Киз Грегори

Пушка Ньютона. Исчисление ангелов

Пушка Ньютона

Пролог

1681

Юпитер нападает на своего Орла

Нагнетать воздух в меха – работа не из легких, особенно когда занимаешься этим делом который день кряду. Гэмфри остановился, вытер пот со лба и с тревогой взглянул на Исаака. Тот уставился в красную утробу печи с одержимостью влюбленного или сумасшедшего.

– Исаак, может, отдохнешь немного? – умоляющим голосом спросил Гэмфри. – Сколько уж дней ты не отходишь от печи?

Исаак даже не посмотрел в его сторону. Следуя только ему ведомому озарению, кинулся к столу и вылил содержимое ступки в колбу, после чего неистово заскрипел пером в своей тетради:

– Я не знаю. А какой сегодня день?

Гэмфри внимательно посмотрел на друга. Тонкая рубаха, вся в пятнах, прилипла к его потному истощенному телу, как пергамент.

– А когда ты в последний раз ел? – попытался призвать он к житейскому благоразумию Исаака.

– Давай работай, Гэмфри, – зарычал Исаак.

Для Гэмфри не впервой было оказаться в такой ситуации. Ему уже доводилось видеть, как Исаак работает дни и ночи напролет, без еды и сна, увлеченный идеями, о существовании которых другие ученые имели лишь смутное представление. И будь Исаак поглощен навязчивыми иллюзиями, Гэмфри не трудился бы здесь как раб, раздувая меха. Гэмфри знал: Ньютон не безумец, заблудившийся в лабиринтах больного мозга. Напротив, он – редчайшее из мыслящих созданий, он – гений. В возрасте тридцати девяти лет Ньютон получил в Кембридже звание профессора и Лукасовскую кафедру математики, теперь ему не было равных в мире науки.

– А сейчас, – тихо произнес Исаак, беря со скамьи железные щипцы. Он рывком открыл печь, и жар хлынул в лабораторию, саму раскаленную, как печь, вытеснив остатки прохладного воздуха, любезно приносимого легким ветерком, проникающим сюда через открытое окно. Ньютон чуть отвернулся от бьющего в лицо жара, уверенно засунул щипцы внутрь печи и вытянул раскаленный, лучезарно сияющий тигель.

С большой осторожностью Исаак наклонил керамический тигель и вылил его содержимое в толстостенную колбу. Гэмфри пробрала дрожь, он испугался, ожидая, что расплавленная жидкость фонтаном извергнется из узкого горлышка колбы, но вместо этого оттуда выскочил крохотный серебряный шарик. Он увидел шарик прежде, чем колба, шипя, извергла едкое облако пара. Пока Гэмфри, задохнувшись, откашливался, прикрываясь платком, Исаак спокойно закрыл дверцу печи.

Едва жар спал, в комнате воцарилась тишина. После того как дверца печи захлопнулась, все вокруг вдруг показалось буднично заурядным. Хотя Гэмфри чувствовал – вот уже десять часов подряд его затягивает вихрь ночного алхимического кошмара.

– А сейчас, – тихо произнес Исаак, – мы посмотрим… Мы посмотрим, нападет ли Юпитер на своего Орла.

Гэмфри не был особенно силен в алхимических терминах. Но он знал, что юпитер – это некий металл, который, по словам искушенных, используется для получения философской ртути, – самый настоящий, истинный металл, отец всех металлов.

Ньютон пристально вглядывался внутрь колбы.

– И растворитель поднимет его наверх, – произнес он так, словно реакция уже произошла. Бросился к своей тетради и принялся что-то быстро записывать.

– Можно мне посмотреть? – спросил Гэмфри. Ньютон нетерпеливо кивнул.

Гэмфри рискнул заглянуть внутрь колбы. В желтоватых флюидах покоилась сфера из какого-то металла. В нос ударил сильный запах. Гэмфри сразу узнал его – аммиак. Но что это за сверкающий вихрь? Распухающий на глазах, несущий неведомую угрозу.

– Исаак, – позвал Гэмфри, когда пламя удвоилось, утроилось, умножилось многократно. Он едва успел отскочить от скамьи. Из колбы вырвался столб пламени и прожег пространство как раз в том месте, где только что находилось лицо Гэмфри. Пламя росло, переливаясь из красного в синее, и рокотало с такой силой, что, казалось, стены лаборатории дрожат. Гэмфри вскрикнул, отворачиваясь от ужасающего огня. Он ослеп на мгновение: яркая вспышка хлестнула по глазам, и глаза горели, словно в них плеснули кислотой. Гэмфри отпрянул, налетел на стол, споткнулся и упал.

Сильные руки подхватили его, он открыл глаза. Свечение стало ярче и походило на пламенеющий меч архангела. Гэмфри еще раз вскрикнул от ужаса и потерял сознание.

Когда Гэмфри очнулся, то обнаружил себя лежащим на земле, на прохладной и нежной траве. Красные точки, пляшущие перед глазами, постепенно тускнели. Изумленный, Гэмфри огляделся. Он был в саду, что окружал лабораторию Исаака. Над головой – спокойное голубое небо с клочьями облаков. Исаак сидел поблизости и неистово строчил в своей тетради. Воздух сотряс оглушительный взрыв.

Пламя, разворачиваясь змеем, прорвалось сквозь крышу лаборатории Исаака, устремляясь высоко в небо, подобно светящейся лестнице Иакова. [1]

– Что это? – простонал Гэмфри, радуясь, что вновь слышит свой собственный голос. Значит, жив.

– Растворитель поднял его наверх, – как ребенку, пояснил Ньютон. – Но откуда же я мог знать? Это все меняет.

– Это пламя…

Ньютон яростно кивнул головой:

– Да! Да! Воздух… он распадается на компоненты. Свечение, высвобожденное философской ртутью! Гэмфри, сам светоносный эфир предстал перед нашими глазами. Мы прикоснулись к животворящей силе материи. Ты понимаешь, что это значит?

– Да, – слабым голосом отвечал Гэмфри, бросив взгляд в сторону лаборатории, – это значит, что у твоего дома снесло крышу и нужна новая.

1715

Ангел королей

Людовик вздрогнул, когда сквозь толстое стекло до него долетел треск мушкетных выстрелов. Вслед за ними толпа неожиданно взорвалась новыми криками. Филипп, стоявший у окна, заплакал.

– Отойди от окна, Филипп, – попросил своего восьмилетнего брата Людовик. «Что если пуля залетит в Пале-Рояль?»

Филипп повернул к нему заплаканное лицо с широко распахнутыми от ужаса глазами.

– Луи, они хотят убить нас! – Филипп всхлипнул. – Они сожгут дворец, и они… А где мама?

– Мама не принимает участия в королевских делах, – ответил Людовик. Он пересек галерею, подошел к младшему брату и настойчиво потянул того за рукав.

– Пойдем, тебе приказывает твой король, – повелительным тоном, на какой только был способен, произнес он.

И тон, и слова подействовали. Всегда действует, когда люди шкурой чувствуют, что ты – король. Весь фокус в том, чтобы заставить их в это поверить. Особенно это касается кардинала Мазарини. Он неизменно указывает Людовику, как поступать, что говорить. И все потому, что он, Мазарини, королем считает самого себя.

Едва Филипп отошел, Людовик скользнул по окну быстрым взглядом. Он увидел толпу – внизу, у стен дворца, и собственное отражение в стекле – бледный лик десятилетнего монарха. Достаточно ли оно твердое и решительное, его отражение, или, как у Филиппа, искажено ужасом?

Лицо казалось спокойным. Он помнил застывшую улыбку на губах матери, яркое сияние ее глаз и попытался изобразить нечто подобное на своем лице.

– Иди сюда, Филипп, – строго позвал он, – я сумею защитить тебя.

– Где мама? – повторил Филипп. – Где солдаты?

– Солдаты охраняют вход во дворец.

Людовик вспомнил ужас в глазах горстки гвардейцев. Он помнил, как они сказали его матери: «Мы все умрем у ваших дверей». Вероятно, они хотели выказать свою отвагу, но слова прозвучали как капитуляция. Людовик сомневался, что на гвардейцев можно рассчитывать в том случае, если толпа ворвется во дворец.

– Кто будет нас охранять? – спросил Филипп.

Людовик вытащил свой меч – маленький, детскую игрушку. Но движение было более грозным, нежели оружие. Одной рукой обхватил Филиппа за плечи, другой сжал меч.

– Твой король защитит тебя, – пообещал он. – А теперь пойдем спрячемся в той комнате, где нет окон.

Они вошли в полутемную гостиную, освещенную единственной лампой. Людовик сел на раззолоченное канапе, усадил рядом младшего брата.

– Здесь мы в безопасности, – заявил он, хотя знал, что это ложь. – И если толпа ворвется в двери, все увидят, что король способен защитить своего брата.

– А Бог с нами или нет? – спросил Филипп, стараясь, чтобы вопрос прозвучал беззаботно, но вышло жалобно.

– Бог с нами, – заверил Людовик.

– Тогда почему монсеньер кардинал переоделся в серое?

Людовик сдержался, чтобы не сказать колкости. Он тоже видел кардинала Мазарини, сменившего красное платье на неприметное серое. Какой болван! Какой трус! Но Филиппу отвечал:

– Кардинал знает, что делает. Успокойся и подумай о чем-нибудь приятном.

– Я постараюсь, Луи, – пообещал младший брат. Снаружи донеслись иные звуки, и Людовик вступил в схватку с собственным страхом. В кутерьме происходящего его будто не замечали, будто напрочь отрицали реальность его существования. Но разве он не король? Разве он не имеет власти над своим королевством? Как Париж осмелился подняться против него? Как он ненавидел Париж!

– Я построю для нас великолепный дворец, – пообещал он Филиппу, но как-то вяло, – среди лесов и полей, подальше отсюда, от этой мерзкой толпы.

Но Филипп уже спал, и Людовик понял, что произносит слова вслух только для того, чтобы успокоить самого себя.

Вот выстрелы послышались где-то рядом, в галерее! Донесся топот многочисленных ног, грубые крики солдат. Людовик крепче сжал игрушечный меч. Если он будет вести себя как король, то он и будет королем, будет королем… Он повторял эти слова как заклинание, пытаясь претворить в жизнь скрытый в них смысл.

Дверь грубо толкнули, она распахнулась: на пороге стоял Джон Черчилль, граф Мальборо. Высокомерное красное лицо, несокрушимый нагрудник, длинный черный плащ трепещет и бьется, как крыло ворона. Мальборо, трижды проклятый дьявол, явился сюда, чтобы поджечь Версаль.

Но это не Версаль, это Пале-Рояль, и ему всего лишь десять лет, Версаль пока еще только в мечтах.

– Ваше величество, – ухмыляясь, произнес Мальборо с сильным французским акцентом, – ваше величество может отложить в сторону свою игрушку. – Граф даже не потрудился поднять дуло своего крафтпистоля.

– Убирайтесь вон из моего дворца, – приказал Людовик, но Мальборо лишь расхохотался в ответ. Мальборо видел Людовика насквозь, знал, что Людовик – не настоящий король…

Все это было так несправедливо, так оскорбительно. Людовик бежал, а смех, умножаясь в стенах, несся следом. Невольный крик сорвался с его губ, и волна унижения захлестнула его с головой.

Ему хотелось вынырнуть из ночного кошмара…

Людовик XIV, Король-Солнце, проснулся. Горькая реальность семьдесят второго года его правления была страшнее ночного кошмара. Нестерпимой болью жгло ногу, боль поднималась выше, проникала в пах, живот, подбиралась к сердцу. Перебивая цветочные ароматы, исходившие от щедро надушенной постели и белья, в нос бил тяжелый запах гниющей плоти: король умирал от гангрены. Людовик помнил, что находится в Версале, в своем чудесном загородном дворце, том самом, о котором мечтал с раннего детства. Людовик видел, что и сейчас, на смертном одре, он окружен своей семьей и придворными. С удовлетворением отметил, что не растратил за долгие годы правления их любовь и преданность.

– Его величество проснулись, – послышался чей-то шепот. Людовик узнал голос своей дражайшей супруги Ментенон. По ее тону догадался: уже не ждали, что он откроет глаза.

– Сир? Нет ли у вас какого-либо желания, которое мы могли бы исполнить? – Это уже Фагон, его личный врач.

– Конечно, Фагон, – с трудом произнес Людовик, – продлите мне жизнь.

Голос старого врача задрожал:

– Сир, нет ли чего еще, что я мог бы…

– Мое дорогое семейство, мои друзья, – слабо начал Людовик и судорожно вдохнул. – Хорошо, что все вы здесь. Это удивительно. Я уже вручил себя в объятия смерти и с нетерпением ждал встречи с Господом. Я уже исповедовался и сказал свое последнее прости. – Он видел лицо Ментенон, на котором толстым слоем лежала пудра, по ее щекам текли слезы, пролагая неровные бороздки. Несмотря на это и на все ее семьдесят пять лет, Ментенон была по-прежнему красива, оставаясь той женщиной, ради которой он отказался от всех любовниц и фавориток. Ее присутствие придавало ему сил, он мог говорить.

– Но сейчас я понял, что не должен умирать. Мальборо вернулся, ища нашего позора и падения. Я не могу уйти и возложить столь непосильное бремя на плечи молодого наследника. Я не могу оставить Францию в такой час.

Все разом и тяжело вздохнули. «А! Так они тоже об этом знают, – подумал Людовик. – Просто они мне не говорили. Под натиском Мальборо и его союзников Франция падет».

– Фагон, наклонись пониже, – попросил король, чувствуя, как силы покидают его. – В cabinet du Roi[2] есть бутылка…

– Персидский эликсир? – недоверчивым шепотом уточнил Фагон. – Смею ли я напомнить вашему величеству, что даже если сомнительное зелье и произведет некоторое действие, это может помешать вашей бессмертной душе обрести покой…

– Я твой король, и я повелеваю, – ответил Людовик, стараясь сохранить шутливый тон. – Делай, что я приказываю.

– Ваше величество, ваше величество, – бормотал Фагон, выходя из комнаты.

Теперь над ним склонилась Ментенон:

– Вы послали за тем эликсиром, что подарил вам отвратительный коротышка из Персии?

– Тот коротышка был послом персидского шаха, мадам.

– Тот скорченный уродец? Вспомните прочие его подарки! Да и что это за подарки?! Тусклый жемчуг и блеклая бирюза. Почему вы думаете, что эликсир стоит больше, чем все эти жалкие побрякушки?

Людовик не сдержал отрыжки, во рту стало кисло.

– Потому что, – он с трудом вдохнул, – мои ученые-философы проводили с ним опыты. Эликсир действует.

Ментенон с испугом взглянула на него:

– И вы мне об этом даже не сказали?

– Зачем? – Он понизил голос до шепота. – Я только сейчас решил воспользоваться им. Я устал быть королем, Ментенон, устал жить, когда все, кого я знал, умерли. Я надеялся по крайней мере умереть раньше тебя. Надеялся снова увидеть мою любимую племянницу, своего брата… – Лицо Ментенон неожиданно заволокло черным туманом, слова потеряли смысл, сливаясь в одну протяжную ноту гобоя, но это уже не имело значения, поскольку он погружался в забвение.

Он лишь надеялся, что принял решение не слишком поздно.

И Людовик снова вернулся в свое детство, в те времена, когда только что умер отец, а он являл собой куклу-марионетку, которую вынули из темного ящика сыграть роль короля. Спектакль окончится, и ее снова засунут назад в ящик. Тянулись дни, когда с ним никто не разговаривал, и собственные слуги смеялись над ним, когда он отдавал приказы.

В этом сне он тонул в садовом пруду. Он не умел плавать.

Ему все же удалось благополучно добраться до берега. И сейчас он кричал, но никто не откликался на призывы о помощи. Он заплакал от унижения и бессилия. Утони он, никто и не заметит.

На сей раз во сне кто-то вытащил его из пруда. Теплый ветерок подул на него и высушил одежду, что-то нашептывая при этом.

– Кто ты? – воскликнул Людовик.

– Тише, – послышалось в ответ. – Есть ангелы, которые охраняют королей, и я – один из них. А ты станешь самым великим из королей.

– Ангел, который охраняет королей, – повторил Людовик.

В своем сне он был счастлив, там было тепло, боль и страх, минуту назад терзавшие его, исчезли. Во сне он спал, ему даровали благостный покой.

1716

Чудо

Бенджамину Франклину исполнилось десять лет, когда он увидел свое первое чудо. Бесцеремонный холодный ветер целый день разгуливал по узким улочкам Бостона, а с наступлением ночи и вовсе распоясался. Закат полыхал, как пламя, но этот пожар никому не грозил бедствием. Равноденствие промелькнуло яркой вспышкой бабьего лета, и ранняя зима сковала в объятиях Массачусетскую колонию.

Только сейчас Бен понял, что сильно замерз, пока стоял на Длинном причале, наблюдая за высоким и стройным силуэтом шлюпа, заходящего в порт. Но его заботил не холод, а то, что он скажет отцу, как объяснит, где пропадал и почему так много времени ушло на поход за буханкой хлеба. Он не должен врать отцу, это ужасный грех. Но после того как брат Джошуа, влюбившись в море, сбежал из дому, отцу очень не понравится, что Бен снова болтался на пристани и любовался кораблями. Отец не хотел терять двух сыновей среди ветра и волн, а все к тому и шло. Бен раздумывал, как бы так преподнести правду, чтобы она не выглядела предосудительно. Можно сказать, что его любовь к кораблям – всего лишь любовь к искусно сделанной вещи. Но правда заключалась в том, что ему действительно хотелось рвануться за своим братом навстречу приключениям, туда, где киты и пираты, неизвестные страны и земли. По правде, он и думать не хотел о том, чтобы навсегда остаться в Бостоне, несмотря на вырванное отцом обещание закончить среднюю школу и колледж.

Настроение у Бена испортилось. Он пошел по Крукт-лейн в надежде сократить путь и выиграть хотя бы несколько минут. В переулке было почти темно, только сияющие на небе звезды освещали дорогу. То здесь то там окна оживляло робкое пламя свечей. Но этот свет не согревал душу Бена, напротив, напоминал, чем он должен будет заниматься завтра. А завтра предстояло топить свечное сало, чтобы делать эти скучные свечи. И завтра, и послезавтра… и так изо дня в день, пока он не состарится. Дойдя до середины переулка, Бен заметил свет, который не дрожал и не колебался. Вначале он подумал, что это свет фонаря, но даже свет фонаря и тот подрагивает. Этот же лился ровно, как свет солнца. По спине у Бена пробежал холодок, не имеющий ничего общего с пробирающим до костей холодом зимней ночи. Поразительный свет струился сквозь полуоткрытые ставни какого-то дома. Бен долго не раздумывал – что раздумывать, когда и так уже опоздал. Свет был явно неестественный, и Бен заподозрил, что здесь кроется какая-то тайна или фокус. Возможно, это свет от бумажного фонарика. Стараясь остаться незамеченным, он пересек двор и увидел источник странного света: им оказался бледно-голубой шар размером с яйцо. Бен сразу догадался, что это свет не огня. Но если не огня, то чего?

Шар светился. Свечение отдаленно напоминало мерцание кремния или поблескивание стали, если бы мерцание и поблескивание лились непрерывным потоком. В детском уме Бена не находилось ничего, с чем бы он мог сравнить то, что явилось его глазам. И все же спинным мозгом он чувствовал, что это алхимия – наука и королева всех магий.

Ну а если это магия, то должен быть и маг. Он приблизился к окну настолько, что чуть ли ни носом уткнулся в толстое стекло.

Шар был единственным источником света в комнате. Огонь не горел в камине, но стекло, когда Бен к нему прикоснулся, оказалось теплым. Бен удивился: неужели магический свет дает еще и тепло? Если так, то это не обжигающее тепло, поскольку мужчина сидел всего лишь на расстоянии фута [3] от светящегося шара и читал книгу. Шар, Бен видел это собственными глазами, по-настоящему плавал над головой мужчины, отчего на лицо ложились тени от парика и бровей. Локоны парика каскадом стекали на плечи незнакомца. Его синяя куртка напоминала униформу. Он сидел, склонившись над столом, разбирая какие-то цифры и закорючки в толстой книге. Свет был таким ярким, а письмена такими четкими, что позволили Бену различить: книга-то написана не по-английски и не по-латыни. Сплошные крючочки и завитки – красивые, непонятные и загадочно притягательные.

«Да уж, нелегко ему читать такой манускрипт», – решил Бен, поскольку видел, как маг несколько раз водит пальцем по одной и той же строчке, прежде чем перейти к следующей.

Бен не знал, сколько времени простоял так, наблюдая. И не знал зачем. Но в голове созрела ясная и конкретная мысль: «Я мог бы быть на его месте. Я мог бы, управляя чудесным светом, читать эту таинственную книгу».

В Бостоне не водились ни киты, ни пираты, но зато в Бостоне были книги. У отца достало средств, чтобы оплатить три года учебы Бена в школе, а Бену этого хватило, чтобы научиться читать и понимать прочитанное. Он уже давно одолел все книги отца и даже дяди. Но ни одной книги по магии ему не попалось. А ведь если существует магия, то должны быть и книги о ней. Сейчас, когда Бен узнал, что в мире есть такие интересные вещи, на жизнь его словно пролился чудесный свет, ведь теперь можно стать кем-то большим, чем простым свечных дел мастером! Наконец Бен отлепился от окна и собрался отправиться домой, рассуждая при этом так: «Если удалось сделать без огня один фонарь, значит, можно сделать и второй. А если их сделать много, то тогда уж ни мне, ни моему отцу не надо будет больше торговать свечами».

На цыпочках пятясь назад, он бросил прощальный взгляд на окно, и в то самое мгновение маг поднял голову от книги и потер глаза. У него было ничем не примечательное лицо, но Бену показалось, что краем глаза маг его заметил, как будто с самого начала знал о присутствии Бена. Затем лицо мага погрузилось в тень, но глаза его успели вобрать волшебный свет шара и вспыхнули красным светом, как у разгоряченной гончей. Бену очень захотелось назад, домой, и он что есть духу понесся по переулку.

– Я же говорил тебе, Джошуа, мир меняется быстрее, чем мы того хотим, – рассуждал дядя Бенджамин, сидя за обеденным столом, опершись на него локтями. – Два года назад в Англии я слышал эту сказку о лампах без огня. Ну вот, одна из них уже добралась и до Бостона. – Он покачал головой, выражая удивление.

Услышав слова брата, отец Бена нахмурился:

– Меня волнуют не столько эти новые штучки, сколько моральный облик моего сына. Вместо того чтобы удивляться его россказням, ты бы лучше вразумил своего племянника по поводу возмутительного шпионства.

Бен почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Он завертел головой по сторонам: не слышал ли кто-нибудь еще обидные слова отца. Слава богу, привычный галдеж его братьев и сестер – восемь из них были сегодня дома – заглушал беседу. После ужина Бен, его отец и дядя Бенджамин часто засиживались за разговорами. Особенно в последнее время, когда старшие братья Бена – Джеймс и Джошуа – покинули родительский дом. Остальные Франклины мало интересовались их вечными учеными дискуссиями.

Дядюшка Бенджамин принял близко к сердцу мягкую укоризну своего брата. Он повернулся к своему племяннику и тезке.

– Юный Бен, – приступил он, – что заставило тебя шпионить за тем человеком? Неужели шпионство – часть твоей натуры?

– Что? – удивился Бен. – О нет, сэр. Я не подглядывал, я изучал. Ну, как если бы Галилей навел свой телескоп на небо.

– Правда? – тихо спросил отец Бена. – Ты хочешь сказать, что твое наблюдение носило чисто научный характер?

– Да, сэр.

– И ты не чувствовал никакой неловкости, заглядывая в чужое окно?

– Но ведь окно ничем не было закрыто, – пояснил Бен.

– Бен, – нахмурился отец, – ты складно оправдываешься, но если ты намерен продолжать в том же духе, этот путь приведет тебя прямо в ад.

– Да, сэр.

– Послушай, Джошуа, – вмешался дядя Бенджамин, – а если бы тебе случилось увидеть такой странный и неестественный свет…

– Я бы прошел мимо или постучался и расспросил бы хозяина. И сделал бы это в урочный час, а не на ночь глядя, – заключил отец Бена. – Я бы не полз к окну, подобно змею, и не заглядывал бы в него украдкой. – Он выразительно посмотрел на брата и сына.

– Ну, это в последний раз, Бен, так ведь?

– Да, дядя, – подтвердил Бен.

Отец Бена тяжело вздохнул:

– Лучше бы я не называл сына в твою честь, Бенджамин. Ты теперь встаешь на защиту каждого его неверного шага.

– Я не защищаю его, Джошуа. То, что он сделал, – плохо. Я просто убедился, что мальчик понял, что он совершил грех. – Дядя не подмигнул Бену, но его взгляд излучал дружескую поддержку.

– Да, я понял, – заверил отца и дядю Бен. Лицо отца подобрело.

– Я знаю, сын, что ты хорошо усваиваешь уроки, – веско произнес он. После чего обратился к брату: – Я тебе рассказывал о том случае, когда он пришел домой, свистя в купленный за пенни свисток?

– Что-то не припоминаю, – ответил дядя Бенджамин. Бен почувствовал, как новая волна краски залила ему лицо. «Когда же наконец отец прекратит рассказывать эту историю? – подумал он. – Ну, слава богу, хоть Джеймса здесь нет, а то бы не упустил случая жестоко поддеть меня за промашку». Вслух Бен не спешил признаваться, что не особенно скучает по Джеймсу, который уехал в Англию и служит там в подмастерьях.

– Я дал мальчику несколько пенсов, – рассказывал отец, – он купил себе свисток и очень довольный вернулся с этим свистком домой. Боже мой, как оглушительно он свистел! Я спросил его, сколько стоит свисток, он мне ответил. И что я тогда сказал тебе, сынок?

– Вы сказали: «Ты отдал десять пенсов за свисток, который стоит два».

– И он усвоил этот урок, – удовлетворенно продолжал отец. – После я одобрял все его покупки, хоть их было не так уж много.

– Я знаю, на что он копит деньги, – сказал дядя Бенджамин, любовно похлопав Бена по плечу, – на книги. Что ты сейчас читаешь, племянник?

– Я читаю «Прощение греха изобилия главному из грешников» мистера Баньяна, – ответил Бен.

– А «Путешествие пилигрима» тебе понравилось?

– Очень, дядя Бенджамин. – Бен поджал губы, готовясь сказать нечто важное. – Ну, уж коли зашел разговор на эту тему…

– Что такое? – удивился отец.

– Поскольку я больше не буду ходить в школу, то хочу продолжать учиться самостоятельно, дома.

– Одобряю твои намерения.

– Да, отец, я знаю. Ваше одобрение – это мое оружие в борьбе с невежеством. Это… ну, в общем, я хочу заняться наукой.

Отец откинулся на спинку стула и задумался.

– Какая тебе выгода от этой науки, Бен? Я никогда не запрещал тебе читать, напротив, всегда поощрял тебя в этом деле. Но меня удивляют все эти новые аппараты. Даже пугают, мне кажется, будто созданы они с помощью черной магии. И ты, Бен, сам так думаешь, иначе не спрашивал бы у меня разрешения изучать науку.

– В Лондоне так не считают, – вставил примиряюще дядя Бенджамин.

– Во Франции тоже, – парировал отец, – но ты же знаешь, для каких дьявольских целей они применяют там эту «науку».

– Ха-ха, так что ж, по-твоему, мушкет тоже «дьявольское» изобретение? Разве не на все воля Божья?

– Так-то оно так! Но ты мне скажи, Божья воля заставляет камни светиться и летать по воздуху? – Отец Бена воздел руки к небу. – Так вот, ни я, ни ты этого не знаем. А Бен и подавно, и именно о его бессмертной душе я сейчас забочусь. Уж не говоря о его кармане – книги не самое дешевое удовольствие.

– Отец, – осторожно начал Бен, старательно взвешивая каждое слово, – вы спрашиваете, какая мне будет выгода от науки. Я отвечу: когда в Бостоне в каждом доме будет светить лампа без огня, кто станет покупать наши свечи?

Оба взрослых повернулись к мальчику и молча уставились на него. Бен втайне ликовал, видя их полную растерянность.

– Повтори-ка еще раз, – шепотом попросил дядя Бенджамин.

– Ну, я полагаю, что эти лампы легко делать…

– А я полагаю, что они недешево стоят, – перебил его отец.

– Да, – согласился Бен, – полагаю, одна лампа в десять, а может, и в тридцать раз дороже свечи. Но представьте, что лампы никогда не сгорают, как свечи, их не придется все время покупать. Разве мудрый человек, покупая вещь подороже, таким образом не экономит?

Его отец умолк, пораженный. Дядя также хранил молчание, наблюдая за поединком между отцом и сыном.

– Нам не известно, горят ли лампы вечно, – наконец произнес Джошуа. – Нам не известно, насколько одна лампа дороже одной свечи – в тридцать раз или больше.

– Да, отец, нам не известно, – согласился Бен. – Но если вы мне разрешите, я смогу поискать ответы на эти вопросы.

– Делай, что считаешь нужным, Бен, – наконец уступил отец. – А когда ты не будешь знать, что делать, посоветуйся со мной. «Одна пробоина может потопить лодку, один неправедный поступок может погубить праведника». Ты видишь, я тоже читал твоего мистера Баньяна.

– Вы все правильно говорите, отец.

– Ну а теперь еще один вопрос, Бен, на который я бы хотел получить ответ. Где ты был до того, как начал следить за магом? Уж очень долго ты ходил за одной буханкой хлеба. Даже если учесть твои шпионские занятия, все равно долго получается.

– А я… – Бен совсем забыл об этом проступке. Он потрогал деревянную столешницу ногтем большого пальца. – Я был на Длинном причале, смотрел, как заходил в порт нью-йоркский шлюп. Я слышал, мальчишки часто рассказывают об этом. Красивое зрелище.

Отец Бена вздохнул:

– Почему мальчики так болеют морем? – спросил он.

– Я не болею, сэр… – начал Бен.

– Я не тебя спрашиваю, парень. Этот вопрос обращен к Всевышнему. Бен, я знаю, если я заставлю тебя торговать свечами, ты будешь вести дело из рук вон плохо или, что еще хуже, сбежишь, как твой брат Джошуа. Так вот, я ломаю себе голову, чем же таким тебя занять. Я постараюсь найти ремесло, более подходящее твоим талантам. Надеюсь, это задержит тебя в Бостоне по крайней мере до той поры, пока ты не достигнешь совершеннолетия.

Бен насторожился:

– Какое ремесло вы хотите мне найти, отец?

– Думаю, я должен отдать тебя в ученики. – Он наклонился вперед и, протянув через стол руку, положил ее на руку Бена. – Твой брат Джеймс скоро возвращается из Англии домой. Я только что получил письмо, в котором он сообщает, что купил пресс и буквы. Он собирается открыть типографию здесь, в Бостоне.

У Бена от радости закружилась голова. Неужели отец собирается отправить его в Англию, да еще служить в подмастерьях в типографии? Это предел его мечтаний.

– Я знал, что тебе понравится эта идея, – воскликнул отец. – Ну, что я говорил, брат?!

– Да, работа в типографии придется ему по вкусу, – произнес дядя, не спуская внимательных глаз с племянника.

– Если Джеймс пойдет на это, значит, будем считать дело решенным, – сказал отец, и глаза его радостно заняли.

– Когда твой брат вернется, ты поступишь к нему в ученики и получишь доступ к тем книгам, о которых мечтаешь. Думаю, это будет занятием, которое принесет тебе радость и заставит надолго, а может, и навсегда осесть здесь, в Массачусетсе.

Бен почувствовал, что его призрачное счастье рассеивается, подобно дыму. Быть учеником у Джеймса? Нет ничего ужаснее! Заниматься книгопечатанием – это да, это интересно. Но провести несколько лет в рабстве у брата – надо знать Джеймса – настоящий кошмар! Одно дело слушаться советов отца, а быть в услужении у Джеймса – совсем другое.

Спать в эту ночь Бен отправился с противоречивыми ощущениями. В душе у него смешались сладкое предчувствие чего-то нового и странная горечь поражения, потери. Он понимал, что в его жизни все изменилось к лучшему, но при этом чувствовал, будто нечто прекрасное ускользнуло от него. И уже проваливаясь в сон, вспомнил, что ускользнул тот волшебный, плавающий в воздухе свет и странные закорючки в таинственной книге. Тень Джеймса и будущее, которое тот нес с собой, застилали надежду на озаряющий свет алхимии.

«Я тоже могу стать магом, – настойчиво звенело в голове Бена. – Я перечитаю все книги, какие только есть в Бостоне о науке и магии, я сделаю свои собственные приборы. Изобретение принесет мне доход, и отец будет мною гордиться». Но в этом настойчивом звоне слышалась фальшивая нотка, и когда сон наконец-то овладел Беном, то получил в свои объятия вконец расстроенного несчастного мальчика.

Часть первая

Радость и безумие

1720

1. Версаль

Людовик проснулся от шума: Ботем, его камергер, совершал обычный утренний ритуал – убирал свою кровать-раскладушку. Прохладный ветер ворвался в открытое окно спальни, но Людовик не обрадовался ему, как бывало. Когда-то этот ветер бодрил его, сейчас же пробегал горькой лаской смерти.

Еще один металлический щелчок, вздох, и он услышал, как Ботем вышел из спальни. Людовик составил в уме план на день. Упорядоченность дней – вот и все, что ему осталось в утешение. Он превратил Версаль в великолепные и точные часы и, хотя был королем, подчинялся этим часам так же беспрекословно, как самый низший придворный или слуга. И даже с большим послушанием и с меньшим правом на свободу – слуга мог улизнуть куда-нибудь по своим делам, например на свидание с прелестницей. У него же не осталось никаких дел, кроме как лежать в постели и притворяться спящим. Зато у него теперь появилось много времени, чтобы думать и вспоминать.

Персидский эликсир продлил ему жизнь и вернул молодость телу, он вновь почувствовал себя тридцатилетним. Но все остальное у него отняли. Умер его брат Филипп, умер его сын Монсеньер, его внук герцог Бургундский и его жена герцогиня Мария-Аделаида. Эти смерти разбили сердце Людовика. Французский королевский дом потерял почти всех наследников. Прахом стали почти все его старые друзья и соратники. Но самой ужасной потерей была потеря Ментенон.

У него осталась только Франция, Франция – ненасытная и неблагодарная любовница. Он знал – хотя министры и скрывали от него это, – на короля тайно роптали. Годы шли, а он становился, вопреки законам природы, все сильнее, здоровье его крепло, и те, кто втайне ждал его смерти и начала новой эры, вынуждены были подло и зло шептаться по углам. Они плели интриги и сочиняли небылицы. Некоторые даже распространяли слухи, будто настоящий Людовик умер, а он – лишь доверенное лицо самого дьявола.

Он вернулся в Версаль, чтобы показать им, что он – король, чтобы восстановить свою славу под стать восстановленному здоровью.

Он услышал голоса вездесущих царедворцев в прихожей, царедворцев, которые только и ждали случая попасться ему на глаза. Услышал шаги и, не открывая глаз, узнал королевского печника, пришедшего зажечь огонь в камине.

Механизмы Версаля заскрипели. Еще шаги – королевский часовщик вошел в комнату, завел часы и удалился.

Да, он правильно поступил, вернувшись в Версаль. Пять лет назад, когда он был при смерти, замок Марли – удобный, славный, уютный Марли – казался местом, где окончится его земной путь. Оттуда Версаль, насквозь продуваемый сквозняками, виделся орудием пытки. На содержание дворца ежегодно тратились фантастические суммы. И все же Версаль был прекрасен, сам Аполлон не отказал бы себе в удовольствии поселиться здесь. И здесь он нужен Франции и своему народу.

Заскрипела, открываясь, боковая дверь – появился главный хранитель гардероба, он принес два парика – парадный и будничный.

Это означало, что в его распоряжении оставалось еще несколько минут. Людовик потянулся под одеялом и с удовлетворением отметил, что чувствует каждый мускул.

После стычки со смертью тело вновь сделалось молодым, живым и с легкостью повиновалось ему. Вместе с жизнью вернулись аппетит и прочие насущные потребности – все, и некоторые из них требовали немедленного удовлетворения.

Почему же, если тело его ожило, чувство страха не уходит? Почему ему снятся сны, один мрачнее другого? Почему он так боится одиночества?

Часы пробили восемь.

– Просыпайтесь, сир, – послышался голос Ботема, – ваш день начался.

Людовик в ту же секунду открыл глаза.

– Доброе утро, Ботем, – ответил он и попытался улыбнуться. Тряхнул головой, глядя на худое лицо пятидесятилетнего мужчины, склонившегося над ним.

– Вы проснулись, ваше величество? – спросил камергер.

– Да, Ботем, – отвечал Людовик, – можешь впустить тех, кто тебе больше всего понравится.

Lever[4] Короля-Солнца продолжался. Вошел врач и справился о здоровье. Затем камергер впустил придворных, тех, кто заслужил честь быть допущенным в святая святых – в спальню короля – благодаря своему проворству и усердию. И все же Людовика охватил страх, вызванный присутствием придворных, их подобострастными докладами и просьбами.

Этот страх не отпускал его до тех пор, пока он не увидел Адриану де Морней де Моншеврой.

– Мадемуазель, – воскликнул король, – чем я заслужил такое исключительное удовольствие видеть вас?!

Адриана склонилась в реверансе.

– Видеть вас – неизменная радость для меня, сир. – Ее улыбка сияла, как безупречный брильянт. – Я надеюсь, ваше величество пребывают в полном здравии.

– Несомненно, моя дорогая. – Он улыбнулся и бросил взгляд на остальных присутствующих. Все они – мужчины, молодые, с блеском надежды в глазах, все они наизготове, соображают, какую пользу можно извлечь из присутствия здесь особы, дорогой сердцу короля.

На Адриане было простое платье с черными лентами, которые подобало носить в Сен-Сире [5] тем, кто достиг высшего ранга. В последние годы жизни Ментенон Адриана стала ее секретарем, но при этом девушка не изменила своей привычки одеваться просто. Людовик не одобрял такие наряды, напротив, требовал, чтобы дамы в Версале появлялись только в grand habit[6], но в своем простом платье Адриана казалась куда милее любой придворной дамы. Платье как нельзя лучше соответствовало ее задумчивому виду и большим умным глазам. Людовик подозревал, что Адриана продолжает носить институтское облачение как свидетельство того, что она посещала школу и успешно выдержала все экзамены. Это означало, что она получила достойное образование, подобающее во Франции всякой женщине дворянского происхождения. Неожиданно Людовику пришла в голову неприятная мысль: «Она продолжает носить это платье для того, чтобы напоминать мне, как ценила ее Ментенон». Чего же, интересно, хочет эта молодая особа?

– Рад видеть вас, – произнес Людовик. – После смерти королевы я находил великое успокоение в ваших письмах. – Этим он дал понять, что разгадал ее намек. И сейчас она попробует воспользоваться преимуществом, которое, как полагает, получила.

Адриана продолжала улыбаться, загадочный изгиб ее губ напоминал улыбку Моны Лизы, чей замечательный портрет одно время висел в его Маленькой галерее.

– Как вы знаете, сир, я живу в пансионе при Академии наук и по мере своих сил и возможностей помогаю философам.

– Вы в Париже! Как вы находите Париж? Она широко улыбнулась:

– Как и вы, сир, – удушающим. Но исследования, которые ведут ваши ученые, потрясают. Конечно, я не все понимаю в том, что они делают и говорят, но тем не менее…

– Мне тоже их теории не вполне понятны, но плоды их трудов по душе. Ученые – источник силы Франции, равно как и те, кто им помогает.

Адриана почтительно склонила голову:

– Не смею злоупотреблять драгоценным вниманием вашего величества и отвлекать от важных дел. Но должна признаться, что пришла просить не за себя. В Академии есть некто по имени Фацио де Дюйе. Это достойнейший человек…

– Который так дорог вашему сердцу? – спросил Людовик с холодком в голосе.

– Нет, сир, – решительно отвергла его подозрения Адриана, – я бы никогда не осмелилась беспокоить вас в таком случае.

– Чего хочет этот достойнейший человек? Адриана уловила перемену в его настроении, почувствовала растущее нетерпение.

– В течение нескольких месяцев он пытался получить аудиенцию у вашего величества, но ему каждый раз отказывали. Единственное, о чем он попросил меня, – передать вам письмо. – Она замолчала и посмотрела королю прямо в глаза – не многие позволяли себе подобную смелость. – Это очень короткое письмо, сир, – закончила Адриана.

Людовик на секунду задумался, затем произнес:

– Я прочту письмо. Этот юнец должен знать, как ему повезло иметь такого покровителя, как вы.

– Благодарю вас, сир. – Она сделала еще один реверанс, понимая, что аудиенция окончена. Неожиданная мысль пришла в голову Людовику, и он остановил Адриану:

– Мадемуазель, через несколько дней я устраиваю праздник на Большом канале. Буду счастлив увидеть вас там.

Глаза Адрианы чуть расширились, странное выражение проскользнуло в них.

– Благодарю вас, сир. Почту за честь, – ответила она.

– Хорошо. Вам сообщат, во что вы должны быть одеты.

После ее ухода он терпеливо выслушал жалобы и просьбы оставшихся придворных.

Когда с утренней аудиенцией было покончено, Людовик выбрался из постели, готовясь к одеванию и заседанию Совета. Но на секунду остановился, решил прочитать письмо, оставленное Адрианой. Он велел Ботему вскрыть его. Письмо, как и обещала девушка, было коротким.

Ваше Величество!

Меня зовут Николас Фацио де Дюйе. Я член Академии Вашего Величества, а в прошлом ученик самого сэра Исаака Ньютона. Искренне прошу Вас выслушать меня, я знаю, как одержать в войне с Англией окончательную и славную победу.

Ваш смиренный и несчастный слуга

Н. Ф. де Дюйе.

– Почему я никогда не слышал об этом де Дюйе? – спросил Людовик канцлера герцога Вилеруа.

Под темно-фиолетовой шляпой с плюмажем лицо Вилеруа исказилось, даже слой пудры не мог скрыть удивления, вызванного вопросом Людовика.

– Сир?

– Я получил от него письмо. Он один из моих философов.

– Да, сир, – ответил Вилеруа, – я знаю этого человека.

– Он к вам обращался?

– У господина де Дюйе совершенно невозможные идеи, сир. Я не хотел беспокоить вас по пустякам.

Людовик смерил взглядом канцлера, а заодно и всех остальных министров. Он намеренно держал паузу. В тишине, почти звенящей, очень тихо спросил:

– Где сейчас Мальборо?

Раздался приглушенный гул голосов министров. Вилеруа откашлялся:

– Сегодня ночью поступили сведения, что он взял Лилль.

– Но ведь у нас есть fervefactum ? Как армия могла взять крепость, если та защищена оружием, от которого у солдат противника кровь закипает в венах?

– Крайне прискорбно, ваше величество, но fervefactum действует только на близком расстоянии. К тому же он очень громоздкий, и его трудно перевозить. Вражеская армия использует дальнобойные снаряды, большинство из которых наделено магической силой самостоятельно находить цель. У этих снарядов есть даже специальное задание – обнаруживать наши fervefactum[7] в момент их действия. И еще – англичане… – лицо герцога исказилось, – при взятии Лилля Мальборо применил новое оружие: некое пушечное ядро, которое превратило стены крепости в стекло.

– В стекло ? – взорвался Людовик.

– Да, сир. Превратили стены в стекло, а потом разбили их без малейших усилий.

– Как взятие крепости скажется на дальнейшем ходе войны?

Вилеруа помолчал, было видно, что это болезненный вопрос для него.

– В казне почти не осталось средств, – начал он тихо. – Народ страдает от голода и непомерных налогов. Люди устали от войны, и сейчас истощение и усталость обернулись против нас. За последние три года мы не выиграли ни одного сражения. Теперь Мальборо двигается к Версалю, и, я боюсь, мы не сможем остановить его.

– Насколько я понимаю, ни канцлер, ни военный министр не могут ничего предложить, чтобы предотвратить нависшую над нами смертельную опасность.

Вилеруа опустил глаза.

– Нет, сир, – почти шепотом произнес он, качая головой.

– Что же, – воскликнул Людовик, обращаясь к остальным министрам, – может быть, у вас есть какие-то предложения?

Гул голосов стих, и в наступившей тишине заговорил маркиз де Торси. Министр иностранных дел высказал всего лишь общее мнение:

– Может быть, нам стоит подумать о переговорах?

Людовик кивнул:

– Как вам всем хорошо известно, я много раз обращался к Мальборо с просьбой заключить мир. И каждый раз мне грубо отказывали. Мое предложение отвергли даже тогда, когда я был опасно близок к низкому поступку: я готов был предать своего внука, а вместе с ним Испанию. Мальборо не хочет мира с Францией, он хочет уничтожить Францию. Он боится нашего могущества и боится наших достижений в новой науке. Вы знаете, что в прошлом году два члена моей Академии наук были убиты? Я выставил отряды специальных войск, чтобы охранять ученых. Но сейчас этого уже недостаточно, я должен перевезти Академию в Версаль, Париж становится слишком опасным местом.

– А русский царь Петр? – вступил в разговор статс-секретарь Фелипо. – Он выиграл войну со Швецией и Турцией и тем самым безмерно укрепил свою власть. Почему бы нам не сделать его своим союзником?

– Царь куда более заинтересован видеть Европу слабой, нежели принимать чью-либо сторону. Вступить с ним в союз значило бы заручиться поддержкой волка в борьбе против собаки. Наши враги по крайней мере отличаются цивилизованностью. А если мы заведем дружбу с Петром, то не успеем оглянуться, как в моих парках начнут плясать медведи. И, что еще хуже, мы вынуждены будем вместе с русским царем вести войну против Турции, а Турция – наше оружие в борьбе с Австрией.

Лицо Вилеруа вновь исказила гримаса:

– Кроме того, Петр не намного отстает от нас по количеству своих философов. Когда Готфрид фон Лейбниц встал под знамя русского царя, за ним последовали многие из его известных собратьев.

Людовик отмахнулся от замечания:

– Я не хочу вести разговор о царе Петре, я хочу подвести итог тому, что было сегодня высказано. Мы проигрываем войну, потому что у нас нет оружия, способного принести победу. Вы, Вилеруа, утверждаете, что в стенах моей Академии собрались самые лучшие философы Европы. Но при этом у Англии артиллерия лучше нашей. Как же так получается?

Вилеруа поправил шляпу.

– Ваше величество, у Англии есть Ньютон и целая школа учеников. У нас больше философов, это правда…

– И к тому же, – Людовик повысил голос, – у нас есть один из учеников Ньютона. В письме он сообщает мне, что вынужден был воспользоваться замысловатыми ходами, чтобы сообщить о найденном им способе победить англичан. И вы считаете это пустяками, недостойными моего беспокойства? – Людовик обвел взглядом комнату. – Господа, я – не адепт и не особенно посвящен в тайны магии и философии. Я – король, я решаю судьбу своего народа. Я хочу видеть этого Фацио де Дюйе! Завтра же он должен быть в Cabinet des Perruques. [8]

Темно-фиолетовые шляпы заколыхались, словно маковое поле, по которому пронесся легкий ветерок.

Фацио оказался нервным пятидесятилетним мужчиной истощенного вида, с непомерно большим, странной формы носом, напоминающим поднятый кверху киль лодки, и глубоко запавшими, блуждающими светло-карими глазами. Губы поджаты уголками вниз, будто только что попробовали какую-то гадость. Людовик с минуту внимательно изучал лицо философа, затем опустился в кресло.

– Давайте сразу перейдем к делу, месье, – сказал Людовик. – Я хочу задать вам несколько вопросов, прежде чем вы расскажете о средстве, упомянутом в вашем дерзком письме.

– Да, сир. – На удивление, у де Дюйе оказался приятный голос, несколько высокий для мужчины. Фацио испытывал благоговейный трепет в присутствии короля и оттого совсем потерялся, не зная, с чего начать. Людовику это понравилось.

– Вы, судя по вашему акценту, швейцарец?

– Именно так, сир.

– Вы были учеником Исаака Ньютона?

– Учеником и доверенным лицом, ваше величество. Чтобы подтвердить это, я принес письма Ньютона, адресованные мне.

– Гораздо больше меня интересуют не доказательства того, что вы были доверенным лицом Ньютона, а причины, почему таковым более не являетесь.

– Мы… – Людовику показалось, что голос Фацио дрогнул, – рассорились. Сэр Исаак – тяжелый человек, он склонен обижать своих друзей.

– Обижать?

– Да, сир. Он может быть непреклонно жестким, даже жестоким. И если его расположение к вам меняется, то это навсегда.

– Надо полагать, что Ньютон выгнал вас.

– Но не за бездарность, ваше величество. По его письмам видно, как он восхищался моими математическими способностями.

– Не позволяйте себе, месье де Дюйе, думать за меня.

– Простите, сир.

– Ваша ссора была настолько серьезна, что вы чувствуете себя вправе предать его? В противном случае вас бы здесь не было, и вы бы не предлагали направить свое магическое оружие против бывшего учителя и друга.

Когда Фацио снова заговорил, на его лбу отчетливо проступили капельки пота:

– Ваше величество, вы, безусловно, правы. Меня не особенно интересует, победим мы Англию или нет. Я хочу победить сэра Исаака Ньютона. Оружие, о котором я собираюсь рассказать, способно достичь и вашей, и моей цели. Одержав верх над Англией, я тем самым смогу доказать Ньютону, что он был не прав, отвергнув меня.

– Расскажите мне о своем оружии, – приказал Людовик.

Фацио откашлялся и дрожащими пальцами развернул скрученный в трубочку лист бумаги.

– Принцип действия довольно-таки простой, но математические расчеты еще нуждаются в доработке, – начал он. – Потребуется создание ряда подобий. Как, вероятно, известно вашему величеству, для доказательства потребовалось осуществить некоторые…

Людовик склонился над бумагой и нахмурился.

– Королю не нужны такие подробности, – чуть слышно пробормотал он. – Короля не интересует, как эта идея пришла вам в голову. Королю интересно, как ее можно использовать.

– А… ну… – де Дюйе на секунду замолчал, после чего тихо продолжил: – Можно уничтожить Лондон или любой другой город, какой вы только пожелаете.

Людовик уставился на него, лишившись дара речи.

– Что значит «уничтожить»? – наконец выговорил он.

– Это значит – стереть с лица земли, как будто города никогда и не существовало.

Стараясь сохранить на лице маску абсолютной непроницаемости, . Людовик долго и пристально рассматривал де Дюйе.

– Каким образом? – тихо спросил он.

Фацио объяснил, и глаза короля округлились. Людовик отошел к окну. С четверть часа он молча смотрел в сад, прежде чем повернулся к человеку, который стоял у него за спиной и крутил в руках свернутый в трубку чертеж.

– Господин де Дюйе, вы – ученый человек. Может быть, вы мне объясните, почему в моем саду такие вытянутые тени, хотя солнце еще в зените?

– Зима, сир, – ответил Фацио. – Земля накренилась таким образом, что Солнце оказалось на южной стороне. Летом теней почти совсем не будет видно.

– Будем надеяться, месье де Дюйе, что Всевышний дарует нам еще одно лето, я так не люблю эти длинные тени. Я даю вам разрешение с завтрашнего дня заняться оружием. Ваше жалование увеличивается втрое, кроме того, вы можете взять себе помощников.

Фацио старался скрыть безудержную радость, охватившую его, но не мог.

– Благословляю вас, идите, – произнес Людовик. Фацио направился к выходу. По его походке было видно, что он готов пуститься в пляс.

2. Ученик печатника

– Ты уверен, что на это было дано разрешение? – спросил Джон Коллинз, подозрительно щуря свои голубые глаза.

Бенджамин Франклин поправил поношенную треуголку и покосился на шедшего рядом приятеля.

– Разрешение? Кто может дать человеку разрешение использовать полученные им от Бога таланты и поступать так, как он хочет? Не робей, мы никому ничего плохого не сделаем, а нам от этого дела только польза выйдет. А если мы процветаем, то и государство процветает! Вот и получается, что мы затеваем патриотическое дело.

Джон фыркнул:

– Я уже слышал эту песню! Сколько нам тогда было? Десять? Помнишь, как ты убедил меня и остальных ребят совершить «полезный» поступок, и мы соорудили причал у мельничного пруда, чтобы удобнее было ловить мелкую рыбешку? И не важно, что мы стащили камни, приготовленные для строительства дома. Ты убеждал нас, что мы совершаем дело, полезное для общества, и в воровстве камней нет ничего предосудительного. Бен пожал плечами:

– Я признаю, что мои убеждения были ошибочны, но цель – благородная, хотя средства для ее достижения вызывают некоторые сомнения.

– А вот у моего отца не было сомнений, когда он потчевал меня розгами, после того как на нас пожаловались рабочие.

– Джон, Джон, – вздохнул Бен, похлопав приятеля по плечу, – теперь я на четыре года мудрее и уяснил для себя, что значит частная собственность. На этот раз я договорился с подмастерьем.

– Но ты же сам знаешь, что подмастерье не решает такие вопросы. Что стоит для нас его слово?

– Его слово для меня на вес золота, поскольку он предлагает то, что мне очень нужно. – Бен начинал злиться.

– Ответ рассудительного человека, – не уступал Джон. – Рассудительный всегда найдет слова для оправдания любых своих действий.

Бен поджал губы, недовольство его росло. В Бостоне немногие – будь то мужчина или женщина, старик или юнец – могли превзойти его в рассуждениях, но лучший друг был одним из тех немногих, кому это удавалось.

Два подростка шли по пустырю, который разделял Квин-стрит – где находилась печатня старшего брата Бена – и Скул-стрит. Был солнечный февральский день. Они шли по тропинке, протоптанной другими детьми, слишком нетерпеливыми, чтобы идти обходным путем по улицам.

Внешне мальчики являли собой две противоположности: у Бена – каштановые волосы, пухлые щеки и острый подбородок, Джон – светло-русый, скуластый, с тяжелой челюстью, похожей на наковальню.

– Послушай, Джон, – снова начал Бен, – если тебя вдруг робость одолела…

– Я никогда этого не говорил, – ответил Джон. – Просто ты убедил меня, что мы получили разрешение Николаса Буна, хозяина, а никак не Томаса Перкинса, подмастерья. А теперь оказывается, что все наоборот.

– Я никогда этого не утверждал, прости, если тебе так показалось. Ты должен уяснить одну вещь: подмастерья имеют свою долю в деле. Вот поэтому я верю слову Тома.

– Долю, говоришь, – хмыкнул Джон. – Рабский труд – вот и вся его доля. Спасибо, я как-нибудь обойдусь без этих живописных синяков и кровавых рубцов, что ты носишь под рубашкой в качестве своей доли за работу в печатне.

– Ну, знаешь, – немного помолчав, пробормотал Бен, чувствуя противный кислый привкус во рту, – не у всех подмастерьев такая участь, как у меня. Но Джеймс мой брат, и мы не должны дурно говорить о нем.

– Как раз я должен дурно говорить о твоем брате, – тут же отреагировал Джон. – Должен, потому что он бьет тебя только за то, что в одном твоем мизинце ума больше, чем в двух его кулачищах.

– Очень красочно изъясняешься. С такими талантами тебе б лучше рифмоплетом быть и стишки сочинять, а не математикой заниматься.

Джон внимательно посмотрел на Бена, но с прежней настойчивостью продолжал:

– Излагать простейшие факты жизни – это вовсе не поэзия. И скажи мне, где это твой хозяин и господин, почему ты не работаешь, а свободно разгуливаешь средь бела дня?

– Тот, с двумя кулачищами, который тебе так не нравится, накачивает себя элем в «Зеленом драконе», – ответил Бен. – Во всяком случае час он там просидит точно, поэтому нам надо спешить.

– А-а! Я-то думал, мы не должны дурно говорить о Джеймсе, – ехидно заметил Джон.

– Говорить правду не значит говорить дурно, – ответил Бен, затем добавил уже более спокойно: – У Джеймса хорошие намерения, вот только темперамент у него… ну, и я тоже, что греха таить, люблю провоцировать…

– Да, похоже на то, – согласился Джон. – Но я все же думаю, что Джеймс мог бы быть и поумнее. Он просто вне себя оттого, что его брат, который младше на целых восемь лет, все время оказывается сообразительнее.

Бен разделял его мнение, но, не желая дальше развивать тему, равнодушно махнул рукой:

– Знаешь ли, работать печатником мне по вкусу. В Бостоне я вряд ли могу найти лучшее занятие.

– А, ну да, в Бостоне, – подхватил Джон, и они обменялись быстрыми взглядами заговорщиков. Им обоим не терпелось посмотреть, а что же там – за горизонтом. Джеймс своими рассказами о Лондоне, где он служил в подмастерьях, только подливал масла в огонь. Иногда Бен был просто уверен, что старший брат делает это нарочно, дразнит его, зная, что Бен не может уйти, поскольку связан с ним обязательствами до своего совершеннолетия.

– Ну вот, мы почти пришли, – сказал Бен. – Ты со мной или нет?

Джон только беспомощно развел руками:

– Моя мама говорит, что судьба у меня такая – кончить жизнь в дурной компании.

Они стояли у входа в книжную лавку, принадлежащую Николасу Буну.

Стараясь держаться солидно, Бен и Джон подошли к самой двери и огляделись по сторонам. Затем Бен постучал.

Дверь открылась, и в ее проеме появился юноша лет девятнадцати, в очках, с всклокоченными рыжеватыми волосами. Его белую рубашку и короткие синие штаны густо усеивали пятна типографской краски.

– А, юные Франклин и Коллинз, – тихо произнес юноша, радостно улыбаясь при виде друзей. – Что привело вас сюда?

– Том, мы пожаловали на заседание масонской ложи, – ответил Бен. – А ты что подумал?

– Вот как, – подхватил шутку Том, – а пароль вам известен?

Бен торжественно поднял вверх руку и, как клятву, произнес:

– Ostiurn apeyite blockheado magno .

– Ничего себе! – возмутился Том. – Я не силен в латыни, но…

– Я сказал: «Откройте дверь, дорогой друг», – перевел Бен.

– Что-то мне не верится, что blockheado[9] по-латыни означает друг , – ответил Том. – А я еще собирался оказать тебе любезность.

– И я за нее тебе, Том, буду премного благодарен. Том добродушно кивнул:

– Ну что ж, проходите. Думаю, господин Бун не заметит отсутствия пары книжек день-другой. Но я уже говорил это.

Оба друга вошли вслед за Томом в лавку. Бен немного порылся в книгах, расставленных на полках, затем в нетерпении обернулся к Тому:

– Когда корабль прибыл из Англии? Дня два назад?

– Точно так. Сегодня я буду распаковывать новые поступления.

– А можно взглянуть на новые книги? Том неожиданно замялся.

– Новые книги? Не знаю, Бен. Полагаю, что и среди этих ты можешь найти что-нибудь интересное.

– Понимаешь, мне нужно что-то более научное, – пояснил Бен.

– Научное, – Том забегал глазами по полкам.

– Подозреваю, то, что я ищу, находится как раз в тех коробках, – простодушно подсказал ему Бен.

Том поморщился:

– Ну, если ты хочешь взять одну из новых книг, то должен будешь вернуть ее завтра же, рано утром.

– Отличные условия, – согласился Бен, – великодушие, достойное благодарности, господин Перкинс.

Том вначале смутился – вероятно, пытался понять, как же так получилось, что он сам предложил одну из новых книг, – затем повернулся к деревянным ящикам. Одну за другой он вынимал бесценные книги. Бен, сгорая от нетерпения, топтался рядом, цепким взглядом обследуя каждую.

– Вот она! – выдохнул он, когда Том с трудом извлек увесистый том.

– «Principia Mathematica» [10]? Книжка сэра Исаака Ньютона? Мне кажется, ты ее читал.

– Это новое издание, – пояснил Бен. – Здесь есть глава по алхимии.

Глядя на книгу в красном переплете, Том все еще колебался, давать или нет.

– Я не знаю, Бен, что делать.

– Я не говорил, что принес тебе подарок? – спросил Бен.

– Правда? – просиял Том, а Бен полез в нагрудный карман и достал оттуда сложенный листок газеты.

– Я так и знал, что ты мне что-нибудь принесешь! – воскликнул Том. – Это «Меркурий»?

– К сожалению, только первая страница, – извиняющимся голосом произнес Бен. – Но зато у тебя теперь есть новости, которые еще не успели состариться. Это вчерашний номер.

– Вчерашний?! Вот здорово! Просто невероятно, новости из Англии дошли до нас всего за один день. Твой брат Джеймс просто гений! Надо же додуматься до такого, – радовался Том, разворачивая листок.

Джон хмыкнул:

– От его брата пользы здесь столько же, сколько от королевской задницы. Это не Джеймс, а Бен придумал с помощью эфирографа получать газету из Лондона.

– Джон… – попытался остановить его Бен.

– Джеймс никогда не купил бы эту машину, если бы Бен его не уговорил.

– Ты преувеличиваешь, Джон.

– Правда? Это твоя идея? – удивился Том.

– Пожалуйста, Том, не повторяй всю ту чушь, которую плетет Джон.

– А разве это не ты придумал?

Бен вздохнул и криво усмехнулся:

– Может быть, и я.

– Может быть, – хмыкнул Джон.

– Знаете, а я ведь никогда не верил, что от всей этой науки может быть какая-то практическая польза. А теперь верю, и все благодаря эфирографу. Подумать только, газета перелетела через Атлантику за какое-то мгновение…

– Вот для того чтобы газеты летали через океан, – произнес Бен, потрясая красным увесистым томом, – я и читаю Ньютона.

– Надо же, Бен, какое совпадение. Ты просто взял и вытянул счастливый билет, – рассуждал Джон, пока они возвращались обратной дорогой на Квин-стрит.

– Да нет здесь, Джон, никакого совпадения, – самодовольно ответил Бен. – Просто мне случайно стало известно, что один уважаемый в нашем городе человек написал письмо Николасу Буну, в котором сообщал, что если эта книга будет заказана, то ее высоко и по достоинству оценят в Бостоне, а следовательно – тут же ее и купят.

– Но откуда ты узнал про письмо и про то, что в нем написано?

Бен хитро улыбнулся:

– Так я же сам его написал, – ответил он.

Бен знал, если дверь печатни открыта, значит, нужно готовиться к неприятностям. Дверь была открыта, стало быть, Джеймс вернулся раньше, чем Бен предполагал.

– А, явился, – сердито заворчал Джеймс, когда Бен переступил порог печатни.

– Я… – начал было Бен, но, взглянув на лицо Джеймса, тут же закрыл рот и положил книгу на стоявшую рядом лавку.

– Я думал, ты набираешь шрифт, – продолжал Джеймс, но уже более спокойно.

– Как раз собирался этим заняться, – произнес Бен. – Я вышел ненадолго, просто прогуляться.

– Ну конечно, просто прогуляться. И куда же ты ходил гулять в такое время? Опять на пристань, красивыми кораблями любоваться?

– Сегодня нет, – ответил Бен.

– Понимаю. Так вот, я еще раз повторяю, братец, что тоже люблю смотреть, как волна набегает на берег. Но давай не будем при этом забывать, что между нами, как между хозяином и его учеником, подписан договор, и этот договор засвидетельствовали наш отец и Господь Бог.

– Я не забываю. – Ответ прозвучал так слабо и неубедительно, как будто Бен лежал под тяжелым железным прессом. Почти каждый день он думал о том, как бы разорвать этот ненавистный контракт.

– Вот и ладно, – сказал Джеймс. Он тяжело опустился на дубовый стул. Обойдясь без гребня, причесал взъерошенные темно-рыжие волосы пальцами, испачканными типографской краской.

– У меня тоже есть сердце, Бен. Я не жестокий человек и не хочу им быть. Но отец научил нас различать, что хорошо, а что плохо, и он возложил на меня заботу о тебе. Я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю.

Бен потупил глаза, сдерживая возражения.

– Я прямо сейчас наберу этот шрифт, – пробормотал он.

– Сейчас спешить уже ни к чему. Ты наберешь шрифт, когда я тебе скажу. – Джеймс сцепил пальцы в замок. – У отца нас было семнадцать, Бенджамин. Семнадцать! И он всех поставил на ноги. Отец заслужил, чтобы его бремя стало чуть легче, особенно сейчас, когда дела его идут не очень хорошо. И я не потерплю, чтобы ты бегал к нему со своим нытьем и жалобами.

– Пока что это не я, а ты расстраиваешь отца и вызываешь у него беспокойство! – с сарказмом, неожиданно для себя выпалил Бен. – Это ты все время споришь с ним. Как вчера вечером, например. Ты в глаза назвал его трусом только за то, что его смущают все эти философские новшества, и в особенности новые пушки. Я просто уверен, что в глубине души ты такой же почтительный, как и Исаак!

– Бен, – угрожающе произнес Джеймс.

– Единственное, чего ты боишься, так это чтобы отец не узнал, что ты меня бьешь!

– Да отец и сам любил побаловать нас розгами в назидание, – проворчал Джеймс. – Хотя, мне кажется, одного ребенка он все же испортил.

У Бена кровь бросилась в лицо.

– Ты только и знаешь, что упрекать меня этим, – огрызнулся он.

– Избавь меня от прописных истин, которые ты вычитываешь из своих дурацких книжек, – устало попросил Джеймс. – Ты всегда был его любимчиком. Мы все это знаем и не обижаемся. Но участь взять тебя в подмастерья выпала не кому-нибудь, а именно мне. Так что веди себя тихо и не беспокой отца. Как бы он тебя ни защищал и что бы ни говорил мне, на девять лет ты у меня в подчинении, и, видит Бог, к концу этого срока я сделаю из тебя достойного человека и печатника.

Бен сжал зубы, чтобы не отпустить еще какой-нибудь колкости в адрес старшего брата. Тот внимательно наблюдал за ним, ожидая от Бена покаяния, ведь Бен уже был сегодня однажды бит.

– В любом случае, – продолжал Джеймс, – ты хорошо отдохнул днем, значит, ночью придется потрудиться. Я жду еще один номер «Меркурия», который должен прийти на эфирограф. Ты останешься и примешь его. И что бы ты там ни припас для чтения, придется тебе вернуть это непрочитанным. – Джеймс скривил губы и продолжал: – Интересно, что сказал бы отец по поводу твоей привычки воровать книги? – Он ткнул пальцем в сторону принесенных Беном «Начал».

– Я не ворую… – обозлился Бен.

– Ну а как это, по-твоему, называется? Ты же печатник, Бен, ну или пока что только учишься этому делу. Так скажи мне, из чего складывается доход печатника?

– Доход образуется от продажи того, что мы напечатаем, – ответил Бен.

– От продажи какого объема из того, что мы напечатаем? – напирал Джеймс.

– Как можно большего, – ответил Бен.

– Вот именно. А сколько мы сможем продать, если мой подмастерье пустит гулять по городу копию каждого напечатанного листа?

– Я понял, к чему ты клонишь. Но все же я не крал этой книги, я взял ее на время. И верну потом.

– А все умные мысли, что ты там вычитаешь, тоже вернешь?

– Но у меня нет денег, чтобы покупать такие книги, – защищался Бен. – Если бы я не вычитывал из этих книг о всяких полезных научных штуках, то у тебя никогда бы не было столь успешного дела, которым ты так доволен… – Он замолчал на полуслове, поскольку Джеймс вскочил со стула. Рукава его рубашки были закатаны, и Бен видел, как на руках брата угрожающе напряглись мышцы. Бен закрыл глаза, приготовившись принять удар. Но удара не последовало, а Джеймс все стоял – так близко, что Бен чувствовал кисловатый запах эля в его дыхании.

– Открой глаза, братишка, – велел Джеймс.

Бен повиновался. Джеймс смотрел на него сверху вниз с каким-то странным выражением на лице, оно не было похоже на привычную ярость.

– Зачем ты меня все время злишь? Почему твой рот открывается только затем, чтобы говорить гадости?

«Это ты всегда говоришь гадости, когда споришь с отцом», – подумал про себя Бен. «Это ты всех злишь».

– Я не знаю, – вслух сказал он. А про себя: «Уж слишком легко тебя разозлить».

– Тебе пришла в голову удачная мысль насчет эфирографа, Бен. Я признаю это. Но эта мысль и мне бы пришла в голову, только, может, чуть позже. У меня забот по горло и нет времени на праздные размышления, как у тебя. Запомни, это моя, а не твоя голова болит, когда нужно платить по счетам. И счета оплачиваются, потому что мы печатаем. Наша схема себя пока что оправдывает. И я уверен, в Бостоне мы первыми начнем печатать «Меркурий» день в день. Но знай, что остальные тут же начнут делать то же самое. Поэтому мы должны быть готовы тотчас предложить что-то новое.

– Что ты имеешь в виду? Джеймс положил ему руку на плечо.

– Ты готов говорить со мной о деле уважительно, по-взрослому, без этой твоей мальчишеской гордости?

«Да это тебе все время гордость мешает говорить со мной по-человечески», – подумал Бен и ответил брату, стараясь выказать воодушевление голосом:

– Да, сэр.

– Ну и ладно. Тогда давай сядем, Бен.

– Я тут решил обстряпать два интересных дельца, – начал Джеймс. – Но прежде хотел бы услышать, что ты скажешь на сей счет. Во-первых, я хочу, чтобы ты сочинил несколько новых этих твоих, как ты их называешь…

– «Баллады улицы», – подсказал Бен.

– Ага, – кивнул Джеймс. – Та, о побеге Черной Бороды, принесла нам несколько шиллингов, да и вообще занятная.

– Только отцу не понравилась, – осторожно напомнил Бен.

На этот раз замечание Бена пришлось к месту. Джеймс согласно кивнул головой.

– Наш отец – замечательный человек, и ни один сын не любит своего отца так, как я, но наш отец – человек другой эпохи. Помнишь, как я пытался убедить его, вернувшись из Лондона, бросить свечное дело? Свечные лавки начали разоряться уже тогда.

Бен помнил вечер, когда рассказал отцу о лампе без огня, но уговорить того свернуть с привычной, проторенной дорожки так и не удалось. Джеймс был абсолютно прав, отец же, не поверив, что алхимические лампы станут покупать, продолжал делать свечи. Но вот сам Ситцевая Мама одобрил эти новые «научные» светильники, и вскоре они освещали все главные улицы города. В новом здании мэрии уже не было ни одной свечи. Бостон, в прошлом не раз страдавший от губительных пожаров, смотрел на лампы без огня как на божий дар.

– Пожалуй, еще несколько баллад я могу сочинить, – удовлетворенно произнес Бен.

– Ты особо-то не радуйся этому заданию, – сухо урезонил его Джеймс.

И тут только Бен понял, что брат на самом деле пытается сделать ему приятное. Поручает интересное дело, хотя и свою выгоду при этом не забывает. Бену хотелось бы порадоваться нечаянной удаче, но радость внутри никак не рождалась.

– Хорошо, – произнес он. – Я мог бы написать поэму о сэре Исааке Ньютоне.

Джеймс снисходительно улыбнулся:

– Ну и скукотища же получится. Вот про Мальборо – это да! Сочини что-нибудь боевое, такое наверняка понравится публике.

Бен пожал плечами и кивнул.

– А второе дельце, – продолжал Джеймс, – вот какое. Хочу с помощью эфирографа разыскивать и получать всякие новости, может быть, даже с континента.

– Что? – недоуменно посмотрел на брата Бен.

– Ну, знаешь, не так как мы с Англией работаем, где сидит мой приятель Губбард и посылает нам «Меркурий». Но ежели по-другому подойти, мы могли бы не только «Меркурий» получать, так же? А всякие там донесения перехватывать, например переговоры, а?

– Ну, – начал Бен, – это было бы очень даже замечательно, если бы эфирограф мог работать таким образом. Но он так не работает.

Джеймс нахмурился:

– Бен, я ведь знаю, как работает эфирограф. Между моим аппаратом и тем, что в Лондоне, есть какое-то сродство, которое их связывает. Сродство точно такое же, как притяжение при гравитации или магнетизме.

– Допустим, – согласился с ним Бен. – Но Ньютон придерживается той точки зрения, что притяжение при гравитации и магнетизме разной природы.

– И не думай мне лекции читать, – процедил Джеймс.

– Я только пытаюсь объяснить, почему твою идею нельзя претворить в жизнь.

Джеймс какое-то мгновение холодно смотрел на младшего брата, затем кивнул:

– Ну-ну, продолжай.

– Сродство – это вид притяжения между сходными объектами. Чем больше сходство объектов, тем сильнее сродство. Гравитация – всеобщее сродство, потому что единственное сходство, которое при гравитации требуется, это то, чтобы объекты состояли из материи.

А у магнетизма, как тебе известно, свои особенности. Поскольку магнетизму подвержены определенные металлы, то магнит будет притягивать железо, несмотря на действие гравитации.

Получается, что сродство, которое позволяет двум эфирографам переписываться через океан, еще более специфическое. Вибрация кристаллической пластинки нашего эфирографа и того, что в Англии, одинакова. Это значит, что только эти два аппарата могут переговариваться друг с другом. Такое возможно потому, что стеклодув вначале изготовляет кристалл, а потом разрезает его пополам.

Джеймс нахмурился:

– Должен быть еще какой-то способ, ну, отыскать сродство с другим, не парным кристаллом.

Бен вскинул голову.

– Я не думал об этом. – Он был поражен неожиданно высказанной Джеймсом мыслью. – Книга, которую я принес, это новая редакция «Начал». Если то, что ты хочешь, возможно, то способ должен быть описан в этой книге. Если я прочитаю, обязательно сделаю то, о чем ты просишь. – Бен ждал ответа брата, затаив дыхание.

Джеймс помолчал, затем, тяжело вздохнув, согласился:

– Оставайся здесь на ночь и запиши ту часть «Меркурия», которая должна прийти. Разложи листы, а я приду пораньше, ну и сам наберу шрифт. Тебя разбужу на час позже. Так хватит тебе времени-то эту книгу прочитать?

Бен кивнул.

– Мне чутье подсказывает, братишка, что я на верном пути. А коли так, то наше будущее обеспечено.

«Не наше, а твое», – про себя поправил его Бен.

– Ну, заканчивай сегодняшний набор – и свободен, читай свою книгу. Губбард ничего не будет отправлять раньше одиннадцати. А мне надо тут еще кой по каким делам сходить. – Джеймс поднялся и отряхнул пыль с колен. – Мы ух как много чего добьемся, Бен, коли будем работать без ругани и драк. Порой ты вселяешь в меня надежду, братишка. – Он надел свое светло-коричневое пальто и вышел из печатни. Вне всякого сомнения, направился назад в «Зеленый дракон».

На несколько мгновений Бена охватил безудержный восторг. Ему удалось получить разрешение на чтение книги! Хотя он в любом случае нашел бы для этого время. Но, кроме того, он чувствовал, что идея брата не так уж безнадежна. То, что Джеймс вынужден был обратиться к нему за разъяснениями, доказывало, что Джеймс не так уж много знает, если вообще знает хоть что-то, о ньютоновских законах сродства.

3. Адриана

Адриана, не дописав строчку, остановилась и прислушалась. Она не поняла, действительно ли кто-то скребся в дверь или это перо скрипит по бумаге. Когда звук повторился, она быстро собрала листы с расчетами и спрятала их в ящик стола. Поднявшись, бросила взгляд в зеркало и увидела, что ее отражение бесхитростно выдает смятение чувств: злость, вызванная необходимостью прятать свои бумаги, сплелась со стыдом и с каким-то тайным наслаждением. Это было лицо грешницы, с упоением творящей свой грех.

Адриана знала, ее любовь и преданность науке – не грех вовсе. Просто считалось, что молодая женщина не должна этим заниматься. Но скрывать свои занятия – это уже нечто постыдное, особенно если она не отваживается говорить об этом на исповеди.

Адриана не без колебания подошла к дверям. Скрестись в дверь – так было принято в Версале, но здесь не Версаль. Разве что пожаловал гонец из дворца?

– Кто там?

– Фацио де Дюйе, – ответил приглушенный голос.

– Сударь, только в Версале принято скрестись в дверь, – отозвалась Адриана, – в остальных же местах стучат.

– Да, конечно, – ответил Фацио. – Простите, я могу поговорить с вами?

– Можете, если вас сопровождает компаньонка, – ответила она, постаравшись придать голосу оттенок сожаления. – В противном случае, боюсь, обо мне пойдут дурные слухи.

– О да, дорогая, конечно, – ответил голос за дверью. – Минуту, мадемуазель.

Она вновь подошла к своему столу – проверить, нет ли там чего-нибудь, не предназначенного для постороннего взгляда. Сардоническая улыбка заиграла на ее губах, когда она перевела взгляд на кровать и увидела там открытые «Начала». Она спрятала маленькую рыбку, а громадного кита оставила на самом видном месте. Адриана быстро засунула книгу под матрац.

Как только ее серьезное увлечение математикой получит широкую огласку, карьере в Академии наук сразу же придет конец. Ведь только предыдущая должность секретаря королевы сделала возможным ее пребывание в стенах Академии. И только неустанное распространение слухов, будто ее интересы ограничиваются музыкой, мифологией и рукоделием, позволяет ей заниматься тем, что она любит больше всего на свете, а истинной любовью Адрианы были возвышенная четкость и гармония уравнений. Более того, если ее способности и знания привлекут всеобщее внимание, могут возникнуть ненужные вопросы: как ей удалось проникнуть в запретную для женщин обитель науки? нет ли в этом угрозы окружающим ее людям?

Адриана часто спрашивала себя, почему ее должны заботить окружающие, если им до нее нет никакого дела.

Фацио, вероятно, пришел с благодарностями за ходатайство перед королем. Он обязан ей несоизмеримо большим, чем полагает. Адриана, к несчастью, напомнила Людовику о себе как раз тогда, когда он, вне всякого сомнения, забыл о ней. Король всегда отличался непомерным аппетитом, а персидский эликсир взбодрил его жизненные силы. Хотя, пока жива была Ментенон, с придворными дамами он держал себя неизменно в рамках галантной любезности, относился к ним даже несколько по-отечески, включая и Адриану.

Но во время их последней встречи она уже не нашла того отеческого отношения к себе, как прежде. Что может в ней привлекать Людовика, она и представить себе не могла. Сила красоты всегда была для нее тайной за семью печатями. Когда она смотрела на себя в зеркало, она не видела красавицу, а лишь длинные черные как смоль волосы, кожу, слегка смуглую – давала о себе знать испанская кровь матери, – и глаза цвета спелых маслин. Она видела хрупкое и немного нескладное тело, как у девочки-подростка, несмотря на ее двадцать два года. И еще, как ей казалось, – слишком большой нос.

Тем не менее король находил ее привлекательной. И хотя она всеми силами упиралась и не хотела этого признавать, женская часть ее души была польщена. В конце концов она нравилась не кому-нибудь, а королю! В прошлом, в течение долгого времени, о котором Адриана вспоминала со стыдом, она мечтала стать любовницей короля. Хотя потом она поняла, что быть его любовницей – это не столько счастье и благо, сколько проклятие и горе.

В дверь на сей раз постучали, и Адриана со вздохом подошла к порогу. Она знала, что и Фацио выказывает ей свое расположение, но в роли возлюбленного представить его не могла.

– Да?

– Простите, мадемуазель, – послышался за дверью голос Мари д'Аламбер, смотрительницы женского отделения Академии, – господин Фацио де Дюйе желает поговорить с вами.

– Благодарю вас, мадам, – ответила Адриана и открыла дверь. – Я с удовольствием приму господина де Дюйе.

Фацио с явным наслаждением пил предложенный кофе.

– Мадемуазель, вы оказали мне неоценимую услугу. Король не только принял меня, но и разрешил мне набрать штат помощников и выделил деньги на осуществление моего проекта.

– Рада слышать это, – ответила Адриана. Де Дюйе был не так уж плох, может быть, некоторой доли светского лоска ему и недоставало, но зато он – отличный математик. Внимательно изучив его работы, она поняла, что он когда-то учился у самого Исаака Ньютона. К тому же де Дюйе без стеснения пользовался ее способностью работать с книгами, что давало ей возможность свободно посещать королевскую библиотеку. В действительности де Дюйе столь часто обращался к ее услугам, что она, можно сказать, стала его личным секретарем. Это открывало Адриане доступ на лекции выдающихся ученых. Она даже могла посещать собрания, и все эти немыслимые для молодой женщины свободы не вызывали общего осуждения или порицания. Нужно было только притворно вздыхать, показывая, как это все отчаянно скучно…

Конечно, в ее негласные обязанности также входило укреплять дух де Дюйе, подавая ему призрачные надежды, но, слава богу, это было не особенно обременительно.

– Хотя я ничего не понимаю в вашей работе, но она мне кажется очаровательной, – любезно заметила Адриана.

– Если бы вы захотели, моя дорогая, вы бы разобрались, – заверил ее Фацио. – Вы совсем неглупая женщина. По правде сказать, я думаю, у вас больше ума, чем у некоторых членов Академии. Адриана поднесла руку ко рту.

– Прошу вас, месье, не говорите таких вещей, – выдохнула она. Мадам д'Аламбер сидела в каких-нибудь двадцати шагах от ее комнаты, и Адриана боялась, что она, как чуму, разнесет эту сплетню.

– О, я поставил вас в неловкое положение, простите, я вовсе не хотел этого, – принялся извиняться Фацио. – Но я пришел не просто выразить благодарность и польстить вам. Я пришел предложить вам работать со мной вместе.

– Сударь?

– Мне выделили деньги на помощников, и мне нужен человек, который бы осуществлял переписку с моими коллегами посредством эфирографа. Вы когда-нибудь работали с такими машинами?

– Да, – растерянно произнесла Адриана. – Я была секретарем мадам де Ментенон.

– И вы знаете английский?

– Английский? Да, немного.

– В таком случае я предлагаю вам должность. Вы согласны стать одним из моих помощников?

– Это выглядит так странно, – ответила Адриана. – Разве скудость моих знаний не помешает исполнению порученных мне обязанностей?

Фацио покачал головой:

– Вам ни к чему понимать то, что вы отправляете. В каком-то смысле это даже очень хорошо, что вы не понимаете.

– Ну что ж, – она вздохнула, силясь показать, с какой неохотой соглашается на его предложение, – я постараюсь оправдать ваши надежды. Но как только моя работа перестанет вас устраивать…

Фацио поднялся и взял ее за руку:

– Мадемуазель, я вполне уверен, что ваша работа будет устраивать меня всегда. Не могли бы вы прийти в мою лабораторию завтра утром, ну, скажем, часов так в десять? Мы бы сразу же и приступили.

– Я приду, – обещала Адриана. Ей очень хотелось выяснить, чем же они будут заниматься, она и представления не имела, какой проект Фацио предложил королю. – До завтра, – вежливо произнесла Адриана, в то время как сердце ее ликовало. Для женщины знатного рода было только два пути в жизни: замужество или монастырь. Но в душе Адрианы теплилась слабая надежда на третий – даже не путь, узкую тропинку в неведомый мир науки. Этот мир манил ее с раннего детства. И вот сейчас наконец-то перед ней возникла возможность ступить на эту заветную тропинку.

Но ни в коем случае нельзя показывать свой восторг. Не успел Фацио выйти из комнаты, как она тут же приняла постный вид и тяжело вздохнула.

С того места, где сидела мадам д'Аламбер, донеслось довольное кудахтанье:

– Вы должны были предвидеть этот визит, моя дорогая. Вас научили в Сен-Сире всему, кроме одного, – понимать природу мужчин.

На следующий день Адриана отправилась в лабораторию Фацио. Она нашла его суетящимся между двумя письменными столами, заваленными бумагами и книгами. Лабораторный стол загромождали ступки, тигли, соединенные замысловатой системой трубок. Фацио радостно поприветствовал ее и подвел к бледному молодому человеку, лет двадцати на вид, стройного телосложения, с голубыми, но холодными как лед глазами. Она не стала придавать особого значения этим глазам, тем более что незнакомец посмотрел на нее как на пустое место.

Молодой человек удостоил ее – а может быть, Фацио – чуть заметной, ничего не выражающей улыбкой.

– Сударь, – обратился к нему Фацио, – позвольте представить вам мадемуазель де Моншеврой. Она выпускница Сен-Сира. Это благодаря ей мы снискали королевскую милость.

– Очень приятно, мадемуазель, – ответил молодой человек. Голос его прозвучал тихо и мелодично. Адриана не смогла точно определить его акцент, скорее всего германский, как ей показалось, возможно шведский.

– Мадемуазель, позвольте представить вам моего ассистента. Густав фон Трехт.

Адриана сделала реверанс.

– GutenTag, HerrTrecht, – сказала она.

Густав чуть заметно улыбнулся и покачал головой:

– Мадемуазель, я на самом деле ливонец и по-немецки почти не говорю.

Адриана пыталась вспомнить, где находится Ливония. Кажется, где-то на севере – не то Швеции принадлежит, не то России. Она недоумевала, что делает в Париже этот необычный иностранец. Когда они начнут работать вместе, она, конечно же, выяснит, но только без лишних вопросов.

– Мадемуазель будет помогать нам, – пояснил Фацио. – Она прекрасно ориентируется в библиотеке и умеет обращаться с эфирографом.

– Я уверен, ее помощь будет для нас весьма ценной, – обронил Густав, и Адриана могла поклясться, что в его голосе прозвучали скептические нотки.

– А какой областью знаний вы, сударь, занимаетесь? – спросила она Густава.

– Мой главный интерес – исчисление, – ответил Густав. – Особенно меня интересует его использование для определения сродства ферментов. Кроме того, я изучаю движение небесных тел.

– Сударь, не скрою, вы меня поразили, – ответила Адриана, она действительно удивилась, насколько его интересы совпадают с ее собственными. – Возможно, как-нибудь в будущем вы расскажете мне обо всем этом подробнее, но, конечно же, самыми простыми словами.

– Конечно, мадемуазель, – ответил Густав тоном, который оставлял мало надежды.

– Все это имеет отношение к взаимодействию вещей, моя дорогая, – любезно пояснил Фацио, – их соединению и разъединению.

– О, это похоже на работу эфирографа?

В глазах Фацио вспыхнуло восхищение:

– Да, да, как точно вы заметили. Вы уверены, что ничего не читали по этому предмету?

– О нет, – солгала Адриана. – Я только хотела сказать, что два эфирографа взаимодействуют таким образом, что слова с одного переносятся на другой, ведь так?

Фацио кивнул:

– Верно, я вам сейчас покажу.

Он провел ее через комнату к столу, на котором были установлены три эфирографа. На первый взгляд они представляли собой груду перепутанных шестеренок и проводов. Но на самом деле это был работающий как часы механизм, он приводил в движение пишущий рычаг, нависавший над небольшой плоской поверхностью, на которую помещался лист бумаги. Когда самописец получал сообщение, шестеренки начинали жужжать, провода то натягивались, то обвисали, а рычаг записывал то, что передавалось.

– Сердце этой чудо-машины вот здесь, – произнес Фацио, ткнув пальцем в самый центр, где находилась кристаллическая пластинка, окруженная серебряным полумесяцем. Полумесяц слабо поблескивал. – Вы же близки к музыке, Адриана?

– Да, – ответила она, обратив внимание, что Фацио назвал ее по имени. – Я немного играю на клавесине и флейте и умею читать ноты.

– Тогда, чтобы понять работу самописца, представьте, что это музыкальный инструмент, – начал объяснения Фацио. – Кристалл самописца – это источник мелодии. То есть кристалл можно заставить вибрировать, как струны клавесина. Вибрации в большей степени имеют эфирную природу, нежели воздушную. Но, простите, не позволяйте мне слишком уходить в дебри и запутывать вас. Просто считайте, что самописец вибрирует, как струны клавесина.

– Хорошо.

– А теперь давайте возьмем, ну, скажем, ноту «до» в определенной октаве. Рядом с вами стоит арфа, у которой есть струна, соответствующая этой ноте, вы в это время ударяете по клавише клавесина. Что при этом произойдет с арфой?

– На арфе струна отзовется той же нотой, – бистро ответила Адриана. Это были основы музыкальной грамоты, которые должна была знать каждая образованная дама.

– Совершенно верно! – радостно воскликнул Фацио. – Вот так работает и эфирограф. У каждого самописца есть пара, кристаллическая пластинка одного самописца звучит точно так же, как кристаллическая пластинка его пары, и получается, если вибрирует один, то вибрирует и другой. У нас здесь три самописца, и это значит, что мы переписываемся с тремя учеными.

– Но, сударь, на одной струне можно взять несколько разных нот. Почему же самописец этого не может делать?

– О, мадемуазель, самописец не во всем подчиняется законам музыки. Просто примите за истину, что самописцы работают в паре и настроить их по-другому, как вам бы хотелось, невозможно.

– Очень жаль. Нам бы тогда потребовался всего один самописец вместо трех.

– У каждого недостатка есть свое преимущество. Сообщение, которое мы отправляем с нашего самописца, может быть принято только его парой, и никаким другим. Получается, что самописец совершенно надежен при передаче секретной информации. Письма не потеряются на пути к своему адресату, их не перехватят и не прочитают враги Франции. – Фацио понизил голос. – Пары вот этих двух находятся в Англии. Мы обмениваемся посланиями, не позволяя посторонним «заглянуть» в них.

– Понимаю, – кивнула Адриана, – это очень разумно.

– По крайней мере для наших целей.

– Ну, если это так выгодно для ваших целей, дорогой Фацио, то я вполне всем довольна.

На лице Фацио засияла широкая улыбка, и он смущенно пожал плечами:

– Наука способна творить чудеса, в том смысле, что с ее помощью мы может построить мир в соответствии с нашей волей.

Адриана согласно кивнула, но краем глаза случайно уловила выражение лица Густава. Неожиданно из-за вежливого, немного скучающего фасада выглянуло иное лицо, искаженное презрением, злобой и ненавистью. Его второе лицо явилось на такую краткую долю секунды, что Адриана подумала: а не привиделось ли ей это?

4. Чудесный прибор

– Что-то мне не верится, что эта штуковина имеет хоть какое-то отношение к эфирографу, – проворчал Джон Коллинз, подозрительно глядя на странный прибор, с которым возился Бен.

– Может, и не имеет, – буркнул Бен, проверяя работу своего нового изобретения. – Хотя я тут поставил детали от старого самописца.

– Ну и что у тебя получилось?

– Если Бог милостив ко мне, то это философский камень.

– Если Бог милостив к тебе, то, может быть, он излечит тебя от пагубной привычки все время наступать на одни и те же грабли.

Еще раз взглянув на свое изобретение, Бен вынужден был признать, что оно даже отдаленно не похоже на философский камень. То, что он сделал, напоминало нечто среднее между удочкой и кофемолкой, с преобладанием стеклянных колб, на которые Бен не поскупился.

Джон вздохнул:

– В математике я разбираюсь на порядок, а может быть, и более лучше тебя, но должен признаться, что не вижу никакой связи между расчетами, сделанными нами на бумаге, и этим странным предметом.

– Давай сначала посмотрим, вдруг этот прибор заработает, – предложил Бен. – А уж потом будем анализировать, что у нас вышло. Ну, а если уж он не заработает…

– Также будем анализировать почему, – подхватил Джон. – Хотя, может быть, с этим прибором будет легче объяснить твоему брату, почему его идею нельзя претворить в жизнь.

– Ты лучше шторму объясни, почему он может гулять на море, но не на суше, он тебя быстрее поймет, – ответил Бен. – Но ты знаешь, любое препятствие тренирует мозги, хочешь или нет, а выход найдешь.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что, может, идея Джеймса не такая уж глупая. Он заставил меня решать неразрешимую задачу, а вот сейчас мне кажется, что задача очень даже разрешимая.

– А, и ты туда же! – воскликнул Джон. Бен пожал плечами:

– Сорок лет назад скажи кому-нибудь, так никто бы не поверил, что лампа может светить без огня, или что могут быть такие ружья, от выстрела которых кровь закипает, как вода в кастрюле, или что будут непробиваемые боевые доспехи… А потом еще Ньютон взял да изобрел философскую ртуть. Так что давай посмотрим, что у нас с тобой получилось.

Джон покорно поднял вверх руки:

– Ну что ж, запускай.

– Помоги мне оттащить его к воде.

Оба подростка стояли на берегу мельничной запруды, глядя на Чарльз-Ривер, медленно и тяжело несущую свои воды в океан. Слева от них, на расстоянии мили, громоздились медеплавильные печи, оттуда плыла по воздуху сероватая дымка. С соседней верфи доносились стук молотков и хриплые голоса рабочих. Приятели подтащили прибор к самой воде. Бен наклонил вниз длинную медную трубку так, что она коснулась поверхности воды. Затем он смочил пальцы.

– Поверни ручку, – велел он Джону.

– Ну конечно, как ручку повернуть, так это я, – пробурчал Джон.

Ручка сдвинула ось, к которой были прикреплены восемь стеклянных полусфер разных размеров. Бен мокрыми пальцами прикоснулся к одной из них – и послышался отчетливый и чистый звук, какой рождается, если водить пальцем по краю хрустального бокала.

Бен, не отрываясь, смотрел на воду и считал. Досчитав до ста двадцати, он таким же образом прикоснулся к другой полусфере, на этот раз раздался более высокий звук. И снова Бен принялся считать.

– Я просто потрясен, – не удержался от саркастического замечания Джон.

Бен поджал губы и извлек третью ноту из своего прибора. Не успел он досчитать до шестидесяти, как Джон удивленно ахнул, а Бен радостно засмеялся. Джон вдохновенно заработал ручкой – и прибор «запел». Когда Джон устал, они поменялись местами. Наконец оба остановились, тяжело дыша, чтобы полюбоваться результатами своего труда.

– Бен, я не верю своим глазам, – с трудом выговорил Джон, утирая слезы восторга.

Вода вокруг медной трубки замерзла на расстоянии трех футов.

– Я все-таки никак не могу понять, как с помощью результатов этого эксперимента можно заставить эфирограф работать без пары, – перешел от восторгов к научным рассуждениям Джон.

Оставив свое изобретение, они уселись рядышком на небольшой пристани, болтая над водой ногами. Бен рассеянно наблюдал за лодкой, плывущей по реке, ее паруса покраснели в лучах заходящего солнца.

– Честно говоря, я и сам ничего не понимаю, – ответил Бен, – но чувствую, движемся в правильном направлении.

– То, что ты сделал, – это fervefactum , только наоборот, потому что превращает воду в лед.

– На самом деле я еще не закончил эксперимент, – сообщил Бен. – Давай-ка продолжим.

Почти бегом они бросились к прибору. Лед уже начал таять, но вокруг трубки все еще оставался замерзший толстый слой. И вновь Джон принялся работать ручкой, а Бен извлекать звуки. Четыре звука не произвели никакого действия. Но пятый заставил трубку засиять неестественно-розовым цветом, шестой произвел настоящий фурор: лед зашипел и взорвался, ужалив экспериментаторов иглами мельчайших осколков. Джон вскрикнул и выпустил ручку. Оба ошарашено уставились на пар, валивший из трубки.

– Я называю это harmonicum – гармонизатор, – произнес Бен.

Джон вытер лицо и сердито набросился на Бена:

– А что если бы у нас, Бен Франклин, дубина ты эдакая, кровь закипела? А что если бы один из нас оказался как раз напротив отверстия трубки, и вся вода в его теле превратилась бы в пар, вот точно так же, как это сейчас произошло со льдом? А что если бы это был не кусочек льда, а целая глыба?

– Но ведь ничего же этого не было, – рассудительно заметил Бен.

– Но могло быть , – огрызнулся Джон. Хотя Бену стоило бы признаться, что он заранее просчитал варианты возможных результатов эксперимента. – Теперь уж сомневаться не приходится, это fervefactum , – перешел Джон на более спокойный тон. – Но я никогда не слышал, что он может замораживать воду.

Бен кивнул:

– Должен признать, что этот эксперимент открыл нечто особое, я бы сказал, он превзошел мои ожидания. Но давай все проанализируем.

Джон чуть усмехнулся, а потом застенчиво произнес:

– Ты настоящий ученый, Бен, мне до тебя далеко.

– Но ты сильнее меня в математике, – заметил Бен. – Без твоей помощи я бы не догадался, как сделать этот прибор. – Он помолчал, потом неловко и тихо добавил: – Мне очень нужна твоя помощь, Джон.

Лицо Джона вновь обрело привычное подозрительное выражение.

– Тогда объясни мне, – со вздохом произнес он, – я должен понять, что я тут такое рассчитал.

Бен пожал плечами и начал объяснения:

– Мы знаем, что материя состоит из четырех элементов, так ведь?

– Damnatum, lux, phlegma и gas[11], – подтвердил Джон. – Но я не просил тебя разговаривать со мной как со слабоумным.

Бен кивнул:

– Извини. Давай начнем с другого конца. Скажи мне, как ты понял этот эксперимент.

– Я прочитал «Начала» и «Оптику» [12], а также книгу Роберта Бойля, в которой он излагает основы алхимии, – с некоторой торжественностью произнес Джон. – Я знаю, что все вещества образованы из сочетания четырех элементов разных форм, взятых в разных пропорциях.

– И ферментов?

Джон кивнул:

– Ферменты являются образцами или шаблонами, содержащимися в эфире, в котором пребывает материя.

– Упрощенное объяснение, но по сути верное.

– Только не говори мне, что ты все знаешь об эфире, – рассердился Джон.

– Я не все знаю, ты прав, – согласился Бен. – И я вовсе не отвергаю твое объяснение. Именно эфир дает материи форму, и аналогия с шаблонами не такая уж плохая. Но эти «шаблоны» построены по закону сродства, как гравитация, электромагнетизм и общность.

– До этого момента все понятно, – ответил Джон, – а вот дальше – нет.

Бен принялся объяснять:

– Когда мы говорим, что в эфире присутствуют шаблоны, мы не имеем в виду, что вещи находятся там такими, какие они есть в реальном мире, ну, например, как дома, или стулья, или люди. Мы имеем в виду, что в эфире присутствуют формы составляющих компонентов, таких как железо, свинец, золото и… вода. Ньютон сравнивает их с самоткущим станком, и мне нравится такое сравнение. Каждый элемент знает только свой узор. Некто берет эти четыре элемента и сплетает их, чтобы создать какой-то определенный гобелен, с особым узором.

– Получается, что часть формулы, над которой мы работали, должна иметь матрицу, – сделал вывод Джон.

– Вот именно. Теперь ты понимаешь, почему мне так нравится сравнение с самоткущим станком. Это позволяет считать, что фермент меди образует медь из damnatum, lux и gas , последний используется в небольших количествах.

– Понятно.

Бену нравилось играть роль учителя Джона Коллинза, того самого, кто превосходит его в спорах, письме и математике.

– В любом случае, – продолжал Бен, – основа ткани и план, по которому ткется материя, образованы из различных видов притяжения в неповторимых комбинациях. Каждый составляющий, каждый фермент имеет свою собственную, только ему присущую harmonic , или вибрацию.

– Мне еще хватает знаний следить за ходом твоих мыслей, – сказал Джон. – Так работает эфирограф, пара машин имеет идентичную harmonic .

– Именно так. Так же и в случае с железом или стеклом или… – он сделал многозначительную паузу, – водой.

Джон ошалело посмотрел на Бена и изменившимся голосом спросил:

– Ты изменил фермент таким образом, что содержащаяся в нем материя начала ткать не воду, а лед?

– Да! – ликующе выкрикнул Бен и хлопнул приятеля по спине. – Конечно, это очень незначительное изменение, и оно произошло само собой. В конце концов каждый может вскипятить воду…

– Да, но только посредством нагревания, а нагревание меняет фермент достаточно грубым способом. А твой harmonicum сделал это без посредников, напрямую.

– Так работают многие аппараты и приборы, – напомнил ему Бен. – Лампы без огня светят в результате высвобождения свечения из воздуха. Ты правильно заметил, что мой прибор – это уменьшенная копия fervefactum , который применяют французы в войне с англичанами. С того самого момента, когда Ньютон получил философскую ртуть – вещество, способное превращать вибрации в эфир, – мы обрели возможность менять состояния и структуру материи.

– Но твой прибор совсем другое дело.

Бен улыбнулся:

– Мне тоже так кажется, потому что он может делать две разные вещи.

– Замораживать воду и кипятить ее.

– Да. В основном приборы совершают изменение только одного вида. Мой же преобразовывает вибрации звуковые в эфирные. В самом сердце моего аппарата – философская ртуть, я ее вытащил из одного сломанного эфирографа. Единственное, что мне нужно было сделать, – обеспечить некоторое число возможностей…

– Подожди, – Джон поднял вверх руки. – Это что, все было чистой случайностью? У тебя было восемь колб-нот. Но что если бы ни одна из них не подействовала на фермент? Или если бы эффект был… Ведь могло же ничего не получиться!

– Нет, хоть что-то, но должно было получиться, – заверил Бен. – Я не сам придумал этот прибор. Настоящего изобретателя зовут Денис Папин. Вообще-то он использовал его для того, чтобы управлять небольшой лодкой. Прибор действует только на воду, а у воды три состояния: жидкое, твердое и парообразное. Сделав стекла разных размеров, я подумал, что тем самым смогу совершить переход хотя бы из одного состояния в другое.

– А что, в приборе Папина стекла не использовались?

– Нет, он и звук не использовал. Он извлекал нужные вибрации ртути – а следовательно, и эфира – более привычным способом: просто использовал алхимический катализатор для установления нужной harmonic .

Джон смотрел на друга с почти благоговейным трепетом:

– Господи, Бен, как ты додумался до того, что нужно использовать стекла?

Бен поджал губы:

– Долгое время мне в голову ничего путного не приходило. А потом, как ни странно, я получил подсказку от отца. Время от времени он играет на скрипке. Как правило, у него неплохо получается. Но как-то вечером у него все не клеилось, он никак не мог взять верную ноту. И в шутку отец сказал: «Деваться некуда, придется перепробовать все ноты, пока не попадется нужная!» После чего пальцами пробежал по струнам, переходя от одного тона к другому. И тогда вот здесь… – Бен постучал себя по лбу.

– Родилось нечто гениальное, – закончил за него Джон.

– Я не был уверен, что эта штуковина когда-нибудь заработает, пока она не «заработала» у тебя на бумаге, – признался Бен. – И уже после этого я еще раз перечитал книги – мне же нужно было подготовиться к объяснениям, если эта штуковина заработает. За всю последнюю неделю, пока я проводил эксперименты, я узнал куда больше, чем за три года чтения книг.

– Давно известно, что руки учатся быстрее глаз, а трудолюбивый – быстрее лентяя, – продемонстрировал вычитанную мудрость Джон, глаза его при этом подозрительно сузились. – Ты ведь знал, что прибор заработает, поскольку уже проводил эксперименты!

Бен не удержался от лукавой улыбки.

– Ты поймал меня, – признался он.

– И притворялся, будто, как и я, пребываешь в полном неведении?! – По ходу разговора негодование Джона росло. – Послушайте, Бен Франклин, вы что ж, шутки ради решили сделать из меня дурака?

– Да что ты, Джон, – попытался успокоить друга Бен, чувствуя, как лицо его заливает краска. – Ну, понимаешь… а что если бы во время одного из экспериментов у меня кровь закипела? Я не хотел рисковать своим лучшим другом, вот и все.

Выражение лица Джона изменилось, негодование уступило место смущению и напускной строгости:

– А, вон что…

– Вообще-то нам пора возвращаться, – заметил Бен. – Не поможешь мне донести его до дому?

– Но почему стекла, Бен? А не струны скрипки например? – допытывался Джон, пока они тащили неуклюжий прибор мимо зеленой лужайки, на которой собралась толпа любителей поиграть в кегли. При виде парочки все бросили игру и в недоумении уставились на ребят со странной штуковиной в руках.

– Ну так я и попробовал сначала струны, но ничего не получилось, хотя не понимаю почему. Не надо забывать, что главный элемент здесь – философская ртуть, только она трансформирует музыкальные ноты в эфирные вибрации. Я эту трансформацию объяснить не могу, просто так происходит, и все. Возможно, звук должен исходить именно из стекла или же тоны образуют особую harmonic в стекле, что в свою очередь оказывает воздействие на ртуть. – «Несмотря на все мои глубокомысленные рассуждения, – подумал Бен, – я, по правде говоря, и сам не знаю, что я такое сделал».

– Интересно, а почему во время эксперимента трубка стала розовой?

– Если найдешь ответ на этот вопрос, то очень мне поможешь.

– По крайней мере теперь я вижу связь между нашим прибором и эфирографом, – признался Джон. – Если можно с помощью звука изменить фермент воды, то таким же образом можно изменить и фермент вибрационного излучателя эфирографа. А если менять постепенно – как твой отец перебирает струны скрипки, – то можно будет, наверное, настроиться на ферменты других эфирографов.

Бен кивнул:

– Я тоже на это очень надеюсь.

– Ты уже пробовал так сделать?

– Нет, сегодня вечером хочу попробовать. И я надеялся…

– На что? – спросил Джон, когда Бен замолчал на полуслове.

– Я надеялся, что ты поможешь мне сделать математические расчеты, и мы бы их послали куда-нибудь, может быть, даже самому сэру Исааку Ньютону!

– «Коллинз и Франклин по поводу harmonic сродства», – помпезно произнес Джон. – Звучит неплохо.

– А «Франклин и Коллинз» – еще лучше. Только они начали привычную пикировку, как краем глаза Бен заметил какое-то движение сбоку. Укрывшись в тенистом переулке Гилли, за ними наблюдал мужчина, одетый в синюю куртку с медными пуговицами, лицо его скрывала низко надвинутая на лоб широкополая шляпа. Бену показалось, что под шляпой вспыхнули огненными искрами глаза того самого незнакомца, читающего при свете алхимической лампы таинственную книгу, за которым он подглядывал в окно четыре года назад. Бен тотчас отвел глаза в сторону, ноги у него подкосились от страха. Когда они повернули на Квин-стрит, он еще раз оглянулся, но странного незнакомца нигде не было видно.

– Ну все, я пошел спать, – заявил Джеймс. – Закончишь работу, не забудь прикрыть задвижку лампы.

– Не забуду, – заверил брата Бен, хотя никак не мог понять, зачем лампу закрывать. Она все равно будет светить, независимо от того, закрыта или нет.

Эфирограф уже дописывал страницу, Бен готовился загрузить следующий лист, восхищаясь, с какой грацией и точностью пишет машина. Она писала почерком человека, который находился далеко за океаном. Бен представил себе это расстояние, и мурашки побежали у него по спине. В этот самый момент Горацио Губбард сидит за своим самописцем в Лондоне и пишет ручкой, прикрепленной к рычагу эфирографа.

Конечно, для того чтобы здесь получить все, что он пишет, Бену придется бодрствовать чуть ли не целую ночь, меняя бумагу и время от времени заводя ручку, которая заставляет двигаться рычаг самописца.

Кроме того, нужно решить головоломку с тональной настройкой самописца. Сегодняшняя победа еще грела душу, но уже была не такой острой из-за навалившейся усталости.

Мысли Бена все время ходили, как заведенные, по кругу – как двуногая собака, сказал бы его дядя, – он уже получил последнюю страницу «Меркурия», но задача все никак не решалась. Нужно было придумать, как изменить фермент кристалла подобно тому, как он изменил фермент воды. И изменять его нужно постепенно, но в то же время необратимо, точно так же как отец, играя на скрипке, переходит с одного тона на другой. Бен уже начал думать, что это тупиковый путь – использовать звук для создания аналогичных изменений, потому что не мог себе представить, как можно последовательно варьировать степень вибрации прозрачного кристалла, как будто это струна. Если бы можно было использовать проволоку!

Вторая трудность, которую требовалось преодолеть, заключалась в том, что вода – очень простое вещество, а вибрирующая, издающая звук пластина, полученная из стеклянного монокристалла, – нет. Математические расчеты фермента воды были сделаны давным-давно, но структура сложносоставных веществ пока еще остается загадкой для науки.

Он тряхнул головой, разгоняя усталость и сон. Может быть, стоит получше рассмотреть излучатель самописца? Что сегодня сказал Джон? Будто руки соображают лучше, чем голова? Сегодня же ночью это нужно проверить. Бен знал, что сможет решить эту задачу-головоломку. Ну кто еще в возрасте четырнадцати лет сделал такое открытие, как он сегодня?!

Неожиданно его охватил страх: а что если это открытие уже давным-давно кем-то было сделано и отметено как несостоятельное?! И Исаак Ньютон лишь посмеется над ним, получив его бумаги с описанием эксперимента и расчетами.

«Он не будет смеяться, он будет поражен, потому что получит их на свой эфирограф», – дерзкая мысль овладела Беном. Он рожден для больших свершений и открытий, и Бостон слишком тесен для него. Он докажет, что достоин большего.

Излучатель представлял собой пластинку, вырезанную из правильного стеклянного кристалла, часть целого кристалла в два дюйма длиной и в полдюйма шириной. Пластинка крепилась к коробке гайками. В коробке – ртуть, совершенно особое вещество, совсем не похожее на ту ртуть, что наполняет термометры. Плоскогубцами Бен ослабил гайки настолько, что стеклянная пластинка упала ему на ладонь.

Бен несколько минут не отрываясь смотрел на узкую прозрачную полоску, но, увы, откровение на него не снизошло. Вздохнув, он вернул полоску на место и начал затягивать гайки. Должно быть, эта задача все-таки ему не под силу. Он уже достаточно разбирался во всех этих научных премудростях, чтобы понять, как ему фантастически повезло сегодня утром, и понять, сколь многого он еще не знает. Через несколько лет он, может быть, и найдет ответы на все вопросы. Если бы только удалось найти хорошего учителя! Ну а пока остается одно – признать свое поражение.

Слабый треск отвлек его от внутреннего диалога с самим собой, и сердце у Бена оборвалось. Отвлекшись на размышления, он затянул одну из гаек слишком туго, в результате чего излучатель треснул. И хотя Бен не все понимал в принципе работы эфирографа, кое-что он знал наверняка. Точнее, две вещи относительно вот этого конкретного эфирографа его особенно тревожили.

Во-первых, то, что эфирограф с разбитым излучателем работать не будет. Во-вторых, Джеймс убьет его, как только обнаружит поломку самописца.

И еще: у него меньше суток на то, чтобы исправить сломанную машину.

Бен уронил голову на руки и впервые за последний год горько заплакал.

После нескольких часов беспокойного сна Бен проснулся и с тупым отчаянием уставился в окно, за которым просыпался город. Улицы еще окутывала серая мгла, и только у самых высоких зданий хватило сил сквозь нее прорваться.

Что же ему теперь делать? О том, что самописец сломан, Джеймс узнает только завтра к полудню. До полудня есть время. А что потом?

Тяжело вздохнув, Бен сполз с постели, стащил с себя ночную рубашку, натянул бриджи, сорочку и серое пальтишко.

Может быть, сходить к отцу посоветоваться? Рассказать ему, что Джеймс требует невозможного. Может быть, это послужит веским доводом, чтобы разорвать договор с Джеймсом?

Бен на цыпочках пересек печатню, под ложечкой противно засосало, когда он бросил взгляд в сторону эфирографа. Он потянул ручку входной двери, дверь заскрипела и открылась. Воздух, насыщенный влагой утреннего тумана, резкой свежестью ударил Бену в лицо. Он съежился, поплотнее завернулся в свое серое пальтецо и отправился в путь. Башмаки гулко застучали по улице, недавно вымощенной булыжником.

По привычке свернув налево, на Тримонт-стрит, Бен понял, что ноги несут его в другую сторону от отцовского дома. Если бы он пошел к отцу, то это означало бы признать свое полное поражение, за которым наверняка последуют серьезные неприятности. Надо знать Джеймса: упрям, как бык, спорит до последнего, с явной склонностью к радикальным мерам. Они с отцом непременно поссорятся. Но как раз в этом-то – в новой ссоре между отцом и братом – Бен особого смысла не видел.

Он продолжал идти вперед, сквозь туман, надеясь, что, когда утренний туман рассеется, и в его голове прояснится.

Еще раз налево, здесь начинался подъем на склон Кот-тон-Хилл. Неизвестно откуда выскочили собаки и подняли оглушительный лай. По всей видимости, это собаки Эндрю Фэнела, француза, чей огромный дом проступал сквозь дымку тумана чуть выше по склону. Сам не зная почему, Бен ускорил шаг. Ему не понравились собаки, слишком уж истерично они лаяли.

Ноги несли его так резво, что скоро Бен оказался у Большого пустыря. Большим пустырем в Бостоне называли луг, который одной стороной граничил с городом, а другой – с заболоченным берегом залива. Рядом с Большим пустырем находилось городское кладбище, при виде его потрескавшихся надгробий Бену стало немного не по себе. Он остановился. Откуда-то с Большого пустыря доносилось мычание коров. Этот заунывный звук, казалось, предвещал, что нарождающийся день будет самым печальным днем в жизни Бена.

Бен стоял, раздумывая, в какую сторону податься, когда вдруг услышал за спиной звук быстро приближающихся шагов. Шаги звучали весьма странно, словно размеренное тиканье часов.

Бен едва взглянул, как сразу узнал и широкополую шляпу, и фигуру того странного незнакомца. Мгновение Бен стоял, охваченный страхом, и наблюдал, как незнакомец приближается. Сомнений больше не было. Это тот самый маг, за которым он подсматривал в окно четыре года назад, а вчера этот маг наблюдал, как они с Джоном тащили домой harmonicum . Бен не мог понять, шел ли мужчина за ним следом или просто гулял поблизости.

Бен притворился, что с увлечением рассматривает Большой пустырь. Метроном шагов раздавался все ближе и ближе. Бен затаил дыхание, страх парализовал его. «Конечно же, вчера этот человек остановился из любопытства, посмотреть на двух подростков и их странный прибор. Да и каждый бы остановился, зрелище-то было презабавное!» – уговаривал себя Бен.

Шаги замерли у него за спиной. Бен дрожал. Раздалось вежливое покашливание.

– Доброе утро, – произнес незнакомец, когда Бен отважился оглянуться. Он стоял на расстоянии какого-нибудь ярда [13] и рассматривал Бена с чуть заметной улыбкой на полноватом лице. По акценту можно было догадаться, что он откуда-то с севера Англии. Незнакомец улыбнулся шире, отчего на щеках появились ямочки. Но серые глаза не улыбались, взгляд был тяжелый, остекленевший.

– Доброе утро, сэр, – выдавил Бен, чувствуя, как дрожит его голос.

– Вы – Бенджамин, я не ошибаюсь? Бенджамин Франклин? – мужчина протянул руку. Бен тупо на нее уставился, незнакомец удивленно поднял брови и произнес: – Меня зовут Трэвор Брейсуэл.

– Ах да, сэр, – очнулся наконец Бен и протянул незнакомцу свою руку.

– Давайте немного прогуляемся, Бенджамин. – Просьба прозвучала как приказ. Бен кивнул, и незнакомец, положив руку на его плечо, развернул Бена по направлению к Большому пустырю.

– Простите, сэр, но откуда вы знаете мое имя?

– Бостон – маленький городишко, – заметил мужчина. – И выяснить имя мальчишки, который подсматривает в твое окно, совсем не трудно.

Лицо Бена залила краска стыда, но стыд тут же сменился страхом. Куда это они идут?

– Я… простите меня, сэр, – пробормотал он. – Я был тогда совсем маленький и…

– И никогда не видел плоды магических знаний в действии. Да, я понимаю, Бенджамин. Я знаю, как эти вещи поражают воображение.

Эти слова чуть приободрили Бена:

– Вы философ, да?

– Больше нет, – ответил мужчина. – Тебе ведь известно, что такое чудо, как мой свет, теперь легко купить за деньги. Боюсь, моя голова уже не способна осваивать новые знания. И более того…

Он остановился, огляделся по сторонам и крепче сжал плечо Бена. Потом пошел, все быстрее и быстрее, и вот они почти бежали по Большому пустырю. Бен пронзительно закричал, но крик тотчас же увяз и потонул в серой дымке тумана. Бен не поспевал, спотыкался, как вдруг почувствовал, что его уже волоком волокут по пустырю. Он попробовал вырваться, но мужчина схватил его за руку, пальцы, как стальные когти, впились в руку Бена. Он почувствовал себя совершенно беспомощным, в животе образовалась пустота, и Бен понял, что ему пришел конец.

5. Поездка в карете и посвящение в интригу

Адриана с немалым удовольствием наблюдала, как перо самописца плавно выводит строчки на листе бумаги. Математические символы перемежались со словами на латинском, английском, французском языках и рассказывали ей историю изумительной красоты, хотя и незавершенную. Несколькими днями раньше Фацио попросил ее разослать часть их расчетов «коллегам». Адриана не знала, кто они, поскольку «коллеги» никогда не подписывали послания. Ее тоже предупредили, что нельзя писать имя Фацио полностью, а ставить лишь букву «F». Сейчас она получала ответ от М3. По сравнению с Ml и М2, как она их различала, М3 нравился Адриане больше всех. Его ответы отличались, на ее взгляд, особым полетом мысли. Однако Фацио ожидал получить совсем не такой ответ. Нетерпеливо заглядывая ей через плечо, он бросил:

– Это не пойдет!

Адриане очень хотелось знать почему. В отправляемых и получаемых сообщениях она понимала почти все: переписка касалась движения тел, обладающих огромной массой. Адриана ясно видела, что идет расчет какого-то движения, скорее всего орбитального. Только что пришедшее письмо содержало алхимическую формулу, имеющую отношение к сродству, но Адриана не могла определить, к какому именно. Это сродство не было похоже на гравитацию, магнетизм или простую общность, хотя походило более на «притягивающее» сродство, нежели «отталкивающее».

– Это все равно что в темной комнате ловить черную кошку, – жаловался Фацио, направляясь в другой конец лаборатории к Густаву. – Зря я пообещал королю сделать это! Но ведь мне нужно самую малость – получить промежуточную формулу. Всего ничего! А с такими ответами я буду ждать ее до судного дня!

– Я даже не понимаю, как мы можем определить, что нашли правильное решение, – ответил Густав.

– Мы должны знать, что мы правы, до того, как приведем в действие этот объект, – сказал Фацио. – Иначе через месяц будет уже поздно что-либо предпринимать! Мне недостает простейшего ответа! А в том, что ответ должен быть простым, я и не сомневаюсь!

– Мы найдем его, – заверил Густав.

– Надеюсь. Я сказал королю… – но он оборвал себя на полуслове, как будто вспомнил, что здесь Адриана.

«Если бы я только знала, над чем это вы, глупенькие, бьетесь, я, возможно, помогла бы вам», – про себя выговаривала им Адриана. Для нее вся работа Фацио действительно представляла большую загадку. Если бы только ей была понятна связь между расчетами движения и алхимической формулой, то она бы произвела свои расчеты и устроила так, будто они пришли от М2. Именно от М2 приходят письма, написанные разными почерками, из чего она сделала вывод, что у того два секретаря.

Раздался резкий стук в дверь. Выяснить, кто пришел, должна была Адриана, но это означало пропустить часть письма. Она только что поменяла бумагу и теперь не могла найти уважительного предлога, чтобы увернуться от своих обязанностей. Как только формула окажется на столе, а новый лист будет вставлен в самописец, Фацио тут же заберет формулу, и они с Густавом начнут ее обсуждение, а она навсегда потеряет шанс еще раз взглянуть на лист.

Адриана открыла дверь, за ней стоял совсем юный паж. Он поклонился.

– Простите, – произнес он, – я имею честь говорить с мадемуазель де Моншеврой?

Адриана удивилась: обычно приходили к Фацио, иногда к Густаву, к ней же – никогда. Но тут она неожиданно вспомнила о приглашении короля:

– Да, это я.

– В таком случае имею честь проводить вас к королевской карете. Его величество просит вас быть сегодня вечером в Версале.

– Сегодня вечером? Но… королевский праздник завтра.

– Да, мадемуазель, – ответил паж. – Мне велели подождать, пока вы не закончите свои насущные дела.

– Я… – Она беспомощно обернулась, слышат ли Фацио и Густав этот разговор. Они оба удивленно смотрели на нее.

– Конечно, вы можете ехать, – ласково произнес Фацио.

Адриана бросила взгляд на заветный лист с формулой.

– Вначале я должна кое-что закончить, это всего несколько минут. Не будете ли вы так любезны подождать?

С этими словами Адриана вернулась к эфирографу, вновь завела его и с нетерпением принялась ждать, когда сообщение будет дописано до конца.

Подходя к карете, Адриана различила, что там уже кто-то сидит; ей навстречу из кареты вышел мужчина. Пока он, сняв шляпу, раскланивался перед ней, она без труда узнала его.

– Мадемуазель де Моншеврой, – произнес он, – я безгранично счастлив видеть вас.

– И я рада видеть вас, господин министр, – отвечала Адриана, хотя на самом деле боялась Жана-Батиста Кольбера, маркиза де Торси и королевского министра иностранных дел. Торси было немного за пятьдесят, но он хорошо сохранился. Тяжелые, почти квадратные скулы уберегли его лицо от старческой дряблости, а осанке мог позавидовать молодой мушкетер. Только глаза и уголки губ выдавали настоящий возраст и груз ответственности, который нес маркиз. Как большинство придворных, маркиз имел очаровательный фасад, но за его улыбкой скрывались зубы дракона, а взгляд темно-карих глаз имел такую же смертельную силу, как взгляд Горгоны.

Но сейчас Торси демонстрировал безукоризненную галантность: поцеловав Адриане руку, он помог ей сесть в карету, удобно расположиться там и только после этого занял место рядом с ней.

– Совершенно случайно я оказался в Париже как раз в тот момент, когда король послал за вами карету, – пояснил Торси, – и я позволил себе такую роскошь, как сопровождать вас до Версаля.

Адриана опустила глаза, она пыталась представить, что бы ответила Ментенон.

– Вы так любезны. – Из всего арсенала светских любезностей ее воображение выбрало самую традиционную и даже банальную фразу.

За окном кареты проплывали темные и печальные улицы Парижа, их освещал лишь слабый свет алхимического фонаря королевской кареты. Возникали лица, выхваченные желтым светом из темноты. Прохожие смотрели на проезжающую карету, узнавали в ней королевскую, и лица их отражали самые разные чувства. Одни – голодные и обездоленные – встречали королевскую карету откровенно враждебно, другие, их было большинство, – со сдержанным недовольством, но иногда свет озарял в темноте и благоговейно застывшие лица. В общем Париж относился к королю c терпением сидящей на яйцах квочки. Ни для кого не было секретом, что Людовик отказывается признавать существование этого огромного города. Недовольство горожан породила война, которая продолжалась вот уже несколько десятилетий. Даже эра расцвета науки не могла спасти их от голода и страданий. Все эти невзгоды не обошли стороной и Адриану; хотя ее семья и принадлежала к знатному роду, но также осталась без средств, и в детстве Адриане не раз приходилось ложиться спать на голодный желудок. Спасение пришло только благодаря мадам де Ментенон и королю, они удовлетворили просьбу ее семьи, и Адриану в возрасте семи лет приняли в Сен-Сир. Туда принимали девочек из обедневших дворянских семей.

Почти весь Париж обеднел, но не все принадлежали к дворянскому сословию. И это лишало людей даже призрачной надежды получить в жизни хоть что-то. Утрата надежды казалась Адриане опасным состоянием человека, и она считала неприятие королем Парижа большой ошибкой. Если бы Людовик жил в Париже, он бы видел истинную Францию, но, укрывшись в Версале, он видел лишь самого себя.

– Как мадемуазель находит Академию наук? – спросил Торси.

– Академия приносит немалое удовольствие, – ответила Адриана. – Ко мне прекрасно относятся, у меня увлекательная служба. И, должна признаться, остается много времени для любимого дела.

– Что это у вас за любимое дело, моя дорогая? – Улыбка дрогнула на губах Торси. Он прикрыл глаза, будто ожидал услышать от нее сущую безделицу, не представляющую для него никакого интереса.

– Музыка, – ответила Адриана, – и литература. Я намерена когда-нибудь написать историю Академии.

– Как интересно, – воскликнул Торси, – и как похвально. Тогда вам должно быть известно, что именно мой дядя способствовал учреждению Академии.

– Да, конечно, – подтвердила Адриана, – как же это можно не знать.

– Вы чрезвычайно любезны. – Маркиз повернулся и посмотрел на нее. – А знаете ли, – продолжал он все тем же учтивым тоном, – когда Академия открылась, в нее было принято двенадцать женщин.

«Ну конечно знаю», – подумала с горечью Адриана, но вслух ответила:

– Неужели? – Она надеялась, что удивление удалось ей хорошо.

Маркиз улыбнулся.

– Были другие времена, – сказал он. – Мой дядя считал, что женщины ни в коей мере не глупее мужчин. Он верил, что они способны овладеть научными знаниями. Но, к сожалению, ни одна из двенадцати женщин не оправдала своего избрания в Академию. С тех пор женщин в Академию не принимают. Но, как я уже сказал, во времена моего дяди думали и поступали иначе.

– Должно быть, – согласилась Адриана, ослепляя его улыбкой. – Я никогда не могла до конца понять, действительно ли женщины могут заниматься такими вещами, как наука. Кажется, это не совсем женское предназначение.

– О, сколь многие бы с вами не согласились, моя дорогая. Честно говоря, меня всегда удивляло, почему вы предпочли место в королевской библиотеке, а не остались монахиней в Сен-Сире. Вернее будет спросить, как вы смогли получить место в королевской библиотеке?

Сердце у Адрианы сжалось: «Что такого предосудительного Торси может знать обо мне?»

Карета съехала с булыжной мостовой на проселочную дорогу, и тяжелое дыхание города сменилось ароматной и сочной зеленой свежестью.

– Я не знаю, монсеньер, – ответила Адриана. – Я рассказывала королеве о том, что меня интересует, и она решила устроить меня в библиотеку.

– О да, ваши интересы. Я с трудом верю, что королева их одобряла. Мадам де Ментенон не отличалась любовью ни к наукам, ни к порокам.

– Но я говорила ее величеству, что наука меня не интересует, – защищалась Адриана.

– Да, и я допускаю, что она вам поверила точно так же, как это делаю я сейчас, – иронично заметил Торси. – Вы должны понимать, мадемуазель, что меня ни в малейшей степени не заботят ни ваши интересы, ни ваши занятия, но только до той поры, пока они не представляют опасности для короля.

Адриану поразила быстрота, с какой любезность Торси превратилась в гнев.

– Маркиз, – спокойно сказала она, – я уверяю вас, что мне совершенно не понятно, на что вы намекаете.

Торси кивнул, теперь уже от его галантной любезности не осталось и следа.

– Позвольте мне быть искренним с вами, – сказал он. – Я очень хорошо помню вас. Вы были для королевы отличным секретарем. Вы умны, и вы многое умеете скрывать. Но когда король начинает кем-то интересоваться, этот человек вызывает интерес и у меня тоже. А когда я заинтересовался вами, знаете, что я обнаружил?

Адриана молча смотрела на него и улыбалась, чтобы скрыть охватившую ее панику.

– Так вот, я обнаружил, что вы получили эту должность благодаря герцогу Орлеанскому.

– Что? – изумленно воскликнула Адриана, она никак не ожидала услышать такое.

– Да, это правда. Теперь вам понятно, на что я намекаю?

– Монсеньер, я…

– Ну, смелее, смелее, говорите. Вы были секретарем королевы в течение целого года. И вы не можете утверждать, что вам ничего не известно о дворцовых интригах, даже если грех участия в них вас не коснулся.

Адриана судорожно пыталась найти ответ. Если для Торси это привычное упражнение в фехтовании, то сейчас последует смертельный укол. Она заговорила, но ей показалось, что говорит не она, а кто-то другой.

– Да, я знаю, что такое дворцовые интриги. И насколько я поняла, герцог Орлеанский – один из возможных претендентов на трон.

– Случись королю умереть прямо сейчас, он бы стал регентом при дофине, правнуке нынешнего короля, первом претенденте на трон. За дофином следует Филипп, король Испанский, он тоже законный наследник. И даже у герцога Мэна, незаконнорожденного сына его величества от мадам Монтеспан, больше прав на трон, чем у герцога Орлеанского.

– Но если герцог Орлеанский не пытается получить трон с помощью интриг, – удалось вставить слово Адриане, – почему же вас так беспокоит то, что он оказал мне услугу?

– Я не говорил, что герцог не делает таких попыток, – уточнил Торси. – Дофину всего десять лет. И если Франции удастся заключить мир со своими врагами, те никогда не позволят Филиппу сесть сразу на два трона. А если короля не станет, то парламент тут же упразднит его волю относительно герцога Мэна. Парламент не допустит, чтобы незаконнорожденный сын короля правил вместо герцога Орлеанского, который является законным принцем. Теперь вы понимаете, что герцог может сесть на трон, если все обстоятельства сойдутся в одну точку.

– Что вы хотите сказать? – изумилась Адриана. – Герцог Орлеанский замышляет убить короля и дофина?

На этот раз Торси улыбнулся своей настоящей улыбкой, холодной и жестокой, совершенно не похожей на ту галантно-обаятельную, что украшала его лицо совсем недавно. И Адриана удивилась самой себе: именно эта улыбка ей нравится, потому что она настоящая.

– Мне никогда не придет в голову сказать такое, мадемуазель. И, тем не менее, не стоит забывать, что герцог – сын покойного брата короля, и мне не нужно рассказывать вам о той борьбе, которую они вели друг с другом. А что хуже всего, герцог – сын немки, принцессы Палатины.

– Насколько мне известно, между принцессой и покойной королевой не было неприязни, – возразила Адриана. – Но какое это имеет отношение ко мне?

Торси пристально посмотрел на нее.

– Я не знаю ответа, – сказал он. – Если вы знаете, будет лучше, если я услышу его сейчас. Не заставляйте меня выяснять правду через шпионов.

Адриана выдержала его взгляд, хотя губы ее задрожали.

– Видит бог, мне нечего скрывать, – ответила она, – но если вы что-нибудь обнаружите и сообщите это мне – я буду вам признательна.

Торси отвел взгляд и выглянул в окно. Минуту царило молчание, затем Торси опустил стекло и попросил возницу погасить фонари. Тотчас карета погрузилась в полную темноту. У Адрианы по спине побежали мурашки, ее охватил страх – а вдруг маркиз… Но ничего не происходило, и темнота постепенно рассеялась благодаря свету звезд и половинке лунного диска, который посеребрил проплывающий за окном пейзаж. В мерцающем свете лицо Торси было похоже на лицо мраморной статуи.

– Время от времени меня мучит вопрос, – произнес он так тихо, что она едва расслышала слова, – этот новый свет, что вошел в нашу жизнь, не ослепляет ли он нас настолько, что мы перестаем видеть реальность.

Адриана ничего не ответила, Торси усмехнулся:

– Пока я поверю вашим словам, мадемуазель, но советую глаза и уши держать открытыми. Не сомневайтесь, затевается игра, и вам в ней отведена роль. Не знаю, пешки или королевы, но обе фигуры могут объявить шах королю; имейте в виду, я выставлю защиту любой фигуре.

– Я запомню ваши слова, – ответила Адриана. – Но уверяю, у меня нет ни малейшего желания быть королевой, тем более пешкой.

6. Колдун на Большом пустыре

Мужчина остановился так же неожиданно, как и пустился бежать. Он стоял, крепко держа Бена за руку, и равнодушно наблюдал, как тот дергается, пытаясь вырваться.

– Да отцепись же ты от меня, черт тебя подери! – задыхался Бен. – Что тебе нужно? Что я такого сделал? – выкрикивал он, еле живой от страха. Неожиданно мужчина разжал пальцы, и Бен упал лицом в холодную и мокрую траву. Он лежал, плотно зажмурив глаза, ожидая удара кулаком, или ножом, или еще чего-нибудь ужасного.

– Сядь, – спокойно велел Брейсуэл.

Боясь поднять глаза и дрожа всем телом, Бен сел.

– Посмотри на меня.

Бен неохотно посмотрел вверх.

– Ну вот, Бенджамин, а теперь я хочу, чтобы ты послушал то, что я тебе скажу. – Маг присел на корточки, и его глаза оказались на одном уровне с глазами Бена. Маг протянул руку и взъерошил ему волосы. – Послушай и запомни. Что за фокусы ты вчера вытворял со своим прибором? Так вот, ты никогда больше не будешь делать ничего подобного, ты понял меня?

