать мух и бродячих собак. При всех своих недостатках сеньор жадным не был, и всегда можно было рассчитывать перекусить отнюдь не кашей.

Полог с шорохом отошел в сторону, снова сомкнувшись за спиной.

— Приветствую, граф!

Обгрызающий фазанью ножку д’Арманьяк приглашающе кивнул на свободные стул.

— И вам доброго вечера, любезный мой Бисклаверт! Присаживайтесь да угощайтесь, чем Бог послал!

Шевалье не заставил себя долго ждать и, примостившись на шаткий стул, сноровисто отломал у посланного Господом фазана вторую ножку, хрустящую зажаренной корочкой. А потом и бокалу «арманьяковки» место в брюхе нашлось, да и второй поместился. Некоторое время оба сосредоточенно жевали, так, словно на свете не было дела важнее, чем поедание отменно зажаренной птицы.

Наконец, начальник и подчиненный одновременно отвалились от стола, самым плебейским образом поглаживая плотно набитые животы.

— Вот спасибо вам, граф! Угостили на славу! — почти искренне отозвался шевалье.

— Как я могу не угостить своего верного вассала, мон шер? — граф вытер лоснящиеся губы платком и швырнул грязную тряпицу под стол. — Вы, верно, гадаете, зачем я приказал вас позвать?

— Не без этого! — согласился де Бобриньяк. — Воинская служба отучает верить в хорошие чудеса, ну и бесплатный сыр в мышеловке.

— Ха! — засмеялся граф. — Вам напомнить, историю нашего знакомства? И кого я отбил у толпы пейзан? Или все же не стоит говорить своему сеньору о мышеловке, совершенно добровольно залезши в нее? Да и, Антуан, вы ко мне несправедливы!

Шевалье насторожился.

— Вы где-нибудь видели мышеловку, в которой кормят фазанами? — продолжил со смехом граф, выдержав томительную паузу.

— Из каждого правила есть исключения! — теперь уже Бобриньяк улыбнулся, впрочем, слегка натянуто.

— Ну, так вот, — резко посерьезнел граф. — Перейдем к делу. Сперва закончим с приятными, — он подал шевалье перстень. — Герцог Энгиенский жалует вас подарком, с наилучшими пожеланиями.

— Я польщен, — дар перекочевал под потрепанный колет шевалье, а граф одобрительно кивнул, отметив, что Бобриньяк не спешил надеть приметную вещицу. — И снова вспоминаю о сыре…

— Верно, делаете, шевалье, — очень серьезно согласился граф и с неожиданной откровенностью сообщил, понизив голос почти до шепота. — Наш герцог устал быть только принцем…

— Даже так? — Антуан чертыхнулся в мыслях, но совершенно не удивился. Все к тому шло. Умному достаточно. Предательство и коварство у жабоедов в крови, куда там до них татарам и туркам. — Я весь внимание.

Пару мгновений д’Арманьяк молча сверлил его взглядом, чуть прищурившись, словно надеялся достать до самой души. Затем продолжил, так же негромко и веско:

— Видите ли, мой верный шевалье. На пути у него — наш музыкант и балерун, которому слепое Провидение подарило корону благословенной Франции, — граф нервно плеснул вина в бокал. Разговор определенно давался ему нелегко, несмотря на выдержку и привычку вести дела тайные да темные. Впрочем, пить не стал, со стуком поставив бокал на стол так, что вино плеснуло через край и расплылось на скатерти как пятно крови.

— Граф… — Бобриньяк решил слегка подтолкнуть собеседника.

— Вот именно, всего лишь «граф», — похоже, тот истолковал замечание по-своему. — Ваш сеньор устал быть владельцем бумажного графства, а герцог обещает вернуть Арманьяк из владений короны. А вы, мой доблестный … друг, любите деньги. Не так ли?

Бобриньяк сидел молча, сохраняя на лице безразлично-постное выражение. Он отметил едва заметную заминку графа перед словом «друг». Видать, сильно прижало благородного, если к звону монет приходится добавлять вымученное «дружбовство».

— Думаю, вам понятна суть моего предложения, — внешне безразлично закончил д’Арманьяк. — Безусловно, вы вправе отказаться. Я даже не сочту это обидой, ведь в случае неудачи нас ждет Гревская площадь, откуда отправляются в лучший мир неудачливые преступники.

— А удачливые? — лаконично спросил шевалье.

— А удачливые преступники таковыми не являются, — улыбнулся тонкими бледными губами граф. — Они становятся достойными и зажиточными членами общества, а в конце долгой жизни умирают в своих постелях, окруженные любящими и почтительными домочадцами.

— Почему я? — прямо спросил шевалье.

— Обычные методы плохо годятся, — столь же прямо ответил граф. — Яд, кинжал — все это привычно и может быть расследовано. Здесь нужно, чтобы следы обрывались, вели в никуда, в бездну, куда не решится заглянуть самый дотошный следователь.

Бобриньяк задумался. Главное было сказано, теперь предстояло выбирать. Причем каждый из выбранных путей мог привести к печальному концу. Согласие вовлекало в темную интригу с государственной изменой высшей пробы, за которою можно расплатиться на колесе палача при неудаче… Или кинжалом в бок при удаче — сильные мира сего не любят лишних свидетелей их тайных дел. Несогласие — в общем, то же самое, поскольку даже если предприятие увенчается успехом, графу не нужен язык, способный где-нибудь повторить тайные и преступные слова.

Что же выбрать…

Всадник размеренно качался в седле, в такт немудреному ритму конского шага. До Парижа полторы сотни лиг. Путь неблизкий и опасный. Хотя шевалье официальных властей не боялся, все-таки подорожная, выписанная самим принцем, многое решала. Конде пытался отказать в помощи из-за вполне понятной боязни. Но куда уж голой пяткой да супротив карабели казачьей, в бою снятой со знатного магната, который чуть ли не Яреме Вишневецкому родич? Впрочем, это красное словцо, никто, конечно же, саблей не махал. Но до сведения принца ненавязчиво и однозначно донесли, что идущий на огромный риск исполнитель должен получить надлежащую поддержку, без которой дело не выгорит. Энгиенский злился, но все же выписал со всем прилежанием.

Конь бодро трусил по дороге, Бобриньяк предавался мрачным думам.

Жаль, отвертеться не свезло. Не та планида. Ведь если что человек накрепко в голову вбил да заради этого готов по душам невинным идти, от того и семь характерников не отведут. Проще сразу засапожник под ребро да в ерик свалить, землицею присыпав. И поставленный меж двух ножей «шевалье» выбрал тот, за которым хотя бы стояло обещание золота.

А принц на вид даже парень решительный. Вот кого в гетманы бы…. Тот бы за реестр с пшеками не бился бы, силы казачьи за понюх табаку растрачивая. До Варшавы бы дошли. А то и дальше… Шевалье мечтательно зажмурился, вспоминая варшавские шинки, где довелось попировать не единожды. Здесь не то. Долгая война выела землю, что немаков, что жабоедов, то бишь немцев и французов…

— Стойяяять! — рявкнули вдруг над самым ухом, и на узкую дорогу с двух сторон упало два деревца, перегораживая путь. Преграда-то плевая. Для казака тем более, но вот за ней встали молодцы все как на подбор. Грязные, морды заросшие, глаза голодные. И фитили на трех ружьях тлеют.

Накаркал, бисова дытына. Вот с чего шлях до города Парижа опасным посчитал. В нынешние годы дороги кишат разбойничьим людом — беглые солдаты, наемный сброд, разоренные крестьяне и кого там еще только нет. Сейчас грабить будут. Точнее, попытаются.

Что ж, удачи им. Целую телегу, а то и две. Пня нет, но и конская шея подойдет. Главное-то слова знать, а не что да как. Фесько, старые люди говаривали, вообще с места перекидываться мог. Да не в серого зверя, а в лютого. Но он-то, Бобриньяк, Феську не ровня, дай, Боже, чтобы получилось…

— Слышь, благородная морда! — заорал кто-то из «молодцев», но шевалье уже не слушал, сосредоточившись, сжавшись в седле, как кот перед броском.

— На море на Окиане, на острове на Буяне, на полой поляне… — быстро-быстро зашептал он заветные слова заговора, что годков в одиннадцать испробовал первый раз. — Светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый…

— Чего шепчешь? — заржал самый большой из разбойников, одетый в рваный камзол с чужого плеча. — Рановато молиться начал! Успеешь еще, как от нас босиком пойдешь!

— Да заговариваться от страха начал! — поддержал другой. — Щас штаны свои богатые намочит.

Будь среди татей кто-нибудь деревенский, тот, может быть, понял бы, что происходит. У жабоедов тоже есть много такого, о чем рассказывают только в близком кругу, поминутно оглядываясь и крестясь. Но в разношерстном сборище мародеров таких не нашлось…

— Слово мое крепко, крепче сна и силы богатырской! — последние слова уже вышли воем звериным.

Разбойник, что в камзоле, даже вскрикнуть не успел, когда на него прямо из седла бросилась размытая серая тень, похожая на великанского волка, глупою шуткою обряженного в колет и остатки штанов. Обычно серые охотники кусаются, но этот взмахнул лапой, словно заморский зверь тигр, и кровь хлестнула во все стороны, будто пушечное ядро разнесло бочонок с вином. Тело «камзола» еще не успело опуститься на враз покрасневшую траву, а чудовище уже металось среди людей, подобно смертной тени. Разбойники порскнули перепуганными мышами, кота увидевшими. Грохнул заполошный выстрел, уйдя в никуда…

Но для них уже все было кончено, даже для тех, кто пока еще был жив.

— Стервецы какие, — злобно ругался де Бобриньяк. — Все порты засрали, выродки рода человеческого! Грабить не умеешь, так хоть в дупу чопик забивай. Вам хорошо… — пнул он предводителя, что так и умер с глупой ухмылкой на лице. — А мне или стирать, или нитку с иголкой в руки брать. А я что, швея, что ли?! Вот же поганцы! Еще и денег с собой не носят. Ну что за народ пошел, Господи, за ногу их, да об стену…

Париж встретил гостя неприветливо. Грязь на улицах, вонь выгребных канав, вопли черни. Но ежа голым задом напугать трудно. Что уж говорить про казака?

Плана, естественно не было никакого, его еще только предстояло придумать. Для успеха смертного дела нужно, чтобы о нем знало как можно меньше людей, поэтому наемник должен был полагаться лишь на себя. Да и не к кому обращаться за помощью. Граф не часто появлялся в Париже, не говоря уж о Лувре, а принц благоразумно ограничил свое участие подорожной и внушительным кошелем, в котором было ровным счетом триста луидоров. Сумма та еще. Антуана грызло острое желание бросить все да вернуться на Украйну. На пару сел хватило бы кожаного мешочка. И внукам осталось бы. Останавливало только то, что это было задатком. Одной десятой. Может, и меньше. Да и обещал ведь, хоть крест и не целовал.

И все-таки, не лучше ли все бросить да отправиться на восток?..

Казак побродил по узким улицам, чуть не заблудился в каменном лабиринте, пожевал сухую булку, распугал саблей-«волчьей пастью» шайку бандитов, решивших поживиться чем полезным с приезжего. И, плюнув на скрытность, решил идти напролом, рассудив, что чем дольше будет плутать, тем больше внимания привлечет. Так что лучше действовать быстро, опережая чужой интерес.

День клонился к закату, когда, поминутно переспрашивая дорогу, он все же выбрался из паутины улиц и переулков к Лувру. Королевская резиденция. Вот она, перед глазами.

Шевалье уставился на здоровенный замок-крепость, старательно сохраняя на лице глуповато-восторженное выражение провинциального дворянчика, впервые выбравшегося в большой город.

— Да… — только и протянул он. В этой домине, что казалась сложенной нерадивым, а то и в дымину пьяным великаном из сотен чурок, только кого-то искать.

Де Бобриньяк чихнул. Хорошо так, с переливом. И нюх волчий не помощник тут. Слишком вони много. Да уверен ли ты, Антоха, что получится пройти внутрь? Это ведь не епископ какой и даже не князь. Охраны не в пример. Да и король домосед отъявленный, ни на охоту, ни в город. А полюбовницы сами в покои бегут. Хоть и тех не особо привечает. А если и рискнет из дворца выбраться, то кортеж такой, что и десяток колдунов-характерников не справятся. Разве что, в том десятке каждый будет Рудому Паньку равен.

Ты, казаче, конечно, можешь в самое пекло нырнуть да ухватить черта за хвост…. Но время ли? И удастся ли вынырнуть? Каждый, кому доводилось делать тайные и лихие дела знает, что пройти куда-то — это от силы четвертинка заботы. Вот вернуться — это задачка… Бесцельно шатаясь по городу, де Бобриньяк так и не мог ничего выдумать. Такого, чтоб с перчиком да огоньком. И чтобы дупу с хвостом унести…

Рядом хлопнул мушкет. Куда-то пробежала толпа горожан, азартно размахивающих алебардами.

— Любезный, а что сие означает? — спросил Бобриньяк у молочника, который прислонился к стене передохнуть. Шевалье старательно коверкал выговор, изображая выходца из каких-то дальних и старомодных краев.

— В кварталах Веррери трех гвардейцев королевских вчерась зарезали, — с готовностью ответил молочник. — А сегодня, вишь ты, уже живорезов нашли. Не спит наш бальи, дело делает! В Шатле их, бранлери, а потом и на Гревскую свезти, народ потешить.

— Ага. Народ потешить… — задумчиво протянул де Бобриньяк.

Смеркалось, но он все же успел найти потребное — неприметную лавочку парой кварталов выше. Помогло простое везение и острый нюх, вычленивший в мириадах городских запахов знакомые нотки. Впрочем, покупать он ничего не стал, чтобы не выделяться поздним гостем, лишь прошел мимо, даже не оглядываясь. Нос лучше глаз указал, что ошибки нет — слишком хорошо чувствовался тяжелый запах металла, ружейного масла и пороха. Бобриньяк усмехнулся и отправился искать ночлег.

В лавку он пришел не на следующий день, и не через два, а лишь на четвертый. И не в ту, а в иную, на другом конце города стоящую, где сразу приглянулась пара ружей османской работы. Ложи были украшены непривычно скудно для басурман и потому стоили недорого. Относительно недорого, конечно, оружие дешевым не бывает. Нарезной ствол, устаревшие, но годные колесцовые замки, даже мушка с целиком есть, чего на местных «карамультуках» днем с огнем не сыщешь… Поторговавшись, не слишком, впрочем, старательно, чтобы не запоминаться, он купил оба ствола.

Был план, теперь прибавились инструменты. Оставалось найти время и место.

Выезд короля на этот раз оказался на удивление скромен, как подменили его. Из центральных ворот прогарцевала полурота гвардейцев, следом выкатилась карета, запряженная четвериком, с двумя слугами на запятках да проскакала следом вторая полурота, красуясь перед местными красавицами разноцветьем одеж и выправкой. Король изволил отправиться на театральное представление, которое давали в замке Шантийи, резиденции принца Конде. Вот где Судьбы улыбка. Или ухмылка.

Ведь по приезду в замок Людовику надо пройти сорок шагов от кареты до входа.

«Облачусь пеленой Христа, кожа моя — панцирь железный, кровь — руда крепкая, кость — меч булатный. Быстрее стрелы, зорче сокола. Броня на меня. Господь во мне. Аминь» — вспоминались слова старинной молитвы, когда Бобриньяк втыкал ножи в порог на выходе с чердака. Ему было откровенно страшно, до сухости во рту и кишок, самих собой завязывающихся в узел. Но руки не дрожали, послушно исполняя волю хозяина.

Заряженные ружья ждали своего часа. Порох, пыжи и пули Бобриньяк выбирал с особой тщательностью и переплатил едва ли не вдвое, зато теперь был уверен в выстрелах. Двух, для верности. Одно ружье он зарядил обычной пулей, с усилием прогоняя ее сквозь нарезы в стволе. Второе — по басурманскому обычаю — пулей, составленной из двух половинок, скрепленных тонкой проволокой. Жестоко, но действенно.

Ему нужно было лишь три-четыре мгновения, на несколько ударов сердца. А после — уйти кувырком вниз, оказавшись в конце скрипучей лестницы уже в волчьем обличии. Ружья можно и тут оставить. Хоть и плачено за них золотом, но в кошеле, что старательно в лесу припрятан, еще на пару десятков таких хватит. И остальное бросить можно. Того остального-то кот наплакал. Два плаща да ножи. Перекидывался-то ведь и сюда волчьим ходом пробирался, человек не прошел бы мимо охраны. И за то хвалу Богородице вознести надо, что хоть так получилось, да нашлась неприметная пристроечка шагах в ста от парадного входа. А то ведь, может, и пришлось бы по лабиринтам замковым носиться с языком на перевес.

А в пристроечке хорошо. Тихо, даже сторож этажом ниже почти не воняет. Впрочем, смердит тут, конечно, странно как-то, но это голуби. Их тут полно, да гадят безбожно на все подряд. Да эта беда и не беда вовсе, у окошка слухового лег, плащиком укрылся…

Есть! Кавалькада прибыла.

Очень осторожно Бобриньяк завел пружины замков большим ключом. Можно было озаботиться заранее, но капризный механизм не любил долгого взвода. Вообще-то шевалье предпочитал старый добрый фитиль, но тот при тлении издавал особенный запах, знакомый каждому, кто брал в руки оружие. И мало ли, кто мог унюхать. А кремневые замки он не любил после того, как один такой дал осечку, что едва не стоила жизни Бобриньяку, который тогда не был ни Бобриньяком, ни шевалье.

Стрелять решил из глубины комнатушки, так менее заметна вспышка выстрела. Шевалье взвесил в ладонях первое ружье, с обычной пулей. Запах пороха показался странным, как будто заряжено было не два ружья, а, по меньшей мере, две пушки. Впрочем, обоняние неперекинувшегося оборотня иногда выкидывало странные коленца.

Поднял ствол, приложил приклад к плечу — темное дерево легло как влитое. Тщательно прицелился. Резко и шумно выдохнул, уже не заботясь, что могут услышать — теперь сторож все равно не успел бы помешать. Выдох словно унес с собой все страхи и сомнения, остались только мушка на гладком стволе и цель.

Расталкивая столпившихся зевак, гвардейцы образовали коридор, по коему прошествовал Людовик XIII, заядлый театрал. В ноздри стрелка тонким, невесомым шлейфом проник новый странный запах, будто где-то все же запалили фитиль для мушкета. Но думать о стороннем уже не было времени. Король улыбался хозяевам, приветственно вскинул руку…

В тесноте чердака выстрел показался оглушительным. Стрелок подавил рвущуюся к горлу брань — ну не везет с огненным боем! Спиральная пружина провернулась слишком медленно, искру высекло с опозданием в полмгновения. Именно в этот момент король склонил голову, к чему-то прислушиваясь, и пуля лишь сбила шляпу с монаршей головы, пряди парика размахнулись в сторону, словно пучки пакли.

Надо было арбалет брать. Кончил бы короля, как стрельнули аглицкого Ричарда пятьсот лет назад.

Но не беда.

Первое ружье полетело в сторону, шевалье подхватил второе, повел стволом, ловя в прицел упавшего на колени короля. Охрана бросилась на помощь государю, стремясь прикрыть его своими телами, но они двигались слишком медленно для того, кто уже балансировал на самой грани обращения.

Убийца выстрелил и попал. В это мгновение мир взорвался, окутав пламенем де Бобриньяка. Взрыв подхватил растерявшегося казака и вышвырнул его прочь.

Земля оказалась на удивление твердой…

Холодная волна окатила с ног до головы. Шевалье с трудом поднял пудовую голову. Мотнул ей, пытаясь отряхнуться от воды, и немедленно пожалел об этом — в череп, как с размаху вколотили крепкий толстый гвоздь.

— Приветствую в моей скромной обители! — дружелюбно поздоровался с шевалье принц Конде, изящный и надушенный, дико неуместный в местном окружении. — Приношу извинения за подобный прием! Но что поделаешь, жизнь переменчива и полна превратностей! — он сожалеющее развел руками.

— Агрх… — то ли простонал, то ли зарычал шевалье, пытаясь собраться с мыслями. Он висел на подобии креста, тщательно закованный. Явно подземелье. Вокруг темень и мокрый, даже на вид, кирпич старинной кладки. Несколько свечей прилеплены на выступающие из кладки кирпичи, их прыгающие огоньки дают немного света, но от них же тени кажутся еще более густыми и страшными. В комнате больше никого, только он и герцог Энгиенский.

Хотя какая эта комната… Пыточное подземелье, каменный мешок.

Сердце тоскливо сжалось. Вспомнились триста луидоров и намерение отправиться с ними в родную сторону.

Дурак. Трижды, сотню раз дурак! Истинно говорят — жадность отшибает разум.

— Именно, мон шер, именно! — принц казался воплощением божества любезности, если бы у греков было таковое. — Не пытайтесь разорвать оковы. Сталь, а поверх накладное серебро, чистейшее. Оно ведь, правда, хорошо против оборотней?

Герцог засмеялся, закинув голову, искренне, с облегчением. Так смеются после успешного завершения тяжелой и опасной работы.

— Опережая естественный вопрос — вы правы, мой дорогой Бисклаверт! Ваш покровитель с огромным облегчением вас предал. Даже не пришлось ему ничего обещать. Так, разве что по пустякам.

Конде склонился над пленником, доверительно шепча:

— И ваш общий секрет он так же сообщил мне, с не меньшим удовольствием! А оборотни, как мне рассказал любезный капитан Швальбе, с коим вы, к сожалению, незнакомы, ужасно предсказуемы.

— Значит… заговора… не было… — висевший на кресте оборотень уже мог составлять буквы в членораздельные слова, но не более одного подряд, иначе голова вновь раскалывалась на множество отдельных частей. — Все, чтоб… меня поймать?..

— А вот этого, милейший, вам уже никогда не узнать, — сообщил принц. — К слову, все тот же капитан Швальбе порекомендовал не играть в охотников, а попросту взять побольше пороха и хорошего стрелка, который в нужный момент метким выстрелом подорвет бочонок. Ведь триста луидоров и взорванный сарай — не такая уж большая цена за целую волчью шкуру на ее владельце. Так что, советую вам, милейший Бисклаверт, повисеть и помолиться. А мы пока решим, кто более выгоден стране — живой австрийский шпион или все же мертвый османский убийца-ассассин. Хотя, быть может, пригодится и выходец из Ада, которым вы, несомненно, являетесь.

Уже выходя, принц сказал через плечо:

— Сказать честно, мой друг, я восхищен вашей сообразительностью. До сих пор никто не отстреливал королей из ружья, как незадачливых куропаток на охоте. Пусть даже ухлопав двойника. Вы первооткрыватель новой эры, не считая, конечно, того простака, что неудачно палил в адмирала Колиньи. Жаль, что история не сохранит вашего имени.

Хлопнула тяжелая, обитая медным листом дверь, отрезав от мира.

Антуан долго вслушивался. Тишина. Только капель где-то за стеной да шуршание крыс. Глаза сами собой закрылись, утягивая в бездну спасительного сна…

Сна, где печально и одиноко сидел на завалинке возле свежевыбеленной хаты старый Панько. Его прищуренные глаза, окруженные сеточкой старческих морщин, с грустью глядели на внука. Глупого, по-дурному бесшабашного.

Любимого.

— Щож ты, онучку дозволыв наробыти? Зовсим гроши зир застилы? Да що вже зробышь… Усе пам’ятаешь? — негромко, с теплотой в голосе спросил старик. Его речь, родная, почти забытая Бобренко за время скитаний по чужбинам, лилась мелодично, как добрая песня из детства.

Антоха, что был сейчас совсем еще ребенком, кивнул. Помнил он все отлично. Не та наука, чтобы забывать.

— Ось и добре, ось так и робы, бо закатують тебе ци тварюкы! Йды сюды, тильки швиденько…

Зашедший утром тюремщик, принесший небогатый завтрак, нашел только пустые кандалы да несколько волчьих шерстинок. Шевалье де Бобриньяк исчез бесследно и более никогда не слышали о таком во французской земле.

А на далеком погосте, где-то на Полтавщине, добавилась свежая могила…

История седьмая. О потаенных страхах и причудливых путях к избавлению от оных

Апрель в долине Рейна выдался на диво теплым, более схожим с летом, нежели с предшествующим холодным мартом. Вот только не понять, что на круг лучше выходит — то ли ночь дрожать по-зимнему, укрываясь драным плащом, то ли целый день по-летнему месить грязь на разбитых дорогах, когда мокрые ноги холодит, а голову печет. В общем, так на эдак выходит.

Да еще приходилось постоянно ожидать атак кумашей или татарвы. Эти, как комары — налетали из ниоткуда, кусали больно, а при опасности немедленно рассеивались — не прихлопнешь одним ударом. Католическая Лига вообще забыла о стеснении в средствах и методах, нанимая нехристей и прочих схизматиков. Упыри они, что тут говорить. Что, нельзя отстать от простых людей и позволить им самим выбирать свою веру? Это Папа все воду мутит, как пить дать. Чтоб на нем черти в Аду дрова возили до скончания веков…

Вот и шагал по липкой грязи пикинер второй линии первой роты третьего полка Хуго Мортенс, размышляя о сложности жизни и прочих проблемах мироздания. Грязь уже не налипала на прохудившиеся сапоги, сменившие с десяток владельцев, а покрывала их ровным толстым слоем, заставляя прикладывать недюжинное усилие к каждому шагу. Мысли у пикинера были невеселые.

Хорошее образование не всегда приносит сладкие плоды. Частенько вместо прибыльного места в аптеке Бог подкидывает таверну и веселого вербовщика. Пиво, вино, обольстительный звон полного кошелька. И обещание мяса каждый день. Утром просыпаешься с головной болью, уже будучи солдатом, защитником чего-нибудь от кого-нибудь. И все остальные прелести армейской жизни до кучи. Хоть с капитаном повезло — впустую не муштрует, хотя по положенному гоняет, как следует. Ну, это понятно и правильно. У испанцев, говорят, терции по сигналу вообще разом приседают в момент вражеского залпа, через что малые потери имеют. Да и с оплатой пока не обманывают, и поговорить есть о чем. Хуго раньше и поверить не мог, что в солдаты может занести культурного человека, потому некоторое время считал себя кем-то вроде философа в клетке с обезьянами. Оказалось, армия жрет всех, не выбирая белых косточек.

Вот и сейчас капитан Густлов едет рядом со строем и смеется вместе с солдатами над немудреными шутками. А на привале первым возьмется за топор, обустраивая ночлег. И будет повара гонять в хвост и гриву, если ужин не выйдет достойным воинов истинной веры. Причем во всем этом не будет ни капли панибратства, вот что удивительно!

Додумать мысль и вознести осанну Мортенсу не позволил тревожный сигнал, что подал авангард — горн и несколько выстрелов подряд. Впрочем, и без сигнала понять можно, что если стрельба началась, значит враг рядом. И дураку ясно.

— Католики!!! — пронесся мимо раненный гусар из дозора. Левой рукой он сжимал поводья, а правой размахивал так, будто в ней появился еще один сустав. Оказалось, она была почти отсечена. Конечность на ходу билась о луку седла, по доломану текли темно-красные струйки.

— Кавалерия! — вопил раненый. — Засада!

— Рота, слушай мою команду! — заорал капитан, вздергивая коня на дыбы. — Строй развернуть! В каре! Ружья к бою! Пикинеры — вперед!

Колонна начала расползаться, загоняя ротный обоз внутрь строя. Большинству солдат пришлось сойти с дороги, впрочем, так стало даже проще. По обочине среди грязи попадались островки свежей травы, ну и прошлогодняя, конечно. А на траве, хоть свежей, хоть сухой, стоять проще, чем в грязи. Стоять и ждать, пока из-за поворота вылетит грозно воющая орда, брызжущая пеной с лошадиных морд…

Командир противника был бесшабашен, напорист и решителен. Но, определенно, не слишком умен. Он все поставил на внезапную и решительную кавалерийскую атаку, смешав кумашей и рейтаров в одном строю. В других условиях все могло и получиться — дозорные проморгали, и засада осталась незамеченной до последнего. Но супостат не принял во внимание погоду и землю — лошадям очень трудно брать разгон, да и вообще держать бег по грязи. Но противники все же решили испытать удачу.

Хуго крепче сжал древко пики. Обычно оно казалось чрезмерно толстым и тяжелым. Теперь же, в виду быстро приближавшихся всадников, показалось легким, как перышко, и предательски истончившимся. Кавалеристы неслись прямо на ощетинившийся иглами пик пехотный строй, из-под копыт вздымались фонтаны грязи и воды. Захлопали выстрелы, над конной лавой поднялись облачка дыма.

Кавалерийская атака — всегда страшно. Так страшно, как никогда не сможет понять тот, кто ее не видел воочию. Настоящий боевой конь тренирован так, что ничего не боится, он мчится на копья без страха и может прорвать строй, даже будучи убитым, за счет движения туши. Не зря говорят, что рыцаря делает рыцарем не оружие, и не доспехи, но боевой конь. А высота позволяет всаднику рубить и колоть из самого выигрышного положения. Один на один у пехотинца почти нет шансов, нужно хотя бы три-четыре человека только чтобы уравнять возможности. А когда на коне французский жандарм, то и десятка может оказаться мало. Хорошо, что наезжают не французы…

— Ждать, сукины дети! — прокричал капитан, как будто у пехоты был выбор. — Цель в лошадью морду! А коли обоссался, держи пику крепче и закрой глаза!

Совет был весьма ценным. Опытный пикинер может достаточно ловко орудовать своей «зубочисткой», но новичок в состоянии самое большее — ровно держать длинное древко. А видишь ты при этом что-нибудь или нет, уже не важно. Главное — удерживать строй.

На этот раз пришлось встать в первую линию. Мортенс видел уже пять боев, считал себя почти что ветераном, но отсутствие дружественной спины впереди было непривычным. Боязно… Он смотрел прямо в морду ближайшей коняге, чувствуя, как немеют ноги и холодный пот течет по спине. Во рту, наоборот, все пересохло, как в библейской пустыне.

— Господи, пронеси… — пробормотал Хуго.

Сосед слева громко и истерично молился. Сосед справа монотонно ругался, главным образом повторяя на разные лады «дерьмо». Сзади, из второй шеренги доносился плач, кто-то повторял «мама, мамочка!».

Как всегда, все началось неожиданно. Мгновение мертвой тишины, которая всегда наступает перед сшибкой. Наверное, ее дает Господь, чтобы люди одумались и прекратили грешить смертоубийством. Только они никогда не останавливаются… Грохот залпа ударил по ушам не хуже молота. Чуткое ухо Мортенса вычленило в общем гуле слаженного залпа хлопок и истошный вопль, видать, кого-то опять подвело ружьишко, и вспышка пороха обожгла физиономию. Тут даже не скажешь, что хуже — сдохнуть от такого сразу или дожить до лазарета, когда лекарь станет прижигать раны кипящим маслом. В нос шибанула резкая вонь сгоревшего пороха, противник пальнул в ответ. Молящийся по левую руку глухо фыркнул, изо рта у него вырвался фонтан крови — пуля попала прямо в грудь. Хуго вздрогнул от неожиданности — горячие брызги стегнули по лицу. Раненый с надрывным хрипом сделал пару неверных шагов, уронил пику в грязь и медленно, едва ли не с достоинством, повернулся, прежде чем упасть навзничь. Сзади кто-то начал шумно блевать. Спустя мгновение, из клубов дыма, в разлетающихся комьях грязи, возникли огромные фигуры всадников, похожих на сказочных кентавров, и кавалерия схлестнулась с пикинерами.

Мортенс слышал про людей, которые оказывались настолько опытны или скорбны головой, что, будучи в первой линии, могли следить за ходом боя и потом связно все рассказывать. Сам он потерял счет времени, и после схватки память сохранила лишь отдельные моменты. Как при ударе молнии, что выхватывает из окружающего краткий миг.

Команды сержантов. Лютое, ужасающее ржание напоровшихся на пики лошадей. Проклятия бойцов на многих языках. Стоны и безумные крики раненых. Наконец, радостный вопль, когда атакующие показали спины. И последний стон кумаша, которому пика вошла точно в подсердье, проломила легкий панцирь и швырнула с коня в липкую весеннюю грязь…

Бой закончился.

Пикинер оглянулся, протер глаза, залепленные коркой из грязи, крови и порохового осадка. Убитый в самом начале пулей в грудь так и лежал, глядя в небо стеклянным взором. Сосед справа так же покоился мертвым, удар копытом размозжил череп под худым кожаным шлемом.

«А он мне денег должен был…» — подумалось пикинеру.

Хуго уронил пику и сел прямо в грязь. Ноги тряслись и грозили вот-вот подломиться. Хотелось помолиться и поблагодарить Всевышнего за спасение, но все слова выдуло из головы. Осталось только «А я опять живой…».

Никто и не заметил, как капитан вышел из кустов. Если признаться, то ни один человек не мог похвастаться, что может услышать ночью шаги Густлова. Да и не старались, кроме нерадивых часовых, конечно. Кое-кто и нехорошее о капитане поговаривал втихую, скрещивая пальцы за спиной. Но больше странного ничего не замечалось, потому и сходили на нет подобные разговоры очень быстро.

— Доброго вечера всем! — уронил капитан и присел возле небольшого костерка. Сидящие вокруг солдаты спешно начали подвигаться, освобождая побольше места командиру.

— И вам доброго вечера, герр капитан! — поспешил ответить Хуго. — Какими судьбами к нашему очагу скромному?

— Не прибедняйся, студент. Разговор есть. К тебе, — Густлов поднял глаза на пикинера. Хуго поразился, насколько бледным стал капитан, обычно лучащийся здоровьем. — Отойдем?

Мортенсу только и осталось, что кивнуть да пойти в темноту за капитаном. Недалеко идти пришлось. Даже пламя еще видно было. Шагов семь-восемь, стало быть. Ночи здесь темные…

— Слушай, студент, тут такое дело… — Капитан ощутимо мялся, не зная с чего начать. Тяжелое, видать на душе лежало, ой, тяжелое.

— Начинайте лучше с начала, — подсказал пикинер, набравшись смелости. — Самое верное дело. Всегда сам пользуюсь да другим подсказываю. Еще батюшка, мир праху его, учил так поступать.

— Мудрый у тебя батюшка был, — хмуро ответил Густлов, набивая трубку. Табак крошился под чуть подрагивающими пальцами и падал вниз, засеивая крошками землю, пикинер сделал вид, что не видит этого, но ему стало страшновато, а вернее, тоскливо. От предчувствия.

— Присядем? — предложил капитан.

— А почему бы и нет! — Мортенс первым сел на поросшую колючей травой кочку.

— Тут такое дело, — решился Густлов, так же выбирая местечко посуше. — Гложет что-то. Черный кто-то рядом ходит. Страшно мне, студент. Которую ночь не сплю. Днем молодец молодцом, а как солнце закатится…

Солдаты немного помолчали. Капитан щелкнул кресалом, раскуривая трубку, потянуло табачным дымком, необычно сладким на фоне кислого порохового запаха, что не до конца еще выветрился из одежды. Пикинер с трудом удерживал трясучку, ему стало очень холодно, несмотря на то, что ночь была на редкость теплая. Капитан если и боялся чего в жизни, то никогда того не показывал. И вдруг такое признание. Только полный дурень мог предположить, что к добру прозвучали эти слова…

— И что я могу тут сделать? — осторожно уточнил Хуго. — Вы бы к отцу-капеллану подошли. Я же не священник да и не исповедник.

Капитан неожиданно качнулся вперед, словно гадюка в броске, крепко ухватил Мортенса за отворот куртки. Придвинулся поближе и зашептал прямо в лицо, обдавая жарким дыханием:

— Не ври мне, Хуго, не стоит! Думаешь, я поверил в твои сказки? Ты — можешь. И сделаешь. А не то…

— Не то что?! — Мортенс с неожиданной силой и решимостью вытолкнул обратно злость капитана, изрядно добавив своей. Ответ заставил Густлова отшатнуться, отпустить куртку. — Что сделаете, герр капитан? Доложите церковникам? И сами отправите в огонь? А не боитесь? Ведь даром не проходит ничего.

— Боюсь, — вдруг тихо признался капитан, садясь на примятую уже кочку. — Но того, кто бродит рядом, боюсь больше. Ты знаешь. Ты тоже чувствуешь. Но мне по силам только чуять, а ты можешь отвести. И цены я не побоюсь.

Пара словно поменялась местами. Обычно прямой, как ствол мушкета, командир ссутулился, в голосе прорезались просительные нотки. А рядовой пикинер словно сам получил офицерский патент, в его словах появилась странная уверенность и особая вескость. Такая бывает, когда два собеседника прекрасно и без лишних слов понимают, о чем идет речь.

Мортенс крутнул головой, скрестил пальцы, звонко щелкнув суставами.

— Смотрите, герр капитан, вы сами с ценой согласились, — строго произнес он. И, опережая немой вопрос, ответил. — Ее я вам не скажу. Потому что не знаю сам. Но помните, она, в любом случае, будет непомерна. Я ведь от того и таскаю дрын пикинера, а не ем с золота…

Густлов смотрел и не узнавал обычно тихого солдата. Он словно бы выше стал и шире, раздавшись под неверным светом Луны…

— Что, капитан, боишься? — недобро сверкнули глаза преобразившегося пикинера. — Не стоит! Ты со мной сейчас. Под Волчьим Солнцем. Любая беда обойдет! Сейчас обойдет. А потом — придет. Да не та, которую ждал, вот какая цена будет…

Хуго вдруг сгорбился, протянув руку капитану.

— Нож! Быстро!

Трясущиеся руки все же справились с ножнами, и Густлов подал кинжал. Мортенс вцепился в рукоять крючковатыми и будто бы удлинившимися пальцами. Впрочем, ночная темнота обманчива, а страх волен дорисовывать несуразицы…

— Ладонь!

Отточенный клинок скользнул по подставленной руке, рассекая плоть. Кровь плеснула абсолютной чернотой, так, что капитану на мгновение стало немыслимо страшно. Хуго поймал черную струю вынутой из-за пазухи мелкой посудиной. Не успела емкость наполниться, как студент поставил ее на землю, осторожно погрузил клинок в чашу и заговорил, быстро-быстро, вскидывая голову к Луне…

— От зла всякого, от демона нечистого, от скверны черной, от стрелы змеистой, от меча острого, от пули быстрой, от слова злого, от гнева норманнского. Кровью заклинаю, словом оберегаю! Аминь, во имя Господа! От зла всякого, от демона нечистого…

Зажимая рану, капитан стоял и ждал чего-то. С каждым словом, брошенным в ночь, темнота отступала, сдавая позиции. И уходила тяжесть с души, оставляя странную пустоту…

Прошептав третий раз «Аминь, во имя Господа!», Хуго неопрятным кулем осел вниз.

— Все, капитан, я свое сделал. Теперь за тобой очередь.

— Сам встанешь или помочь? — наклонился Густлов над лежащим солдатом.

— Не откажусь.

Сидевшие у костра не заметили возвращения. А может, сделали вид. Про Хуго тоже за спиной всякое говорили, и никто не захотел вставать у странной пары на дороге. Так и разошлись в полной тишине капитан и рядовой солдат. Каждый со своей тяжестью в душе.

— Подъем! Тревога! — кричал, заходясь, часовой. Пока не замолчал, захлебнувшись кровью. Австрийцы атаковали перед самым рассветом, окружив ночью спящий лагерь. По испанскому, а может, итальянскому обычаю ночной атаки, они натянули белые рубахи поверх доспехов и походили скорее на призраков, нежели на людей. Да и узнавать своих так было не в пример проще.

— Рота, к бою! — выскочил растрепанный Густлов, взводя курок заряженного пистолета и хватая палаш. На бегу разрядил пистолет в первого попавшегося врага и выдернул клинок из ножен. — К бою, сволота!

И снова католики промахнулись, упирая на напор и внезапность в ущерб плану и подготовке. Папистов оказалось слишком мало, да и с выбором участка для нападения они промахнулись. Основной лагерь расположился чуть в стороне.

— Куси патрон! — рычали сержанты, — Пли!!!