– Ч-ч-что? – кое-как выдавил Бен. Трэвор Брейсуэл ближе придвинулся к нему:

– Больше никаких экспериментов, понял? Не вмешивайся в природу вещей, Бенджамин.

– Я не понимаю. – Бен постарался ответить дерзко, но ему это не удалось. – Накажи тебя господь, я ничего не понимаю.

Неожиданно Бен явственно увидел, что за спиной Брейсуэла вырастает нечто похожее на туман, но только плотнее, темнее, какие-то клубы дыма, а в центре – едва тлеющее пламя, напоминающее формой огромный глаз.

– Вот именно, – раздраженно ответил Брейсуэл, и Бен догадался, что его обидчик разговаривает не с ним. Видение исчезло, но за то мгновение, что Бен разглядывал его, он почувствовал, как это нечто проникло внутрь, именно туда, где прятались самые сокровенные мысли Бена. И Бен получил ответ на мучивший его вопрос.

– Что это было? – рявкнул Брейсуэл. – Что ты видел сейчас?

– А? – у Бена от удивления открылся рот. Брейсуэл судорожно глотнул воздух.

– Впрочем, неважно, – произнес он уже совершенно спокойным голосом. – Не важно, что они тебе сообщили важно, что ты понял меня, не так ли? Ты больше никогда не будешь изобретать никаких приборов и не будешь проводить никаких экспериментов. Ты будешь печатником, Бенджамин Франклин. Только печатником, и никем больше, будешь заниматься только земными делами и будешь жить долго и счастливо.

С этими словами незнакомец, назвавшийся Трэвором Брейсуэлом, поднялся на ноги и, не взглянув больше на Бена, пошел прочь, то теряясь, то вновь возникая в рваной дымке уже рассеивающегося тумана.

А там, в Бостоне, городские часы начали отсчет времени – пробили шесть раз. В воздухе еще плыл звон последнего удара, а Бен уже несся по Коммон-стрит, несся с такой скоростью, что не видел дороги у себя под ногами. На полпути к дому его желудок судорожно сжался, и, хотя Бен не завтракал, его все же вырвало.

Прошло четыре часа после ужасной встречи, а пальцы Бена все еще дрожали, когда он набирал шрифт. Он все еще чувствовал цепкие пальцы незнакомца, впившиеся в его руку, а в ушах звучали слова: «Не вмешивайся в природу вещей, Бенджамин, не вмешивайся».

Что бы это могло значить? И что может Трэвор Брейсуэл сделать ему, если он все-таки вмешается в природу вещей?

Брейсуэл пытается сбить его с выбранного пути? Ну уж нет, он должен быть магом, несмотря на все предупреждения и угрозы Брейсуэла! Ради чего Брейсуэл все это затеял? Что это, своего рода соперничество магов? Он что же, думает, что Бостон такой маленький, что им двоим здесь не разойтись? Бен знал, что алхимики, адепты и маги все время спорят между собой. У сэра Исаака Ньютона тоже есть оппоненты, а некоторым из них он просто объявляет открытую войну, например Готфриду фон Лейбницу, который утверждает, будто он раньше Ньютона открыл дифференциальное исчисление. Но все эти битвы ведутся только словесно, без рукоприкладства и обещаний убить. Что заставило Брейсуэла угрожать четырнадцатилетнему мальчишке? Почему в век научных чудес человека так испугал или разозлил прибор, который просто превращает воду в лед, а потом в пар?

Тут Бена осенило. А что если этот человек вовсе не философ и не маг, а всего лишь один из тех фанатиков-пуритан, какой-нибудь охотник за ведьмами?

А может, он вообще сам дьявол. Но кем бы там ни был этот Трэвор Брейсуэл, поступил он как самый настоящий уличный забияка. А Бену слишком часто приходится иметь с ними дело, поэтому запугать его не так-то легко. От Джеймса ему доставалось куда больше, чем от какого-то незнакомца. Нет, это не из-за Трэвора Брейсуэла у него до сих пор дрожат пальцы.

Тревожило Бена совсем другое: теперь он знал, как настраивать эфирограф. Бен не хотел верить в видение на Большом пустыре, но он не мог отрицать, что в тот самый момент, когда странный глаз коснулся его, внутри сам собой возник вопрос: «Чего ты действительно хочешь?» И внутренний голос не ответил «жить», или «вырваться и убежать», или еще что-либо здравое и практическое. Внутренний голос сказал: «Настраивать эфирограф». И в ту же секунду Бен почувствовал, как ответ сам собой возник у него внутри, словно вырвался из каких-то неведомых глубин, а вслед за ответом из тех же глубин явилась еще и злость на самого себя. Теперь он знал, как настраивается самописец. Казалось, будто в голове соединились в единое целое миллионы осколков.

Дверь с шумом распахнулась, Бен вздрогнул от неожиданности, и только что набранная им строчка рассыпалась. Джеймс шел прямо на него, глаза брата чуть не вылезали из орбит от распиравшей его ярости. В руке он держал газету, которую швырнул чуть ли не в лицо Бену.

– Ты только посмотри на это! – рявкнул Джеймс. Бен молча поднял упавшую газету. Это был «Меркурий» за 7 апреля 1720 года.

– Вчерашняя, – заметил Бен. – Мы ее вчера набирали. Постой, шрифт не наш.

– Вот именно, и как ты думаешь, что бы это значило? – клокотал взбешенный Джеймс.

– Это значит… нет, не может быть, значит, уже…

Джеймс мрачно кивнул:

– Да, уже. Кто-то, должно быть, разнюхал наши планы.

«Конечно, – подумал Бен, – в „Зеленом драконе“ наши планы известны каждому встречному и поперечному». Все печатники, которых Бен знал, уже давно намекали ему, какой у Джеймса длинный язык.

– Наша газета продается? – спросил Бен. Джеймс утвердительно кивнул:

– Наша появилась на улице где-то на час раньше этой, но мне все равно пришлось заплатить мальчишке-разносчику, чтобы он быстрее шевелил ногами.

– Ты же сам просил меня усовершенствовать эфирограф, – начал оправдываться Бен.

– Да, я помню, – огрызнулся Джеймс. – Я тебя ни в чем не обвиняю. Я себя виню за то, что согласился воспользоваться твоей дурацкой схемой. – Джеймс тяжело опустился на стул. – Здорово, – после долгой паузы произнес он, – что мы теперь имеем? Ты уже сочинил баллады, о которых я тебя просил?

Бен кивнул, но без особого энтузиазма.

– Я написал одну, она называется «Осада Кале», о Мальборо, как ты и хотел. – Он помялся. – Только она не очень получилась.

– Похожа на ту, что ты сочинил про Черную Бороду?

– Да кто его знает.

– Завтра ее напечатаем. А что с самописцем? Ты можешь его настроить так, чтобы мы получали побольше всяких разных новостей?

Бен пристально посмотрел на Джеймса, его на мгновение охватила паника.

– Да, – наконец тихо сказал он. – Кажется, я смогу это сделать.

– Ха, – встрепенулся Джеймс, – значит, я был прав!

– Да, – согласился с ним Бен. – Но мне кое-что от тебя потребуется.

– Чего еще? – насторожился Джеймс.

– Деньги, – ответил Бен. – Мне нужны деньги на стеклодува.

Джеймс сердито нахмурился:

– Я на тебя, Бен, уже такую уйму денег перевел. Сколько тебе еще нужно?

– Я не знаю. Если ты мне разрешишь сейчас пойти к стеклодуву, то я выясню. И если стеклодув быстро справится с работой, то ты сможешь получить новости уже, скажем, сегодня вечером.

Джеймс скептически посмотрел на брата, и Бен неожиданно взорвался:

– Это была все-таки твоя идея.

– Не кричи на меня! И не разговаривай со мной таким тоном!

Бен замер в холодном оцепенении: по щеке Джеймса катилась слеза. Чтобы не вскрикнуть от удивления, Бен рукой прикрыл рот и почувствовал, что его глаза тоже увлажняются.

– Ну иди, иди, – сипло произнес Джеймс и тем самым спас их обоих. Не успел Бен выскочить на улицу, как слезы брызнули из глаз крупными горячими каплями летнего дождя.

– Заработает? – спросил Джон Коллинз и указательным пальцем провел по необычной поверхности стекла.

Бен пожал плечами.

– Если не заработает, то нам с Джеймсом одна дорога – в богадельню. У отца на нас нет больше денег, а нам самим не прокормиться, поскольку теперь в городе все кому не лень продают «Меркурий». – Он сердито вздохнул. – Я считал себя таким умным, Джон.

– Ну, на худой конец, ты можешь лед продавать, – постарался хоть как-то успокоить друга Джон. Но это мало помогло. Откуда Джону было знать, что Бену угрожали, чуть ли ни смертью пригрозили в случае, если он будет продолжать свои эксперименты.

А он их продолжает вопреки всему, да еще в своей собственной спальне, закрывшись от посторонних глаз ставнями. В какую ярость бы пришел Брейсуэл, если бы узнал! Что бы за этим последовало? И на что Бен надеялся? Единственно на то, что у его мстителя нет магического кристалла, с помощью которого тот видел бы сквозь стены.

– Попробуй, вдруг он работает, – предложил Джон.

– Я боюсь, – признался Бен. Как-то раз он уже попытался испробовать это стекло в действии, и окружающие предметы стали расплываться перед глазами с ужасающей скоростью. Поэтому, глядя сейчас на объект, который изготовил для него стеклодув, он чувствовал некоторое смущение.

Объект представлял собой два цилиндра, один внутри другого. Цилиндры были так подогнаны, что легким нажатием пальца внутренний цилиндр можно было двигать вверх или вниз, и он останавливался там, где замирал двигающий его палец. На дне внутреннего цилиндра плавала серебристая жидкость: суспензия философской ртути и ее родной сестры – ртути обычной.

– А сам излучатель… – начал Джон.

– Он переплавлен с добавлением обычного стекла, из этой смеси сформованы цилиндры. Я наведался в торговую лавку и обнаружил несколько сломанных излучателей, мне их продали за бесценок. Так что сюда пошла философская ртуть и тех излучателей.

– Ну, значит, излучатель должен работать, как никогда. Но как ты собираешься заставить его звучать?

– Это такая вещь… она так сделана… я не думаю, что будут трудности. Давай посмотрим.

Бен взял в руки свою необычную конструкцию и закрепил ее в новый держатель, который недавно смастерил. Цилиндры заняли место старого плоского излучателя внутри трансляторного ящичка. Внутренний цилиндр он вытащил настолько, насколько это было возможно.

– Ну а теперь, – обратился он к Джону, – крути ручку самописца.

Джон послушно исполнил приказание. Лист для записи был положен на свое законное место, а карандаш в зажиме пишущего рычага остро заточен.

– Начинай, – торопил Джон.

– Уже и так все началось, – ответил Бен.

– А-а…

В следующее мгновение Бен чуть нажал на внутренний цилиндр, но это не дало никакого результата. Он нажал еще, потом еще, и Джон разочарованно вздохнул.

Неожиданно рычаг судорожно дернулся, и Джон взвизгнул. Бен замер, сердце его бешено заколотилось, цилиндр медленно пополз вверх. Рычаг еще раз дернулся, и – невероятно – карандаш начал выводить жирные неразборчивые строчки.

Йемасси продолжают все так же неудержимо наступать и ухитрились даже привлечь на свою сторону наших бывших союзников Чараки. [14]Но должно признать, что им не во всем сопутствует успех, особенно Йемасси донимают испанцы, которые провоцируют их на каждом шагу, давая тем самым возможность своим солдатам взять реванш за кампанию при Сан-Луисе…

Бен готов был завопить от восторга.

– Работает! – выдохнул он. – О господи, глазам своим не верю, работает.

– Ты же знал, что он заработает, – с подозрением глянул в его сторону Джон. – Ты уже экспериментировал без меня?

– Да нет же, Джон, я хотел, чтобы во время эксперимента ты был со мной на тот случай, если ничего не получится и меня за это захотят выбросить из окна.

– Опускай цилиндр, – задыхаясь от нетерпения, проговорил Джон.

Цилиндр ушел на полдюйма вниз, и пишущий рычаг снова вздрогнул. На этот раз послание оказалось на языке, им обоим непонятном, хотя и написано было латинскими буквами.

– Сделай отметку на цилиндре, – неожиданно предложил Джон, – и у нас излучатель будет со шкалой. Следующий раз мы легко найдем их снова.

– Хорошо придумал, – подхватил Бен.

Третий самописец, который они обнаружили, прислал сообщение на латинском. Бен отложил его в сторону, чтобы потом перевести. Четвертое сообщение пришло снова на английском, и мальчики, горя от нетерпения, набросились на него: похоже, сообщение касалось войны на Европейском континенте.

…ночью были возведены три редута, но еще до полудня гренадеры взяли два из них. Схватка была жестокой, и нам пришлось отступить. Вражеские укрепления устояли во время второй вылазки. Им даже удалось подтащить две или три пушки, и те начали поливать нас свинцовым дождем. Мы должны были установить свои чудо-пушки еще до рассвета, но из-за дождя и этих ужасных, раскисших французских дорог пушки не подошли, на все воля Божья…

– Это сообщение как раз для нашей газеты, – задыхался от счастья Бен.

За этим последовало еще два непереводимых сообщения, одно из них, как Бен определил, было на немецком, второе, скорее всего, на греческом. Они даже и наполовину длины не опустили «волшебный цилиндр», а уже были завалены сообщениями.

– Знаешь, мы ведь ловим тех, кто пишет в этот момент времени, – заметил Джон. – И никому не известно, сколько самописцев, в конце концов, мы можем вот так поймать!

Бену уже приходила в голову мысль, что они занимаются ничем иным, как подслушиванием.

– Я думаю, без разрешения мы не можем печатать перехваченную личную переписку так же легко, как это сообщение о войне, например. Нужно соблюдать правила.

– Ты же можешь написать отправителю и попросить разрешения, ведь так? Ты теперь можешь завязать переписку с людьми со всего света. И это твоя настоящая цель, а вовсе не перехват.

– Да, я согласен с тобой, – ответил Бен. Он вновь начал двигать свой волшебный цилиндр и остановился только тогда, когда карандаш ожил.

На этот раз самописец выводил математические формулы.

– Господи, а это что такое? – удивленно воскликнул Бен.

– Похоже, математики обмениваются любовными записочками, – пошутил Джон. Он покосился на формулы, пытаясь в них разобраться и уловить смысл.

Послание занимало два листа, с припиской по-английски в конце.

Расчеты не закончены, но, наверное, сегодня ничего более я предложить не смогу. Как всегда, недостает типа и степени промежуточного взаимодействия. Механизм поэтому остается незавершенным. Надеюсь завтра, мой дорогой господин F, предложить что-нибудь получше.

Ваш покорный слуга

S.

– Какая-то тайная переписка, – не без удовольствия заключил Джон. – Можно я возьму это домой и попробую разобраться?

– Да ради бога, Джон, – ответил Бен, – я свою порцию получил, текст для набора на сегодня есть!

7. Большой канал

Адриана недовольно скривила губы и стояла, не дыша, пока служанка затягивала шнурки ее корсета.

Выдохнув, она спросила, обращаясь к двум юным особам, которые ей прислуживали.

– Что за праздник король устраивает?

– Насколько мне известно, это будет маскарад прямо на Большом канале. И вы должны быть одеты как краснокожая дикарка из индейского племени Америки, – ответила Шарлотта, девочка лет двенадцати.

– Я – дикарка индейского племени? – Адриана окинула взглядом свое платье и не нашла в нем ничего дикарского.

– Вы превратитесь в дикарку, когда мы закончим, – пообещала Шарлотта и весело рассмеялась. Вторая девочка, по имени Элен, смуглее и старше первой, только улыбнулась.

– Вы будете восхитительны, мадемуазель, – заверила она Адриану.

Таких праздников, какой устраивался на канале, король не проводил уже лет пять, со времен своей последней болезни. Но Адриана помнила рассказы о роскошных представлениях прошлого столетия, когда весь двор наряжался султанами, нимфами и греческими богами. Почти все празднества прекратились, как только король тайно женился на мадам Ментенон; с ее появлением во дворце восторжествовала атмосфера благочестия.

Но мадам Ментенон отошла в мир иной, и, похоже, Людовик вернулся к экстравагантным забавам своей молодости.

Он планирует сделать ее своей любовницей? Если это так, то пусть только на одну ночь. При этой мысли Адриана почувствовала, как краска стыда залила лицо. Мадам д’Аламбер была совершенно права в тот вечер, когда заметила Адриане, что она совсем не знает мужчин. В ее возрасте большинство девушек либо замужем, либо пожертвовали своей девственностью в угоду очаровательному соблазнителю. Но Адриана не воспринимала добродетель как манеру поведения. Несмотря на доводы рассудка, которые она легко могла привести в защиту свободы любви, в душе она точно знала, что Богу и Пресвятой Деве сразу же будет известно, что она согрешила, поддавшись плотскому соблазну. Царящий вокруг разврат – это вовсе не извинение для того, кто развратен.

Что ей делать, если сегодня вечером король заявит о своих притязаниях? Сможет ли она ему отказать? И должна ли она отказывать королю?

Еще несколько дней назад ей мнилось, будто у нее есть третий путь, и она на него вступила. А сейчас этот путь у нее под ногами превращается в туго натянутую проволоку канатоходца. Она знала, что до нее очень немногим женщинам удавалось пройти по такой проволоке. Знаменитая Нинон де Ланкло, например! Но даже и той это удалось лишь благодаря влиятельным любовникам, которыми она себя окружила. При этом не надо забывать, такие женщины, как Нинон, никогда не выходят замуж.

Но отказ Людовику XIV может оказаться худшим злом, чем горение в аду за прегрешения.

Вдвойне невыносимо оказаться перед такой дилеммой сейчас, когда она подошла к разгадке тайны Фацио так близко и ничего на свете не желала с такой силой, как разгадать эту тайну. Менее всего ее прельщала какая-нибудь мелкая роль в тех темных интригах, какими извечно опутан двор и на которые намекал Торси. Почему она очутилась в центре внимания короля и его возможного преемника герцога Орлеанского?

Казалось, ее наряжали целую вечность. Наконец Шарлотта заверещала от восторга и отошла в сторону.

– Неужели, Шарлотта, я такая отвратительная? – с сожалением в голосе спросила Адриана.

В ответ девочки схватили ее за руки и повели через гостиную к большому зеркалу. В первую секунду Адриана не могла вымолвить и слова, настолько увиденное в зеркале отражение поразило ее воображение.

Сколько раз в детстве она лежала перед сном с открытыми глазами, слушала стрекот сверчков, пение ночных птиц и мечтала, мечтала именно о таком платье?! Она воображала себя Золушкой, к которой вот сейчас явится добрая фея и подарит ослепительно прекрасный наряд, в каком еще никто и никогда не появлялся при дворе. Но ее семья прозябала в бедности, хотя ее дядя был одним из приближенных короля и все время твердил ей: «Придет день, и я куплю тебе чудесное платье». Такой день так и не наступил.

А маленькая девочка тем временем росла, и росла не где-нибудь, а в Сен-Сире, где научилась любить простую и строгую красоту и где похоронила все свои детские мечты. Хотя…

Почему похоронила? Это же она стоит перед зеркалом, одетая в волшебно-прекрасное платье. Черный бархатный лиф расшит пересекающимися нитями белого жемчуга. И в каждом образовавшемся окошечке на черном бархате сияет настоящий брильянт. На талии и бедрах – несколько рядов страусиных перьев. Такие же перья идут по низу роскошной серебристо-черной юбки. Шлейф юбки не очень длинный, но как раз такой, какой соответствует статусу маркизы, а не ее собственному.

Низкое декольте прикрывала пелерина из белой куницы, накинутая на плечо и струящаяся изящными складками. Прямые черные волосы Адрианы зачесаны наверх и уложены в замысловатую башню, увитую нитками жемчуга и украшенную перьями.

И вот в таком виде она должна предстать перед Людовиком XIV – величайшим королем Европы, может быть, даже самым великим из всех, что рождались на земле. И в этот ответственный момент ее жизни она желает лишь одного – чтобы король не остановил на ней своего благосклонного внимания и она могла бы вернуться к прежней жизни, к которой так давно стремилась. Она хочет вернуться к жизни, всецело посвященной науке. Она знает, что вся роскошь Версаля не стоит возвышенной красоты, заключенной в окружности круга.

Паланкин, в котором удобно расположился Людовик, плыл по коридорам Версаля, слегка покачиваясь на плечах двух крепких мужчин. Король одаривал любезной улыбкой расступавшихся придворных, толпившихся в залах и вдоль сумеречных балюстрад мраморных лестниц.

Как только король оказался за пределами дворца, настроение его начало подниматься. Паланкины, стекающиеся со всех сторон по дорожкам парка, образовали настоящую процессию. За королем следовал юный дофин – наследник, далее герцоги и герцогини, наиболее приближенные к королю, и, конечно же, Адриана. Людовик позволил себе заглянуть к ней в паланкин и был просто ошеломлен ее красотой; она оказалась куда более очаровательной, чем он ожидал. Девочка из Сен-Сира превратилась в женщину. Представляя ее в серебристо-черном платье, король чувствовал, как у него вновь пробуждается интерес к женщинам. Двор не одобрил бы его, если бы он надолго погрузился в траур по Ментенон. Женщина – сильный рычаг влияния., Людовик понимал, что ни интриганы, ни заговорщики, ни даже те, кто желает ему процветать и здравствовать, не должны почувствовать, что он ускользает из-под их влияния.

Пожалуй, пришло время объявить, что путь в его постель вновь открыт. И Адриана как нельзя лучше подходит для того, чтобы с ее помощью сделать такое объявление. У нее нет политических амбиций и притязаний. Она наивна и неотразима и к тому же расцветала под влиянием очарования и совершенства Ментенон, которая считала Адриану идеальной девушкой. Сама Ментенон была для него идеальной женщиной. И дитя, которое когда-то пленило сердце Ментенон, возродит трепет его собственного сердца.

Он почувствовал легкий толчок – ноги носильщиков вступили на подстриженный зеленый газон – длинную полосу травы, которая, как проспект, вела к месту праздника. Зеленый ковер венчал фонтан Аполлона, за ним открывался вид на Большой канал, который уходил вдаль, к горизонту.

Куда ни брось взгляд – бескрайнее море приглашенных. Многих он знал в лицо, но большинство были незнакомы. Эти бездельники не утруждали себя ожиданием появления короля.

Людовик опустил стекло паланкина, чтобы лучше рассмотреть своих подданных. По мере того как глаза обводили толпу приглашенных на праздник, неприятное чувство в груди росло. Перед ним колыхалась масса элегантно одетых людей. Многие, как предписывалось, – в костюмах, украшенных перьями. Остальные, как он и настаивал, были одеты либо в белое, либо в красное. Все смеялись и приветствовали его низкими поклонами. Но в толпе не чувствовалось живой искры радости и веселья.

Когда-то его любила вся Франция. Что же теперь с ней случилось?

На глаза навернулись слезы. Если бы только он мог объяснить им. Если бы только они поверили и согласились немного подождать, тогда все, как и прежде, стало бы хорошо. Те силы, которые сосут жизненные соки Франции, скоро начнут соперничать друг с другом, чтобы посмотреть, кто из них ниже пал в стремлении получить объедки с роскошного стола Франции. И вот тогда двор и народ узнают, как много он для них сделал. И тогда они снова его полюбят всем сердцем, всей душой.

Адриана не могла не признать, что Большой канал великолепен. Он походил на крестообразное внутреннее море с мраморными берегами. Он воплощал в себе достоинства Версаля. Изумительные пропорции, бесценное творение, приковывающее взгляд, фривольное и легкомысленное.

Трап, перекинутый над застоялой водой, вел на баржу. Король уже успел подняться на борт этого нелепо разукрашенного судна, там были и дофин, и герцог Орлеанский, и герцог Мэн. К своему неудовольствию, Адриана обнаружила, что жены обоих герцогов следовали сразу за ней, ею нарочито бросали вызов их высокому положению. Самыми последними прибыли около шестидесяти придворных, и повсюду – гвардейцы Швейцарской роты, личная гвардия короля, одетая в голубые ливреи с серебряным позументом. Небольшой оркестр играл что-то незнакомое, похожее на военный марш. Звучал оркестр несколько варварски, впечатление усиливалось от примитивного и жалобного завывания волынки – в последнее время волынка вошла в моду.

Башмаки носильщиков глухо застучали по трапу, минуту спустя ливрейный лакей открыл дверцу паланкина, сильные руки подхватили Адриану и опустили на палубу. Ее любезно проводили к закрепленному за ней месту.

Небывалая экстравагантность убранства баржи поразила даже искушенный Версаль. Баржа представляла собой плоскую четырехугольную платформу – настоящий плавучий остров. Ближе к носу возвышалась четырехуровневая пирамида. На каждом углу всех четырех уровней развевался штандарт с сияющим на нем солнцем – символом Людовика XIV. На вершине пирамиды стояли два трона – большой и поменьше; над большим троном играл на ветру самый большой штандарт с великолепной королевской эмблемой; подсвеченная алхимическим фонарем, она сияла подобно настоящему солнцу. Два других фонаря, затейливо убранные, украшали нос и корму баржи, и сотни маленьких солнц светили по краям планшира. Оркестр располагался на небольшом возвышении почти у самого носа. И, начиная со штандартов, все вокруг было украшено гирляндами из перьев и лент.

Мгновенно Адриану охватил ужас, ей показалось, что второй, меньший трон приготовлен для нее. В следующую секунду она вздохнула с огромным облегчением – ее проводили на третий ярус пирамиды. Меньший трон занял дофин, королевский правнук и наследник, его детское лицо сияло в золотистом свете волшебного фонаря. На нем был алый камзол, темно-малиновый жилет и головной убор с огромными перьями, похожими на извергающийся кроваво-красный фонтан.

Подле него восседал Людовик, одетый в ослепительно белый камзол с золотым позументом, на ногах – золотые чулки, белоснежные перья шляпы удивляли невероятной высотой. Остальные члены королевской фамилии, насколько Адриана успела заметить, были одеты подстать королю и наследнику, но все же не так живописно. Только Людовик и дофин восседали на тронах, остальные разместились на ярусах пирамиды. Чувствуя неловкость, Адриана продолжала растерянно стоять.

– Садитесь, дорогая, – прошептал кто-то, дергая ее за руку.

Шепот заставил Адриану вздрогнуть. Сестры в Сен-Сире приучили ее бояться шепота. Испуганно обернувшись, она наткнулась на пару больших карих глаз, в них сияло задорное лукавство.

– Герцогиня, – узнала Адриана, приседая в реверансе. Герцогиня Орлеанская сложила маленькие губки в милую улыбку. Она была одной из незаконнорожденных детей короля от его знаменитой любовницы мадемуазель Атенаис. Лицо герцогини смотрело на Адриану глазами короля и улыбалось его улыбкой. Адриана с горечью вспомнила, что совсем недавно министр Торси предупреждал ее держаться настороже именно с мужем герцогини – герцогом Орлеанским.

– Моя дорогая девочка, – произнесла герцогиня сладчайшим, улыбке подстать, голосом, – какое чудо, что вы с нами, иначе сегодняшний день был бы не таким великолепным. – Герцогиня слегка шепелявила, и ее враги никогда не упускали случая пройтись на сей счет.

– Благодарю вас, мадам, – ответила Адриана. – Должна признаться, я очень удивлена, что меня пригласили на этот праздник. – Рядом с герцогиней Орлеанской села еще одна женщина, Адриана узнала ее – это была герцогиня Мэн. Она едва удостоила Адриану и герцогиню Орлеанскую холодным равнодушным взглядом и демонстративно отвернулась в сторону. Прямо над головой Адрианы, на втором ярусе расположились герцог Орлеанский и герцог Мэн, а внизу, на последнем, четвертом ярусе между шестьюдесятью придворными шла ожесточенная борьба за право сидеть на оставшихся почетных местах.

– А я нисколько не удивлена, милая Адриана, – сказала герцогиня Орлеанская. – Вы нам дороги за все то хорошее, что сделали для покинувшей нас мадам де Ментенон. Мы были так счастливы услышать ваше имя в списке приглашенных, который король зачитал нам. – При этих словах герцогиня устремила свой взор куда-то вдаль. Адриана, чувствовавшая неловкость от разговора, посмотрела в ту же сторону. По темным водам канала скользили яхта английского образца, несколько баркасов, фелюга неаполитанского типа, три военных корабля, большая барка «Дюнкеркуаз», галера «Реалъ» и любимый корабль Людовика – фрегат «Гранд Вессо». Это была знаменитая флотилия Большого канала – миниатюрные копии настоящих боевых кораблей. Два корабля подошли к барже и пристроились подле, как эскорт. На носу одного из них Адриана заметила Торси, облаченного в костюм адмирала, с забавной высокой шляпой на голове. Видно было, что он чувствует себя неловко.

– Адриана, вам ясен смысл этого представления? – беспечно спросила герцогиня.

– Не совсем, – ответила Адриана.

– Это изображение дикого американского племени, которое называет себя ночи, – пояснила герцогиня. – Они обитают в нашей колонии, в Луизиане, и их вождь восседает точно на такой же пирамиде, на какой сидим и мы.

– Точно на такой же? – переспросила Адриана, обводя глазами баржу, украшенную золотом, перьями и лентами.

– Ну, – поспешила поправиться герцогиня, – мне рассказывали, что вождь ночей живет на земляной насыпи, напоминающей по форме пирамиду, но только более грубую и примитивную по сравнению с нашей. Однако, говорят, что все эти дикари необычайно цивилизованные, они поклоняются солнцу и своего вождя воспринимают как дитя солнца.

Адриана напряженно вслушивалась в голос герцогини, пытаясь уловить иронию в ее тоне, и в какой-то момент девушке показалось, что она ее расслышала. Ни для кого не было секретом, что герцогиня до ужаса боялась своего отца. Если бы Людовик умер, то ее муж стал бы регентом и правил, пока дофин не достигнет совершеннолетия. Пять лет назад это чуть не случилось, а сейчас кажется, что этого не произойдет никогда. По всем признакам Людовик не собирается покидать этот свет. И если он проживет еще несколько лет, то никакой регент не потребуется. Адриана представляла, какое разочарование пережила герцогиня: она приблизилась к трону, оставалось сделать всего один шаг, и что же? Теперь она вынуждена только наблюдать, как трон медленно и спокойно уплывает в бесконечное «никогда».

– В таком случае мы все изображаем индейцев? – спросила Адриана.

– О, конечно, разве вы не видите, какая во всем этом дикость? – Герцогиня очень доверительно, по-дружески взяла Адриану за руку и тепло пожала ее. Адриана почувствовала что-то твердое на ладони герцогини.

В этот момент баржа задрожала, невидимый исполин внутри нее откашлялся, вдохнул воздух и низко загудел. Адриана обернулась, происходящее так поразило ее, что рука непроизвольно выскользнула из руки герцогини, и нечто, зажатое между их ладоней, выпало. На лице Адрианы появилась восторженная улыбка, когда она увидела густые клубы пара, поднимающиеся за спиной короля и дофина.

– О боже, – воскликнула Адриана, – это же пароход! – Обернувшись, она посмотрела на герцогиню, глаза которой сияли неподдельным весельем.

– Моя дорогая, – изумленно выдохнула герцогиня, – вы еще сущий ребенок.

Баржа медленно отчалила, и Адриана почувствовала, как так же медленно ее искренняя улыбка сменяется искусственной.

– Дорогая, – продолжала герцогиня, – я только что сделала вам комплимент. Разве хоть один из присутствующих здесь олухов догадался, что мы плывем с помощью пара? Многие ли из них могут объяснить принцип работы парового двигателя? – Герцогиня придвинулась так близко, что ее губы почти касались мочки уха Адрианы. Сколько глаз с любопытством наблюдают за тем, что происходит между ней и герцогиней Орлеанской? Сколько шпионов Торси следят за ними? Если бы министр слышал их разговор, какой бы вывод он сделал? А герцог Орлеанский, который способствовал ее устройству в Академию наук, не он ли надоумил свою жену сесть с ней рядом? Но самый важный вопрос – чего же герцогиня от нее добивается?

– Вы переоценили меня, предположив, что я знаю, как работает это чудо – паровой двигатель, – солгала Адриана.

Герцогиня покачала головой:

– Я редко ошибаюсь в своих оценках, моя дорогая, особенно в оценках тех, кто меня интересует.

– Интересует? – переспросила Адриана, чувствуя, что вновь краснеет.

– Не надо так удивляться, дорогая.

– Но я не собираюсь привлекать ничье внимание, мадам, ничье.

Лицо герцогини Орлеанской сделалось усталым и печальным.

– Я знаю, дорогая, – она вновь сжала руку Адрианы, – но это не имеет значения, вот в чем дело, понимаете?

– Нет, – ответила Адриана, сердце у нее оборвалось, – но боюсь, я могу научиться понимать.

– Если я не ошибаюсь, – продолжала герцогиня, – если вы проявляете столь трепетный интерес ко всему научному, я полагаю, что могла бы устроить для вас экскурсию к паровому двигателю, после того как праздник закончится.

– Я… – начала Адриана, мысли запрыгали в ее голове, как сумасшедшие.

– Я сумею все так устроить, что это не привлечет ничьего внимания. – Герцогиня широко улыбнулась. – Ничьего.

– Спасибо, герцогиня, – ответила Адриана. – Вы очень добры ко мне.

Герцогиня еще раз сжала ее руку и отпустила. Адриана держала то, что осталось в ее ладони. Никаких сомнений, это была записка.

– Как ваше настроение сегодня, монсеньер? – спросил Людовик, и на секунду ему привиделся другой, его единственный законный сын Людовик, последний монсеньер, который со временем должен был стать Людовиком XV.

– Замечательно, ваше величество, – ответил юный дофин. – Мне так нравится моя новая баржа. – Дофин был симпатичным мальчиком с блестящими черными глазами и золотыми кудрями.

– Рад это слышать. – Людовик похлопал мальчика по плечу. Внизу он только что заметил Адриану и слегка нахмурился. Кому пришло в голову посадить ее рядом с герцогиней Орлеанской? Вряд ли она может оказать подобающее влияние на впечатлительную девушку.

Про себя он отметил, что впредь Адриану нужно будет держать подальше от герцогини.

– Когда же начнутся танцы, ваше величество? – спросил юный дофин.

– Ах танцы, они начнутся очень скоро, монсеньер, – заверил мальчика Людовик. – Ты помнишь свою партию?

– Конечно, ваше величество, – уверенно ответил мальчик. – Я должен танцевать партию Жалящей Змеи.

– Очень хорошо.

– Дедушка, а ты в самом деле собираешься танцевать? – очень тихо спросил дофин, чтобы никто посторонний не слышал такой фамильярности.

– А что, в это так трудно поверить? – спросил Людовик. – Я всегда танцевал к радости и восторгу своих подданных.

– А какие партии ты танцевал?

– Разные. Однажды в спектаклях «Женитьба Пеле» и «Фетида» я танцевал – дай-ка припомнить – шесть партий: конечно же, Аполлона и фурию, дриаду, индейца, придворного и Бога Войны. – Людовик улыбнулся, глядя в чистые, наивные глаза ребенка. – Костюм, который на тебе сегодня, очень похож на тот, в котором я танцевал Войну: такой же красный, с огромными багряными перьями.

– А, так, значит, Жалящая Змея – это Бог Войны, да?

– Я слышал, что у дикарей есть два вождя: один правит в мирное время, второй ведет войну, и Жалящая Змея – вождь войны.

– А ты будешь танцевать партию Великого Солнца? – спросил мальчик.

– Именно так, мой славный монсеньер. Но не отвлекайся, слушай музыку, – напомнил ему Людовик. – Вот слышишь, нам пора выходить. Ты идешь первым.

Мальчик улыбнулся, встал со своего трона, но слишком весело и чуть более поспешно, чем полагалось.

– Не торопись, – едва слышно выдохнул Людовик. – Веди себя как король, которым ты, когда придет день, станешь.

И Людовик, к своему удовольствию, увидел, как мальчик с королевским величием начал медленно спускаться по ступеням пирамиды вниз, к танцевальной площадке, где ждали придворные. Они стояли двумя отдельными группами: одна группа одета в красное, другая – в белое.

Наблюдая за разворачивающимся представлением, Адриана нервно вертела в руке записку. Первым спустился с пирамиды дофин. И все придворные, одетые в красное, выстроились перед ним в ряд, включая герцога Орлеанского и герцогиню Мэн. Какое-то время они беспорядочно прыгали и скакали, затем из нестройного ряда выбежал слуга и принялся раздавать длинные перья. В этот момент герцог Орлеанский вместе с дофином вновь поднялись на верх пирамиды, изображая, будто они схватили и похитили Людовика.

– Претворитесь, будто вы спите, – прошелестел шепот герцогини Орлеанской, и Адриана зажмурила глаза, оставаясь мысленно прикованной к паровой машине. «Интересно, паровой котел нагревает fervefactum или обычная печь?»

– Все, пора! – герцогиня толкнула Адриану в бок и вручила ей большое белое перо.

– Куда пора? – удивилась Адриана.

– Мы должны освободить из рук врагов нашего вождя, наше Великое Солнце.

Адриана посмотрела вниз, на разыгрываемую сцену. Дофин с важным, напыщенным видом прохаживался вокруг «похищенного» Людовика, торжественно повторяя по-английски: «Солнце зашло». Кого он изображал в этот момент? Георга – короля Англии? Мальборо?

Адриана без особого энтузиазма последовала за герцогиней, спрятав полученную записку за пояс юбки.

Придворные, одетые в белое, подняли крик и вой, в оркестре забили в барабаны и застучали по жестяным котелкам. Шум получился отвратительный и ужасающий. Одетые в белое галантно колотили одетых в красное своими длинными перьями.

– Вперед! – закричала герцогиня.

Адриана последовала за ней. Молодой мужчина подскочил к Адриане и застыл в стойке. Выставив вперед свою пушистую шпагу, он сделал неуклюжий выпад в ее сторону. Но герцогиня опередила его, ткнув ему в лицо своим пером. Он притворно закричал от боли и очень убедительно зашатался, как сраженный насмерть.

– Нападай! – закричала герцогиня.

Адриана растерянно посмотрела по сторонам и пустила свое оружие в ближайшую цель – ею оказалась пышная дама, одетая в красное. У Адрианы голова пошла кругом от совершенной глупости происходящего, несмотря на то что она сама принимала в нем участие. Взрослые мужчины и женщины дерутся перьями! Что бы сказали парижане, если бы увидели это зрелище?

Король и дофин пробирались на верх пирамиды, подальше от толпы, безумно разящей друг друга перьями. А внизу неистовствовали придворные. Довольно упитанный господин, с короной красных перьев на голове, нацелился прямо Адриане в сердце. Вначале поводил пером между ее грудей, а потом с силой ткнул в самую середину. Адриана замерла, сгорая от унижения и не зная, что делать, и вновь ее выручила герцогиня – она своим белым пером ткнула упитанного господина в лицо. Тот дернулся от боли и схватился за голень, герцогиня удовлетворенно отступила назад: ее удар пером в лицо был всего лишь отвлекающим маневром от чувствительного пинка по ноге.

– Сильно задело? – серьезно спросила герцогиня.

Адриана открыла было рот, чтобы ответить, но тут ее осенило, и она медленно начала опускаться на палубу:

– Я смертельно ранена! – вскрикнула она и упала лицом вниз, надеясь все же, что никто на нее не наступит. Она лежала и размышляла, стоит ли «оживать» и вновь ввязываться в бой, как это делают остальные поверженные придворные.

Не успела Адриана додумать и принять решение, как что-то горячее навалилось сверху. Воздух содрогнулся от ужасающего крика, и она почувствовала, как в нос ударил запах паленого мяса.

8. Смиренная Добродетель

Бен не мог сдержать улыбки, читая только что написанное им и приготовленное к отправке письмо.

Премного благодарна Вам за новости о наших Собратьях в Нью-Йорке, со своей стороны я готова порадовать Вас новостями из нашей Маленькой Колонии. Но, прежде всего, спешу ответить на Ваш вопрос касаемо наших Местных критиков и всех этих Скептиков, которые оплакивают Былую старину и желают вернуть ее, будто она не в пример лучше нашего времени. Так вот, я должна с полной ответственностью заявить, что у нас таких Критиков нет. А что до тех, в Бостоне, кто читает «Меркурий» или «Куранты» при свете алхимических ламп, то и те и другие заслуживают Критики. Мне ничего не остается, как назвать их Величайшими болванами. Конечно, куда деваться, приходится признать, что и в наших краях раздаются допотопные крики о Ведьмах и Колдовстве, и есть люди, что ворчат по поводу Новых нравов. Но у нас все здравомыслящие люди считают, что эти крикуны и ворчуны нарочно Прикидываются таковыми, и все ради того, чтобы казаться смешными и тем самым поддерживать в наших Колониях первозданную Простоту. Они, таким образом, оказывают Услугу. С одной стороны, они нас развлекают, а с другой – Заверяют наших Собратьев в Британии, что те из них, кого судьба занесла сюда, на Американской земле продолжают сохранять Обычаи старины, а вместе с тем Интерес к новому, и прочее, и прочее. Если бы я не знала, что дело обстоит именно так, то могла бы ложно уверовать, будто у нас Процветают Невежество и Глупость в том же самом роде, как, по Вашим словам, они процветают в Вашем славном Городе. Я призываю Вас по-новому взглянуть на окружающую действительность, как Вы знаете, мы часто оказываемся Орлами в чужих странах и Совами у себя дома.

Бен вновь склонился над листком бумаги, описывая наиболее важные события, происшедшие в Бостоне за последнее время. Он их отправит в ответ на только что полученные новости от одной газеты, что недавно начала выходить в Нью-Йорке. По договоренности с печатником из Нью-Йорка они обменивались по эфирографу новостями. Бену удалось заключить подобную сделку с четырьмя корреспондентами: из Нью-Йорка, Южной Каролины, Лондона и Индии. Со всеми он обменивался новостями, поскольку только у него был настраивающийся самописец. В результате газета его брата «Куранты Новой Англии» единственная в Бостоне печатала новости из первых рук, да еще и поступающие с разных концов света. Она продавалась нарасхват, так что они едва успевали печатать. Потому-то Джеймс выписал из Англии новый пресс. Но самое главное – прошло уже два месяца, как Бен усовершенствовал свой эфирограф, а Трэвор Брейсуэл не появлялся, чтобы привести в исполнение свои угрозы. Не попадался он Бену и на улице, из чего можно было сделать вывод, что он вовсе покинул Бостон.

Бен дописал письмо, ему оставалось лишь подпись свою поставить. Рот его растянулся в широкой, до самых ушей улыбке. Уже завтра его провокационное письмо появится в Нью-Йорке, но под ним не будет стоять имя Бенджамин Франклин. Вместо этого он вывел витиевато и размашисто:

Сэр, вечно преданная Вам

Смиренная Добродетель.

Бен не мог объяснить, повинуясь какому импульсу он изобрел себе такой нелепый псевдоним, но этот псевдоним ему очень нравился. К тому же он послужит хорошим укрытием на тот случай, если сообщения Бена попадутся на глаза не дремлющему оку Брейсуэла. А сам псевдоним, после того как он вернется из Нью-Йорка обратно сюда, в Бостон, заглянув по дороге в другие колонии, непременно выставит на посмешище некоторых граждан Бостона и их глупость. И уж коли в других колониях принято подсмеиваться над недостатками отдельных бостонцев, будет как нельзя кстати, если писака из Бостона останется анонимным.

Треугольный парус оглушительно хлопнул, поддавшись налетевшему порыву ветра, при этом гик резко повернулся на шестьдесят градусов. Бен машинально наклонил голову, не столько испугавшись удара увесистой деревянной балки, сколько следуя примеру Джона Коллинза. Он крутанул руль так, чтобы максимально использовать силу ветра, и направил лодку хорошим ходом вверх по Чарльз-Ривер. Налетев откуда-то сзади, ветер принес густые солоноватые испарения болот Роксбери, запах дыма, валившего из труб трех тысяч домов, и запах смолы с многочисленных судоверфей. Таким образом, их настиг призрак Бостона, невидимый, но осязаемый.

Джон оторвал глаза от страницы, которую читал.

– Весьма оригинально, – воскликнул он. – Ты уже набрал этот текст, ну или хотя бы прочитал?

– Он только что пришел, – ответил Бен, – поэтому читай вслух и погромче.

– Я прочитаю лишь интересные места и начну с самого начала письма.

Сэр!

Многие иностранцы, побывавшие на нашем континенте, непрестанно жалуются, что Новая Англия не может похвастаться хорошей поэзией.

Джон сделал паузу, в глазах его прыгали веселые искорки.

После чего мне показалось, что я должна открыть миру красоту нашей отечественной поэзии.

– А почему бы не сделать очевидное, но невидимое – видимым, коль в том есть необходимость, – заметил Бен.

– Слушай дальше. Тут она приводит образцы «нашей» поэзии. Для примера она выбрала «Скорбную элегию на смерть г-жи Мегитебель Кайтель, жены г-на Джона Кайтеля, владельца „Салем и сыновья“.

– Представляю, какой это подходящий примерчик, – хихикнул Бен.

– Она называет его: «Одно из самых необычных стихотворений, когда-либо написанных в Новой Англии, трогательное, возвышенное, обладающее естественной, непринужденной рифмой». Вот послушай, здесь есть отрывок из этого «необычного» стихотворения. – Джон откашлялся и затянул, как похоронную песнь:

О, давайте скорбеть и плакать по жене,

дочери и сестре,

Чья душа улетела, отринув прах,

На заре.

И далее:

Незадолго до того, как богу душу отдать,

Молвила: «А псалма-то мне больше не услыхать».

Прежде чем отойти, поцеловала супруга,

Как лучшего друга.

Голову опустила

И тихо глаза закрыла.

Смех душил Джона, он не мог читать:

– Ты только послушай, какие рифмы: «сестре – на заре», – он снова рассмеялся, вытирая с глаз слезы, – «опустила – закрыла»!

– Очень трогательно, – поддакнул Бен, – очень возвышенно.

– Скорее напыщенно!

– Просто очень ловко написано. Строчка «… скорбеть и плакать по жене, дочери и сестре» сообщает нам о смерти не одной, но сразу трех женщин. А это уже, согласись, настоящий талант – сказать о многом в немногих словах. Это ли не возвышенно.

Джон нахмурился:

– Понятно. Ты уже читал это. Бен покачал головой:

– С чего ты взял?

– Да потому что именно эту мысль мадам Смиренная Добродетель утверждает в следующем параграфе своей статьи.

– Ну и что с того, – невинно удивился Бен, – эта мысль лежит на поверхности, ее трудно не заметить. Ну, давай читай дальше.

Джон подозрительно посмотрел на него:

– О многом немногими словами, говоришь, да она же дает образец, по которому каждый может написать свою собственную элегию.

– Хорошее дело.

– Очень хорошее. Главное – выбрать нужную персону, чтобы воспеть в творении какого-нибудь там убитого, или утонувшего, или на морозе замерзшего.

– Уж лучше их воспевать, чем повешенного за кражу цыпленка.

– Да, уж куда лучше.

– Надо воспевать тех, у кого нет общепризнанных добродетелей, – продолжал развивать свою мысль Бен. – Хотя, знаешь, я думаю, что смерть возвеличивает человека, даже если при жизни у него и не было особых достоинств.

Джон снова нахмурился:

– Говорю тебе, ты уже читал эти стишки, черт тебя подери. Зачем ты тогда заставляешь меня снова их тебе читать?

– А ты действительно считаешь, что все это чушь, нелепая и смешная? – совершенно серьезно спросил Бен. – Неужели чувствительный стишок, написанный искренним и глубоко скорбящим человеком, заставляет тебя смеяться до слез?

– Скорбь человека не может служить извинением его плохим стихам, – отчеканил Джон. – Если человек не может скорбеть изящно и выразительно, то пусть он по крайней мере скорбит молча. Но знаешь, мне кажется, что все эти критические рассуждения мадам Смиренной Добродетели очень уж остроумные, я бы даже сказал, они – самое примечательное, что я когда-либо видел на страницах газеты твоего брата. Возможно, ты просто еще не оценил по достоинству хорошо завуалированную иронию этой дамы.

Бен усмехнулся:

– Я-то высоко ее ценю, а вот что сейчас будет с твоей оценкой.

– Что ты хочешь сказать?

– Хочу сказать, что под именем Смиренная Добродетель скрывается не какая-то там остроумная дама, а я, соломенная ты голова, Джон.

С минуту Джон ошарашенно смотрел на Бена и наконец выдавил:

– Эта мадам Смиренная Добродетель – ты?

– Именно, – подтвердил Бен, стараясь казаться беспечным. Хотя знал, что его идиотская улыбка наводит на мысль, будто он лжет.

– Клянусь, я б никогда не догадался. Вообще-то это очень на тебя похоже! А брат знает об этом фокусе?

– Тебе стоило бы полюбоваться, как он и его читатели ломают головы, стараясь угадать, кто подсовывает им под дверь «писульки» этой добропорядочной дамы.

– Ну и кого они подозревают? – весело спросил Джон.

– Звучат имена самых выдающихся литераторов, – ответил Бен. – Представляешь, как это льстит моему самолюбию.

– Как это может льстить твоему самолюбию, если никто не знает, что это твои сочинения?

– Но я-то знаю. А вот если бы Джеймсу это стало известно, то он никогда бы ничего такого не напечатал. Поэтому я совершенно спокойно могу предлагать свои творения на суд читателей, не боясь, что моя персона пострадает от лести или от критики. – Бен предусмотрительно умолчал о своем страхе пострадать от самого обычного и заурядного тумака.

– Я бы на твоем месте желал, чтобы все знали, что это мои творения. Я бы хотел получать причитающиеся мне вознаграждения.

Бен пожал плечами:

– Жаль. Я так надеялся, что у моей Смиренной Добродетели появится достойный оппонент.

– Да ты не волнуйся, у нее найдутся достойные оппоненты. Ее намеки так прозрачны, притом они частенько нацелены на членов городского управления.

– Да, мы уже получили несколько писем от тех, кто не согласен с добродетельной вдовой. Но я-то думал, что мы могли бы направить все эти дебаты в нужное русло, вести их более остроумно, высмеивая глупости обеих сторон.

– И я тоже должен буду скрываться под другим именем? – спросил Джон.

– Ну а что в этом такого, Джон Коллинз? Это будет забавно, разве не так?

– Возможно.

– Подумай, Джон. Выйдет отличное состязание.

– Я подумаю. А пока скажи мне, удалось ли тебе перехватить что-нибудь новенькое из любовных посланий с математическими формулами?

Бен воздел палец к небу.

– А! – Он ухватился за гик, чтобы не потерять равновесия и чтобы гик случайно его не ударил, пока он, повернувшись назад, ищет что-то в ворохе бумаг. Наконец он извлек оттуда свиток, перевязанный лентой. – Вот тебе подарок, – сказал он, протягивая свиток Джону.

– Интересно, у тебя дел было по горло, как ты…

– Я выкроил время, чтобы сделать тебе приятное, – перебил его Бен.

– А я вот все думаю, не изобрести ли нам еще один «франклиновский» прибор, – сказал Джон, развязывая ленту.

– Пожалуйста, не называй приборы «франклиновскими» и никому не говори, что это я их делаю, – забеспокоился Бен.

– Хорошо, хорошо, – раздраженно ответил Джон. – А ты что, разве не хочешь извлечь какую-нибудь пользу или хотя бы получить благодарность за свой труд?

– Да какая ж мне польза оттого, что кто-то еще сделает подобный настраивающийся самописец? Тогда нам с братом прямая дорога в богадельню.

Джон насупился:

– Я думаю, причина не в этом. Неспроста ты подписываешься вымышленным именем, держишь свое изобретение в тайне…

Бен тяжелым взглядом уставился на Джона. Неожиданно его осенило: Трэвор Брейсуэл успел пообщаться по поводу harmonicum не только с ним.

– Джон… – начал он.

– Ну что?

– После того эксперимента на пруду, ну помнишь, с harmonicum, ничего такого с тобой не происходило… особенного?

Джон чуть заметно кивнул, по лицу его пробежала тень. Он тяжело вздохнул.

– Я не хотел говорить… Я хотел спросить… – Ему никак не удавалось сохранить спокойный и уравновешенный тон. Он судорожно сглотнул и испуганно выпалил: – И с тобой это было?

– Ты видел Трэвора Брейсуэла? – чуть слышно спросил Бен.

Джон удивленно вытаращил глаза.

– Звучное имя, – пробормотал он, – хотя, насколько я помню, у человека из моего сна имени не было.

– А при чем здесь сон?

– Когда мы вернулись с пруда, той же ночью мне приснился сон. Такого кошмара я за всю свою жизнь не видел. Мне снилось, что я снова на пруду, и какой-то человек начал кричать на меня и требовать, чтобы я прекратил эксперимент, а потом он схватил тебя за горло – ты тоже там был, Бен, – и начал душить. Я бросился к тебе на помощь, а потом… – он снова нервно сглотнул, и Бен понял, что ночной кошмар до сих пор не дает ему покоя.

– Продолжай, – попросил Бен.

Джон кусал губы и молчал, наконец спросил:

– Тебе такой же сон снился?

Бен кивнул.

– Я тебе потом расскажу, – пообещал он, – сначала ты. Джон уставился на бумаги, лежащие у него на коленях. Он избегал смотреть Бену в глаза.

– Ну вот, а потом передо мной возник ангел, он весь сиял, а в руках у него был огненный меч. Он объявил мне, что Бог отрекся от тебя, но я могу надеяться на прощение. Но я… я не хотел, чтобы тебя убили, поэтому я попытался поговорить с ангелом. Как только я открыл рот, он коснулся меня огненным мечом, и я… – Джон втянул голову в плечи и попытался изобразить улыбку, – ну, я думаю, что во сне я умер. Я чувствовал это так явственно. Я видел, как меня пожирали черви, жирные, они ползали внутри моего черепа. И я находился в каком-то ужасном темном месте… – Джон постарался улыбнуться, но губы у него задрожали, и улыбка вышла жалкой.

– Ну, – начал Бен, – мой сон был немного лучше. – Он рассказал о своей встрече с Брейсуэлом. Но умолчал о том, что встреча состоялась не во сне, а наяву. В этом Бен не сомневался. На следующий день после встречи он видел пятно на том самом месте, где его вырвало в то злополучное утро. Но Бен не хотел, чтобы Джон знал, что это был вовсе не сон.

– А потом еще были? – спросил Джон.

– Ты имеешь в виду такие сны? Нет.

– Тебе не кажется, что это harmonicum их вызвал? – и, не дожидаясь от Бена ответа, Джон торопливо продолжил: – Помнишь то розовое свечение, совершенно непонятно, почему оно возникло и для чего?

– Помню розовое свечение, – ответил Бен.

– Может быть, оно и стало причиной наших ночных кошмаров? Может быть, мы их каким-то образом вызвали из эфира? – Джон говорил это совершенно серьезно.

Бен скептически скривил губы, обдумывая, как бы ему вытащить Джона из дебрей глупости.

– Я читал, – начал он осторожно, – что Готфрид фон Лейбниц считал, будто материя содержит в себе нечто, что он назвал монадами.

– Да… так он называл ферменты, – подхватил Джон.

– В отдаленном смысле, – поправил Бен. – Сейчас его теория в значительной степени подвержена сомнению. Лейбниц считал эти монады живыми и разумными существами, может быть, даже частичками Божественного разума.

– Кажется, нечто подобное утверждал и Ньютон?

– Вовсе нет. Ньютон утверждает, что пространство и время – это органы Бога, посредством которых он воспринимает наши поступки. Лейбниц же полагал, что монады имеют сознание.

Джон мотнул головой, откинув назад волосы, и наградил приятеля скептической ухмылкой:

– Ты что, выдвигаешь гипотезу, будто эти сны наслал на нас пруд в отместку за то, что мы потревожили находящиеся в нем монады?

– Нет, я не выдвигаю такую гипотезу, поскольку думаю, что Лейбниц ошибался. Послушай, вон тот шкот, я хочу сменить галс.

Джон подтянул канат, но по выражению его лица было видно, что он не считает разговор оконченным.

– Все это очень даже возможно, – робко продолжал Джон.

– Все это возможно, – согласился Бен, – только, я думаю, маловероятно. Наука свидетельствует, что мир существует в соответствии с определенными законами – законами движения, сродства, общности. Научные высказывания Лейбница в той или иной степени совпадают с мудростью древних, а те верили, что мир – это бессознательное пространство, в котором господствует прихотливая воля миллионов разнообразных божков. Все передовые ученые и маги опровергают такое представление о мире.

– Разве Лейбниц был тупым идиотом?

– Конечно же нет. Просто он заблуждался.

Джон поджал губы так, что они стали похожи на тонкую ниточку, это означало, что он остался при своем мнении.

– Мне и раньше доводилось слышать твои рассуждения о многобожии, – напомнил он Бену. – Очень даже возможно, что творец нашей вселенной находится слишком далеко, чтобы жаждать нашего поклонения или заботиться о наших бедах насущных. Я вполне допускаю, что между Богом и людьми есть промежуточные ступени, ну, как, например, между человеком и животными.

– Да, как, например, Локк предложил свою великую цепь взаимосвязей. Но эта цепь совсем не похожа на идеи Лейбница.

Бен наклонился за борт и, ловким движением зачерпнув пригоршню воды, подбросил ее вверх. Поток капель обрушился на Джона.

– Ты что! – завопил Джон.

– В этой речной воде обитают сотни видов рыб, – весело сказал Бен, – одни – большие, другие – маленькие, одни находятся на более высокой ступени развития, другие – на более низкой. Но из этого вовсе не следует, что у самой воды есть разум. А вот если бы я бросил в тебя рыбой, то ты мог бы сразу сказать, что она живая, ведь так, а?

– Я могу сказать только то, что ты вымочил все мои листы, – проворчал Джон, стряхивая капли с бумаги. – И если у тебя есть еще какая-нибудь гипотеза, получше предыдущей, то я бы выслушал ее с превеликой радостью.

– Я ничего не знаю, – неожиданно рассердился Бен. – Может быть, ты и прав, может быть, какие-то эфирные частицы и заразили нас, расстроили наш рассудок так, что нам стали сниться одинаковые кошмары.

– Ты говоришь о том человеке, что нам обоим приснился?

Бен улыбнулся:

– Именно. Ну что ж, давай разработаем эту гипотезу. Допустим, где-то рядом есть еще один маг, весьма поднаторевший в своем искусстве. Возможно, наблюдая за нами на пруду, он увидел в наших действиях угрозу своему благополучию и наслал эти кошмарные сны, чтобы запугать нас?

Джон кивнул, хотя лицо его выражало недоверие:

– Это больше напоминает колдовство, процветавшее во времена наших прабабушек, чем настоящую магию.

– Согласен. В науке и алхимии все понятно, потому что там все логически выстроено и математически рассчитано. И хотя ты так порывался найти глупое и ненаучное объяснение…

– Да это ты начал рассуждать о монадах! – возмутился Джон.

– Да, начал, но чтобы разобраться с ними и отвергнуть как заблуждение. Не надо ничего запутывать. Оттого, что мы с тобой не прочитали ни одной научной книжки о снах, вовсе не значит, что их не существует. Во Франции и Испании…

– И там, откуда отправлены эти формулы, – подхватил Джон, вперив взгляд в листы, которые все еще держал в руках, – сны – явление странное и неизведанное.

Бен обрадовался, что разговор перешел в другое русло. Ему совсем не хотелось врать Джону, но что-то внутри сдерживало его и не позволяло признаться, что произошедшее было не сном, а самой что ни на есть явью…

Неожиданно его поразила мысль, будто ему запрещают об этом рассказывать. Хотя странно, ведь он сам принял такое решение. А что если и Джон мучается той же неразрешимой проблемой? Что если обе встречи были наяву, но они могут говорить о них только как если бы видели все это во сне? Хотя у Джона действительно мог бытьсон, поскольку он, Бен, принимал в нем участие… «Надо будет все хорошенечко обдумать на досуге», – решил про себя Бен.

– Как ты только разбираешься в этих формулах, Джон?! Я так усердно пытался развивать свои математические способности, но не слишком-то далеко ушел вперед.

– Ну, несколько шагов-то сделал, – пробурчал Джон, не отрывая глаз от страниц с формулами и время от времени одобрительно кивая головой. Наконец он остановился на одном из листов. – Вот это действительно интересно. Ты понимаешь, что это?

– Расчеты, описывающие движение какого-то тела, разве нет?

– Совершенно верно. Но, обрати внимание, это тело движется по орбите вокруг другого тела, чьи размеры значительно превышают его собственные. Полагаю, что движение происходит вокруг Солнца.

– А тело меньших размеров – одна из планет? Джон замотал головой:

– Не знаю, не знаю. В расчетах много частей отсутствует, вероятно, их уже давным-давно рассчитали, и сейчас только подводят итоги. Во всей переписке решается одна проблема – проблема сродства.

– Как это понимать?

– Они стараются создать мощное притяжение между двумя объектами. Посмотри сюда. Видишь? Это один к одному теорема Папина, та самая, которая позволила создать волшебные пушки.

– Которые Мальборо использует в войне против Франции?

– Совершенно верно!

– И о которых я имею весьма смутное представление, – заметил Бен.

– Поясняю, ядро такой пушки вступает в специфический резонанс с мишенью.

– Получается, что ядро охотится за тобой, – подхватил Бен.

Коллинз воодушевленно тряхнул головой:

– В основном пушки используются для разрушения стен с большого расстояния. Вначале засылают шпионов и инженеров; они разведывают, в каких каменоломнях добывался камень для строительства. Затем к делу подключаются алхимики; те, взяв камень за образец, искусственно создают сродство в своем арсенале. Пушки стреляют с очень большого расстояния. Они дождем ядер поливают крепость с невероятно большой дистанции, но с поразительной точностью попадания.

– Теперь понятно. И эта формула отражает сходное действие?

– Да, – подтвердил Джон. – Но пока что у них есть уравнение, описывающее фермент одного из тел, а для другого тела уравнение отсутствует.

– Словно им не удалось найти каменоломню с нужным образцом камня.

– Вот тут-то и закавыка, – ответил Джон. – По всей видимости, у них есть, как ты говоришь, образец камня, но, кажется, им недостает фермента пушечного ядра.

– Ах вот в чем дело! – Бен наморщил лицо, стараясь понять, что бы все это значило.

– Что тут думать, конечно, эта формула для пушки. Я просто объясняю тебе в рамках тобою же предложенной аналогии. Они ищут возможность изменить траекторию движения одного тела за счет особого и очень сильного сродства, при условии движения второго тела.

– То есть они пытаются создать пушечное ядро, способное найти другое, летящее ядро.

– Именно. Насколько я могу судить, движения, которые они рассчитывают, – дьявольски сложные, и я понимаю эти расчеты только в самых общих чертах. Но формула, способная заставить два ядра встретиться в полете, должна выглядеть точно так же, как вот эта. И единственное, что им никак не удается сделать и над чем они бьются, – это рассчитать характеристики сродства одного из ядер.

На секунду Бену показалось, что мир вокруг закружился в бешеном водовороте, и он сам, как безвольная щепка, подхвачен этим водоворотом. Луч заходящего солнца, отразившись где-то за рекой, в Бостоне, вспыхнул ослепительным светом на поверхности воды.

– По-твоему, все эти великие мужи заняты расчетами формулы? – спросил Бен. – Ты считаешь, что они – выдающиеся философы и значительные личности?

– В целом уровень математических расчетов на порядок выше всего, что мне доводилось видеть, – заверил его Джон. – И большая их часть превосходит все, что было когда-либо напечатано. Также есть некоторые намеки, что финансирует это сам король. – Он усмехнулся. – Может быть, даже сам Ньютон принимает участие; переписка ведется анонимно, вместо подписи ставится одна буква. А почему это так тебя интересует?

– Помнишь, я говорил, что нам надо написать одно письмо?

– Ты имеешь в виду письмо о «франклиновском» эфирографе, да? Можешь не беспокоиться, я уже рассчитал формулу. Я не вполне уверен, что она абсолютно верна, но любой более опытный математик сразу поймет, что я хотел ею выразить.

– Джон, ты понимаешь, что это наш шанс. Мы обязательно должны отправить твою формулу этим математикам.

– Почему и с какой целью?

– Потому! У нас есть решение их неразрешенной задачи.

Джон вперился в него тяжелым, непонимающим взглядом, но уже в следующую минуту глаза его загорелись, и он присвистнул. Джон обернулся и окинул взглядом Бостон. Город теснился между маяком и Тримонтеном, напоминая груду беспорядочно разбросанных детских кубиков, над которыми возвышалось несколько колоколен и одна единственная ветряная мельница.

– Отсюда город кажется таким маленьким, – произнес Джон.

Бен налег на руль, вода ощутимо сопротивлялась, но лодка все же повиновалась тому, кто управлял ею. Бен ничего не ответил приятелю, лишь согласно кивнул головой, мысли его уже летели вперед, туда, где простирался океан, и еще дальше…

9. Покушение на короля

Адриана лежала на палубе, под ногами обезумевших участников маскарада, оглохшая от их отчаянных воплей. Она задыхалась: запах, отвратительнее серы, забивал нос, рот, проникал в легкие. Подле нее упал мужчина, его парик пылал, как факел, руки свело от боли, глаза не видели ничего вокруг. Адриана, все еще чувствуя нестерпимый жар на спине, каталась по палубе. Но платье не горело, или, по крайней мере, она так для себя решила. Глотнув ртом зловонный и дымный воздух, она попыталась подняться на ноги, и это ей удалось. Дым запустил черные когти в самую глубину ее легких. От дыма она ничего не видела перед собой, но тут баржа закачалась под ногами, и в прорехах меж дымными клубами ей предстало происходящее.

Адриане показалось, что перед ней развернулась панорама ада. Все было охвачено пламенем, а в центре огромным костром горела пирамида. У ее подножия, как груда обгоревших бревен, лежали обуглившиеся человеческие тела, некоторые из них все еще горели. Поодаль от пирамиды придворные, с ног до головы перепачканные сажей, дергали руками и ногами, подпрыгивали и кружились в ужасном танце, который мог бы прельстить самого дьявола. Адриана слегка удивилась, увидев герцогиню Орлеанскую, в парике, черном от копоти, растрепанном платье, но целую и невредимую. Мужчине рядом повезло меньше: он ощупывал лицо, красное как помидор, и раскачивался, стоя на коленях, подобно кающемуся грешнику.

– Король! – завизжала герцогиня, рванувшись к пирамиде. – Король! Отец!

«Ну конечно же, надо спасать короля», – подумала Адриана и тоже сделала шаг в сторону охваченной огнем пирамиды. Неожиданно картина ада изменилась. Теперь баржа походила не столько на преисподнюю, сколько на Содом, на башни которого обрушился гнев Господний. Ноги отказались держать Адриану, она упала, и последней промелькнувшей мыслью было: «Я превратилась в соляной столб. Какая глупость, не надо было на все это смотреть».

Адриана пришла в себя от ужасного холода и воды, которая заливала нос и рот. Она попыталась закричать, но только набрала полный рот грязной воды. Чьи-то руки стальным обручем стиснули ее талию, неизвестный тяжело задышал ей в самое ухо.

«Главное – не сопротивляться, – решила Адриана, когда ее охватила паника, заглушившая первоначальный шок. – Нельзя сопротивляться, иначе я утоплю и себя, и своего спасителя». Но эти благие мысли не спасли ее голову от погружения под воду, она принялась барахтаться, пинаясь ногами и толкаясь локтями.

– Перестань! – Слова вошли ей прямо в ухо. – Пожалуйста.

Хриплый голос прозвучал тихо и нежно. Неизвестный спаситель перевернулся и поплыл на спине, держа ее рядом и при этом выталкивая на поверхность. Адриана чувствовала, как он сильно работает ногами. Спину ей все еще пекло.

Неимоверным усилием Адриана заставила тело расслабиться. Мужчина сразу же поплыл быстрее и увереннее. Адриана поняла, что опасность для нее миновала. Она моргнула несколько раз и смахнула капли с ресниц; показалось серое небо над головой и горизонт, она попыталась вытянуть голову и оглянуться назад.

Баржа пылала, вокруг нее плавали два миниатюрных кораблика, и Адриане было видно, как на их борт из воды вытаскивали маленькие человеческие фигурки. В голове родились совершенно глупые мысли: «Короля и дофина среди них не должно быть. Они находились на самой вершине пирамиды, в самом центре пожара. Людовика XIV и Людовика XV больше нет в живых».

Что же случилось?

Мужчина продолжал плыть, напряженно работая ногами, и она вдруг подумала с какой-то бессмысленной и отчетливой ясностью, что никогда ни один мужчина не держал ее в своих объятиях, если не считать отца и дедушку, но это было так давно.

Вдруг незнакомец сменил ритм, а затем подтянул ее вверх. Адриана прижалась щекой к лицу мужчины, которого так и не разглядела. Не удалось ей увидеть его и тогда, когда он повернул голову и на секунду мелькнул его профиль. У самого берега человек пять прыгнули в воду, она почувствовала, как пять пар рук подхватили ее и аккуратно положили на камни. Адриана поймала на себе взгляд своего спасителя, которого вслед за ней вытащили из воды. В следующее мгновение он уже растворился в толпе пострадавших участников карнавала.

– Мадемуазель ранена? Ей нужен доктор? – обратились к ней с вопросами.

– Нет, спасибо. Мадемуазель в полном порядке, – облегченно вздохнула Адриана.

Вдруг толпа на берегу взорвалась криками: «Да здравствует король!», «Король жив!» – Адриане слышались в этих криках и восторг, и разочарование.

– Святой боже! – вырвалось у Джеффри Рэндома. От ослепительной вспышки он закрыл глаза. Когда же открыл их вновь, то взглянул на мушкет, что держал в руках, с восхищением. – Молодчина, «браун бесе» [15], – пробормотал он, оглядываясь по сторонам, не видел ли кто, как он стрелял. Но, как ему и обещали, в галерее он был один. Выглянув наружу, он убедился, что звук выстрела не привлек ничьего внимания.

Тот, кто его нанял, все предусмотрел, по крайней мере до сего момента. Он, Джефф Рэндом, только что убил короля – двух королей, если уж быть совсем точным. Пропасть сколько народу обрадуется, узнав эту новость, не говоря уж о самом герцоге Мальборо. Но без помощи Версаля вряд ли даже самый лучший английский наемный убийца преуспел бы в этом деле.

Мальборо должен оценить такой талант, не важно, кому он достался – простому ли солдату или офицеру. И снова Джеффри Рэндом дал герцогу повод вспомнить о нем как о герое.

«Черт побери, одним выстрелом он решил исход войны, поставил в ней точку! Совсем неплохо для простого парня из Нортамбриана».

Он вскинул мушкет на плечо и с удовлетворением посмотрел на свой мундир. С этой минуты и до того момента, когда он удалится от Франции на безопасное расстояние, он – ничем не примечательный ирландский драгун, состоящий на службе у французской короны, в подтверждение и документы заготовлены. Он спустился вниз по лестнице и, стараясь не заблудиться, прошел несколько залов.

А во дворце Версаля началось столпотворение. Слуги и придворные прилипли к окнам, пораженные и захваченные зрелищем ужасного фейерверка, устроенного им на канале. Кто-то кричал, кто-то рыдал, кто-то… Он прошел мимо стола, за которым несколько мужчин и женщин играли в карты. Ему показалось, что они ставили на спасение короля.

В какое-то мгновение Джеффри стало грустно при мысли о том, что со смертью Людовика и войне конец. Мир бы только выиграл, если бы магические пушки, а еще лучше – обычный огонь старых добрых пушек превратил бы в одно сплошное месиво всех этих напомаженных и надушенных франтов и щеголей, проку от которых ну никакого. В Версале, несмотря на его ослепительную красоту и роскошь, он чувствовал себя попавшим в сточную канаву.

Джеффри почувствовал себя значительно лучше, оказавшись за пределами Версаля. Он быстро и беспрепятственно добрался до конюшни.

– Что там стряслось? – подлетел к нему хозяин конюшни, взволнованный и сгорающий от любопытства.

– Король! – бросил в ответ Джеффри, предельно экономя слова из страха выдать свой иностранный акцент. – Я должен ехать.

– А, да, конечно. Сейчас я приведу вашу лошадь.

– Не беспокойся, я сам, – остановил его Джеффри и шагнул в полумрак конюшни.

Он нашел Темзу по ее тихому ржанию.

– Ну, давай, старушка, – ласково зашептал он, – нам предстоит дальний путь.

И в ту же секунду услышал, как щелкнул взведенный курок пистолета.

– Сэр, советую вам очень медленно повернуться ко мне лицом, – раздался за спиной голос. Джеффри мешкал. Его рука была в нескольких дюймах от собственного пистолета, болтавшегося на боку, а шпага находилась и того ближе. Но все же он повиновался приказу.

– А, это ты, – произнес он, увидев человека, державшего его на прицеле. Он не помнил имени, но знал, что тому было дано точно такое же поручение, несмотря на то что мужчина был в форме гвардейца личной охраны короля. Джеффри усмехнулся. – Ему конец, я добрался до него!

Но гвардеец мотнул головой, при этом австрийский пистолет даже не дрогнул в его руке.

– Нет, – очень тихо произнес он, – боюсь, что король остался жив.

– Это невозможно. Вся баржа вспыхнула одним большим костром.

– У меня нет точных сведений о смерти короля. Но если король остался жив, то поиски виновника пожара будут вестись куда с большим усердием, чем если бы король был мертв.

Джеффри понял, куда он клонит, но все же выдавил из себя улыбку.

– Не пройдет и часа, как я буду уже далеко отсюда. Передавай от меня привет нашему общему знакомому. А, смотри, гвардейцы…

Пистолет чуть дрогнул, когда мужчина взглянул через плечо на вход в конюшню, в ту же секунду Джеффри достал свой и сделал шаг вправо. Гвардеец моментально среагировал и выстрелил, прежде чем Джеффри успел взвести курок. Джеффри вздрогнул: выбив фонтан мелких щепок, пуля попала в доску рядом с ним. Он поднял пистолет и прицелился – ему промахнуться нельзя.

Выстрел его французского пистолета прозвучал как хлопок. Гвардеец охнул и завалился на спину. Джеффри хищно оскалился. Пусть только попробуют встать у него на пути.

В следующую секунду он уже был в седле и молнией вылетел из конюшни на широкую площадку перед входом.

Буквально на расстоянии десяти ярдов стоял гвардеец в ало-голубом, с серебряным позументом мундире, направляя прямо на Джеффри два пистолета. Джеффри чертыхнулся – поздно молить о мгновении для перезарядки оружия. Какой теперь толк от его пустых пистолета и мушкета.

– Слезайте с лошади, сэр, – приказал молодой гвардеец, глаза его горели решимостью, которая не оставляла сомнений: он, не раздумывая, пустит в ход оружие.

– А что если я не слезу?

– Тогда я убью вашу лошадь.

– Не надо убивать ни лошадь, ни меня. В моих карманах достаточно серебра, чтобы заплатить за право проезда.

– Подозреваю, сэр, что вы убили Реми, а он был одним из моих подчиненных. Вы ответите за его смерть, сэр.

Джеффри мгновенно оценил ситуацию:

– Я вижу у тебя на боку шпагу. Умеешь ею пользоваться?

– Для этого я и хочу, чтобы вы слезли с лошади, сэр.

– Ах вот как. – У Джеффри мелькнула искра надежды. Неужели гвардеец такой простофиля? Он соскользнул с седла на землю, выхватил шпагу и сделал несколько выпадов. Гвардеец, держа один пистолет наизготове, спустил второй с боевого взвода и засунул за пояс.

– Отойдите от лошади, – приказал гвардеец. Джеффри повиновался. Гвардеец был выше его ростом, но совсем зеленый юнец. Джеффри отдал ему честь.

– Это несправедливо, – заявил ему Джеффри. – Я честно выполнил поручение нашего… общего… м-м-м… знакомого. И вот его плата за мою верную службу?!

– Вы пытались убить нашего короля! – выкрикнул юный гвардеец, осторожно засовывая за пояс второй пистолет.

– Ну, тогда тащи меня в суд. Я покорно последую за тобой.

– Вы убили гвардейца Швейцарской роты. И за это вы также должны заплатить, сэр.

– Как благородно, – презрительно усмехнулся Джеффри. – На самом же деле вы боитесь, что в суде я выдам имя того, кто надел на меня этот мундир и выдал фальшивые бумаги.

Неожиданно ему пришлось защищаться. Он чуть не пропустил удар шпаги противника, так быстро тот был сделан, и едва успел поднять свою шпагу, чтобы отразить его. Он, не думая, автоматически переставлял ноги, отступая под яростным натиском противника. Но ухватив наконец наступательный ритм гвардейца, попытался извлечь из этого пользу. Он притворился, что заворожен ходом поединка: на каждый выпад отвечал отступлением, на каждое отступление выпадом, пока поединок не превратился в размеренные па менуэта. Когда гвардеец сделает свой главный ход, он поймет, что Джеффри Рэндом совсем не дурак.

Джеффри наступал, шпага его мелькала то здесь то там. Он заставлял гвардейца сосредоточить внимание на игре клинка, но не на работе ног.

И тут гвардеец намеренно сделал ошибку, притворился, что отступает, но вместо этого неожиданно резко атаковал. Финт был хорош, но все же не настолько, к тому же Джеффри ждал подобной атаки, он легко отдернул шпагу назад, но тут же налетел на выставленное вперед колено врага. Колено исчезло, будто его там никогда и не было, но зато Джеффри ощутил что-то очень холодное у себя под ложечкой. Он удивленно посмотрел на шпагу гвардейца, вошедшую ему в солнечное сплетение. Шпага выпала из рук Джеффри.

– Как… как это у тебя получилось? – спросил он юношу. Но услышать ответ ему уже не было суждено. Мрак сомкнулся над ним, и Джеффри упал.

Смеющийся дофин стоял у Людовика перед глазами, его лицо в свете волшебной лампы, висевшей у них над головами, походило на лицо херувима. Он помнил, как вспыхнул яркий свет, а потом мгновенно все погрузилось во мрак. Людовику показалось, что на него набросили плащ, плотно укрыв от обезумевшего мира. Сколько времени прошло с тех пор, он не знал.

Но он точно знал, где находится. Он был в своей спальне в Версале. Он даже слышал хорошо знакомые звуки, сопровождающие передвижение его камергера по комнате. Что сейчас – утро? Или он просто спит и видит сон?

– Ботем, – чуть слышно позвал он, – это ты, Ботем?

– Да, это я, сир, – ответил камергер, голос прозвучал совсем близко.

– Открой шторы или зажги лампу, – попросил Людовик, стараясь не выдать своего раздражения.

– Сир… – начал Ботем. Он сделал паузу, потом продолжил: – Сир, в комнате очень светло.

– Что это значит?

– Ваши доктора говорят, что у вас ослабло зрение, сир, – отвечал камергер, голос его при этом звучал как-то неестественно.

– Что значит ослабло? Я ничего не вижу. Я ослеп?

– Этого они не знают, сир. Все в руках Господа.

– Я умираю, Ботем? – Он никогда не задавал этого вопроса. Раньше он чувствовал приближение смерти. Сегодня король чувствовал себя прекрасно, просто ничего не видел. Он еще раз попытался открыть глаза, но тотчас понял, что они и так широко открыты.

– Врачи заверили меня, ваше величество, что вы совершенно здоровы, вот только зрение ослабло, – ответил Ботем.

– Пошли за врачами, я хочу поговорить с ними.

– Простите, сир, – произнес Ботем, голос его задрожал, – они сделали все, что было в их силах, и я отослал их.

– Отослал? Но почему?

– Сир, во всей Франции нет человека, преданного вам так, как ваш камергер. Кроме того, я глава тайной полиции вашего величества, и это значит, что для меня нет ничего на свете дороже вашей безопасности. И после случившегося я не знаю, кому бы я мог доверять так же, как самому себе. Сир, я не знаю, что еще можно предпринять.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Ботем.

– О покушении на вашу жизнь, сир. Кто-то пытался убить вас.

– Убить меня? Но каким образом?

Голос камергера снова дрогнул:

– Я надеялся, что вы знаете, сир. Дело в том, что пирамида, на которой вы стояли, неожиданно загорелась.

– Пирамида? – повторил Людовик, чувствуя стеснение в груди, ледяной холод мгновенно окатил сердце. – Ботем, что с дофином? Он тоже ослеп?

Воцарилась пауза, самая долгая за весь разговор.

– Дофин… он теперь на небесах, у врат рая, сир.

Людовик тяжело вздохнул.

– Оставь меня, Луи-Александр, – проговорил он наконец. – Отправь полицию и швейцарцев…

– Все сделано, сир. Кроме того, я послал в Париж за вашими мушкетерами.

– Тогда оставь меня. Я позову тебя, когда ты мне понадобишься. – Последние слова он произнес тихо, но насколько мог повелительно. Секунду было тихо, затем послышались удаляющиеся шаги.

Людовик на ощупь сполз с постели, душа его просила молитвы. Но как только он оказался на коленях и сложил руки, слезы хлынули по щекам. Король горестно застонал, пораженный, что ослепшие глаза сохранили способность плакать.

– О, мадемуазель, ваша спина! – воскликнула Шарлотта.

Адриана лежала на постели лицом вниз. Девочки только что сняли с нее платье, и Элен принялась смазывать ожоги то ли маслом, то ли какой-то мазью.

– Есть пузыри? – спросила Адриана.

– Да, мадемуазель, – ответила Элен.

– О господи, что же там такое произошло? – причитала Шарлотта, и в ее высоком голосе звенела нотка неподдельного ужаса. – Говорят, дофин погиб.

– Кто-то пытался убить короля, – пояснила Элен. – Король остался в живых, но дофин погиб.

– Кроме ожогов на спине, мадемуазель, у вас есть еще какие-нибудь травмы?

Адриана осторожно приподнялась и села. Тело казалось свинцовым. Без особого желания подвергла себя тщательному осмотру. Она не видела спины, но все остальное, похоже, было целым. Ощупала голову и не нашла никаких ушибов или шишек. Вот только в горле першило, наверное от дыма.

– Нет, я цела и невредима, и доктора звать не нужно.

– Я не уверена, по правде говоря, что могла бы это сделать, мадемуазель.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивилась Адриана.

– Я хочу сказать, что у наших дверей поставлены два гвардейца из Швейцарской роты, и нам всем запрещено выходить.

– Это еще почему?

– Ищут убийцу, – пояснила Элен.

– Ах, вот в чем дело. – Адриана быстрым взглядом окинула комнату – платье так и осталось лежать на полу там, где его бросили. По тому, как вспыхнули ее глаза, Шарлотта поняла, что они с Элен провинились.

– Извините, мадемуазель, – начала она, – я так была обеспокоена вашим состоянием, что совершенно забыла… – С этими словами она направилась к платью.

Не зная, как успокоить девочку, Адриана от бессилия вцепилась пальцами в простыню. Если она сейчас попытается остановить Шарлотту, это вызовет подозрения. Достаточно того недоуменного взгляда, каким Элен наградила ее. Адриана вынужденно молчала, Шарлотта подняла с полу платье, и намокшая записка герцогини Орлеанской лягушкой шлепнулась на пол. Все три, не издав ни звука, уставились на нее.

– Элен, – усталым голосом произнесла Адриана, – будь так любезна, принеси мне записку.

– Конечно, мадемуазель. – Элен подошла и подняла влажный, свернутый в несколько раз лист бумаги. Адриана уловила в глазах Элен искру подозрения и поняла, что должна каким-то образом развеять все возможные подозрения.

– Элен, пожалуйста, прочитай мне записку, – попросила она.

– Извините, мадемуазель, – ответила девочка, – но я не умею читать.

– Ах, моя дорогая, как жаль, в таком случае дай мне.

Сделав реверанс, Элен подала записку и тихонько, чтобы не слышала Шарлотта, прошептала:

– Это от мужчины?

– Может быть, – загадочно ответила Адриана, беря записку из рук Элен. – А сейчас я бы хотела немного отдохнуть.

Элен кивнула.

– Я буду в соседней комнате, – сказала она, указав рукой в сторону гостиной, – на случай, если вам понадоблюсь.

Адриана кивнула девочке в ответ. Она заколебалась, соображая, как лучше развернуть размокшую бумагу, чтобы не порвать ее.

Если бы не легкий шок, в котором она находилась после пережитого на Большом канале, то сейчас ее охватила бы настоящая паника. Неожиданность и неизвестность стали слишком частыми гостьями за последние сутки, на сильные эмоции просто не осталось сил. Какие-то вялые мурашки поползли по телу – это был единственный признак того, что мир Адрианы рухнул. В записке не оказалось ни слова – только сделанный от руки рисунок совы – символ Афины, символ «Корая».

Совершенно неожиданно она почувствовала Версаль таким, каким воспринимал его король: огромный безостановочно работающий часовой механизм, равнодушный к человеческим чувствам и желаниям. И сейчас этот неумолимый, бесчувственный механизм ощерился, надвигаясь на нее со всех сторон, чтобы раздробить, раздавить, уничтожить. И она не знала, как увернуться от надвигающейся громады. Она не видела для себя пути спасения.

10. Клуб «Адское племя»

Дверь печатни распахнулась с такой силой, что в Бена, стоявшего в десяти футах от двери, полетели щепки. Он завопил и отпрянул назад – в проем вплывало черное облако. Бен напрочь лишился дара речи, увидев, как в семи футах над землей пульсирует пламенем сердце облака. Прямо из-под этого пылающего сердца с ужасающей улыбкой на лице навстречу ему шел Трэвор Брейсуэл.

– Я же говорил, Бен, – зашипел он, – я предупреждал тебя. Разве ты забыл? – Брейсуэл поднял руку – какой-то странной формы, как показалось Бену; в следующую секунду он разглядел в руке пистолет. Такой черный, что сразу и не различишь. Все с той же ужасающей улыбкой Брейсуэл навел пистолет Бену в самое сердце.

Бен проснулся. Схватился рукой за грудь, почувствовал, как бешено колотится сердце.

– О господи, – прошептал он, садясь на кровати, – о господи… – Он сбежал по лестнице вниз, прочь из кромешного мрака комнаты.

Внизу, в печатне, отодвинул задвижку фонаря и оказался в потоке мягкого желтоватого света. Он надеялся, что этот свет заставит кошмар отступить, вернуться назад, в самые потаенные закоулки души.

К сожалению, кошмар не хотел никуда уходить. Этот тяжелый сон не походил на сон обычный. Обычные сны бывают смутными, обрывочными, они могут и напугать, и взволновать, но, когда проснешься, страх отступает, делается ясно и понятно, почему такой сон приснился. Сегодняшний же сон был острый, как лезвие хорошо наточенного ножа, и поразительно яркий. Он больше походил на явь, чем на сон, он не обрывался и не расплывался. Интересно, а у Джона такой же сон был? Похоже, что такой же. Возможно, более фантастический, но не менее реальный.

Бен подошел к столам, лихорадочно ища, чем бы таким заняться, чтобы отвлечься. Взгляд наткнулся на эфирограф, но одна только мысль о том, что надо прикоснуться к самописцу, вселяла ужас. Он не мог понять причину такого ужаса. Неужели сон наложил на него еще одно заклятие, еще один запрет, который он не может нарушить?

А что если это действительно так? Надо с этим разобраться.

На цыпочках он поднялся к себе в комнату и достал спрятанное в книгу последнее письмо от Смиренной Добродетели. Вернувшись вниз, принялся набирать его, время от времени с опаской поглядывая на дверь – не распахнется ли?

Может быть, Брейсуэл приснился, потому что они с Джоном сегодня говорили о нем? Но ведь дня не проходило, чтобы он не думал о Брейсуэле и о его наводящем ужас облаке. Почему сон приснился именно сегодня? Ведь он в последнее время не занимался научными экспериментами, к эфирографу не прикасался, новые приборы не изобретал. Но сон все же приснился.

Неужели Брейсуэл каким-то образом узнал, что они с Джоном вели о нем разговор, и наслал за это кошмар? От такой мысли у Бена даже голова закружилась. Он размышлял на эту тему и раньше: можно ли усилием воли наслать на другого человека кошмар. Боже правый, неужто подобные сны будут преследовать его всегда? И может ли Брейсуэл убить его во сне по-настоящему или только пытается запугать его? Бен кое-как набрал еще одно слово и сделал пропуски по краям. За это время он пришел к тому же выводу, что и Джон: его сон сверхъестественного происхождения.

Но почему же сон приснился именно сегодня? Ведь со дня встречи с Брейсуэлом прошло так много времени! И каким образом этот проклятый колдун узнал о том, что он усовершенствовал свой эфирограф?

Колдун? Бен не знал, почему он так назвал Брейсуэла, но это определение подходило ему больше, чем философ или маг. Эфирограф, алхимические фонари и даже это ужасное оружие, этот fervefactum, которым пользуются французы, все это – изобретения, порожденные светом дня. Все это можно объяснить человеческой логикой. Брейсуэл же сотворен мраком ночи, он ужасен, нелогичен, необъясним.

Как же с ним бороться?

Бен знал, что лучший способ – никак не бороться. Нужно просто исчезнуть из Бостона, а может быть, даже из Америки. Бен закрыл глаза. Мысли скакали в голове, как угорелые кошки. Он может еще раз одолжить лодку у господина Даре. Тот разрешил пользоваться лодкой в любое время, когда Бен пожелает. Он может отправиться в Нью-Йорк, а там уже сесть на пароход, идущий в Англию. А в Лондоне найти сэра Исаака Ньютона или еще кого-нибудь из влиятельных британских философов и попросить у них защиты. Конечно, для этого нужны деньги, которых у него нет, но он мог бы выполнять на корабле какую-нибудь посильную работу и таким образом отработать стоимость билета. Так поступил один из его братьев. Да так делается сплошь и рядом…

Неожиданно входная дверь скрипнула, и у Бена оборвалось сердце. Оцепенев от ужаса, он наблюдал, как дверь открывается все шире и шире…

Но в дверях показалось не облако из потустороннего мира, а Джеймс. Он стоял в проеме, а за его спиной видно было улицу: силуэты домов вырисовывались в белесом свете утра.

– Бен? – изумился Джеймс. – Что стряслось, малыш? – Он усмехнулся. – У тебя такой вид, будто ты собирался сделать что-то нехорошее, а я тебя застукал на месте преступления. И зачем ты шрифт набираешь? Я же разрешил тебе сегодня лечь пораньше.

– Я не мог… не мог уснуть, – ответил Бен, слыша, как дрожит его голос.

Джеймс понимающе кивнул.

– И со мной такое частенько случается. – Он вошел в печатню и закрыл за собой дверь. Брат смотрел слегка остекленевшими глазами, и у него немного заплетался язык. Нетрудно было догадаться: он коротал время в таверне. – Я уж привык – коль ты не в постели, то сидишь с книжкой в руках.

– Мне приснился страшный сон, – объяснил Бен. Ему хотелось все рассказать Джеймсу: о встрече с Брейсуэлом, о сегодняшнем ночном кошмаре. Но он не знал, как сказать правду и при этом не показаться сумасшедшим.

– Что ты там набираешь? Я думал, мы все сделали, – сказал Джеймс и тяжело опустился на скамейку. Он потянулся так, что стало слышно, как хрустнули позвонки.

– Что набираю? Да последнее письмо от Смиренной Добродетели.

– А, от этой достопочтенной вдовы. Признаюсь, я никак не могу догадаться, кто же прячется под этим именем. Только что в «Зеленом драконе» мы ломали над этим голову.

– Ты ломал ее вместе с читателями «Курантов»? Как они себя называют – курантийцами?

– Ага. Ты знаешь, ведь эту дамочку печатают не только у нас, но и в Нью-Йорке!

– Да, я знаю, – ответил Бен. – Это я отправляю ее эссе в Нью-Йорк в обмен на корреспонденцию оттуда.

Джеймс нахмурился и погрозил ему пальцем:

– Ты должен сообщать мне о таких делах, Бен. Не то, что я буду делать, когда ты сбежишь в Англию?

Бен надулся, он не был готов затевать с Джеймсом перепалку.

– Джеймс… – начал он, но брат махнул рукой, чтобы он замолчал.

– Не обращай внимания, я не прав, мне не стоило этого говорить. Я знаю, твой язык – что осиное жало. Но последнее время ты был послушным подмастерьем, столько дней прошло, а у меня не было повода тебя хорошенько выпороть. Более того, я многим тебе обязан, и нам обоим это хорошо известно.

Пиво временами делало Джеймса великодушным, временами – скромным, а иногда – и тем и другим одновременно.

– Спасибо, – ответил Бен.

– Настали новые времена, Бен, такие, каких никогда еще не бывало. Так много всего нового изобретается, придумывается, создается! – Для большей вескости своих слов Джеймс хлопнул по столу ладонью. Он наклонился вперед, глаза его горели. – Бен, здесь, в Бостоне, мы возьмем все в свои руки.

Джеймс полез в карман куртки и вытащил оттуда свернутый листок бумаги.

– Вот посмотри!

Бен взял в руки листок, развернул его и остолбенел – это был сделанный от руки макет первой страницы газеты, который хоть сейчас запускай в набор. Макет очень сильно напоминал их собственную газету «Куранты». Бен прочитал заголовок:

ПЛЕТКА,

ИЛИ АНТИ-КУРАНТЫ

Пробежав страницу глазами, он обратил внимание на большую статью, подписанную Захария Пробный Камень. Было совершенно очевидно, что это такое же вымышленное имя, как и Смиренная Добродетель.

– Кто это написал? – спросил Бен. Джеймс развел руками.

– Думаю, один из министров – либо почтенный Уолкер, либо Мамаша с Приплодом. Кто знает, может, и не один, а несколько человек тут руку приложили. Дай-ка сюда листок, я тебе кое-что прочитаю.

Бен послушно вернул газету брату, тот забегал по ней глазами, нашел что-то, откашлялся и начал читать:

«Не оставляет сомнения, что заметки в газете „Куранты“ – это писульки жалкого бумагомарателя, а читатели газеты – „курантийцы“, как они себя называют, – и вовсе „адское племя“».

Джеймс посмотрел на Бена, глаза его так и сияли.

– Это вызовет настоящую бурю! И мы первые это напечатаем. Сегодня же утром эта новая газета поступит в продажу!

– Ты будешь это печатать? Эти клеветнические нападки на самого себя?

– Естественно! Я буду печатать это наряду со всем тем, что мне присылают для печати. Я всем докажу, что я человек слова. – Он подался вперед. – И вот когда этих клеветников услышит весь мир, когда они явятся во всем своем обличье, я в следующем номере «Курантов» препарирую их, как анатом препарирует собаку. И тогда мы посмотрим, кто из нас окажется в дураках.

Бен не мог сдержать улыбки, неожиданно для себя он почувствовал гордость за своего брата. Однако его внутреннее я – сомневающееся – не сдержалось и вставило свое слово:

– Эти министры – хозяева Бостона. Ты уверен, что тебе следует их дразнить?

– Они первые начали нас дразнить, смотри, как они нас называют – «адское племя». Критиковать мои взгляды на науку и религию – это одно дело, а вот набрасываться на меня лично и на моих друзей – совсем другое. Мы вступаем в новый век, Бен, а наши министры застряли в прошлом. – Джеймс рукой махнул в сторону только что сделанного Беном набора. – Вот и Смиренная Добродетель так думает. Даже само ее имя – уже пасквиль на Хлопковую Мамашу, да и взят он из статейки все той же Хлопковой Мамаши – «Повод для добродетели».

С этими словами Джеймс встал, сладко потянулся и похлопал Бена по плечу.

– Настали великие времена, братишка, и мы должны постараться не отстать от их величия. Я нутром чувствую, что, когда завяжется вся эта баталия, мадам Смиренная Добродетель встанет на мою сторону, – тихо сказал Джеймс и подмигнул Бену. После чего он развернулся и направился к себе в комнату.

Бен сидел и смотрел ему вслед, глаза застили навернувшиеся слезы. Ничего не видя перед собой, он пробежал пальцами по набранному шрифту. И впервые почувствовал, какая мощь просвещенного ума сосредоточена в этих маленьких буковках. Вот это и есть магия управления умами, волшебное оружие против тиранов.

Джеймс только что преподал ему хороший урок, Бен никак не ожидал, что он на такое способен. И только тут Бен вспомнил, что не рассказал брату о Брейсуэле – Джеймс так молниеносно увлек его новостью о новой газете «Анти-Куранты».

«Да черт с ним, с этим Брейсуэлом, – неожиданно разозлился Бен. – Не буду я никуда от него бегать. У меня есть идея, как совладать с тобой, Трэвор Брейсуэл», – петушился Бен, сжимая кулаки.

Без лишних проволочек он приступил к делу. Стиснув зубы и пыхтя от распиравшей его решимости, Бен подошел к эфирографу.

Он приподнял перо, просунул под него чистый лист бумаги и начал писать:

Многоуважаемый господин F!

Недавно Ваша переписка по математическим вопросам попала в поле зрения моего внимания. Спешу заверить, что у меня не было намерения специально вмешиваться в Вашу переписку, но новый вид эфирографа – я его сам изобрел – сделал это за меня и против моей воли. Однако смею надеяться, что Ваше негодование по поводу моего непрошеного вторжения в Ваше приватное общение не будет столь велико, если я признаюсь Вам в следующем. Мне кажется, я располагаю тем решением, которое Вы так упорно ищете. И хотя я преследую одну лишь цель помочь Вам, мой товарищ и я были бы Вам весьма признательны, если бы нашу заслугу оценили в тот момент, когда придет время публикации полученных Вами результатов. Если предложенные условия Вы находите приемлемыми и если Вы хотите получить решение стоящей перед Вами задачи, то, пожалуйста, ответьте мне незамедлительно. Для этого Вам нужно лишь воспользоваться тем самописцем, на который пришло мое сообщение. Если же Вы пожелаете, чтобы я прекратил вмешиваться в Ваши дела, то так и напишите, и я сразу же перестану Вам докучать и принесу тысячу извинений.

Ваш покорный слуга…

Здесь Бен остановился и задумался. Он не хотел подписываться настоящим именем, по крайней мере сейчас. Поэтому, еще сильнее стиснув карандаш, он вздохнул и отчетливо вывел: Янус. [16].

11. Три разговора

На следующий день Адриане было позволено посетить мессу. Гвардеец из Швейцарской роты следовал за ней, как тень. В богатой, даже роскошно убранной церкви она упала на колени и начала искренне молиться за дофина и короля. Ей хотелось напомнить Богу и о себе, попросить у него защиты. Но она передумала, решив, что Бог не забывает ни о чьем существовании, а она не такая уж беспомощная, и, если потребуется и Бог того пожелает, он защитит ее без лишних напоминаний и просьб.

Улучив момент, она внимательно рассмотрела сопровождавшего ее гвардейца. Высокий молодой человек, не намного старше ее, может быть на год, с широко расставленными глазами, что его совсем не портило, и стройным и сильным телом. Но почему-то ярко-синий камзол с красной оторочкой и серебряным галуном смотрелся на нем как чужой. Бесспорно ему принадлежали только потрепанные ножны и провинциальный акцент. Адриана обнаружила его, когда заговорила с гвардейцем.

– Мне показалось, что вам было не по себе в церкви, – тихо произнесла Адриана, когда они вышли во двор.

Над ними, затерявшись среди листвы, выводил свои трели зяблик, а нагретые солнцем и смоченные недавним дождем каменные стены источали особый аромат, навевающий мысли о бренности и покое.

– Эта церковь больше похожа на собор, – признался гвардеец. – Я привык к обстановке победнее.

– Вы хотели сказать – поскромнее? Для Бога церковь не может быть бедной или богатой, – заметила Адриана. – Но я понимаю вас. Молиться среди роскоши Версаля совсем не просто.

Он молча кивнул и, пройдя несколько шагов, вновь заговорил, чем весьма удивил Адриану.

– Я не бездумно повторял слова молитвы, – сказал он. – В детстве и юности я часто молился. – Он бросил на нее смущенный взгляд. – А сегодня я молился за вас, мадемуазель.

Адриану даже бросило в жар, но она не подала виду и не посмотрела в его сторону.

– Вот как? Смею ли я спросить почему?

– Потому что мне вверили заботу о вас, мадемуазель.

– Ах, вверили заботу, – начала Адриана, намереваясь задать вопрос, ради которого она и затеяла весь этот разговор. – Почему вам приказано сопровождать меня повсюду и не отходить от меня ни на шаг?

На этот раз он слегка покраснел.

– Чтобы вы были в безопасности.

– В безопасности?! А кого я должна опасаться?

– Убийцы, сударыня.

– Он что, еще не найден?

– Нет. Нам даже подробности происшедшего до конца не известны.

– Понятно.

Они уже подошли к месту ее временного заточения, и гвардеец любезно открыл перед ней дверь.

– Я буду у входа, мадемуазель, – заверил ее гвардеец.

– Я в этом и не сомневаюсь, – ответила Адриана и удивилась: как-то сразу она поверила в его преданность и надежность. Адриана замялась, был еще один вопрос, который она хотела задать, но что-то ее сдерживало. Больше не проронив ни слова, она нехотя переступила порог своей роскошной тюрьмы.

Прошло, наверное, часа два, когда послышалось легкое шуршание у дверей. Элен поспешила выяснить, кто осчастливил их своим визитом. Адриана стояла у окна и смотрела на небо. Затянутое серыми тучами весь предыдущий день и сегодняшнее утро, небо наконец прояснялось. Но тепло солнечных лучей было таким робким и призрачным, что, казалось, дотронься до стекла – и оно обожжет ледяным холодом. Адриана запахнула шаль, наброшенную поверх ее нового, по-королевски роскошного платья. Она просила Шарлотту раздобыть для нее что-нибудь попроще, но пока усилия девочки не увенчались успехом.

У дверей пошептались, после чего Элен доложила:

– К вам посетитель, мадемуазель, господин Фацио де Дюйе.

Адриана, пораженная, обернулась. В проеме дверей она увидела Фацио, мнущего в руках шляпу, с растрепанными волосами. Адриана поспешно направилась в гостиную.

– Элен, конечно же, просите его, – в широко распахнувшуюся дверь ей был виден стоявший там гвардеец. Лицо его, как и подобает лицу часового, выражало старательную безучастность.

– Элен, ты можешь оставить дверь полуоткрытой, – сказала Адриана.

Фацио неуверенно вошел в гостиную и потянулся к ее руке. Поцеловав, задержал ее руку в своей. Заглянул Адриане в глаза. У него был вид человека, совершенно потерявшегося от волнения.

– Очень хорошо, сударь, что вы не постучали, а поскреблись в дверь, – стараясь казаться жизнерадостной, произнесла Адриана. – Здесь, в Версале, именно так и принято оповещать о своем прибытии. Вижу, вы отлично усвоили придворные манеры.

– А… да, – пролепетал Фацио. – До меня дошли слухи, что вы тоже были на той барже. Вы… с вами все в порядке?

Адриана успокаивающе похлопала его по руке:

– Никогда не бойтесь за меня, мой дорогой Фацио, – ответила она. – Мне слегка опалило спину, только и всего. Мне повезло: в тот момент, когда все началось, я лежала на палубе баржи.

– Очень хорошо, – продолжал Фацио, – но какой ужас, потрясающий ужас видеть трагедию собственными глазами…

У Адрианы комок подступил к горлу, ей стало трудно дышать.

– Я думаю, мне лучше сесть, – произнесла она.

– Ах, извините, я не должен был это говорить, – засуетился Фацио. Адриане показалось, что он сейчас расплачется. Но если он заплачет, то и ей будет не сдержать слез. Она не знала тех людей, что превратились в обуглившиеся трупы, возможно, она была с кем-то знакома, но только мельком.

Она даже не помолилась о них. Она просто забыла… Картина мертвых и умирающих людей всплыла перед глазами. И так отчетливо! Она закрыла лицо руками.

– О дорогая, – воскликнул Фацио, – простите меня, мне лучше уйти сейчас, я зайду как-нибудь потом.

– Не уходите, – вымолвила Адриана, рыдая. – Останьтесь, сударь, ради меня, прошу вас.

Элен и Шарлотта подошли к ней и начали успокаивать. Девочки гладили ее по голове и утирали платочками бегущие по щекам слезы. Выплакав накатившую боль, Адриана немного успокоилась и отослала девочек.

– Извините меня, – произнесла Адриана твердым голосом. – Кажется, я вас перебила, вы что-то хотели мне сказать?

Фацио растерянно пожал плечами.

– Я не помню, о чем начал говорить, – признался он.

– В таком случае расскажите, как вам удалось так быстро попасть в Версаль.

– О, очень просто, король сам послал за нами.

– За вами и Густавом?

– Да… в общем… нет… Я хотел сказать, он послал за всеми нами, за всей Академией.

– Что вы говорите?! – удивилась Адриана.

– Да, Академия переехала в Версаль. Мое оборудование прибудет сюда завтра.

– Это… это что-то невероятное, – запинаясь, произнесла Адриана. «Чистое безумие», – закончила она про себя. – Вам уже выделили помещение?

Фацио утвердительно кивнул.

– Жилые комнаты не такие большие, как хотелось бы, – признался он. – Но рабочие помещения вполне подходящие. Мы уже завтра можем начать работу. Конечно, я найду кого-нибудь, кто смог бы вас заменить, пока вы окончательно не поправитесь и…

– Что? Ах нет, сударь, я совершенно здорова, уверяю вас.

– Адриана, я и думать не смею просить вас приступить к работе сразу же после пережитого кошмара, я уверен…

– Нет, сударь! – почти закричала Адриана, сама себе поражаясь. – Я хочу сказать, Фацио, что сейчас работа необходима мне как воздух. Если я и дальше буду пребывать в праздности, мне не о чем будет думать, как только о пережитом кошмаре. В Сен-Сире нас приучили к тому, что работа – лучшее лекарство от всех болезней.

Он посмотрел ей прямо в глаза, будто пытался распознать ее истинные желания, затем неохотно кивнул.

– Как вам будет угодно, – сказал он. – Но мне бы не хотелось, чтобы говорили, якобы я заставил вас вернуться к работе слишком рано.

– Никто так не скажет, уверяю вас. Король, насколько мне известно, уже приступил к исполнению своих обязанностей. А его горе и страдания несравнимы с моими.

– Король, кажется, еще не совсем пришел в себя. – Фацио очень осторожно подбирал слова, стараясь дать понять, что истинное состояние короля должно описывать более мрачными красками.

– Вы видели его?

– Нас чуть ли не силой к нему доставили. Он потребовал… – Фацио замолчал, на лице его появилась странная гримаса. Адриана поняла, что он таким образом пытается спрятать улыбку. – Насколько мне известно, король всегда так галантен и любезен.

– Да. Я не припомню случая, чтобы видела его в гневе, – согласилась Адриана. – Полагаю, что у него сейчас тяжелый период. Он был груб с вами?

Фацио кивнул.

– Очень точное слово. Он потребовал, чтобы мы завершили работу немедленно. Понимаете, я пообещал ему создать нечто грандиозное.

– Я уверена, вы создадите, – успокоила его Адриана.

– Надеюсь на это, – искренне обрадовался ее поддержке Фацио. – Но дело в том, что мне требуется чуть больше времени, чем он отпустил.

– В таком случае мы должны приняться за работу, и как можно скорее. Давайте приступим прямо завтра.

Фацио сделал еще одну попытку воспротивиться, но отступил под твердым напором Адрианы.

Когда Фацио ушел, Адриана позвала гвардейца.

– Сударь, – сказала она, – завтра мне нужно будет вернуться к моей прерванной работе. Попросите у кого следует разрешения сопровождать меня в лабораторию Фацио де Дюйе. Я не могу больше сидеть взаперти.

Время шло, и тени за окном вытянулись, из серых сделавшись черными. Элен и Шарлотта зажгли камин. Адриана укуталась еще одним одеялом, шерстяным. Она вспомнила, как однажды мадам де Ментенон обмолвилась: «Людовик боготворит идеальную симметрию, поэтому двери должны абсолютно точно располагаться одна против другой. То, что это порождает чудовищные сквозняки, его совершенно не волнует».

Был уже поздний вечер, когда приехал Торси.

– Мадемуазель, – начал он, – я очень занятой человек. Кто-то пытался убить короля, и каждый из нас должен внести свой вклад в поиски злоумышленника.

– А разве не королевский камергер ведет расследование? – удивилась Адриана.

– Конечно, он. И именно он поручил мне проверить некоторые детали.

– Понимаю. Я обязана вашему визиту…

Торси наградил ее хищным оскалом улыбки:

– Я бы в любом случае вас навестил, мадемуазель, независимо от того, получил от вас приглашение или нет.

Адриана напряглась.

– Я вас не понимаю, – ответила она.

– Что ж, буду говорить просто и ясно. Вы помните наш разговор о герцоге Орлеанском и о том, как вас приняли в Академию?

– Конечно, помню.

– Тогда вы понимаете, почему я интересуюсь вашим разговором с герцогиней Орлеанской, который вы вели с ней незадолго до трагедии на барже.

Адриана почувствовала, как в ней против воли поднимается раздражение.

– Мы обменялись невинными любезностями, только и всего, – мы ведь сидели рядом.

– Я сам посадил вас вместе, чтобы посмотреть, что между вами произойдет. Поэтому будьте откровенны со мной. Так о чем шел у вас разговор? Что она вам сказала?

Адриана нахмурилась.

– Вы подозреваете герцогиню?

Лицо Торси потемнело.

– На герцога и герцогиню Орлеанских уже падало подозрение, когда умер первый дофин, а за ним герцог и герцогиня Бургундские.

– Король никогда не считал их виновными в этих смертях, не верил слухам и домыслам.

– О, я вижу, вы решили стать защитницей герцогини Орлеанской?

– Ни в коей мере, – ответила Адриана, но, к своему удивлению, почувствовала, что ей действительно хочется защитить герцогиню. – Если герцогиня участвовала в заговоре и причастна к покушению на короля, я молю Бога, чтобы он был милостив к ней, я ей помочь ничем не могу. А сейчас я лишь излагаю известные мне факты. Король никогда не верил, что герцог и герцогиня Орлеанские причастны к тому убийству. Скажу больше: король не верил, что это вообще было убийство. Виновницей их смерти он считал неизвестную и странную болезнь.

– Откуда вам это известно, моя дорогая? Вам же было всего девять лет?

– У меня хорошая память, сударь. Герцогиня Бургундская часто бывала в Сен-Сире. А несколькими годами позже, когда я уже стала секретарем мадам де Ментенон, эти сплетни все еще были на слуху. Но если ни король, ни королева им не верили, то почему я должна верить?

Торси тяжело вздохнул. Адриана заметила, что он сжал кулаки так, что у него побелели костяшки пальцев.

– Откровенно говоря, я сам никогда не верил этим сплетням. Я считал, что все три дофина и герцогиня умерли, повинуясь злому року. Возможно, от кори или скарлатины. Но сейчас я должен принять во внимание даже самые невероятные версии и предположения. И даже вас, мадемуазель, представить в роли убийцы.

– Я не имею никакого отношения к убийству, – твердо отрезала Адриана. – Мне неизвестно ничего, кроме того, что я видела своими собственными глазами.

– В таком случае расскажите мне, что вы видели.

Адриана подробно рассказала все, что могла вспомнить, включая разговор с герцогиней Орлеанской. Она умолчала лишь об одном: о записке и ее содержании.

Торси, выслушав ее, кивнул головой.

– Ничего нового из вашего рассказа я не узнал, но все же выражаю вам свою благодарность за предоставленные сведения. – С этими словами он поклонился и развернулся, чтобы уйти.

– Подождите, сударь, – остановила его Адриана, – подарите мне еще секунду вашего драгоценного времени.

Торси устало вздохнул.

– С превеликим удовольствием, сударыня.

– Я слышала, что по приказу короля Академия переехала сюда, в Версаль.

– Совершенно верно, и я одобрил это решение короля, – ответил Торси. – Таким образом, весь ход научной мысли оказался под моим пристальным надзором.

– Я бы хотела вернуться к своей работе с господином де Дюйе, – сказала Адриана.

– В данный момент это совершенно невозможно.

– Смею заметить, что король проявляет к работе большой интерес, – настаивала Адриана. – И я бы хотела завершить возложенную на меня часть работы.

Торси пристально посмотрел на нее.

– Если бы вы только знали, о чем просите…

– Вы подозреваете в покушении кого-то из философов? – не дала договорить ему Адриана.

Мгновение Торси продолжал стоять с полуоткрытым ртом.

– С чего вы взяли? – спросил он с неподдельным любопытством.

– Во-первых, вы подозреваете герцога и герцогиню Орлеанских – единственных при дворе, кто что-то понимает в науке. Во-вторых, для любого человека, который хоть чуточку умнее осла, – ах, простите, сударь, понятно, как было совершено убийство.

Лицо Торси застыло, как восковая маска, и вдруг он рассмеялся.

– Какая вы удивительная женщина! – заметил он весело. – Я придерживаюсь мнения, что удивительных женщин нужно держать либо в монастырях, либо закованными в цепи. Дорогая моя, прошу вас, расскажите мне, ослу, как убили дофина.

– У меня есть всего лишь догадка, но я знаю, как найти доказательства.

– Прошу вас, продолжайте.

– Могу ли я отослать Элен и Шарлотту? И можно ли поплотнее закрыть дверь?

Торси не возражал, он сам нетерпеливым жестом приказал девочкам удалиться.

– Ну, я слушаю вас, – обратился он к Адриане, когда дверь была плотно закрыта.

– Вся причина в алхимическом фонаре, том самом, что висел над троном короля.

Торси молчал. Она понизила голос и продолжала:

– Фонарь горит в результате происходящей в нем алхимической реакции: поверхность шара ослабляет сродство воздуха, за счет которого свечение и газ связаны.

– Продолжайте, – произнес Торси.

– Воздух состоит из трех атомов газа в виде фермента, одного атома свечения и двух атомов флегмы. Фонарь выделяет атом свечения, таким образом внутри остается безвредное соединение – инертный газ. Но если выделить один атом свечения, связанный с одним атомом газа, то фонарь погаснет. Если же выделить один атом свечения, связанный с двумя атомами газа, или, как я полагаю, связанный с флегмой, тогда, сударь, произойдет воспламенение.

Глаза Торси сощурились и превратились в узкие щелки.

– Вы хотите сказать, что фонарь подвергся каким-то изменениям с той целью, чтобы воздух превратился в огонь?

– Именно, – подтвердила Адриана.

Торси повернулся к ней спиной и медленно пошел к окну, заложив руки за спину.

– Поклянитесь, – произнес он, не оборачиваясь, – поклянитесь именем Бога и памятью отца, что вы ничего не знаете об этом убийстве, а только строите догадки.

– Клянусь Богом и памятью своего отца, что говорю правду.

Как змея бросается на своего противника, так же молниеносно обернулся к ней Торси. Не успела Адриана и глазом моргнуть, как он уже стоял рядом, сверлил ее горящими глазами и обжигал пламенным дыханием.

– Поклянитесь еще раз, – потребовал Торси.

– Зачем? – удивилась Адриана, стараясь говорить как можно спокойнее. – Вы мне не верите?

– Нет, не верю, но хочу поверить. И еще хочу убедиться, что если вы лжете, то наверняка будете гореть за эту ложь в аду, присовокупив к ней все ваши прочие грехи.

– Что ж, хорошо, – ответила Адриана. Она с трудом выдерживала пронзительный взгляд Торси, похожий на смертельный взгляд василиска. Пришлось напрячь все силы. – Я клянусь Богом и памятью своего отца, что не причастна к убийству дофина и ослеплению короля.

Пока она это говорила, Торси жег ее взглядом, казалось пытаясь проникнуть ей в мозг и там найти правду. Он замолчал, выждал мгновение, потом резко кивнул головой.

– Я верю вашей клятве. Я устрою так, что вы продолжите свою работу с господином де Дюйе. Но мне потребуется от вас ответная услуга. – Он замолчал и сделал шаг назад. – Я хочу, чтобы вы выяснили, кто организовал покушение. Выяснили и рассказали мне.

У Адрианы от его слов так пересохло во рту, что она не могла вымолвить и слова, а лишь кивнула в ответ.

– Мадемуазель, если вы мне все правильно объяснили и воздух сам воспламенился, то скажите мне, каким образом королю удалось избежать смерти?

Адриана облизнула губы и сделала судорожный глоток.

– Король не должен был спастись, – призналась Адриана, – и я не могу объяснить, как это ему удалось.

Саркастически скривив рот, Торси кивнул. Развернулся, не оглядываясь, широкими шагами направился к выходу и резко захлопнул за собой дверь.

Адриана посмотрела на плотно закрытую дверь и подумала о записке с нарисованной совой.

После нескольких лет молчания «Корай» вновь заговорил с ней. Герцогиня Орлеанская одна из «Корая», значит, она, Адриана, в каком-то смысле обманула Торси.

Будучи еще девочкой, она была уверена, что ее знания принесут плоды.

Адриана заскрежетала зубами, вспомнив слова Торси: «Нужно быть либо королевой, либо пешкой». Про себя решила: «Коль скоро я втянута в эту игру, то уж пешкой никогда не буду».

12. Унылые парки

– Он что, так и будет за нами наблюдать? – возмутился Фацио, бросив взгляд в сторону двери, где стоял гвардеец, не спускавший глаз с Адрианы.

– Думаю, что да, – ответила Адриана. – Мне сказали, что он приставлен ко мне по приказу самого короля.

– Ну, если так… – пробормотал Фацио, очевидно не удовлетворенный таким положением дел.

– Ручаюсь, он ничего не понимает в том, чем мы занимаемся, и не сможет шпионить и доносить, – успокоил его Густав, Голос его как всегда звучал мелодично, но глаза обдавали ледяным холодом.

– Кому доносить? – удивился Фацио. – Он же на службе у короля…

– Мой гвардеец не глухой, – довольно резко вмешалась в разговор Адриана. Ей показалось оскорбительным, что молодого человека обсуждают, будто его здесь и нет. Фацио удивленно вытаращил глаза, кивнул и пожал плечами.

– Ну да, – сказал он, – в любом случае нам не до этого. У нас с Густавом сегодня так много работы, что боюсь не успеть к ночи закончить ее.

– Если вы будете думать о поражении, то поражение и притянете к себе, думайте лучше о победе.

Фацио ответил ей слабой улыбкой. Густав не скрывал раздражения. И оба отвернулись к рабочему столу. Адриана последовала за ними, впившись глазами в формулу, над которой те двое ломали голову. Если бы только она могла обнаружить свои познания в математике! Как жаль, что для этого не настало время! Ее и так облагодетельствовали вниманием, может быть даже слишком. Еще месяц назад она незаметной мышкой шуршала где-то в лабиринтах королевской библиотеки. А сейчас короли, министры, герцоги – кто только не борется за право разрушить ее жизнь. И все началось с того самого момента, когда она стала помощницей Фацио.

Адриана отошла назад, к эфирографам, вздохнула и начала разбирать бумаги, которые предстояло разослать. В этот момент один из самописцев звякнул, зажужжал и начал писать.

Ей непременно нужно выяснить, над чем работают Фацио и Густав. Король интересуется ею как женщиной, Торси – постольку, поскольку она представляет интерес для короля, по крайней мере так он ей это объяснил. Важно то, что вопросы Торси касаются в основном ее работы в Академии и отношений с герцогом и герцогиней Орлеанскими. Конечно, если герцогиня член «Корая», значит, именно «Корай» открыл ей дорогу в Академию. Но зачем «Кораю» это понадобилось?

Адриане казалось, что петля затягивается у нее на шее. Она, сама того не желая, оказалась в центре какой-то важной тайны. Она не знала какой, но предполагала, что тайна связана с работой Фацио. И работа эта важная – она интересует короля, Торси, герцогиню…

Адриана поменяла бумагу в самописце. «Должно быть, они разрабатывают новый вид оружия», – подумала она. По тем расчетам, которые она видела, оружие похоже на пушку. Но Адриана была уверена, что это не пушка. Что же на самом деле прячется за расчетами?

Фацио и Густав что-то сосредоточенно обсуждали и не заметили, как пришло новое сообщение. Адриана воспользовалась случаем и быстро украдкой пробежала его глазами.

Сообщение поступило от М2, но почерк был незнакомым. «Наверное, – подумала Адриана, – писал новый секретарь».

Первая строчка поразила ее настолько, что она внимательно прочитала странное письмо от начала до конца. Очевидно, кто-то разыгрывает ее, а может быть, и самого Фацио. Никогда раньше М2 не позволял себе и намека на шутку. Вероятно, к ним подключился посторонний самописец.

Кто-то тихонько поскребся в дверь и отвлек ее внимание. Адриана засунула новое сообщение в кипу бумаг, приготовленных к отправке.

Она не видела, кого гвардеец впустил в комнату, но услышав, как Фацио приветствует гостя, похолодела.

– Герцог! – воскликнул Фацио. – Герцог Орлеанский, позвольте представить вам Густава фон Трехта. Чем мы заслужили такую высокую честь? – рассыпался в любезностях Фацио.

Адриана вставила чистый лист бумаги в самописец и начала писать, всеми силами стараясь остаться незамеченной – фигурой, не заслуживающей внимания, простым секретарем.

– Я пришел, чтобы послужить на благо науки, сударь, – ответил герцог. – Хочу узнать, не может ли Академия сделать что-нибудь для вас, что бы облегчило переезд на новое место.

– Вы так любезны… – начал Фацио.

Густав вежливо кашлянул:

– Нам нужна обсерватория, милорд.

– Обсерватория! – воскликнул Фацио. – Совершенно верно! Чуть не забыл. Нам с Густавом очень скоро понадобится обсерватория.

– Понадобится обсерватория? – переспросил слегка удивленный герцог. Его тон заставил Адриану насторожиться. «Он тоже не знает, чем они занимаются, – поняла Адриана. – И тоже пытается это выяснить». – К сожалению, – продолжал герцог, – уверен, вы знаете об этом, обсерваторию невозможно сюда перевезти. Но я мог бы организовать доставку отражающего телескопа. Один телескоп можно привезти и на лошадях.

– О, я думаю, это было бы великолепно, – обрадовался Фацио.

– Есть еще какие-нибудь просьбы, господа?

– Думаю, что нет… ах, извините, герцог, я не представил вам еще одного своего коллегу. Позвольте представить вам юную мадемуазель…

Адриана закрыла глаза, моля Бога дать ей силы. Она сложила губы в дежурной улыбке и повернулась, чтобы предстать перед герцогом.

Герцог был невысокого роста, изрядно упитанный и смотрел на окружающий мир кроткими глазами. К ее удивлению, ей показалось, что он посмотрел на нее без особого интереса и раскланялся как-то небрежно.

– Очень рад вновь с вами встретиться, мадемуазель де Моншеврой, – произнес герцог.

– О, вы знакомы с мадемуазель, – почему-то немного огорчился Фацио.

– Впервые мы встретились несколько лет назад, – пояснил герцог. – А последний раз виделись два дня тому, при весьма печальных обстоятельствах.

– Как ужасно, – поспешил выразить сочувствие Фацио.

– Моя супруга, герцогиня, справлялась о вас, – продолжал герцог.

– Пожалуйста, передайте ей, что со мной все в порядке. А как она себя чувствует?

– Как и я, она немного обгорела, – ответил герцог. – А вы, похоже, избежали подобного несчастья?

– Мне спину обожгло, – призналась Адриана, – но не очень сильно. Хотя это платье причиняет мне некоторую боль.

– Ах, ради всего святого, сударыня, оденьтесь во что-нибудь более удобное, – посоветовал ей герцог Орлеанский, – попробуйте просторное платье например.

– Боюсь, подобные платья не совсем подходящая одежда для Версаля, – ответила Адриана.

Герцог согласно кивнул:

– Это верно, но у короля сейчас так много иных забот, что вряд ли он заметит, во что вы одеты.

Фацио затаил дыхание, Адриана застыла. Она не понимала, хотел ли герцог этими словами показать жестокое безразличие к ослепшему королю или то была чудовищная бестактность.

– В любом случае, – сказал герцог Орлеанский, снова кланяясь, – не смею вас больше отвлекать. Меня весьма интересует наука, и я бы хотел выбрать день и задержаться у вас подольше, поговорить о ваших исследованиях. Знаете, я ведь тоже провожу научные эксперименты.

– Да, да, сударь, в Академии все знают о вашем увлечении наукой, – неожиданно вступил в разговор Густав. – Мы польщены, что наша скромная работа заслужила внимания такого благородного и просвещенного человека, как вы, герцог.

Герцог довольно улыбнулся и кивнул головой:

– Мадемуазель, господа…

Прощаясь с герцогом, Адриана сделала реверанс, а мужчины поклонились.

– Думаю, он скоро будет королем, – сказал ему вслед Густав.

– Пожалуйста, Густав, не говорите таких слов. Я совершенно уверен, что король поправится и придет в себя.

«Придет в себя?» – удивленно подумала Адриана, бросив взгляд в сторону гвардейца. К еще большему ее удивлению, тот печально покачал, головой.

Вернувшись к эфирографам, она дописала и отправила начатое письмо, затем еще одно. На душе было тревожно, хотя она и понимала, что герцог приходил вовсе не затем, чтобы втянуть ее в какой-нибудь заговор. Гвардеец, несомненно, доложит обо всем виденном и слышанном Торси или, возможно, самому Ботему, но он при этом сможет подтвердить, что ни о чем секретном здесь не говорилось.

Тем временем она отправила еще два письма и наткнулась на то странное сообщение от М2, которое спрятала и о котором почти забыла. Она растерянно смотрела на письмо, и неожиданно ей в голову пришло решение. Адриана подошла ко второму самописцу.

«Сейчас мы проверим, – подумала она, – шутка это или нет, многоуважаемый Янус».

Адриана взяла в руку перо и написала ответ Янусу. Как всегда, по-английски.

Мой дорогой Янус!

Мы двулико взволнованы Вашим предложением. Одно лицо боится, что за нами шпионят, другое же радуется возможности положить конец нашему затруднительному положению. Если это действительно ключ к потайной двери, то уверяю Вас, что Ваши идеи будут удостоены внимания и признания, которых они заслуживают.

Ваша смиренная Минерва.

Итак, если автор послания решил просто пошутить, он поймет, что его шутка оценена по достоинству. Если же это не шутка, то это тоже обнаружится.

На следующий день Адриана проснулась рано, смутные предчувствия ворочались в глубине души и не давали спать. Что-то кричало и рвалось в неистовом желании обрести форму отчетливой мысли и никак не могло выразиться словами. Но у нее была маленькая радость: девочки где-то разыскали ее старое платье – скромное, широкого кроя и темного цвета, наподобие тех, что носили в Сен-Сире.

Ее телохранитель мирно посапывал у входа. Непроизвольная улыбка порхнула по лицу Адрианы – она представила: что будет, если сейчас незаметно проскользнуть прямо у него под носом. Но она не сделала этого, а, напротив, присела и легонько коснулась рукой его лба.

– Проснитесь, сударь, – позвала она.

– Вот дьявол! – воскликнул гвардеец, просыпаясь. Он вскочил, лицо тут же залила краска стыда. – Прошу прощения, мадемуазель, – произнес он смущенно.

– Я отправляюсь на прогулку, – объявила Адриана.

Гвардеец переступил с ноги на ногу, будто проверяя их устойчивость после сна, и поправил перевязь.

– Я готов следовать за вами, – сказал он.

– Никогда не понимал красоты этих парков, – признался гвардеец. Мраморные глаза нереид наблюдали, как они миновали фонтан и направились в сторону Большого канала.

– Что тут непонятного? – удивилась Адриана.

– Они вызывают неприятные чувства. А мне всегда казалось, что парки для того и разбивают, чтобы в них было приятно гулять.

Адриана не могла скрыть улыбки.

– Почему вам пришла в голову такая странная мысль, сударь?

Гвардеец пожал плечами.

– Я вырос в Беарне. [17] Там много виноградников. Мы были бедными, но виноградник у нас имелся, моя мать ни за что не хотела продавать его и держала в образцовом порядке.

– И? – Адриане хотелось, чтобы он продолжил свой рассказ.

– И в саду моей матери, в винограднике, было так приятно гулять. Я всегда думал, что если так хорошо в саду моей матери, то в королевских парках, должно быть, чувствуешь себя как в раю.

Адриана кивнула.

– Но согласитесь, королевские парки очень красивые, если на них смотреть из окна или с холма возле оранжереи.

– Они великолепны, – согласился гвардеец. – Но гулять по ним – сущая пытка.

– Я согласна с вами, – ответила Адриана. Стараясь сменить тему, она спросила: – Вы говорите, что родом из Беарна?

– Да, в Швейцарской роте нет ни одного швейцарца. У нас даже лейтенант француз. Мой отец также состоял в Швейцарской роте, а отец моего отца был мушкетером при Людовике XIII, в то время мушкетеры составляли «легион Цезаря». Мой род служит королю Франции уже много-много лет. Адриана кивнула.

– Мой тоже, – ответила она. – А к какому роду вы принадлежите?

– Д’Артаньянов, – ответил гвардеец.

Она секунду колебалась, потом посмотрела ему прямо в лицо и сказала:

– А я из рода Моншеврой.

– Я знаю, – почему-то смутился гвардеец. – Мой отец хорошо знал вашего дядю и был о нем высокого мнения.

– Какая ирония судьбы: ваш отец и мой дядя верно служили королю, более того, они были друзьями, а вы – мой страж, и получается, мы с вами враги.

Гвардеец снова покраснел.

– Не говорите так, прошу вас, мадемуазель. И не думайте, будто я считаю, что вас нужно держать под стражей.

– Конечно же я так не думаю. – Как ни старалась Адриана, но раздражение все же прозвучало в ее голосе. – И как я могу такое подумать?!

Они прошли вперед еще ярдов тридцать. Все это время Адриана пыталась подавить прорвавшееся наружу раздражение. Наконец ей удалось с ним справиться, и она вновь заговорила:

– Вы уже давно в Версале? Можно я буду называть вас по имени? Как вас зовут?

– Меня зовут Николас, мадемуазель.

– Очень хорошо. А вы должны называть меня Адриана. Так когда вы прибыли в Версаль, Николас?

– Почти три года назад в составе Швейцарской роты, – сказал он не без гордости.

– Три года! И за все это время вы не смогли почувствовать и понять красоты парков Версаля?!

Они продолжали идти дальше; возникшая в разговоре пауза затянулась и сделалась неловкой. Адриана пыталась найти тему для непринужденного разговора, но, к ее удивлению, Николас опередил ее:

– Если вы, так же как и я, считаете парки неуютными, зачем же вы отправились сюда на прогулку?

– Все очень просто. Туда, куда я иду, можно попасть только через парк.

– Вы идете…

– К барже. Я хочу взглянуть на нее. Мне сказали, что большая ее часть уцелела.

– Извините, мадемуазель, но баржу вчера сожгли.

– Зачем? Как ее могли сжечь, не осмотрев внимательно и не выяснив причину пожара?

– Я думаю, ее осмотрели, мадемуазель Адриана, и сам король приказал ее сжечь.

«Как, интересно, Торси собирается получить от меня доказательства моей версии покушения, если главное вещественное доказательство сожгли?» – разозлилась Адриана.

– В таком случае, Николас, я приношу свои извинения за то, что заставила вас пуститься в столь неприятное путешествие по паркам, не имея на то причины, – сказала Адриана. – Хотя у меня уже не осталось времени для прогулок, мне пора в лабораторию.

Николас кивнул:

– Должен признаться, что сегодня мне эти парки показались не такими унылыми, как раньше.

– Отчего же?

Он помолчал некоторое время, затем рассмеялся.

– Я пытался продемонстрировать любезность и галантность, мадемуазель. Но, похоже, мне это не удалось.

Адриана искренне рассмеялась в ответ.

– Да, не удалось, – согласилась она. – Должна признаться, что у меня это тоже не очень хорошо получается. – Неожиданно для себя она похлопала его по руке. – Кроме того, – заключила она с некоторой неловкостью, – вам незачем мне льстить. Вы и так меня пленили.

Он отреагировал не так, как она ожидала. Он замолчал. Адриана поняла, что задела его чувства, но не знала, как деликатно загладить оплошность. Она раздумывала, как же объяснить, что это была лишь шутка. Не находя выхода из неловкого положения, Адриана неожиданно нашла, вернее, поняла, что мучило ее все сегодняшнее утро и не давало спать.

«Обсерватория. Фацио с Густавом нужен телескоп. Но зачем?»

13. Все сошлось в одну точку

Лапы огромного паука обвивали Бена, шурша, заползали ему в уши, глаза. От ужаса он застыл на месте, у него хватило сил лишь на то, чтобы рукой стряхнуть паука с лица, это резкое движение выбросило его из сна в явь. Бен проснулся и испытал величайшую радость, что избавился от нового кошмара.

Ему показалось, что он все еще слышит шуршание паучьих лап, но тут же понял, что это скрипит внизу эфирограф.

Бен выпрыгнул из постели и помчался вниз, в печатню.

Как раз в тот самый момент, когда Бен подлетел к самописцу, у того кончился завод. Бен несколько раз повернул ключ, но машина и не думала продолжать работу. Он вспомнил, что самописец так и остался настроенным на господина F, которому он отправил свое послание. Часы на стене показывали, что прошел всего лишь час, а ответ уже лежал у него перед глазами. Бен взял в руки лист, и по мере чтения губы его расплылись в улыбке.

Они ему не поверили. Возможно, подумали, что их постоянный корреспондент решил пошутить. И если этот их постоянный корреспондент находится сейчас рядом со своим самописцем, то и он, конечно же, подобно Бену, получил это странное послание. В таком случае они установят, что Янус реально существует. Ведь F заподозрил его «двуликую» сущность, что и обернул в шутку в самом начале письма.

Кто бы ни были эти господа, совершенно ясно, они – выдающиеся философы, члены Лондонской королевской академии. А он кто такой? Мальчишка из далеких колоний, да еще и лезет со своими советами.

Нет, он – Янус, вот он кто. И если Янус опростоволосится, то никто никогда не узнает, что Бен Франклин и есть тот самый Янус.

Бен вновь посмотрел в сторону самописца. В это же время кто-то там, за океаном, сидит напротив своего самописца и, может быть, ждет ответа. Но для того чтобы Бена восприняли всерьез, он должен изложить свое решение на языке математики, и завтра Джон обещал представить ему их совместный научный трактат.

Хотя сообщение было написано знакомым Бену почерком господина F, на этот раз оно оказалось подписано незнакомым и полным именем – Минерва. Так древние римляне называли богиню мудрости. Но самым странным, даже нелепым показалась ему дата отправления сообщения. Сегодня было 11 апреля, а у Минервы значилось – 22 апреля. Но он доподлинно знал, что письмо написано именно сегодня, ведь самописец передает сообщения мгновенно.

Неужели F такой рассеянный, что ошибся на 11 дней? Наверное, очень устал и просто описался.

С этой неразгаданной тайной Бен отправился спать, но и во сне загадка не нашла разрешения.

Вопрос с телескопом мучил Адриану два последних дня. После анализа расчетов, что она видела у Фацио и Густава, у Адрианы не осталось и тени сомнения: они изучают определенное небесное тело и ищут формулу сродства. Но только зачем обычному исследованию придавать такую важность и окутывать его тайной? Объяснение всему этому напрашивалось нелепое: Фацио и Густав конструируют некий летательный аппарат, который сможет отправиться в межпланетное странствие.

Во второй половине дня эфирограф доставил второе сообщение от Януса. На этот раз там были одни лишь формулы. Пока Фацио и Густав занимались своими делами, она спрятала письмо в складках просторного платья и вернулась к нему только ночью, когда осталась одна в спальне.

Элен и Шарлотта прибежали на ее непроизвольно вырвавшийся крик, и Адриане пришлось заверить девочек, что с ней ничего не случилось. Успокоив, она отослала девочек спать. И вернулась – словно к неведомому чуду – к формуле, нацарапанной на листе бумаги. В ней чувствовалась определенная незрелость: несколько знаков использованы неточно, в некоторых местах мысль автора звучала невнятно. Но, несмотря на все эти недочеты, суть была предельно ясна. Сомнений не оставалось – перед ней лежат ответ, который так упорно искал Фацио. Почти бессознательно она потянулась за чистым листом бумаги, пером и чернильницей и принялась за работу. Решение уже созрело в ее голове. Такое простое, что и ребенок мог бы до него додуматься: верное сродство можно найти, перебирая все возможные сродства. С помощью именно этого метода Янус усовершенствовал свой эфирограф. Это ясно следовало из того, что предложенный Янусом принцип перебора возможностей для решения дилеммы Фацио был одномерным. Этот принцип навел Януса на мысль, как сделать настраивающийся самописец. А Фацио требовалась формула, которая могла бы работать по крайней мере в трех координатах. Ее перо летало над листом. Раза два Адриана принималась смеяться: ее переполняли восторг и вдохновение. Она забыла о короле, Торси, герцоге и герцогине Орлеанских, обо всех тяжелых испытаниях последних дней. Существовало только уравнение, и оно получалось потрясающим, не просто уравнение – целый метод.

Она закончила расчеты далеко за полночь, затем аккуратным, разборчивым почерком переписала их и в конце поставила подпись – М. В эту ночь Адриана уснула с блаженной улыбкой на лице, формула все еще звучала в голове – хор ангелов пел ее возвышенный гимн.

«…подобно Прометею, вы добыли для людей огонь и должны быть уверены, что пламя, подаренное вами людям, вспыхнет ярким светом». – Бен закончил чтение, возбужденно похлопал Джона по спине и разразился радостным смехом.

– Мы с тобой Прометеи, Джон! – смеялся он. Джон старался сохранить серьезность, но радость так и распирала его, рвалась наружу.

– Ты только посмотри, как они ее изменили! Мне даже в голову не могло прийти, что такое возможно. Но все же это моя формула, это мы первые до нее додумались. Мы будем знаменитыми, Бенджамин Франклин!

– Да, но только после того, как явим миру свои имена, – напомнил ему Бен.

Джон хмыкнул:

– Да я и не переживаю по этому поводу. У нас есть черновики, мы всегда сможем доказать, что это наша идея.

– Честно говоря, – сказал Бен, – почтой я уже отправил письмо в Лондонскую королевскую академию. И, таким образом, у нас появилось еще одно доказательство – почтовая марка на конверте. Думаю, у нас есть все шансы доказать, что открытие принадлежит нам, хотя в письме и стоит подпись Янус.

Они шли по Большому пустырю, но Джон не мог сдержать радости и, забыв о благочинности, пустился в пляс.

– Бен, как ты думаешь, кто эти люди? Кому же мы все-таки отправили наши расчеты?

– Несомненно, они – очень важные персоны. Послушай, в каком это письме было написано, что король отблагодарит нас?

– О да! – еще больше развеселился Джон и принялся изображать короля, осыпающего подданных своей сиятельной милостью. – Прольет на нас свет Аполлона! Хотя мы так и не поняли, над чем эти философы работают. Мы помогли им решить маленькую часть большущей задачи…

– Я бы сказал не маленькую часть, а большую, – перебил его Бен. – Они застряли, а мы им помогли сдвинуться с места.

– Да понятно, что они застряли, но к какой цели они движутся?

Бен пожал плечами:

– Может быть, изобретают новую пушку, чтобы побыстрее разбить французов.

– Нет, на пушку это не похоже.

– У меня для тебя, Джон, есть загадка, куда более интересная, – сказал Бен. – Вот ответь мне с ходу, почему письмо от Минервы подписано не одиннадцатым, а двадцать вторым апреля?

– Что? – Джон вырвал у него из рук листок и нахмурился. – Может быть, они ошиблись, – проворчал он.

Бен пожал плечами.

– Я проверил, все сообщения датируются на одиннадцать дней вперед.

– Одиннадцать? Мне это что-то напоминает, – задумался Джон.

– А что если эти письма не нам посылались? Возможно, это ранее перехваченная переписка, теперь ее кому-то отправляют, а? – рассуждал Бен.

– Это недоразумение, – сказал Джон, пнув ногой подвернувшийся пучок травы, – но только в том случае, если они не пользуются римским календарем. Он с нашим календарем не совпадает, и кажется, ровно на одиннадцать дней.

Бен остановился как вкопанный и с ужасом уставился на друга.

– О господи, – пролепетал он, – ведь это очень похоже на правду.

– Что ты хочешь этим сказать? – Джон щелкнул пальцами. – Я не вижу здесь причины для трагедии.

– Ну как же, все это время мы считали господина F англичанином и думали, что пишем ему в Англию.

– Он и есть англичанин, он же по-английски письма пишет, – резонно заметил Джон.

– Ну и что из того, что по-английски?! Может быть, он переписывается с англичанами. А что если господин F – испанец или… – Бен замолчал. – Джон, – тихо произнес он, а что если этот F – француз? Ты помнишь про его «лучезарный свет Аполлона»? Господи, Джон, эти эпитеты относятся не к королю Георгу, но к Людовику, королю французскому!

– Погоди, – встревожился Джон, – погоди, Бен. Ты начал говорить о богах и богинях. Ты подписался Янусом, он в ответ – Минервой, потом назвал тебя Прометеем, ну и так далее.

– Ни один англичанин не назвал бы короля Георга Аполлоном. Скорее Зевсом или Юпитером. А Людовика XIV французы называют Король-Солнце. О господи, Джон, ты знаешь, что мы такое сейчас сделали? Мы оказали помощь врагам нашей страны!

Джон ничего не ответил, он лишь молча посмотрел Бену в глаза.

14. Возрождение

Людовик проснулся от звука заводимых часов. Версалю было совершенно безразлично, видит Аполлон его великолепие или нет. Версаль позволит ему прожить еще один день, даже не заметив, что король ослеп. И в этом равнодушии Версаля заключалась сила Людовика. Не единожды Версаль спасал его от безумия своей размеренностью и строгим подчинением порядку. И еще не раз спасет.

– Как вы себя сегодня чувствуете, ваше величество? – прозвучал рядом голос Луи-Александра.

– Очень хорошо, – ответил Людовик, производя изнутри осмотр своих почти вековых членов. Ему никогда не нужно было видеть свое лицо, он знал, какое выражение на нем надето. Он знал, как ту или иную эмоцию превратить в улыбку или суровую гримасу. Особенно легко это лицедейство давалось после того, как эликсир даровал ему способность ощущать каждую мышцу своего тела. Но в сложившихся обстоятельствах короля беспокоило совсем другое: он не видел лиц окружающих его людей, не мог читать по этим лицам мысли и чувства, не мог принимать вынужденные признания, выраженные потупленным взором, не мог насторожиться от убийственного блеска не в меру ослепительной улыбки. Он точно знал, доведись ему даже случайно взглянуть в лицо убийцы, он тут же, по глазам узнал бы его.

«Кто же это был? Чей это заговор?» – мысленно спрашивал себя Людовик. В бурлящем вокруг него шепоте не раз до его слуха долетало имя герцога Орлеанского. Но он не верил. Сын его родного брата на такое не был способен. Герцог – существо бесхребетное, напрочь лишенное каких бы то ни было амбиций, он влеком одной лишь страстью – обладать каждой красивой женщиной Франции.

Вполне вероятно, если согласиться с Торси и Ботемом, что покушение совершено английским шпионом. Эта версия самая вероятная, и к тому же она всех устраивает. В доказательство этой версии в конюшне нашли убитого англичанина, и это готов засвидетельствовать один из гвардейцев его Ирландской роты.

А тем временем Мальборо одерживает одну победу за другой. И зачем ему, и без того победителю, устраивать покушение, чтобы вызвать тем самым порицание всех европейских стран? Но Туманный Альбион мог каким-то образом разведать о новом оружии Франции и той роли, которую при его разработке играет король. Как же де Дюйе назвал это оружие? Ах да, «пушка Ньютона».

Обсуждались и другие версии. Существовали внебрачные отпрыски старых дворянских родов, которые несколько лет назад сплотились и образовали Фронду. Но постепенно, шаг за шагом, Людовик разрушил этот союз, заручившись поддержкой менее богатых и знатных, посулив им всякие блага.

То, что осталось от некогда грозной силы, теперь даже в расчет принимать не приходилось. После смерти дофина шанс занять трон появился у его незаконнорожденного сына от мадам Монтеспан – герцога Мэна. Но из всех детей Людовика, если кто его и любит, так это герцог да, пожалуй, еще его внук Филипп, из всех выживших – единственный законный наследник. Но Филипп – король Испании, он со своими союзниками на стороне Франции ведет войну против Британии.

– Луи-Александр, после приема министров я поеду на охоту, – сообщил Людовик одевавшему его камергеру.

– Ваше величество, прошло всего три дня с момента…

– Я тоже умею считать, Луи-Александр. Но мне кажется, я очень давно не был на охоте.

– Королевская полиция еще не завершила расследование, – напомнил Ботем. – В целях безопасности вам не следовало бы покидать дворец.

– Я не собираюсь прятаться во дворце, Луи-Александр, и ждать, когда смерть найдет меня здесь. Включи в мой конвой хоть всю Швейцарскую роту, если желаешь. Вызови из Парижа роту Черных мушкетеров. Делай что хочешь, но сегодня после обеда я отправляюсь на охоту.

Ботем вздохнул, но так, что обострившийся слух короля не уловил ни единого звука.

– Как будет угодно вашему величеству, – тихо ответил он.

Частенько Людовик задавал себе вопрос: «А не течет ли в жилах Бурбонов волчья кровь?» Ничто не пробуждало в нем такой свирепой ярости, как лай гончих и звук трубы, в этот момент ноздри его начинали трепетать, чуя добычу. Всем естеством своим король ощущал смертельный ужас загнанного зверя и его неистовое желание жить.

Чутье волка подсказывало Людовику, что они идут по следу матерого оленя.

Если бы только он мог сидеть в седле, а не болтаться где-то в хвосте, трясясь, как пленник, в громоздкой карете. Если бы только он мог видеть!

Лай собак приближался, они гнали зверя к карете. Колотушки трещали, и огромный олень несся прямо на него. Если бы только у него был мушкет! Если бы только его глаза видели цель!

– Открой глаза, – сказал ему ангел. Ангел часто разговаривал с ним после смерти дофина. – Открой глаза, и ты узнаешь, чем ангел может помочь тебе.

Людовик открыл глаза, и вместо ночного мрака глазам предстал серый туман. Он удивился: невидимый до сей поры, мир быстро наполнялся светом и приобретал отчетливые очертания. Он уже различал молодые деревца и замшелые стволы древних исполинов.

Возница остановил карету и замер, навострив ухо, глядя в ту сторону, откуда доносился приближающийся лай собак. Не раздумывая более, Людовик открыл дверцу кареты и ступил на землю.

Король отчетливо видел куртку и сапоги возницы, но лицо – лицо представляло собой размытое пятно.

– Ваше величество, – послышался удивленный голос возницы. И тогда Людовик мгновенно узнал его.

– Бертран, – назвал он его по имени, и тотчас размытое пятно приобрело черты лица Бертрана: продолговатое, красное, с пышными, свисающими вниз усами. Людовик огляделся вокруг: деревья возвышались ровными рядами, подобно мраморным колоннам Версаля. С появлением короля человек двадцать придворных удивленно замерли на месте. Так же как вначале у Бертрана, вместо лиц у них были расплывчатые пятна.

Ближе всех к Людовику стоял его егерь, он произнес какую-то банальную любезность, и расплывчатое пятно обратилось лицом Жан-Клода. Остальные так и остались безликими манекенами.

– Жан-Клод, дай мне свой мушкет, – приказал Людовик.

Он взял в руки протянутый мушкет, новый, с нарезным стволом. Слава богу, это было не одно из тех новых изобретений, которые палят не то молнией, не то еще чем-то. Людовик запретил использовать эти чудовищные новинки на охоте.

Появился олень, и все стоявшие вокруг короля подняли крик. Людовик тоже увидел зверя. Он видел его так отчетливо, будто смотрел в подзорную трубу. Короля поразило, что выскочивший на него олень был как две капли воды похож на того, которого он убил еще мальчиком, у этого на лопатке виднелось такое же темное пятно.

Глаза оленя бешено вращались, две собаки в остервенении уже готовились броситься на него. Задние ноги оленя были изодраны в кровь.

Замерев на расстоянии пятидесяти шагов от людей, животное осознало свою ошибку и попыталось скрыться, вырваться из кольца своих мучителей. И Людовик спас его, он даровал оленю вечную свободу, выстрелив прямо в сердце.

– Почему у меня такое странное зрение? – задал Людовик вопрос ангелу.

– Потому что я смотрю на мир вместо тебя, – ответил ангел. – Твои глаза повреждены, но я могу смотреть сквозь них, я могу слушать твоими ушами и чувствовать твоей кожей. Из всего, что я увидел, услышал и почувствовал, я создаю для тебя изображение, и получается так, будто ты видишь. Ты должен понять, что это всего лишь приблизительная картина мира.

– Это так странно. Но ответь мне, почему лица одних людей я вижу, а других – нет?

– Ты видишь лица тех людей, которых знаешь: я извлекаю их из твоей памяти. Во всех остальных случаях я делаю то, что в моих силах, Луи.

– Ангелы видят так же, как люди? – спросил Людовик.

– Не сравнивай несравнимое, – ответил ангел. – Может быть, на земле ты и величайший из всех королей, но мой король, мой повелитель – Господь Бог, равно как и твой. Он поручил мне заботиться о тебе, но у тебя нет права задавать слишком много вопросов.

– Извини, – смиренно произнес Людовик, а в душе его кипело негодование: даже бесплотный ангел может им командовать и повелевать.

– Прощаю тебе на сей раз и потому отвечаю на твой вопрос. Ангелы видят не так, как люди. То, что видят глаза ангела, невыносимо для глаз человеческих. Ты должен быть мне благодарен за такой великий подарок, как зрение. Делать так, чтобы ты видел – пусть даже таким странным и несовершенным образом, – мне больно и довольно тяжело.

– Я искренне тебе благодарен, – ответил Людовик. Неожиданно его охватил страх: то, что ангел даровал, он так же может и отнять. И каким бы странным ни было его зрение, это все же зрение.

– Подойди к зеркалу, Луи, я хочу кое-что тебе показать, – сказал ангел. Людовик повиновался.

– О боже! – вырвалось у Людовика. Он не верил своим глазам: на него смотрел Людовик XIV, но вместо парика на плечи ниспадали роскошные каштановые локоны, густые черные усы прикрывали верхнюю губу. Лицо – гладкое, тело – стройное, чулки плотно облегают сильные, мускулистые икры.

Молодость, желанная молодость вновь вернулась к нему.

15. Секреты доверяются

Фацио читал письмо с заветной формулой, полученное из рук Адрианы. Она боялась, как бы он не упал в обморок от потрясения. Даже Густав, через плечо Фацио вглядывающийся в строчки формулы, не мог скрыть торжествующей улыбки.

– Боже мой, – произнес наконец Фацио сдавленным голосом, – так просто и в то же время так… – Он резко повернулся к Адриане: – Кто такой этот Янус?

Адриана пожала плечами:

– Письмо пришло на самописец под номером два.

– Вот как! – Из глаз Густава полетели огненные стрелы. – Это первое сообщение, которое вы получили от Януса?

Адриана кивнула, чувствуя, как ложь неприятным бременем ложится ей на плечи.

Густав хищно ухмыльнулся в ответ, и от этой ухмылки ее охватил безотчетный ужас. Откуда Густаву известно, что она лжет? Он ничего больше не сказал ей, отвернулся и похлопал Фацио по плечу:

– Ну вот, теперь у нас есть ответ, сударь, и мы можем завершить нашу работу в кратчайшие сроки.

– Да! Да, конечно! – радостно засуетился Фацио. – Но все же мне бы хотелось знать, кого мы должны благодарить за это.

– Я уверен, что кто-нибудь из наших английских коллег очень скоро обратится к нам за этой благодарностью, – ответил Густав, кинув взгляд на эфирограф. – Но давайте же будем ковать железо, пока оно горячо.

– Ах да! Теперь мы можем назвать королю дату завершения нашей работы. Это его порадует… – Неожиданно он замолчал и посмотрел в сторону Адрианы и стоявшего за ее спиной Николаса д'Артаньяна. Густав свирепо сверлил Фацио взглядом, из чего следовало, что тот позволил себе сказать лишнее.

«Дата, – повторила про себя Адриана, возвращаясь к эфирографу. – Вот тебе и еще один ключ к разгадке».

В этот же день около трех часов пополудни Торси вызвал ее к себе. Николас проводил Адриану до королевской приемной, где ее ждал министр.

– По настоянию врачей его величество на несколько дней уехал в Марли, – сообщил ей Торси. – Он хочет, чтобы вы приехали к нему туда.

– Хорошо, – ответила Адриана. Втайне она надеялась, что в суматохе и хаосе событий король забыл о ее существовании. Несколько дней назад эта новость вызвала бы у нее радость, но сейчас она испытала лишь облегчение – плотная завеса тревожной неизвестности рассеивалась. Какие-то силы неудержимо вовлекали ее в игру, запутывали в хитросплетениях интрига, совершенно не интересуясь, желает ли она принимать в этом участие.

Надвигающаяся буря, независимо от того, что вызвало ее к жизни, может налететь и сокрушить любого. Но Адриана знала: уж коль буря на тебя надвигается, то лучше оказаться в эпицентре.

Сейчас эпицентром являлся Людовик.

Однако мысль стать его любовницей вызывала в ней больше отвращения, чем когда-либо.

Торси мгновенно отследил по ее лицу движение мыслей и чувств.

– Не стоит ехать в Марли с таким постным выражением, – посоветовал он. – Может быть, король и лишился зрения… – он сделал паузу, будто не решаясь добавить нечто важное, но все же закончил фразу, – но люди, его окружающие, видят все.

– Простите, сударь, – произнесла Адриана, – я… я надеюсь, что мое присутствие будет для его величества некоторым утешением.

Торси смиренно кивнул головой.

– Я тоже на это надеюсь, сударыня. Молодость и красота всегда оказывали на его величество благотворное влияние. – Он замолчал, и глаза его превратились в узкие щелки. – Не намереваетесь ли вы мне что-нибудь сообщить в продолжение нашего последнего разговора?

Адриана покачала головой:

– Я хотела осмотреть баржу, особенно меня интересовал фонарь, но мой страж сообщил, что баржу сожгли.

– Да, ее сожгли, – подтвердил Торси. – Все министры сошлись во мнении, что это английский заговор, в это и короля заставили поверить. И действительно, сразу после пожара гвардеец Швейцарской роты арестовал одного англичанина.

– А что, этот англичанин вызвал какие-то подозрения?

Торси развел руками:

– У англичанина был мушкет, и когда гвардеец приблизился к нему, чтобы задать несколько вопросов, тот выстрелил и убил гвардейца.

– А сам англичанин сознался в покушении? Торси криво усмехнулся.

– Возможно, когда предстал перед Господом Богом. Туда его отправил второй гвардеец, пустив в ход шпагу. Но прежде осмотрел его карманы, и вот что он там нашел. – С этими словами Торси протянул Адриане пули. – Это ни о чем вам не говорит?

– Это может быть катализатор, – подумав, ответила Адриана. – С его помощью легче всего заставить фонарь воспламенить воздух. Но если стрелок сумел попасть в фонарь, не проще ли было выстрелить в самого короля?

– Ответ на ваш вопрос необычайно прост, – Торси понизил голос, – король заговорен от обычных пуль.

– Что вы говорите?

– Да, король неуязвим для пуль, – спокойно ответил Торси.

– Ах вот как! – Адриана нахмурилась, не понимая, как такое может быть. Но от Торси она совершенно не надеялась получить каких-либо объяснений этой загадке, даже если он и знал ответ. – Ну, в таком случае это действительно заговор англичан, – сказала она.

– Я не сомневаюсь в том, что англичане приложили к этому руку, – согласился Торси. – Они знают, что новый король запросит у них мира, и тогда мы потеряем все, чего добились за последние десятки лет. Но, мадемуазель, я чувствую, что жало этого заговора здесь, в Версале. И жало не такое уж маленькое, чтобы уместиться в одном убитом англичанине.

Карету вновь сильно подбросило на ухабе, и в третий раз Адриана заметила, как Николас быстро отвел взгляд в сторону, но задумчивое, даже загадочное выражение осталось блуждать на его лице.

– Потрудитесь объяснить, Николас, что происходит? – разозлилась Адриана. – Зачем вы украдкой за мной следите?

– Прошу прощения, сударыня, – смущенно пробормотал Николас.

– Отвечайте, не тяните, у меня сейчас терпение лопнет, – засверкала глазами Адриана. – Я же вижу, вы что-то хотите спросить у меня, но сдерживаетесь или не решаетесь. Так вот, вопросы, которые замалчиваются, скрывают правду и, значит, таят в себе искусно завуалированную угрозу! – Она замолчала. Вдруг ее осенило, что говорить в такой манере с одним из доверенных людей Торси по крайней мере неразумно.

– Сударыня, еще раз прошу вас принять мои извинения, – смиренно произнес Николас. – Ваши слова – истинная правда. А вопрос о правде и честности меня как раз сейчас и мучает, – сказал Николас так тихо, что она едва расслышала его сквозь стук копыт и грохот колес.

Он опустил глаза, что-то разглядывая у себя под ногами. Помолчал, затем кашлянул и сказал:

– Почему, сударыня, вы прячете от всех свой дар, свои знания? Вот все, что я хотел у вас спросить.

– Торси дал вам какие-то указания на мой счет?

– Всего несколько слов. У меня очень скромные обязанности, мадемуазель, я должен просто оберегать вас. И хотя я не обладаю познаниями в математике или иных науках, я не настолько глуп, чтобы не понимать, сколь велики ваши способности. Но при всем при этом вы зачем-то скрываете их, хотя всем известно, что вы образованная женщина, вы учились в Сен-Сире. Всем известно, что женщины, которые там обучались, пользуются особым почетом в обществе.

– О да, особенно если они усвоили практические науки: как вести любезный разговор, как быть веселыми и услужливыми, если они заучили наизусть некоторые места из Нового, но ни в коем случае не из Ветхого Завета и при этом ничего бы не понимали в теологии. Какую же пользу в таком образовании видит гвардеец, родившийся далеко от Парижа?

Николас нахмурился:

– Я думал, девушек там обучают чтению и математике, и…

– Чтению? Да, но только при этом заставляют любить определенные книги. Математике? Да, но только самым ее азам, не приведи господь, если тебя застанут за какими-нибудь сложными расчетами, и, конечно же, никакой геометрии. Нас учили главному предмету – бояться науки, как грехопадения.

– Но ведь вам все же удалось овладеть серьезными знаниями.

– Это действительно так, – призналась Адриана, досадуя на дрожь в голосе, – но только благодаря королю и мадам де Ментенон. Они отправили меня в школу, где я научилась всему тому, о чем женщина может лишь мечтать. И как же я распорядилась этими знаниями?! Я всё и всех предала, Николас. Мадам де Ментенон перевернулась бы в гробу, узнай она то, что известно Торси.

– А что король?

Адриана покачала головой:

– Король считает меня чистой и безгрешной. Если бы он узнал, что я предала Ментенон и Сен-Сир, то пришел бы в ярость.

– Странно, вопреки той печальной истории, что вы мне сейчас поведали, вы всегда улыбаетесь.

– Я улыбаюсь? – Адриана искренне удивилась.

– Да, даже когда разговариваете с маркизом де Торси. Вы разве не знали об этом?

Адриана растерянно хлопала ресницами, тупо осознавая, что она улыбается даже сейчас.

– Нет, я не замечала, – призналась она.

– Это меня печалит, – сказал Николас.

– Почему?

– Если бы вы улыбались и осознавали это, то этозначило бы, что у вас хорошее настроение, а так…

– Молодая женщина всегда в хорошем настроении, – рассмеялась Адриана. – Серьезная, послушная и в хорошем настроении.

– Вы смеетесь надо мной, – обиделся Николас. Адриана долго и молча смотрела на молодого гвардейца.

– Знаете ли вы, – произнесла она наконец, – что в Сен-Сире строго следили за тем, чтобы нигде не было темных углов? Никаких укромных мест, где девочки могли бы пошептаться! Тайны и секреты в Сен-Сире запрещались. Когда вы были мальчиком, Николас, у вас были секреты?

– Конечно же были.

– Я думаю, что человек становится тебе другом тогда, когда ты открываешь ему свой секрет.

– Сколько лет вы провели в Сен-Сире? – спросил Николас.

– Четырнадцать.

– И все эти четырнадцать лет у вас не было друга?

Адриана тяжело вздохнула:

– Не было. Можно сказать, что появился, но очень поздно, в самом конце моего пребывания там.

Николас понимающе кивнул:

– Простите, мадемуазель, мой вопрос заставил вас вспомнить о печальном.

– Как вы верно заметили, у меня был повод печалиться задолго до вашего вопроса, – сказала Адриана. – Но послушайте, Николас, я вам свой секрет открыла, а вы мне свой – нет.

– Но ведь, по-вашему, если мы обменяемся секретами, то непременно станем друзьями.

– Посмотрим.

Он улыбнулся:

– Ну, тогда я должен немного подумать. Я не хочу, чтобы наша дружба родилась из какого-нибудь пустякового секрета. Это должен быть красивый секрет.

Николас задумался и рассеянно посмотрел на нее. Глаза его неожиданно преисполнились значения, как древние иероглифы. В груди у Адрианы потеплело от этого из глубины идущего света. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, и в этот момент в карету ударила молния.

Окна кареты разлетелись вдребезги. Адриана почувствовала, как осколок стекла оцарапал ей щеку. Карета так накренилась вперед, что чуть не перевернулась, но устояла и, подпрыгивая и дрожа, дернулась назад, останавливаясь. Оглушенная Адриана оказалась прижатой Николасом к стенке кареты. Он тряс ее за плечи, его губы почти касались лица девушки, и, хотя она слышала то, что он говорит, не понимала смысла слов. Адриана кивала головой, надеясь, что он догадается, что она не ранена. По крайней мере она думала, что не ранена.

Карета завалилась на бок, будто у нее с одной стороны сняли колеса. Николас потянулся к дверце и рывком открыл ее, выставив вперед пистолет и шпагу. До Адрианы донеслись звуки какой-то непонятной возни. Затем раздался выстрел, за ним последовал слабый короткий крик, еще одна вспышка молнии…

И наступила тишина.

16. Колыбельная

Бен закрутил последний болтик и отступил назад, любуясь своей работой. Напевая и покачивая в такт головой, он вытер засаленные руки о короткие штаны – и без того уже все в пятнах чернил и грязи.

– Я не знаю, будешь ли ты работать, – обратился он к своему творению, – но то, как ты выглядишь, мне нравится.

Со двора зашел Джеймс, переступив порог печатни и отряхивая пальто, он спросил:

– С кем это ты там разговариваешь? С Богом, что ли? Скажи ему, что я был бы вполне счастлив, если б он не лил мне дождь на голову. – Радуясь свой шутке, Джеймс засиял, как выглянувшее из-за туч солнце. Он снял шляпу и стряхнул с нее капли дождя.

– На сегодня я уже закончил свою беседу с Богом, – ответил Бен. – Но в следующий раз, когда буду говорить с ним, я передам твои слова. Ну, как там курантийцы?

– Ты имеешь в виду «наших» курантийцев? Знай, мы и тебя включили в их ряды.

Бен отвернулся к печатному станку, будто что-то там проверяя. На самом деле он хотел скрыть появившуюся на лице дурацкую улыбку.

– Ну и что они решили? – спросил он.

– Мы решили, что лучше нам всем провалиться на месте, нежели позволить министрам указывать, что печатать, а что нет, – ответил Джеймс.

– Отлично сказано, – заметил Бен. – И если я курантиец, то я с вами заодно.

– Это здорово, потому что, если меня арестуют, ты будешь продолжать печатать.

– Арестуют? – удивился Бен, вцепившись в рамку пресса.

– Все возможно, – ответил Джеймс. – Угроза такая существует, хотя я даже и представить себе не могу, в чем они надумают меня обвинить. Обвинить так, чтобы запрятать в тюрьму надолго.

– Ну, если так рассуждать, они и меня легко могут арестовать, – сказал Бен.

– В этом-то и заключается вся выгода судьбы подмастерья, Бенджамин, – довольно заключил Джеймс, похлопав брата по спине. – Они не могут арестовать тебя за то, что я приказал тебе делать.

– Ой-ля-ля! – Бен удивленно поднял брови.

– Вот тебе и ой-ля-ля, – продолжал радоваться Джеймс. – Боже правый, Бен, что это еще за штуковина? – Джеймс только сейчас заметил новое изобретение Бена.

Изобретение, по всей видимости, являлось фонарем, но внешне напоминало бабочку со сплетенными из проволоки расправленными крыльями. Тридцать маленьких заостренных стержней торчали оттуда, где предполагалось быть задвижке фонаря, а сзади, как хвост, торчала деревянная ручка.

– Это что, какое-то оружие, наподобие тех коварных пистолетов, о которых все только и говорят?

– Ну да, что-то в этом роде, – подтвердил Бен.

– Я еще раз тебя спрашиваю, что это такое?

– Да я просто экспериментировал, – ответил Бен. – Я тебе все объясню, после того как испытаю эту штуку в действии.

– Что мы печатаем сегодня вечером? – спросил Джеймс.

– Заметки сэра Генри о его путешествии в Калькутту, – ответил Бен.

– Хорошо. Замечательно, – произнес Джеймс. – Его заметки всегда пользуются интересом у читателей. Посмотри, может тебе удастся раздобыть какие-нибудь новости о военных действиях во Флориде, – сказал он. – Сейчас только и разговоров, что о войне на Юге.

– А как ты думаешь, французы победят? – как можно беззаботнее спросил Бен.

Джеймс пожал плечами:

– Люди уже лет десять пророчат закат французской империи, но эти французишки каждый раз какой-нибудь новый фортель выкидывают, смотришь, и опять вывернулись. А ты что думаешь, Бен? Эта война больше походит на войну научных идей, а не людей.

– Франция первая начала использовать научные знания на поле боя, но сейчас они заметно поотстали от англичан, – ответил Бен. – Им нечем защищаться от новых орудий, из которых Мальборо палит по их крепостям. – «Если, – с горечью подумал он, – я им не помог найти способ защиты». – Чем больше он об этом думал, тем больше крепла уверенность, что господин F – француз. Что ему Джон сказал о формуле? Он сказал, что они, вероятнее всего, рассчитывают, как заставить сражаться в воздухе два пушечных ядра. Согласно картине, сложившейся в голове Бена, во время сражения каждое выпущенное пушечное ядро можно будет сбивать прямо в воздухе. Такое оружие навсегда изменит саму природу и суть войны и сможет вернуть преимущество французской стороне.

– Бен, – позвал брата Джеймс, – у тебя опять этот дурацкий отсутствующий взгляд. О своем эксперименте думаешь? Готовишь новое оружие для Англии?

Бен бросил взгляд на новоизобретенное чудище, стоявшее на столе. «Джеймс, видно, смеется надо мной», – подумал он. Но нет, лицо брата оставалось серьезным.

– Да, – ответил Бен, радуясь тому, что хоть доля правды есть в его словах, – оружие, но не столько для нападения, сколько для защиты.

Джеймс кивнул.

– Нам надо обсудить, как заполучить документ на все твои изобретения, – пробормотал он.

– Наверное, – неопределенно ответил Бен. У него не выходило из головы несовпадение на одиннадцать дней. Неужели этому нет никакого иного объяснения?

«Если не знаешь, то спроси, – вразумлял самого себя Бен, глядя на безмолвный самописец. – Но как спросить? И можно ли верить ответу, который придет?» Бен так и сяк вертел слова, составляя вопрос, но волшебное озарение не посетило его.

С педантичной точностью, свойственной сэру Генри, в назначенное время самописец заскрипел, принимая сообщение из Индии. Бен наблюдал с несвойственным ему равнодушием, как бумага заполняется строчками. Индия также была втянута в войну с Францией. А что если и Калькутта падет? Сэр Генри погибнет? И все из-за того, что какой-то мальчик из Бостона ослеп от жадности и тщеславия!

Бен поблагодарил сэра Генри за сообщение и отправил ему новости из Новой Англии. Завершив привычную работу, он в полном смятении чувств принялся настраивать самописец. Еще не зная, что напишет, установил цилиндр в том положении, которое, как он считал, обеспечивает стыковку с самописцем в Англии. «На все воля Божья», – вздохнул Бен.

Он застыл, сосредоточенно глядя в одну точку, затем потянулся к перу. Но прежде чем взял его в руки, самописец заработал. И в этот момент прямо над самым цилиндром настройки появилось красное свечение. Не успел Бен открыть рот и закричать, как свечение приобрело форму глаза. Глаз моргнул и закрылся, а эфирограф вывел три слова корявым, неразборчивым почерком: «Я вижу тебя».

– Это ты, Бенджамин! Входи! – Мать шире распахнула дверь и заключила Бена в объятия. Бен впервые заметил морщины, избороздившие ее лицо, седые пряди в каштановых, с легкой рыжинкой волосах. – Как давно ты к нам не заходил, сынок, – сказала она.

– Прости, мама. Я был… я был так сильно занят.

– Да-да, я слышала, – ответила она. – Вы тут с Джеймсом наделали шуму. В прошлое воскресенье читали проповедь, и тебя в ней осуждали. Если бы ты ходил по воскресеньям в церковь, то своими ушами слышал бы, что о тебе говорят.

Бен высвободился из материнских объятий и обвел взглядом комнату. Все здесь было такое знакомое, такое родное, что у Бена слезы навернулись на глаза.

– Бен, что-то стряслось? – спросила мать. Он замотал головой:

– Мне нужно поговорить с отцом. Он дома?

– Нет, – тихо ответила мать.

Бену показалось, что он услышал нотки разочарования в ее голосе. Бен любил свою мать, но у него все как-то недоставало времени поговорить с ней по душам. Он мечтал, что придет день, и он все исправит, и все будет хорошо. Он верил, что такой день настанет.

– Отец уехал в Чарльз-Таун по делам. Может, к ночи вернется, а не удастся, так завтра утром.

– А-а, – неопределенно протянул Бен.

– Ты опять с Джеймсом поссорился? – осторожно спросила мать.

– Что? – рассеянно переспросил Бен. – Нет, вовсе нет. Мы не ссоримся теперь, мы хорошо поладили с тех самых пор, как начали печатать газету.

– Оно и понятно. Вам приходится стоять спина к спине, коли весь город против вас ополчился. – Мать широко улыбнулась. – Но это не страшно. Мне куда милее видеть, как мои сыновья воюют с целым светом, нежели друг с другом. Отец от ваших ссор сильно страдает. – Она помолчала. – Ему также больно оттого, что ты совсем не ходишь в церковь. Он думает, что ты забыл все, чему он тебя учил.

Бен покачал головой.

– Я ничего не забыл. Именно поэтому я сегодня и пришел к нему. Он говорил, что, если меня одолеют сомнения, я должен прийти и посоветоваться с ним. – Губы у Бена задрожали, но ему не хотелось плакать перед матерью.

Она сама неожиданно обняла Бена, принялась покачивать его, как в колыбели, гладить по голове натруженной рукой.

– Отец завтра вернется, – ласково приговаривала она, – и что бы там ни случилось, он тебя выручит.

На какое-то мгновение Бен ей поверил, на это краткое мгновение материнское тепло согрело душу и принесло покой.

Часом позже, прохаживаясь взад-вперед по Длинному причалу, Бен растерял веру в материнские слова. Он рассчитывал на помощь отца, но сейчас понял, что в таком странном деле обычный человек помочь не в силах. Отец мало смыслит в науке и еще меньше в колдовстве, с которым Бену пришлось столкнуться. Все, что отец посоветует, будет убедительно, здраво и основательно, но совершенно бесполезно.

И Бену уже стало казаться, что в мире не осталось места здравому смыслу. Может быть, и сам сэр Исаак Ньютон умер давным-давно, и остался от него лишь прах.

Бен решил возвращаться и развернулся лицом к городу, и в этот момент порыв соленого ветра неожиданно ударил ему в спину Словно ветер хотел привлечь его внимание к сидевшей на берегу девушке. Ей было не более шестнадцати лет, она качала ребенка и напевала. Песенка звучала печально, даже жалобно. Голос девушки то поднимался, то опускался в такт бившимся о причал волнам. Простые слова песенки наводили грусть, хотя это была колыбельная песня:

Баю-баю, мой сынок,

Спи, мой резвый стригунок.

Далеко сын ускакал,

Не сыскать следов у скал.

Баю-баюшки сынка,

Спи, вода так глубока,

Конь – огонь, узда крепка,

Не найдут мово сынка.

Бен прибавил шагу. Он и сам не знал, от чего бежит. Впервые крыши Бостона манили его к себе, тянули от неверных морских волн к приветливой и надежной земле.

Бен обошел город от перешейка до мельничного пруда, прежде чем вернуться домой. К вечеру ему стало немного легче, он даже готов был перенести ярость Джеймса по поводу долгого отсутствия. Он расскажет брату – пришло время – о наводящих ужас чудесах, сопровождающих его. Они с Джоном действительно зашли слишком далеко. Они еще мальчишки, а возомнили себя взрослыми мужчинами, хуже того – выдающимися мужами науки. Джеймс может, конечно, и не знать, как из всего этого выпутаться, но у него есть друзья в Англии. Если уж так случилось, что они с Джоном оказали неоценимую услугу Франции, то в Лондоне можно замолвить словечко нужному человеку. Может статься, если повезет, их с Джоном не обвинят в измене.

А что касается этого таинственного дьявольского глаза, Бену даже думать о нем сейчас не хотелось.

На той стороне Юнион-стрит Бен увидел знакомый силуэт, движущийся по тоннелю, образованному длинными вечерними тенями, что падали от домов и деревьев. Брейсуэл ехал верхом на гнедой кобыле и беспрестанно вертел головой по сторонам.

«О господи! – испугался Бен. – Он меня ищет». Бен проскользнул в узкий переулок и пустился бежать. Брейсуэл, очевидно, направлялся к Ганновер-стрит, и Бен решил сделать круг, обойти своего врага, затем пулей пересечь Квин-стрит, а там уже и дом.

«Только без паники», – приговаривал Бен, не снижая скорости. Но легко сказать! Он добежал до Квин-стрит, посмотрел налево, направо – ни лошади, ни злобного колдуна не было видно. Зато множество других людей с криками носились по улице. К небу рвался столб черного дыма. Бен, пораженный, сбавил шаг.

Дым валил из печатни Джеймса, в толпе кричали и требовали воды.

– Бенджамин! – раздался вопль. Это была госпожа Шиф, ее школа стояла рядом с печатней. Из покрасневших заплаканных глаз слезы бежали ручьями. – Бен…

Он, не останавливаясь, ринулся мимо нее к печатне. Оттуда клубами валил густой черный дым. Бен устремился к двери – нужно вынести эфирограф, бумагу…

У самой двери его обдало невыносимым жаром. Навстречу вышли двое мужчин, они кого-то несли. Пока Бен мешкал, чьи-то руки схватили его и оттащили назад, на улицу. Бен закашлялся, голова закружилась, и он упал на тротуар.

– Нет, нет, не надо, чтобы он видел, – донесся до него чей-то крик.

Он повернул голову и встретился глазами с Джеймсом. Глаза брата – неподвижные и остекленевшие – были широко открыты.

Бен принялся кричать и звать брата. Его никто не успокаивал. Вскоре появились ведра с водой, но спасти печатню было уже нельзя, можно только постараться остановить распространение огня на соседние дома.

«Это дело рук Брейсуэла». Даже такая простая мысль далась Бену с трудом. Все потеряло смысл и значение. Больше не существовало ни эфирографа, ни войны, ни Франции… Как глупо волноваться по этаким ничтожным пустякам сейчас, когда Джеймса больше нет, когда Брейсуэл убил его.

Но за что? За что? На секунду Бену показалось, что он знает ответ, но в этот момент рухнула крыша печатни, и миллионы кроваво-красных демонов взметнулись к небу. Бен следил, как искры поднимались все выше и выше, исчезая высоко в небе. Он забыл, о чем думал, и где-то внутри, в самой потаенной глубине, проснулся дикий зверь, зверь, у которого не было мыслей, а только одно желание – жить.

Джеймс умер. Если он будет бездействовать, он тоже умрет. Такова реальность. Он не стал рассуждать, почему так. Дикому зверю ответ не требовался. Зверь рвался спасаться бегством.

Бен поднялся на трясущихся, подкашивающихся ногах, утер слезы. Брейсуэл, наверное, тоже здесь и ищет его. Бен поискал глазами колдуна. Вокруг валялись вещи, которые людям удалось вынести из огня: какая-то книга, кипа бумаг, пальто Джеймса…

«Мне нужно взять пальто», – вяло подумал Бен. Он нагнулся и поднял его. Под ним оказался его фонарь. В голове смешались слабый проблеск надежды, злость и ужас. Бен схватил пальто, фонарь и внимательно посмотрел в оба конца улицы. Бен искал своего врага, убийцу брата, и очень скоро нашел его. Брейсуэл все так же восседал на своей кобыле, неподалеку от церкви и площади. Лица его невозможно было разглядеть, но Бен знал, что убийца наблюдает за ним и выжидает.

Бен больше не раздумывал. Он развернулся в противоположную сторону и пустился бежать со всех ног. Он не мог слышать, но все же чувствовал цокот копыт гнедой кобылы за спиной.

17. «Корай»

Адриана не сводила глаз с металлического дула крафт-пистоля. Она никогда не видела его так близко, да еще будучи под прицелом. Адриана понимала, что за дьявольская штука этот крафтпистоль, она помнила принцип его действия, но сейчас ее волновало другое: сколько отпущено до того момента, когда ослепительная вспышка молнии навеки остановит трепет ее плоти и крови.

Обладатель крафтпистоля заговорил, голос звучал приглушенно – нижнюю часть лица неизвестного скрывал платок.

– Сожалею, мадемуазель, но я должен попросить вас завязать глаза, – с этими словами он протянул ей широкую черную повязку.

– Николас, – слабо позвала Адриана. – Что вы сделали с Николасом? – Она увидела, что гвардеец лежит на земле вместе с остальными из сопровождавшего ее конвоя.

– Он жив, и ваш возница тоже. Я не убийца, мадемуазель. А сейчас, пожалуйста, наденьте повязку.

Взгляд Адрианы заметался между неподвижным телом и таким же неподвижным, наведенным на нее крафтпистолем. Ей хотелось разглядеть, вздымает ли дыхание грудь Николаса, и даже показалось, что она увидела, как он дышит. Хотя никакой уверенности в том, что он жив, у нее не было.

– Очень хорошо, – неизвестный щелкнул пальцами, – а теперь повернитесь.

Она повернулась, явно ощущая, как дрожат колени.

– Стойте спокойно. – Черная повязка закрыла ей глаза, дуло крафтпистоля уткнулось в спину. «Их должно быть двое, – подумала Адриана. – По крайней мере не менее двух». – Повязка затянулась на затылке узлом.

– Вот и все, – послышался голос неизвестного, – а теперь держитесь за мою руку.

Адриана неуверенно протянула руку в пространство и наткнулась на руку незнакомца – неожиданно мягкую и гладкую.

– Сейчас я посажу вас на лошадь, – сказал он. – Вы умеете ездить верхом?

– Разумеется, – ответила Адриана.

Во всех смыслах чувствовала она себя отвратительно. Люди, что захватили ее, явно не были разбойниками с большой дороги: крафтпистоль – слишком дорогое оружие, и, как правило, им владели люди высокого звания и положения: либо офицеры, либо королевские стрелки. К тому же руки незнакомца не отличались шероховатой заскорузлостью рук отпетых висельников. Сомневаться не приходилось – ее похитили.

Кто-то крепко обхватил ее за талию и поднял вверх.

– Весьма сожалею, но ехать вам придется не в дамском седле, мадемуазель. Приношу извинения за некоторую неделикатность обращения.

Ничего не оставалось делать, Адриана села в седло, узкая юбка задралась выше колен.

– Сдвиньтесь назад, сударыня, – произнес уже другой голос. И в следующее мгновение в седло впереди нее вскочил мужчина, почти вытеснив ее своим телом.

– Вам придется держаться за меня, сударыня, – сказал он. Акцент явно выдавал в нем парижанина. И – странно – она уже где-то слышала этот голос.

Когда лошадь неожиданно тронулась с места, Адриана непроизвольно обхватила стройное мускулистое тело мужчины, сцепив пальцы и ощущая под ними пуговицы его жилета. Лошадь перешла с рыси на галоп.

Адриана прильнула к своему врагу, всем сердцем желая ему смерти.

Насколько Адриана могла судить, они ехали всю ночь. Дважды похитители останавливались и кормили ее, четыре раза за время путешествия ей давали пить. В дороге они не проронили ни слова. Похолодало, и Адриана чувствовала себя совершенно разбитой. Ее мучила мысль – жив ли Николас, и представлялось самое худшее.

Постепенно сквозь черную повязку начал пробиваться красноватый свет восходящего солнца. Ей уже казалось, что она приросла и к лошади, и к спине человека, сидящего впереди. Они прижималась к нему, словно к любовнику, и все они – лошадь, мужчина и женщина – слились в одно целое.

Несколько раз Адриана пыталась заговорить со своим похитителем, но тот упорно хранил молчание. Верно, боялся, что она узнает голос. И она действительно в первую же секунду узнала этот голос, он принадлежал человеку, что спас ее во время пожара.

Наконец копыта застучали по булыжной мостовой. Вскоре лошадь остановилась, Адриане помогли спешиться и ввели в какое-то помещение; ее взяли за руку и, спотыкающуюся, повели по застеленному коврами полу.

– Минуту, сударыня, – прошептал женский голос с сильным иностранным акцентом.

– Где я? – с трудом проговорила Адриана. – Что вам от меня нужно?

– Мне нельзя отвечать на эти вопросы, сударыня. Я только должна привести вас в порядок. – В этот момент скрипнула, открываясь, дверь, и Адриану обдало облаком теплого, влажного, пропитанного ароматами воздуха.

Женщина освободила ее от черной повязки; в первую секунду у Адрианы закружилась голова, и она слегка покачнулась.

Она стояла в ванной комнате, освещенной лишь несколькими свечами. От ванны, вмонтированной в пол, поднимался легкий пар.

Адриана повернулась к сопровождавшей ее женщине – пухленькая, лет тридцати пяти, одетая в платье служанки.

– Пожалуйста, мадемуазель, примите ванну, – умоляющим голосом произнесла женщина.

– Меня похитили, – спокойным, ровным голосом произнесла Адриана. – Я думаю, все, кто меня сопровождал, убиты. Меня везли верхом на лошади всю ночь, а в Марли меня ждет король. – Она сама поражалась бессвязности своей речи.

– Я знаю, мадемуазель. Я только могу сказать, что здесь с вами будут обращаться хорошо. Вам не сделают ничего плохого.

– Мне уже сделали много плохого, – оборвала ее Адриана.

Вид у служанки был такой жалкий, что казалось, она вот-вот расплачется.

– Пожалуйста, – умоляла она, – примите ванну, и вам станет значительно легче. А я сейчас принесу вина.

Адриана начала было протестовать, но быстрые руки уже расшнуровывали ее лиф. Не успела Адриана опомниться, как ее погрузили в ароматную воду, чтобы снять усталость и поднять настроение. Когда служанка принесла бокал вина, Адриана осушила его залпом. Второй она пила медленно, наслаждаясь терпким вкусом и пьянящей нежностью напитка.

Адриане показалось странным, что вино не опьянило ее, а, напротив, прояснило мысли. Она повернулась к служанке:

– Как тебя зовут? – спросила Адриана.

– Габриэла, – ответила женщина.

– Габриэла, скажи, зачем меня сюда привезли?

– Синьорина, мне это не известно, – ответила пампушка. – Это знает только мадам.

– Мадам? – довольно резко, почти грубо переспросила Адриана.

Служанка быстро отвернулась и зашептала:

– Пожалуйста, не спрашивайте меня больше ни о чем.

Адриана закрыла глаза, чувствуя, как тепло размягчает и блаженно расслабляет ее члены.

– Хорошо, Габриэла, – вздохнула она. – У тебя… м-м-м… тосканский акцент.

– Да, тосканский, – ответила Габриэла чуть удивленно.

– Расскажи мне тогда о Тоскане, о твоей семье.

– Ну… – неуверенно начала Габриэла, – Тоскана похожа на Францию. Только небо там синее, а кедры тянутся вверх, как башни крепости. Обычно мы… – Она замолчала. – Я рассказываю о том, что вы хотели услышать? – смущенно уточнила она.

– Да.

– Я помню, как мы ходили собирать оливки для нашего синьора. Там росли желтые цветы… – Голос служанки журчал и звенел, как весенний ручеек, а вино усыпляло. – «Хоть бы не утонуть», – последнее, что успела подумать Адриана.

Адриана проснулась в маленькой, со вкусом убранной комнате без окон. Скромное просторное платье коричневого цвета, очень похожее на те, что они носили в Сен-Сире, лежало на кровати. Как только Адриана встала и начала одеваться, вошла Габриэла и помогла ей.

– Ну что ж, теперь-то я могу узнать, зачем меня похитили? – спросила Адриана.

Габриэла кивнула:

– Пожалуйте за мной, синьорина.

Служанка провела Адриану через анфиладу залов, в окнах Адриана успела рассмотреть прилегающий к дому парк и холмистый сельский пейзаж за ним. И больше ничего такого, что могло бы подсказать ей, где она находится. Обычное загородное поместье, каких тысячи по всей Франции.

Ее ввели в небольшую гостиную, и Адриана тут же вспомнила слова Николаса о ее «вечной» улыбке на лице. Представ пред своими похитителями, встречавшими ее стоя, она почувствовала на лице ту самую застывшую улыбку.

Адриана сделала реверанс.

– Герцогиня, – приветствовала она.

– О, вы прекрасно выглядите, мадемуазель, – ответила ей герцогиня Орлеанская. – А я все никак не могу прийти в себя после того ужасного события.

– Зачем вы все это устроили, герцогиня? – спросила Адриана, и голос ее слегка дрожал от злости. – Чего вы от меня хотите?

Герцогиня Орлеанская прижала руку к груди.

– Моя дорогая, вас похитили, но злоумышленники допустили одну маленькую ошибку, они совершили злодеяние на земле моего брата, графа Тулузского. Вам повезло, его егерь освободил вас. Совершенно естественно, что вас привезли сюда. И уж так случилось, я как раз приехала навестить брата.

– Я не могу припомнить, чтобы со мной происходило нечто подобное, – ответила Адриана.

Герцогиня мило улыбнулась.

– Это неудивительно, – ответила она. – Не хочу показаться нелюбезной, – продолжала герцогиня, – позвольте представить вам моих друзей, они приехали со мной из Парижа: мадам де Кастри и мадемуазель де Креси.

Адриана намеревалась держать себя с незнакомками равнодушно и холодно, желая тем самым показать, сколь сильно она возмущена своим похищением. Но как только услышала имя мадам де Кастри, вспыхнула, как девочка, и тут же сделала реверанс. Это имя было ей хорошо известно и очень многое для нее значило.

Мадам де Кастри оказалась маленькой хрупкой женщиной, с лицом совершенно обыкновенным. На вид ей можно было дать и сорок лет, и все шестьдесят. Но глаза… Глаза ее сияли умом, и, насколько Адриана знала, умом необыкновенным.

Мадемуазель де Креси была полной противоположностью: довольно молодая, лет двадцати пяти, очень высокая, не менее шести футов. Она стояла, застыв, как прекрасная фарфоровая кукла. Медно-рыжие волосы, серые глаза, в которых Адриана ничего не смогла прочесть. Адриана удивилась, так сильно эти глаза напомнили ей глаза Густава.

– Теперь, когда мы все знакомы, – продолжала герцогиня, – самое время приступить к утреннему шоколаду.

Адриана кивнула, голова ее лихорадочно заработала, решая уравнение с несколькими неизвестными. Часть этого уравнения была решена несколькими днями раньше: записка с совой свидетельствовала о том, что герцогиня Орлеанская – член «Корая». Королевой же «Корая» являлась мадам де Кастри, – пожалуй, самая умная и образованная женщина Франции.

Убранство гостиной отличалось скромностью: вокруг небольшого карточного столика стояли четыре стула.

Адриана не решалась занять предложенное место. В Версале существовало строгое «право на табурет». [18] И займи Адриана сейчас, в присутствии таких важных персон, отдельный стул, это может сойти за вопиющую бестактность. При дворе даже герцогиням в присутствии высочайших особ приходилось довольствоваться раскладными стульчиками. Заметив ее нерешительность, герцогиня Орлеанская улыбнулась.

– Садитесь, дорогая, здесь мы все равны.

В чашках тончайшей росписи подали еще дымящийся шоколад. Когда Габриэла ушла, плотно притворив за собой тяжелые двери, мадам де Кастри кашлянула, взяла в руки чашку и распевно произнесла:

– Chairete, Korai, Athenes therapainai, — в переводе с греческого это означало: «Приветствую, Корай, подруг богини Афины».

– Chairete, – заученно отвечала Адриана вместе с двумя другими женщинами.

– Enthade euthetoumen temeron, – продолжала мадам де Кастри.

– Heglaux, ho drakon, heparthenos, — ответили остальные. И затем все вместе они закончили приветственный ритуал: – «Сказанное здесь не разглашается».

Мадам де Кастри улыбнулась и сделала маленький глоток из своей чашки.

– Я очень рада, Адриана, – начала она, – наконец-то познакомиться с вами. Наши сестры из Сен-Сира мне рассказывали о вас много лестного.

– И я рада познакомиться с вами, маркиза, – ответила Адриана. – Однако если бы меня пригласили, то я бы с превеликим удовольствием откликнулась, и при этом никого бы не потребовалось лишать жизни. – Она осуждающе посмотрела в сторону герцогини.

Герцогиня спокойно сделала глоток из своей чашки.

– Уверяю вас, моя дорогая, – произнесла она, – никто не пострадал. – Герцогиня осторожно приложила к губам салфетку.

– Почему вы так уверены в этом?

Герцогиня улыбнулась.

– Негодяев, которые вас похитили, строго допросили. Кроме того, в Марли уже сообщили обо всем случившемся с вами. Из Марли за вами уже отправлен конвой во главе с вашим телохранителем. Когда они прибудут, вы сами убедитесь, что ваш молодой друг жив и невредим. Но из всего этого следует, что у нас не так много времени на досужие разговоры.

– В таком случае я внимательно слушаю вас, – ответила Адриана.

– Насколько я понимаю, вы не знали, что герцогиня состоит в нашем обществе, – произнесла мадам де Кастри.

– Я узнала об этом только тогда, когда получила от нее записку со знаком Афины, – ответила Адриана.

– Я не была уверена, что вам удалось узнать содержание записки, – сказала герцогиня и впервые сдвинула брови, – все эти ужасные события…

– Герцогиня, не будем сейчас говорить о том, кто виновен в моем похищении. Меня похитили и везли всю ночь верхом в седле. Я очень устала, и у меня все тело в синяках, поэтому вы должны простить мне излишнюю прямолинейность. Министр Торси подозревал вас и герцога в убийстве дофина и покушении на короля. Я хочу услышать ответ из ваших уст: действительно вы причастны к этому или нет.

Герцогиня закрыла глаза, когда она вновь открыла их, в глазах стояли слезы. При этом герцогиня как-то резко постарела, и ей уже никак нельзя было дать ее сорок три года.

– Я не могу не признать, мадемуазель, что у Людовика есть некоторые недостатки, как, впрочем, у каждого живого человека. Но все же король – мой отец, и он сделал то, на что не отваживался до сих пор ни один другой король: признал брата и меня своими законными детьми.

– Именно это взбудоражило всю Францию и особенно вашего мужа. Всем стало ясно, что со смертью дофина по закону престолонаследия корона Франции достается герцогу Орлеанскому.

– Мой супруг обладает многими достоинствами, – произнесла герцогиня, – но амбициозность не входит в их число. В силу своего характера он не способен на ту хитроумную и подлую интригу, в которой его обвиняют. Но вы требуете от меня не опровержений, вам нужна клятва в невиновности. Так вот, не я была организатором того ужасного несчастья, свидетелями которого мы с вами оказались. Я даже не подозревала, что это покушение готовится. Клянусь перед лицом Бога Отца, и лицом его сына Иисуса, и перед всеми сестрами Афины – ни я, ни мой муж не виновны в этом злодеянии. – Она наклонилась вперед и поставила чашку на стол. Чашка, соприкоснувшись с поверхностью стола, громко звякнула. – Хотя стоило бы мне найти виновника, министр тут же принялся бы утверждать, что герцогиня Орлеанская посвящена в тайну заговора, – закончила герцогиня раздраженно.

– Благодарю вас, герцогиня, за вашу искренность. Тогда я не понимаю, какую же важную тему мы должны здесь обсудить?

– Важная тема на сегодня – это вы, мадемуазель, – ответила за герцогиню мадам де Кастри. – Совсем недавно вы стали довольно важной особой.

– Вы имеете в виду интерес, проявленный ко мне королем?

– И его в том числе, – сказала мадам де Кастри. – Прежде всего позвольте мне уведомить вас, что Тайный орден Афины очень долго работал над тем, чтобы поместить женщину в Академию наук. В результате вы и оказались в Академии. Мы также работали над тем, чтобы наш человек попал в самое ближайшее окружение короля, и – voila[19], король проявляет к вам живейший интерес.

– Вы хотите сказать, что все это результаты работы ордена?

– Во-первых, ваше назначение в Академию – безусловно, да. Вам стоит за это выразить благодарность присутствующей здесь мадам герцогине. Во-вторых, ваша близость к королю – в большей степени счастливая случайность, но мы не должны ее упустить.

– Я… – Адриана запнулась. – Я не думаю, что так близка к королю, как вы полагаете.

– О нет, мадемуазель, – впервые подала голос женщина с лицом фарфоровой куклы, – как раз наоборот, вы даже не представляете, насколько близко вы стоите к королю. – Адриана вздрогнула. Мадемуазель де Креси сидела так тихо, что она почти забыла о ее существовании, несмотря на ее такую яркую внешность. Но сейчас слова де Креси привлекли к ней внимание всех присутствующих женщин.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Адриана.

– Я хочу сказать, что в скором будущем вы станете супругой его величества, – Креси сообщила потрясающую новость как нечто всем давно известное и само собой разумеющееся. – Вы, Адриана де Морней де Моншеврой, будете новой королевой Франции.

18. Молниеотвод

Крики за спиной делались глуше, по мере того как Бен несся по Тримонт-стрит. С Тримонт-стрит он свернул на Бикон-стрит. Несколько человек, попавшихся навстречу и спешащих в сторону пожара, окинули его недоуменными взглядами.

– Эй, парень, что там горит? – спросил у Бена мужчина, показавшийся ему знакомым. Второго встречного он знал наверняка. Это был капитан полиции Самуэль Горн, он тоже спешил в сторону горящей печатни. У Бена молнией пронеслось в голове: «Надо все рассказать капитану, он поможет. Пусть засадит Брейсуэла в тюрьму, а лучше отправит на виселицу. Оттуда этот негодяй уже не сможет причинить никакого вреда».

Но тут он вспомнил ужасный красный глаз. Ему мерещились застывшие глаза Джеймса, Бен все еще чувствовал, как Брейсуэл цепко держал его в своих лапах там, на пустыре. Нет, нужно немедленно покинуть Бостон, в противном случае ему конец.

– Прочь из Бостона, – громко выкрикнул Бен. Совершенно ясно, Брейсуэл убьет его, если он останется в городе. А что если Брейсуэл будет следовать за ним повсюду? А если не Брейсуэл…

Перед глазами всплыли нацарапанные на листке бумаги каракули: «Я вижу тебя». Это сообщение отправил не Брейсуэл, оно пришло из Франции или бог его знает откуда. Хотя это не могло быть простым совпадением: не успело прийти сообщение, как появился Брейсуэл, чтобы совершить убийство.

Бен еще раз свернул направо. Он пересек Большой пустырь и пустился вверх, огибая подножие Коттон-Хилл. Выбраться незамеченным из Бостона не так-то легко. Город располагался на полуострове и с материком соединялся перешейком, который бостонцы для краткости называли «шеей». Брейсуэлу не требовалось прилагать особых усилий, чтобы выследить Бена, нужно просто ждать у перешейка.

Из бурлящего вихря мыслей и эмоций Бен сосредоточенно пытался составить какой-нибудь план, придумать что-то такое, что спасет его, вернет к жизни Джеймса и все исправит к лучшему. И его осенило – лодка господина Даре. Он плавал на ней несколько дней назад. Именно лодка вызволит его из Бостона, ну по крайней мере даст время все спокойно и хорошенько обдумать. А ноги сами несли его в неожиданно выбранном направлении: вокруг холма – к мысу Бартон.

Не успел Бен обогнуть холм, как его облаяли собаки француза, они набросились точно так же, как в то злополучное утро, когда он впервые столкнулся с Брейсуэлом на Большом пустыре. Собаки даже не лаяли, а остервенело завывали. Откуда-то сверху, из черных зарослей деревьев, доносились выворачивающие душу жалобные вопли козодоя. Поглощая последние остатки дневного света, свинцово-серые тучи затягивали небо, призывая кромешную тьму безлунной ночи, но, что хуже всего, обостренный слух Бена уловил звук копыт – еще очень далекий, но неумолимо приближающийся.

Бен продолжал бежать так быстро, как ему позволяли иссякающие силы. Одной рукой он придерживал полы пальто Джеймса, а в другой держал свой фонарь. От страха Бену казалось, что Брейсуэл настигнет его раньше, чем он успеет добежать до маленького спасительного причала господина Даре. А может, лучше через низину Роксбери, там на лошади наверняка не проехать. В темноте среди болот, возможно, удастся спрятаться, если, конечно, Бен не утонет, что тоже вполне вероятно.

А что если добраться до утеса Уэст-Хилл? Бен немного изменил направление маршрута. Сворачивать с городских улиц в безлюдные дикие окрестности показалось Бену крайней глупостью. Но возвращаться было уже поздно.

Оставалось лишь надеяться, что он знает окрестности Бостона лучше Брейсуэла.

Собаки за спиной залаяли еще громче, когда он, задыхаясь, побежал по отлогому хребту, тянувшемуся между Коттон-Хилл и Бикон-Хилл. На вершине хребта ветер, гулявший по безбрежным морским просторам, обрушился на Бена с дикой яростью. «Беги, – казалось, взывал ветер, – беги».

Донеслось ржание лошади, и Бен нырнул вниз, к вонючей топкой низине, на краю которой смутно поблескивала стальная гладь воды.

Звук топота копыт за спиной нарастал. Бен преодолел котловину и начал карабкаться вверх по крутому склону Уэст-Хилл. Оглянувшись, он увидел на фоне сумеречного неба черный силуэт всадника. Над всадником дугой мерцало оранжевое сияние.

– Бенджамин Франклин! – рокотом прокатился голос Брейсуэла.

Бен не подозревал, что у него еще есть силы, чтобы ускорить бег, но ноги сами задвигались быстрее. Взобравшись на утес, он посмотрел вниз, в бездну мрака, и замешкался чуть дольше, чем следовало. В легкие впились миллионы раскаленных игл, ноги скользили по невидимому в темноте краю утеса. Бен тупо осознал, что продолжает держать в руке фонарь. Рядом в землю ударила молния, его ослепила яркая вспышка, уши заложило от резкого хлопка, похожего на звук удара одной доски о другую. Бена обдало жаром, и волосы на голове встали дыбом. Он закричал, споткнулся и упал на колени. Все звуки вокруг слились в один, когда за спиной беглеца остановилась лошадь. Медленно Бен поднялся и повернулся лицом к своему преследователю.

Брейсуэл молча наблюдал за ним, их разделяли каких-нибудь десять шагов. Его крафтпистоль – все еще раскаленно-красный – был нацелен прямо на Бена.

Брейсуэл хрипло засмеялся.

– Встречаются порой такие неисправимые мальчишки, – произнес он. Его глаза сверкали устрашающим огнем из-под полей шляпы. Возможно, это было то же самое свечение, что поднималось над головой колдуна.

– Ты убил Джеймса, – сказал Бен. И сам удивился своему голосу.

– Он бы все равно умер. Все когда-нибудь умирают, – рассудительно ответил Брейсуэл. – Конечно, Джеймс мог бы прожить долгую жизнь и умереть естественной смертью, если бы у него не было такого непослушного брата.

– Я ненавижу тебя, – сквозь зубы процедил Бен. – Какое ты имеешь право, чтобы… чтобы…

– Чтобы что, Бен? Здесь дело не в праве, глупый мальчишка, а в силе. Я обладаю силой, чтобы делать то, что должно быть сделано. Только и всего.

– Но зачем ты преследуешь меня?

– Я предпочел бы не отвечать на вопрос, Бен, это пустая трата сил и времени. Если я начну объяснять тебе причину, придется еще раз пересказывать все, когда я возьму на прицел Джона.

– Джона? – чуть не задохнулся Бен. Он совершенно забыл, что и Джон впутан в этот кошмар.

– Ну конечно, – ответил Брейсуэл, самодовольно поигрывая крафтпистолем. Бен понял, что момент настал – упусти его, и тогда этот момент станет последним в его жизни. «Крылатый» фонарь был направлен в сторону Брейсуэла, оставалось только поднять его и выдвинуть защелку. Дрожь побежала по руке вверх, пальцы продолжало покалывать даже тогда, когда Бен отбросил свое оружие в сторону. Он зажмурился и рухнул на землю. Но и это не спасло, он все равно увидел, как белое пламя выгнулось дугой между крафтпистолем и его изобретением. Лошадь громко заржала.

Бен откатился назад и кубарем полетел вниз. Его несло сквозь заросли шиповника; у самого подножия утеса он так сильно ударился, что перехватило дыхание. Он попытался вдохнуть, понимая, что, вероятно, сломал себе ребро.

Но и оглушенный нестерпимой болью Бен злорадно торжествовал: «Проектор сработал!» Тогда, во сне, Брейсуэл целился в Бена из пистолета. Все правильно, это был крафтпистоль. Если бы Бен ошибся, все усилия были бы напрасны и он остался бы на этом утесе. Мертвый. Бен осторожно поднялся на ноги. Невероятно, но после краткого осмотра своего тела он понял, что все кости целы. Внезапно Бен почувствовал запах горелого мяса и волос.

Он посмотрел вверх и не поверил своим глазам – на фоне слабо освещенного неба вырисовался тонкий, шатающийся силуэт.

– Черт тебя дери, – явственно услышал Бен. Брейсуэл уцелел, хотя заряд, возвращенный проектором в крафтпистоль и взорвавшийся там, должен был убить его. Но Брейсуэл – живой – стоял на вершине утеса, длинное, острое лезвие его клинка, прорвав ножны, торчало наружу.

Даже во время приливов утес окружала каменистая гряда. И сейчас Бен несся по ней, как дикий зверь, спотыкаясь и падая. Его ладони были изранены, а колени разбиты в кровь. Раньше Бен боялся смерти, теперь же – того, что страшнее смерти, того, что он не мог определить словами. Но это ужасное нечто, сверкая глазами, преследовало его в окружении уже знакомых призраков.

Сбегающему по склону Бену казалось, что он движется быстрее Брейсуэла. Уже было видно, как в Чарльз-Ривер отражаются огни работающих на мысе Бартон медных мастерских. На полпути от мыса находился маленький причал, где несколько дней назад Бен оставил лодку мистера Даре, тут же рядом стоял и дом.

Наконец Бен добежал до лодки, она лежала на том же самом месте, где он ее оставил. На ощупь, проклиная тугой узел, Бен принялся развязывать веревку, она тотчас окрасилась кровью его израненных рук. Бен не видел, что происходило у него за спиной, но кожей чувствовал нависающую черноту. Он вздрогнул, представляя, как длинное лезвие входит в тело.

Узел наконец поддался, и, захлебываясь слезами, Бен начал толкать лодку к воде. Лодка упорно не двигалась с места. Он навалился на корму, ноги вязли в грязи, их приходилось с усилием вытаскивать.

Лодка чуть продвинулась, и Бен налег на нее с удвоенной силой. Лодка нехотя поползла вперед. Бен продолжал толкать ее, пока не оказался по пояс в воде и не почувствовал, что нос суденышка легко и свободно скользит по воде. Подняв брызги, он обеими руками ухватился за борт и перевалился в лодку.

– Кто это там? – донесся с берега крик. – Кто барахтается в моей лодке?

Бен обернулся на крик – в освещенном проеме дверей дома маячила черная фигура господина Даре. И тотчас Бен увидел бледные огоньки, сопровождающие Брейсуэла.

Слова застряли у него в горле. Времени на то, чтобы развернуть парус и отдаться на волю спасительного ветра, уже не оставалось. Бен схватил весло и принялся вставлять его в уключину. Неожиданно лодка дернулась: бледная рука ухватилась за корму, и в темноте засверкали ужасные глаза Брейсуэла. Плохо соображая, что делает, Бен схватил второе весло и ударил им по бледной руке. Затем поднял весло вверх и со всей силы обрушил его на голову Брейсуэла. Тот упал. Третий удар пришелся по воде. Бен потерял равновесие. От падения на дно лодки его удержала мачта. Задыхаясь, ловя ртом воздух, он кое-как вставил в уключину второе весло, сел и начал грести. Налегая на весла, Бен не спускал глаз с берега. Господин Даре продолжал что-то кричать, стоя в дверях, но вот черная тень поднялась из воды и закрыла его.

– Мистер Даре! Бегите! – хрипло крикнул Бен и еще сильнее заработал веслами. Он не бросил грести даже тогда, когда лодку подхватило течением и понесло. Начался отлив. Огни Бостона и отвратительные тени, которые отбрасывал город, уплывали вдаль.

19. Стать королевой

–  Королевой?! – вскричала Адриана. – Это полная чушь.

Креси улыбнулась.

– Не знаю, слышали ли вы что-нибудь о нашей сестре Креси, – сказала мадам де Кастри. – Она – наша тайна. Первый раз я встретилась с мадемуазель в тысяча семьсот шестом году, когда ей было всего восемь лет. В то время я была фрейлиной ее величества, – пояснила она, обращаясь к герцогине Орлеанской.

– Как раз тогда мы с вами познакомились, и я вступила в «Корай», – добавила герцогиня, с восхищением глядя на мадам де Кастри.

– Именно в тот год герцог, ваш супруг, как-то вечером и рассказал нам прелестную историю о маленькой девочке, которая умеет предсказывать будущее.

Герцогиня перебила ее.

– Моего супруга всегда обманывали всякого рода шарлатаны, – призналась она. – Его неуемный интерес к науке и одновременно к всевозможным потусторонним явлениям сделал его чрезмерно доверчивым. Тогда он познакомился с каким-то человеком из Вены, который уверял его, будто видит будущее, глядя в стакан с водой. – При этих словах герцогиня состроила презрительную гримаску. – В это время у герцога была интрижка с ла Сериу, этой маленькой куртизанкой, и они находились в ее доме. Предсказатель заявил, что ему нужна наивная девочка, для того чтобы посмотреть в стакан, – герцогиня сделала жест в сторону Креси. – Судьба в те дни была не слишком благосклонна к мадемуазель, и она находилась на попечении у той распутной женщины.

Мадам де Кастри продолжила рассказ герцогини:

– Герцог пожелал убедиться в талантах господина из Вены. Он попросил мадемуазель Креси посмотреть в стакан и описать находившиеся по соседству апартаменты мадам Нанкре. После того как Креси обрисовала их, туда отправили слугу, чтобы он проверил достоверность описания. Креси не допустила ни малейшей ошибки, она совершенно точно описала, какая в комнате мебель, как она расставлена, кто находится в комнате, словом, все. – Говоря это, мадам де Кастри потирала руки, словно они у нее болели. – Когда я узнала об этой истории, то сама решила проверить и убедиться в ее подлинности. Очень быстро я обнаружила, что господин из Вены – явный шарлатан, а вот наша дорогая Креси, которая здесь присутствует, – истинная жемчужина. Истекшие годы доказали, что ее талант безупречен. Девять лет назад, задолго до того дня, когда его величество обманули смерть с помощью персидского эликсира, Креси предсказала нам это событие.

В течение всего странного рассказа Адриана не сводила глаз с Креси, но молодая женщина никак не отреагировала на восхваление ее необычных способностей.

– Когда она выросла, – продолжала мадам де Кастри, – она вступила в наш Тайный орден.

Адриана, не спуская с Креси пристального взгляда, спросила:

– И вы предсказали мой брак с королем?

Креси кивнула:

– Да, мадемуазель. Я видела церемонию вашего бракосочетания. Видела, как вы с королем стоите перед архиепископом. Сомнений не остается.

– Сомнения остаются, – вспыхнула Адриана. – Я могу не принять предложения короля.

Мадам де Кастри пристально на нее посмотрела и сурово покачала головой:

– Вы должны принять предложение, мадемуазель де Моншеврой. Вы должны стать супругой короля.

– Но почему?

Заговорила герцогиня:

– Ментенон никогда не была одной из нас. Она даже не знала о нашем существовании. Но моя мать, допущенная на королевское ложе до Ментенон, принадлежала к «Кораю». Рядом с королем она была ушами и глазами «Корая», хотя король об этом и не догадывался. Теперь же у нас нет таких глаз и ушей.

– Все так просто объясняется? – удивилась Адриана. – Вам нужно только то, чтобы к королю был приставлен человек, который докладывал бы вам о каждом его телодвижении? В течение последних двух лет «Корай» никаким образом не давал о себе знать. И вот теперь вы похищаете меня, но только для того, чтобы сообщить, что я должна своими собственными руками разбить свою жизнь, отказаться от всего, что мне дорого, и все ради того, чтобы у вас был свой человек рядом с троном?!

– Мы не давали о себе знать, – сказала мадам де Кастри, – потому что именно два года назад Креси увидела эту свадьбу. И мы не хотели, чтобы люди, знающие о существовании «Корая», связывали появление новой королевы с нашим влиянием. В этом же кроется и причина вашего мнимого похищения.

– Я могла бы проявить больше изобретательности, будь у меня побольше времени, – подала голос герцогиня Орлеанская. – Я предполагала организовать встречу совсем по-другому. Но после смерти дофина и покушения на короля любая связь с вами вызвала бы подозрения. Ведь Торси и так нас подозревает.

– Торси известен мой интерес к науке, – сказала Адриана, – и то, что ваш муж содействовал моему устройству в Академию наук.

– И что в этом подозрительного? – изумилась мадам де Кастри. – В этом нет ничего противозаконного или неприличного. Не придавайте значения подозрениям Торси. Знайте, Адриана, хотя мы хранили молчание последние годы, мы продолжали делать то, что было в наших силах. Именно герцогиня попросила своего супруга устроить вас при королевской библиотеке, благодаря чему вас заметил Фацио де Дюйе.

– Звучит так, – слабо пыталась сопротивляться Адриана, – словно все это делалось не столько для меня лично, сколько для того, чтобы через меня следить за господином де Дюйе.

– Вы эгоистичны, – чуть слышно даже не произнесла, а выдохнула Креси. Адриана повернула голову в ее сторону и посмотрела прямо в удивительные глаза. – Пелена мрака опускается на мир, и вы тесно связаны с этим мраком. Помните, когда вы первый раз столкнулись с «Кораем»? Вам было всего девять лет.

– Я помню, – ответила Адриана. – Вы и это видели?

Будто не слыша вопроса, Креси продолжала:

– Вы помните наш символ? Сова означает не только стремление к знаниям, которых жаждут наши сердца, не только святую обязанность любить и помогать сестрам богини Афины. У этого символа есть высший смысл, дорогая сестра. Вы помните, в чем он заключается?

Адриана опустила глаза и тихо произнесла:

– Хранить и оберегать.

– Да, подхватила Креси. – Но, похоже, вы помните только о первой части нашей клятвы.

– Я считала, что меня покинули и забыли, – обиделась на ее слова Адриана. – Я думала, меня исключили из ордена и даже не предупредили об этом! А теперь вы хотите, чтобы я была верна клятве… – Она оборвала себя на полуслове. Не стоило выплескивать давно наболевшую горечь и обиду.

– Но теперь-то вы знаете, что все это время мы были с вами?

– Я знаю только то, что вам нужна. Вы говорите о пелене мрака, но я даже представления не имею, что это такое. Вы говорите «хранить и оберегать», но что я должна хранить и оберегать?

– Род человеческий, – совершенно спокойно произнесла мадам де Кастри, – и жизнь на земле.

Адриана надолго замолчала, она не знала, что на это ответить.

– Я выйду замуж за короля и тем самым сохраню род человеческий? – наконец решилась она продолжить разговор.

– Я не видела всю картину в целом, – призналась Креси, – только отдельные эпизоды. Я видела, как надвигается пелена мрака, потому что вы открыли дверь в эту обитель мрака, и вы же теперь должны помочь закрыть эту дверь.

– Ваши слова похожи на бред, – вспыхнула Адриана. – Извините меня, госпожа маркиза, госпожа герцогиня, я служу науке, математике, а то, о чем вы здесь говорите, похоже на мрачные суеверные страхи, на детские страшилки. Когда же дочери Афины утратили веру в науку и могущество Бога, который постигается посредством науки, и вернулись к предрассудкам и черной магии? – Она сама чувствовала, что ее слова звенят в воздухе, как отравленные стрелы, пущенные из тугого лука. Стоило снова обрести сестер по Афине, как тотчас, похоже, ее слова заставят их отвернуться от нее навсегда. Лица герцогини Орлеанской и мадам де Кастри застыли. Наконец мадам де Кастри строго сказала:

– Мне известно, что вы любите уравнения. Вы им доверяете. Это хорошо. Это замечательно. Но в мире существуют такие уравнения, что только Господу Богу под силу их разрешить. И когда такое уравнение возникает перед человеком, помочь его решить может только интуиция. Моя интуиция подсказывает, что остановить надвигающийся мрак мы сможем только в том случае, если вы будете рядом с его величеством. Необходимо принести себя в жертву, – тихо закончила она. – Выйти замуж за величайшего из всех королей – не самая страшная жертва, на которую может пойти женщина.

Адриана знала, что статус королевы сделал Ментенон несчастной. Быть супругой Короля-Солнце оказалось смертной мукой, которую Ментенон никому бы не пожелала. И это несмотря на то, что она глубоко и искренне любила Людовика. Адриана же Людовика не любила.

Но мадам де Кастри права.

Адриана посмотрела на женщин, молча ожидающих ее ответа.

– Я не знаю, над чем работает Фацио, но я могу рассказать о некоторых отдельных деталях, мне известных. И, возможно, более светлые головы, чем моя, смогут разгадать эту загадку. Мне кажется, они создают новое оружие. Если мы располагаем временем, я напишу уравнение, над которым они работают.

– Будьте так любезны, – ответила герцогиня.

– Его величество… Если его величество сделает мне предложение, я не вижу причины ему отказывать. Но я совершенно искренне заявляю, что каждый день буду молиться, чтобы такого предложения он мне не сделал.

– Поспешите с молитвой, – сказала Креси с легкой печалью в голосе, – потому что уже сегодня вечером он сделает вам предложение.

Адриана закрыла глаза.

– Если вы видите такие вещи, почему не можете увидеть чем занимается Фацио? – спросила Адриана. – Почему вы не можете увидеть то, что принесет нам пелена мрака, которую вы предсказываете?

Недовольная улыбка дернула губы Креси:

– Когда я была совсем юной, то могла увидеть все, о чем меня просили, но с каждым годом мое видение становится слабее. Сейчас это сделалось моим проклятием. Я не могу видеть то, что хочу. Я вижу только то, что Богу угодно мне показать.

– Или дьяволу? – съязвила Адриана.

– Богу или дьяволу – не важно, – выдохнула Креси. – Важно то, что все мои видения непременно сбываются; а они редко бывают приятными.

Спустя два часа прибыла карета из Марли. Ее сопровождали тридцать гвардейцев Швейцарской роты, четыре стрелка и десять верховых карабинеров. Адриана, стараясь оставаться равнодушной, наблюдала, как внушительная кавалькада въезжала во двор. Она сосредоточила все свое внимание на деталях экипировки, поэтому не сразу заметила два бездыханных тела, лежащих перед домом. Им была отведена роль похитителей. Один из лежащих был одет точь-в-точь как тот незнакомец, что угрожал ей крафтпистолем, но Адриана точно знала, что это не он.

Во главе швейцарцев ехал Николас с осунувшимся и печальным лицом, одна рука болталась на перевязи, и потому, сидя в седле, он слегка покачивался.

– Мадемуазель, – бросился он к ней, спешившись, – мне нет прощения за то, что я не уберег вас. – Он склонил голову. – Простите меня, – сказал он таким голосом, что у Адрианы сжалось сердце. Он, верно, возненавидел бы ее, узнай, что его позор и пролитая кровь – всего лишь малозначащие детали в разыгранном представлении.

– В этом нет вашей вины, – так, чтобы все слышали, громко ответила она. – Я бы предпочла быть убитой, нежели видеть, как такой отважный воин сокрушается от стыда.

– А я бы предпочел умереть, нежели позволить им прикоснуться к вам, – ответил Николас.

Адриана широко улыбнулась:

– Но кто бы в таком случае сопровождал и охранял меня сейчас, сударь?

Николас снова поклонился и, передав поводья своей лошади одному из стрелков, проводил ее до кареты.

Как только они сели в карету, процессия тронулась в путь. Николас молчал.

– Вы серьезно ранены? – спросила Адриана спустя некоторое время.

– Я чувствовал бы себя несравнимо лучше, если бы рана моя была серьезной, – улыбнулся он печально. – Когда на нас напали и я вышел из кареты, пуля слегка задела мне плечо. А потом что-то… я не знаю, что это было. Как будто бы свет и жизнь высосали из меня, я провалился во тьму, а когда очнулся, ничего не помнил.

– Если пуля задела плечо, то зачем вам перевязь? – удивилась Адриана.

– Кость задета, – признался Николас. Он помолчал, затем добавил: – Я слышал, что его величество очень рассержены.

– Не беспокойтесь, Николас, я заступлюсь за вас перед королем.

– Сударыня, я хотел лишь сказать, что король волнуется о вас. – Он отвернулся к окну и совсем тихо произнес: – Многие испугались, что вас убьют или случится что-нибудь очень нехорошее.

– Но вы же видите, со мной все в порядке.

В карете на какое-то время воцарилось молчание, но вскоре Николас вновь повернулся к ней лицом. Его глаза сияли, но было в них нечто такое тяжелое, что они казались одновременно и ужасными, и прекрасными.

– Я хочу сказать вам, мадемуазель, – начал он, – что если какой мужчина осмелится к вам прикоснуться без вашего на то согласия, это будет означать только одно – я мертв, вознесся к Богу и потому не могу защитить вас. Я бы пожертвовал вечным спасением только ради того, чтобы вы не подвергались новым оскорблениям.

– Полноте, – смутилась Адриана, – полноте, Николас.

Они обменялись долгим проникновенным взглядом. Адриане казалось, что она летит вниз с огромной высоты.

– Вы меня не поняли, – после долгого молчания произнес Николас.

– Нет, Николас, думаю, что я очень хорошо вас поняла, – ответила она.

Было уже совсем темно, когда они подъехали к Марли. Адриане доложили, что король перед сном примет ее у себя в спальне. В дороге, как Николас ни боролся с собой, он все же уснул. Один из гвардейцев сообщил ей, что Николас не ел и не спал с момента ее похищения.

Путь в королевские покои лежал через огромную галерею. Адриана поразилась картине, представшей ее глазам. Галерея, как ковром, была устлана телами придворных. Они сидели или полулежали на полу, играли в карты. Людовик построил Марли как обитель уединения и покоя. И хотя король мог легко обходиться без придворных, сейчас казалось, что он не может существовать без них.

Ее появление привлекло внимание, и по галерее пронесся гул: ее поздравляли с благополучным вызволением из плена. Лица придворных изображали услужливую доброжелательность, и у Адрианы холодок пробежал по спине. Она почувствовала, как пристально вся эта толпа следит за ней, оценивает, строит предположения, как она себя поведет, и как это отразится на их жизни, и какую пользу можно извлечь из ее присутствия при короле.

– Благодарю вас, – отвечала на поздравления Адриана, делая реверанс. – Граф Тулузский и его егерь оказали мне неоценимую услугу, только благодаря им я сейчас стою перед вами.

Адриана сделала еще один реверанс и позволила своему эскорту препроводить ее к королевскому ложу.

Людовик в роскошном халате возлежал на постели, прикрытый до пояса богато расшитым покрывалом.

– Моя дорогая мадемуазель де Моншеврой, – приветствовал ее король сильным, уверенным голосом, – очень рад видеть вас живой и в полном здравии. Господь взыщет с меня за пережитые вами страдания. Молю вас об искреннем прощении.

– Я… Нет-нет, вам не надо молить меня о прощении, ваше величество, во всем, что со мной приключилось, нет вашей вины. Следуя воле Всевышнего, граф Тулузский и гвардейцы Швейцарской роты не позволили моей душе расстаться с телом.

– Вы не ранены? Вам не причинили никакого вреда?

– Никакого, кроме того, что задержали мое прибытие в Марли, ваше величество.

– Ах, Адриана, я мужчина и король великой Франции, но вы превзошли меня своей любезностью, – произнес Людовик и указал Адриане на маленький стульчик, приставленный к его кровати. – Присядьте сюда, я думаю, вы устали с дороги. Кроме того, мне нужно кое-что вам сказать, нечто такое, на что еще несколько часов назад, боюсь, у меня не хватило бы духа.

– Ваше величество…

– Я так много и многих потерял, Адриана, так далеко в прошлом остались мои славные, счастливые дни. Но я хочу, я должен вернуть эти дни. Я нужен Франции таким, каким был в молодости, тогда и сама Франция вернется к временам торжества и славы. Вы понимаете меня, Адриана?

– Понимаю, ваше величество, – ответила Адриана.

– Но я уже не тот, каким был, я стал лучше. Ментенон научила меня быть лучше себя самого. И хотя она вначале сама была просто моей любовницей, она научила меня расточительно менять любовниц по первой прихоти и капризу. – Людовик нахмурился. – Знаете, совсем недавно я собирался завести новую любовницу. И мой выбор пал на вас, Адриана.

– На меня, ваше величество?

– Да, Адриана. Вы так похожи на Ментенон. – Людовик приподнялся и сел в кровати. – Вы видите, как я изменился после смерти дофина? Огонь, который должен был убить меня, лишь пробудил во мне чудодейственную силу персидского эликсира. И сейчас, когда ко мне вернулось зрение, посмотрите, каким молодым я стал!

Адриана почувствовала, как лоб у нее покрылся испариной. Король ничуть не изменился с тех пор, как она видела его в последний раз, если не считать того, что глаза его казались сосредоточенными на чем-то очень далеком и отстраненном. Она не понимала, о чем он говорит.

Растерявшись, Адриана молчала. Людовик взял ее за руку.

– Я понимаю, это невероятно, и вы чрезвычайно удивлены. Должен признаться, что последние годы я чувствовал себя значительно моложе своих лет, но и думать не смел, что увижу себя двадцатилетним юношей, и вот пожалуйста! Сейчас время необычайных чудес! И мои новые помолодевшие глаза смотрят на вас, Адриана, и видят не просто другую Ментенон. Вы красивы и добры, при этом всегда улыбаетесь. Вы невероятно облагодетельствуете меня, двор и Францию, если согласитесь стать моей супругой и королевой. И как королева подарите Франции нового наследника.

Адриана чувствовала, что не в силах сдержать слезы, и они катились по ее щекам, обжигая. Но она плакала беззвучно. Стоявший в другом конце комнаты Ботем отвернулся, лицо его исказилось от сострадания. Адриана не могла бы сказать с полной уверенностью, кому предназначалось сострадание камердинера – королю или ей.

Если Людовик и видел ее слезы, то ничего не сказал по их поводу. Он продолжал смотреть куда-то вдаль, мимо нее, с ожидающим выражением на лице. Она молчала до тех пор, пока не почувствовала, что может говорить совершенно спокойно.

– Я согласна, ваше величество. Я никогда бы не смогла сказать вам «нет».

По крайней мере теперь она попала в самый центр событий, жизни.

20. Тич

Рассвело, и обнаружилось, что берег исчез из виду. Бен протер глаза, от усталости и бессонной ночи их жгло так, словно кто-то швырнул в них песком. Бен не замечал нежной прелести наступившего утра, он видел только края огромной синей тарелки и себя, плавающего посередине.

От баталий минувшего дня болело все тело, а голова напрочь лишилась способности соображать. Ночью Бен не сомкнул глаз, в воспаленном мозгу беспрестанно всплывали картины пережитого кошмара, но у него уже иссякли слезы, чтобы выплакать горе, и не было сил, чтобы молиться о спасении.

Бескрайние просторы моря действовали успокаивающе. Здесь Брейсуэлу не подкрасться незамеченным, Бен увидит этого дьявола, как только тот появится на горизонте. Вряд ли Бен сможет остановить его, но по крайней мере смерть не застигнет его врасплох.

Бену казалось, будто из него вынули душу, он никак не мог поверить, что Джеймс мертв. Он не мог осознать этого и совершенно ясно представлял, как Джеймс смеется, разговаривает, сердится. Джеймс остался для него живым, таким, каким Бен знал его всю свою жизнь. Ночной кошмар с Брейсуэлом казался наваждением. Несколько последних месяцев – ложью, иллюзией, и только Джеймс был настоящим, а потому живым.

Утро заставило Бена четко осознать, что он обязан немедленно вернуться в Бостон. Джеймс мертв. А что если Брейсуэл убьет отца и мать? Что станет с Джоном Коллинзом? Бен окажется самым последним трусом, если сбежит сейчас, спасая свою жалкую жизнь. Ведь Брейсуэл предупредил его, что убьет Джона, и потому Бен должен вернуться назад в город.

Бен встал, кое-как распрямив затекшие ноги, поднял парус.

Без компаса, не видя берега, он представления не имел, куда же направить лодку. Но берег, даже невидимый глазу существует, до него можно добраться. Если он будет держать курс на север, то, скорее всего, выйдет к мысу Код. Если на запад, там тоже земля. И только если плыть на восток, есть опасность потеряться в открытом море…

Где восток, он, слава богу, знал! Поразительно, как человек тупеет после одной-двух бессонных ночей. Бен с трудом принялся поднимать парус.

Он уселся на корме и беспрестанно вертел головой, подскакивая, – не появилась ли на горизонте земля? Он не замечал ни солнечных бликов на морской глади, ни того, как становится теплее с нарождающимся новым днем, ни того, как спокойно и легко покачивается на волнах лодка. «Как Брейсуэлу удалось остаться в живых?» – недоумевал Бен. Крафтпистоль направляет контролируемый взрыв свечения и флегмы, вырывается пламя, похожее на разряд молнии. «Летучий» фонарь, который Бен изобрел, должен был вызвать взрыв внутри крафтпистоля. Взрыв ненаправленного действия. Для Брейсуэла это должно было обернуться похуже удара молнии.

Солнечные блики на воде переплетались и складывались в замысловатые узоры. Бен нахмурился, стараясь разгадать гелиографические письмена. От блеска воды резало в глазах, ему приходилось часто моргать и с каждым разом все труднее и труднее было открывать глаза.

Когда Бен проснулся, было темно, а где-то вдали грохотала гроза. Чертыхаясь, он сел, не понимая, где он и что с ним произошло. Последнее, что он помнил, это как закрылись отяжелевшие веки, солнце нещадно жгло их.

Снова прогремел гром, и по воде, как эхо, пробежала длинная рябь. Бен несколько раз быстро вдохнул, надеясь тем самым немного освежиться. Он никогда не попадал в шторм в открытом море, а его лодка, даже в умелых руках, вряд ли выдержит подобное испытание. Взглянув на небо, Бен увидел звезды, большие и яркие, и при этом ни одного облачка. Неожиданно в той стороне, где предположительно была земля, в небо взвилась россыпь красных огней.

Секунду спустя последовали новые раскаты грома. И тут Бен догадался, что его разбудил не гром, а пушечная пальба. В ночи сошлись в битве два титана. Он видел рваные полосы света, должно быть, стреляли из крафтпистолей или подобного оружия. Почти час Бен, не отрывая глаз, следил за вспышками огня и света, рисуя в воображении картину боя. Сошлись ли там английский и французский военные корабли? Или пираты ведут бой?

Неприятная нервная дрожь отвлекла его от живописного зрелища. Где же он все-таки находится? Сколько времени он спал? А что если он проспал не один, а два дня? Бен не знал, как это выяснить. Во рту пересохло, а живот подвело от голода. Вполне вероятно, могло пройти и два дня. А за это время Брейсуэл мог либо сам умереть, либо убить Джона. Возвращаться в Бостон теперь – совсем безнадежное дело.

Но неизвестность заставляла вернуться. Бен убрал парус, бесполезный ночью. Вскоре грохот битвы утих, оставив Бена наедине с угрызениями совести.

Прошло несколько часов. Первые лучи солнца принесли с собой призрак надежды: вдали показалась земля, возможно, как и предполагал Бен, это был мыс.

Сейчас он узнает, куда его занесло, и уже через день будет в Бостоне. Бен поднял парус и направил лодку к берегу.

Не успел он проплыть и половины расстояния, как его лодка глухо ударилась обо что-то. Бен попытался рассмотреть, что там за бортом, и увидел плавающий в воде бочонок. Он почувствовал, что высаживаться на берег ему что-то расхотелось, и принялся оглядывать море.

Вокруг плавали обломки досок, видимо остатки мачты или бушприта, все это наводило на мысль, что один из кораблей в ночной битве получил смертельный удар.

Приблизившись к берегу, Бен увидел на песке очертания трех человеческих тел. Они лежали среди обломков мачты и еще каких-то предметов, которые он не мог отчетливо разглядеть. Кто знает, может, эти люди живы?!

Ему почудился голос отца. Бен ясно представил, что бы тот сделал, окажись на его месте. К тому же на берегу могла быть пресная вода и какой-нибудь провиант. Может, повезет выяснить, что за корабль потерпел поражение.

Влекомый насущной необходимостью и здравым смыслом, Бен направил лодку к берегу.

Первый, к которому он подошел, лежащий навзничь, был мертв. Пол-лица у него отсутствовало, вторую половину доедали копошащиеся вокруг трупа крабы. Похоже, решил Бен, все мертвы, иначе они бы уже подали какие-нибудь признаки жизни. Вдруг ему почудилось, что кто-то кричит. Он обернулся и окинул взглядом берег.

Он увидел машущую руку, значит, не все здесь мертвые, есть и живые.

– Эй, сюда! – слабо кричал какой-то мужчина. – Эй, мальчик!

Пошатываясь на ослабевших ногах, Бен поспешил к человеку.

– Наверное, сам Господь Бог послал мне тебя, – проговорил мужчина, когда Бен подошел ближе. – А то я уж начал думать, что мне здесь подыхать придется.

Бен замер на месте.

Огромного роста мужчина сидел, опершись спиной о камень. Бен таких огромных людей еще не встречал. Казалось, в плечах у него было не меньше ярда, а поднимись он, так выросла бы башня на все шесть футов. Но, видимо, встать-то гигант и не мог: одна нога у него была обмотана тряпкой, ярко-красной от не успевшей засохнуть крови. Его спутанные черные волосы свисали ниже плеч, черными змейками сползали на испачканную белую рубаху. Борода – дюжина тонких косичек, перевязанных черными лентами, – мирно покоилась на широкой груди.

– Сядь, мальчик, и скажи, как тебя зовут. – Здоровенной рукой, сжимавшей пистолет, мужчина указал на лежащий поблизости камень. – Если хочешь, я первый назову тебе свое имя.

– Я знаю вас, – ответил Бен. – Вас зовут Эдвард Тич по прозвищу Черная Борода. – При этом Бен начал медленно пятиться назад.

– Вот дьявол, меня и здесь все знают. Это хорошо. Давай садись и скажи, как тебя зовут. Будь воспитанным, учтивым мальчиком.

– Я думаю, что порох в ваших пистолетах намок, – спокойно сказал Бен.

Черная Борода согнал с лица улыбку, и они с Беном встретились взглядами. В глазах Тича Бен увидел свою смерть так же, как видел ее в глазах Брейсуэла. И если Брейсуэл убивал мгновенно, то глаза Черной Бороды обещали смерть медленную и мучительную. «Из огня да в полымя», – подумал Бен.

– Послушай, парень, – очень медленно произнес пират, – может, ты и прав и порох у меня в самом деле подмок чуть-чуть, но может быть, и нет. Патроны у меня хорошо навощены именно для такого вот случая. Лучше я тебе расскажу, что здесь произойдет, если ты сейчас попробуешь сбежать. Я взведу вот этот курок, а если пистолет не выстрелит, я пущу в ход свою саблю. – Он похлопал рукой по внушительных размеров абордажной сабле, лежащей рядом. – Не беспокойся, я потерплю боль в ноге, пока буду ловить тебя. И когда поймаю, а я, черт подери, тебя непременно поймаю, вначале отрежу тебе уши, затем отрублю ноги, ну, и так далее, пока не изрублю в мелкую крошку. Ты понял меня?

Бен не знал, удастся ли пирату осуществить свою угрозу. Вполне вероятно, что удастся, Черная Борода славился такими подвигами.

– Ну, говорите, чего вы от меня хотите, – спокойно сказал Бен.

– Для начала назови мне свое имя, – ответил Тич, – и сядь.

– Если вы не против, я сяду там, где ваша сабля меня не достанет, – сказал Бен. – А зовут меня Бенджамин Франклин.

Черная Борода кивнул.

– Хорошо, садись, где хочешь, но только так, чтобы я мог видеть тебя. Ты не по годам смышленый мальчик.

– Два дня назад убили моего брата. Тот же самый человек собирается убить и меня. В море я сбился с курса и вот встретил пирата по прозвищу Черная Борода. Что вы от меня хотите? Чтобы я оперы перед вами тут распевал?

Черная Борода подмигнул ему и засмеялся – грубый гнусавый звук очень скоро превратился в рокот.

– Ты откуда прибыл? – насмеявшись и успокоившись, спросил Тич.

– Из Бостона.

– Бен Франклин из Бостона. Бен Франк… – Пират широко и с чуть заметным удивлением открыл глаза. – Вот так штука! Ты – один из моих биографов! Черт меня побери, вот так встреча!

– Думаю, что черт вас действительно когда-нибудь приберет, – ехидно поддакнул Бен, отметив про себя, что хоть одно творение, подписанное его собственным именем, должно сослужить ему хорошую службу.

Черная Борода снова засмеялся.

– Чертовски хорошо, – пророкотал пират, – чертовски. – Он подтянулся и сел прямее. – Послушай, Бенджамин, ты мне нравишься, и сейчас я тебе расскажу, как мы можем выручить друг друга. Куда ты держишь путь?

– Назад, в Бостон.

– В Бостон? Но ты же говоришь, кто-то хочет убить тебя там.

– Да.

– За что, мой искусный писака?

– Здесь нет ничего смешного, – огрызнулся Бен. – Он убил моего брата. И пусть это ничего не значит для Эдварда Тича, но для меня это тяжелая потеря.

– Эй, говори, да не заговаривайся, помни, с кем толкуешь, – озлился Тич. – А то мне придется преподать тебе урок хороших манер.

– Да пошел ты к черту, – совсем разозлился Бен. Пират щелкнул курком пистолета. Кремень брызнул искрами, и порох зашипел – только и всего.

– Проклятие и тысяча чертей на твою голову, – проворчал Тич, отбрасывая пистолет в сторону.

– Я же говорил, порох намок, – торжествовал Бен. На ремне, перетянутом через грудь, у Тича болтались три кобуры. Две из них были пустыми, из третьей он вынул пистолет.

– Сейчас этот испытаем.

– Погодите, – испугался Бен. – Погодите, я приношу свои извинения.

– Сатане неси свои извинения, может, ему пригодятся, – зарычал Тич.

– Так я именно это и делаю.

Черная Борода вскинул пистолет, в глазах его горела ненависть, он злобно усмехнулся:

– Говори, чего ты хочешь, парень, уважу твою последнюю просьбу.

– Вы сказали, что мы можем помочь друг другу.

– Ну, сказал.

– И как же?

– Мне нужна твоя лодка, и я тебе за нее хорошо заплачу, но только после того, как ты поможешь мне в нее забраться.

– А, вы успеете перерезать мне горло, – резонно заметил Бен.

– Не перережу, слово даю.

– Не горло перережете, так шею свернете. Мне в любом случае конец.

– Сдается мне, ты и без того слишком уж спешишь навстречу смерти, – проворчал Черная Борода. – Ты просто сгораешь от желания вернуться в Бостон, где кто-то собирается тебя убить. Что ты забыл в этом Бостоне?

– Этот человек хочет убить моего друга тоже.

– Если дело только в этом, то будь спокоен, твой друг уже мертв, – успокоил Бена Черная Борода. – Если власти начали охоту за тем человеком, что убил твоего брата, у него не осталось времени, чтобы тянуть со вторым убийством. Бостон – довольно маленький городишко, и спрятаться там особенно негде. Уверяю тебя, тот человек уже сделал свое дело и дал деру.

– Это вы по себе судите, – сказал Бен.

– Запомни, парень, я не бросаю свои слова под ноги каждому встречному сопляку. Но уж коль тебе посчастливилось встретиться со мной, то держи свой поганый язык за зубами и слушай, что я тебе говорю. Займись каким-нибудь другим, менее опасным делом, в противном случае всю твою удачу, отпущенную на целую жизнь, ты растранжиришь за каких-нибудь десять лет. Похоже, твой братец втянул тебя в скверное дело…

– Не он, а я его втянул. Его и всех остальных.

– Тогда еще хуже. Если ты – главная добыча, вероятнее всего, тот парень будет искать тебя, а друга твоего на время оставит в покое. И поэтому, если хочешь спасти друга, уведи убийцу за собой как можно дальше от Бостона. И сейчас я тот самый человек, кто может тебе в этом помочь, понял?! Я могу помочь твоему преследователю, пустив тебе пулю в лоб, но могу и тебя от него спасти. Так что выбирай, да только не зли меня больше.

Бен посмотрел в сторону моря.

– Если я продам вам свою лодку, как я потом выберусь отсюда? – спросил он.

– Я подскажу способ.

– Сколько вы заплатите за лодку?

– Двести английских фунтов.

Бен остолбенел:

– Я вам не верю.

– В стоимость входит погрузка выброшенного на берег провианта и запаса пресной воды, а также моя доставка на борт.

– Нет! – отрезал Бен и еще тверже добавил: – Нет, сэр. Я продам вам лодку и загружу провиант. Потом я сделаю вам костыль, чтобы вы сами могли добраться до лодки. И ничего сверх этого я делать не буду.

– Согласен, загружай мою лодку. А я потом скажу, где ты найдешь свои деньги.

– И в какую сторону мне идти.

– И в какую сторону тебе идти, – повторил за ним Черкая Борода.

Очень быстро Бен погрузил в лодку все, что нашел на берегу и что могло пригодиться в открытом море. Самым тяжелым грузом оказался бочонок с ромом. Не успел Бен найти его, как Черная Борода велел нацедить полную кружку. Кроме того, пират заставил Бена отнести в лодку два деревянных ящика.

Когда все было погружено, Бен приблизился к Тичу и остановился на безопасном расстоянии. Пират долго сверлил его тяжелым, пристальным взглядом, но пистолет свой на Бена не наводил.

– Костыль, – повелительно произнес он наконец.

– Деньги, – ответил Бен.

Пират полез в огромный карман своей серой куртки, достал увесистый мешочек и швырнул Бену под ноги. Мешочек звякнул.

– Возьми, черт тебя подери, – сказал Тич.

По дороге к лесу Бен пересчитал деньги. Как Черная Борода и обещал, в мешочке лежало двести фунтов. Ножом, полученным от Тича, Бен срезал молодое деревце с вилкообразным разветвлением и смастерил из него подобие костыля. Он швырнул костыль пирату, стоя на расстоянии не менее пятнадцати ярдов.

– Вот возьми, – крикнул он.

Черная Борода кивнул, поднял пистолет и нажал на курок. Раздался оглушительный взрыв, и Бена, как дыханием дракона, обдало облаком черного дыма.

– Тысяча чертей, – заорал Черная Борода, увидев, как Бен судорожно схватился за грудь, но ни крови, ни раны там не нашел. – Когда же они начнут делать пистолеты, которые способны убивать.

– Чтоб тебе в аду гореть, Эдвард Тич, – заорал ему в ответ Бен.

– Не принимай выстрел на свой счет, парень. – С этими словами Черная Борода кое-как поднялся и, опираясь на костыль, заковылял к лодке. Добравшись до нее, он обернув и крикнул Бену: – Зажги костер, но только сначала дождись, когда я скроюсь из виду; если зажжешь раньше, клянусь, я вернусь и убью тебя.

Слова пирата не вызывали сомнения, несмотря на костыль, он передвигался довольно быстро, чего Бен никак не ожидал.

Глядя, как удаляется парус, становясь все меньше и меньше, Бен надеялся, что дырка, проделанная им в днище лодки, еще не скоро себя обнаружит. Он плотно заткнул ее пробкой из черствого хлеба. И только когда хлеб размокнет, вода начнет наполнять лодку.

Парус исчез из виду, и Бен принялся выполнять указание Черной Бороды: разложил костер из найденных на берегу деревянных обломков разбитого корабля и принесенного из леса сушняка. Спичками ему послужил высохший к этому моменту порох из выброшенного Тичем пистолета. Когда костер разгорелся, Бен спрятался за стволом большого вяза и оттуда наблюдал за берегом, готовясь в случае опасности скрыться в лесной чаще.

Уже на закате он увидел паруса приближающегося фрегата, над ним развевался королевский флаг.

– Хитро, хитро придумано, – сказал капитан Колдуэл.

– Прошлой ночью я видел сражение, – сообщил Бен.

– То был «Чемпион», – ответил Колдуэл. – Он пошел ко дну вместе с командой. В темноте мы их потеряли и потому слишком поздно подошли на помощь. – Капитан заскрежетал зубами. – Мы достанем этого Тича. Пусть хоть в ад спустится или на дно моря заляжет, мы его все равно достанем.

Бен устало кивнул головой.

– Что, парень, в Бостон направляемся? – спросил капитан. – Но откуда мне знать, что ты не пират? – Капитан засмеялся, увидев, как вытянулось лицо Бена. От смеха капитана Бен мгновенно поскучнел. – Никогда ничего не бойся, парень, – продолжал капитан. – Ни твое лицо, ни твоя одежда… в общем, я верю, что ты не пират. Но если ты знаешь, куда направился Тич…

– Я продырявил ему лодку, но это ничего не значит, он спокойно мог заделать дыру. Куда же он направился, о том он мне не сказал.

– Оно и понятно. Лодку ему продырявил? Хитро придумал! Так нам легче будет его найти.

– Извините, сэр, а ваш корабль куда направляется?

– После того как мы изловим Тича? Тогда мы пойдем в Филадельфию.

– В Филадельфию? Не в Бостон?!

– Извини, парень. Но из Филадельфии попасть в Бостон – пара пустяков. Я попробую в Филадельфии найти капитана, который с удовольствием тебя туда доставит, да еще и бесплатно.

– Да я даже и не знаю… – замялся Бен. – Мне все равно надо уезжать из Бостона. На самом деле я направлялся в Филадельфию, повидаться с дядей, а уж оттуда намеревался отплыть в Англию.

– Хорошо, парнишка, – сказал капитан, – если получится, я тебе и с этим помогу.

Поиски Черной Бороды длились четыре дня, но безрезультатно: никаких следов пирата обнаружить не удалось. «Граб» нехотя взял курс на Филадельфию. И уже через два дня Бен поднялся на борт корабля, отплывающего в Англию. Он изо всех сил старался не думать о Джоне Коллинзе, о своей матери, об отце. Ему нестерпимо хотелось вернуться в Бостон, но Бен знал: там его ничего хорошего не ждет, кроме погибели. В Лондоне, возможно, удастся выяснить, что они такого с Джоном сделали, что вызвали на свою голову это исчадие ада – Брейсуэла. Вдруг повезет, и ему удастся избавиться от этого колдуна навсегда.

И хотя Бен больше не верил в то, что Бог слышит его молитвы, он все же принялся молиться. Он молился о друзьях и своей семье, о Джеймсе – кто знает, где сейчас его душа, – и еще он молил о прощении для себя.

Часть вторая

Пушка

1. Город большой науки

– Вон они, видишь! – радостно воскликнул Роберт Нейрн, пальцем указывая вдаль. – Белые скалы! Вот наконец и Англия!

Бен оживленно закивал головой и полной грудью вдохнул воздух. Он был уверен, что уже чувствует запах земли. Их славное судно «Беркшир» входило в узкий Дуврский пролив, а там уже и устье Темзы. На востоке угрожающей зеленой полосой тянулся берег Франции. Бен решил, что это, должно быть, Кале, находящийся сейчас в руках Британии. Он помнил, что по оплошности подарил Франции новое оружие, и очень боялся, как бы за те три месяца, что он пересекал океан, французы не сбросили войска Мальборо в море. Хорошо еще, что на судне имелся эфирограф, и капитан считал своим долгом сообщать всем последние новости. Бен надеялся, что, если бы французы предприняли новое наступление, он бы узнал об этом.

– Сейчас я готов расцеловать любую землю, лишь бы мои ноги ощутили твердь, – не мог скрыть своего восторга Бен.

– Послушаем, что ты запоешь через неделю, – ответил Роберт и, тряхнув головой, отбросил назад свои густые золотисто-каштановые волосы. Его глаза позеленели, как море, а может быть, в них отразились изумрудные поля, выступившие из-за белых известковых скал.

– Три года здесь не был. Когда я в последний раз покидал Англию, то сказал себе, что больше никогда не вспомню о ней, но сейчас я готов взять свои слова обратно. На земле так много красивых мест, Бен. Но ни берег Индии, ни южные моря, ни Карибские острова – ничто, Бен, не может сравниться с Англией.

Бен пожал плечами, трудно было не позавидовать Роберту, который успел так много повидать, а ведь он едва достиг совершеннолетия. Но мысль о дальнейшем путешествии по морям-океанам сейчас не вызывала у Бена никакого энтузиазма. Его больше не привлекала разделяющая берега земли однообразная, кажущаяся бесконечной гладь воды. Длительное путешествие все лишает прелести. Встречи с дельфинами и летающие рыбы начинают казаться чем-то обычным, заурядным, пропадает волнующее чувство новизны, такое приятное в начале путешествия. Есть люди, которые с удовольствием и по несколько раз пересказывают одни и те же истории. Их счастливый дар рассказчика не позволяет многократно повторенным историям бледнеть или становиться скучными. Роберт был из числа таких людей. Сын простого солдата, он имел душу романтика и путешественника и успел накопить изрядный запас самых невероятных историй, которые, возможно, были даже не вымышленными, а вполне реальными. Знакомство их началось с пиратских историй. Как только Роберт узнал о встрече Бена с Черной Бородой, из него как из рога изобилия хлынули истории о морских разбойниках. Вскоре юноши обнаружили, что их интересы во многом совпадают. Хотя Роберт не прочел ни одной научной книги, ум у него был живой, и он все схватывал на лету. Дни, проведенные за длинными разговорами, в мечтах о будущем, отвлекли Бена от тяжелых воспоминаний прошлого.

– Я все голову ломаю, где нам в Лондоне поселиться? – продолжал Роберт.

– Нам?

– Ну конечно, если ты не против. Как представлю тебя одиноко скитающимся по Лондону, так мне делается не по себе.

– Я был бы счастлив иметь в Лондоне надежного друга. К тому же ты так хорошо в нем ориентируешься, – не заставил себя ждать с ответом Бен. – слышал, Лондон немного больше Бостона.

– Немного! Да ты что! – воскликнул Роберт. – Лондон! Что такое Лондон?! Где вкуснее всего можно поесть? – в Лондоне. Где самые лучшие развлечения? – в Лондоне. Верь мне, здесь самые сладкие девчонки на свете!

У Бена при упоминании о самых сладких девчонках порозовели уши.

– Мне в Лондоне некогда будет развлекаться, – насупился Бен.

– Ну конечно, мой юный философ. Знаю-знаю, ты пустишься на поиски ученых умников ну и всяких там философских глупостей. Но я попробую выкроить время и помочь тебе вкусить порцию удовольствий, необходимую каждому человеку.

Лицо и уши Бена сделались пунцовыми, он смущался и потому злился на Роберта, а пуще всего на себя.

Роберт дружески и снисходительно похлопал его по плечу:

– Бен, не позволяй мне тебя дразнить. Твоя невинность искушает меня, а твое смущение забавляет. А если серьезно, я хочу показать тебе настоящий Лондон.

– Я был бы тебе за это признателен, – заверил его Бен.

Ветер усилился. Хриплыми голосами возбужденно перекрикивались матросы. Бен счел это за добрый знак. Ближе к вечеру они вошли в устье Темзы. Роберт и Бен впервые за последние восемьдесят дней наблюдали настоящий закат: солнце не тонуло в бескрайних водах океана, оно медленно и лениво опускалось, прячась за земную твердь.

В сумерках выступали сгрудившиеся серыми кучками дома Грейвсенда и виднелся громадный силуэт крепости Тилбури.

Зеленые берега Темзы были сплошь усеяны живописными деревушками, размежеванными полями. В Бостоне большинство каменных домов равнялись с Беном по возрасту, и образцом архитектурного величия он привык считать недавно выстроенную в его родном городе церковь.

Но за несколько последних часов устоявшиеся понятия Бена дали трещину: он увидел два особняка, которые раза в три превосходили своим великолепием дом мистера Фэнела, а уж у того-то дом был самым красивым в Бостоне. Бен задумался: «Если такие особняки стоят в пригороде Лондона, то что же я увижу в самом Лондоне?»

Бену всегда казалось, что Джеймс изрядно преувеличивает провинциальность Бостона, но сейчас он все больше и больше убеждался в том, что его брат не так уж далек был от истины. Неожиданно для себя он преисполнился благодарности судьбе за то, что она послала ему Роберта.

Бен посмотрел на свои руки – пальцы нервно подергивались. Такое случалось с ним в детстве, когда он стоял перед коробкой с долгожданным подарком и сгорал от нетерпения открыть ее. Но сейчас никакая дрожь тела не могла заглушить ту безудержную радость, которая теснила и распирала его грудь: радость встречи с тем неизвестным и желанным, что воплощал собой Лондон.

Корабль бросил якорь в лье от Лондона, оказалось, начался отлив. Пальцы Бена от нетерпения сводила судорога. На горизонте запечатлелась мечта его жизни – Лондон. Картина города впечатляла и поражала. Лондон простирался, занимая всю северную и восточную части горизонта. Дома стояли так плотно прижавшись друг к другу, что Бен не мог разобрать, где заканчивается одно здание и начинается другое. И только шпили церквей – Бен насчитал их не менее двух десятков – вырывались из густой массы строений. На фоке бледно-лилового неба они были похожи на пальцы проповедников, которые отделились от многотысячной толпы и указывали этой толпе путь к Богу.

Над этими двумя десятками гигантов возвышался величественными куполами поистине невиданный доселе исполин. Роберт назвал его собором Святого Павла. На правом берегу Темзы виднелись громоздкие силуэты ветряных мельниц. Не менее пяти этих нелепых монстров стояли совсем рядом, и было слышно, как их огромные колеса лениво поскрипывают, повинуясь прихоти вечернего ветерка.

На севере небо пламенело, и оттого казалось, что ночь поглотила землю наполовину, будто не хватило сил на все земное пространство. В этом было нечто сверхъестественное. В каком-то смысле это свечение мнилось Бену куда более странным, нежели все колдовские чудеса Брейсуэла.

Неожиданно ему в голову пришла мысль: распространению именно этого света Брейсуэл и пытается помешать. Может быть, он боится, что все города, подобно Лондону, своим светом начнут теснить мрак ночи и вместе с ним все те ужасы, которые этот мрак порождает.

– Восхитительная картина! – произнес стоявший рядом Роберт. – Несколько лет назад здесь было не так светло. – Он заговорщически посмотрел на Бена. – Давай возьмем лодку и поплывем к берегу. Что время терять?! Каких-нибудь два часа – и мы в городе.

– Украсть лодку! – воскликнул Бен и, будто желая закрыться от греха, угрожающего проникнуть ему в душу, прижал сжатые в кулаки руки к груди. – Ни за что на свете. Можно попросить, хотя…

Огни «Беркшира» остались где-то позади и затерялись среди тысячи таких же огней. Здесь, у основания Лондона, река сама превратилась в густонаселенный город: фрегаты и торговые корабли, как церкви и соборы, возвышались над своими собратьями, мачтами, словно шпилями, вздымаясь к небу. Баржи на паровых двигателях и прогулочные суденышки, подобно кабачкам и тавернам, зазывали народ повеселиться. Плавучие дома и шлюпки теснились со скромностью незатейливых лачуг, робеющих перед лицом крепких и мощных строений. По закоулкам этого плавучего городка они пробирались навстречу сверкающему огнями большому городу, а вокруг то вспыхивала, то затихала иноязычная речь: говорили на голландском, французском, испанском и еще каких-то языках, Бену совершенно незнакомых.

– Что мы скажем, когда причалим к Тауэру? [20] – спросил у Роберта Бен, сильно налегая на весла.

– Ничего не будем говорить. Они подумают, что у нас есть разрешение сойти на берег. А когда разберутся, что у нас его нет, мы будем уже очень далеко, где-нибудь на Флит-стрит. И вообще мы никому ничего плохого не делаем. Лодку вернут нашему капитану, у нее же на борту написано – «Беркшир». Все просто и ясно как божий день.

– Да, кажется, все складно выходит, – согласился с ним Бен.

Где-то за час до полуночи Бенджамин Франклин вступил в город своей мечты, город большой науки. Над ним возвышался Тауэр. Он был всем сразу: и величественным замком, и страшной тюрьмой, и монетным двором. Средневековая крепость была залита светом алхимических фонарей.

За Тауэром раскинулся безбрежный океан света, населенный тысячами и тысячами человеческих существ, среди которых Бену предстояло разыскать одного-единственного нужного ему человека – сэра Исаака Ньютона.

2. Зверинец

Животное с такой силой бросилось на стенки вольера, что тот содрогнулся, угрожая рассыпаться. Фацио едва успел подавить испуганный крик и отпрянуть назад. Король не шелохнулся, он продолжал спокойно стоять и наблюдать за зверем.

– Похож на обычную корову, – разочарованно произнес Людовик. Адриана не находила никакого сходства с коровой. Никогда в жизни ей не попадалась корова с такой густой длинной шерстью, с такой мощной холкой и грудью шириной не менее пяти футов. И ни одна корова не способна была с такой яростью бросаться на стенки своего загона, стремясь разнести их в щепки и вырваться на свободу.

– Что это за животное? – спросил Фацио.

– Бык, – ответил Людовик все с тем же разочарованием в голосе. – Говорят, они очень опасны для человека. – Он посмотрел на своих спутников невидящими глазами и недоуменно пожал плечами. – Меня же оно пугает не более, чем мирно пасущаяся на лугу корова.

Людовик сделал знак рукой:

– Пойдемте, я покажу вам своего льва. Мне доставили его несколько лет назад, но он все еще впечатляет своей дикой мощью и достоинством.

На самом деле лев оказался старым, с костлявыми лопатками и впалыми боками. Дикий огонь в его глазах давно погас, уступив место мутному взгляду, в котором застыла тоска о былом. Каким-то ужасным образом лев напоминал Ментенон в последние дни ее жизни.

Неужели пройдут годы, и она, Адриана, станет такой же?! И король! Какой он увидит ее тогда? Какой она предстанет перед его глазами, которые разъяренное чудовище приняли за обыкновенную корову, а старую драную кошку – за благородного льва? Та женщина, которую он сегодня видит перед собой и с которой делит ложе, – не она, не Адриана.

К горлу Адрианы подкатил комок, но она быстро успокоилась. Горечь от потери невинности притупилась и не вонзалась шипами в сердце, как раньше. Она знала, что какое-то время могла бы оттягивать момент близости с королем, но рассудила: зачем откладывать неизбежное? Зачем накликать на свою голову неудовольствие короля? Мадам де Ментенон учила ее: не надо ждать слишком многого от плотской любви. И все же Адриана надеялась, что Ментенон не права. В молодости Людовик слыл превосходным любовником, и Адриана надеялась высечь хоть искру любви истинной в момент искусного творения любви плотской. Она надеялась, что это в какой-то мере компенсирует ее потери.

Но Людовик – старый и толстый – не оправдал ее надежд, он не подарил ей искру высшего экстаза, вместо наслаждения она испытала лишь неизвестное ей ранее чувство телесного отвращения.

Адриана пыталась успокоить себя, убеждала, что служит высшей цели, но в глубине души знала, что не во имя высшей цели она согласилась выйти замуж за короля. Она не верила в провидческие грезы Креси. Для «Корая», по ее мнению, она являлась лишь орудием достижения только им известных целей. Главную роль в ее замужестве сыграли слова Торси. Она согласилась стать королевой, потому что боялась превратиться в пешку.

– Пойдемте, дорогая, дальше, – сказал Людовик. – Здесь у меня самые обычные животные, вы можете увидеть их в любом зверинце.

Король двинулся вперед, Фацио и вся свита последовали за ним. Адриана сделала шаг, чтобы присоединиться к процессии, и в этот момент поймала на себе тревожный взгляд Николаса. Она широко улыбнулась ему и про себя подумала, наверное в сотый раз за последнее время: «Нужно попросить короля, чтобы он заменил его кем-нибудь другим».

Хотя еще три месяца назад, несмотря на то, что Николас провинился, допустив ее похищение, она сама умоляла Людовика оставить его при ней. Король исполнил просьбу, поскольку пребывал в весьма благодушном настроении с того самого момента, когда она согласилась принять его предложение стать королевой. С ее стороны было чистейшим эгоизмом удерживать Николаса при себе. Но сейчас она готова была с большей легкостью принять страдания за грех эгоизма, чем пережить отсутствие Николаса.

– Скажите мне, де Дюйе, – произнес король, проходя мимо очередного вольера, – могу ли я уже планировать свою свадьбу?

– Конечно, ваше величество, – голос Фацио дрожал от волнения, – со дня на день наш проект будет окончательно завершен.

Людовик кивнул головой, лицо его сияло подобно божественному лику Аполлона, коим он себя без стеснения.

– Это очень хорошие новости, друг мой. Пожалуйста, передайте мою благодарность своим помощникам. – Он помолчал и взглянул на Адриану. – И примите мои извинения за то, что я похитил у вас самого прекрасного из них.

– Что вы, что вы, ваше величество! Вы лишь спасли ее от скучной рутины, – запротестовал Фацио.

Они завершили осмотр зверинца во дворце Трианон, а оттуда пешком вернулись в Версаль. По дороге Фацио совершил ошибку, осмелившись задать королю вопрос о войне с Англией. Людовик резко оборвал его, хотя и находился в веселом расположении духа. Когда они вернулись в Версаль, Людовик поцеловал Адриану и велел ей оставаться в своих покоях. А сам отправился на закрытое заседание совета министров, прихватив Фацио.

Королевские покои превратились для Адрианы в убежище, не тела – роскошные двери не могли уберечь ее тело от посягательств короля, – а души. Оставшись одна, Адриана неизменно доставала чернильницу, брала в руку перо и пыталась излить на бумагу – из самых потаенных, недоступных для короля глубин души – математические расчеты.

Однако сегодня, внимательно просмотрев результаты своей трехмесячной работы, она не почувствовала удовлетворения. Ее попытки открыть тайну Фацио оказались бесплодными. Не чувствуя сил продолжать, она отдалась на волю собственным прихотливым фантазиям. Играючи Адриана нарисовала аппарат для полетов на Луну и с предельной точностью рассчитала траекторию его движения. После чего с такой же аккуратностью рассчитала траекторию его полетов на Юпитер и Сатурн. Внеся некоторые поправки в формулу Януса, она набросала основные принципы создания «вселенского» эфирографа который мог бы воспроизводить голос и передавать изображение отправителя. Ее фантазия не знала удержу, и она «создала» зеркало, способное запоминать отражения, сделанные им в тот или иной момент времени. Но для ее фантазий не существовало путей воплощения в жизнь: она не могла ни экспериментально проверить свои расчеты, ни обнародовать гипотезы в научном мире, опубликовав их. Единственный реальный результат, который она извлекла в ходе своих фантастических экзерсисов, заключался в том, что теперь ей было доподлинно известно: Фацио не работает ни над одной из этих идей. Как-то он обмолвился и назвал свое изобретение «пушкой Ньютона». Но как понять, что скрывается за этим таинственным определением?

Будь у нее под рукой «Начала» Ньютона, она, возможно, и нашла бы ключ к разгадке.

Адриана сидела и думала: «А не сжечь ли все эти расчеты?» Она не успела принять решения, в дверь тихо поскреблись. Вздохнув, спрятала бумаги в потайной ящик старого стола Ментенон и громким голосом пригласила:

– Войдите.

Пред ней появилась высокая фигура… Креси.

– Здравствуйте, мадемуазель, – произнесла прекрасная фарфоровая кукла. – Мы с вами незнакомы. Позвольте представиться, меня зовут Вероника де Креси. Отныне я ваша фрейлина.

– Простите? – не смогла скрыть удивления Адриана. «Почему эта странная женщина притворяется, будто мы незнакомы?»

На самом деле ответ не требовался – всего в каких-нибудь двадцати шагах от дверей застывшей статуей стоял гвардеец дворцовой охраны. Адриана вспомнила, что, когда герцогиня рассказывала о «похищении» и «освобождении» Адрианы, имя Креси она намеренно опустила.

– Можно войти?

Как только дверь за Креси закрылась, чуть заметная улыбка скользнула по ее лицу.

– Вы ведь понимаете, – не то спрашивала, не то утверждала она.

– Конечно. Теперь вы моя фрейлина, – в тон ей ответила Адриана. – Как вам это удалось?

– Это заслуга не моя – мадам де Кастри. Рисковать пришлось ей. Но мы решили, что такая должность стоит риска.

– Странное решение, поскольку я не чувствую к вам ни малейшего расположения, мадемуазель. В этом весьма неудобном для меня положении я оказалась только благодаря вашим пророчествам и совершенно непонятному для меня суеверию сестер «Корая».

Дымчато-серые глаза мадемуазель Креси на секунду, как молнией, озарились вспышкой.

– Я уверена, что вы не считаете мои предсказания бредом, и, конечно же, вы не считаете мадам де Кастри суеверной.

Адриана тяжело опустилась в кресло, она намеренно не предложила рыжеволосой нахалке стул. И чуть не задохнулась от возмущения, так как Креси, не дожидаясь ее приглашения, села сама.

– Мадам де Кастри не представила мне доказательств вашей способности видеть будущее, а мой математический ум доверяет только формулам. Она же просто потребовала от меня принять ее слова на веру, но так безотчетно можно верить только в Бога!

– И все же вы поверили, несмотря ни на что.

– Вы заблуждаетесь, я просто сделала то, о чем просила меня мадам де Кастри, и сделала потому, что у меня не оставалось выбора.

– Вот именно поэтому я здесь, – сказала Креси, и голос ее прозвучал тепло, он уже не был таким повелительным, как в момент ее появления. – Посмотрите, что я вам принесла.

Адриана неохотно приняла от Креси сверток, но, развернув его, не могла сдержать радости.

– Боже, новое издание «Начал», – воскликнула она, – и еще «Correction of Planetary Motions». [21]

– Я знала, как сильно вы нуждаетесь в этих книгах и как трудно вам их достать, – сказала Креси. – Как только появится возможность, я принесу еще. «Корай» открыл для вас свои библиотеки.

– Спасибо… мадемуазель, – Адриана почувствовала крайнюю неловкость.

Мгновение спустя Креси снова заговорила, на этот раз как-то застенчиво.

– Я должна признаться, что всегда восхищалась вашими научными трактатами, – сказала она. – Уже ваша первая работа «Вероятность существования седьмой планеты» свидетельствовала о редкой одаренности. Сколько вам было лет в ту пору?

– Пятнадцать, – смутилась Адриана. – Мне тогда приходилось работать тайно, по ночам. Одна из девочек донесла на меня, и начальница решила, что я пишу любовные письма.

– И что за этим последовало?

– Ничего. Одна из монахинь была членом «Корая», она предупредила меня. Когда устроили проверку, то обнаружили, что я переписывала молитвы. Благодаря такой «набожности» меня впервые заметила мадам де Ментенон.