Эффект неожиданности уже успел смазаться. Потрепанная первым ударом рота пришла в себя. Загрохотали более-менее слаженные залпы стрелков, да и пикинеры побросали бесполезные в предрассветных сумерках пики, схватившись за тесаки. Получив по рогам в бестолковой и жесткой схватке, паписты начали отступать. Густлов не стал преследовать, рассудив, что не надо повторять чужих ошибок. По его резкой команде рота начала строиться в правильный порядок.

Нападавшие, оценив перспективы, не стали наскакивать вновь, и отошли к близлежащей лощине, изредка оттуда постреливая, более надеясь на удачу, нежели на меткость оружия. Солнце еще только собиралось показать из-за горизонта краешек короны, но было уже светло, почти как днем. Приободрившиеся наемники уже подумывали, как бы самим от обороны отойти…

И тут началось.

В той стороне, откуда неслись редкие выстрелы и неразборчивые проклятия, раздался жуткий, замогильный вопль, переполненный лютым ужасом. И сразу же отозвался целым хором криков боли и страха. Вновь загремела пальба, отчаянная, стремительная, бьющая по скорости заряжания все уставы, но ни одна пуля не полетела в сторону роты.

Католики побежали обратно. Пикинеры перехватили покрепче свои «дрыны», стрелки проверили порох на полках и фитили. Но паписты обегали плотный пехотный строй, бросая оружие, а на лицах у них отражался такой страх, что просто жуть брала. Некоторые с отчаянием умалишенных бросались прямо на пики, будто надеясь прорвать строй и пробежать роту насквозь, спасаясь от…

… от чего?

Густлов всмотрелся в ту сторону лощины, откуда бежали католики. Из-за густых кустов никак не разобрать, что там творилось…

Высоко над листвой взметнулся ярко-алый фонтан, словно выбили днище в огромной бочке. Трудно было поверить, что в человеческом теле может быть столько крови. Вслед за выплеском последовала голова. Сама по себе, отделенная от тела.

Взлетали над кустами страшно изломанные тела, разрубленные словно бы гигантским топором, страшно кричали погибающие. И гулко стонала земля, как под ногами великана.

— Демоны… нечистая сила!.. — побежали слова по наспех собранному строю.

— Кто сделает шаг назад, убью сам! — рявкнул капитан и нашел взглядом Мортенса. Пикинер судорожно сжимал пику одной рукой, а другой непрерывно крестился, шепча молитвы. Впрочем, сейчас тех, кто не взывал к небесам, можно было посчитать по пальцам.

— Хуго! — дернул Густлов его за рукав. — Что это там?!

— Косарь… — прошептал студент, все сильнее охватывая пику.

— Что за «косарь»? И что говорят твои книги про него?! — заорал капитан на вусмерть перепуганного солдата. — Вспоминай, сволочь! Ты же должен был про это знать!

— Это смерть, капитан, — Хуго посмотрел на него остекленевшими глазами. — Нам всем смерть! Лучше бежать!

— Я тебе побегу! — Густлов затряс пикинера, как цепной пес незадачливого воришку. — Не может быть такого, что нет спасения.

— Его нет, капитан…

Кто-то в строю, услышав произнесенное, и сопоставив его с увиденным, начал пятиться, норовя бросить оружие.

— Стоять, уроды! — взлетел над рассыпающимся каре рык Густлова, сопровождаемый выстрелом в спину наиболее ретивому беглецу. — Вы что, хотите жить вечно?! По местам стоять! Бегущих порубят!

Привычка и дисциплина оказалась сильнее страха. Кроме того, в словах капитана был резон, который перебил даже страх перед неведомым — пока строй крепок, можно спастись, отбиться даже от превосходящего числом врага. Даже от кавалерии, если повезет. Но если разбежаться врассыпную, никто не поможет. Те же паписты догонят и порубают.

На небо набежали тучи, неприятные, низкие и серые. В сумеречном свете бледные лица наемников походили на лики мертвецов.

Из кустарника вырвался солдат с перекошенным лицом, пальнул наугад за спину и занес, было, ногу для следующего шага. В этот миг как черная полоса прошла наискось сквозь его тело, от плеча до поясницы. Разделенный пополам мертвец свалился на землю, укрываемый ветками и листьями, также срезанными невидимым лезвием.

В сторону невидимого, но явственно приближающегося великана развернулись три ряда стрелков. Мушкетеры поднялись по склону низенького холма, чтобы стрелять не в спины своим, а по новому врагу. На убегающих австрийцев уже и внимания никто не обращал. Не до них. С неба упали первые капли дождя, вдруг четко обозначив огромный силуэт, в сотне локтей от роты — вода словно соткала из воздуха подобие человеческой фигуры.

— Огонь! — гаркнул Густлов. Теперь все казалось легче и проще. Противник виден, а что огромен, так даже лучше, меньше пуль уйдет в никуда. — Бить всем сразу! Пикинеры — вперед! — Густлов и сам не знал, какая сила, чья злобная воля толкала его вперед, притягивала к себе. И заставляла тащить за собой солдат…

Первая шеренга качнулась и пошла, приподняв пики повыше. Шаг за шагом, сохраняя строй. Только вот шаги те становились все короче и короче. Да и немудрено, приближающаяся фигура, очерченная потоками дождя казалась ростом раза в три выше правофлангового, который по традиции был самым сильным и рослым в роте. И все же наемники двигались вперед.

Мерный шаг с остановками. Десять локтей в минуту. Ритм задают залпы мушкетеров. Толково бьют, отметил Густлов. Три выстрела в минуту, как на смотре перед марк-графом Баден-Дурлахским, что решил проверить, не зря ли он платит деньги наемным отрядам. Пули посвистывали над головами пикинеров, врезались в дождевую фигуру, разбрызгивая капли, но не принося видимого вреда. Три залпа, четвертый вышел заметно реже, вразнобой, а пятый совсем жидкий, не больше десятка стволов. Может быть, струсили, но скорее, порох окончательно промок под косыми струями, несмотря на все обычные ухищрения стрелков.

А Косарь все ближе и ближе. И уже стало заметно, как невидимая коса идет безжалостным лезвием. Да не по траве проходит, а по обезумевшим людям в белых накидках. Папистам, которые не успели сбежать. При каждом движении невидимый серп словно удлинялся в несколько раз, разрубая с одинаковой легкостью траву, ветки, дерево, металл и плоть.

Каждое движение уносило несколько жизней.

Но рота шла вперед. За капитаном. А тот шагал впереди строя, положив тяжелый палаш на плечо, и сам не знал, что будет, когда сойдутся две силы. Наемники наступали, движимые сверхъестественным ужасом, который толкал их почище любого приказа. Потому что идти в общем строю, плечом к плечу с товарищами, сжимая в руках оружие, было не столь страшно, нежели остаться в одиночестве в кровавом лесу, один на один с невидимым ужасом.

Мортенс упал на колени, наемники шагали по бокам, обходя его, словно пень, не обращая внимания. Брешь в общем строю тут же затянулась, словно вода, поглощающая брошенный камень. Хуго, торопясь, чертил кордом прямо в грязи круг, пытаясь вспомнить нужные символы и слова. Но они упорно не хотели приходить, путаясь в страхе. Дождь размывал знаки, и приходилось вновь терзать землю клинком, погружая его чуть ли не по рукоять.

Наконец, вязь выстроилась в верный узор… В центр надо поставить черную свечу, но ее, конечно же, не было. А если бы и нашлась, запалить ее под дождем никак не возможно. Но недостаток этого элемента можно было уравновесить кровью… А еще соль, маленькую склянку с ней Хуго всегда носил при себе, но она затерялась в складках промокшей одежды.

Косарь вломился в строй. Невидимая, но от того отнюдь не менее опасная коса прошлась по первому ряду. Упало несколько солдат с правого фланга. Лезвие словно споткнулось об Густлова, обдав капитана снопом вполне видимых искр, в воздухе повис мелодичный, хрустальный звон. Демон замер, словно бы в недоумении.

— Ах, ты ж гребаная жопа! — заорал капитан, воздевая палаш. — Вперед!

Склянка все-таки нашлась, теперь освященной солью провести вокруг…

Остатки строя разом перешли на бег и ударили по призрачной в завесе дождя фигуре.

Клинок корда зацепил кожу ладони, натянул и вспорол едва не до кости. Капли крови пролились на оплывающий рисунок, мешаясь с дождем. Хуго заскрипел зубами, глухо завыл от отчаяния — вода размывала кровавые символы.

Наемники падали один за другим, незримая коса собирала щедрый урожай.

— Нечисть болотная, нечисть подколодная, нечисть лесная, нечисть колокольная, нечисть всякая, — кричал в голос Хуго, осеняя себя обратным крестом, путая чешские заклятия простонародья и благородную латынь священного Рима, пытаясь заглушить непрестанный звериный стон погибающей роты. — От синего тумана, от чёрного дурмана, где гнилой колос, где седой волос, где красная тряпица, порченка — трясовица, не той тропой пойду, пойду в церковные ворота, зажгу на нефе свечу не венчальную, а свечу поминальную, помяну нечистую силу за упокой….

— Все, студент. Хватит.

Толчок в плечо. Пикинер трудно вынырнул из черной пелены, затягивающей все глубже…

— Хватит, Хуго. Ты все сделал как надо.

Рядом стоял капитан Густлов, с ног до головы залитый кровью.

— Он ушел. Забрал с собой под полсотни честных солдат. Но ушел. И прогнал его именно ты, чернокнижник. И мне плевать, какую цену запросят за это небеса. Я ее заплачу за тебя. — Командир погибшей роты не знал, куда девать остатки палаша, и перекидывал рукоять с огрызком клинка — не длиннее двух ладоней — из руки в руку.

— И знаешь, Хуго… — капитан осекся, когда все еще стоящий на коленях рядовой поднял на него пустые глаза.

— Это не я, — тяжело выговорил пикинер.

— Что? — не понял Густлов.

Мортенс рассмеялся, хрипло, жутко. Словно ворон каркал на погосте.

— Как же я не понял… — проскрипел он в перерыве между приступами дикого и безумного хохота. — Как я не понял… Мы думали, я отвожу беду.

— Да, буркнул капитан. — Этот Косарь…

— Косарь — не беда, — выдавил Мортенс. — Косарь — мытарь! Он пришел за платой!

— Платой? — растерянно переспросил Густлов, начиная понимать.

— Любая беда обойдет, сейчас обойдет. А потом — придет. Да не та, которую ждал, вот какая цена будет… — пробормотал Хуго, закатывая глаза, как в бреду, повторяя то, что уже говорил Густлову минувшей ночью. — Твоя беда звалась дурными снами и плохим настроением. Я ее прогнал, не понял… Хуго Мортенс, жалкий аматор, открыл путь Запретному Злу, пытаясь помочь своему капитану крепче спать по ночам…

Густлов в ужасе отшатнулся, расширенными глазами обозрел поле боя, расчлененные тела мертвецов, стонущих раненых с жуткими ранами, предвещающими скорую смерть. Живых, бездумно бродящих среди трупов. Хуго повалился навзничь, тихо, утробно завывая. Похоже, пикинер сошел с ума или шел к безумию самым коротким путем.

Капитан положил ладонь на рукоять пистолета, но понял, что порох отсырел. Тогда Густлов крепче сжал рукоять палаша, развернув его к себе обломком клинка.

Самоубийство — грех. Но для того, кто купил себе неполную ночь спокойствия такой ценой — грех маленький и совсем незначительный.

История восьмая. О пользе чтения и знания некоторых старинных обычаев

Невелик город Дечин, что раскинулся на Лабе. И ничем особо не приметен, ни в людской памяти, ни на казенных документах, что увешаны тяжкими печатями. Ну, разве что припомнит кто-нибудь Дечинский замок, стоящий над слиянием Лабы и Плоучницы. Но опять-таки, мало ли в Чехии замков достойных, со славной историей? Вот именно, предостаточно. Так и живет себе город, плывут по Лабе-Эльбе в Саксонию баржи с зерном да и обратно, бывает, приходят. Как у всех, в общем, ни взлетов особых, ни падений. И слава Богу!

Три человека с удобствами разместились за широким дубовым столом в небольшом зале. Ранее тот служил оружейной комнатой, а теперь был пуст и светел, благодаря узкому, но высокому — от самого пола до сводчатого потолка — окну. Двоих собеседников с одного взгляда следовало причислить к монашескому сословию, только орден определить было бы затруднительно, в одежде не было ни единой подсказки. Монахи и все. Третий же на божьего человека не походил никоим образом.

— Гунтер Швальбе, я отлично понимаю, что тебе чихать на весь Совет прямо с макушки Снежника, который в наших местах есть наивысочайшая вершина, — выговаривал первый монах, длинный и худой, с узким желчным лицом. — Но хоть не зевай, в самом деле. Капитан, мать твою за ногу, я со стеной общаюсь?!

— Простите, Отец Лукас, — отозвался капитан Швальбе. Покаянный голос никак не вязался с очередным зевком, от которого, казалось, челюсть вот-вот вывихнется. — Не пойму, чего вы так прицепились, ведь пасть закрываю. И даже не кулаком, а как воспитанный человек — перстами сомкнутыми. Так что, воздуся местные не оскверняю никоим образом, оные в целостности остаются.

— Поганец! — крик Отца Лукаса взмыл над небольшим залом, исторгнутый едва ли не из самих глубин оскорбленной души. — Епитимью строгчайшую! И в колодки его! Шлялся, стервец, по борделям пражским, а нынче Совету сказки рассказывать начнет! Тебя где черти носили два полных месяца?

— Отец Лукас…. — упитанный и на вид крайне добродушный Отец Йожин с укоризной взглянул на кричащего. — Зачем требовать от Гунтера подробного рассказа о том, кто и где его носил? Ведь в этом случае на волю могут выбраться факты, порочащие какую-нибудь царственную особу. Ведь так, капитан? — с этими словами святой отец заговорщически подмигнул капитану, стоящему посреди зала.

— Ваша проницательность не знает границ, Отец Йожин! — картинно раскланялся Швальбе, подметая шляпой истертый паркет. Учитывая, что «обвиняемый» так и не встал с резного деревянного стула, жест выглядел в высшей степени легкомысленно и, мягко говоря, невежливо. — Пусть простит меня Отец Лукас, но подробный отчет получит руководитель моего скромного направления, а не весь Совет. Уж простите, но так велит буква Устава. Кто я, дабы нарушать сии мудрости, кровью многих поколений написанные?!

— Направления! Ишь ты, ландскнехтья морда, слов всяких умных выучил! — злобно фыркнул Отец Лукас и, похоже, только сейчас сообразил, что уже не первый раз осквернил уста словами, недостойными особы духовного звания.

— Уберите этого шута из Зала, Йожин, я вас прошу! — с этими словами высокий и тощий монах набожно размашисто перекрестился и демонстративно занялся стопкой пергаментов на столе. — И держите его подальше от меня!

— С превеликим удовольствием, — отозвался упитанный Йожин, поднимаясь со своего места. — И я так же думаю, что уважаемый Совет не будет заставлять нашего лучшего капитана нарушать Устав?

Уважаемый Совет в лице Лукаса промолчал, давая понять, что спорить с Командором из-за такого пустяка не намерен.

— Вот и замечательно! — улыбнулся Отец Йожин. — Гунтер мне все доложит, а уж там я изберу меру наказания. Своей властью. И, конечно, поставив в известность остальных членов Совета.

— В колодки его! Смирению учиться! И праведности! — пробурчал Отец Лукас, но уже без прежней злобы в голосе, скорее для порядка. — А то знаем мы ваши наказания. Одна… — слово «банда» повисло в воздухе, невысказанное, хотя угадываемое. Тощий вовремя вспомнил, что Отец Йожин, даром, что на вид безобидный пухлощекий добряк, в не такой уж далекой молодости частенько брал в руки как очистительный факел, так и разящую сталь. И не зря его до сих пор с ужасом вспоминали кровососы многих городов и мест.

Капитан и Командор расположились в одной из бесчисленных замковых комнатушек. Расположились с удобствами, поскольку разговор обещал стать долгим. А какой же длинный разговор на земле Чехии без пива да без «колена вепрева» с кнедликами? Тем более что сошлись два чеха, пусть не по рождению, но по духу! Хоть они и вели род из Нижней Саксонии, но за три с половиной сотни лет любой гость станет истинным жителем своей земли. Поэтому сидели по всем правилам. Неспешно прихлебывали густое пиво, в котором ложка стоит, жевали пряное мясо. Под рукой у Йожина свернулся очень старый кот, покрытый шрамами от лап до ушей, будто старый заслуженный ландскнехт, переживший десяток кампаний. От времени хвост у зверя облысел, а некогда серая шерсть стала почти белой.

С разговором не спешили, время терпело. Наконец, когда ножи заскребли по опустошенным тарелкам, а легкий хмель приготовился обратиться совсем не легким, Швальбе решился.

— Отец, тут такое дело получилось…. — капитан решительно отставил глиняную кружку, в которой оставалось еще немало, и помолчал, собираясь с мыслями, подбирая слова.

— Да уж я понял, что получилось. И что именно «дело», — Отец Йожин все же решился влить в себя еще пару глотков, но скромных, в меру. — Гунтер, может, все же рискнешь перейти к подробностям?

Швальбе (о, чудо!) слегка покраснел, отодвинул подальше блюдо с кнедликами, (впрочем, для порядка уцапав, напоследок, еще один).

— Отец, только не смейся, если что.

— Так уж и быть! — горестно вздохнул Отец Йожин, поглаживая кота. Зверь зевнул и сверкнул зеленым глазом. — Только ради тебя, попробую ненадолго стать отцом с маленькой буквы, а не Командором. Попробую без смеха выслушать, что же за два месяца смог натворить мой сын. Подозреваю, что много.

— Не особо, — еще сильнее покраснел Швальбе. Йожин, заметив такое чудо, поперхнулся пивом и тоже отодвинул свою кружку.

— Так вот, Командор, помнишь, как в прошлом году мои ребята затропили пару бешеных упырей под Помажлице?

— Как не помнить.

— Вот там все и началось…

* * *

Горы, холмы, горы, холмы…. У непривычного человека от такой карусели и голова закружиться может. Особенно если накануне хорошо набраться по случаю спасения доброй христианской души. Ну, положим, не такой уж доброй… Но точно христианской!

Сержант Мирослав решил, что к курвячей матери это все. И умнее будет втихую проблеваться на подходящий камушек, а потом где-нибудь прилечь. Капитану же, коли снова орать начнет да разные непотребные словеса произносить, следует ткнуть в рожу пораненную чокнутым упырем руку. Вообще, странная какая-то нежить пошла, вовсю орудует ножами и оружием посерьезнее … Только вежливо ткнуть, а то Швальбе нервный какой-то. И намекнуть, что героям, вообще-то, положены хоть какие-то поблажки. Особенно после пятой лиги дороги.

Вверх-вниз-вверх-вниз… К чертям собачим камень, блевать можно и с лошади. Только бы не сверзиться в процессе…

И в это мгновение краем глаза сержант заметил то, от чего служивая душа мигом приказала отставить расслабление духа и желудка.

— Капитан! — во все горло заорал Мирослав.

Швальбе вынырнул буквально через миг, словно не трусил впереди на коне с видом барона какого или даже цельного маркиза, а стоял за спиной, ожидая сержантского вопля.

— Чего орешь, словно попадья промеж ушей лобызнула? — капитан недовольно присмотрелся к месту, куда ткнул пальцем Мирослав. Не поверил, присмотрелся внимательнее. Негромко охнул и задумчиво почесал затылок, сбив на лоб шляпу.

Затем Швальбе вытащил из вьюка походную чернильницу и начал тщательно зарисовывать увиденное. Капитан, высунув от усердия кончик языка, переносил на пергамент каждый штришок, могущий пролить свет на причину появления в местных горах существа, способного оставлять на крепчайших камнях следы когтей.

— Забавно-то как, ой, забавно получается… Смотри, сержант, чтобы ни одна курва больше не прознала.

* * *

— Вот спасибо, сыночек, за «курву»! — Отец Йожин, расчувствовавшись, кинул в рот кусок кнедлика и запил темным «козелом», а, прожевав, уточнил. — Мирослав, это тот, что на глистявого медведя похож, тощий, жилистый и вечно сердитый? Который все никак решить не может, то ли из Дикого Поля в Чехию занесло, то ли от черкесов прибило?

— Ага. Тот самый.

— Вот смотрю на тебя, Гунтер, и все понять не могу, где ты таких людей находишь. На трех исповедях про шалости ваши ни полсловом не обмолвились… — грустно сказал Отец Йожин и снова захрумкал прожаренным тестом.

— Да вот, — развел руками капитан, — приблудился ненароком. А что до людей, так везет мне на них. А им на меня.

— Золотые слова, сынок. Подручные, они все решают…

* * *

Сложнее всего оказалось завернуть в те места во второй раз. Вроде бы и от Дечина с полторы недели конным ехать — немного. Но вот не получалось никак, и все тут. Ландскнехту хорошо, он идет, куда хочет, если безработный. Но безработный, значит бедный. С одной стороны, умереть от голода Швальбе никто бы не дал. Все же меч, проданный Ордену еще до рождения, значил многое, пусть даже блудный сын Ордена долгое время предпочитал богоугодным делам неверную карьеру ландскнехта. Но был немаловажный нюанс. Сидя на одном месте, любой орденский мог рассчитывать исключительно на хлеб и воду, благо в реках ее полно. А вот такие прелести жизни, как вино и мясо, требовали денег. Бедность же и связанные с нею ограничения Швальбе терпеть не мог, поэтому по долгу службы его заносило то в Мюльдорф, то вообще в Нижние Земли. А случалось и вообще в такие глухие места, откуда, кажись, до антиподов рукой подать. Никак, короче говоря.

Но раз поселившись в уме, полезная мысль и разумное намерение никак не желали уходить. Поэтому однажды капитан решил, что пора брать судьбу в собственные руки. Вот и пришлось, забыв о положенном порядке, ночью вывести коня да прогрохотать подковами по Старомястскому мосту, пока никто опомниться не успел. Доклада в Ратушу Швальбе не боялся. Кому положено, знали, что лучше не соваться в дела Дечинского Замка — целее будешь. А уж спрашивать подорожные у орденских местную стражу отучили еще при Крысолове. Да и зачем им подорожная, ежели через одного неграмотные?..

Долго ли, коротко ли, но одинокий всадник добрался до приметного места.

Следов на камне уже не осталось, чему капитан, впрочем, нисколько не удивился. Больше полугода прошло, а с ними дождь, ветер, да и мало ли что еще. Может, камнеедка сожрала? Тварей всяких в горах полно. На пару сотен лет вперед. Никто, как говорится, не уйдет обиженным. На каждого татцельвурм найдется.

Ладно, направление примерно известно. Как и любой солдат, Швальбе верил в судьбу и удачу, но при этом всегда старался как можно меньше зависеть от переменчивости этих ветреных красоток. Он заранее озаботился поисками соответствующей карты и нашел достаточно подробный свиток в обширном архиве Замка. Карте, правда, столько лет, что не всегда можно было понять, то ли изгиб ущелья обозначен, то ли мухи натоптали. Помимо этого капитан узнал в архивах еще немало других полезных вещей и надеялся, что они тоже пригодятся в его рискованном предприятии.

Коня пришлось довольно быстро оставить — даже умная животина не прошла бы узкой тропой, ведущей в гору. Швальбе хотел, было, привязать его к низкорослому деревцу, но, взвесив собственные шансы вернуться, отпустил на вольный выгул. Если хозяин спустится обратно, конь все равно к нему придет. А если не судьба, незачем живой душе мучиться.

Капитан проверил, как ходит в ножнах палаш — не вывалится ли ненароком? Или наоборот, не застрянет ли в неподходящий момент. Там, куда он собирался, оружие было бесполезно, но все же с привычной железкой казалось как-то спокойнее.

Вздохнув и витиевато да богохульно выругавшись для поднятия духа, наемник полез по осыпающейся тропе, которая вилась хитрыми стежками.

— Приветствую, тебя, рыцарь!

Швальбе оступился на крутом повороте. Хоть и ждал чего-то в этом роде, но все равно нога дрогнула от неожиданности. Вниз обрушилось преизрядно камней, так что от тропки остался узкий карниз, шириной не больше ладони. Капитан прижался к почти отвесной стене, переводя дыхание. Щека чувствовала нагретый вечерним солнцем камень.

— Не ломай мои тропки! — насмешливо предложил все тот же голос. — А то скатишься вниз, убьешься ненароком, и я не узнаю, зачем столь достойный рыцарь пробирается козьими дорогами непонятно куда!

Невидимый собеседник выражался странно. Слова звучали по-женски высоко, даже пискляво, но в то же время непривычно громко, с подвизгиванием в конце фраз. Говорил определенно не человек. Но на обычный бубнеж нежити это не походило, да и тон был довольно-таки доброжелателен. Швальбе рассудил, что если бы его хотели убить, то труп капитана уже лежал бы далеко внизу, измочаленный о валуны.

— Да так, считай, случайно забрел! — пропыхтел Гунтер. Прижимаясь к стене лицом, и стараясь не смотреть под ноги, он кое-как сумел пройти-проползти выкрошившееся место.

— Мимо проходил, да и решил дорогу сократить.

— Удачно сократил, — невидимка хихикнул, но закончил уже не так весело, почти с угрозой. — И попал куда надо.

Из-за следующего поворота шагнула огромная туша, заросшая серо-зеленым мехом. Остановилась, перегородив узенькую тропку. Из-под здоровенных лохматых надбровий на солдата уставились маленькие круглые глазки.

— Матка Бозка… — невольно прошептал капитан, хотя и готовился увидеть что-то подобное. Хоть и зарекался хвататься за оружие, но руки сами привычно сделали, что надо. В морщинистую, изборожденную глубокими складками рожу тролля твердо уставились два пистолетных ствола.

— Сгинь, нечисть!

— Вот это поведение…. — туша, не обращая внимания на пистолеты, села. Невезучая гранитная глыба потерянно пискнула под могучим задом. — Сам пришел, по горам карабкался, упасть не боялся, а теперь орет, чтобы я сгинула… да еще и всякой дрянью машет.

Троллиха (а это оказался не тролль, а именно троллиха) тяжело вздохнула, и с капитана едва не сдуло шляпу. Запах от чудища шел странный, непривычный, но не противный. Так пахнет замшелый валун, хорошо прогретый солнцем — сырой, чуть подопревшей травой.

— Нынешних рыцарей совсем не учат куртуазности, как погляжу, — жеманно прикрыв красные глаза, закончила троллиха. — Свинья ты, а не рыцарь! Хоть на вид — подлинный Ланселот. Или Тристан.

— Тристан плохо кончил, да и Ланселот помер нищим отшельником, — Швальбе, наконец, справился со страхом. И, сделав вид, что все идет, как должно, засунул пистолеты за пояс. — Простите мою горячность, сударыня! Был удивлен.

Поклон со снятием шляпы в исполнении Гунтера выглядел скверной пародией, но капитан рассудил, что лучше так, чем просто стоять.

— Все известные источники описывали Вас несколько иначе. Вот и был сражен неописуемой прелестью Вашего вида.

— Ой, вы меня смущаете! — троллиха захихикала, уткнувшись в огромный кулак, и было непонятно, приняла она лесть за чистую монету или зеленое чудище умнее, чем, кажется и не чуждается тонкой иронии.

— Никоим образом не думал! — ответил Швальбе, мысленно содрогаясь от мысли о возможном будущем. Но сам взялся, никто на веревке не тащил…

* * *

Отец Йожин поперхнулся пивом и вытаращился на умолкшего сына.

— Гунтер, я все понимаю, но, сказать честно, ты дурак! ТРОЛЛИХА?!

— Цель оправдывает средства, — развел руками Швальбе. — Не близкий ли товарищ Крысолова это сказал?

— Сказал. Помню. Но…. — Отец Йожин вцепился в кружку, как в спасительное бревно посреди водоворота и пошевелил губами. — Впрочем, как говорят у московитов, кто-то любит попа, кто-то попадью, а кто и попову собаку, — философски закончил Командор. — Ну и дальше как все повернулось?

* * *

А дальше был долгий и вдумчивый разговор в пещере, весьма уютной, к немалому удивлению капитана. Наверное, женское начало даже у троллей прорывается на первое место. Швальбе ожидал темного грязного логова, усыпанного обглоданными костями, а увидел чисто выметенную пещеру. Даже с очагом и гладким полом, выложенным плоскими камнями, как брусчатка на городской площади. Перед входом хозяйка разбила некое подобие цветника, а стены завесила теплыми и хорошо выделанными шкурами баранов и козлов. Людских кож Швальбе не приметил.

— Чистенько у тебя тут, — капитан демонстративно снял кобуры и перевязь с палашом, отложил их подальше и вытащил трубку. — Не возражаешь?

— Дыми, — великодушно позволила зеленая глыба. Похоже, чудище хоть и жило отшельницей, было неплохо осведомлено насчет людских привычек. — Ты же гость! А гостю, особенно дорогому, можно многое!

Троллиха смущенно потупилась. Швальбе аккуратно утрамбовывал табак большим пальцем и раздумывал над тем, что делать дальше. Вернее, что делать, он знал. Но вот как…

— Да что это я! — всплеснула лапищами троллиха. В ее исполнении очень женский жест смотрелся жутковато. — Гостя же накормить надо! А я все с разговорами!

Столом был назначен самый большой и плоский камень в пещере. На него Троллиха, смахнув невесомую пыль, взгромоздила кувшин с вином, несколько мелких птиц, поджаренных, а вернее, на скорую руку обугленных, немалый кусок хлеба и немного вяленого мяса. Швальбе незаметно принюхался, вино пахло, как и полагается вину. Наверное, краденое.

— Угощайся. Мужчина должен много есть.

— Не человечина? — капитан потыкал кинжалом в вяленину.

— Как можно?! — удивилась и даже немного возмутилась троллиха. — А если даже человечина, сможешь отличить?

Она пытливо уставилась на Швальбе.

— Тоже верно, не смогу, — согласился капитан, откромсал увесистый шмат и с удовольствием в него вгрызся.

Когда на «столе» ничего не осталось, кроме крошек и мелких кусочков костей, троллиха решила, что пора дорогому гостю переходить к делу.

— Так волей кого из Богов тебя сюда занесло?

Швальбе сыто рыгнул, поковырялся в зубах обструганной веточкой, выуживая волоконца мяса.

— Ты же не местная, — неожиданно предположил он, решив, что совместная трапеза, как ни крути, сближает, и пора переходить на «ты».

— Ну да… Родилась здесь, но мой народ из Асгарда!

— Откуда?! — деланно поперхнулся Швальбе.

— Из страны Асов, рыцарь. Из страны мужественных воителей и прекрасных дев… — глазки троллихи затуманились и показались не такими уж красными. Похоже, капитан с ходу нащупал болезненную и одновременно притягательную тему.

— Кстати, о прекрасных девах, — Швальбе поднялся, отряхнул штаны. — Ясновельможная госпожа, выходите за меня замуж!

Капитан опустился на правое колено, всем видом выражая настоящую куртуазность, чистоту помыслов и серьезность намерений.

Троллиха остолбенела.

— Ты серьезно? — растерянно спросила она.

— Ну, конечно! — очень честно ответил Швальбе, вспоминая кропотливо изученную старую легенду. — Только один вопрос. У тебя есть табун лошадей, двенадцать мельниц с медными жерновами, шелковая рубашка без швов и чудо-сабля с золотой рукоятью? Согласен на фальшион, если кригмессера нет. Впрочем, если что, возьму все. Я не гордый.

Хозяйка пещеры начала медленно вставать. Ее широкоплечая фигура все поднималась и поднималась, нависала над капитаном, никак не заканчиваясь. Троллиха вытянула длинную лапу, поросшую клочковатой шерстью, и сноровисто вытянула из дальнего угла пещеры сучковатую дубину. Дубина показалась ландскнехту очень большой и увесистой.

— Нет у меня ни лошадей, ни сабли, — мрачно проговорила зеленая дама. Ее глаза горели мутным красноватым огнем. — Зато есть вот эта дубинка, которой я сейчас разобью твою башку, наглая голая обезьяна!

Хотя жизнь Швальбе висела на очень-очень тонком волоске, больше всего в этот момент капитану хотелось спросить, откуда горная отшельница знает, что такое «обезьяна». Но вслух он произнес совсем иное.

— А одна из твоих далеких сестер, что жила в Асгарде, все это обещала местному лэндскиперу, сиру Майнелигу. Именно такое приданое, слово в слово. Вот и решил узнать, можно ли хоть на шелковую рубашку рассчитывать? Вши уже надоели, а шелковая одежка от этой пакости есть первое средство. Да, чуть не забыл, мы зовем ваш Асгард Норвегией.

Закончив вдохновенную речь, Швальбе опасливо прищурился, ожидая исхода. Как гласили хроники, тролли были существами в целом не злобными, иногда даже любопытными. Но если такое создание удавалось как следует разозлить… Толстую прочную шкуру не брали ни пуля, ни клинок, а троллиные кулаки дробили крепчайший камень, не то, что хрупкую человеческую плоть.

Он ожидал разного, от ругани до нападения. Но случилось неожиданное. Зеленое лицо скривилось, пошло глубокими складками, маленькие красные глазки потухли. Троллиха уронила дубинку и… горько заплакала. Громадные слезы бежали по морщинистой морде, падая на пол, как хороший дождь.

— Нет у меня ничего, — прорыдала зеленая женщина-тролль. — Совсем ничего…

— Э-э-э… Ну… хватит… хватит, пожалуйста! — Швальбе очень хорошо умел выводить из себя женщин, но плохо представлял, как их надо утешать. Но, по наитию, он порылся за пазухой и достал на свет божий большой вышитый платок с мятыми, но пышными кружевами по краям. Ландскнехт держал его на случай ранения, чтобы быстро затянуть рану. Но счел, что сейчас самое время использовать изящную и почти чистую вещицу по прямому назначению.

— Сударыня, извольте, — Швальбе склонился в поклоне и протянул платок безудержно плачущей троллихе.

* * *

— И что? — Командор так увлекся рассказом, что даже забыл про кнедлики. — Что дальше-то?

— Да ничего, — ответил Швальбе. — Успокоилась кое-как. Пришлось даже запасы «живой воды» тратить.

— Гунтер, сукин ты кот! — всплеснул руками Йожин. — Чертов сукин кот! Припереться в логово троллихи, предложить ей — некрещеной! — супружество, да еще требовать королевского приданого! И ведь живым ушел!

— Ну да, живым и здоровым, — скромно согласился капитан и счел, что сейчас самое время немного выпить.

— Вот только все равно, не могу понять. А смысл всего этого? — Отец Йожин задумчиво смотрел на сына, нарезающего окорок небольшим кинжалом.

— Хотел проверить одну легенду, — исчерпывающе пояснил Гунтер.

Кинжал спрятался в ножны на поясе, блеснув золотом рукояти. Отец внимательно посмотрел на оружие.

— И как? Сладилось? — полюбопытствовал Йожин. — Если я верно понял, чем ты руководствовался, то шансов было немного.

— Ты помнишь, чтобы у меня что не получалось?

— Не припомню, — со вздохом согласился Командор. — Вот это-то и пугает. Ведь рано или поздно все-таки не получится. Да и дева-тролль, по твоим словам, утверждала, что беднее жмудина?

— Если у меня что и не выйдет, так не в этот раз, — отмахнулся капитан. — Можешь утешить Отца Лукаса, пусть вносит в свои реестры три мельницы около Ставангера. Еще девять нужно восстанавливать, но, думаю, для нашего худосочного бобра в рясе сей труд не составит сложности. Табун сейчас на выпасе, к Дечину пригонят к первым холодам. Это чтобы он не слишком вопил насчет «крещеная, некрещеная». Ну и могу тебя поздравить, отец. Божьи Охотники теперь в родстве с Подгорным Народом. По крайней мере, с норвежской королевской фамилией. Ныне я женатый человек.

— Ничего не понял! — искренне признался Йожин. — У нее же ничего не было! И в это легко верится. Очень дальняя и очень побочная ветвь, никаких особых привилегий и ленов. Откуда вдруг такое богатство?

— Знания есть сила! Если у тебя нет ничего сейчас, то почему бы всему этому не объявиться потом? У Старых тоже есть законы, и их, так же, как у людей, мало кто хорошо знает. К пользе внимательных и дотошных, — Швальбе назидательно поднял кнедлик, выписав оным в воздухе сложную фигуру. — Кто-то когда-то записал кое-что по обычаям троллей, пергамент пару веков или поболе пролежал в тихом месте. Пока я не прочел, что по ихним порядкам семья должна обеспечить невесту достойным приданым. Ну а дальше нужно было всего-то, чтобы невеста не пришибла при первом знакомстве.

— Чудны дела твои, Господи, — мотнул головой Йожин. — Истинно говорят, что перо бывает посильнее меча!

— Это точно. Книга есть оружие страшнее бомбард, — дополнил Швальбе.

— И знаешь, — после кроткой паузы промолвил ландскнехт. — Легенда оказалась права. И из троллихи получается очень даже красивая женщина. Правда, тяжело быть женатым на бабе, которая тебя старше лет на четыреста. Но…

Капитан еще немного помолчал, нарезая новую порцию мяса. Но Йожин мог бы поклясться, что Швальбе ожесточенно кромсает окорок не от голода, а чтобы скрыть нечто в самой глубине души.

— Но это ерунда, на самом деле, — решительно закончил Гунтер.

История девятая. О талисманах и верных заговорах

— Хуго, ведь ты слово знаешь, зуб даю! — ныл Линдеман.

Переход был длиной в полтора десятка миль — тяжелый путь, даже если идти налегке, а уж в солдатской сбруе и подавно. К вечеру, на привале, когда пыль еще скрипела на зубах, глаза горели огнем от солнца, а ноги едва ли не плакали человечьим голосом, хотелось только лечь и сразу помереть. Даже на еду сил не оставалось, и произнести пару слов казалось непосильным трудом. Но сержант Йозеф Адлер Линдеман, подсевший к огоньку, не давал покоя и зудел ночным комаром — слышно, как звенит, чувствуешь, что вот-вот вонзит жало, а не отгонишь. И с каждой минутой желание треснуть по зубам непоседливому сержанту становилось все сильнее и сильнее. Желательно древком пики, так тяжелее и надежнее.

— Адлер, сходи-ка, лучше на исповедь. Нехорошие мысли тебе в голову лезут, вот что сказать хочу, — пикинер Мортенс, борясь с греховными мыслями о насилии, попытался отсесть подальше, но сержант был настроен решительно и все никак не отставал.

— Ну скажи слово, — прегнуснейше протянул Линдеман, воровато оглядываясь, все-таки не о дозволенном речь шла. — Ну что тебе стоит! А коли не скажешь… — сержант сделал многозначительную паузу, вращая выпученными глазами. Наверное, таким образом он выражал секретность и значимость.

— А коли не скажешь, вот истинный крест, — продолжил Линдеман и набожно перекрестился. — Все как есть капеллану доложу. Думаешь, раз студент, так самый умный? Мы тоже не гульфиком бульон хлебаем, и глазами Бог не обделил.

— Ну и зря не хлебаешь, — сумрачно и без всякого уважения пробурчал пикинер. — Весьма пикантно получилось бы. Только штаны пореже стирать надо, для наваристости и душистости. А насчет угроз, так это ты, сержант, зря, Богом клянусь. Не нужно этого.

Он взглянул на назойливого собеседника, и отблески костерка сверкнули в темных глазах, словно отблески пожара.

— Ну ты… это… — Адлер понял, что разговор идет куда-то не туда и может не получить желаемого завершения. — Не гони… Верно меня пойми. Говорят про тебя много. И всякого…

— Про всех говорят. Если словам верить, то у Папы рога в пол-ярда. И хвост под сутаной.

— А точно есть? — спросил Адлер, оглянувшись по сторонам, чтобы ни одни лишние уши нигде не мелькали, и снова перекрестился. — Ты же у нас чертознай, вроде как?

— Ишь ты, «чертознай», — криво улыбнулся Мортенс. — Никогда так не называли еще. Все больше чернокнижником за глаза кличут. Ну и студентом.

Он чуть прищелкнул пальцами, и притухший вроде бы костерок вдруг полыхнул, выбросив в небо длинный язык пламени. Адлер шарахнулся, крестясь в третий раз.

— Боишься? — спросил пикинер, и сержант каким-то потаенным чутьем сообразил, что вопрос касается отнюдь не нынешних чародейских фокусов. Линдеман часто и мелко закивал.

— Боишься, — отметил Мортенс, протягивая ладони к огню, желтоватые языки пламени словно оплетали пальцы, скользили по коже, не причиняя видимого вреда. — Очень боишься и готов на все. Но не стоит, это я тебе точно говорю — не стоит. Один уже добоялся.

— Ты про капитана Густлова? — спросил Адлер. Он снова присел, но на сей раз, выбрал место подальше от Хуго. — Вот про то и поговорить хотел.

— Говори, — на удивление равнодушно сказал Мортенс.

Сержант, никогда не считавший себя трусом, вдруг понял, что дрожит мелкой трусливой дрожью, что у него потеет все, даже ладони. А еще — что уже совсем не хочется сидеть у одного костра со странным пикинером, тем более что-то у него выспрашивать.

— Чего застыл? Лотовой женой прикинулся? Так у нее бороды не было. Хотя кто тех евреев знает, — Хуго неспешно потянулся к заплечному мешку, лежащему под кустом, достал флягу и кинул сержанту. — Выпей вина, а я пока скажу то, что должен был от тебя услышать.

Адлер послушно, хоть и не с первого раза, выдернул дрожащей рукой маленькую пробку и опрокинул флягу над разинутым ртом. Забулькало.

— Так вот. Сержант Йозеф Адлер пришел, чтобы узнать, правду ли шепчут про Хуго Мортенса, недоучившегося студента и доучившегося пикинера. Правда ли, что он с чертями знается и слово знает заветное, которое и свинец уводит, и сталь? Ведь за тем?

Сержант согласно закивал и вернул изрядно полегчавшую флягу хозяину. И, судя по вытаращенным, слезящимся глазам, Мортенс оказался прав. Или во фляге было совсем не вино. А может быть и то, и другое сразу.

— Отвечаю любопытному сержанту, пока он не растрепал на весь полк. Слова не знаю. Но помочь могу. Про цену молчу. Если сержант пришел с таким вопросом, значит, он знает, чем кончил некий капитан Густлов. Ведь знает? — пикинер испытующе взглянул на Адлера, и на этот раз тому показалось, что глаза Мортенса уже не светятся отраженным светом костра, а чернеют озерцами абсолютной тьмы. Внутренний голос вопил в оба уха, что надо брать ноги в руки и бежать, бежать отсюда, а затем долго молиться за свою душу. Но…

В последнем бою случилось так, что вражье ядро полетело прямо на сержанта. Кажущийся маленьким шарик прыгал по земле, как игрушечный мячик из кожи и тряпок. Кто-то из солдат попытался его остановить ногой, и мячик, весело скачущий по траве, с той же легкостью оторвал глупцу стопу. Сержант заворожено смотрел на ядро, тело словно отнялось, а матовые отблески на серо-черной поверхности все приближались.

В последнее мгновение снаряд ушел чуть в сторону, видно, наткнулся на скрытый под дерном камень. Свистнуло над ухом, опалив порывом горячего воздуха, словно оплеуху дало. И кто-то позади истошно завопил от боли, приняв удел, предназначавшийся Йозефу. С той минуты сержант, отшагавший дорогами войны не один год, потерял покой. Смерть коснулась его самым кончиком костлявого пальца, отметив на будущее, готовая в любое мгновение забрать окончательно.

Поэтому Адлер никуда не побежал. Он остался на месте, снова закивал, да так усердно, что пикинеру даже стало боязно за сержантскую голову — как бы не оторвалась.

— И сержант по-прежнему сидит рядом со страшным студентом… — Мортенс явно забавлялся, получая немалое удовольствие от происходящего.

— Сижу! — собрался с духом Адлер. — И жду, когда прекратишь стращать. Не на того напал, чертознай.

— Доннерветтер! — ругнулся Мортенс, впрочем, без особой злости. — Я еще и стращаю? Это я незваным приперся к тебе на огонек после долгого марша и вылакал всю aqua vita?

— Хуго….

— Ладно, посмеялись и хватит. Пора и к делу переходить, — деловито подытожил пикинер. — Ежели я правильно понял, то тебе не хочется умирать?

— Верно. Совсем не хочется, — признался сержант. — Нагулялся я уже. С избытком. А в Браубахе вдовушка нашлась пригожая, стряпуха, на вид не противная, да еще и с приданым. Мне бы только два месячишка протянуть, а там и жалованье подоспеет. Уйду на покой и ничего тяжелее кружки в руки брать не буду. Ты только помоги…

— Хороший Браубах городок. Это от Кобленца вроде недалеко? — полюбопытствовал пикинер. — Да и замок неплох. Старые господа умели строить. Лягушатники, если помню верно, в прошлом году два месяца под стенами простояли, да и ушли, обгадившись. И кубышка в заветном месте припрятана? Так ведь?

— Зачем спрашиваешь, если ответ знаешь? — посуровел Йозеф.

— Я не знаю, я гадаю. Так, чтобы скучно не было. Вдруг неправ когда окажусь, — улыбка Мортенса была видна даже в неверном свете костра. — Значит, хочешь выжить любой ценой?

— Не любой. Душу не продам!

— Да кому она нужна? — искренне удивился Мортенс богобоязненному порыву сержанта. — Я же с Темными не знаюсь, а если бы и знался, здесь они не нужны. Значит так… Золото везде в цене, так что для круглого счету двадцать талеров сразу и сорок после первого боя, в котором моя помощь нужной окажется.

— А не ой ли? — скаредно возмутился сержант. — Да за такие деньжищи…

Он осекся. Пикинер с неподдельным интересом ожидал продолжения. Адлер пожевал губами, переживая немыслимые страдания между Сциллой жадности и Харибдой страха.

— Так что же ты сделаешь за шестьдесят талеров? — сладким голосом спросил Мортенс. — Неужто индульгенцию у папистов купишь? На тысячу лет избавления от Ада, говорят, как раз хватит.

— По рукам! — с отчаянной бесшабашностью выпалил Йозеф. С колдунами и прочими лучше не торговаться. Особенно когда они начинают клясться, что и не думали заключать договор с Люцифером.

Приятно звякнул мешочек, поменяв хозяина.

— Утром получишь то, что тебе поможет, — сказал чертознатец. — А сейчас, сержант, ради Господа и всех архангелов, дай поспать!

Адлер проворочался почти весь остаток ночи и заснул лишь под самое утро. Насколько он желал забыться, настолько же жалел об этом после пробуждения. За пару часов чего только не привиделось…. И Папа Римский с рогами и хвостом, гоняющийся за генералиссимусом Валеннштейном по окрестностям Штральзунда, был далеко не самым страшным. Сон не только не прибавил сил, но почти отнял оставшиеся.

Потому Мортенс едва не получил в грудь пол-локтя стали сержантского тесака, когда под самый рассвет тронул Адлера за плечо.

— Не шути так, сержант! — только и смог сказать Хуго, оказавшись по уши в грязи после того, как Йозеф с воплем оттолкнул его прямо в лужу и махнул клинком, не достав самую малость. — Не выспался, что ли? На людей кидаешься…

— Нечистый сны насылал богомерзкие, вот и получилось. Видит Бог, не со зла, — мрачно ответил сержант, забросив тесак в ножны. И растирая помятое с дурного сна лицо, спросил: — Готово?

— Как в лучших домах Парижа! — осклабился Мортенс. — Был в Париже, сержант?

— Нет, — буркнул Адлер, пытаясь натянуть сапог. — И не собираюсь.

— Тоже верно! Там, шепчут, на днях какой-то полоумный чуть короля лягушатников не грохнул. Так что приличному протестанту делать там нечего, вот что я тебе, сержант, скажу!

При свете солнца, хоть и слабого по утренней поре, сержант чувствовал себя немного увереннее.

— Студент, за ногу тебя да об пень! Деньги вчера получил, а я свое еще в руках и не держал, — сварливо сказал он.

— Ах да, точно! — стукнул себя по лбу Мортенс. — А я все припомнить не могу, зачем доблестного сержанта в такую рань разбудил. Лови!

Мелькнуло что-то в воздухе. Йозеф привычно махнул рукой, доставая из воздуха небольшой округлый предмет, раскрыл ладонь. Маленький шарик светлой бронзы, спаянный из двух половинок.

— И все? — разочаровано протянул Адлер, при свете дня начавший чувствовать себя поувереннее. — И за эту безделушку я отдал двадцать талеров?!

— Шестьдесят, сержант, шестьдесят, — с безжалостной улыбкой уточнил проклятый «чертознай». — И сорок я еще не получил. Смотри, сержант, про такие долги не забывают.

— Не забуду, — огрызнулся сержант. — Что там внутри, и как эта хрень действует?

— Внутри — так нужное тебе Слово, — подмигнул Мортенс. — Раскрывать не советую. А как действует — проверишь при первой случайности. И смотри, не вздумай раскрывать. Если Слово знают другие, то ничем не поможет.

— Как скажешь, — то ли ответил, то ли сплюнул сержант и спрятал шарик в мешочек, висящий на шее. — Проверим. За такие деньги оно меня даже от порезов беречь должно. Все, Хуго, а теперь уже я скажу тебе, чтобы проваливал подальше. Подъем скоро.

Казаки вылетели нежданно, как умеют только они, дети сатаны. Ну и кумаши с татарами. Вырезали передовые дозоры и налетели степным злым вихрем. Миг назад тихо кругом было, только мерный шаг марширующих солдат, да кое-где чуть слышна походная песня над строем. И сразу же воздух наполняется визгом и разбойничьим посвистом атакующей конницы, грохотом выстрелов.

Шумит бой — отчаянный, быстрый, злой.

Рота, в которой служили Мортенс с Адлером, шла в авангарде. По ним первым и ударила казачья лава или как там эти негодяи называют свой строй. Сержанту было не до умствований, требовалось очень быстро перестроить растянувшуюся роту, собрать из рыхлого стада плотный кулак, ощетинившийся пиками. Встретить удар, удержать строй, устоять на ногах, а там можно и в ответ вмазать. Утопить в грязи бесчестных наемников, готовых пойти за кем угодно, лишь бы платили. Конечно, пикинеры и сами служат не за спасибо, но это же совсем другое, ясен пень!

Конница не стала лезть на каре пехоты. Казаки кружили вдоль тракта, время от времени разряжая в гущу строя многочисленные пистолеты, торчащие за матерчатыми поясами. Им отвечали, но редко и мало — как назло, свои мушкетеры отстали, а кавалерия, наоборот, ушла далеко вперед. И хотя огонь был скорее беспокоящим, но время от времени то один, то другой пикинер валился на землю.

«Везет же схизматикам проклятым!» — подумал сержант Адлер. — «И грязь им не мешает, и отогнать некому. А про нашу кавалерию и вспоминать не хочется…. И стреляют метко, им что, черти руку направляют?».

Больше Йозеф подумать ничего не успел. Очередная пуля ударила его в грудь, выбив дух. Сержант падал, падал, и все никак не мог упасть. Его охватило чувство полета, солдат парил в безбрежной пустоте, наслаждаясь тишиной и умиротворением. Затем пришла боль, что-то адски зашумело над ухом, мимо пробегали чьи-то сапоги, грязные и рваные. Линдеман понял, что давно упал и лежит навзничь, не в силах шевельнуть членами. И потерял сознание, на этот раз надолго.

— Эй, сержант, ты чего это?!

Адлер попытался открыть глаза, чтобы хоть разглядеть того ангела Божьего, что привечает у Врат. Вернее, должен… Только не бывает ангелов без крыльев. И по уши перемазанных липкой красной глиной из Долины Рейна…. И не орут они на ухо всякую пошлую похабщину…. И денег не требуют, да еще целых сорок талеров.

Сержанту все же удалось кое-как сесть. Прямо на него с земли смотрел покойник со странно перекошенным лицом, как будто ухмылялся из посмертия вещам, неведомым для живых. Казаков гнала подошедшая на подмогу кавалерия. Грудь болела, словно кожу прижгли клеймом, прямо до кости. Каждый вдох отзывался саднящей болью в ребрах. Йозеф осторожно сплюнул и покосился на плевок. Крови не было, значит, легкие осколками ребер не пропороло. Уже хорошо.

Мортенс тряс сержанта за плечо и радостно орал в голос:

— Ведь сработало же! Прав, значит, Швальбе был! Вот же капитан чертов! Ей-богу, плюну на вас всех да к нему в отряд подамся! Ну, скажи, Адлер, ведь помогло?! Так что, с тебя сорок талеров. Жду к вечеру.

Увидев, что Йозеф жив и помирать всяко больше не собирается, Мортенс оставил того приводить в порядок смятенные мысли и бодро потопал по растоптанной обочине к сложенным свежим трупам. Сержант попытался встать, но ноги были словно соломенные. Так и сидя в грязи, Адлер полез за пазуху, ощупывая отчаянно болевшую грудь. Пальцы нащупали мешочек с талисманом, но вместо знакомого кругляшка оказались лишь обломки. Пуля попала точно в него, шарик от удара сплющился и развалился на половинки. Видать, какая-то казачья морда пороху в ствол недоложила, иначе и пуля, и талисман сейчас гуляли бы в сержантских потрохах. Хотя, не случись на пути свинца преграды, мало бы Линдеману все равно не показалось.

Трясущимися руками Йозеф распутал завязки мешочка, достал обломки чудесного оберега. Внутри оказался туго смотанный кусочек пергамента, с трудом развернувшегося под грязными пальцами. На нем виднелись какие-то буквы. Спасенный искренне облобызал колдовское заклинание и поглубже спрятал его за пазуху.

— «Donec a bello atque magis in coquinam»! — прочитал через пару дней капеллан, когда Адлер, измученный угрызениями совести, решился представить под бдительное око Церкви такое чернокнижье. Ну и признаться, пока не поздно, пока Люцифер не сумел проникнуть в заблудшую душу через строки бесовские, богопротивные и омерзительные.

Капеллан крутил пергамент и так, и этак, пуча глаза и сдерживая рвущийся наружу смех. Но наконец естество взяло верх, и громоподобный, неприличествующий духовному лицу хохот вырвался наружу, словно бомбарда жахнула.

— Шестьдесят талеров, говоришь? — только и сумел выдавить сквозь слезы капеллан. — Но слова, действительно, заветные, не обманул тебя колдун неведомый! В Праге обучался, похоже. У них там такие шуточки в ходу!

— А писано-то чего? — только и смог спросить закипевший сержант, уже придумавший с десяток казней для коварного Хуго.

— «Держись подальше от боя и поближе к кухне». Вот же шутник какой попался! — с трудом сумел успокоиться капеллан. — Но жизнь он тебе спас, как ни крути, и свои монеты заработал честно. Так что, не стоит неведомому колдуну бить рожу. А то он ведь может и пику в суматохе в спину сунуть.

И божий человек залихватски подмигнул обалдевшему Адлеру.

История десятая. О псах Дикой Охоты и долгих последствиях быстрых решений

Дождь шел третий день подряд, ни часа передышки. Изредка неистовая стихия давала робкую надежду на прекращение потопа, слегка утихая, но затем неизменно усиливала напор водяного молота. То был именно дождь. Ни грозы, ни грома, ни молнии. И от этой тоскливой монотонности ливень казался еще более удручающим и безнадежным.

Кони скользили копытами в липкой грязи, подковы изредка стучали о мелкие камешки, таящиеся под водой. Сержант отчаянно ругался, поминая всех святых, порою костеря даже языческих богов. Но, похоже, его ярость только веселила своей бессмысленностью черную завесу туч. Да и второй всадник фыркал на каждом удачном загибе, уже не стараясь прятать смех.

— Мир, может, хватит ерундой страдать, а? И без тебя тошно! — с этими словами Швальбе сдернул шляпу, двумя движениями выкрутил ее и снова нахлобучил на голову. Выкручивал скорее для порядка, поскольку бесформенный ком с жалобно обвисшими полями уже ни от чего не защищал. — От твоей ругани теплее и суше не становится.

— Гунтер, а иди ты на …! — сержант Мирослав поперхнулся на ключевом слове, сообразив в последний момент, что приятельство приятельством, но есть и границы, кои нарушать не стоит. — И советы с собой забирай!

Сержант пришпорил коня. Толку из этого, конечно, получилось мало. Тракт пошел на понижение, и грязь доходила коню почти до бабок. Весь порыв бесславно кончился через пару минут. Животное грустно заржало, призывая всадника к милосердию и здравому смыслу.

— Ненавижу Францию! — вскинув лицо навстречу дождевым струям, заорал Мирослав. — И дождь ненавижу! И долбаную осень тоже!

— А деньги? — ехидно полюбопытствовал Швальбе, который воспользовался остановкой и догнал слегка вырвавшегося вперед напарника. — Деньги ты любишь, мой дорогой сержант?

— Нет. Сами деньги я не люблю, — неожиданно спокойным голосом ответил Мирослав. — Я люблю их количество.

— Вот и не ори. Герцог за консультацию выдал с избытком, — посоветовал капитан, снова выжимая шляпу. В процессе действия Швальбе грустно подумал, что, похоже, головному убору пришел конец. Всякой вещи есть свой срок, и шляпам тоже. Жаль, эта была хорошей, многое повидала на своем веку…

Разговаривать под дождем тяжело. Вода заглушала любые звуки так надежно, что можно было пропустить засаду целой армии, не то что малого отряда. И глаза залить норовила, и в рот попадала. Но молчать еще тяжелее, пусть даже и приходилось ежеминутно отплевываться. Сержант подумал с минуту и накинул капюшон плаща. Толстая мокрая ткань тяжело легла на голову, но избавила от прямых струй ливня. Не сказать, чтобы от этого полегчало, но определенное разнообразие внесло.

Мирослав представил, сколько потом придется возиться с оружием, высушивая, полируя, уберегая от ржавчины, и совсем огорчился. Он искоса глянул на небо, пытаясь разглядеть вечернее солнце, которое теоретически еще должно было там находиться. Но предсказуемо не нашел и решил продолжить беседу.

— Странно, вообще, все получилось, — кони шли бок о бок, и можно было не напрягать горло, пытаясь докричаться до товарища. — Такие деньги, и всего лишь за какого-то оборотня? Да и то, даже не ловили, а так, пару советов. Не стоит это столько. И не стоило.

Швальбе наставительно поднял палец, словно рассекая водяную стену, и ответил:

— Не просто оборотня, а оборотня из Дикого Поля. Османы специально его у тамошнего правителя за сундук золота купили, чтобы изничтожить коварным образом благороднейшего из французских христиан.

— Ты сам-то в это веришь? Подобные сказки в Дечине даже детям не рассказывают. «Сундук золота», «османы»… — передразнил неведомого автора легенды Мирослав.

— Нет, конечно, не верю. И никто не верит. Но все делают вид. По-ли-ти-ка! — по слогам произнес Швальбе, снова воздев к небесам перст указующий. — Обычный наемник, который умел несколько больше обычного человека, вот и все дела. Но до того никому нет дела. Ведь настоящее — оно грязное и обычное. А надуманное — сплошная красивость и романтика.

Мирослав понимающе кивнул, движение вышло почти незаметным под капюшоном.

— Сплошная грязь вся твоя политика! Как и вся твоя Франция! — прокомментировал сержант измышления товарища и командира.

— А с какого перепугу Франция вдруг оказалась моей? — Швальбе так удивился неожиданному поклепу, что даже поводья выпустил. — Я лягушек не ем! И в Париже был всего раз. Как и ты, впрочем!

— Уговорил, — буркнул Мирослав, пытаясь поплотнее укутаться в промокший до нитки плащ. — Не твоя она, а французская. Леший их задери!

Лошадь капитана неудачно плюхнула копытом в глубокую лужу, и в лицо бравого сержанта полетело преизрядно брызг, окончательно испортив настроение. Конь Мирослава аж присел, когда над головой прогрохотало длинное «заклинание», поминающее родословную коня, дороги, «Ля Белль Франсе» и прочих негодяев, только тем и живущих, как только единой мыслью об окончательном превращении жизни бедного сержанта в то, что происходит с едой, если ее съесть…

Швальбе с интересом выслушал тираду, недовольно поморщился, когда разбушевавшийся сержант проехал и по его генеалогии (хотя легонько, надо признать) и добродушно спросил:

— Выговорился? А теперь смотрим чуть правее перекрестка и сворачиваем. Сегодня есть шанс подсушиться и по-человечески пожрать.

— Это все я! — с некоторой гордостью отозвался тут же притихший сержант. — Верно у нас говорят, что как с ног до головы по матушке все обложишь, так сразу легче становится.

— Это где «у вас»? — подначил Швальбе. Происхождение сержанта давно стало притчей во языцех, загадкой слишком скучной, чтобы специально ее разгадывать, но достаточно занимательной, чтобы не забыть совсем.

— «У нас» — это у нас, — самодовольно ухмыльнулся Мирослав, откинув капюшон, мокрой лепешкой шмякнувшийся на плечи. — То ли Черкесия, то ли то самое Дикое Поле, родина продажных оборотней. Сам посуди, кто в моем возрасте такие мелочи помнит?

— Вот почему я тебя чехом всегда считал? — задумчиво спросил Швальбе, особо к сержанту и не обращаясь. — Правда, чехом, мать которого загуляла с кумашом.

— Книг умных перечитал много. В голове места мало. А про мать мою лучше ничего не говори. Она у меня — святая женщина, — мрачно пробурчал Мирослав.

— Все может быть, — крутанул головой Швальбе, окончательно запутавшись в сложностях жизни.

Часовенка словно специально для них на перекрестке оказалась. Маленькая, покосившаяся, проходящей мимо войной пощербленная. Но внутри сухо, крыша целая, вода, бесперебойно льющая сверху, малый костерок не затушит. А что еще надо понимающему человеку? Неугомонный и взбодрившийся сержант сразу возжелал даму, но прагматичный Швальбе резонно заметил, что по нынешнему времени на проселочных дорогах даже с бабами туговато, не то, что с дамами. Так что пришлось ограничиться походным харчем и выпивкой, благо и того, и другого было в достатке — герцог отсыпал денег от души. То ли деньги чужие, то ли и впрямь допек его тот оборотень.

За упокой оборотневой души и выпили по первой, из серебряных стаканчиков. Мир праху его! Все ж таки не всех людей без разбора грыз, а честно душегубствовал, по указу и за плату. Только больно уж невезучий оказался. Впрочем, не он первый, не он последний, чье везение закончилось аккурат на встрече с капитаном Швальбе.

— Ловим их, убиваем, а зла на земле меньше не становится. С чего так, капитан? — в отличие от Швальбе, который погружался в меланхолию уже изрядно набравшись, сержант порою начинал философствовать после первого же глотка.

— Да кто знает, шановный пан Мирослав! — капитан тоже взгрустнул немного, и на то имелись весомые причины. За стеной — дождь сплошным потоком, впереди путь неблизкий. Да еще и сержант под боком нудит. — Одни говорят, происки Диавола, другие, что природа человеческая такова, что сама по себе притягивает всякие пакости.

— А сам что думаешь? — спросил Мирослав, жуя кусок солонины, крепкой, словно дьяволово копыто.

Ливень опять усилился, капли барабанили по крыше, словно марш многотысячной армии карликов. Но внутрь часовни вода не проникала, костерок весело горел, и парила начинавшая просыхать одежда.

— Сам? Думаю, что второе к истине ближе. Не может быть Дьявол вездесущим. Иначе слишком в нем от Бога много будет. Скорее, люди сами по себе — сволочи.

— Во как завернул! — сержант развернулся к огню другим боком, чувствуя ободряющее тепло. — Хорошо, никто из Верховного Совета не слышит.

— Да и хрен я клал на тот Совет, — откровенно сообщил Швальбе. — И еще один, прямо на их верховность. Толпа выживших из ума стариков. Знаешь, Мир…

Капитан помолчал в сомнении, почесал нос, набулькал по стаканчикам, да не вина из бурдюка, а из маленькой оловянной фляжки — крепчайшей виноградной водки. И только когда адская жидкость прокатилась по глоткам и жахнула в желудках, как пороховая мина в подкопе, закончил фразу:

— … Есть негласный указ прекратить поиски Иржи Шварцвольфа.

— Ничего себе… — сержант чуть не поперхнулся куском холодного мяса, которым пытался закусить просто так, даже не грея на костре.

— А Зимний Виноградник приказано считать легендой, — добавил капитан.

— …! — проговорил потрясенный Мирослав.

— Именно, — коротко резюмировал Гунтер Швальбе.

— Хороша легенда, что и говорить…. — сержант, уже окончательно согрев бока, начал стягивать сапоги. За обыденным действием легче скрывать замешательство.

Забыть про Шварцвольфа и Виноградник… Это все равно, как если бы паписты приняли Лютерову писульку с ее сотней пунктов или сколько их там. Или протестанты отреклись от священства всех верующих.

— А вот с этим торопиться не стоит… — неожиданно и тихо посоветовал Швальбе, подняв раскрытую ладонь. — Да и костерок лучше притушить.

В первое мгновение сержант не понял, о чем речь, но быстро сообразил. Он натянул обратно мокрое голенище и тоже прислушался. Где-то совсем рядом несся по тракту не один десяток конных. Неслись споро, распевая похабные куплеты вовсе не куртуазных песен да время от времени азартно выкрикивая что-то на фламандском. А впереди них, обгоняя процессию, несся собачий лай. И было в том звуке нечто такое, что заставляло кровь стынуть, а ноги — прирастать к земле.

Не лают так обычные псы…

— Вот и обсушились, — мрачно сказал Швальбе, накидывая старый плащ на костерок. Прибитое влажной материей пламя попыталось прогрызть в плаще дырку, но не справилось.

В упавшей на часовенку темноте Мирослав проверил, как выходит из ножен клинок сабли, и тихо сказал:

— Третий день дождь. Ноябрь. Дело к ночи. И развеселая охота вдоль дороги…

— Можешь не гадать. И так ясно. Попали мы, как там говорят у вас?

— Как кура в ощип мы попали, вот как у нас говорят, — ответил сержант и потянул из нагрудной кобуры сразу два пистоля. Каким-то непостижимым образом оба оказались сухими, вот что значат опыт и солдатская смекалка!

— Как думаешь, ежели что, поможет? В смысле, если в голову серебрушкой шарахнуть? — спросил Мирослав.

— Да кто его знает, может и поможет, — пожал плечами Швальбе. — Точно знаю, что никто из живых еще не пробовал застрелить старшего на Дикой Охоте.

— Уверен? — переспросил Мирослав, пытаясь в кромешной темноте проверить пистолетные замки. — Серебро — забава щеголей… но иногда полезно.

Шум развеселой компании приближался, обступал часовню со всех сторон. Сержант хотел, было, перекреститься, но насупился и предпочел проверить замки пистолетов. Он слишком хорошо знал, что оружие всегда надежнее молитвы.

— По крайней мере, никто не прожил так долго, чтобы рассказать об этом, — оскалился капитан. — Ну, как говорится, это все мелочи житейские. Что ж, зато о нас будут петь песни. Наверное.

— Ага. Как про Людвига с Мареком и еще пару сотен погибших.

— Ничего, наши будут лучшими, и начинать станут с них. Потому что они будут! — утешил Швальбе и шагнул к входу в часовню. От того, что ждало их снаружи, прятаться, по большому счету, бесполезно, и наемник стал так, чтобы можно было легко угостить незваного гостя палашом.

— С нашим-то везеньем только в песни попадать, — проворчал Мирослав и изготовился с другой стороны двери.

С полквадранса ничего не менялось. Ржали кони, лаяли собаки… Звук не приближался и не удалялся. Вдруг с задней стороны часовни, где Швальбе с сержантом поставили под навес лошадей, что-то взвизгнуло. И взлетел к вечернему небу истошный, почти человеческий крик, на который способна только умирающая лошадь.

— Кончился Бурка, — злобно пробормотал сержант и все-таки перекрестился пистолетом. — А чьи-то кишки я точно развешу на ограде.

— Тихо, — прижал палец к губам капитан, крепче сжимая рукоять палаша. — Сюда идут.

Ко входу кто-то приближался. Судя по громкому плеску грязи — большой, тяжелый, но быстрый. Сержант снова перекрестился и зашевелил губами, словно молясь. Только имена звучали вовсе не те, что записаны в Книге Книг. В который раз у капитана мелькнула мысль, что хоть сержант и на вид далеко не прост, но если глубже копнуть, то как бы и еще сложнее не оказался. Хотя, куда уж сложнее…

Шаги прекратились у самого входа. По дверце, сметанной из досок, когда-то крепких, а нынче изрядно прогнивших, стукнули три раза. Уверено так стукнули, словно стучащий имел право входить и без стука. А сейчас просто отдавал дань вежливости и прочим правилам поведения в благородном обществе.

Товарищи даже дышать перестали.

За дверью громко расхохотались.

— Господа, неужели вы полагаете меня настолько глупым, чтобы не сделать вполне логичный вывод о наличии тут минимум двоих? — голос оказался под стать смеху — могучий баритон уверенного человека, который ни перед чем не останавливается.

Только человека ли?

— Даже если бы Вы не оставили коней, то Провиденье даровало мне некоторые возможности, не присущие простому смертному! — невидимый собеседник строил фразы очень правильно, демонстрируя если не образование, то по крайней мере привычку к ораторству. — Вас там ровным числом двое, и стоите по обеим сторонам двери, лелея глупую надежду, что я столь самонадеян, чтобы взять и войти. Впрочем, я такой и есть!

Собачий лай сменился истошным визгом, словно всей своре разом отвесили солидную оплеуху. Почти сразу же вслед за тем дверь разлетелась на куски, будто выбитая пушечным ядром. Мирослава отбросило под стену, выроненные пистолеты загремели по каменному полу. Капитан схватился за отбитую деревяшкой руку и зашипел от боли.

В пролом двинулась огромная черная фигура, один-единственный шаг вынес ее едва ли не на середину часовни.

— Ого, — непроизвольно проговорил Швальбе. Мирослав только сглотнул, нашаривая пистолеты.

На вид пришелец казался статуей высотой в полтора человеческих роста. А может быть, так казалось из-за темноты и взгляда снизу вверх, с пола. Отсвечивал редкими бликами темный полированный металл доспехов непривычного в наше время стиля. Костер, до того потухший до тускнеющих угольков, взметнулся высокими языками пламени странного зеленоватого оттенка. Огонь ярко осветил вошедшего. Да, Швальбе не ошибся. Незваный гость носил облегченную «миланьезу», вышедшую из воинской моды, дай Бог, как бы не полста лет назад. Шлем венчали огромные рога, что больше под стать оленю, нежели рыцарю. На ком ином они казались бы нелепыми, но темный верзила был каким угодно, только не смешным. Забрало шлема было поднято, но лица, несмотря на огонь, разглядеть не получалось. Под изогнутой пластиной с прорезями клубилась тьма, в которой светились два ярко-красных огонька.

— Господа! Только не надо пустой стрельбы! — достаточно благожелательно произнес пришелец. — На меня, благодаря воле все того же Провидения, ни свинец, ни серебро никакого действия не оказывают. И пытаться не надо!

Мирослав взвесил пистолет на ладони и убрал в кобуру.

— Турецкая работа, как полагаю? Отличный выбор, — одобрил оружие черный гигант. — Сразу видно настоящего ценителя! Ах, да! — он склонился в чуть манерном поклоне. — Простите мою оплошность, вызванную лишь забывчивостью, а вовсе не отсутствием приличествующего воспитания. Я — Зеленый Егерь. А вы, господа, — он обвел часовню закованной в латную рукавицу ладонью, — с нынешнего момента мои гости. И участники Дикой Охоты!

Швальбе бессильно выругался.

Нежить почти всегда уязвима, ее можно поразить серебром, холодной сталью, костью или деревом. Удар в тень, огонь, на худой конец даже тривиальная молитва — много способов придумано и опробовано. Но есть сущности, которые непосильны для любого оружия и действия. Дикая Охота — кавалькада призрачных всадников — из их числа. Кто-то говорит, что ее возглавляет языческий бог Один, кто-то рассказывает, что эльфы веселятся, принимая устрашающий смертных облик. Охота встречается редко, но если уж судьба свела с ней, остается только молиться о быстрой смерти, потому что альтернатива намного, намного хуже…

Никто и не увидел, как сержант Мирослав сплюнул и коснулся левой рукой невесомого мешочка, что висел на кожаном шнурке возле нательного креста. Вернее, сразу трех крестов — обычного, восьмиконечного по православному обычаю и коптского, с кругом над перекладиной.

Взамен погибших коней Зеленый Егерь самолично подвел новым спутникам двух жеребцов. Громадные зверюги с переливающимися под шкурой мышцами и пышущими огнем глазами смотрели на будущих седоков до крайности злобно. Не как на будущих хозяев, а, к примеру, как на мешок овса…

Первым решился капитан. Швальбе, подойдя поближе, неожиданно резво запрыгнул в седло, словно тощий черный стервятник вспорхнул. И тут же от всей своей широкой души шарахнул раскрытыми ладонями по настороженным ушам. Жеребец взвился на дыбы, но капитан держался крепко и тут же повторил процедуру. Животное осело на задние ноги, возмущенно мотнуло головой и затихло, признав верховенство всадника.

— Силен! — присвистнул Егерь и повернулся к сержанту. — А теперь и ты давай. Сумей преодолеть глупые запреты разума, называемые страхом.

На будущее представление решил посмотреть не только Старший. Все всадники выстроились кругом, оставив в центре Мирослава и его возможного будущего коня. Даже несколько псов уставились, вывалив огромные языки чуть ли не до самой земли.

Сержанту даже не по себе стало от пристальных взглядов. Странно, но хотя Охотники находились совсем рядом, они словно терялись в тумане — очертания были изменчивы и расплывчаты. Неестественно бледные лица плыли растаявшим воском, обретая сходство то со свиными рылами, а то вовсе с чертячьими рожами. И рога с копытами мелькают, и шерсть с хвостами… Дождь продолжался, но также изменил природу, капли будто зависали в воздухе, неспешно рассыпались в мелкую водяную пыль.

Сержант вновь хотел, было, тронуть мешочек на груди, но сдержался и вместо этого размашисто перекрестился, заставив ближайших выродков шарахнуться, а Егеря неодобрительно наклонить шлем.

— Да и чхал я на вас! — громко сообщил Мирослав и подошел вплотную к коню. Тот шарахнулся в сторону, обнажив крупные зубы, вовсе даже не похожие на лошадиные, а больше схожие с волчьими клыками.

— Шаррук! Настоящий! — крутнул головой Мирослав в восхищении. И резким движением поймал коня за повод. Тот попытался дернуться, но настойчивый человек, ухватившись покрепче, повис всем весом. Адскому созданию волей-неволей пришлось наклонить голову к земле. А потом все ниже и ниже, пока шаррим не уткнулся мордой точно в старательно размешанную ногами и копытами грязь. И только потом обреченно фыркнул, когда почувствовал спиной тяжесть сержантской задницы.

— Забавный метод! — похвалил сержанта Зеленый Егерь. — Никогда не зрил воочию, хоть и наслышан. Как Вас зовут, неведомый умелец?

— Вы так спрашиваете, любезный, как будто это имеет хоть какое-то значение?! — Мирослав оскалился в ответ совсем не хуже своего нового коня.

— Иезус Распятый Вас подери, господа! — залился вполне искренним смехом Егерь. — Вы мне нравитесь все больше и больше! Право слово, я начинаю сам себя хвалить за абсолютно и совершенно бессмысленный поворот на этот Диаволом забытый тракт! Так же как и за то, что смирил первый порыв забрать ваши души, пренебрегая бренными телами!

Вслед за Господином угодливо начали смеяться и все остальные. Всадники захлебывались смехом, громко ржали кони, даже собаки взлаивали так, что можно было принять за смех…

— Вперед, господа! — наконец скомандовал Егерь и в нетерпении поднял своего коня на дыбы. — Дорога ждет! А наше время близко к концу!!!

Дикая Охота понеслась дальше, не разбирая пути….

Странное дело. Вроде и ливень прекращаться не собирался, но вот не чувствовалось его. Рушащаяся с неба стена воды разбивалась о невидимый купол над головой. До Швальбе с сержантом долетали лишь редкие капельки, и те — теплые, словно летний грибной дождик.

Скачка захватывала, пьянила, от нее закипала кровь, струясь по жилам чистым огнем. Часы сменяли друг друга, подобно мгновениям. Вечер закончился, минула ночь, подступило утро, а безумная вакханалия продолжалась, и силы всадников и зверей не убывали. Какой-то невезучий отряд, попавшийся навстречу, стоптали, даже не заметив. Мелькнули распахнутые в удивлении глаза, захрустело под тяжелыми копытами, да плеснуло теплым и липким в лицо… И долго еще звучали раскаты довольного смеха Егеря.

Дождь, казавшийся сошедшим со страниц Библии, повествующих о Великом Потопе, начал помалу стихать. Тучи уже не стояли сплошной завесой, кое-где мелькали первые робкие прорехи. Капитан даже пару ранних солнечных лучей успел заметить краем глаза.

Но всему свой срок, конец настает даже для адских забав.

Кавалькада остановилась в глубокой балке. Всадники быстро спешивались, собирали лошадей в табун. Швальбе и Мирослав с облегчением покинули седла и растянулись на земле, пытаясь унять боль в затекших ногах. Их тут же плотным кругом обсели псы, ровно тринадцать штук. Здоровенные твари, вблизи на собак и не очень-то похожие. Скорее они смахивали на гиен, но ландскнехты африканских тварей в жизни не видывали и о том не догадывались. Ну а изображения диковинных зверей в бестриарии, любой мало-мальски опытный человек, всерьез не воспринимал. Каждый пес с хорошего теленка в холке, золотисто-коричневой расцветки, только полоса вдоль спины угольно-черная. И смотрят пронизывающе, умными желтовато-зелеными гляделками. Еще немного и заговорят. О здоровье матушки справятся. И голову откусят.

Мирослав поежился, и только легкое прикосновение мешочка успокоило сразу же. Если все обстоит именно так, как рассказывал выживший из ума бродяга, что тот кисетик подарил, шанс есть. И у него, и у капитана. Лишь бы только все пошло нужным образом…

— Что трясешься, укротитель лошадей? — спросил незаметно подошедший Егерь. — Не тронут. Если вести себя хорошо будешь.

В преддверии утра предводитель Охоты растерял хорошее настроение, а вместе с ним и налет куртуазности.

— Сначала уйдем мы, торя тропу. Потом — кони. Потом вы, и только после — мои собачки. Понятно? — Егерь устал и прямо на глазах становился все злее.

— На моих песиков не действует серебро и железо. Попробуете что-то вытворить, и они вас распустят на клочки и сожрут. Не пойдете за нами — тоже сожрут. Вы, волею Провидения, попали в мою свиту, и хода назад для вас уже нет.

Глаза, всю ночь пылавшие адским пламенем, потускнели под утро и ничего не выражали. Но ландскнехты готовы были поклясться, что нечто под забралом испытующе всматривается в них, ожидая ответа. Швальбе кивнул, с такой неохотой, что аж позвоночник скрипнул. Мирослав просто двинул подбородком — дескать, понял.

Егерь принял молчаливое согласие наемников. Неторопливо развернулся, и быстро зашагал в глубь оврага, где вспыхивало время от времени пламя, пуская зеленоватый отсвет по округе.

— Мир, а по-моему, мы вляпались, — грустно, но безо всяких привычных богохульств, сказал капитан, — Драться с ними и в самом деле бесполезно. Это адские псы, от них можно только бежать.

Словно почуяв, что речь идет про них, одна из псин поднялась, и тяжело переступая лапами, подошла поближе. Снова уселась, внимательно наблюдая за каждым движением.

— Как-то слишком скучно все завершается, тебе не кажется, любезный мой сержант? — еще печальнее закончил капитан и начал растирать ногу. — Всегда думал, что меня порвет на сотню маленьких гунтеров какое-то особо страшное чудище, а я перед смертью пущу ему кровь так, что скотина издохнет рядом. А тут… попались по-глупому и помрем без урона врагу. И хочется еще раз послушать, как отец Лукас призывает на нашу голову проклятия.