– И именно та монахиня представила вас ордену? Адриана утвердительно кивнула.

– Да, – она нахмурилась, – но сейчас эта женщина делает вид, что не знает меня.

Креси опустилась перед Адрианой на колени и взяла ее за руку.

– Извините, мадемуазель, наш разговор причинил вам боль. Но я здесь с вами, чтобы залечить ваши раны. Я знаю, вы не верите моим предсказаниям. Но умоляю вас, забудьте о предсказаниях и о вашем неверии. Позвольте мне стать вашим другом, вашим доверенным лицом. Я буду, минуя Торси, доставлять по назначению ваши письма, публиковать ваши работы в узком кругу посвященных, приносить вам новости о самых последних научных гипотезах и открытиях. Я буду вашим связующим звеном с «Кораем», мадемуазель, если только вы позволите нам вернуться в ваше сердце и вашу жизнь. – С этими словами Креси сжала руку Адрианы и низко склонила голову.

– Вернуться в сое сердце… это так сложно, – ответила Адриана, почему-то краснея. – Я доверяла «Кораю» так как не доверяла никому и никогда. Я доверяла своей наставнице в Сен-Сире. Я думала, она любит меня, но мадам де Кастри приказала, и ее любовь растаяла, словно утренний туман.

Креси поднялась, лицо ее приобрело загадочное выражение.

– Ваша подруга, вероятно, была слабовольным человеком, – сказала она. – Сердцу нельзя приказать, оно само решает, любить ему или не любить.

– Мне кажется, я на грани безумия оттого, что во дворце у меня нет ни одного близкого человека. И, несмотря на это, посторонний человек не может просто так прийти и объявить себя моим другом. – Последние слова она произнесла таким ледяным тоном, что ее саму пробрал холод. – Кем бы ни был этот человек, он должен доказать искренность своей дружбы, – закончила она.

– Если вы ставите такие условия, вряд ли вы обретете друзей, – заметила Креси. – Но все же я понимаю вас. И пока вы будете собирать доказательства моей дружбы, я постараюсь сделать для вас кое-что полезное. Я уже говорила с вашим телохранителем…

– С Николасом?

– А его зовут Николас? – как-то хитро переспросила Креси.

– Мы так условились, – спохватилась Адриана, – называть друг друга нашими христианскими именами. В Версале это не принято…

Креси равнодушно пожала плечами:

– Полагаю, что один друг у вас уже есть. Но меня беспокоит не столько ваш телохранитель, сколько то, что он рассказал. Он поведал мне, как вы ходите из угла в угол по своей комнате и в тоске ждете, когда король пошлет за вами или сам посетит вас.

– Ну и что из того? – возмутилась Адриана. – Я работаю. Я пытаюсь разгадать тайну Фацио де Дюйе.

Креси снова пожала плечами:

– У ваших ног вся Франция. Пользуйтесь этим.

– Что вы хотите сказать? – нахмурилась Адриана. Неожиданно какая-то кошачья улыбка, хищная и ласковая, появилась на лице Креси.

– В таком случае, мадемуазель, вам просто необходим мой совет. Я помогу вам разгадать тайну Фацио де Дюйе, – сказала Креси, озорно сверкая глазами. – Слушайтесь меня, и через два дня нам будет известно все.

– Вы проникнете в тайну вашими колдовскими методами? – саркастически усмехнулась Адриана, стараясь тем самым скрыть, насколько она заинтригована предложением.

3. В кофейне

– Вам налить еще кофе, сэр? – спросила девушка. Бен оторвал глаза от разложенных перед ним бумаг и тут же утонул в теплом море карих глаз и копне волос цвета золотистого меда. Позволь он глазам более длительную прогулку, то заметил бы опасно глубокий вырез лифа и брызги веснушек на пышной груди. Но Бен скромно остановил взор на губах девушки, расплывшихся в милой улыбке, слишком призывной, если учесть, что она предложила всего лишь наполнить опустевшую чашку.

– А-а, м-м-м… да, пожалуйста, – промямлил Бен.

– Раньше я вас здесь не видела, – ворковала девушка, наклонив кофейник так, что его ароматное содержимое зажурчало и забулькало, наполняя пустую чашку.

– Вы правы, я здесь раньше никогда не был, – признался Бен. – Я друга жду.

– Или подругу? – кокетливо пропела девушка, отчего Бен вздрогнул и поднял на нее глаза.

– М-м-м, да, – глупо пробормотал он.

– Вы знаете, – доверительно произнесла девушка, – я могу по выговору мужчины определить, откуда он родом. Те что из Ислингтона, говорят на один манер, а те, которые из Котсуальда, – на другой. Но ваш выговор для меня – загадка. Не сомневаюсь, вы англичанин, но при этом…

– Я… я из колоний, – пояснил Бен, удивляясь, чем мог привлечь ее внимание, и надеясь удержать это внимание как можно дольше.

А вокруг позвякивали чашки, клубились, как едкий дым, разговоры о политике, попадались и такие посетители, которые громко зачитывали друг другу понравившиеся выдержки из газетных статей. Воздух – смесь дыма от полдюжины длинных сигар и каминного чада, по всей видимости, у камина была плохая тяга – вдруг показался Бену разреженным.

– Из колоний? – воскликнула девушка не то восторженно, не то удивленно. – Ой, там, говорят, полным-полно диких индейцев.

Бен понял, что детальных объяснений от него никто не ждет, девушке просто хочется поболтать.

– Это правда, в Бостоне индейцы встречаются на каждом шагу, – ответил он. – Те, которые приняли сторону Франции, возможно, довольно дикие. – Он отхлебнул кофе из своей чашки и подумал: «Где же Роберт? Почему он так сильно опаздывает?»

– А, понятно, – сказала девушка. – А позвольте узнать, что занесло такого юного парнишку в наш город?

«Что бы Роберт на это ответил? Какой хитрой фразой он удовлетворил бы это наивное любопытство?»

– Я… ну, в общем, я не могу ответить на этот вопрос, – только и нашелся что сказать Бен. – Это… тайна.

– Вы кажетесь мне все более и более загадочным, мистер…

– О! – Бен вскочил, и вскочил так поспешно, что чуть не опрокинул свою чашку. – Ах, извините, я не представился, меня зовут Бенджамин Франклин. – Он неловко поклонился.

Девушка сделала книксен, представив Бену обзор своих соблазнительных прелестей:

– Сара Элизабет Чант, к вашим услугам.

Бен почувствовал, что лицо стало цвета вареной свеклы, но все же у него достало мужества потянуться к ее руке. «Уж быть галантным, так по всем статьям», – решил он. Девушка догадалась, что он хочет поцеловать ей руку, и мягко отстранила его.

– Сэр, – в ее глазах резвились бесенята, – видно, вы очень давно не были в Лондоне, иначе бы знали, как нужно знакомиться с дамами. – С этими словами она сделала шаг вперед и запечатлела на его губах теплый мимолетный поцелуй, от которого по всему телу Бена побежали мурашки. Девушка подмигнула ему, взяла со стола серебряный кофейник и пошла прочь.

Бен, словно у него отказали ноги, так и рухнул на скамейку, лихорадочно схватил лежащий перед ним свежий номер «Меркурия», но не смог прочитать ни строчки.

Конечно, он знал, что в Лондоне поцелуй в губы такое же обычное явление, как и рукопожатие. Он всегда думал, что целовать женщину – это очень приятно, но не подозревал, что настолько.

Бен пришел к выводу, что практическая философия стоит значительно выше философии умозрительной. Случай помог ему удостовериться, что практика приносит более ощутимые результаты. Его результат заключался в том, что он с этой минуты ни о чем другом на свете не мог думать – только о Саре Элизабет Чант. Что было весьма скверно, ведь ему следовало думать о многих и очень важных делах. За десять дней пребывания в Лондоне он отправил сэру Исааку Ньютону не менее трех писем – и ни на одно не получил ответа, хотя совершенно открыто выразил в письмах свое беспокойство относительно тайных планов Франции.

Он строил догадки: возможно, Ньютон уехал из Лондона, возможно, он болен, возможно, письма Бена перехватывает некто, подобный Брейсуэлу.

Бен всеми силами старался подавить растущее отчаяние. Франция, или кто там прячется под этой таинственной буквой F, имела уже достаточно времени, чтобы создать новое оружие. И Бен ей в этом изрядно помог. Теперь Франции совершенно безразлично, заметит Ньютон Бена или нет. Даже если и заметит, то в любом случае исправить допущенную Беном ошибку или изменить ход вещей они уже не смогут. Но больше всего Бена печалило то, что двести фунтов, полученные от Черной Бороды, быстро таяли, хотя они с Робертом умудрились очень дешево снять небольшую комнатенку. Работы у них никакой не было.

Прошел еще час, а Роберт все не появлялся. Бен совсем потерялся, когда вновь появилась Сара и предложила ему еще кофе.

– Что-то твой дружок сильно опаздывает, – тихо сказала она.

– Да, опаздывает. Думаю, что-то его задержало, – ответил смущенно Бен. – «Надо знать Роберта, ему вляпаться в какую-нибудь историю – пара пустяков», – подумал он про себя.

– В таком случае могу ли я попросить вас, Бенджамин Франклин из Бостона, оказать мне любезность?

– Да, конечно, – встрепенулся Бен.

– У меня скоро заканчивается работа. А в такой час – девушка, одна, на улице… сами понимаете. Боюсь, мне не избежать встречи с какими-нибудь грязными приставалами. Вот я и хочу узнать, не проводите ли вы меня до дому?

У Бена пересохло в горле.

– Ну конечно, – только и мог выговорить он.

– А как же ваш друг?

Бен пожал плечами:

– Я долго его ждал, пусть он теперь меня подождет.

– О, да вы, я погляжу, серьезный мужчина, – улыбнулась Сара.

Выйдя на свежий воздух, Бен вдохнул полной грудью. Сара тем временем взяла его под руку.

– Какой красивый город, – пробормотал Бен. Кофейня находилась прямо на Флит-Плаза. Большая красивая площадь была вымощена серым камнем. Уличные фонари освещали здания из красного кирпича, которые и образовывали круг площади. В самом ее центре высоко вверх выбрасывал струю воды фонтан в виде трех обнявшихся русалок, сделанных из гипса.

– В какую сторону нам идти? – глупо спросил Бен. Он почувствовал, как где-то внизу живота зажглось желание, смешанное со страхом и надеждой.

– Здесь рядом, – ответила Сара, крепче сжимая его руку. – Я живу недалеко от Корби-лейн, как раз там, где заканчивается Сити.

– А, ну тогда пошли. – Бен старался подавить волнение и говорить как можно спокойнее. Но слова не слушались его и, вырываясь наружу, странно звенели в воздухе. Он был благодарен Саре за то, что она, казалось, не замечала его скованности, пока они шли по Флит-стрит [22], убегающей от площади на запад. И уже через несколько минут они пересекли границу лондонского Сити.

Когда в Бостоне Джеймс и прочие, побывавшие в Лондоне, называли старейшую часть города «Сити», Бен видел в этом лишь претенциозность, подобную той, с которой жители северного и южного районов Бостона называли места своего проживания «настоящим» Бостоном. Но лондонский Сити реально существовал, в чем Бен не замедлил убедиться, как только они с Сарой пересекли границу, условно отделяющую Сити от остальной части города. Там, где кончался Сити, заканчивался здравый смысл и порядок. Широкие прямые мощеные улицы, лучами разбегающиеся от площадей, чистота, аккуратность и математическая упорядоченность неожиданно исчезали, и возникали темные узкие кривые улочки, таинственные, запутанные, как лабиринт минотавра, и часто опасные, особенно в ночное время.

Сама Флит-стрит сузилась невероятно: от девятисот футов осталось меньше половины. Они вышли на Корби-лейн, в ночной тишине звук их шагов разлетелся глухим эхом. Бен слышал, как в такт шагам глухо стучит его сердце.

Неожиданно Сара прижалась к нему, и губы их встретились, ее рука вела его руку к глубокому вырезу платья. Бена подхватил вихрь сладкий и таинственный, мучительный и восторженный. Каким-то неведомым образом его рука очутилась у Сары под юбкой, коснулась теплой полоски тела чуть выше чулка.

Бена пробрала дрожь, но Сара вдруг резко оттолкнула его и пошла вперед. Он поплелся за ней следом, как старая, преданная собака, тяжело дыша и дрожа всем телом.

– Идем сюда, – прошептала она и схватила его за руку.

– Погоди, – выдохнул Бен. – Я… ты…

– Шлюха? Конечно, глупенький. А тебя это пугает?

– Я… – По правде говоря, это его нимало не заботило. Он все еще чувствовал сладкий вкус ее губ, а руки его хранили тепло ее тела.

– Я разливаю кофе в арабской кофейне, – с легкой обидой в голосе сказала Сара. – Так кем же я, по-твоему, должна быть?

– Я… послушай, у нас в Бостоне тоже есть кофейни, и те, кто там прислуживает, не…

– Много ты знаешь! – засмеялась Сара. – Какой же ты еще глупенький, Бенджамин Франклин! В следующий раз, – посоветовала она, – внимательнее смотри на вывеску. Увидишь, что на ней изображена женская рука, знай, если пожелаешь, тебе предложат не только кофе.

– А… за какую цену?

Сара язвительно улыбнулась и снова прижалась к нему. Он почувствовал ее тело – тугое, теплое.

– Хочешь меня? Ты еще девственник, мой американский джентльмен? – И она снова его поцеловала, затем приблизилась губами к самому его уху и прошептала:

– С девственников я более десяти шиллингов не беру.

Бен и рад был бы отказаться, но, ощущая трепет ее тела, не мог думать о таких пустяках, как десять шиллингов.

– Ты покажешь мне, что надо делать? – пробормотал он.

– Решено, десять шиллингов? – спросила в ответ Сара. – Вы не будете разочарованы, сэр. – И она снова потянула его за руку. – Сюда, несколько ступенек вверх – и там моя теплая постелька.

Он шел за ней, и шум крови в ушах заглушал стук башмаков по лестнице.

4. Маски

Адриана придирчиво разглядывала в зеркале стоящую перед ней троицу. Слева от нее – мужчина, высокий и стройный, стройнее ливанского кедра. Одна рука его небрежно покоилась на эфесе шпаги, другая с элегантной небрежностью одергивала жилет, изукрашенный бронзовым шитьем. Поверх парика на голове треуголка с бобровой выпушкой. Черная маска с крючковатым носом скрывала лицо так, что виднелась лишь сардоническая улыбка на губах.

Мужчина справа отличался таким же высоким ростом, но был значительно шире в плечах. Казалось, ему неуютно в ярко-красном камзоле поверх жилета шоколадного цвета. Лицо его скрывала небольшая маска, усыпанная серебряными блестками, с круглым шутовским носом.

Но особое внимание Адрианы привлекал мужчина в центре. Ниже остальных на целую голову, в старомодной войлочной шляпе, украшенной страусовым пером каких-то невероятных размеров. Поля шляпы с одной стороны заломлены, как у мушкетеров времен Людовика XIII. Золотистый жилет низко опускался на темно-синие кюлоты. Поверх жилета – темно-коричневый камзол, отделанный голубым и золотым кантом. Маленькие усики и бородка нелепо топорщились под маской с огромным алым носом.

– Ничего не выйдет, – простонала Адриана, глядя в зеркало. – Я совершенно не похожа на мужчину.

– Глупости, – сказал первый мужчина, которым, конечно же, была мадемуазель Креси. – Вы выглядите как самый настоящий шевалье.

В подтверждение ее слов Николас закивал головой, а Креси продолжала:

– Да и что с того, если кто-то по голосу и манерам догадается, что вы женщина, а не мужчина. Мужчина, женщина – не важно, важно, чтобы никто не узнал вас. А я уверяю, вы совершенно не похожи на Адриану де Морней де Моншеврой.

– Истинная правда, – со вздохом поддакнул Николас. – Но если нас разоблачат, или если королю станет известна моя роль в этом деле…

– Что за неучтивость вы себе позволяете, – оборвала его Креси. – С каких это пор гвардейцы Швейцарской роты заботятся о личной безопасности и благополучии?!

Маска не помешала Адриане заметить, как лицо Николаса залила краска стыда. Она и сама почувствовала неловкость. Ей хотелось, чтобы Николас не сдавал позиций и продолжал настаивать. Она была уверена, что из их маскарада ничего хорошего не выйдет. Но Креси повернула все так, что он устыдился собственной нерешительности, почувствовал себя виноватым в том, что якобы слагает с себя обязанности телохранителя Адрианы.

– Николас, для вас было бы хуже, если бы мы утаили от вас свой план и не просили сопровождать нас, – сказала Адриана и вдруг поняла, что, сама того не желая, приняла сторону Креси. «Будь что будет, – решила она. – Если этот дурацкий наряд поможет мне выведать секрет Фацио, то игра стоит свеч».

– Надеюсь, на дуэль меня никто не вызовет, – усмехнулась Адриана, похлопывая по богато украшенному эфесу своей шпаги. – У меня нет ни малейшего представления, как пользоваться этой штукой.

– Не вы одна такая, очень многие не умеют держать шпагу в руках, – успокоила ее Креси.

Николас тяжело вздохнул:

– Я знаю, кому придется драться, если дело до этого дойдет.

Адриана вспыхнула от гнева. Ментенон была права: мужчины много обещают, но слишком многого от них ждать не стоит. Разве Николас не клялся ей, что больше ни одному мужчине не позволит к ней прикоснуться, если она сама того не пожелает! Но мужчина-то к ней прикасается! Пусть даже это и сам король. Конечно, она никогда не говорила Николасу, что не желает королевских объятий… Но он должен был догадаться сам.

– Ну, – воскликнула Креси, – в путь! Карета ждет нас.

– Что вы сказали королю о том, куда мы отправляемся? – спросила ее Адриана.

– Само собой разумеется, что с королем об этом я не говорила, – ответила Креси. – Но камергер дал понять королю, что вы себя не очень хорошо чувствуете. Ему сказали, что вы отправляетесь в поместье Моншеврой подышать свежим воздухом. Вы же едете подышать свежим воздухом, не так ли? – подмигнула Креси Адриане.

Адриана задумчиво пощипывала свою накладную бородку. Они выехали из Версаля, держа путь в сторону поместья. Затем тайно остановились в Трианоне, чтобы переодеться в маскарадные костюмы. Допустили ли они по дороге ошибки, которые могли бы их разоблачить? Возможно. Но сейчас это уже не имело значения.

Адриане хотелось испытать, что значит быть мужчиной. Понравится ли ей эта роль? К ее удивлению, несмотря на все опасения, Адриана чувствовала возбуждение, ее обуревала какая-то дьявольская веселость. Ей припомнился случай, как однажды Нинон де Ланкло [23] переоделась в костюм офицера, вооружилась пистолетами и шпагой и верхом преследовала своего любовника в течение целого месяца. И Адриана пустилась в подобное приключение, которое у Ментенон вызвало бы, вероятно, лишь презрение. Но именно это нелепое, постыдное приключение – впервые за последние месяцы – заставило ее почувствовать себя молодой и полной надежд. Почувствовать себя живым человеком.

Несколько месяцев провела Адриана в загородной тиши. Жизнь шла по кругу: Версаль, Марли, Трианон, Фонтенбло – дворцы, которые король часто посещал, являли собой воплощение вкусов и фантазий Людовика XIV, поэтому путешествие по Парижу стало для Адрианы настоящим потрясением.

После эфемерной нереальности дворцовой жизни Париж ударил по нервам жизнью настоящей, и этим сильно напугал Адриану. Угрюмые лица смотрели на проезжающих с нескрываемой враждебностью. Какой-то прохожий даже запустил камнем в карету. Когда они наконец добрались до Пале-Рояля, дворец предстал перед ними как старая, но все еще могущественная фаворитка, которой никогда не суждено впасть в немилость. Людовик XIV уверовал, что сердце Франции бьется там, где находится он сам. Но Пале-Рояль всем своим видом показывал, насколько король заблуждался.

Во чреве дворца мгновенно забылись и Париж, и наводнявшая его оборванная толпа горожан. Нечто сверкающее и призрачное, покачиваясь, висело в воздухе. Искрящиеся пушинки танцевали под нежную мелодию, которую беззаботно играли, казалось, сами эльфы. Изо рта тритона била струя воды и, застывая в воздухе, превращалась в лед. Лед падал в чашу фонтана, разбиваясь на тысячи хрустальных осколков. Дамы и кавалеры визжали и вскрикивали от восторга, забавляясь тем, что опускали руки в ледяную крошку. В то время как Людовик XIV, используя все возможности науки, стремился возродить былое величие Франции, герцог Орлеанский – с помощью все той же науки – создавал для себя забавные игрушки.

Разочарование охватило Адриану, более того, она почувствовала себя оскорбленной, видя, какое легкомысленное применение нашли здесь наука и человеческий талант.

Креси показала пригласительные билеты, и они вступили в зал, где уже начались танцы. Адриана изумилась – сотни людей! Одни танцевали, другие наблюдали с балкона за танцующими, третьи непринужденно прогуливались, теряясь в бесконечном пространстве дворца. Любители карт и бильярда заполняли боковые комнаты, примыкающие к танцевальному залу. Лица скрывали фантастические маски, в большинстве своем походившие на маски венецианских карнавалов. Но попадались совершенно отвратительные, даже страшные. |

– Что же нам теперь делать? – спросила Адриана, когда они оказались в самом центре упоенной весельем толпы. Она похолодела, заметив в зале людей из тайной полиции короля. Но беспокойство тут же исчезло – узнать ее среди скопища масок слишком трудно, почти невозможно. Им самим потребуется особое везение, чтобы в этом роящемся улье найти Фацио.

– Что делать? – послышался голос Креси. – Развлекайтесь и наслаждайтесь, а я тем временем поработаю.

– Развлекаться и наслаждаться? – возмутилась Адриана, но больше ничего не успела сказать, кто-то взял ее за руку.

– Потанцуйте со мной, сударь, – прошелестел нежный голос. Только что начали играть менуэт. Адриана взглянула в глаза черной маски. Изящная маска не особенно старалась скрыть лицо герцогини Орлеанской.

– Нет, нет! – Адриана попыталась вырваться и ускользнуть.

– Моя дорогая, – прошептала герцогиня, – не надо устраивать сцен! Лучше потанцуйте со мной!

– Здесь полиция! Меня могут увидеть.

– Вас быстрее узнают, если вы будете стоять истуканом посреди зала.

Не успела Адриана опомниться, как оказалась в ряду танцующих. Герцогиня, стоя напротив, улыбалась ей. Первая пара уже приступила к фигурам величественного менуэта.

– О боже, я не могу в это поверить, – задыхаясь, проговорила Адриана, когда они вместе с герцогиней, пошатываясь, вышли во внутренний двор Пале-Рояля. Адриана чувствовала, что довольно сильно опьянела: никогда раньше ей не приходилось пробовать коньяк. Откуда ей было знать, что он намного крепче вина?! Не успела она допить то, что оставалось на дне бокала, как герцогиня тут же плеснула в него новую порцию.

– Вы такой замечательный партнер, сударь, – сказала герцогиня, делая реверанс. – Вы должны больше танцевать.

– Правда? – После первого же танца с герцогиней Адриана поняла, что окружающие принимают ее за мужчину. И еще она заметила, что очень многие мужчины переодеты женщинами, а женщины – мужчинами. Она знала, что трансвеститов давно, лет двадцать назад, выдворили из Версаля, но никогда не задавалась вопросом: куда же они все переместились?

Теперь все стало ясно. Дворец герцога Орлеанского являлся их пристанищем еще со времен отца герцога и брата Людовика, Филиппа, который пользовался большой любовью подобного рода мужчин.

– О чем вы задумались, дорогой? – спросила герцогиня, прислоняясь к колонне, поддерживающей внутренние своды дворца. – Тень печали легла на ваше лицо, но ведь еще минуту назад вы были таким веселым.

– Я была… был… это только… «Корай» попросил меня… стать любовницей короля, выйти за него замуж… это так тяжело.

– Брак вообще тяжелое дело.

– Я знаю. Но король… – Адриана нахмурилась. – Простите, я пьяна.

– Не настолько, я думаю, – ответила герцогиня, подливая коньяк в ее бокал.

– Нет, я больше не могу.

– Вы должны, – строго сказала герцогиня. – Ради своего же блага.

Адриана посмотрела на свой вновь наполненный бокал и сделала глоток.

– Но он старый, – выдавила она наконец, – и… безумный.

Герцогиня взяла ее руку и крепко сжала.

– Никогда не говорите таких слов, дорогая, – мягко произнесла она.

– Вы никогда не были с ним. Вы не делили с ним ложе. Он думает, он уверен, что он молод.

– Бедняжка, – вздохнула герцогиня. Вдруг она улыбнулась, и Адриана ужаснулась ее улыбке. Пройдет всего несколько лет, и она сама будет растягивать губы в точно такой же улыбке: искусственной, как маски, что скрывают истинные лица.

– Адриана, вы должны научиться тому, чему мы все научились при дворе: по крупицам собирать минуты удовольствия. Вы должны танцевать, должны заводить любовников, должны быть счастливой тогда, когда выпадает такая возможность. В противном случае вы совсем скоро увянете и зачахнете.

– Но мое счастье не в танцах и любовниках, – печально ответила Адриана.

– Именно в них, дорогая. Признайтесь, ведь несколько минут назад вам было очень весело. А скольких радостей жизни вы еще не изведали. Хорошего любовника, например.

– Я не могу. Я не буду. И что в этом хорошего? Какая разница, кто с тобой в постели.

– Моя дорогая, не нужно думать, что в постели все мужчины одинаковы. Некоторые из них способны доставлять нам бездну удовольствия. Что вы скажете о своем молодом и красивом телохранителе?

– Я не думала о нем в этом смысле, – ответила Адриана. Неожиданно образ Николаса встал у нее перед глазами, и она поняла, что солгала. – Спасибо за вашу заботу обо мне, но я больше не хочу продолжать этот разговор.

– Дорогая моя, вы еще совсем юная. Ваше тело в самом расцвете молодости и красоты. Пользуйтесь этим даром, молодость не вечна, уверяю вас. Пользуйтесь, но только не в Версале. – Она обняла Адриану за плечи. – Зачем вы терзаетесь тем, что не в силах изменить? Вы лишаете себя удовольствий, которыми могли бы наслаждаться, и вместо этого отравляете себя размышлениями о том, как несчастны сейчас и сколько еще несчастий может обрушиться на вашу голову в будущем. Вы умница, когда дело касается науки, но во всем остальном – глупенькая, наивная девочка. Прошу вас, сделайте еще один глоточек коньяка – и нам пора в зал, где играют в карты.

Когда они пробирались к залу, где играли в карты, Адриана обнаружила, что весьма неустойчиво держится на ногах.

Она нахмурилась, происходящее вокруг казалось смутным сновидением; в этом сновидении ее кому-то представляли.

В голове на секунду прояснилось, и Адриана поняла, что ее представили Фацио. Верхнюю часть лица математика скрывала небольшая маска, а его собственный большой, задранный кверху нос являлся прекрасным дополнением к маске. Он смотрелся куда более впечатляюще, чем все эти бутафорские, искусственные носы.

– Это не имеет значения, сударь, – произнес Фацио, приветствуя ее не вставая с места, очевидно, Адриана совсем уже была не способна на вразумительные жесты. «Неужели я до такой степени пьяна?» – Я тоже сегодня изрядно выпил, – продолжал Фацио. – Знакомство с бароном – большая честь для меня.

Барон? Какой барон? Ах да. Она же сегодня – австрийский барон, и к тому же плохо говорящий по-французски. Кажется, она – барон фон Климмер или что-то в этом роде.

– Для меня это тоже честь, – ответил барон-Адриана. Она обратила внимание, что Креси уже здесь. Вокруг толпились какие-то незнакомые мужчины и женщины. Как оказалось, это Креси представила ее присутствующим, продолжая при этом сдавать карты. Ее жилет и верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, не оставляя никаких сомнений относительно ее пола. Лицо Фацио полыхало, как факел, только тут Адриана заметила, что Креси держит одну руку под столом.

– Подсаживайтесь к нам, сударь, – великодушно пригласил Фацио. – Сыграем партию в реверси. [24]

Адриана села на предложенное место, пораженная всем происходящим.

– Господин де Дюйе – знаменитый математик, – сказала Креси, обратившись к герцогине. Адриана потрясенно молчала. Играя роль мужчины, Креси изменила голос, и Адриану словно молнией поразило – она узнала этот голос.

Креси! Это Креси не дала ей утонуть в водах Большого канала. Это Креси похитила ее, а вовсе не какой-то таинственный незнакомец. От сделанного открытия у Адрианы закружилась голова и все поплыло перед глазами. Но в этот момент Фацио начал что-то говорить, и ей пришлось напрячь усилия и вернуться к реальности.

– Не такой уж и знаменитый, – самодовольно возразил Фацио.

Креси вытащила руку из-под стола, раздаваемые карты заскользили по его поверхности. Адриана тупо смотрела на движение рук и карт, понимая, что Креси подтасовала. Кровь застучала у нее в висках, и тысячи крошечных иголочек впились в голову – она вспомнила ночь, проведенную в седле за спиной Креси, ее сильно и гибкое тело.

Исповедь! Завтра же она должна пойти на исповедь.

Адриана закрыла глаза, но обступивший мрак не даровал покоя, а, напротив, закружил в бешеном вихре. «Следи за каждым сказанным здесь словом», – стучало в висках.

– Не скромничайте, – продолжала льстить Фацио Креси. – Мы все слышали о вашем замечательном изобретении, с его помощью одним ударом наши враги будут опрокинуты в море.

– О нет, мне нельзя об этом говорить, – пробормотал Фацио, делая большой глоток из своего бокала.

– Конечно-конечно, – предупредительно поддакнула герцогиня. – Я полагаю, это государственная тайна.

– Король… – произнес Фацио, шумно глотая, – король пугает меня. Я не боюсь признаться в этом. Но я сумею доставить ему удовольствие! Я им всем доставлю удовольствие, и тогда они увидят!

– Что они увидят, сударь? – как-то неожиданно и пьяно выкрикнула Адриана.

В то же мгновение Фацио вцепился в нее пронзительным взглядом.

– Мы… мы с вами знакомы, сударь? – спросил он.

– Ну конечно же, – не замедлила вмешаться Креси, – Я вас только что представила друг другу.

– Ах да, конечно, извините, – пробормотал смущенно Фацио. – Что увидят? А! Они увидят, как глубоко я проник в смысл научных идей Ньютона. Никто другой так не понимает истинную суть его уравнений. Они увидят… – он пьяно усмехнулся и продолжал, – они увидят, что Олово и Свинец пожирают не всех своих детей. Они увидят, что хозяин послал собак Железа облаять Землю! Они увидят, как по воле человека распрямляются эллипсы. Они увидят пушку самого Бога! Двадцать четвертого октября все смотрите на запад. И вы увидите на небе нечто особенное.

– Мы непременно последуем вашему совету, – заверила его Креси, и вновь ее рука опустилась под стол.

– Нет, они увидят, – разошелся Фацио, – главное, он увидит.

– Король? – уточнила герцогиня.

Фацио рассмеялся:

– Да, да, король. Король ученого мира, король исчислений.

– Ньютон? – вновь вступила в разговор Адриана.

– А, вы поняли меня! – почти закричал Фацио. – Барон все знает! Скоро все они обо мне узнают! Я украду пушечное ядро из арсенала самого Господа Бога и нанесу сокрушительный удар по этому непревзойденному королю науки.

– Каким порохом вы при этом хотите воспользоваться? – вставила Адриана.

Фацио снова засмеялся и, залпом осушив бокал, чуть не задохнулся.

– Гравитацией, – сказал он, щелкнув пальцами и опустив глаза в карты. Он улыбнулся. – Однако я позволил себе лишнее. Придет час, и все тайное станет явным. Все узнают.

Но Адриана знала уже сейчас. Она знала все и не могла понять, почему не догадалась раньше. Просто ей в голову не могла прийти такая чудовищная мысль. Она никак не ожидала ничего подобного от такого симпатичного, на первый взгляд, человека, как Фацио. Все же они сумели открыть тайну! Но тайна оказалась ужасной.

Ей давно было известно, что Фацио помешался на учении Ньютона, и особенно на его персоне. Он жаждал превзойти учителя, одержать над ним верх. Но она даже и не подозревала, что Фацио готов уничтожить миллионы людей только ради того, чтобы удовлетворить жажду реванша. На 24 октября назначено ее бракосочетание с королем.

Адриана поднялась из-за стола и направилась в парк. И снова все вокруг закружилось и потонуло в тумане. Сама не понимая как, она оступилась и в полный рост растянулась на траве.

– Чудовище! – выкрикнула она. – Король – самое настоящее, отвратительное чудовище!

У нее перед глазами предстал океан безбрежного космического пространства, закружился, превращаясь в бесконечную спираль, вовлекая все в вихрь непостижимого танца. И она отчетливо увидела воплощение безумной идеи Фацио. Увидела комету, меняющую траекторию движения и падающую на землю. И все только потому, что Людовик пожелал этого. Людовик – чудовище!

Адриана сделала попытку подняться на ноги, в этот момент она уже видела под собой землю, ровную и плоскую. Подумала, что все, наверное, смотрят на нее. И все, наверное, над ней смеются. Над ней склонилось лицо с сурово сдвинутыми бровями, и она узнала лейтенанта полиции, которого видела в зале среди танцующих.

– Милорд, – обратился к ней лейтенант, – что с вами?

– Вы должны остановить его, – пролепетала Адриана, – собаки Железа…

Ее язык продолжал что-то говорить, но сознание затуманилось, она растворилась в глубинах космоса – холодного, мрачного, необъятного…

5. Гермес[25]

Бен лежал на узкой кровати и удивлялся совершенству мира. В комнате Сары было так темно, что он не видел кончика собственного носа. Но сейчас Бен и не нуждался в свете. Рука в темноте скользила по идеальному изгибу божественного бедра Сары, по ее восхитительному выпуклому животику. Он знал наверняка – в мире нет ничего прекраснее ее тела, ее губ, волос…

В плотской любви ничего особенного Бен для себя не открыл. Раньше ему представлялось, что любовь – это нечто возвышенное, некое торжественное объятие. Так по крайней мере писали в книгах. На практике же любовь оказалась неудобным занятием, пахнущим мускусом, по ощущению влажным, на вкус соленым.

И все же это занятие Бену понравилось, грехопадение не вызвало у него ни чувства стыда, ни чувства вины.

– Спасибо, – произнес он, удивляясь тому, что еще не утратил способности говорить, что Всевышний не лишил его дара речи в обмен на дар любви, который только что ему преподнес.

– Бен… – начала Сара и остановилась. Ему очень хотелось сейчас видеть ее лицо.

– Что, Сара? – Имя ее, как и тело, казалось ему самим совершенством.

– Бен, тебе надо уходить.

– Почему?

– Потому что ты – славный маленький мальчик, – вздохнула она. – Потому что ты – не грубый и не жадный. – Она хрипло рассмеялась. – Потому что ты первым делом выложил деньги. А сейчас, пожалуйста, уходи, пока тебя совсем не разморило.

Холодные, неприятные мурашки наперекор теплу, разлитому по всему телу, побежали по спине Бена.

– Мне угрожает опасность? – шепотом спросил он.

– Да.

Он захлопал руками вокруг себя, пытаясь в темноте на ощупь найти свою одежду.

– Скажи, я вел себя как дурак?

– Нет, чуточку наивно только, – ответила Сара с едва уловимой ноткой грусти в голосе. – А сейчас иди. Ты так долго собираешься, просто удивительно.

– Можно мне тебя еще раз поцеловать? – спросил он, решив, что жилет не трудно и по дороге застегнуть.

– За это с тебя еще один шиллинг.

Бен быстро отсчитал пять, и она нежно поцеловала его в губы.

– Ну вот, а теперь иди, голова садовая.

По темной грязной лестнице он спустился вниз. Через тяжелую разбитую дверь вышел наружу. И улица обдала его холодом.

Не успел он сделать несколько шагов, как тяжелая рука опустилась ему на плечо.

– Эй, – резко окликнул неизвестный мужчина, – чой-то ты тут делал?

Бен с силой рванулся, но незнакомец цепко ухватил его, и Бен, потеряв равновесие, завалился назад, ударившись обо что-то теплое и мягкое, что заворчало в темноте.

– Эй, Бен, я здесь!

В тусклом свете улицы Бен едва различил ухмыляющуюся физиономию Роберта.

Бен скатился с мягкого, ворчащего под ним тела и подлетел к Роберту. Переведя дыхание, спросил:

– Кто это там?

– Да парень какой-то, он собирался перерезать тебе горло а потом бросить в Темзу, – беспечно сообщил Роберт.

– Пойдем быстрее отсюда, – задыхался Бен, – пожалуйста, быстрее.

– Как прикажете, сэр, – насмешливо ответил Роберт; он снял шляпу и с притворной галантностью отвесил поклон.

До самой Флит-стрит Бен молчал. Наконец они вышли туда, где пахнуло жизнью, – струился свет уличных фонарей, громыхали по булыжной мостовой экипажи, прогуливались или спешили по своим делам достойного вида джентльмены.

– Где ты был? Почему ты не пришел в кофейню? И почему ты меня не предупредил насчет того, что там делается?

– А зачем? Вдруг ты не согласился бы туда прийти.

Бен схватил Роберта за лацканы поношенной коричневой куртки.

– Так это ты подстроил? Заставил меня сидеть в кофейне, прекрасно зная, чем все закончится?!

– Никто и никогда не знает ничего наперед, – ответил Роберт и задумчиво почесал затылок. – Я лишь предполагал, что такое может случиться.

– А если бы тот болван мне глотку перерезал? Что тогда?

– Так я же все это время на улице торчал и следил, чтобы ничего подобного с тобой не стряслось. Но, черт подери, ты здорово провел время!

– Я не знаю.

– Ученые умники вроде тебя совершенно не видят, что у них происходит под самым носом.

Бен не знал, что ему делать – злиться на Роберта или радоваться полученному удовольствию. И потому решил отмолчаться.

Прошла еще неделя, и Бен потерял всякую надежду получить от Ньютона ответ. Все свое время он проводил за расчетами, совершенствуя их общую с Джоном формулу. К большому огорчению Роберта, он потратил довольно большую сумму из оставшихся денег на покупку ньютоновских «Начал». Бен чувствовал необходимость освежить свои знания, он боялся предстать перед Ньютоном – когда встреча с великим ученым наконец состоится – совершенным дураком.

Бен искал работу, но все безуспешно. К счастью, Роберту повезло больше, он нанялся машинистом локомотива. Роберт развозил грузы по всему Лондону, управляя громыхающей махиной, приводимой в движение паром. Он был признателен Бену за то, что тот из своих денег оплатил снятую ими комнату, на эти же деньги они питались в течение первых недель пребывания в Лондоне. И теперь, устроившись на работу, Роберт в свою очередь содержал Бена. За ним еще оставался долг чуть более двадцати фунтов.

Читая «Начала», Бен пополнял свои знания, а по ходу дела по крупицам собирал сведения из газет, которые брал в кофейнях, предусмотрительно обходя стороной те заведения, где его могли ждать приключения. Таким образом он узнал, что в войне с Францией никаких изменений к худшему не произошло, даже напротив, Англия одерживала на континенте победы. Джеймс-претендент при поддержке Франции продолжал господствовать в Шотландии, но среди всех этих сообщений Бену не попалось ни одного упоминания о новом ужасном оружии.

– Все действия претендента мне совершенно не понятны и кажутся сущей глупостью, – сказал он как-то Роберту, от нечего делать отправившись вместе с ним на локомотиве в Нортгемптон.

Кабина, в которой они ехали, размещалась над баком с водой – стальным цилиндром, размером с добрую лошадь. Паровой двигатель, чьи массивные поршни вращали внушительных размеров колеса, заставлял локомотив бодро бежать вперед. Если внимательно присмотреться, то внутри двигателя можно было разглядеть кривошип и цилиндр fervefactum, где кипятилась вода. Сзади кабины возвышалась воронка, препятствующая контакту воды с воздухом, для того чтобы вода не испарялась и бак всегда оставался полным.

Бену нравилось наблюдать за работой двигателя. Он испытывал удовлетворение, видя разумное воплощение научной мысли в обыденную жизнь человека. Ему приятно было ехать на огромном звере, пыхтящем паром.

– А что тут понимать? – удивился Роберт. – Джеймс утверждает, что английский трон принадлежит ему, а Ганноверский дом заявляет, что им. Вот они и дерутся.

– Это внешняя причина, но суть-то драки в религиозном разногласии, разве не так? Не будь Джеймс католиком, его бы провозгласили королем.

– Конечно, – согласился Роберт, – но повезло Георгу, он – протестант.

– Как глупо воевать и убивать друг друга только потому, что у вас разная вера.

– Это борьба не за веру, а за власть, Бен, и религия здесь только одежды, в которые они рядятся, чтобы прикрыть истинную суть войны. Да если бы они все разом вдруг разуверились и в Боге, и в дьяволе, то и тогда бы не прекратили воевать друг с другом. Так уж устроен этот мир.

– Тебя послушать, так получается, что Георг вербует наемников в Голландии и Баварии только потому, что ему нравится цвет их мундиров, а вовсе не потому, что боится своих британских солдат, у которых могут оказаться сердца якобитов.[26]

Роберт пожал плечами:

– Я не говорил, будто нет людей, готовых драться из-за своих религиозных убеждений. Именно таких короли и министры посылают на поле боя, а сами тем временем курят дорогие сигары и развлекаются с любовницами. Но заметь, ведь у них у всех – и у Георга, и у Джеймса – разные причины для войны.

– Я счастлив, что у меня есть такой глубокомыслящий собеседник, – съехидничал Бен. Он задумался над тем, что сказал ему Роберт. Это были правила игры большого мира, навстречу которому он сделал всего лишь первый шаг.

Поездка в Нортгемптон заняла целый день, и после того как Бен погрузил и выгрузил несколько тонн зерна, он вернулся домой смертельно уставшим.

Переступив порог, он так и рухнул на один из стульев, составлявших убогую обстановку их комнаты.

Не успел он закрыть глаза и погрузиться в раздумья, в какую же таверну отправиться сегодня на ужин, как Роберт легонько хлопнул его по макушке. Бен повернулся и ткнулся носом в письмо с собственным именем на конверте.

– Наверное, принесли, пока мы отсутствовали, – сказал Роберт.

Бен торопливо и неловко вскрыл конверт, впился глазами в подпись и разочарованно вздохнул.

В конце письма стояло: «Гермес». Что за чертовщина? Кто такой этот Гермес? И тут его осенило, что это чей-то псевдоним, как и его – Янус. Заинтригованный, Бен принялся за письмо.

Уважаемый Янус!

Позвольте мне от лица моего знаменитого учителя, сэра Исаака Ньютона, принести Вам извинения. В настоящий момент он занят делом необычайной важности, которое поглотило все его внимание и энергию. Тем не менее Ваши настойчивые письма были замечены сэром Исааком, и он велел мне – одному из его учеников – познакомиться с Вами лично. В связи с чем я имею удовольствие пригласить Вас на собрание научного клуба. Оно состоится 5 сентября в 6 часов вечера в кофейне «Греция», в Деверо-корт, что находится на Стрэнд. Я, как и все остальные члены нашего общества, с нетерпением жду встречи с Вами.

Ваш покорный слуга

Гермес.

Через два дня, сгорая от нетерпения, Бенджамин Франклин, одетый в новую куртку и жилет, купленные на последние деньги, шел по Стрэнд. Он уже миновал Соммерсет-Хаус, Эссекс-Хаус и старое величественное здание Темпл-колледжа. По улице взад и вперед сновали верховые и паланкины, несущие куда-то напомаженных и надушенных джентльменов и дам. Ливрейные лакеи поспешали вслед за своими хозяевами, молоденькие девушки стайками прогуливались по тротуарам, останавливались, восторженно рассматривая товары на лотках уличных торговцев и в витринах магазинов. Стрэнд походила на реку, полную ярко блистающих драгоценных камней. Река бурлила и клокотала и никак не могла решить, в каком же направлении ей течь.

Бен ничего не замечал вокруг. Он видел лишь маячивший впереди поворот направо, ведущий к Деверо-корт, и там вывеску – «Кофейня „Греция“». С каждым его шагом буквы на вывеске делались все больше и больше.

Было 5 часов 50 минут.

6. Разоблачения

–  О красавица в башне высокой, проснись-пробудись от сна глубокого!

Никогда в жизни Адриана не слышала более противного голоса. Все было отвратительным: вызывающее тошноту покачивание кареты, собственный язык, отчего-то ставший непомерно толстым, лучи солнца, острыми копьями бьющие прямо в глаза. Ей казалось, что накануне она утонула в море коньяка и теперь воскресла в неведомом мире отверженных. Она никак не могла вспомнить, что же случилось с ней прошлой ночью.

– Я не сплю. – Адриана сверкнула глазами в сторону Креси, трясшей ее за плечо.

– Извините, я только хотела сказать, что пора покинуть карету, – ответила та.

– Что? Зачем? – Адриана видела, что за окном стеной стоит лес, и зачем выходить, если они еще не доехали до Версаля, она не понимала.

– Затем. Мы с Николасом должны утопить карету в озере.

Адриана удивленно посмотрела на Креси, но все же без дальнейших расспросов позволила извлечь себя на свет божий. Не успела она ступить на землю, как ноги тут же подломились, и она села, опершись спиной об огромный и шершавый ствол вяза.

– Никуда не уходите с этого места, – попросила Креси.

Адриана огляделась. Природа – непревзойденный архитектор – возвела здесь величественную колоннаду из вековых дубов. Их пышные зеленые кроны, смыкаясь, образовывали роскошные арки на фоне голубого неба, и где-то там, растворившись в зелени, оглушительно щебетали птицы. Рядом, на расстоянии нескольких шагов, искрилась водная гладь лесного озера, о котором говорила Креси. Своими размерами озеро больше походило на парковый пруд, но производило впечатление довольно глубокого. Они остановились на краю обрывистого берега, возвышавшегося над озером футов на тридцать.

Николас распрягал лошадей, не забывая настороженным, пристальным взглядом окидывать обступивший их лес.

Адриана прокрутила в голове события прошлой ночи, и голова у нее неприятно закружилась. Она напилась, чертовски напилась и совсем потеряла голову. И в этом виновата герцогиня, это она беспрестанно наполняла бокал коньяком. Но где же была ее собственная голова и здравый смысл! Она вспомнила о встрече с Фацио. Фацио по сравнению с ней оказался еще более пьяным, и он выдал…

Тут она вспомнила все.

– Нам нужно в Версаль, – слабо пробормотала Адриана и, собрав все силы, уже более повелительным тоном повторила: – Мы немедленно должны вернуться в Версаль.

– Уверяю вас, именно это мы и пытаемся сделать, – ответила Креси.

– Вы не поняли, – нервничала Адриана. – Фацио, его формула! Она способна…

– Подождите! – умоляющим голосом остановила ее Креси, перекидывая седло через спину одной из лошадей. «Где она в лесу раздобыла седло?» – удивилась Адриана. – Позвольте мне воспользоваться моим даром и закончить вашу мысль. Формула Фацио способна убить миллионы людей. Формула ужасна, чудовищна. Король – воплощенный дьявол, коль он одобрил работу Фацио. Ну что, я угадала? – Креси произнесла речь, стоя в позе мелодраматического актера, схватившись руками за ворот рубашки, будто вот-вот в порыве отчаяния разорвет ее на себе.

– Вероника, не смейте так говорить! – прикрикнул на нее Николас. – Она ни в чем не виновата.

– Разве она не виновата в том, что напилась? Не виновата в том, что носилась по Пале-Роялю и вопила о смерти и разрушении, о нравственном падении короля? Ну, тогда скажите мне, благородный гвардеец Швейцарской роты, кого мы должны винить во всем этом?

– Николас, то, что она говорит, – правда? – ужаснулась Адриана.

Николас отвел глаза в сторону и неохотно кивнул.

– О боже, меня надо было остановить и куда-нибудь спрятать.

– Мы пытались, – сказала Креси. – Мы окружили вас кольцом, прикинулись пьяными, вам под стать, и начали выкрикивать всякие глупости, лишь бы только ваших не было слышно. Мы удержали вас и не позволили сорвать с себя парик и усы.

– А что Фацио?

– Фацио опьянел настолько, что уснул примерно в то же самое время, когда вы устроили этот спектакль. Я не думаю, что он наутро вспомнит то, что нам рассказал. Но могут найтись люди, которые ему напомнят.

– Зачем вы хотите утопить карету? – спросила Адриана.

– Я потом, позже объясню, – ответил Николас. – Креси, вы не будете возражать?

Адриана нетерпеливо наблюдала, как Креси и Николас, напрягаясь, толкали карету к краю обрыва. Вначале ей казалось, что им не удастся ее и с места сдвинуть. Но не прошло и пары минут, как карета, сорвавшись с обрыва, полетела вниз. Озеро радушно приняло карету в объятия и увлекло на дно.

– Нам пора двигаться дальше, – заявила Креси. – Адриана, вы можете ехать верхом?

Адриана не поняла, спрашивает Креси вообще или относительно ее теперешнего состояния. Но уточнять не стала, а только утвердительно кивнула головой, поднимаясь на неверные ноги. Николас протянул ей поводья золотисто-рыжего коня. Тот был запряжен и оседлан, но Адриана видела, что это конь не из каретной упряжки. Еще две подобные лошади ждали Креси и Николаса.

– Откуда взялись эти лошади? – спросила Адриана, ставя ногу в стремя.

– Здесь побывала славная троица неизвестных, которых д’Артаньян убил. Это их лошади, – бросила мимоходом Креси.

Адриана так и замерла на месте.

– Я ничего не понимаю, – обернулась она к Николасу.

– Поехали, я объясню по дороге.

– Придется поторопиться. Нам с Николасом нужно завершить один трюк. Мы должны не только доставить вас в Версаль живой и невредимой, но еще и сделать это так, чтобы ни одна душа не догадалась, что мы были в Париже. Трое негодяев и мошенников – Креси обвела рукой их троицу – должны исчезнуть, словно их никогда и не существовало.

– Почему?

– Потому, моя дорогая, что я боюсь, как бы вас не убили.

– Кто меня может убить? Король?

– Нет, король вас не убьет. Он, вероятнее всего, сильно рассердится. Но есть люди, которых гибель миллиона людей сделает бесконечно счастливыми.

– Что вы хотите этим сказать?

– Пока я не могу вам объяснить всего. А вот вы, Адриана, должны мне рассказать, в чем суть формулы Фацио.

– Не знаю, могу ли доверять вам, – ответила Адриана после короткой паузы.

– Доверять мне? – холодно переспросила Креси. – Разве вы не поняли, что мы с д’Артаньяном рисковали ради вас жизнью?

– Я знаю, что вы рисковали ради себя. Но не знаю, по какой причине вы это делали. И я не знаю, каким боком это касается меня. Вас я, мадемуазель, совершенно не знаю, правда, мы провели вместе некоторое время. Особенно долго оно тянулось, когда мы с вами ехали на лошади. Помните, мы скакали целую ночь?

– Что вы хотите этим сказать? – насторожилась Креси.

– Сами отлично знаете, о чем я говорю, господин разбойник с большой дороги.

Креси прищелкнула языком и подняла глаза к небу:

– Так вы все-таки догадались?!

– Только вчера догадалась, когда вы так искусно изображали мужчину.

– Поздравляю, мадемуазель.

– Это еще не все, о чем я догадалась. Не единожды мне посчастливилось встретиться с вами в прошлом. Вы были тем благородным рыцарем, кто выудил меня из вод Большого канала, когда полыхала баржа.

– Ваши догадки становятся все более фантастичными, – заметила Креси.

– И все же я уверена, что вы часто переодеваетесь в мужчину и, если нужно, превращаетесь в гвардейца Швейцарской роты, возможно даже и не без помощи моего доброго друга Николаса.

Николас открыл рот, чтобы возразить, но Адриана упреждающе подняла вверх руку.

– Для Креси было сущим пустяком впутать вас в эту безумную затею. Вам же известно, что после моего «похищения» король не любит, чтобы я выезжала в одиночестве или в сопровождении одного телохранителя. И все же вы позволили, чтобы я уехала без эскорта.

Николас залился краской, но выдержал ее взгляд.

– Я сделал то, что считал для вас необходимым, – ответил он.

– Вот как! Я даже не подозревала, что мое «похищение» было мне так необходимо.

На самом деле Адриана ничего не знала наверняка, она лишь строила догадки, но по реакции спутников видела, что находится на верном пути.

– О да, я понимаю, – продолжала она, – заранее подготовленное похищение, и к тому же без человеческих жертв. Вы, Николас, только притворялись раненым, пока Креси – или, может быть, сам граф Тулузский – увозила меня с собой в седле.

– Вы пропустили одну важную деталь, – Креси отразила выпад в словесном поединке, – у д’Артаньяна засела в плече пуля от мушкета.

– Это правда?

– Перестаньте, Вероника, – попросил Николас, – не надо об этом.

– Нет, Николас. – Неожиданно Креси заговорила с совершенно не свойственным ей жаром. Она повернулась к Адриане. – Как только мы тронулись в путь, он прострелил себе плечо только для того, чтобы отвести от вас подозрения, только для того, чтобы спасти вас.

Адриана дрогнула, но ей достало мужества продолжать атаку.

– Я не понимаю, как этот выстрел мог меня спасти. И уж тем более мне неясны мотивы его поступка.

– Возможно, мы просто влюблены в вас, мадемуазель, каждый на свой манер, и потому следуем за вами повсюду, стараясь уберечь от несчастий. И мы видим, как вы платите нам за нашу любовь и преданность. – Креси покачала головой, тихо и беззлобно засмеялась.

Адриана вспыхнула.

– Прекратите смеяться надо мной, – потребовала она. – Чем смеяться, лучше скажите правду, в которую я могла бы поверить! Дайте мне человека, которому я смогла бы довериться!

Ее спутники переглянулись, будто решая между собой, что же ей отвечать. Адриана догадалась, что ими руководит некое третье лицо, которому они подчиняются.

– Я просто хотела дать вам понять, что не такая уж бестолковая и кое-что в происходящем понимаю, – сказала Адриана. – И если сейчас вы собираетесь утопить меня в озере, как ту карету, то знайте, что я ожидала чего-нибудь в этом роде с самого начала.

Николас посмотрел на нее широко распахнутыми от удивления глазами.

– Вы что же, на самом деле думаете, что я могу причинить вам боль?! – с трудом выговорил он.

– Как трогательно, – язвительно заметила Креси, затем совершенно спокойно добавила: – И я не могу причинить вам никакого вреда, моя дорогая.

В ту же секунду она выхватила из-за пояса пистолет:

– Николас, вы слышите?

– Да, – Николас напрягся, – я их слышу.

Он вытащил мушкет. Панический страх охватил Адриану. Ей показалось, что они приготовились убить ее, но в этот момент она услышала отдаленный лай собак.

– Кто-то гонится за нами, – воскликнула она.

– Да. Прошлой ночью несколько человек из тайной полиции увязались за нами, – сказал Николас. – Мне пришлось убить их. Но кто преследует нас на этот раз, я не знаю. – Он подъехал к ней совсем близко, расстегнул камзол и вытащил пистолет. – Возьмите это, – сказал он Адриане, – и поезжайте с Креси вперед. Если вас догонят, прицельтесь и нажмите на курок. Только, когда будете целиться, смотрите, чтобы Креси не оказалась в радиусе прицела.

Полученный от Николаса пистолет был огромных размеров, с обычным затвором, дуло его имело раструб чуть ли не в два дюйма.

–  А вы куда отправляетесь?

– На охоту, – ответил Николас, понизив голос. – Адриана, мне очень жаль, что между нами так много неясного и недосказанного, так много неправды. Жизнь часто ставит человека перед выбором, и бывает, что совершаешь ошибку. – Он замолчал, глаза его потемнели. – Креси сказала правду, я действительно вас люблю, – прошептал он.

– Я совершенно ничего не знаю о ваших с Креси планах, – почти простонала Адриана. Неожиданная волна восторга и ужаса поднялась из самых глубин ее естества и сотрясла все тело. Он признался, а значит, и она больше не может скрывать свои чувства. Адриана открыла рот, но Николас успел развернуть лошадь и уже несся прочь.

– Поехали быстрее. – С ней поравнялась Креси. – Быстрее, если хотите остаться в живых.

– Николас…

– Если кто-то и может выйти живым из самых невероятных переделок, так это Николас. Поверьте мне, я знаю его очень хорошо. Но если ему суждено сегодня погибнуть, давайте постараемся сделать так, чтобы эта жертва не была напрасной. Так что, вперед!

Не прошло и пяти минут, как сзади раздались похожие на треск ломающегося льда хлопки выстрелов. Адриана сжимала в руке пистолет, пытаясь вспомнить, приходилось ли ей держать в руках оружие хотя бы раз в жизни. Одно она знала наверняка – никогда прежде стрелять ей не доводилось.

Адриана растерялась. Не дай бог, если Николас и Креси погибнут, что она будет делать, ведь она даже не знает, где находится.

Если это случится, то во всех несчастьях будет виновата она одна. Если бы она не напилась и не несла всю эту пьяную чушь, то задуманный ими план был бы выполнен без сучка и задоринки.

– Пригните голову, – вдруг прокричала Креси. Она выстрелила – возле самого уха Адрианы просвистела пуля. Послышался глухой шум. Им наперерез из зеленой чащи выехала четверка всадников; один из них смешно повис на своей лошади, держась за гриву, подбородок и шея у него окрасились алым цветом. Второй убрал дымящийся карабин и вытащил палаш, двое других перезаряжали ружья. Прежде чем Адриана выстрелила, она успела заметить, что всадники одеты в форму роты Серых мушкетеров.

7. Ньютонианцы

«Греция» оказалась самой обычной кофейней, каких в приличных кварталах Лондона немало.

Народу в ней была тьма-тьмущая, так что Бен, войдя, встал у порога и принялся изучать обстановку. За длинными столами сидели джентльмены всех сословий и мастей: от щеголей, одетых по последней моде, до обладателей неприглядных лохмотьев. В поисках великого философа Бен сосредоточенно перебирал взглядом лица посетителей. К его разочарованию, среди лиц – а таких было большинство, – излучающих незаурядный ум и ученость, он не встретил ни одного, которое хоть отдаленно напоминало бы сэра Исаака.

Как же ему в этой толпе разыскать Гермеса? И как Гермес узнает его? Даже если они ждут его, им не придет в голову остановить взор на каком-то мальчишке. Во всех своих письмах он умышленно не упоминал возраст, полагая, что сэр Исаак не захочет иметь дело с ребенком.

Бен в который раз обвел взглядом зал и задержался на столе, за которым сидели несколько молодых мужчин и… женщина! Женщина в кофейне – невероятное явление, а если она к тому же молода и ослепительно красива как эта, то это вообще нечто из ряда вон выходящее.

Девушка выделялась красотой, причем красотой экзотической. Она была без парика, волосы иссиня-черные, кожа ослепительно белая, глаза миндалевидной формы и чуть раскосые, губы красные, по-детски припухлые. Вздернутый носик мог навести на мысль, что характер у нее озорной, даже проказливый, но поистине королевское достоинство, с которым девушка себя держала, отметало подобное предположение. Ее внешность вводила в заблуждение относительно возраста: ей можно было дать и шестнадцать, и все тридцать шесть. Она что-то говорила, а все сидящие за столом – четверо молодых мужчин, почти юношей – завороженно слушали ее.

Неподалеку от этой примечательной компании Бен заметил скамейку и узкую щелку между сидящими. Раз он не знает, что ему здесь делать, то почему бы не втиснуться в эту щелку и не послушать, о чем таком повествует это прекрасное создание.

– Наш институт нельзя назвать большим и широко известным в мире, – долетело до слуха Бена. Девушка говорила с акцентом столь же экзотическим, как и ее внешность. – Но нам сопутствовал успех, и потому мы смогли привлечь к работе нескольких выдающихся ученых.

– Да, – подхватил один из мужчин с сильным французским акцентом, – я считаю, что Готфрид Лейбниц – вполне достойное приобретение. Интересно, удалось ли ему заложить основы тех социальных реформ, которые он так превозносит, в вашем институте? – Сарказм говорившего бросался в глаза, а с лица его не сходила самодовольная улыбка. И хотя Бен не испытывал большой любви к Лейбницу и его философии, но в критике этого молодого человека сквозила такая напыщенная самоуверенность, что он почувствовал невольное раздражение.

Девушке также не понравилось замечание.

– Сэр, ваше неуважительное отношение к философии Лейбница всем хорошо известно. Но как бы вы к нему ни относились, он все же был и остается выдающимся ученым. И его ученикам не пристало указывать на ошибки своего учителя. Вы справедливо заметили, что он принял должность при дворе моего царя в надежде воплотить в жизнь свои политические идеи. Но, смею заверить вас, царь Петр хорошо осведомлен о его намерениях. Хотя, могу поспорить, стремление Лейбница переделать человечество ничем не хуже последней безумной идеи сэра Исаака.

– Вот-вот, – подхватил другой парень, певучие интонации которого выдавали в нем англичанина. Единственный в этой компании он был в парике, таком большом, что нависая, тот угрожал поглотить маленькое пухлое личико. В течение первых нескольких минут Бен выяснил для себя две вещи: во-первых, экзотическая красавица – русская, во-вторых, все они говорят о сэре Исааке так, словно очень хорошо его знают. Возможно, один из этих парней или даже сама девушка – Гермес. Бен взял в руки газету и притворился, что внимательно читает ее. Но глаза его то и дело поднимались и устремлялись в сторону молодой компании.

«Самодовольный» смерил «парик» презрительным взглядом.

– Послушайте, – покровительственным тоном произнес он, – сэр Исаак показал нам мир порядка и поэзию гармонии. Из мистицизма Лейбница он извлек свет, суть истины и математическую точность. И это он превратил в систему знаний; на этой основе он построил свои представления о мироздании. Вы что, действительно считаете, что интерес Ньютона к истории и мудрости древних сродни нелепой идее Лейбница, будто мы живем в самом совершенном из миров?

Девушка нахмурилась.

– Я уверена, последние идеи Лейбница вы умышленно представляете в ложном свете, – сказала она. – И так же преднамеренно не хотите замечать увлечения Ньютона теологией и алхимией. В последнее время это увлечение поглотило его целиком, и я не знаю…

– Сэр Исаак уже очень стар, – ответил «самодовольный», – и потому он обратился к религии. Учитывая его возраст, ему можно простить подобную слабость.

– Ах, как это великодушно! – вмешался в спор третий парень. Он сидел напротив девушки и говорил, по-шотландски чеканя слова. Шотландский выговор очень шел к его честному, добропорядочному лицу, обрамленному каштановыми кудрями. – Твоя самонадеянность заводит тебя слишком далеко. Сэр Исаак, если хочешь, – гениальный чудак. С помощью математических методов он открыл тайны алхимии, физики, магии. Так почему мы должны сомневаться в том, что он эти методы с таким же успехом применит к истории?

– Фи, Маклорен, – фыркнул «парик», – признайся, ты сам в это мало веришь. К тому же не забывай, странная идея, овладевшая сэром Исааком, дорого обходится Королевскому обществу. Королю и парламенту нужна наука, которая дает оружие для войны. Их совершенно не волнуют невероятные гипотезы и хронологии, затрагивающие малоинтересный для них вопрос, какой была наука в древнем Вавилоне. Увлечения сэра Исаака сыграли свою пагубную роль и породили причину, в результате которой мы сейчас и оказались в таком неопределенном положении.

– Этот неудобный гениальный чудак – сэр Исаак – дает больше оружия для убийства, нежели кто другой, – спокойно ответил Маклорен. – Но это не имеет никакого отношения к его последним научным изысканиям.

– Как это не имеет? Какую же пользу все эти распри в научном мире принесут в войне с пакостными французами? – выпалил «парик» и вдруг, поняв свою ошибку, посмотрел на «самодовольного». – Ах, простите… не обидел ли я вас, сударь?

Четвертый парень, сидевший спиной к Бену, отчего видна была лишь белокурая копна волос, примирительно поднял вверх руку.

– Друзья, давайте постараемся, чтобы политика и национальная неприязнь не проникли в наши ряды, – сказал он. – Как настоящие философы мы должны быть выше этих глупостей. В любом случае не будем забывать, что нашего доброго друга Король-Солнце выгнал из страны.

– Я поддерживаю ваше предложение, – подхватил француз. – Вам всем хорошо известно, что я считаю Англию более просвещенной по сравнению с душным двором Аполлона. Но все же я полагаю своим долгом напомнить, что неправомерно всю вину за разжигание этой войны возлагать на голову Короля-Солнце.

– Я согласен с господином Стирлингом. Давайте не будем говорить о политике, – вновь вмешалась в разговор девушка.

– Не будем, – согласился Маклорен. – Лучше скажите, кому-нибудь попадался на глаза наш друг Янус?

Бен вздрогнул, кровь бросилась ему в лицо, когда он увидел, что миндалевидные глаза девушки прищурились и вопрошающе остановились на нем.

– Мне кажется, – сказала она, – я его вижу.

– Ты хочешь сказать, что этот мальчишка – Янус? – хмыкнул «парик».

На Бена снизошел странный покой и освободил от сковавшей его в первую минуту робости. Он не знал, что скажет, но тем не менее поднялся со своей скамьи и подошел к столу, за которым сидела компания молодых философов.

Голос его прозвучал удивительно твердо, когда он произнес:

– Янус – это я, – и с этими словами протянул руку Маклорену, сидевшему ближе всех.

– Похоже, провидение над нами посмеялось, – зло обронил «парик». – Мы притащились сюда из-за какого-то мальчишки. Как вам это нравится?

– Вы действительно Янус, молодой человек? – спросил «самодовольный». Казалось, ситуация его забавляла.

– А кто из вас Гермес, господа? Или Гермес – это вы, леди? – спросил Бен. Его рука, протянутая для приветствия, так и повисла в воздухе.

– Но, друзья мои, это же абсурд! – воскликнул «парик».

Бен опустил руку и еще больше вытянулся, выпятив вперед грудь.

– Господа, леди, я прошу вас. Прежде чем отвергнуть меня по причине моего возраста, не сочтите за труд выслушать, в противном случае вы проявите не просто невнимательность, но – простите меня – глупость.

Брови француза испуганными лягушками подпрыгнули вверх. Остальные молча уставились на Бена.

Маклорен первым нарушил молчание.

– Сколько тебе лет, парень? – спросил он, протягивая Бену руку. Бен пожал ее.

– Четырнадцать, сэр, – с достоинством ответил он.

– Скажи мне, Гилес, – произнес Маклорен, не спуская глаз с лица Бена, – ты знаешь, сколько мне было лет, когда я в Эдинбурге написал свою диссертацию?

«Парик», которого, как оказалось, звали Гилес, нетерпеливо забарабанил пальцами по столу:

– Какое это имеет отношение к делу?

– Мне было тогда пятнадцать, – ответил Маклорен.

– Да-а-а, – протяжно произнес «самодовольный», и в глазах его зажегся лукавый огонек. – А мне едва исполнилось двенадцать, когда несравненная Нинон де Ланкло упомянула в своем завещании некоторую сумму в мою пользу. То была награда за мои поэтические вирши. – Знаете, дорогой мистер Гиз, у некоторых из нас таланты расцветают в самом нежном возрасте.

«Парик» наградил француза ядовитым взглядом аспида, но смолчал.

– Присаживайся, парень, – пригласил Маклорен, – обсудим кое-что.

Пока компания молча переваривала свое пополнение в лице Бена, мальчик в фартуке принес кофе. Вдруг, к удивлению Бена, девушка потянулась и ободряюще похлопала его по руке. Бену почудилось, будто там, где она прикасалась, кожу начало жечь и покалывать.

Маклорен, несмотря на неубедительную позицию в философских дебатах, по всей видимости, в этой компании играл роль председательствующего; он откашлялся и начал опрос вновь прибывшего:

– Что ж, прикажешь нам и дальше величать тебя Янусом? Так вот, Янус, позволь представить тебя членам нашего небольшого клуба, по крайней мере тем, кто сегодня пришел сюда. Дама – Василиса Карева, посланница русского царя Петра. Наш французский товарищ Франсуа Аруэ, – при этом Маклорен показал рукой в сторону «самодовольного».

Француз придал лицу солидную суровость, но его глаза смеялись:

– Уж коли ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Янусом, то я в таком случае для тебя – Вольтер.

– Сэр, – Бен склонил голову.

– Господин, выразивший наибольшее сомнение по поводу твоей персоны, – Гилес Гиз.

Гиз посмотрел на протянутую Беном руку и, изобразив на лице борьбу здравого смысла и любезности, тряхнул эту руку с такой поспешностью, что получилось не рукопожатие, а какая-то пародия.

– Джеймс Стирлинг, – представился парень, что первоначально сидел к Бену спиной. В знак приветствия он кивнул Бену головой. У него были тонкие изогнутые брови, будто навсегда застывшие от удивления, зеленые глаза и скошенный на сторону нос, видно сломанный.

– Меня же зовут Колин Маклорен, – завершил представление шотландец.

– Очень рад со всеми вами познакомиться, – серьезно сказал Бен.

– Взаимно, – ответил Маклорен. – Мы надеемся, что сейчас ты объяснишь нам, почему не упомянул о своем возрасте, когда писал сэру Исааку.

– Я боялся, что, узнав мой возраст, он откажется встретиться со мной, – ответил Бен. – Но дело у меня очень важное, безотлагательное, мне просто крайне необходимо, чтобы он согласился на встречу.

– Такая возможность не исключена, – наставительно заметил Маклорен, – и поэтому объясни нам, что за важное дело ты имеешь к сэру Исааку.

– Меня зовут Бенджамин Франклин, – начал Бен. – Я родился и вырос в Бостоне. В Англию я приехал, чтобы разыскать сэра Исаака Ньютона. Мне кажется, я совершил очень дурной поступок, и к тому же меня преследуют и хотят убить. Пожалуйста, спрашивайте, если вас интересуют подробности. – Он замолчал. По тому, как смотрели на него молодые философы, он понял, что сумел заинтриговать их.

Вольтер чуть слышно хмыкнул, а Маклорен недоуменно заморгал глазами.

– Полагаю, ты начал свою историю с самого что ни на есть начала, – сказал Маклорен. – Я видел твою формулу – если она, конечно, твоя, – в ней определенно просматривается зерно таланта. В ней много нового, и у нее может быть довольно широкое применение. Мы бы никогда с тобой не встретились, если бы твоя формула не произвела на нас благоприятного впечатления. И потому прошу тебя, расскажи о себе подробно и по порядку, но только не увлекайся малозначащими деталями.

Все замерли в сосредоточенном ожидании. Казалось, даже скептически настроенный Гиз желал, чтобы Бен развеял его сомнения. Но присутствие Вольтера беспокоило Бена. Вдруг он на самом деле скрытый французский шпион? Ну и что с того, что он во всеуслышание заявил о своем политическом разрыве с Францией? Ну и что с того, что все присутствующие ему поверили? Но чутье подсказывало, что с Маклореном и его друзьями не стоит торговаться. «Видно, пришло время снять маску», – решил про себя Бен.

– Все началось, – сказал он тихо, – когда мне было десять лет…

– Это невероятная история. Ты что, действительно встречался с Черной, Бородой? Ну-ка расскажи поподробнее об этой встрече! – воскликнул Вольтер, когда Бен завершил свое повествование. – Боже правый, если ты все это сочинил, то я тебя уверяю, мой друг, ты обратился не по адресу. Тебе в таком случае лучше отправиться к писателям!

– Франсуа! – нетерпеливо перебил его Маклорен и обратился к юноше: – Бен, у тебя с собой эта переписка, которую ты называешь французской?

– Нет. К сожалению, мне пришлось все оставить в Бостоне. Но суть я помню.

– И ты считаешь, что эта формула – составная часть какого-то французского заговора? Ты пришел к этому выводу на основании того, что они пользуются папистским календарем?

– Кто-то пытался убить его, – напомнила Василиса. – Просто так…

– Помолчи, Василиса, – прикрикнул на нее Маклорен.

Глаза девушки сузились в две маленькие щелки, но она замолчала.

– Колин, не надо кричать на Василису. Она не собирается выдавать наших тайн, – заступился за девушку Гиз.

– Просто не следует все валить в один котел, – ответил готовый взорваться Маклорен. – Главный вопрос, на который я хочу получить ответ, как эта переписка попала к Бену в Америку. Откуда они узнали о нем?

– Я вот что думаю, – тихо, но спокойно начала Василиса, – если можно установить новое сродство – как Бенджамин сделал на своем эфирографе, – то тогда эфирный компас самописца приобретает способность определять и выбирать направления.

Маклорен задумчиво почесал подбородок:

– Я все равно не понимаю, как направление может стать конкретным.

– Я никогда не слышал об эфирном компасе, – в свою очередь признался Бен. – Почему-то Брейсуэл начал следить за нами с Джоном еще до того, как я сделал настраивающийся самописец. Если Брейсуэл замышлял зло против F, или Минервы, или еще кого из их компании, то это значит, что они состояли в переписке. Вполне возможно, что у него дома был свой эфирограф и ему оставалось только сопоставить приходящие сообщения.

– Это какая-то волшебная сказка, – взорвался Гиз. – Я не знаю, чего хочет от нас этот мальчишка, но то, что он рассказал, похоже на бред суеверных кумушек. За подобным бредом далеко ходить не надо, он рекой льется из любого открытого окна. И кто знает, может быть, он сотню раз сидел где-нибудь здесь, подле нас, наслушался наших разговоров и сочинил потом всю эту чепуху.

– Ты упустил один момент – существует формула, – унял его пыл Маклорен. – Господин Франклин уже достаточно много рассказал нам о себе. Мы можем сделать настраивающийся самописец, о котором он нам поведал, это и послужит доказательством правдивости его слов.

– Если быть абсолютно точным, то это послужит доказательством не его слов, а того, что господин Франклин видел настраивающийся самописец. У нас есть в Бостоне кто-нибудь, кто мог бы подтвердить хоть часть из того, что мы здесь сегодня услышали?

– У меня там друг, – ответил Маклорен. – Но пока, юный Франклин, я не вижу причины, почему мы должны тебе не верить. Если остальные не против, то я завтра же приведу тебя в нашу лабораторию, и мы начнем доводить до ума твою формулу. Возможно, твои страхи по поводу создания французами нового оружия напрасны, мы это проверим.

– Ваша лаборатория находится в Королевской академии? И я смогу встретить там сэра Исаака Ньютона?

За столом дружно загалдели.

– Встретить сэра Исаака там возможно, но маловероятно, – отозвался Маклорен. – Понимаешь, в письме, что ты от нас получил, мы отчасти солгали.

– Солгали? – Бен был готов расплакаться. Маклорен утвердительно кивнул:

– Сэр Исаак не просил нас назначить эту встречу, более того, он никогда не видел твоих писем.

– За последний месяц с сэром Исааком никто из нас и словом не обмолвился, – сообщил Гиз. – Он закрылся у себя в доме и ни с кем не желает ни встречаться, ни разговаривать.

– А почему?

Гиз пожал плечами:

– Что на уме у сэра Исаака, сам черт не разберет. Хотя причин для затворничества более чем достаточно.

– Что вы хотите этим сказать? – не понял смысла его слов Бен.

Они все секунду молча смотрели на Бена, затем Маклорен тяжело вздохнул и сказал:

– На самом деле только господин Гиз и я являемся учениками сэра Исаака Ньютона. Я состою в его учениках всего лишь год. Василиса, например, видела сэра Исаака только один раз, но Академия проголосовала за то, чтобы принять ее в наши ряды на правах гостя. Вольтер…

– А я что-то вроде вольнослушателя, – признался Вольтер.

– А господин Стирлинг – не столько ученик сэра Исаака, сколько Эдмунда Галлея, королевского астролога.

– А, понятно, – протянул Бен. Он вспомнил, как Маклорен назвал себя и своих друзей «клубом». И тут его осенило, что такие молодые люди не могут принадлежать к ближайшему окружению сэра Исаака, да и для Королевского общества они не могут представлять особого интереса.

– Думаю, тебе не все понятно, – сказал Маклорен, голос его сделался тихим и серьезным. – Год назад в Королевском обществе состояло пятьдесят семь человек. Сегодня же в Королевское общество, если не считать сэра Исаака, входим только мы, сидящие за этим столом, и еще двое наших друзей, которые не смогли сюда прийти. Так что на сегодняшний день в Королевском обществе осталось семь человек.

8. Дети Олова и Свинца

Адриана нажала на курок. Пистолет взвизгнул, дернулся, как живое существо, пытающееся вырваться из плена сжимающих его рук. В этот самый момент лошадь под ней споткнулась, а двое из нападавших вместе со своими лошадьми рухнули на землю, окутанные дымом. Стоящие рядом деревья обуглились, листья облетели, словно их сдуло огненным ветром. Лошадь под ней упала как подкошенная. И Адриана, перелетев через ее голову, оказалась на земле.

Она почувствовала во рту вкус крови и потрясла головой, чтобы прийти в себя. Раздался новый выстрел, эхом прокатившийся по окрестным холмам. Сцепив от боли зубы, Адриана подтянула колени к груди, пытаясь тем самым определить, все ли кости целы. Подтянула, а потом так и осталась лежать на земле, свернувшись калачиком.

Всего в нескольких футах от нее застыла ее лошадь. Полголовы лошади обгорело настолько, что видны были кости. Уцелевший глаз не мигая смотрел прямо на Адриану.

«Все это я натворила, – подумала Адриана. – Что за пистолет дал мне Николас? На обычный крафтпистоль он не похож».

До нее долетел звон металла, и она с горем пополам поднялась на ноги.

Последний оставшийся в живых мушкетер скрестил клинок с Креси. Адриана озиралась вокруг, ища, чем бы вооружиться, чтобы прийти той на помощь. Вдруг ее осенило: «Что если не Креси, а мушкетер бьется за спасение моей жизни?»

У обоих дерущихся были почти одинаковые палаши с прямыми широкими лезвиями – обычным вооружением солдат. Однажды Адриана попробовала поднять такой, и далось ей это с большим трудом. Креси же размахивала палашом, как дирижер палочкой. Обхватив рукоятку обеими руками, она без остановки, один за другим обрушивала удары на своего противника. Мушкетер все время отступал, в его широко раскрытых глазах застыли ужас и удивление. Из рассеченной щеки и раны на бедре текла кровь.

Креси играла с ним, как кошка с мышкой. Она воплощала собой неотвратимость рока: потусторонний, дикий взгляд и сладострастная хищная улыбка на губах. Пока Адриана наблюдала за схваткой, рыжеволосая фурия ударом отбила палаш мушкетера и полоснула его по плечу.

Тот потерял равновесие, споткнулся и упал на спину. Креси замерла, дав ему возможность подняться.

Мушкетеру было около тридцати пяти лет, ему не хватало энергии и яростного напора молодости. Он поднялся с искаженным болью лицом и бросил на землю палаш.

– Хватит, ты уже наигралась мной, – проворчал он. – Я лучше отдам свою душу Господу, а с тобой, ведьма, больше драться не хочу.

– Как вам будет угодно, сударь, – ответила Креси и в ту же секунду вонзила клинок прямо ему в сердце. Мушкетер содрогнулся, страшный крик вырвался из его горла. Тело задергалось, будто пыталось соскочить с пронзившего его клинка. Руки бились, как крылья. Но скоро агония прекратилась, испустив дух, он затих.

– Вы не ранены? – как ни в чем не бывало спросила Креси у Адрианы, вытирая свой окровавленный палаш об одежду поверженного мушкетера.

– Нет.

Креси бросила беглый взгляд на поле битвы и недовольно хмыкнула, увидев мертвую лошадь Адрианы.

– Ему следовало объяснить вам, как пользоваться пистолетом, – обронила она.

– Вы убили его. – Адриана никак не могла прийти в себя от только что увиденной ею сцены.

– Да неужели! – огрызнулась Креси. – Сейчас я вам, мадемуазель, кое-что покажу. – Она схватила – будто пять острых зубов впились – Адриану за руку повыше локтя. Когда Адриана догадалась, куда ее волокут, она попыталась вырваться, но у Креси была мертвая хватка.

Один из мушкетеров был еще жив. Прерывисто дыша, он слабеющей рукой скреб землю, пытаясь ухватиться за траву.

– Ну что? – выкрикнула Креси.

– Да, это я его ранила, – едва слышно выдавила Адриана. Она задыхалась от запаха горелой плоти, тут же перед глазами встали груды обгорелых тел на охваченной огнем барже.

– Вот именно, – подхватила Креси. Она чуть наклонилась к Адриане и обеими ладонями обхватила ее лицо. – Спрячьте сострадание и печаль в глубинах своего сердца и помните: если бы не вы их, то они бы вас убили. Именно за этим они сюда и пожаловали. В этом поединке повезло не им, вам. Не вас, вы убили. Понимаете, убили вы, а не вражеская армия, или палач, или ваш телохранитель – вы.

Адриане невыносимо было видеть, как мучается в агонии умирающий.

– Разве ему нельзя помочь? – простонала она.

– Можно. Хотите посмотреть как?

– Нет.

– Тогда отвернитесь. – Креси наклонилась и поцеловала Адриану в лоб. Затем развернула и подтолкнула в спину – прочь от умирающего. И уже в следующее мгновение хриплое дыхание затихло.

– А теперь в путь, нам нужно проехать еще несколько миль.

Адриане не удалось совладать ни с одной из оставшихся в живых лошадей: испуганные и разгоряченные, они не дались в руки. Она вновь оказалась в одном седле с Креси. На этот раз Адриана сама, по доброй воле, крепко обхватила Креси руками. После стольких увиденных смертей она испытывала непреодолимую потребность ощущать живое и теплое человеческое тело.

Ей очень хотелось, чтобы на месте Креси оказался Николас. Но… Тело у Креси было как у дикой кошки – тугое, гибкое. «Наверное, у Николаса такое же тело», – подумала Адриана. Прижавшись к Креси, она чувствовала – спасена, и надежда робким теплом согревала душу. Но Адриана знала, что на самом деле ей следует остерегаться этой женщины и ее странной, почти сверхъестественной силы. Тело Адрианы пульсировало в такт биению сердца Креси, и Адриана ощущала, как открывается перед ней бесконечный космос жизни.

И все же с большей радостью она бы прижималась к Николасу. Лучше бы чувствовать биение его сердца, слиться с его жизнью. В ушах продолжали звенеть его последние слова. Никогда еще Адриана никого не любила. Нет, ей нельзя любить Николаса. Сейчас не время для любви. Но чувства не подчинялись рассудку.

– Как это вам удалось? – спросила Адриана, стараясь перекричать ветер, со свистом бивший в лицо. Ей хотелось разговором отогнать неприятные мысли и страшные картины, которые, подобно шипам тернового венца, терзали голову, проникали болью в самую душу.

– Что удалось? – переспросила Креси.

– Победить мушкетера.

– Я просто делала то, чему меня научили в юности.

– Но где? Откуда у вас такая невероятная сила?

– Невероятная?! – Креси чуть обернулась к Адриане. – Вас это удивляет? – Она гортанно засмеялась. – Мужчины тоже удивляются, когда я на них поднимаю руку.

– Но как вы достигли…

– Эта сила всегда была со мной. Это еще один мой природный дар.

– Похоже, природа щедро вас одарила, – пробормотала Адриана.

– Каждому дается то, что он заслужил, – отрезала Креси и тем самым поставила точку в разговоре.

Адриана поняла намек и неохотно сменила тему.

– Можно узнать, куда мы едем? – спросила она.

– В одно из поместий герцога, – ответила Креси. – Там для нас приготовлено все необходимое, чтобы благополучно вернуться в Версаль. И, кроме того, у нас появится море свидетелей, готовых подтвердить, что вы провели время в поместье.

– Что это за интрига, Креси? В какую игру я вовлечена?

– Сама до конца не знаю, – ответила Креси. – Чуть позже я расскажу вам все, что мне известно.

– Вы знаете, кто пытался убить короля?

– Нет.

«Она отвечает не задумываясь. Правду говорит или спасает привычка лгать?» – подумала Адриана.

Лошадь вынесла их из леса и резвой рысью пошла по открытой холмистой местности. Плотные облака затянули небо, и прорывающийся сквозь них солнечный свет редкими желтыми пятнами ложился на колышущееся зеленое поле пшеницы. Казалось, будто ангел прошел здесь и оставил свой след.

У Адрианы ныло сердце: «Жив ли Николас? Если с ним все в порядке, то он уже должен был нас нагнать».

– Послушайте, Креси, ведь вы могли разговорить Фацио и без моей помощи, – нарушила молчание Адриана. – Зачем я была нужна на этом бале-маскараде?

– Вы единственная, кто способен понять, что он говорит, и вовремя задать ему нужный вопрос. Кроме того… – Креси замолчала. – Вы должны знать, что я никак не ожидала, что наш выезд станет таким опасным. Если бы я могла представить это, я бы никогда не предложила такой план. Я думала…

– Что вы думали?

– Что эта поездка вас по-настоящему развлечет. Мне казалось, что вам нужно немного развеяться.

– Почему вас так волнуют мои нужды?

Креси молчала очень долго, и Адриана сочла, что она пропустила ее вопрос мимо ушей. Но Креси сбавила ход лошади до шага – лошадь вся была покрыта пеной – и снова заговорила:

– Мы познакомились с вами совсем недавно. Но до этого я видела вас много раз – в своих снах, в провидческих видениях. И там мы всегда были подругами. Я поступаю так, как чувствую, а чувствую то, что рождается в моей душе. Вы понимаете меня?

– Вы действительно видите будущее? И то, что вы видите, всегда сбывается?

– Откровенно говоря, сбывается не все, но почти все.

– Если у вас нет полной уверенности в своих видениях, зачем же вы все убеждали меня выйти замуж за короля?

– Правда в том… – Креси вновь замолчала. – Простите, Адриана, я не могу вам этого сказать, я дала клятву сове Афины.

Креси поставила еще одну точку, вернее, многоточие в их разговоре. Но Адриана не хотела мириться с неведением, в которое ее все время возвращали. Она хотела добиться правды, хоть малой доли, но правды.

– Не хотите говорить об этом, давайте о другом. Вы утверждаете, что грядет ужасная катастрофа. Что это за катастрофа?

– Апокалипсис: все охвачено огнем, море поднялось и встало стеной, с небес вода льется не переставая, на земле – голод, чума.

– А на небе? Что вы видели на самом небе?

– Комету. Комета всегда предвещает страшные бедствия.

– Комета, которую вы видели, стояла в небе точкой или перемещалась?

– Перемещалась – и очень быстро.

Адриана тяжело вздохнула.

– Креси, у вас есть ответы на все вопросы, я была не нужна.

– Нет. Видеть и знать – не одно и то же. Вы можете объяснить мои видения?

– К тому времени, когда я качала работать с Фацио, он уже рассчитал траектории движения двух тел и искал способ, как заставить эти траектории пересечься. Для первого из этих тел у него было готово абсолютно точное уравнение траектории движения, а для второго – нет. Для того чтобы тела притянулись друг к другу, необходимо знать гармоническую природу каждого. Это знание дает возможность выстроить между двумя телами некое подобие моста. Мы называем этот мост медиатором.

– Но если не известна гармоническая природа тел, то нельзя создать и медиатор? – перебила ее Креси.

– Именно. Над поиском гармонической природы второго тела Фацио и бился. Когда я с ним работала, мне в руки попало странное письмо с формулой от некоего человека по имени Янус. Этот Янус вторгся в нашу переписку, которую мы вели посредством эфирографов.

– А разве такое возможно?

– Было невозможно, по той причине, что медиатор между двумя парными самописцами неповторим. Но этому Янусу каким-то образом удалось найти способ настраивать на неповторимый медиатор третий самописец. Благодаря его методу нам стало ясно, как решить задачу Фацио с притяжением этих двух загадочных тел.

– Значит, формула Януса позволила вам узнать гармоническую природу второго тела?

– Это Янус так считает. Но в действительности все немного не так. Его формула лишь подсказала, как быстро и в полном объеме создать ряд вероятных медиаторов между двумя телами. Появление контррезонанса должно было свидетельствовать о том, что истинный медиатор найден.

– Это мне понятно. Я не понимаю другое: как подобное можно превратить в оружие, хотя, если подумать, вариантов найдется много.

– Прошлой ночью Фацио сказал: «Олово и Свинец пожирают не всех своих детей». Он воспользовался тайным языком алхимиков. Свинец – это Сатурн, Олово – Юпитер, а их дети – кометы.

– Кометы?

– Объясняю. У планет – эллиптические орбиты, которые тяготеют к выравниванию до круга. У комет орбиты тоже эллиптические, но при этом сильно вытянутые. Кометы близко подходят к Солнцу, после чего исчезают в межзвездной бездне, за границами орбиты Сатурна. Это позволило сделать вывод, что кометы притягиваются к большим планетам вследствие сильного притяжения, которым эти планеты обладают. Можно сказать, планеты «пожирают» кометы, подобно тому как в древнеримских мифах бог Сатурн пожирал своих детей. Одно из тел, которым интересуется Фацио, – комета. Он еще что-то плел о «собаках Железа». Под Железом, я полагаю, он имел в виду Марс.

– Марс? Тогда получается, это «собаки» войны? Адриана пожала плечами.

– Язык алхимии не столько точный, сколько образный. Я вполне допускаю, что между орбитами Марса и Юпитера существуют неизвестные нам кометы. Если гравитация Марса побеспокоит одну из таких комет, то ее можно будет отправить «лаять» на Солнце, а следовательно, и на Землю. В любом случае мы знаем наверняка то, что в формуле Фацио одно из тел небесное, похожее на планету, но значительно меньших размеров, и это тело с неизвестным сродством.

– Почему с неизвестным?

– Потому что никто точно не знает, из чего состоят кометы. Мы можем лишь строить догадки, только и всего.

– А известное тело?

– Земля, – ответила Адриана, – точнее – Лондон.

9. Королевское общество

Маклорен прервал разговор, но лишь для того, чтобы заказать еще кофе. Бен обвел сидящих за столом взглядом, словно ища подтверждения той странной новости, что он услышал от Маклорена.

– Вы думаете, я совершенный болван? – наконец произнес он. – Зачем вы мне такое говорите? Хотите проверить, насколько я наивный и легковерный?

– А мальчишка-то с перцем, – ядовито заметил Гиз. – Он может остаться у нас в качестве ядреной индийской приправы.

Но Вольтер и Василиса в ответ на дерзость Бена рассмеялись. И Бен понял, что в этой словесной баталии одержал верх.

Маклорен посмотрел на него слегка обескураженно и вместе с тем мрачно.

– С какой стати я стану заниматься такими глупостями? – проворчал он.

– Вы что, хотите сказать, что ваши слова – истинная правда? Во что же тогда превратилось Королевское общество? Объясните мне, – попросил Бен.

– Парламент закрыл не только Королевское общество, – заметила Василиса.

– Точнее, он Королевское общество не закрыл, а заменил, – поправил ее Маклорен. – Наш устав отозвали.

– А по какой причине?

Маклорен вздохнул и привычным жестом почесал подбородок.

– Причин назвали много, и все они такие сложные и запутанные. Но если отмести шелуху, останется только три: во-первых, король и парламент хотят, чтобы для них создавали новые, более изощренные способы убийства противников, а сэр Исаак не желает более этим заниматься. Во-вторых, в последнее время сэр Исаак нажил себе очень много личных врагов, но надо учесть, что в политике не бывает ничего личного. В-третьих, как я уже обмолвился, сэр Исаак сейчас не совсем здоров.

– Нездоров?

– Пока это все, что тебе полагается знать на данный момент нашего знакомства, – твердо отчеканил Маклорен. – Поэтому, прошу, не задавай больше никаких вопросов на эту тему.

Бен с многозначительным видом кивнул:

– Вы сказали, что Королевское общество не закрыли, а заменили. Но на что?

К удивлению Бена, ему ответил Гиз.

– Наш устав передали Лондонскому философскому обществу, – сказал он. – И очень многие из членов Королевского общества пришлись там не ко двору.

– В Философском обществе собрались одни ворчуны-розенкрейцеры, которые только и знают что читать свои проповеди и наставления, – вставил Вольтер с какой-то унылой язвительностью. – Суеверные слащавые лицемеры…

– Теперь ты понимаешь, Бен, – отхлебнув кофе, громко сказал Маклорен, стараясь голосом перекрыть вялые бормотания Вольтера, – я лгал, говоря о толпах желающих влиться в наши ряды. За последний месяц ты, пожалуй, единственный кандидат на вступление в наше общество.

Для Бена сверкнула искра надежды. Но остальные присутствующие не выразили особой радости по поводу расширения рядов общества за счет вступления в него Бена. На замечание Маклорена кто хмыкнул, кто чуть заметно улыбнулся, и от этого Бену показалось, что сейчас-то компания его и разыгрывает.

– У нас есть еще одно дело… – осторожно начала Василиса.

Маклорен кивнул.

– Мы выслушали твою историю, Бенджамин, а теперь нам нужно обсудить некоторые вопросы личного характера. Приходи послезавтра во второй половине дня в Крейн-корт. Ты знаешь, где это находится?

– Да, сэр! – ответил Бен. – Но если Королевское общество распустили…

– Устав действительно отозвали, и денежные средства урезали. Но лаборатории и классы в Крейн-корт пока что в нашем распоряжении. Сэр Исаак выкупил их несколько лет назад. Ну, а теперь иди. Увидимся в четверг.

Бен стоял, переминаясь с ноги на ногу. Его выпроваживали, и потому ничего не оставалось, как раскланяться и удалиться.

– Господа, леди, спасибо, что сочли возможным уделить мне внимание, – сказал Бен.

То, что он вернулся домой живым, можно было считать настоящим чудом. Вначале его чуть не раздавил локомотив, вынырнувший сзади. Потом едва не размазали по стене возникшие как из-под земли здоровенные носильщики с паланкином. Бен даже не послал им вслед ругательства. Он был как зачарованный, такое сильное впечатление произвела встреча с молодыми философами.

Роспуск Королевского общества стал для него полной неожиданностью, но Бен быстро сообразил, что это может обернуться удачей. Он рассуждал: «Маститые философы вряд ли удостоили бы мальчишку своим вниманием. Но эти ньютонианцы совсем не похожи на бостонских пустомель курантийцев. Они молоды, умны, обладают значительной долей сарказма, готовы ринуться в бой во имя короны или чего другого, что покажется им достойным битвы».

Пришедшее на ум сравнение с курантийцами вызвало к жизни образ его брата Джеймса, и, идя по Чаринг-Кросс, Бен вновь ощутил, как наваливается невыносимое чувство вины, которое, казалось, развеялось над бесконечными просторами океана во время долгого путешествия. А сердце болело за Джона Коллинза, ведь Бен не имел ни малейшего представления, что сталось с другом – жив он или нет.

Он осознавал, что должен написать Джону, но Брейсуэл не шел из головы, и ужас сковывал члены. Бен не сомневался, стоит Брейсуэлу узнать, где он находится, колдун тут же явится в Лондон. Сможет ли Брейсуэл найти его здесь? Конечно! Он знает, что Бену некуда податься, кроме как в Крейн-корт.

Именно туда Бен отправится послезавтра. От этой мысли по спине пробежал легкий холодок.

Так уж глупо устроен Бен: если что втемяшится в голову, ничем не выбить. Впечатления дня никак не давали уснуть. Он продолжал беспокойно ворочаться на постели, пока далеко за полночь не вернулся Роберт, пошатываясь и заполняя комнату тяжелыми парами рома.

На следующий день Бен отправился в книжный магазин «Стекло Архимеда и книги», который заприметил накануне, и на те деньги, что Роберт ему выделил, купил две книги. Первая называлась «Оккультная философия». Она принадлежала перу Корнелиуса Агриппы и представляла собой собранные в незапамятные времена общие сведения о магии. В ней описывались демоны и подобные им существа. Бену было жалко тратить деньга на подобную ерунду, но ни одна из прочитанных научных книг не могла объяснить тайну колдовской природы Брейсуэла. И если наука обходит стороной такие явления, Бен надеялся, что, возможно, оккультная философия прольет свет на эту загадку. У него не было оснований сомневаться в том, что Брейсуэл реально существует, невероятные способности и сверхъестественные компаньоны Брейсуэла также мало походили на плод больного воображения или досужего вымысла.

Вторая книга, которая привлекла внимание Бена, – «Тайное царство» некоего достопочтенного господина Кирка, с подробными комментариями Т. Дайца, была тоненькая, в дешевом переплете. Он взял книжку с полки и принялся листать.

Первая же страница показалась ему интересной:

…занимают промежуточное положение между человеком и ангелом (в древние времена такие существа называли демонами) и являются разумными спиритами, то есть духами с неустойчивой телесной оболочкой (подобной той, что называют астральной). Эта телесная оболочка похожа на плотное облако и в сумерках становится хорошо различимой.

Слова «плотное облако» сразу напомнили Бену ужасного компаньона Брейсуэла.

Бен не мог удержаться и по дороге домой прочитал книжонку от корки до корки. Наступившая ночь прошла без сновидений, лишь едва уловимые призрачные тени, напоминавшие о кошмаре, всплывали иногда из неведомых глубин души.

Несмотря на обуревавшее волнение, Бен добрался до Крейн-корт без особых приключений. Сам двор был таким узким, что больше походил на ущелье, образованное стенами из красивого красного кирпича, высотой в четыре этажа. Над одним из зданий, по всей видимости самым старым, возвышался пятый этаж из очень темного, почти черного кирпича. Встав на противоположную сторону узкого проулка, Бен кое-как смог рассмотреть на крыше этого здания полусферу. «Наверное, обсерватория», – подумал он.

Бен удивился, когда дверь ему открыла Василиса.

– Здравствуй, Бенджамин, – сказала девушка. На ней было синее платье, отделанное темными кружевами, восточного, как ему показалось, покроя. Бена непреодолимо влекло к девушке. От этого он смущался и всеми силами старался скрыть свое влечение.

– Здравствуйте, – ответил на приветствие Бен.

– Еще никого нет, ты – первый, – сообщила Василиса. – Они живут в своих домах или квартирах, только я – здесь.

– Я пришел немного раньше назначенного времени, – еще больше смутился Бен. – Это, наверное, от волнения.

– Я тебя очень хорошо понимаю, – успокоила его Василиса, случайно коснувшись рукой его руки. – Ты только представь, как я себя чувствовала – бедная девочка из Киева, прочитавшая из трудов сэра Исаака лишь несколько отрывков, которые только и смогла раздобыть. Я даже мечтать не смела о том, чтобы приехать сюда и увидеть этого выдающегося человека, более того, работать с его учениками. – Она улыбнулась, и Бен просто задохнулся от восторга, почувствовав ее руку в своей. От легкого и невольного прикосновения ее бедра закружилась голова.

«Не будь дураком», – сказал он себе. В кофейне Бен видел, какими глазами смотрели на Василису все ньютонианцы, особенно Вольтер. Бен и не сомневался, что все очарованы ею. И Василиса, скорее всего, уже выбрала кого-то из них. Простой мальчишка из колоний вряд ли может вызвать у нее интерес.

– Вот это зал заседаний, – сказала Василиса, указывая на двустворчатые двери, ведущие в просторную аудиторию. Бен с благоговейным страхом заглянул внутрь. Эти стены внимали великим словам Бойля, Гюйгенса и, конечно же, самого Ньютона. Он и сейчас присутствовал в зале – два его портрета украшали стены.

– Иди сюда, – потянула Бена за руку Василиса. – Когда я впервые увидела это чудо, думала, что упаду в обморок.

Очутившись в соседнем зале, Бен не впал в обморочное состояние, но рот его расползся в широкой и блаженной улыбке.

– Планетарий! – выдохнул он. – Я никогда раньше не бывал в планетарии.

– Мне так нравится смотреть, как все здесь движется, – зачарованно прошептала Василиса.

В течение нескольких минут глубокую тишину зала нарушало лишь мерное тиканье часов.

В самом центре планетария светило Солнце, на нем, как и на настоящем, видны были темные пятна. Бена потрясла точность, с которой неизвестные умельцы воспроизвели модель светила. Рядом с Солнцем сероватым шаром двигался по своей орбите Меркурий, далее – Венера, Земля, Марс и, наконец, два гигантских шара – Юпитер и Сатурн. Землю сопровождала ее неизменная спутница Луна. Спутники вращались и вокруг других больших планет.

Раньше Бену уже приходилось видеть модели, изображающие Солнечную систему, но на тех моделях планеты и Солнце поддерживались в воздухе с помощью тросов. Здесь же все свободно парило в пространстве. Бен вспомнил, как четыре года назад точно так же плавал в воздухе сверкающий шар над головой Брейсуэла.

– Невероятно! – прошептал Бен и тут же удивился: – А где часы? Я слышу, как они тикают, но их самих не вижу. Что приводит в движение всю эту систему?

Василиса улыбнулась и показала на потолок. Там, под огромным стеклом, клацали и позвякивали шестеренки огромного механизма.

– Каждая планета настроена на определенный стержень, стержень притягивает планету так сильно, что она может висеть в воздухе и не падать. Движение и орбита планеты сообщаются. Таким образом, каждое тело вращается в соответствии со своей природой.

– Невероятно! Кто все это сделал?

– Модель Солнечной системы для Ньютона и Галлея сделал Джеймс.

– Джеймс? Молчун Джеймс?!

– Да, он неразговорчив, но голова у него светлая. Мне рассказывали, что Джеймс не спал пять суток, когда придумывал принцип действия этой модели.

– И она в точности соответствует реальной Солнечной системе? И планеты движутся с той же самой скоростью, по тем же орбитам, что настоящие?

– Корректировка требуется, но незначительная. Так что месяцами планеты вращаются без каких-либо поправок при условии, конечно, что скорость их движения совпадает с реальной скоростью движения планет. Но в данный момент она превышает реальную раза в три: Колин и Джеймс работают над тем, чтобы добавить в систему еще несколько новых тел.

– Зачем?

– Модель Солнечной системы – не игрушка для забавы, – ответила Василиса. – Это лаборатория, мы проводим здесь эксперименты с движением тел. – Она мягко выпустила его руку и подошла к модели поближе.

– Конечно, размеры тел слишком велики для выбранных между ними расстояний, – пояснила Василиса. – Если соблюсти пропорцию, то планеты получатся крошечными и наблюдать за ними будет очень сложно. Но все поправимо. Посмотри сюда.

Она указала на объект, который Бен до сих пор не замечал: небольшой шарик висел в воздухе недалеко от Сатурна, но и не настолько близко, чтобы быть его спутником.

– Комета? – спросил Бен.

– Да, и отлично сделанная, – ответила Василиса. Сдвинув глубокомысленно брови, Бен медленно обошел планетарий.

– Вот еще одна комета, – пробормотал он, – и здесь комета. А между Юпитером и Марсом – целый слой комет.

– Да, но они отличаются друг от друга, – сказала Василиса, подходя к Марсу. – Вот смотри, у этих орбиты более круглые, почти как у планет, а черные кометы движутся по вытянутым, эллиптическим орбитам.

– Черные кометы?

– Да, у этих комет нет огненных шлейфов, как у обычных. – По лицу ее пробежала тень. – Их нельзя увидеть в телескоп.

Бен неопределенно махнул рукой в сторону небесных тел.

– Тогда как же… – начал он.

– Есть новый прибор, – пояснила Василиса. – Ты о нем еще не слышал. Эти кометы одни из самых маленький сюда нужно будет добавить еще большое число крупных комет.

– Что? Что ты такое говоришь?

– Большое число крупных комет, – повторила Василиса – Но лучше дождаться господина Маклорена. Он тебе все это точнее объяснит. Я же боюсь чего-нибудь напутать.

– Хорошо. Тогда расскажите, как вы используете эту модель для проведения экспериментов, – не отступал Бен.

Василиса согласно кивнула.

– Это можно. Тебе, наверное, известно, что каждое небесное тело влияет на все остальные тела. Например, гравитация Юпитера искривляет орбиту Марса, ну и так далее. Движение любой планеты нельзя рассчитать без учета движения других планет.

– Да, мне это известно, – сказал Бен.

– Ну так вот, собрав воедино все наши знания о Солнечной системе, мы создали эту модель, разместив и запустив в движение все известные нам тела. Но очень скоро обнаружили, что движение нашей модели отклонилось от движения реальной Солнечной системы. Ты понимаешь, что это значит?

– Это значит, что между видимыми телами существуют еще и невидимые, и потому нам неизвестные, – ответил Бен.

Василиса одобрила его радостной улыбкой, и он почувствовал себя на седьмом небе от счастья.

– Верно. Мы периодически корректируем модель, добавляя в нее новые тела. Таким образом мы можем проверять свои гипотезы. Так будет продолжаться до тех пор, пока мы не превратим нашу модель в точную копию Солнечной системы. И тогда получится полная картина галактики.

– Но вы сказали, что есть еще один способ, с помощью которого вы определяете существование невидимых тел.

– Разве? – Василиса чуть заметно улыбнулась. – На сегодня хватит, ты и так получил слишком много информации. Пойдем в гостиную выпьем по чашке шоколада Пусть то, что я сегодня показала и рассказала, станет нашей с тобой общей тайной.

Бен согласно кивнул – ему было приятно иметь общую тайну с Василисой.

Не успели они допить шоколад, как появились Маклорен и Гиз.

– А, ты уже здесь, – увидев Бена, воскликнул Маклорен. – Много ты ему наших секретов успела выдать, Василиса?

– Колин, ты меня удивляешь! – ответила Василиса.

– Ну что ж, как бы там ни было, давай-ка, парень, приступать к работе. У тебя ее невпроворот.

– Работы?

– Ну конечно! А разве ты прибыл сюда не для того, чтобы поступить к сэру Исааку в помощники?

– Я… а… – Бен растерялся.

– Понимаешь, если все наши таланты сложить вместе, то только тогда они сравняются с талантом одного-единственного сэра Исаака Ньютона. Так что чем нас больше, тем быстрее мы достигнем равенства.

Бен уставился на шотландца, пытаясь угадать, шутит тот или говорит серьезно.

– Мы обсудили это дело. – Маклорен медленно выговаривал слова, будто имел дело со слабоумным. – Ты можешь поступить к нам в подмастерья.

Очень скоро Бен убедился: участь подмастерья у философов ничем не лучше участи любого другого подмастерья. Ему поручили самую черную работу, которую остальные делать не хотели. В первый день Бен перемыл все стеклянные колбы и мензурки, подмел полы, наносил воды и несколько раз варил для всех кофе. Улучив момент, он побывал в трех лабораториях, успел осмотреть и потрогать руками алхимические и философские приборы, которых там было видимо-невидимо. Но не выпади ему этого счастья, он все равно считал бы себя вознагражденным за чудесно проведенный день. Провидение подарило ему те сладостные минуты, что он провел вместе с Василисой в планетарии среди движущихся комет, планет и солнца.

Прошла неделя, но ничего не менялось: Бен все так же мыл, подметал, открывал на звонки входную дверь. Наконец он не выдержал и решился обсудить свое положение с Маклореном.

– Я думал, что поступаю в подмастерья, но меня никто ничему не учит, – пожаловался Бен. – Мне даже не платят за черную работу.

– Разве я тебе не говорил? – спросил Маклорен, садясь на скамью и устало потирая глаза. – С завтрашнего дня ты начинаешь делать настраивающийся эфирограф, о котором нам рассказывая. Более того, если у тебя появится желание воспользоваться библиотекой и малой лабораторией, они в твоем распоряжении. – Он замолчал. – У нас нет денег, чтобы платить тебе, но ты можешь жить здесь в одной из комнат, по примеру Василисы.

– Я… – Бен замялся, – дело в том, что я снимаю жилье вместе со своим другом. Я думал, что буду здесь зарабатывать и вносить свою долю за аренду. – Но в душе он только и мечтал, чтобы поселиться здесь и каждую свободную минуту проводить за экспериментами… – Хорошо, я подумаю о вашем предложении, – неожиданно для самого себя закончил Бен.

– Я не говорю, что осуждаю тебя, – тихо сказал Роберт. – Эти твои новые друзья, наверное, очень интересные ребята, а я – разгильдяй и им неровня.

– Роб, дело совсем не в этом. Они не могут платить мне за работу, но дают комнату при Академии. А у меня совсем нет денег, чтобы вносить свою долю за наше с тобой жилье.

– Но я же должен тебе еще несколько фунтов. Кроме того, я могу похлопотать и устроить тебя монтером на локомотив, – ответил Роберт.

– Я считаю, что мы с тобой в расчете, – сказал Бен. – Если бы не ты, я бы уже раз десять как богу душу отдал.

Роберт рассеянно покачал головой.

– Понимаешь, Бен, – начал он, – я попал в затруднительное положение. Прошлой ночью фортуна мне изменила. Я проигрался. Я в долгах. Я очень надеялся, что ты согласишься работать вместе со мной на локомотиве и поживешь здесь, пока я не разделаюсь с долгами.

У Бена противно засосало под ложечкой. Он действительно считал, что многим обязан Роберту. Но то, о чем Роберт сейчас просил его, было слишком высокой платой за благодеяния.

– Роб… – начал Бен, – я… то, что ты играешь и пьешь, – это твое личное дело, и я тебя не осуждаю. Но прошу тебя, не воспринимай мой уход как предательство. В Лондоне у меня нет никого ближе тебя, ты – мой лучший друг. Будь у меня сейчас деньги, я бы дал их тебе. Но пойми, я приехал в Лондон с определенной целью, и работа в Академии – первый шаг к моей заветной цели.

– Это что-то новенькое, – холодно обронил Роберт. – Ты мне ничего не говорил о заветной цели, когда рассказывал о бегстве из Бостона, я понял, что ты просто спасал свою шкуру. Если ты таким образом бежал к своей заветной цели, то сколько же народу из-за твоей цели там пострадало!

Кровь бросилась Бену в лицо, он опустил глаза.

– Я думал, что могу положиться на тебя в трудную минуту, – тихо продолжал Роберт, – но теперь я понял, что Роберт Нейрн должен рассчитывать только на себя самого.

Бен ничего не ответил.

На следующий день Бен переехал в Крейн-корт. Мир науки, подобно огромному магниту, непреодолимо притягивал его к себе.

10. Грех

Людовик покинул ложе, оставив Адриану в одиночестве на простынях, увлажненных потом их любви. Она натянула покрывало, стесняясь собственной наготы, и уткнулась в него лицом. Она знала, если Людовик не услышит всхлипываний, то не увидит и ее слез. Она не хотела, чтобы та неведомая волшебная сила, которая делает Людовика зрячим, показала ему, что его любовь доставляет ей страдание.

«Я превращаюсь в призрак Ментенон», – подумала Адриана.

Сегодня ее тело испытывало настоящую физическую боль, но не потому, что король вел себя в постели грубо. Нет, он никогда не позволял себе этого. На теле остались следы пережитых днем приключений – множество кровоподтеков и ссадин. Движения причиняли боль.

Судьба Николаса оставалась неизвестной, и это тоже причиняло боль, но совсем другого рода.

Они с Креси доехали до поместья герцога. Там Адриана приняла ванну и переоделась в женское платье, после чего они благополучно, как ни в чем не бывало, вернулись в Версаль. Ботем лично встретил ее, не выказав при этом ни малейших признаков подозрения. Вечером она играла в карты с королем и Торси. Министр рассказал о странной троице, посетившей маскарад герцога Орлеанского, а потом убившей нескольких мушкетеров. Торси рассказывал ей об этом без привычной иронии. Король, к слову, спросил о Николасе, и она солгала, сказав, что отпустила его на два дня в Париж навестить кузена. Ей, конечно, приходило в голову, что король и Торси могут знать, где на самом деле находится Николас. Если это так – она погибла. По просьбе короля Адриана рано ушла к себе в спальню, и король не замедлил осчастливить ее своим визитом.

Ей хотелось, как грязное платье, содрать кожу и выбросить ее. Лучшее, что она могла сделать, – забыть о своем оскверненном теле. Мысль о грехопадении, совершенном до брака, терзала Адриану невыносимо. Теперь она знала, что стала предметом низменных утех того, кто готовит апокалипсис, и на Страшном суде ей нечем будет оправдаться и смыть следы скверны, оставленные на теле этим чудовищем.

Оплакивая Николаса и свою погибшую душу, Адриана вдруг задумалась о собственном предназначении. Ее посетила безумная мысль.

Она, Адриана, должна убить короля.

Кто, кроме нее, может сделать это? С кем еще он остается наедине, обнаженный, ничем не защищенный от пуль и кинжала?

Она и так уже потеряла много времени. Что если Николаса убили, и его тело попало в руки мушкетеров?..

Ей даже выгодно, что Людовик, который только что был здесь, в ее постели, охвачен безумием и верит в свою неуязвимость. Это притупляет его подозрительность.

Дверь в спальню скрипнула, послышался голос Креси:

– Я приказала приготовить вам ванну, – мягко и заботливо сказала она.

Адриана услышала в соседней комнате звук льющейся воды: служанки наполняли ванну. Опустившись с помощью Креси в горячую ароматизированную воду, Адриана почувствовала себя лучше, особенно когда невероятно сильные пальцы Креси начали разминать и массировать ее плечи. Как только шея и спина расслабились, Адриана принялась спокойно обдумывать план убийства короля. Ощущая силу пальцев Креси, Адриана блаженствовала: казалось, чужая сила проникает внутрь и наполняет ее, Адриану, жизнью. Вдруг ее поразила мысль: а если Креси и «Корай» заранее предвидели, что она придет к этому решению? Что если они преследуют единственную цель – убить Людовика XIV?

Мысль ужасная, хотя вполне вероятная. Но Людовик не вызывал у Адрианы той яростной злобы, что помогла бы ей исполнить предназначение. «Ну и что ж с того, – рассуждала Адриана, – в конце концов кто-то должен его остановить».

– Вам не больно? – спросила Креси.

– Нет. – Адриана помолчала. – Можно я буду называть вас Вероникой? Сейчас, когда у меня больше нет Николаса… – При звуке его имени Адриана вздрогнула и заплакала. – Я дурно думала о вас прошлой ночью, Кре… Вероника.

– Адриана, вы не первая и не единственная, кто думает обо мне плохо, – ответила Креси.

– Я считала, что вы готовы любой ценой выведать секрет Фацио.

Руки Креси замерли, но не более чем на секунду.

– Вы не так уж далеки от истины. Я действительно была готова на все, – согласилась Креси. – Правда, мне не пришлось для этого использовать свое тело, и постель Фацио я не согревала. Но пошла бы и на это, будь то единственный путь к его страшной тайне.

– Видите, я избавила вас от необходимости приносить себя в жертву, – с горечью заметила Адриана. – А я, повинуясь приказу «Корая», вынуждена отдаваться королю. Мне приходится тяжелее, нежели вам.

– Не говорите так. Сносить наносимые оскорбления трудно. Но становится еще труднее, когда при этом начинаешь корить сама себя.

– Как же вы переносите такие унижения? Неужели вам это нравится?

– Вы имеете в виду плотскую любовь?

– Да. Вам доставляло удовольствие соблазнять Фацио?

Креси гортанно рассмеялась.

– Да. То, что я испытывала, можно назвать удовольствием. Умение соблазнять дает власть над человеком. Видеть мужчину беспомощным – в каком-то смысле наслаждение. Но с Фацио я не получила большого удовольствия, он оказался легкой добычей.

– Мне тоже нравилось чувствовать свою власть над ним, – призналась Адриана. – Хотя я никогда не была такой смелой, как вы. Себе я позволяла лишь улыбаться, а ему – иметь призрачную надежду. Мне кажется, я ревную.

– Ревнуете?

– Как глупо, правда? Все оттого, что мне не удалось завоевать Фацио, а вы сделали это мгновенно и виртуозно.

– Кому-то король может показаться великим завоеванием, – тихо обронила Креси.

– Нет, короля я не завоевала, – возразила Адриана. – Вы же обладаете даром предвидения, разве мое поражение не очевидно? Король любит придуманный образ, а я – лишь его бледная копия.

– Адриана, я сказала «кому-то», но не имела в виду себя. Я вам не завидую. Вы слишком искренне страдаете. Мне бы очень хотелось вызволить вас из этой беды, тем более что я в ней отчасти повинна.

– Не совсем так. Может, вы и предвидели эту беду, но не вы, а я создавала ее своими собственными руками. Я думала: буду королевой… буду повелевать. Думала, что король… я надеялась, что буду счастлива с ним… – Она тяжело вздохнула. – Я обманулась, я предала саму себя.

– Вы еще очень молоды, Адриана, – сказала Креси. – Вам предстоит столь многое испробовать из того, о чем вам даже думать запрещали. Отказываться от грешных радостей жизни – великая глупость.

– Я думала… я думала, что с королем – это не грех.

– Грех! О, все эти рассуждения о грехе и вечном блаженстве! Это заблуждение, Адриана. Разве занятия наукой не убедили вас, что нашему миру Бог не нужен?

– Миру, возможно, и нет, а мне нужен, – робко защищалась Адриана.

– Это проявление слабости.

– Конечно, вам не ведомо, что такое слабость. Вы заглядываете в будущее, как в распахнутое окно. Наравне с мужчинами состоите в Швейцарской роте. Размахиваете мечом, как могучий Роланд или Оливер.

Креси снова рассмеялась.

– Вас это восхищает?

– Я всегда хотела… – Адриана замолчала. – Мадам де Кастри права, – продолжила она, – я всегда искала путь, пролегающий между замужеством и монастырем.

– Да, да, это понятно. Но уверяю вас, причина ваших страданий в другом. Вас раздирает внутреннее противоречие. Вы желаете прожить жизнь Нинон, но прожить ее по принципам Ментенон, если у последней вообще были какие-либо принципы.

– Не говорите так! Не надо на нее клеветать! Я знала Ментенон и сама была свидетелем ее набожности и благочестия…

– Вы видели ее сидящей в клетке, в которую она себя упрятала по собственной же воле. Позвольте мне, Адриана, рассказать вам одну историю, начавшуюся много лет назад. Ментенон училась искусству жизни и любви у Нинон. По ее совету она вышла замуж за Скаррона, ближайшего друга Нинон, очень своеобразного писателя да к тому же человека, разбитого параличом. Это похоже на клевету?

– Нет, – чуть слышно пробормотала Адриана.

– Нет? Ну, тогда я продолжаю. Скаррон не мог дарить любовь юной красавице, какой была в то время Ментенон, и Нинон уступала ей своих любовников, но только тех, кому давала отставку. Для любовных утех она предоставляла подруге свою спальню.

У Адрианы засосало под ложечкой, а в животе образовалась мерзкая пустота.

– Вы хотите сказать… – начала она и не договорила.

– Назовите, как хотите, – сказала Креси, почти касаясь губами уха Адрианы, и Адриана ощутила теплоту ее дыхания. – В сущности, эти женщины желали разного. Нинон хотела лишь одного – жить независимо, как ей хочется, но при этом не будоража своей свободой общественных нравов. А Ментенон свобода была не нужна. Она жаждала богатства и власти. Когда ей удалось стать воспитательницей внебрачных детей короля, рожденных от Монтеспан, она поняла, что ей улыбнулась удача, и решила не упустить свой шанс. От пристального внимания Ментенон не ускользнуло, что король начал тяготиться своими многочисленными грешками, чувство вины все чаще и чаще овладевало им. И вот тут-то, чтобы завоевать Людовика, Ментенон надела маску набожности и благочестия. Она не прогадала. Очень скоро она стала любовницей короля и заняла место Монтеспан. Когда умерла королева, она заняла и это освободившееся место.

Та женщина, которую вы знали, Адриана, была всего лишь маска, с которой Ментенон срослась.

Креси замолчала. Глаза Адрианы отрешенно блуждали по расписанному в барочном стиле, украшенному лепниной потолку. Неприятная слабость, ранее ей не знакомая, растекалась по всему телу. Она услышала правду, которую и без того знала. И правда эта была тяжелой.

– Зачем вы мне все это рассказали? – спросила она Креси.

– Я же говорила вам, придет день, и мы станем подругами. Адриана, я хочу уберечь вас от судьбы Ментенон. Вы тоже надели маску, только эта маска еще не успела прирасти.

– Если вы хотите уберечь меня от судьбы Ментенон, зачем же в таком случае поведали «Кораю» о своем видении?

– Мое молчание не спасло бы вас, а иллюзии дольше держали бы в своем плену. Так называемая мораль Ментенон сковала вас, как цепи. Поймите, невозможно быть одновременно Нинон и Ментенон.

Адриана вытерла слезы с глаз, она даже не заметила, в какой момент они появились. Неожиданно она ощутила прилив сил, словно внутри нее кто-то слабый и шаткий обрел твердость.

– Вероника, пожалуйста, отойдите и сядьте вон на тот стул. Я хочу видеть ваше лицо, – приказала Адриана.

Креси повиновалась.

– Не могу не признать, вы умеете убеждать, – сказала Адриана. – Хотя часто говорите мне неправду. Но сегодня вы совершенно правы. Да, действительно, я выбрала неверный путь и потому потерпела фиаско. Однажды Торси поинтересовался: кто я – королева или пешка? Я поклялась, что буду только королевой. И потерпела поражение, потому что не понимала одной маленькой вещи: королева без воли – пешка. Сейчас я не хочу быть ни королевой, ни тем более пешкой. Я хочу быть тем, кто передвигает шахматные фигуры.

– Я понимаю вас, – отвечала Креси, слабая тень улыбки пробежала по ее лицу.

– Хорошо, что понимаете. Вероника, я не знаю, в чем заключается ваш долг перед герцогиней и «Кораем». Что касается меня, то ни герцогиня, ни «Корай» меня не интересуют, но лишь до той поры, пока они не вмешиваются в мою жизнь и мои собственные планы. Мне нужно кое-что сделать, и мне потребуется помощь. Дело это очень опасное. Могу ли я на вас рассчитывать? Вы поможете мне?

Лицо Креси стало серьезным. Она поднялась со стула. И впервые со дня их знакомства показалась Адриане не заводной куклой, а живым человеком: на лице отразились интерес и готовность к действию.

– Теперь передо мной настоящая Адриана! – воскликнула Креси. – Та, кто являлась в моих видениях и снах, та, которой вы и должны были стать. Приказывайте, я к вашим услугам.

– Только не смейтесь надо мной, – предупредила Адриана.

– Я не смеюсь, в моих словах нет иронии. Я готова дать вам клятву в пределах той свободы, что мне оставили.

– О каких пределах свободы вы говорите? – удивилась Адриана.

– Я не могу поступиться ранее данными клятвами. Но обещаю, впредь я никому не дам слова без вашего на то соизволения.

Адриана взяла в руки полотенце и внимательно посмотрела на странную женщину, застывшую перед ней: «Еще одна хитрая уловка?» – подумала Адриана. Но вслух сказала:

– Не обещайте невозможного.

– Я не обещаю, – ответила Креси.

– Хорошо, тогда сегодня ночью мы должны сделать вот что…

Для тайных ночных прогулок Версаль являл собой самое неподходящее место. Здесь ночью было светло, как днем. Дворец освещали фонари и светильники самых причудливых форм и видов. Нимфы струили свет из широко открытых глаз и чувственных полуоткрытых ртов. То тут, то там сияли эмблемы солнца. Серафимы, развернув крылья, рассеивали ночной мрак мерцающим светом похожим на бледный свет луны. Золоченый архангел Михаил охранял лестницу, в руке он держал пламенеющий огнем меч. Без туфель, в одних чулках Адриана неслышно проскользнула мимо архангела и побежала вниз по лестнице. Вспышкой в голове мелькнула мысль: «Как сделан этот светильник? Почему меч излучает такой неровный, дрожащий свет?»

Сзади послышался шелест юбок и легкий стук каблучков по мраморному полу: ее догнала Креси.

– Ну что? – шепотом спросила Адриана. Они находились в той части дворца, где жили министры преклонного возраста. Одни спали, другие развлекались в салонах Парижа или тешили своим присутствием какую-нибудь сиятельную особу.

– Час или чуть дольше он будет занят важным делом, – ответила Креси, имея в виду стража, которого поставили у дверей Адрианы вместо отсутствующего Николаса. – Она улыбнулась. – Одна молоденькая кухарка согласилась оказать мне услугу. На ее счет не беспокойтесь. Она выразила искреннее желание. Уверяю, эта девушка страдать не будет.

– Очень хорошо. Но лаборатория тоже охраняется.

– А я на что? – притворно удивилась Креси. Адриана промолчала, а Креси поцеловала ее в щеку и пошла вперед.

Адриана стояла на верху лестницы и ждала. Наконец в коридоре она услышала шепот и шорох, производимый неловкими движениями. Она подобрала юбку и побежала по коридору.

Креси вела гвардейца под руку, юноша игриво целовал ее в шею. Они исчезли, свернув за угол коридора.

«Как все просто!» – подумала Адриана.

За то время, что она будет претворять в жизнь свой план, она должна научиться вот так же легко управлять людьми.

По его завершении она, несомненно, станет искусной соблазнительницей, но только болтаться при этом будет на виселице.

У Адрианы со времен работы с Фацио сохранился ключ от лаборатории, и она осторожно открыла им дверь. Войдя внутрь, снова заперла дверь на ключ.

Адриана быстро нашла нужные бумаги и переписала новые части формулы. Ей больше не требовались развернутые расчеты. Напротив, только взглянув на конечные результаты расчетов Фацио, она поняла, что могла бы сделать это лучше. Теперь она знала, что скрывается за каждой цифрой и каждой буквой, ей недоставало лишь отдельных деталей.

И она их нашла. Кроме того, она нашла листы бумаги со странными рисунками, составленными из точек. Казалось, будто кто-то оставил отпечатки грязных пальцев. Приглядевшись, она догадалась, что это следы огня.

Адриана скопировала все данные о комете – массу, размеры, составляющие элементы и алхимический символ железа, указывающий на огромную долю металла. Стало ясно, на Лондон должен обрушиться ком железа диаметром в пол-лье. С какой скоростью он будет лететь? И имеет ли это значение?

Внутренний голос подсказал, что имеет, тогда она нашла соответствующие расчеты и скопировала их.

Ей не требовалось уточнять дату гибели Лондона, она ее уже знала.

Оставалось последнее, может быть, самое важное. Она легонько постучала в дверь спальни Фацио.

Если кухарка и Креси могут это, то чем она хуже?! Адриана закрыла глаза, соображая, что сказать Фацио, когда он откроет дверь и остолбенеет, увидев ее.

Но за дверью спальни царила тишина. Она взялась за ручку – дверь оказалась не заперта. Адриана осторожно заглянула внутрь.

Спальню освещала наполовину прикрытая алхимическая лампа, но Фацио в спальне не было. Сердце ее бешено колотилось, но она знала, что ей требуется всего несколько секунд, чтобы совершить задуманное. «Где же его эфирограф», – лихорадочно стучало в голове.

И, будто откликаясь на ее безмолвный призыв, он тут же попался на глаза. Самописец – наверное, один из первых образцов – стоял на этажерке в углу.

Сняв крышку, Адриана обнаружила внутри паутину. Паутина порвалась, когда она покрутила ручку и завела самописец. Теперь, если Фацио захочет им воспользоваться, он поймет, что его опередили.

Она торопливо укладывала бумагу в самописец. Где-то в спальне оглушительно тикали часы. Это тиканье звоном отдавалось у нее в ушах.

Адриана принялась быстро писать. Если двойник этого самописца не заведен, или сменил владельца, или отжил свой срок, то все ее старания напрасны.

Она не успела дописать послание, как услышала, что дверь лаборатории открывается. Адриана застрочила так, что цифры перед глазами запрыгали потревоженными кузнечиками. Она опускала пояснительный текст – знала, если близнец этого самописца находится там, где она думает, владельцу объяснения не понадобятся. А второй самописец, по ее предположению, должен был стоять у самого Ньютона. Поскольку Фацио отвергли, поскольку гордость его уязвлена, он должен был хранить этот самописец как память о некогда дорогой привязанности.

Она уже слышала, как кто-то возится в дверях спальни.

Останавливать процесс и вынимать бумагу было поздно: она дописала последнюю строчку и опустила крышку самописца. И в тот самый момент, когда Фацио ввалился в спальню, она проскользнула в открытую дверь стенного шкафа и спряталась там.

Фацио все же заметил ее. Он удивленно вытаращил глаза и засмеялся.

Фацио был совершенно пьян. Он попытался стянуть панталоны, но не устоял и свалился на пол, забормотал что-то невнятное, с трудом поднялся, шатаясь, подошел к кровати и рухнул на нее прямо в одежде.

Адриана медленно досчитала до ста: тело на кровати не шевелилось, она тихо вышла из своего укрытия и осторожно вынула бумагу из самописца.

Адриана вернулась в лабораторию, подошла к окну, под которым был широкий выступ стены. По выступу она намеревалась дойти до лестницы, спускающейся в парк. А уже оттуда спокойно вернуться во дворец – что такого? Она просто выходила подышать свежим воздухом.

Повинуясь ее усилиям, окно со скрипом открылось, и вдруг… у Адрианы зашевелились волосы на голове: перед ней в стекле отразился красный свет. Она обернулась, и сердце замерло от ужаса.

Из середины комнаты на нее надвигалось облако черного дыма, в центре которого пламенел огромный глаз.

11. Ньютон

– Не ной, Бен, сосредоточься, сейчас мне нужно все твое внимание, – прикрикнул на Бена Маклорен.

– Сосредоточься, легко сказать! Если б я хоть знал, что мы делаем, – ворчал Бен.

– Я объясню тебе, но чуть позже, – сказал Маклорен. – А пока просто делай то, что я тебе говорю. У нас времени совсем не осталось.

Бен повиновался, но то и дело вожделенно поглядывал в сторону телескопа, хотя определение «телескоп» мало подходило к тому прибору, который вызывал у Бена такое любопытство. «Разве телескопом можно пользоваться днем? Что там Маклорен разглядывает?» – изнывал в неведении Бен.

Бен уже изучил манеру математика – или кем он там был на самом деле – никогда не отвечать на заданный вопрос прямо. Маклорен предпочитал, чтобы Бен без лишних объяснений сам до всего доходил.

Послышался щелчок, и тут же Маклорен протянул Бену квадратную пластинку, сторона которой не превышала фута в длину. Пластинка, казалось, была сделана из ржавого железа. Но, взяв ее в руки в первый раз, Бен определил, что она из нержавеющего металла, скорее всего цинка, а ржавчина нанесена тонким слоем только на одну сторону пластинки. Следуя указаниям Маклорена, Бен наложил на пластинку лист бумаги и плотно прижал бумагу рамкой, а сверху посыпал металлическим порошком. Через короткое время он сдул порошок, и на бумаге остались спиралевидные рисунки, напоминающие отпечатки пальцев. Затем из прибора, в форме обычной коробки, извлек идентичную пластинку, которую заложил туда минуту назад. Пластинка на ощупь оказалась теплой. Он опустил в коробку новую пластинку и потянул ручку. Прибор издал шипящий звук. Бен снял рамку с извлеченной из коробки пластинки и щеткой смахнул металлическую пыль. На бумаге остались выжженные рисунки такой же спиралевидной формы.

Бен пронумеровал лист – 16.

Маклорен тем временем передвинул телескоп на несколько градусов. Бен отпустил ручку коробки, оттуда выскочила очередная пластинка, предыдущую, освободившуюся, Бен отдал Маклорену, и процесс пошел по новому кругу.

– Легче было бы работать, если бы пластинок было не три, а больше, – заметил Бен.

– Согласен, но эти пластинки – жуть какие дорогие, – ответил Маклорен. – А сейчас тебе придется поднапрячься, нам надо сделать еще несколько заходов с минимальными промежутками времени.

Минут через пятнадцать Маклорен отошел от телескопа.

– Ну что ж, давай посмотрим, что у нас получилось, – сказал он.

Бен вытащил из рамки последний лист и отнес Маклорену, который раскладывал на столе всю стопку сделанных ими листов таким образом, что каждый последующий захлестывал предыдущий. Бен увидел, что один лист является продолжением другого, а все вместе они образовывают целостную картину.

– Ну? – задал вопрос Маклорен.

– Э-э-э… похоже на созвездия или нечто подобное, но только размеры какие-то неправильные.

– Что значит «неправильные»?