— Странные у Вас желания, пан капитан! — ухмыльнулся Мирослав с неуместным моменту весельем. — Нет, чтобы напоследок девок возжелать румяных да пива пенного… Отца Лукаса ему подавай! А раньше времени помирать никогда не стоит. Сам сколько раз говорил, что на каждую хитрую дупу найдется курец с левой резьбой?

Ближайший пес зевнул, звучно лязгнув клыками, скребнул по земле. Лапа у зверя была скорее обезьяньей, с длинными подвижными пальцами и втягивающимися когтями.

— Говорил. И что? — несколько оживился Швальбе, ободренный недвусмысленными намеками товарища.

— Да ничего! — еще шире оскалился сержант и проговорил тихо, почти не шевеля губами. — Как сделаю, руби и прыгай. Сильнее и шибче.

Капитан, словно дурак какой, хотел переспросить, что именно собрался делать сержант, но в глубине балки, куда ушел Егерь и его дьявольская свита, вдруг полыхнуло вовсе уж несусветно. Даже ослепило немного. Не успели наемники протереть глаза, как окружившие их собаки начали недвусмысленно подталкивать в том направлении. Толкали лобастыми гладкими мордами, безбожно пачкая нитями вонючей слюны. Когда та попадала на кожу — жгло, словно разогретым железом. Пришлось подчиниться и спуститься в овраг, осторожно скользя по грязи мокрыми сапогами.

Идти довелось не так уж долго и то главным образом из-за того, что каждый шаг давался с трудом. Через пару минут неторопливой ходьбы странная процессия оказалась у глухой стены, где между выступающими корнями деревьев виднелся четко очерченный квадрат пульсирующего огня. Черного огня с веселыми зелеными искорками. Корни шевелились, как живые, ходили волнами, словно щупальца морского зверя спрута.

Вопреки обещанию Егеря ландскнехты остались, а псы один за другим входили в молчаливую темную завесу и исчезали бесследно средь пляски языков угольно-черного пламени. Пока не остался последний зверь, самый большой. Скотина размерами с доброго быка, ну может быть самую малость поменьше. Но только самую малость. И так стал, сволота, чтобы не проскочили никак, оставил один путь — в «дверь». Тварь скалилась в почти человеческой усмешке, вбирая и выпуская обратно иглообразные когти.

— Холера ясна, — пробормотал сержант.

Мирослав с Гунтером шагнули вплотную к «двери». Любопытные языки пламени пытались дотянуться до них. Прикоснуться, пометить вечным знаком…

Мирослав поднял ногу, нацеливаясь, было, шагнуть прямо во тьму. Но в последнее мгновение резко отшатнулся в сторону.

— Кабыздох помойный! — гаркнул сержант прямо в морду адской твари. Гунтер, надеясь, что все понял верно, и в свою очередь дернул ногой, зачерпывая солидный шмат грязи, так, чтобы набросить прямо в ухмыляющуюся слюнявую харю.

Пес Охоты растерялся на одно лишь мгновение, но сержанту этого хватило. Сухо щелкнули курки пистолетов, появившихся в руках Мирослава, словно по волшебству. В снопах искристого огня и дыма два серебряных шарика врезались в золотистую морду.

Серебро не могло убить тварь, но удар двух кругляшей — каждый с лесной орех — и жжет, как целое гнездо пчел! — отбросил пса, исторгнув истошный вой из его глотки. Швальбе, выдернувший из ножен палаш быстрее, чем хашишейский ассасин выхватывает кинжал, рубанул наотмашь, целясь в кончик подвижного черного носа. И попал. Надо думать, это было очень больно, зверь завыл еще истошнее, вращая безумными слезящимися глазами, ударил по земле хвостом со смешной кисточкой на конце и ринулся на капитана.

Железные пальцы Мирослава вцепились Гунтеру в воротник и рванули в сторону, уводя из-под самых когтей пса. Воющий от боли и безумной ярости золотисто-коричневый вихрь пронесся мимо, обдав запахом серы и паленой шерсти. Пронесся — и канул в черном квадрате, с разгона вломившись всей тушей во врата, отделяющие этот мир от совершенно иных мест, кои не следует поминать всуе. Да и не всуе тоже.

Мирослав сорвал с шеи приснопамятный кожаный мешочек и бросил следом, как гренадер, штурмующий бастион. И тьма исчезла. Не было ни шума, ни вспышки, просто черный огонь свернулся угольным вихрем, сжался в точку и сгинул. Только волна жаркого воздуха прошелестела по балке, да так, что мокрая трава аж закурилась паром.

Швальбе сидел, опершись спиной о склон, и думал, что впервые в жизни после крепкой заварушки его не держат ноги. Не стоят, и все тут. Затем капитан подумал, что могло бы ждать наемников на той стороне. Представил удел, что страшнее смерти — вечное странствие в нечестивой компании, без остановки и надежды. В объятиях ужаса от осознания того, как постепенно гибнет, растворяется все, что связывало тебя с миром живых. Все, что делало тебя человеком. Пусть не самым лучшим, не самым честным. Да, скверным, чего уж там! Но все же человеком, с бессмертной душой, которую всегда готов принять милосердный и любящий Господь. Если только сама душа не искажена, не отравлена Охотой…

Швальбе снял шляпу, пришедшую в окончательное разорение, покрутил в чуть подрагивающих пальцах и отбросил в сторону. Вдохнул побольше воздуха и разразился громогласной тирадой. Если бы рядом оказался кто-то, кто мог ее записать, вдохновенная речь ландскнехта вошла бы в историю, дабы сохраниться в веках непревзойденным, сияющим эталоном ругани. Но единственным слушателем оказался лишь сержант, обессилено присевший на ближайший корень — неподвижный и твердый, как и положено части обычного дерева. Впрочем, Мирослав был достойным знатоком, способным оценить каждый оборот, всю гамму сравнений.

Наконец капитан выдохся и замолк.

— Э-э-э… Гунтер, — почти робко спросил сержант. — А меня то за что?.. Я же нас вроде как спас.

— Спас! Твою… — заорал Швальбе. — Твоя хрень на шнурке, она же только врата закрыла! А я то думал, она эту погань развеет! А если бы я не успел рубануть?!

— Ну, успел ведь, — тихонько заметил Мирослав.

— Заррррраза! — звучно рыкнул Швальбе, окончательно отводя душу, и облегченно вздохнул.

— Мир, клянусь удом святого Петра, я и знать не хочу, что такое мой подчиненный таскает на шее. Но, ради всего святого, если, конечно, для тебя такое есть в мире нашем! Предупреждай в следующий раз!

— А кому я сказал, чтобы «руби и прыгай»? — искренне удивился Мирослав.

— Ну да… Виноват, — через силу признал Швальбе. — Как-то слишком уж вышло все быстро и неожиданно. Старею, наверное…

— И кто тебе злобный деревянный голем? — усмехнулся Мирослав.

Швальбе снова выругался, уже спокойнее и без души, больше для порядка, нежели раздражения ради.

— На все воля Господня… — философски заключил Мирослав и натужно поднялся. — Пойдемте, герр капитан, дорогу искать. Потому что, видит Бог и мать его, Мария, я ни хрена не представляю, куда нас затащили эти вылупки…

— Знаешь, вот есть ощущение, что мы сейчас где-то на юге Франции. Овернь или Лангедок. Рельеф уж приметный больно.

— Жеводан, что ли?

— Так точно, герр сержант. Именно Жеводан.

— Вот и отлично! Да, Гунтер, когда окажемся в Дечине, намекни Отцам, что те травки, которые пошли в котел к собачке и серебряным пулькам, не только закрывают прорехи. Они и время неплохо крутят по своему усмотрению. Лет через сто или полтораста… всякое в здешних краях может случиться.

— Мир, тебе охота выслушивать их брюзжание по поводу применения запретных средств? И мне не хочется. Вот и молчи, достаточно будет упоминания о серебре и нашей смекалке. Встретили, вкрались в доверие, после как следует отпинали во славу Божью. И хватит на том. А еще…

Гунтер подобрал палаш, шевельнул бровями, оценив глубокую выщерблину, что осталась на крепкой стали после встречи с мягким псиным носом. Похоже, клинок придется укорачивать и перетачивать, такой скол не загладишь и лучшим точильным камнем…

— А еще, — продолжил он. — Как-то хорошо оно легло друг на друга — Вольфрама помянули с Виноградником, а тут и Охота…

— Накличешь, — Мирослав невольно втянул голову в плечи и оглянулся на то место, где канула в неизвестность адская кавалькада со всей сворой.

— Ага, — согласился Швальбе. — Поминать пока не станем. Но подумаем, крепко подумаем. [10]

История одиннадцатая. О том, почему капитан Швальбе любит запах пожара по утрам

Под густым пологом леса свежие щепки светились бледной желтизной, напоминая маленькие косточки. Толстым жестким ковром они устилали все вокруг на добрый десяток локтей. Тот, кто пару часов назад махал топором, судя по всему, оказался не слишком умелым дровосеком. Сильным, да — слабак не сумел бы свалить здоровенное дерево — но все же далеким до истинного мастерства лесоруба. Иначе щепок было бы гораздо меньше.

Хотя, с другой стороны, может, узловатый ствол напомнил что-то нехорошее. Скажем, показался схожим с нелюбимой женой. Или алькальдом, к примеру. Вот и выплеснулась злость в работу, вгрызаясь тяжелыми ударами в неподатливую древесину. Тем более, такую страхолюдину не особо и жаль — узловатый ствол, напичканный сучками, как душа протестанта пороками. Даже принадлежность сразу не определить, хотя листья схожи с дубовыми. Но именно, что только схожи, и то сильно издали.

На пень, желтеющий свежим щербатым срубом, присела сойка. Протрещала на своем птичьем языке, встопорщила хохолок, окинула полянку зорким взглядом черных выпуклых глаз, выбирая, откуда начинать поиск червяков. Что-то мелькнуло в воздухе, словно солнечный блик на воде в безветренный день. Сойка дернулась, получив быстрый, как молния, удар по спинке, практически разваливший птицу пополам. Маленькое тельце, еще не понявшее, что умерло, доли секунды удерживало прежнее положение. И упало, распавшись на две половины, удерживаемые вместе лишь лоскутом кожи.

Капли крови щедро падали на сруб. Под ярким солнцем, пронизывающим листву, они казались индийскими рубинами. Но алая жидкость исчезала, едва коснувшись желтой поверхности. Кровь испарялась, как вино в устах пьяницы, мгновенно впитываясь в древесину. Оставался лишь странный след — мелкие хлопья пепла темно-коричневого оттенка. Повеяло теплым весенним ветерком, и прах сдуло без следа.

Трупик сойки недолго нарушал идиллию майского леса, но виной исчезновению трупика не стал ни лесной хищник, ни человек. Незаметно для стороннего взгляда, но все же достаточно быстро, птица буквально провалилась внутрь пня, поглощенная хищным обрубком. Словно утонула в маленьком омуте желтого цвета. Прошло каких-то полчаса, и ничего не напоминало о маленькой трагедии.

Молодой побег, к которому прилипло несколько перемазанных перышек, с тоненьким скрипом изогнулся, охватывая пень пятнистым кольцом. И, сыто ворочаясь, замер…

* * *

Всем хорош город Милан. И соборов в нем хорошо за полсотни, и монахов превеликое множество! Дожди редки, всего лишь тридцать дней в году рискуешь промокнуть. Хотя, какие дожди в благословенном Господом Миланском герцогстве, кое процветает под правлением Короля Испанского?! Так, влажной теплотой обдаст, подарив краткие мгновения прохлады, и все. Недаром прекрасные миланские женщины подобны в своей прелести самой Елизавете Валуа. Зонты здесь носят не для укрытия от пролившихся хлябей небесных, а чтобы солнце не вздумало касаться белоснежной кожи, сквозь чью мраморную белизну видна мельчайшая жилка, бьющаяся мелкой, но столь волнительной дрожью!

Недаром в премерзкой Фландрии, да и по всему северу не любят солдат, навербованных в здешних благословенных землях. Тот, кто унес в сердце толику южного солнца, особо тяжко переживает ад на земле, коим, несомненно, являются Нидерланды.

Ах, женщины Милана! Амедео Катанни готов был сутками напролет воспевать их неземные достоинства. Музыка высших сфер, ангельское величие, поступь прекраснейших, чьи шаги мимолетны, но отзываются в сердце барабанным стуком, ведущим на штурм неприступной цитадели! Амедео мог бы петь лучше большинства миннезингеров Европы. А может, и их превзошел бы в искусстве…

Но прекрасные порывы душило приземленное, можно сказать, даже низменное бурчание в желудке. И навязчивое вожделение фазана. О, фазан — это истинный король… да что там король — император среди прочей дичи! Как советовал Толстый Мигель, что владел харчевней в самом Мадриде:

«Самое главное — не спешить! Добыл фазана — не готовь и даже не потроши, а то мясо останется жестким, как дубленая шкура! По первости подвесь за голову и жди, пока шея истончится. Фазан шмякнется, и только тогда ты его подбирай. Опали перо с пухом и, пока жар огня еще не покинул кожи, натри свиным салом, думая о том, сколь ненавистен этот продукт мусульманам и, следовательно, как полезен для истинного христианина!»

Эх, как он это рассказывал! И какой замечательной выходила у Толстого похлебка! Плевать, что в котел шло все подряд, от пыли, застрявшей в швах сухарной сумки, до воробья, подбитого метким броском камня. В быстрых пухлых ладонях Мигеля все обретало чудесные свойства и вкус. К тому же, лучших солдатских приправ — усталости и голода — было с избытком.

Толстяк, толстяк… Кости — зло, изобретенное самим дьяволом на людскую погибель. Проиграл ты все кропотливо сберегаемые монеты, харчевню, только рваные штаны остались. Подался в солдаты, надеясь на непостоянную воинскую удачу. Твою голову забрала кроатская сабля где-то в проклятой Фландрии. В последний раз ты накормил страждущих, но уже не из котла, а самим собой. Вороны с волками, несомненно, оценили мясистость бывшего повара.

Горячее тогда случилось дело… Мигель потерял жизнь, а Амедео с той поры не раз от всей души желал, чтобы какая-нибудь из бродячих собак поперхнулась жилой из его левой руки… Вместе с рукой пропало и будущее. Если бы его пояс отливал золотым шитьем, то все могло пойти по-другому. Но безземельный однорукий дворянин? Хвала небесам, что маршал Вителли давным-давно сдох в страшных мучениях и упокоился в фамильном склепе. Больше он никогда не прикажет рубить пленным аркебузирам руки. Вовсе без них было бы совсем худо.

В одном хоть тогда повезло — зоркие глаза, словно пытаясь оправдаться перед рукой за факт своей целостности, заметили перстень, втоптанный в грязь. Увечный идальго был неглуп, он не транжирил деньги на женщин и выпивку. Поэтому вырученных с продажи золотой безделушки монет хватило почти на год. Но вчера последний мараведи обернулся краюхой черствого хлеба. Кошель больше не звенел благородным металлом, но лишь печально шуршал пустотой. И Амедео не мог даже стать на шаткий путь грабежа и разбоя. Ну какой из однорукого бандит?

Ветерану осталось надеяться, что Господь, в милости своей, снова заставит какого-нибудь богача потерять фамильное украшение. Вероятность существовала, богачей в Милане водилось ничуть не меньше, нежели монахов и красивых женщин. О, женщины Милана…

За грустными мыслями и воспоминаниями Катанни и не заметил, как вышел к мосту через какой-то из многочисленных миланских каналов. Отражение Луны дробилось в мелких волнах. Амедео наклонился через массивные каменные перила, вглядываясь в воду. Лунный свет прыгал десятками маленьких бликов, они плясали по грязной воде, вспыхивая, порой, в отражении звезд.

За спиной послышался непонятный шум, больше всего похожий на поступь арденского тяжеловоза с парой десятков кинталей веса на горбу. К шагам примешивался скрип несмазанной телеги. Ветеран шмыгнул носом и, не оборачиваясь, сплюнул в реку, выражая этим презрение к несправедливости мироустройства. Шаги и скрип приближались, отставной аркебузир обернулся, вглядываясь в темноту. Не хотелось бы попасть под колеса из-за нерасторопности возницы. По мосту редко ходили фонарщики, разве что в кабак, а луна, как на грех, скрылась за тучей.

Минута-другая прошли в тягостном ожидании. Тяжело бухали по камню ноги. Шаги, казалось, доносятся с обеих сторон моста. Амедео без лишних слов вытащил из потертых ножен старый кинжал. Армейская привычка сработала. Опасность — хватай оружие, а там видно будет. Спрятать недолго.

Бум. Бум. Бум.

Что-то неправильное чудилось в этом звуке и наконец идальго понял, почему вдруг чутье забило тревогу. Тяжкую поступь не сопровождало позвякивание подков. А пускать неподкованную лошадь по брусчатке мог только полоумный.

Или то шла вовсе не лошадь с телегой.

В ночном воздухе повеяло странным и неуместным здесь запахом — так пахнет в поле после сенокоса и на лесопилке, где пластают свежие доски.

Тьма с ближней стороны моста заклубилась, уплотняясь, и собралась в высокую массивную фигуру. Больше всего она походило на здоровенного верзилу высотой, самое меньшее, в полтора человеческих роста, пропорционально широкого во всех частях. Гигант передвигался мелкими, размеренными шагами, словно ему было тяжело влачить собственный вес. Причем «руки» оставались неподвижными, они безвольно висели вдоль широченного торса, доставая едва ли не до колен.

— Che cazzo… — растерянно прошептал Амедео, соображая, что делать дальше. И в тот момент, когда в сознании забрезжила более чем здравая мысль «бежать!» к аркебузиру метнулось что-то длинное, схожее с плетью. Свистнуло, сорвав шляпу, больно резанув по уху. Шляпа была хорошая, почти новая, меньше трех лет носки. Боль обожгла, как угли, и южная кровь вскипела в жилах ветерана.

С воинственным воплем «Buca di culo!» Амедео прыгнул к здоровенному противнику, замахиваясь кинжалом. Конечно, с одной рукой получилось не так споро, как во времена шальной юности, но и так вышло неплохо. Аркебузир нырнул под вражью руку, что была и размерами, и скоростью, а вернее, медлительностью, схожа с колодой. Ударил длинным клинком в живот. Вместо того чтобы войти в плоть по самую рукоять, кинжал стукнул обо что-то твердое и с пронзительным звоном переломился. Удар отозвался в плечо резкой болью. Амедео отшатнулся, и новый замах гиганта прошелся вскользь, рванув щеку твердыми и жесткими пальцами.

Или не пальцами, потому что больше всего это походило на обломанные древесные сучки…

Пылкий идальго, наконец, сообразил, что судьба свела с соперником малость не по его силам, однако прозрение запоздало. Ветеран развернулся, чтобы бежать стремглав, но удивительная «плеть» зацепила за щиколотку, опрокинула на грязные скользкие булыжники. Подняться Амедео уже не успел — гигант с неожиданной ловкостью присел, громадные лапы сомкнулись, захватывая человека в жесткий капкан, как беспомощную мышь.

Катанни захрипел. «Ладони» врага сжимали грудь с такой силой, что, казалось, вот-вот затрещат ребра. Амедео подняли в воздух, поднесли к тому месту, где у людей обычно располагается голова. Головы не было, вместо нее вырастал из покатых плеч широкий нарост, изборожденный трещинами и наплывами. В нем можно было угадать гротескное подобие лица с широченными надбровьями, темными провалами глубоких глазниц. А вот рта чудище было лишено.

«Не сожрет» — с каким-то удивительным, неуместным облегчением подумалось Амедео. И в это мгновение создание крепче сжало подобия рук. Воображаемый хруст костей сменился самым что ни на есть настоящим. Когда тело человека перестало конвульсивно вздрагивать и повисло подобно мокрой тяжелой тряпке в громадных ладонях, чудовище несколько раз ударило мертвым телом о собственную грудь, словно турецкий борец пехливан.

Луна продолжала прятаться за тучами, словно не желала видеть черные, смертоубийственные дела, творящиеся на земле. В кромешной тьме сверкнул далекий, но приближающийся огонек — поздний фонарщик все же решил пройтись по мосту.

Страшное создание грузно протопало к парапету и перевалило останки несчастного калеки через ограду. Воды безымянной реки, маслянисто булькнув, сомкнулись над мертвецом. Обильные брызги крови на туловище монстра таяли на глазах, пропадали бесследно. С тихим потрескиванием затянулся скол, оставленный кинжалом.

Через четверть часа фонарщик ступил на мост. Будь он внимательнее, то расслышал бы удаляющийся мерный стук, словно конь-тяжеловоз катил скрипящую телегу. И увидел бы несколько мелких щепок да бурые потеки на камнях. Но полусонный миланец со светильником на длинном шесте не обратил внимания на такие мелочи. Сломанный кинжал скоро обрел нового хозяина — забулдыгу, наткнувшегося на брошенное оружие в дрожащем мареве раннего утра…

* * *

Столяр Карло Бертоне по прозвищу «Папа» смотрел на мир большими глазами, похожими на витражи собора св. Петра — такими же стеклянными и неподвижными, не от мира сего. Окружающая действительность с трудом пробивалась сквозь плотную завесу тревожных раздумий. Бертоне неподвижно сидел, отбивая указательным и средним пальцами нехитрый ритм.

Старый Карбаджи, опытный трактирщик, заметив, что верный посетитель находится в полнейшей прострации, не медлил с добавкой. А горячее вино, хоть и согревает нутро, но очень уж сильно бьет по голове… Впрочем, действие вина столяр тоже не особо и замечал. Другая беда грызла нутро владельца изрядной мастерской и истого католика.

Карло мог поклясться чем угодно, что… Нет, невозможно произнести вслух. Или все же возможно? Не произнести, а возопить, выйдя к Дуомо, к Миланскому собору, что свершилось страшное — Дьявол победил Господа! И пусть страшная беда случилась лишь с одним человеком, с ним, с Карло Бертоне, несчастным столяром из Милана…

Будь проклят тупоумный лесоруб Джузеппе Фарина по прозвищу «Малыш», что притащил бревно в мастерскую. «Мадьярский дуб, мадьярский дуб». И что бы с того, что мадьярский? Разве от этого он становится схож с красным деревом, привозимым из-за океана? К тому же, в самой Буде это дерево зовут дубом итальянским. Режется плохо, но не щепится…

И будь проклят Дьявол! Верно, он увлек ослабевший разум столяра, запутал в хитром, безвыходном лабиринте грез и высокомерных чаяний. Иначе с чего бы вдруг Карло забыл покой и сон, долгими часами терзая неподатливое бревно всевозможными инструментами? Зачем бы изощрял все навыки и приемы работы с благородным материалом, так, словно вдохновенно творил священный дар самому папе?

Столяр трудился, как проклятый (да наверняка и был таковым!). Работа захлестнула с головой, оставив где-то за спиной все остальное. Мастер забыл про все, пока, наконец, не очнулся от морока самым прозаическим образом. Нож, снимающий тонкую стружку, зацепился за невидимый сучок и с хищным восторгом впился в подушечку пальца. Отточенное лезвие пробило броню заскорузлых мозолей едва ли не до кости. Кровь хлынула так, словно мастер отрубил себе руку или перехватил ярёмную вену, темно-красный поток обильно оросил заготовку.

Бертоне встряхнулся, будто проснувшись от долгого хмельного сна. Столяр не на шутку испугался — вдруг повредил какую важную жилу и сейчас истечет кровью? Нет, повезло. Нашлась чистая тряпица, а к ней кусок свежей смолы, чтобы залепить порез…

Только завязав последний узел на повязке, «Папа» вновь взглянул на результат работы и невольно вздрогнул, чувствуя, как волосы шевелятся на седой макушке. В мечтах столяр творил нечто прекрасное, возвышенное. Сейчас же перед ним лежал грубый деревянный истукан, повторяющий в общих чертах людскую фигуру, но раза в полтора больше. И, что удивительно, на желтоватой поверхности не оказалось ни одной красной капли. Хотя «Папа» мог бы поклясться, что кровь из порезанного пальца хлестала прямо на грубо обработанную морду истукана. Огромной деревянной куклы. Bambola di legno…

Карло провел ладонью по горячему, вспотевшему лицу, пытаясь сообразить, что за сумасшествие овладело им? Кому нужна кривая деревянная статуя, когда в нынешние скудные времена даже за резную мебель не выручить и бланки.

В руку, словно сама собой, ткнулась кружка. Пальцы ощутили призывное тепло позеленевшего медного бока — верно, вдова, у которой Карло снимал жилье, приготовила глинтвейну и оставила на столе, не решаясь отвлечь деревянных дел мастера. Столяр глотнул, не отрывая взгляд от чурбана, и взвыл от боли. Невесомая перчинка, привезенная из Нового Света, размолотая в пыль миниатюрной мельничкой на кухне, коварно застряла в дупле рассыпающегося зуба, обожгла, пронзив челюсть раскаленной иглой.

Это было уже чересчур — порезанный палец, больной зуб, чурбан…

Карло сходил на кухоньку, за гвоздичным маслом. Только оно и спасало от зубных болей, что недавно стали докучать столяру. Вернулся, полный решимости распилить дело рук своих на куски и переколоть на дрова, пока деревянного человека не заметил чей-нибудь недоброжелательный взор. А то недолго и идолопоклонником прослыть, а от этого до костра — пара шагов, и те мелкие.

Бурча и ругаясь, Карло долго искал пилу, не обращая внимания на шорох за спиной. Ставни прохудились, и в мастерской частенько гулял сквозняк, метя по полу мелкую стружку. Когда же «Папа» обернулся, сжимая искомый инструмент, то понял, что, очевидно, его грехи переполнили чашу терпения Всевышнего.

Статуя не лежала в ворохе опилок. Она сидела, развернувшись в сторону Карло Бертоне всем корпусом. У истукана не было глаз — резец и стамеска «Папы» успели наметить лишь глубокие впадины, но столяр готов был поставить бессмертную душу на то, что деревянное создание смотрит на него, пристально и тяжело. Глубокие тени клубились под могучими надбровными дугами статуи, словно кто-то проделал две дырочки в коробке, полной чернейшего смоляного дыма.

— О, Господи, — прошептал столяр, пила с громким стуком выпала из ослабевших пальцев. Словно отвечая на призыв, истукан медленно подогнул ноги и начал подниматься. При этом устрашающая фигура не отрывала темного взгляда от создателя. Из глубин деревянного нутра донесся пронзительный, надрывный скрип, будто немое создание вопияло о своих страданиях.

— Господи, — повторил немеющими губами Карло, а затем ноги сами вынесли его за пределы мастерской и дома — наружу, к вечерним улицам Милана.

* * *

Липкая итальянская жара выматывала хуже изнурительного марша, хуже молотобойной работы в кузне. Там хоть знаешь, что пройдет час, другой, третий, и ты окунешься в восхитительную прохладу вечернего ветра, словно в прохладный пруд с чистым песчаным дном. Кому может понравиться местный климат?.. Разве что сумасшедшим испанцам, эти неженки даже от легкого ветерка или дождика трясутся и ноют о том, что немедленно обратятся в ледяные столпы.

Одежда липнет к телу, словно смазанная жиром, пот соленой мерзостью заливает глаза…

— Гребаная Италия, гребаная жара! — четко изложил свою позицию по вопросу страдалец, в изнеможении откидываясь на длинную лавку.

— Зато тут платят золотом, мой друг! — с неожиданным добродушием отозвался капитан. Впрочем, в критическом взгляде, коим Гунтер окинул пустой кабацкий зал, одобрения не было ни капли.

— Вот! — Хуго Мортенс по прозвищу «Бывший», многозначительно задрал указательный палец. — Что и требовалось доказать, герр капитан! Я от этой жары скоро сойду с ума!

От убедительности аргумента Швальбе только почесал затылок, сдвинув шляпу на лоб.

— А ты в нем был, в уме то? — хмуро буркнул незаметно подошедший с другой стороны сержант Мирослав. Сержант с мутным происхождением открыто недолюбливал солдата с мутной биографией. Происхождение-то у Бывшего на лице читалось: из бюргеров.

— Если бы я в нем не был, то меня еще в далеком детстве прикопали бы на погосте. Аки юрода, — хмуро отозвался Мортенс, отирая мокрое лицо мокрым же рукавом.

Мирослав только крякнул и опустил дернувшуюся было для оплеухи руку.

Хуго Мортенс умудрялся раздражать практически всю банду, однако при этом ни разу не был бит. Тому способствовало хорошее образование, позволяющее запутывать собеседников, а также длинные быстрые ноги, спасающие, когда красноречие не помогало. И еще пара талантов, на первый взгляд незаметных, но очень ценных для банды ландскнехтов.

— Герр капитан, пойду-ка я пройдусь, если Вы не против, — вопросил Бывший.

— Пшел, — буркнул Швальбе. — И вот еще что…

Бывший замер — одна нога уже над порогом — в полном внимании к невысказанным словам командира.

— Погуляй по городу, — медленно, словно нехотя пробурчал капитан. — Послушай.

— Будьсделано, — выдохнул Мортенс, очень хорошо понимая, что сказанное насчет «послушай» ни в коей мере не относится к работе ушей, работе прозаической и даже отчасти скучной.

Хлопнув шаткой дверью, Хуго зашагал по улице, надеясь, что движение и ветерок охладят получше, чем затхлая удушливая атмосфера трактира. Там воздуха давно не оставалось, его прогнали вредоносные миазмы, отрыжка и перегар в смеси с застарелой вонью пота. На пару мгновений Бывший и в самом деле обрел счастье и умиротворение.

Но жара, послужившая поводом для очередной ссоры с сержантом, сидела в засаде и ждала, пока солдат выскочит на раскаленную мостовую. Бисеринки пота обратились в могучий поток, текущий из каждой поры. Снова защипало в глазах, духота свинцовым прессом навалилась на затылок. Мортенс выругался, мысленно перекрестился и шагнул в хитросплетение раскаленных стен. Заблудиться он не боялся — всегда выручало чутье природного горожанина, так и не испорченное долгими годами солдатской службы. Что же до местных преступников, легендарных «бандити», то шавкам против волкодава не устоять. Да и слабосилен местный народец. Хоть и солнечный край, а все равно все тут живут впроголодь. И пистолеты давно уже сменяли на жратву.

Мортенс углублялся все дальше в лабиринт запутанных, причудливо и бессистемно переплетенных улочек, размышляя на ходу о сложностях лингвистики и филологии.

«Странное ведь дело! «Банда» — у нас. А «бандити» — у них. Это что же получается, что если брать сугубо по созвучию, то мы тоже можем оказаться преступниками?! Чертовщина какая! Не дай Бог, какому нерадивому студенту подобная метода в голову взбредет! Беды не оберешься!»

За чередой мыслей, присталых скорее студенту, нежели наемнику, Бывший и не заметил, как безоблачное небо понемногу затянуло тучами. Солнце, словно получив сигнал от туч, начало понемногу клониться к закату. Светило тоже устало за долгий день испепелять жаром многострадальную итальянскую землю, которая по твердости более схожа с камнем.

Хуго, почувствовав неладное, прислонился к стене ближайшего дома, переводя дух и бросая быстрые колкие взгляды по сторонам. Дело было не в том, что на город опускалась бархатная южная ночь. Темноты бывшему пражскому студенту бояться было не то что глупо, а очень глупо. Почти так же, как польского жолнежа ежиком пугать. Другое заставило передернуться всем телом, почуять, как по хребту течет холодная струйка «боязливого» пота и начать молиться, что за Бывшим водилось крайне редко. Совсем рядом, чуть ли не за тонкой стеной в полкирпича, ворочалось нечто.

Мортенс чувствовал его, как смрад хорошо выдержанного трупа, что доносит слабый ветерок. Только чувствовал не носом, а всем естеством, чутьем человека, который может ненадолго и чуть-чуть заглядывать за край человеческого мира.

Зло. Настоящее, выдержанное в глубоком подземелье, сдобренное запахом крови и тлена. И где-то близко. Очень.

Бывший, вовремя припомнив, что видывал куда более страшные вещи, собрал страх в горсть и целиком обратился в слух, стараясь как-то обозначить, выследить источник потустороннего ужаса. Паника отступала мелкими шажочками. Неуверенно, оглядываясь, норовя зайцем скакнуть в пятки и помчать перепуганного Хуго по загаженной паутине улочек и переулков.

Но и чутье мало что подсказывало. Зло пока лишь просыпалось, ворочалось на своем ложе, постепенно сбрасывая путы затянувшейся сиесты…

Все стало на свои места. Вспомнилось, как герр капитан ругательно поминал некоего дона Диего, потребовавшего обязательно заглянуть в славный город Милан. Как Швальбе исчез куда-то накануне без предупреждения, прихватив лишь двух подручных. А вернулся мрачнее, чем солдат, которому год не платили жалование и в довесок запретили грабить павший город. И вот зачем командир как бы случайно настоятельно попросил Мортенса пошататься по городу и послушать.

О, порка Мадонна! Так, кажется, ругаются местные обитатели, так похожие на нелюбимых Мортенсом цыган. Давно его так не использовали. А впрочем, какая, ко всем чертям разница? Капитан платит, и щедро, а золото есть золото. Если оно не пахнет младенцами с расколотыми черепами, то Хуго всегда рад положить его в кошель. И потуже затянуть завязки!

Как ни странно, быстрые мысли о людском свинстве и мирском богатстве окончательно успокоили Бывшего. В душе осталась лишь напряженная готовность и дрожь азарта, как перед привычным боем со смертным противником.

Мортенс внимательно оглядел дом, к чьей стене его привела сама Судьба. Каменные стены буквально вибрировали, исходя мелкой дрожью, неощутимой для тела. Словно сам камень дрожал от страха. В темноте особых деталей было не разглядеть, но приметные ажурные ставни на невеликих окошках да вывеска с надписью «Мастер-краснодеревщик Бертоне» обещали запомниться и из памяти не потеряться.

Хуго оскалился, закрыл глаза, усилием воли сдерживаясь от желания выхватить из ножен клинок. Все то же чутье бессловесно подсказывало, что оружие здесь не поможет.

Послышались тяжелые шаги, схожие с неторопливой поступью норица, груженного десятком бушелей зерна. Притом тяжеловоза, определенно, двуногого. Будь Мортнес лысым, то на его плешивой голове за считанные минуты, выросли бы новые волосы, притом сразу седые.

В способность оставаться невидимым Хуго не поверил. Мелкими быстрыми шажками он попятился от дома, лихорадочно озираясь в поисках укрытия. Взгляд Бывшего упал на сточную канаву, что проходила шагах в четырех от брусчатки. Укрытие показалось идеальным, но все портили миазмы, витающие надо рвом. Меж тем шаги приближались, под тяжелыми ногами жалобно застучал камень.

— Лучше потерять нюх и заработать денег, нежели сдохнуть, да еще бесплатно, — шепотом озвучил мудрое решение Мортенс. И осторожно шагнул к канаве, тихонько опустился в нее, стараясь дышать исключительно ртом. Вялотекущая в сторону реки жижа приняла тело наемника легко, практически без всплеска. Тут же кто-то мелкий полез в сапог, хорошо хоть не кусался. Впрочем, сапог не гульфик, пусть возится.

Переносить тяготы и лишения засадного сидения наемнику пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как из дома, чуть было не разломав дверной проход, выползло на четвереньках что-то непонятное. По первому впечатлению нечто похожее на московитского медведя, но гораздо выше и со странной покатой головой.

Выползшее «чудо» поднялось на задние лапы. Или ноги?.. Каждое движение сопровождал утробный хруст, далеко разносившийся в ночной тишине. «Чудо» пошло тяжко, но весьма целеустремленно переставляя колоды… все-таки ног. В воздухе, перебивая вонь отхожих мест, остро запахло свежесрубленным деревом. И кровью. Этот-то запах Мортенс сумел бы опознать и на смертном одре.

Шаги отдалялись, странное и страшное чучело двинулось в сторону, противоположную той, откуда пришел ландскнехт по прозвищу Бывший. Хуго быстро, но стараясь поменьше шуметь, пошлепал обратно, не вылезая из канавы. Он бормотал молитвы и пытался вспомнить путь к трактиру.

* * *

Ночь перевалила за полночь, трактирщик Карбаджи уже малость устал подливать в кружку «Папы», а столяр все так же сидел в дальнем углу и пил, не пьянея. Словно вино, которым он старался залить страх, превращалось в воду, едва коснувшись губ.

— Как же он кричал, как кричал… — пробормотал Бертоне.

— И о чем же «он» кричал, не соизволите рассказать, милейший? — спросил кто-то над самым ухом, положив на плечо Карло тяжелую твердую руку.

Вопрос, заданный на неплохом итальянском, не отрезвил, но в реальность вернул. Выдернул опьяненное винными парами сознание обратно в таверну.

Прямо напротив Карло Бертоне сидел человек. Среднего роста и среднего возраста, не особо примечательный, разве что шляпа приметная — старая, штопаная и засаленная. Только вот глаза в тени под широкими полями едва ли не светились, как у оборотня. Холодные, серо-голубые, видящие насквозь. Холодные и властные. Бертоне тут же, на всякий случай, захотелось бухнуться на колени. Слишком уж собеседник оказался похож на знаменитых кондотьеров прошлого.

Справа от «кондотьера», опершись на стол ладонями в потертых перчатках, стоял не менее приметный персонаж. Ростом, правда, он не выделялся. Но зато взгляд сразу спотыкался о подернутые редкой сединой длинные усы, почти как у кроата, и еще более длинный клок волос на выбритой голове. Такая себе тонзура наоборот.

Дополняя картину «троицы», по левую руку главаря расположился еще один достаточно приметный персонаж. Все его лицо (хотя здесь вернее сказать «разбойничья рожа») было покрыто шрамами. И судя по фактуре, нанесли их не клинок и пуля, а с десяток оживших пил.

— Ну так что? — нетерпеливо и злобно повторил «кондотьер», определенно старший в тройке. Не став ждать, пока Карло сумеет сообразить, что к чему, непонятно добавил: — Мир, обеспечь.

«Кроат» перегнулся через узкий стол и врезал Бертоне по ушам, сложив «горочкой» ладони. Карло скрючился, ухватился за отбитые части тела, всем сердцем надеясь, что сыщутся добрые католики и встанут на защиту земляка.

Судя по быстрой дроби шагов, единоверцы поступили строго обратно желаемому. Посетители таверны рассудили, что лучше оставить сие гостеприимное место за спиной. Мало ли каких неприятностей следует ждать от наемников. Городская стража все равно всегда запаздывает и подходит аккурат, когда пора собирать трупы.

— Тебе никто не поможет, плотник! — сурово произнес «кондотьер». — Так что говори быстро, кратко и по делу.

— Я не плотник, я столяр! — Несмотря ни на что, Бертоне не сумел вынести оскорбления профессии. Попытался вскочить, но рухнул обратно, получив по ушам еще раз. В голове звенело, мастеру было горько и обидно, что Господь очевидно и бесповоротно отвернулся от него.

— Ты — тот, кто я скажу, — уставился своими пронзительными буркалами главарь. — А если ты с этим не согласен, то будешь возражать Трибуналу. Думаю, нет нужды разъяснять последствия, не так ли, колдун?

— Я не колдун! — попытался оправдаться Бертоне, но неуверенно и шепотом, опасливо оглядываясь, не услышал ли кто. Трибунал вообще лучше не поминать вслух. Впрочем, подслушивать было некому, даже Карбаджи предпочел затаиться в бескрайних глубинах таверны.

— Думаешь, если у тебя прозвище «Папа», то Урбан Седьмой тебе простит все грехи? — «кондотьер» и не подумал перекреститься при упоминании понтифика. Он смотрел на Бертоне пристально и оценивающе. Точь-в-точь как сам мастер разглядывал чурку, прикидывая, как бы расколоть ее одним ловким ударом.

— Я ничего не знаю! — пискнул Карло.

«Кроату» по прозвищу или по имени «Мир» не потребовалось подсказок. Очередной хлесткий удар вытряс последние остатки опьянения и желания сопротивляться.

— Зато я знаю все, — ласково, словно несмышленому малышу, сказал, нет, почти пропел собеседник. — А чего я не знаю, то ты мне, паскудная морда, расскажешь. Или я отрублю тебе пальцы.

В подтверждение слов командира пострадавший от пил положил перед Бертоне фальшион, смахнув давно уже опустошенные кружки. Причудливый узор пятен засохшей крови на клинке отчетливо и очень подробно описывал возможную судьбу столяра-краснодеревщика по прозвищу «Папа»…

* * *

Солдаты не любят засад. По большей части скрытное сидение — очень скучное и одновременно утомительное занятие. Единственное развлечение — чесануть языки, чем сержанты и занимались. Очень тихо — чтобы не спугнуть добычу, а главное, чтобы не услышал командир. Потому что тот, на кого раскинули силки, может, что-нибудь сделает, а может быть, и нет. Но вот если лишнее слово влетит в ухо капитану…

— Помнится, был у нас в роте один святоша, — негромко вещал рассказчик. — Все пытался вернуть мою заблудшую душу в лоно Церкви. Постоянно с молитвенником ходил.

— Тебя? В лоно Церкви? Да ежели такое чудо случилось бы, то я в тот же миг подался бы к нечестивым агарянам, — выражать бурные эмоции замогильным шепотом нелегко, но у второго это получалось.

— Однако так оно и было. Сильно уж ему неприятно было, что я постоянно картами балуюсь. На привале и десяти минут не пройдет, как уже колоду раскидываю. Это я сейчас забросил, потому как постарел, пальцы ловкость былую утратили… Так вот, попали мы раз в переделку. Давно это было, еще до Чехии. На кумашей напоролись. Те по нам, как в дупу укушенные, палить вздумали. Первый залп, смотрю, богомолец наш, кверху и отходит. Я к нему, а там пуля в груди.

— Насмерть…

— Сплюнь три раза! Живее всех живых! Пуля-то об крест шмякнулась, который на обложке молитвенника.

— Вот! А ты богохульничаешь вечно! А тут видишь, Святое Писание жизнь спасло!

— Ага, спасло! Вот только кумаши вернулись! И снова за пистолеты ухватились, разрази ихние дупы на манер городских ворот мечом святого Петра наискось! Пуля и в меня жахнула!

— Ну ты, как вижу, тоже не особо мертвый-то!

— Так а с чего мне помереть, ежели супротив пули карты встали! А колода, сам понимаешь, толстая. Да пуля на излете…

— Чудны дела Твои, Господи! Нашел, кого спасать.

— Тихо! — рыкнул Швальбе, неведомым образом оказавшийся около сержантов. Вместе с капитаном прихлюпал и Мортенс, взятый в компанию за редкий дар чуять всякую дрянь. — Развели диспут, богословы засранные!

— Мы не засранные, герр капитан! Ибо в канаве очутились токмо по Вашему, герр капитан, приказу! — не преминул уколоть командира сержант Гавел, старательно уснащая бравую речь «геррами». — И Вы, герр капитан, по степени загажености платья от нас нисколько не отличаетесь!

— Если командир сказал засранные, значит, так оно и есть! — разумно переметнулся на сторону капитана сержант Мирослав. — У капитана голова большая, он у нас умный!

Продолжить столь увлекательную беседу командованию банды помешал единственный фактор. Фраза Мортенса: «Возвращается, доннерветтер!»

Швальбе хитрым способом сложил пальцы, пробормотал заковыристую фразу на народной латыни, присмотрелся. Светлее, конечно, не стало, ибо простецкое слово не могло повлиять на небесный механизм, отвечающий за восход Солнца. Стало виднее. Все вокруг подернулось зеленоватым флером, не позволяющим, конечно, рассмотреть все детали, будто в телескоп, но, тем не менее, помогающие ухватить саму суть. Главное, держаться поближе к сказавшему. Ибо слово не действовало на человека, отошедшего даже на пару шагов.

— Матка Боска… — только и прошептал капитан, разглядев, что именно собирается залезть обратно, в мастерскую дона Бертоне по прозвищу «Папа». — Гомункулюс Лигнеум, настоящий.

— А я что говорил, а? — Мортенс растерял привычный пиетет к капитану. Впрочем, Бывший этот самый пиетет и так испытывал сугубо на публику.

— Слышал про такое, но никогда не видел. Их вроде извели еще при языческих римлянах, а вот гляди ж ты, не всех… — прошептал Швальбе, отмечая размеры будущего противника и свежие сколы на деревянной груди, прямо-таки сияющие ярко-зеленым цветом в «кошкиных глазках».

— Тут и десяток лесорубов не спасет. Оно их разорвет, как волкодав лисицу, — деловито вставил Мирослав.

— Мне всегда не давала покоя слава Нерона, — подытожил после краткого раздумья Швальбе. — Ладно, пусть лезет в логово.

— Нерон сам ничего не жег, — тут же заявил сержант.

— Тогда Герострата. Мне, по большому счету, однохренственно! — завершил Швальбе. Спорить с ним никому не хотелось, капитан и так-то был не красавец, а сейчас, да еще в предрассветных сумерках, вообще походил на упыря с синюшно-зеленым лицом. Слово даром не дается, даже безобидное.

— Будем жечь? — на всякий случай уточнил Мирослав, брезгливо отряхивая перчатку, на которую налипла какая-то гадость.

— Будем, — кивнул Швальбе.

Мортенс, про которого все забыли, пискнул что-то неразборчивое. Капитан и сержанты одновременно обратили взоры на Бывшего. Хуго выглядел крайне растерянным, словно медяки в его кошельке разом превратились в золото. Или наоборот.

— Жечь?.. — растерянно повторил Мортенс. — А я думал… Вроде как изводим нечисть… шкуры всякие, с дырками… В бою…

С каждым словом он терялся все больше и, наконец, окончательно стушевался и умолк. Против ожидания, ландскнехты лишь заулыбались, вспомнив, что Бывший прибился к компании недавно и в настоящем деле впервые. Нет, конечно, повидал он всякое, но на охоте — первый раз.

— Понимаю, — с неожиданным добродушием ухмыльнулся Швальбе. — Но и так бывает. Никакого тебе превозмогания, кровищи по колено и клинков, сточенных до рукояти о вражьи кости. Редко, но бывает.

— Вот всегда бы так, — буркнул Мирослав. — Проследили, дождались солнца и без спешки сделали дело. Делов-то, смолы с селитрой побольше намешать, хрен потушишь. Ну и соседей разогнать, чтобы потом лишнего не болтали. И даже пить со всякой нежитью не надо!

Капитан с великолепным презрением игнорировал намек сержанта, понятный лишь им двоим, и молча полез из сточной канавы.

Лишь немного после, когда четверка начала чиститься, добавил:

— Обожаю запах пожара по утрам. Это — запах победы!

История двенадцатая. О пользе неумеренного употребления спиритус вини

Шкура, растянутая для просушки на деревянной правилке, внушала уважение пополам со страхом одним лишь своим видом. Ну и изрядную долю удивления тоже пробуждала, ведь не каждый день видишь волчью шкуру, на которой мех чередуется с гладкими пролысинами. Притом отнюдь не из-за того, что ее поела моль, лишай или еще какая пакость.

Впрочем, сведущему человеку ничего объяснять не надо. Дело настолько простое, что и последнему дураку ясно. Если, конечно, сей дурак с детства обитает в нужных местах, а не приблудился, скажем, с благословенных земель Аппенинского полуострова. Достаточно одного слова — «Шварцвальд», и знаток понимающе кивнет. Пожалуй, только в здешних местах такое еще и можно увидеть.

Если волчий мех перемежается голыми частями, значит, не зверя затропили умелые охотники. Ох, не зверя, а существо в разы более мерзкое. Волколак, оборотец, вервольф, лугару и много иных эпитетов, приличных даже сладкозвучным песням труверов и прочих миннезингеров…

У этих созданий много имен, а суть одна. Как описывал их в своем наиполезнейшем труде Адольф Брэмсон: «Оборотец есть греховное порождение блуда, человек, продавший душу за умение оборачиваться зверем, верный слуга Диавола. Тварь, алчущая крови и плоти, хитроумное создание, средь людей живущее».

Конечно, дурная слава слишком уж много им приписывает, по большей части по принципу: «Кто же трех лесорубов в лесу заел, кости разбросал, а ни денег, ни прочего добра при них не нашли?! Вервольф в паскудности своей, и больше никто!». Докапываться до истинных причин никто не будет. А значит, никто и не увидит на лесной тропке вереницу следов тяжелогруженых коней, сопровождаемых отпечатками лап псов-молоссов…

Но и назвать оборотня безобидной собачкой никак нельзя. Когда создание находится в человечьем облике, еще есть вероятность достучаться до сознания, задурить голову, а порою и договориться. Говорят, бывают на свете, хотя и редко, даже такие, что умеют держать в узде дьявольскую сторону своей природы.

А вот когда Волчье Солнце высовывает из-за туч бледную мрачную харю пропившегося забулдыги… Тут жди беды! Заскулят перепуганные псы, прячась поглубже в будку, закудахтают куры. Булькнет порванным горлом кормилица-корова, бережно хранимая от заботливых и жадных рук последователей полковника Мероде [11]. Наутро заголосят бабы с детишками, осознавшие, что остается им только копыта коровкины обглодать да прикопать на отхожем пустыре. И потом всем дружно вешаться на ближайшем суку, потому как погреба пусты и никак не дотянуть до следующего урожая. Ну а если случилась нежданная встреча посреди леса, то ни топор не поможет, ни ружье.

Однако есть у дикой твари уязвимое место: оборотцы почти всегда — одиночки. И если хорошо сработанная команда с нужными знаниями и подходящей снастью выходит на дело, роли меняются, как у кукол в бродячем театре или бурсачьем вертепе. Потому что много средних бойцов, ежели действуют умно и совместно, всегда забьют одного хорошего. Так случилось и сегодняшней ночью, когда человек-волк нарвался на добычу, с которой встречаться не стоило. Теперь его шкура сушилась по всем правилам — на правилке, под ветерком, лапы загнуты мехом вверх. На той части шкуры, что покрывала череп, зияла солидная рваная дыра и несколько широких прорех.

Сержант Мирослав ходил вокруг шкуры и, цыкая зубом, приговаривал:

— А то говорят «неуязвим», да «в тень лапы шилом ткнуть»… Брешут, собаки! Свинец и топор — лучшие друзья человека!

— Еще говорят, что пулю демоны направляют, — подначил сержанта один из ландскнехтов, вышедший до ветру да и задержавшийся на дворе для познавательной беседы. — Бес в зернах пороха таится. А как огонь по зелью пробежит, так нечистая сила прыгает на пулю и направляет в цель!

— И эти брешут, — уверенно отозвался Мирослав. — Книжные черви и дурные наукознатцы. Пуля же круглая, как на ней бес усидит?

Пораженный силой аргумента, ландскнехт подтянул штаны, шмыгнул носом и поспешил в избу, благоразумно не спросив про пули нарезные, которые редкие и дорогие, будто их из золота льют. А то ведь сержант — тот еще умник, так все вывернет, что и последние штаны должен будешь. И что обиднее всего, никак иудеем не назвать…

Капитан сидел неподалеку, примостившись на полусгнившее бревно, оставленное нерадивым хозяином у забора. Рядом на заборе висели сохнущие портянки, напоминая своим видом капитуляционные стяги, вывешенные оголодавшим гарнизоном. Швальбе наслаждался кратким мигом безделья, таким милым сердцу любого солдата. Пыхал табачным дымом из коротенькой трубки, более присталой вислоусому казаку или кроату, нежели обряженному в немецкие одежды ландскнехту. Любовался на кольца дыма, шевелил пальцами босых ног, точнее одной ноги. Стопа другой на вид казалась куда больше первой и была аккуратно перевязана чистой тряпицей.

Капитан элегически слушал назойливое гудение мух, сбившихся в плотную стаю над оставленными в сторону сапогами. Сапоги выглядели так, будто искупались в одной ванне с Альжбетой Батори, причем оная не только поливала обувку свежей кровью, но и грызла воловью кожу изящными аристократическими зубками.

Выпустив очередное кольцо, капитан изволил перевести взгляд на местного селянина, битый час маячившего неподалеку. Судя по тому, как незадачливый пейзанин крутил в руках шляпу и бросал быстрые косые взгляды на капитана, вопрос представлялся достаточно серьезным, чтобы выслушал его никто иной, как Швальбе.

— Чего тебе?

Крестьянин, наконец-то дождавшийся своего, аж подпрыгнул от радости. Впрочем, как оказалось, ничего хорошего от прыжка не получилось, ибо все мысли и заготовленные речи, перемешались в голове, стриженной под «горшок». Судя по всему, случился эффект, схожий с попаданием в шлем хорошей картечины. Швальбе не раз наблюдал такое сотрясение мозгов.

— Вспугнул… — сам себе сказал капитан и, вздохнув, продолжил. — Пошли, болезный, в дом. Потому как всем сердцем чую, что без перегретой кочерги в заднице нам с тобой никак не обойтись!

— Не надо кочерги, герр капитан! — прорвало селянина. — И без нее беды такие, что никакой жизни нет!

— А пиво есть? — задал неожиданный вопрос капитан. И, получив в подтверждение несколько лихорадочных кивков, продолжил. — Тогда тащи, здесь и поговорим. Мне после ваших гребаных лесов пешком ходить невместно! Всякая скотина норовит себе каменную башку отрастить!

Селянин все же оказался не так туп, как показалось на первый взгляд. Сопоставив заскорузлые сапоги и состояние «головы» у шкуры, деревенский побледнел, уподобившись отборному италийскому мрамору. И припустил в сторону таверны, успев напоследок еще раз пять кивнуть.

Швальбе снова тяжело вздохнул. Не то, чтобы он так уж не любил или даже презирал селян, как часто водилось среди наемного люда. Просто каждый раз, когда команда приговаривала какого-нибудь адского выродка, со всей округи начинали сбегаться страждущие. И у каждого — наготове рассказ о каком-нибудь чудище, ведьме или иной напасти. И все как на подбор — сказки, дурной головой навеянные. Это была одна из странностей работы — те, кого и в самом деле доставала потусторонняя нежить, обычно тянули с жалобами до последнего, надеясь на то, что как-нибудь само собой решится.

И сейчас ему, наверняка, вывалят мешок слухов о скиснувшем молоке и прочих сельских неприятностях, которые точно есть происки самого Дьявола. А потом будут тихо обижаться, когда капитан станет гнусно ржать.

— И почему я такой добрый? — вопросил в никуда Гунтер.

* * *

— Шальной дух, засевший в доме? Поджоги, трясучка, швыряние предметов? Гунтер, ты чего, вообразил себя долбанным экзорцистом?! Вы, герр капитан, не добрый! Вы, герр капитан, дурной, как три валаха!

Судя по тому, что сержант перешел на смесь чинопочитательных обращений и ругательств, Мирославу определенно не понравилось предложение командира. Хорошо хоть, дурная привычка вслух трепать на языке командировы планы проявлялась лишь тогда, когда они оставались с глазу на глаз. Иначе авторитет капитана язвительным сержантом был бы подорван и с салютом похоронен еще пару лет назад. Хотя сегодня свидетели имелись — на пороге комнатушки сидела мелкая крыса, посверкивая умными глазками, будто понимая, о чем спорят два человека. Оба были заняты спором настолько, что ни один и не подумает хватануть кинжал да метнуть в любопытного зверька…

— А почему не четыре? — прищурился Швальбе.

— Потому, если как четыре, то ты еще бы и ходил под себя, прямо в штаны. А так до выгребной ямы добегаешь, бесценный груз доносишь.

Проговорив все это на одном дыхании, сержант скептически посмотрел на ногу капитана. Судя по ее распухшему состоянию, капитан еще с неделю бегать мог исключительно во снах. Слава Богу, что лишь растяжение, а не антонов огонь…

— Я же его убивать не хотел, потому и подъемом бил, — мрачно протянул Швальбе, проследив направление сержантского взгляда. — В носке пластина стоит, сам знаешь.

— Кому как не мне знать, что у тебя в сапоге! — скривился сержант, нервно пощипывая себя за отвислый ус. — Сам же вставлял! Специально, между прочим, на схожий случай.

— Вот! Надо было со всех сторон оковывать, чтобы я себе ноги не вывихивал!

— Ага! Сначала заехать с ноги в морду оборотцу, дескать «живым возьмем!», теперь в проклятый дом с голой жопой и благими намерениями, — Мирослав вернул разговор в прежнее русло. — Чтоб меня взгрели, как протестантов у Белой Горы в двадцатом году, Гунтер, нельзя же творить добро направо и налево! Да еще забесплатно!

— Тоже верно, — неожиданно признал ошибку капитан. — Но ты лучше объясни, почему так завелся? Ведь ничего же сложного. Ну, завелся в доме кто-то презлющий. Вещи швыряет, подножки ставит и вообще пакостит. В первый раз, что ли, такого видим? Все просто и легко. Как полковую фрау огулять.

Мирослав скривился, будто отведав померанца.

— Все просто и легко, но священника дух чуть не придушил. Да и когда в руках загорается крест… — Сержант сердито мотнул головой. — По-моему, проще сжечь весь дом. Как ты обычно говоришь про запах гари по утрам?

— Что это запах победы, — согласился с товарищем и подчиненным капитан Швальбе. — Подпустить под крышу красного петуха проще всего. Вот только дома здесь, считай, стена к стене. Полыхнет один — выгорит вся деревня.

— И что? — сержант скривился еще сильнее, походя на черта с плохо нарисованной иконы.

— А то! — многозначительно поднял палец Швальбе. — Что потом этого Клауса…

— Карла, — поправил Мирослав. — Того придурка, что прибежал за помощью к благородному и мягкосердечному капитану Швальбе, зовут Карл.

— Да хоть Гунтером пусть зовут! Впрочем, тезке я бы помог в любом случае, не слушая твоих возражений. Так вот. Если огонь перекинется на соседей, то и часа не пройдет, как Карла четвертуют. А потом придут за нами. И начнут вспоминать, что наши предки делали с ихними.

— Мне ничего не вспомнят. Я ж не чех! — искренне удивился Мирослав. — Да и ты не особо.

— Так ты все-таки не чех? — прищурился Гунтер. Сержант тут же потупился, сделав вид, что не понял намека.

— Думаешь, это кого-то будет волновать? — продолжил Швальбе. — Бьют по лицу, а не по записям о рождении и смерти в церковных книгах. И ты, если судить по роже — вылитый гусит. Прокоп Малый к примеру, аль сам Жижка. Так что, тут уж извини, придется обойтись без поджогов.

— Прокоп или Жижка померли давным-давно. Кто их видел, тем более рожи сравнивал? — сварливо возразил сержант. — Может, вообще уехать завтра и забыть? Они со своими горестями живут который год, притерпелись. Все равно, платы толковой на этом дельце не выгорит.

— У тебя грехов мало на душе? Вот! И у меня не мало. Да и лишние смерти совсем не способствуют доброму сну.

— И все равно, ты дурак.

* * *

Капитан внимательно наблюдал за тем, как выстраивается диспозиция грядущего сражения. Сам он, будучи не особо ходибельным, в процессе не участвовал, но заинтересованные лица справлялись и сами. Стаей муравьев обитатели дома сновали взад-вперед, вынося из помещения мало-мальски ценные вещи. Таковых, впрочем, было немного. Какие могут быть ценности в бедной деревеньке, где даже своей церквушки не имеется? Но все это было задумано не с целью сбережения имущества.

Существовало два наиглавнейших момента, делавшими осмысленным вынос во двор надколотых тарелок и прохудившихся ушатов. Во-первых, у стороннего наблюдателя могло сложиться превратное впечатление скорого переезда, что уже несколько дезориентировало. А во-вторых, у противника одним махом выбивался из рук главный козырь в борьбе бесплотного против телесного. Нельзя поднять в воздух, скажем, кувшин да обрушить на нестриженую капитанову макушку, если кувшина просто нет.

Швальбе все пытался вспомнить что-нибудь библейское насчет того, что отсутствует, хотя должно было иметься в наличии. Но так и не смог, хотя капитан был уверен, что когда-то нечто подобное точно слышал.

По итогу стараний во всем старом двухэтажном доме, знававшем лучшие времена и больший достаток, должны были остаться лишь стол, стул да бочонок. Внушительный, чуть ли не в три имперских галлона емкостью, он гордо возвышался посреди стола, волей-неволей притягивая основное внимание. Подле расположилось два мятых кубка и пара глубоких тарелок с нехитрой снедью — перья лука, вяленое мясо, сыр. На отдельной доске лежал хлеб, нарезанный крупными ломтями. Отсутствие изысканности компенсировалось количеством — таким числом снеди можно было накормить банду немецких наемников, а у тех, как известно, кошельки и желудки дна не имеют.

— Красиво… — сказал сидящий подле капитана сержант Мирослав, ухватив ломоть козьего сыра.

— А? — оторвался от наблюдения за крестьянами Швальбе. Карл с парой сыновей, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, волокли, оставляя на полу глубокие задиры, здоровенный сундук. Сундук весил раза в два тяжелее носильщиков, отчего зрелище выходило крайне завлекательным.

— Натюрморт, говорю, достойный кисти Микеланджело…

— Ты меня порой пугаешь! — в который уже раз признался Швальбе, покосившись на оживленно жующего сержанта.

— Агха! — проглотил кусок Мирослав и нацелился за следующим. — Что твой заместитель разбирается в искусстве, это страшно. А вот то, что ты затеял, тебя не пугает!

— Не трожь жратву, — строго повелел капитан. — Это рабочий инвентарь, а не повод набить брюхо. И вообще, все мы умрем. А вот то, что мои подчиненные наглым образом истребляют инвентарь, пугает сильнее. Орднунг и дисциплинус!

— Не жадничай! Все равно оплачено.

— Ты точно не иудей? — нехорошо прищурился капитан.

— Вот убьем всех, поедем к московитам! В бане и узнаешь, иудей я или еще кто.

— Ба-а-аня… — капитан покатал на языке приятно звучащее для понимающего человека слово. — Ну, как-нибудь обязательно съездим. Но потом.

Сержант поднялся с лавки, освобождая ее для носильщиков, хлопнул Швальбе по плечу и негромко сказал:

— Ты, это, Гюнтер, если что, это дело… Есть у меня один заветный кисетик…

— Не дождетесь, — Гунтер аж вздрогнул и перекрестился. — Ты же опять все перекрутишь. Шварцвальд мне нравится, в Жеводан не хочу!

— Ну, я свое слово сказал, — понимающе хмыкнул Мирослав. — Дело за тобой.

* * *

Дверь гулко бухнула, снаружи заскребло — вход крепко подперли жердиной, а то и двумя. Теперь из дома хода не было до самого утра, разве что в окошко сигать. На дворе смеркалось, внутри же стало совсем темно — бычьи пузыри в узких рамах почти не пропускали свет. Швальбе деловито затеплил несколько свечей, расставил их по углам стола и на бочонке. Расправил плечи, строго постучал костяшками пальцев по бочонку, проверяя степень заполненности. Снова задумался обо всем, происшедшем в доме.

У перепуганного Карла действительно приключилось нехорошее. То ли домовой сошел с ума, то ли маленького помощника извели, но в жилище определенно поселился некто. Очень недобрый, не любящий людей. Все началось с того, что стала падать с полок посуда, до того, вроде бы, стоящая у самой стенки. Списали на проделки шкодливых детей, исполосовали им зады. Но нехорошесть не прекратилась и быстро подросла, как в размерах, так и в последствиях. Цыплят, взятых ради убережения от непогоды под крышу, нашли утром, передушенных всех до одного. Хозяева и рады были подумать на ласку или хоря, но ни один зверь не складывает тушки ровными рядками.

Почуяв безнаказанность, неведомый дух взялся и за людей. Стал по ночам прыгать сверху, хватая за горло невидимыми, но крепкими, как дерево, пальцами. С трудом поддавшийся на уговоры священник залил святой водой все углы, но, не успев дочитать и второй молитвы подряд, с дикими воплями выбежал во двор, словно за ним гналось все воинство сатаны. Божьего человека можно было понять — не каждый сохранит твердость духа, когда крест вспыхивает ярко и жарко, как маслом политый.

Короче говоря, обычными средствами и методами беды было не решить. А значит…

— Эй, хозяин! — спросил в пустоту Швальбе. — А не желаешь ли присоединиться? Пока приглашаю да угощаю?

Ответа не последовало. Не зашуршал кто под полом, не полетела в наемника какая-нибудь гадость. Заколебались огоньки свечей, но это, наверное, сквозняк баловствовал. Швальбе пожал плечами и вытащил из ножен кинжал доброй испанской работы. Быстрым ловким движением всадил клинок в пробку и поворотом кисти откупорил бочонок. По комнате поплыл терпкий ядреный запах хорошего вина. И откуда только такое взялось в местной глуши?.. Хотя до войны здесь было оживленнее, наверное, с тех времен и сохранилось.

Пахучая темно-красная жидкость маслянисто полилась в подставленные кубки. Свой сосуд капитан подвинул поближе, а второй отставил на другой край стола.

— Ну, как говорится, с Бо…

Швальбе подумал, что поминать божественную сущность, сидя в компании с нечистью, было бы не совсем мудро, поэтому закончил:

— …За удачу!

Выпил, закусил хрустнувшим луковым пером. Хорошо, однако… Вино оказалось замечательное — в меру крепкое, без уксуса. Словно глоток лета отпил, в самом деле.

— Хозяин, — сказал Швальбе, кромсая мясо и сыр. — А ты …

Ландскнехт вспомнил первую встречу с суженой и ее приветствие.

— … а ты ни разу не куртуазный собеседник, а подлинный хамский и пошлый мужик. Свинья, можно даже сказать! Я такой спиритус вини с закуской выставил, а ты даже не пригубил!

Что-то тоненько звякнуло позади. Готовый к подобному Швальбе неспешно обернулся, изобразив скучающий вид. Естественно, за спиной никого не было. Зато, когда Гунтер развернулся обратно, второй кубок оказался пустым. Ни капли на дне, словно чашу не просто выпили, но и вылизали.

Нисколько не смущаясь, капитан нацедил из бочонка по второй. Самый опытный следователь инквизиции не сумел бы прочесть что-нибудь по непроницаемому лицу наемника. Зато внутри Швальбе веселился как ребенок. Прав оказался Чешир по прозвищу Кот. Прав! Призраки, из зловредных, чувствуют людской страх, он их насыщает, как пища человека. А еще бесплотная нежить — не человек и по-человечески не думает. Если его не боятся, он теряется, не знает, как поступить. И если правильно подсказать…

Швальбе низко склонился, почти забрался под стол, вроде как чтобы проверить больную ногу. Долго там возился, сопя и бурча. Когда же вернулся в прежнее положение, кубок на противоположном конце стола вновь сверкал первозданной чистотой. Да и мяса вроде как чуть убавилось.

— Ну, дружище, по третьей! — провозгласил Швальбе. — Пока не испортилось!

Холодное дуновение скользнуло по лицу, свечные огоньки качнулись, словно огненные человечки согласно кивнули пламенными головками.

— Вот, помню, двинули мы с фон Тилли в Верхнюю Австрию, — начал Гунтер длинную повесть. А в голове билась одна настойчивая мысль:

«Главное — не упасть…»

* * *

… «Не упасть мордой об стол» — вспомнился обрывок мысли, посетившей совсем недавно. Или давно? Капитан поднял голову со стола и обозрел окрестности. Голова не то, чтобы болела… Скорее гудела, как колокол, по которому садили молотами все кузнецы округи. Глаза ворочались с трудом, словно колеса давно заброшенной водяной мельницы. Гунтер вздохнул и аж сам скривился от ядреного выхлопа. Наверное, если поднести к губам лучину, можно пыхать огнем, как ярмарочный дракончик. Благо, живых давно извели…

Капитан с трудом утвердился в более-менее вертикальном положении, подкрепил голову сцепленными в замок пальцами рук, чтоб не упасть обратно. Светало. В окне уже слегка розовело, значит, снаружи уже солнце готово вовсю загулять. Закуси в тарелках изрядно поубавилось, сыр и зелень в значительной мере переместились на пол. Швальбе внезапно осознал, что на столе слишком свободно и скосил глаза в сторону, высматривая бочонок. Тот обнаружился на полу, расколотый, словно после удара великанской кувалды.

Судя по отсутствию луж и потеков, вместилище спиритуса-с-виней пострадало, уже будучи пустым, как карманы датчан после поражения при Люттере. Швальбе с трудом вспомнил, как они на пару с неупокоенным духом уже в разгар гуляния пробовали вино на крепость, поджигая. Причем Гунтер набирал пробную порцию, а огонь создавал невидимый собутыльник. Горело хорошо, веселым синеватым таким пламенем… Понятно теперь, почему так раскалывается голова.

— Похмелиться бы, — громко сказал Швальбе, всем видом изображая скотскую алчность, внутренне содрогаясь от мыслей о выпивке.

В печке, выложенной потрескавшимися изразцами, зашумело, заворочалось. Мучительный стон пронесся под стропилами, загулял в печной трубе.

— А потом повторить! В хорошей компании — не грех, — решительно закончил Гунтер.

По всему дому разнесся жалобный вой, похожий на тот, коим собака жалуется своим собачьим богам, что ей телегой хвост переехало да отдавило. Кто-то невидимый, но вполне осязаемый пронесся мимо капитана, проехав по лицу длинной колючей шерстью, схожей со щетиной. Швальбе от всего происходящего замутило, он уронил голову на сложенные руки и заснул вновь.

Вторичное пробуждение оказалось не в пример более удачным. Дышалось так легко, будто он сидел не в грязном доме, пропитанном поганой вонью, а где-то на альпийском лужке. Да и дом изменился, словно сбросил груз прожитых лет. Пол сверкал чистотой выскобленных досок. Разбитого бочонка и след простыл. Так же кто-то старательно прибрал и остатки еды. Совершенно не болела голова. Из всех неудобств капитан мог бы назвать лишь занемевшую от неудобного положения шею.

Чудо, подлинное чудо торжества над нечистой силой. Или вернулся выжитый пришельцем домовой и поспешил отблагодарить благодетеля, чем и как сумел.

В дверь коротко стукнули. И сразу забарабанили в несколько рук.

— Заходи!

Вошел сержант. Боком, потому что тащил поднос с полудюжиной пивных кружек, все заполнены доверху. За Мирославом белели и синели физиономии прочих солдат, все как один — боязливо-испуганные.

— А это зачем? — спросил капитан.

— Для культуры, — исчерпывающе пояснил сержант. — Как воспитанные люди будем хлебать из кружек, а не пошлых кувшинов.

— Не, пиво зачем?

— Так вы с духом так громко гуляли, что и дураку понятно — на утро похмеляться надо.

Мирослав брякнул на стол поднос, пахучая пена мелко плеснула из кружек.

— Слышь, капитан, — тихо проговорил сержант, склонившись к самому уху товарища. — Ты, это… больше так не делай. В следующий раз давай лучше все сожжем… Пока вы просто пьянствовали, еще было терпимо. Но когда начали песни орать на два голоса, я думал, поседею.

— Похмеляться не надо, — нерешительно отозвался капитан, пытаясь вспомнить песни.

— Значит, будем обмывать очередную победу Добра над Злом! — нашел выход сержант и ухватил запотевшую емкость. — Зря, я что ли, пиво на себе с постоялого двора пер?

— Ничего в этом мире не происходит зря! — пафосно ответил капитан. — А пиво — тем более!

История тринадцатая. О Зимнем Винограднике и немного о любовной привязанности

Снежинки тихо падали, кружась в неспешном хороводе. То ли шел редкий снег, то ли ветерок сдувал их с вершин деревьев… Белоснежные пушинки опускались на землю, прикрывали невесомой периной слежавшуюся прошлогоднюю листву с выступающими корнями. Оседали на оскаленной пасти и остекленевших глазах, на темно-красных лужах, в изобилии покрывающих мерзлую землю. Мягко укутывали снежным саваном полусидящего человека, который беспомощно привалился к высокому дубу.

Сержант Мирослав умирал и понимал, что умирает. Боль потихоньку отступала, ей на смену подступали онемение и покалывающий холодок, знаменующие крайнюю стадию кровопотери. Это было грустно, но по-своему хорошо. Мирослав прожил не короткую и очень бурную жизнь, он вдоволь насмотрелся на самые разные образы Костлявой. Или Костлявого, если, как немцы, говорить о der Tod в мужском роде. Люди смертны, и редко кому приходится встретить последний час благолепно.

Тихо замерзнуть или истечь кровью без особых страданий — не худшее из возможного. Большинству Детей Гамельна везет куда меньше. Еще сержант понимал, что смерть — лучший выход, как ни крути. Не те клыки пробили вытертую кожу старой куртки, ох не те… Мирослав не раз встречал на длинной жизненной дороге неупокоенных. Разные они были. Даже ту маленькую деревеньку вспомнить, которая в Южной Польше. Ту самую, где из десяти орденских бойцов навсегда осталось четверо.

Потому и лежал сержант, глядя на искрящуюся в промерзшем до синего звона небе россыпь звезд. И сквозь подступающую завесу полудремы, которая обычно сменяется могильным холодом, слушал звуки леса. Кровь сержанта и мертвого оборотня смешалась на земле и подернулась хрустальными иголками льда. Жизнь уходила из отяжелевшего, замерзающего тела с каждой алой каплей, мысли замедлялись и текли тягуче, замедленно.

Сержант хотел было помолиться напоследок, но знакомые слова путались, смешиваясь и растекаясь, как горячий воск в тазу с водой. Мирослав закрыл глаза, отдаваясь на волю бездумному, блаженному безразличию, подступившему к телу и душе.

Воспоминания пришли нежданно, необычно яркие и образные. Напоминающие о том, как сержант очутился здесь, в одиночестве, рядом с мертвым оборотнем.

* * *

Сидели долго. Не закусывали, мрачно и тяжко наливались дешевым пивом, словно пытаясь затушить печи, дышащие в каждом. А печи те — горячи, без сомнения, как бы не адовы. Трактирщик поначалу приуныл, потому как с пива хорошего барыша не будет, то ли дело — вино. Но когда заморился подтаскивать все новые и новые кувшины, воспрянул духом — хоть числом, а все одно заработок. Без малого два десятка солдат, и каждый пьет так, словно с год до того не видел хмельного.

А еще наметанный кабацкий глаз углядел, что задумчивые пальцы старшего гоняют по залитому пивом столу серебряную монету, да не барахло нынешней военной чеканки. Сосед командира, молчаливый верзила, перебирал звенья толстенной цепочки с образком. А цепь такова, что не на шее болтаться, а поперек Босфора протягивать. Только и шея под стать, такую и опытному палачу одним ударом не перерубить…

— Что дальше, Гунтер? — сержант Мирослав дождался, пока назойливый трактирщик уберется подальше, унеся за собой шлейф вони подгоревшего масла и прокисшего пива.

— Не знаю, — меланхолично ответил Швальбе и потянулся за кружкой. Ухватил. Грязная ручка вывернулась из ладони и упала вниз, но до пола не долетела…

— Не роняйте, герр капитан! — поймавший протянул сосуд обратно.

— Спасибо, Хуго! — Швальбе кивнул Бывшему. «Бывший» — это прозвище. Кого-то когда-то вдруг осенило, что Хуго Мортнес никогда не был тем, кем хотел казаться в данный час и в данное время. Он всегда был бывшим. Студентом, чернокнижником, пикинером, советником Особой Канцелярии Императора Священной Римской Империи. Даже сумасшедшим немного побыл, больно и страшно обжегшись на последствиях собственной ворожбы. Но каким-то образом сумел вернуться в здравый рассудок и сумасшедшим тоже был — «бывшим».

— Так вот, о чем это я? — вопросил в пространство пьяный уже капитан.

— О будущем, — сержанта Гавела можно было сажать в какой-нибудь мастерской. И чтобы резцы упорных, но не особо умелых учеников резали из мрамора фигуру, олицетворяющую уныние. — О нашем скорбном будущем.

— А его у нас нет! — радостно оповестил всех собравшихся капитан и с энтузиазмом запустил кружкой в стену. Смятая ударом бедняга уныло откатилась обратно, точно под ноги компании. Кто-то поднял кружку, мягкий металл будто сам собой гнулся под сильными пальцами, возвращаясь к исходной форме.

— Нет у нас будущего! — продолжил Швальбе. — И настоящего у нас тоже нет. Вот прошлое… — капитан замолчал, внимательно глядя на свою банду. — Мои поздравления, славные боевые друзья, наш постоянный наниматель, достославный орден Deus Venántium в полной жопе!

Мортенс прошептал что-то в ответ, но поскольку делал он это, не отрываясь от поглощения пива, то получилось неразборчивое бормотание.

— Вот прошлое у нас величественное, заслуженное и достойное песнопений. Так, Бывший? — воззрился на него капитан.

— Ага, — за Мортенса ответил Отто Витман, тот, который спасся от зубов Морского Змея и выжил потом в ледяных водах Немецкого Моря. — Мы достойны песен, чтоб непременно героических. А смысл?

— Нету смысла и не будет. Потому что там, где начинается жизнь — кончается справедливость и наступает полнейшая бессмыслица, — кружку капитану так и не вернули, опасаясь новых безобразий, поэтому Швальбе размахивал в густом воздухе придорожного трактира пустой ладонью. Словно мух отгонял.

— Камараден! — тяжело поднялся со своего места Густав, немолодой уже, но крепкий ландскнехт — «доппельзольднер», тот, что с цепью. — А давайте я зарежу хозяина-кабатчика?

— Эт еще за что ты его резать собрался? — тут же уточнил Мирослав. — Нам еще трупов не хватало. Кто пиво подносить будет?

— А чего он всякую гадость в пиво-то добавляет? — по-детски как-то попытался оправдаться Густав. — Капитан если начал философии разводить, значит все, мухоморов объелся.

— В жизни себе не позволял клиентов травить! — у хорошего трактирщика не только зрение хорошее должно быть, но и слух. Иначе не услышишь за гомоном людским, как сговариваются лихие людишки взять да зарезать кого. Компания в трактире сидела всего одна, поэтому ни одно слово мимо чутких ушей не прошло…

— Клади лупару свою на место, — миролюбиво сказал Швальбе воинственно настроенному хозяину. — Не то в жопу засунем да картечинами всю твою дурь выбьем к чертовой матери. Не видишь — шутим.

— Шутники, мать вашу так… — с философской грустью ответил трактирщик, но ружье, больше похожее на здоровенный пистолет, под стойку убрал. — Не лупара это. Я, чай, не итальяшка, а честный аугсбуржец! Повадились такие… Сидят весь день, пиво пьют. И шутки все шутят и шутят. Под вечер уходят, а потом трупы за околицей что ни день. Горлы, зубьями перехваченные до кости. И виноград давленый кругом.

— Виноград?! — хмель слетел моментально. И со всех сразу.

Трактирщик аж замер на месте, едва не уронив очередной пивной кувшин. С буйной компании в один момент слетели хмель и угрюмое веселье.

— Ну да. Виноград, — непонимающе уточнил трактирщик, на всякий случай отступая подальше за стойку. — Мелкий такой. Черный, кислючий, аж зубы сводит. И где его только среди зимы-то находят?

— Пить, — коротко бросил Швальбе очень спокойным выдержанным голосом, без прежней пьяной расхлябанности.

— Вина, может? — с надеждой спросил трактирщик.

— Воды, — кратко уточнил капитан.

Несмотря на ночную пору, место нашли быстро. Да и как не найти, если во главе короткой процессии на здоровенном норице сидел трактирщик, уже не один десяток раз проклявший свой длинный язык. Мастеру кастрюль и кувшинов было страшно, даже несмотря на пригоршню талеров, коих ему щедро насовали за пазуху, прежде чем посадить на коня и на всякий случай привязать к седлу.

В трактире капитан долго выпытывал подробности, сверля змеиными глазами, вытаскивая на Свет Божий все потаенное из трактирной души. Но хозяину заведения скрывать нечего было. Да и зачем? Ну, сидели тут позавчера рейтары. Числом десятеро. Рожами — разбойники вылитые. Совсем не как Ваши орлы, герр капитан, что Вы, что Вы… Посидели, пять кувшинов пива выдули, да на ночь глядя и выдвинулись. Хотя предупреждали ведь их. Сам лично и предупреждал! А сам откуда знает об опасностях? Так у нас тут каждая собака знает! Опасно в сторону Штутгартского тракта ездить. Особливо, если ночь в лесу Дракенштайна застанет. Почему опасно? Дык потому же, что собак в селе нету, ни одной. Не заживаются, уж с полгода как. Поняли? Поняли, герр капитан, по глазам вижу, что поняли.