– То есть звезды по величине так сильно друг от друга не отличаются. Вот смотрите, здесь одна размером с шиллинг, а эта вот – не больше булавочной головки. Кроме того, сейчас же день… Погодите, я понял. Этот телескоп вообще не воспринимает солнечный свет, так?

Маклорен широко улыбнулся и похлопал его по спине:

– Молодчина! Я тебе сейчас скажу, как называется прибор, и тогда все станет совершенно ясно. Это сродствоскоп.

– Ну, тогда действительно все понятно, – обрадовался Бен.

– В таком случае расскажи мне, что мы с тобой делали, и что у нас получилось.

Бен почувствовал, как его распирает от возбуждения, слова фонтаном вырвались наружу:

– Прибор регистрирует силу гравитационного притяжения различных небесных тел. У вас должен быть ртутный преобразователь, который превращает гравитационные гармоники в магнетизм, в результате чего на слой ржавчины наносятся рисунки. Металлическая пыль, которую я посыпаю сверху, прилипает к рисункам, а при нагревании рисунки выжигаются на бумаге. И перед нами сейчас лежит звездная карта, на ней указана масса звезд.

– Все верно! – подтвердил Маклорен. – Хотя в одном месте я должен тебя поправить. Это не звезды. Это планеты, их спутники и кометы. – Маклорен ткнул пальцем в самое большое пятно. – Это Юпитер, а это… – он указал на семь небольших пятнышек, – его спутники.

– Я думал, у Юпитера четыре спутника.

– А ты разве не был в планетарии?

– Был. Я как раз и хотел спросить, почему их там пять. Пятый, наверное, недавно открыли?

– Да, мы его недавно открыли. А теперь можем добавить еще два, – ликовал Маклорен. – Те небесные тела, которые из-за их слишком маленьких размеров не видны в оптический телескоп, можно обнаружить с помощью сродствоскопа. Несомненно, мы знали, что у Юпитера не четыре спутника, а больше. И то, что мы сегодня получили, – лишь доказательство верности наших гипотез.

– А на основании чего вы строили свою гипотезу?

– Помнишь ньютоновские законы гармонического сродства? Притяжение есть функция совокупности сродства и расстояния. В случае с гравитацией – функция прямо пропорциональна массе и обратно пропорциональна квадрату расстояния. Что касается особых видов сродства, то сила притяжения между телами меняется быстрее, чем меняется расстояние между ними.

– Да, я это все знаю.

– Получается следующее: одно тело, двигаясь по своей орбите, искажает орбиту другого тела при условии, что эти тела расположены на довольно близком расстоянии друг к другу, и первое тело имеет значительную массу. Мы можем сказать, например, что орбита Ганимеда искажена, но искажена таким образом, что ни Юпитер, ни Солнце, ни известные нам спутники не могли быть причинами этого искажения. Ipso facto[27], должны существовать неизвестные нам спутники. И вот они перед нами! – Маклорен широким жестом обвел лежащие на столе листы.

Лихо взъерошив Бену волосы, Маклорен принялся искать бумагу и перо.

– Ты мне очень помог, – выразил он свою благодарность Бену. – А теперь иди посмотри, чем другие занимаются. Может быть, кому-то еще нужна твоя помощь.

– А что делать с этим? – спросил Бен, беря в руки целую кипу листов, которые Маклорен почему-то не стал раскладывать на столе.

– А, я совсем запамятовал! Бен, их нужно как можно быстрее отнести сэру Исааку. По правде говоря, я даже не знаю, что на них. Сэр Исаак прислал записку, указав, без каких-либо комментариев, какие участки на небе посмотреть, и наказал составить сродствограмму. За последнее время это его первое обращение к нам, поэтому доставить листы нужно без промедления. С нашей стороны неучтиво заставлять его ждать.

– Но я не знаю, где сэр Исаак живет.

– В переулке Сент-Мартин, возле Лисестер-Филдс.

– А… что мне сказать, когда я его увижу?

– Э, парень, даже и не мечтай. Вряд ли ты его увидишь. Просто отдай бумаги его племяннице – миссис Бартон.

– Ну ладно, посмотрим, как все обернется, – ответил Бен.

Первое впечатление – он погружается в красное. Бен еще раз огляделся и снова утонул в красном. Красным было все: ковер на полу, стены, стулья.

Привыкнув наконец к красному цвету, он стал способен замечать в гостиной и другие предметы. Он увидел портреты. Бен насчитал их пять: на одном – сэр Исаак в парике и мантии профессора Лукасовской кафедры математики; на втором – сэр Исаак держит свой великий труд – «Начала», взгляд устремлен в бесконечность; на третьем – сэр Исаак с седыми жидкими волосами, величественной осанкой и лицом, полным достоинства, один его черный глаз вперился прямо в художника… Помимо портретов здесь были еще и бюсты. Они запечатлели сэра Исаака уже в преклонном возрасте. У бюстов – разные лица: отрешенное, высокомерное… Все лица объединяла одна деталь – насупленные брови и хмурый взгляд.

Бен почувствовал, как ладони у него увлажнились. Сколько раз он представлял себе встречу с Ньютоном! Однажды даже написал речь, которую намеревался произнести при встрече. Сейчас Бен осознал свою глупость, он всегда воображал, что выдающийся ученый примет его как родственную душу, как воротившегося после долгой разлуки внука. Но ни один портрет, ни один бюст не смотрел на Бена глазами любящего дедушки.

У миссис Бартон – приятной женщины лет сорока – достало терпения и такта позволить ему с открытым от удивления и любопытства ртом осмотреть гостиную гения. Вероятно, она привыкла к тому, что все визитеры, переступающие порог этого дома, впадали в транс, подобно Бену.

– Вы говорите, что прибыли из колоний, – сказала она, предлагая Бену стул.

Бен ответил не сразу: его отвлек свистящий звук, донесшийся из комнаты, спрятанной за тяжелой деревянной дверью.

– Да, я родился в Бостоне, штат Массачусетс.

– Массачусетс, – повторила за ним женщина. – Какое трудное слово, не правда ли? Мой брат жил в Америке и писал мне оттуда письма, но в разговоре с нашими друзьями я никогда не могла передать их содержание, потому что не могла выговорить и половины этих немыслимых американских названий. Мне приходилось показывать сами письма.

– Ваш брат живет в Америке?

– К сожалению, уже нет, он умер, – ответила миссис Бартон.

Свист за дверью усилился. Миссис Бартон проследила глазами за взглядом Бена и тяжело вздохнула:

– Что ж, если вы принесли эти бумаги ему…

– Мне велели передать их сэру Исааку лично в руки, – солгал Бен.

Миссис Бартон пристально посмотрела на него.

– Сомневаюсь в этом.

Бен насупился и едва заметно кивнул головой:

– Извините. Но не могли бы вы узнать, может быть, он примет меня?

– Вряд ли, – ответила женщина.

– Скажите ему, что пришел Янус, – попросил Бен.

– Хорошо. Нет ничего страшного в том, чтобы спросить. Подождите немного.

Шурша юбками, она подошла к двери и легонько постучала.

Свист за дверью прекратился.

– Сэр Исаак, – заговорила она через дверь, – молодой человек принес вам бумаги от Маклорена. Если у вас найдется свободная минутка, он хотел бы поговорить с вами. Его зовут Янус.

– Пусть войдет.

Бену почудилось, будто ответил один из портретов со стены. И голос за дверью не показался ему – как он того ожидал – голосом старого человека.

Комната, в которую он вошел, тоже оказалась красной, к тому же там было довольно-таки темно. Чуть приглядевшись, Бен различил несметное количество книг, колб, печку, кронциркуль, целую коллекцию самых разнообразных измерительных приборов и море различных предметов, названий и назначения которых Бен даже не знал. Особенно бросилось Бену в глаза нечто похожее на ступенчатую пирамиду, сделанную из проволоки и металлических пластинок.

– Я передумал, оставь все на столе. – Голос прозвучал из глубины комнаты, там, в сумеречном алькове, маячила неотчетливая тень.

– Сэр…

– Оставь листы на столе и уходи.

Бен взглядом нащупал в густом полумраке стол и дрожащими руками положил на него бумаги. Он замялся, лихорадочно соображая, что же такое сказать, чтобы заинтересовать сэра Исаака.

– Сэр… – начал он, не имея даже представления, каким будет следующее слово.

– Погоди-погоди, – тень зашевелилась. Бен послушно замер.

– Что они там обо мне говорят?

– Э-э… кто, сэр?

– Флэмстид, Локк, де Дюйе… Да все они.

– Сэр, я… Джон Локк?

– Да. Что мой «друг» Локк говорит обо мне? Ты знаешь, он пытался меня отравить!

Бен растерялся, он знал, что Джон Локк умер лет десять тому назад. Но язык не поворачивался напомнить об этом сэру Исааку. «Что же ответить?» – ломал он себе голову.

К счастью, Ньютон не ждал ответа, он продолжал:

– Наконец-то де Дюйе дал о себе знать. Скажи ему, что я недоволен. Крайне недоволен!

– Хорошо, сэр, я скажу, – покорно пообещал Бен. Возникла длинная пауза, затем сэр Исаак снова заговорил, но уже совершенно спокойно:

– Ты мальчик из Америки? Тот самый, кто сумел усовершенствовать эфирограф? Янус?

– Да, сэр, Бенджамин Франклин, – ответил потрясенный Бен. Непроизвольно он сделал несколько шагов вперед. – И к тому же, если я смею так выразиться, ваш искренний почитатель…

– Нет! – неожиданно закричал Ньютон. – Стой там, где стоишь. Не приближайся. – Бен застыл как вкопанный, а Ньютон свистящим шепотом продолжал: – Я снова напал на след Зеленого льва. Если подойдешь ближе, ты его спугнешь. Скажи Маклорену, что я благодарю его. Приходи через… м-м-м… три дня, ты понял?

– Да, сэр.

– И передай этому распутнику Вольтеру, чтобы держался подальше от моей племянницы.

Бен кивнул.

– Хорошо. А сейчас уходи.

Бен попятился и пятился до тех пор, пока не оказался за дверью. Во рту у него пересохло.

Миссис Бартон положила ему руку на плечо.

– Не хотите ли глоточек бренди, господин Франклин? – участливо спросила она.

– Я… я… кажется, да, – ответил он, запинаясь. – Буду премного благодарен.

12. В лабиринте

Адриана стояла и смотрела на ужасный красный глаз – так замирает человек, увидев перед собой ядовитую змею. Инстинкт в таких случаях командует: «Замри, чтобы змея не укусила». Это не походило на змею, но его чужеродность миру людей, сплавленная с ощущением того, что это живое существо, наводила такой же леденящий ужас, как и ядовитая змея.

В звенящей тишине лаборатории Адриана слышала только стук собственного сердца.

В замочной скважине заскрежетал ключ, и этот новый звук вывел Адриану из оцепенения; в следующее мгновение она была уже на выступе стены. Медленными шажками она передвигалась по выступу, прижавшись к стене так, что юбка скрипела, скользя но камню. Промелькнула мысль: «Второй этаж. Если упаду, неужели убьюсь насмерть?» Испуганно оглянувшись, она увидела, как глаз медленно выплывает из окна вслед за ней. Хотя Адриане показалось, что глаз не собирается ее преследовать, леденящий душу ужас будто толкнул в спину. Она ускорила шаг, споткнулась и потеряла опору. Руки Адрианы беспомощно хватались за воздух, тысячи кинжалов впились в тело, затрещала широкая шелковая юбка.

Приземление было подобно удару кувалдой: дыхание остановилось. Адриана плохо понимала, где находится, перед глазами заплясали огненные точки. Вдруг она почувствовала, как сильные руки осторожно поднимают ее, прижимают к широкой мускулистой груди. Не усиливая объятий, ее спаситель пустился бежать. Адриана видела, как увеличивается расстояние между нею и дворцом, видела распахнутое окно лаборатории Фацио. Красный глаз, парящий в оконном проеме, неожиданно начал принимать очертания человека – и возник Густав!

В ту же самую минуту она поняла, кто ее спаситель.

– Николас! – выдохнула она.

– Ш-ш, еще немного потерпи…

– Отпусти, я сама могу.

Он бежал по парку Версаля, держа ее на руках, словно невесомое перышко. Он бежал, прячась под пологом ночного мрака, сторонясь фонарей, освещавших дорожки парка, колоннады и статуи Людовика, поставленные здесь для того, чтобы король, глядя из окон дворца, мог любоваться самим собой.

Николас поднял ее повыше так, что Адриана смогла обхватить его за шею и прижаться к нему. На небе появился тонкий рожок луны и заключил в свои серповидные объятия круглое тело Юпитера. Среброокие боги небес высыпали на небосклон и залюбовались Землей, распростершейся в сонной неге.

Какая же из этих серебряных точек станет ядром космической пушки? Какой звезде предназначено принести на Землю смерть и разрушение?

Беглецов обступили высокие черные стены живой изгороди и скрыли их от глаз Версаля. Но Николас не останавливался. Адриана чувствовала всем телом, каким тяжелым и частым стало его дыхание.

– Пожалуйста, опусти меня, – попросила она. – Я цела, я даже не ушиблась.

– Там было высоко, – прошептал он.

– Я не ушиблась, – настаивала Адриана. – Я, должно быть, упала в какой-то куст.

Наконец он остановился, медленно и осторожно опустил ее на землю. Но руки ее словно приросли к Николасу и никак не хотели отпускать его, Адриане потребовалось усилие, чтобы расцепить их.

– Садись, – прошептал он и в следующую секунду выхватил пистолет. Отскочил на несколько футов назад, прислушался, затем вернулся к ней.

– Если ты можешь идти, то давай еще немного пройдем вперед. Я знаю, как отсюда выбраться.

– Это лабиринт? – спросила Адриана. Николас кивнул.

– Нам лучше некоторое время побыть здесь. Подождем, пока собаки перестанут лаять и стража успокоится. Но скажи, как ты там оказалась? И что ты там делала? – В его глазах и голосе сквозила неподдельная тревога.

– Николас! Ты – живой!

– Как видишь.

– Я… Креси и я, мы думали, что ты погиб.

– Я не предполагал, что мне придется сделать такой большой крюк, – сказал он. – Я лишился пистолетов, шпага сломалась, а у них были крафтпистоли. Мне ничего не оставалось, как петлять по лесу, пока они не отстали. А что с вами приключилось?

– На нас напали мушкетеры, и я выстрелила из того пистолета, что ты мне дал. Что это был за пистолет? От выстрела пала моя лошадь. А потом Креси палашом убила мушкетера. Мы ждали тебя, но тебя не было, и мы подумали, что ты погиб… – Адриана чувствовала себя полной дурой. Казалось, этот глупый лепет льется из нее сам собой, помимо ее воли и здравого смысла.

– Прости, я должен был предупредить тебя о пистолете. Он стреляет расплавленным серебром…

Он еще что-то говорил, но она уже не слышала. Кровь стучала в висках, в ушах звенело – она собиралась с духом.

Адриана рассчитывала, что получится длинный страстный поцелуй, но в последний момент оробела, и поцелуй вышел мимолетным и неловким. Она успела лишь почувствовать его губы – прохладные и почему-то соленые на вкус. У него вырвался возглас удивления. И в тот момент, когда она готова была умереть от стыда за совершенную глупость, он ответил ей поцелуем, тем, о котором она мечтала, – бесконечно длинным и страстным.

– Это не случайность, все предопределено, – сказала Адриана, лежа в объятиях Николаса и глядя на звезды. Она блаженствовала и знала, что это блаженство кратко.

– Я тоже так думаю, – ответил Николас. – Моя бабушка часто рассказывала мне в детстве сказку о том, как два ангела не могли поделить нитку бус. Каждый тянул нитку к себе, и нитка не выдержала – порвалась. Бусинки рассыпались по всей земле, таким образом нарушилось единство и целостность мира. Когда я вырос, то узнал, что философы тратят время на то, чтобы изучить гармонию сфер, будто хотят восстановить утраченные единство и целостность. Но мне непонятны их научные теории.

– Хочешь, я объясню?

– Боюсь, для меня это будет слишком сложно.

– Ты поймешь, это мне стоит бояться, как бы мои объяснения не показались тебе скучными.

– С тобой мне никогда не бывает скучно.

– Могу наскучить не я, а мои сухие и занудные объяснения. Скажи, что ты видишь, когда смотришь на небо?

– Когда я смотрю на небо и когда я смотрю на твое лицо, я вижу одно и то же – красоту. Божественную красоту мироздания.

– И я вижу такую же божественную красоту. И каждый раз, когда я смотрю на небо в телескоп, или представляю его запечатленным в математических формулах, или вот так, как сейчас с тобой, просто любуюсь им, мне открывается новая грань этой красоты. По одним и тем же законам природы движутся по небу звезды и извлекаются звуки из флейты и арфы. Когда я осознаю это, грудь моя наполняется неизъяснимой радостью.

Он помолчал с минуту, потом сказал:

– Я люблю вас, Адриана де Морней де Моншеврой.

Она поцеловала его в щеку.

– Я так рада, что ты жив, Николас. – Ей хотелось очень многое сказать ему. Признаться, как он в считанные минуты превратил ее из полумертвой наложницы короля в живую женщину. Но она молчала и просто целовала его, испытывая наслаждение от жесткости его скул, теплоты его дыхания.

Когда они отпустили друг друга, Николас сел и очень серьезно сказал:

– Адриана, мы должны уехать сегодня же ночью.

– Куда?

– Куда угодно: в Австрию, Акадию [28], Луизиану. Мы не можем здесь оставаться.

Адриана закрыла глаза:

– Ах, Николас, если бы ты сказал мне это два месяца назад!

– Что это меняет? Я знаю, ты не любишь короля.

Адриана чуть не задохнулась от возмущения.

– Любить такого человека? Разве это возможно? Но, Николас, я не могу уехать сейчас.

– Адриана, а ты любишь меня? Ты ведь мне этого не сказала.

– Кажется, да, Николас, – ответила она чуть слышно. – Моим губам нравится прикосновение твоих губ, моему телу нравится нежиться в твоих руках. Думаю, когда-нибудь мне захотелось бы… отдаться мужчине, которого я действительно люблю. И я думаю, что этот мужчина – ты. Но пока я не готова. Одно важное дело поглощает все мои желания.

– Адриана, если ты останешься здесь… Ты помолвлена с королем.

– И, возможно, мне придется выйти за него замуж. Я не хочу этого, Николас. Но, к сожалению, сейчас я не могу думать о личном счастье – миллионы жизней поставлены на карту.

– Я тебя не понимаю.

– Николас, я потом тебе все объясню. А сейчас прошу тебя, поцелуй меня еще раз. Прижми меня к себе крепко-крепко, дай мне немного своей силы и смелости. А потом…

– Я на службе у короля и связан долгом чести: я не могу ему изменить, – прошептал Николас. – Если ты выйдешь за него замуж, я…

Трава чуть слышно зашуршала под легкими ногами, и показалась высокая тень.

– Как я рада, что ты жив, Николас, – послышался голос Креси. – Насколько я могу судить, мадемуазель Адриана находится с тобой, и она в полной безопасности. Но, если вы не против – так будет лучше для всех нас, – я предлагаю разойтись по своим спальням, пока не наступил рассвет.

Николас нехотя побрел туда, где размещалась Швейцарская рота, а Адриана и Креси незаметно проникли во дворец через один из неохраняемых входов. Креси дала Адриане свою шаль, и та прикрыла изодранное платье.

Страж у дверей Адрианы вздрогнул, когда увидел их.

– Мадемуазель, – растерянно пробормотал он, – я не…

– Ты не видел, как мы выходили, Александр, потому что мы никуда не выходили, – закончила за него Креси.

Лицо часового залилось краской.

– Как прикажете, – выдавил он.

– Благодарю за любезность. Смею надеяться, ты не разочаровал Мари!

По лицу часового пробежала судорога, он понял, как легко попался на удочку дворцовой интриги.

В прихожей, свернувшись в кресле, спала Элен. Она вскочила, когда открылась дверь, и застыла, спросонья ничего не понимая.

– Мадемуазель… – пробормотала она сонно.

– Элен, отправляйся к себе в комнату и ложись в постель. Ничего страшного не произошло, просто король вновь захотел меня видеть.

– Да, мадемуазель.

Они остались одни, и Креси помогла Адриане раздеться.

– Я так устала, – пожаловалась ей Адриана.

– О черт! – воскликнула Креси, осмотрев чулки Адрианы. – Я не вижу ни одного зеленого пятнышка, которые в таких случаях трава оставляет на чулках! Невероятно. Как вам это удалось?

Адриана рассмеялась, и смех зазвенел счастьем и радостью. Ей казалось, что в венах у нее течет не кровь, а игристое шампанское. За окном небо уже начало бледнеть, яркой искрой зажглась утренняя звезда.

– А мы этим и не занимались. Он только целовал меня.

– Что, он даже не попытался? Адриана снова засмеялась.

– Пытался, но вел себя очень деликатно. Мне он позволял все, а для себя ничего не просил. – Она заметила на лице Креси скептическую улыбку. – Ну правда, совсем ничего. Я знаю, Вероника, – продолжала она, – это может показаться глупостью, я столько раз была в постели с королем, но в каком-то смысле я так и осталась девственницей.

Лицо Креси смягчилось.

– Это имеет для вас значение? Хорошо, если вы этого хотите, я буду считать вас девственницей.

Адриана внимательно посмотрела на Креси, пытаясь обнаружить на ее лице следы насмешки, но не нашла.

– Спасибо, – сказала она тихо.

– Вы единственная женщина в Версале, способная благодарить за такое ужасное оскорбление. И я с радостью принимаю вашу благодарность. Однако мне не хотелось бы, чтобы неожиданная и счастливая встреча с Николасом затмила наше сегодняшнее предприятие. Скажите, вам…

– Конечно, как я и предполагала, я нашла его у Фацио в спальне.

– Откуда вы знаете, что это тот самый?

– Помните, как на маскараде Фацио отзывался о Ньютоне? Когда-то они находились в очень близких отношениях. По отзывам, которые я слышала о сэре Исааке, он замкнутый человек, и друзей у него почти нет. Но, по всем признакам, Фацио был его другом.

– Вы хотите сказать, что когда-то они были любовниками?

Адриана опешила от вопроса Креси, хотя эта мысль ей тоже приходила в голову.

– Нет, Креси, я хочу сказать только одно: эти два человека когда-то были очень близки друг другу. Но вот уже лет двадцать как они не общаются. И я думаю, что все эти двадцать лет Фацио пытался вернуть расположение Ньютона, но, к сожалению, ему не удалось. Потому любовь его перекипела и превратилась в яд. Он создал оружие, чтобы стереть с лица земли Лондон. И для создания такого оружия он использовал идеи самого Ньютона.

– Именно поэтому вы и решили, что у Фацио должно быть средство связи со своим старым другом и нынешним соперником?

– Да, Вероника, Фацио, несомненно, захочет, чтобы Ньютон узнал о его изобретении. Может быть, он ждет момента, когда комета приблизится к Земле на критическое расстояние и когда уже ничего нельзя будет исправить, вот тогда он обо всем сообщит Ньютону. А может быть, он даст ему возможность покинуть Лондон, с целью показать, во что могут быть превращены его, Ньютона, великие идеи. Люди, подобные Фацио, живут только для того, чтобы снискать признание других. Для Фацио его триумф потеряет смысл, если Ньютон умрет, не ведая, кто повинен в его смерти.

– И что?

– Я отправила сообщение Ньютону. И думаю, что Фацио обнаружит это, когда будет отсылать свое письмо. И вот еще что, Вероника, нечто видело меня в лаборатории.

Креси прищурилась:

– Что значит «нечто»?

– Облако с красным глазом в центре.

Лицо Креси исказилось. Такого выражения Адриана еще не видела ни у Креси, ни у кого другого. Но в следующую секунду лицо Вероники вновь застыло, подобно лицу фарфоровой куклы. «Что это было? – недоумевала Адриана. – Что вырвалось наружу из ее таинственной души – страх? отчаяние?»

Отгадать, какое чувство так потрясло Креси, у Адрианы не было никакой возможности, но она поняла: Креси знает, что это за облако.

– Что, Вероника? Что это было? Вы же знаете!

Креси отрицательно покачала головой, но Адриана схватила ее за руку.

– Вероника, я понимаю, есть вещи, о которых вы поклялись не говорить. Я принимаю это, хотя мне это и не нравится. Вы говорили, что в будущем мы станем подругами. Но если вы с Николасом мне не друзья сейчас, то я должна признать – у меня вообще нет друзей. Я знаю, что вы оба от меня что-то скрываете. Оба преследуете какую-то тайную цель и меня втягиваете в некую тайную интригу. Я это прекрасно понимаю, но все же мне нужно… – к горлу Адрианы подступил комок, но усилием воли она заставила слезы отступить. И когда заговорила вновь, голос ее звучал ровно и спокойно, как и голос Креси: – Вы должны доверять мне. Вы помогли мне решить одно уравнение. Так помогите справиться со следующим.

– Есть вещи, о которых я пока не могу рассказать, – ответила Креси. – Но прошу, задавайте вопросы, я постараюсь на них ответить. Поймите, Адриана, я не вам не доверяю – себе.

– Не увиливайте, Вероника. Мне нужно получить ответ сейчас.

– Я не увиливаю, – заверила Креси. – Скажите, кроме того красного глаза вас еще кто-нибудь видел?

– Возможно, Густав.

– Густав? Я его знаю?

– Нет. Это помощник Фацио, но его не было на маскараде в Пале-Рояле. А если и был, то мы с ним не пересеклись.

– Помощник! Проклятие, я должна была это знать.

– Вероника…

– Адриана, ответ на какой вопрос вы хотите от меня получить?

– Я хочу знать, что это за облако с красным глазом.

Креси отвела глаза в сторону.

– Вы задаете мне самый ужасный из всех возможных вопросов, – сказала Креси. – Одно дело видеть их, это они нам прощают. Но если человек знает, кто они есть… Адриана, я постоянно боюсь за вашу жизнь, поэтому прошу, не надо заставлять меня волноваться еще больше.

– Доверьтесь мне, пожалуйста, – просила Адриана. – Если смерть настигнет меня, научите, как узнать ее в лицо.

Креси погладила Адриану по щеке. Вдруг Адриане показалась, что Креси ее сейчас поцелует. Но Креси не поцеловала.

– Обещаю, я расскажу все, что я знаю, – сказала она. – Только предупреждаю, вам мой рассказ не понравится.

13. Василиса

Почти над самым ухом Бена раздался голос Василисы, но, как она подошла, он не слыхал. От неожиданности Бен вздрогнул и непроизвольно захлопнул книгу, которую читал.

Голос у Василисы был глуховат, но смех звенел, как серебряные колокольчики. Бен обернулся и залился краской. Она стояла посреди его комнаты и как всегда завораживала своей экзотической красотой. На этот раз она оделась на лондонский манер: юбка цвета небесной лазури и свободная блуза с большим вырезом, который открывал трепетную ямочку под горлом и выпуклость груди…

– Я вовсе не хотела тебя напугать, – сказала Василиса.

– А-а… – протянул Бен, он не знал, что сказать, и потому чувствовал себя полным идиотом. – Просто когда я читаю…

– Погружаешься в поток слов настолько, что ничего не слышишь. Да, мне это состояние тоже хорошо знакомо. А что ты читаешь?

– Да так, ничего особенного, – замялся Бен, но Василиса цепким взглядом успела рассмотреть название книги, которое он старательно прикрывал рукой.

– Daemonicum [29]? – удивилась она. – Зачем ты читаешь такую глупую книжку?

– Я взял ее в библиотеке Королевского общества, – забормотал, оправдываясь, Бен.

От этого она не делается умнее. В любом случае не покрывайся с ней на глаза Колину или Джеймсу, а особенно господину Гизу.

– Сейчас в Философском обществе ни о чем больше не говорят, как только о демонах. Какое-то повальное увлечение, – она в притворном возмущении округлила глаза и улыбнулась. – А я пришла узнать, не хочешь ли ты сходить со мной в таверну перекусить?

– А как же Вольтер?

Василиса удивленно захлопала ресницами:

– А что господин Вольтер?

Бен мгновенно понял, что совершил чудовищную ошибку.

– Ну, я не знаю… я думал, что вы и он… ужинаете-ходите на ужин вместе.

Василиса залилась своим серебристым смехом, а Бен почувствовал, что покраснел до корней волос.

– Ты хочешь сказать, что слышал его голос в моей комнате прошлой ночью. Фи, Бенджамин, какие у тебя гадкие мысли в голове!

Бену казалось, что сейчас его голова воспламенится и мозги превратятся в пепел. Ему хотелось, чтобы все именно так и случилось.

– Нет-нет, я ничего не слышал, я просто подумал…

– Это не важно, что ты подумал, Бенджамин. Поскольку мы живем с тобой, можно сказать, под одной крышей, то у нас не должно быть на этот счет никаких неясностей. Господин Вольтер действительно ужинал со мной раз или два. Но мы с ним… м-м-м… просто приятели. И мне не известно, где он сегодня пропадает. Возможно, сидит в какой-нибудь кофейне со своими литературными друзьями, писателями и поэтами. – Она остановилась и уже серьезно продолжила: – Бен, я не против того, чтобы ты знал обо мне и Вольтере, но это не та тема, которую я бы хотела обсуждать.

– Да-да, конечно, – поспешил согласиться с ней Бен. – Я придерживаюсь того мнения, что каждый волен поступать, как он хочет.

Василиса вздернула бровь.

– Бен, ведь ты не будешь теперь плохо думать обо мне? – спросила она.

Бен вообще не знал, что ему теперь думать. Он никогда не встречал женщин, которые бы так легко и свободно говорили о подобных вещах, ну разве что Сара. Но Сара была шлюхой. Общаться с женщиной, которая, подобно мужчине, ищет плотской любви… Да, вот Роберт не растерялся бы в такой ситуации, но Бену стало не по себе. Он даже заводить знакомство с такими женщинами не хотел.

Весь этот сумбур молниеносно промелькнул у него в голове, но вслух Бен сказал:

– Конечно не буду, мисс.

– Послушай, Бен, зови меня просто Василиса. И пойдем в таверну – если ты не голоден, то я, напротив, готова слопать целого слона.

Как только перед Беном появился кусок жареного мяса, у него сразу же проснулся аппетит. Возможно, он нагулял его по дороге в таверну. Василиса уговорила его ужинать в Сити. Для этого им пришлось порядочно пройти по Флит-стрит, а затем по мосту пересечь канал. Возможно, аппетит пробудил бокал сухого португальского вина, которое приятным теплом разлилось у него в желудке. А еще – ему очень льстило внимание красивой русской девушки.

Оказалось, Василиса обладает качеством, которое Бен высоко ценил: она умела вести разговор во время еды. Для Бена разговоры за столом были столь же ценны, как и наслаждение едой. Именно за столом разговоры получались бесконечно долгими и приносили удовлетворение. И хотя сейчас он находился за тысячи миль от обеденного стола в его родном доме, сидел в большой таверне в самом центре города науки с девушкой из далекой, неведомой России, он вспомнил детство, семью, отца и те нескончаемые разговоры обо всем на свете, что они вели между собой.

– Я очень рада, что ты видел его, – сказала Василиса, отправляя в рот кусочек ростбифа. – Даже если ты никогда больше с ним не встретишься, тебе будет о чем рассказать своим детям и внукам.

– Да, – подхватил Бен, – я могу похвастаться, что видел самого сэра Исаака Ньютона в то время, когда он совсем состарился и сошел с ума.

– Он имеет на это право как никто другой, – парировала Василиса. – Он выдающийся ученый. Свою встречу с Ньютоном – даже принимая во внимание его состояние ума – я буду вспоминать как самое яркое событие моей жизни. – Неожиданно она перескочила на совершенно другую тему. – Скажи мне, Бен, зачем ты все-таки читал ту книгу? – Она налила ему еще вина и махнула рукой слуге. Когда тот подошел, вручила три шиллинга и наказала: – Принеси, пожалуйста, еще бутылку португальского.

Как только слуга удалился, Василиса вопросительно подняла бровь.

– Так зачем же, Бен?

– Помните, я тогда рассказывал о Брейсуэле?

– Ну да, ты его еще колдуном называл.

– Василиса, в своем рассказе я кое-что опустил. Я не хотел выглядеть в ваших глазах наивным малолетним дурачком. Хотя, может, вы и будете считать меня таковым, если я сейчас это расскажу.

– Рассказывай, а там посмотрим, кем тебя считать, – сказала Василиса, пододвигая ему бокал с вином. – Вот выпей, это придаст тебе смелости! – С этими словами она сделала глоток из своего бокала.

«Опьянею и потом буду жалеть об этом», – подумал Бен, но все же последовал ее примеру.

– Ну, а теперь расскажи, что ты упустил при нашей первой встрече, обещаю, что не буду считать тебя наивным малолетним дурачком.

Бен отхлебнул вина из бокала и поведал о странном спутнике Брейсуэла и о том, что точно такой же глаз возник над его эфирографом. Василиса заворожено слушала, не смеялась и не называла его наивным или глупым.

– Теперь я понимаю, – сказала она. – Знаешь, ты не первый, кто с этим сталкивается.

– Правда? – удивился Бен.

– Я хочу сказать, что в России, где я живу, эти существа тоже есть. У ведьм и колдунов они служат на посылках. И хотя я, Бен, как и ты, – философ, но я верю в эти существа, потому что видела их своими собственными глазами. – Василиса перешла на шепот. – И даже здесь, в Лондоне… Некоторые члены Королевского общества, перед тем как оно было распущено, умерли при очень загадочных обстоятельствах. Говорят, что накануне их смерти появлялось точно такое же существо, как ты описал.

– Но они не могут быть… я хочу сказать, что должно существовать какое-то объяснение этим явлениям.

– Да, я согласна, объяснение должно быть. Но только откуда ему взяться, если – ты только представь, Бенджамин, – в течение нескольких лет механику Декарта считали непреложной истиной! Ученый мир поголовно верил, что в материальном мире все совершается в результате взаимодействия и взаимовлияния частиц. Ты же видел нелепые графики, которые объясняли природу магнетизма: изображения подвижных частиц винтообразной формы вокруг магнита, которые будто бы вгрызаются в железо, подобно зубам, и таким образом притягивают его.

Бен не мог удержаться от смеха. Он помнил эти схемы, и они действительно казались ему сейчас до нелепости смешными.

– Каких-нибудь пятьдесят лет назад ни один уважающий себя философ не посмел бы признать существования в природе невидимого или действия оккультных сил. А сегодня сэр Исаак Ньютон не только осмелился разработать теорию о невидимом, но и доказал существование этих невидимых сил, более того, показал способ, как управлять ими. Он исследовал ту область, которую большинство философов считали суеверием, и тем самым создал новую науку.

– Да, да! Ты хочешь сказать, что… – Бен ликовал, они с Василисой думали одинаково.

– Маклорен да и все остальные уже вступили бы со мной в спор, будь они здесь, – продолжала Василиса. – Но я думаю, ты, Бен, меня понимаешь и поддерживаешь. Возможно, ньютонианцы слишком поторопились с выводами относительно идей Ньютона и попали в капкан собственной ортодоксальности, в результате чего не способны теперь двигаться дальше. Для этого им нужно было бы признать существование духов, ангелов и демонов, что населяют пространства тьмы и света. Ну скажи, разве древние греки были так уж глупы? А они верили в Олимп – обитель богов и духов. Разве моя бабушка была сумасшедшей, коль она каждый вечер оставляла в углу миску свежего молока для домового? Существует целое царство удивительных существ, о которых наука ни слышать, ни говорить не желает.

– Мне попалась одна книга, – сказал Бен, – под названием «Тайное царство». Состоит она из двух частей. Первая написана неким Кирком, а вторая представляет собой комментарии господина Дайца к первой части. Там ведется разговор о монадах Лейбница…

– Да, да, – возбужденно подхватила Василиса, – я считаю, что часто Лейбниц рассуждает, как самый последний картезианец, но вместе с тем он признает возможность существования в эфире чувствующего начала…

– Мне тоже это противоречие Лейбница долгое время не давало покоя! – Бен обратил внимание на то, что стал слишком сильно размахивать руками. Похоже, вино ударило в голову, но помимо этого он сходил с ума от радости, что наконец-то нашел родственную душу, человека, который разделяет с ним его мысли. – Я хочу сказать, что читал о том, что существует не поддающаяся измерению цепочка развития живых существ от низших к высшим…

– Как например Браун считает… – подхватила Василиса.

– Да! – согласился Бен. – Шур Томас Браун. – Он еле выговорил имя ученого, и ему вдруг стало смешно оттого, что у него заплетается язык. – Если эта цепочка ведет от animalcules[30] и насекомых, от лягушек и собак к человеку, а далее над нашим миром видимых живых существ стоят ангелы и, наконец, сам Творец, тогда получается, что мы находимся где-то посередине этой цепочки, а никак не на вершине. Я хочу сказать, что если между animalcules и нами существует столько видов, то почему не может быть такого же разнообразия живых существ в невидимом мире, что простирается между нами и Богом?

– Вот именно, – согласилась Василиса, наливая в бокалы вина.

Бен проснулся, он лежал, уткнувшись носом в темные волосы, а рядом – теплое, свернувшееся в клубок и неизвестно кому принадлежащее тело. В первую секунду его охватила паника, но постепенно он все вспомнил. Василиса пожелала ему спокойной ночи и поцеловала на прощание. Он поцеловал ее в ответ, а потом уж они не смогли оторваться друг от друга. Он вспомнил, что она много смеялась и пела песни на русском языке.

«Что же теперь делать?» Она все еще спала. Бен удивился тому, что чувствует себя великолепно. Теоретически благодаря брату Джеймсу, а потом Роберту он знал, что после большой выпивки должно обязательно наступить отвратительное похмелье. Но ничего такого с ним не происходило.

Бен не мог отвести взгляда от Василисы. Простыня едва прикрывала ее обнаженное тело. Вчера ночью было темно, лишь сегодня утром его глаза смогли насладиться изящными линиями ее тела и белой кожей. Он прищурился и увидел шрамы на ее теле: маленькие рубцы на спине, руках, ногах. Он недоумевал – откуда они у нее.

Сердце у Бена защемило. Почему Василиса отдалась ему? Потому что они много выпили вчера и не сдержали влечения тел? Не могла же она влюбиться в четырнадцатилетнего мальчика?!

К сожалению, он сам был окончательно и по уши влюблен в Василису Кареву.

С каждой минутой нарождающегося дня на душе у Бена делалось все тяжелее. Он осторожно встал с постели, чтобы не потревожить Василису, оделся и вышел на улицу. Бен боялся остаться с ней наедине, боялся услышать, что она скажет, когда проснется. А что если она вообще ничего не скажет? Она легко может сделать вид, будто ничего не произошло. И он никак не мог решить для себя, хорошо это будет или плохо.

Когда, прошатавшись по городу несколько часов кряду, он вернулся назад в Крейн-корт, Маклорен и Гиз уже были там, но Василиса – к его печали и радости – отсутствовала.

– А, вот и Бен, – воскликнул шотландец. – Не хочешь ли ты поработать секретарем на нашем заседании?

– Как это, сэр?

– Доктор Эдмунд Галлей в зале заседаний. Мы хотим поговорить о сэре Исааке. Я нигде не могу найти Василису, да и Джеймс опаздывает.

– Галлей?

– Ну да, Галлей, но ты не должен, разинув рот на него таращиться, – прошипел Гиз. – И не забывай, он сейчас – наш враг.

– Как жаль, что вам приходится произносить такие оскорбляющие ваше достоинство слова, – раздался сзади густой баритон. Гиз, которого непросто было смутить, вдруг залился пунцовой краской. Беи обернулся и увидел пожилого человека лет шестидесяти, широколицего, с решительным и острым взглядом.

– Доктор Галлей, – начал Гиз, – простите, я только хотел сказать…

– Я знаю, что вы хотели сказать, сэр, – оборвал его Галлей. – И считаю ваши слова ужасной несправедливостью по отношению ко мне. Я допускаю, что корона и сэр Исаак поссорились, но что касается меня, то я был его другом уже тогда, когда вы и на свет еще не появились. И я, а не кто-нибудь другой, финансировал первое издание его «Начал».

– Доктор Галлей, – вмешался в неловкий разговор Маклорен, – пожалуйста, поверьте, мы все испытываем к вам глубочайшее уважение. Прошу вас, располагайтесь здесь в кресле, а мы пока приготовим кофе.

– Что? Вы собираетесь уединиться и продолжать злословить за моей спиной?!

– Нет, сэр, – вновь вступил в разговор уже пришедший в себя Гиз, – я хотел лишь сказать, что вы находитесь в некоторой оппозиции к Философскому обществу.

– Философы не должны ссориться, – заявил Галлей. – Напротив, они должны объединять свои усилия в процессе познания мира. Они должны объединить свои знания в один большой океан, а не разбегаться крошечными ручейками в разные стороны. Я вас всех приглашал вступить в Лондонское философское общество, и мое приглашение остается в силе.

– Мы очень признательны и благодарны вам за это приглашение, – сказал Маклорен, – но пока сэр Исаак…

Галлей дружески положил руку ему на плечо:

– У сэра Исаака уже были в жизни подобные эпизоды, но этот слишком затянулся и стал самым болезненным из всех предыдущих. Мне горько об этом говорить, но его последние письма в некотором роде были… э-э-э… иррациональны. Он, мои дорогие коллеги, подошел к опасной черте, и мы должны уберечь его от страшного падения в пропасть.

– Я не стану притворяться, будто знаю, чего добивается сэр Исаак, – решительно произнес Маклорен. – Если вам это известно, пожалуйста, объясните и нам! – И он жестом пригласил пройти в зал заседаний.

Галлей шумно выдохнул. Казалось, он выдохнул не только воздух из легких, но и значительную долю своей напыщенности.

– Друзья мои, мне очень жаль, но я совсем не располагаю временем и не могу насладиться вашим обществом. Поверьте, мне крайне недостает общения с молодыми философами, особенно я скучаю по моему своенравному ученику Джеймсу. Сегодня я питал надежду хотя бы увидеть его. Но я пришел к вам по долгу службы как королевский астроном.

Ни Маклорен, ни Гиз ничего на это не ответили. Галлей кашлянул и продолжал.

– Понимаете, в чем дело, – начал он нерешительно, – это вовсе не моя просьба.

Гиз и Маклорен все так же молча стояли и смотрели на него. Галлей еще раз тяжело вздохнул и закончил:

– Я думаю, вы заслуживаете того, чтобы услышать эту просьбу от меня лично. Я должен официально попросить вас перенести модель Солнечной системы в новую обсерваторию при дворце.

14. Магическое зеркало

– Духи, феи, демоны! Зачем вы рассказываете мне эти сказки? – рассердилась Адриана.

– Сказки? А разве Библия со всеми ее херувимами и серафимами сказка? А великие мифы античности! Их боги и духи тоже сказки?

– Ну хорошо, Креси, тогда расскажите мне, что вы знаете об этих существах. Только, прошу, избавьте меня от суеверных небылиц, которыми потчуют друг друга темные обыватели.

– Как и вы, я видела эти существа своими собственными глазами. Я разговаривала с ними.

– Разговаривала? Но каким образом?

– Во время моих видений, во сне и с посредством эфирографа.

– Эфирографа?

– Да.

Адриана закрыла глаза:

– Я очень устала, чтобы трезво соображать.

– Вы видели только одно из этих существ, Адриана. Что вы можете о нем сказать?

Адриана вздохнула:

– То же, что и вы. В детстве моя бабушка часто рассказывала мне сказки о феях, гномах, демонах. Но как философ…

– Я не философ, – перебила ее Креси, – но я считаю, что наука должна объяснять все явления, а не только те, которые легко поддаются объяснению.

– Я в основном математикой занимаюсь, – защищалась Адриана, – и ни один из моих предшественников не оставил формулы, с помощью которой можно было бы объяснить природу нежити или блуждающих огоньков.

– У вас есть шанс стать первой.

– Я не желаю… – Адриана остановилась, стиснув зубы, словно сдерживая порыв раздражения, потом продолжила: – Кто они, Креси?

– Они – живые существа, как вы и я.

– То, что я видела, не похоже ни на вас, ни на меня.

– Да, внешне и внутренне они не люди. Я имела в виду, что они, подобно людям, способны мыслить и желать, и, как у людей, у них есть воля.

– И чего же они желают?

– Как и мы – многого.

Адриана закрыла глаза.

– Вот сейчас, когда король, комета, Фацио, вы, я… – Она замолчала, поняв, что уже не говорит, а кричит от избытка чувств. Успокоившись, она продолжала: – Чего же они хотят от нас сейчас?

Креси чуть заметно улыбнулась:

– Я не знаю этого, наверное, но убеждена – ничего хорошего от них ждать не следует.

Адриана кивнула, внимательно изучая непроницаемое лицо Креси:

– На долю секунды я вам поверила, Вероника, а теперь жалею об этом. Вы не говорите мне всей правды.

– Я говорю все, что могу.

Адриана отвернулась:

– В таком случае, я отправляюсь спать. Хочу немного отдохнуть, король может позвать меня в любую минуту.

– Желаю вам хорошо выспаться, – отозвалась Креси, – и пусть вместо духов и демонов вам приснится Николас. Спите спокойно.

Неожиданно для себя самой Адриана смутилась.

– Спасибо, я постараюсь, – ответила она.

Но не успела Адриана опустить голову на подушку и закрыть глаза, как перед ее внутренним взором возникла комета, миллионы мертвых тел и большой красный глаз.

– Ваше величество, если вы соизволите принять, – Фацио де Дюйе нервно теребил пальцами кружевную манжету, – мы принесли вам подарок.

Людовик слабо улыбнулся, скидывая с себя алый, шитый золотом халат. Тот, освободившись от тела короля, покойно опустился на любезно подставленные руки Ботема. Камергер помог королю надеть кюлоты, жилет, камзол.

– Да, эти лучше, – расцвел улыбкой Людовик. И обратился к Фацио: – Подарок? Подарки всегда приятно получать. Но я позвал вас, господин де Дюйе, совсем по другому поводу.

– Сир… – Голос у Фацио дрожал.

– Кто это с вами?

– Позвольте представить, ваше величество, это Густав фон Трехт из Ливонии.

– А-а, ваш помощник. Конечно, я слышал о вас, господин фон Трехт. Хочу заверить вас, де Дюйе, мое удовлетворение успехом вашего дела вернется к вам сторицей. – Людовик не сразу понял, что такого необычного в фон Трехте. Каждый раз, когда он встречал незнакомого человека, тот виделся как в тумане. Иногда эти незнакомые люди походили на кого-нибудь из времен его молодости, особенно если было некое сходство в голосе. Этот же ливонец не был похож ни на одно из знакомых ему лиц, но зрение короля позволяло видеть его совершенно отчетливо, до мельчайших подробностей: от бледной улыбки до маленького шрама на правой щеке. Именно это и показалось Людовику странным.

Фон Трехт поклонился.

Людовик кашлянул и продолжал:

– Однако прежде вам придется испытать на себе мой гнев. До меня дошли слухи, любезный де Дюйе, о вашем непристойном поведении в Пале-Рояле и особенно о ваших возмутительных речах.

Фацио обмяк всем телом и поник, как сорванный цветок водяной лилии.

– Прошу простить меня, ваше величество, – чуть слышно пробормотал Фацио. – Я позволил ввести себя в заблуждение.

– Насколько я понял, вы вначале позволили себе изрядно напиться, а затем нашли компанию трансвеститов и принялись болтать о страшном бедствии, которое обрушится на Лондон в самое ближайшее время! – Людовик умышленно повысил голос.

– Мне нет оправданий, ваше величество.

– А вы, сударь, где вы были в этот момент? – обратился Людовик к фон Трехту.

– Я, ваше величество, находился у себя в комнате. Я читал.

– Сир, мой помощник ни в коей мере не несет ответственности за мое…

– Сударь, я попрошу вас высказать свое мнение, когда мне оно мне потребуется, – перебил его Людовик. – Конечно же, во избежание возможных неприятностей вас охраняли мои агенты, и полиция не спускала с вас глаз. Но с сегодняшнего дня и до того момента, когда Лондон превратится в руины, вам запрещено покидать Версаль. Если, господин де Дюйе, ваша пьяная болтовня дойдет до ушей англичан, и их великий маг и волшебник Ньютон произведет магические пассы и сделает Лондон неуязвимым, вам придется навсегда остаться в Версале.

– Ваше величество, уверяю вас, я не сказал ничего, что могло бы выдать наши планы.

– Шпионы, которые слышали это ваше «ничего», придерживаются иного мнения, – раздраженно заключил Людовик.

– Шпионы?

– Ваши друзья трансвеститы. Полиция и мушкетеры пытались задержать их, но были предательски убиты. Мой камергер, – Людовик кивнул в сторону бесстрастно застывшего Ботема, – и мой министр иностранных дел согласились со мной: такое отчаянное поведение ваших друзей может свидетельствовать только об одном – они получили чрезвычайно важные сведения.

– Если вы позволите, ваше величество, – подал голос фон Трехт, – когда бы я был шпионом и меня бы заметили, то я попытался бы улизнуть и спастись от виселицы, независимо от того, получил ценную информацию или нет. И, насколько я понял, один из трансвеститов тоже был сильно пьян. Настоящие шпионы так себя не ведут.

– Вы хотите предложить свою версию происшедшего?

– Мне не случалось состоять длительное время при дворе, сир, и поэтому мои знания о придворной жизни весьма скудны. Но мне кажется, что многие придворные – простите мне мою дерзость – ведут себя подчас как дети. Возможно, это была просто далеко зашедшая шалость.

– Шалости редко заканчиваются убийством, но ваша точка зрения мне понятна, – недоверчиво произнес Людовик. С фон Трехтом он был согласен только в одном: эти шпионы, если они и не из числа придворных, непременно французы, а не иностранцы.

– Позвольте мне заметить, – попытался вставить слово де Дюйе, – что моя неосторожность уже не имеет большого значения. Даже если бы я сегодня отправился к сэру Исааку или королю Георгу и выложил им в деталях весь наш план, никто уже не в силах что-либо изменить в ходе разворачивающихся событий.

– Отчего же? Впереди целых двадцать дней до того момента, когда чудесный камень упадет с небес на Лондон. Почему вы думаете, что английские маги не в состоянии противопоставить нашему магическому оружию свою магическую защиту?

– Потому что, ваше величество, камень уже падает, и скорость его падения превышает скорость летящей пули или пушечного ядра. И теперь уже никакая сила ни на земле, ни на небесах не может спасти Лондон.

– Но вы же сумели колдовскими методами заставить комету свернуть со своего пути. Что может помешать англичанам отправить ее вновь по первоначальной траектории?

– Время. У них его не осталось. Мы выстрелили из нашей пушки – если можно так сказать – несколько месяцев назад и в самый подходящий для этого момент. Тогда комета двигалась со значительно меньшей скоростью. Мы установили ее сродство с Лондоном. Даже если уничтожить сродство – честно говоря, сир, ни я, ни мои английские коллеги не имеем ни малейшего представления, как это можно сделать, – неумолимый закон гравитации будет продолжать делать нашу работу и доведет ее до конца. Даже если удастся изменить траекторию движения кометы и снизить ее скорость, результат будет ничтожным. Максимум, чего можно будет добиться, – «отогнать» комету на несколько лье от Лондона, но это не спасет город от разрушения.

– Я вас не совсем хорошо понял, раньше вы не говорили об этих нескольких лье. Если комета не попадет в цель, значит, она ее не уничтожит?

– Сир, это оружие обладает колоссальной разрушительной силой. Оно все стирает с лица земли в радиусе шести-семи лье.

– А как же в таком случае наши шотландские союзники? Что же будет с Джеймсом?

– Думаю, как и мы, он сможет любоваться живописным зрелищем, не испытывая при этом неудобств.

– Вы в этом уверены?

– Вот расчеты параметров разрушения, сделанные Густавом. Хотя я сам их еще не смотрел, я полностью доверяю своему помощнику, поскольку он ни разу не допустил никакой ошибки.

– Превосходно, сделайте копии этих расчетов для Ботема и Торси. Мы хотим удостовериться, что все, в ком мы заинтересованы, не будут задеты этим оружием. На каком расстоянии от места падения кометы можно чувствовать себя в безопасности?

– Густав? – обратился Фацио за подсказкой к своему помощнику.

– На расстоянии в десять лье, – ответил фон Трехт. – Хотя я бы рекомендовал пятнадцать – это безопасней.

– Такой большой радиус поражения? – удивился Людовик. – А что мы отсюда увидим?

– Сир, мы побеспокоились на этот счет и принесли вам наш подарок, – сказал, чуть приободрившись, Фацио.

– Что за подарок?

– Зеркало. Его изобрел фон Трехт. Должен признаться – гениальная вещь, – с этими словами Фацио развернул сверток, который они принесли с собой. На всеобщее обозрение предстало зеркало. Людовик улыбнулся. Хотя он и смотрелся в зеркало каждое утро тем не менее обрадовался новой возможности полюбоваться на себя – молодого, с гладким лицом, темными локонами и черными усами, на свое стройное, полное энергии тело облаченное в жилет с алой оторочкой, а поверх – шитый золотом и сапфирами камзол.

– Если вы позволите, сир, я продемонстрирую его действие, – сказал фон Трехт.

На отражающемся в зеркале небе появился силуэт города: гордо вздымающиеся ввысь шпили, невероятно огромные купола…

– Лондон! – выдохнул Людовик. – Это Лондон! Вы сделали для меня подзорную трубу, точно такую, о которой мне в детстве рассказывала моя нянюшка. – На заднем плане зеркального изображения виднелись деревья, их верхушки гнул и трепал ветер, и листья трепетали, как крылья бабочек. Казалось, что зеркало открывает окно в сказку. – Покажите мне еще что-нибудь, – попросил Людовик.

– К сожалению, это не волшебное зеркало, в котором можно увидеть все, что пожелаешь. Оно показывает только то место, которое отражает его двойник. В некотором смысле зеркало – прибор, работающий по принципу эфирографа.

– Из чего следует, что в двойнике этого зеркала кто-то видит мое отражение?

– Да, сир. Если хотите, и вы можете их увидеть. Они стоят и смотрят на вас. Если не хотите, набросьте на зеркало покрывало. Люди по ту сторону зеркала не должны вызывать у вас беспокойства. Это наши союзники якобиты, они вставили зеркало на место стекла в окно заброшенной башни. Поэтому его можно обнаружить только в том случае, если подняться высоко над землей. Когда наши друзья в целях безопасности покинут Лондон, зеркало останется, так что вы сможете собственными глазами наблюдать за происходящим. – Фацио откашлялся и продолжал: – Единственное, чего бы я пожелал, так это того, чтобы изображение было отчетливее.

– Что вы такое говорите! Если изображение будет отчетливее, чем сейчас, я буду чувствовать себя в самом центре событий! Изображение, которое я вижу перед собой, и так предельно четкое! Господа, ваши научные успехи и деяния дают мне повод считать, что вы оба ушли далеко вперед по пути спасения своих душ.

Фацио восторженно закивал головой.

– Да, да, сир, вы совершенно правы, это с моими глазами что-то не в порядке, пелена какая-то, – пробормотал он и поклонился.

После того как Фацио и Густав ушли, Людовик еще долго разглядывал в зеркале великий имперский город и впервые почувствовал сожаление: этот город его волей обречен на разрушение. Но в следующее же мгновение сожаление стерлось воспоминанием о том, что английские ружья и пушки убивают французов во всех странах мира, какие только пришли ему сейчас на ум. И красные мундиры топчут своими сапогами виноградники в самом сердце Франции. Англичане бросили вызов Солнцу, они сами накликали беду на свои головы. Пусть даже в глубине души Людовика шевельнулось некое подобие жалости, это робкое чувство не способно поколебать волю Солнца. Солнце подвластно лишь всеобъемлющему и непреложному Высшему закону бытия.

15. Эгида

Когда Галлей ушел, Маклорен, вне себя от злости и отчаяния, отправился домой, оставив Бену задание: приходящим членам клуба передать, что сегодня все должны собраться в «Греции».

Бен сидел на улице, на мраморных ступенях, и ждал. Он пробовал читать, но мысли беспрестанно возвращались к Василисе, и его вновь и вновь захлестывала буря противоречивых чувств. Что же он ей скажет, когда она появится?

Сердце екнуло: Бен заметил, что кто-то свернул во двор. Отлегло – это оказался всего лишь Джеймс Стадлинг.

– Здравствуй, Бенджамин, – приветствовал его Стирлинг, снимая шляпу и рукой зачесывая назад еще влажные волосы. – Что это ты такой грустный?

– Господин Маклорен просил нас всех собраться сегодня в «Греции» в четыре часа.

Стирлинг нахмурился:

– Судя по твоему лицу, стряслось нечто из ряда вон выходящее. Что произошло?

– Приходил господин Галлей, – спокойно ответил Бен, – он хочет, чтобы модель Солнечной системы перенесли в новую обсерваторию.

– Модель… – Стирлинг еще больше нахмурился. – Мне даже и в голову не приходило, что такое когда-нибудь может случиться.

– Господин Маклорен и господин Гиз так расстроились, что даже не стали обсуждать это между собой, – продолжал Бен. – А что, господин Галлей действительно может отнять у нас модель?

– Думаю, эту затею не он придумал, – пробормотал Стирлинг. – Это идет из королевского дворца, возможно, от самого короля. – Он прищурился, что-то обдумывая. – У них есть на это право, – сделал он вывод. – Модель создана на деньги короля и по закону принадлежит короне.

– Но ведь модель делали не деньги, а вы, своим умом и руками!

Стирлинг отрицательно покачал головой.

– Ты преувеличиваешь, – остановил он благородное возмущение Бена. – Очень многие внесли свой вклад в создание модели. И господин Маклорен, и госпожа Карева, и моя доля в этом присутствует, не говоря уже о Ньютоне. Ему принадлежат идея и разработка основ модели.

– Васили… госпожа Карева ничего не говорила мне о том, что тоже работала над этой моделью.

– Мы все над ней работали, поэтому-то она и нужна Философскому обществу. Уверен, нас продолжают преследовать за нашу строптивость. Сама модель им ни к чему, они только и будут делать, что показывать ее, как невиданного зверя, всяким важным особам. Черт подери, я представляю, как расстроился Маклорен. – Стирлинг помолчал. – А Ньютону сообщили? Он единственный, кто может как-то повлиять на ситуацию.

– О, господи, – воскликнул Бен, – он же попросил меня прийти к нему сегодня.

Стирлинг удивленно вздернул брови:

– Правда? А кто послал тебе приглашение?

Пока Бен, особенно не вдаваясь в детали, описывал свой визит к Ньютону, Стирлинг глубокомысленно кивал головой.

– Вряд ли, конечно, у тебя получится, – сказал он, когда Бен умолк. – Но ты все же постарайся рассказать ему о том, что у нас хотят отнять модель Солнечной системы.

– Я постараюсь, господин Стирлинг. А скажите, почему сэр Исаак и доктор Галлей поссорились? Я думал, что они друзья.

– Не думаю, что они когда-либо были друзьями. На протяжении всей жизни они успешно пользовались друг другом, но такие отношения вряд ли называются дружбой. Сэру Исааку удавалось извлекать немалую выгоду из этой связи. Например, Галлей издал первый вариант «Начал». Многие, возможно справедливо, считают, что без Галлея имя Ньютона так и осталось бы никому неизвестным, потому что в молодости Ньютон вел жизнь настоящего отшельника и не публиковал своих работ. И, несмотря на все это, похоже, что сэр Исаак не помнит благодеяний доктора Галлея. В свое время Ньютону достаточно было замолвить слово, и доктор Галлей получил бы место в Тринит-колледже. Но Ньютон так и не дал ему рекомендацию. И все же до раскола Королевского общества доктор Галлей всегда оставался в лагере Ньютона.

– Что же заставило его перейти в стан врагов?

– Некоторые расхождения во взглядах, хотя достоверно я ничего не знаю. Сэр Исаак сложный человек. Я приехал сюда из Венеции, чтобы учиться, находясь подле него. Но, после того как он рекомендовал меня в члены общества, он напрочь забыл о моем существовании.

– Вы родом из Венеции? – перебил его Бен.

– О нет! Я бежал в Венецию по политическим причинам. Меня обвинили в принадлежности к якобитам, и потому я вынужден был скрываться на чужбине.

– Вы якобит?

Стирлинг улыбнулся:

– Ты дерзкий мальчик. Я не католик, но и протестантом себя не считаю. Хотя при всем при том не хотел бы видеть на троне Стюартов. Ты знаешь, что король Георг не говорит по-английски. Как ты думаешь, какой король нужен стране?

– Думаю, у протестантов и король должен быть протестантом, – ответил Бен.

– Какая глупость! Из чего это следует?

Бену были хорошо известны аргументы, которые пускали в ход обе стороны, спорившие по этому вопросу, но неожиданно он понял, что сам думает так же, как Стирлинг.

– Вообще-то я не знаю, – сознался он. – Я сказал это просто так, чтобы что-то сказать.

Стирлинг снова улыбнулся:

– Говорить о политике – это по части Вольтера, а у меня есть дела поважнее.

– Вас волнуют наемные убийцы, которые за вами охотятся? – спросил Бен.

На лице Стирлинга появилось недовольное и вместе с тем удивленное выражение.

– С чего это взбрело тебе в голову? – резко спросил он.

– Я… так все говорят. Я думал, они так шутят.

– К сожалению, они не шутят. Более того, им не следовало бы так вольно и небрежно обращаться с чужой тайной. По моему следу действительно пущены наемные убийцы, хотя я сомневаюсь, что они меня здесь найдут. Но если я вернусь в Венецию, мне не сносить головы.

– Правда? А какое до вас дело этим венецианским убийцам?

Стирлинг, которого Бен считал тихоней и самым безобидным человеком в компании, улыбнулся, и эта улыбка насторожила Бена. Она свидетельствовала о хладнокровии несокрушимой воле и решительности, качествах, не нуждающихся в том, чтобы их публично демонстрировали или чтобы ими бравировали. Стирлинг принадлежал к породе людей, способных придумать и смастерить нечто фантастическое, как, например, модель Солнечной системы, а потом притвориться, что не имеют к этому ни малейшего отношения.

– Об этом я расскажу тебе в другой раз, – пообещал Стирлинг. – Хотя боюсь, рассказ тебя разочарует. Когда ты должен быть у сэра Исаака?

– Через час.

– Тогда тебе пора идти. Маклорен велел тебе оповестить всех?

– Да.

– И кто еще остался?

– Вольтер и госпожа Карева.

Стирлинг усмехнулся:

– Ох уж этот сладкоголосый французский соловей, – он хлопнул Бена по плечу. – Ну ладно, давай отправляйся к сэру Исааку, а я попробую разыскать эту парочку.

Бен заторопился, чувствуя себя трижды дураком. Упоминание вместе имен Василисы и Вольтера кольнуло его в самое сердце. И он боялся, что Стирлинг увидел судорогу боли, отразившуюся на его лице.

В тот момент, когда Бен подошел к дому Ньютона, миссис Бартон вышла из дверей и направилась к ожидавшей ее наемной карете, лошади нетерпеливо перебирали ногами.

– О, как хорошо, что вы уже здесь, – сказала миссис Бартон, – мой дядя ждет вас. А мне нужно ненадолго отлучиться по делам. – С этими словами она села в карету и уехала.

Бен стоял перед открытой дверью дома Ньютона. Он нерешительно постучал, ему никто не ответил. Он робко вошел внутрь.

Дверь в кабинет – или лабораторию? – также была приоткрыта.

– Сэр Исаак, – позвал Бен, – это я пришел, Бенджамин Франклин.

Ответа не последовало, но Бен уловил запах, который тянулся из полуоткрытых дверей. Он напоминал запах йода, к которому примешивался еще один, похожий на тот, что оставлял в воздухе крафтпистоль Брейсуэла. У Бена волосы на голове зашевелились от дурного предчувствия, и он рванулся к двери кабинета.

Внутри, как и раньше, царил полумрак. Книги были разбросаны по полу и грудой навалены на двух деревянных столах. Странная пирамида из проволоки и металлических пластин светилась темно-красным, почти черным цветом. На ее вершине всеми цветами радуги – от фиолетового по краям и до красного в центре – переливалось некое подобие полого шара. Ужас охватил Бена, когда он разглядел, что находится внутри шара, – красный глаз, точно такой же, что сопровождал Брейсуэла.

Рядом с пирамидой виднелись очертания человеческой фигуры, но Бен никак не мог ее разглядеть, все внимание поглощал красный глаз. Он заметил маячивший у пирамиды красный камзол, не то темные волосы, не то сбившийся парик и пронзительный карий глаз, обращенный в его сторону. Когда Бен наконец оторвался от зловещего красного глаза и посмотрел на стоявшего у пирамиды человека, у него закружилась голова. Неясные очертания фигуры совершенно расплылись.

– Входи, – пригласило пустое пространство голосом Ньютона.

Бен, пятясь, спиной открыл дверь и сделал еще несколько шагов назад: «Боже правый, во что же такое я ввязался?!»

Он надеялся, что дневной свет на улице рассеет кошмар. Но в голове тягостно перемешались сон и явь, видение и реальность…

Отбежав от дома на тридцать шагов, Бен остановился. Он заставил себя сосредоточиться и трезво осмыслить увиденное, на всякий случай не спуская глаз с дверей. «Зачем же убегать сейчас, когда так близко подошел к мучительной тайне красного глаза?» – спросил он самого себя.

Чтобы успокоиться, Бен сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. «Эти философы ничем не лучше меня, просто они старше и потому успели накопить больше знаний, – рассуждал Бен. – А разве трус может достичь в жизни чего-нибудь?!»

Вперившись взглядом в дверь, Бен пошел назад, к дому Ньютона.

– Сэр Исаак, – насколько мог спокойно позвал Бен.

– Что тебе нужно? – заорала в ответ пустота.

Бен огляделся, в глазах рябило, предметы расплывались, но он знал, что Ньютон находится где-то здесь. Он сглотнул подступивший к горлу комок и сказал:

– Я – Бенджамин Франклин. Вы велели мне прийти сегодня.

– Франклин? Тот парень, что умеет настраивать эфирограф?

– Да, сэр. – Поскольку глаза Бена никак не хотели фокусироваться на Ньютоне, он снова уставился в красный глаз. В памяти всплыло послание, пришедшее на его самописец: «Я вижу тебя». Дрожь пробежала по телу Бена.

– Хорошее уравнение, – продолжал Ньютон, словно они – два взрослых человека, обсуждающие обычные, будничные дела. Словно он, Ньютон, не превратился в подобие дымного облака, неуловимую иллюзию, сводящую с ума своей нереальностью. – Требует, правда, некоторой доработки, но я все равно хочу включить его в свое новое издание «Начал».

– Это великая честь для меня, – слабо поддержал разговор Бен. Может, это зыбкое облако вовсе и не Ньютон? Откуда ему знать. Может, это Брейсуэл или сам Вельзевул?

Очевидно, Ньютон заметил, как пристально, не отрываясь, Бен смотрит на красный глаз, плавающий внутри сверкающего шара. Бен не столько увидел, сколько почувствовал взмах руки Ньютона в сторону пирамиды.

– Не бойся этого malakus, — сказал Ньютон. – Он больше не опасен, он даже со своими собратьями не может вступить в контакт.

– Собратьями?

– Да, с остальными malakim. Тебе известно об их существовании?

– Мне приходилось видеть подобный глаз. Но я не знал, что это такое и как оно называется.

– Древние именовали по-разному. Моисей и Соломон называли их malakim, и я тоже так называю. – Зыбкая тень опустилась на скамью. – Ты изучал когда-нибудь историю, Бенджамин Франклин?

– Не так глубоко, как хотелось бы, – честно признался Бен.

– Современная наука пренебрегает историей, – продолжал Ньютон. – Это позор, потому что все достижения сегодня – алхимия Бойля, анатомия Гарвея и даже мои собственные работы являются лишь заново открытыми знаниями древних.

– Вы имеете в виду древних греков? – спросил Бен, как только Ньютон сделал паузу. Тот факт, что у красного глаза есть имя, обрадовал Бена. Значит, существует и разумное объяснение ему. А следовательно, мучающая Бена ужасная тайна скоро раскроется и перестанет его пугать и терзать.

– Ранних греков. Ты слышал о Гермесе Трисмегисте?

– Согласно легенде, он – прародитель алхимии.

– Не совсем так. Но он был великим человеком, настолько великим, что древние греки почитали его, как бога. Так же высоко его возносили и в Древнем Египте, где называли – Тот, а древние римляне дали ему имя Меркурий. Но даже великому Трисмегисту достались лишь крупицы от тех знаний, что были дарованы Адаму в тот момент, когда он вкусил плод с древа познания, или тех знаний, что отрылись Моисею, когда он взошел на гору Синай. Только сейчас мы начинаем робко возвращаться к истинным знаниям. Да и то воспринимаем их излишне скептически.

– Вы сказали «скептически», сэр?

– Да, скептически. Но, несмотря на всеобщее недоверие, я продолжаю задаваться вопросом: какие научные открытия были сделаны в Содоме и Гоморре до их проклятия? Но ты спросил о греках, – уже более рассеянно продолжал Ньютон. – Так вот, полагаю, Пифагор и Платон владели истинными знаниями, я эти знания извлекаю на свет божий из глубины веков. Но великие греки совершили ошибку: они запечатлели послание в мистических символах. Аристотель и его последователи не смогли их правильно расшифровать, неверная интерпретация закрыла знания от мира на несколько столетий.

Бену нелегко был следить за мыслью Ньютона. Ему не хватало научного багажа, чтобы понять смысл слов, а задавать вопросы неясному, расплывчатому очертанию, этому оптическому обману…

Оптический… один из ранних трактатов Ньютона как раз касался оптики.

Как только Ньютон сделал очередную паузу, Бен тут же ринулся с открытым забралом выяснять то, что его так сильно волновало:

– Сэр, этот malakus…

– Ты уже видел подобного, так ведь? – перебил его Ньютон.

– Один человек пытался убить меня. Он убил моего старшего брата. И один из таких malakim всегда сопровождал убийцу.

– Сопровождал? Вот так же плавая в шаре?

– Нет, сэр, он плыл следом в виде большого облака.

– Облака… тот человек философ?

– Не понятно. То ли философ, то ли колдун, – ответил Бен, – но то, что он убийца, я знаю наверняка.

Ньютон заполнил пространство кабинета сухим трескучим смехом.

– Вот этот malakus был послан, чтобы убить меня. До недавнего времени я не знал кем, хотя подозревал многих. Я боялся, что стал нездоров. Когда человек стареет… – Голос Ньютона то поднимался вверх, то опускался вниз, затихая.

Бен вспомнил, что ему наказал Стирлинг. Это, пожалуй, удобный случай, когда он может замолвить словечко о модели Солнечной системы.

– Сэр, Джеймс Стирлинг от имени общества просил меня поговорить с вами об обществе. Общество…

– Старость заставила меня накинуть на плечи вот эту эгиду, – не слушал его Ньютон. – Она защищает меня от всех мыслимых и немыслимых убийц.

Бен растерялся, его совсем не слушали, и он не знал, как продолжить разговор о модели. Не то чтобы Бена не интересовала так напугавшая его эгида, которую он принял за иллюзорный облик Ньютона, просто сейчас на первом месте стояло спасение модели Солнечной системы.

– Сэр, я должен сказать вам нечто очень важное, – снова начал Бен.

– Да?! Ну что ж, скажи, мальчик. Чего ты хочешь от меня? Я должен аплодировать каждому твоему слову, чтобы у тебя хватило смелости произнести следующее?

«Было бы достаточно и того, чтобы вы меня не перебивали», – подумал Бен. И принялся рассказывать о визите Галлея, о том, что у них собираются отнять модель Солнечной системы.

– Ну-ну, – выслушав Бена, сказал Ньютон. – Что ж, отложим мою лекцию о знаниях древних до следующего раза. Пока я сидел здесь взаперти, наедине с великими древними, я узнал много нового и интересного. Не только узнал, но и сделал: ты видишь пойманного мною malakus и мою эгиду. Я не сошел с ума и не терял времени даром. Скажи им об этом, уважаемый Бенджамин Франклин. Я выбираю тебя своим посланником, потому что ты – новичок в наших кругах, а значит, единственный, кого я не подозреваю. – Ньютон поднялся и подошел к Бену, который закрыл глаза, чтобы не упасть, – такое сильное головокружение вызывала эгида. Гладкая теплая рука коснулась руки Бена.

– Раскрой ладонь и возьми это, – сказал Ньютон. В ладонь опустилось нечто круглое и прохладное.

– Возьми это с собой. Один из вас догадается, что нужно с этим делать. А сейчас тебе пора, уходи. Не открывай глаз, пока не отвернешься, иначе у тебя закружится голова и ты упадешь.

– Хорошо, сэр, – послушно ответил Бен.

– Благодарю тебя, Бенджамин Франклин. Скоро увидимся. Я сам приду в Крейн-корт.

– Когда вас ждать, сэр?

– Надеюсь, скоро, – ответил Ньютон.

– А что с моделью?

– Дворцовая карета едет медленно. Сегодня я отправлю письмо, в котором выражу свой протест. Тем самым дело затянется на неделю, а возможно, и на больший срок.

– А разве у нас нет возможности оставить эту модель за собой?

– Нет. Но сейчас это уже не имеет большого значения.

– Но как же, сэр…

– Это не имеет значения, – заревел Ньютон. – Иди!

В «Грецию» Бен пришел в двадцать минут пятого, немного опоздав. Вся компания сидела за тем же самым столом и почти в том же порядке, что и в день первой встречи.

– Ну, вот и подмастерье пришел, – произнес Вольтер, в знак приветствия поднимая чашку с кофе.

– Садись, Бен, – сказал Маклорен. – Я уже всем рассказал о разговоре с Галлеем, а ты присутствовал при нем лично.

– Что Ньютон собирается предпринять? – тут же накинулся на Бена Гиз. – Ты не забыл поговорить с ним о модели?

– Не забыл, – ответил Бен. – Он сказал, что сегодня же напишет письмо с протестом.

– Это правда? – недоверчиво спросил Маклорен. – Похоже, он в… здравом уме?

– По сравнению с первой встречей – безусловно, – заверил его Бен. – Хотя он сказал, что судьба модели Солнечной системы сейчас совершенно не имеет значения. Модель останется у нас еще на неделю или чуть дольше, а что с ней станет потом – не важно.

– Почему только неделю? – спросила Василиса. Бен развел руками.

– Он не сказал. Он все больше говорил об истории и неких существах, которые он называл malakim…

– Malakim? — перебил Вольтер. – Это древнееврейское слово, означающее не то ангелов, не то каких-то духов.

Василиса чуть заметно подмигнула Бену, от его душевных мук и следа не осталось. Он вспомнил их разговор об этих таинственных и страшных существах и сообразил, что она хочет его предостеречь.

– Сэр Исаак всегда говорит загадками, – сказал Стирлинг. – Он верит, что в Библии и прочих древних книгах иносказательным языком изложены законы Вселенной. Для него malakim могут означать и небесные тела, и силы, действующие на эти тела.

Бен знал, что Стирлинг ошибается, поскольку самолично видел красный глаз, запертый в сверкающем шаре на вершине пирамиды. Но Василиса предупредила его, и Бен прикусил язык, не ввязываясь в спор.

– Когда-то, – произнес Вольтер, – один парень убеждал меня, что видел ангела. Этот «благочестивый» юноша не почитал за грех иметь любовниц и продуваться в карты. Он нашел ключ, с помощью которого открывал глубины собственного разума, как алхимики открывают истинную природу металла. Его рецепт был прост: треть бренди, половинная доля арака, треть вина и еще треть бренди…

– Вольтер, дорогой, зачем ты все это рассказываешь? – перебила Василиса.

– Только затем, – пояснил Вольтер, – чтобы поставить на вид: не слишком ли мы серьезно относимся ко всему этому.

– Что ты называешь всем этим? – взорвался Гиз. – Нашу модель, которую у нас хотят отнять, или то, что наш учитель и благодетель потерял рассудок?

Вольтер снисходительно и невозмутимо посмотрел в сторону Гиза и продолжил свой рассказ:

– Этот ангел явился моему другу. У ангела было шесть крыльев, но отсутствовали голова, причинное и мягкое места. Его ни с чем и ни с кем нельзя было сравнить, притом он светился ослепительным светом, как фонарь. Ангел успокоил парня, заверив, что все, что ни делается, – к лучшему. «Лошади сотворены, чтобы на них ездили, – сказал ангел, – и потому вы ездите на них. Ноги сотворены, чтобы носить обувь, и потому вы носите ее. Ты сотворен, чтобы наполнять себя в огромных количествах вином, опустошать карманы и жить с самой низменной из всех женщин – что ты с немалым успехом и делаешь. Поэтому, умоляю, пожалей себя и перестань каяться в грехах!»

– Что же стало потом с этим парнем? – спросил Стирлинг.

– Что стало? Спустя несколько дней после визита небожителя он с особым рвением принялся помогать по хозяйству одной милой дамочке. Но в это время, вернее, не вовремя домой вернулся ее муж. Парень доходчиво тому объяснил, что мужья затем и существуют, чтобы носить рога, а что касается его, моего друга, лично, так он свою работу выполнил очень хорошо и посему имеет полное право собой гордиться.

– И что на это ответил муж? – спросила Василиса.

– Муж не стал вступать в философскую полемику, он пальнул из мушкета – вот и весь сказ. А мораль такова: коль головы мужей созданы для ношения рогов, то головы «помощников по хозяйству» – для того, чтобы их дырявили из мушкетов.

– Но каким образом эта Эзопова басня касается нашего дела? – удивился Маклорен.

– Друзья мои, я всего лишь хочу сказать, что наша наука приносит пользу только в тех пределах, которые мы ей устанавливаем в силу собственного ума, далекого или недалекого – это уж кому как дано. Я не раз вам признавался, что себя лично не считаю выдающимся ученым. Мы не можем судить о Ньютоне по тому короткому эпизоду из его жизни, который разворачивается у нас перед глазами. Уж если кто не в своем уме – так это, скорее всего, мы сами, потому что в нашем представлении безумные ведут себя именно так, как сейчас Ньютон.

– Но мы решаем вопрос о модели Солнечной системы, – простонал Гиз.

– Есть более важные вещи, – вставил Бен.

– Что? – воскликнул Маклорен, и все обратили внимание на Бена.

– Есть вещи более важные, – повторил Бен. – Во-первых, сэр Исаак просил передать, что он «не терял времени даром» и изобрел массу интересных вещей. Одно из своих изобретений он назвал эгидой. Эгида делает его внешний облик расплывчатым и зыбким, в результате чего на него невозможно смотреть…

– Эгида – это некие доспехи, которые носила богиня Афина, они делали ее неуязвимой, – вызвался просветить несведущих Вольтер.

– Продолжай, Бен, – попросил Маклорен, будто не слыша Вольтера.

– Он уверен, что кто-то хочет его убить. – «Как и меня, – неожиданно пронеслось в голове Бена. – Что же нас объединяет?»

– Кто-то? – переспросил Стирлинг.

– Да. Похоже, вначале он подозревал всех, но он попросил меня передать… он просил всем вам сказать, что теперь знает, кто это.

За столом поднялся галдеж, но Василиса ударила ладонью по столу, и шум утих.

– Да погодите вы, – воскликнула Василиса. – Бенджамин, он сказал именно так, как ты говоришь?

Бен задумался:

– Кажется, нет.

– Он подозревает кого-то из нас? – вела допрос Василиса.

– М-м-м, кажется, нет… думаю, что нет. Кажется, он имел в виду вообще всех, думаю…

– Думай точнее, – посоветовал Маклорен, – не позволяй сбивать себя с толку. Он говорил, что подозревает, будто кого-то из нас собирается его убить?

Бен закрыл глаза, пытаясь вспомнить разговор с Ньютоном слово в слово.

– Нет. Вначале он подозревал и всех вас, и Галлея, и Флэмстида, и Джона Локка…

– Последние двое уже давно умерли, – хмыкнул Гиз. – Он просто сумасшедший.

– Да, он признался, что действительно был болен, – подхватил Бен. – Но сейчас считает себя вполне здоровым.

– За его здоровье, – сказал Вольтер, поднимая кофейную чашку. Остальные машинально последовали его примеру.

– У тебя еще есть что рассказать, Бен? – спросил Маклорен.

– Да. Вот, – Бен достал из кармана камешек и протянул его Маклорену.

Маклорен долго и пристально изучал странный предмет. По виду тот напоминал обычную гальку продолговатой формы. Бен успел внимательно рассмотреть камень по дороге в «Грецию». На гладкой блестящей поверхности были выгравированы семь столбцов цифр по три в каждом, возле каждого столбца – алхимический символ. Отдельно, заключенные в квадрат, располагались еще две цифры.

Пока камень переходил из рук в руки, Бен внимательно следил за выражением лиц ньютонианцев.

– Кто-нибудь знает, что это такое? – спросил Бен, когда Стирлинг вернул ему камень.

Никто не знал.

– Понятно, – пробормотал Бен, пытаясь скрыть самодовольную радость, которая распирала грудь и рвалась наружу криком: «А я знаю!»

16. Маневры

Адриана вздрогнула и проснулась: ее паланкин опустили, он тяжело ударился о землю. Адриана недоуменно огляделась по сторонам, пытаясь понять, где она оказалась. Слева от нее спешивались многочисленные придворные, справа – Людовик махал рукой из своего паланкина. Король, любивший свежий воздух, путешествовал с открытым окном и знаками призывал Адриану последовать его примеру.

– Я лично буду командовать полком, – улыбаясь, сообщил ей король и жестом приказал носильщикам спускаться с холма.

Внизу раскинулся огромный луг, на котором маршировали две армии.

Наконец Адриана вспомнила. Ей удалось поспать каких-нибудь четыре часа, затем король послал за ней. Следуя прихоти, он решил воссоздать одно из славных военных сражений былых времен. Возможно, раньше это и показалось бы занятным развлечением, но сейчас Адриана воспринимала затею как извращение. В паланкине было жарко и душно, она приказала лакеям открыть дверь.

Паланкин короля преодолел большую часть склона и, на расстоянии сделавшись похожим на золотого жука, продолжал ползти вниз.

Выбравшись наружу, Адриана почувствовала себя немного лучше: щеки приятно обдувал ветерок, пробиравшийся сквозь густые кроны кленов, дубов и вязов с легким шелестом. Двор начал ставить лагерь: слуги расстилали ковры, натягивали тенты, раскрывали большие солнечные зонтики, откупоривали бутылки с вином и шампанским.

– Позвольте разложить для вас скамеечку, мадемуазель? – послышался голос Элен.

– Нет, Элен, благодарю. Я пройдусь немного, хочу прогуляться по лесу. Будь любезна, пошли следом моего телохранителя. – С этими словами, никого не дожидаясь, Адриана направилась в сторону леса.

У нее не выходил из головы последний разговор с Креси. Если существа из легенд и сказок имеют научное объяснение, то кем же они являются? Насколько она помнила из детства, встречи с подобными существами, как правило, происходят в лесу. Оберон и его феи жили во дворце, который стоял в такой густой чаще, что туда и луч солнца не пробивался. Но Адриана встретилась со своим красноглазым облаком не в лесу, а в Версале. Существо было сотворено из воздуха и огня. Разве настоящую жизнь можно создать только из воздуха и огня? Разве возможно из animalcules, видимых лишь в микроскоп, сотворить существо, подобное тому, что ей явилось?

Адриану догнали четверо швейцарцев, Николас был в их числе. Он наградил ее строгим взглядом. Появление Николаса приятным легким теплом отозвалось в ее сердце.

Тут Адриана заметила, что наперерез спешит Торси, его сопровождали гвардеец и молодой камердинер.

– Доброе утро, мадемуазель, – приветствовал Адриану министр, целуя ей руку. – Похоже, вы ищете особую точку обзора королевской битвы. Смотрите, король как раз достиг места расположения своих войск.

Адриана посмотрела в ту сторону, куда был нацелен указательный палец министра, – Людовик выходил из паланкина. Окружавшие короля люди по сравнению с ним казались гигантами. На расстоянии в сотню ярдов королевское величие Людовика стерлось, он стал тем, кем был на самом деле: толстым пожилым человеком невысокого роста. На секунду Адриана прониклась к нему острой жалостью. Король, как наивный ребенок, верил, что он молод и здоров, верил, что она видит в нем того красавца, каким он когда-то был, каким изображен на величественных портретах, украшавших Версаль. Издалека король казался таким беззащитным…

Но вот Людовик сделал несколько шагов и тотчас превратился в несимпатичное, даже отталкивающее существо. Его четко рассчитанные напыщенные движения заставили Адриану содрогнуться от отвращения.

Она совсем забыла о стоящем рядом Торси.

– Ах, простите, маркиз, я сегодня немного рассеянна.

– Понимаю, – ответил Торси, – вы погружены в размышления.

– Размышления?

Он улыбнулся ей своим волчьим оскалом:

– Сейчас нам расстелят ковер, и тогда я смогу пояснить вам, что за маневры проводятся на поле. – Торси изящным движением руки обвел рассредоточенные на лугу войска. У Адрианы холодок пробежал по спине. У нее было такое ощущение, что министр имеет в виду иное поле и иные маневры.

– Полагаю, зрелище будет живописным, – произнесла Адриана.

За считанные минуты для них воздвигли небольшой павильон, и не успели они войти внутрь, как бой барабанов и душераздирающие завывания гобоев возвестили о начале сражения. Две линии пехоты двинулись вперед. Маленькие дымные облачка вырвались из ружей, мгновение спустя, будто издалека, донесся приглушенный звук выстрелов.

– Сейчас с фланга появится легкая кавалерия, смотрите туда, – посоветовал Торси.

– Хорошо, – послушно последовала его совету Адриана.

Торси взмахом руки отослал лакеев.

– Раньше вы были постоянно обременены делами, – осторожно начал он.

– Да, а сейчас ожидаю дня своего бракосочетания.

– Вот именно поэтому я и нахожу странным, что вы позволяете себе пускаться в такие безрассудные приключения, моя дорогая. Переодеваетесь в австрийского барона. Вторгаетесь в спальню де Дюйе.

Адриана знала, что ее улыбка неизменно присутствует на своем привычном месте. Она не опешила, не растерялась, кровь не ударила ей в голову, лишь по спине вновь пробежал холодок.

– Таким обвинениям, маркиз, требуются доказательства, – нежным голосом ответила Адриана.

Из кармана камзола Торси достал связку писем.

– Вот вам доказательства, подписанные десятком свидетелей. Гвардейцы, которым платят деньги за то, чтобы они видели, слуги, которым платят за то, чтобы они слышали. Найдется много свидетелей, готовых поклясться, что видели вас и вашу фрейлину в Пале-Рояле. Один из моих агентов следил за вами, когда вы обследовали комнаты де Дюйе.

Адриана не сводила глаз с поля битвы. Всадники в сине-серых мундирах приближались к первой линии пехоты. Вдруг лошади испуганно отпрянули: из шеренги выступила вперед группа высоких крепких солдат в странных шляпах без полей. За спиной у них висели мушкеты, но они ими не воспользовались, а принялись бросать в конницу шары с торчащими дымящимися фитилями.

– Это гренадеры, – пояснил Торси.

– У них такие диковинные шляпы.

– Если бы они носили шляпы с полями, то сбивали бы их то и дело, снимая с плеча мушкеты. Но я заметил, мадемуазель, что вы не предпринимаете попыток отклонить мои обвинения.

– Я не придала вашим обвинениям особого значения, – ответила Адриана.

– Я хотел бы верить, что, несмотря на все ваши заблуждения и чужое тлетворное влияние, вы в разговоре со мной все же не станете лицемерить и притворяться.

– Вы вправе верить во что вам угодно.

– Мадемуазель, я не докладывал о ваших похождениях ни королю, ни кому бы то ни было еще.

Адриана посмотрела прямо в лицо министру:

– Отчего же?

– Оттого, мадемуазель, что мне нужна ваша помощь водном важном деле.

– В каком? – самым любезным тоном, на какой только была способна, спросила Адриана и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Мне бы не хотелось, чтобы блистательный, не знающий поражения маркиз де Торси оказался вторым в том деле, с которым он ко мне обращается. То, что вы хотите у меня попросить, возможно, отдано кому-нибудь другому. Вам нужна моя девственность? Ах, простите, она уже подарена королю. Хотите получить мою душу? Какая жалость! Моя душа уже продана. Надеюсь, вы не претендуете на мое сердце? Насколько вам известно, ни один человек не волен распоряжаться своим сердцем. Но если вы хотите попользоваться тем, что уже находится в употреблении, я могу удовлетворить ваше желание. Если вам нужна моя душа, отданная другим, вы, конечно же, можете одолжить ее на время. Мое сердце? Боюсь, над ним я не властна, но уверена, что в роли любовницы вас не разочарую.

Ее тирада повергла Торси в замешательство, но он мгновенно овладел собой.

– Поговорим о сердце, – задумчиво произнес маркиз. – Есть вещи, которые мне так и не удалось понять. Вы изменили королю?

Адриана, приготовившаяся к новой словесной атаке, замерла, пораженная. Почему Торси, осведомленный обо всех ее приключениях, не знает…

– Что? – глупо переспросила она.

– Это не имеет значения, – ответил Торси. – Такие дела меня не интересуют, Я хочу… – В суровых глазах министра заблестели слезы, Адриана смотрела на него с изумлением. – Я хочу, – прошептал министр, – чтобы вы убили короля.

Четверть часа они стояли, не проронив ни слова. Адриана тупо наблюдала за непонятной ей баталией, разворачивавшейся на лугу.

– Настоящая война выглядит так же? – наконец нарушила она молчание.

– Нет, – хрипло ответил Торси. – На войне царят хаос смятение, крики и стоны. Те солдаты, что получили пулю в голову, не знают об этом, они улыбаются своим товарищам и думают, что выиграли сражение. По полям ползет удушающий смрад: гниют трупы убитых, воняют вспоротые животы. Нет, моя дорогая, война совсем не похожа на то, что вы видите.

Адриана кивнула.

– Вы потеряли на войне многих дорогих вашему сердцу людей?

– Мадемуазель, хочу вас сразу предупредить, вы забрасываете удочку, но рыбки не поймаете. Вам достаточно знать решение, которое я принял вопреки своему сердцу, более того, вопреки чести. Я решил, что Людовик XIV правит слишком долго. Если он останется на троне хотя бы еще год, Франция погибла.

– Это вы стояли за покушением на Большом канале? Именно поэтому баржу сожгли как раз тогда, когда я хотела ее осмотреть?

– Нет! – почти крикнул Торси и продолжил уже более спокойно: – Нет. Тогда я был тем, чем и казался, – министром короля и его другом. Однако ваши предположения навели меня на след настоящих преступников. Покушение подготовил «Корай».

Адриана остолбенела, но Торси сделал успокаивающий жест рукой.

– Я не имею в виду тех дам, что образуют группу розенкрейцеров. Я знаю их достаточно давно, но никогда всерьез не интересовался, пока они не стали слишком активно лезть в политику. Вы невольно привели меня к ним, моя дорогая, но, когда я встретился с ними, они меня… убедили.

– Герцогиня клялась мне…

– Герцогиня восхитительная женщина и искусная обманщица, но вам она не лгала. Она действительно ничего не знала о покушении. Мадам де Кастри, которую я уверен, вы знаете, обладает неженским умом.

– Вы узнали правду, и что дальше?

– В первый момент я был шокирован, я вас всех видел болтающимися на виселице. Но сейчас… – Его глаза затуманились. – Сейчас я стал старше и мудрее. Вы понимаете, что будет с Францией, после того как этот чудовищный снаряд де Дюйе поразит Лондон? Мадемуазель, ни одна страна в мире не захочет иметь с нами дело. Я многое видел, я слышал речь короля… – Лицо Торси исказилось и побледнело, казалось, он сейчас упадет замертво. – Людовика больше нет, – произнес он. – Я хорошо знаю короля, тот человек, там, внизу, – не король. И вы, и все остальные тоже должны это знать.

– Убийство короля не сможет остановить комету.

– Но в будущем сделает невозможными более страшные деяния. Если Людовика не станет, мы сумеем остановить войну. Союз Франции и Испании распадется, и на нашу землю наконец придет мир. Новый король будет непричастен к старым грехам. Но если Людовик останется жить…

– То будет разжигать войну до тех пор, пока вся Европа не склонит перед ним голову.

– Пока кто-нибудь из наших врагов не найдет мага, который обрушит на Францию космический мусор более разрушительный, чем тот, что призвал на Лондон де Дюйе. И, как вам хорошо известно, это новое оружие де Дюйе совсем не похоже на пушку. Оно стреляет не тогда, когда человек этого пожелает, а тогда, когда небо приготовит снаряд. Даже мне, человеку не сведущему в науке, это очевидно.

– И кого вы хотите видеть новым королем?

– Остается только герцог Орлеанский; де Мэн – незаконнорожденный сын Людовика и Монтеспан, Франция не примет его.

– Чем же я лично могу быть вам полезна, сударь? – спросила Адриана. – Почему я должна помогать вам в убийстве своего будущего супруга?

– Мадемуазель, короля нельзя убить обычным способом. Он носит особую защитную одежду. И есть существа, которые, по-видимому, за ним наблюдают и его охраняют.

– Существа?

– Я думаю, это демоны, некие духи преисподней.

Из всего сказанного вами следует вывод, что короля можно убить только тогда, когда он голый. Но почему бы не убить его в момент переодевания?

– Ботем скорее согласится увидеть Францию, охваченную огнем, нежели предать короля.

– То же самое многие могут сказать и о вас.

– В свое время они были бы совершенно правы. Но и времена, и люди меняются. Я лишь прошу вас обдумать мое предложение.

– Нет, вы просите о большем, в противном случае вы бы не перечисляли здесь все мои «ужасные» преступления, – сказала Адриана.

– Если бы мне требовалось вас принудить, поверьте, я нашел бы способ это сделать. Но я действительно хочу дать понять, что наши интересы совпадают и что я не преследователь ваш и не враг.

– Разве нет? Честно говоря, маркиз, меня преследуют постоянно. Если не вы, то кто же?

– В ваших несчастьях повинен король, Адриана. Это от короля вам нужно освободиться.

Баталия внизу, похоже, завершилась: тела солдат густо покрывали поле битвы, но крови не был видно.

– Вы оставляете мне право выбора? – спросила Адриана.

– Хотел бы, но не могу. Откажетесь вы, я все равно буду искать способ убить короля. Возможно, мне это не удастся, и король останется жить. Но для вас, мадемуазель, это самое страшное. Если я потерплю неудачу, вам придется выйти замуж за короля. И вы станете второй Ментенон, худшей копией, поскольку вам недостает ее воображения и силы духа. В том случае, если мой замысел раскроется, самое худшее, что вас ждет, это ссылка в какой-нибудь отдаленный монастырь, где жизнь покажется вам слаще, чем при дворе. Если мое дело провалится, вы можете заявить, что я втянул вас в безумный заговор путем шантажа. Если хотите, из всех документов, что находятся в моем распоряжении, я удалю те, в которых упоминается «Корай». Словом, я буду настаивать на том, что являюсь единственным зачинщиком покушения. Но, чтобы все это выполнить, мне нужна ваша помощь.

– Что станет со мной, если дело будет иметь положительный исход? – спросила Адриана.

– Если пожелаете, можете покинуть Францию. Вы исчезнете, при новом короле о вас забудут. Я найду вам достойное место во Флоренции, Венеции, Вене… там, где вы могли бы продолжать свои занятия наукой.

Король садился в свой паланкин. От жалости, что Адриана испытывала к нему в начале сражения, не осталось и следа. Торси прав, Людовик должен умереть. Но Адриана не доверяла министру, впрочем, это не имело отношения к делу. Если это ловушка, то она хорошо придумана и приманка соблазнительна.

Она знала еще кое-что, что было неизвестно Торси. И это могло сыграть ей на руку. Адриана лучезарно улыбнулась министру:

– Скажите, что я должна делать, и я сделаю. Торси криво улыбнулся.

– Это непростое дело, – начал он. – Я предупредил вас, король хорошо защищен.

– Вы дали мне понять, что я должна устроить так, чтобы король оказался подальше от Ботема и притом совершенно голый.

– Боюсь, я был недостаточно откровенен. Прежде я хотел убедить вас, а потом уже выкладывать план действия.

– Понимаю.

– Как я уже сказал, король защищен, но мне неизвестны пределы защиты.

– Вы хотите сказать, что не знаете, как убить его?

– Да, мадемуазель, именно это я и хочу сказать. Когда король находится в полном облачении, оно отталкивает пули и нейтрализует энергию такого оружия, как крафтпистоль.

– Но он снимает свое защитное облачение, когда остается наедине со мной.

– Я уверен в этом. Он не надевал его и во время праздника на Большом канале. В последнем случае – из каприза Ему показалось, что из-за защитного облачения маскарадный костюм плохо сидит.

– Значит, нужно найти еще какой-нибудь способ…

– Да, и я вам даю помощника. – Из внутреннего кармана камзола Торси извлек небольшую книжицу и протянул ее Адриане.

– Здесь вы найдете массу полезной и любопытной информации. Я, мадемуазель, не маг и не алхимик, но мне известно, что яды не действуют на короля. Кто знает, может быть, он вообще бессмертный. Нам остается только молиться, что это не так. Я же вдобавок буду молиться еще и о том, чтобы вы нашли способ спасти Францию.

Адриана, не раздумывая, взяла книжку и открыла ее на первой странице. Это оказалась рукописная копия. Почерк неизвестного переписчика был уборист, но читался легко. «Комментарии к экспериментам, проводимым с персидским эликсиром Мохамеда Мир-бея, или, как его еще называют, эликсиром бессмертия» – значилось на первой странице.

– Это тот самый эликсир, что сохранил королю жизнь? – спросила Адриана.

– Да. Прими он тогда в Марли этот эликсир на час позже, умер бы в почете и славе. Но король предпочел призвать проклятия на свою голову и – на Францию. Сейчас проклятие адским пламенем коснулось и меня.

– Хорошо, сударь, – сказала Адриана с нескрываемым сарказмом, – я приму ваше приглашение, полагаю, мы встретимся в аду. Там, возможно, вас наградят должностью министра самого Люцифера.

– Боюсь, я давно состою у него на службе, – в тон ей ответил Торси.

17. Модель Солнечной системы

– Ну конечно же, – пробормотал Маклорен, следуя вместе с остальными за Беном в зал, где размещалась модель Солнечной системы. – Какой же я глупый!

– Мы все глупые, за исключением разве что Бена, – поправил его Гиз.

– Просто у меня оказалось побольше времени, чтобы все хорошенечко обмозговать, – засмущался Бен, но в душе был польщен небрежным комплиментом, полученным от скептика Гиза.

– Но алхимические символы… – начал было Вольтер.

– Это тоже шифр, – неожиданно вмешался в разговор Стирлинг. – Таким образом обозначаются планеты, но никак не элементы.

– Да-да, – согласился с ним Маклорен. – А колонки из трех цифр – это координаты в трех измерениях.

– Ньютон прислал дополнение к нашей модели! – воскликнула Василиса. – Но что это? Новая планета?

Все столпились вокруг Бена, разглядывая продолговатый камешек.

– Нет, это не планета, скорее комета или ей подобное небесное тело, – заявил Стирлинг. – Здесь указаны координаты, и в соответствии с координатами мы должны включить данное тело в нашу модель.

– А эта цифра указывает дату, на которую нужно настроить модель, после того как мы включим в нее новое тело, – продолжал воодушевленно Маклорен. – Видишь, Стирлинг, Юпитер должен быть в этой точке, а Марс – в этой…

– Совершенно верно. – Стирлинг достал из кармана ключ и прошел в глубину зала. Он открыл маленькую каморку, в которую Бену еще не приходилось заглядывать. Там на огромном деревянном щите крепилось множество полированных латунных колес.

– Мне нужно, чтобы вы встали там, где предположительно должны находиться планеты, – сказал Стирлинг. – Бен, ты будешь Марсом, Маклорен – Юпитером, ты, Василиса, – воплощением небесной Венеры…

– Тогда Меркурий достанется мне, – заявил свое право на место под солнцем Вольтер.

– А куда же мне встать? – заволновался Бен.

– Первая координата указывает на расположение планеты относительно Солнца. На полу есть соответствующие маркировки, – пояснил Стирлинг.

Бен посмотрел на выложенный керамической плиткой пол и удивился, как же раньше не замечал эти концентрические круги. Наверное, сама модель вынуждала его запрокидывать голову.

– Вторая цифра указывает градус лучей, испускаемых Солнцем. По ним определяется точка расположения на орбите. Конечно, мы должны использовать оба показателя, потому что в реальной Солнечной системе планеты движутся по эллиптической орбите, а в нашей модели – по круговой.

– Теперь понятно, – ответил Бен. Хотя он и знал, что обозначают цифры на камешке, но не вполне понимал, как работает модель Солнечной системы. Он не стал спрашивать о третьей цифре: она указывала на расстояние от солнечного экватора до предполагаемой планеты Солнечной системы.

Бен нашел на полу свою точку и встал там. Он обратил внимание, что модель Марса находится в другом конце зала, но как раз напротив него. Все – Василиса, Вольтер, Маклорен и Гиз – заняли места «своих» планет, таким образом получилась полная модель Солнечной системы. Гизу досталось место Сатурна, он стоял к Бену ближе всех.

– Внимание! Включаю! – предупредил Стирлинг. Планеты замедлили ход и вскоре совсем остановились.

Бен зачарованно наблюдал, как они меняли свои орбиты.

– Мне нужно было проверить расчеты спутников Юпитера, поэтому я установил планеты таким образом, что они «ушли» на несколько лет вперед. Сейчас я должен вернуть их в наше время, – пояснил Стирлинг.

Вольтер тихо охнул, когда Меркурий, возвращаясь на свое законное место, со свистом пролетел у него над головой. Василиса, смеясь, помахала вслед стремительной Венере. Остальных миновала опасность столкновения с планетами. Несмотря на преднамеренно увеличенную скорость, планеты, находящиеся между Землей и Солнцем, двигались медленно. Сатурн и Юпитер вообще ползли подобно двум сцепленным часовым стрелкам.

Бен отступил в сторону, давая возможность Марсу занять свое место.

На все перемещения ушло около получаса.

– Ну вот, теперь все выглядит, как подобает, – произнес Маклорен, – или близко к этому.

– Сатурн не совсем там, где должен быть, – заметил Гиз. Окруженная кольцом планета находилась от Гиза на расстоянии полфута.

– Сатурн никогда не встает на свое место, – ответил Стирлинг. – Я не устану повторять, что тот француз прав, существует еще и седьмая планета. Хотя сейчас это не имеет особого значения. Объект Ньютона должен быть помещен… – он обошел замершую в неподвижности модель, не отрывая глаз от меток на полу, и, заколебавшись на мгновение, поднял вверх похожий на яйцо объект, – здесь.

Объект «встал» на определенное для него место. Василиса радостно зааплодировала. А Бен облегченно вздохнул. Еще бы! Окажись он не прав, всеобщее разочарование и раздражение обрушились бы в первую очередь на его голову.

– Если бы вы все сейчас отошли в сторону, это было бы здорово, – сказал Стирлинг, возвращаясь в свою каморку.

Бен прижался к стене. Новоиспеченное тело, не подвергаясь действию гравитации, свободно парило внутри орбиты Марса.

– Когда же новый объект оказался внутри орбиты? – удивилась Василиса.

– Несколько месяцев назад, – ответил на ее вопрос Стирлинг, а планеты начали свое медленное движение. – Это их реальная скорость, – снова заговорил Стирлинг. – Но я уверен, что сэр Исаак хотел бы, чтобы мы понаблюдали за движением нового объекта, с этой целью я увеличу скорость движения тел.

– Зачем он все так усложнил? – недоумевал Маклорен. – Должно быть, он вычислил этот объект с помощью сродствоскопа, вероятно, объект имеет очень маленькие размеры. Почему он не рассчитал орбиту движения нового тела и не прислал нам набросок?

– Наверное, здесь должно произойти нечто интересное, – предположила Василиса, – и он хочет, чтобы мы это увидели.

– Я увеличу скорость настолько, что одна минута станет равна суткам, – комментировал свои действия Стирлинг.

С увеличением скорости стало заметно, что планеты, включая крошечный Меркурий и спутники, движутся по своим орбитам, а Земля и прочие большие планеты вдобавок вращаются вокруг своих осей. Бен не спускал глаз с нового тела.

– Оно движется, – прошептал Бен.

Маклорен подошел ближе к новому объекту, нацелив на него критический взгляд.

– Да, по всей видимости, орбита у этого тела сильно вытянута. Посмотрите, особенно по направлению к Солнцу. О господи! Ну и скорость у этого тела! Никак не меньше тысячи миль в минуту.

– Смею заметить, скорость тела продолжает увеличиваться, – произнес Гиз.

За пять минут – в действительности равных пяти дням – тело преодолело невероятно большое расстояние.

Василиса поняла первой.

– Пресвятая Богородица, – пробормотала она, – вы видите? Видите!

Бен не сразу сообразил, что следует видеть. Но потом… увидел.

– О, черт! – воскликнул Маклорен.

Они наблюдали за телом еще четверть часа. И когда оно с металлическим лязгом врезалось в модель Земли, уже никто этому не удивился.

– Мы расшифровали не все письмена на камне, – произнес Маклорен. Модель Солнечной системы уже вернулась в реальный режим времени. А он стоял и с удвоенным вниманием рассматривал модель. – Осталось расшифровать две цифры – девятку и ноль.

У Бена в голове промелькнуло что-то очень похожее, что-то связанное с этими цифрами. Промелькнуло и пропало.

– Может быть, это размеры объекта? – предположил Стирлинг.

– Возможно, – пожал плечами Маклорен. – Хотя ноль не может быть размером. В любом случае я отправляюсь в обсерваторию. Хочу удостовериться, что этот объект реально существует и не является плодом больного воображения сэра Исаака. Гиз, ты поможешь мне?

– Конечно, – ответил Гиз. – Стирлинг, идешь с нами? Астроном утвердительно кивнул головой.

– Мне нужно хорошенько обдумать положение вещей, – произнес Стирлинг. – Если мы скажем Галлею, может быть, он…

– Галлею? Ты что, совсем разум потерял! – возмутился Маклорен.

– Галлей – знаток по части комет и прочих небесных тел подобного рода, – не сдавался Стирлинг.

– Джеймс, у меня нет права запрещать, но я умоляю тебя, не говори ничего Галлею хотя бы до тех пор, пока у нас не будет доказательств того, что сэр Исаак сделал новое открытие. Первейшая наша задача – уцелеть в научной дискуссии, не говоря уже…

– Галлей никогда бы…

– Я знаю, но сэр Исаак не должен знать даже о существовании такой возможности.

– Надо учесть, – вмешался Вольтер, – что это открытие представляет серьезную угрозу Короне. Информация, которую мы предоставим Галлею, может помочь ему и его друзьям отстоять в нашу пользу модель Солнечной системы и сродствоскоп в придачу.

– Извините, что вмешиваюсь в разговор, – раздался из глубины зала голос Василисы, – но не кажется ли вам, что сейчас нужно думать не о научных распрях и интригах, и даже не о модели Солнечной системы, которую у нас хотят отнять, а о том, что очень скоро на Землю упадет комета. Я, со своей стороны, хочу отправиться в русское посольство и предупредить соотечественников.

– Предупредить? – будто не расслышав, переспросил Гиз. – О чем? Такие объекты падают на Землю каждый день.

– Гиз, эта комета слишком больших размеров, чтобы от нее отмахиваться как от мухи.

– Не надо делать из мухи слона.

– И все же объект довольно большой. Вероятно, несколько сот тысяч футов в диаметре. Подобная масса при такой скорости имеет…

– Мне также хорошо известно, на что способна комета. Но не надо упускать из виду, что наша планета заселена неравномерно, на ней есть большие безлюдные пространства. Вероятность того, что комета упадет в густонаселенном месте, очень мала.

– И все же эта вероятность не исключена, – сказал Маклорен. – Наша модель слишком примитивна, чтобы указать точное место падения кометы. Но несколько часов работы на сродствоскопе, немного расчетов, и, уверен, я смогу определить место падения. Не могла бы ты, Василиса, немного подождать и не беспокоить свое посольство раньше времени?

Василиса впервые за все то время, что Бен знал ее, посмотрела на Маклорена повелительно и строго.

– Я могу подождать, но только один день, не более. Колин, эта комета упадет на Землю через неделю!

– Я знаю. Однако Гиз, может быть, и прав. Есть все основания предполагать, что это событие представляет в первую очередь большое научное значение, а уж во вторую – великую опасность. Могу допустить, что погибнет кучка несчастных дикарей где-нибудь в Южной Америке или на Соломоновых островах.

Василиса недоверчиво посмотрела на Маклорена.

– Хорошо, – сказала она. – Коль мне ничего не остается, кроме ожидания, пойду прогуляюсь.

– Василиса, пожалуйста…

– Бен, пойдем со мной, – с вызовом произнесла Василиса, – будешь следить, чтобы я не предпринимала никаких действий, вызывающих недовольство моих дорогих коллег.

Маклорен вздохнул:

– Не говори глупостей, Василиса. Мы тебе доверяем.

– Я в этом не сомневаюсь. И все же, Бенджамин, если ты не против, пойдем со мной!

К радости Бена, Василиса повернула не в сторону посольства, а в противоположную – к Сити. Некоторое время они шли молча.

– Возьми меня за руку, – тихо попросила Василиса. Бен послушался, но его собственная рука была как деревянная от напряжения, сковавшего грудь и живот.

– Бен, после проведенной со мной ночи ты ничего не хочешь у меня спросить?

– Почему вы пошли на это, госпожа Карева?

– Я думаю, что теперь ты спокойно можешь называть меня Василисой, – сказала она. – Я пошла на это, Бен, потому что ты мне нравишься, и еще – потому что мы много выпили, и еще – потому что мне нравится этим заниматься, – ответила Василиса.

– Но почему вы выбрали именно меня? Почему не Вольтера или кого-нибудь другого, кто постарше?

– Ты волнуешься из-за своего возраста? Бен, у меня на родине мальчиков записывают в военный полк с пеленок. Думаю, и в твоей стране такие же нравы.

Впереди, приветствуя их миллионами солнечных бликов, засверкала Темза.

– Понимаю, тебе кажется, что я обманула тебя, – вздохнула Василиса. – Ты не доверяешь мне и все из-за какой-то разницы в возрасте. Но ты не думай, я не намного старше тебя. Согласна, Вольтер более опытный любовник. Иногда это притягивает к нему, но вместе с тем опыт делает его… м-м-м… небрежным в любви. А ты, Бен, был очень искренним.

– Ты побоялась сказать «неопытным»? Хочешь убедить меня, что тебя привлекла именно моя неискушенность?

– Думай, как тебе нравится, мой милый. В любом случае ты же должен у кого-то учиться. А мне иногда нравится учить. А еще… – он почувствовал, как она напряглась, – будем считать, что я привередливая. В прошлом мне не слишком везло с мужчинами, Бен.

– Твои шрамы…

– Я никогда о них не говорю, – оборвала Василиса. Он почувствовал, что она застыла, превратившись в айсберг.

– Ты рассчитывала, что я маленький и не смогу причинить тебе боль? – пробурчал Бен.

– Боль? Нет, я так не думала. Каждый мужчина, даже не желая того, ранит. Да, конечно, бывают нежные, заботливые… И если я научу тебя любить именно так – любить женщин, не делая им больно, – то от этого выиграем мы оба. А когда ты встретишь свою настоящую любовь… – Она остановилась, должно быть, почувствовала, что Бен дрожит всем телом.

Они подошли к Большой террасе. Внизу несла свои воды Темза, на ее поверхности покачивалось не меньше сотни лодок.

– Нет, это не я, – тихо ответила Василиса на безмолвный вопрос Бена и поцеловала его в губы.

Он знал, что его лицо искажено душевной мукой. Ему хотелось умолять ее полюбить его по-настоящему.

– Ты воспринимаешь все слишком серьезно, – сказала Василиса. – Когда-нибудь ты оглянешься назад и вспомнишь, как все это было забавно.

– Именно об этом я и беспокоюсь, – попытался улыбнуться Бен. – Боюсь, что вспоминать будет нечего или слишком мало.

Она игриво пожала его руку.

– Ну, если ты будешь относиться к этому чуть легче, мы сумеем поправить дело. Но если я увижу, что делаю тебя несчастным… Давай пройдемся по Террасе, – неожиданно предложила Василиса.

Они поднялись на Террасу в том месте, где начинался Флит-канал. Слева от них над рекой поднимался целый город – стены и башни Темпл-колледжа. Справа, где река делала поворот, стоял древний страж Лондона – Тауэр. Именно там Бен впервые вступил в этот необыкновенный город. Терраса представляла собой широкую набережную в милю длиной, через равные промежутки спускающуюся к воде ступенями: здесь причаливали лодки. По мощеной набережной прогуливались разодетые состоятельные граждане, между ними сновали рыбаки и цыгане, лоточники и нищие. В воздухе пахло морем, портящейся на полуденном солнце рыбой, табаком, сладкими булочками и сточными водами.

Они свернули к Тауэру, хотя Бен знал, что они бродят по городу без всякой цели.

– Ты такой молодец: расшифровал ребус Ньютона.

– Это было не сложно. Если бы не было меня, любой из вас разгадал бы загадку.

– Сейчас это уже не важно. Ты очень одаренный, Бен. Почему ты не хочешь поступать в колледж?

Бен криво усмехнулся.

– Все упирается в деньги, – ответил он. – Мой отец хотел, чтобы я учился в колледже у нас, в Америке. Но думаю, его мечте не суждено сбыться.

– Ты никогда не рассказываешь о своей семье.

– Я стараюсь не думать о ней, – тяжело вздохнул Бен.

– У тебя такая плохая семья?

– Нет! Я очень люблю их. Но я предал их, я сбежал.

– Сдается мне, у тебя были на то веские причины.

– Конечно, я могу придумать себе любое оправдание, но факт остается фактом. Когда над моей жизнью нависла угроза, я покинул Америку.

– Наверное, все не так просто, как ты излагаешь. Разве ты не мечтал о свободе еще до того, как возникла угроза твоей жизни, до того, как убили твоего брата?

Бен не ответил, и Василиса продолжила:

– Со мной все происходило примерно так же. Я родилась в стране, где женщине позволено быть только женой и матерью. А я мечтала о большем. Я хотела увидеть мир. Хотела учиться. Но это было невозможно.

– Невозможно? Но ведь ты здесь, в Лондоне!

– Да я здесь, – задумчиво произнесла Василиса. – Но чтобы оказаться здесь и начать новую жизнь, мне пришлось вначале умереть.

– Умереть? Как это?

– Не важно, в другой раз расскажу. Чтобы приехать сюда мне тоже пришлось со многими расстаться и многое оставить. Я рвалась туда, где ценят человека, туда, где мне предназначено быть. Мы с тобой не похожи на обычных людей, равно как и Ньютон, и Маклорен. – Она засмеялась. – Нет, я не хочу сказать, что мы такие же гениальные, как и они…

– Не объясняй, я понял. В Бостоне я бы никогда не нашел то, что мне нужно.

– А здесь? В Лондоне?

– Я нашел. Но только… – Он замолчал.

– Что только?

– Я не позволяю себе думать о моей семье. Будто корабль, что вез меня из Америки, пересек не океан, а реку забвения. Я заставил себя забыть свою прошлую жизнь и не изменю своего решения. На борту корабля я стоял и смотрел на бесконечную гладь океана, а глаза мои были устремлены только на… восток. Я выпросил у капитана разрешение изучать карты. Благодаря картам я объехал весь мир, добрался до Индии и Поднебесной империи. [31] Но к карте Америки я даже не прикасался… – Вдруг Бен потряс головой, будто она у него закружилась, а он пытается стряхнуть головокружение.

– Что случилось? – забеспокоилась Василиса. – Тебе нехорошо?

Он выпустил ее руку, бросился к свободной скамейке и плюхнулся, как куль, выпавший их ослабевших рук портового грузчика. Он поднял глаза и посмотрел на небо. Совершенно неожиданно показалось, что оно стало низким-низким, и нависало угрожающе, как дамоклов меч.

– Те две цифры… – глухо произнес Бен. – Я знаю, что они значат.

– Что?

– Это Лондон. По новой системе – это координаты Лондона, широта и долгота.

Бен огляделся вокруг, ему казалось, что он погружен в какой-то странный сон. Мимо прошествовал важный господин, шпага покачивалась сзади него, как выросший хвост. На ступеньках, у самой кромки воды маленький мальчик в синем камзольчике и треуголке пытался выстрелить из пушки своей игрушечной лодочки.

– Что ты говоришь? Значит, комета упадет на Лондон?

– Это не я говорю, это Ньютон нам… О господи, так вот почему он вспомнил Содом и Гоморру.

– Этого не может быть!

– Этого не может быть. Это просто цифры. Просто уравнение. Философский бред. – Бен закрыл глаза, он попытался заставить себя соображать трезво, найти иной ответ, иное разумное объяснение.

Когда он открыл глаза, Василисы рядом с ним не было. Она исчезла, растворилась в толпе. Он даже не сомневался, что она понеслась сообщить ошеломляющую новость своим соотечественникам. Только им она была предана и верна по-настоящему. Разговор с Ньютоном вновь всплыл у него в памяти. И с устрашающей ясностью он понял два очевидных факта: первое – сознание старого философа погрузилось в кромешный мрак, он действительно сошел с ума. Второе – никому из ньютонианцев нельзя доверять: ни Маклорену, ни Василисе… никому. На всем белом свете он остался один-одинешенек.

18. Эликсир бессмертия

Адриана изучала рукописную книгу. А тем временем, в соответствии с непреложными законами природы, лето сменилось осенью. Но действовали эти законы как-то своеобразно. Наступил октябрь, а жара установилась такая, будто вернулся август со средиземноморской жарой, типичной для южных районов Франции. Адриана вышла в парк и тут же попала в объятия зноя.

В ее комнате тоже было жарко, но все же не так нестерпимо. В сумеречной пещере своей комнаты Адриана с головой погрузилась в изучение книжицы, оставленной Торси. От ее страниц, бесстрастно излагающих историю борьбы жизни и смерти, веяло таким холодом, что Адриана не чувствовала удушающей жары. В книге речь шла о некоем молодом слуге по имени Мартин. Еще год назад Адриана бы и в руки не взяла подобную книгу. Но, как и полагается любой, даже самой захудалой книге, эта тоже наводила на размышления.

– Что вы можете рассказать о Мохамеде Мир-бее? – как-то спросила Адриана у Креси, когда они, изнывая от жары, сидели под навесом на крыше дворца. В руках у них были чашки с апельсиновым шербетом, который бессовестно таял прямо на глазах.

– Я видела его, – спокойно ответила Креси, – не в видениях, в реальной жизни. Одно время он захаживал к моей госпоже мадам ла Сери. Вначале она была заинтригована его экзотическим происхождением, но после разочаровалась.

– Что он за человек? Креси пожала плечами:

– Перс. По-французски говорил плохо, одевался безобразно. Он был мошенником.

– Что значит мошенником? Король принял его как посла.

Креси чуть наклонила свою чашку и поймала ложкой внушительный кусок шербета.

– Король умирал, – сказала Креси. – Его министры – особенно старался Поншартрен – делали все для того, чтобы король перед смертью продолжал чувствовать себя могущественным монархом.

– Вы присутствовали на приеме?

– То была самая невероятная церемония из всех, что мне приходилось видеть. Конечно, мне тогда едва исполнилось восемнадцать, и меня легко было удивить. Весь дворец блистал драгоценностями, на камзол Людовика нашили все брильянты, сыскавшиеся в королевской сокровищнице. Он едва переставлял ноги под тяжестью своего наряда.

– И вся эта пышность ради какого-то мошенника?

– Ради короля. Это происходило в то время, когда Франция еще любила его.

Адриана вспомнила, с какой мукой на лице Торси говорил о первой схватке короля со смертью. Вероятно, Торси прав, и было бы лучше, если бы король умер в тот день.

– Кем же на самом деле был господин Мир-бей?

– На самом деле он был персом, если вы об этом спрашиваете. А почему вас интересуют события пятилетней давности?

– От этого перса король получил эликсир бессмертия.

Креси улыбнулась:

– А к нему в придачу массу всяких дешевых безделушек. Думаю, что Поншартрен и прочие министры могли бы потрудиться сделать перса более похожим на посланника восточного монарха. Полагаю, эликсир подействовал, так как перс получил более того, на что мог претендовать.

– Что с ним стало потом?

– Он остался при дворе, а значит, сладко ел, пил вино и пользовался расположением светлейших особ. Так он прожил почти год, до той поры, пока его не отослали назад в Персию. – Креси усмехнулась. – Сдается, у себя на родине он не знал столь достойного обхождения, как при дворе Людовика XIV. Но самым замечательным в истории этого перса является сувенир, который он прихватил с собой, покидая Францию.

– Что за сувенир?

– Когда все его имущество погрузили на корабль, таможенники нашли один весьма внушительных размеров ящик, который он ни под каким предлогом не хотел открывать. Перс вопил и стенал, утверждая, что в ящике – священные книги его пророка Магомета и неверные не должны их видеть.

Адриана подалась с интересом вперед:

– И что за книги там были?

Глаза Креси дико сверкнули:

– В ящике лежал всего один «том» под названием герцогиня д’Эспиней.

– Что? – опешила Адриана.

– Да, в ящике лежала герцогиня д’Эспиней. Кажется, она сделалась беременной от посланника и к тому же почувствовала вкус к жизни на Востоке. Удивительно! Вашим образованием руководила мадам де Ментенон, и на поверку оно оказывается неполным, коль она не поведала столь поучительную историю. – Креси засмеялась, но тут же остановилась, заметив, что Адриана посерьезнела. – Что случилось?

– Объясните мне, как заурядный шарлатан, обманщик, похититель женщин мог подарить королю эликсир бессмертия?

– Адриана! Ну, где ваше воображение? Если он умудрился украсть герцогиню, то почему бы ему с такой же легкостью не стащить эликсир у какого-нибудь египетского мага?

– Возможно, он и стащил, – задумчиво произнесла Адриана.

Креси недоуменно пожала плечами:

– Кто знает, может быть, у ненастоящего посла и эликсир был ненастоящий, и король выздоровел благодаря божьему промыслу.

– В том-то и дело, что эликсир был настоящим, – сказала Адриана. – Его проверили на живом человеке, прежде чем дать королю.

– Естественно. Ведь эликсир мог оказаться ядом и вместо вечной жизни даровать королю вечную смерть.

– Эликсир дали юноше, умиравшему от чахотки, и юноша выздоровел.

– И что дальше? – Глаза Креси сощурились, как у дикой кошки.

– Эликсир спас юношу не только от чахотки. Когда лошадь сбросила его, и он напоролся на кол, и все внутренности вывалились наружу, он непременно должен был умереть. Но благодаря эликсиру снова выжил.

– Продолжайте, ваша история увлекательнее моей.

– Юноша от рождения отличался слабым здоровьем, врачи прочили ему скорую смерть и потому взяли для наблюдения в свою лабораторию при Академии наук. Там они пытались умертвить его всеми возможными и невозможными способами. Многие из этих способов приводили его к состоянию, близкому к смерти, но он все же не умирал.

– И где этот юноша сейчас?

– Думаю, так и остался в лаборатории. Он сошел с ума, и врачи потеряли к нему интерес.

– Кто рассказал вам эту страшную историю? – спросила Креси, широко раскрыв глаза от удивления.

Адриана взяла лежащую у нее на коленях книжку и подала Креси.

– Эту книжку мне дал Торси, – пояснила она.

– Что это?

– Записки одного из врачей, который работал с тем юношей, и алхимика, помогавшего ему. Здесь описываются эксперименты, которые они проводили с Мартином.

– О боже, с какой стати Торси дал вам записки?

– По его просьбе я должна убить короля, – просто ответила Адриана, – Но только не притворяйтесь удивленной, Креси, пожалуйста, прошу вас!

– Не буду. Я просто не была уверена, что ему удалось вас уговорить.

– Получается, что Торси сказал мне правду. Это «Корай» устроил пожар на барже?

– Да, и я была там, чтобы спасти вашу жизнь, Адриана.

– Но вначале подготовить мою возможную смерть в огне или водах канала?

– И это тоже. Вы изумляете меня.

– Вас удивляет моя детская наивность? Креси отрицательно покачала головой:

– Нет. Все поверили в то, что стрелял англичанин из своего волшебного мушкета. Даже сам англичанин был убежден в этом.

– Но только до тех пор, пока Николас не убил его. Креси ахнула и приложила руку к груди.

– Невероятно, – пробормотала она.

– Смехотворно. С этой частью вашего заговора было легко разобраться. Вначале я думала, что англичанин – лишь хитрая уловка. Но потом осторожно задала несколько вопросов конюху. Торси сообщил мне, что англичанин был убит гвардейцем из Швейцарской роты. Куда направляется англичанин, знал Николас, потому что он тоже участник заговора. Признайтесь, все ведь было именно так?

– Я поклялась хранить тайну, хотя, признаюсь, ваша теория выглядит вполне правдоподобно.

– Я уверена, все происходило именно так. Скажите, как давно Николас состоит в «Корае»?

– Он не является членом «Корая», туда принимают только женщин. Но его мать…

– Нет, не называйте имя его матери, я сама его назову – мадам де Кастри.

– Верно. Он – незаконнорожденный ребенок. Чтобы родить его, мадам де Кастри уезжала во Флоренцию. А воспитывал мальчика отец – д’Артаньян. [32] Но об этом знают очень немногие.

– Интересно, а его мать знает, что он одновременно является еще и шпионом Торси?

Креси нахмурилась и некоторое время хранила молчание.

– А он его шпион, да? – наконец спросила она. – Я этого не знала. Думаю, матери это тоже не известно.

– Я не знаю наверняка, но ничего страшного, – бросила Адриана, – сама спрошу у Николаса.

Николас даже не пытался отнекиваться. Вместо этого он снял шляпу, склонил голову и сел на скамью. Было совершенно тихо, и только где-то наверху легкий ветерок шелестел кронами деревьев.

– Ты должна понять, – произнес он едва слышно, – я делал то, что вынужден был делать.

Адриана стояла, замерев в напряжении. Она молча ждала, когда он поднимет голову и посмотрит ей в глаза.

– Николас, как могло случиться, что теперь ты «вынужден» предать меня? Ты же утверждал, что любишь меня.

Николас медленно обвел взглядом увитые диким виноградом стены павильона из красного мрамора, затем уставился на маленькую часовенку, стоявшую неподалеку.

– У тебя есть полное право не верить мне, – произнес он. – Но я привел тебя сюда, чтобы наконец все рассказать и объяснить. И поэтому не нужно меня уличать в…

– Не сомневаюсь, что ты говоришь чистейшую правду, – быстро парировала Адриана. – Я в тебе никогда не ошибалась, ведь так? Я верно угадала, ты играл мною, словно небрежно дергал струны арфы, и я послушно исполняла придуманную тобой или написанную кем-то мелодию. Но я… – У нее перехватило дыхание. Все выходило не так, как ей хотелось, не так, как она задумала.

Наконец ее глаза встретились с карими глазами Николаса, она увидела в них бездну раскаяния, и обидные, оскорбительные слова застряли в горле.

– Я хотел тебе рассказать, – повторил Николас. – Я вынужден был все докладывать Торси. Откажись я, поручили бы другому. Слежка продолжалась бы, а я бы потерял его доверие. Но мне нужно, чтобы Торси доверял мне до той самой минуты, когда мне придется предать его. Адриана, прошу тебя, послушай свое сердце, оно скажет, что я люблю тебя.

– Мое сердце? Зачем его слушать? У меня глупое сердце. Но скажи, каким образом ты собираешься предать Торси? Что… – По щекам Адрианы побежали слезы.

– Иди сюда, – хрипло произнес Николас.

Их разделяли несколько шагов, но он дотянулся и крепко взял ее за руку, даже слишком крепко. Она дернулась, но вырваться ей не удалось.

– Пойдем, – сказал он более нежно и легонько подтолкнул ее в сторону часовни. – Очень давно я нашел это место. Думаю, часовню поставили здесь еще до того, как Людовик XIII построил охотничий замок, который потом так долго превращался в нынешний Версаль. Сюда давно уже никто не приходит.

Они стояли в полумраке часовни. Николас достал из кармана маленький светящийся камешек, и полумрак отступил, освободив из своего плена единственный зал часовни, скромный алтарь и небольшое распятие. Справа в углу Адриана увидела сложенные стопкой одеяла, кожаные мешки и мушкет.

– Николас, что это?

– Мы покидаем Версаль, – сказал он. – Сегодня, сейчас. Я приготовил все, что нам может понадобиться в дороге: подложные документы, одежду, продукты, вещи, словом, все.

– Но зачем бежать?

– Торси знает, что ты не сможешь убить короля, – с трудом произнес Николас. – Но он надеется, что после твоей попытки король сойдет с ума либо с ним случится нечто подобное. Адриана, Торси в отчаянии, а потому безрассуден. И что будет с тобой потом, после покушения на жизнь короля, ему совершенно безразлично. А мне – нет.

– Ты давно готовился к побегу?

– Думаю, с того самого момента, когда впервые увидел тебя, – ответил Николас. – Я надеялся, что придет время, и ты все поймешь. Поймешь и простишь.

Она обхватила руками его голову и поцеловала в губы. Адриана почувствовала, он – горнило, в нем бушует пламя и идет сложная алхимическая реакция очищения металла, приносится великая жертва. Она, не отрывая губ, страстью раздувала пламя, и оно ширилось, захватывая все больше и больше пространства. Они опустились на пол, тела сплетались все плотнее и плотнее, прорастая друг в друга, пока не достигли физических пределов человеческих объятий, еще один рывок навстречу друг другу, и, наконец… они парили в бесконечном пространстве, где остановилось время.

Они лежали на полу, рукой Адриана нежно касалась груди Николаса, затем она тихо засмеялась и поцеловала его губами, все еще солеными от слез.

– Чему ты смеешься? – тяжело дыша, спросил Николас.

Она рукой показала в сторону распятия.

– Думаю, отныне я проклята без права на отпущение грехов, – ответила Адриана. – Но я люблю тебя, Николас д’Артаньян.

– И ты поедешь со мной?

– Нет, не сейчас, позже…

Она поднесла его руку к своим губам и принялась целовать кончики пальцев.

– «Позже» никогда не наступит, – сказал Николас, – если ты попытаешься убить короля. Тебе не удастся спастись, Адриана.

– Нет, у меня все получится, я смогу убить короля, Николас. И потом мы уедем. Вместе.

– Адриана…

– Тс-с… Ты просил простить. Я прощу тебя, мой милый, но ты в таком случае должен смириться с моим желанием. Я пойду навстречу тебе, а ты иди навстречу мне, не стой на месте. – Она помолчала. – Я так хочу уехать с тобой, Николас, но прежде должна исполнить свой долг.

Нежность в его взгляде сменилась жесткостью и сосредоточенностью. Он помолчал и кивнул в знак согласия.

– Вот и хорошо, – обрадовалась Адриана. – А сейчас… – Она легко высвободилась из его объятий и встала – совершенно обнаженная. Несмотря на полумрак часовни, она почувствовала легкий стыд. С сожалением начала собирать разбросанную одежду. – Где же она? А вот! – Она подняла рукописную книжицу. – Отдай Торси и скажи ему, что я сделаю это.

Николас приподнялся, опираясь на локти, и улыбнулся:

– Поцелуй меня, а потом я подумаю, как выполнить твою просьбу.

Она снова опустилась рядом. И только спустя полчаса они смогли покинуть часовню. По дороге Адриана придирчиво осмотрела свое платье: никаких следов. Чулки! В какой восторг придет Креси, увидев ее чулки.

19. Предатель

Бен неистово колотил в дверь. Душившее его отчаяние придавало силы.

– Роб! – кричал он. – Пожалуйста, открой.

За дверью послышался грохот, кто-то отчетливо чертыхнулся. Наконец раздался скрип отодвигаемого засова, и дверь чуть приоткрылась.

– О, черт, – донесся из-за двери голос Роберта, – а я все гадал, когда ж тебя назад принесет нелегкая. – Даже сквозь узкую щель до Бена долетел можжевеловый запах джина. – Какого черта тебе здесь надо?