Вот… А рейтарам сиднем сидеть осточертело, вот и рванули. То ли заказ их ждал, то ли кто из врагов в тех краях обретался. Да… С утра на них как раз и наткнулись. Все десятеро в лохмотья порваны. И денег ни медяка. А мошна у каждого набита была. Да… Собственными глазами видел. И серебро было, и золото мелькало. Кроме денег? Все на месте, что и удивительно. Для пришлых, вестимо, удивительно. Для нас, местных, — не особо… Лошади разбежались, долго потом ловили.

— Покажешь, — коротко сказал капитан. Трактирщик и оглянуться не успел, как уже качался в седле. А банда на рысях шла к нужному месту…

— Здесь, — сказал проводник.

Мог и промолчать. Красноречивее любых слов все рассказывал снег. Вытоптанный, окровавленный. И хранящий следы россыпи волчьих лап, уходящих в разные стороны от перекрестка.

Несколько солдат спрыгнули на землю. Остальные, перестроившись в круг, ощетинились стволами ружей. Трактирщика сняли с коня и тоже сунули в руки тяжелый рейтарский пистоль. Простояли недолго, с квадранс, не более. Капитан с одним из сержантов на брюхе буквально исползали залитый кровью перекресток, подобрали какие-то неприметные частички, упрятали их подальше, в нагрудные кошели…

— Возвращаемся.

Назад ехали без спешки. Торопиться было некуда. Восходящее Солнце уже окрасило первыми лучами темные верхушки подступающего к Штутгарскому тракту леса, прячущего в своей глуши ответы на многие вопросы.

И ответы эти следовало вырвать недрогнувшей рукой.

* * *

Невдалеке раздался вой, разом вырвав из объятий больной полудремы. Мирослав приподнял тяжелую голову, с трудом разомкнул уже смерзшиеся ресницы. Новый приступ боли выжал из глаз непрошеную слезу.

Неведомая тварь выла хрипло, надсадно, ее ор разносился под сводами леса, как вопли целого легиона грешников в аду. Видимо, кто-то из стаи остался в живых и спешил, готовясь отомстить за Хозяина, упокоенного сержантом свинцом и доброй сталью. А может, то и не оборотень, у Шварцвольфа хватает прислужников всех разновидностей.

Плевать… Уже не успеет.

Вой вновь вознесся к черному звездному небу, но на высшей точке внезапно оборвался оглушительным визгом и устрашающим хрипом, который почти сразу смолк. Словно воющий получил в глотку добрый удар широким клинком, и звуки бессильно рассыпались о твердый клинок.

Есть еще живые! Кто-то есть! Такая весть приободрила, но ненадолго и слабо — в такое время и в таком лесу одинаково опасен любой встречный. Сержант попытался повернуться поудобнее, чтобы не валяться вовсе уж негодным хламом. Не вышло. Руки подвели, изжеванная клыками оборотня кисть подломилась, прошивая тело молниями боли.

Совсем рядом легонько захрустел снег. Под ногами, не лапами. Все ближе и ближе. Мирослав, стискивая зубы, все же сумел кое-как изогнуться и вытащил из сапога короткий кривой нож. Последнее оружие, оставшееся при нем, не бог весть что, но на худой конец сойдет и это. Умирать без боя не хотелось, да и как умирать, если камрады дерутся, пока могут держать оружие! Не положено тебе, сержант, умирать. Не положено!

— Убери бесполезное железо, человек! — тонкий голосок вымолвил короткую фразу очень странно, мелодично. Говоривший стоял позади и сбоку, это определенно была женщина, ее слова повисали под заснеженными ветвями, как снежинки, танцуя и выпевая свою загадочную песню. В голосе лесной путницы не было злобы или угрозы, но Мирослав покрепче стиснул рукоять ножа немеющими пальцами.

Нечего здесь делать женщинам…

Сержант повернул голову, подивившись тому, что не пронзает всего ставшая уже привычной боль. Мышцы сокращались, как старая ветошь, обледеневшая на морозе, а вот боли не было. Ну, почти не было. Но говорящую так и не увидел, поворота шеи не хватило.

— И башкой не крути! — голосок рассмеялся, рассыпался звоном серебряных колокольчиков. — Голова открутится. В снег упадет, потеряешь!

Мирослав вдохнул поглубже и развернулся всем телом, сползая по холодному стволу, к которому привалился ранее. Вот теперь боль пришла, рванула измученное тело острыми крючьями, не хуже искушенного палача. Нож выпал из руки в снег, тихонько стукнувшись о мерзлую землю. Но теперь сержант видел ту, что посетила солдата перед смертью.

Девушка, очень молодая на первый взгляд, в длинном плаще непонятного цвета… Тонкое лицо, чуть вздернутый носик. На второй же взгляд стало ясно, что перед Мирославом — не человек. У людей не бывает такой гладкой кожи, гладкой, как мрамор, без единой морщинки. И в то же время живой, играющей едва уловимым румянцем на смуглых щеках. У людей не бывает таких совершенных лиц, где каждая черта будто вычеканена самим творцом. Или вырезана резцом дьявола.

И у людей не бывает таких глаз, бездонных, непроницаемых, словно живущих своей отдельной жизнью. Глядя в угольно-черные зрачки, вспыхивающие желтоватыми искорками, Мирослав вспомнил Силезию и страшное жерло Проклятого Колодца. Один в один. Только тогда из колодца лезли цверги с секирами, сержант отмахивался саблей, а Швальбе, зажимая рану в боку, вышибал обухом ржавого колуна днища у бочек с маслом и опрокидывал те вниз с воплями “жги недомерков!”.

Здесь не было ни колодца, ни карликов-людоедов, да и жить сержанту оставалось всего ничего. Но от взгляда гостьи Мирославу стало очень не по себе. Захотелось, чтобы капитан Швальбе каким-нибудь образом поднялся из мертвых и встал рядом, как обычно, с глумливым ругательством на устах, а в руке держа старый кавалерийский палаш немецкой работы.

Но сержант давно не верил в добрые чудеса. А если и позволял себе поверить, то миг этот был краток и скор… Капитан погиб, можно голову давать на отгрыз. И дайте, милосердные Боги, чтобы лихому Гунтеру в самом деле напрочь отгрызли его светлую и лихую голову. Из капитана выйдет плохой неупокоенный. Очень плохой… Из таких вот получаются твари, о которых после рассказывают ужасные легенды, а бывалые охотники, собираясь для боя, крестятся, призывая милость и помощь Божию, потому что человеческой силы и сноровки — мало. Не зря ведь первый закон Детей — "Уходят все! Даже мертвые!". И не зря вытаскивали своих погибших, всеми правдами и неправдами. Не чтобы помнить, хотя и не без того. Чтобы сжечь и размыть пепел быстрой водой горных рек…

— Любуешься? — девушка тряхнула головой, волна волос цвета воронова крыла хлынула на плечи из-под капюшона, спустилась по груди черным потоком. Мирослав поневоле залюбовался. Да, от ее руки умирать будет легко… Господи, за что посылаешь испытания такие? Знаешь, наверное, что выдержу. Вот и посылаешь.

— Нет… — слова признания дались тяжело, с сипением вырываясь изо рта. Похоже, сержант, у тебя еще и ребра сломаны. — Думаю. Вспоминаю… А теперь вот полюбуюсь.

— Нашел время! — фыркнула странная гостья, не дающая спокойно помереть. Или не гостья, а хозяйка? — Хотя, любуйся. Я красивая. Значит — можно мной любоваться!

Знакомый вой раздался чуть ли не в десятке локтей и привычно уже оборвался. Но сейчас сержант услышал и звук, с которым рвется мясо под ударом клыков. Кто-то убил еще одного подобравшегося оборотня, и отнюдь не оружием. Это какой же зверюгой надо быть, чтобы в считанные секунды разделать вервольфа?..

Девушка сделала несколько шагов, таких легких, будто и не касалась земли вовсе. Тронула носком сапожка оскаленную пасть оборотня, убитого сержантом. Снежинки застывали на клыках длиной в палец, оседали на остывшей багрово-черной пасти.

— Не бойся! — снова фыркнула лесная пришелица, посмотрев на сержанта уже другими глазами. Потеплевшими, что ли?.. — Скверные больше не придут, теперь им сюда хода нет. А если попробуют, то хорты знают свое дело.

«Хорты»? Волкодавы, что ли? Но какой волкодав устоит против полуночного верфольфа?!

Словно дождавшись упоминания о себе, на маленькую полянку слаженно ступили два Зверя. Именно Зверя. В первое мгновение Мирославу показалось, что это псы Дикой Охоты, которых ему как-то довелось повидать. Но создания сделали несколько шагов, выйдя из тени, под серебристый свет. Лунное сияние омыло их, обрисовывая каждую шерстинку на громадных телах. Псы Охоты показались бы рядом с Хортами жалкими щенками, ущербными и жалкими тварями, кое-как слепленными нечистым.

Огромные псы неспешно подошли к хозяйке и встали по обе стороны от нее. Морды их были перемазаны свежей кровью до кончиков заостренных ушей, а громадные пасти расплывались то ли в оскале, то ли в странной ухмылке.

— Хорты, лапочки мои, вы целые? — нежно спросила девушка. Псы величаво, слаженно кивнули, словно понимали каждое слово. Хотя наверняка и понимали… А затем внимательно уставились на Мирослава плошками недобрых глаз.

— Вот и умнички, — продолжала напевать девушка. — Пушистые мои! И Скверных, Дурных, наверное, всех заели?

Снова слаженный кивок двух лобастых голов.

— Что бы я без вас делала, лапочки мои!

— Там… — совсем тихо сказал сержант, шевельнув рукой. Удивительное дело, но странная девушка поняла.

— Ты единственный. Больше никого не осталось, — печально произнесла она так, словно людские дела и жизни действительно что-то значили для Хозяйки Леса.

— Похоронить … бы…

— Земля примет их, обещаю, — серьезно пообещала девушка. — А теперь еще кое-что сделать надо, бесценные! Иди сюда, Ниса, иди!

Сержант чувствовал себя мышонком, попавшим в игрушки к шаловливой кошке. Иначе и не описать чувство, когда тебя осторожно охватывают пастью и куда-то несут, старательно обходя все препятствия на ходу. И дергаться никак нельзя. Хозяйке не отказывают, когда она зовет в гости…

Каждый шаг пса был в сажень длиной. Могучие лапы перешагивали через поваленные деревья, с легкостью вминали кусты. Второй Хорт шел впереди, прокладывая дорогу, оставляя за собой просеку, подобно стаду диких кабанов.

Странное дело, но хрупкая на вид Хозяйка Леса не отставала, а порой даже забегала вперед, выбирая самый короткий путь. Она скользила подобно тени, так могут некоторые особо сильные и зловредные вампиры, но у тех в каждом движении угроза и странная дерганость, как у марионетки, давно забывшей тепло крови в жилах. У девушки же ничего подобного не было.

Первое время сержант, чтобы не висеть вовсе уж безвольным и обмякшим кулем, пробовал засечь направление. Сбился сразу же, то ли шли слишком быстро, то ли сам Лес решил вконец запутать Мирослава. К тому же сержант совершенно неожиданно понял, что совершенно не чувствует боли. А потом он сумел поднять к лицу руку. Левую, ту, от которой клыки вервольфа оставили кости с обрывками кожи и мяса.

Мирослав едва сдержал крепкое словцо, полное безмерного удивления. Раны исчезли, затянулись, будто их и не было никогда. От лохмотьев рукава на плече и до остатков толстой перчатки на кисти белела гладкая кожа с чуть заметными в неярком свете Луны розовыми рубцами.

— Это все Хорты.

Хозяйка возникла рядом вдруг и ниоткуда. Она больше не скакала по заснеженным буреломам переполошной белкой. Девушка шла рядом, похрустывая снегом под мягкими сапожками, умудряясь почти шаг в шаг попадать с Хортом.

— У них слюна. Целебная она очень. Слышал, как говорят, что как на собаке заживает?

Сержант кивнул. Из его подвешенного состояния получалось плохо, но жест был понят верно. Еще как бы намекнуть, что по-другому нести можно, а то рук уже не чувствует, и грудь передавило…

— Хорты ведь не простые собаки! — Хозяйка шла рядом, но ее речь будто не предназначалась Мирославу, скорее то были мысли вслух. Она произносила слова одно за другим, нанизывая на общую нить… — Хорты — Псы Изначальных. Они сюда от теплого моря пришли. На прежнем месте в них верить перестали…

Слова проходили мимо сознания, оставляя густую и приторную смесь непонимания и восхищения. Сержант удивлялся сам себе. Неужели?! Тем не менее… Увлекся ты, Мирослав, может быть, даже и влюбился. И не знаешь, что делать с любовью своей, неуместной и ненужной. Глупое дело задумал, не по своим зубам орешки выбираешь…

— … Их дома забывать стали, — продолжала меж тем Хозяйка Леса. — Не Хортов, конечно. Раз песиков увидишь — не забудешь и правнукам расскажешь. Забыли Изначальных, которым Хорты служили. И Псы пришли сюда, остались и стали служить мне. Такие они… — с нескрываемой нежностью девушка провела узкой ладонью по шерсти, в душе у сержанта полыхнул вулкан жуткой зависти к бессловесному зверю. — Только загвоздка есть. Сперва ведь как: тебя забудут, потом дела твои пылью седой припорошатся. А потом и тебя объявят врагом и нечистым. Так ведь, убийца Старых? — неожиданно обернулась она к сержанту.

— Так! — получилось неожиданно четко, словно и не болела грудь эхом сломанных и чудесным образом вновь сращенных ребер, перекрывая дыхание. — Только знай, Охотница! Я не убивал Старых без нужды. И всегда первыми начинали они.

— Ты храбрый… — голос девушки стал тише, она смотрела на сержанта с интересом, склонив голову набок, черный локон стелился по белой щеке. — Храбрый, но глупый. Смотри, не влюбись. Плохо кончится.

— Обратишь меня оленем и порвут твои псы? — усмешка получилась такая, как надо. В меру злая, в меру добрая.

— Может быть, ты все-таки и умный… убийца Старых, — очередь улыбаться перешла к девушке. — Но я не превращала Актеона [12] в оленя, это сказки. На самом деле он предпочел смерть нелюбви. А еще — мы пришли.

Сержант где стоял, там и сел, почти рухнул в снег. Сверху на него смотрели желтые глаза Хорта, и Мирослав готов был поклясться, что в желтоватых глазах читался почти человеческий сарказм. Дескать, какой же из тебя боец, коли на ногах не стоишь? С третьей попытки сержанту удалось встать. Раны затянулись, исцеленные чудесными псами, но сил у человека от этого не прибавилось. Он шагнул к дому, высокому, черному, притаившемуся в густой и мрачной чащобе.

Внутри было тепло. Настолько, что захотелось даже содрать мигом пропотевшие остатки куртки. Еще помечтал, как бы сапоги сдернуть, но обувь сержант сейчас снимать не рискнул бы ни за какие деньги. Неделя в седле, двое суток на ногах, кровь, затекшая в обувку… Надо будет отогреться малость и выбежать наружу, скинуть сапоги да хорошенько растереть ноги снегом. Он не хуже мыла оттирает грязь со шкуры.

Присел скромненько, на скамейку, к стене прислонился. Хорошая такая стена. Вроде как каменная на вид, однако теплая, словно бы даже и деревянная. Прислонился, начал стягивать куртку. Машинально приготовился завыть, когда пойдет отрываться от ран свежезапекшаяся кровь… Конечно, не дождался.

Хозяйка все поняла верно. Или не поняла. По ее взгляду прочесть что-то было невозможно в принципе. Легкая безразличная улыбка сопровождала каждое сержантово движение. Наконец он не выдержал.

— Ты так и собираешься постоянно следить?

— Ты против? — удивилась девушка. — Или я должна вынести тебе на расписном полотенце обгорелый хлеб и латунную солонку?

— Нет, — тут же смутился Мирослав. — Я, конечно, понимаю, что я тут гость…

— Не просто гость, а гость непрошеный, — уточнила она.

Яркими брызгами красок мелькнул полог юбки. Откуда юбка, ведь мгновение назад Мирослав готов был поклясться, что хозяйка дома так и не сняла плащ? Чудеса… Длинная, цыганская, разноцветная юбка. Прям как на ярмарке. И блестит, переливается, словно золотые полосы вшиты…

— Ну так свистни своим песикам, да нехай башку отгрызут, — сержант уголком сознания понимал, что его понесло, но некстати сказались усталость, память о страшных ранах и неопределенность положения — то ли пригреют, то ли псам скормят. — Раз непрошеный я, раз сам приперся да ноги на скатерть громозжу. Или кто-то сам позвал да в зубах приволок?

— У тебя в роду не было славной рыбки ерша? — задумчиво промолвила Хозяйка. — Или ежика?

— В роду не было, вот брюхо ими набивал не раз, — от мирного тона Хозяйки Мирослав даже немного растерялся, дурной запал исчез, как не бывало.

— Извини… — проговорил сержант, вытирая лицо ладонью, жест оказался таким простецким и некуртуазным, что сержант окончательно смутился и покраснел, как буряк.

— Вот и подхватил от ершей да ежей дурную привычку бросаться в бой, не подумав о последствиях. Вы, мужчины, все такие… — сказала девушка и тут же, без перехода почти приказала:

— Держи.

В руках Мирослава неожиданно оказался кубок. Старинная итальянская работа, на удивление тяжелый. Золото? Ну, всяко не латунь… В кубке плещется черная жидкость. Не просто плещется, а вздымает крошечные волны, тяжелые и молчаливые, как волны Немецкого Моря.

Странный сосуд, странный напиток.

— Пей.

Приказы, отданные таким тоном, лучше выполнять сразу. Не задумываясь. Иначе придется идти на что более паскудное…

Жидкость оказалась не такой уж и противной на вкус. Определенно не вино, но что-то крепкое, с легким оттенком пережженного сахара, можжевельника и едва ощутимой теплотой парного молока.

Сержант допил. Хозяйка молча забрала кубок и кивнула — вставай, мол, засиделся. Мирослав встал, отряхнул со штанины налипший лесной мусор…

И в глаза прыгнула привычная уже пестрота юбки, змеей обвившейся вокруг стройных ног. Прыгнула, запорошила переливом, заманила в ловушку без выхода… Красный — зеленый, золотой — серебряный… А потом юбка полетела куда-то в сторону, туда, где уже валялся плащ, раскинувшийся на дощатом полу.

К юбке и плащу полетели остальные вещи. Да и не так их много оставалось. И красный шелк терялся на фоне засохшей крови. И черный бархат тускнел рядом с крошками еще не оттаявшей земли.

— Я… грязный… — пробормотал Мирослав, панически поджимая ноги в отсыревших тяжелых сапогах, как дите малое. Одна лишь мысль, что он, пропотевший, не мывшийся толком с пару недель, в одеждах, пропитанных своей и оборотнической кровью, окажется рядом с этой божественной красотой, приводила в ужас.

— Правда? — Хозяйка насмешливо изогнула бровь, тонкую и в то же время густую, как мех сибирского соболя.

— О, черти полосатые, — потрясенно вымолвил сержант, ощупывая себя неверными руками.

На душе, доселе смурной и невеселой, как-то сразу потеплело. Не может быть злым, недобрым колдовство, что делает грязных людей — чистыми, словно только из доброй, хорошо пропаренной бани выскочил.

А девушка подошла почти вплотную, смотрела молча, смешливо и в то же время испытующе, с вызовом. Дескать, не испугаешься?

И Мирослав не испугался.

А слова были потом. Много слов. Длинных и коротких, злых и добрых… Не было только равнодушных и безразличных. Не бывает таких на исповеди, а что есть любовь, как не исповедь, полное раскрытие души перед любимым? Даже если этот любимый — не человек.

— А теперь рассказывай.

— Что рассказывать? — не понял сержант, которого окружающее тепло уже начало утягивать в бездонный омут сна.

— Все рассказывай. Что помнишь, что знаешь, что видел, что слышал, что думал, что хотел. Как вас угораздило схватиться с Сумасшедшим Иржи, которого опасаются даже Изначальные? Почему вы не сумели?

Мирослав зажмурился, считая про себя до десяти, такой способ душевного успокоения ему подсказал давным-давно один инок с берегов Днепра. Потер лицо ладонями, все еще хранящими тепло и аромат ее тела.

— Если хочешь — молчи, — сказала она.

— Хочу. Но… Тебе расскажу.

Сержант вздохнул и начал повесть.

* * *

Капитана Швальбе давно не видели таким… раздосадованным. Хотя нет, вернее всего выразился сержант Гавел — «будто пыльным мешком из-за угла шарахнутый». Гавел выдал мудрую фразу и истово перекрестился. А капитан серой тенью самого себя, шатаясь на каждом шагу, дошел до лавки и бессильно упал на нее, словно успел потерять за три недолгих шага хребет или становую жилу надорвать. Трактирщик, завидев бледного капитана, поспешил пропасть в недрах таверны от греха подальше. Он еще от ночной поездки до конца не отошел. И пусть солнечные лучи уже смело царапались в узкое окошко, но кошмары темноты еще прятались по углам, скрываясь за нависшей неопрятными клубками паутиной…

— Мы словно под колпаком сидим. Стеклянным, — через пару долгих минут устало сказал Швальбе, отвечая на не заданный бандой вслух вопрос.

— То есть подмоги не будет? — вопросил Мортенс. Бывший крутил в руках серебрушку. Монета мелькала в тонких пальцах так быстро, что казалась сделанной из тумана.

— Именно, — верно понял капитан. — Дечин оповестить мы не можем. Разве что, — Швальбе горько усехнулся. — Почтовой вороной. Голубь загнется по такому морозу. Эх, сюда бы покойного мэтра Крау…

Подчиненные недоуменно переглянулись, вспоминая загадочного “Крау”, но так и не вспомнили.

— Рискну проскочить, — опередив прочих, поднялся из-за стола Густав Вольфрам. Густав армейскую карьеру начинал тем, кем ее обычно завершают, то есть “доппельзольднером” — отборным бойцом на двойном жаловании, который с двуручным мечом проламывал строй вражеской фаланги, ощетинившейся копьями. По старой памяти Вольфрам не расставался с мечом-«цвайхандером» и оттого служил постоянной целью для оттачивания острых языков окружающих. Впрочем, насмешки были добродушными, так как на недобродушные Густав отвечал зуботычинами.

— Уверен? — Швальбе понемногу отходил от напряжения и уже не казался земным воплощением всадника на бледном коне. — Если даже виноградины разбросаны, то… дело плохо. Значит, у Шварцвольфа тут логово, и охраняют его не люди. Не тебе объяснять, что это значит.

— У него оборотни. А я — волчья пена [13], - угрюмо ответил старый доппельзольднер Ворльфрам, любовно поглаживая рукоять меча, обтянутую поистершейся шагренью. — Да и вообще, кому нужен старик на кляче, когда через несколько часов прямо в пасть полезет полтора десятка откормленных людишек?

— Будь по-твоему, — кивнул Швальбе. — Что, кому и как, знаешь не хуже меня.

С гонцом не прощались — плохая примета. Только молча похлопывали по плечу, словно благословляя. А может и благословляли, но опять же — молча, про себя. Легко быть храбрым среди других, но куда тяжелее сохранять присутствие духа в одиночку, когда с одной стороны ты, твой конь, меч и пара пистолетов. А с другой — те, кого лучше не поминать лишний раз без надобности.

Вольфрам доберется. Обязательно доберется, иначе никак нельзя. В Ордене узнают быстро, достаточно уйти подальше, лиг пять-шесть по свежему снегу, занесшему тракт на два локтя в высоту.

Швальбе закрыл глаза и пару мгновений помолчал. Все происходящее очень сильно напоминало одну историю многолетней давности. Тогда вместо отряда ландскнехтов были всего один немолодой девенатор да оболтус с винтовой пищалью. А вместо легендарного Шварцвольфа с его свитой — вампир нахцерер. Разные времена, люди и враги. Одно оставалось общим — действовать нужно было одинаково быстро, не рассчитывая на помощь, идя на заведомо сильного противника. Иржи Шварцвольф хорошо помнил, чем закончилось его первое противоборство с Орденом и старался лишний раз не связываться с Детьми Гамельна. Почует, что поблизости солдаты Deus Venántium — уйдет, заляжет, а то и просто окружит себя людьми от преданных вассалов.

— Выступаем через час, — сказал Швальбе. — Проверить оружие. Завещания написаны?

— Ага. «Завещаю труп свой хладный вервольфам на сожрание и поперек горла становление», — заголосил Бывший.

— И своей первичной формой на землю грешную предрекаю возвращение сквозь желудок создания нечеловеческого! — окончил шутку Швальбе. Хлопнул ладонью по столу, чуть не перевернув пустые тарелки. — Время пошло… друзья мои.

Лошадей решили оставить у кромки деревьев. Всадник посреди леса — слишком легкая цель. Неуклюж, высок, неповоротлив. Снегу в зарослях больше, чем на пустошах, сугробы высоки и в каждом может поджидать засада. Это не считая разных сучьев, которые очень любят ноги конские ломать, ловя в перехлесте…

Конечно, можно было бы схорониться в деревне. Шварцвольф мог и не знать, что солдаты отрезаны от подмоги, с него станется попробовать задавить их числом в одном решительном натиске. Демонстративно помаячить на краю леса, поездить туда-сюда и вернуться, забаррикадироваться в таверне. Занять круговую оборону, постреливая из ружей по неясным теням, мелькающим поодаль.

Только присутствовала одна мелочь, что вовсе даже не мелочь. Шварцвольф сначала бросит своих оборотней по округе, убирая всех свидетелей, выискивая гонцов. А брать на свою совесть жизни трех сотен селян… Швальбе всю жизнь считал себя негодяем, воспринимая это с философским спокойствием. Таков его удел — среди солдат не бывает ни праведников, ни просто хороших людей. Точнее, бывают — кто не грабит, не вырывает последний кусок у селян, не потрошит чужие захоронки — только они долго не живут.

Но, оказалось, что даже у привычного солдатского цинизма и свинства есть граница. Не настолько Гунтер и его солдаты зачерствели, чтобы обрекать на лютую смерть стольких. В воинском походе — обобрали бы, не задумываясь. Но скормить нечисти… Собой жертвовать проще, это еще Иисус показал. Да и привычнее как-то…

До того места, где в лес уходила основная цепочка следов, добрались около двух часов пополудни. Успевали. Готовились без особой спешки. Расчехляли ружья, проверяли пистолеты, доставали из вьюков факелы. Светлого времени в запасе оставалось еще часа три, вроде и много, но на самом деле очень мало. В чаще темнеет намного раньше, да и как приятно порой ткнуть пламенем в оскаленную рожу и услышать жалобный вой, смешанный с вонью паленой шерсти…

Капитан бросил быстрый взгляд на банду. Все как обычно, как множество раз до этого дня было.

Сержант Гавел вдумчиво водит пальцем по лезвию старого фальшиона, проверяя заточку. Мортенс по прозвищу «Бывший» быстро-быстро шепчет молитвы, из которых самое меньшее половина — вовсе не христианские.

Моряк Отто проверяет на отрыв чешуйки на панцире. Витман его снял с невезучего поляка — попался гусар на клыки волчьи в ночь безлунную да и помер. А хозяйственному Отто такая нужная штука пригодилась. Поверху еще блях стальных налепил, толстую поддевку подшил. Особый зимний доспех вышел — и тепло, и прочно, даже пулю на излете остановит без поломанных ребер. Любой клык хрустнет, как сахарный.

— Готовы? — спросил Швальбе. Ответ не нужен. И так ясно, что готовы все и каждый. Но — ритуал.

— Завсегда готовы! — так же привычно ответил сержант Мирослав, шутовски салютуя пистолетом. Любит их сержант, всегда носит с собой наравне с ружьем тяжелый рейтарский пистолет — даже если не убьет, то покалечит исправно. А там и второй из-за широкого пояса выдернется, глядишь, и третий найдется. Мирослав запаслив и хозяйственен.

Швальбе посмотрел на хмурое небо, алеющее близким закатом, подернутое низкими плотными тучами, похожими на рваные одеяла. На чернеющие поодаль домишки, на голые деревья, столпившиеся. как армия нежити с костистыми пальцами-ветвями. Сплюнул в снег и проверил, как ходит в ножнах палаш, не прихватит ли клинок в самый неподходящий момент застывшая смазка.

— Ну, раз готовы, тогда вперед! — скомандовал капитан и первым шагнул под полог Штутгартского леса. За ним потянулись и остальные, выстраиваясь гуськом. Слишком снег глубок, чтобы разворачиваться обычной цепью, пригодной для схватки с любой лесной нечистью.

Двое, оставшиеся с лошадьми, тут же завернули скотинок и, нахлестывая, погнали маленький табун обратно в деревню, спеша успеть до темноты. Оставлять ночью посреди поля — смерть неизбежная, а лошадей жалко, все же твари Божьи. Да и обучены изрядно, этим больше не понадобятся — другим в пользу станут.

Снега оказалось неожиданно мало, но следы нашлись быстро, четкие и многочисленные. Похожи на волчьи, только куда больше и сильно вытянутые с широко расставленными когтистыми пальцами. Банда сбилась поплотнее, ощетинившись ружьями, не пытаясь укрываться или идти тихонько. Было отчетливо ясно, что здесь обойдется без выслеживания, засад и прочих хитростей, обычных при ином раскладе.

— Может, все-таки присядем в тени да повыслеживаем? — выдохнул Мирослав, словно бы невзначай оказавшись рядом со Швальбе. Сказал не столько в предложение, сколько для порядка. Ну и чтобы не молчать.

Капитан молча ухмыльнулся и пошел дальше по скрипучему белому снегу, словно и не заметив вопроса. Сержант иного и не ждал и потопал следом. Тишина нарушалоаь только звуками дыхания и скрипом снега под ногами. Позвякивало оружие, пар от дыхания рассеивался малыми облачками.

Вой Стаи послышался издалека. Точнее, расстояние было не слишком большое, но деревья дробили заунывный вибрирующий звук, рассеивали и приглушали. Так что казалось, что воют в нескольких милях отсюда.

Швальбе еще раз проверил палаш, взвел курок пистолета — ружье капитан на этот раз не взял, решив, что одна рука должна быть свободна. В вечернем воздухе щелчок механизма прозвучал оглушительно громко. Цепь ландскнехтов сама собой сократилась, свернулась ежом, ощетинившимся стволами и сталью.

Мирослав пробормотал себе под нос что-то невнятное, но определенно ругательное. Крепче сжал короткоствольный мушкет, заряженный самой обычной пулей жутковатого калибра, чуть ли не с куриное яйцо — серебра, ежели против вервольфа, сержант не признавал, считая зряшной тратой денег.

Вой повторился, ощутимо ближе. Хруст снега и приглушенный треск веток наполнили лес. Швальбе вытащил палаш, положил клинок по-кавалерийски, на плечо, острием вверх. Поднял пистолет, также дулом кверху.

Вокруг все было белое, черное и серое — снег, стволы и тени. Легкий ветерок, поднявшийся, было, стих, лес замер в неподвижности. Кто-то из солдат весело и богохульно выругался. Кто-то быстро подсчитал вслух будущие премии за такое славное дело. Затем прикинул, что если отряд после уполовинится, то каждому оставшемуся достанется в два раза больше денег, так что оборотец — лучший друг солдата. Над забавной шуткой посмеялись недолго, но от души. По краткому указанию сержанта факелы бросили подальше — так и света больше, и глаза лучше привыкают к полутьме. Отпугнуть напасть огнем, разумеется, никто не надеялся.

На самом пределе видимости, далеко за границей факельного света сдвинулись тени, скользнули в быстром рваном танце, захрустели снегом. В полутьме зажглись красно-зеленые и желтоватые огоньки, собранные по два.

— Ждем, — отрывисто скомандовал Швальбе.

— Снег будет, — тихо и невпопад заметил Мирослав.

Тени приближались — причудливые, соединяющие черты как человеческого, так и звериного облика. В отличие от “лугару” французских земель, которые действительно сильно смахивают на волков, местные больше походили на тощих недокормленных медведей. Только морда сильно вытянутая, с большими треугольными ушами. И клыки в пасти не помещаются.

— Ждем.

Мирослав хотел было помолиться на родном языке, слова которого в последние годы стал уже забывать. Но как обычно — времени уже не оставалось.

Врагов было не много, их было очень много. Слишком много для полутора десятка бойцов. Кольцо горящих глаз стягивалось, уже можно было расслышать всхрапывающее дыхание многих глоток, почувствовать смрад падали из оскаленных пастей.

— Можно, — коротко скомандовал Швальбе и разрядил пистолет в ближайшую лохматую фигуру, наполовину высунувшуюся из-за толстого дерева. Выстрелы ударили кучно и слаженно, прямо как у вышколенной испанской терции, пороховой дым густой пеленой затянул поляну. Тот, в кого целил капитан, успел увильнуть с линии огня, увидел вспышку пороха на полке и метнулся на противоположную сторону ствола. Там его и достал сержант Мирослав. Мушкетная пуля попала оборотцу в переднюю лапу, наглядно доказав, что снаряду весом в две унции все равно, из чего он сделан — из благородного серебра или мужицкого свинца. Плечевой сустав выбило напрочь, брызнуло крошевом плоти, шерсти и перемолотых костей, когтистая лапа мотнулась плетью, обернулась вокруг шеи хозяина, как причудливый лохматый шарф. Пораженный вервольф с душераздирающим визгом покатился по снегу, щедро поливая его черной кровью.

— Доброе дело, — сопроводил его конвульсии Швальбе и достал второй пистолет. Мирослав отбросил мушкет в снег, зашипевший от соприкосновения с раскаленным стволом. Достал сразу два пистолета, поднял, крепко удерживая в вытянутых и напряженных руках.

Огневой бой хорошо проредил лохматое воинство нечистого: среди ландскнехтов плохих стрелков не было, и многие пули нашли цель. Ночной лес оглашался душераздирающим воем, возносящимся к небу, словно вопли всех грешников ада. Но врагов все равно оставалось порядочно, а времени перезаряжаться не было.

— Играй, музыка, жарь громче! — гаркнул Гунтер в голос, шагая вперед и поднимая над головой палаш. — Всем золотом, втройне!

Самый мелкий и, надо думать, неопытный оборотец бросился на капитана, соблазнившись открытой грудью, — клинок Швальбе держал высоко, будто дрова рубить собрался. Орущий почти человеческим голосом комок шерсти и лютой злобы бросился на командира. Гунтер ушел в сторону, как танцор, волколак промахнулся, закрутился на месте волчком, на мгновение потеряв ориентацию. И капитан быстрым ударом развалил оборотню череп от макушки до зубов, благо, немецкий кавалерийский палаш потяжелее иного рыцарского меча будет.

Начало вышло хорошее. Хоть зарубленный и затесался в оборотническую орду не иначе, как по недоразумению и впереди ждали куда более матерые и опытные твари, но первая победа всегда вдохновляет. Швальбе заорал и снова поднял клинок, выглядывая нового противника.

И пошла потеха, уже по-настоящему, без скидок и индульгенций.

В такой схватке нужно стоять твердо, как скала, и быть подвижным, как металл hydrargyrum, сиречь ртуть. Нужно биться плечом к плечу, прикрывая соседей в едином строю, и сражаться один на один. Нужно верить в победу, знать, что Бог направляет твою руку, но если уж мохнатая тварь вцепилась когтями и зубами — ангел не спустится с небес, чтобы вытащить из пасти бренное тело.

Отшагнуть в сторону, мимо врага пропустить, и в бок ему корд по рукоять. Или с оттягом полоснуть по открывшемуся затылку, чуя, как под тяжелым клинком хрустят кости черепа. Кости у нечисти крепкие, заговоренные, но все же бессильные против фальшиона, освященного в соборе Святого Петра.

Или принять столкновение грудь в грудь, насадить страшное чудовище на короткий альшпис или тяжелую шпагу, не упасть под бешеным напором. И молиться, чтобы собратья справа и слева добавили по разу, пока будешь с матом и богохульствами тащить обратно оружие из еще живой, воющей и по-прежнему смертельно опасной твари.

Но когда сатанинское угробище бессильно повалится в снег, это еще только две трети дела. Надо еще успеть рубануть по шее неловко распластавшегося на вытоптанном снегу голого человека, с которого враз осыпалась шерсть. Рубануть крепко, чтобы голову напрочь. В крайнем случае прострелить башку пулей, и вот здесь лучше как раз серебро.

Падали люди, падали слуги Шварцвольфа. Раненые оборотцы вставали на четвереньки и хватали людей за ноги, целились в пах и живот кривыми когтями. Раненые солдаты резали лохматые лапы, тыкали кинжалами в ляжки и брюхи, как рондашьеры [14].

Черная кровь лилась, как вино, наливаемое щедрым трактирщиком за полновесное золото, мешалась с красной кровью, проедала в снегу огромные проплешины. И вот солдат осталось лишь пятеро, а сумасшедшая карусель боя сместилась, оставив за собой лишь трупы, грязный истоптанный снег да переломанные кусты. Уставшие руки сжимали не мечи, но куцые огрызки, иззубренные о кости. А на ландскнехтов взирали едва ли не с полтора десятка пар глаз, переполненных ненавистью…

Один к трем, не шибко радостное соотношение.

Швальбе с душой плюнул на труп оборотня, которому только что проломил лоб рукоятью палаша, рубить голову было уже нечем, да и некогда. Юркий и быстрый сержант высунулся как из ниоткуда, ткнул в глаз убитому длинный стилет, прошептал пару странных слов, и нечистого покойника дико скрутило в судороге, выжимающей из тела проклятую душу.

— Доброе дело, — повторил Швальбе срывающимся голосом. Мирослав кивнул, на разговор его сбившегося дыхания уже не оставалось. Сержант достал из-за пазухи четвертый пистолет, приберегаемый на самый крайний случай. Гунтер недобро осклабился.

— Играй, музыка! — снова заорал капитан. — Тройная ставка и доля убитых поровну! Кто доживет до утра, уйдет на покой богачом!

Ландскнехты ответили нестройным, но бравым ревом, и люди вновь схлестнулись с нелюдьми.

А затем все закончилось.

Снежинки тихо падали, кружась в неспешном хороводе. То ли шел редкий снег, то ли поднявшийся ветерок сдувал их с вершин деревьев… Белоснежные пушинки опускались на землю, прикрывали невесомой периной слежавшуюся прошлогоднюю листву с выступающими корнями. Оседали на оскаленной пасти и остекленевших глазах, на темно-красных лужах, в изобилии покрывающих мерзлую землю. Мягко укутывали снежным саваном смертельно раненого сержанта, привалившегося к дубу, рядом с оборотнем, которого Мирослав убил из последнего заряженного пистолета.

* * *

— Вот значит как… — задумчиво протянула Охотница, перебирая густую поросль на груди сержанта. — Безумный Иржи сумел поссориться и с Церковью. Так, цепной пес?

— Я не пес!

— Не возмущайся! — улыбнулась Охотница и прижалась сильнее. — Извини. Ты не пес. Ты волкодав. Вы просто работаете вместе с доминиканцами, «псами господними». Не удивляйся. Хоть ты очень смешно это делаешь. То, что я живу в Лесу, совсем не значит, что пропала для мира. У меня свои пути для того, чтобы узнавать новости, сплетни и слухи. Птицы и вольный ветер не знают границ.

Мирослав поразмыслил над сказанным. Привычка подруги изъясняться очень короткими, словно рублеными, фразами сбивала с толку. Солдатская манера речи не вязалась с нежным голосом.

— Ты же Охотница, — осторожно заметил он. — Какое тебе дело до смертных?

— Я не нарушаю привычный бег жизни. Разве что иногда, как с тобой. Мы — не вы. Мы — Изначальные! И не фыркай, как жеребец, прямо в ухо! Не с крестьянской девкой в одной постели лежишь!

«С богиней — впервые», — хотел было сказать Мирослав, но поймал слова буквально на языке. Никакой женщине не будет приятно услышать о предшественницах. А богине — тем более.

— Не стоит звать меня псом, — примирительно предложил он. — Считай, что личное неприятие слова. Это все от зависти к твоим великолепным Хортам.