– Роб, это очень важно. Пожалуйста, впусти меня. Роберт, ворча, отворил дверь пошире и отступил немного.

– Я потерял работу, – бубнил Роберт. – Но думаю, тебя это мало волнует. Чего притащился? Выбивать из меня остатки долга?

– Да ты мне ничего не должен, Роб. Это я перед тобой в долгу.

– Приятно слышать, – проворчал Роберт. – Поди, чего-то от меня понадобилось. Просто так, по старой дружбе, ты бы не пришел.

– Именно по старой дружбе и пришел.

– Хм. Ты лучше по старой дружбе навести своих друзей в Бостоне.

Бен аж задохнулся:

– Послушай, Роб. Я не понимаю, почему я так делаю. – Слова прошелестели тихо, Бену почудилось, будто он их вовсе не произносил. – Со стороны может показаться, что я легко выбрасываю людей из своей жизни. Когда я думаю об этом, мне делается горько. Я не бросаю людей, это происходит само собой. И я никак не могу понять почему.

Роберт дугой выгнул брови и притворно перекрестился.

– Что ж, сын мой, – произнес он саркастически, – я готов выслушать твою исповедь…

– Какого черта, Роб, я вернулся, чтобы спасти тебе жизнь! – заорал Бен. «Какого черта, какого черта…» – кровь стучала у него в висках. Казалось, будто он находится вне своего тела и со стороны наблюдает, как разыгрывается дурно написанная комедия. Колени у Бена подломились, и он опустился на пол. Горькая мысль пришла в голову: «Как жаль, что самые искренние и здравые поступки в реальности выглядят как дешевая пьеска».

Он пришел в себя оттого, что Роберт брызнул ему в лицо пивом.

– Воду не держат в этом доме, – грубо пояснил Роберт. Но грубость смахивала на извинения. – Может, и не стоило позволять тебе набивать те же самые шишки, что и я в твоем возрасте. Вот черт, Бен! Ты даже не знаешь, сколько раз меня так и подмывало забрать все твои деньги и улизнуть. – Роберт обнажил в улыбке зубы. – Это как с женщиной. Не важно, сколько раз ты говоришь себе: «Все, баста, она мне надоела, ухожу». А когда она бросает тебя и уходит, на сердце так скребет, что аж… Ну ладно, Бен, расскажи мне, что тебя так расстроило.

Бен все еще чувствовал слабость, во рту пересохло, и хотелось пить, кожа на ощупь стала какая-то тонкая и шероховатая, как бумага.

– Плесни-ка немного пива, – попросил он.

Пиво было плохое, слабое, к тому же кислое, и оставалось его на один большой глоток. Бен смочил язык и губы, ему чуть-чуть полегчало.

– Роб, послушай, то, что я тебе сейчас скажу, может показаться бредом сумасшедшего, но ты все равно должен мне поверить.

– Валяй, выкладывай свой бред сумасшедшего.

– Через неделю от Лондона не останется камня на камне. И все это по моей милости.

Роберт заморгал глазами, но выражение лица его не изменилось.

– Ну, продолжай, – сказал он.

– Я знаю, это похоже на бред, – повторил Бен и начал свой рассказ.

С первой же фразы разрозненные во времени и пространстве события сложились в четкую и ясную картину. Вот точно так же, как яркая вспышка, пришло к нему знание, как настраивать эфирограф. Он рассказал Роберту все: о переписке с неизвестными философами, об их расчетах траекторий движения таинственных небесных тел, их поиске пути изменения этих траекторий. Затем он перешел к зашифрованной записке Ньютона и в заключение поведал о том, как одним махом были разгаданы все тайны и загадки.

– Я дал им ключ, понимаешь, – закончил свой рассказ Бен. – Я помог им устроить эту катастрофу.

Роберт растопырил пальцы и причесал свою взъерошенную шевелюру.

– Ты хочешь, чтобы я поверил, будто французский король призвал с неба комету для того, чтобы она стерла с лица земли Лондон? Иисус Христос и Пресвятая Дева Мария! Я должен в это поверить, после того… а-а… – Он отмахнулся от Бена и его рассказа, как от совершенной безделицы.

– Я понимаю, в это трудно поверить, но только все, что я сказал, – правда! – настаивал Бен.

– Зачем ты мне всю эту ученую белиберду рассказываешь? Иди к своим ученым друзьям! А лучше прямехонько к королю!

– Я рассказал для того, чтобы ты успел уехать из Лондона и спасти свою жизнь.

– И только!

– Нет. Мне нужно было рассказать это человеку, которому я доверяю. Ну, на тот случай, если со мной что-нибудь случится.

– Брось болтать всякую чушь! Случится! – передразнил его Роберт. – Не надо со мной говорить загадками, Бенджамин Франклин. Объясни все по-простому, по-человечески.

– Да не могу я по-простому, я ничего не знаю наверняка. У меня только предположения. Но когда я находился еще в Бостоне, Брейсуэл уже все знал наперед. Он знал, что я получил некую информацию об этом заговоре. Вот только не понимаю, откуда ему стало это известно. Может быть, он сумел вычислить эфирную дорожку моего самописца…

– Ты же говорил, что он начал угрожать тебе еще до того, как ты научился настраивать свой самописец.

– Первый раз он угрожал мне не конкретно, а вообще. Но после того как я отправил послание французским философам, все силы ада восстали против меня. Разве ты не понял? Он вездесущ, этот Брейсуэл. А сейчас и Маклорен, и Василиса… в общем, мы все знаем об этой комете. Но и они знают, что мы знаем.

– Ты хочешь сказать, что среди англичан есть предатель?

– Именно.

– Ага, значит, поэтому вся переписка велась на английском и латинском, несмотря на то, что все философы французы…

– Конечно, им кто-то отсюда, из Англии, помогает. Им нужно было очень точно нацелить комету на Лондон, то есть установить гармоническую связь между кометой и Лондоном.

– Ну а что общество? Как ты его назвал? Философское? Может среди них затесаться этот негодяй?

– Возможно. Но знаешь, Роберт, кажется, я знаю, кто предатель.

Бен влил в себя оставшийся глоток пива и отставил кружку в сторону.

– Я думаю, это сам сэр Исаак Ньютон.

– Сэр Исаак? – Роберт недоверчиво посмотрел на Бена.

– Выслушай меня, – попросил Бен.

– Да я только и делаю, что слушаю тебя, – огрызнулся Роберт.

– Во-первых, у сэра Исаака есть веская причина быть сердитым на Корону…

– При чем здесь Корона, Бен, речь о Лондоне, о миллионе ни в чем не повинных людей!

– Во-вторых, – продолжал Бен, – он, возможно, не в своем уме. Все его ученики считают его сумасшедшим, по этой причине многие прекратили свою работу в Королевском обществе. Напоминаю тебе, общество распустили, и с Ньютоном остались единицы, и то из преданности и уважения к его величию. Я видел его своими собственными глазами и должен признаться, его трудно назвать здравым человеком.

– Ну а в-третьих что? – спросил Роберт.

– В-третьих? Мы сделали модель…

– А вот тут неувязочка. Зачем Ньютону было затевать всю эту суматоху, чтобы потом взять да и предупредить об угрозе своих учеников? А?

– Роберт, да ты сам и ответил на этот вопрос. Он предупредил только тех, кто ему дорог.

– И при этом именно тех, кто может ему помешать и как-нибудь отогнать комету подальше от Земли.

– Роберт, не так просто отогнать комету. Если бы даже мы и владели всеми расчетами, включая французские, то, чтобы найти способ отклонить движение кометы, нам потребовалась бы не неделя, а месяцы напряженной работы. Если бы у нас была готовая формула для изменения траектории движения кометы и все необходимое оборудование, – я сейчас даже и вообразить не могу, каким оно должно быть, это оборудование, – то и тогда мы бы уже ничего не успели сделать! – От возбуждения и отчаяния Бен перешел на истерический крик.

– Все эти твои «если бы да кабы». Человек ничего не может знать наперед, – вразумил его Роберт.

– Может, наверняка я ничего и не знаю, но то, что я предполагаю, очень близко к истинному положению вещей.

– Ты б лучше пошел да проверил все по-научному, а то дерешь тут глотку передо мной.

– Я просто хотел тебя предупредить. Одного друга я бросил умирать. Со вторым не хочу так поступать.

Роберт закрыл лицо руками.

– Как бы мне хотелось оставаться трезвым и рассудительным, – произнес он. – Но, боже правый, я, кажется, начинаю верить в твой безумный бред.

– Теперь ты уедешь из Лондона?

– Неделя, говоришь, осталась?

– Неделя, если, конечно, Ньютон умышленно не ввел нас в заблуждение. Но к тому времени, когда я вернусь, Маклорен астрономическими методами уже все проверит.

– Ну, давай тогда отправимся к нему.

– Что? – Бен оторопело уставился на Роберта.

– Чему тут удивляться? Я не философ, и у меня нет устойчивости в мыслях. Но зато у меня есть устойчивость иного рода, а ты, как я погляжу, падаешь духом, когда тебе угрожает физическая расправа. Тебе все мерещится, что на тебя то Брейсуэл нападает, то какой-то дикий француз, то сам Ньютон. Я знаю, как давать отпор, когда нападают. Уж видно, мне суждено стать твоим защитником.

– Я, конечно, тебе благодарен, – тихо ответил Бен. – Но сэр Исаак вооружен философией, и у него есть надежное защитное одеяние. Я не уверен…

– Бен, – перебил его Роберт, – почти во всех городах мира я чувствую себя как рыба в воде. Но Лондон занимает в моем сердце особое место. Я не хотел бы, чтобы эта небесная глыба разбила его всмятку. Так что позволь мне вооружиться шпагой и пистолетом и отправиться на его защиту.

– У тебя есть оружие?

– Как у каждого уважающего себя мужчины. Я сейчас соберусь и вместе с тобой отправлюсь в Крейн-корт. И тогда мы посмотрим, чего все эти философы стоят.

По дороге в Крейн-корт Бен вынужден был признаться, что с Робертом, здравым и решительным, да к тому же вооруженным шпагой и пистолетом, он чувствует себя увереннее.

Все это время Бен гадал, куда могла пойти Василиса и что она сейчас делает. Ему не хотелось думать, что и она вовлечена в загс вор. В конце концов предположение, что он вел переписку именно с французами, так и осталось всего лишь предположением.

– Роберт, ты не знаешь, каким календарем пользуются русские?

Роберт хмыкнул:

– Что за вопрос!

– Значит, не знаешь? – на всякий случай уточнил Бен.

– Значит, не знаю, – признался Роберт. – В Россию меня судьба не заносила.

Бен решил не мучить себя этим вопросом. Возможно, его подозрения насчет Василисы беспочвенны. Кто скорее всего предатель, так это Вольтер. Он не философ, но присутствует всегда и везде. Зачем, спрашивается?

– Вот мы и пришли, – сказал Бен, указав на Крейн-корт. Было уже довольно темно, и в окнах бывшего Королевского общества горел свет.

– Давай мы с тобой договоримся, – продолжил Бен, – отныне ты – мой кузен из Филадельфии.

– Ну, Бен, из маленького лгунишки ты превращаешься в крупного враля, – почему-то шепотом ответил Роберт.

– Благодарю за повышение в звании, – сказал Бен, открывая дверь.

То, что они увидели за дверью, привело их в состояние шока. Роберт опомнился первым, и рука его змеей скользнула к пистолету, засунутому за пояс. А Бен все продолжал стоять, застыв, как статуя.

– Брось свои жалкие попытки! – заорал сидящий в самом центре зала Брейсуэл, два его пистолета были нацелены прямо на дверь.

Но Роберт его не слышал, он выхватил пистолет, отскочил Бену за спину и положил ему на правое плечо руку, напряженную, прямую, как шомпол. Бен понимал, что, если Роберт сейчас нажмет на спусковой крючок, ему опалит правую щеку. И Бен приготовился: закрыл глаза в ожидании удара грома и вспышки молнии. Но вместо этого послышался довольный смешок Брейсуэла.

А в том, что это был Брейсуэл, сомневаться не приходилось! Хотя его внешний вид в некотором смысле преобразился: на глазу красовалась повязка, на голове – огромный парик, но и тот не скрывал глубокий шрам, пересекающий лицо и шею колдуна. Один из его пистолетов по виду был обычный, кремниевый, а у второго – вместо одного дула обнаружился пучок из трех, соединенных вместе. Этот странный пистолет Брейсуэл держал металлическим протезом, больше похожим на руку скелета, чем на латную рукавицу. Новый облик Брейсуэла довершали военный костюм, черная жилетка и пена кружев вокруг шеи.

– Какая приятная встреча, Бен. Я бы посоветовал тому недоумку, что прячется у тебя за спиной, опустить пистолет, в противном случае, чтобы уложить эту безмозглую обезьяну, мне придется продырявить тебя насквозь.

– Тысяча чертей! Клянусь, твоя пуля застрянет в Бене, – заорал в ответ Роберт. – А на тебе, красавчик, я никак не найду живого места, чтобы сделать еще одну дырку.

Появилась парочка неизвестных, вооруженных крафтпистолями.

– Что здесь происходит? – спросил один из них, поднимая оружие.

– Да складывается какая-то глупая ситуация, – ответил Брейсуэл.

– Не такая уж и глупая, коль у тебя недостает духу выстрелить, – нашел в себе силы вставить слово Бен.

– Не беспокойся, я выстрелю, – успокоил его Брейсуэл. – Мне на руку, если ты проживешь чуть дольше. Уверяю, в этот раз тебе сбежать не удастся. Я убью тебя. – Он обратился к Роберту: – Что, растерялся? Теперь у тебя три цели, попробуй выбрать.

– Те двое меня не интересуют, – мгновенно парировал Роберт. – Ты – моя главная и единственная цель.

– А мы с вами знакомы, сэр? – насмешливо спросил Брейсуэл.

– Не приходилось встречаться, – ответил Роберт. – Уж твою-то рожу я бы не забыл.

– Тс-с, – цыкнул Брейсуэл. – Если ты так стараешься меня разозлить – а именно этого ты и добиваешься, насколько я понимаю, – то мог бы проявить большую изобретательность. Бен, где ты откопал такого смешного и простоватого парня? Он совсем не похож на твоего прежнего дружка. Как же его, черт побери, звали? Джон, что ли? Да, Джон.

– Что ты сделал с Джоном? – забеспокоился Бен.

– Я не собираюсь перед тобой отчитываться, – высокомерно скривился Брейсуэл. – Хотя, кто знает. Ежели ты меня вежливо попросишь, а твой друг уберет свою пушку, я, может быть…

– Роберт… – начал Бен.

– Нет, – спокойно отрезал Роберт. – Что бы там ни случилось с твоим другом – это уже дело прошлое. Я не знаю, в какую игру играет этот урод, но знаю наверняка: опусти я пистолет, мы оба – трупы.

– Да вы в любом случае трупы. Хотя я бы предпочел, чтобы Бен пожил еще немного и увидел своими глазами, что он натворил.

Во время словесной перепалки тело Брейсуэла оставалось совершенно неподвижным.

– Сэр, – обратился к Брейсуэлу один из вошедших с крафтпистолем. Бену показалось, что он уловил в его голосе французский акцент.

– У нас еще есть время, каких-нибудь несколько минут, – остановил его Брейсуэл. – Видишь, Бен, в конце концов я рад, что ты не послушался моего дружеского совета и не бросил свои занятия наукой. В противном случае мне бы пришлось потерять важные для меня знакомства и связи. Ты мудро поступил, что тогда сбежал от меня.

– Что тебе понадобилось от меня сейчас? – спросил Бен. – Мы не можем помешать тебе, твой зверский план открылся нам слишком поздно.

– Может, поздно, а может, и нет, – загадочно произнес Брейсуэл. – Когда я переступил порог этой святая святых науки, Маклорен как раз корпел над формулой. Видишь, как мы и предполагали… А, привет, Джеймс.

В зал вошел Джеймс Стирлинг.

– О господи, Брейсуэл, что здесь происходит? – Стирлинг вытаращил глаза при виде нацеленных пистолетов.

– Ты забыл меня предупредить, что у нашего друга Бена в Лондоне появилась сторожевая собака, – злобно ответил Брейсуэл.

– Я впервые вижу этого парня, – сказал Стирлинг. – Бен, отойди от него и вели ему убрать пистолет.

– Так это ты? – удивленно воскликнул Бен.

– Бен, а где Василиса? – спросил Стирлинг.

– Надеюсь, в безопасном месте. Она ушла, когда я… – Бен прикусил язык.

– Наконец-то тебе все стало ясно и понятно, – улыбнулся Стирлинг.

– Ты все знал?! – не мог справиться с удивлением и возмущением Бен.

По обычно безмятежному лицу Стирлинга пробежала тень беспокойства.

– Ты сам добровольно поставил меня в известность о своем существовании в тот самый момент, когда отправил «гениальное» послание некоему F. Разве тебе не пришло в голову, что твое послание получат сразу два самописца? Ведь у самописца F есть законная пара. Почти два месяца я ломал себе голову: «Кто же этот Янус?» И вот ты сам к нам явился со своими письмами к Ньютону. Взял да и приехал в Лондон собственной персоной. Янус! Я до сих пор не могу поверить, что все оказалось так просто: какой-то несмышленый мальчишка путается у нас под ногами. Я представлял себе невидимого и искушенного противника, великолепного тактика, у которого в руках чувствуешь себя пешкой. Ты до смерти напугал меня, чертенок, особенно когда затеял совещания с Ньютоном. Мне пришлось сдерживать Брейсуэла, пока я во всем не разобрался. И поверь, сдерживать его было нелегко.

– У меня чесались руки поквитаться с тобой, – подтвердил Брейсуэл.

– Ты что, все это время находился здесь, в Лондоне? – оторопел Бен.

– Да нет, я прибыл совсем недавно. Хотя мне кажется, что я нахожусь здесь целую вечность. Очень ты меня обидел, Бен.

– Ты пытался убить меня.

– Конечно, ты же не хотел со мной сотрудничать, упирался.

– У меня рука начинает уставать, – проворчал Роберт.

– Мы тебя не знаем, – ответил ему Стирлинг. – И если ты выразишь желание нас покинуть, не станем удерживать. Убирайся отсюда вместе со своим пистолетом!

У Бена зарябило в глазах: за спиной Стирлинга обрисовались неясные, расплывающиеся очертания человека. Бен напряг все силы, стараясь сохранить спокойное выражение лица.

– Ты любезен, как проститутка в воскресный день, – огрызнулся Роберт.

– Нам придется выставить их за дверь. Жаль, что Василиса не увидит, какой чести…

Вдруг пространство над головой Брейсуэла начало сгущаться, уплотнилось, и из этой плотности вырвалось пламя. Оно метнулось в сторону зыбкого мерцающего силуэта. Брейсуэл страшно закричал и завертел головой в поисках своего ужасного красноглазого спутника. Возле уха Бена что-то просвистело, грохнуло, пламя обожгло щеку. Его крик слился со взрывом, дым застил глаза.

20. Лик Фетиды [33]

Адриана, будто невзначай, делая вид, что прячется от беспощадно палящего солнца, забрела в грот Фетиды. Здесь была назначена встреча с Торси. Министр явился раньше нее. Сквозь потолок и пол внутрь грота пробивался голубой свет, и казалось, что здесь в самом деле нашла убежище морская богиня Фетида, мать Ахиллеса, утешительница утомленного дневной работой Солнца. Под сумеречными арками статую Аполлона окружали нимфы и во главе их – богиня Фетида.

– Вы одна? – спросил Торси.

– Нет. Снаружи нас охраняет Николас.

– Моя охрана тоже здесь, на благоразумном расстоянии. Вы раньше бывали в этом гроте?

– Нет. Его строительство завершилось лишь месяц назад, – ответила Адриана. – А, насколько вам известно, я была очень занята последнее время.

– Вы знаете, что это второй грот Фетиды? Первый снесли сорок лет назад, когда прокладывали дорогу к северному крылу дворца.

– Нет, я этого не знала, – ответила Адриана.

– Вам стоит его внимательно осмотреть. Кто знает, может быть, иного случая побывать здесь не представится.

Слова Торси острыми жалами впились в сердце Адрианы, но она послушно обошла вокруг статуй.

Аполлон, конечно же, был копией Людовика. Но статуя Фетиды… Адриана смотрела на лицо богини, словно на свое отражение в зеркале.

– О господи! – прошептала она.

– Да-да, – подхватил Торси. – Я назначил здесь встречу не случайно, хочу дать вам последний шанс. Я не могу допустить, чтобы вы отступились в самый последний, решающий момент. Взгляните на Фетиду, видите, как много вы значите для короля? И вы все еще испытываете желание убить его?

– У меня нет пути назад, – ответила Адриана.

– Ну что ж, продолжим в таком случае, – сказал Торси. – Поговорим о верном способе.

– Верном способе? Что вы имеете в виду? – спросила Адриана, хотя ответ ей не требовался.

– Вы же знаете, что все предложенные способы мне придется проверять на практике, – спокойно ответил Торси. – Это не кощунство, скорее проявление сострадания. Бедный Мартин совсем сошел с ума. Его пришлось перевезти из…

– Умоляю, не продолжайте, – закричала в ужасе Адриана. Она никогда не видела Мартина и старалась не думать о нем как о реально существующем человеке. Но сейчас ей предстояло убить его, убить юношу, чье преступление заключалось лишь в том, что он заболел в неподходящее время.

– Будем считать, что его бедам пришел конец, а наши только начинаются. – Торси протянул Адриане сверток. – Это прибор, – сказал он. – Будьте с ним очень аккуратны. У нас не осталось времени, чтобы сделать новый.

– Когда? – спросила Адриана.

– Думаю, завтра ночью. Николас зайдет за мной, а вы должны ждать…

– Я знаю, что мне надо делать.

Вернувшись в свои покои, Адриана развернула перед Креси полученный от Торси сверток.

– Если со мной что-нибудь случится, вы должны знать, как этим пользоваться, – сказала она.

– На оружие это совсем не похоже, – заметила Креси.

Прибор представлял собой полупрозрачный кристаллический куб со вставленным в него ключом. Внутри можно было рассмотреть несколько шестеренок и петлеобразную серебряную трубку. Рядом с выступающей над поверхностью трубкой находилось полусферическое углубление, куда нужно было поместить серебряный шарик диаметром в дюйм.

– Это, Вероника, не оружие, это прибор для нейтрализации действия так называемого эликсира бессмертия.

– Так называемого? Адриана кивнула.

– Проанализировав результаты воздействия эликсира на тело и душу человека, я ожидала столкнуться со сложной химической формулой. Ведь благодаря эликсиру король избавился от подагры и быстро развивающейся гангрены, эликсир вернул королю зрение и сделал тело неуязвимым для огня во время пожара на барже.

– А разве эти чудеса не могли свершиться благодаря естественным жизненным ресурсам самого короля?

– Конечно, все дело в естественных ресурсах, но только стимулировал эти жизненные силы эликсир бессмертия. Так вот, каково же было мое изумление, когда я узнала, что эликсир состоит всего лишь из двух веществ: воды и слабой суспензии философской ртути.

Какое-то время Креси, не мигая, смотрела на Адриану, затем сказала:

– Боюсь, я не понимаю, что из этого следует.

– Философская ртуть сильно резонирует с эфиром. Она занимает промежуточное место между физическими колебаниями и колебаниями эфира. Это свойство философской ртути легло в основу создания эфирографа: при посредничестве ртути физические колебания пера преобразовываются в колебания эфира и обратно.

Креси понимающе кивнула головой.

– А что будет, если проглотить философскую ртуть? – спросила Креси.

Адриана развела руками:

– Предполагаю, что она попадет во все органы тела и там осядет. По крайней мере в случае с Мартином именно так все и произошло. Получается, что ртуть в теле человека выполняет ту же функцию, что и излучатель вибраций в эфирографе.

– Вы хотите сказать… это значит, что… – опешила Креси.

– Король не сам выздоровел, его вылечил некто невидимый. Кто-то или что-то управляет его телом.

– Вам известно, чьими глазами король смотрит на мир? С кем он разговаривает по ночам? Кто дает ему жизненную силу в то время, когда он должен быть давно мертв?

– Нет, этого я не знаю. Это продолжает оставаться для меня загадкой. И этот аппарат поможет мне установить источник, с которым резонирует король, и прервать связь.

– Получается, вы должны лишить его той силы, что дает ему жизненную энергию?

– Да. Если его отключить от невидимого источника жизненной энергии, то тогда обычным способом его можно будет… – Адриана остановилась, горло сдавило, и не было сил произнести это ужасное слово.

– Вместо вас я убью короля, его кровь не испачкает ваших рук.

Адриана хрипло засмеялась:

– Мои руки уже никогда не будут чистыми, Вероника. Король всего лишь эпилог в поэме о смерти. Этой кометой я убью миллион невинных душ.

– Это не убийство, убийство всегда совершается с умыслом, – возразила ей Креси.

Адриана бессильно упала в кресло.

– Вы что же, считаете, что если я – без злого умысла – стану причиной смерти человека, то виноватой в том не буду, останусь лишь слегка запятнанной?

Креси неопределенно пожала плечами:

– Ну, хорошо. Представим, что в аду десятой доле непреднамеренно убитых соответствует тысячная доля убитых умышленно; из этого следует, что на миллион непреднамеренно убитых получается больше тысячи убитых с умыслом, это не считая того несчастного, которого я застрелила в лесу.

Креси удивленно покачала головой:

– Из всех известных мне людей вы – единственный человек, который прибегает к услугам математики с целью усилить чувство собственной вины. Я склоняю голову: вы – королева самобичевания.

– Принимаю этот титул, – легко согласилась Адриана. Если расчеты верны, и по ее вине на смерть обречены миллионы людей, то отчего же так тяжело готовиться к убийству одного человека – короля?

Ответ прост: каким бы чудовищем король ни был, он все же любит ее и доверяет ей. И переступить через любовь и доверие невыносимо трудно. А что если Креси права и суть убийства в его преднамеренности?

В таком случае львиная доля вины падает на Фацио и короля, поскольку это они хладнокровно замыслили убийство невероятных масштабов, а она оказалась лишь случайным сообщником.

«Версаль с каждым днем делается прекраснее», – так чувствовал и так думал Людовик. За последние месяцы, как он и предвидел, Версаль превратился в самое уютное место для Солнца. Через два дня прибудет огненная колесница и унесет его имя на небеса, откуда оно будет сиять лучезарно. Он будет править сотню лет, и человеческое забвение не коснется его имени.

Кроме того, ангел обещал ему, что у него появится новый наследник – его законнорожденный ребенок, совершенное создание, властелин той великой страны, какой Франции суждено стать.

Но самое главное, Господь наконец дает ему шанс расправиться с заклятым врагом. Пройдет всего два дня, и Мальборо узнает, что значит не считаться с Францией, вот тогда-то этот злодей и впадет в отчаяние.

Так рассуждал про себя Людовик, меряя шагами пустоту Зеркального зала. Скоро в этом зале на глазах у всего мира он вновь станет супругом, и весь мир узнает о рождении у него сына.

В теле заиграла кровь, он почувствовал прилив страсти. Тело застонало, желая объятий Адрианы, сердце томилось по ее чарующей улыбке. Но у него еще оставались силы владеть собой. Король направился в ее покои не ускоряя шага, более того, сделав небольшой круг через зал Войны, бросил беглый взгляд на свою конную статую, затем прошел через зал Аполлона. Его страсть разгоралась по мере того, как он преодолевал один зал за другим – зал Марса, Меркурия, Венеры… и, наконец, спустился по Мраморной лестнице. Там, в покоях Ментенон его ждала Адриана.

– Приветствую вас, моя дорогая, – сказал Людовик. Он встал так, чтобы в выгодном свете представить свои сильные, красивой формы икры и изящные манеры.

– Сир, – ответила на приветствие короля Адриана.

– Сегодня завершается ваша жизнь в качестве моей любовницы, и совсем скоро начнется иная жизнь, жизнь королевы.

Адриана ослепила его улыбкой, самой очаровательной из всех, какие любовницы когда-либо дарили своим обожателям. Обласкав Адриану нежной улыбкой в ответ, Людовик принялся раздевать ее.

«Ничего не происходит, мне все это только кажется», – твердила про себя Адриана, пока король снимал с нее сорочку. Сегодня вечером она молилась как никогда, с исступлением. Умоляла дать ей возможность не чувствовать реальности происходящего. Она боялась, ей казалось, что любовь Николаса очистила ее тело, а любовь Людовика вновь покроет его скверной. Адриана пыталась спрятаться в привычной покорности и вялости. Она пыталась еще раз повторить план действий, но мысли ее не слушались. Адриана сжалась в комок на гладкой прохладной простыне, руки короля, запах его духов… Она вспомнила их первую ночь: благоговейный страх, граничащий с ужасом, владел ею тогда. Этот же страх охватил ее и сейчас, сдавил сильнее, чем прежде.

«Он вызывает отвращение. Я ненавижу его. Он заслуживает смерти», – убеждала себя Адриана. Она пыталась вызвать из потаенных глубин души злость, отвращение, боль, но ничего не получалось. Король ласками донимал ее тело, и она не выдержала – разрыдалась.

Людовик замер. Его незрячий взгляд искал ее лицо, искал то, чего не видел. Его собственное лицо было старым, перекошенным: экстаз страсти сменился тревогой. Впервые Адриана увидела Людовика без маски: старый, больной человек, как и она сама, – жертва обстоятельств.

Он приговорил к смерти миллион невинных! Да он ли это сделал?

– Адриана, вы плачете? – взволнованным голосом спросил король.

Наконец-то в ее голове воцарился порядок, и она могла трезво соображать.

– Адриана, пожалуйста, ответьте, – умолял король.

Она рыдала, чувствуя, как скверна растекается по телу, а в голове мелькали мысли, выстраивались строгие ряды цифр и символов.

– Еще есть время, – выдохнула Адриана.

– Время? Какое время? – растерянно и беспомощно спросил король.

– О господи, ее еще можно остановить. Я могу ее остановить.

Людовик приподнялся на руках, нависая над ней, лицо его выражало крайнее удивление.

– Ваше величество, миллион человеческих душ… Я знаю вас так же хорошо, как знала вас Ментенон. Пожалуйста, подумайте и остановитесь. Ментенон не вынесла бы этого. И вы сами заблуждаетесь на свой счет, вам тоже этого не пережить.

– Кто рассказал вам об этом? – медленно и тихо спросил король. – Этот идиот Фацио все выболтал?

– Нет! Нет…

– Как вы смеете! – неожиданно заорал Людовик. Он грубо схватил Адриану за плечи, и ее охватил безотчетный страх. В руках его она ощущала силу отнюдь не восьмидесятидвухлетнего старца, пальцы впились в ее плоть, как железные крючья.

– Кто? Кто предал меня?

– Сир, – простонала Адриана, пытаясь рукой коснуться его лица, – выслушайте меня.

Людовик на мгновение закрыл глаза, потом совершенно спокойным тоном произнес:

– Миллион жизней… Адриана, я забочусь только о том, чтобы спасти Францию.

– Это не спасет – погубит Францию, сир. Эта комета обладает более разрушительной силой, чем вам…

Людовик в негодовании зарычал и снова больно сжал ее руку:

– Еще раз повторяю, вы слишком многое себе позволяете! Как вы осмелились говорить со мной о таких вещах?!

Король так сильно вывернул ей руку, что она закричала от боли. Король от удивления и смущения открыл рот, из глаз его потекли слезы.

– Простите меня, – прошептал он.

Не успела Адриана вымолвить и слова, как из груди короля вырвался красный язык пламени и тут же исчез. Король издал пронзительный каркающий звук и резко оттолкнул ее от себя. Адриана закричала от боли и испуга и скатилась на мраморный пол.

Король сделал новую попытку ее схватить, но Креси с мечом в руках преградила дорогу.

– Бог проклянет твою душу, – чужим суровым голосом произнесла Креси.

– Не прикасайся ко мне! – задыхался король, в горле у него клокотала и булькала кровь. – Именем Бога повелеваю, отойди от меня! Я – король! Стража!

– Адриана! – закричала Креси. – Прибор! Но Адриана не могла пошевелиться, она была вся в крови. Кровь на волосах, на груди…

– Мадемуазель, – молил Людовик, протягивая к ней руки. – Скажите им всем, что я – король!

Меч Креси взлетел и обрушился на Людовика, но голова короля не покатилась с плеч, как должно было быть. Меч, едва коснувшись тела короля, разлетелся на куски.

– Адриана! – закричала Креси.

В эту секунду явился черный ангел и укрыл Людовика своими крылами. Окно распахнулось, ветер принес клубы дыма, в них плясали всполохи огня. В их ореоле на подоконнике застыл Густав. Лицо, белое, как саван, искажала отвратительная гримаса, в руке он сжимал крафтпистоль.

21. Маг

Бен царапал ногтями пол, он готов был зарыться в землю, раствориться, исчезнуть. Ему казалось, что он слышит выстрелы, хотя правое ухо совсем оглохло, а в голове царила звенящая пустота.

Всем телом трясясь от страха, Бен все же нашел в себе силы поднять глаза и оглядеться. В нескольких футах от него стоял, прижавшись спиной к стене, Роберт. Шпагу свою он держал поднятой и, казалось, смотрел прямо на Бена. Один из сообщников Брейсуэла лежал на полу лицом вверх. Он прерывисто, со свистом дышал, на губах пузырилась кровавая пена. Второй оставался на ногах, сжимая в руке короткий тяжелый меч. Бен видел, как меч дрожал в руке, готовый выпасть, но мужчина все же пытался ударить им неизвестно откуда взявшегося человека.

Незнакомцу на вид было около двадцати лет. Сардоническое выражение лица, ямочка на выступающем вперед подбородке. От боли брови его сошлись на переносице, а стиснутые тонкие губы казались еще тоньше. Но глаза незнакомца светились необыкновенным сверхъестественным умом. Эти глаза Бен уже где-то видел. На юноше были алый камзол и жилет, пятна крови проступали на белой рубашке, кровью был испачкан галстук. Рукой он, по всей видимости, зажимал рану на плече. Несмотря на ранение, незнакомец стоял на ногах, и глаза его метали огненные стрелы в сторону Стирлинга.

– Лежи смирно, Бен, – послышался прерывающийся громкий шепот. Бен обернулся.

Брейсуэл, опираясь одним плечом о стену, полулежал на полу. Руку он прижимал к груди, между пальцами струилась кровь. Пистолет, зажатый в металлическом протезе, маячил у Бена перед самым носом: щелкнул взведенный курок. От боли Брейсуэл прикрыл глаза, остались лишь узкие щелки.

– И что дальше? – тихо спросил Бен.

– Дальше? Что дальше? – задыхаясь, повторил Брейсуэл. Он сдвинул брови, будто искал ответ на неразрешимый вопрос.

– Я же просил, закрой дверь! – крикнул Стирлинг.

– Я убью первого, кто приблизится к двери, – проорал в ответ Роберт.

Стирлинг растерялся. Его пистолет был нацелен на незнакомца в красном камзоле, который, несмотря на рану и отсутствие в руках оружия, непонятным образом представлял опасность.

Тут только Бен осознал, что ужасный спутник Брейсуэла отсутствует. А кто ранил того умирающего? Уж больно у него большая рана. Роберт своим пистолетом не мог сделать такую.

– Закрой дверь, Гийом, – повторил Стирлинг. Так, по всей видимости, звали второго компаньона Брейсуэла. Тот с опаской посмотрел на шпагу Роберта.

– Да нет, у меня не получится, – ответил Гийом. – У тебя пистолет. Попробуй сам с ним справиться.

Совершенно неожиданно Стирлинг ударил незнакомца в красном камзоле рукояткой пистолета по лицу. Парень охнул, стукнулся головой о стену, из носа у него потекла кровь.

– Ты кто такой? – заорал Стирлинг с истерической ноткой в голосе. Бен точно знал, кто этот парень. Он подозревал, что и Стирлинг догадывается.

– Закрой дверь, или я убью Бена, – пробулькал Брейсуэл: изо рта у него струйкой текла кровь.

– Бен, пистолет у него разряжен, – бросил Роберт. Взгляды Брейсуэла и Бена скрестились на пистолете.

Брейсуэл выругался и швырнул пистолет Бену в лицо.

Боль обожгла Бена, но он поднялся и изо всей силы ударил Брейсуэла кулаком в лицо. Ударил еще и еще, он не мог остановиться. Брейсуэл вертелся, корчился, пытаясь уйти из-под ударов. Бен навалился на него, в ход пошли руки и локти. «Брейсуэл ранен, ну и черт с ним». У Бена от ударов, которые он наносил, болели руки, но ему было плевать на боль. Бену не жалко было и все пальцы переломать. Брейсуэл, его мучитель, ночной кошмар, убийца его родного брата, был в его власти.

Вдруг, непонятно откуда, Бен получил сильный удар в живот, тело перестало ему повиноваться, и он согнулся пополам. Железная клешня ухватила его за горло и принялась душить. Теперь Бен видел только лицо Брейсуэла: из носа заклятого врага текла кровь, повязка с глаза спала, обнажив пустую глазницу, второй же глаз горел адским огнем ненависти. Вдруг Брейсуэлу снесло полголовы. Бен упал, а железная клешня, как тиски, продолжала сжимать горло.

Бен с яростью и омерзением отцепил клешню, пнул ногой подальше от себя. Вытирая с лица кровь и мозги Брейсуэла, он захлебывался от рыданий и хватал ртом воздух. Почувствовав на губах солоноватый вкус чужой крови, Бен согнулся в неудержимом приступе рвоты.

Когда Бен пришел в себя и поднял голову, то уткнулся глазами в глаза Василисы и увидел в них тревогу.

– Будь ты проклят, Стирлинг, – злобно проворчал Гиз, зажимая тряпкой кровоточащую рану на лбу. – Зачем тебе понадобилось во все это ввязываться?

Вольтер и Гиз, связанные и с кляпами во рту, были найдены в зале, где размещалась модель Солнечной системы. На теле француза виднелись порезы и царапины, а Гиз получил серьезный удар по голове.

Стирлинг ничего не ответил Гизу, только бросил в его сторону вызывающий взгляд. Он сидел на стуле со связанными за спиной руками, рядом с ним стояли два вооруженных пистолетами стража – их привела с собой Василиса. Сама Василиса уже успела прооперировать незнакомца в красном камзоле, который лежал на столе в зале заседаний. Она вынула пулю из его плеча, прижгла рану и теперь накладывала повязку.

Роберт и Вольтер понуро вошли в зал.

– Маклорен мертв, – сообщил Вольтер таким упавшим голосом, что Бен удивился. Подобной чувствительности он от Вольтера никак не ожидал.

– Стирлинг со своей бандой собирался нас убить, – едко заметила Василиса. – Джеймс, я думаю, ты обязан объяснить нам свой поступок.

– Я никому ничего не должен, и менее всего я обязан какой-то русской суке, – огрызнулся Стирлинг.

Один из стражников ударил Стерлинга с такой силой, что стул чуть не опрокинулся.

– Миша! – закричала Василиса.

– Там еще четверо, – простонал парень в красном.

– В вашем доме? – заботливо, с тревогой в голосе спросила Василиса. И Бен почувствовал, как он гордится ею.

– Да.

Василиса что-то сказала стражам, и те вышли из зала.

– Они, не поднимая лишнего шума, сделают все, что в их силах, – заверила присутствующих Василиса.

– Но их всего двое, – удивился Вольтер.

– Двое здесь, и десять я оставила снаружи.

– Василиса, у меня нет слов.

Она нахмурилась:

– Мой дорогой Вольтер, ты же знаешь, я доверенное лицо царя Петра. Ты что же, думаешь, мне не полагается охрана и защита?

– Я бы хотел понять, что здесь происходит, – перебил ее Гиз. – Что это за люди с тобой, Джеймс? Что у тебя с ними общего? И кто этот человек?

Он указал пальцем в сторону незнакомца в красном, которому в это время удалось кое-как подняться и сесть на край стола. На лбу и висках его блестели капельки пота, а лицо искажала боль, и все же ему удалось улыбнуться Гизу слабой улыбкой.

– Господин Гиз, вы меня оскорбляете, мы встречались с вами, и не один раз. Я – сэр Исаак Ньютон.

В воцарившейся тишине только лица Василисы и Бена не исказила гримаса удивления. Они давно догадались, кто этот незнакомец.

– Сэр Исаак? Это невозможно! Вы же… – Гиз, не веря своим глазам, все же согласился признать, что перед ним сэр Исаак.

– Дряхлый старик? Совершенно верно. Но я же сказал вашему другу Бенджамину, что не терял времени даром.

– Вы приняли эликсир бессмертия? – спросила Василиса. – Или это особая, созданная вами иллюзия, которая заставляет нас видеть вас молодым?

– Нет, это не иллюзия. Это реальность. Но она стоила мне временной потери разума. Возможно… – он вздернул бровь, – возможно, в тот момент, когда я вернул себе молодость, я совершенно сошел с ума.

Бен сгорал от нетерпения.

– Как же комета? – выкрикнул он.

– Извините, что мне пришлось прибегнуть ко всей этой тайнописи, – сказал Ньютон. – Я был вынужден, поскольку никому из вас не доверял. Когда вы помещали новое тело в модель Солнечной системы, я наблюдал за вами, желая посмотреть на вашу реакцию.

– Вы были в тот момент с нами? – изумился Гиз.

– Да, укрытый эгидой, – признался Ньютон. – Она способна сделать человека почти невидимым.

– Вам удалось выкурить ядовитого паука из норки, – сердито заявила Василиса, бросив в сторону Стирлинга презрительный взгляд.

– Как вам удалось меня вычислить? – спросил Стирлинг.

– Догадаться, что ты участвуешь в заговоре? Не скажу, что это было просто. Первым сигналом для меня послужило письмо господина Франклина. Правда, тогда я находился в глубокой… м-м-м… депрессии. Но я вспомнил о Бене, когда на мой эфирограф пришло очень странное послание. – Ньютон слез со стола, ноги его дрожали. Он сделал несколько неуверенных шагов к креслу и опустился в него. – Сообщение пришло на мой эфирограф, которым я не пользовался много лет. Я думал, что его пары давным-давно не существует. Когда-то я подарил этот самописец своему ученику и другу. Но вместо его имени под посланием стояла подпись Минерва. [34]

Бен вздрогнул и одними губами прошептал:

– Минерва.

– Это было письмо-предупреждение, и к нему прилагалась формула. Оказывается, один из моих учеников… – Он остановился, переменившись в лице, будто рана в плече причинила неожиданную и острую боль. – Оказывается, – снова заговорил Ньютон, – французский король привлек к себе на службу нескольких философов, обладающих поистине выдающимися способностями. И, как верно догадался господин Франклин, именно они призвали с небес на наши головы этот камень – «небесное пушечное ядро», как назвала его Минерва. Минерва сообщала, что, по ее предположениям, у французских философов есть пособник в Англии. Я сразу же догадался, что это должен быть кто-то из вас. Поскольку, для того чтобы сделать первоначальные расчеты, требовались и модель Солнечной системы, и сродствоскоп. Я не знал одного и до сих пор не могу этого понять, как Джеймс мог предать свою страну.

– Может быть, – произнесла Василиса, – мы расспросим его об этом. Но чуть позже и с большим пристрастием.

– Когда я спрашивал о комете, – заволновался Бен, – я спрашивал, как ее можно остановить. Что мы можем сейчас сделать?

– У меня есть некоторые мысли на сей счет, – неопределенно произнес Ньютон. – Но, по правде сказать, я не слишком верю в их осуществимость, хотя надо попробовать. – Он кашлянул, закрыл глаза и откинулся в кресле. – Да, думаю, нам ничего не удастся сделать, но я вполне готов остаться здесь вместе с моделью Солнечной системы и обсерваторией…

– Сэр, – мягко произнес Вольтер, – Стирлинг со своими друзьями разбил и модель, и обсерваторию.

Ньютон вздрогнул и переменился в лице:

– Все значительно хуже, чем я ожидал. Но я все же должен попытаться остановить комету. И, конечно же, мне понадобится ваша помощь.

– Всех жителей Лондона надо эвакуировать, – сказал Гиз, выражая общую мысль.

– Безусловно, – согласился с ним Ньютон. – Через час или два я буду просить короля об аудиенции…

– И что? – перебила Василиса. – Вы скажете ему, что вы – сэр Исаак Ньютон?! Он не поверит! Он, скорее всего, прикажет вас арестовать. Уверена, когда узнают о произошедшем здесь погроме и убийстве, некоторых из нас тоже возьмут под стражу. Кто-нибудь хочет оказаться в тюрьме и с упорством идиота доказывать тюремщикам, что на их головы вот-вот упадет небесное тело? Но представим наилучший вариант: король вам поверит и объявит эвакуацию. Вы думаете, она будет проходить мирно? Грабители и мародеры наводнят город, толпа поднимет мятеж, всех философов сожгут как еретиков и колдунов.

– Василиса, что ты предлагаешь? – остановил ее живописания Бен.

– Мы должны покинуть город, и покинуть его прямо сейчас. Собрать записи Маклорена и взять с собой этого убийцу. Разве вы не понимаете, какая опасность грозит планете? Если один раз удастся воспользоваться таким ужасным оружием, то последует и второй раз, и третий… Сейчас Лондон, за ним Санкт-Петербург, Амстердам, Вена. Нам необходимо создать средство защиты. Сэр Исаак и Бенджамин обязательно должны покинуть Лондон, желательно, чтобы и все остальные последовали их примеру.

– И ты можешь устроить наш отъезд? – спросил Вольтер.

– Есть пароход, – ответила Василиса, – который через час может отчалить.

– Юная леди, – начал Ньютон, – я полностью понимаю и разделяю ваше беспокойство, но когда настанет ужасный момент трагедии, меня и тех, кто останется со мной, она не коснется.

Василиса от нетерпения принялась кусать губы. Бен в ее взгляде увидел несокрушимую решимость и упрямство.

– В таком случае я вынуждена настаивать. Я стою на страже ваших интересов и интересов всего мира, у меня есть солдаты и оружие, чтобы исполнить мой долг. Сэр Исаак, господин Франклин, господин Гиз, Вольтер и…

– Роберт Нейрн, – подсказал Роберт.

– Позвольте пригласить вас в качестве моих гостей на корабль. Приглашение обязательно только для сэра Исаака и Бенджамина. Остальные вправе покинуть корабль в любое время. Гиз, если хотите, вы можете оповестить жителей Лондона об угрожающей им опасности.

Гиз молчал и, не отрываясь, смотрел на Василису.

– Василиса, не делай этого, пожалуйста, – взмолился Бен.

– Милый мальчик, я делаю это для общего блага. Ты сам скоро поймешь. В Санкт-Петербурге философ, имеющий твой талант, не будет знать отказа ни в чем.

– У него отнимут лишь самую малость – свободу, – ехидно вставил Вольтер.

– Что значит свобода для такого человека, как сэр Исаак? – возмутилась Василиса. – Сэр Исаак, разве вам не приходилось по милости дураков вкушать прелести тюремного заключения? Разве вы были когда-нибудь настолько свободны, что могли делать то, что хотели?

– Василиса, это пустые слова, – не унимался Вольтер.

– Мой милый, дорогой Вольтер, – произнесла нежно Василиса, – несколько месяцев ты ублажал меня и радовал. Пожалуйста, не заставляй меня убивать тебя. Поверь, я не хочу этого делать, но я всегда выполняю то, чего требует от меня долг.

«Ты и со мной выполняла долг, – подумал Бен, и сердце у него оборвалось. – Но ведь я любил тебя». Неужели она подарила ему иллюзию любви только ради того, чтобы потом извлечь из этого пользу? Глядя на нее, такую решительную и властную, он понял, что могла.

– Господин Франклин, – вмешался Ньютон, – что вы скажете на сей счет?

– Я скажу, что, если мы откажемся от предложения Василисы, мы проиграем. По сути, она права.

– Славный мальчик, Бенджамин, – улыбнулась Василиса.

«Подожди, – подумал Бен, – продолжай верить, что я люблю тебя, что я, как верная собака, у твоих ног. Но придет день, и во имя „общего блага“, которое ты здесь проповедуешь, эта собака набросится на тебя».

– Допустим, – произнес Ньютон. – Но у меня в доме есть вещи, которые мне необходимо взять с собой.

– Пожалуйста, сидите, – попросила Василиса. – Скажите, где ваша эгида?

– Она была разрушена, когда malakus Брейсуэла попытался уничтожить меня.

– А где остатки?

– Эгида была надета под камзол.

– Составьте список всех необходимых вам вещей. Я не хочу подвергать вас риску и отпускать домой. Вам потребуется еще одно защитное одеяние, которое сделает вас невидимым. Бен и мои помощники упакуют все, что нужно. А сейчас, прошу вас, джентльмены, проводить меня в порт…

– Я остаюсь, – сказал Вольтер. – Я должен предупредить город о приближающейся катастрофе.

– Я тоже, – поддержал его Гиз.

– Как вам будет угодно, господа, – ответила Василиса. – Но вам все же придется подняться на борт моего корабля. Потом, на Темзе, мы пересадим вас в весельную лодку.

22. Мост

Реакция Креси была молниеносной: она метнула в Густава оставшуюся у нее в руках рукоятку меча. Рукоятка попала прямо между глаз, пистолет в руке Густава выстрелил. Рыжеволосая воительница разъяренной дикой кошкой бросилась на своего противника. В руке у нее блеснул неизвестно откуда взявшийся кинжал. Густав едва успел закрыться рукой от удара, нацеленного в глаз.

Адриана все еще не могла прийти в себя после неожиданного появления черного ангела – крылатой тени, лишенной каких бы то ни было признаков человеческого обличья. Вдруг она, как одержимая, бросилась на окровавленную постель и на коленях поползла к столику, стоявшему с противоположной стороны кровати: там лежал чудодейственный прибор. За спиной слышался звон хрусталя и фарфора: Креси и Густав вели бой. «О господи, да где же Николас?» – пронеслось у нее в голове.

Адриана нажала едва заметную кнопочку на кубе, та чуть слышно клацнула, и раздался мелодичный звук, который становился все выше и выше. После того как звук достигнет определенной высоты и замрет, необходимо поместить в полусферическое углубление шарик.

Послышался оглушительный грохот бьющегося стекла: Креси и Густав, с горящими огнем глазами, вцепились друг в друга мертвой хваткой и налетели на огромное, до самого пола, зеркало. Они разъединились, и голова Креси резко дернулась назад – Густав ударил ее кулаком в челюсть. Креси тяжело упала на пол. Ливонец на секунду остановился, чтобы вытащить вонзенный ему в живот кинжал. Сдавленное дыхание с ужасающим свистом вырывалось у него из горла. Глаза Густава, красные, как глаза сатаны, смотрели прямо на Адриану. Ей показалось, что она уже находится в преисподней.

– Сука, – холодно произнес Густав. – Ты надеешься столь просто разрушить наши планы?!

– Чьи планы? – кое-как выдавила из себя Адриана и в этот момент услышала неистовый стук в дверь спальни.

Густав засмеялся и, сжимая меч, бросился к Креси.

Дверь спальни распахнулась, четверо швейцарцев с пистолетами и обнаженными шпагами ворвались внутрь. Поднялась пальба, в огне и дыме исчезли фигуры гвардейцев. С криками и стонами двое повалились на пол. Адриана в растерянности заметалась: пальба оглушила ее она не слышала звук, который издавал куб.

Густав с широким мечом в руке повернулся к двум оставшимся гвардейцам.

– Они хотят убить короля! – заорал он. – Вы что придурки, совсем ослепли? Они убивают короля!

Его слова заставили гвардейцев замереть разве что на секунду. В следующее мгновение они разрядили пистолеты в Густава. Это было последнее, что они сделали в своей жизни: одним ударом Густав отсек ногу первому гвардейцу и в развороте вспорол живот второму.

В этот момент в распахнутом окне, с лицом страшным и неумолимым, как сама смерть, появился Николас, сжимая пистолеты в обеих руках. Он выстрелил ливонцу в спину. Тот издал чудовищный рык, развернулся и поднял свой меч. Из второго пистолета Николас выстрелил ему в лицо, и Густав рухнул на пол.

Секунду оставшиеся в живых глядели друг на друга. Креси неуверенно пыталась встать на ноги, у Николаса в руках дымились два пистолета, Адриана, тяжело дыша, вжалась в стену, вцепившись руками в прибор. В два прыжка Николас преодолел разделявшее их с Адрианой расстояние и обхватил ее руками:

– Прости, прости меня, – шептал он, целуя ее волосы. – Я увидел, что этот негодяй направился к окну… – Вдруг он увидел, что она совершенно голая, и кинулся на поиски какой-нибудь одежды, чтобы прикрыть ее тело.

– О господи, – воскликнул Николас, заметив на ней кровь; наконец он увидел ангела.

За все время ангел не издал ни единого звука, он даже не пошевелился. Так и стоял, укрыв короля крылами, и глядел на людей пылающими глазами. Они заменяли королю его ослепшие глаза. Этими глазами Людовик видел мир. И ужас, который внушали глаза, превосходил ужас самого ада.

Казалось, мир исчез, он больше не существует. Адриана услышала, как прибор пискнул в последний раз. Это означало, что он установил гармонику короля.

– Прощайте, ваше величество, – прошептала она и бросила шарик в углубление. Он тотчас раскалился докрасна, так как катализатор поймал эфирные колебания короля. Ангел вознесся туманной дымкой, и король вновь сделался видимым, представ во всей своей наготе. Он стонал, беспомощно прикладывая руки к ранам.

Подобный черному серпу, разрезающему воздух, ангел несся к Адриане. Николас одним прыжком встал между ними, но черное лезвие прошло сквозь него, как сквозь пустоту, и устремилось к голове Адрианы.

Вспышка адской боли ослепила ее: Адриана больше не видела зажатый в руке куб.

Адриана пришла в себя. Креси и Николас несли ее на руках. Они стремительно прокладывали себе дорогу сквозь толпу придворных, застывших в изумлении, сквозь мириады красных вспышек и искр, которые, возможно, были всего лишь ее болью. В мозгу пульсировала боль, рождающаяся где-то в руке. Адриана с трудом осмотрела руку: нечто исковерканное, черное…

«Лучше потом рассмотрю», – проплыла в голове мысль.

– Куда мы идем? – задыхаясь, спросила она.

– К карете. Маркиз обещал предоставить мне карету, – ответил Николас.

– Нет! Мы не можем сейчас уехать!

– Она потеряла рассудок, – произнесла Креси. – Ты только посмотри на ее руку.

– Нет, послушайте меня. – «Нужно, чтобы они поняли», – твердила про себя Адриана. – Я могу остановить ее… комету. Я знаю, как остановить ее.

В этот момент они покинули дворец и окунулись в Душную темноту ночи. На небе горели звезды, и легкий сухой ветерок, казалось, нес с собой запах раскаленного железа.

– Адриана, – сказала Креси, – если мы вернемся, нас арестуют и повесят. Вы понимаете это? Мы пытались убить короля, но наша попытка провалилась. Мы не можем вернуться.

– Тогда я вернусь одна, – сказала Адриана и попыталась вырваться из их рук. Но они лишь крепче ухватились за нее.

– За нами, скорее всего, уже пущена погоня, – сказал Николас. – Охрана Версаля получила подкрепление. Пока царит неразбериха, у нас есть немного времени. Но придворные запомнили наши лица и укажут, в каком направлении мы скрылись.

Адриана увидела, что ее пеньюар забрызган кровью. Голова была необыкновенно ясной, и оттого боль чувствовалась еще острее. Она сосредоточилась в запястье, остальную часть руки Адриана просто не ощущала.

Наконец они добрались до кареты. Адриана притворно расслабилась и обмякла, будто покоряясь принятому ими решению. Но как только тиски рук ослабли, она вырвалась и побежала.

Она пробежала всего три ярда и упала.

– Глупая девчонка! – кричала Креси. – Вернитесь! Вы ничего больше не сможете сделать там, в Версале! Если вы действительно знаете, как остановить комету, сделайте это в безопасном месте, там, где вам дадут довести дело до конца!

– Мне нужна лаборатория Фацио!

– Это невозможно, Адриана! Туда нельзя! Если вы хотите заниматься наукой, найдите другое место, вы можете…

– Мне там нечего будет делать! Мы упустим время, и я не смогу повернуть его вспять!

Николас схватил Адриану сзади, и они с Креси силой запихнули ее в карету.

Она оказалась лицом к лицу с Торси.

– Ради всего святого, сядьте и прекратите кричать! – зловеще прошипел он.

– Мы потерпели фиаско, – признался ему Николас.

– Да, – сухо ответил Торси. – Судя по вашим лицам, там было все очень плохо. Вам хотя бы ранить его удалось?

Николас захлопнул дверцу, и карета тут же тронулась с места.

– Он ранен, – ответил Николас.

– У вас что, прибор не сработал? – спросил Торси. – На Мартина он подействовал.

– Я… я им не воспользовалась, – призналась Адриана.

– Нет, она его применила, – опровергла ее слова Креси.

– Торси, я им воспользовалась не вовремя, я знаю, как остановить комету! И я попыталась все объяснить королю, я пыталась убедить его пойти на это.

– О боже! – устало буркнул Торси. – Все усилия напрасны! Все пропало!

– Повторяю, она применила прибор, – сказала Креси с некоторым запозданием, но все же применила.

– Там был черный призрак, – объяснил Николас. – Он поразил ей руку.

– Он и тебя поразил, – добавила Адриана. – Этот призрак разбил куб. Я не предполагала, что, нанося через эфир удар этой силе, могу получить ответный удар. Какая я была дура!

– Поэтому прибор не сработал, – подвела итог Креси.

– Вполне возможно, – устало согласилась Адриана.

Уже вовсю светило солнце. Карета остановилась. Торси вышел, отряхнул короткие, до колен панталоны, поправил парик и шляпу.

– Здесь я распрощаюсь с вами, – сказал он. – Карета доставит вас в маленькую деревушку в Миди. Там вы получите свежих лошадей, провизию, подложные документы, с которыми сможете пересечь границу и попасть в Швейцарию. В придачу вы получите карту и по ней доберетесь до моего старинного приятеля, он вас укроет на первое время.

– Мадемуазель нужна операция, – сказала Креси.

– Это возможно только в Миди. От больших городов и застав держитесь подальше. Боюсь, что Ботем уже разослал по эфирографам приказ о вашем аресте. Будьте покойны, вся Франция гонится за вами.

Адриана попыталась что-то сказать, но у нее не хватило сил: кружилась голова и бил озноб, боль в руке терзала невыносимо. Вместо нее вопрос, который она хотела задать Торси, задала Креси:

– Разве вы с нами не поедете, сударь?

Торси криво усмехнулся:

– Я предал короля, а значит, и весь род Кольберов. Я попытался спасти Францию, но это у меня не получилось. Я не спас Францию, но я и не покину ее.

– Вы настоящий мужчина, сударь, – сказала Креси и поцеловала его в щеку.

– Благодарю вас, мадемуазель, – ответил Торси. – Да хранит вас обеих Бог. За нами остался мост. Я со своими людьми взорву его, погоня отстанет, у вас будет время оторваться и затеряться среди лесов и полей. Это последняя любезность, которую я могу вам оказать. – Он поклонился и пошел в противоположную сторону.

Адриана насчитала десять человек, следовавших за ним, это были Черные мушкетеры. Она взглянула на Николаса, и ее поразило выражение крайней решимости на его лице.

– Нет, – простонала она, собрав все силы.

– Я вернусь, если смогу, – ответил он. – Знай, я очень люблю тебя.

Она попыталась схватить его раненой рукой, но запах обгоревшей плоти ударил в нос, и она вновь чуть не потеряла сознание.

– Креси, остановите его, – умоляюще прошептала Адриана.

– Лишний человек на мосту Торси не помешает, я тоже пойду с вами, – сказала Креси.

– Нет, Вероника, ты нужна Адриане, не оставляй ее одну, – остановил Креси Николас. – Из нас двоих ты более надежная защита для нее.

– Как это ни печально, но я вынуждена согласиться, – ответила Креси, и голос ее дрогнул. – Береги себя, мой друг.

– Николас, – позвала Адриана, когда он уже поставил ногу на ступеньку кареты.

Он застыл и опустил глаза:

– Что? – произнес он с видимым усилием.

– Я люблю тебя. Пожалуйста…

Он закрыл глаза и покачал головой.

– Я вернусь, – только и сказал Николас и с этими словами выпрыгнул из кареты.

Мгновение спустя карета тронулась, грохоча и качаясь на колдобинах проселочной дороги.

– Надо чем-нибудь обернуть руку, – сказала Креси, когда они тронулись в путь.

– Ах, оставьте, мне это совершенно безразлично.

– Адриана, пусть мужчины из-за своего тупого героизма убивают друг друга. А мы останемся жить – вы и я. Я позабочусь о вас.

– Я люблю его, Вероника.

– Я знаю. Но я уже как-то говорила, что если кто-нибудь и может выжить…

– Вы можете увидеть, чем у них все кончится, Вероника?

Креси обняла ее за плечи, погладила по голове.

– Если вам этого очень хочется, – ответила она.

– Прошу вас.

Торси сидел верхом на лошади, в то время как Николас и сапер прилаживали под мостом взрывчатку. Занималась заря, было ясно и прохладно, наконец-то наступила настоящая осень. Деревья дрожали от запоздалого холода и щедро сбрасывали листву, она тут же превращалась в тысячи крошечных флотилий и пускалась вниз по реке.

– Взрывчатки может не хватить, – сказал сапер, и на его черном от загара лице отразилось беспокойство.

Торси пожал плечами:

– Видно, такова судьба. Сделай, что можешь.

Николас высунул голову из-под моста:

– Мост должен быть взорван. Погоню необходимо остановить.

Торси удивленно раскрыл глаза.

– Подойди сюда, Николас, – сказал он. Николас подошел; лицо встревоженное, но полное решимости. Торси внимательно посмотрел на него.

– Почему ты не сказал мне, что влюбился в эту женщину? – наконец спросил он.

– Потому что это касается только меня.

– Мы работаем вместе несколько лет, Николас, и я никогда прежде не видел, чтобы тебе изменял здравый смысл.

Николас нетерпеливо махнул рукой.

– У меня все в порядке со здравым смыслом, и все это время я верно служил вам.

– Не всегда, ты не смог убить короля.

– Это было выше наших возможностей. Нечто… какое-то существо защитило его.

– Очень хорошо, – сказал Торси. – Если все в порядке с твоим здравым смыслом, то садись на лошадь и догоняй их. Предоставь мне решать вопрос с мостом.

– Чтобы остановить погоню, вам нужна моя помощь, – решительно ответил Николас.

– Теперь ты видишь, Николас? Именно это я и имел в виду, когда говорил о потере здравого смысла. Если взрывчатки хватит, то погоню можно будет остановить. Если не хватит, то – нет. Что еще мы можем сделать?

Николас нахмурился, будто только сейчас все понял.

– Вам безразлично, остановим мы погоню или нет, – произнес он.

– Ты прав. Я не собираюсь разыгрывать сцену «Горацио на мосту» ради спасения твоей любви, Николас. Я хочу, чтобы все помнили, что я умер достойно, как подобает мужчине и дворянину моего положения и звания. Ты понимаешь меня?

Николас облизал пересохшие губы.

– Вам вообще незачем умирать, – сказал он.

– Ох, Николас. Я посвятил служению королю и Франции всю свою жизнь. Я знаю, что такое Бастилия, и я не хочу там сгнить, как никчемный бродяга. Моя Франция и мой король – не важно, как они оценят мою жизнь, – они будут знать, что я умер достойно. Но тебе, мой друг, незачем здесь со мной оставаться.

– Я всегда был предан тебе, отец, – ответил Николас.

– Да, ты был хорошим сыном, д’Артаньян отлично тебя воспитал. Я горжусь тобой. А сейчас уходи!

В этот момент послышались крики Черных мушкетеров, они начали выстраиваться на мосту в две линии, взяв на изготовку мушкеты. «Смелые ребята!» – подумал Торси, увидев, кому они готовились дать бой.

Навстречу неслась сотня Королевской конницы. На секунду Торси испытал приятное чувство гордости: он, Кольбер, человек, который еще что-то значит. Засвидетельствовать последние минуты его жизни выслали сотню Королевской конницы, а не наемного убийцу, который прирезал бы его как последнюю собаку.

– Черт! – выругался Николас и бросился к своей лошади, где осталось оружие.

– Николас, умоляю, уезжай, – закричал Торси.

– Взрывчатка еще не заложена.

– Это уже не важно. Уезжай, сын! – Он вздрогнул и поморщился, как от боли. Раздался первый залп, восемь его мушкетеров разрядили мушкеты почти одновременно. Пока они перезаряжали, огонь открыла вторая линия.

Конница ответила градом пуль. Трое мушкетеров упали, пули засвистели вокруг Торси и Николаса. Николас опустился на колено, вскинул мушкет и выстрелил. Торси пожал плечами и беззаботно вытащил один из пистолетов. Прекрасный пистолет, когда-то король подарил этот пистолет его прославленному дяде.

Николас поменял оружие: он отложил мушкет, взял в руки карабин и выстрелил.

Второй залп конницы уложил всех мушкетеров Торси. Сапер полетел в реку, сраженный не то метким стрелком, не то шальной пулей. Шнур так и остался не зажженным.

– Зажги взрывчатку пулей, – очень спокойно попросил Николас Торси. – Если ты зайдешь справа, тебе ее будет видно. Стреляй же, – крикнул он, вскочил на ноги, выхватил крафтпистоль, обнажил шпагу и побежал по мосту.

Торси посмотрел ему вслед и с горечью подумал, что его сын не имеет ни малейшего представления об эстетике смерти. Сам Торси намеревался встретить свою смерть, гордо стоя на мосту с поднятым пистолетом и вызывая огонь на себя.

Конница не собиралась открывать огонь по Николасу. Кавалеристы спешились и стали стеной. Когда Николас добежал до середины моста, они открыли огонь. Николас крутнулся на месте, а Торси почувствовал, как пуля царапнула ему плечо, а вторая вошла в живот. Удивленными глазами он смотрел, как на белоснежной рубашке расплывается красное пятно.

– Проклятие, – пробормотал он.

Николас выстрелил из крафтпистоля, сноп огня вырвался на достаточно большое расстояние и достиг стоявших стеной кавалеристов. Пятеро упали на землю. Николас что-то закричал, потрясая шпагой, в то время как Торси приготовился к новому залпу кавалеристов. Но вместо этого он увидел, как, салютуя Николасу шпагой, из шеренги выступил вперед капитан конницы. Николас, слегка покачнувшись, встал в оборонительную позицию.

«Молодец, делает свое дело! – подумал Торси. – Он задержит конницу и выиграет несколько минут для своей возлюбленной». Но это, в конечном итоге, разрушило собственные планы Торси. Он прикинул, что, когда конница вступит на мост, он потеряет достаточно много крови и уже не сможет встретить их с тем вызовом и достоинством, как планировал. Торси вздохнул: «Николас был хорошим сыном, он заслужил, чтобы отец помог ему».

Торси, покачиваясь, дошел до края моста, постарался разглядеть бочонок с порохом. Затем обернулся назад посмотреть, чем закончится поединок Николаса и капитана. Незнакомое, непрошенное чувство гордости шевельнулось у него в душе.

Николас совершенно не чувствовал левую руку, но она была ему и не особенно нужна. Сейчас ему нужна была только кровь, хотелось, чтобы она не так быстро вытекала из ран в его теле.

Человек в форме капитана, салютуя, поднял вверх шпагу.

– Я капитан Клеве, бросьте шпагу, я гарантирую вам достойное обращение, – выкрикнул он.

– Ставлю капитана против капитана, – ответил Николас. – Если вы согласитесь со своей конницей провести здесь час, то я сдамся.

– Через час вы умрете от полученных ран, – заметил ему капитан. – А если сдадитесь сейчас, то вас еще сможет спасти врач.

– Дайте мне слово, и я сдамся сейчас.

Клеве секунду раздумывал, затем сказал:

– Вы со своими компаньонами пытались убить короля, месье! Вы заслуживаете смерти! Но должен признаться, только ваша смелость и моя честь сдерживают солдат: они готовы застрелить вас немедленно.

– Вам так дорог король? Он вас изрядно облагодетельствовал? Я знаю, какого мнения конница о короле. Те мушкетеры, которых вы убили, всегда, во все времена преданно служили Франции, чего не скажешь о кавалеристах. Все ли вы готовы отдать жизнь за безумного, околдованного короля?

– Я знаю свой долг. Ваши слова не заставят меня ему изменить.

– Я собственными глазами видел, что в короля вселился дьявол, – выкрикнул Николас.

Кавалеристы загудели.

– Советую сдаться, а потом мы выслушаем ваши сказки.

Николас тяжело перевел дух:

– Сударь, я вижу, вы человек чести, поскольку не вынудили меня хитростью отдать вам шпагу. Честь – редкое качество в наше время.

– Не могу с вами согласиться, – ответил Клеве.

– Защищайтесь, – крикнул Николас, – пока я не истек кровью и могу держать шпагу.

Клеве сделал несколько выпадов. С невероятной быстротой он то сокращал, то увеличивал расстояние между ними. Николас не трогался с места, спокойно отражая ложные атаки, пока неожиданно Клеве не перешел в боевую атаку. Николас отразил нацеленный клинок и сделал резкий выпад, стремясь нанести противнику удар в живот. Клеве мгновенно опустил кисть и парировал удар, но Николас успел отскочить, ускользнув от клинка противника, и молниеносно направив свою шпагу ему в горло. Клеве споткнулся и отступил назад, Николас рванулся вперед, пользуясь выигранным преимуществом. К несчастью, его левая нога совсем онемела, и он упал на одно колено. Клеве и не думал давать ему шанс подняться: все в гвардии знали, что Николас еще ни разу не проиграл поединка. Клеве вспомнил об этом как раз вовремя, он с удовлетворением услышал тупой удар: его клинок вошел в тело Николаса и уперся в кость. Ответный удар Николаса безжалостно пронзил ему сердце. Клеве вздрогнул, задохнулся и упал.

Николас, покачиваясь, поднялся на ноги.

– Кто следующий? – выкрикнул он.

Торси перешел на противоположный берег. Он решил, что лучше подойти к бочонку с порохом поближе. С расстояния в десять шагов он мог не попасть в цель из пистолета, особенно если учесть, что руки сильно дрожали, расстояние же в один фут гарантирует, что он не промажет. Торси остановился, не дойдя до намеченной позиции нескольких шагов, отсюда он еще мог видеть Николаса.

Он удостоверился, что мальчик одержал победу, и довольно покачал головой. Затем преодолел оставшиеся шаги и приставил дуло пистолета к деревянному бочонку.

– Вверяю себя тебе, Господи, – сказал он. – Подвластен только твоему суду, и никто более не смеет меня судить. – Он остановился. – Люблю тебя, мой король, – прошептал он. – И только потому, что я любил тебя, я… – Он плотно стиснул зубы. – «Каким сентиментальным делает человека смерть», – подумал Торси и нажал курок.

Николас не слышал взрыва, он его почувствовал. Собрав остаток сил, он добежал до края моста и прыгнул в воду. Вода показалась ему прохладной и ласковой, и он на какое-то мгновение подумал, что все будет хорошо. Сжав волю в кулак, Николас поплыл.

Вынырнув, чтобы набрать воздуха, он увидел мост. Окутанный клубами дыма, тот остался таким же прочным, как и прежде.

Николас почувствовал, как что-то забарабанило по спине, вода вновь сомкнулась над головой. Погружаясь все глубже и глубже, он видел, как красный покров обволакивает его, словно мантия кардинала.

– Его больше нет, – тихо сказала Креси, – он умер.

Адриана не издала ни единого звука, даже не вздрогнула от страшных слов. Слезы не брызнули из глаз, и черное горе не сдавило горло. Она только слышала, как стучит сердце, и от каждого удара кровь волной пробегает по телу.

– Им не удалось взорвать мост? – спросила она Креси.

– Не удалось, мост устоял, – последовал ответ.

– Тогда они догонят нас через пару часов.

– Раньше, – ответила Креси.

– Пусть карета едет дальше без нас.

– Хорошо.

– Тогда, – еле выговорила Адриана, – выходим. Пусть они гонятся за пустой каретой. Мы хоть немного времени выиграем. Пойдем через лес вдвоем, вы и я.

– Вы не можете. Ваша рука… – попробовала остановить ее Креси.

– Я не могу провести в Бастилии остаток своих дней, – ответила Адриана.

– Уверяю вас, ни одной из нас эта судьба не грозит, – заверила ее Креси.

– Я не хочу умирать, жизнь так прекрасна.

По лицу Креси никогда ничего нельзя было прочесть, но Адриане показалось, что на долю секунды оно осветилось гордостью.

– Прекрасно, – сказала Креси, – в таком случае пойдемте.

23. Пушка

По вечернему небу плыли тучи. Они были похожи на истлевшие лохмотья, влекомые в неизвестность быстрым течением темных вод. У Бена жалобно ныло сердце.

– Интересно, какая она? – раздался голос Василисы, стоявшей у борта корабля в нескольких футах от Бена.

– Ну вот, теперь в тебе философ, наблюдающий природное явление, сменил тирана, подчиняющего всех своей воле, – проворчал Бен. – Интересно, что ты почувствуешь, когда в один миг оборвется миллион человеческих жизней?

– То же самое, что и ты, Бен. Смерть неизвестных мне людей вызовет лишь ужас. А гибель тех, с кем я была знакома, кого знала… – Она беспомощно развела руками. – Я буду молиться за них. Или надеяться, что им посчастливилось спастись, что господин Гиз и Вольтер уговорили их бежать из Лондона. Я буду оплакивать Лондон.

– Мы могли бы спасти его.

– Не думаю, – ответила Василиса. – Я знаю, в глубине души ты благодарен мне за мое тиранство. Ты спасен, и разве человек может мечтать о большем? И нравственная ответственность за эту катастрофу ляжет не на твои плечи. Ты можешь поиграть на струнах совести, теша себя мыслью, что нужно было бы остаться в городе вместе с Гизом и Вольтером до конца.

У Бена внутри все болезненно сжалось, слова Василисы обжигали истиной.

– Она может показаться в любой момент, – сказал сэр Исаак, подходя сзади и осторожно придерживая висящую на перевязи руку. Взгляд у него был зачарованный, остановившийся, будто он уже видел нечто ужасное.

– Возможно, мы вообще ничего не увидим, – сказала Василиса. – В конце концов, нас от Лондона отделяют три сотни миль.

– Значит, здесь глубоко? – отрешенно спросил сэр Исаак, не сводя глаз с южной стороны неба.

– Да, под нами большая глубина, – ответила Василиса.

– Думаю, это очень хорошо, – пробормотал сэр Исаак.

Бен заметил, как Василиса недоуменно нахмурилась, и хотя он совершенно не понял, что хотел сказать этим великий маг, он не чувствовал в себе и тени привычного любопытства.

– Какой величины, говорите, этот камень? – спросил Роберт. Он казался самым подавленным из всех.

– С милю в диаметре, – ответил сэр Исаак. – Может, и больше, а может, меньше.

– А вдруг мы вообще ничего не увидим, – выразил сомнения Роберт.

– Думаю, увидим, – успокоили его.

Стирлинг тоже был здесь, на палубе, скованный цепями по рукам и ногам. Он следил за небом с хищной Улыбкой.

– Что, Стирлинг, с радостью ждете появления кометы? – зло спросил Бен. – Будете наслаждаться ужасным зрелищем?

– Нет, не с радостью, но с удовлетворением, – ответил Стирлинг. – Возможно, это принесет покой моей душе.

– Ваша болезнь значительно серьезнее той, что владела мною, – чуть слышно произнес сэр Исаак. – И все же в этой катастрофе моей вины больше, чем вашей. Если бы я так долго не пребывал в уединении, то смог бы остановить комету.

– Как?

– Точно не знаю. Но не Господь Бог благословил создание этого оружия, и не волей Господа быть этому оружию уничтоженным.

Внимание Бена привлекли произошедшие на небе изменения.

– Вот она, – закричала Василиса.

Над южным горизонтом возникла точка ослепительно яркого света, ярче любой звезды, которую Бену когда-либо доводилось видеть. Пронизывая облака, точка медленно приближалась.

Облака озарились сиянием, и тотчас все небо на юге вспыхнуло пламенем. Комета вновь появилась, выплыв из огня. Она стала еще ярче, так что смотреть на нее было почти невозможно.

Лишь Стирлинг сохранил дар речи. Его лицо в голубоватом инфернальном свете отливало серебром.

– О господи! – произнес он.

У Бена так тряслись руки, что, когда рука Василисы коснулась его, он непроизвольно вцепился в нее, как безумный.

Новое солнце зашло за тучу – и вновь вынырнуло, увеличившись в размерах раз в пятьдесят, сияя ослепительным белым светом. Вся южная часть неба побелела. Все, находившиеся на палубе, закричали: свет исчез, вместо него вверх взметнулась бесконечная черная башня – верхушка ее терялась в чернеющей пропасти небес.

В Зеркальном зале в окружении придворных сидел Людовик XIV. На нем был свадебный камзол, чуть ли не сплошь покрытый алмазами и изумрудами. Таким же изобилием драгоценностей сверкали наряды придворных дам и кавалеров.

Кресло Людовика размещалось на возвышении, вокруг которого сидели и стояли все его дети. Неподалеку расположился и Фацио де Дюйе, серьезный и встревоженный.

– Когда это начнется? Долго нам еще ждать? – спросил Людовик де Дюйе, переводя взгляд с окон Зеркального зала, смотрящих в сторону Лондона, на маленькое зеркало перед собой.

– С минуты на минуту, ваше величество. Но я должен предупредить вас, что расстояние между Версалем и Лондоном значительное, поэтому мы мало что сможем увидеть, а в худшем случае не увидим вообще ничего.

Людовик угрожающе нахмурился. Настал момент истины! Франция должна наконец-то понять и снова полюбить свое Солнце.

Вздох изумления пробежал по сверкающей великолепием толпе вельмож и придворных и превратился в волну аплодисментов.

– Что происходит? – спросил Людовик.

– Небо, сир, – ответил Фацио, – вы видите, что с ним творится? Я был не прав, отсюда отлично видно.

Людовик сквозь огромные окна Зеркального зала посмотрел на черное ночное небо.

– Я ничего не вижу, – закричал он.

Но остальные видели, поскольку волна пораженных возгласов усилилась.

«Ты не можешь этого видеть, потому что не вижу я, – послышался голос ангела. – Вернее, вижу, но иным зрением, тебе недоступным. Ты же знаешь, я могу оживлять и преобразовывать только те зрительные образы, которые хранятся в твоей памяти. Этой картины в твоей памяти нет».

– Покажи любой ценой, – раздраженно закричал Людовик.

«Как вам будет угодно, ваше величество. Смотрите зеркало. Коль ваше величество настаивает…»

Небо вдруг изменилось. Но не вид его – словно оно стало другим на вкус или на ощупь. Король почувствовал нечто ужасное, он осязал огромную дыру в небе и сквозь нее – взгляд призрака.

– Остановись! Остановись! – с трудом выдавил король. Бездна вновь превратилась в обычное оконное стекло, в котором отражалось обычное небо.

– Сир, что с вами? – тут же со всех сторон раздались голоса.

– Ничего! – закричал король и усилием воли заставил себя расслабиться. «Веди себя как король. Будь королем! – уговаривал себя Людовик. – Подари своим подданным самое великолепное из тех зрелищ, коими ты баловал их на протяжении всего своего правления. Пусть это будет кульминационным моментом всей твоей жизни».

Он успокоился и обратил внимание, что в его волшебном зеркале появилось нечто новое.

Вечерний Лондон, на который уже легли тени величественных соборов, омыл поток света.

Людовик радостно вскрикнул, его восторг был подхвачен громом аплодисментов остальных зрителей.

– Что? Что это? Что происходит? – не мог понять Людовик.

– Это комета показалась над горизонтом, ваше величество. Картина очень живописная, комета, будто молния, озарила все небо.

«Я действительно ничего не вижу, – подумал про себя Людовик. – Я совершенно ослеп».

«По мере своих сил я помогаю тебе, – успокоил его ангел. – Последнее время я постоянно помогал тебе быть королем».

– Последнее время? – прошептал Людовик, и страх охватил его.

«Когда комета упадет на Лондон, я вынужден буду на время покинуть тебя».

– Почему? – вслух спросил король.

«Когда ты бросаешь в пруд камешек, кругами по воде расходится рябь. Рябь, которую произведет падение кометы, плохо сказывается на ангелах моей природы, мы тяжело заболеваем. Сейчас я остался с тобой для того, чтобы ты смог увидеть свой триумф. Меня сотворили, чтобы служить тебе, великий король. И мне доставляет радость видеть твое торжество».

Секунду Людовик переваривал слова ангела, затем снова обратился к Лондону. Город затопило белым светом, все было белым. Гладь Темзы, сверкая, отливала серебром.

– Ты уйдешь, и я снова ослепну? – спросил Людовик.

«Ты же знаешь, что ослеп во время пожара на барже. Но ты не потерял своего лица. Ты вел себя достойно. Ты был и остался королем».

– Да, я король, – уверовал Людовик и позволил себе удовлетворенно улыбнуться.

Неожиданно Лондон погрузился во мрак.

«Я немного приглушил свет, чтобы он не слепил тебя невыносимой яркостью. Сейчас ты снова увидишь Лондон», – пояснил ангел. Людовик открыл рот, чтобы спросить, что означает эта темнота, но в это мгновение Лондон омыла новая волна света. Над городом появился огромный огненный шар величиной в полнеба. Фацио не рассчитал! Но не успел Людовик так подумать, как Лондон исчез. На секунду он ощутил порыв огня и ветра, а потом все исчезло, осталась лишь серебристая поверхность зеркала.

«Прощай, мой король», – услышал Людовик, и сразу же мир погрузился во мрак. Он слышал, как вскрикнул Фацио, почувствовал прикосновение чьих-то рук к своему телу.

– У него раны! – крикнул кто-то. – О боже, он истекает кровью!

Но Людовика это больше не волновало. Он почувствовал тяжесть, будто его засыпало землей, и он погружается все глубже и глубже. И снова ему было десять лет, он обнимал маленького Филиппа и успокаивал его, твердя, что все будет хорошо.

– Правда, будет? – недоверчиво спрашивал Филипп.

– Конечно. Ведь Господь любит нас. И с тобой ничего плохого не случится, потому что я люблю тебя. Потому что ты – мой брат, а я – всемогущий король.

Он видел, какими печальными глазами посмотрел на него Филипп, и произнес в ответ дрожащим голосом:

– И я люблю тебя, Луи, поэтому не хочу, чтобы ты был королем.

Он понял смысл слов Филиппа и улыбнулся, отдавшись на волю сна, он так давно не знал покоя, так давно к нему стремился.

Не прошло и четверти часа, как начался дождь, но вместо капель на землю падали пылающие камни. Перепуганные придворные воспрянули было и начали аплодировать. Но когда все девять окон Зеркального зала задрожали и зазвенели бьющимся стеклом, все вмиг затихли.

Адриана не видела пылающего неба, она лежала на постели из листьев, тело тряслось в лихорадке. Креси и пожилая крестьянка пытались унять огонь, сжигающий изнутри ее тело.

– Я никогда не думал… – простонал Стирлинг. Черная колонна приобрела форму гриба и продолжала расти, закрывая собой небо.

В лицо Бену ударил порыв ветра. Гребное колесо жалобно заскрипело, когда на него посыпались сверху осколки небес.

– Смотрите! – закричала Василиса, показывая рукой в сторону моря.

Бен увидел, как у самого горизонта вздымалась волна. Она была таких чудовищных размеров, какие невозможно представить. Матросы завопили, указывая в противоположные стороны, – там рождались такие же огромные волны.

– Теперь ты понял, жалкое подобие человека, что натворил? – спросил у Стирлинга Ньютон.

Стирлинг судорожно завертел головой.

– Я… да как я… – Он не мог вымолвить ни единого вразумительного слова.

Но их никто и не услышал бы: все поглотил ужасающий грохот. Казалось, за пятьдесят миль от них одновременно выстрелили тысячи пушек. Бену же почудилось, будто это не грохот, а предсмертные крики миллиона людей слились и превратились в небывалый раскатистый стон.

– Ты со своими французскими друзьями уничтожил не только Лондон. Ты что, разве не просчитывал, что произойдет на земле после падения кометы?

– Конечно же просчитывал! Но я не знал, что там, наверху, действуют совсем другие цифры и расчеты!

– Если ты понимал, что масштабы мироздания так велики, почему не догадался, что вмешательство в непознанную бесконечность вызовет разрушения великих масштабов?

Стирлинг не успел ничего ответить, закричали что-то на своем языке русские матросы.

Бен осознал, что все еще продолжает держаться за руку Василисы.

– Что такое? – спросил он.

– Волна, – спокойно сказала она, показав рукой на юг. Такой волны Бен никогда не видел, даже представить не мог. Волна напоминала фантастическую опухоль, вода вздулась на высоту четыре ярда. Она неслась на них с невероятной скоростью. На западе, там, где был Лондон, она казалась еще громаднее, на гребне кипела пена.

Василиса выдернула руку и побежала по палубе, она что-то кричала по-русски. Корабль подняло вверх, и весь корпус содрогнулся. Палуба уплыла у Бена из-под ног. Бесконечно долго он висел в воздухе среди черных облаков, огненных стрел и бушующих волн. И вновь почувствовал под собой палубу, встретившую его чудовищным ударом, от которого вывернулась лодыжка, а рот и нос наполнились кровью.

Палуба стояла почти вертикально. Бен полетел вниз, как галька, пущенная по поверхности пруда. Он кричал и пытался уцепиться за что-нибудь. В Бостоне Бен слыл отменным пловцом и не знал себе равных. Оказавшись в воде, он ощутил быстрое течение, как в его родной Чарльз-Ривер, поток тут же подхватил его. Ничего подобного он раньше не испытывал, казалось, что сам Нептун сжимает его в кулаке. Но Бену повезло: течение не увлекло его вниз, а несло по поверхности.

Первоначальная паника улеглась, давление потока ослабло, и даже мелькнула надежда на спасение. Бен перевернулся на спину и поплыл туда, где различал в темноте громаду корабля, очерченную линией огней, – корабль лежал на боку, на расстоянии сотни ярдов от него.

Бен закричал. Течение, безумно сильное вначале, постепенно ослабевало, пока не стало похожим на быстрое течение обычной реки. Мрак сгущался: над головой с огромной скоростью неслись облака необъятных размеров и поглощали остатки света. Вся южная сторона неба казалась черной стеной, и только искры адского пламени освещали ее. Казалось, это следы копыт беснующегося в танце дьявола, он торжествовал победу, он украл у Господа небо. Над водой пронесся глухой звук, похожий на отдаленный выстрел пушки.

Пошел дождь – огромные горячие соленые капли с примесью песка. Огни корабля исчезли во мраке ночи. Теперь Бен лишился цели, к которой плыл, напрягая силы. Он окончательно потерял ориентир. Тогда он вновь попытался найти течение, чтобы отдаться на его волю. Это оказалось нелегко. Дождь лил с такой силой, что дышать на поверхности воды становилось так же невозможно, как и на глубине. Он лупил Бена по голове и плечам.

Через полчаса тело Бена стало слабеть. Море, безжалостное и равнодушное, приготовилось поглотить его.

24. День чернее ночи

Бен почувствовал, как первая струйка воды попала в легкие, и, собрав крохи сил, которые уж никак не надеялся в себе обнаружить, принялся отчаянно бить по воде ослабевшими руками и ногами. Он кричал что было мочи, с каждым криком набирая полный рот воды. Черные воды не сочли тело Бена подходящей забавой. Они равнодушно понесли его в неведомые дали, как обломок, как случайно подхваченный мусор. Силы таяли, а вместе с ними и надежда на спасение.

Мириады разноцветных огней вспыхивали на кебе и гасли. Потом погасли совсем. И снова вспыхнули, но уже справа от Бена. Что это? Самоцветы? Вначале дождь поливал огнем, камнями и соленой водой, а теперь – самоцветами?

Бен снова принялся кричать и барахтаться, но делал это уже бессознательно, повинуясь животному инстинкту, существующему вне его.

– Тебе чертовски повезло, Бен, – радостно вопил Роберт, стараясь перекричать шум дождя. Бен, перевалившись через борт, трупом упал на дно шлюпки. – Мы проплывали в каких-нибудь двадцати футах, но если бы не твой крик, мы бы тебя не заметили.

– Я увидел свет фонаря. – Бен едва нашел силы для ответа. – Должно быть, вы проплывали совсем близко.

– Мы начали тебя искать, когда еще можно было различить хоть что-то. А сейчас – такая темень, хоть глаз выколи, ничегошеньки не видно.

Сэр Исаак сидел молча, с его шляпы тонкими струйками стекала вода. И мыслями он улетел куда-то так далеко… Бен очень надеялся, что это не новый приступ безумия. В шлюпке их было только трое.

– А где Василиса? – спросил Бен.

– Не знаю, парень. Думаю, корабль пошел ко дну. Ты уж прости за такую новость, но новости получше я для тебя не припас.

– Возможно, утром…

– Утром нас здесь уже не будет, – спокойно произнес сэр Исаак.

– Сэр, что вы хотите этим сказать? – удивился Бен. В ответ Ньютон лишь улыбнулся, а Роберт ткнул пальцем в сторону большого медного шара, который делил с ними шлюпку. В диаметре шар был фута два, у одного из полюсов виднелся крепежный крюк, шесть тросов, отходивших от него, цеплялись к бортам шлюпки.

– Итак, теперь мы готовы? – вновь заговорил Ньютон. Роберт недоуменно пожал плечами, а у Бена совсем не осталось сил, чтобы выяснять, что означает эта загадочная фраза сэра Исаака.

Ньютон пододвинулся к шару и произвел с ним какие-то манипуляции.

– Осторожно, смотрите, чтобы вас тросами не зацепило, – сказал Ньютон. Но Бен не мог даже пошевелиться. Шар засиял красным светом и, что еще удивительнее, начал подниматься вверх. Тросы упруго натянулись, а шар поднимался выше и выше. Тросы зазвенели, запели на ветру, и шлюпка, покачиваясь, поплыла по воздуху.

Только по колыханию шлюпки Бен догадался, что они летят. Кромешный мрак теснил со всех сторон, и лишь шлюпка островком света плыла по этой черноте. Дождь не лил, а стоял стеной, случайные вспышки молнии раздирали небо на части, но, как только молния гасла, шлюпку вновь поглощала непроницаемая, как забвение, темнота.

– Мы все еще поднимаемся? – спустя какое-то время спросил Бен.

– Да, – ответил Ньютон. – Я хочу подняться выше облаков, выше дождя.

– Выше дождя, – эхом повторил Бен, стараясь понять, не погрузился ли Ньютон в безумие, но воздержался делать какие-либо выводы.

В конце концов, ему довелось лететь в шлюпке по небу. Так отчего же не воспользоваться случаем и не узнать, какой запах у облаков.

Дождь прекратился. И ветер принес специфический аромат: резкий запах гари перебивался другим, химическим и острым. Беглецов омывали потоки то холодного, то горячего воздуха. Жуткая тишина окутывала их, как вата, слышались лишь дыхание, звон тросов да доносившиеся издалека глухие раскаты грома.

– О господи, – воскликнул Роберт, – смотрите!

Вспышка молнии осветила под ними одно облако, затем другое. Клокочущая масса походила на огромный организм, внутренности которого поочередно вспыхивали светом, пробивающимся наружу сквозь скрученную спиралью кожу. Футов сто отделяло шлюпку от этого неведомого живого чудовища.

Бен робко поднял глаза вверх.

– Если мы выше облаков, то где же звезды? – удивился он.

Звезд действительно не было видно, лишь таинственное, загадочное мерцание пронизывало пространство, в котором они плыли. С ужасом Бен осознал, что свечение имеет узор. Секунду назад казавшееся непроницаемым, небо сделалось полупрозрачным, вспыхнул ярко-желтый овал, будто кто-то зажег свечу, желтый глаз напряженно вглядывался в пространство.

Бен спал, лежа на влажном дне шлюпки. Сон был прерывистый, беспокойный. Несмотря на смертельную усталость, мысли в голове неслись потоком, путались, сбивались, закручивались вихрем и вновь выстраивались вязкой, изнурительной чередой. Бен проснулся, потревоженный необычным светом.

– О, луна показалась, а звезд все нет, – пробормотал где-то рядом Роберт. – Как странно.

Огромный шар спокойно изливал красноватый свет на облака, оставшиеся внизу. И даже при этом пусть сумеречном, но все же освещении, Бен не видел ни конца, ни края этой бесконечной пустыни клубящегося тумана.

– Какая яркая луна, – произнес Роберт, голос его дрожал.

Сэр Исаак пробормотал что-то невнятное. Бен недоуменно и зачарованно смотрел на огромный красноватый диск.

– Кратеров не видно, – пробормотал он. – И людей там нет. Роберт, это же не луна, это солнце.

– Солнце? Но небо-то черное. И солнце… оно такое бледное!

Прошло время, солнце стало ярче, но не ослепляло, на него еще можно было смотреть, не отводя глаз. Небо окрасилось в янтарный цвет, ближе к горизонту сгущавшийся до грязно-коричневого.

– Мы изменили мир, – вздохнув, тихо сказал Ньютон. Он сам только что проснулся. – Остается лишь надеяться, что Господь простит нам эту вольность.

– Я не понимаю, – забеспокоился Роберт, – я не философ, я… это что – конец света? Армагеддон?

Ньютон не сводил глаз с солнца.

– Мои исследования в области истории позволяют мне сделать заключение, что конец света еще не наступил, – ответил на вопрос Роберта Ньютон. – Подождем несколько дней, и тогда все станет ясно, господин Нейрн. Во всем, что творится, я понимаю не больше вашего. Думаю, и у господина Франклина нет никаких объяснений. Так что, господин Нейрн, смею заметить, вы оказались в хорошей компании. Но скажу вам, что если это и не то время, которое предсказал Иоанн Богослов в своем «Откровении», то во всяком случае его канун. Это время, когда необходимо воспользоваться разумом, дарованным нам Богом, чтобы постичь суть явлений и окружающего мира. И главное – мы не должны допустить повторения подобной катастрофы.

– Повторения? – изумился Бен.

– Если один безумец призвал с небес комету, и она упала на наши головы, то, что мешает другому безумцу последовать его примеру. Нужно сделать так, господин Франклин, чтобы повторение стало невозможным. И мне сейчас крайне необходим личный секретарь, лаборатория и помощник. Короче говоря, нет ли у вас желания стать моим учеником?

Предложение Ньютона поступило слишком поздно и обещало слишком мало, но кроме этой призрачной надежды, Бен ничего не видел на горизонте своей жизни.

– Да, – после длинной паузы произнес Бен. Согласие было продиктовано не наивностью Бена, не его безудержным тщеславием приобщиться к великому Ньютону, нет, в нем зарождалась мудрость. – Да, я согласен стать вашим учеником. – И это было первое решение в его жизни, которое Бен принял трезво и спокойно.

Дробь дождевых капель о черепичную крышу вывела Адриану из состояния глубокого забытья. В обрывках памяти она пыталась отыскать ответы на вопросы: где она и что с ней произошло?

Последнее, что она отчетливо помнила, было то, как они с Креси бежали по лесу, и как нестерпимо болела рука.

Она поднесла к глазам правую руку и едва не рассмеялась в отчаянии безумия. Так странно. Вместо руки – култышка. Кисти больше не существовало. Адриана осторожно прикоснулась к чистой повязке, и от острой боли судорога пробежала по телу.

В памяти всплыли горячечные сновидения, которые терзали ее в грязном бревенчатом домишке. Сейчас она лежала в небольшой комнате, на чистой постели. За окном, изукрашенным узорами трещин, лил сильный дождь. Веяло сыростью и резким запахом серы.

Адриана попыталась подняться, но тут же поняла: рано – она слишком слаба. Движение вызвало приступ тошноты. К счастью, возле кровати был предусмотрительно оставлен ночной горшок.

Дверь скрипнула и открылась. Вошла Креси, одетая в просторное коричневое платье, коротковатое для ее высокого роста.

– Что? Что такое? – Креси опустилась на колени рядом с ее кроватью, держа в руке влажное полотенце. – Ну вот вы и пришли в себя. Как вы себя чувствуете?

– Вероника, где я? Сколько дней я провела в беспамятстве?

Креси легонько коснулась лба Адрианы.

– Вы очень сильно болели, – ответила она. – Временами мне казалось, что вы не выживете. Вы уже видели свою руку?

– Да.

– Прошло больше недели с того дня, как мы покинули Версаль. Вы помните тот день?

– Да. И Николас…

– Ну что ж, тогда мне не нужно ничего вам рассказывать. – Она помолчала и добавила: – Вы и так все знаете.

– Я одна во всем виновата! Если бы не мои колебания…

– Вы просто чуть раньше потеряли бы руку, вот и все, – оборвала ее Креси. – Не надо больше об этом. Нам и без того предстоит много хлопот. Теперь нужно думать не о прошлом, а о будущем.

– Много хлопот?

– Да. Сейчас поясню. После того как мы оставили карету, нам не пришлось долго скитаться по лесу, да вы и не могли идти долго. Нам попался домик лесника, его жена умела лечить травами. Но вашу кисть все равно пришлось ампутировать.

– А как же погоня?

Креси криво усмехнулась:

– На следующий день выстрелила пушка Ньютона, и после этого преследователи потеряли к нам интерес.

– Правда?

– Адриана, вся западная сторона запылала огнем, с неба посыпались камни. Они горели, и от них загорелся лес. А несколько часов спустя исчезло солнце.

– Исчезло?

– Да, его закрыли непроницаемые черные тучи. И дождь с тех пор льет не переставая. Вы чувствуете, какой отвратительный запах он принес с собой? Все низины затоплены, я вынуждена была перевезти вас из домика лесника в более безопасное место. Я убила какого-то господина и его возницу, так у нас появилась карета, на которой мы и добрались до этого дома.

– Чей это дом?

– Мадам Аларан. Она тоже состоит в «Корае». Нам дали кров, но долго здесь оставаться мы не можем. Все поля в округе затоплены, а слуги в панике бегут, они думают, что наступил конец света. – Креси сардонически улыбнулась. – Но в каком-то смысле эти беды нам на руку. Дороги, ведущие к Версалю, размыты, это облегчает наше бегство и служит защитой от преследователей. Адриана вспомнила свои расчеты падения кометы.

– Я так и не увидела этой ужасной катастрофы, – пробормотала она.

– Это не важно, – тихо сказала Креси. – Достаточно того, что я видела. Уверяю вас, это еще не конец света. Но времена настали смутные и безрадостные. Мы с вами должны как можно быстрее покинуть Францию, пока вы в состоянии путешествовать.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что вы носите в своем чреве ребенка, моя дорогая, – ответила Креси.

Она стояла перед растерзанным и покинутым людьми Версалем. Адриана знала, что все это происходит во сне, она ясно ощущала, что продолжает лежать в постели. Может быть, Креси взяла ее с собой в свои видения? Большая часть дворца уцелела, но окна были выбиты, и струи дождя проникали внутрь, стекали по влажным стенам, словно слезы Творца, опечаленного увиденной картиной мира.

Омываемая потоками дождя, Адриана добралась до грота Фетиды. Со смешанным чувством жалости и триумфа она рассматривала лицо Людовика-Аполлона и заметила, что у него изменилось выражение глаз. Не могущественный монарх устремлял на нее властный взор – на нее смотрел маленький мальчик с печальными глазами, маленький мальчик, которого все предали.

Изменилось и лицо Фетиды – Адрианы. Оно сделалось старше, по-другому изогнулись губы – то ли тревога оставила свою печать, то ли другое, глубоко запрятанное в душе чувство.

Внезапно и сильно заболела рука, будто напоминая, зачем она пришла сюда. Адриана приблизилась к статуе Фетиды и пристально посмотрела ей в глаза. Она не отводила взгляда, не мигала, проникая все глубже и глубже в самую суть, пока не увидела атомы и математическую формулу, которая из этих атомов сотворила форму. Адриана радостно засмеялась, увидев красоту творения.

Улыбаясь, она левой рукой отбила мраморную кисть Фетиды и приложила к своему обрубку. Написала уравнение, ранее не существовавшее. Она писала его не пером и чернилами на бумаге, а атомами, так, как делает это сам Господь Бог.

И сон, или видение, растаял. Она проснулась, пробуждение стерло из памяти отдельные моменты сновидения. С каждой новой минутой она забывала все больше и больше, ширилось время – сжималась память, пока не исчезли последние подробности и детали. К тому моменту, когда Адриана окончательно проснулась, поверх покрывала лежали обе ее руки.

Эпилог

Ангел королей

Петр Алексеевич, император всея Руси, а также Ливонии, Карелии и Швеции, мерил широкими шагами скромные пространства Летнего дворца. Он походил на запертого в клетку тигра. Сорокавосьмилетний император не мог усидеть на месте от избытка энергии, ее было так много, что впору позавидовать молодому. Император жаждал деятельности.

Но как он может действовать, коли ему ничего не известно?! Да, конечно, он получил несколько донесений. Но общая картина выходила такая, будто все эфирографы в мире вдруг и разом вышли из строя. Да, ему известно, что живописное зрелище, которое все наблюдали два дня назад на западной и южной стороне небес, последовавшее затем солнечное затмение и не свойственные этому времени года дожди – лишь малые неприятности по сравнению с теми катаклизмами, что обрушились на Европу. Из двух десятков русских послов, купцов и тайных агентов, бывших в Голландии, только один соизволил прислать донесение. Хотя то, что он получил, и донесением назвать совестно! Несколько в панике от написанных строк о снопах огня, падающих с неба, и невероятной высоты волнах, смывающих плотины и дамбы. Амстердам – город, не знающий себе равных, построенный на клочке суши, отвоеванной у воды, – неожиданно и без сопротивления сдался морю. Во Франции умер Король-Солнце, и смерть его повергла страну в хаос. А из Лондона вообще ни слова, словно все агенты вмиг куда-то испарились.

Все эти бедствия, обрушившиеся на головы западных соседей, пока что миновали Россию. Пока!

Царь прошел в кабинет и оглядел большие круглые диски, в строгом порядке развешанные по стенам. По шкале на дисках, сообщающихся с хитрыми приборами на крыше, можно было определить время, направление ветра и его силу. Сегодня приборы доложили, что ветер западный и очень сильный.

Помаявшись еще немного, он вышел во двор и обратил глаза к небу, затянутому жуткими облаками неправдоподобного желтого цвета. На их фоне гордо и величественно развернулся в своей красе Санкт-Петербург. Бедствия пока не подступили к стенам прекрасного города. Хотя вода в устье Невы и поднялась, но не настолько, чтобы угрожать наводнением. Как всегда, когда царь Петр любовался своим городом – любимым детищем, душа его преисполнялась гордости. Каких-нибудь двадцать лет назад здесь простирались лишь топи да болота, и лачуги убогой не видно было. А теперь, поди ж ты, стоит город, да какой – загляденье, столица, построенная лучшими архитекторами и мастерами, которых он выписывал из Италии, Франции, Голландии, да и свои потрудились на славу. Вот стоит новый величественный город, ознаменовавший рождение новой эры Российской империи и всего мира.

Нельзя допустить, чтобы серьезная опасность угрожала этому городу. Но что же ему, царю, предпринять? Глаза вновь вопрошающе поднялись к небу, ища и не находя ответа. Ворча себе под нос, он направился к придворным философам. Но и они ничего путного ему не сказали. В конце концов он вышел на Троицкую площадь, прошел вдоль Невы и долго смотрел на маленький деревянный домик, который некогда построил и в котором жил, пока из топких болот вырастал его город. Многим казалось странным, что у подданных Петра дворцы куда более роскошные, чем у самого императора. Но для Петра достоянием являлась вся Россия. Он всем сердцем любил скромный Летний дворец с его четырнадцатью комнатами да еще Монплезир, такой же маленький и уютный. В Монплезире он мог сидеть со своей подзорной трубой и наблюдать за кораблями. В этих по-домашнему уютных дворцах он наслаждался редкими и оттого столь ценными минутами уединения с Катенькой.

Возвращаясь с площади, он завернул в трактир «Четыре фрегата», толпа, приветствуя его, взорвалась воплями. Быстрый и острый взгляд Петра выхватил из толпы бражников голландского и французского послов, сидящих в разных концах залы в окружении своей свиты. Они безрадостно приветствовали царя, их лица явно свидетельствовали о том, что они уже приняли изрядную дозу успокоительного зелья и теперь омывают щеки слезами горя.

– Водки и бренди! – громогласно провозгласил Петр.

В таверне воцарилась глубокая тишина, когда Петр прошел и уселся в самом центре залы. Он осушил первую чарку, налил вторую и громко произнес:

– Друзья, в мире случилось нечто ужасное, но мы до сих пор не знаем, что именно и каковы пределы этого несчастья. Уповая на божью волю, надеемся, что скоро все прояснится. До нас дошли страшные новости: в Европе на головы наших соседей и собратьев обрушились чудовищные напасти, поэтому я хочу поднять чашу за упокой души тех, кто погиб. Мы слышали, что Амстердам ушел под воду, но я верю, и вера моя крепка, что в Голландии море никогда не победит человека! Если сегодня море и поглотило город, то эта победа временная! – С этими словами он поднял свою чарку. Его поддержали возгласами одобрения. Царь взглянул на голландцев и понял, что тронул их суровые, закаленные ветром и морем сердца.

Кровь, согретая бренди, взыграла в нем, и он поднял чарку для второго тоста.

– Обращаюсь к моим французским друзьям. Знайте, сердце мое скорбит о вашей печальной судьбе. Но, если в том будет нужда, Россия всегда готова вам помочь. – Он окинул взглядом трактир. – А какие новости у моих английских друзей? – спросил он, но англичане, сидевшие с понурыми лицами, ничего не ответили.

В трактире «Четыре фрегата» люди согревались горячительными напитками и бравыми речами, а небо тем временем становилось все темнее, все холоднее. Наконец Петр вышел в непроглядную ночь и направился домой. Добравшись до постели, он лег. И ему приснился сон.

Ему снова было десять лет. Он, дрожа, прятался в темном углу. Его мать, Наталья, затаилась рядом. В темноте он не мог различить ее лица, но помнил его таким, каким видел в последний раз: смелым, решительным. Несколько часов назад, когда злая судьба столкнула их лицом к лицу с разъяренной толпой стрельцов, вооруженных мушкетами, пиками и бердышами, мать стояла, крепко держа его за руку, и говорила голосом уверенным и сильным.

Стрельцов не иначе как бес попутал. Бунт? Они со времен Ивана Грозного верой и правдой служили царю, являлись личной охраной ему и чадам его. И вдруг подняли бунт, да не где-нибудь, а в стенах самого Кремля. Как гончие псы, охотятся за царской семьей, кого найдут – убивают, грабят царские палаты. Маленький Петр со своей матерью и братом Иваном спрятались в темной трапезной.

«Если мне суждено остаться в живых, – решил про себя Петр, – стрельцы мне за все ответят. Придет день, и они на своей шкуре испытают не только страх, пережитый царем, но и его царскую волю».

Кремлевские палаты обернулись подвалами, полными голодных крыс.

Поздно ночью мать, решив, что он крепко спит, выбралась из укрытия.

– Матушка, – шепотом позвал Петр.

– Чадушко мое, я должна узнать, что творится, – сказала мать, гладя его по голове. – Оставайся здесь и присмотри за Иваном. Сидите тихо-тихо.

– Они могут убить тебя, – беззвучно плакал и цеплялся за материнский подол маленький Петр.

– На это они не решатся, – успокаивала его мать. – Даже стрельцы не посмеют зайти так далеко. Они не убьют меня. Петруша, будь хорошим мальчиком, оставайся здесь, Иван без тебя пропадет.

Петр посмотрел в сторону старшего сводного брата и кивнул головой. В темноте он почти ничего не видел и от страха едва мог говорить.

– Я присмотрю за ним, – пообещал Петр матери.

Она ушла. Прошло какое-то время, и из соседних залов до Петра долетело мужское пение; вскоре он увидел, как движется к ним желтый трепещущий свет. От страха Петра била дрожь, он задыхался. В свете факела показалось бородатое лицо стрельца, забрызганное кровью, с хищным оскалом бешеного пса.

Огонь тускло осветил трапезную.

– Может, тут серебро есть, – послышался голос.

– Может, – ответил другой.

– Не здесь ли царица затаилась? Проклятые Нарышкины! Эй, вы там! Слышите? Вы, проклятые Нарышкины!

Петру чудилось, что его затянуло глубоко под воду и ему никак не вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха. «Что же делать? Как спастись?»

И в этот момент что-то черное и мягкое окутало его, что-то, вселяющее покой. Он больше не видел стрельца, он больше не боялся.

– Здесь никого нет, – снова послышался голос. – В трапезной пусто.

Стрельцы ушли.

– Ты кто? – одними губами спросил Петр. Он знал – в трапезной кто-то есть. Уже сколько лет подряд ему снится один и тот же сон. Но на этот раз во сне появился некто новый, темный и сильный – надежный защитник, которого у него не было прежде.

– Я здесь, чтобы помочь вам, Петр Алексеевич, – прошептал мрак. – Есть ангелы, которые охраняют царей. И я – один из них.

Исчисление ангелов

ПРОЛОГ

Признание

Петр вздрогнул – капля крови попала ему на кафтан. Хотя он и встал на расстоянии не менее тридцати футов, подальше – не лишняя предусмотрительность, если используется кнут. В опытных руках кнут способен глубоко рассечь тело, так что кровь брызжет фонтаном, а сейчас кнутом орудовал настоящий мастер. Петр невозмутимо наблюдал, как сыпались удары. Истязуемый уже давно перестал кричать. Вместо этого он издавал какие-то странные, жалобные звуки, похожие на карканье, и лицо его выражало не столько муку, сколько растерянность, словно разум отказывался принимать то, что творили с его телом.

Петр подошел к истязуемому, тот был подвешен за связанные за спиной руки. Руки вывернулись, и человек имел вид почти комический, казалось, будто голова у него повернута задом наперед. Петр хотел удостовериться, не переусердствовали ли они – может ли Алексей еще говорить. Из груди страдальца вырвалось хриплое дыхание. Он плакал, слезы текли и, касаясь искусанных губ, окрашивались в красный цвет.

– Прости меня, – простонал Алексей.

Царь почувствовал, что у него перехватило горло. С трудом он произнес.

– До меня дошли слухи, что ты желал моей смерти.

Алексей судорожно дернулся, лицо исказилось до неузнаваемости, словно и по лицу его нещадно били.

– Я негодяй, я несчастный негодяй, – вырвались у него рыдания, – и умру сейчас. Надеюсь, что умру. Я согрешил против тебя и больше не достоин жить.

– Ты хочешь сказать, что у тебя не осталось сил, Алексей, – тихо произнес Петр.

Алексей засмеялся, но это был не смех, а какой-то полузадушенный кашель.

– Ты не похож на обычного человека, – смог выдавить Алексей. – Если ты – мера силы, то никто не может с тобой сравниться.

Легкая дрожь пробежала по телу Петра. «Если бы ты только знал», – подумал он. Царь откашлялся.

– Душа моя скорбит, что все обернулось вот таким образом, Алексей. И я знаю, что это моя вина и мое поражение.

– То, о чем ты спрашиваешь, – невозможно, – насколько мог резко, ответил Алексей. И неожиданно, даже с какой-то радостью, Петр понял, что тот злится, сверх позора и страданий у него достает еще сил злиться.

«Невозможно!» Это слово должно было стать тайным знаком. Петр должен был понять: он – причина, он – убийца.

– Ты никогда не понимал, – произнес Петр. – Каждый день, каждый божий день я работал, чтобы превратить Россию в ту страну, какой она может быть, должна быть. Каждый божий день! И каждый раз, когда я позволял себе минуту отдыха, чтобы выспаться, или поднять паруса и, наслаждаясь, отдаться вольному ветру, или просто почитать книгу, обязательно именно в этот момент случалось какое-нибудь несчастье. То сенатор окажется мошенником и попадется на взятке, то сумасшедший поп деревню живьем сожжет. Я создал армию и выиграл с ней столько войн. Я собственными руками строил корабли, и у нас теперь есть флот, чтобы защищать свои моря, и есть на чем возить наши товары во все страны света. И башмаки, что я ношу, заработаны мною, заработаны тяжелым трудом! Вот что значит править Россией! Я все это делаю для того, чтобы Россия стала сильной, могущественной державой, смогла занять достойное место в нарождающемся новом мире. Я веду ее этим путем. А ты? Ты тянешь ее назад и все смущаешь народ какими-то суеверными глупостями. Когда я взошел на трон, Россия была страной варваров, отсталой страной, посмешищем для всего мира. А сейчас – ты только посмотри на нас! Я так много сделал, что даже после моей смерти Россия уже не сможет повернуть вспять!

Какое-то время Алексей молчал.

– Я знаю, – наконец произнес он. – Но ты должен понять, я считаю, что ты выбрал неверный путь. Вы уничтожаете нашу церковь, рубите корни, отказываетесь от веры наших дедов и отцов. Ты вступил в сговор с демонами…

– Они не демоны, – оборвал Петр, чувствуя, как в нем закипает ярость. – Это наука. А ты хочешь, чтобы мы повернули назад? Ты что ж, хочешь, чтобы мы уступили соседям наши скованные льдом морские порты? Ты хочешь, чтобы мы снова вернулись в Москву, кутались в шубы и терпеливо ждали лета и благоденствия? Ты хочешь, чтобы мы погрязли в том невежестве, откуда я с таким трудом вытащил Россию? Или ты хочешь, чтобы она пала еще ниже?

Алексей посмотрел на него, черные круги легли вокруг его глаз, и, казалось, он смотрит из глубины черных глазниц.

– Да. Лучше мы будем страдать, как истинные христиане, чем пойдем по пути, что ты нам пророчишь. – Он сплюнул. Кроваво-красный плевок полетел в сторону ифрита, что маячил за спиной Петра. Петр едва посмотрел в ту сторону. Ифрит – закрученное спиралью свечение с единственным пламенеющим в центре глазом – всегда был с ним. Он был его телохранителем, более верным и преданным, чем любой, даже самый доверенный человек.

– Это творение науки, – сказал Петр. – Это открытие моих философов.

– Ваши философы открыли ворота ада и выпустили оттуда это чудовище.

Петр не стал вступать в спор, напротив, чтобы себя успокоить, сделал несколько глубоких вдохов. У него начало нервно подергиваться лицо, и он не хотел, чтобы с ним случился припадок.

– Ну что ж, раскаиваться ты не желаешь?

– Я раскаиваюсь, поскольку знаю, что я должен умереть.

– Тебе не нужно умирать.

– Я хочу умереть. Мне в жизни иного не осталось. Ты все отнял, ты отнял у меня даже Ефросинью…

– Твоя финская девка тебя предала, Алексей. Она нам все рассказала, да еще и придумала бог весть что, и все ради того, чтобы спасти свою жалкую шкуру.

Алексей опустил голову, волосы упали ему на лицо и полностью скрыли его.

– Все, что она сказала, – неправда. Но скажи мне, она осталась жива? – едва слышно произнес Алексей.

– Жива, – ответил Петр и развернулся, чтобы уйти. Но вдруг остановился. – Пойми, они же использовали тебя, – сказал он, – все эти бояре и попы. Ты был их оружием в борьбе со мной.

Алексей поднял на него глаза.

– Я сожалею только о том, что желал твоей смерти, – сказал он. – Я желал и боялся этого. Я всегда всего боялся, и особенно тебя, отец. Я всегда и всем не устраивал тебя. Я был не таким, каким ты хотел видеть своего наследника, преемника. Но сейчас я уже ничего не боюсь. Совсем скоро Господь призовет меня, и поэтому я прошу простить меня, и, возможно, кто знает, мы еще встретимся… – Он разрыдался, и на глаза Петра навернулись слезы.

– Я прощаю тебя, Алексей, сын мой. Прости меня, я потерял тебя.

Сказав это, Петр развернулся и вышел, у него больше не было сил выносить эту сцену. Как преданный пес, ифрит последовал за ним. Петр вернулся во дворец, сел за стол, остановившимся взглядом уперся в лежавший перед ним приговор собственному сыну. Зажатое в руке перо дрожало. Так он сидел несколько часов. Он так и не поставил своего имени под приговором. Вошли и доложили, что царевич Алексей скончался.

Петр вышел на воздух и стал смотреть на Неву, на плывущие по ней корабли. Царь плакал.

1722

Заседание Совета

– Стой, замри на месте! – заорал хриплый голос, перекрикивая вой ветра.

Красные Мокасины прищурился от бившего в глаза света и сквозь кисею сыпавшейся с неба крупы различил под тусклым фонарем четыре силуэта. У двоих были мушкеты. Красные Мокасины послушно остановился, понимая, что свет их не ослепляет и они видят его лучше, чем он их. Он лишь желал, чтобы они поскорее сказали, что у них за дело к нему, а то он продрог до костей, ноги заледенели и сделались тяжелыми. Впереди уже маячили огни города и впервые за последние дни обещали ему тепло и горячую еду.

– Куда идешь? – потребовал ответа все тот же голос.

Красные Мокасины уловил неприятный, тревожащий звук – клацнул затвор кремневого ружья, – и мурашки побежали у него по спине.

Красные Мокасины откашлялся и произнес:

– Иду на заседание Совета.

– Совета, говоришь? Это которого, городского, что ли?

– На заседание Совета, – повторил Красные Мокасины.

– О черт, Джон, – прошипел другой голос, – глянь-ка, это же индеец.

– Помолчи, – проворчал Джон. – Не слепой, вижу. Ты, парень, с оружием?

– Да, – коротко ответил Красные Мокасины.

Мушкет висел у него за спиной, и заметить его не составляло труда, но он не стал объяснять, что у него нет пороха и мушкет не заряжен. Его пистолет был спрятан под длинным, ниже коленей кафтаном, все медные пуговицы наглухо застегнуты, чтобы защититься от дьявольского холода. Там же находился и боевой топор. Оружие было спрятано потому, что по дороге в Филадельфию он не собирался ни с кем вступать в бой и тем более ввязываться в драку.

– Джон, ты же знаешь, они по одному не ходят, – сказал третий голос. – Если один появился, то где-то поблизости должны быть и другие. И на нем одежда французов. Черт меня дери, тут, кажется, какой-то неприятностью пахнет.

– Ты кто? Делавар? Могаук? – потребовал ответа Джон. – Ты один?

Красные Мокасины видел, как они вытягивали шеи, высматривая, нет ли за его спиной армии краснокожих воинов. Он слышал разговоры о том, как из-за нестерпимого холода то и дело возникали стычки между северными племенами индейцев и городами белых, такими, как Филадельфия. Но его нельзя было принять за делавара или индейца из Шести Племен. Он был чоктау и выглядел как чоктау.

– Я один, – заверил их Красные Мокасины. – У меня бумага есть.

– Бумага?

– Приглашение на заседание Совета.

– Заседание Совета, – как эхо, повторил Джон.

Что-то тут было не так, эти люди боятся не только нападения индейцев, но и еще чего-то. Они не понимают, о каком заседании он им толкует, но, будь они солдатами Филадельфии, им было бы известно о Совете. Он проделал путь долгий и трудный, однако не настолько трудный, чтобы потерять счет дням. Заседание должно состояться сегодня вечером, и поэтому не он один должен был прибыть в город. И стража у городских ворот должна знать об этом.

Ну конечно же, фонарь за спинами остановивших его людей не обязательно должен означать, что это городские ворота, как ему вначале подумалось. Как глупо он ошибся.

– Покажи бумагу, – хрипло потребовал Джон.

Красные Мокасины потянулся к своей сумке из оленьей кожи, висевшей у него на поясе, и в этот момент неожиданно к нему метнулась тень по имени Джон.

У него был только один выход – рухнуть на землю. Ни на что другое он просто не был способен – так устало и одеревенело его тело. Падая, он выставил вперед локоть левой руки, а правой пытался найти спрятанный под кафтаном пистолет и чувствовал, что не успеет. И тогда сделал единственно возможное – выдохнул всей грудью и выпустил томящееся в его легких дитя Тени. В мгновение ока оно появилось, чтобы защитить его, недовольно взвизгнуло, когда в него вонзилась шпага, и тут же удалилось – умирающий призрак устремился к Земле Вечной Ночи. А Красные Мокасины почувствовал только, будто его огрели дубиной, а не пронзили острым клинком, уткнулся лицом в стылую, твердую землю – это все же лучше, чем остаться без головы. Ему было очень больно, но не от удара – он лишился своего дитя Тени.

Когда он поднял голову, чтобы лицом к лицу встретить свою смерть, ударил гром и вспышка молнии осветила землю. Как сквозь сверкающую пелену, увидел он Джона с широко разинутым ртом – высокая, худая фигура в черной куртке и треуголке, с клинком в руке. Прежде чем вспышка погасла и все снова погрузилось во мрак, можно было различить троицу, стоявшую у Джона за спиной. Он заметил лишь их блеснувшие глаза и рты – как черные зияющие дыры. Последовали новый удар грома и новая вспышка молнии, и Джон теперь стоял на коленях, а один из троицы вертелся на месте волчком, и снова мрак все поглотил, и стон перекрыл вой ветра.

Локоть вдруг резко заболел, будто его обожгло огнем. Красные Мокасины упал на холодную землю, по-прежнему пытаясь вытащить спрятанный под кафтаном пистолет.

– А ну, вонючие отродья, пошли прочь отсюда! – заорал кто-то у него за спиной. Неизвестный выплевывал слова, как пушка выплевывает раскаленные ядра.

Красные Мокасины понял, что нападавшие разбежались. Он бы и сам их разогнал, если б смог.

Шаги приближались, и в этот момент он наконец нащупал во внутреннем кармане кафтана пистолет. Тяжелый сапог опустился ему на спину, он ощутил, насколько внушителен был его владелец.

– Эй, ты там, – раздался голос неизвестного. – Ты эти шуточки брось. Я только что спас тебе жизнь и желаю услышать слова благодарности. Так что давай поднимайся, только медленно. А то мне придется тебя распотрошить, как ту парочку.

Красные Мокасины вернул пистолет на место и с трудом, преодолевая боль, поднялся на ноги. Когда в ушах стих грохот пальбы, его чуткий слух уловил, что неизвестный не один. И как доказательство этого в следующее мгновение пучок теплого желтого света выхватил кого-то из темноты. Маленький фонарик зажегся в руках подростка лет шестнадцати, а может, и того меньше. Но не мальчик приковал к себе внимание Красных Мокасин, а обладатель тяжелого сапога, в чью грудь, не успев встать на ноги, он едва не уткнулся лицом.

Это был человек огромного роста, с бородой, в кафтане темно-красного цвета с синими обшлагами, надетом поверх черного камзола, на голове треуголка, отделанная серебряным позументом. Лица незнакомца почти не было видно – только борода, заплетенная в неисчислимое множество косичек, перевязанных черными ленточками.

– Провалиться мне на этом месте, – сказала борода, – да ты индеец. И из какого же ты племени?

– Из племени чоктау, – рассеянно ответил Красные Мокасины. Он был занят тем, что сосредоточенно считал окруживших его людей. Насчитал десять, включая бородатого.

– Чоктау? Эка, в какую даль-то тебя занесло.

– Далеко. Спасибо за помощь.

Он заметил, что Джон перестал дергаться, второй тоже лежал неподвижно. Двух остальных и след простыл.

– Думаю, и тех надо было пристрелить. Обычные разбойники, шляются по дорогам и грабят. Может, я бы тебя и не стал выручать, им бы оставил, да вот услышал, ты на совет какой-то направляешься. Правда, что ли?

– Да, все так.

Показалось, лицо незнакомца перекосилось, но, возможно, он так улыбался.

– Сколько лет тебе, мальчик? Сколько весен ты видал на своем веку?

– Это моя восемнадцатая.

Незнакомец хрипло рассмеялся:

– Короткий век прожит. Короткий, как сама весна. Это тебе не затяжная осень, а, что скажешь?

Красные Мокасины ничего ему не ответил. Мир для него перевернулся вверх дном, все потеряло свое значение и смысл, даже пронизывающий холодный ветер. Он стоял, и только одна мысль вертелась у него в голове: что нужно этому незнакомцу от него? Так он может и не вернуться живым из этого чужого ему мира. Но он все же очень надеялся, что этого не случится. Было бы глупо умереть, не дойдя нескольких шагов до места, куда так долго шел.

Он молчал, а незнакомец снова коротко хохотнул и тряхнул головой:

– Индейцы! Подумать только. Ну что, парень, лучше тебе остаток пути с нами пройти. Все равно мы в одно и то же место путь держим – я и ты.

– Вы тоже идете на заседание Совета?

– Ну конечно. А чего тут торчать? – Он махнул рукой в беспросветный мрак ночи. – Принимая во внимание свою репутацию, я решил, что будет лучше, если мои корабли не станут заходить в их гавань. Но позволь-ка мне представиться: меня зовут Эдвард Тич.

– Тич, – повторил Красные Мокасины. – Король Чарльз-Тауна.

– О, так ты слышал обо мне?! Слух дошел и до земли чоктау?

Красные Мокасины кивнул:

– Мы слышали о тебе.

Улицы Филадельфии были пустынны, но глаза индейца жадно ловили теплый желтоватый свет, лившийся из окон домов. Он вначале хотел было расспросить, как пройти к зданию городского Совета, где должно было состояться заседание, но, похоже, Тич знал, куда идти, и Красные Мокасины молча следовал за ним.

Филадельфия ничем особенно не отличалась от трех остальных городов белых – Байлокси, Нью-Пэриса и Чарльз-Тауна, в которых ему уже довелось побывать. Все в этих городах было прямоугольным: и дома, и окна в домах, и улицы. Все выглядело так, будто белые люди испытывали некую сверхъестественную любовь ко всему прямоугольному. Красные Мокасины видел в этом своеобразный ритуал, возможно, прямоугольность была источником, или одним из источников, откуда белые люди черпали свою недюжинную силу. Ему казалось, что существует некая связь между этой прямоугольностью и магией, которую белые люди называли наукой. Но как только он решил про себя, что понял смысл этой связи, он, смысл, тут же от него ускользнул.

Может быть, здесь, в Филадельфии, он наконец все поймет.

Он заморгал – неужели уснул прямо на ходу? Спутники поднимались по ступенькам какого-то большого здания. Кулак Тича загромыхал по тяжелой деревянной двери.

Дверь открылась, и оттуда хлынуло тепло, будто подул летний ветерок. Красные Мокасины готов был застонать от наслаждения – с такой нежностью, с такой лаской тепло коснулось его лица и рук. Нужда и лишения закаляют человека, но есть предел, за которым они начинают человека разрушать и делают его слабым. Сейчас он был именно слабым, и удовольствие вызывало у него еще большую муку, нежели та, которую могла бы причинить ему боль.

Он вошел внутрь вместе с Тичем и его компанией. С их появлением в зале воцарилась гробовая тишина.

– Боже милостивый, – пробормотал кто-то, – это же сам Черная Борода.

Несколько мужчин, сидевших вокруг большого стола, медленно поднялись. Красным Мокасинам все присутствующие казались на одно лицо, отличались только одеждой. Трое были во всем черном, лишь белые воротнички разбивали эту черноту. Остальные были одеты поярче, особенно выделялись четверо солдат в красных кафтанах. Они искоса поглядывали на свои прислоненные к стене мушкеты. А пятеро из сидевших за столом выглядели просто великолепно, по крайней мере с точки зрения белых: их наряд завершали странные шапки из искусственных волос на голове, которые, по мнению Красных Мокасин, весьма портили их вид. Именно один из них – розовощекий, упитанный юнец – ткнул пальцем в Тича:

– Что за наглость ты себе позволяешь, пират? Как ты посмел явиться в такое место! Я вздерну тебя на виселице прямо в порту.

Тич растянул рот в широкой улыбке и подбоченился.

– Не подобает так разговаривать человеку, облеченному властью, мистер Фельтон. – Голос Тича раскатами грома прокатился по залу.

Упитанный юнец – губернатор Фельтон, как догадался Красные Мокасины, – покраснел.

– Это крайняя дерзость, Эдвард Тич. Ты что думаешь, в этом зале или вообще где на белом свете найдется хоть один человек, кто поверит, что ты теперь не вызывающий отвращения и заслуживающий наказания преступник, а законопослушный гражданин? Ты что думаешь, если ты отказался от разбоя в открытом море, то можешь чинить разбой здесь, в здании Законодательного Собрания Каролины? Ты что, издеваешься над нами? Если ты пришел сюда с клинком и пистолетом, чтобы заставить нас исполнять твою волю, то приготовься к худшему. А если нет, то убирайся отсюда. Этот Совет – серьезный и авторитетный орган, и он влияет на судьбу каждого из нас. Мы не позволим тебе устроить здесь балаган.

– Может, пример покажете и для начала прекратите свое клоунское кривлянье? – проворчал Тич. Красным Мокасинам показалось, что он уловил в голосе пирата напряжение, как будто вежливость давалась ему неимоверными усилиями и в этот момент застряла у него костью в горле. – Ну и кого вы пригласили на этот Совет? Достопочтенных губернаторов? Да каждый из них слаб, как новорожденный котенок. Вы что ж думаете, они смогут выполнить то, что вы от них потребуете? Вы же знаете, что они на это не способны. Вижу, здесь министры собрались на свой шабаш, как я понимаю, Коттон Мэтер со своим выводком? О, я уверен, они тут долго трещали – ах, пардон, пардон за такое неприличное слово в такой приличной компании, – но они именно трещали, долго и громко о том, что я пришел вам дать. Я так понимаю, Корона еще не выдала бумагу, подтверждающую законность моего управления в колонии…

– Этого никогда не будет! – завопил, брызжа слюной и покраснев как рак, Фельтон.

Тич помолчал. Когда он вновь заговорил, голос его звучал угрожающе:

– Допустим. Но если вдруг твои джентльмены вздумают отнять у меня то, что я добыл в кровавом бою, позарятся на тот порядок, который я установил на Юге, – вы еще не забыли, что за хаос там творился? – то, милости просим, я их встречу с распростертыми объятиями. И до тех пор, пока там, за океаном, его величество изучает ваши писульки и примеряет ваши жалкие мнения к тем прочным основам, на коих стоит Старый Свет, я буду исполнять свой долг и править моими землями. И те, у кого в башке осталась хоть капля разума, поймут, что я явился сюда, чтобы оказать вам услугу.

– Ну и что же это за услуга? – тихо спросил человек в черном, которого Тич назвал Коттон Мэтером. Он выглядел смешно – обрюзгшее лицо, глаза навыкате, – но Красные Мокасины сразу почувствовал, какой силой воли и властью над людьми обладает этот человек. И еще он увидел в нем нечто неуловимое, необычное, что сразу же исчезло, как только он сморгнул.

Красные Мокасины очень устал.

– Я знаю, зачем этот Совет собрался, – продолжал Тич, обращаясь к проповеднику. – За два последних года никто не привез нам из Англии ни единой весточки, ни один английский корабль не пристал к нашим берегам, ни одного послания не доставил оттуда эфирный самописец. Также нет никаких вестей ни из Голландии, ни из Испании, ни из Франции. И ни одно судно из тех, что вы туда посылали, не вернулось. И у тебя кораблей уже не осталось, чтобы отправлять их в Старый Свет, поскольку там, на севере, рыщут французские корсары… Ну что, я попал в точку?

Стоявшие вокруг стола люди молчали и смотрели на Тича. Он обвел их победоносным взглядом:

– И вы уже ничего не можете сделать, когда стоит такой дьявольский холод. И индейцы свирепствуют в лесах и не подпускают тебя к ним близко, так что вы теперь и новых кораблей построить не можете.

– У нас есть корабли! – сказал один из носителей париков, засовывая в рот трубку, которая до той поры безучастно тлела угольками.

– Конечно, если кораблями считать маленький шлюп и прогнивший фрегат. Теперь уж всем ясно, что-то неладное стряслось с Альбионом, коль оттуда не возвращается ни один корабль. И вам сейчас нужен опытный в военном деле человек, тот, кто отправится туда, и вернется, и привезет правду, и выведет нас всех из неведения, избавит от слухов и домыслов.

– Черная Борода, а почему тебя это так беспокоит? – спросил Фельтон, стряхивая несуществующие пылинки со своего бархатного кафтана. – Ты же утверждаешь, что изоляция от Старого Света тебе-то как раз на руку. С чего это вдруг ты вызываешься нам помочь?

Видно было, как Тич задрожал мелкой дрожью и как напряглись мышцы его рук под курткой.

– Я отвечу, господин губернатор, и я больше не буду повторяться, а вы это зарубите себе на носу. Кем бы ни был в ваших глазах Эдвард Тич, но он прежде всего англичанин. И я не одной крови с этим немецким его величеством, королем Георгом, и за все то плохое, что я в жизни сделал, я заплачу сторицей. Но знайте, я люблю свою страну, и если с ней случилось несчастье, то меня это очень и очень волнует.

– Ну а сверх прочего, – тихо заговорил Коттон Мэтер, – если вы вызвались нам помочь установить прервавшуюся связь с нашим монархом, вы понимаете, какие препятствия могут возникнуть у вас на пути? Ах, прошу прощения, если оскорбил вас своим замечанием.

Тич пожал плечами:

– Да какое тут оскорбление?.. Я что, не понимаю, что своей головой рискую, ну а вы, джентльмены, рискуете либо получить, либо потерять мою помощь. Заметьте, я вам не один корабль предлагаю, а целых четыре, и на каждом по сорок пушек, и на каждом – команда матросов, а сверх того я предлагаю еще и свою персону в качестве адмирала этой флотилии.

– Пират во главе кораблей его величества? Какая нелепица! – вскричал Фельтон, но был он при этом похож на маленькую шавку, лающую на большого грозного пса.

– Ну что ж, господа, – вступил в разговор человек в синем кафтане, – мы встали перед выбором: с одной стороны – сам дьявол, с другой – француз. И мы должны решить, кто страшнее.

Все посмотрели в сторону говорившего – человека с мужественным лицом. Собравшиеся вокруг глаз морщины свидетельствовали о грузе ответственности и забот, которые он нес на своих плечах. На вид ему было за сорок. По его воротнику и перьям на шляпе Красные Мокасины догадался, что он и есть тот самый француз, которого только что упомянули.

– Господин Бьенвиль, – брюзгливым тоном начал Фельтон, – бесспорно, вы хорошо понимаете положение, в котором мы оказались. Последнее, что мы слушали из Англии или Европы, было то, что наши страны вели войну, и сейчас почти ежедневно ваши соотечественники совершают на севере нападения на наш берег.

Красные Мокасины тряхнул головой, он силился вспомнить. Бьенвиль? Он еще раз пристально взглянул на человека в синем кафтане и вспомнил. Ребенком ему приходилось видеть его, наверное, раз пять, тот приезжал со своими людьми в деревню Чикасауэй и вел переговоры с его дядей и другими вождями племени. Это были первые белые в жизни маленького индейца, которых ему довелось увидеть.

Француз откашлялся:

– Я называю вас губернатором, сэр Фельтон, потому что на эту должность вас определил король. Прошу вас, отвечайте на мою любезность такой же любезностью.

Фельтон покраснел и недовольно кивнул:

– Приношу свои извинения, губернатор Бьенвиль.

– Принимаю ваши извинения, сэр. Что касается затронутого вами, губернатор, вопроса о нападениях, то я не могу отвечать за Новую Францию и Акадию, могу лишь заметить, что если здесь зима такая суровая, то там, на тех широтах, она еще суровее. И одному Богу известно, на что могут пойти люди, доведенные холодом и голодом до отчаяния. У меня практически нет с ними связи, и я думаю, что власть там попала в руки негодяев, и я считаю, что в английских колониях это в состоянии понять. – С этими словами он остановил свой взгляд на Черной Бороде.

Тот в ответ только пожал плечами.

– И как губернатор Луизианы разве я не запретил военные вылазки во Флориде и на Западе и не добился прекращения там огня? Джентльмены, это наше обоюдное желание – выяснить, что сталось со Старым Светом и миром вообще. Неужели мы остались одни? Мы по крайней мере должны знать о том, что случилось. Мы должны подготовиться и заключить союз. Без поддержки наших стран мы остаемся один на один со всеми бедствиями и несчастьями, что рушатся на наши головы. Мы не имеем представления, что там, за океаном, произошло. Некоторые говорят, что на небе появился некий сияющий красный шар, похожий на восходящее солнце, восточный берег ушел под воду и почти все корабли, находившиеся в это время в море, затонули. И даже наши сверхчудесные эфирные самописцы перестали работать. И расползаются слухи, что с небес на землю снизошел огонь и мир там на сорок дней погрузился в кромешный мрак. Мне достоверно известно, что два года назад Париж был охвачен пламенем. Говорят, демоны спустились на Землю. Но кто нам скажет правду? Если есть такой человек, то мы готовы его выслушать. Правда, которую знаю я, заключается в следующем: мы по отдельности отправляли свои корабли, и обе стороны потерпели поражение, потому что корабли не вернулись. Моих берегов наводнение не коснулось, но в моих гаванях слишком мало кораблей, чтобы начать дело самостоятельно и довести его до конца. Всем известно, что в морском сражении у берегов Фландрии принимали участие корабли Франции и Испании. И сейчас я предлагаю вам то, что у меня осталось, и прошу в обмен с вашей стороны только одного – участвовать в руководстве экспедицией. Я даю слово джентльмена, что, пока не вернутся наши корабли, установившееся здесь между нами перемирие сохранится. И даже сам Король-Солнце не заставит меня нарушить данную клятву. И если потребуется, за нее я вступлю в бой со своими соотечественниками. Даю вам слово чести, господа, то есть то, что этот пират вам дать не может.

Неловкое молчание воцарилось после речи француза, и затем один из людей Тича вышел вперед. Мужчина средних лет, с лицом, темным от загара и суровым. На нем был красный кафтан, один из тех, что носили солдаты британской армии.

– Я вижу, вы не хотите верить слову Эдварда Тича, но, может быть, вы поверите моему.

– А кто вы такой, сэр? – спросил его губернатор.

– Я капитан Томас Нейрн. Я верю господину Тичу, и я буду стоять от него по левую руку на страже интересов Короны.

– К сожалению, сэр, этого недостаточно, – разочарованно протянул Фельтон. – Любой и каждый может надеть красный кафтан и провозгласить себя капитаном, и любой капитан может стать пиратом.

– И все же, – продолжал настаивать Нейрн, – я прошу вас выслушать меня. Подобно вам, я не считаю, что господин Тич на законном основании занимает пост в Южной Каролине, но кто-то должен был установить там порядок. И он это сделал. Конечно, вы можете не принимать во внимание, что он в Южной Каролине пользуется уважением, но факт остается фактом.

– Я не заключаю сделок со слугами дьявола, – отрезал Фельтон.

Бьенвиль пожал плечами:

– Тогда, возможно, мы с господином Тичем заключим собственную сделку.

– Вы что, нам угрожаете?! – завопил Фельтон.

– Нет. Заявляю свою позицию. Я бы хотел, сэр, вновь увидеть берега Франции и выяснить, что стало с моим королем.

– Все правильно вы говорите, сэр, – подхватил Тич. – Что нам слушать этих напыщенных индюков, когда у нас есть корабли!

Коттон Мэтер скрюченным пальцем ткнул в сторону Тича.

– Он нуждается в нас, – провозгласил министр в черном, в голосе его звенел металл. – Иначе он бы сюда не пришел. Ему нужно, чтобы Корона одобрила его губернаторство и чтобы он имел такую же законную власть, как и вы, господа.

– Это всем очевидно, – поддакнул Фельтон, но человек в светло-коричневом кафтане дернул его за рукав.

– Не надо так спешить, сэр, – тихо сказал он. – Тут есть над чем подумать. – Лоб его, прикрытый завитым белым париком, собрался складками. – А кто этот индеец? Он с вами, господин Тич?

– Нет. Он от племени чоктау.

– Чоктау? – удивился мужчина. – Мы действительно приглашали представителей вашего народа, последнее время у нас не особенно благоприятно складываются отношения с индейцами.

Красные Мокасины откашлялся:

– Я – Красные Мокасины, от Шести Племен народа чоктау. У меня с собой есть бумага, в которой сказано, что я приглашен на это заседание.

– Эту бумагу писал я, – произнес Коттон Мэтер. – Но я приглашал вашего вождя.

– Я его племянник. Мой дядя и сопровождающие его воины были убиты по дороге сюда воинами из племени шауано.

– И поэтому ты пришел один?

– Да.

– Для индейца ты хорошо говоришь по-английски.

– Меня учили английскому. И еще я выучился читать, писать и считать. И я знаю немного из истории.

– И что же ты нам предлагаешь? Корабли?

– Нет. Я могу предложить только себя, а по возвращении я обещаю донести правду своему народу.

– А какую ценность это для нас представляет?

– Люди моего племени по-разному относятся к белым. Многие считают, что пришло время изгнать вас окончательно с наших земель.

Он сказал эти слова спокойно, но они прозвучали как удар грома. И это было хорошо для Красных Мокасин.

– Все эти несносные дерзости… – начал было Фельтон.

Но Коттон Мэтер перебил его:

– А ты, мальчик мой, тоже хочешь от нас избавиться?

– Нет. Англичане и французы имеют много всего такого, что в нашей жизни тоже может быть полезным. И у нас хватает друзей среди белых. И я не вижу пользы в войне, которая принесет бедствия как моему народу, так и вам. Вы пригласили моего дядю, вождя племени, на ваш Совет. И это хорошо, потому что это показывает нам, что вас интересует – или беспокоит, – то, что мы думаем. Это также свидетельствует, что вы попали в отчаянное положение. И некоторые из вас понимают, какая угроза таится в племени чоктау и его союзниках. И вам бы очень хотелось, чтобы мы вели себя очень мирно по отношению к вам, по крайней мере до той поры, пока вы не узнаете, что же такое странное случилось в Старом Свете. И мы бы тоже хотели это знать. И вот вам мое слово: пока я не вернусь и пока я жив, мой народ первым не начнет войну.

– А как твой народ будет знать, что ты жив, если ты будешь далеко в море?

Улыбка заиграла на лице индейца:

– Мой народ владеет способами знать, умер человек или он жив.

– А что будет, когда ты умрешь?

– Я не могу говорить о том времени, когда меня не станет. Все будет зависеть от очень многих вещей. Я глаза и уши моего народа. И они знают то, что знаю я.

– Что за небылицы ты тут нам рассказываешь! – взвился Фельтон, но на самом деле он верил прозвучавшим словам. И все присутствующие на Совете не воспринимали это как вздор.

Молчание затянулось, за столом перешептывались. Наконец губернатор повернул голову и тяжелым взглядом посмотрел в сторону индейца и стоявшего рядом с ним пирата.

– Мы обсудим ваши предложения, – сказал он устало. – Рядом есть небольшая гостиница, там для вас, джентльмены, приготовлены комнаты.

– Обсуждайте, да только не слишком долго! – рыкнул Тич и, словно почувствовав неловкость от собственной грубости, неуклюже поклонился.

Когда они уже были на улице, человек, назвавшийся Томасом Нейрном, подошел к Красным Мокасинам и сказал:

– Chim achukma.

– Achukma, – ответил Красные Мокасины на языке чоктау. – Вы говорите на моем родном языке?

– Да. Скажи мне, что ты думаешь о том, что мы сегодня услышали на заседании Совета?

– Я думаю, они примут предложение губернатора Бьенвиля и Черной Бороды. Я думаю, что мы все вместе поплывем через Бледное море.

Нейрн перешел на английский:

– Думаю, так оно и будет. Где ты научился так хорошо говорить по-английски? Чоктау, насколько мне известно, всегда были на стороне французов.

– Мы всегда на стороне чоктау, – ответил Красные Мокасины. – Несколько лет назад мой дядя понял, что мы должны изучить путь англичан. И меня на пять лет отправили в Чарльз-Таун.

Нейрн кивнул:

– Мне очень жаль, что твой дядя и ваши воины погибли. Несколько лет назад я был посредником между белыми и вашим племенем, я знал твоего дядю и верил его слову, и я скорблю о его кончине.

– Он умер достойной смертью. – Ком подкатил к горлу Красных Мокасин. Он тяжело сглотнул.

– Скажи мне, ты действительно хочешь отправиться в это длительное плавание? – неожиданно спросил Нейрн, как-то даже беспечно, возможно, чтобы увести разговор с печальной темы.

Красные Мокасины устало кивнул, но все же улыбнулся:

– Я говорил, что немного знаю из истории. Я знаю о Колумбе и знаю, что он открыл Новый Свет. И меня вдохновляет мысль открыть для себя Старый.

Нейрн засмеялся, и они вместе направились к гостинице.

Часть первая

СУМЕРЕЧНЫЕ ВОЛКИ

Когда мы приблизимся к Закату Мира, будут бродить повсюду Сумеречные Волки

Коттон Мэтер. Чудеса невидимого мира, 1693 г

1

Der Lehrling

Неожиданный стук в дверь привел Бенджамина Франклина в полную растерянность. Он высунул голову из-под простыни и уставился на дверь, соображая, что же ему теперь делать.

– Катарина! – послышался мужской голос, и чей-то невидимый кулак с неистовой силой обрушился на дверь.

Это заставило Бена мгновенно прийти в себя. Он выпутался из обвивших его молочно-белых рук с таким же жаром и поспешностью, с какими в них совсем недавно запутывался.

– Это мой отец! – прошептала Катарина.

– А-а, ну, если это твой отец, – прошептал Бен, судорожно разыскивая свои штаны, – тогда попроси его, пусть позже придет! – Он выпрыгнул из постели и начал засовывать ноги в штанины, одновременно разыскивая остальные свои вещи и дорожный мешок.

– Катарина! – вновь заорал отец. – Открой дверь. Я знаю, что у тебя там мужчина!

– Я думаю, он меня не послушает, – прошептала Катарина.

Ныряя головой в рубашку, Бен успел бросить восхищенный взгляд на копну медового цвета волос, наполовину прикрывавших кругленькое и еще розовое от только что пережитых любовных утех личико.

– Что, может, мне с ним познакомиться? – спросил Бен, натянув рубашку и направляясь к камзолу, впопыхах заброшенному в угол. Он отметил про себя, что надо бы научиться раздеваться аккуратно даже тогда, когда охвачен безудержной страстью.

– Не надо. У него пистолет.

– Пистолет?

– Ну да. Он состоит в армии, у него офицерский чин.

– Да? А что ж ты мне раньше об этом не сказала?

– А что о нем было говорить, я думала, он уехал на целый день.

– Все ясно. Это окно открыто?

– Да. – Катарина села на постели, простыня упала, обнажив ее плечи и грудь. И Бен улыбнулся. И собственное лицо его, еще по-юношески округлое, обрамленное взлохмаченными каштановыми волосами, отразившись в большом, до пола, зеркале за спиной Катарины, улыбнулось ему в ответ.

– Прости, что так поспешно тебя покидаю, – извинился Бен, радуясь тому, как свободно он уже говорит по-немецки.

– Не забудь, ты обещал показать мне дворец.

– Не бойся, я не забуду. Жди моего письма.

Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, и в этот момент услышал, как заскрежетал всовываемый в замочную скважину ключ. Он успел лишь едва прикоснуться к ее губам.

– Не забывай меня, – бросил он, схватил свой мешок, метнулся к окну и, не раздумывая, распахнул его.

– Не думай обо мне плохо, – сказала она ему вслед. – Я не все время этим занимаюсь. Но я умею больше, чем тебе показала…

Но Бен уже не слушал ее, он глянул вниз, на мощеную мостовую, куда должен был приземлиться с высоты второго этажа. Прыжок не особенно пугал его, он доверял своему молодому, семнадцатилетнему телу, сильному и рослому – шесть футов. И он не сомневался в своем благополучном приземлении, но вот в том, что он уцелеет под пулями разъяренного папаши, он не был уверен.

Бен приземлился, и удар пяток о землю отдался в животе так, что вырвался изо рта громким «ух-х». Он тут же выпрямился, оглянулся по сторонам – никто случаем его не заметил? К счастью, улица была пустынной, но не успел он отойти на расстояние каких-нибудь пятидесяти ярдов, как за его спиной с грохотом отворилась дверь. Ноги сами пустились бежать прямо к реке Влтаве.

– Чертов ублюдок! – донеслось сзади, и что-то с визгом выбило искры из булыжников мостовой в двух ярдах справа от Бена.

– Вельзевул рогатый! – огрызнулся Бен и перепрыгнул через невысокую стену, что берегла Малу Страну от частых наводнений. Бен на мгновение остановился, но только для того, чтобы засунуть металлический ключ, болтавшийся прикрепленным к камзолу, в крошечный карманчик у самого пояса. Ключ скользнул змейкой и исчез.

Вместе с ключом исчез и Бен. «По крайней мере исчез для постороннего глаза», – отметил он про себя. Камзол служил ему эгидой, и среди прочих чудесных свойств он мог преломлять свет и тем самым делал Бена невидимым, но не абсолютно. Под определенным углом жаждущий мести папаша мог бы заметить беглеца, но если бы ему довелось посмотреть на Бена прямо, то сияние эгиды тут же обожгло бы ему глаза. Кроме того, эгида излучала особое поле, которое меняло траекторию движения таких неприятных предметов, как пули. Но, проведя несколько экспериментов, Бен установил, что его защита иногда дает сбои и оказывается не вполне надежной. И сейчас, не желая подвергать ее дальнейшим испытаниям, он начал осторожно спускаться вниз по песчаному берегу, обходя камни, к реке. У самой воды он остановился и, порывшись в мешке, вытащил оттуда пару башмаков, похожих на деревянные башмаки датчан, но только очень замысловатого вида – до смешного большие и по форме напоминавшие лодку. У него за спиной продолжали раздаваться крики, как ему показалось, довольно растерянные. Он надел башмаки.

Катарина была уверена, что ее отец до ночи не вернется. Но на самом ли деле она была уверена? Может быть, она таким образом пытается его на себе женить? Все-таки он завидный жених, а она – девушка с претензиями.

Не теряя драгоценного времени, он поставил на поверхность воды вначале одну ногу, потом другую и медленно заскользил по реке в сторону видневшейся Пражской Венеции. Крики за спиной становились все дальше и все глуше, и когда он окончательно убедился, что опасность ему более не угрожает, остановился и достал ключ. Эгида не только делала невидимым ее владельца, но также сужала и его собственное поле зрения. Казалось, он смотрит на мир через какую-то призму и видит только боковым зрением какие-то радужные разводы. Это было не вполне удобно, так же неудобно, как быть застуканным в постели молоденькой девушки ее отцом.

Наконец он поймал ритм движения, его ноги плавно скользили, будто он катился по льду на коньках. Хотя скольжение по воде было посложнее катания на коньках – требовалось больше усилий, чтобы удержать равновесие. Но чем дальше он двигался по реке в своих странных башмаках, тем увереннее себя чувствовал и наконец смог оторвать взгляд от ног, и как раз вовремя – еще мгновение, и он бы врезался в лодку. Бен успел заметить вытаращенные глаза человека в лодке, услышал его испуганное: «О господи!» Он избежал столкновения, прошмыгнув прямо перед носом лодки, опасно раскачиваясь на поднятых ею волнах.

Люди, не отрываясь, смотрели на него с берега и кричали так, будто никогда раньше не видели конькобежцев на Влтаве. «Возможно, и не видели, – подумал Бен самодовольно. – Особенно если река не замерзшая».

Улыбаясь, он двигался в выбранном им направлении, продолжая восхищаться башмаками, которые несли его по реке, не касаясь воды, словно отталкивались друг от друга два магнита с одинаковыми полюсами. Он оглянулся назад, двигаясь против течения и смеясь над своеобразным сопротивлением воды (Катарина и ее отец были уже забыты): он делал два шага вперед, но из-за сильного течения получалось, что скользил назад. Еще раз оглянувшись, он потерял равновесие, и ему пришлось балансировать, стоя на одной ноге, размахивая руками, и он все же удержался, не упал. Вчерашний день научил, что значит упасть: башмаки останутся на поверхности воды и будут давить своей тяжестью так, что голову не высунуть на поверхность. Единственный способ спасения – снять башмаки, но сделать это в воде не так-то просто.

Пережив угрозу падения, он успокоился и увидел окружавшую его красоту. День был прекрасный, вернее, теперь дни стали похожи на дни. Солнечный свет лился, разрывая волнистые облака, и в этих разрывах сияла голубизна чистого неба. Последние два года после падения кометы ясного неба почти не было видно, и если бы из небесной голубизны можно было чеканить монеты, то они ценились бы дороже золота и серебра. Золотистый солнечный свет растекался по жутким, кажущимся сверхъестественными крышам Праги, оживляя медь и позолоту шпилей, танцуя на серых водах Влтавы, с такой же легкостью, с какой и он скользил по этой воде в своих башмаках. В какое-то мгновение Бену почудилось, что он слился с потоком солнечного света, стал частью этого небесного дара. Ощущение пришло, как толчок ветра в спину. Стало казаться, будто не башмаки несут его, а он сам скользит по воде, это его мозг, его тело работают, он тоже что-то может. Его наполнила уверенность, что он способен вернуть миру солнечный свет. И вернет его!

И от этой мысли вновь пришла хорошо знакомая мучительная боль – ведь это он лишил мир солнечного света.

Когда он был уже почти у самого Карлова моста, робкое солнце, ненадолго показавшееся, вновь спряталось за облаками, и ни пролеты моста, ни застывшие на нем барочного вида статуи святых не отбрасывали тени. Он добрался до бордюра, за которым начиналась набережная. Здесь собралась небольшая толпа и наблюдала за ним с мрачным подозрительным любопытством, к которому он за последнее время так привык. Толпа тихо перешептывалась, в этом шипении ничего нельзя было разобрать, но он все же уловил одно слово «der Lehrling», что означало «ученик». Таким именем его окрестили эти люди – жители Богемии. Они не сказали, чей он ученик. Это никогда не произносилось, но всем было хорошо известно – ученик мага, сэра Исаака Ньютона.

Здесь был только один человек, который ждал его без суеверного страха. Его симпатичное лицо выражало нетерпение.

– Чудненько! – выкрикнул этот человек, на что Бен снял свою треуголку, обшитую золотым позументом. – Я его жду, а он в свое удовольствие разгуливает по воде! Тот, кто способен сделать такие чудесные башмаки, мог бы быть более чутким к своим друзьям!

– Да, а ему, бедному, приходится смотреть, как его друзья нелюбезно с ним обходятся в тот самый момент, когда он попал в беду. Но как бы то ни было, судя по бою часов, вернее, его отсутствию, я должен заметить, что не опоздал на наше свидание.

– Каждая минута, что разлучает меня с кружкой пива, кажется мне нестерпимо длинной.

– Ну что ж, Робин, давай попробуем исправить ситуацию.

В первую минуту Бену было странно ощущать твердую почву под ногами, он не мог отделаться от чувства, которое возникает после долгого путешествия по морю. Он хотел было снять свои башмаки – они были тяжелые и неуклюжие, все-таки он не был настоящим сапожником, – но идти по мостовой в одних чулках значило бы мгновенно изодрать их. И поэтому он остался в башмаках, хотя радоваться тому, что на них не было и капли воды, ему почему-то не хотелось.

Когда они начали подниматься по ступеням, Роберт тоже посмотрел на его башмаки и покачал головой.

– Уж не знаю, стоит ли тебя в таком виде людям показывать, – уже более мягко сказал он. – Эти пугливые католики чего доброго схватят тебя и превратят, как еретика, в горящий факел.

– Пусть попробуют, – ответил Бен, разглаживая ладонью складку на камзоле. – Я преподам им хороший урок и покажу, что такое наука, и это будет почище тех политических уроков, что преподает им их император. И какими бы они ни были подозрительными, они все же знают, кто сдерживает турок и благодаря кому у них есть кусок хлеба. Так что не беспокойся обо мне.

– Да при чем здесь ты?! – возопил Роберт. – Я о себе беспокоюсь. Как я объясню сэру Исааку Ньютону, что я, считающийся твоим телохранителем, позволил его маленькому homunculus окончить жизнь на дне Влтавы.

– Случись мне оказаться на дне Влтавы, я с удовольствием порезвлюсь с тамошними русалками, – успокоил его Бен.

Они преодолели лестницу, и Роберт повернул налево к мосту.

– Давай не пойдем этой дорогой, – запротестовал Бен.

– А что, мы разве не возвращаемся в Малу Страну, к «Святому Томасу»?

– Нет, пойдем лучше в «Гриф», – ответил Бен.

– Разве ты не встречаешься через три часа с сэром Исааком?

– Успеем, времени еще навалом, – ответил Бен. – Знаешь, э-э-э… надо немного успокоиться, и лучше нам сегодня не показываться на улицах Малы Страны.

– Да ты что? Папаша твоей златокудрой возлюбленной тебя застукал? Я заметил, как вы с ней тогда строили друг другу глазки.

– Ну, она стоит того, – признался Бен.

Роберт пожал плечами:

– Ну хорошо, тогда пойдем в «Гриф», и по большой кружке за твои успехи.

– А заодно и за мое новое изобретение, – подхватил Бен. – И никаких переходов через мост.

– Ну что ж, по большой кружке, – сказал Роберт и повернул направо, в сторону Старе Место.

Бен любил Старе Место. За рекой, в Мале Стране и в Градчанах, были дворцы и замки, пышность и великолепие. А в Старом Городе была жизнь. Улицы – и даже Карлова, главная в Старе Месте – были узкие и сумеречные потому, что по обеим сторонам стояли здания в несколько этажей. И какие здания! Средневековые сооружения, возведенные из темного камня и оттого кажущиеся мрачными, сродни башне на мосту, оставшемуся у них за спиной. Здесь сосредоточились массивные, устремленные шпилями вверх, к небесам, готические соборы, дома зажиточных граждан и строения последнего столетия, все в барочных завитушках и орнаментах. Бену всегда казалось здесь, будто он очутился в сказочном городе, совсем не похожем на Бостон, где он родился и где все было построено не более ста лет назад. А Прага уходила корнями в глубину веков, чуть ли не к Рождеству Христову, и стены этих зданий и улицы помнили жизни тысячи поколений. Даже Лондон в свое время не так сильно поразил его, поскольку самая его древняя часть была уничтожена пожаром и позже восстановлена уже по единому плану, созданному рукой архитектора сэра Кристофера Рена. И поэтому Лондон, несмотря на свой почтенный возраст, выглядел современно и не отражал хитросплетений столетий человеческой жизни.

Но что вспоминать Лондон – он превратился в прах. И что еще хуже, все, кто там жил, за исключением нескольких человек, погибли. И солнце померкло… и все это по его вине.

Лондон исчез, но Праге он не даст погибнуть, он спасет ее. Они шли в выбранном ими направлении и уже миновали Итальянскую часовню, Золотого змея с его фонтаном из красного вина и вышли на Староместскую площадь. Послышался бой часов, и Бен ускорил шаг.

– С чего это ты вдруг припустил? – удивился Роберт.

Бен не отвечал, он перешел на противоположную сторону площади к Староместской ратуше, отсюда часы сделались хорошо видны.

Часы являли собой поистине великолепное творение – вдохновенный менуэт меди и времени. Они показывали не только часы и минуты, но и движение сфер. Пока часы били, фигурки Иисуса и его апостолов проплывали в окошках, кланяясь наблюдавшей за ними площади, а затем исчезали в механических лабиринтах часов, где протекала их жизнь.

– Я вообще-то считал, что такие безделушки не производят на вас, Бенджамин Франклин, впечатления, – съязвил Роберт. – Вам же доступны куда более солидные волшебства, чем эти часы.

– Может быть, – ответил Бен, – но часы меня действительно впечатляют. Они появились на башне много веков назад, задолго до того, как родилась настоящая наука. Эти часы – умная машина, очень умная, Роберт, и к тому же прекрасная. Абсолютно практичная вещь и в то же самое мгновение совершенное произведение искусства, и оттого это мгновение растягивается на века.

– Думаю, у человека, их сделавшего, были золотые руки, – согласился Роберт, – но вот сообразительности ему недоставало. Я слышал, ему потом глаза выкололи, чтобы он больше никогда не смог сделать ничего подобного. Хотели, чтобы шедевр навечно остался шедевром. Будь мастер действительно умным человеком, он бы держал ухо востро со всеми этими королями и лордами.

– Мне это кажется или ты действительно продолжаешь учить меня жизни? – беззлобно спросил Бен. – Ты знаешь что-нибудь такое, чего я не знаю, Робин?

Роберт рассмеялся.

– Я много чего знаю, о чем ты даже и не слышал, малыш, не забывай об этом. И ты знаешь, у меня сегодня отличное настроение, вот только, правда, какой-то зуд меня нестерпимо мучает.

– Может быть, тебе пора остепениться и обзавестись семейством? Это хорошо лечит всякого рода чесотку.

– Ха! Встречаются болезни и пострашнее всяких там случайно подхваченных чесоток.

Неожиданно из часов высунулся позолоченный петух и захлопал крыльями.

– Ну пойдем, – сказал Бен, – представление вот-вот закончится, и в «Гриф» народ валом повалит, надо успеть место занять.

До дверей «Грифа» действительно было каких-нибудь два шага, но попрошайки, промышлявшие на площади, успели их заметить, уже обступали и тянули к ним руки. Бен уставился прямо перед собой и устремился сквозь толпу нищих – детей, матерей с младенцами на руках, стариков. В первое время, когда он только прибыл в город, он раздавал нищим все, что находил в своих карманах. Но со временем сердце его очерствело, и все потому, что нищих было слишком много и он не мог удовлетворить всех. Каждый раз оставались обделенные, и они смотрели ему вслед жадными, злобными глазами. Стены Праги, можно сказать, трещали, они не могли вместить стекающихся сюда беженцев всех мастей и сортов. За этими стенами искали спасения разоренные крестьяне, которых согнал с их земли сам император, сюда бежали жители покоренной турками Вены. Большинство беженцев, самых бедных, оседали в Новом Городе, спали в лачугах, которые им удавалось соорудить из найденного на улицах хлама, но были и такие, что днем перебирались сюда, поближе к пульсирующему сердцу города, несмотря на то что солдаты по велению императора неустанно разгоняли их.

Бен также знал, что ни один из них не страдает от голода. Он сам помогал Ньютону делать машины, вызывающие манну небесную. Может быть, манна и не была очень вкусной, но какая бы ни была, а все же еда, и ее хватало каждому страждущему.

Человек у дверей «Грифа» подозрительно осмотрел их с ног до головы – не бродяжки ли они и, не сказав ни слова, пропустил внутрь.

Даже днем большой зал таверны был полнехонек. Здесь были солдаты в мундирах грубого сукна, офицеры, одетые настоящими щеголями, и джентльмены в модных сюртуках. Повсюду стоял или сидел за длинными деревянными столами рабочий люд в замасленных рубахах. Было занято все – и темноватые залы таверны, и пивной сад на открытом воздухе. Бен и Роберт выбрали стол в углу, здесь еще можно было втиснуться. Не успели они усесться, как девочка с худеньким личиком и с прямыми каштановыми волосами принесла им по кружке пива.

– Спасибо, дорогуша, – сказал Бен, одаривая девочку улыбкой.

Роберт поднял деревянную кружку.

– За твое новое изобретение, за чудесные башмаки, что позволяют тебе, как Иисусу, ходить по воде! – произнес он.

– Хе-х! Голова ты садовая! – Бен чуть не поперхнулся. – Кто это теперь из нас проявляет неосторожность – говорить такое, оказавшись в самом логове католиков?

Роберт улыбнулся и сделал большой глоток из своей кружки.

– О, теперь ты меня решил осторожности учить? – хитро подмигнул он. – Ну и как ты их называешь? – Роберт небрежно махнул рукой под стол.

– Aquapeds, – ответил Бен.

– Ах, ну да, конечно. Ни одна вещь не имеет отношения к науке, если ей не присвоено латинское название, – заметил Роберт иронично.

Бен не ответил подковыркой на подковырку, а вместо этого приложился к своей кружке – темному и горьковатому напитку с густым осадком.

– Боже, храни короля, – заученно произнес Бен и тут же пожалел об этом, слово «король» неприятно кольнуло его.

– Боже, храни короля! – подхватил Роберт, и они громко чокнулись.

Когда кружки опустились на стол, Роберт задумчиво посмотрела на Бена:

– Как ты думаешь, король жив? Ты думаешь, ему удалось спастись?

Бен нахмурился. Он бы предпочел поговорить о чем-нибудь более приятном, но он сам своим тостом неосторожно задел болезненную тему. Он пожал плечами, надеясь, что Роберт примет его промах за язвительную насмешку.

– Все зависит от того, насколько убедительно прозвучали для короля речи Гиза и Вольтера. Но я бы и крону за это не поставил.

– Ну… – начал Роберт и запнулся. – Ну… давай выпьем за Англию. Если Лондона больше нет, то англичане все же должны были остаться, а там, где есть англичане, – там и Англия.

– Где англичане, там и Англия! – согласился с ним Бен, но сам он в это не очень-то верил. Каждый раз, когда разговор заходил о Лондоне, ему казалось, что в сердце ему всадили нож.

– Ну и что ты будешь дальше делать со своими волшебными башмаками? – спросил Роберт, по-видимому желая сменить и ему самому не очень приятную тему разговора.

– Несколько пар таких башмаков я подарю императору и его дочерям. Пусть развлекаются. Надеюсь, им не придет в голову выкалывать мне за это глаза.

Роберт пожал плечами и сделал жест рукой, какой обычно делают щеголи, когда говорят о живописи.

– Ну, если тебе и выколют глаза, то ничего не останется как изобрести какое-нибудь приспособление, вот и будешь сквозь него смотреть на мир. – Он вперил взгляд в стол, будто хотел сквозь него посмотреть на чудесные башмаки Бена. – А сэру Исааку твои башмаки понравились?

– Понравились? Башмаки? Нет, он находит, что мои непрерывные эксперименты со сродством – одна лишь пустая трата времени. Считает, что я должен заниматься этим только в свободное время.

– И тебя это еще больше раззадоривает, – заключил Роберт.

– И хочется, и колется! Да, это меня раззадоривает! – согласился Бен и хлебнул из кружки добрую порцию пива. – Он сейчас занят созданием новой системы. Там что-то с ангелами связано и прочими библейскими штуками, ну а мое дело пока развлекать императора. – Бен на секунду задумался. – Вообще-то, должен признаться, славная это работенка, все время крутишься среди знатных особ. Вот только нет от нее никакой практической пользы. А тем временем какой-нибудь олух царя небесного призовет новую комету обрушиться на наши головы.

– А разве воздушный щит над городом не защитит нас?

Бен покачал головой:

– Нет. Этот щит все равно что эгида, только большего размера. Еще два года назад мы должны были разработать проект настоящих мер защиты. Но вот что я тебе скажу о Ньютоне, и что тебе следует знать: он совершенно не думает ни о чем полезном – только о своей философии. Его исследования направляют не мысли о том, что может принести добро людям, но какие-то импульсы, а какие, я тебе этого сказать не могу, потому что не знаю. Он стремится познать сотворенную Богом Вселенную, заглянуть в ее глубины. И не для блага отдельно взятого человека, меня, например, или для блага Праги или Англии, но исключительно только для себя самого, все ради того, чтобы снискать Божью милость и расположение.

Он допил пиво и попросил принести новую кружку.

– А тебе-то что до этого? – удивился Роберт.

Бен помолчал какое-то время, а потом улыбнулся и поднял свою наполненную кружку:

– Думаю, я слишком серьезно ко всему этому отношусь. А посему, давай-ка будем пить и веселиться.

Роберт тряхнул головой:

– О, да ты, я смотрю, уже не тот маленький мальчик, каким я тебя встретил.

– Так и мир вокруг нас уже совсем не тот, каким был раньше, – парировал Бен. – Наша чудесная новая эра наступила, так что будем ею наслаждаться.

Спустя час с небольшим из «Грифа» вышли двое, весу им прибавили несколько выпитых кружек пива, настроение у них было приподнятое, и, казалось, ноги несут их, не касаясь земли.

– Нам лучше поскорее убраться отсюда, – заметил Роберт, – а то как бы император не заметил, что ученик Ньютона несколько неуверенно держится на ногах.

– Он будет так доволен своей новой игрушкой, которую я ему подарю, что не заметит, если меня вдруг стошнит прямо на ковер ему под ноги, – усмехнулся Бен. – Особенно если он узнает, что я одну из его лодочек переделал на такой вот манер. Можешь себе представить, с какой скоростью мог бы нестись корабль по морю, если бы отсутствовало трение о воду?

– Да императору смелости не хватит испытать такой корабль в каком-нибудь из своих портов. Ты лучше сделай ему гребную лодку, наподобие тех, что в волшебных сказках: и по воде плывут, и по суше ходят.

– Это сложная задача, – задумался Бен. – С водой все просто, а вот с сушей… – Он решительно тряхнул головой. – Но надо будет хорошенечко обдумать эту идею.

– А помнишь, на какой лодке мы сюда прибыли? Не лодка, а какой-то воздушный шар. Может, ее принцип работы позаимствовать?

Бен пожал плечами:

– Да можно было бы, если бы Ньютон выдал секрет той лодки. Вначале я думал, что она построена по принципу отталкивающего сродства, но Ньютон говорит, что нет.

– Знаешь, – начал нерешительно Роберт, – мне всегда казалось, что там, внутри шара, находилось какое-то существо, которое и поднимало лодку в воздух.

Бен кивнул:

– Я думаю, это было существо, которое он называет malakus. Но он упорно ничего о нем не рассказывает.

– А этот malakus – демон, что ли, какой-то?

– Нет. Да… не знаю я, – не нашелся что ответить Бен. – Сейчас меня это мало заботит.

– А-а, – недовольно протянул Роберт. – Но ты же знаешь, столько всяких историй рассказывают про Ньютона и демонов, с которыми он якобы водится.

– Кто рассказывает?

– Слуги. Те, что прибираются в его лабораториях. Они такое рассказывают!

– Да брось ты. Они электрическую искру увидят, а будут рассказывать, что демона видели своими собственными глазами.

– Нет, здесь все не так. Ты помнишь то странное свечение, что сопровождало бедолагу Брейсуэла? Который убил твоего брата и исхитрялся всеми дьявольскими способами, чтобы и тебя убить? Я собственными глазами видел то свечение, да и ты тоже. Ну и как ты его назовешь?

– Загадка все это, вот что я тебе скажу. Человек науки не может делать поспешных выводов, которые основываются на суевериях.

– А, очень хорошо. Но император не человек науки. И что если все эти разговоры о странном свечении и таинственных звуках дойдут до его ушей?

– Ха-х! Император как ребенок. Раз я ему объяснял, что дождь идет тогда, когда ангелы на небесах плещутся в своих ваннах, и знаешь, он поверил.

Они еще какое-то время говорили об императоре в таком же духе, и вдруг Роберт рассмеялся:

– Как мальчику, выросшему в далеких колониях, тебе бы полагалось испытывать благоговейный трепет перед императором.

Бен пожал плечами:

– Чего ради я должен испытывать перед ним благоговейный трепет? То, что он по воле случая родился императором, не значит, что у него достоинств больше, чем у меня. Время королей и монархий близится к концу, друг мой. Кто сейчас самые выдающиеся люди? Исаак Ньютон – сын мелкого землевладельца, Лейбниц – сын профессора, Джон Локк – сын адвоката.

– Ну да, а теперь вспомни, что Иисус был сыном плотника, но был распят с молчаливого согласия императорского наместника. Ты, Бен, конечно, можешь не испытывать к императорам благоговейного трепета, но и спиной к ним лучше не поворачиваться, и не стоит так распускать язык по поводу их слабостей.

– Мы что, опять вернулись к нравоучениям? – спросил Бен, но без обиды или раздражения в голосе, а даже весело.

Он ценил заботу Роберта как старшего и как человека, не единожды спасшего ему жизнь. И кроме всего прочего, Роберт был прав. На сегодняшний день двор императора Священной Римской Империи не был самым безопасным местом на земле. После того как пала Вена, в Венгрии началось восстание, Прага в прошлом году дважды подвергалась осаде, а еще непомерная толпа беженцев – все это заставляло императора и его министров часто терять самообладание и выходить из себя. И все же, если кто-то при дворе и находился в полной безопасности, так это Ньютон, а следовательно, и он, Бен. Без них над Прагой, как над Веной, уже давно бы взвился красный с белым полумесяцем флаг Оттоманской империи или же Прага стала бы добычей армии московитов. Император Карл VI, может быть, и не выдающихся способностей человек, но по крайней мере это-то он понимал. Нет, пока что можно спать спокойно, Габсбурги еще нуждаются в мастерах творить чудеса.

По предложению Роберта они сделали большой круг, снова вышли к мосту, затем пересекли Староместскую площадь и пошли без особой цели в северном направлении, туда, где Влтава огибала город и поворачивала на восток. Оттуда по берегу реки они могли вновь вернуться к мосту. У них была еще куча времени: до назначенной встречи Бена с Ньютоном оставалось еще два часа. И магический город открывал им свои красоты в совершенно неожиданных местах, на самых отдаленных маленьких улочках.

И это не всегда были архитектурные шедевры или завлекающие вкусностями кондитерские.

– За нами кто-то идет, – сквозь зубы, едва слышно прошипел Роберт.

– Ты уверен? Может, тебе показалось?

– Их пятеро. Они были с нами в «Грифе».

– Интересно, что им от нас понадобилось?

– Не знаю. Может, это разгневанный папаша твоей девицы собрал ватагу своих дружков?

Бен напряг слух и услышал то же, что и Роберт: шаги и голоса; переговаривались на языке, ему непонятном, хотя каким-то образом мелодия языка показалась Бену знакомой…

– Русский, – прошептал Бен. – Это русский язык.

– Ну, тогда это не просто уличные головорезы.

– Пятеро их? Ну что, Роберт, давай их удивим.

– Ты бы умерил свою фантазию, их все-таки пять человек, и они могут быть вооружены.

– Да я просто хочу выяснить, за кем они следят. Мы сейчас быстренько свернем за угол, наденем эгиды, а потом их слегка поколотим.

– Бен…

– Бежим! – крикнул Бен и пустился рысью, успев мельком бросить взгляд назад. Действительно, у них за спиной было пятеро – мужчины, одетые в какую-то неописуемого кроя одежду. Один из преследователей что-то крикнул, и они тоже побежали.

– О черт! – ругнулся Роберт.

Из-за угла вышел и преградил им дорогу еще один человек, шестой. Его пистолет был направлен прямо на них.

2

Шайки разбойников

Было видно, как снаружи дым стелился по земле, словно туман, проникая внутрь едким запахом, смешавшимся с запахом пороха, горящей соломы и паленого человеческого тела.

– Мальчик мой, успокойся, не плачь… не плачь, – шептала Адриана, еще крепче прижимая сына к груди.

– Всякий нормальный ребенок плачет, когда слышит стрельбу, – прошептал стоявший ближе всех к ней человек – седые спутанные волосы, лицо, изрытое оспой, как поверхность Луны кратерами. Адриана знала о нем только одно – зовут его Ле Луп.

– Он родился на свет под грохот мушкетной пальбы, – сказала Адриана. – Он плачет, когда не слышит хорошо знакомых ему звуков. – Она нетерпеливо выглянула из дверей деревенского дома, сквозь дымку разглядела синюю вспышку, будто синяя птица взмахнула крылами в предрассветной мгле. Где-то рядом прогремел выстрел.

– Очень хорошо, – произнес Ле Луп. – Мне приходилось успокаивать детей, которые своими криками выдавали мое убежище врагам.

Глаза Адрианы встретились с его глазами. И ей не потребовались слова, чтобы заставить Ле Лупа послушно сосредоточить свое внимание на том, что происходило за пределами дома.

Адриана поцеловала своего малыша в лоб, она гадала, что же такое заключается для матери в ребенке, что та готова отдать за него жизнь. Девочкой она почти не задумывалась о том, что такое быть матерью, и после того, как ей исполнилось семь лет, ее никогда не тянуло быть в окружении детей. Ее собственный сын ничем не отличался от тех малышей, с которыми ей приходилось когда-либо сталкиваться, разве только тем, что он был ее ребенком. Мальчик отличался завидным аппетитом: он продолжал жадно хватать ртом ее грудь, когда там уже не было молока, а у нее от постоянного недоедания начали слишком сильно выступать ключицы. Малыш отличался глупостью: он был глупее любого теленка, козленка, щенка, достигших полуторагодовалого возраста. Детеныши животных в таком возрасте уже могли сами добывать для себя еду и не топтаться ножками в своих собственных испражнениях. И ничего этого не умел делать ее драгоценный ребенок. Ей не верилось, что однажды он научится сам одеваться, научится читать и говорить длинными, сложными предложениями.

И, несмотря на все это, малыш был тем единственным, что удерживало ее на земле. Казалось, что все живое, в ней еще сохранившееся, каким-то чудесным образом сконцентрировалось в ее сыне так, что она могла видеть это воочию. И оно напоминало ей, требовало, чтобы она жила вопреки тому, что душа была мертва.

Она снова поцеловала ребенка.

– Спи, Нико. И положила утомившегося малыша на солому. Почти с нежностью она взяла стоявшее рядом ружье, вставила запал.

Растянувшись на грязном, вонючем полу, женщина положила короткий ствол ружья на каменную плиту в основании очага, нацелила свое оружие на дверь и стала ждать. А снаружи продолжала гореть деревня, названия которой она не знала.

– Эй, проснись, – раздался над самым ухом шепот Креси.

Адриана растерянно заморгала, она поняла, что нечаянно задремала. Но не могла понять, надолго ли – снаружи все оставалось по-прежнему. Адриана подняла глаза на Креси. В неясном свете ее точеные черты лица в обрамлении рыжих волос казались прекрасными, и больше ничего в облике Креси не было такого, что выдавало бы в ней женщину – стройное тело с изящным рельефом мышц, плоская грудь, обтянутая забрызганным грязью жилетом, и тяжелые серые ботфорты. Возможно, Ле Луп и его бандиты догадывались о том, что она на самом деле женского пола, и если так, то они пока принимали правила игры, поскольку имели массу доказательств ее силы, ловкости и быстрой реакции.

– Они ушли. Мы должны исчезнуть до их возвращения.

– Разве они не оставили караульных?

– Тонио уже избавился от них.

Адриана поднялась и стала собирать вещи. Надела на себя лямки грязной перевязи, посадила туда Николаса. Он уже проснулся и смотрел на нее ясными серыми глазами, и в них не отражалось ни одной человеческой мысли. И все же он что-то говорил ей. В глазах была какая-то тайна, доступная только вот таким, как он, невразумленным маленьким существам. И что-то шевельнулось в ее груди, что-то нежное, словно прикоснулись легким перышком как раз к тому самому месту, где хранила она любовь к другому Николасу. Здесь была ее страшная рана, но уже переставшая болеть, и осталась только зияющая пустота. Гангрена, которая чуть не отправила ее на тот свет, залечилась, но следы остались на коже.

Ле Луп уже вышел из дома наружу, окруженный своими бандитами, которых насчитывалось не менее десятка. За ними, стараясь идти как можно тише, последовали Адриана и Креси, и все они скоро направились прочь от опасного места.

Через полчаса деревня, превратившаяся в клубы дыма, поднимавшегося к небу, осталась мимолетным воспоминанием. Ле Луп и его бандиты надеялись поживиться в этом селении, но нашли там только груду трупов. И пока они среди руин искали что-нибудь ценное, еду и одежду, прибыли «синие кафтаны», и их было слишком много, так что всем пришлось спрятаться и ждать. За последние несколько месяцев Адриана узнала, что для бандитов это было самым обычным делом.

Они шли по раскисшему после дождя пастбищу, заросшему чертополохом и бурьяном, трава была такой высокой, что доставала им до пояса. Небо оставалось все таким же свинцово-серым, каким стало после падения кометы, призванной безумцем и уничтожившей мир. По крайней мере хоть дождь перестал лить.

– Мы не можем долго оставаться в этой компании, – тихо сказала Креси, когда они все шли, вытянувшись цепочкой.

– Я думаю, они нам еще нужны, – так же тихо ответила Адриана.

– Может быть, но очень скоро они решат, что мы им не нужны, во всяком случае – я.

– Да, Ле Луп ревнует, – согласилась с ней Адриана. – Он понимает, что ты более сильный лидер, и его люди это понимают. Но все это можно уладить.

Некоторое время Креси шла молча.

– Скажи, он на тебя не посягает?

– Пока не позволяет себе этого. Но я боюсь…

– Не надо ничего бояться, я его убью, если только он посмеет к тебе прикоснуться.

Адриана покачала головой:

– Он нам нужен.

– Но не в этой роли.

Адриана нахмурилась:

– Ты продолжаешь обращаться со мной, будто я прекрасный и хрупкий цветок.

– А ты обращаешься со мной так, будто все еще считаешь шлюхой, – не заставила себя ждать с ответом Креси, – и к тому же очень глупой. Если Ле Луп получит доступ к твоему телу, это будет его победой. И он сразу же поделится своей добычей со своими товарищами. Ты этого хочешь? Считаешь завидной долей принести себя в жертву этим людям?

– Если это сохранит нам жизнь.

– Ты только послушай, что ты говоришь!.. Разве этому тебя учили сестры в Сен-Сире?

Адриана недовольно хмыкнула:

– Они меня ничему не учили, совершенно ничему. Они мне так и не объяснили, кто я и для чего пришла в эту жизнь. Они готовили меня к одному – постричься в монахини, и если бы я это сделала, то меня бы уже давным-давно либо изнасиловали, либо убили, а скорее всего, и то и другое. Такие люди, как Ле Луп, в первую очередь ищут добычу в монастырях. А сейчас все мужчины уподобились Ле Лупу. Все остальное, чему я научилась в Сен-Сире, все мои познания в математике, литературе, усвоенные правила хорошего тона сейчас совершенно бесполезны. И судьба выводит меня все на одну и ту же дорогу – что тогда в Версале, что сейчас здесь. От меня все время требуется принести в жертву мою женскую плоть. Именно к этому все сводится. Ну что, Креси, у тебя есть что возразить? Ты же знаешь, мир стоит на этом, и именно поэтому я не считаю тебя шлюхой. И тем более ты никогда в моих глазах не была глупой.

– И я себя глупой никогда не считала, – тихо ответила Креси.

Адриана отвела взгляд в сторону. Она научилась понимать по выражению странных, светло-голубых глаз этой женщины, когда она упражняется в своем едком сарказме, а когда говорит искренне. Но сейчас Адриана не хотела рисковать, она не была готова к искренности.

– Послушай, – все так же тихо начала Креси, – не подпускай его к себе. Мы от этого ничего не выиграем, а потеряем многое. Ле Луп считает тебя моей женщиной. И он не посмеет взять тебя силой.

– Но он может убить тебя, когда ты будешь спать. Что ты на это скажешь?

Креси пожала плечами:

– Тогда я просто не буду спать.

– Креси, я…

Она не договорила. Один из бандитов, шедший впереди, – худой, глуповатый пикардиец, которого все называли Роланд, – как подкошенный свалился на землю. Адриана в недоумении остановилась и тут услышала отдаленный звук выстрела.

– Стреляют! – закричал кто-то.

Высокая трава зашипела, будто кишела змеями, и снова раздался отдаленный звук выстрела, будто кто-то хлопнул в ладоши. Адриана обернулась и увидела ровный ряд небольших голубых облачков, несущихся в их сторону по полю.

Еще двое бандитов упали на землю, третий вскрикнул, схватился за руку и поник, как срубленная головка полевого цветка.

Креси уже вскинула мушкет и отвечала на выстрелы выстрелами. Она опустилась на одно колено, поскольку их окутали клубы дыма, и молниеносно перезарядила мушкет.

– Не поднимай головы. Отползи вперед шагов на тридцать, потом вставай и беги, – свистящим шепотом приказала рыжеволосая бестия.

– Я без тебя ни шагу.

– Еще один выстрел, и я последую за тобой. – Надменная улыбка исказила губы Креси. – Решение за нас уже принято. У мсье Ле Лупа открылся третий глаз.

– Ты что, видела это?

– Я сама всадила ему пулю прямо в лоб.

– Бог проклянет тебя, Креси…

– Беги, спасай Николаса.

На мгновение Креси показалось, что ее подруга подумала о другом Николасе, о том, который лежал в земле где-то недалека от Версаля. Но Адриана имела в виду малыша.

И Адриана побежала. Жесткие стебли травы драли то, что еще осталось от ее платья. Она бежала, и от тряски маленький Нико залился громким плачем.

Где-то сзади слышались громкие крики Креси, она раздавала приказы оставшимся в живых бандитам. Они сгрудились вокруг нее и отступали более или менее организованным порядком: одни опускались на колено и стреляли, другие тем временем отбегали и перезаряжали свое оружие, после чего отбегали назад стрелявшие. По большей части это были уже немолодые солдаты, и военный порядок был вколочен в них долгими годами муштры и боевых действий, и Креси заставила их вспомнить военную выучку, что никак не удавалось сделать Ле Лупу.

Адриана почувствовала радость оттого, что Креси убила этого жалкого негодяя. Пусть отправляется в ад.

Задыхаясь, Адриана взобралась на вершину холма. Трое всадников, все в тех же хорошо знакомых ей синих кафтанах, очень быстро неслись с фланга. Она закричала, предупреждая Креси.

Но грохот выстрелов заглушил и без того не очень сильный голос Адрианы, и Креси не слышала и продолжала со своим войском отступать как раз в ту сторону, откуда приближались всадники. Еще мгновение, они достигнут гребня холма и будут у врага как на ладони.

Адриана медленно опустилась на землю. По мере того как отступление продолжалось, оно уже не казалось ей стройным и упорядоченным. Она пересчитала оставшихся в живых – всего несколько человек.

Выругавшись, Адриана сняла с плеча ружье, вставила запал, отметив про себя, что пороху осталось совсем немного.

Она отползла и спряталась в кустах, взяла на мушку ехавшего впереди всадника. Ее мушкет был короче обычного, приспособленный для стрельбы с лошади, и оттого стрелял не так метко. У всадника в руках был видел лишь пистолет, но это ничего не значило, он мог оказаться каким-нибудь новейшим оружием, в этом случае она была обречена. Желая заполучить для себя хоть какое-то преимущество, она позволила ему подъехать как можно ближе, даже не зная, заметил он ее или нет. Двое других оставались справа от нее и как бы замыкали кольцо.

Камзолы всадников что-то напомнили ей, отчего болезненно заныло сердце. Военные полки, сейчас разрозненные, превратились в банды разбойников и мародеров, но камзол приближавшегося всадника спереди был отделан серебряным галуном, как некогда у солдат Швейцарской роты, личной охраны короля Франции, роты, в которой служил Николас.

Она чего-то ждала, а всадник все приближался. Он не видел ее.

И в этот момент Нико снова заплакал, да так громко, что только глухой или мертвый мог его не услышать. И как только всадник их заметил, она тут же выстрелила. Приклад карабина больно ударил в плечо, а враг остался сидеть в седле и поднял пистолет. Вспышка пламени – но направленная не в нее, а куда-то поверх, будто он стрелял наугад.

Или это ей так показалось? Лошадь затопталась на месте и попятилась, всадник выстрелил вторично, и снова поверх ее головы. На этот раз Адриана проследила, куда полетела смертоносная пуля.

Креси появилась на вершине холма, и в это самое мгновение Адриана увидела, как красный фонтанчик ударил из ее груди, и Креси резко повернулась на месте так, что ее меч серебряным угрем выскользнул из ножен, и всадник обнажил свой широкий палаш.

Креси удивила ее: она молниеносно увертывалась от сыпавшихся на нее ударов, будто имела дело с незрелым юнцом, затем неожиданно подпрыгнула, и ее клинок превратился в разящее крыло. Голова слетела с плеч, и фонтан крови ударил в небо.

Затем чья-то невидимая рука ударила Креси, она упала и осталась лежать неподвижно.

3

Разговор зимой

Красные Мокасины поднял голову, он уловил принесенный ветром знакомый и очень приятный запах гикори, горящего в разведенном кем-то костре. Они с Бьенвилем только что проехали мимо дома на краю леса – покосившегося серого строения. Стояло оно, как серый волк, который, известно, тощает за долгую холодную зиму, но с голоду не издохнет. Какие-то европейцы, подумал Красные Мокасины, покинули свои студеные, заснеженные страны и обосновались здесь так, как привыкли жить на своей родине.

Он поднял глаза к мрачному небу, окинул взглядом холмы, чей белый снежный покров был иссечен бороздами застывших горных речушек. Ему показалось, что эти недавно прибывшие на их земли люди каким-то странным образом привезли с собой изнуряющие холодом зимы.

– Я очень рад, что ты поехал со мной, – сказал Бьенвиль на молибиа, языке, распространенном среди торговцев в Алабаме. Язык этот напоминал упрощенный вариант чоктау, говорившие на нем употребляли какие-то странные слова, и звучал он немного смешно.

Красные Мокасины никогда не чурался говорить на этом языке, но ответил по-французски:

– Очень даже хорошо снова выехать на охоту, посмотреть на земли вокруг.

Бьенвиль хмыкнул:

– Так ты говоришь по-французски? Ты и по-английски хорошо говоришь, так что я даже начинаю сомневаться, а действительно ли ты индеец чоктау.

Пришла очередь улыбаться Красным Мокасинам:

– Я действительно индеец чоктау, губернатор. И мы с вами уже встречались. По крайней мере, находились в одном доме.

– Правда? В таком случае у тебя есть преимущества передо мной, юноша.

– В то время мой дядя был Тишу Минко, то есть он мог говорить от лица вождя. Вы провели ночь в нашем чукка, в Чикасауэй. Это было всего лишь несколько месяцев после того, как вы убили вождей племени натчез. Мы тогда очень высоко вас ценили, потому что в течение долгих лет натчез доставляли нам много хлопот.

– Да, я помню то время, – сказал Бьенвиль. – Я и мальчика помню, он все время смотрел такими странными глазами и молчал.

– Это был я, – признался Красные Мокасины.

– Но теперь-то ты, я вижу, научился говорить.

– Научился.

Деревья стали гуще, но это был все молодняк. Замерзший снежный покров между деревьями покрывали многочисленные следы лошадей, свиней и прочего домашнего скота. «Интересно, – подумал Красные Мокасины, – долго нам еще придется ехать, прежде чем попадется какая-нибудь дичь?» Он месяц провел в Филадельфии, ожидая, когда же подготовят к отплытию корабли и когда закончится зима. Занимал себя тем, что изучал карты, читал книги, использовал каждый подвернувшийся случай, чтобы усовершенствовать свой английский язык. Но в городах, построенных англичанами, начинал страдать от замкнутости пространства, его тянуло на простор, но он понимал, что у него впереди еще несколько месяцев ожидания. И рад был померзнуть, лишь бы вырваться за пределы города, да к тому же и Бьенвиль его не поохотиться пригласил, а поговорить.

– И заговорил не на одном, а на нескольких языках сразу, – заключил Бьенвиль.

Красные Мокасины вздохнул:

– Губернатор Бьенвиль, вы же хотите спросить меня, как я отношусь к англичанам.

– Истинно так, – подхватил Бьенвиль. – Ты угадал мои намерения. Чоктау до сего дня в течение многих лет были союзниками Франции. Хотя я всегда подозревал, что некоторые из вас склоняются к своим собратьям чикасо и англичанам.

Красные Мокасины пожал плечами:

– Старейшины рассказывали мне, что вначале мы поддержали французов, потому что нам нужно было огнестрельное оружие для защиты от рабов из Каролины и их союзников чикасо. Тогда французы были нашими друзьями и остаются ими до сих пор.

– А что в будущем…

– Но французы одновременно всегда были друзьями натчез, хотя вы лично, губернатор, возглавляли войска в войне против них.

– Насколько я помню, чоктау нам в той войне тоже помогали.

– Да, губернатор Бьенвиль. Вы же не считаете нас детьми, которые видят только то, что хотят? Французы являются нашими друзьями, потому что им это выгодно. Но это и чоктау выгодно, потому что французы помогают нам в борьбе с нашими врагами. Это честная дружба. Но если поджигается трава, нужно знать, куда дует ветер.

– Так ты не ведешь никаких тайных переговоров с англичанами?

Красные Мокасины широко улыбнулся:

– Я? Нет. Но если придет день, когда это потребуется, то я буду это делать.

– Понятно. А что будет, если придет день, когда французы не смогут продавать вам товар дешевле, чем англичане?

– Губернатор, не за горами то время, когда мы не увидим никаких товаров ни от французов, ни от англичан. Но нам всегда будут нужны новые мушкеты, порох и ядра для пушек, и нам все равно, у кого их покупать. Мы будем вести переговоры с теми, у кого они будут, так я думаю.

– Ты честный человек, – сказал Бьенвиль.

– То же самое я слышал и о вас, – в тон ему ответил Красные Мокасины. – Мой народ вас уважает, и я оказываю вам ту же честь, что оказал бы и мой дядя.

– В таком случае, мой друг, боюсь, я должен попросить тебя об одолжении.

– Я буду рад выслушать вашу просьбу.

– Просьбу… – Бьенвиль покусал губы, затем достал притороченный к седлу мушкет и положил его себе на колени. – Возможно, я сильно опоздал, я видел тебя в обществе Нейрна, а он во время последней войны был английским шпионом.

– Он приезжал к нам, вы это хотите сказать?

Бьенвиль рассеянно кивнул:

– Все, что я сказал на заседании Совета, правда. У меня действительно есть корабли, и дуб, из которого они построены, выдержит длительное плавание. Но я ничего не сказал о том, что происходит в Луизиане.

– Вы действительно ничего не сказали.

– Красные Мокасины, а ты им уже рассказал, что мы там вымираем? Что нас, французов, осталось не больше тысячи, включая женщин?

– Я об этом не говорил.

– Умоляю тебя, не говори, молчи. Они должны мне поверить. Они должны думать, что я разрешаю им набрать корабельные команды по доброй воле, а не потому, что у меня нет людей. В противном случае…

– Вы боитесь, что они объявят вам войну?

– Боюсь войны и боюсь того, что англичане воспользуются экспедицией только в своих целях. Я дал согласие вначале отправиться в Англию, но у меня должна быть возможность настаивать и на том, чтобы мы посетили Францию. Ты меня понимаешь? Я должен восстановить торговлю, иначе все французы здесь погибнут и, как ты правильно заметил, вы тоже останетесь без товара.

– И что если я сделаю вам такой подарок?

– Мне известно, что чоктау любят обмениваться подарками, – сказал Бьенвиль. – Поэтому я сделаю тебе ответный.

Он полез в кобуру и достал оттуда оружие, очень похожее на пистолет, только ствол у него был черного цвета, цельный и заостренный к концу. Он протянул его Красным Мокасинам.

Тот взял оружие, рука ощутила изысканную резьбу рукоятки из слоновой кости.

– Крафтпистоль! – чуть не задохнулся от восторга Красные Мокасины.

– Он твой, – сказал Бьенвиль.

Красные Мокасины поднял смертельно опасное оружие и прицелился в старый вяз.

– Сколько зарядов осталось?

– Двенадцать.

Красные Мокасины еще какое-то время повертел в руках чудесное оружие и неохотно протянул его назад Бьенвилю.

– Я не держу в голове мысли рассказывать англичанам, какая плачевная судьба у французов, – сказал он. – Для чоктау выгодно, чтобы англичане думали, что наш союзник сильный, а не слаб и умирает от голода и холода. И поэтому вам не нужно дарить мне подарок.

Суровое лицо Бьенвиля немного смягчилось, он кивнул:

– Тогда я даю его тебе в знак того, что мы с тобой встали на тропу дружбы.

– Ну что ж, – сказал Красные Мокасины, с восхищением взглянув на крафтпистоль, – на таких условиях я приму его. Теперь мы можем идти вместе по белой тропе.

– Спасибо. – Улыбка едва тронула губы француза. – Если я не ошибаюсь, вон там помет оленя.

Красные Мокасины посмотрел туда, куда показывал Бьенвиль, и увидел след.

– Да, – согласился он. – И коль наш деловой разговор завершен, мы можем теперь поохотиться?

– Думаю, да.

И они вместе устремились по следу вглубь леса.

Красные Мокасины с трудом мог сосредоточить свое внимание на еде под пристальным взглядом Коттона Мэтера. В этом человеке было нечто особенное – не в его речах и не во внешнем облике, – нечто такое, что вызывало у Красных Мокасин тревогу. Отчасти дело было в глазах Мэтера – время от времени мужчина смотрел так, словно хотел оскорбить. Хотя такие вещи были характерны для белых. Казалось, они разговаривали глазами, и большинство слов, которые они произносили, представляли собой просто шум, сопровождавший поединок воль. И чоктау умели устраивать сражения глазами, но только не в тех случаях, когда они обсуждали вкус еды или цвет неба, но лишь только когда намеревались нанести оскорбление, или подозревали во лжи, или перед схваткой не на жизнь, а на смерть. У белых же каждый обмен любезностями сводился к состязанию, призванному выявить победителя и побежденного.

Но Красные Мокасины с детства привык к таким манерам белых, и не это беспокоило его в Мэтере.

– Я пригласил тебя сюда, чтобы говорить о конкретном деле, – прервал молчание проповедник.

– Я догадался.

– Я хочу поговорить по поводу тех способов, с помощью которых соплеменники могут узнавать твою судьбу на расстоянии и следить, что с тобой будет происходить, когда ты отправишься в далекое путешествие. Скажи мне, такие способы действительно существуют или это был тактический ход для обеспечения твоей личной безопасности? Если всего лишь тактический ход, то хочу тебя заверить, в нем не было никакой необходимости.

– Такие способы действительно существуют.

– Могу ли я спросить, что это за способы?

– Спросить вы можете, но я не отвечу.

Морщины вокруг глаз Мэтера обозначились еще резче:

– Но скажи мне, это как-то связано с невидимым миром?

Красные Мокасины посмотрел прямо в глаза Мэтеру:

– А что вы называете «невидимым миром»?

– Невидимый мир?! Это огромное черное пространство, населенное ангелами зла и порока, а ангелы света так далеки от нас.

Красные Мокасины чувствовал, как глаза Мэтера буравят его, стремясь проникнуть в самую его душу.

– Продолжайте, – сказал он.

– Мой отец и я в течение многих лет проповедовали учение Христа среди вашего народа…

– Вы проповедовали среди чоктау?

– Среди индейцев, живущих в Массачусетсе.

– В таком случае вы проповедовали не среди моего народа.

Мэтер нахмурился:

– Я не намерен предаваться софистике. На наши проповеди собиралось много народу из окрестностей, люди приходили, чтобы услышать слово истины, признать Иисуса Христа своим спасителем и отречься от тех путей зла и порока, которыми они шли прежде. Многие из них признавались мне, что их шаманы пользовались силами невидимого мира в борьбе с врагами. Проще говоря, для исполнения своих замыслов они призывали злых духов и ангелов зла.

Красные Мокасины поджал губы.

– Вы говорите о… – он подыскивал английское слово, – о колдунах?

Одна бровь Мэтера выгнулась дугой.

– Да. Ведьмы есть у всех народов. Они есть даже на подвластной мне территории, в Массачусетсе. Дьявол тайно творит свои козни и тем самым угрожает торжеству на земле света, который несет Господь наш Иисус Христос. Я не хочу сказать, что твой народ хуже всех прочих. Но ты должен признать, что среди вас существуют люди, поклоняющиеся дьяволу.

– Я не отрицаю.

– И каково твое личное мнение об этих людях?

– Мы их убиваем, если уличаем в каком-нибудь злодействе.

– Почему?

– Потому что они наши враги. Это люди проклятые, коль они живут только для того, чтобы творить зло. Так почему же мы должны быть терпимы к таким людям?

– Если вы не хотите терпеть их, – напирал Мэтер, – так почему же вы тогда не хотите принять христианство?

– Я не христианин, – это действительно так.

– Ну, в таком случае я отказываюсь вас понимать.

Красные Мокасины посмотрел прямо в глаза проповеднику:

– Христиане приносят нам болезни, они становятся источником наших бед и несчастий, они убивают людей, ведут нас за собой по черной тропе. И мы не хотим принимать их веру. Что тут непонятного?

Мэтер вперил взгляд в Красные Мокасины. Разговор шел совершенно не в том направлении, как ему того хотелось.

– И при этом ты сам же заявляешь, что вы взаимодействуете с невидимым миром.

– Разве я это говорил? Нет, я этого не говорил.

– Но подразумевал.

– Возможно. Но скажите мне, преподобный отец, разве ваш Бог не есть часть этого невидимого мира? Разве он не является святым духом?

Глаза проповедника вспыхнули, и на лице отразилось определенное удовлетворение.

– Конечно. Я получил доказательства существования ведьм – проводил научные эксперименты, которые подтвердили их реальность и выявили сущность их природы. Мои открытия дали повод думать, коль существует зло, значит, существует и добро. И я хочу донести до тебя, язычника, что ты, возможно, не понимаешь разницу между духом добра и зла. Если светлые ангелы обещают служить тебе, это значит, что они обманывают. Это на самом деле скрытые слуги дьявола, светлые ангелы не стали бы помогать людям твоего сорта.

– Моего сорта?

– Ты никогда не задавал себе вопрос, почему твой народ живет на этой земле, в Америке, так далеко от всего остального человечества?

– Я знаю, почему мы живем на этой земле.

– Уверен, это все ваши легенды. Но можно ли верить вашей истории, если ее для вас написал сам дьявол?

– Я вас не совсем понимаю, – сказал Красные Мокасины, стараясь голосом не выдать закипавшую в нем ярость.

– Ученые уже давно размышляют о том, как вы здесь оказались…

– И мы им очень признательны за этот интерес к нашей судьбе, – заверил его Красные Мокасины.

Глаза проповедника на мгновение вспыхнули, но он продолжил:

– Это совершенно очевидно, что Люцифер показал вам путь к этим землям, потому что он хотел, чтобы целый континент был населен проклятыми людьми. Те же самые шаманы, которых я вернул на путь истинный, сами это признали, они также признали то, что их господин, князь тьмы, очень недоволен приходом Христа на эти земли. Разве ты будешь отрицать, что твой народ призывал духов, которые насылали болезни на мой народ с целью изгнать их с этой земли?

– Да, я буду это отрицать. Хотя я могу допустить, что некоторые колдуны могли направлять свой гнев на вас.

– Ну вот, твои же собственные слова подтверждают, что вы хотели избавиться от нас.

– Да, хотели. Но только с помощью лука и боевого топора, а не призывая на помощь духов тьмы.

– Хочу напомнить тебе, ты, кажется, признался, что водишь с духами дружбу.

– Но совсем не так, как это делают колдуны.

Проповедник ударил кулаком по столу.

– Если тебе помогают духи, то, я повторяю, это духи нечистые, и ты можешь об этом даже не знать.

– А те колдуны, что наводнили ваш Массачусетс? Ведь они же христиане, не так ли? Так почему же они не сумели отличить духов светлых от духов тьмы?

– Очень хороший вопрос. Одни ищут князя тьмы по одной лишь причине, что их сердца злобны и порочны. Других же просто одурачили. Но ты должен понять, что это только укрепляет меня в моей неустанной борьбе. Даже те, кто следует заповедям Христа, могут быть одурачены. И сколько таких среди твоего народа?

– Уверяю вас, сэр, я очень хорошо знаю разницу между темными силами и теми, которые мне помогают.

– Ты позволишь мне задать тебе несколько вопросов, чтобы я смог убедиться в верности твоих слов? Ты готов выслушать то, что я расскажу тебе о Христе, и сделать первые шаги к истинной вере?

Красные Мокасины улыбнулся:

– Вы можете говорить, если желаете того, и я вас выслушаю. Но сверх этого я ничего не могу вам обещать.

– Я не смогу позволить тебе отправиться с нами в поход, если я сочту, что ты колдун. Это должен быть христианский поход, мы и так уже пошли на компромисс, приняв предложение этого француза, приверженца Папы Римского, а их вера в определенном смысле более дьявольская, нежели все ваши языческие суеверия. И это понятно, что из дикости маги индейцев и французов вступили в тайный сговор против нас.

– Мне об этом ничего не известно, – сказал Красные Мокасины.

– Я не могу доверять твоим словам. Так ты готов принять христианскую веру?

– Я думаю, что вы, независимо от того, приму я вашу веру или нет, не возьмете меня в поход. Губернатор Бьенвиль или Тич возьмут меня на свой корабль.

– Я буду выступать против этого.

– И вы проиграете. Я говорю это не для того, чтобы разозлить вас. И я понимаю ваше беспокойство, и я не буду водить дружбу с тем, кто покажется мне колдуном. Так что вы должны будете взять меня в поход.

Мэтер едва сдерживал бушевавший в нем гнев и потому некоторое время сидел молча.

– У меня гораздо больше власти, чем ты думаешь, – наконец сказал он.

– Правда? За последние месяцы, что я провел в Филадельфии, я слышал, что о вас говорят здесь, и слышал, что говорят те самые колдуны из Массачусетса. Многие верят, что вы были причастны к убийству многих ни в чем не повинных людей.

Кажется, впервые Мэтер не сразу нашелся что ответить.

– Это все клевета, – прошипел он зло и не совсем уверенно. – Может быть, некоторые и пострадали невинно. Я не был судьей, и поэтому я оспаривал предоставленные улики, особенно касающиеся невидимого мира, но безуспешно. Да это и по всем признакам было ясно, что дьявол пришел в Салем. Почти никто в этом не сомневается.

– Если уж говорить прямо, то очень многие в этом сомневаются.

– Они не могут сомневаться в словах человека, устами которого говорит Бог. Повсюду царит дикость.

– Они сомневаются в ваших словах о том, что вокруг царит дикость, и особенно в том, что она царит сейчас. Они боятся нас, индейцев, и они боятся нашего союза с французами.

Мэтер склонил голову и принялся что-то бормотать себе под нос, Красные Мокасины догадался, что он читает молитву. Он спокойно ждал, доедая то, что еще оставалось на его тарелке.

Наконец Мэтер поднял глаза, и Красные Мокасины встретился с ним взглядом так, как это делали белые.

– По крайней мере, ты позволишь мне развеять некоторые из моих сомнений? Позволишь мне немного тебя проэкзаменовать? Ты, например, читать умеешь?

– Могу немного.

– Ты сможешь прочитать заповеди, только громко?

– Да.

– А молитвы?

– Да.

Мэтер мрачно кивнул, каким-то образом чувствуя за собой победу, и неожиданно Красные Мокасины почувствовал себя невыносимо неловко. И все же он порадовался тому, что так осторожно и мудро вел себя с этим человеком.

4

Петер Фриск

Бен потянулся к ключу от эгиды, но в тот же момент Роберт налетел на него и сбил с ног. Бен так больно ударился локтем о камень, что у него все поплыло перед глазами. Роберт превратился в мутное пятно, совершавшее какие-то телодвижения, блеснула сталь шпаги, готовой встретить только что появившегося из-за угла противника.

– Остынь, парень, – закричал неизвестный. – Мой пистолет нацелен не на тебя, а на твоего спутника.

И действительно, пистолет был направлен на Бена, а не на стоявшего правее Роберта.

– Вы, оба, обнажайте клинки, и мы выясним, кто чего стоит, – продолжал неизвестный.

Роберт, которые был весьма скор в таких ситуациях, уже развернулся лицом к преследователям, хотя краем глаза настороженно следил за незнакомцем, догнавшим их первым. Бен поднялся на ноги, неловко обнажил свою шпагу, злясь на Роберта за то, что тот упустил возможность защитить его. Бен держал шпагу не слишком уверенно. Роберт показал ему несколько выпадов, но он не проявил особого энтузиазма, чтобы довести обращение с оружием до совершенства. Но это и не важно, его рука уже сжимала ключ от эгиды, готовый привести в действие его магическое одеяние.

Бен ждал, потому что пятеро их преследователей, увидев пистолет, остановились в нерешительности на расстоянии двадцати шагов от них. Крепкие, с суровыми лицами, они выглядели угрожающе: шпаги обнажены, похоже, у них имелись еще и кинжалы, хотя достал такой только один – самый низкорослый из них, с голубыми глазами-буравчиками.

– Эй вы, воронье, здесь вас не ждет легкая добыча, – выкрикнул неизвестный, похоже ставший союзником Бена и Роберта. И хотя Бен не особенно хорошо владел немецким, все же ему почудилось, что у незнакомца какой-то странный акцент. На нем был военный мундир, но, насколько Бен мог понять, не императорской армии.

– К тебе у нас нет никакого дела, – ответил ему малорослый. – Нам нужны те двое.

– Ну тогда, значит, у вас и ко мне есть дело, – прокричал незнакомец.

– Что за нужда вам приставать к нам? – крикнул Бен, обращаясь к пятерке. – Я никого из вас не знаю и не думаю, что кому-то из вас причинил обиду. Ну а если мы вас все же чем-то обидели, так выкладывайте все начистоту, чтобы мы хотя бы знали, в чем наша вина. А не хотите, так проваливайте. – Он заскрежетал зубами, так болел ушибленный локоть, и очень надеялся, что держит шпагу так, что в глазах врагов выглядит серьезным малым.

– Вы ошибаетесь на наш счет, сэр, – сказал голубоглазый, делая несколько шагов вперед. – Мы не собираемся нападать на вас, мы только хотим поговорить по важному делу.

Один из его товарищей поддержал его, и по его выговору Роберт уже не сомневался, что он русский, как и голубоглазый.

– Думаю, вы знаете, кто я? – спросил Бен.

– Конечно, сэр. Вы Бенджамин Франклин, ученик сэра Исаака Ньютона.

– Ну, тогда вы должны знать, что я под защитой самого императора.

– И это знаем. Но я же сказал, что нет надобности обнажать шпаги и доставать пистолеты. Я просто хочу кое-что вам предложить.

– Так предлагайте.

– Я надеялся сделать это… э-э-э… в более подходящем месте.

– Верю, что надеялся, – ответил Бен. – Но если ты сейчас не скажешь, что тебе надо, я не смогу тебе помочь.

– Я бы предпочел…

– Прийти и поговорить со мной в замке, – закончил за него Бен. – Приглашаю. А сейчас мы действительно спешим.

Какое-то мгновение низкорослый смотрел на него молча, а затем поклонился:

– Очень хорошо. Примите наши извинения. Я увидел вас в таверне и решил воспользоваться подвернувшейся удачей, но вижу, что нарушил допустимые пределы вежливости. Я изложу свое предложение в другой раз.

– Уверяю, я с радостью его выслушаю, – ответил Бен.

Голубоглазый еще раз поклонился, и вся компания неохотно развернулась и двинулась в обратном направлении. Бен отметил, что ни Роберт, ни их благодетель не опустили своего оружия, пока русские не скрылись из виду.

– Ну что? – сказал незнакомец, наконец засовывая пистолет за пояс. Шпага Роберта на некоторое время замешкалась и только через пару мгновений скрылась в ножнах. – Я бы на твоем месте им не верил. Я слышал, о чем они говорили в таверне. Они хотят взять тебя в плен.

Бен внимательно посмотрел на незнакомца. Ему было не более сорока, сине-серые пронзительные глаза, благородный римский нос, губы, сложенные в некое подобие мрачной улыбки. Поношенная треуголка не могла скрыть высокий с залысинами лоб. Он обладал той же быстрой реакцией, что и Роберт, и еще имел перед ним одно явное преимущество: похоже, он знал, как нужно себя вести с русскими.

– Вы оказали нам услугу, – сказал Бен, протягивая ему руку. – Я Бенджамин Франклин, и я вам безмерно благодарен.

– Я понял, кто вы, из вашего с ними разговора, – ответил незнакомец. – А меня зовут Петер Фриск.

– Рад с вами познакомиться, Петер Фриск, – Бен пожал ему руку.

– И я рад, – сказал Роберт, также протягивая руку. – Может, мы пройдемся? Крысы разбежались, но они всегда возвращаются к оставленному ими куску сыра.

– Это верно, – согласился Фриск. – Я с удовольствием провожу вас до того места, куда вы направляетесь.

– В этом нет необходимости, – сказал Роберт. – Мы сейчас идем назад, к Карлову мосту.

– У меня у самого есть намерение посмотреть на тот берег реки. Вы мне позволите с вами прогуляться.

– Ну конечно, – ответил Бен. – Я желаю поподробнее узнать, как меня хотели взять в плен.

Роберт пожал плечами, и они втроем направились к реке.

– Я так понял, – начал Бен, – вы говорите по-русски?

– Немного, – ответил Фриск и с некоторым удивлением в голосе добавил: – А почему вы спрашиваете?

– Я думаю, те парни были русскими, я слышал, как они между собой переговаривались…

– А, понятно. Да, вы правы, они русские, по крайней мере если судить по языку, на котором они говорят.

– А вы не знаете, зачем они хотят меня похитить?

– Зачем – не знаю, знаю только, что хотят. Кажется, они считают вас важной персоной.

– А вы не знаете, кто я?

Фриск улыбнулся:

– Не обижайтесь, сэр, но я не знаю. Я слышал, что они говорили, будто вы ученик какого-то человека по имени Ньютон, – кажется, это имя они упоминали в разговоре, – и это все, что мне известно о вас. Я совсем недавно приехал в Прагу, каких-нибудь пару дней назад.

– Допускаю, что обо мне вы никогда не слышали, – согласился Бен, – но как же можно не знать такого известного человека, как Ньютон?

– Господин Франклин, я долгие годы был оторван от мирной жизни. Все время на войне, а новостями нас там не баловали.

– В какой армии вы служили? – спросил Бен.

– В тысяча семисотом году я выступил в военный поход, который возглавил шведский король Карл Двенадцатый. С тех самых пор я не был дома и не видел своей семьи.

Роберт присвистнул.

– Так вы воевали на стороне Швеции против России! Думаю, жарко приходилось. Поздравляю, что живым вернулись.

– Да, ведь Карл потерпел поражение, – заметил Бен. – Нас сильно потрепали в Пруссии, но не разбили окончательно. После этого Карл засел у турок и стал ждать удобного момента, чтобы снова сцепиться с русским царем.

– А вы?

– А я для себя решил, что хватит, и так столько лет своей жизни на этой войне потратил, и все в пустую, войне-то ни конца ни края не видно. И мне совсем не понравилось в Турции. Вот поэтому приехал сюда, чтобы немного заработать и вернуться в Швецию.

– Я думаю, ваша страна сильно изменилась за то время, что вы отсутствовали, – тихо заметил Бен. – Может быть, лучше было бы остаться в Турции.

Фриск пожал плечами:

– Да, до нас доходили всякие слухи. Может, они правдивые, а может, и нет. Я должен все своими глазами увидеть.

В этот момент они подошли к Влтаве, и перед ними предстала темная громада Карлова моста. Справа от них возвышался Пражский Град, ветер неистово трепал флаги.

Бен все время улыбался Фриску, вроде бы выказывая дружелюбие и пытаясь тем самым скрыть зародившееся в нем подозрение. Ему уже доводилось попадать в лапы шпионов, и куда более очаровательных, чем Фриск, – он еще помнил Василису Кареву, ее губы были его поверхностным знакомством с Россией. Кто мог поручиться, что этот швед не устроил заварушку, чтобы втереться к ним в доверие? Возможно, именно поэтому русские так быстро отступили.

– Ну, господин Фриск, мы у вас в долгу, – сказал Бен. – Могу ли я что-то сделать для вас?

– Я должен признаться, – сказал Фриск, – что решился помочь вам, преследуя еще и свои интересы. Как я вам уже сказал, из разговора тех русских можно было понять, что вы человек важный…

Роберт хмыкнул.

– Не такой важный, как вы могли подумать, – пошутил он и многозначительно посмотрел на Бена.

Роберт тоже не доверял их новому знакомому. Хотя если он говорит правду, то они у него действительно в долгу. А если лжет, то все равно лучше держать его в поле зрения, нежели позволить раствориться в темных лабиринтах Праги и там плести свои интриги.

– И все же я у вас в долгу, – повторил Бен. – И если я что-то могу для вас сделать, скажите.

– Мне много не надо, просто замолвите за меня словечко какому-нибудь хорошему человеку, – сказал Фриск. – Я сейчас ищу работу. В шведской армии у меня было звание капитана, и я надеюсь поступить на службу в армию императора, пусть даже с понижением в звании.

Бен задумчиво посмотрел на своего нового знакомого.

– Эту малость я могу устроить, – сказал он после паузы. – Вы где живете?

Фриск криво усмехнулся:

– В Новом Городе, но я там ненадолго задержусь, сегодня днем у меня закончились деньги.

– Очень хорошо, капитан Фриск. Давайте встретимся завтра в это же время на той стороне реки в таверне «Святой Томас», и я вам дам ответ. На худой конец подыщу вам какое-нибудь жилье.

Фриск протянул руку, и в этот самый момент раздался глухой хлопок. Швед вскрикнул и закачался, как пьяный. На мгновение у Бена перед глазами сделалось все красным – красные капли на стене рядом стоящего здания, рукав его куртки обдало фонтанчиком брызг, будто кто-то рассыпал багровый порошок.

– О черт! – выругался Роберт и исчез.

Фриск упал на одно колено.

Раздался новый выстрел, и Бен понял, что русские не ушли, они просто ждали удобного момента, чтобы напасть вновь. Он пошарил в кармане, нашел ключ от эгиды и тоже исчез.

Роберт, призраком, о существовании которого можно было догадаться только по сверканию стального клинка, метнулся в сторону противника. У всех пятерых в руках были пистолеты, а двое держали еще и шпаги. В ярости Бен выхватил свою и ринулся вперед, ему очень хотелось бы вместо клинка держать в руке другое, более мощное оружие.

Для начала он испытал удовлетворение от ошеломления и смятения, что вызвало в стане врагов их с Робертом внезапное исчезновение. И это придало ему уверенности. Пусть они теперь попробуют разглядеть, кто их атаковал!

Ближайший к нему громила, с сальными светлыми волосами и свинячей мордой, направил пистолет в сторону невидимого Роберта и выстрелил. А в следующее мгновение взвизгнул, схватившись за колено, и упал на землю. Вдохнув полной грудью, Бен выбрал цель для себя – второго громилу – и начал к ней подкрадываться, любопытствуя, что чувствует человек в тот момент, когда лезвие его клинка пронзает живую плоть противника. Он решил, что, как и Роберт, он будет наносить несмертельные ранения.

Пока он примерялся сделать выпад, неожиданно получил удар в грудь, тяжелый, как удар кувалды. Из глаз у него посыпались искры, и все вокруг погрузилось во мрак. Бен тяжело опустился на холодные камни мостовой, и откуда-то издалека донеслось металлическое позвякивание его шпаги, отлетевшей в сторону. Он потряс головой. Наконец зрение прояснилось, и он увидел, что к нему спешит голубоглазый – глаза горят огнем, на ходу он засунул за пояс пистолет и обнажил шпагу. Бен бестолково хлопал возле себя руками, пытаясь схватить выпавшую из рук шпагу, но она отлетела слишком далеко, ярда на два. Тело казалось свинцовым, и вдруг ему сделалось нестерпимо горько: он осознал, что мир больше не заключен в радужную рамку – его эгида вышла из строя.

Бен попытался встать на ноги. В этот момент его заметил еще один из ватаги нападавших и вслед за голубоглазым бросился к нему.

Возле самого уха взревел Фриск, он с яростью дикого зверя накинулся на голубоглазого. Тот не успел пустить в ход шпагу, рука, ее сжимавшая, была уже отсечена, и он с широко раскрытыми от удивления глазами схватился за окровавленный обрубок.

Фриск, не останавливаясь, занеся для удара клинок, ринулся ко второму. Тот закричал и принялся отбиваться. Фриск легко, играючи теснил противника. Русский упал на спину, глухо зарычал, махнул шпагой, но швед отпрыгнул в сторону. Несмотря на го что его рубашка и жилет были пропитаны его же собственной кровью, клинок сверкнул молнией.

И рассек живот лежащего на земле противника.

Наконец Бену удалось подняться на ноги.

Все их обидчики лежали на земле мертвые, кроме одного. Бен успел заметить, как тот скрылся за углом.

Роберт из призрака вновь стал человеком и кинулся к Бену.

– Бен, ты не ранен? – выкрикнул он.

Бен и сам не мог этого понять. Грудь болела так, будто только что на нее всей тяжестью наступила лошадь. Он посмотрел себе на грудь в ужасе, боясь обнаружить оставшуюся там дыру от лошадиного копыта, но дыры не было, только темное обгорелое пятно на камзоле и болтающийся ключ от эгиды. Очевидно, он вывалился из кармана от удара.

– Кажется, нет, – пробормотал Бен. – А вот Фриск…

Фриск в это время склонился над голубоглазым, поднял и завернул в тряпку отсеченную кисть врага.

– Это нам пригодится на случай, если придется давать объяснения, – мрачно произнес он.

– Вам нужен врач, – пробормотал Бен. – Ваше плечо…

– Все не так страшно, как выглядит, – сказал Фриск, поворачиваясь к ним лицом. – Но если врач есть поблизости…

– Веди его в замок, – сказал Роберт Бену. – А я пока здесь побуду. Попроси, чтобы прислали стражников.

Бен кивнул:

– Ну, пойдемте, капитан Фриск. Вы получите рекомендации, и раньше, чем вы того ожидали.

– Я ваш должник, сэр, – ответил Фриск.

Бен остановился, посмотрел на него, не веря своим ушам, и рассмеялся.

Взгляд Ньютона беспокойно бегал по комнате, совершенно не желая останавливаться на Бене. Это был верный признак того, что философ находился в состоянии крайнего возбуждения.

– Ты ранен, мальчик мой? – спросил он.

– Нет, сэр. Отделался парой синяков.

– Хорошо. Как я рад это слышать. Я бы страдал, я был бы очень несчастен, если б с тобой что-нибудь случилось.

– Я очень сожалею, что доставил вам беспокойство.

– Беспокойство? Что стало причиной этого беспокойства? – Голос Ньютона неожиданно сделался резким, а взгляд наконец уперся Бену в переносицу.

– Сэр? – не понял тот.

– Что стало причиной этого беспокойства? Меня волнует то, что в Градчанах совершенно свободно разгуливает банда убийц, в то время когда здесь на каждом углу стоит стража императора. – Он нахмурился. – Скажи мне, вы ведь были в Градчанах, не так ли?

– А-а, нет, сэр.

– Ну, тогда в Мале Стране? Вы, наверное, ходили за книгами, которые я вас просил принести из библиотеки дворца Вальдштейна?

– Ммм… нет, мы были не в Мале Стране.

Ньютон мрачно кивнул. У него было молодое лицо, с тонкими губами и ямочкой на подбородке, – юноша двадцати лет, не более, и только глаза выдавали его истинный возраст. Они походили на бриллианты чистой воды, будто прошли шлифовку в руках мастера, очистились от всего наносного, но в них упрямо горел огонь жизни.

– Хорошо, – раздраженно начал Ньютон, от его прежнего беспокойства не осталось и следа. – Вы гуляли, но какая-то странная получается у вас эта прогулка, господин Франклин. На вас напали некие бандиты, но это, кажется, произошло не в Градчанах и не в Мале Стране. В этой части вашего рассказа я не вижу ничего удивительного, потому что в перечисленных местах много стражи, и она обеспечивает порядок, воры и убийцы обходят эти кварталы стороной. Но если на вас напали в Старе Месте, или в Нове Месте, или в Йозефове, Еврейском квартале, то в этом нет ничего удивительного, потому что там царит беззаконие. И я все же абсолютно уверен, что вы не были ни в одном из этих ужасных мест, поскольку я непрестанно прошу вас обходить эти районы Праги стороной. И поэтому мне кажется исключительно странным, что вы во время своей прогулки могли встретиться с теми людьми, о которых вы только что мне рассказали.

Бен то и дело кивал в течение всей ньютоновской тирады, и, когда тот закончил, он прямо посмотрел в его умудренные долгой жизнью глаза.

– Я был в Старе Месте, – произнес он совершенно отчетливо.

– Ну конечно, вы там были, неразумный вы глупец. И вот именно от этого я смертельно устал. Я думаю, мне пора найти себе нового ученика.

Бен выдавил жалкое подобие улыбки:

– Я вам очень признателен, сэр, что вы так печетесь обо мне.

Мгновение Ньютон недоверчиво смотрел на него, а затем опустил голову, подперев лоб основанием ладони.

– Бенджамин, что же мне делать с тобой? Как мне уберечь тебя от вездесущих рук дьявола?

– Сэр… – Бен на секунду замолчал, потом решительно продолжил: – Сэр, в тот день, когда вы сделали меня своим учеником, я был так счастлив и горд. И я до сих пор горд этим. Но в последнее время вы не привлекаете меня к работе. И я почти перестал чувствовать себя им.

– Ты думаешь, это извиняет твое поведение? Ты думаешь, именно так должен объясняться перед императором, когда до него дойдут слухи о твоих геройствах?

– Я согласен, это меня не извиняет. Но я и не предлагаю это в качестве извинений.

– А мне кажется, что именно это ты и делаешь, – сказал Ньютон, и голос его как-то враз сделался усталым. – По всей видимости, я где-то допустил недочеты в твоем воспитании. Но я делал все, что мог, а ты в таком возрасте, когда уже сам в состоянии себя вразумлять.

– Но, сэр, я даже не допущен в вашу новую лабораторию…

– Те исследования, что я веду сейчас, весьма деликатного свойства и требуют минимального постороннего внимания. Уверяю, я держу тебя в стороне от моих нынешних исследований ради твоего же блага. А ты мог бы работать в старой лаборатории, вместо того чтобы слоняться в поисках сомнительных приключений.

– Но я горю желанием помогать вам!

– Ты и так мне помогаешь.

– Тем, что делаю игрушки для императора? Тешу научными безделицами принцессу? Простите меня, сэр, но я надеялся заниматься более серьезными делами. Я думал, быть вашим учеником значит нечто большее.

– Возможно! Но мы должны соизмерять наши действия со временем и обстоятельствами. Не будь я так обременен обязанностями, я бы все свое свободное время посвятил обучению тебя. Но мир стоит на краю ужасающей пропасти, и я не могу пренебречь этим ради твоего обучения и воспитания.

– Я не понимаю, – сказал Бен, начиная злиться. – Если ваша работа имеет такое огромное значение, разве моя помощь здесь не может пригодиться и послужить всеобщему благу?

Глаза Ньютона вспыхнули:

– Я уже сказал, что не могу открыть тайну своих исследований сейчас, Бенджамин. Но придет время, и ты все узнаешь. А пока с тебя достаточно.

Бен кивнул, будто понял главное:

– Вы не доверяете мне.

Ньютон, глядя в пол, нервно барабанил пальцами по ручке кресла.

– Однажды меня уже предал человек, которому я так доверял, – сказал он тихо, – единственный, кому я так безгранично доверял. – Ты смышленый, и сердце у тебя доброе, но и ты так же безрассуден, как и он. Я не могу рисковать и получить еще одного Фацио де Дюйе.

Бен прикусил язык, чтобы не выплеснуть свою обиду потоком резких слов. «Возможно, из-за того, что вы неправильно обращались с де Дюйе, он и предал вас», – подумал он. Но он не сказал этого вслух, это только бы усугубило положение дел. Он выбрал иную тактику.

– Все это время я экспериментировал с разными видами сродства, – сказал он. – Я нашел способ отталкиваться от воды.

– И сделал на основе этого какую-нибудь занятную игрушку для императора?

– Да. Думаю, что да. Но, работая над отталкиванием, я надеялся со временем разрешить проблему с кометой.

Ньютон снисходительно улыбнулся:

– Не беспокойся, я уже решил эту задачу в ходе работы над моей новой системой. А сейчас иди умойся и приведи себя в порядок. Через час у нас аудиенция у императора, и твой нынешний вид, смею заметить, весьма опечалит его.

Раздевшись и вытершись мокрым полотенцем, Бен почувствовал себя цивилизованным человеком, но на душе от того легче не стало. Небрежное отношение Ньютона к его работам сильно обижало, а то, что тот не доверял ему, было еще тяжелее. Казалось, за два года, что он был учеником Ньютона, они сделали круг и вернулись на исходную точку – к тому дню, когда впервые познакомились.

Но кое-что изменилось в отношении Бена к Ньютону. Если тогда, при первой встрече, он почитал его за Бога, то теперь в этом сомневался. Ему никак не удавалось из обрывочных сведений сложить определенное мнение о новой системе Ньютона, поскольку мэтр все время ссылался на какие-то странные, мистические тексты. И все это казалось Бену слишком далеким от настоящей науки. Если бы он только мог хоть краем глаза взглянуть на то, чем занимается его учитель! Ему хотелось удостовериться, что эликсир, который вернул Ньютону молодость, вместе с тем не ввергнул его в бездну какого-то утонченного безумия. Вся жизнь Ньютона состояла из периодических приступов сумасшествия, и последний совпал как раз с тем временем, когда на Лондон упала комета.

Бен точно знал, где находится новая лаборатория Ньютона: все в той же Математической башне, как раз под старой лабораторией. Он также ведал, что ключ от хитрого замка лаборатории Ньютон прячет где-то у себя в комнатах. Если бы он только мог проникнуть в эти комнаты, найти ключ, а затем в лаборатории и записи Ньютона, касающиеся этой его новой системы!

Размышляя таким образом, Бен из вороха своих рубашек выбрал белую льняную и надел ее. Ткань, прикасаясь к коже, вызывала значительно более приятные ощущения, чем грубые полушерстяные рубашки его детства, и он вспомнил, что роскошествует так только благодаря Ньютону.

В тот момент, когда он выбирал, какой костюм ему надеть, кто-то легонько постучался в дверь.

– Кто там? – спросил Бен.

– Служанка, сэр.

– Неужели? – слегка оживился Бен. – Тогда входи.

Дверь скрипнула и открылась. Показалась девушка лет пятнадцати. Глаза ее округлились при виде полуодетого молодого человека.

– Ах, простите, сэр, – сказала она, – я зайду попозже.

У нее было остренькое, какое-то птичье личико, не уродливое, но и красавицей ее трудно было назвать. Она держалась скромно, не в пример легкомысленным служанкам-хохотушкам, и Бен понял, что эта девушка серьезная. Он, может быть, и занялся бы ею, не будь так расстроен и окажись она немного посимпатичнее. К тому же ее лицо чудилось ему странно знакомым.

– А где Людмила? – спросил он ее.

– Она заболела. И я буду вам прислуживать, пока она не поправится.

– Надеюсь, болезнь не опасная.

– Нет, сэр.

И словно ветерок пронесся, ветерок, предвещавший бурю. Он вспомнил свой недавний разговор с Робертом о Ньютоне и о слухах, которые слуги между собой о нем распускают. И он также вспомнил, где он видел эту девушку прежде, – она постоянно убиралась в комнатах Ньютона.

– Отлично! – воскликнул он. – В таком случае не могла бы ты оказать мне услугу?

– Да разве могу я? – ответила девушка с легкой ноткой сарказма в голосе.

Бен притворился, что озадачен.

– Ну конечно же, – ответил он.

– Некоторые услуги я не оказываю, – сказала девушка, входя в комнату и закрывая за собой дверь.

– Уверен, что не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь, – сказал Бен.

Она одарила его кривой усмешкой, которая неожиданно сделала ее несколько более привлекательной:

– Они много чего о вас рассказывают, сэр.

– Кто? Кто обо мне рассказывает?

– Людмила и другие девочки.

– А, понятно. Я должен сказать, что в замке все упражняются в клевете и почитают ее за величайшее искусство, так что я думаю, ты не веришь всему тому, что они говорят.

– Я не верю тому, что говорят, я вообще мало чему верю. А вы не хотите одеться?

Бен улыбнулся:

– Именно в этом мне и нужна помощь. Я хотел попросить помочь мне выбрать костюм, в котором можно отправиться к императору.

Она сделала реверанс, хотя Бену показалось, что была в ее движениях некоторая насмешка.

– Как вам угодно, сэр.

– И пожалуйста, называй меня Беном. Так меня называют все мои друзья.

– Понимаю, сэр, – сказала она, направляясь к гардеробу. – Я думаю, вам подойдет сочетание черного и красного. Конечно, чулки должны быть красными…

– Я хотел надеть белые, – пробормотал Бен, внимательно разглядывая ее сзади, пытаясь угадать, какие формы скрываются под ворохом юбок, намного ли они привлекательнее ее лица. Творец обычно отнимает в одном месте, но добавляет в другом.

Девушка казалась довольно стройной.

Не зная, что она подвергается такому тщательному изучению, служанка покачала головой:

– Нет, вы должны знать, что белые вам не подойдут. Император назовет вас французом и выставит вон. Чулки должны быть либо красные, либо черные, как у испанцев.

– В таком случае я выбираю красные. Теперь ты понимаешь, как ты мне необходима?

Она пропустила его слова мимо ушей, продолжая рыться в его гардеробе.

– Ну а теперь камзол… – Она уже отвергла несколько и наконец вытащила один на свет – с длинными фалдами, из черного муарового шелка. Приложила его к Бену, посмотрела, нахмурилась и вернула камзол назад в гардероб. – Нет, – сказала она, – для начала наденем это. – И она протянула ему черные с алыми бантами кюлоты.

Беря в руки кюлоты, Бен воспользовался случаем и подошел к ней поближе.

– Я раньше тебя не встречал, – сказал он. – Скажи, как тебя зовут.

Она подняла глаза и посмотрела на него. Глаза у нее были темные, почти черные.

– Я всего лишь служанка, сэр, – ответила она. – А разве служанкам так важно иметь имя? Зовите меня тем именем, какое придет вам в голову.

– Ну зачем же быть такой нелюбезной, – заметил Бен.

– Нелюбезной? Я как раз стремилась быть услужливой. – Она широко улыбнулась ему, и, по всей видимости, неискренне, поскольку тут же отвернулась и продолжила рыться в гардеробе.

В животе у Бена как-то сладко защекотало, и появилось легкое головокружение. Он хотел еще что-то сказать, но слова застряли у него в горле, и он стоял молча, пока она не перебрала все его костюмы и не достала один. Он натянул кюлоты и как-то сразу почувствовал себя очень глупо.

– Благодарю тебя, – пробормотал он.

– Рада услужить вам, сэр.

– Пожалуйста, называй меня Беном.

На это она лишь загадочно улыбнулась и приступила к своим обычным занятиям. А он почувствовал себя маленьким и глупым ребенком.

5

Лондон

– Черт побери, – пробормотал Черная Борода, дергая себя за заплетенную в косички бороду. – Черт побери, – прогремел он, – где же Темза? – Пират погрозил кулаком в сторону берега.

Красные Мокасины, не отрываясь, смотрел на бескрайние пространства черной грязи. Лишь кое-где это однообразие оживляли худосочные, низкорослые кустики рыжеватого цвета Он никак не мог понять, что же стряслось с этой землей. Его беспокоило то, что нигде не было видно деревьев, это было непривычно для его глаз, но он уяснил, общаясь с европейцами, что на просторах Европы деревья попадаются редко.

– Широта и долгота, – произнес Томас Нейрн, – могу вас заверить, совпадают.

– Заверить? Так куда ж, черт ее побери, делась река?

Красные Мокасины повернулся в сторону Нейрна и поймал его угрюмый взгляд, которым тот сверлил спину Черной Бороды. За спиной Нейрна простиралось бескрайнее Бледное море, на глади которого корабли казались значительно меньше, чем они были на самом деле. Кораблей было восемь, все с высокими мачтами, и для Красных Мокасин флотилия представлялась впечатляющим зрелищем: каждый корабль превышал размеры тех лодок, что строил его народ.

Когда-то они предпринимали путешествия к краю земли, где заходит солнце. Его народ верил, что там им откроется тайна жизни. Но берег, открывшийся его глазам, напоминал описанную в легендах Землю Мрака. Даже его магическое зрение не видело ничего, кроме редко попадающихся птиц. И это беспокоило его.

Европейцы тоже были смущены. Совсем не это они ожидали увидеть.

– Вон там, кажется, скалы? – пробормотал огромного роста, толстый, с курносым лицом матрос, которого все называли Тагом.

– Ага, – подхватил Черная Борода. – Но, черт подери, ни одного домишки, ни одного шпиля, ни одной башни, как будто здесь сроду ничего не было. И похоже, что мы находимся в устье Темзы, но где же сама река?

– А не могли ли реку перекрыть плотиной? – тихо спросил Красные Мокасины. – Может быть, поэтому река исчезла.

Черная Борода метнул в его сторону испепеляющий взгляд, но, к своему удивлению, индеец заметил, что ярость во взгляде пирата смешалась с еще одним чувством, которое можно было определить как страх. По опыту двухмесячного плавания он знал: если страх овладел Черной Бородой, то всеми остальными – смертельный ужас.

– Ты даже не подозреваешь, какую глупость ляпнул, чоктау.

– Тупой индеец, – поддакнул Таг.

– И все же, – тихо вставил Нейрн, – такое возможно.

– Да кому это могло прийти в голову? Армия чьей страны могла бы отважиться на такое? Стереть с лица земли дома – это я понимаю, но стереть с лица земли эту чертову Темзу – такого не может быть!

– Широта и долгота совершенно верные, – снова и очень настойчиво повторил Томас Нейрн. – Это устье Темзы, точнее сказать, оно здесь было. А Лондон был вон там. – Он провел рукой с запада на север.

– Ну, в таком случае, – зло бросил Черная Борода, – если ты такой опытный мореход, то найди нам твердую землю и порт, где мы могли бы бросить якорь, а то у нас истощились запасы провианта и, главное, рома, и мои люди того и гляди бунт поднимут.

– Вначале нам нужно поговорить с Бьенвилем и Мэтером.

– Только с моего благословения, – проворчал Черная Борода, не спуская глаз с берега. – Зови своего Бьенвиля.

Бьенвиль покачал головой и выпустил из трубки облачко дыма.

– Мне не нравится идея отправить моих людей вперед на разведку, – сказал он. – Лучше плыть до тех пор, пока мы не встретим признаки жизни.

Черная Борода, с уже красными от португальского вина глазами, опрокинул еще один бокал, восьмой по счету.

– Предлагаете плыть дальше во Францию?

– Да, именно это я и предлагаю. Если это действительно устье Темзы, то тогда с совершенной определенностью можно сказать, что мир зашел слишком далеко в своем безумии, так далеко, что мы и предположить не могли. Лучше нам поберечь свою команду от потерь, пока мы не выясним, что же здесь все-таки случилось. Если так мертв и пустынен берег Англии, может быть, Франция нам даст ответ.

– Да, конечно, убийца может больше рассказать, чем убитый, если не соврет при этом.

Бьенвиль покраснел и зло посмотрел в сторону Черной Бороды:

– Сэр, я бы попросил вас воздержаться от каких бы то ни было выводов. Если вы хотите, чтобы экспедиция проходила без конфликтов, мирно…

– Если вы не хотите конфликтов, а только мира, то отдайте под мое командование своих людей.

– Мы об этом не договаривались, как вам известно, господин Тич, – оборвал его Мэтер, сцепив в напряженный замок руки, лежавшие на столе, за которым они все сидели. Почти все время путешествия он чувствовал себя мерзко, и потому голос его немного дрожал, но слова его звучали, как всегда, твердо. – А вам, господин Бьенвиль, не стоит забывать, что флотилией управляете не вы, а Совет.

– Я помню об этом, сэр. Я лишь высказал свое предложение.

Мэтер кивнул:

– Вы джентльмен, монсеньор, и я верю вашему слову. И я верю, что вы выполните те обязательства, что взяли на себя перед тем, как мы отправились в эту экспедицию. Мы заключили договор, что поплывем также и во Францию. Все дело только в том – когда. Ну а пока мы находимся здесь, насколько я понимаю, у берегов Англии, то мы должны быть благоразумны и осторожны, у нас не так много людей.

Бьенвиль задумчиво кивнул и посмотрел на Красные Мокасины:

– А вы что скажете, сэр? Вы ведь тоже член Совета.

Красные Мокасины даже немного удивился. Он действительно был членом Совета, но впервые с начала путешествия к нему обратились, чтобы услышать его мнение.

– Я думаю, это не очень хорошая идея – высаживаться здесь, – после паузы сказал он.

– Почему? – тихо спросил Мэтер, как показалось, с легким раздражением.

– Место это какое-то нехорошее. И я чувствую, что вы все напуганы, и это чувство меня не обманывает.

Он не стал говорить им о том, что отправил на разведку свое дитя Тени и оно не вернулось, погибло где-то здесь, и он глубоко переживал эту потерю. Одно упоминание о таком могло бы разозлить Мэтера.

– Я не вижу смысла во всех этих чувствах, – сказал Мэтер немного холодно. – Но спасибо за высказанное мнение. Джентльмены?

Бьенвиль вздохнул:

– Выставьте свое количество людей, и я в свою очередь выставлю столько же.

– Согласен, – сказал Черная Борода. – А кто возглавит эту сухопутную команду?

– Я, – спокойно ответил Мэтер.

– Вы?

– Да, я. Из нас всех я единственный человек, обладающий научными знаниями, и единственный представитель Королевского общества. Джентльмены, здесь мы столкнулись с какой-то загадкой, и она, мне думается, научного характера. Я возглавлю эту команду, куда войдут и люди губернатора.

– Таким образом, в этой команде будут представлены все члены Совета, – подвел итог Черная Борода. – Чоктау, а ты кого от имени своего народа отправишь на исследование этого «нехорошего места»?

Красные Мокасины промолчал. Ответ и так был ясен.

Земля, едва прикрытая травой, была черной, как древесный уголь. Она на самом деле была выжженной, и Мэтер сразу же это отметил.

– Совершенно ясно, здесь был сильный пожар, – пробормотал он.

– Вы хотите сказать, что здесь все выгорело? – переспросил Таг, беспокойно оглядывая безликие окрестности.

– Все выжжено. Но чем?

– Огнем, думаю, – нервно ответил Таг.

– Да, именно это и приходит в голову. Капитан Нейрн, куда нам теперь?

– Лондон должен быть вон в том направлении, – ответил Нейрн, махнув рукой.

– Нам нельзя терять ни минуты, – напомнил им еще один спутник, лейтенант дю Ру, довольно болезненного вида француз. Его рука почти все время лежала на обмотанном проволокой эфесе его шпаги, а взгляд подозрительно блуждал по сторонам.

Их было всего десять человек. Ниарне, Таг и крепкого сложения негр по имени Фернандо представляли Черную Бороду, дю Ру, два приземистых нормандца, Сен-Пьер и Ренард, – Бьенвиля. Мэтера сопровождали два солдата из Филадельфии: большой и неповоротливый, но добродушного вида парень по имени Чарльз и крепкий мужчина с соломенного цвета волосами, назвавшийся Уоллесом.

– Ну вот ты и открыл Англию, – шепнул на ухо Красным Мокасинам Нейрн. – Нравится она тебе?

Красные Мокасины чуть заметно улыбнулся:

– Я намеревался предъявить на нее права в пользу Шести Племен чоктау, но теперь не вижу в этом смысла.

– Надеюсь, мы найдем смысл, – сказал Нейрн и двинулся вперед.

Они держались возвышенностей, обходили стороной топкие зловонные низины, простиравшиеся к западу. Так они шли несколько часов и ничего привлекательного не заметили. И вдруг Мэтер, который шел как-то сгорбившись, будто читал письмена, начертанные у него под ногами, проворчал:

– Посмотрите сюда. – Он поднял с земли кирпич.

Очень скоро им стали попадаться в большом количестве кирпичи и камни, в основном битые и почерневшие от копоти. Еще какое-то время спустя они обнаружили и более существенный объект.

– Это остатки фундаментов, – сообщил Нейрн.

Красные Мокасины уже и сам догадался, что они наткнулись на фундаменты некогда жилых строений, он заметил здесь прямоугольную расчерченность земли, так свойственную белым, но сейчас высота фундаментов не превышала и несколько дюймов. Местами прямоугольность нарушалась, рассеченная на части чем-то, что распороло поверхность земли на глубокие борозды, которые уходили вдаль и там терялись. Местами земля была разрыта, словно ее скребли гигантским пальцем.

– Это, должно быть, Тилбери и Ширнесс.

– О дьявольщина какая! Все это мне так не нравится, – пробормотал испуганно Таг. – Ни черта не осталось. Вот Господь кару…

– Прекрати богохульствовать! – рявкнул Мэтер, и глаза его зло сверкнули.

– Простите, преподобный отец. Но здесь такое… любого во всех смыслах порядочного человека может из себя вывести.

– Не так гнев Божий проявляется, – оборвал его Мэтер.

– Может, оно и так, – сказал дю Ру, – но разве это не похоже на гнев Божий?

Мэтер пожал плечами:

– Все есть промысел Божий, и на то, что здесь случилось, тоже была Божья воля. И если это Его воля, то мы сумеем разгадать ее смысл.

– У меня насчет Лондона были всякие нехорошие предчувствия. Ну а сейчас так и совсем мрачно на душе стало, – произнес Нейрн.

– Все свершается в свое время, – как-то загадочно ответил ему Мэтер.

Чем дальше они углублялись, тем большие разрушения открывались их глазам. Растительность попадалась все реже, пока они не вышли к безжизненной равнине, которая представляла собой одну большую плиту мягкого белого камня. Мэтер назвал его мелом. А Красным Мокасинам он представился скелетом мертвой земли, дочиста обглоданным канюками.

Захода солнца как такового не было, просто серое, моросящее мелким дождем небо незаметно сделалось черным. Они натянули навес из просмоленной парусины, под ним и расположились прямо на белой равнине. У всех были угрюмые лица, и разговаривать никому не хотелось. Около полуночи дождь наконец прекратился, и Красные Мокасины выбрался из-под навеса. Воздух был плотный и влажный. Он аккуратно насыпал в трубку порцию Древнего Табака, и дымок жизнью наполнил легкие. Веки сами собой смежились, едва слышно он начал шептать заклинания, его внутренне зрение и слух открылись, чтобы увидеть и услышать реальность, его окружающую. Вначале он ничего не видел и не слышал, но затем слух его уловил отдаленный звук. Красные Мокасины старался держаться на самом краю, он не хотел, чтобы они его заметили. За долгие годы он научился слушать, но так, чтобы при этом не слышали его, он научился таиться, как мышка, и потому так многое узнал о духах. Но если бы он попытался узнать больше, то с большей опасностью ему пришлось бы и столкнуться.

Этой ночью он не хотел слишком рисковать. Его дитя Тени было мертво, и у него недоставало сил создать новое. И если духи его сейчас заметят, то он будет перед ними совершенно беззащитен. А он видел, что делалось с теми, на кого набрасывались духи, – ум у них выворачивался наизнанку. Сейчас ему было достаточно того, что он узнал: земля совершенно мертвая, ни людей, ни животных, одни лишь духи, и их много. Красным Мокасинам неведомы были их замыслы, но сердце подсказывало, что ничего хорошего от них ждать не следует.

– Чего бродишь, спать не даешь? – где-то совсем рядом послышался голос.

Он обернулся. В нескольких шагах от него маячила звероподобная тень Тага.

– Прости, если я побеспокоил тебя, – ответил Красные Мокасины.

– Ты ведь из той породы, что любят якшаться с дьяволом, верно я тебя раскусил? Скажи мне, индеец, чего ты тут забыл? Какого черта понесло тебя в такую даль? Может, белую женщину решил закадрить? Ты рассчитывал, что здесь тебе больше повезет, чем в колониях с этими чопорными пуританками?

– Я отправился в экспедицию, потому что это мой долг, – ответил Красные Мокасины.

– Ну надо же, долг, – передразнил Таг. – Вот что я тебе скажу. Тебе не удастся провести старину Тага. Такие наивные простачки, как Нейрн и Мэтер, пусть себе верят в твою независимость, но Таг знает вас, дикарей. Пока вы под присмотром, вы такие смирные, а стоит только отвернуться, как вы горло перережете и пляски устроите вокруг трупа. Так что далеко не отлучайся, держись все время у меня на глазах.

– Постараюсь, – холодно ответил Красные Мокасины.

Красные Мокасины бывал раньше в стране чероки и видел там горы. Но гора, на которую они набрели на следующее утро, совсем не была похожа на те, что он видел раньше, скорее она напоминала стену, идеально ровно вытянувшуюся вдоль горизонта. Когда они подошли к ней ближе, то увидели, что край горы-стены зазубрен и местами зубцы очень острые. А сам камень пузырчатый, кое-где стекловидный.

– Что вы об этом скажете, преподобный отец? – тихо спросил Томас Нейрн.

Мэтер едва качнул головой, на лбу у него выступил пот. Красные Мокасины не мог понять, от усталости это или от страха.

– По крайней мере мы теперь знаем, почему исчезла Темза, – сказал дю Ру. – Эта стена, или гора, или черт ее знает что, перекрыла реку или заставила ее течь в другом направлении.

– Кто бы мог такое сотворить? О Господи, помоги нам! – дрожащим голосом пробормотал Таг и испуганно посмотрел на Мэтера. – Преподобный отец, – начал он, – я раскаиваюсь, что позволил вчера неугодные Богу слова. Не могли бы вы… я хочу сказать, может быть, нам всем помолиться?

– Вы пуританин?

– Нет, сэр. Но вы здесь единственный представитель Бога…

Остальные стояли и ждали, пока они двое и люди губернатора молились. Сен-Пьер тоже молился, но не вместе со всеми, а отойдя в сторону и перебирая четки, его товарищ Ренард просто воздел глаза к небу. Нейрн нетерпеливо топтался на месте, затем, как и Красные Мокасины, принялся рассматривать странную гору.

Дойти до края стены оказалось совсем не просто. А может быть, его и вовсе не было, этого края. Они надеялись обнаружить некое подобие пролома и пройти сквозь него. Нейрн попытался убедить Мэтера отправить тех, кто помоложе, вперед на разведку, но пуританин отклонил это предложение, и им пришлось медленно тащиться вперед, равняясь на него. Наконец где-то за час до заката они дошли до края стены.

На самом деле это оказался не край стены, а просто скос, за которым стена возвышалась еще более отвесно. Здесь она была чуть вогнутой и уходила так далеко вперед, что конца ее не было видно. Внизу простиралась долина. Красным Мокасинам показалось, что по форме она напоминает гигантскую чашу.

Надолго повисла пауза, никто не знал, что сказать. Наконец Нейрн сдавленным голосом произнес:

– Джентльмены, на этом месте стоял Лондон. – По его щекам текли слезы.

Глухие рыдания вырвались из груди Тага.

– Pardieu, – пробормотал дю Ру. – Англию смыло?

Рыдания Тага тут же превратились в злобное рычание.

– Чертов французишка! – завопил он и набросился на офицера, остальные замерли в остолбенении.

Дю Ру обернулся лицом к нападавшему матросу, рука его уже легла на эфес шпаги, когда Таг его ударил. Они сцепились в мгновение ока, увлекая друг друга за поворот стены, наносили друг другу удары, отскакивали и снова сцеплялись, пока не скатились со склона вниз ярдов на тридцать. Вокруг Красных Мокасин ощетинились обнаженные клинки: оставшиеся двое французов развернулись лицом к англичанам, пиратам и колонистам. Их спины на какое-то время скрыли дерущихся.

– Убрать оружие! – рявкнул Нейрн. – Это всех касается! – Он не просил – приказывал.

– Ради бога, уберите, – поддакнул ему Мэтер.

Красные Мокасины посмотрел в сторону дерущихся. Таг и дю Ру, все так же сцепившись, уже лежали где-то на расстоянии двадцати шагов и продолжали мутузить друг друга, насколько это позволяло их неудобное положение.

– Таг! – крикнул, глянув вниз, Нейрн. – Немедленно прекрати! – Он обернулся к все так же стоявшим друг против друга с обнаженными шпагами только что бывших компаньонов, а теперь противников. – Вас это тоже касается. Хватит дурить!

– Как вам будет угодно, сэр, – сказал Ренард, – но мы в меньшем числе, и нападение совершили англичане. Я думаю, будет справедливо, если они первыми уберут свои шпаги.

Нейрн пронзил их взглядом и вытащил свой крафтпистоль – на вид уродливое, но внушающее неописуемый ужас оружие.

– Если на счет «три» кто-нибудь из вас не уберет свою шпагу – мне плевать, англичанин или француз, – он будет мертв.

– Мне кажется, никому не стоит убирать оружие, – сказал Красные Мокасины.

– Что?!

Он показал рукой: вдоль обеих сторон стены к ним спешили темные фигуры, издававшие какие-то глухие звуки, похожие на крик совы. А внизу по всей равнине вспыхнули красные огоньки, словно поднялась с земли туча светлячков.

– По два пистолета на каждую сторону, – скомандовал Нейрн.

– А что делать с Тагом? – спросил Фернандо, кивнув в сторону слабо копошившихся на склоне Тага и дю Ру.

– Лучшее, что мы можем для них сделать, держать на мушке это направление, – ответил Нейрн. – Фернандо, руби каждого, кто приблизится к этим славным мушкетерам.

– Понял.

– Хотел бы я знать, кто это или что это, – пробормотал Ренард, нацеливая свой мушкет в направлении долины.

Красные Мокасины всматривался в приближавшиеся фигуры в поисках ответа на тот же вопрос. Похоже, что фигуры были обнаженными, некоторые в наброшенных не то синих, не то черных накидках. Все поголовно с оружием – у кого клинок, у кого боевой топор или дубина. Если бы не светлые волосы, то их можно было бы принять за воинов чикасо, не-персэ или другого враждебного чоктау племени.

– Их поведение не внушает оптимизма, – сказал Нейрн. – Как только кто-нибудь приблизится на расстояние выстрела, открывайте огонь.

– Так уже сейчас можно стрелять, – ответил Ренард, передергивая затвор.

Выстрел глухим эхом отозвался в огромной чаше долины. Самый первый с воплями полетел со склона вниз.

– А что с этими-то делать? – спросил Фернандо.

Повсюду колыхалось море горящих огней.

– Нишкин Ахафа,– сказал Красные Мокасины. – Это духи. Ваше оружие не может нанести им вреда.

– А они нам могут?

– Едва ли.

– Ну тогда забудь о них, – приказал Нейрн.

– Они не могут, но зато другие могут, – продолжал Красные Мокасины. – Те, которых вы не можете видеть.

– А ты можешь? – пронзил его острым взглядом англичанин.

– Иногда получается.

Мэтер резко обернулся в его сторону, в глазах – ярость. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но вдруг понял, что сейчас не до проповедей. После выстрела Чарльза упала еще одна темная фигура, третьего сразил Сен-Пьер, Ренард за это время успел перезарядить оружие.

Подобно безумным, издавая пронзительные крики, темные фигуры надвигались, напоминая индейцу хашо – воинов-берсерков его собственного народа. Такие воины не знали страха смерти, и это делало их непобедимыми, представляя огромную опасность.

Своим магическим зрением индеец окинул окрестности, нет ли здесь еще более опасных духов, но увидел только духов красного глаза, они наблюдали за ними. Несколько духов набросились на его охрану, стараясь проникнуть в сознание, но он отогнал их и достал крафтпистоль, подаренный ему Бьенвилем. По-видимому, это будет обычное человеческое сражение, а не битва невидимых, тайных сил, и, учитывая свое ослабленное без дитя Тени положение, он был этим весьма доволен.

Чарльз и Уоллес перезаряжали пистолеты в тот момент, когда еще один берсерк приблизился на опасное расстояние. Из-за плеча Уоллеса Нейрн выстрелил из своего крафтпистоля, и трое нападавших, охваченные огнем, упали на землю. Оценив расклад сил, Красные Мокасины занял позицию за спиной французов.

Нападавшие не отступали, они растянулись по всему склону, так что защитникам пришлось рассредоточить огонь во всех направлениях. Фернандо рубил врагов абордажной саблей, но это было все равно что пытаться остановить наступавший морской прилив. Красные Мокасины в третий раз выстрелил, на этот раз целясь в чудовище, раза в два превышающее рост человека, его волосы были, вероятно, чем-то смазаны и топорщились вверх петушиным гребнем. Огонь охватил монстра, но тот не остановился, а ринулся в сторону Сен-Пьера и Ренарда, они отпрянули, оступились и упали. У Красных Мокасин не осталось времени на перезарядку крафтпистоля, он схватился за боевой топор, намереваясь опустить его на голову первого, кто на него набросился. К несчастью, он не успел вытащить это оружие, и в следующее мгновение неясных очертаний фигура оторвала его от земли и швырнула на стену. Сцепившись, они вместе полетели вниз, обдираясь о камни. Красные Мокасины изловчился и схватил противника за ухо, но совершенно неожиданно на него навалился еще один человек, а потом еще. Вскоре он уже совсем не мог пошевелиться, враги связали его.

Шум крови в ушах стих, и к нему вернулось сознание. Похоже, битва прекратилась, со всех сторон доносились лишь странные звуки, напоминавшие глухое совиное уханье, оно победно отзывалось во впадине, некогда бывшей Лондоном. Красные Мокасины закрыл глаза, пытаясь представить, какими пытками будут терзать его дикари Англии.

Наступила ночь, но их захватчики не зажигали никакого огня. Плавающие в воздухе багровые глаза были единственным источником света, но освещали только пространство вокруг себя. Сейчас Красные Мокасины мог слышать, как перешептывались духи. Но даже у связанного и избитого, у него еще оставались силы, чтобы противостоять им. Багровые глаза были самыми слабыми из всех духов, и как совладать с ними – было его первым уроком на пути к званию ихт ахолло, его первым уроком, который едва не стоил ему потери рассудка. Он этого никогда не сможет забыть. Индеец не спал, и его глаза оставались открытыми, когда восход солнца сделал черное небо песчано-серым.

Если сверху долина казалось огромной чашей, то здесь, внизу, это была равнина, обнесенная частоколом, и представляла собой подобие форта, некогда построенного великанами, а сейчас ими покинутого.

Хотя покинутого не всеми, поскольку их, пленников, приволокли в лагерь, если несколько драных палаток можно было назвать лагерем. Сама ткань палаток на вид была добротной и очень дорогой – здесь были и шелк, и парча, и лен, и шкуры животных, – но натянули эту ткань на каркасы, кое-как сколоченные из молодых деревьев. Красные Мокасины недоумевал, откуда же сюда попали деревья – за то время, пока они бродили по опустошенной земле, им не попалось на глаза ни одного деревца.

Самая большая палатка была длинной и узкой, он слышал, что подобные дома строили ирокезы. Именно у этой палатки его захватчики сейчас и остановились.

Ночью дикари вели себя тихо, сейчас же они снова по-совиному заухали, таким же уханьем им ответили из палатки. Пришедшие откинули полог и втолкнули Красные Мокасины внутрь.

Его бесцеремонно швырнули на пол, вернее, на циновки, которые заменяли пол. Циновки были такие грязные, что Красные Мокасины удивился, зачем им были нужны пачкающиеся циновки, когда любой пол лучше, ведь как только он загрязнится, всегда можно подмести.

Остальных его товарищей швырнули на пол рядом с ним. Сердце у него екнуло, здесь была вся их команда. А он-то надеялся, что хоть кому-нибудь да удалось избежать плена, и тогда можно было надеяться, что он приведет помощь. Слава богу, по крайней мере все остались живы, Фернандо и Мэтер, по-видимому, были просто без сознания.

– Развяжите их, – приказал какой-то странно сдавленный голос, – только руки пусть останутся связанными.

Красные Мокасины поднял глаза, чтобы посмотреть, кто же это говорит. Белый человек, среднего роста, весь покрытый татуировками. Надеты на нем были некое подобие шотландского килта, по-видимому шелкового, и накидка из такого же материала. Но самым примечательным в его костюме была скрывавшая лицо маска – из белой кости, овальной формы и сплошная, без дырок для глаз, по краям утыканная вороньими перьями. За спиной у него стояли еще несколько человек, одетых подобным образом и в масках.

Веревки разрезали, и грубым рывком пленников поставили на ноги. Мэтер открыл глаза – выглядел он очень растерянным. Фернандо же так и не удалось привести в чувство.

– Ну, кто вы такие? – глухо донесся голос из-под маски.

За спиной говорящего Красные Мокасины заметил два плавающих глаза.

– О господи, силы небесные, не оставьте меня, защитите… – залепетал Мэтер.

– Заткните ему рот! – рявкнула маска.

– Избавь меня от… – Мэтер закашлялся, получив тяжелую пощечину.

– Не трогай его! – проворчал Чарльз, делая шаг вперед, не обращая внимания на трех вооруженных мужчин, которые явно были недовольны его поведением. – Это преподобный отец!

– Об этом я догадался по его одежде, – вкрадчиво произнесла маска, и это убедило Красные Мокасины в его подозрениях, что человек смотрит через витающие над ним глаза. – Но не собираюсь терпеть его жалобный скулеж. Не здесь, не в этом священном месте. И не сегодня, в такой святой день.

Мэтер поднял глаза, из разбитого рта текла кровь:

– Для кого святой, сатана?

Маска засмеялась болезненно-надтреснутым смехом.

– Откуда вы пожаловали, если ведете себя как последние дураки? – спросила она.

– Что здесь произошло? – пробормотал Нейрн.

Маска повернула свое лицо без глаз в сторону Нейрна:

– Что произошло? А вы что, действительно этого не знаете?

– Мы только что прибыли из Америки. Откуда мы можем знать?

Среди дикарей поднялся оживленный гвалт, но человек в маске поднял руку, и мгновенно воцарилась тишина.

– Очень хорошо. Очень хорошо. Я знал, что вы появитесь здесь. Я знал, что вы прикинетесь ничего не знающими. И вот мы вас наконец-то дождались. И вот вы здесь, с нами.

Нейрн будто не слышал слов маски.

– Что случилось с Лондоном? – повторил он свой вопрос.

– Апокалипсис случился, несчастные тупицы. Конец света. Ваш Бог и ваш дьявол начали битву и вели ее до тех пор, пока оба не погибли.

– Богохульство! Ты безумец, – пробормотал Мэтер. – Бог бессмертен!

– Неужели? А ты видел Бога, преподобный отец? Ты видел, как его кровь стекает с небес? А я видел. Это было последнее, что я видел своими собственными глазами. Но сейчас у меня совсем иное зрение, я вижу Истину.

Прибывшие в Старый Свет смотрели на человека в маске совершенно растерянно.

– Вы говорите, что это место священное, – услышал собственный голос Красные Мокасины. – Какому же Богу здесь поклоняются, если ваш Бог мертв?

– Старым богам. Тем, которые были раньше, до вашего иудейского выскочки Иеговы. И это место священное для меня – Куэнаса. Священное для помазанных, тех, кто видел великую битву, кто был ее свидетелем.

– Pardieu, – сказал дю Ру. – Сумасшедший. Слепой сумасшедший.

– Чего вы от нас хотите? – тихо спросил Нейрн. – Мы прибыли сюда только затем, чтобы узнать, что здесь случилось.

– Теперь вы знаете, – развязно произнес Куэнас.

– Не совсем, – ответил Нейрн.

– Да ты еретик. На твое счастье, еретики так же вкусны старым богам, как и верующие, их крики слаще меда для наших богов.

– Вкусны? – проворчал Таг.

Но, похоже, аудиенция к этому моменту закончилась. Человек в маске махнул рукой.

– Пошли, – сказал один из державших Красные Мокасины воинов.

– Вкусны? – все бормотал Таг, пока его выволакивали из палатки.

– По-видимому, – сказал Нейрн.

– Нет, я никак не могу понять, что значит в аду слово «вкусный».

– Это, скорее всего, значит, что они собираются нас съесть.

6

Герцог Лоррейнский

Бой закончился, не успев начаться. Из банды Ле Лупа уцелели всего несколько человек, остальные остались лежать бездыханными в поле. Адриана сидела рядом с Креси, Николас вцепился ей в руку и широко распахнутыми глазенками наблюдал за людьми в синих кафтанах, занятых своим делом. Самого молодого определили присматривать за ними, и он отчего-то нервничал, стоя на расстоянии десяти шагов.

Креси была еще жива, кровь текла у нее из носа, она судорожно хватала ртом воздух. В нее попали две пули, и обе в грудь, одна прошла чуть выше сердца. За последние два года Адриана видела достаточно ран, чтобы определить, что ранения Креси смертельны.

Но эта девушка была таким особенным, таким удивительным существом!

В тот момент, когда Адриана старательно перевязывала раны Креси, к ним подошел еще один солдат. Вероятно, когда-то его лицо было даже приятным, пока ему не сломали нос, и он стал походить на клюв попугая. Его темно-карие глаза лишились человеческого тепла. Как и солдат, которого обезглавила Креси, он был в форме гвардейца Швейцарской роты. Адриана зло посмотрела на него, но, к своему удивлению, обнаружила, что солдат изучает ее насмешливо и лукаво. Потом он перевел взгляд на Креси, затем снова на нее, и по его глазам Адриана определила, что он что-то для себя решил.