— Я так и поняла! — серебряным колокольчиком рассыпался смех. — Слушай, а расскажи, отчего на Иржи взъелись даже вы? Отцы Церкви признали его несуществующим и легендарным, а вы — орденские — продолжаете искать. Будто у него в кармане… этот, который вы раньше все искали по самым дальним углам…

Она задумалась, смешно сдув черную прядь, скользнувшую на щеку.

— Грааль, вот что искали! — вспомнила и обрадовалась, словно девчонка, получившая в подарок шелковую ленту.

— Он нас допек, — коротко ответил сержант.

— Расскажешь? И не говори, что долго. Время течет с той скоростью, какую хотим мы. Так расскажешь?

— Расскажу. Тут нет тайн. Хотя и очень много грязи, перемешанной с кровью…

* * *

Кто-то говорил, что Иржи продал душу Дьяволу. Кто-то возражал, что, мол, неправда — нельзя продать что-то самому себе. Никто теперь и не скажет, как было на самом деле… Слишком много лет прошло с того времени. Все свидетели, их дети и дети детей давно сошли в могилу…

Впрочем, нет, не все…

Рыцарь Йомберг, герой крестового похода, не обрел упокоения в семейной усыпальнице. Он превратился в серый невесомый пепел, когда посреди его собственной свадьбы в церковь влетела дивная молния, похожая на огромный огненный клубок. Никто и понять ничего не успел, как полыхнула испепеляющая вспышка, разом умертвив всех в часовне. Лишь служка уцелел, за алтарь вовремя свалившийся. Он и рассказал, как соткался из воздуха человек посреди пепелища. Черный человек без лица, только бездонный провал под капюшоном. Служка, крестясь и захлебываясь ужасом, рассказал, как хохотал тот человек и как спорил с молчащим распятием. Как доказывал что-то, размахивая руками с нечеловечески длинными и острыми ногтями. И как назвал свое имя, когда посылал хулу Всевышнему.

Имя то было — Шварцвольф. Георг фон Шварцвольф.

Свидетель пропал через несколько дней после несчастья. Исчез бесследно, оставив лишь потек крови на стене комнатушки. На то похожий, когда голодный волк клыками полосует по жилам кровеносным. Неведомый убийца был расторопен и умел, но все же опоздал. Имя, названное в запале погубителем свадьбы, уже достигло нужных ушей.

Невеста рыцаря, обращенная вместе с ним в невесомый прах, была уроженкой далекой Московии, приходясь родной сестрой тому, кто звался Крысоловом. Загадочен был сей муж. И не все верили, что он родной брат погибшей невесты. Кто-то говорил, что Крысолов очень стар и пришел из давно ушедших времен, когда не было еще ни христиан, ни даже римских идолов. Кто-то считал, что это обычный человек, который по воле судьбы знал и умел больше других.

Так или иначе, гибели сестры брат не простил. Не простил — и поклялся страшной, темной клятвой на крови и на железе, что отомстит.

Крысолов имел долгую беседу с духовником рыцаря Йомберга. О чем эти двое говорили, осталось неведомым. Но духовника, благочестивого отца Франко, через месяц встретили в Риме. Говаривали, что со временем он стал вхож и к папе, но чем занимался неприметный священник под сенью длани викария Христа, осталось тайной.

А Шварцвольф, тем временем, странствовал по миру. Везде, где лилась кровь и исходили дымом пожарища, мелькал человек с лицом, спрятанным в глубокой тени капюшона. Всюду оставлял он свой след, след черного волка, измазанного чужой кровью и болью…

Шварцвольф оказался не просто порождением тьмы. Он был Жнецом, хозяином Зимнего Виноградника, злого чуда, чьи плоды росли даже в зимнюю пору, даруя владельцу бессмертие и большую власть над нежитью. Корни Виноградника уходили глубоко в землю и раскидывались везде, где на снег проливалась горячая кровь, дымящаяся на морозе. Или где сухая земля жадно впитывала пролитый жизненный сок из отрубленных голов. Без чужой смерти и страданий Виноградник хирел, потому Жнец кропотливо ухаживал за своим творением, умножая скорбь в мире.

Но однажды Крысолов вернулся. И он был не одинок, предводительствуя над невеликой числом, но грозной армией. Они называли себя «Дети Гамельна» и все вели свой род из маленького города на юге Германии. А за спиною Крысолова незримо, но грозно возвышался Ватикан, и скалили зубы собаки на гербе святого Доминика.

«Дети», которых официально именовали Deus Venántium — «Божьими Охотниками», не боялись ничего и обладали умениями, неподвластными обычному человеку. Недоброжелатели шептались, что Крысолов сам связался с темными, потусторонними силами, и нельзя побеждать зло злом же. Но кроме них никто не мог биться на равных с нежитью, и злословье не мешало делу.

Девенаторы странствовали по миру, надежно защищенные волей понтифика, неподвластные светским властям. И выжигали ядовитую поросль слуг Шварцвольфа. Зачастую “Божьи Охотники” гибли, но забирали с собой многих и многих врагов. Незримая война тянулась много лет, и, в конце концов, Георг проиграл ее. Шварцвольф бежал, бросив слуг и Виноградник, который Крысолов лично вырубил до основания и выжег до пепла.

Крысолов исполнил клятву и исчез без следа. Deus Venántium продолжили свое служение миру и Святому престолу. Но скверным чудом, а может, и попущением Дьявола, Шварцвольфу удалось сберечь росток сатанинского растения…

Вновь на следы демона во плоти ищейки Ордена наткнулись очень нескоро, за пару лет до начала новой Войны в Чехии. Шварцвольф сменил имя «Георг» на «Иржи» и стал осторожнее. Он больше не полагался лишь на Тьму, а заручился поддержкой многих князей мира сего. Снова воздвиглась неодолимая обычным человеком ограда, хранящая за собой смертельно опасные лозы.

Настал 1618 год. Майские сумерки сгустились над стобашенной Прагой, прозванной «европейским драконом». Огни, колокола, толпы на площади. Из окон ратуши под гиканье и хохот радостной толпы падали выбрасываемые на мостовую ненавистные еретикам католики. Пражские дефенестрации [15] стали роковыми для Европы, обратившись искрой, от коей возгорелся пожар новой войны…

И Виноградник возродился.

Шварцвольф набрал силу, а вот Орден, наоборот, переживал упадок. Число Охотников никогда не было большим — слишком трудно набирать новых воинов, слишком тяжело давалось многолетнее обучение. Пришло новое время, новые люди и войны, а девенаторы продолжали цепляться за старые уставы. И, в конце концов, время бойцов-одиночек окончательно минуло. Охотников становилось все меньше, а работа для них лишь умножалась.

И тогда отцы Ордена решились на отчаянный шаг — они обратились к наемной силе.

Deus Venántium и ранее пользовались услугами солдат на жаловании, но те всегда были на подхвате. Теперь же «Дети Гамельна» начали привлекать наемников непосредственно к Охоте. Неожиданно для всех результат превзошел ожидания, посрамив скептиков.

Воспитание девенатора старой школы требовало десяти лет адского труда, но прежде еще требовалось соблюсти особый ритуал, дабы ребенок — будущий боец — оказался защищен от происков Тьмы. Новых же можно было нанимать в любом количестве — хватило бы денег. И расходовать без сожаления, потому как желающие заработать находились всегда. Наемники не дорожили собственной жизнью, поскольку солдатское бытие коротко и полно опасностей. Они не боялись смерти, ведь когти вампира и свинцовая пуля убивают одинаково верно. И за звонкую полновесную монету готовы были драться хоть с самим дьяволом.

Орден процветал, несмотря на общеевропейскую войну, но в этом успехе уже прорастали семена грядущей гибели.

Те, кто приходил на смену «старой гвардии», верили только в деньги, графы расчетов и твердый прейскурант. Новые веяния, витающая в воздухе жажда наживы, возможность запускать пальцы в богатые фонды и приписки неумолимо разъедали мораль Ордена, прежде крепкую, как слово Божье.

Ландскнехтов Deus Venántium охотно нанимали светские владыки, из тех, кто был посвящен в тайну их работы. А таких посвященных становилось все больше. Подорожные Ордена позволяли беспрепятственно странствовать по всем католическим странам и даже по некоторым, впавшим в лютерову ересь. Такое положение дел открывало широкие возможности для шпионажа, контрабанды и прочих неприглядных дел. Защита от светских властей провоцировала одних «широко и прогрессивно мыслящих» людей заказывать всевозможные непотребства, а других, не менее «прогрессивных», — охотно за оные браться.

Три с половиной столетия «Дети Гамельна» были оплотом устоев и традиций, образцом железной дисциплины, воплощением непоколебимой веры в защиту людей от происков сатаны. Но менее чем за двадцать лет Орден твердо ступил на дорогу, ведущую к упадку.

* * *

— Убийца Старых… Ты удивляешь меня каждую минуту. А удивить меня нелегко. Очень нелегко. Что же будет завтра?

— Завтра? — добросовестно задумался сержант. — Завтра Шварцвольф умрет. На этот раз окончательно. И мне плевать, какой ценой.

— Ты хочешь покончить с ним или с войной?

Ответа не было долго. Охотница даже привстала на скомканном ложе, чтобы заглянуть Мирославу в лицо — не спит ли сержант, окунувшийся в воспоминания. Нет не спит. Только беззвучно шевелит губами, словно разговаривая сам с собой, и шепот его настолько тих, что не слышен даже богине…

— Я хочу отомстить. Не более, но и не менее, — вымолвил, наконец, Мирослав. — И все. Остальное потом, — сержант пристально посмотрел Охотнице в глаза. — Из-за него погибло слишком много хороших людей. И погибнет еще.

— Надеюсь, ты не слишком горд, чтобы отказаться от помощи? — тихо спросила Охотница.

— А зачем тебе? — неподдельно удивился Мирослав. — Иржи силен, но не настолько, чтобы угрожать твоему покою.

— Покой — на погосте! — неожиданно обозлилась Охотница. — А я — живая. Не забывай.

— Я помню, — сказал Мирослав с нежностью, которая удивила даже его самого. И обнял гибкое тело, жаркое и одновременно пронзительно холодное. Твердое, как камень, и в то же время податливое, словно воск. Тело любимой женщины.

В дверь стукнули. Не просящим гостем, но имеющим право входить когда вздумается. Вежливый такой стук, дань хорошим манерам, не более. Сержант переполошено скатился с ложа, как и положено хорошему солдату, он сначала уцепился взглядом за тесак, а затем уже начал вспоминать, куда дел штаны. С устланного мехами ложа за ним, не скрывая улыбки, наблюдала Охотница, раскинувшаяся в своей соблазнительной наготе. Мирослав положил оружие поближе, под правую руку, затем разгреб брошенную в беспорядке одежду, вытащил искомое и запрыгал, запутавшись в штанинах.

— Приветствую, глистявый медведь! — вошел тот, кого сержант не ожидал увидеть совершенно. Даже Шварцвольф был бы уместнее под этим кровом.

— И тебе поздорову, Отец Йожин! — поднял голову сержант и, не устояв на одной ноге, все же рухнул на пол, вызвав смех у Охотницы и улыбку гостя.

Отец Йожин безрадостно хмыкнул, глядя на попытки Мирослава подняться и одновременно все-таки победить штаны. Взглянул на Охотницу, что так и лежала, при виде гостя не подумав даже прикрыть грудь.

— Тебе пора менять имя на Блудницу Великопоповецкую, — оценил открывающиеся виды Йожин и, оглядевшись, присел на резной табурет, смахнув располосованную оборотническими когтями куртку Мирослава.

— Не тебе меня судить, чудовище! — вызывающе ответила Охотница, подтянув, впрочем, льняную простыню чуть повыше.

— Я не чудовище и не Великий Инквизитор, чтобы судить, — тихо ответил Йожин, складывая руки на коленях. Его шерстяной плащ с капюшоном покрылся мокрыми пятнами от растаявшего снега. На толстой веревке, заменявшей пояс, висели мясницкий крюк и здоровенный разделочный нож, блестевший свежеотточенным лезвием. — Мир, вставай, хватит бока отлеживать.

Сержант кое-как поднялся, справившись со сволочными завязками.

— Отец Йожин…

Тот поднял руку, предупреждая дальнейшее.

— Вольфрам проскочил и все рассказал. А что не рассказал, то додумать легко. В лесу вы хорошо наследили.

— Как ты нашел мой дом? — с искренним любопытством спросила девушка.

— У Отцов Церкви свои секреты. Жир некрещеных младенцев и все такое, что там еще приписывают. Кхе-кхе, — то ли закашлялся, то ли засмеялся Йожин.

— Говорю же, чудовище! — с удовлетворением заключила Охотница и, невесомой тенью соскользнув с ложа, начала одеваться, нимало не смущаясь мужских взглядов.

— Кто же ты, сержант Мирослав?.. — задумчиво проговорил Отец Йожин, краем глаза наблюдая за извечным танцем одевающейся женщины. Красивой женщины. — Что ты чех, я и сам не верю. Что черкес — отрицаешь сам. На хохла не похож — от шкварок нос воротишь и свиным салом вудку не заедаешь. Но и не татарва — волосом светел да мордою славянин. А если судить по вчерашней ночи и нынешнему дню, то ты жид. Везучий, как сто чертей.

— Это так важно? — спросил Мирослав, вдобавок к штанам нашедший и все остальное, вплоть до лохмотьев, бывших совсем недавно курткой. — Чтобы спалось легче, скажу, что московит. Легче?

— Вот спасибо, вот утешил! — ответил Йожин и откинулся, облокотившись на стену.

— Швальбе… Гюнтер… — тихо, через силу вымолвил Мирослав слова, лежащие на языке раскаленными камнями.

— Не нужно, — монах поднял ладонь в одновременно и повелевающем, и просительном жесте.

Только сейчас Мирослав заметил, что сидит посреди дома Охотницы не старый и хорошо знакомый воин Ордена, могучий телом и духом, а старик, вымотанный до последнего предела. Знающий, что потерял сына, но все еще верящий в чудо, которого не случится.

— Мой мальчик погиб, я знаю… Придет время оплакать его, но… — голос Йожина дрогнул, на мгновение открыв страдающую душу отца, пережившего сына. — Но не сейчас… После будет время для скорби. После…

Хозяйка леса промолчала, но чуть склонила голову, не то соболезнуя, не то соглашаясь с решимостью монаха. Сержант хотел было что-то сказать, открыл рот, закрыл, снова открыл, но взглянул в часто моргающие, предательски блестящие глаза Йожина и стиснул зубы, едва не прикусив язык.

Йожин провел по лицу рукой в грубой кожаной перчатке, словно снимая тенета прилипшей паутины, а вместе с ними и мгновения душевной слабости.

— Через день подойдут остальные. Два отряда наших, плюс Иезус Сладчайший выделил полторы сотни своих ребят.

— А Отцы что скажут? — осторожно вопросил Мирослав. — Они же вроде как приговорили считать Шварцвольфа несуществующим и, следовательно, легендарным.

— В жопу Отцов, — кратко отозвался Йожин. — Я пока еще Экзекутор Ордена и сам решаю, кто легендарный, а кто нет. Победим — правда за нами. Проиграем — уже будет неважно. И еще к полуночи будут родичи со стороны жены Гунтера. Людей они не любят, но живут по старому северному уставу — смерть родича должна быть отомщена. А Гунтер, как ни крути, был членом семьи.

Голос Йожина чуть дрогнул на слове “был”, но не более того. Перед Мирославом вновь сидел несгибаемый божий охотник, девенатор старой школы.

— Это кто такие? — недоумевающее спросила Охотница.

— Это? — Йожин ухмыльнулся с видом кота, сожравшего здоровенный кувшин сметаны. — Это тролли. Мы породнились с Подгорными… Кстати, мы и от твоей помощи не откажемся.

— Каменноголовые… — с явственным сомнением протянула Охотница, похоже, с троллями ее связывали давние и недружественные воспоминания. — Хотя ради такого…

— Я же говорил, что сегодня Шварцвольф умрет? — криво усмехнулся Мирослав. — Выходит, ошибся всего на день. Но как бы скотина не сдернула куда подальше со всем своим воинством.

— Не сдернет, — уверенно сказал Йожин. — У леса есть уши и глаза… — монах без рисовки, с искренним почтением склонил голову в адрес Охотницы. — И скоро все узнают, что неполных два десятка солдат Ордена завалились в лес, как себе в казарму, и накостыляли лучшим воинам Иржи.

— Ну, не совсем так… — потупился Мирослав.

— Не важно, как было на самом деле, — осклабился монах. — Важно, что вы пришли ночью, не испугавшись, и раскидали трупы оборотцев едва ли не на полный морген [16]. Шварцвольфу придется ответить, причем не исподтишка, иначе его слуги станут бояться нас больше, чем его. Он примет бой. И, конечно, там будет уже не драная стая вервольфов, а воинство побольше.

— Так интереснее, — ответил ему той же кривой ухмылкой Мирослав.

Обошлись без жира некрещеных младенцев, хоть Охотница и подзуживала Йожина совершить, как она выразилась, «очередное преступление Римской Католической Церкви против человечества». Мирослав добросовестно задумался над тем, что означает «человечество», а старик презрительно хмыкнул и сплюнул через левое плечо, стараясь попасть точно в центр ковра. После чего достал из-под плаща обычный нитяной клубок и быстро сплел в воздухе дивную конструкцию, причем нить повисала в воздухе, как на невидимых подпорках.

— И еще обвиняют кого-то в колдовстве, — фыркнула девушка. — Или цель оправдывает средства?

— Генеральный настоятель Общества Иисуса [17] говорил иначе. «Если цель — спасение души, то цель средства оправдывает», — строго пояснил Йожин. — И это определенно наш случай.

А потом они все шагнули в зеркало черного стекла, раскрывшееся вдруг в воздухе, на месте нитяного хитросплетения. Замешкавшегося Мирослава втащили вдвоем, и всей компанией вывалились посреди обеденного зала таверны, прямо под ноги опешившего трактирщика, несущего поднос, заставленный кружками с пивом. Пиво сейчас уходило бочками и в таверне не было прохода из-за набившихся орденских. Человек сорок точно, прикинул сержант. И похоже, что еще не все, эвона, как за спиной гудит, там, где конюшня. Не останется в селе девственниц, когда столько солдат в одном месте собрались. И пива больше не будет…

— Вот как его ни встречу, вечно валяется посреди дешевых обжираловок, — проворчал чей-то до боли знакомый голос над ухом, напрочь обрывая все размышления. Не успел сержант, одуревший уже за последние дни, сообразить, что к чему, как его вздернула вверх могучая рука и поставила на ноги.

— Доброго здравия, Отец Лукас! — поприветствовал Мирослав поднявшего. — И Вы здесь?

— Нет, черти тебя в дупу вилами, я не здесь, а на мессе посреди собора святого Вацлава! Что, незаметно, дурень заснеженный?

— Скверный тут собор, вот что я Вам скажу, отец Лукас! И вино мы прошлый день выпимши все, — сдерживая нежданный смех, сказал Мирослав.

Отец Лукас не только надел кирасу, но и вспомнил себя прежнего. Не вечно брюзжащего старика с поганым характером, а лихого капитана Ордена, умеющего не только отнимать жизни других, но и радоваться своей. Потому лишь громко захохотал. И тут же склонился в низком поклоне, приветствуя Охотницу. Она с легкой улыбкой на губах наблюдала за происходящим.

Губы припухшие, зацелованные… мною зацелованные, — с мимолетной радостью подумал Мирослав. Странное дело, впереди ждали ужасы куда более опасные и тревожные, нежели не столь давнее приключение, но сержанту было легко и радостно на душе. А если и налетала незваная грусть, достаточно было взглянуть на Нее, на девушку с черными волосами и в длинном плаще.

Охотница, отражая улыбкой, как щитом, жадность солдатских взглядов, с поистине королевским видом прошествовала к мгновенно опустевшему столу, что стоял в углу. Занимавшие его до этого орденские чудесным образом испарились. Не забыв, впрочем, очистить стол от снеди и выпивки.

За тот же стол сели и Йожин с Лукасом, потащив с собой и сержанта, непривычного к обществу столь высокопоставленных лиц Ордена. Потеснившись, приняли и двух капитанов, вечно мрачного Адама из Скорупы и Войцеха с перепаханным множеством ударов ножа лицом. Вечной печатью напоминания об опасности драк с обкурившимся гашишем последышем хашишеев… Подсел и неизвестный Мирославу монах в привычном облачении доминиканца. Сел спиной к залу, утвердился локтями в стол и выжидательно блеснул взглядом из-под нависшего капюшона. Лукас понимающе кивнул и махнул рукой трактирщику.

«Дети Гамельна» никогда не отличались дисциплинированностью, не надеясь в этом вопросе даже приблизиться к кондоттам или швейцарцам. Но и наплевательство на командиров, столь любимое ландскнехтами на отдыхе, особо не приветствовались. Так, получалось нечто среднее, так на так, больше сходное не с военным организмом, а с отношениями родственников… Оттого все разговоры среди солдат помалу стихали, и они перебирались в конюшню, благо и там хватало места, а пиву в бочонке сугубо безразлично, куда его несут или катят… Всем было ясно — старшие станут держать совет и отвлекать их совсем не след.

Толстяк трактирщик притащил сгибающийся от тяжести поднос, плотно заставленный мисками и кувшинами. Хозяин заведения уж не знал, радоваться или печалиться. Вокруг творились дела темные и жутковатые, но гости непрерывно пили и ели так, что монеты падали в мошну, как град в ненастье. Трактирщик осторожно поставил ношу, поймал сверкнувший серебряным боком талер и испарился, оставив за собой лишь след завихрившегося воздуха.

— Старается, — отметил усердие трактирщика Йожин.

— А ты бы ходил королем и посылал всех в дупу?

— Еще Подгорные не пожаловали… — отметил Мирослав.

— Кто? — встрепенулся большой коричневой птицей доминиканец. И голос у него оказался больше похожим на карканье.

— Подгорные. Тролли там и все прочие… — неопределенно махнула ладошкой Охотница. — Ну и надо дождаться Хортов. Франчи, милый, предупреди, пожалуйста, своих мальчиков, чтобы не обидели моих собачек. Они у меня добрые и безобидные.

Мирослав так и не понял, что его удивило больше. То ли то, что Охотница назвала монаха милым, то ли то, что доминиканец Лукас безмолвно отправился выполнять просьбу, сопровождаемый взглядами, в которых зависть мешалась с ухмылкой. Надо же, оказывается, Лукаса зовут Франциском, и они хорошо знакомы с лесной девой. А Хорты не мохнатые чудища, убивающие вервольфов, как крыс, но добрые и безобидные собачки…

Только теперь Мирослав понял, насколько он в самом деле голоден. Тело, израненное, а после чудесным образом исцеленное, властно требовало еды и питья.

— Что ж, сначала жра… — Йожин покосился на девушку. — Есть, а после будем думать над диспозицией. Думать есть над чем.

— Да не над чем, на самом деле, — сказал Мирослав, и капитаны дружно кивнули, соглашаясь. — Когда собирается такое вавилонское многонародье, несработанное и незнакомое, можно только выстроить всех повыгоднее, а после скомандовать “Вперед! Убейте всех!”.

— Значит, будем решать, кто крикнет громче всех, — улыбнулась Хозяйка и прижалась плечом к покрасневшему сержанту.

* * *

Мирослав не мог понять, что не так. И что такое происходит рядом, оставляя неприятный осадок легкой досады пополам с недоумением. Долго соображал, с квадранс, если не больше. Мог и дольше — обстановка располагала. Вчерашняя метель замела все следы на снегу и прекратилась, выполнив свою цель. И вокруг расстилалось идеально гладкое поле, лишь у самого горизонта переходящее в темную стену Штутгартского леса.

Понимание пришло вдруг и сразу. Как часто и бывает. Первый раз за спиной сержанта Мирослава была такая сила — не два десятка орденских и не пять десятков стремянных стрельцов.

С сержантом в одном строю качались в седлах шесть десятков «Детей». Сотня «псов Господних», поддевших под привычные рясы посеребренные хауберги. И тролли. Два десятка громадин, чью шкуру берет не каждый арбалет, а мушкетная пуля плющится о пластины костяной брони. Князья Подгорного Народа действительно держались старых понятий, за смерть одного из своих они собирались ответить делом. И дело их, и слово были камнем, гранитом Скандинавии и Карпат.

На месте Иржи Мирослав повесился бы сам. Запершись в уборной и выдернув шнурок из портков. И сами портки стянув предварительно, чтобы победителю трофея больше досталось. Но Шварцвольф решил драться. Собственно, как справедливо заметил Йожин, выбора у Жнеца особого и не было, но все же — граф был смел и хотя бы за это достоин уважения. Иржи не был последователем герцога Альбы, он поставил все на одно генеральное сражение. И от вида воинства, что собрал под свою руку хозяин Виноградника, волосы шевелились под стальными шлемами.

До восхода оставалось еще порядочно, но белейший снег словно сам по себе светился, заливая равнину мягким молочным сиянием. Черная фигура отделилась от неровного строя врагов и зашагала к Орденским. Мирослав оскалился и крепче сжал рукоять пистолета.

Человек как человек. Ни клыков, выступающих из-под бледных губ, ни алых зрачков, светящихся отблеском адского огня. Гладко выбритый, с длинными — до плеч — волосами, тронутыми благородной сединой на висках. На поясе длинная испанская шпага и кинжал «дагасса».

Не доходя до девенаторов шагов двадцать, человек остановился и заговорил.

— Приветствую вас, мои враги. Давние, славные враги.

Голос был тоже вполне обычным. Только… иногда срывался на едва уловимые странные нотки. Будто обладатель хорошо поставленного говора привык общаться на гортанном, рычащем нелюдском наречии и теперь вспоминал обычную человеческую речь, давно забытую.

— Приветствую, наш враг, — Йожин вышел вперед, ступая по снегу легкими плетеными туфлями, очень похожими на лапти из детства Мирослава. — Давний, но не славный.

Шварцвольф усмехнулся.

— Все так же спесивы, слуги распятого…

— Склонись, — ответствовал Йожин. — Сдайся и следуй в оковах в Рим. Прими наказание, которое отмерит суд людей и покайся, потому что нет такого греха, который не мог бы простить любящий Господь.

— Отступитесь, — отозвался Шварцвольф. — Уходите или умрете все. И смерть станет лишь началом ваших страданий. Как стала началом для твоего сына.

Иржи улыбнулся, показывая клыки, которые вроде самую малость удлинились, а может быть, так лишь показалось в неверном свете Волчьего Солнца. Жнец бил в самое больное место, но если бы Мирослав мог видеть лицо монаха, то не заметил бы на нем ни тени чувств. Только холодную маску жестокой готовности.

— Иного я и не ждал, — ответил Йожин с мрачным удовлетворением, снимая с пояса нож и старый заржавленный крюк.

По рядам воинства Шварцвольфа прошло нестройное движение. У нечисти тоже есть свои сказания и страшные легенды. Немалая часть их посвящалась Трансильванскому Охотнику, Йожину-Расчленителю, который выходил в одиночку против самых страшных вампиров, побеждал их и разделял на мельчайшие части, в назидание и устрашение.

— Божий Суд? — осведомился Шварцвольф, положив руку на рукоять шпаги.

— Нет. Бог милосерден и справедлив, — монах махнул для пробы ножом, а крюк опустил почти до самой земли. — Но во мне милосердия не осталось. Так что — обычная резня.

— Трансильванец, — шпага Жнеца сверкнула льдистым светом под умирающей луной. — Я отправлю тебя вслед за сыном.

Йожин улыбнулся, и от вида его страшной ухмылки заледенела кровь в жилах у самых страшных и свирепых оборотней, что стояли за спиной хозяина.

— Иди сюда, трахнутый в жопу содомит, я порежу тебя на куски за моего Гунтера, — сказал монах и шагнул к противнику, занося нож.

— Вперед! Убейте всех! — заорал во все горло Мирослав и выстрелил, давая сигнал к началу.

И был бой. Страшный, как первый, и тут же забывшийся, как десятый. Умная память привычно прятала до поры основное, оставляя мелочи.

Выбитый глаз, повисший на переплетении сосудов и жил, белоснежные клыки в алой пасти, красная влага, плескающая в лицо из обрубка шеи, морозный хруст ломающихся костей, сминаемым настом отзывающихся в ушах. Пронизывающую до пяток боль, ударившую навылет. Радостный вой почуявшего скорую победу, хлебнувшего вражеской крови. И сразу же — жалобный визг увидевшего скорую смерть щена.

А посреди безумной, чудовищной круговерти человек в рясе, сжимая крюк и длинный широкий нож, рубился с другим человеком, вооруженным шпагой и кинжалом. И не было места ни милосердию, ни христианскому состраданию в этой схватке лютых врагов.

Все закончилось как-то сразу, вдруг. Отец Йожин тяжело осел в снег, дыхание его было трудно и прерывисто, кровь стекала по рясе и протаивала в истоптанном снегу глубокие дорожки. Крюк выпал из ослабевшей руки. Утонул в снегу по рукоять нож.

— Господи, прости меня… — прошептал монах, глядя в небо, светлеющее предрассветно. — Прости за грехи мои… Я иду к тебе. Гунтер, мальчик мой… я…

Он не договорил. Голова Йожина склонилась к груди, и Трансильванский Охотник умолк навеки.

Шварцвольф сделал несколько неверных шагов, опираясь на шпагу, упал на колени, не удержавшись. Его левая рука висела плетью, страшно распоротая от плеча до кисти крюком. Кожаный жилет и скрытая под ним кольчуга висели лохмотьями — нож Расчленителя кромсал не хуже палаческого топора. Огромные черно-красные капли падали в снег частым градом.

Подняв к небу мертвенно-бледное лицо, Иржи страшно, отчаянно завыл, и ничего человеческого не осталось в его гласе, только безумное отчаяние нелюдя. А затем Шварцвольф заговорил, огненными буквами отпечатывая слова в памяти тех, кто его слышал.

Близкое дыхание смерти вдруг что-то поменяло в мире. И в Иржи. Умирал не отщепенец рода человеческого, растерявший за века право именоваться человеком. Не злодей, погубивший сотни, тысячи жизней. Умирал полководец, растерявший в горниле битвы все легионы, но не помышляющий о сдаче.

Среди трупов людских и Обернувшихся стоял на коленях, зажимая распоротый живот, Георг фон Шварцвольф. Стоял и говорил. Многое говорил. И словно зачаровал всех. Под невозможной тяжестью слов гнулись, склоняя спины, доминиканцы, болезненно морщились выжившие «Дети». И ворчали Хорты, длинными языками счищающие схватившиеся на морозе потеки крови. Своей и чужой.

Иржи говорил…

«Не будет вам с этих пор ни крыши, ни порога, ни у вас, ни у детей, ни у ближних, ни у дальних, ни у кровников, ни у чужих, гнить родам вашим до веку, всем вместе и каждому в отдельности, ни дела, ни добра, ни жизни, сдохли вы, нет вас, в могиле черви жрут и вас и дела ваши, ни до огня, ни до воды, ни до земли, ни до солнца, вам гниль, мрак да нежить, вам отныне и до веку, пока вода течет, пока земля родит, пока солнце светит, пока огонь греет…"

— Заткни хайло, пустомеля… — Вольфрам ступал тяжело, подволакивая ногу, неся на плече меч. Клинок цвайхандера иззубрился, кожаная обмотка рукояти покоробилась, напитавшись стекающей с клинка кровью. Встав за спиной Шварцвольфа, доппельзольднер поднял меч и резко взмахнул им, как косой, разворачиваясь всем корпусом. Ландскнехт смертельно устал, но мастерство того, кто не единожды в одиночку врубался в лес вражьих пик, не растеряешь за одну ночь. Путь даже и длиной она — в вечность.

Привычно и буднично хлопнул тяжелый рейтарский пистолет, разряженный Мирославом в отсеченную голову. Чтобы наверняка, чтобы Детям не пришлось делать прежнюю работу в третий раз.

Обезглавленное тело повалилось навзничь, и вместе с ним упало колдовское наваждение. Все заговорили разом, кто-то стонал от боли, кто-то неистово молился, бурчали на своем наречии тролли, деловито раскалывающие черепа убитым врагам своими здоровенными булавами.

И лишь три человека остались безразличны ко всему. Сержант Мирослав, черноволосая девушка, нежно положившая руку ему на плечо, и Отец Лукас.

— Что дальше? — мертвым голосом спросил наемник. — Как обычно?

— Как обычно, — ответил Лукас. — Распахать и посыпать солью. Карфаген должен быть разрушен. А наших — сжечь, чтобы только пепел остался…

— Не надо огня. И соли не надо, — тихо сказала Охотница. — Земля примет всех и все, я обещаю. Земля — она, как ваш Христос, прощает и принимает всех, и никого не отдает.

— Будь по-твоему, — сказал устало Лукас. — Отцы вынут мне всю душу, ну да и черт с ним.

— Этот Карфаген нельзя уничтожить. Он будет возрождаться, пока в людских душах живет грех и злоба, — сержант говорил странно и неожиданно, слова сами собой складывались в естественные и законченные помыслы. — Сто, двести, триста лет, и все вернется.

— И тогда вернемся мы, — сказал Лукас.

— Орден умирает. Он проживет еще долго, может быть, много десятилетий, но душа его уже больна. Придет время, и некому будет возвращаться.

Лукас шагнул к сержанту и положил ему руку на плечо, свободное от ласкового пожатия Охотницы.

— Может быть, ты и прав, московит Мирослав. Может быть, это будут не Deus Venántium. Но всегда найдется тот, кто встанет на пути у зла. Всегда.

— Пойдемте жечь Виноградник, — неожиданно и не по-женски рассудительно предложила богиня.

— И правда, — Мирослав будто очнулся ото сна, недоуменно взглянул на Лукаса, чернеющие на снегу трупы, разряженный пистолет в собственной руке.

— Нам понадобится много топлива, — Лукас выжидательно глянул на Охотницу.

— Огонь есть зло, — отрезала она, но через мгновение смягчилась. — Хотя… для такого дела я дам вам самую сухую и жаркую осину.

Зимний Виноградник оказался совсем не таким, как представлялся. Да оно так всегда и бывает. Все красиво лишь в сказках, а на деле оказывается мелким и кислым. Уродливым, как старый вьюн. И, сгорев, оставляет лишь жирную сажу и копоть.

История четырнадцатая. Последняя, о Моровой Деве, ландскнехте и монахе. А также о долге и смелости, завершении и начале

Смерть едет на лошади угольно-чёрной, Обряжена в рясу и скачет проворно, И рядом с ландскнехтами на поле боя Несётся галопом, зовёт за собою.

Смерть едет верхом на коне белой масти, Прекраснее ангелов Божьего царства. Как девушки станут водить хороводы, Она будет рядом, с ухмылкою подлой.

Несмотря на дождь, исправно глушащий звуки, разудалая песня разносилась далеко над дорогой, старательно вытягиваемая не слишком музыкальным, но сильным голосом.

Ещё смерть умеет стучать в барабаны, И в сердце их бой отдаётся упрямо, Играет ли громко, играет ли тихо, От боя смертельного жди скорей лиха.

Как смерть свой мотив наиграет впервые — При звуках его кровь от сердца отхлынет. Второй раз ударят смертельные дроби — Ландскнехта тогда же в земле похоронят.

Насколько привольно чувствовать себя всадником по хорошей погоде, настолько же скверно плестись под дождем, когда понурый конь грустно шлепает в грязь коваными копытами, а одежда пропитывается водой до последней нитки. Порох отсыревает, оружие ржавеет, жопа плесневеет… Воистину, скверная погода есть изобретение дьявола, Врага Рода человеческого!

Песня заканчивалась, и, чтобы разогнать дурное настроение, последние два куплета всадник пропел во весь голос, напрягая горло и стараясь переорать шум дождя.

Когда ж раздаётся удар в третий раз — Ландскнехт предстаёт перед Богом тотчас. Тот третий удар — он звучит так негромко — Как мать колыбельку качает с ребёнком! На белом коне иль на лошади чёрной Смерть скачет и пляшет с улыбкой недоброй, Разносится бой барабанный повсюду. Всё кончено, кончено, кончено будет! [18]

Насколько память не подводила Густава Вольфрама, чуть дальше по тракту, в паре баварских миль, стоял неплохой кабачок. По крайней мере, год назад точно стоял, хотя, конечно, за год много чего может случиться… Намного умнее было бы как-нибудь доплестись до него, чем останавливаться тут. Но очень уж много противных струек воды прокралось за шиворот, холодя и без того озябшую спину, да и конь уже еле переставлял ноги, явно выбирая лужу поглубже, чтобы при падении хозяин полностью все понял. Потому Густав решил не дожидаться огней вожделенного кабачка, а свернул к маленькой деревушке, примостившейся у тракта.

Проехал пару домов, выискивая, который побогаче будет. Старый ландскнехт-доппельзольднер не собирался, подобно нищим крестьянам, грызть траву всякую, запивая прокисшим пивом, из которого хозяева не всегда и крыс утопших вылавливают. Пока в мешочке за пазухой чуть слышно позвякивают лучшие друзья солдата, можно позволить, что поприличнее. Может, даже шлюха какая найдется. Хотя, вряд ли, такие развлечения надо искать в городе. Иль в походе, когда за каждым отрядом плетется длинный обоз с разными разностями и непотребными девками в том числе. Деревня проще живет. Без излишеств.

Есть, вроде бы, то, что надо. Надо же, и в такой глуши есть кабак. Покосившийся забор доверия не внушал, перед правильной осадой или приступом развалится, но маленькие оконца светились теплым огнем, да и вывеска обещала «Свежая пиво и ида». Брюхо громко квакнуло, почуяв скорую жратву. Вот только…

Когда живешь с меча, быстро учишься чуять опасность задницей. Кто не учится, тот в солдатах долго не ходит. И сейчас указанная часть тела, несмотря на многочасовое пребывание в седле, просто вопияла о том, что здесь не все чисто. Всадник, да еще вооруженный — важное событие для такого богом забытого угла. Если солдат не приносит неприятностей, значит, может принести деньги — это знает и последняя деревенщина.

А здесь — вроде бы и звенел кольцом, подвязывая устало всхрапывающего норица у коновязи, но не выскочил ни хозяин, ни даже мальчишка какой. Дети не показывают из-за углов чумазые рожицы, борясь со страхом. Конечно, может быть, все дело в дожде, но на всякий случай Вольфрам незаметно проверил, хорошо ли ходит в ножнах корд, не отсырели ли кожа и дерево, стиснув клинок в самый неподходящий момент.

Ладно, посмотрим. Ветерану Дессау и десятка не столь знаменитых битв негоже впадать в панику только потому, что у местных селян заложены уши. Вряд ли найдется сумасшедший, который вздумает ограбить ландскнехта, хотя, конечно, голод и не на такое безумство толкнет. Цвайхандер пусть так и висит, отвлекая внимание. Случись беда, главную работу сделает корд, что висит на поясе. Да и малый пистолет работы османских мастеров греется рядом с гульденами, главное, чтобы порох не отсырел. Хоть оружие укрыто от влаги на совесть, сырость — такая зараза, не одного доброго солдата толкнула в объятия Старухи, что дарует вечный сон в могиле…

— Да пребудет Господь в этом славном месте! — поприветствовал Вольфрам, толкнув тяжелую дверь. Произнося это, ландскнехт почувствовал неприятное чавканье в сапогах — все-таки прохудившиеся подошвы набрали воды — и машинально скривился в недовольной гримасе. Так что приветствие не слишком удалось, но если кому не нравится, это его заботы.

В тесном, с позволения сказать, «зале» с низким закопченным потолком сидели трое, они как по команде уставились на гостя. Опытным глазом Вольфрам выделил кабатчика, толстого, как бочка (интересно, подумалось ландскнехту мимолетом, а кабатчики вообще бывают худые?). И двое крестьян, явно местных, судя по достаточно свободным позам. В незнакомых местах селяне всего боятся, жмутся по углам, чем и привлекают к себе внимание лихого люда.

Все трое были явно чем-то озабочены. И озабочены крепко.

Кабатчик, мазнув опытным взглядом по гостю, сразу заприметил и оценил цветастую раскраску одежды. Но все же спросил, очевидно, на всякий случай:

— Герр изволит быть ландскнехтом?

— Именно! — сразу же надулся Густав. Не сказать, чтобы он так уж любил важничать, скорее, даже наоборот, но с таким народом лучше сразу показать, кто есть кто, так уважения больше. Да и вообще, лишняя скромность не годится для показа темному люду, они ее все время путают с трусостью. — И не просто ландскнехт, а доппельзольднер!

— Это как? — не понял один из крестьян, кстати, достаточно храбрый для вопроса.

— Не знать такого стыдно! — покраснел от гнева Вольфрам, демонстративно опуская руку на рукоять корда.

— Прошу вас, герр доппельзольднер, не гневаться на нас! Ибо незнанием вызван вопрос сей, а отнюдь не желанием оскорбить столь достойного воина, коим вы, без сомнения являетесь! — влез в разговор второй крестьянин, судя по гладкости речи, крестьянином вовсе и не являющийся. Уж в красивых-то словесах недоучившийся студент, коим в далекой юности являлся Густав, разбирался на славу. Вольфраму стало немножко обидно, что он так ошибся в оценке человека. Хотя, плевать.

— Салерно? — подмигнул ландскнехт «лже-крестьянину».

— Прага [19], — коротко ответил тот, вмиг растеряв словоохотливость. Похоже, «лже-крестьянин» уже пожалел о неосторожном выступлении.

— Пива желаете? — спохватился кабатчик, поняв, что разговор двинулся куда-то не туда и грозит неизвестно куда привести. Вон, оглобля какая у ландскнехта при себе. И махать горазд, на рожу стоит только глянуть.

— Лучше вина. Если такое тут имеется. — Густав опустился на лавку, сдернул, наконец, промокшую насквозь шляпу и положил подле себя. Пропитанный водой войлок расплылся бесформенным кулем. Затем ландскнехт стянул перевязь меча, аккуратно поставив оружие в угол, с наслаждением вытянул ноги. И выжидающе уставился на замешкавшегося кабатчика.

— Для такого гостя — найдем, — понятливо кивнул толстяк и исчез в полумраке подсобки.

Вскоре кабатчик объявился на свет, нагруженный радующей глаз ношей. Тяжело опустился на стол пыльный кувшин, судя по приятному бульку — отнюдь не пустой. Рядом пристроилась солидная тарелка с холодным мясом. Да, сразу видно, в этих краях пока не появлялись в изобилии ни война, ни солдаты.

Завершив благую миссию, кабатчик застыл у стола монументальной аллегорией стяжательства. Фыркнув в усы, Вольфрам выложил пару монет и ехидно уточнил:

— Хватит?

— Вполне! — кивнул довольный хозяин и снова скрылся в подсобке. Монеты словно по волшебству испарились со стола. Древнее колдовство потомственных владельцев кабаков, несомненно.

На удивление, вино оказалось вполне неплохим. Не фалернское и даже не рейнское, но всяко лучше того пойла, что следовало ожидать в краях, давно не осеняемых Божьей Благодатью.

— Эй, пражанин! — приглашающее кивнул ландскнехт, опрокинув первый кубок. — Присоединишься?

— Благодарю. Не хочется, — не поворачивая головы, ответил студент.

— Брезгуешь, что ли? — оскорбился Густав.

— Отнюдь, — быстро уточнил собеседник. — Хочу оставить нынешней ночью голову трезвой. Хотя, будучи пьяным, это пережить легче. — «Это» он отчетливо выделил голосом.

— Что «это»? — полюбопытствовал ландскнехт, готовясь воздать должное мясу.

Студент вдруг резко встал с насиженного места и пересел к Вольфраму.

Склонившись так, что край плаща чуть не улегся в тарелке, он быстро зашептал на ухо несколько ошалевшему от такого развития событий ландскнехту:

— Так и не представившийся герр наемник, позвольте полюбопытствовать, по какому профилю изволили обучение проходить?

— Юриспруденция, — удивился Густав. — А что?

— А то, милейший мой романтик пьянок и изнасилований…

Студент сделал короткую паузу, и солдат уже собрался было отвесить ему затрещину за слишком уж резкий переход к панибратству, которое собеседник пока что ничем не заслужил.

— … Вы знаете что-нибудь про Черную Смерть? — закончил мысль студент.

Вольфрам отшатнулся, чуть не перевернув на себя стол. Мысли о затрещинах улетучились. Ландскнехта передернуло.

— Не стоит так волноваться. По глазам вижу, что знаете в достаточной мере, — произнес «пражанин» с грустной и понимающей улыбкой. — Тогда, может, и про Моровую деву краем уха слышали? Кстати, за кинжал хвататься не советую. Или вы хотите вдобавок ко всему еще и обвинение в убийстве монаха на себя повесить?

Густав собрался с мыслями. Странный крестьянин-студент-монах опасным противником не казался, но проявлял непонятную уверенность. Знакомую уверенность. Очень знакомую. Да еще эти внезапные переходы, от чрезмерной вежливости к почти что высокомерию… Вольфрам на всякий случай перевел неожиданного собеседника в разряд опасных людей и, вопреки совету, лишь крепче взялся за рукоять корда. И сразу же что-то кольнуло в районе гульфика. Ландскнехт скосил глаза и скрипнул зубами от злости — тонкий стилет итальянской работы упирался прямо в пах. Студиоз оказался непрост, очень непрост… И умен, хорошо знает, что с доппельзольднера станется и поножовщину в кабаке устроить. Вкупе с перестрелкой и поджогом.

Крестьянин торопливо отсел подальше, кабатчик скрылся за прилавком, словно бобер, прячущийся от назойливого охотника.

— Ну, знаю, довольно много. Общенаучная подготовка присутствовала. Сам Катанни читал лекции, пока по пьяному делу не схлопотал из тромблона картечью в пузо. И про деву вашу моровую доводилось слышать, — ровным голосом проговорил Вольфрам и, чуть помедлив, добавил, тихо, только для студента. — Ты мне порежешь бедренную жилу, я истеку кровью. Но и корд тебе в глаз засадить успею.

Они скрестили взгляды, словно острейшие клинки, и после пары мгновений молчаливой дуэли студент-монах неожиданно убрал оружие. Густав так и не понял, как у того получилось, но стилет исчез из ладони оппонента, словно струйка дыма.

— А вот это как раз совсем не страшно! — куда дружелюбнее сообщил студент. — Пойдем, ландскнехт, как раз время скоро, такое увидеть суждено далеко не каждому! Не стоит терять свой шанс! С вашего разрешения, я прихвачу мясо и вино, они нам еще пригодятся.

Как оболваненный, Вольфрам послушно поднялся из-за стола, подхватил меч, шляпу и потащился за переодетым монахом на чердак. Шаткая лестница немилосердно скрипела под ногами постояльцев. Густав чувствовал себя первостатейным дураком, но любопытство решительно взяло верх над осторожностью, очень уж занимательно развивались события. Натура авантюриста предвкушала возможное приключение, а жажда наживы прикидывала, не удастся ли пополнить кошель, который у солдата никогда не бывает полным.

Толстяк-кабатчик проводил поднимавшуюся пару мрачным взглядом и сделал вид, что все идет как должно. Никого не убили, и то ладно.

Крыша была худая, как решето, хлюпающие капли то и дело срывались с низкого потолка. Вольфрам понял, что теперь порох в пистолете точно отсыреет и начал злиться, немного придя в себя от неожиданного напора монаха.

— И что я тут должен увидеть? — злобно спросил ландскнехт, стерев с лица очередную нахальную каплю. Нет, не каплю! Капелищу, здоровую, будто кюре у схизматиков!

— Терпение, мой друг, терпение, — посоветовал пражанин, складывая кувшин и тарелку на колченогий стол, знававший лучшие времена. — А теперь извольте пройти сюда…

И первым подошел к оконцу, единственному на весь чердак. Солдат отметил, что монах не спешит затеплить огарок свечи на столе, ступает мягко, осторожно и держится чуть в стороне от окна, как если бы на улице ждали с арбалетом или ружьем.

Пражанин, не сказав ни слова, сунул ему в ладонь подзорную трубу и указал направление. Наемник с опаской покрутил приспособление в широких ладонях. Оптика была очень редкой и дорогой вещью, пользовались ею обычно командиры из тех, кто побогаче. Ну и у капитана такая была. И у сержантов. Гавел, Гавел, твои кости, поди уже, изгрызены напрочь… Признаваться в том, что он никогда не смотрел в «дальногляд», казалось как-то неловко. Студент все понял без слов и помог, не позволив себе даже тени усмешки.

С минуту Густав приноравливался к трубе. Смотреть в нее оказалось непросто, стекло мутновато, по краю бежала тонкая трещинка. Поле зрения резко сузилось, да и дождь сильно мешал, будто сквозь вуаль смотришь. Но через пару минут наемник более-менее привык.

— И что я должен увидеть? — повторил вопрос Густав.

— Скоро… — пробормотал монах, чего-то выжидая. — Пока просто смотри, приноравливайся.

Дождь усиливался, вода уже не капала с потолка, а стекала тонкими струйками, Вольфрам поежился, когда очередная затекла за воротник, скользнув по телу холодной змейкой. Но любопытства лишь прибавилось, больно уж необычно все складывалось. Или обычно, только совсем не так? К черту!

— Вот, — тихо, но четко произнес монах, ткнув пальцем. — Там, возле второго дома по левой стороне, с конца.

Увеличительное стекло послушно приблизило указанный дом. Обычный дом, каких двенадцать на дюжину, сквозь зрительную трубу можно было рассмотреть кривую ограду, узкие окна — из таких только отстреливаться. Сущие бойницы. Десяток мушкетеров туда, с надлежащим огненным запасом, и хоть на неделю в осаду…

Глаза заслезились от долгого напряжения, Вольфрам оторвался от трубы и пару раз моргнул, а когда взглянул в прибор вновь, едва не отшатнулся.

Возле окна дома стоял темный силуэт. Он просто не мог там появиться — ни один человек не успел бы пройти так быстро, пока солдат не смотрел, и все же… Женщина. С ног до головы закутанная в серый плащ, волочащийся по земле. Лишь белое — слишком белое — пятно лица мелькало, когда она поворачивала голову. Женщина держала в руке платок — лоскут сплошной черноты.

Холодная струйка снова поползла вдоль хребта Вольфрама, покалывая кожу, словно острыми коготками, и это была отнюдь не дождевая вода, но доппельзольднер храбрился.

— И чего…? — Густав не договорил. Рука женщины прошла сквозь закрытое окно, и наемник едва не выронил трубу. Черно-серый силуэт замер в неподвижности, его плечо несколько раз дернулось, словно на той стороне стены рука что-то кропила. Густав оторвался от дальногляда, мотнул головой, прогоняя наваждение, и снова приник к стеклышку, но рядом с домом не было никого. И ничего. И следов под окном не осталось, хотя никакой дождь никак не успел бы смыть их, даже если бы проливался прямиком из Рая…

— Доннерветтер, — прошептал Вольфрам побелевшими губами, с трудом сдерживая дрожь в пальцах. — Что за бесовское отродье?

— Именно! — устало вздохнул монах. — Именно, доннерветтер, и именно бесовское отродье. Это и была Моровая Дева. Утром в том доме живой останется только кошка. Если не сбежит, конечно. А эта тварь пойдет дальше. Или решит уничтожить всю деревню. Выражаясь научно — скоротечная, сиречь моментальная форма чумы. Черная Смерть.

Густав выдал сложную конструкцию на нескольких языках сразу, сбрасывая напряжение и, чего греха таить, страх через площадную ругань.

— И что делать? — спросил он после.

— Не знаю, — плечи монаха опустились. — Я иду за ней уже второй год. Пражская курия.

— «Иезус Сладчайший»? — передернуло Густава. — Никогда не любил ваше племя, одни гадости от него.

— Но почему-то, кроме нас, никто даже не пытается остановить эту суку. Даже вы.

Вольфрам посмотрел прямо в глаза пражанину холодным мертвенным взором. Монах выдержал его стойко, не опустив взгляд.

— Даже вы, — повторил пражанин. — Я видел тебя, один раз, мельком, в компании с Гунтером Швальбе. И слышал… потом. Знаю, кто ты. Тот, кто отсек голову Кровавому Иржи.

— «Нас» уже нет, — с тем же леденящим спокойствием ответил Вольфрам. — И ты должен это знать, коли видел меня и знаешь, чем мы занимались. Есть лишь пыль и прах. Слава и память, скрытые в пыльных книгах.

— Орден не упразднен! Deus Venántium живы!

— Девенаторы не живы и не мертвы, — горько отозвался Густав. — Орден уничтожил Виноградник и Шварцвольфа, но на этом исчерпал силы. Надорвался. Погибли лучшие бойцы и те, в ком была истинная вера. Ее больше нет, осталась только жажда золота. В Ордене теперь правят бал глупцы и прощелыги, которые торгуют былой славой.

— Всегда есть те, в ком сильна вера, кто готов бросить вызов дьяволу и его воинству, — почти прошептал монах, глядя на ландскнехта с тоскливой безнадежностью, сквозь которую едва-едва пробивались ростки умирающей надежды.

— Чего ты от меня то хочешь? — устало спросил солдат и стряхнул с носа очередную каплю. — Я давно ушел из девенаторов. Иди к нынешним главам и расскажи им, как надо вести дела. Так нет ведь, сам все прекрасно понимаешь. От того и бродишь в одиночку.

Молчание воцарилось надолго. Только глухо стучали по крыше капли дождя.

— Ладно, наемник, теперь ты видел ее тоже, — выговорил, наконец, монах, отворачиваясь и делая вид, что всего сказанного прежде не было. — Пошли спать, хватит здесь мокнуть. За комнату плачу. Может, хоть тогда об иезуитах иногда будешь лучше думать.

— Знаешь, пражанин, — нервно хохотнул Густав. — Ты хоть имени своего не назвал, но я начинаю о вашем ордене думать все лучше и лучше. А если ты еще и вина на сон грядущий возьмешь — вообще буду считать первыми после Бога. После такого… еще один кувшин будет не лишним.

— Марьян Байцер, — протянул ладонь монах. — Это если выговорить сможешь, не коверкая.

— Я и не такое могу, — усмехнулся Густав. — И как говорят в далекой, теплой и сухой Польше, ежа голой задницей не перепугаешь. А я тот еще еж.

— Всегда знал, что нельзя пить с монахами, — простонал Вольфрам, пытаясь подняться с лавки. Ночью она казалась привольной, словно настоящая кровать для благородных, сейчас же наводила на мысли о Прокрусте и его известном ложе.

— А особенно с иезуитами, — кротко улыбнулся Марьян. Сволочной монах выглядел так, как будто и не он на пару с солдатом полночи распевал во все горло «Скачет по Фландрии смерть», выхлебав все вино в кабаке.

— Это точно… Что нового?

— Нового? — помрачнел лицом Байцер. — Дева снова не пощадила никого. Семь человек, семь невинных душ сегодня отправились к Богу. А я опять ничего не смог сделать…

— Эй, монах, я, кажется, могу помочь твоему горю, — в голову Густаву прокралась неожиданная мысль.

— Нашему горю, — внушительно поправил Марьян. — Напасть сия есть беда общая, ибо происки нечистого затрагивают каждого, кто…

— Избавь меня от словоблудия, — сморщился Вольфрам. — Сейчас будет про лоно матери нашей, католической церкви, и все такое. Мое студенчество давно кануло в лету.

— Как скажешь, — деловито согласился Марьян, пропустив мимо ушей упоминание в одной фразе церкви и словоблудия. — И?..

— Тут такое дело, — задумчиво поскреб затылок Вольфрам. — У меня в рукоять меча вделан настоящий гвоздь из Распятия Христова.

— Что еще смешного скажешь? Густав, ты пропил последний ум? — жалостливо посмотрел на него иезуит. — В Праге есть целый цех по производству голов Иоанна Крестителя, думаешь, твои гвозди чем-то лучше?

— Да? — скривился наемник. — Всегда знал, что чехи — банда симулянтов и обманщиков. Все равно, монах, это не меняет дела.

Густав все-таки сумел сесть прямо, используя в качестве подпорки собственный меч.

— Как бы то ни было, но любой, кто верует в Господа, не должен оставаться в стороне.

Байцер подозрительно пригляделся к опухшей с перепоя роже ландскнехта.

— Тебя ночью, случайно, не подменили? Хоть и староват ты для народца с холмов, что ворует детей.

— Чего?

— Того, что не ожидал такого от типуса, подобного вам, о милейший доппельзольднер. К тому же, какое твое дело до местных, если они не католики?

— А что в таком случае тут делает иезуит, а? Или он, скрываясь во тьме ночной, тайно вводит заблудших протестантов в лоно истинной Церкви? — уверенно парировал Густав.

За внешним благодушием и балагурством Марьяна скрывались напряжение и надежда. Вольфрам отвечал в том же тоне, опасаясь спугнуть крепнувшую решимость.

— О, Мадонна, — воздел руки Марьян. — Я забываю, что общаюсь с так и не взошедшей звездой адвокатуры.

— А тебя что ведет этой дорогой? — неожиданно и прямо спросил Густав.

Пражанин стиснул зубы, склонил голову, но не покаянно, а будто скрывая яростный блеск в глазах.

— Ну, так что, монах, скажешь правду или так и будешь молчать? — ехидно вопросил солдат.

Иезуит помрачнел еще больше.

— Что тут говорить, — ответил он после паузы. — Курия не знает, что Господь направил стопы мои в сторону сию. Личное, — подвел итог монах.

— Понятно… — протянул Вольфрам. — Бывшая семья?

— Страговский монастырь. Почти весь…

— Так ты из Премонстратов? — удивился наемник. — «Адлик, как ангел красивый, в грязь упал» и все такое? А как же Иисус Сладчайший? — Густав вдруг хлопнул себя по лбу и продолжил. — Все, я понял! Когда все твои перемерли, то ты решил отплатить той же монетой? А наследники Лойолы решили не отказываться от очередного пса, снедаемого жаждой мести?

— Господь дает много путей.

— Ясно все с тобой, не хочешь — не говори.

— Так будет лучше для всех, — смиренно согласился монах. — Ибо многие знания порождают скорби. А ты поэт, милейший ландскнехт, — неожиданно закончил Байцер.

— Я вроде предупреждал, что тот еще еж?

Толстый Рольф управлял «Хромым Оленем» верных два десятка лет и еще сколько-то там — он давно сбился со счета. В жизни повидал немало, да и сам ей показал кое-что. И посетителей видел самых разнообразных. Тракт на Штутгарт не то, чтобы прямо за окнами, но и не так уж далеко, жизнь и заботы всяких сюда заводит. Но таких, как эти, — еще не было. И прояви, Боже милосердный, милость свою, не направляй стопы подобных им… Рольф с детства ненавидел загадки.

Ландскнехт, внимающий монаху… Притом, ландскнехт в возрасте, при деньгах, коне и прочей снасти — значит, опытный, повидал разные виды. Правду ведь говорят: из первого похода наемник возвращается в лохмотьях, голодный и босой, из второго — при платье и оружии, а из третьего — верхом, разодетый, как благородный, с мешком добычи и полной мошной. Но руки и ноги при нем, даже глаза на месте и морда без шрамов. Значит, везунчик, каких мало, или с нечистой силой знается…

Еще понятно было, если бы калека. Самое время о душе подумать и спасении. У наемника много грехов, в ад потянут мигом, не хуже пушечного ядра. А вот отрубленная конечность — отличный повод свести дружбу с монахом. Может, и подскажет чего. Например, молитвы почитать. Или там написать чего душеспасительное. Рольф намедни читал о похождениях некого дона Кихота. Так там автору то ли руку, то ли ногу отрубили агаряне нечестивые. Он и подался в писатели, пером по бумаге возить.

Хотя этому-то, точно, подобное не грозит, вон железяку какую под бок примостил. Да и рожа такая, что ни одна приличная тюрьма не возьмет. Проще повесить сразу. А монах — молодец. Даже такую душу заблудшую спасти пытается, вон, как руками размахивает, наверное, размер кольев адских показывает… Как раз вовремя. Намедни-то, семь душ встретил Петр у Ворот…

— Вот так вот, — сказал Байцер и замолк.

— Дела… — поддержал грусть монаха Густав. — А посему, предлагаю выпить вина. Или пива. Выпить, короче говоря. А то от мудрствований голова треснет скоро.

— И это будет самым лучшим выходом… — остекленевшие глаза Байцера выдавали его состояние на раз.

Ландскнехт уже видел подобное у новобранцев. Даже самые смелые, бывало, впадали в ступор перед делом, не бежали, но и пользы от них было мало. Такова природа человеческая — сколько бы решимости в душе не набралось, а встать лицом к лицу со смертью все равно страшно. Очень страшно.

— Самым лучшим выходом будет, если я тебе смахну сейчас тупую и трусливую башку, как Шварцвольфу! — рассвирепел Вольфрам. — Выходы есть всегда!

— Даже если тебя съели? — грустно ответил монах.

— Тогда тоже есть. Правда, всего один. Короче, слушай сюда…

Дня хватило, чтобы похмелиться, снова немного выпить и окончательно протрезветь. И придумать план. Хотя «план» — громко сказано. Прятаться от подобной нежити смысла нет — все равно заметит. Это не упырь какой, которого можно подстеречь в засаде и воткнуть ему кол в жо… куда-нибудь. Пугать — так же, все равно станет делать то, что намеревалась, с пути не собьешь. Оставалось ждать, надеясь, что помогут храбрость в сердце и доброе железо в руках. Ну и молитва, конечно. Хотя, сказать по совести, в силу последнего ингредиента Густав не сильно верил. Слово всегда пасовало перед сталью.

По расчетам Байцера, Дева должна была или уйти дальше по Тракту, или пройти по стороне улицы, противоположной вчерашней. Там-то ей и готовили встречу.

Позицию выбирал Вольфрам как самый сведущий в воинском деле. Так, чтобы было где размахнуться тяжелым цвайхандером. Меч он, без лишних изысков, воткнул в отсыревшую землю и теперь ходил кругами вокруг импровизированного креста, разминая запястья. Двуручный меч слабых кистей не терпит, махнешь им сдуру пару раз «холодной», не разогретой рукой, и потом всю жизнь ничего тяжелее ножика не поднимешь.

Смеркалось. Деревня будто вымерла, если где-то и зажгли огни, то за плотно замкнутыми ставнями. Если бы Густав приехал сюда сейчас, то решил бы, что поселение давно брошено. Набежала стая туч, налетевший ветер завыл, загукал меж домов, словно скребясь в двери бесплотными пальцами.

Байцер молился, тихо, но отчетливо проговаривая витиеватые латинские слова. Его голос чуть подрагивал, но в целом монах держался молодцом. Половина парней из полка Густава уже смазала бы салом пятки. Да и сам Густав перед первым своим боем чуть не напрудил в штаны. Впрочем, кто сказал, что у монаха этот бой первый? Солнце последний раз показало алый краешек над деревьями и скрылось.

— Не ушла… — шепотом ругнулся Марьян. — Цубка, курва драт!

И в самом деле, знакомый серый силуэт раскачивался в конце улицы.

— Где-то так, — буркнул в ответ Густав, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А потом еще и влез ми на хрб!

Монах удивленно оглянулся со словами:

— Густав, мать твою, чем больше узнаю о тебе, тем меньше ты похож на наемника.

— Ты тоже иезуит хреновый. Тихо! Услышит еще…

Не услышала. Деве не до этого было. Чуть раскачиваясь, как будто под порывами ветра, она шла от дома к дому, прилежно исполняя страшный ритуал.

Вольфрама начала бить крупная дрожь, как всегда перед дракой. Очень и очень злое происходило сейчас в паре десятков любекских локтей. Он крепко взялся за рукоять меча, соображая, как лучше атаковать. Обычно классическим цвайхандером действуют как коротким копьем, перехватывая одной рукой за рукоять, другой же берясь за основание клинка. Но незримый голос нашептывал на ухо, что здесь этот фокус не пройдет. Колоть такое чудовище — все равно булавкой в тень тыкать. Или медведю соломиной в ухе ковыряться.

А Моровая Дева подходила все ближе и ближе, она словно скользила над землей.

Дальше все пошло совсем не так, как порешили монах и солдат. Совсем не так.

— Шиксешустерн! — взревев, ландскнехт вылетел из-за угла дома, выводя на удар цвайхандер. Мастерство не пропьешь, тем более разбавленным вином захудалого кабака. Вольфрам много лет жил мечом, тело все делало само. Упор на ногу, разворот всем корпусом «на скрутку». Как говаривал первый наставник Густава — «удар делается не руками, удар достается из пятки и задницы, всем телом». Оружие лежало в крепких руках как влитое, и прием начался безупречно.

Начался…

Время словно замедлилось, потекло тягуче, словно хороший мед за ложкой. Мускулы стонали, как натянутые судовые канаты, но с каждым мгновением меч все замедлял движение. Дева развернулась навстречу угрозе — вот она стоит в пол-оборота, а сейчас уже смотрит прямо на Вольфрама, будто в миг вывернулась наизнанку. Темные провалы глазниц, словно чернильные пятна на абсолютно белом, точеном лице, лишенном всякого выражения.

Медленно-медленно клинок шел к цели, и так же медленно тянулась навстречу немцу рука Девы, удлиняясь противно природе и хитрой науке анатомии…

Монах хотел крикнуть, осенить нежить крестным знамением, но рука замерла, скованная смертным холодом. Марьян закрыл глаза и всем своим существом обратился к Тому, кто стоит над миром, к всеблагому и милосердному, моля об одном — дать ландскнехту толику силы, нужной для доброго дела.

Вспышка ослепила Байцера сквозь плотно сомкнутые веки, полоснула, как бритвой, в уши ударил оглушительный звон, металл будто вскрикнул от боли. Когда монах сумел протереть слезы, хлынувшие обильным потоком, то увидел, как падает в грязь ландскнехт. С протяжным всхлипом Густав осел на землю — в лице ни кровинки, губы посерели, как у покойника. Он так и не выпустил рукоять меча, переломленного аккурат посередине, словно им рубили лучший турнирный доспех, а не бесплотную тень.

— In nomine Patris… — начал было монах, но слова замерзли в горле.

Рядом тяжело плюхнулось нечто, смахивающее на дамскую перчатку. Мгновение иезуит всматривался в предмет, пока не понял, что это. Густав сумел. Цвайхандер сделал свое дело, отсек руку нежити, чисто и одним ударом, как топор палача. Платок, выпавший из пальцев Девы, невесомо коснулся сырой, утоптанной травы и дрогнул, распался на десяток серых крыс, разбежавшихся в разные стороны с утробным зловещим писком…

Дальше монах видел себя как со стороны. Вот он, поскальзываясь, бежит к Деве. Вот вылетает из ладони пузырек тонкого стекла, разбрызнувшись о порождение Геенны мириадом осколков. Вот святая вода, над которой сам Папа простирал ладони, ручейками бежит по савану, укрывающему плечи Девы, вспыхивая бледно-желтыми огоньками, словно то и не вода вовсе, а пылающее масло. С беззвучной вспышкой сияние охватило Деву, сковав замогильным светом.

Бледный овал лица нежити развернулся к Марьяну. Иезуит так и не увидел ее глаз, даже не понял, есть ли что-то в глубине черных провалов, но был уверен, что своим потусторонним зрением Дева в одно мгновение заглянула к нему в душу, будто запоминая, ставя невидимое клеймо, которое не смыть, не стереть никакими ухищрениями.

И спустя мгновение чудовище исчезло, растаяло, как дым в ночи, словно слившись с мировым эфиром….

— Густав, идиот, зачем?! Договаривались же, ты ее будешь только отвлекать, пока я…

Посреди деревеньки, утонувшей в грязи, монах тряс за плечи умирающего ландскнехта и кричал от неописуемой боли, рвущей душу.

— Зачем?! Ты ведь весь род свой на Черную Смерть обрек, коснувшись ее! Даже не рукой — мечом!

— Знаешь, Марек, — улыбнулся Вольфрам, и было видно, что короткое движение мышц лица поглотило почти все оставшиеся у солдата силы. — Я ведь сирота… И про проклятие Девы знал не хуже тебя… Ведь не только в Салерно учился, еще и со Швальбе немало дорог исходил.

— Нет, нет, нет!!! — взвыл Байцер, уже понимая, что — все. Доппельзольднер провел свой последний бой.

Далеко на западе громыхнуло, сверкнула молния. Зашлепали первые капли нового дождя.

— Лучшее напутствие в моей жизни, монах… — проговорил ландскнехт, судорожно сжимая руку иезуита последним в своей жизни движением. — Хорошо было… еще раз… как раньше…

И замер.

Дождь понемногу перерастал в ливень. Деревня по-прежнему пряталась в молчании и тьме, словно обратившись в кладбище. Капли воды струились по лицу Марьяна, смывая слезы.

— Мы все-таки есть, — прошептал он. — Ты неправ. Мы все-таки остались. И Орден не умер, не умрет, пока мы есть.

Эпилог. О старых долгах, которые никогда не поздно выплатить.

Лес притих. То была не обычная тишь ночной природы, когда в траве, под листьями, меж деревьев кипит приглушенная, тайная жизнь разного мелкого зверья. Нет, мрачная давящая глушь придавила лес, низко расстелилась над граничащей с лесом равниной, прорезанной редкими тропками. Злой ветер гнал по небу беспокойные рваные тучи, дергал метелки ковыля, беспорядочно прочесывал высокую траву. Яркие звезды мигали, будто отворачивались от беспокойной земли, даже луна скрывалась за серыми облаками.

Одинокий путник остановился, не доходя сотни шагов до опушки, сложил на землю поклажу, с наслаждением потянулся, расправил натруженные плечи.

— Хорошо, — пробурчал он себе под нос по давней привычке. Человек много лет странствовал по свету в одиночестве и давно завел привычку разговаривать сам с собой.

— Хорошо, — повторил путник, разминая пальцы и кисти рук.

Он выглядел очень обыденно, как ремесленник средней руки, перебирающийся на другое место в поисках лучшей доли и более щедрых заказчиков. Не стар, лицо далеко от обрюзглости, но иссечено глубокими морщинами, которые даруют возраст и суровая жизнь, богатая тяготами. Не высок и не низок, крепко сбитый, жилистый, но не слишком широкий в плечах, неприметный в толпе. Одет опрятно и чисто, но не богато, на платье следы неоднократной штопки. Единственное, что выделялось из общего ряда — громадный двуствольный штуцер, который путник нес на плече и сложил вместе с заплечным мешком. Оружие было сделано в характерном тяжеловесном стиле немецких мастеров, но богато украшено по французскому образцу, с выгравированным на прикладе «Jean Leclerc». Ружье напоминало скорее маленькую пушку и весило, должно быть, не меньше пуда, но хозяин управлялся с ним легко, как с дамским охотничьим баллестером.

Человек взглянул на небо с прищуром. Решил, что дождя ждать не следует. Очень внимательно обозрел окрестности и счел, что это место вполне подходит для задуманного.

— Франция-хранция, терпеть тебя не могу, — пробормотал он, тщательно проверяя ружье. — Особенно графство Жеводан. Сколько же я здесь уже не был?.. Нынче у нас тысяча семьсот шестьдесят седьмой год на дворе. Давно, значит.

Порох не отсырел, механизм был в полной исправности, спуск оказался мягок. Путник несколько раз вскинул оружие к плечу и опустил. Ветер чуть ослаб, как будто заинтересовался и ждал, что будет дальше.

Человек достал из глубокого кармана большие часы на цепочке. Старые, английской работы, с большими шишечками вместо цифр. Память о тех временах, когда смотреть часы на людях считалось неприличным и время определяли на ощупь, не вынимая руку из кармана.

— Пора… — заметил сам себе человек и спрятал часы обратно. Вместо них он достал маленький серебряный колокольчик на тонкой цепочке. Поднял перед собой на вытянутой руке и что-то тихо прошептал. Тихий мелодичный звон рассыпался в ночном воздухе хрустальными искорками. Колокольчик звенел сам собой, чуть подрагивая на привязи, тихий звук невероятным образом разносился далеко вокруг.

— Хватит, пожалуй, — с этими словами загадочный человек спрятал удивительную вещицу. Присел на колени, положив ружье перед собой, так, чтобы можно было подхватить одним движением.

Ждать пришлось долго, но владелец часов, колокольчика и штуцера, казалось, обладал бесконечным терпением. Он замер молчаливым изваянием, неподвижным, как стволы вековых дубов, что растут в здешних краях, на границе между Овернью и Лангедоком. Только ветер тихонько овевал бледное лицо с прищуренными глазами.

— А вот и ты, — неожиданно прошептал человек, пристально вглядываясь в нечто, видимое пока лишь ему. — Здравствуй, бесова скотина…

Что-то перемещалось на границе леса и равнины, то низко пригибаясь, скользя по самой земле, то вставая, как медведь, на задние лапы, укрываясь за деревьями. Что-то темное, прячущееся в неверных тенях.

— Выходи, я вижу тебя, — сказал путник негромко, но не сомневаясь, что его слышат. И действительно, тень придвинулась чуть ближе. Луна, будто спохватившись, выглянула из-за тучи и пролила на землю тусклый бледный свет.

Больше всего создание из чащобы напоминало гиену, только выросшую до размеров быка. Лобастая голова, морда гораздо короче, чем у волка, но челюсти шире и мощнее. Покатые плечи и длинные передние лапы. Завершал картину хвост со смешной кисточкой, совсем как у льва. Из-за темноты мелкие детали и цвет чудовища были неразличимы, но странник и так знал, что у твари очень длинные, почти обезьяньи пальцы с втягивающимися когтями. И золотисто-коричневая раскраска, только полоса вдоль спины угольно-черная.

— Давно не виделись… очень давно, — сказал человек, не двигаясь с места.

Создание сделало несколько осторожных шагов, припало к земле, внимательно вглядываясь в путника желто-зелеными глазами, в которых светилась совершенно не звериная сообразительность. Звучно щелкнуло челюстями и неожиданно отступило, чуть повизгивая.

— Узнал, — с удовлетворением отметил человек, легко поднимаясь на ноги и подхватывая ружье. Тварь отступила еще на пару шагов, переводя взгляд то на штуцер, то на лицо давнего знакомого.

— Я слишком поздно прослышал про тебя, — думал вслух человек, спокойно и все так же негромко. — Но теперь твое время вышло.

Создание глухо заворчало, наклонив голову.

— Шансы у нас равные. Ты быстрее и сильнее, достаточно лишь раз дотянуться до меня своими цеплялками, — спокойное рассуждение путника казалось еще более странным и неуместным в этом месте, чем порождение иного мира, внимательно слушавшее и определенно понимающее человеческую речь.

— А у меня две добрые свинцовые пули, — стволы качнулись, будто в подтверждение.

Чудище странно захрипело, заперхало, так, словно сдерживало смех.

— Я не Жан Шастель, который «убил» тебя прошлым месяцем. Знаю, серебро тебя не берет, только обжигает. Да и вообще не люблю его, щегольство это. На моих пулях гравировка Бремсона.

Хриплый смешок как обрезало. Создание обнажило клыки в почти человеческой гримасе лютой злобы и опаски.

— Я тебя вызвал. Вернее, оставил здесь, не дав вернуться. Мы не желали того, но так вышло. Я же и отправлю тебя обратно.

Человек взял ружье наизготовку, но стволы смотрели в землю. Пока смотрели.

— Либо я достану тебя первой пулей и добью второй. Либо ты окажешься быстрее, и тогда уж не свезет мне. Ты можешь бежать, но я все равно тебя найду.

Несколько мгновений ничего не происходило. А затем широкая пасть открылась шире, сверкнули белоснежные клыки — только глянь, и глаз уколешь. Длинная передняя лапа плавным движением двинулась вперед, за ним пошло туловище, единым слитным движением. Сверкая желтыми линзами глаз, чудовище заскользило к человеку, легко и невесомо, словно здоровенная туша ничего не весила. Все быстрее и быстрее. Ближе и ближе…

Стрелок вскинул штуцер к плечу, легко, как будто тот был сделан из дерева. Повел стволом, выцеливая противника. Гиеноподобная тварь перешла на рваный стремительный бег, рыская из стороны в сторону, сбивая прицел.

Коротко щелкнул спуск, ярко полыхнула пороховая затравка, и сразу же оглушительный грохот выстрела раздробил ночную тишину на мелкие осколки.

Примечания

1

Католический святой, богослов, один из известнейших генералов доминиканского ордена.

2

Персонаж древнегреческой мифологии, сын фракийского речного бога Эагра и музы Каллиопы. Певец и музыкант, способный управлять людьми и животными. Орфей был столь искусен, что очаровал даже владыку подземного царства Аида.

3

Крысолов намекает на печально знаменитый "Крестовый поход детей" (1212 год), в котором участвовало около тридцати тысяч детей, подростков и юношей. Основная масса крестоносцев так и не смогла переправиться морем до Палестины, многие погибли, часть предположительно была обманута перевозчиками и продана работорговцам.

4

Основатели картографии.

5

Как говаривали в те времена, из первого военного похода ландскнехт возвращается пешком, босым и нищим. Из второго без особой поживы, со шрамами и богатыми рассказами о сражениях и подвигах. А из третьего — верхом на коне, в богатых одеждах и сундуком добра. Швальбе имеет в виду, что хотя еще не достиг вершин карьеры, но уже не юнец и побывал в тяжелых передрягах.

6

«Пляска смерти», шествие скелетов, часто наблюдаемое в Европе во времена войн и бедствий.

7

Жандармерия — изначально «вооружённая свита» французского короля, в дальнейшем жандарм — тяжеловооружённый рыцарь.

8

Разновидность бунта у поляков.

9

То есть волшебником, колдуном (и целителем).

10

Спустя столетие с лишним в провинции Жеводан объявилось волкоподобное чудовище, прозванное La Bête du Gévaudan. Создание свирепствовало три года, совершив около двухсот пятидесяти нападений, и убило сто двадцать три человека. Несмотря на официально заявленную смерть в 1767 году, природа зверя до сих пор остается поводом для многочисленных загадок. Жаль, что капитан Швальбе не прислушался к Мирославу…

11

Слово «мародер» происходит от имени одного из двух известных командиров, принимавших участие в Тридцатилетней войне — генерала Иоганна Мероде или полковника Вернера фон Мероде. Считалось, что войска именно этих командиров особенно отличались пристрастием к грабежу. Хотя, по большому счету, все участники стоили друг друга.

12

Актеон — персонаж древнегреческой мифологии. Однажды он случайно подсмотрел, как Артемида купалась со своими нимфами в реке. Заметив охотника, разгневанная богиня превратила его в оленя и затравила собаками.

13

«Волчья пена» — «Wolf Rahm» по-немецки.

14

Солдаты переднего ряда пикинерской баталии, в числе прочего зачастую стремились пролезть под пиками и атаковать коротким оружием.

15

Акт выбрасывания кого-либо из окна. Политический феномен, традиционно приписываемый Чехии.

16

Немецкий морген = 3600 кв.м.

17

Официальное название Ордена Иезуитов.

18

Народная песня. Записана во Фландрии в 1917 г, дополнена Эльзой Марией фон Вольцоген, ей же положена на музыку рейнской танцевальной мелодии.

19

В этих городах располагались известные университеты.

Content

Игорь Николаев, Михаил Рагимов
Дети Гамельна

История первая. О крысах, бедствиях и честной расплате

История вторая. О воинах Deus Venántium, кладбищенских ужасах и пользе огнестрельного оружия

История третья. О Дикой Степи, таинственных умениях и странных союзах

История четвертая. О чуде, прозванном добрыми христианами Змеем Морским

История пятая. О пакости лесной, что зовется кобольдами

История шестая. О Бисклаверте, наемном убийстве и иных загадочных явлениях

История седьмая. О потаенных страхах и причудливых путях к избавлению от оных

История восьмая. О пользе чтения и знания некоторых старинных обычаев

История девятая. О талисманах и верных заговорах

История десятая. О псах Дикой Охоты и долгих последствиях быстрых решений

История одиннадцатая. О том, почему капитан Швальбе любит запах пожара по утрам

История двенадцатая. О пользе неумеренного употребления спиритус вини

История тринадцатая. О Зимнем Винограднике и немного о любовной привязанности

История четырнадцатая. Последняя, о Моровой Деве, ландскнехте и монахе. А также о долге и смелости, завершении и начале

Эпилог. О старых долгах, которые никогда не поздно выплатить.

Примечания