– Дева Мария, – произнес он, – мадемуазель де Морней де Моншеврой. – Гвардеец приподнял шляпу.

К Адриане уже давно никто так не обращался, и она вначале даже не поняла, что это ее собственное имя – это было имя из какой-то другой жизни.

– Мсье, я не имею чести вас знать.

– Прошу извинить меня, мадемуазель. Меня зовут Эркюль д'Аргенсон. Я… – Он склонился над Креси. – Мне очень жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Как она?

Адриана удивленно приподняла брови:

– Вы знаете ее?

Он кивнул:

– Она состояла в Швейцарской роте, выдавая себя за мужчину. О том, что она женщина, знали всего несколько человек. Я был другом Николаса д'Артаньяна. Мы все ему завидовали, потому что ему посчастливилось стать вашим телохранителем.

– И это счастье стоило ему жизни, как и Креси. Я боюсь, что она не выживет.

– Уверяю вас, мы сделаем все, что в наших силах. Мой доктор здесь, рядом. – Д'Аргенсон улыбнулся. – Вы можете не поверить мне, но вам очень повезло, что вы встретили нас. Мы не головорезы, как эти ребята. – Он сделал жест рукой в сторону лежавшего неподалеку мертвого сотоварища Ле Лупа.

– Рада слышать это.

– Я думаю, – ответил он, пристально глядя на нее, – в более подходящем для бесед месте я расскажу вам больше. Здесь небезопасно. Вам действительно повезло, что мы вас нашли. Вскоре здесь могло бы завязаться настоящее сражение.

Адриана пожала плечами.

– Я даже не знаю, где нахожусь, – ответила она.

– В настоящий момент эта земля принадлежит герцогу Лоррейнскому, – сказал он. – Но я боюсь, что через несколько дней она перейдет в руки московитов.

К ночи они выбрались на главную дорогу, ведущую от Нанси. По ней широким потоком тянулись скрипучие повозки с мужчинами, женщинами, детьми, с привязанными сзади к повозкам домашними животными.

– Куда же они все идут? – удивилась Адриана. – Было бы лучше, если бы они вернулись назад.

– Они надеются, что жизнь в деревенской глуши будет лучше. О московитах рассказывают всякие чудовищные истории, – ответил д'Аргенсон. – Одни говорят, будто бы они для восстановления сил пьют кровь своих жертв, другие – что заключили договор с князем тьмы.

Адриана рассеянно погладила гриву лошади, которую ей выделил для путешествия д'Аргенсон.

– Они ничего хорошего не найдут в деревенской глуши, – сказала она.

– За это я не могу поручиться, мадемуазель.

На протяжении нескольких часов спутники ехали против течения этого человеческого потока, местами приходилось продираться с трудом, но, не доезжая до города, они свернули с большой дороги на дорогу поменьше, что резко пошла в гору, и очень скоро у них за спиной горизонт вытянулся, словно голубая дымка. На небе расплывшимися пятнами выступили звезды. И Адриана вспомнила другую ночь, когда она лежала в объятиях Николаса д'Артаньяна, она была любима и любила, и звезды на небе сверкали, как россыпь драгоценных камней. И ей был тогда всего двадцать один год. Сейчас ей уже двадцать четыре, и у нее остались лишь воспоминания о том прекрасном чувстве и той удивительной ночи. Она рассеянно погладила по голове своего ребенка, названного именем ее возлюбленного, и подумала, суждено ли ему когда-нибудь увидеть такие же яркие звезды на чистом ночном небе.

Дорога вилась, виляя, по темному лесу, но спустя какое-то время появился свет от многочисленных костров. Часовые окликнули их, услышали удовлетворивший их ответ и пропустили в лагерь. Они миновали костер, сидевшие вокруг которого люди распевали песню, непристойную, но довольно мелодичную Адриана уловила витавший в воздухе запах мяса – большая редкость в последнее время.

Они проехали между двумя каменными столбами, увитыми плющом, далее через запущенный сад к дому, какие строили лет двести назад. Им навстречу поспешили ливрейные лакеи, и двое солдат подняли Креси и унесли ее, как сказал д'Аргенсон, к доктору.

Д'Аргенсон спешился и подошел помочь ей, но она уже переложила ребенка на левую руку, ногу перекинула через круп лошади и спрыгнула на землю, отказавшись от помощи.

– Я уже отвыкла от общества кавалеров, – извиняющимся тоном произнесла она.

– Да, кавалеров почти не осталось.

– Вы относитесь ко мне с почтением, хотя я знаю, какой у меня убогий вид.

И действительно, волосы у нее были спутаны, просто воронье гнездо, а украденное где-то платье изодрано в клочья.

– Бриллиант в любой оправе остается бриллиантом.

Она вдруг смешалась, отвела взгляд от его почему-то не таких холодных, как ей показалось вначале, глаз и махнула рукой в сторону дома.

– Это ваш дом? – спросила она.

– Нет, – ответил д'Аргенсон. – Я здесь что-то вроде премьер-министра. А хозяин дома – вот он идет.

Адриана посмотрела в ту сторону, куда он указал. В мерцающем свете единственного алхимического фонаря она увидела приближавшегося к ним светловолосого мальчика не старше тринадцати лет в костюме для верховой езды.

Д'Аргенсон вышел вперед и поклонился:

– Монсеньор, позвольте представить вам мадемуазель де Морней де Моншеврой.

Мальчик широко улыбнулся и поклонился.

– Это честь для меня, – тихо сказал он, – познакомиться с невестой последнего короля Франции. – Губами он едва коснулся ее руки. – Я Френсис Стефен, герцог Лоррейнский. И если у вас есть просьба, которую я мог бы исполнить, пожалуйста, объявите о ней.

– Я… – Она вдруг почувствовала смертельную усталость. – Мне нужна ванна.

– Слуги ее приготовят, – ответил мальчик.

Облокотившись о края большого чана, Адриана подумала, что без горячей воды не было бы цивилизации. Два последних года она жила подобно дикому зверю, в грязи, мылась лишь в холодной воде подвернувшегося где-нибудь по дороге пруда. Она чувствовала, что совершенно отупела, подчинилась животным инстинктам и заботилась лишь о том, чтобы выжить.

Прикосновение к телу горячей, ароматной, пенящейся воды все изменило. Вода вновь превратила ее из животного в человека. Но она подумала, что это всего лишь иллюзия, через неделю, что она проведет на бесконечных дорогах, появится прежняя убежденность, что все труды человеческие, все достижения – всего лишь мимолетное видение, но сейчас ей не хотелось об этом думать.

И в комнате, где стоял чан, тоже было тепло. Здесь был и туалетный столик с зеркалом, а на нем – духи и пудра, а на кровати – разложенное чистое белье и одежда, о которых она и думать забыла с того момента, как покинула Версаль. Из трех платьев она выбрала темно-зеленое, хоть и самого претенциозного вида, но зато удобное.

Когда она одевалась, вошла девочка, наверное, лет двенадцати, очень миленькая, если не считать нескольких оспинок на лице.

– Если мадемуазель позволит, я могла бы расчесать ей волосы, – сказала девочка.

На эту болезненную процедуру ушло не менее часа, но с каждым распутанным клоком волос она оживала и чувствовала, как из камня превращается в нечто мягкое и нежное. И ей очень не хотелось вновь превращаться в камень, но она знала, что это неизбежно и необходимо. Последние дни в Версале научили ее, что окружающий мир будет причинять ей боль независимо от того, готова она к этому или нет. Удовольствие стало редким и сладким плодом, и глупо было бы от него отказываться, не отведав.

– Где мой сын? – спросила она девочку, когда осознала, что его нет в комнате.

– Он с няней, – ответила девочка.

– С няней… – До сей минуты она никогда не расставалась с Нико, если только отлучалась на час-другой, оставляя его под присмотром Креси. И она поймала себя на мысли, что сейчас, проведя без него час, не успела соскучиться.

И все потому, что ребенок был частью ее скитаний, частью голодной и холодной жизни в грязи, под открытым небом. И она никак не могла представить его в этой жизни, где есть ванна и тепло. Но она должна, если горячая ванна пробудила ее от тяжкого сна бесконечных дорог, если после версальской трагедии она смогла отправиться в страну грез и видений и получить там новую руку взамен той, что черный ангел отнял у нее.

Она пристально изучала свою новую кисть, пока девочка расчесывала ее волосы. Кисть была похожа на человеческую, если к ней особо не присматриваться. Но если поднести ее поближе к глазам, то можно было заметить, что на коже нет пор и волосинок. Прошли месяцы, прежде чем она поняла, что на этой руке не растут ногти, не остаются царапины. Рука обладала чувствительностью, пальцы сгибались, и иногда… иногда казалось, что рука способна делать какие-то удивительные и вместе с тем пугающие вещи.

Ангел испепелил ее руку, но она каким-то чудным образом восстановилась. Как? Адриана часто думала над этим, но не терзалась напряженным поиском ответа. Но сейчас вдруг ответ сделался ей крайне необходим. Обрывки той формулы мелькали у нее в голове, фрагменты великой тайны, которую она некогда – в полузабытьи – знала от начала и до конца.

В дверь постучали, и девочка удалилась, но почти сразу же вернулась.

– Герцог желает вас видеть, миледи, – сказала она.

– Вначале я хочу навестить свою подругу, – сказала Адриана. – Ты знаешь, где она?

– Да, миледи, но…

– Тогда, пожалуйста, отведи меня туда.

Девочка поклонилась.

– И скажи, чтобы мне принесли сына.

Врач, хлопотавший вокруг Креси, был очень молод.

– Она должна отдохнуть, – увидев Адриану, сказал он.

– Она выживет? – тихо спросила Адриана, прижимая к груди спящего Нико.

– Маловероятно, но может, – ответил он. – Она необыкновенно выносливая.

– Она мой самый близкий друг, мсье. Если она выживет, я буду перед вами в неоплатном долгу.

– Вы будете в долгу не передо мной, – покачал головой врач, – перед Богом. От меня тут мало что зависит, я лишь вынул пули и зашил раны.

– Прошу вас, позвольте мне взглянуть на нее, – попросила Адриана.

– Ну, если вы так хотите…

Лицо Креси всегда было необыкновенной белизны, но сейчас оно было не просто белым, а полупрозрачным, как тончайший фарфор. Волосы ее рыжим пламенем разметались на подушке. Грудь едва заметно поднималась и опускалась.

– Поправляйся, Вероника, – прошептала она, наклоняясь и целуя ее в щеку.

Ресницы Креси разомкнулись. Губы, окрасившись кровью, издали какое-то шипение, из горла вырвался клекот. Не выпуская Нико из рук, Адриана опустилась рядом с Креси на колени и взяла ее за руку, показавшуюся безжизненной.

– Мы нашли тебя, – выдохнула Креси, и голос ее прозвучал, как нож скрежещет о точильный камень. – Мы нашли тебя.

И она снова закрыла глаза.

Адриана почувствовала, что ее новая кисть задрожала, даже как-то загудела. Она вдруг осознала, что этой рукой она сжимает пальцы Креси, и почувствовала, как ужасная ледяная дрожь переходит из Креси в нее, поднимается по руке вверх и проникает в позвоночник. Сдержав крик, она вышла из комнаты.

Николас проснулся как раз в тот момент, когда она вернулась к себе, и уставился на нее недоуменными глазенками. Прежде чем передать его на руки няне – женщине с лицом, сияющим добротой, – она спела ему колыбельную песенку, чтобы отвлечься и забыть странные слова, сказанные Креси. Несомненно, это был просто бред, но Адриану мучило то, что ни голос, ни глаза не принадлежали Креси, словно какое-то другое существо заняло ее тело.

Возможно, это была истинная Креси, которая умело прятала свой ледяной взгляд и голос человека, не знающего пощады, смягчала трепетом чувств – непрерывная актерская игра, только не на сцене, а в жизни.

Адриана любила Креси, но даже сейчас она не доверяла ей. Даже сейчас она боялась ее.

– Мадемуазель, герцог… – Девочка беспокойно ходила вокруг нее кругами.

– Спасибо, моя дорогая, за напоминание. Почту за честь прямо сейчас предстать перед герцогом.

Похоже, ее затянувшееся опоздание ничуть не волновало ни герцога Френсиса Стефена Лоррейнского, ни Эркюля д'Аргенсона. Они сидели за столом, перед ними стояли нетронутыми бокалы с вином и тарелки с супом, они ждали ее и тихо переговаривались. С ее появлением оба встали.

Обстановка комнаты была довольно странной, в духе давно прошедших веков, но освещалась алхимической лампой в форме луны, подвешенной к высокому потолку. На одной из стен висел гобелен с изображением охотников, преследующих оленя, на другой – фамильный герб Лоррейнов. На большом блюде лежал олений окорок, при виде его Андриана почувствовала безудержный приступ голода.

– Мадемуазель, пожалуйста, присоединяйтесь к нам, – пригласил юный герцог.

Адриана села за стол, от голода у нее дрожали руки, но она ждала, пока герцог не начнет есть суп, и только после этого она притронулась к кушанью. Времена придворного этикета и хороших манер с падением кометы ушли в прошлое, но сейчас она поняла, что хорошие манеры стали неистребимой привычкой.

Однако, распробовав суп, она почувствовала, что воля ее ослабела, и Адриана набросилась на мясо, подобно голодной собаке, забыв о приборах, лежащих перед ней на столе.

Герцог улыбнулся:

– Отвыкли от хорошей еды, мадемуазель?

Адриана кивнула, прожевав, заговорила:

– Да, отвыкла, ваша светлость. Я не ела мяса… – она замолчала, подсчитывая, – больше месяца. А то, что мы ели в последний раз, было не таким вкусным.

– Баранина?

– Нет, это была собака.

– О дорогая! – Френсис Лоррейнский засмеялся. – Обещаю, мы будем кормить вас лучше. – Он посмотрел на д'Аргенсона. – Хотя, боюсь, слишком скоро мы вынуждены будем снова вернуть вас на дорогу.

Адриана замерла.

– На этот раз вы отправитесь не сами по себе, а с нами, – пояснил д'Аргенсон. – Боюсь, нам придется оставить Лоррейн. У нас нет столько сил, чтобы защитить этот дом от армии московитов.

– Для меня все это так странно. Я жила… – Адриана замолчала.

Что они знают о ней? Известно ли им, что они с Креси пытались – но у них ничего не получилось – убить короля? Вероятно, нет, иначе ей бы не оказали такой прием. Или, если д'Аргенсон был другом Николаса д'Артаньяна, он, возможно, и знает, но не видит в этом ничего предосудительного.

– Боюсь, я совершенно не понимаю, что происходит в мире, – закончила она фразу.

– Мы все ничего не понимаем, моя дорогая, – сказал д'Аргенсон. – После вашего похищения, как вам известно, огромный камень упал с небес на землю, и после этого мир сошел с ума. Почти все побережье ушло под воду, Версаль и Париж сгорели, а потом сто дней и сто ночей шел дождь, и вода залила пепелища. Король умер.

Она кивнула. Это было ей известно.

– А что произошло с вами и вашей подругой? – спросил герцог.

Адриана нахмурилась и решила, что ей лучше солгать.

– Наши похитители привезли нас в Миди, но после падения камня, о котором вы упомянули, водой снесло все мосты и размыло все дороги. Торси и д'Артаньяна убили, и остальные погибли в завязавшемся бою. А потом мы встретились с бандитами.

– В их компании мы вас и нашли?

– Нет, мы с Креси сбежали и скрывались у ее знакомых. – Все в ее рассказе было наполовину правдой. В действительности никакого похищения не было, они вместе с Креси сбежали из Версаля после неудачной попытки убить короля. – Мы некоторое время – несколько месяцев – оставались у мадам Аларан. Но вы знаете, погода делалась все хуже и хуже. В конце концов ее слуги учинили бунт, и нам ничего не оставалось, как снова бежать, спасая наши жизни. Мы бродили по дорогам, но по всей Франции царил такой хаос и дикость, как во времена варварского нашествия готов. И повсюду орудовали банды. Одна из них – банда Ле Лупа – взяла нас в плен, вот от них вы нас и освободили. Хоть они и были бандитами, но нас в какой-то степени защищали – как принадлежащую им собственность.

– В таком случае мне жаль, что мы их убили, – сказал д'Аргенсон.

– Не вините себя за это, они не были милыми людьми. Я уверена, что очень скоро они надругались бы над нами, а потом убили. И вы, мсье, спасли нас от верной смерти.

– Я повторяю, что это честь для меня. Так вы ничего не знаете, что стало с Францией?

– До нас доходили только слухи, и мы мало верили им.

Д'Аргенсон сделал большой глоток вина из своего бокала.

– Сейчас во Франции правят три короля, а может быть, и все сто, смотря как на это взглянуть. Многие из знатных дворян объявили себя суверенами и заключили между собой пакты о взаимопомощи. Тем самым они разрывают Францию на мелкие кусочки. Но что еще хуже, герцог Орлеанский провозгласил себя королем, хотя фактически его власть не распространяется дальше Парижа. Филипп Испанский заявил свои права на всю Францию, и недавно его войска вторглись в страну, чтобы удержать за собой южные…

– Ах да, мы видели отступающие части этой армии.

– Вполне возможно. Третьим королем стал герцог Мэн, но где он находится в настоящий момент, неизвестно, поговаривают, что он отправился в Новую Францию.

– А кто командует армией?

– Все и никто.

Адриана кивнула:

– Большинство бандитов, что бродят по дорогам и наводняют города, когда-то были солдатами, и многие из них, я уверена, готовы служить, было бы только кому.

– Совершенно верно. Кто-то остается верен герцогу Орлеанскому, кто-то – Мэну, а кто-то – своим бывшим командирам, которые направляют их туда, куда им вздумается. Герцог Орлеанский вынужден был разбить свою армию на несколько частей. Одну он выставил против московитов, они наступают с севера, со стороны Фландрии, другую отправил на юг – защищаться от Филиппа, хотя тот и заявляет, что он спешит на помощь Франции в борьбе против армии московитов.

– А что Голландия?

– Голландию вновь поглотило море: вода разрушила все плотины и дамбы. Им на помощь царь Петр послал корабли и тысячи своих подданных. Многое было восстановлено, но теперь там всем заправляют московиты. Тем временем царь Петр направил свои силы на Лоррейн и Париж. Линия фронта очень протяженная, но у русского царя большая армия и достаточно оружия, чтобы удерживать этот растянутый фронт. Он обладает страшным оружием, более страшным, чем было использовано в войне с Фландрией.

– Поэтому мы и должны покинуть мое герцогство, – вступил в разговор герцог. – Но придет день, и я снова вернусь сюда. Не будут же русские медведи вечно танцевать на улицах и площадях Нанси и Меца!

Адриана обратила внимание, что потеря герцогства не столь огорчает, сколь возбуждает боевой дух юного герцога.

– В какую сторону вы намерены отправиться? – спросила она.

Глаза юного герцога вспыхнули:

– Это будет грандиозное предприятие, обещаю вам, мадемуазель. Я со своей армией отправлюсь на восток, преодолевая сопротивление русской и турецкой армий. Моя цель – достичь Праги и предложить свои силы императору Священной Римской Империи. И если будет на то Божье благословение, по пути мы освободим Вену от захватчиков!

– У вас, должно быть, очень большая армия? – спросила Адриана.

– Почти две тысячи человек! – ответил Френсис Лоррейнский, поднимая бокал. – Во славу Господа и империи.

– За империю! – как эхо, повторил за ним д'Аргенсон.

«Из огня да в полымя», – подумала Адриана.

7

При дворе

Карл VI, император Священной Римской Империи, был первым монархом, которого Бену довелось увидеть воочию. И эта первая встреча не особенно впечатлила его. Унылый взгляд, толстые щеки и двойной подбородок; завитой парик свисал вдоль щек, подобно гигантским ушам. Карл больше напоминал унылого пса, нежели наследника рода, восходящего к Энею. А сегодня император выглядел меланхоличнее обычного.

Бен обрадовался, поскольку аудиенция была неофициальной, и, несмотря на это, он счел, что всем присутствующим не хватало непринужденности. Прием проходил в одной из малых галерей дворца, но народу собралось много: алебардщики в замысловатых костюмах, Джентльмены Золотого Ключа, Джентльмены Черного Ключа – Бену все эти достопочтенные господа показались обычными стариками, – придворные всех мастей, советники и слуги. И, конечно же, сэр Исаак Ньютон, камердинер сэра Исаака и ученик сэра Исаака. Ньютон был в ярко-красном, шитом золотом кафтане, а Бен для контраста в черном.

В алькове, ближайшем к тому месту, где они стояли в ожидании, держа шляпы в руках, наблюдая за ходом «неофициальной» аудиенции, играл струнный квартет, и играл дурно. Наконец мажордом сделал им приглашающий знак. Первым к монарху приблизился Ньютон и на испанский манер трижды глубоко поклонился и опустился на одно колено. То же самое за ним повторил и Бен, картинно взмахнув шляпой у ног монарха.

За это он был вознагражден изумленным ропотом, пронесшимся по всей галерее, на мгновение он почувствовал себя героем, а свое приветствие чем-то из ряда вон выходящим, пока не осознал допущенную им ошибку. В конце поклона он – совершенно автоматически – водрузил шляпу на голову, вследствие чего в галерее оказалось два человека в шляпах – он и император.

Бен поспешно исправил ошибку и стащил с головы шляпу. Карл благосклонно сделал вид, что не заметил грубого нарушения этикета, но зато «старики» обожгли его злобными взглядами, выразив тем самым всеобщее порицание.

Император кивнул Ньютону, откашлялся и спросил:

– Как обстоят дела в науке, сэр Исаак? Какие-то новые открытия в области гравитации? Она больше не бьет вас по голове яблоками?

Бен усмехнулся, и во всей галерее он был единственный, кто позволил себе это. Никто не отважился рассмеяться шутке императора, возможно, потому, что сам император никогда не то что не смеялся – не улыбался даже.

– Меткий каламбур, ваше величество, – сказал Бен, склоняя голову.

Император повернулся в его сторону, но тут же вновь все свое внимание сосредоточил на сэре Исааке. Запоздалое, сдавленное хихиканье раздавалось то там, то здесь, а на Бена обрушилась новая волна злобных взглядов.

– Верно заметили, сир, – сказал Ньютон. – В последнее время я значительно продвинулся на пути создания новой системы, на фоне которой поблекнут даже мои «Начала».

– Рад слышать такую новость. Империи очень нужна такая новая система. – Император вздернул бровь. – Я надеюсь, в этой новой системе не будет белых пятен.

Бен понял, что он имел в виду. Все знали, что Ньютон открыл способ возвращения молодости, и император, да и не он один, был весьма заинтересован этим открытием, но предпочитал прямо об этом не говорить, а только иносказательно.

Ньютон тоже понял смысл слов императора.

– Да, сир, вопрос заключается в устранении возможных случайностей. Требуется, чтобы все было математически точно выверено. Вы будете совершенно правы, если скажете, что есть существенная разница между дозой яда, принятой, чтобы вылечить болезнь и при этом не отравиться, и регулярным прописыванием этой дозы больному. Ваше величество должны понимать, что я не решаюсь экспериментировать с его драгоценным здоровьем.

– Вы все верно заметили, – сказал император. – Но я имею в виду более важные вещи, нежели это «лекарство».

– Да, сэр Исаак, – вступил в разговор один из приближенных императора, – поведайте нам, как эта новая система поможет нам защитить нашу империю от наших врагов?

Внешне говоривший был полной противоположностью императора. Преклонного возраста, но старым не выглядел. И если император в свои тридцать восемь походил на дряхлую охотничью собаку, то Евгений Савойский в свои пятьдесят девять выглядел волком, с телом легким, будто скрученным из проволоки, так туго натянутой, что, казалось, тронь, и порвется. Но как в Карле VI при первом взгляде нельзя было признать императора, так и в принце Савойском трудно было разглядеть величайшего генерала своего времени. Об этом говорили только его глаза, сверкавшие стальным блеском, словно в них навечно запечатлелись тысячи обнаженных клинков.

– Не смею говорить об этом, – ответил сэр Исаак, глядя под ноги императору, – пока его величество меня не спросит, и если спросит, я буду умолять его о личной аудиенции.

– Совершенно справедливое упование, – произнес император. – Только так и нужно поступать, особенно в свете последних событий. Учитывая все то, что вы сделали для империи, мы рады выразить вам свое доверие. И все же, сэр Исаак, я бы хотел как можно скорее увидеть результаты. Я хочу узреть то, что принесет практическую пользу моей империи. Вам должно быть известно, каким обременительным грузом лежит на моих плечах Испания, наша законная территория, изнывающая под пятой Бурбонов. И еще более печальная участь постигла блистательную Вену, королеву всех городов, – она, бедняжка, так страдает под толстопузой Турцией. Но и Праге, как вы знаете, тоже угрожает опасность. До нас дошли слухи, что не далее как сегодня шайка московитов напала на ученика нашего многоуважаемого мага. – Император указательным и большим пальцами ткнул в сторону Бена.

Тот склонил голову в поклоне, размышляя, сколько же максимально долго можно выдержать, стоя на одном колене.

– Простите за этот инцидент, ваше величество, – сказал Ньютон. – Я предупреждал господина Франклина, чтобы никогда нога его не ступала на тот берег Влтавы.

– Дело не только в этом, – сказал император. – Сегодня утром мне донесли, что захваченный нами главарь этой шайки признался, что он является агентом русского царя. Его заданием было выкрасть одного из вас, а лучше обоих. Но нас не заботит судьба отдельно взятого человека. Нам важно, чтобы Прага – вся Прага, оба ее берега были безопасны, у нас должно быть такое оружие, чтобы московиты лишний раз подумали, прежде чем ломать створки нашей раковины в поисках драгоценной жемчужины.

– Сир, смею вас заверить, что очень скоро у вас будет такое оружие.

– Что ж, это очень хорошо. Кроме этого вам еще есть что сказать?

Бен сделал шаг вперед и снова поклонился:

– Да, сир, у меня есть для вас подарок.

Император не улыбнулся, а только вскинул брови, что было выражением удовольствия.

– Как мило, – сказал он и сделал знак управляющему двором взять коробку, которую держал в руках стоявший поодаль камердинер Ньютона.

Немолодой камергер взял коробку и вытащил оттуда башмаки, которые Бен наскоро выкрасил в черный цвет.

– О, какой необычный подарок, – произнес император.

Вокруг засмеялись уже более свободно.

– Ваше величество, эти башмаки не такие простые, как может показаться на первый взгляд.

– Догадываюсь. Но на летающие сандалии Меркурия они не похожи – у них нет крылышек.

– О сир, это скорее башмаки Посейдона, в них вы можете совершенно свободно гулять по воде.

– Ходить по воде – как очаровательно. Я бы хотел посмотреть на это. – Император сделал паузу. – Прямо сейчас.

Целый час ушел на то, чтобы из галереи переместиться во внутренний двор к большому пруду, хотя надо было пройти каких-нибудь сто ярдов. Такая медлительность объяснялась тем, что все присутствующие должны были выстроиться и следовать за монархом в строгом порядке, а это, в свою очередь, вызвало некоторые дебаты. Бен никогда еще не видел, чтобы люди с таким рвением тратили свои силы и изобретательность по пустякам. «Теперь понятно, – подумал он, – почему империя сжалась до одного-единственного города, если войны и дипломатические переговоры ведутся подобным же образом».

Наконец вся эта толпа собралась во внутреннем дворе. Бен легко вскочил на мраморный бортик бассейна, надел свои чудесные башмаки и заскользил по воде. Собравшиеся молча наблюдали за его представлением, пока император не издал возглас восторга и не хлопнул в ладоши. И только после этого на Бена обрушился гром аплодисментов. Это его воодушевило, но придворные даже и не догадывались, что их восторг переплавил раздражение Бена в беззлобное презрение к ним.

Он еще немного покружился и раскланялся, стоя на воде. Ступив на твердую землю, он снова раскланялся и протянул чудесные башмаки императору.

– Ваше величество, если вы пожелаете, я смастерю такие же и для ваших дочерей, – сказал Бен. – И я даже позволил себе смелость увлечь плотника идеей переделать одну из ваших прогулочных лодок на манер этих башмаков.

– Лодка будет плыть, не касаясь воды? – задумчиво произнес принц Савойский. – Я думаю, это могло бы нам пригодиться.

– Да, да! – воскликнул император. – Сэр Исаак, вновь вы позабавили весь двор и показали нам к тому же нечто очень полезное. Вы нас очень порадовали, но вы доставите нам еще большее удовольствие, если завтра утром вы вместе с нами посетите мессу.

Предосудительная радость шевельнулась в душе Бена: хотя все его изобретения в конечном счете работали на Ньютона, именно Ньютону приходилось отдуваться, посещая всякие малоинтересные церемонии, и самой скучной из них было посещение мессы. Ничто в мире Ньютон не презирал с такой силой, как Католическую Церковь, а в Богемии, если не брать в расчет еврейские синагоги, все церкви были католическими. Ньютон почитал за смертный грех следовать, как он выражался, «лживым языческим обрядам» католицизма.

Но Ньютону были хорошо известны пределы его свободы и пределы благосклонности императора.

– Если мое присутствие доставит удовольствие вашему величеству, – ответил он, склонив голову.

Что ж, пусть ему достаются все лавры, и пусть он один неискренне преклоняет колена в церкви, а Бен тем временем будет развлекаться в менее благочестивой компании.

Толпа начала постепенно расходиться. Приближался час ужина, и Бен, перетерпев в ожидании положенное этикетом время, тихонько улизнул. Однако, проходя через двор, он неожиданно столкнулся с весьма странной процессией.

С десяток карликов в придворном облачении строем вошли во двор: впереди алебардщики, за ними носильщики с миниатюрным паланкином, за ними тянулись якобы придворные – «джентльмены», «дамы», – но самой привлекающей внимание фигурой был маленький человечек, одетый во все красное, в высокой, конусом, шапке, какие обычно носят астрономы, и в маленьких круглых очочках.

Когда причудливый кортеж поравнялся с Беном, окно паланкина опустилось на несколько дюймов, и ему удалось разглядеть маленькую девочку, лет пяти-шести, с поразительно белыми волосами и невероятно серьезными глазами.

– Здравствуйте, господин Франклин, – сказала девочка. – Вы не могли бы задержаться на минутку?

Бен трижды поклонился, затем опустился на одно колено и только после этого приблизился к паланкину.

– Добрый день, герцогиня, – произнес он.

– Принцесса, – поправила его девочка, по-детски капризно. Она была одета как знатная дама – в серебристо-синее платье, отделанное золотом, с длинными, свободно свисающими рукавами – и представляла собой миниатюрную копию императрицы со своими приближенными.

– Прошу прощения, ваше высочество. Чем могу служить?

Принцесса Мария-Терезия застенчиво улыбнулась.

– Вы видите, у меня тоже есть мой личный философ. – Девочка указала назад на человечка в красном.

– Да, ваше высочество, – ответил Бен. – Он просто великолепен.

– Я тоже так считаю, – сказала девочка несколько недовольным голосом. – Но его научные изобретения не такие смешные, как ваши.

Бен посмотрел в сторону карлика, который изо всех сил старался выглядеть польщенным, но ему удалось изобразить только скромную признательность.

– У нас, философов, есть свои радости и свои беды, – ответил Бен.

– Я догадываюсь. Но я бы хотела, господин Франклин, чтобы вы присоединились к моей свите.

– О принцесса, я весьма польщен таким предложением, но боюсь, мне уже определили должность при дворе.

– Ну так оставьте ее. – Она сделала недовольную гримасу. – У моего отца и так много ученых. Я тоже хочу иметь хотя бы одного.

– А-а-а… но как вы сказали…

– Нет, хочу настоящего, – настаивала девочка, – такого, как вы.

– Я, наверное, не совсем подойду вашей свите, я слишком большого роста, – уговаривал ее Бен.

– Вы будете моим великаном. У моего отца есть великан. И потом, я же не всегда буду маленькой. Я же когда-нибудь вырасту.

– Боюсь, что сейчас я должен выполнять то, что мне скажет ваш отец, император, – сказал Бен. – Если вам удастся его убедить… – И тут ему в голову пришла мысль, от которой он просто ужаснулся. А что, если ей действительно удастся убедить своего отца и его заставят целыми днями ходить с этой процессией карликов?! Бен откашлялся и заговорил тихим и таинственным голосом: – Принцесса, мне в голову пришла мысль. Что если я стану вашим тайным придворным философом? Это будет очень интересно.

– Нет, – ответила девочка, – я не нахожу в этом ничего интересного.

– Нет, нет, это будет очень интересно. Мы будем встречаться тайно, и я смогу показывать вам такие изобретения, которые еще никто не видел. И об этом будем знать только вы, я и ваши телохранители.

– И даже мой отец не будет знать об этом?

– Даже он не будет знать, – солгал Бен.

– Ум-м, возможно, это и интересно.

– Если вы согласны, то тогда пришлите мне секретное послание через вашего самого доверенного слугу. И не забывайте, что вокруг много турецких шпионов, они следят за каждым нашим шагом.

– Мне это не нравится.

– Именно поэтому мы должны быть очень осторожными. Давайте придумаем пароль, чтобы ни один турок не смог выдать себя за меня и перехватить ваше послание.

Принцесса захлопала в крошечные ладошки:

– И какой же у нас будет пароль?

– Поскольку вы принцесса, то вам и нужно его придумать.

– Очень хорошо. Тогда пусть будет… ммм… я не знаю. Я приказываю вам выбрать пароль.

– Хорошо. Пусть это будет… Реазет Рамаи.

– Реазет Рамаи? Но это звучит как-то по-турецки.

– Вот и хорошо, ваше высочество. Это еще больше их запутает. По-турецки Реазет Роман значит… ммм… «все хорошо». Но на самом деле это ваше имя.

– Мое имя? Это глупо.

– Нет, нет, это, вы понимаете, анаграмма. «Реазет» значит Терезия, а «Рамаи» – Мария. Поэтому, когда мне скажут, что мне письмо от Реазет Роман, я буду знать, что оно от вас, а турок услышит только, что «все хорошо».

– А, теперь я поняла. Это очень занятно.

Бен учтиво склонил голову.

– Я с нетерпением буду ждать от вас сообщения, принцесса Рамаи.

Девочка кивнула, вид у нее был очень довольный. Окно закрылось, и процессия карликов продолжила свой путь.

Заметив, что Ньютон все еще вовлечен в какую-то беседу, Бен прошел весь двор и вышел на улицу, затем направился в сторону Порохового моста. На мосту он остановился и посмотрел вниз, в темно-зеленые глубины Оленьего рва, раздумывая, что же ему делать. К Катарине нельзя ни в коем случае. И у него есть хороший предлог, чтобы не появляться там долгое время или вообще больше никогда не появляться. Кроме того, он был голоден и мог думать в первую очередь о еде, а не о женщинах. И решил, что ему лучше разыскать Роберта или, если получится, этого капитана Фриска, с кем-нибудь из них отправиться в таверну и хорошенько перекусить. А потом уже можно будет и горничной заняться, не важно, как там ее зовут. Она, скорее всего, будет держаться с ним холодно и высокомерно, и она к тому же не красавица, но складки ее платья скрывали то, на что ему так сильно хотелось взглянуть.

Там лежали ключи от комнат Ньютона.

Что-то на дне рва задвигалось. Олений ров представлял собой глубокий и узкий овраг, засаженный лимонными, фиговыми и прочими экзотическими деревьями.

Бен увидел тень, скользившую между деревьями. Это был не олень и не дикий кабан, а гибкая черная пантера. Даже на таком большом расстоянии она внушала опасность, будто прикосновение к ее гладкому блестящему телу могло стать смертельным.

Пантера подняла голову и посмотрела на Бена, словно знала, что он стоит на мосту, и на мгновение в ее глазах вспыхнули красные огоньки. Бен ахнул и отпрянул от края моста, сердце у него колотилось. Он уже видел такие глаза раньше, они принадлежали человеку по имени Брейсуэл, который убил его брата и пытался убить его. Но не глаза пантеры так его поразили – он видел, как в темноте горят глаза собак и домашних кошек, – здесь было что-то иное. Над головой пантеры он заметил смутные очертания огненного ока, оно на мгновение открылось и тут же будто растворилось в воздухе.

Это было одно из тех существ, которых Ньютон называл malakim. И они повсюду сопровождали убийцу его брата.

Набравшись духу, он снова посмотрел вниз.

Ни пантеры, ни странного ока там уже не было.

– Что-то интересное увидели в овраге? – раздался голос у самого уха.

Бен дернулся во второй раз: он не слышал, как к нему тихо, подобно пантере, подошел принц Савойский.

– Кажется, ваше высочество… кажется, это просто игра света, – ответил Бен, раскланиваясь, но уже не таким сложным образом, как перед императором.

Принц понимающе кивнул:

– В Праге никто никогда не знает, что он видит краем глаза. Город похож на постоялый двор, и я очень неуютно себя здесь чувствую.

– И я тоже, – ответил Бен, снова заглядывая в овраг.

– Признаюсь, не ожидал. Я думал, что ученый человек сочтет привидения, населяющие Прагу, весьма занятными или даже очаровательными.

– Привидения? Это образное выражение, сэр?

Евгений Савойский пожал узкими, сутулыми плечами:

– Возможно. Думаю, я имел в виду приметы прошлого. Безумный Рудольф наводнил Прагу магами и волшебниками, так что сам воздух города пропитался алхимией и колдовством. Повсюду гадалки и всевозможные предсказательницы прямо здесь, в Пражском Граде и на Злата уличке. А сколько эзотерических книг хранится в библиотеках города. И даже ваше присутствие при дворе приписывают деяниям блуждающего по городу духу Безумного Рудольфа.

– Что-то я вас не совсем понимаю.

– Здесь очень серьезно относятся к таким вещам, как астрология и алхимия.

– Сэр, смею заметить, что к науке во всех цивилизованных странах относятся слишком серьезно, по этой причине мой учитель и я подверглись гонениям. Но алхимия и астрология, о которых вы говорите и которые широко практиковались сотни лет назад, не имеют никакого отношения к науке.

– Вы видите между ними разницу?

– Извините, сэр, но я действительно вижу разницу между суеверными заблуждениями и эмпирическими исследованиями.

Принц рассмеялся и уставился в небо, будто заметил там нечто интересное.

– Ну и что есть что? – спросил он.

– Что вы имеете в виду? – Бен непонимающе посмотрел на принца Савойского.

– Вы только что ходили по воде. Вы с сэром Исааком прибыли в Прагу на летающей лодке. Самому сэру Исааку восемьдесят, а у него лицо двадцатилетнего юноши. Я обо всех этих чудесах узнал из волшебных сказок, рассказанных мне в детстве, а это было очень много лет назад. А вы все это называете научными изобретениями? Что-то они мне таковыми не кажутся. Несколько лет назад философы заявили, что мир подобен большим часам, которые Творец однажды завел и оставил и более не обращает на них внимания, поскольку знает наверняка, как они должны работать. Вот это для меня наука. Но Ньютон вновь возвращает нас к мистической стороне мира, к загадочной гармонии сфер, к невидимому, к непознанному. Такому простому человеку, как я, господин Франклин, новая наука кажется похожей на старое колдовство.

– Но во всех тех силах, которые действуют в природе, нет ничего сверхъестественного или мистического, – заметил Бен. – По крайней мере люди не должны на них так смотреть. И мы должны это доказать, это и есть основная трудность в нашей работе, и она отличает нас от алхимиков прошлых веков. Мы открываем законы, с помощью которых Творец управляет Вселенной, мы создаем математические системы, которые объясняют действие законов. И это позволяет нам изобретать такие вещи, о которых древние только мечтали и сочиняли сказки.

– Может быть, они не мечтали, а вспоминали? Вспоминали о том, что существовало в очень далеком прошлом. Похоже, именно такого мнения придерживается ваш учитель.

Бен кивнул:

– Да, я знаю. И здесь мы с ним расходимся. Мне кажется, здесь он проявляет некоторую робость мысли.

– Сэр Исаак? Робость мысли?

– Он считает, что не он первый открыл закон всемирного тяготения, исчисление и прочие законы. Да, он считает, что древним все это было известно, и они знали гораздо больше, чем мы сейчас, а мы занимаемся лишь тем, что заново открываем давно известные, но забытые истины.

– Но вы так не думаете? У ученика свое мнение по этому вопросу?

– Да, сэр. Именно так. Если все эти законы были открыты и известны людям, то почему они вдруг оказались забытыми?

«Я вступил в полемику с самим принцем», – пронеслось в голове Бена. Роберт просил его воздерживаться именно от таких вещей. Но казалось, что Евгений принимает его аргументы без личностной обиды. Он все время кивал, как будто соглашался с рассуждениями Бена. Но потом неожиданно отвернулся, язвительная усмешка мелькнула на его губах:

– Возможно… посмотрим. Вы утверждаете, что привели в соответствие законы, согласно которым Творец управляет Вселенной.

– Некоторые да, но еще многое предстоит сделать.

– Несмотря на то что вы не обладаете полнотой знаний Творца, вы берете на себя смелость вмешиваться в его законы, пытаетесь управлять ими, изобретаете устройства и приборы, которые никогда ранее не существовали, создаете вещи, которые раньше никто не делал.

– Я… да, это так в какой-то степени, сэр, но…

– Нет уж, выслушайте меня до конца. Представьте на минуту, что вы – сам Творец. Неужели вам не известно, что с вашими божественными законами играют малосведущие люди и что их вмешательство имеет свои последствия? Но порядок вещей в конечном итоге установлен вами, и ни кем иным. И разве вы, будучи Творцом, не пожелаете восстановить нарушенный порядок вещей? Возможно, древние обладали знаниями, о которых говорит Ньютон. Возможно, они изобрели и создали огромное множество необыкновенных вещей и зашли так далеко, что Творец просто остановил их.

Бену показалось, будто в голову ему впились сотни маленьких иголочек.

– Вы боитесь, что он и нас остановит? – спросил он с плохо скрытым скептицизмом.

– Оглянитесь вокруг, господин Франклин. Мир погряз в безумии. Огненный дождь падает с небес, и зима вступает в свои права в августе. Возможно, Творец уже начал останавливать неразумное человечество.

Бен занервничал. Они с Ньютоном никогда не пытались объяснить, что же на самом деле случилось два года назад. Они не хотели открывать известную им тайну, что метеор упал на Землю не по воле Творца, а по воле людей.

Принц засмеялся, заметив выражение лица Бена. Возможно, он принял это за растерянность.

– Кто знает промысел Всевышнего? Только не я. Я не богослов.

– Вы хотите, чтобы сэр Исаак и я прекратили наши эксперименты?

– Я? Боже упаси! Вы наша единственная надежда. Я просто высказал дурные предчувствия. И оружие также вызывает у меня опасение – время от времени оно взрывается в руке того, кто его держит. Но если я вижу врага, то целюсь и стреляю. Нет, я высоко ценю все, что сэр Исаак делает для нас, особенно сейчас. – Он повернулся к Бену: и следа легкомыслия не было на его лице. – Шпион русского царя, который хотел вас похитить, под пытками быстро разговорился. Пытки всем развязывают языки, исключения крайне редки. Обычно требуется несколько часов, чтобы узнать все, что нужно. Вначале они, конечно, молчат, потом начинают угрожать, потом умолять и наконец рассказывают все. Когда этот человек угрожал, он говорил, что мы все погибнем, все до единого, император сдастся на милость победителя, а Прага падет. «Смерть обрушится на ваши головы с небес», – говорил он.

Бен снова посмотрел вниз, в овраг, он оцепенел, и сердце стучало так, как будто людоеды били в свои тамтамы.

– Вам это о чем-то говорит? Вам понятен смысл его слов? – допытывался принц.

На мгновение Бену показалось, что у него язык онемел. На небе комет больше, чем песчинок на берегу моря. Но если сейчас он произнесет хотя бы слово, ему придется все объяснить и признать, что он не в силах здесь что-нибудь исправить. Но должен. Он должен что-нибудь придумать, он сам.

– Нет, мне это ни о чем не говорит, – солгал Бен. – Если бы было больше сведений… Этот шпион еще что-нибудь сказал? Он ничего не говорил о том, когда эта смерть падет на наши головы, как это произойдет?

– Нет, не говорил.

– Ну, тогда его нужно заставить.

– А ваша наука может заставить заговорить труп? Если да, то вы можете с ним побеседовать, – ответил принц. – Этот шпион оказался слабым человеком. Слабее, чем мы думали.

Бен вспомнил голубые глаза того парня, силу, которая звучала в его голосе. Он также вспомнил, что тот мог его убить.

– А другие? Те двое, которых вы захватили?

– Мы продолжаем вести с ними беседу, но, похоже, они ничего не знают. Они просто крепкие руки, которые способны держать оружие и нести связанного ученика Ньютона. – Принц замолчал, глаза его сощурились. – Вы уверены, что слова этого шпиона вам ни о чем не говорят?

– Они могут о многом говорить, – как-то нерешительно сказал Бен. – Даю вам слово, что я разгадаю их смысл. Вы говорили об этом с сэром Исааком?

Принц Савойский покачал головой:

– Я поручаю вам это сделать. Но я бы хотел, чтобы в самое ближайшее время он поделился со мною своими мыслями на сей счет.

– Хорошо, сэр, – ответил Бен, а перед глазами у него стояла картина – небеса падали на землю, Бог жег Лондон огнем, тем самым, какой полыхает в аду, солнце почернело. – О боже, – пробормотал он в изнеможении, когда принц, направляясь назад, к замку, отошел довольно далеко, – если ты хочешь нас остановить, так почему же ты просто не скажешь нам об этом?

8

Дитя Тени

Их бросили в яму глубиной, наверное, футов десять, прямоугольную, как и все строения белых, вырытую в рыхлой почве долины и выложенную изнутри черными камнями. Сверху яму закрыли решеткой, сделанной из срубленного подроста, связанного крест-накрест проволокой. Красные Мокасины подумал, что если им удастся добраться до этой крышки, то разломать ее голыми руками и выбраться наружу не составит особого труда. Но яма была глубокой, даже Таг – самый высокий из них – не мог достать до ее края. Это возможно было бы сделать, если встать ему на плечи и если бы наверху не было караульного, вооруженного мушкетом Сен-Пьера.

Так они и лежали на дне вонючей ямы, уставшие, избитые, и шептались, обсуждая разные варианты побега.

– Очень странно судьба распорядилась, – сказал Красные Мокасины, обращаясь к Нейрну, – чтобы умереть, мне потребовалось отправиться в такое длительное путешествие. С таким же успехом я мог бы скончаться и в плену у чикасо или шауано.

Нейрн сухо рассмеялся:

– Твой народ много говорит о разных чудесных способах побега из плена.

Красные Мокасины кивнул:

– Да, говорит.

– Ну так поделись со мной.

– Поделюсь, – солгал Красные Мокасины. Он знал: если он скажет Нейрну, то это станет известно и огненному глазу, а тот сразу же донесет людям в масках.

Наступила ночь, и почти все забылись беспокойным сном. Когда вокруг все стихло, Красные Мокасины закрыл глаза, попытался вызвать звучание определенного ритма и слиться с ним. Открылось духовное зрение, которому глаза были совершенно не нужны.

Большинство Нишкин ахафа исчезли куда-то. Может, они собрались вокруг людей в масках и не обращали на него внимания, пока он все глубже и глубже погружался в мир духа, отрываясь от всего земного.

Это было незнакомое место, пугающее, невидимое человеческому глазу. Здесь рождались объекты реальности точно таким же способом, как у белого человека мысль превращалась в произнесенное слово, а произнесенное в написанное, то есть в изображение. Здесь Красные Мокасины опустился на площадь, которая не была реальной площадью, окруженную домами, которые не были настоящими домами, посмотрел в огонь, который не был настоящим огнем, но в который неотрывно глядел маленький человек, который не был настоящим человеком. Это был Куанакаша – дух необыкновенной силы.

– Зачем ты пожаловал на этот раз? – проворчал Куанакаша. Он был совершенно голый, с кожей почти черного цвета, а ростом едва доставал Красным Мокасинам до пояса.

– Мне нужно сотворить новое дитя Тени.

– Зачем оно тебе? Когда же ты наконец попросишь меня сделать для тебя что-нибудь простое и легкое? Я могу сотворить молнию, я могу управлять ветром и заглядывать в будущее, могу видеть на огромные расстояния. Я могу находить то, что утеряно, призывать дичь на охоте или вызывать любовь женщины… – Он усмехнулся. – Могу открывать клетки, где томятся пленники.

– Да, я знаю, ты все это можешь делать. Именно поэтому ты вождь мира, – с иронией ответил ему Красные Мокасины.

– Неблагодарный! Я выбрал тебя, когда ты был совсем ребенком, я нашептывал тебе в самое ухо…

– Да, я помню. И если бы взрослые вовремя не заметили, что я слушаю тебя, то я бы вырос твоим послушным слугой – колдуном, проклятой тварью.

– Но ты был бы куда сильнее, чем сейчас.

– Нет, я бы уже давно был мертв, мой народ убил бы меня и проявил бы тем самым мудрость. Мой народ давно понял, как опасна та «помощь», которую ты нам предлагаешь. И я устал говорить на эту тему. Каждый раз, когда я тебя вызываю, ты заводишь этот разговор.

– Ты можешь держать меня в своей власти, но у меня осталось право говорить то, что я хочу.

– И ты всегда говоришь не то, что нужно. И потому я прошу тебя, прекрати.

Куанакаша мрачно наблюдал за тем, как Красные Мокасины из окружающей их призрачной материи сотворил нож. Сделал им надрез на своей груди и протянул нож карлику.

Тот сердито поджал губы, наклонился и вонзил нож в разрез на груди индейца.

И его пронзила боль, но не телесная, эту он мог бы стерпеть. Это была душевная мука, которую испытывает человек, когда умирает его мать, рушится домашний очаг. Боль была сродни погружению в смерть.

– А теперь оставь меня, – сказал он Куанакаше.

Не сказав ни слова, карлик удалился.

Крупные слезы текли по щекам Красных Мокасин. Он окунулся в черный мрак, продираясь сквозь него, наконец проник внутрь разреза и извлек оттуда субстанцию своей Тени. Она была мягкая, как губка, и пластичная, как глина, и он принялся лепить из нее новую форму. Края разреза на его груди медленно сомкнулись, а его душа, не вынося пустоты, набухла и растянулась, чтобы восполнить потерю. Скоро он вновь станет цельным, но вместе с тем дух его уменьшится.

После некоторых раздумий он сотворил дитя в виде сокола. Он огляделся вокруг, ища в призрачном мире образ железной решетки. Дерево обладает слишком сложным запахом, чтобы отличать его, а у металла запах простой. Он пробудил сокола на запах железа, стараясь не замечать странного ощущения раздвоенности, которое возникало у него всякий раз, когда он творил дитя. Дитя попробовало железо, запомнило его и снова погрузилось в сон.

Над головой клубились черные тучи, Красные Мокасины понял, что силы его на исходе. Если он уснет в призрачном мире, им воспользуется любой дух, оказавшийся рядом. Он начал возвращаться, стараясь делать это как можно тише, чтобы его не заметили и не поймали.

Вновь появился Куанакаша, а поскольку площадь начала темнеть и расплываться, он теперь был похож на темное существо с крыльями, наделенное бесчисленным множеством глаз.

– Просыпаются великие, – промурлыкал он с презрением и в то же время ликуя. – Грядут новые времена. И ты, мой друг, увидишь, как все может меняться, и тогда ты пожалеешь, что не принял предложения на моих условиях.

– Отправляйся спать, – приказал ему Красные Мокасины, и мириады глаз Куанакаши потухли.

Его собственные ресницы долго дрожали, прежде чем смогли приподняться, и взгляд его столкнулся с устремленными на него глазами Нейрна, донесся громкий храп Тага, и Красные Мокасины снова закрыл глаза и погрузился в сон.

Несколькими часами позже он проснулся от горячечного шепота, почувствовал себя разбитым, и его слегка трясло как в лихорадке. Сотворенный им сокол все еще находился в спячке, травмированный ужасом рождения. Может статься, что его смерть опередит пробуждение, все теперь зависело от планов дикарей и от того, что они намеревались с ними сделать.

Шепот исходил от тени, которая склонялась над их ямой, стоя на коленях.

– У меня больше нет веры, преподобный отец. Как я могу верить?

– Загляни в свое сердце, и ты найдешь там веру, ты убедишься, что Бог не умер, он жив, – ответил Мэтер.

– Когда-то я был пуританином, – призналась тень. – И я верил тогда. Но вот теперь… если Бог действительно жив, почему же он так жестоко обращается с нашим миром?

– Сын мой, наш мир – мир греха, и Господь ненавидит наши грехи, но Он позволяет нам грешить. И он так же позволяет нам воздерживаться от грехов.

– Я хочу уверовать, преподобный отец. Но после всего того, что я видел и пережил… и я видел наших древних богов, преподобный отец.

– Ты видел не богов, а демонов и призраков, – ответил Мэтер. – Ты смотрел в тот момент на мир глазами страха, глазами безбожника.

– Страха? Преподобный отец, это был не просто страх. Я видел, как отсюда на сорок лье вокруг с лица земли были стерты леса и города. Тут не осталось ни одной живой души. Они что же, все были грешниками? Да неужели же такое возможно? Среди руин я видел горы трупов. Я видел живых, у которых пузырилась кожа, глаза и барабанные перепонки лопались. Боже Всевышний, неужели все они, отец преподобный, были грешниками? Мне легче думать, что Бог умер, нежели сотворил такую жестокость с людьми.

– Никого не интересует, о чем тебе легче думать, – ответил Мэтер. – Бог был, Бог есть, и Бог всегда будет. И, конечно же, все те, кто умер, не были прокляты, как не были прокляты и те, что утонули вместе со своими кораблями в море или погибли от урагана, обрушившегося на прибрежные города. Но только из мертвых Господь выбирает, кто будет жить дальше, а кто нет. Сын мой, ты стал поклоняться дьяволу только потому, что потерял надежду. Но подумай, кто даровал тебе надежду, разве дьявол? Или те, кого ты именуешь «нашими древними богами»?

Тень на какое-то время замолчала.

– Нет, сэр. Мы остались в живых. Но в душе такая безысходность, отчаяние… – Он замолчал, видно подыскивая нужное слово. – Отчаяние бывает разным. Это какое-то подлое отчаяние, и это как раз и хорошо, вы понимаете. Чувствуешь себя странно счастливым, ты не видишь, как умирает твоя семья, тебе не нужно думать, что все уже свершилось: Бог пришел и ушел, он заключил, что ты всего лишь тварь ничтожная.

– Нет, друг мой, еще не все свершилось, и ты не тварь ничтожная. Ты должен надеяться на милосердие Господа нашего. Ты думаешь, что с земной жизнью все прекращается?

– Ну а как я могу верить во что-то иное? – Тень заплакала. – Отец преподобный, как же мне вновь обрести надежду?

– Ты должен надеяться, потому что Бог истинно существует, и Его любовь извечна, и Его правосудие справедливо. А если ты и дальше будешь идти путем грешника, то все меньше можешь рассчитывать на милосердие Господа нашего. И тогда отчаяние твое будет всеобъемлющим. Вернись к истинной вере, сын мой!

Тень уже не сдерживаясь рыдала.

– Вот вы, отец преподобный, как только наступит утро, умрете в муках, и неужели ж вы продолжаете верить?

– Умру в муках?

– Тут говорят, что древние боги питаются человеческими муками.

– Ну что ж, сын мой. Я не хочу умирать в муках, но и отчаиваться я не буду, думаю, не страшнее Христовых мучений ждет меня испытание.

– Преподобный отец, ну а разве распятый на кресте Христос не впал в отчаяние?

– Лишь на мгновение. Возможно, и мне придется пережить такое мгновение. Но если позволить этому мгновению продлиться чуть дольше, то оно станет всеобъемлющим, всю душу охватит и поработит. И если ты думаешь, что ты сейчас несчастен…

– Это, наверное, хорошо, – стенала тень, – умирать и надеяться на милосердие Господа.

– Умирая, никто не знает, попадет он в рай или нет, – тихо ответил Мэтер, – но в этом самая суть веры.

Караульный замолчал, и хотя Мэтер несколько раз взывал к нему, желая продолжить разговор, тот не отвечал. Наконец замолчал и преподобный отец.

– Умереть в муках, – тихо произнес Нейрн. – Красные Мокасины, у тебя достанет мужества их выдержать?

– Нас воспитывают в готовности терпеть муки, но я все же надеюсь, что мне удастся их избежать.

Нейрн улыбнулся:

– Я жил среди чоктау, и среди чикасо, и среди маскоджи. Я видел, как дети нападают на гнезда шершней и терпят их укусы, так воспитываются их мужество и стойкость.

Красные Мокасины улыбнулся, вспомнив детство:

– Очень многие вначале боятся укусов шершней.

– Очень многие боятся, когда к ним в первый раз прикасаются каленым железом, – пробурчал Нейрн. – И по сравнению с этим жала шершней кажутся сущей безделицей.

– Я слышал, как говорили об этом. А вам приходилось пробовать каленое железо, Томас Нейрн?

Тот кивнул:

– Да, я еще знаю, что такое смола сосны.

Красные Мокасины посмотрел на него с удивлением:

– И вы живы после этого?

Нейрн грустно усмехнулся:

– Они утыкали мое тело длинными деревянными иглами так, что я больше походил на дикобраза, нежели на человека, но они так и не зажгли их. А на следующий день они меня отпустили. Я до сих пор не знаю почему.

– На войне происходит много непонятного.

Нейрн покачал головой:

– На войне с индейцами – да. Для вас война – это путь к славе, иногда борьба за выживание. Врага вы подвергаете мучительной смерти в наказание и тем самым даете ему шанс проявить свое мужество. Но эти дикари совсем другие.

– Почему вы так думаете?

– Эти люди на вас не похожи. Некоторые называют вас дикарями, может быть, вы и есть дикари в каком-то смысле. Но у вас есть свои законы, вы знаете, что такое любовь, вы заключаете браки и рожаете детей, вы ведете войны, но вы знаете, что такое благородство. – А у этих людей ничего этого нет?

Нейрн покачал головой:

– За кого бы эти люди себя ни выдавали – за пиктов, друидов или еще бог знает кого, – они не являются никем из них. Еще два года назад они были мелкими землевладельцами, торговцами, а у их вожака – выговор человека из знатного рода. Бьюсь об заклад, что он человек благородного рождения, хоть и скрывает это. Нет, это люди, у которых ничего нет. Они отказались от всех старых ценностей и только притворяются, что взамен старого они предлагают нечто новое. Короче говоря, они – сумасшедшие, а не дикари. Для того чтобы быть дикарями, нужно обладать достоинствами, за которые отпускаются грехи.

– Принимаю это как доброе слово в адрес индейцев, – произнес Красные Мокасины. – Из ваших слов получается, что шансов на спасение у нас нет.

Будто прислушиваясь к их разговору, тень караульного вновь припала к решетке.

– Преподобный отец? – послышался голос караульного – он успел немного успокоиться.

– Чего тебе?

– Преподобный отец, я согласен с тем, что вы мне сказали. Вы, должно быть, правы. Бог, наверное, еще жив. Спасибо вам, преподобный отец, вы снова сделали меня пуританином.

– Я рад слышать такие слова, сын мой, – ответил Мэтер. – И ты не пожалеешь, что вернулся к истинной вере. Когда мы вместе будем гулять по золотому городу, все кошмары земли покажутся нам давно забытым сном.

– Я буду с нетерпением ждать этого светлого дня, преподобный отец. Я уже принял решение.

– Это значит, что ты намереваешься помочь нам выбраться отсюда? – с надеждой, свистящим шепотом спросил Таг.

Тень помолчала, потом сказала:

– Я не могу. Пусть они и грешники, но я не могу пойти против них. Но я буду проповедовать им истину, будьте в том уверены, я и сам приму муки. Я попрошу, чтобы мне разрешили умереть вместе с вами!

– Сын мой, подумай, возможно, Господь желает, чтобы ты еще что-то сделал хорошее на земле. И чтобы мы еще потрудились Ему во славу, – сказал Мэтер, и голос его слегка напрягся.

– Это невозможно, – прошептала тень. – Господь ничего не может от меня желать. У меня сил никаких не осталось, преподобный отец. Все, на что я еще способен, так это умереть христианином. Разве вы не говорили, что Он простит меня? Разве вы не говорили, что Он пустит меня в Царство Небесное, если я вновь впущу Его в мое сердце?

– Сын мой, это только первый шаг, но не последний. В некоторых случаях смерть не является проявлением смелости, но проявлением истинной веры.

– Эй, парень, послушай, – проворчал Таг, – я тут только что с Богом поговорил, так вот, у него на мой счет много планов, и он для меня много работы припас.

Тень вновь разразилась плачем.

– Нет, – твердила тень. – Я уже все для себя решил, больше у меня ни на что не осталось сил.

После этого охранник замолчал. Нейрн слегка толкнул локтем Красные Мокасины.

– Слышал, да? – прошептал он. – Они только одного и желают – умереть. Видишь, как их тут всех скрутило.

– Будем надеяться, – ответил Красные Мокасины, – что „нам удастся их раскрутить.

Едва забрезжил рассвет, как решетку над их головами подняли. Вокруг ямы собрались человек двадцать одичавших англичан. У Красных Мокасин сердце оборвалось. Его дитя Тени еще не настолько окрепло, чтобы освободить их. Даже если бы оно и было сильным, сейчас это мало что значило, слишком много вооруженных людей стояли на пути к свободе.

Человек в белой маске тоже был здесь.

– Кто желает первым ублажить древних богов? – спросил он.

Из ямы ему никто не ответил.

– Очень хорошо, – сказал он, – если никто из вас не понял, какая честь вам оказывается, я позволю богам самим сделать выбор.

– Нет! – вскричал Мэтер. – Нет, пусть я буду первым.

– А! Преподобный отец! Теперь ты все понял.

– Я понял только то, что вы собираетесь принести меня в жертву дьяволу, но душу мою он не получит. Принося в жертву мою плоть, вы тем самым жертвуете ему свою бессмертную душу, а мою только укрепляете.

Человек в маске пожал плечами и сделал знак своим людям, те стали спускаться вниз за Мэтером.

– Нет! – завопил кто-то наверху. – Нет! Позвольте мне быть первым!

Человек в маске и его свита обернулись к кричавшему.

– Ты один из нас, – сказала маска.

– Нет! Нет! Я пуританин. Я сошел с истинного пути, но потом Господь показал мне, как вновь заслужить Его милосердие.

– Твой мертвый бог показал тебе лишь путь к смерти, – сказал Куэнас. – Что ж, это очень хорошо. Посмотрим, как твой бог о тебе заботится.

Красные Мокасины никогда не видел лица караульного, но очень скоро он услышал его крики.

В то время, как лица его компаньонов отражали угасание надежды, в душе Красных Мокасин она нарастала. С началом истязаний караульного его дитя Тени проснулось – вялое, слабое, но все же пробудившееся.

Он отправил его распутывать проволоку. Если караульный будет умирать достаточно долго, тогда у них, возможно, появится шанс.

Однако тот недолго мучился. И умер он не раскаявшимся, как хотел, а моля о пощаде, клянясь в преданности древним богам. Затем донеслось монотонное песнопение дикарей на непонятном Красным Мокасинам языке, после чего вновь подняли решетку.

– Ну что, – спросила маска, – теперь ты, преподобный отец?

Нейрн поднялся.

– Трусы, – выкрикнул он. – Трусы! Дайте мне клинок, и я покажу вам и вашим древним богам, что такое страх. Я покажу вам настоящую резню!

– Вот именно! – подхватил Таг. – Все вы трусы. Ни один из вас да все ваше чертово отродье не устоит против старого Тага.

В яме поднялся гвалт, здесь бушевали страх и ярость. А тем временем сотворенное Красными Мокасинами дитя Тени рвало проволоку на решетке. И если решетка распадется прямо сейчас, это им только навредит. Внимание их врагов должно быть отвлечено, иначе все усилия окажутся напрасными.

Это значило, что кого-то надо отправить на мучительную смерть.

И Красные Мокасины издал боевой клич.

Дети чоктау довольно долго обучались правильно издавать боевой клич. В этом кличе человек выражал всего себя, и это было очень важно, сразу все понимали, насколько он смел и отважен, насколько решителен и отчаянно дерзок или же слаб, испуган, неуверен.

Сегодня Красные Мокасины был уверен и отчаянно дерзок, иначе ему было не избежать смерти. Его боевой клич заглушил всеобщий гвалт, и сразу же воцарилась тишина. И в тишине он вновь издал боевой клич, указывая прямо на вожака дикарей.

– Это что у нас еще такое? – спросил Куэнас.

– Есть человек, который тебя не боится. Есть человек, который смеется над тобой. Есть человек, который еще до захода солнца помочится на твой бездыханный труп! Есть человек, который видит, как ты пытаешься играть в индейцев, и который покажет тебе, как фальшива твоя игра!

Нейрн схватил его за руку.

– Ты понимаешь, что ты делаешь? – зашипел он.

– Это что, краснокожий? – спросила маска. – Так у нас тут индеец?

– А что, женщина, разве витающие вокруг тебя глаза не донесли об этом? – выкрикнул Красные Мокасины. – Они не рассказали тебе, что я сделаю с твоей матерью после того, как разделаюсь с тобой?

Маска засмеялась, но Красные Мокасины дико оскалился: он услышал раздражение в смехе врага. Это означало, что он своим кличем добился своего – завоевал право на мучительную смерть.

Его здравый смысл подсказывал, что это нехорошо. Но он не мог позволить здравому смыслу верховодить сейчас. Для того чтобы выжить, он должен выпустить на свободу своего Хашо – безумца, змею, способную сбрасывать свою кожу.

Пока его вытаскивали из ямы, он продолжал издавать устрашающие крики. Он плюнул в человека в маске, и от этого его злость и ярость ширились и набирали силу.

Когда Красные Мокасины увидел, как умер караульный – его привязали за руки, за ноги к крестовине и раскаленным дулом мушкета жгли лицо и половые органы, – он снова засмеялся.

– Ты такой веселый парень, – заметил Куэнас.

– Меня веселит твоя тупость. Ты и меня собираешься таким же самым способом умертвить? Ты думаешь, я этого боюсь?

– Конечно, боишься, – ответила маска, но Красные Мокасины уловил неуверенность в ее голосе.

Остальные дикари смотрели на него, как на некое странное, взбесившееся животное.

– Мой народ привык к пыткам с незапамятных времен, – продолжал Красные Мокасины. – И я не видел ни одного белого, который бы не начинал молить о пощаде с первых же минут пыток. Они начинают кричать «мама» уже тогда, когда наши дети спокойно и молча терпят боль. Знаете, сколько я видел белых, которые отреклись от всех своих убеждений и всех своих богов еще до того, как раскаленное железо коснулось их тела?

– Вот сейчас мы и проверим, какой ты смелый, – ответила маска.

– И я покажу вам, какой я смелый. – Красные Мокасины плюнул в его сторону. – Я покажу вам, как надо пытать человека! И вы испугаетесь меня – безоружного в окружении вооруженных людей, вы, кастрированные скоты!

Его слова не возымели действия на дикарей. Маска сделала знак, и его начали привязывать к крестовине. Красные Мокасины не унимался, он продолжал нагнетать свою ярость даже тогда, когда к его телу поднесли раскаленное докрасна дуло, зажатое в огромных щипцах. Он не видел, что у него за спиной дитя Тени почти завершило свою работу.

Железо коснулось левого соска на его груди. В состоянии разъяренного безумия он не почувствовал боли, лишь содрогание прошло по его телу и отозвалось в мозгу. Он снова засмеялся, еще громче прежнего, увидев выражение лиц окружавших его дикарей.

– Видели? – выкрикнул он. – Видели? Развяжите меня, и я вам покажу, как надо пытать людей.

Человек, державший щипцами раскаленное железо, остановился в нерешительности и посмотрел на своего вожака. Остальные с напряжением следили за происходящим.

– Хорошо, – наконец сказал человек в маске. – Посмотрим, что он может нам показать, потешим наших древних богов.

Его отвязали, он старался не смотреть, как уродливо вздыбилось обожженное место на груди. Он издал новый воинственный крик, а потом затянул песнь, голова у него сделалась легкой, и кожу стало слегка покалывать. Человек со щипцами продолжал стоять рядом, не зная, что ему делать.

– Ну, индеец, покажи, на что ты способен.

И Красные Мокасины взял в руки раскаленный ствол и начал крутить-вертеть им, перебрасывая с руки на руку, перед Куэнасом, представляя, что его руки стали деревянными, а запах горящей плоти – это всего лишь где-то далеко на костре жарится мясо. Он ударил «бога» в маске по тому месту, где шея переходит в плечи, и железо прилипло к телу, но ему удалось оторвать его, и он накинулся на другого человека в маске, рангом пониже, стоявшего за спиной вожака. Он успел прокрутить раскаленный ствол еще три раза, и тут тело его осознало, что оно делает, и отключилось.

Он пришел в себя и сразу же почувствовал нестерпимую боль и мерное покачивание вверх-вниз.

– Что это? – пробормотал он.

Кто-то нес его на руках.

– Й-э! Да он очухался! – воскликнул несший его человек.

Затуманенным взором он едва разглядел лицо Тага.

Вокруг замаячили лица остальных. Из тех, что поближе, он узнал Фернандо и дю Ру.

– Мне такого видеть не доводилось, – прошептал Таг, – ну ты и выделывал.

– Ну, как ты? – спросил Нейрн.

– Плохо, – ответил Красные Мокасины.

– Ты знаешь, решетка у нас над головой как-то сама собой распалась, – продолжал воодушевленно Таг. – Ну мы и им задали потом. Я вытолкнул Фернандо наверх, и он спустил нам веревку. Эти дикари ничего не замечали, они были так увлечены твоим представлением. Черт их побери, они даже не сопротивлялись.

– Где они?

– Не волнуйся, – сказал Нейрн. – А вы все отойдите от него, слышите, что говорю? Ему нужно отдохнуть и прийти в себя. – Он снова повернулся к Красным Мокасинам: – Корабли уже рядом. Дотянешь?

Красные Мокасины кивнул. Ему было больно шевелиться. Сейчас, когда ярость безумия остыла, он даже и представить себе не мог, как он держал в руках раскаленное железо.

На руки он даже смотреть не хотел. Он знал, что они заживут со временем, но пройдет несколько месяцев, прежде чем он сможет делать ими что-то, как обычно. Бог с ними, с руками, он в конце концов остался жив.

– Никто не погиб? – спросил он у Фернандо, когда Нейрн и остальные немного отошли в сторону.

– Как же! Уложили семь или восемь дикарей.

– А наши?

– Сен-Пьеру плечо прострелили, но жить будет.

– Это хорошо. У нас ром остался?

– Нет. Эти дикари все выжрали.

– Ну что ж, будем надеяться, Черная Борода не станет скупиться. Сил терпеть никаких нет.

– Пусть только попробует не дать, – сказал Фернандо. – Я силой у него вырву.

Часть вторая

ТАЙНЫЕ УЗЛЫ

Мир связан тайными узлами.

Атанасиус Кирчер. Магнетическое царство природы

Дьявол есть духовная и разумная сущность.

Коттон Мэтер. Чудеса Невидимого Мира, 1693 г.

1

Комета

Он промерз до самых костей и чувствовал себя уже не человеком, но какой-то глыбой льда. Окна собора были черными, бледный свет луны едва касался их, пробиваясь между голыми ветвями деревьев, отбрасывал на черной поверхности мозаичные тени. Странно, но ветки сплелись так плотно, что он никак не мог разглядеть сам источник этого тусклого освещения. Бен не знал, где находится и как он сюда попал.

Вначале он где-то бесцельно бродил, но постепенно начал различать среди кривых стволов деревьев смутные геометрические тени. Наверное, это дома или их руины.

Бен подошел к зияющему проему дверей, увитому засохшим шиповником, под ногами в темноте едва различались искрошенные плиты. Внутри было светлее, алхимические фонари медно-красным цветом окрашивали стены. Казалось, он попал в затерянный в пустыне Вавилон – один из тех городов, о которых рассказывают путешественники, вернувшиеся из странствий по арабским землям. Этот город делался видимым в определенный день, а потом вновь исчезал, и не под толщей песка, а под пологом из сплетенных ветвей деревьев.

Войдя, он тут же понял, что совершил ошибку. Среди покрывал паутины, свисавших с потолка, он увидел около дюжины свободно парящих в пространстве металлических шаров. Шар в центре излучал тусклый свет, он, конечно же, являлся Солнцем. Едва переведя дух, он определил названия остальным шарам Меркурий, Венера, Земля, Марс. Все планеты были здесь, а между ними, похожие на шарики из детской игры, плавали спутники и кометы.

И вовсе это не руины древнего города – это Лондон, комната в Крейн-корт, где размещалась модель Солнечной системы, где он стал ньютонианцем, где некогда они пользовались этой моделью как инструментом в изучении законов природы. Он огляделся вокруг со смешанным чувством ужаса и печали.

Возможно, как отклик на его воспоминания, что-то в глубине комнаты завозилось, зашуршало, прошептали его имя, и он вспомнил не только комнату, погребенную под развалинами Крейн-корт.

Он выскочил наружу и узнал среди развалин и кофейню, где он встретил свою первую любовь, и лондонский Тауэр, и купол собора Святого Павла. Здесь же была кофейня, где он познакомился с Василисой, Маклореном, Гизом, Вольтером.

Это все сон, все эти здания не могли уцелеть. Но от этой мысли охвативший его ужас не уменьшился. Он пустился бежать, отбиваясь от веток, которые вцеплялись, словно пальцы, он чувствовал себя виноватым, казалось, что в этом бесконечном лесу все деревья – один человек, которого он погубил.

Он бежал – он убегал от Брейсуэла, от кометы, от всего того, что его постоянно преследовало, и сейчас это все сплелось клубком и гналось за ним Бен бежал прочь от всех своих малодушных поступков и предательств. И чем быстрее он бежал, тем гуще делался лес.

Появился еще один знакомый дом, окна ярко освещенные, манят уютом и теплом. Это – печатня его брата. Он вернулся в Бостон, словно бежал не вперед, а назад. Страх навалился на него могильной плитой.

Стиснув зубы, он схватился за дверную щеколду.

Джеймс был там. Он криво усмехался, глядя на него, на рубашке Джеймса были видны застарелые пятна крови. Джеймс, его мертвый брат, делал ему призывные знаки войти.

Конечно же, это все сон.

– Джеймс, я не думал, что такое может случиться, – прошептал он, чувствуя, что должен что-то сказать. – Я не подозревал, что он может убить тебя.

Но души умерших все знают, знают все тайные помыслы. В глазах Джеймса была насмешка. Вдруг сквозь черты брата Бен увидел лицо отца, не отчетливо, а словно сквозь мутное стекло. Бен отпрянул прежде, чем Джеймс облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы и начал говорить.

– Среди многочисленных. Пороков, что царят в этом Городе и в любое Время могут попасть в поле моего Внимания и подвергнуться моему Порицанию, самым великим является Гордыня.

Джеймс произносил слова, будто читал молитву, а его невидящие глаза смотрели прямо на Бена. Голос его звучал знакомо, но в то же время странно, интонация не сбивалась ритмом дыхания и человеческими чувствами. Его речь вызвала у Бена ощущение болезненной дисгармонии. И это ощущение было также хорошо знакомо ему.

– Общепризнанно, – продолжал Джеймс, – что такой Порок самый ненавистный для Бога и Человека. Даже те, кто взращивает его в себе, ненавидят его в других.

– Джеймс, пожалуйста… – пытался выговорить Бен немеющим языком, он испугался, как бы не задохнуться.

Джеймс говорил словами Бена, которые он написал в письме от лица Смиренной Добродетели, якобы корреспондента газеты Джеймса «Куранты».

Лицо Джеймса сделалось злым, он стоял, выставив вперед указательный палец, как это обычно делает пастор, предостерегающий паству от грехопадения, голос его зазвучал еще громче.

– Возгордившийся человек ни к чему не стремится, кроме как к безграничному Превосходству над своими Собратьями. Он почитает себя Королем Монолога, воображает себя покорителем всего Мира, населению коего даются им правильные Указания, чтобы доказать его собственное Превосходство!

Его насмешливый тон сменился бешеной яростью, а Бен стоял, как парализованный, в то время как его брат вдруг ринулся вперед и ударил его в левый висок. Бен отлетел к стене, задохнувшись от тяжелого запаха гниющей плоти, который неожиданной наполнил его легкие. Джеймс стоял и смотрел на него, и ничего во внешнем облике его не изменилось, лишь глаза потухли, а вместе с этим и ярость угасла. Очень медленно его брат развернулся, пошел назад, к прессу, и занялся своим привычным делом. Бен еще постоял некоторое время, дрожа всем телом, и вышел, обливаясь призрачными слезами.

Снаружи было уже не так темно, между деревьями показался просвет. Казалось, он стоит на площадке огромного амфитеатра, и у него над головой небо раскрылось во всей своей девственной наготе.

Небеса были светлы, и не от света луны или звезд, а озарялись сиянием объекта, величиной с кулак, за которым через все небо протянулся дымный след.

Он проснулся, дрожа от ужасного холода и боли в груди.

– Ну что, проснулся, дорогуша? – спросил его сладко-ехидный голос.

Бен, не поднимая головы, скосил глаза влево, вправо: он лежал на холодном камне. Над ним колокольней возвышался Роберт, носком тяжелого башмака он легонько пинал его в бок.

– Господи, Роберт, ну что тебе надо? – разозлился Бен.

– Ну что ты за неблагодарный человек, – сказал Роберт. – Ты чуть не замерз, а мы тебя спасли, и ты еще чем-то недоволен.

– Что? – Бен сел и протер глаза: «Где это я?»

И это снова нахлынуло на него, когда он увидел мерцание меди и холодные, неясные шарики звезд над головой.

– А-а, – буркнул он, – я, должно быть, уснул.

– Что это за место? – раздался еще чей-то голос.

Бен обернулся и увидел Петера Фриска, который с любопытством рассматривал телескоп.

– Доброе утро, капитан Фриск, – с трудом произнес Бен, разминая свои заледеневшие члены. – Это астрономическая лаборатория Математической башни.

– Я решил начать отсюда, а потом уже рыскать по будуарам красоток в Мале Стране, – пояснил Роберт. – И чего это тебя сюда занесло? Любая девчонка могла бы согреть тебя и вернуть к жизни куда быстрее, чем эти научные глупости. – Он махнул рукой в сторону телескопа.

– Да я просто не хотел тебя слишком расстраивать долгими поисками моей персоны. – Бен потряс головой. – Я не мог спать долго, разве что задремал на несколько минут, – продолжал он. – Сейчас еще чуть-чуть, и я окончательно проснусь.

Роберт пожал плечами:

– Да как хочешь. Слушай, а сегодня ясно? Можно что-нибудь интересное увидеть на небе?

– Нет, черт подери. Трижды нет. – Он зло посмотрел на звезды, гадая, которая из них принесет смерть Праге.

– Ты чего это, Бен, распаляешься, а? – удивился Роберт.

Бен потер руки.

– Роберт, я вернулся сюда не из праздного любопытства, – буркнул он. – Это опять должно случиться.

У Роберта округлились глаза и лицо вмиг сделалось очень серьезным.

– Не может быть!

– Может. Об этом тот голубоглазый сообщил.

– Но как?

Бен фыркнул:

– Да это просто сделать. Стирлинг и Василиса остались живы. Ну и французы, или кто они там, тоже. Вот дураки.

– А нельзя ли и меня посвятить в тайну вашего разговора? – спросил Фриск. – Не обижайтесь, господин Фриск, но что заставило вас прийти сюда с Робертом?

– О! Ну…

– Император, – пришел ему на помощь Роберт, – решил, что тебе нужен еще один телохранитель, и капитан Фриск показался ему вполне подходящим для этого.

Бен окинул Фриска взглядом, заметил его перевязанное плечо. Конечно же, он благодарен Фриску, но неужели император напрочь лишен здравого смысла? Ведь вместо того чтобы защищать Бена от русских шпионов, Фриск сам может оказаться шпионом. Конечно, почти все телохранители и солдаты уже задействованы и пристроены к делу. Но это не неразрешимая задача, а всего лишь повод, чтобы пораскинуть мозгами и найти выход, а не хвататься за первого встречного.

А может быть, это один из «стариков» оказал ему такую услугу, надеясь, что Фриск в каком-то смысле подходящий убийца.

– Ну что ж, капитан Фриск, похоже, ваше желание найти работу исполнилось. Как ваша рана?

– Слава богу, кость не задета, лишь сверху поцарапало. Сэр, и я очень счастлив, что меня назначили вашим телохранителем.

– Я надеюсь, ваше счастье не улетучится, если я отложу на некоторое время объяснение смысла нашего с Робертом разговора. Это объяснение займет слишком много времени. – Он подозрительно огляделся кругом. – Даже у стен здесь могут быть уши.

На мгновение Бену показалось, что он заметил легкую тень недовольства, промелькнувшую на лице шведа, но Фриск лишь кивнул и сказал:

– Я вам служу, а не свои интересы преследую.

– А ты сказал об этом сэру Исааку? – спросил Бена Роберт.

– Нет еще. Я пошел прямо сюда… – Он закрыл глаза, и картины сна снова всплыли у него перед глазами. – Понимаешь, я должен кое-что сделать. И в разговорах нет никакого смысла. – Он вздохнул. – Но нам не везет. Это самый простой телескоп. А мне нужен сродствоскоп, подобный тому, что был в Крейн-корт.

– Так сделай его.

– Я не знаю как, а сэр Исаак все планы и чертежи оставил в Лондоне. Я умолял его открыть мне секрет, но он только отмахнулся. Сейчас это его не интересует.

– Уверен, если он узнает о том, что сказал…

– Есть, конечно, слабая надежда… Но те, кто живет надеждами, быстро умирают. Когда он проснется, я обязательно с ним поговорю. Скоро рассвет?

– Через час. Но Ньютон уже встал. Он отправил нас искать тебя.

– Да? Зачем?

– Он хочет, чтобы ты ему что-то принес, – ответил Роберт, протягивая ему записку.

– Что это?

– Думаю, здесь он написал, что ему нужно принести. Он дал мне адрес.

– Чудесно… – Бен заколебался. – В каком он был настроении?

– А как ты думаешь? Он считает, что ты на какой-нибудь пирушке.

Бен кивнул:

– Лучше бы я пировал. Здесь все равно нечего делать.

Дух Джеймса попал в самую точку. Он занят лишь тем, что льстит своей гордости и тщеславию. И правда заключается в том, что Прага прекрасно обойдется и без его мнимой помощи.

– Что ж, пойдем туда, куда нас послал Ньютон, – пробурчал он. – На обратной дороге я предложу вам по доброй кружке пива. Говори, Роберт, куда нам идти?

– В Йозефов.

– Вот он, – сказал Роберт.

Это был самый обыкновенный дом, и не очень большой, и не очень маленький. Бен остановился, понимая, что он так и не знает до конца, зачем его сюда послали. Он порылся в кармане и извлек оттуда записку, которую дал ему Роберт.

«Сефер Ха-Разим» – было написано на клочке бумаги. «Книга каббалистических формул». Внизу – неразборчиво, нетвердой рукой название той же самой книги на древнееврейском.

У Бена глаза округлились. Одна из тех книг. Прага была одним из крупнейших хранилищ книг по оккультным знаниям, и он большую часть своего времени тратил на то, что таскал эти книги из одной части города в другую. Раньше это в основном были книги по истории и хронологии древних царств, но в последние месяцы интересы Ньютона сместились в сторону каббалистических текстов, таких как совершенно запутанная и беспорядочно выстроенная книга Зоар. Из-за этого Бену пришлось заняться древнееврейским, дело у него продвигалось туго, поскольку язык этот казался ему нестерпимо скучным.

Подойдя к двери, он резко постучал.

Прошло несколько минут, но никто не ответил. Бен снова постучал. Он уже успел сделать неблагоприятный вывод: хозяин либо куда-то ушел, либо еще спит без задних ног, но Ньютон не захочет считаться ни с первым, ни со вторым вариантом… В этот момент, прервав рассуждения Бена, дверь со скрипом приоткрылась.

Показалось лицо самого Мафусаила. Его глаз почти не было видно в морщинистых складках, а скулы на худом лице выступали так остро, что казалось, они вот-вот прорвут прозрачную кожу. Борода напоминала выбившийся из расщелины белый альпийский мох, она прядями свисала и ложилась на маленький круглый живот. Легкие как пух волосы выбивались из-под черной шапочки, и голубая вена четко выступала на лбу. Бен затруднялся сказать, что выражали нахмуренные брови старика – удивление или раздражение, а может быть, он с таким лицом и родился.

– Еще очень рано, – сказал Мафусаил старческим, дребезжащим голосом, – я как раз молился.

– Прошу прощения, господин… – Бен замолчал, потому что понял, что не знает полное имя старика. Пытаясь скрыть неловкость, он начал с другого: – Меня зовут Бенджамин Франклин, я ученик сэра Исаака Ньютона. Мой учитель послал меня…

– Я знаю, кто вы.

Бен открыл рот от изумления.

– Мой учитель заранее сообщил о моем визите?

– О вас много говорят, herr Zauberlehrling. Вы тот юноша, который носит «одежду Адама».

Бен растерянно заморгал глазами:

– Я вас не понимаю, сэр.

Мафусаил тяжело вздохнул:

– Так зачем же вы пожаловали?

Бен просиял:

– А, так, значит, вас все-таки предупредили о моем приходе.

Борода закачалась взад-вперед.

– Еще раз говорю, что нет. Юные христиане не решаются по собственной воле посещать Еврейский квартал и беспокоить стариков, если только их за чем-нибудь сюда не пошлют.

– А, понятно. Тогда вот… – Бен протянул старику клочок бумаги, но тот даже не сделал движения, чтобы взять его.

– Я не надел очки, прочитайте, что там написано.

– Ммм… «Сефер Ха-Разим». Книга.

Мафусаил посмотрел на него долгим взглядом, едва заметная загадочная улыбка блуждала по его лицу. Пауза затянулась настолько, что Бен уже и не знал, собирается старик ему что-нибудь отвечать или нет. Испытывая неловкость от молчания, он сказал:

– Сэр, я немного смущен, поскольку не знаю, с кем я говорю.

– Я ни на мгновение не сомневался в том, что вы не знаете, – ответил старик. – Я рабби Исаак бен Иешуа. – Он поджал губы. – У меня без церемоний. Входите.

– Сэр, а как же насчет книги?

– Все верно, у меня есть такая книга, юный господин, но я бы хотел знать, для чего она понадобилась вашему учителю Ньютону.

– Я вас не понимаю.

– Видите ли, я читал некоторые его труды. Я и сам алхимик. И книга, которую он желает получить, – совершеннейшая глупость и будет ему совершенно бесполезна.

Бен пожал плечами:

– Я уже давно перестал задавать себе вопросы, почему интересы моего учителя смещаются то в одну, то в другую сторону. Я знаю только, что он с большим уважением относится к книгам еврейских мудрецов. Он верит, что древние пророки обладали более глубокими и совершенными знаниями, чем те, что доступны нашему веку.

Рабби посмотрел на него с некоторым удивлением:

– Он действительно так думает?

– Действительно, уверяю вас.

Рабби задумчиво покачал головой:

– Я все еще размышляю, мудрый ли это шаг с его стороны – окунуться в тайну этой книги. Боюсь, это такая книга, которую осилит не каждый, а только тот, кто постиг глубину Талмуда и Зоара.

– Я знаю, что он прочитал их обе.

– Я не сказал «прочитал», я сказал «постиг глубину».

Бен вздохнул:

– Господин, если бы я пришел к вам по собственной воле, я бы послушался вашего совета. Но меня прислал мой учитель, он желает получить эту книгу.

– Он вправе желать все, что угодно. Но я не уверен, что мне удастся ее найти.

– Господин, я вас умоляю, вы уж постарайтесь ее отыскать. Просьба моего учителя выражает волю самого императора.

– Просьба… Понимаю, просьба. – Старик нахмурился, глядя в пол, затем пожал плечами: – Ну что ж, подождите меня здесь.

Старик ушел и долго не возвращался, так что у Бена было предостаточно времени, чтобы порадоваться своей сообразительности и настойчивости, которую он проявил в разговоре со стариком.

Но ожидание так затянулось, что он уже начал беспокоиться: вдруг рабби покинул дом через какой-нибудь потайной ход. Но спустя еще несколько минут старик все же вернулся, ворча и неся в руках внушительных размеров фолиант. Он с явной неохотой передал книгу Бену.

– Эту книгу желает получить ваш учитель? – спросил рабби.

Бен посмотрел на титульный лист книги. Конечно же, заглавие было на древнееврейском. Крайней справа была буква «samekh», которая соответствовала латинской «s», за ней следовала «ре», а за ней «resh». И конечно же, не было ни одной гласной, но можно было догадаться, что первое слово было «Сефер». Он мог бы задержать внимание на заглавии, поднатужиться и прочитать его до конца. Но он не стал этого делать, чтобы не показывать старику глубину своего невежества.

Это казалось Бену глупым занятием. Он улыбнулся, передал внушительный фолиант Роберту и протянул руку рабби:

– Благодарю вас, господин рабби, от себя и от лица моего учителя.

– Вы вернете книгу?

– Ну конечно, господин рабби. – С этими словами Бен повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и снова обратился к старику: – А что вы имели в виду, когда сказали, что видите меня в «одежде Адама»?

Рабби поднял вверх костлявый палец:

– Когда Адам был изгнан из райского сада, Бог даровал ему одежду, в которой он делался невидимым, и потому прикоснуться к нему было невозможно.

– А, вы имели в виду мою эгиду.

– Называйте это как хотите. Эта одежда не вам предназначена, она украдена.

– Украдена? Нет, я ее сделал своими собственными руками.

– Чтобы ее сделать, вы пользовались знаниями, а знания украсть легче всего. – Старик говорил, а взгляд его был прикован к книге в руках Роберта.

– Знания не обязательно воровать, их можно приобрести, – возразил Бен. – И конечно же, Бог ценит то, что мы стремимся познать созданный Им мир, а не просто живем и наслаждаемся его совершенством.

Рабби усмехнулся:

– Вы знаете, кто последний носил «одежду Адама»?

– Нет, господин рабби.

– От Адама одежда его передавалась из поколения в поколение, пока не досталась Нимроду. Нимрод носил ее для того, чтобы снискать силу и славу, чтобы заставить людей поклоняться ему как Богу, чтобы построить башню до небес. И он был наказан за это. А теперь идите, до свидания.

– Хорошо ты у него эту книжонку выцыганил, – заметил Роберт, когда они расположились за столом в таверне «Три медвежонка».

Бен постучал ладонью по внушительному фолианту.

– Сэр Исаак может обвинять меня в чем угодно, но сказать, что я плохо выполняю его поручения, он не сможет никогда.

– Это какая-то мистическая книга? – с любопытством спросил Фриск.

– Думаю, что да. Я не знаю, что точно означает «Сефер Ха-Разим». Думаю, что «Сефер» означает «книга». – Бен открыл фолиант и начал листать его в поисках картинок, которые могли бы пролить свет на содержание. Были страницы, похожие на перечень магических формул, но ни одной картинки ему не попалось.

– Прошу прощения, герр Франклин…

– У меня нет титула и нет желания приставлять его к своему имени, поэтому можно называть меня просто Бен.

– Бен придерживается теории, что времена королей и лордов доживают свои последние минуты, – пояснил Роберт.

У Фриска округлились глаза:

– Как это? Если не будет королей, то кто же будет править людьми?

– А почему кто-то должен править людьми? Они сами должны собой управлять.

– Вы думаете, что простые люди могут сами собой управлять? Вот я, например, солдат. И я с полной уверенностью могу сказать, что солдат ничто по сравнению с генералом.

– Очень хороший пример. Как вы думаете, многие ли из этих придворных щеголей понимают в войне столько же, сколько и вы?

– Принц Савойский – великолепный солдат.

– Кто еще?

– Вы лучше меня знаете, господин Франклин. Я не бываю при дворе и ни с кем там не знаком.

– Да… – Бен вздохнул. – Во времена, описанные в Библии, на земле было много великих людей, вы согласны со мной? И ведь эти эсквайры и маркизы пустынь не ходили на «достопочтенные мессы»! У них не было титулов, а лишь имена, которые они получали за свои деяния, а их деяния были их предназначением. Если бы людям до сих пор давали титулы за их заслуги, то и принц Савойский, несомненно, был бы великим человеком. Я не на таких людей, как он, нападаю, а только против тех ничтожеств, у которых нет талантов и от которых нет никакой пользы, а я все же должен снимать шляпу и раскланиваться перед ними.

Фриск нахмурился:

– Но и в Библии упоминаются цари – царь Давид, например, царь Соломон…

– Но они стали царями как по праву своего рождения, так и за свои личные заслуги… А, вот и наше пиво.

Он поднял кружку:

– За тех из нас, господа, за кем будущее нашего мира.

Фриск мгновение колебался, потом пожал плечами и тоже поднял свою кружку. Но пить из нее не стал.

– Наш спор, – сказал он, – сбил меня, а я вот что хотел спросить. Если вы не можете читать на языке Моисея, откуда же вы знаете, что вам дали нужную книгу?

– Я могу немного читать. И к тому же у меня есть это… – Бен достал из кармана клочок бумаги с названием книги, нацарапанным неровным почерком Ньютона на древнееврейском. – Понимаешь… – начал Бен и вдруг замолчал. Он правильно прочитал первое слово «Sepher». Но последнее, он знал теперь точно, было не «Razim».

Сомнений не осталось – ему дали не ту книгу.

2

Монохорд

Два последующих дня прошли для Адрианы без каких-либо значительных событий, хотя вокруг царила изрядная суматоха: слуги и солдаты готовились к длительному походу на восток. Они получили известия, что войска русского царя стоят лагерем на расстоянии чуть более двадцати миль и в ближайшее время не собираются сниматься. Из менее достоверных источников поступали сведения, что под Парижем ведутся сражения, и д'Аргенсон строил предположения, что московиты откладывают осаду Нанси, чтобы сохранить больше сил для решительного броска на саму столицу.

– Почему вы не хотите слиться с теми военными силами, которые защищают Францию? – спросила Адриана д'Аргенсона, когда они прогуливались по запущенному саду среди увитых виноградом статуй.

Д'Аргенсон чуть печально улыбнулся и откинул назад свои не очень густые каштановые волосы.

– Париж падет если не под натиском армии противника, то от внутренних передряг. Вести столько войн и построить столько крепостей можно только за счет обнищания народа, отнимая последний кусок у бедноты. Но так может длиться до тех пор, пока люди не обезумеют, как голодные псы. Король, прошу прощения, мадемуазель, никогда этого не понимал.

Он потер подбородок.

– Располагая лишь двумя тысячами человек, мы не в состоянии защитить даже Лоррейн. С таким отрядом мы, при счастливом стечении обстоятельств, можем только до Праги добраться. Я бы лично предпочел отправиться в Тоскану. Я слышал, что там с небольшой армией можно многое сделать. Но герцог… он мечтает о Священной Римской Империи. Я думаю, он в будущем видит себя императором.

– Он вам говорил об этом?

– Нет, но у императора Карла две дочери, и, поскольку Бог не дал ему сыновей, он объявил их наследницами.

– Понятно. А люди юного герцога последуют за ним на восток?

Д'Аргенсон одернул свой красный камзол и задумчиво кивнул:

– Те, которые не особенно были ему преданы, уже давно его покинули, а те, что остались, верят, будто былая жизнь вернется, и они делают ставку на того, кто, возможно, станет императором.

– Я правильно поняла, что вы придерживаетесь иного мнения?

Д'Аргенсон прислонился спиной к мраморной колонне небольшого павильона и сложил на груди руки.

– Вы знаете историю? Знаете, как правили варвары в смутные дни после падения Рима? Как потом среди них появились великие люди, такие как Карл Великий, они основали империю и навели порядок.

– Да, мне это известно.

Д'Аргенсон улыбнулся:

– Нынешние короли сами придумывают для себя родословную, не так ли? Сочиняют, будто их предки некогда были римскими сенаторами, или троянцами, или еще кем-нибудь в этом роде. И проницательный студент, изучающий историю, способен понять, что, если уж говорить о рождении, даже Карл Великий был простым варваром, хотя и самым сильным и самым талантливым из них. Таково наше время. Мы наблюдаем закат Рима. Вся наша история себя изжила, все великие роды одряхлели, они должны уступить место молодой, более чистой крови.

– Вы думаете, что ваша кровь чиста, Эркюль д'Аргенсон?

– Моя? Ха-х! Будь я императором, легко предсказать, чем была бы моя жизнь. Со всех сторон меня обступали бы враги, мои сыновья сцепились бы в смертельной схватке за то, чтобы получить большую долю от моей власти и моих богатств. Нет, мадемуазель, я прочитал слишком много книг по истории.

– Вы предпочитаете иную жизнь? Какую?

– Я бы предпочел, чтобы было довольно еды, вкусной еды, не отбросов. Развлечения, разнообразные и доставляющие мне удовольствие. Хорошие друзья, с которыми дни и ночи моей жизни были бы наполнены радостью. – Он говорил и смотрел на нее, и глаза его сверкали, и ей показалось, что его сломанный нос не такой уж и безобразный, и даже вовсе не безобразный, а красивый.

– Но и эти простые вещи требуют некоторого, пусть скромного, но все же состояния, – заметила Адриана.

– Конечно, но я никогда и не говорил, что я ничего не хочу, мадемуазель. Я не мечтаю о скудной жизни монаха. Нет, с меня достаточно и того, чтобы быть рядом с теми, кто может стать королем. Я готов ждать своего шанса, служить им, а придет момент, потребовать причитающееся мне вознаграждение. Ничего сверхъестественного – просто маленькое графство, поместье где-нибудь на лоне природы.

– Так вы думаете, что у юного герцога есть все шансы стать императором?

– Во всяком случае, он может приблизить меня к тому, кто им действительно станет. И мне тогда потребуется сделать самую малость. – Он пожал плечами. – У Френсиса все данные, чтобы стать хорошим королем, а до полной потери доверия к аристократам крови осталось всего несколько лет. – Он вновь снисходительно улыбнулся. – К моему собственному удовольствию и удовольствию моих компаньонов, я буду сопровождать их куда смогу и когда смогу. Я не буду лезть на рожон, а буду тихо ждать своего счастливого случая.

– Я уверена, мсье, все сбудется так, как вы того желаете, – согласилась с ним Адриана, отметив про себя, что некогда такое смелое замечание могло бы заставить ее покраснеть. Некогда, но не сейчас, румянец девственной стыдливости уже давно сошел с ее щек. – Только я бы хотела узнать…

– Что именно? – Он вопросительно поднял брови.

– Вокруг такие сборы, я могла бы быть чем-нибудь полезна?

– Конечно же! Вы могли бы облегчить страдания того, кто особенно старается в этом деле.

Она натянуто улыбнулась:

– Я думала, что могла бы заняться упаковкой необходимых вещей.

Д'Аргенсон театрально вздохнул:

– Кажется, мои страдания самые непомерные.

– Я уверена, что здесь вы не безутешны, – сухо бросила Адриана. – Здесь достаточно горничных и кухарок. Если для меня найдется какое-нибудь иное занятие…

– Само собой разумеется, что найдется, – сказал д'Аргенсон уже более серьезно. – У герцога довольно большая библиотека. Он хотел бы отобрать кое-какие из книг и взять их с собой. Я знаю, что вас в Сен-Сире…

– Я с удовольствием отберу для герцога книги, – перебила его Адриана. – Будьте добры, покажите мне, где библиотека.

– Прямо сейчас?

– Да, если вас это не затруднит.

– С большим удовольствием я занялся бы каким-нибудь другим делом, – заметил он игриво, – но будет так, и всегда будет так, как вы пожелаете.

– Вы очень галантны, сударь.

– Меня же за мою доброту вы и обвиняете! О да, такова жизнь, и таковы женщины.

Они повернули назад, к дому, и всю дорогу, пока шли по запущенному саду, молчали.

– А как ваш сын? – наконец спросил он. – Как он перенес этот ужасный период дождей?

– Довольно-таки хорошо. Хотя, я думаю, вся эта жизнь сбивает его с толку.

– Я не слышал, чтобы он говорил, – заметил д'Аргенсон. – Он еще такой маленький.

– Да, он пока не говорит, – подтвердила Адриана.

– Нет еще? А девчонки в его возрасте уже вовсю болтают.

– У вас есть дети?

Он развел руками.

– Очень надеюсь, что у меня есть дочь. Если Богу будет угодно, то придет день, и я снова ее увижу. Это еще одна причина, почему я бы хотел отправиться в Тоскану. Ее мать флорентийка. Девочке в этом году должно исполниться тринадцать.

– И в год она уже разговаривала?

– Я думал, в этом возрасте обычно все начинают говорить. Хотя дети такие разные.

Адриана кивнула, хотя была немного смущена. Она все это время считала естественным, что Николас не говорит. Он казался ей еще слишком маленьким. Но что ей было известно о детях, об их развитии, воспитании? Весь ее опыт ограничивался наблюдениями за Николасом. Она решила непременно расспросить обо всем няню. Или, возможно, это даже будет лучше для Нико, если она…

Нет. Нико – только ее ребенок, и ничей больше. Она же изучила оптику и исчисления. И как детей воспитывать, она тоже научится.

Библиотека располагалась на втором этаже и занимала большую комнату без окон, но была хорошо освещена алхимическими лампами. Учитывая, насколько редкими стали эти лампы, Адриана поняла, что библиотекой пользуются регулярно. И пользуются довольно активно – она обратила внимание, что многие тома изрядно потрепаны. Библиотека не была похожа на библиотеку «просвещенных» дворян, где книги обычно стояли как новенькие, корешок к корешку. Эту библиотеку кто-то считал истинным кладезем мудрости.

– Как много книг, – удивилась она. – А что герцог любит читать?

– У герцога склонность к эзотерике. Начните с научных и оккультных книг. Мы сможем взять с собой, я думаю, не более сотни, так что будьте строги в отборе. Вы разбираетесь в таких книгах?

– Да, – ответила Адриана, испытав некоторое самодовольство. – Думаю, что разбираюсь.

– Хорошо, тогда я вас здесь оставляю. И чуть позже пришлю служанку, чтобы она упаковала отобранные вами книги.

Адриана рассеянно кивнула в ответ, уже полностью сосредоточившись на корешках книг, испытывая забытый за последние годы восторг. Она снова там, в самом своем любимом месте на свете.

Она увидела старых друзей – «Horologium Oscillatorium» Кристиана Гюйгенса, «Арифметика беспредельного», «Геометрия», «Анализ» – все те книги, которые она тайно, с упоением читала девочкой в Сен-Сире. Здесь были также и более старые тексты. Основную их часть составляли работы Исаака Ньютона, включая его «Начала», чей переплет был совершенно новый. Не более получаса ушло у нее на то, чтобы отобрать около тридцати книг научного характера. Ей достаточно было взглянуть на название, чтобы вспомнить содержание книги, и вспомнить себя, но только ту, другую, с другими лицом и именем.

Та, юная Адриана все свои стремления и помыслы отдавала поиску и установлению неуловимой гармонии, существующей между Богом и Природой. Она желала всю свою жизнь посвятить изучению этой тайны, хотя даже тогда, будучи совсем девочкой, она понимала, что придется преодолевать на этом пути огромное количество бессмысленных преград, которые общество ставит перед женщинами, выбравшими путь науки. Женщины, которые не хотели ограничиваться ролью только жены и матери, вынуждены были вести жизнь предосудительную в глазах света, как Нинон де Ланкло, или же вести жизнь тайную, скрывать каждый свой шаг.

Робко она выбрала второй путь, или, возможно, сама судьба поставила ее на этот путь, назначив тот день, когда ее застали за решением сложной алгебраической задачи и незаметно подсунули ей – прижав палец к губам – книгу, которая могла подсказать ей решение. Тайно насыщая ее знаниями, ее благодетельница обратила на нее внимание «Корая».

А сколько существовал «Корай», никто не может сказать, хотя сами члены «Корая» утверждали, что их орден был основан еще во времена античности. Тайное общество, состоящее только из женщин, которые содействовали друг другу в поисках знаний. Эти женщины были ее подругами, ее тайными матерями и сестрами, были равными ей и в то же самое время являлись ее судьями. Вместе они обсуждали научные вопросы, издавали собственные трактаты, прикрываясь мужскими именами, и были умными, выдающимися женщинами. С ними Адриана чувствовала себя счастливой.

Но потом в одно далеко не прекрасное мгновение все это исчезло. Ее верная подруга, ее наставница перестала вести с ней беседы, больше не приходили зашифрованные письма, ее собственные письма – вначале шутливые, затем умоляющие – возвращались назад без ответа. В семнадцать лет она ощутила такое одиночество, которое ранее ей было неведомо.

И именно в этот момент ее приблизили ко двору, поместили в этот великолепный и ужасный Версаль.

Изучение математики и прочих наук в Сен-Сире не поощрялось, девочек учили там совершенно иным вещам, и пансионерка старшего класса как о высшей награде мечтала стать секретарем королевы, мадам де Ментенон. И вот когда Адриана пребывала в самом отчаянном состоянии духа, выбрали на эту должность именно ее, именно ей оказали такую честь.

И мадам де Ментенон заменила ей «Корай», она стала ее другом, доверенным лицом, почти матерью. Но мадам де Ментенон была по-пуритански благочестива, она считала, что наука мешает спасению души и образование нужно женщине только для того, чтобы быть хорошей христианкой, женой и матерью. Адриана никогда не рассказывала мадам де Ментенон ни о «Корае», ни о своих истинных интересах. Она просто жила по тем принципам, которые исповедовала мадам де Ментенон, защищая себя от разврата девственностью и верой. Но некогда возникшая в ее сердце любовь к науке не гасла. Когда королева умерла, Адриана вновь осталась совершенно одна, потерянная, и очень хотела освободиться от стесняющей морали мадам де Ментенон.

Просматривая страницы с математическими символами, она ругала ту юную Адриану, у которой были все возможности стать той, кем она хотела. Она могла бы выбрать роль любовницы какого-нибудь состоятельного женатого мужчины, который содержал бы ее и совершенно не заботился о том, что она делает в то время, когда предоставлена себе самой. Она могла бы с презрением отвергать светские условности и делать то, что ей заблагорассудится, жить так, как жила Нинон де Ланкло. Но вместо этого она просто закопала себя в могилу и увлекла за собой чуть ли не полмира. Только по причине ее малодушия комета упала на землю, убила Николаса, Торси, короля…

Она стиснула зубы: ну хватит об этом!

Разобравшись с научными книгами, Адриана перешла к книгам, названия которых мало что для нее значили, таким как «Оккультная философия» и «Природная магия». На ее взгляд это были псевдонаучные собрания глупостей, которые она едва ли могла поставить на одну полку с «Началами» Ньютона. Однако она помнила, как д'Аргенсон особо подчеркнул интерес герцога к оккультным знаниям. Самой лучшей ей показалась книга Роберта Флудда «История макрокосмоса и микрокосмоса». Автор, хотя и в наивной форме, излагал принципы гармонического сродства. Она пробежалась взглядом по страницам книги, задумчиво останавливаясь на причудливых рисунках. Один из них сохранился в ее памяти еще с тех пор, когда она впервые его увидела, наверное, в возрасте лет десяти. Благодаря этому рисунку Адриана начала понимать, что во Вселенной все находится в гармонической взаимосвязи.

На рисунке была изображена некая космическая скрипка – монохорд. Ее верхняя часть в виде завитка поднималась значительно выше линии небес, оттуда спускалась вниз одна-единственная струна, пронизывающая царства ангелов, планет, элементов и, наконец, землю. По всей ее длине были обозначены две октавы, показывая, что соотношения между планетами точно такие же, как и между нотами музыкального ряда. Этот простой рисунок стал для маленькой девочки, уже освоившей музыкальную грамоту, настоящим откровением. Он открыл ей дверь к научному пониманию сродства.

И вдруг сейчас этот рисунок по непонятной причине вновь ее взволновал. Адриана принялась внимательно его рассматривать, прочитывая каждое латинское слово, пытаясь найти причину своего беспокойства.

И нашла. Возле самого завитка «скрипки» она увидела ключ, с помощью которого можно было натягивать или ослаблять космическую струну. Ключ держала рука, которая высовывалась из облака. Конечно же, это было наивное изображение руки Бога – мастера, настраивающего космический инструмент. Но почему-то эта рука заставила ее вспомнить совсем не Бога.

Адриана посмотрела на свою руку и вспомнила то ощущение, что возникло у нее, когда она дотронулась до руки Креси. Оно показалось ей смутно знакомым. И сейчас она поняла, что то прикосновение было подобно прикосновению к вибрирующей струне, будто это ее собственная рука невзначай тронула струну космического монохорда.

Адриана продолжала смотреть на рисунок, но она уже не видела его. Перед глазами возникла формула, явившаяся ей в том странном полусне-полуяви, когда она таким необыкновенным образом сотворила из пустоты свою обожженную руку.

Это была формула гармонии.

Ее бросило в жар, она забегала по комнате. Нашла маленький столик, на нем чернила и перо, но бумаги не было, она выдвинула все ящики и высыпала их содержимое на пол. Адриана рылась в книгах в надежде обнаружить хоть какой-нибудь клочок, в отчаянных поисках ее взгляд наткнулся на роман Скюдери «Знаменитые женщины». Мрачно усмехнувшись, она открыла книгу, вырвала страницу, на которой было много пустого места, и начала писать. Когда она исписала эту страницу, ей попалась на глаза еще одна совершенно бесполезная книга – «Поликсандра». Она и оттуда выдрала страницу и продолжила работу. Сердце ее учащенно билось, ее охватила страсть, сродни той, с какой она любила Николаса, страсть, подобная симфонии. К горлу подкатывались слезы, когда к ней возвращалось давно забытое возбуждение – видеть, открывать, понимать.

Вошла служанка, и Адриана почти закричала и отослала ее прочь. Затем пришла няня и спросила, не желает ли она видеть сына, но и ее Адриана выставила за дверь. За окнами стемнело, в двери вновь постучали, и Адриана нехотя повернула лицо к непрошеному гостю.

Тряхнув головой и возвращая себя к реальности, она увидела д'Аргенсона.

– Вы так напугали слуг, – сказал он, внимательно глядя на нее.

– Прошу прощения, кажется, я слишком увлеклась работой.

– Ах, вот как. Я не думал, что отобрать несколько книг такое сложное дело, но я так мало понимаю в науке. Если это слишком обременительное занятие…

– Нет, это не обременительное занятие, – ответила Адриана. – Просто одна из книг натолкнула меня на интересную мысль, и я решила ее записать, пока она не исчезла.

– Научная мысль? – спросил он слегка удивленно, но без излишнего изумления.

– Да… – Она на мгновение замолчала, а потом ответила так, как сделала бы во времена своего пребывания в Версале: – Это касается моих личных научных интересов.

– Правда? А я слишком далек от науки. Я преклоняюсь перед вами, если вы понимаете, что написано хотя бы в сотне хранящихся здесь книг. – Он склонил голову. – Смею надеяться, что я своим вторжением не нанес непоправимого ущерба науке. У меня была на то уважительная причина. Мадемуазель Креси желает вас видеть.

– Вероника? Она пришла в себя?

– Рад подтвердить это.

– Благодарю вас за добрую весть, – сказала Адриана.

Она была рада, что ее признание в любви к науке не привело д'Аргенсона в замешательство и не огорчило его. Повинуясь порыву, она приподнялась на цыпочках и поцеловала его в свернутый набок кончик носа. От неожиданности он залился краской.

– Мадемуазель! – вскричал он, оправившись и придя в себя. – С чего это мой нос удостоился такой чести?

Она отвернулась, чтобы собрать свои записи и закрыть чернильницу.

– Возможно, когда-нибудь я открою вам эту тайну. А пока знайте, что я вам благодарна.

– Мой нос также вас благодарит. От вашего поцелуя он почти выпрямился. Если у вас появится желание оказать подобную услугу другим анатомическим…

– Тсс, – остановила его Адриана, – не заставляйте меня ни о чем сожалеть.

Он улыбнулся, на его совсем не детском лице появилась какая-то мальчишеская улыбка.

– Хорошо, не буду, – ответил он, поклонился и легкой походкой вышел из комнаты.

Мгновения не прошло, как она последовала за ним. Пройдя по темным коридорам дома, она оказалась в комнате Креси. Как и было ей сказано, рыжая красавица пришла в себя, голова ее была приподнята и опиралась на подложенные подушки.

– Вероника, я рада, что тебе стало лучше. Я так о тебе беспокоилась.

– Правда? – с трудом произнесла Креси.

– Я просто счастлива, что ты пришла в себя. Ты знаешь, что нас ждет в самом ближайшем будущем?

– В самых общих чертах д'Аргенсон посвятил меня в планы герцога. Он хороший человек, друг Николаса.

– Вероника…

– Что?

Адриана опустилась подле кровати на колени и взяла ее за руку. Взяла ее левой, настоящей рукой и почувствовала тепло и легкое пожатие.

– Вероника, я люблю тебя. Ты и я, мы вместе выжили. Я не знаю, что у тебя на сердце – и, вероятно, никогда не узнаю, – я просто говорю тебе, что люблю тебя.

– Спасибо. Это приятно слышать, особенно после того, как ты стоял у края могилы. – Она говорила, и, казалось, губы ее дрожали.

– Я люблю тебя, – снова повторила Адриана. – Хотя я знаю, что ты не всегда говорила мне правду и о многом умалчивала. Но, Вероника, с этим пора покончить раз и навсегда.

– Я понимаю тебя.

– Это ведь так просто.

– Это так просто. Я вызвалась быть твоей защитницей, но, кажется, я больше на это не способна. Я могу умереть, если мы отправимся вместе со всеми на восток. Моим еще свежим ранам может не понравиться тряска по проселочным дорогам. Когда-то я думала, что смогу защитить тебя, не говоря тебе о многом, но сейчас… – Она закрыла глаза. – Но сейчас я должна поверить в тебя.

– «Поверить в меня»? Но что это значит?

– Что ты будешь сильной. Что будешь идти вперед. – Она закашлялась. – Я даже не знаю, с чего начать.

– Я тебе подскажу. Скажи мне, как так получилось, что вместо моей сожженной руки ангел даровал мне новую руку?

3

Вор

Бен ругался на чем свет стоит, в то время как ладони его скользили по украшенному лепниной карнизу. Глаза закрывались, чтобы не видеть, как мир кружится в радужном, калейдоскопическом круговороте. «Лучше вообще ничего не видеть, чем настроить эгиду на самую высокую вибрацию», – подумал он. Даже сквозь плотно сжатые ресницы Бен мог разглядеть вращающиеся разноцветные кольца.

Не открывая глаз, он еще крепче ухватился за карниз, надеясь, что никто не слышит, как его ноги стучат по стене. Он не боялся, что его кто-нибудь увидит – в эгиде и на такой высоте он может показаться лишь колышущейся ветром тенью, но если он наделает много шума, то они догадаются, что он здесь.

Помехой в его восхождении было не то, что мир слеп к нему, а то, что он в такой же степени слеп к миру.

Наконец ему удалось подтянуться, и, взгромоздившись на карниз, он вдохнул поглубже и попытался вновь открыть глаза. Возникла Прага – черный силуэт на мерцающем разноцветными красками фоне. Казалось, будто он сам стал призмой, расщепляющей свет.

И снова его посетила мысль: какого дьявола он лезет в дом к этому человеку? Действительно ли у него на то есть веские причины? Конечно, сэр Исаак разозлится, если он не принесет книгу. Но это можно и пережить. Важнее другое: если Ньютон не сойдет с ума, то «Сефер Ха-Разим» может стать решающим звеном в спасении Праги.

Но, сидя на карнизе и вцепившись руками в раму открытого окна, он понимал, что все это объясняет лишь причину, почему он вернулся за книгой. Но это не объясняет то, почему он смылся от Роберта и Фриска, выждал, пока Исаак бен Иешуа уйдет из дому, после чего предпринял это безумное восхождение по стене. А правда заключалась в том, что он считал унизительным для себя вернуться, посмотреть рабби в лицо и признать, что он в силу своего невежества позволил себя обмануть и взял не ту книгу, и умолять дать ему нужную.

Ему снова мешала гордость. Именно она не позволила ему сверить название книги с названием, записанным на листке бумаги. И сейчас все та же гордость не позволяла ему войти через дверь, а не лезть в окно. Слава богу, сейчас он осознал допущенную ошибку, надо признаться, не такого уж дурака воспитал Джошуа Франклин!

Но поскольку дело наполовину сделано и он уже сидит на подоконнике, то теперь остается только завершить его, то есть заглянуть в окно.

Внизу, на улице, кипела жизнь: слышались разговоры, смех, зазывные крики уличных торговцев на знакомых и незнакомых языках. Где-то пекли хлеб, и по улице распространялся соблазнительный запах. Желудок тут же напомнил ему, что он не ужинал вчера и не завтракал сегодня, если не считать несколько глотков пива, а время уже шло к полудню.

Вздохнув, он принялся осматривать комнату и чувствовал себя подобно пьянице, которому туман в голове мешает признать хорошо знакомую обстановку его же собственного жилища. Вот тот большой предмет, должно быть, кровать, предположил Бен, а тот – письменный стол. Присмотревшись, он не заметил в комнате никакого шевеления, из чего заключил, что никого живого в комнате нет. Казалось, что и перед окном ничего опасного нет. Чтобы окончательно в этом убедиться, он начал приседать, ощупывая пространство вокруг себя руками, пока руки не коснулись пола.

Он не знал, надолго ли ушел рабби. В конце концов, нет ничего ужасного в том, что он просто посмотрит, что есть интересного. Старик же обещал дать им книгу. И если он сейчас найдет «Сефер», то это не будет воровством, а всего лишь осуществлением обещанного.

Удовлетворенный подобными рассуждениями, он стал отходить от окна вглубь комнаты, насколько возможно осторожно, прислушиваясь, затаив дыхание, хотя, казалось, что все звуки поступают только с улицы, в доме – тишина. Осторожно он достал из кармана камзола ключ от эгиды, в глаза ударил белый свет, радужное сияние свернулось.

Как и предполагал, он оказался в спальне, чья обстановка поразила своим аскетизмом. Дверь, ведущая из спальни, была чуть приоткрыта.

Осторожно, вздрагивая при каждом скрипе половицы, он подкрался к ней и выглянул. Увидел лестницу и еще две двери. Немного успокоившись, так как не заметил ничего подозрительного, он выскользнул из спальни и направился к двери по левую руку, вспомнив, что рабби поднимался наверх, когда уходил за якобы «Сефер Ха-Разим».

Там оказалась библиотека, и сердце Бена подпрыгнуло и оборвалось – подпрыгнуло от радости, что библиотека так быстро найдена, оборвалось от ужаса – его глазам предстало огромное количество книг, никак не менее тысячи, и все на древнееврейском. Ругаясь, он тихонько закрыл за собой дверь и направился к полкам, заставленным книгами, прошел мимо столика, на котором лежали алхимические приборы, – мензурка, ступка с пестиком и, по всей видимости, барометр. Его охватила тоска, сколько же времени у него уйдет на поиски книги! Вздохнув, он начал обход полок слева, ища книги, заглавие которых начиналось с древнееврейской «С». Нашел одну, сравнил ее заглавие с названием, написанным рукой Ньютона, пошел дальше.

Часы на стене тикали, отсчитывая время. Прошел час, а «Сефер Ха-Разим» не была найдена, а он успел просмотрел только малую часть библиотеки, и внутренний голос подсказывал ему, что он ничего не найдет. И тогда Бен начал рассуждать: что бы сделал он, Бенджамин Франклин, если бы к нему пришли какие-то незнакомые люди и попросили у него книгу, которую ему не хочется отдавать? Конечно, он бы ее спрятал, а если бы нежеланные просители вернулись, то он бы стал утверждать, что у него этой книги никогда и не было. Руководствуясь приказом императора, они могли бы обыскать его полки, но ничего бы не нашли, и им бы ничего не оставалось, как поверить в его ложь.

Но почему же старик сразу не обманул их и не сказал, что у него нет такой книги? Вероятно, он счел себя вправе не давать то, что являлось его собственностью. Бен готов был с этим согласиться – собственность человека должна ему и принадлежать, – но его личные интересы шли вразрез с этой истиной. И вообще, зачем старик обманул его?!

Он оставил в покое полки с книгами и принялся оглядываться, размышляя, куда же можно было спрятать книгу. Где тут у рабби могут быть потайные ящики, секретные шкафы? Он проверил стол, заглянул под ковер на полу, но ничего не нашел. Он бродил из комнаты в комнату, уже совершенно уверенный, что в доме, кроме него, никого нет, он заглядывал в шкафы и буфеты, в коробки и ящики, и все без толку.

В который раз обходя дом, размышляя, сколько еще старик будет отсутствовать, он вдруг обратил внимание на некоторую странность на кухне. На чистом деревянном полу была рассыпана черная земля вперемешку с песком. Это были единственные следы грязи в безупречно чистом доме. Он пошел по едва заметному следу, и тот привел его в кладовку. Он уже был здесь но сейчас он осмотрел помещение более пристальным взглядом и заметил медный крюк на дальней стенке. Он покрутил его, и стена со скрипом, тяжело отодвинулась и открыла вход в кромешную тьму.

Казалось, будто черная как смола темень испугала пламя свечи, и оно задрожало, заметалось из стороны в сторону. Бен подумал, как давно он не прикасался к свече, хотя раньше он был учеником отца в свечной лавке и сам делал их чуть ли не каждый день. На некоторое время свечи вышли из обихода, их сменили алхимические лампы, но потом и лампы стали редкостью, так как их делали в основном в Англии и Голландии, а там сейчас производство и торговля переживали трудные времена. Как бы то ни было, в свете свечи он мало что мог рассмотреть, лишь запотевшие каменные стены. Нос его поведал ему о большем – в подвале пахло не только сырой землей, но еще серой и аммиаком. Знакомый ему едкий запах алхимической лаборатории.

Лестница закончилась, ноги ступили на грязный пол, и здесь пламя свечи успокоилось, выровнялось и сделалось ярче. Он стоял в помещении, напоминающем по форме пузырь, с куполообразным потолком, от стены к стене – не более тридцати футов, пространство пугало и давило своими маленькими размерами. Для чего же это помещение предназначено?

Об этом не трудно было догадаться, взглянув на довольно большой каменный стол, где размещались стеклянные колбы, реторты, фарфоровые мензурки, древняя лампа и статуэтка, робко блеснувшая в свете свечи. Очень осторожно он зажег лампу.

В более ярком свете ему сразу бросились в глаза две вещи, и мурашки побежали у него по спине. Во-первых, стол был вовсе не стол, а каменная крышка саркофага. Во-вторых, свет лампы падал на единственную книгу, толщиной не более дюйма. На поблекшей золоченой обложке он прочитал «Сефер Ха-Разим».

– Ах, вот ты где, моя хорошая, – прошептал он, беря книгу обеими руками, изумляясь, через что ему пришлось пройти, чтобы добыть эту тонюсенькую книжицу.

Исаак бен Иешуа, должно быть, хорошо посмеялся, вручив ему тяжеленный фолиант.

«А сейчас, – подумал Бен, – скорее бежать отсюда. От этой могилы, из этого дома, из этого странного квартала».

Из предосторожности он включил эгиду на низкую частоту колебаний и в этот самый момент увидел нечто, что привлекло его внимание и встревожило.

Краем глаза в преломленном свете он заметил какую-то тень. Вначале он подумал, что это его собственное отражение, но тень метнулась в его сторону.

Было такое ощущение, что паук вцепился ему в губы. Сделалось и смешно, и страшно, так что он просто замер в остолбенении, пока тень приближалась – это был какой-то безгласный призрак, без лица и признаков пола. И лишь когда призрак протянул к нему пальцы, похожие на тонкую пленку масла на темной воде, он пришел в себя, но было уже слишком поздно. Призрачные пальцы проникли в его грудь, к самому сердцу. Вдруг его окутало белое пламя, которое как-то странно потрескивало. На мгновение он почувствовал, как будто щипцами сдавило сердце, и это вызвало нестерпимую боль, словно тяжелый камень придавил ему грудь. Раздался ужасный крик, такой неестественный и резкий, что Бен не сразу понял, что это его собственный крик. Вспыхнула молния, и послышались раскаты грома, и Бена резко отбросило к стене, а призрак преобразился: Откуда-то появилось голубое пламя и обвило его.

Он не помнил, как оказался на верху лестницы, грудь сдавливало, и голени сильно болели, словно, поднимаясь, он ударялся ими о каждую ступеньку. Мельком заметил, что книгу он не выпустил, все так же сжимает в руке. Подвывая от ужаса, Бен с грохотом вернул на место отодвинутую стену и бросился к входной двери, напрочь забыв о своем намерении покинуть дом тихо, никем не замеченным. То, что произошло с ним в доме, походило на сон, который он видел прошлой ночью: там, во сне, он бежал, бежал, как дикий зверь, чтобы спасти свою шкуру. И события сна были более реальными, нежели сама реальность, с которой он только что столкнулся.

Когда он выскочил на улицу, наверное, с десяток голов повернулось в его сторону, но он промчался мимо, чтобы не видеть их удивления, страха, раздражения. Солнечный свет, вид улицы причиняли ему настоящую физическую боль, потому что все это казалось ему обманом, яркой, веселой картинкой на ветхом холсте. Наука была живописным полотном. Существо, которое преследовало его, – холстом. Его жизнь, биение его сердца были нарисованными. Но смерть – реальностью, и она шла за ним по пятам. Он чувствовал ее.

Бен повернул за угол и обернулся, он был уверен, что видел, как привидение вышло из дому – разноцветное расплывчатое пятно.

Когда он достиг Карлова моста, ноги казались тяжелыми, словно каменными, и переставлялись как-то автоматически. Охватившая его паника постепенно улеглась, хотя ему каждый раз становилось не по себе, стоило только прислушаться к тяжелым ударам сердца. Сейчас оно билось более или менее ровно, но он ясно помнил то ощущение в подвале, когда ему почудилось, будто от сердца отхлынула вся кровь, и оно судорожно сокращается, словно пытаясь закачать кровь обратно, – так ловишь ртом воздух после удара под дых.

Он чуть не умер там, в этом ужасном подвале. А может, он еще и умрет, только чуть позже.

Бросив взгляд назад, на ту сторону реки, такую ненавистную, он все же не заметил следовавшего за ним привидения.

Оно сумело коснуться Бена и через эгиду, конечно, не без последствий и для себя, как можно было догадаться. Но все же оно пробило эгиду! А что если оно его найдет потом…

Он стиснул зубы, отчего лицо его приобрело суровый вид, покрепче сжал к руке книгу. «Ну, теперь уж Ньютон обязан будет поговорить со мной откровенно», – решил он.

– Ты говоришь, привидение тебя коснулось? – произнес Ньютон. Глаза его светились чем-то таким, что у любого другого человека можно было бы определить как любовь.

– Не просто коснулось, а дотронулось до самого сердца!

– И ты… Ты можешь сказать, что за природа у этого существа – огненная или тонко-воздушная? – Ньютон шагал взад и вперед по комнате, заложив за спину руки.

Бен недоуменно заморгал.

– Мне показалось, оно вообще ни из чего не состоит, – прошептал он. – У меня было такое ощущение, что это ангел смерти.

– Да, но что сделало его природу видимой? Посредством какого элемента он воплотился?

– У меня не было времени, чтобы изучать его природу, – ответил Бен. – Сэр, он может теперь искать меня повсюду, даже сюда прийти.

– Ты считаешь, что он страж этой книги? – Ньютон потряс в воздухе «Сефер Ха-Разим».

– Или могилы, или… да я не знаю. Я увидел его в тот момент, когда включил эгиду. До этого он оставался невидимым. Но я могу точно сказать, что действие, которое оказала на него эгида, ему очень не нравилось.

– Эгида здесь ни при чем, – сказал Ньютон. – Он страж книги.

– Вы… – Бен аж задохнулся от возмущения, но сдержался. – Вы хотите сказать, что знали о том, что это привидение появится, как только я возьму эту книгу?

– Я не посылал тебя воровать книгу, Бенджамин. Я посылал тебя попросить ее на время. Ведь тебе хорошо известно, что воровство заслуживает наказания.

– Так старик же не дал ее. Что же мне теперь, вернуть ее назад?

Ньютон мгновение колебался, его взгляд вспыхивал, когда останавливался на книге, а потом вновь уходил в сторону.

– Очень скоро придется это сделать, – произнес он.

– Очень скоро… Тогда вам, сэр, не за что меня ругать, коль вы заинтересованы в плодах моего преступления. Получается, что и вы принимали участие в воровстве.

– Я не хотел, чтобы ты ее воровал, – повторил Ньютон. – Я и словом об этом не обмолвился. Но уж поскольку преступление совершено, а мне очень нужна эта книга… Но в будущем не совершай ради меня никаких грехов, ты понял меня?! Делай то, о чем я тебя прошу, но не своевольничай! – Он провел рукой по золоченым буквам книги. – Посылая тебя за книгой, Бенджамин, я не знал, что подвергаю тебя опасности. Ты не должен думать, что я сделал это намеренно. И хотя ты немного перестарался, я все же весьма признателен тебе за оказанную услугу.

– Спасибо на добром слове. Но, сэр Исаак, я должен вам еще кое-что сказать. После нашей вчерашней аудиенции у императора у меня состоялась очень важная беседа с принцем Савойским.

– «Смерть обрушится на наши головы с небес», – повторил Ньютон слова принца.

– Он с вами уже говорил об этом?

– Говорил, после того, как ты ушел.

– Я пошел в обсерваторию.

Ньютон понимающе кивнул.

– Бессмысленный поход. Как из бесчисленного множества узнать одну-единственную?

– Вы тоже так думаете? Значит, московиты действительно хотят обрушить на Землю комету?

– Возможно. У них было достаточно времени и, похоже, знаний тоже.

– Но как же нам их остановить?

Ньютон, сильно нахмурив лоб, сделал еще несколько шагов, держа перед собой книгу:

– Я объясню тебе это через пару дней, а пока ты не забивай себе этим голову.

– А что если у нас осталось мало времени?

– Достаточно.

– Откуда вам это известно, сэр?

– Мне известно. В нашем распоряжении месяц или чуть больше.

– Сэр, если бы вы сказали мне, откуда вам это известно, то я бы сразу же успокоился.

– Успокаивать твою разгоряченную голову, Бенджамин, не моя первейшая задача. Все, что от тебя требуется сейчас, просто поверить мне на слово. Я обещаю, как только моя новая система будет завершена, я тебе все расскажу и объясню. А пока просто успокойся. Падение кометы на Прагу не застанет нас врасплох. Пока обстоятельства нас не принудят, я не хочу покидать этот город. Мне просто необходимо здесь находиться для решения моей нынешней…

– Покидать? – перебил его Бен. – Вы сказали – покидать? Я думал, что ваша система может спасти Прагу!

– Может, если у меня достанет времени настолько ее усовершенствовать и если у меня будет время ее применить. А если нет, то нам придется покинуть город.

– Нет! Я не согласен! Одна комета уже разрушила Лондон, и какой громадный вред она нанесла всей Земле! Мы не может равнодушно стоять в стороне и позволить еще одной комете упасть на Землю.

Ньютон спокойно наблюдал, как Бен распаляется.

– Моя система еще не готова, – сказал он. – Она не совершенна, и пока она таковой не станет, применять ее нет смысла, никакой пользы не будет.

– Ну, так позвольте мне вам помочь! Я мог бы рассортировать ваши записи, или взять на себя часть экспериментов, или…

– Ты только что мне очень помог, и я выразил тебе свою признательность. Какой еще благодарности ты от меня требуешь?

– Я не требую благодарности! – Бен почувствовал, что срывается на крик. – Я просто хочу спасти Прагу!

Ньютон тяжело вздохнул, наградил Бена суровым взглядом и решительно направился в сторону своего кабинета.

– На сегодня наш разговор окончен. Императорский корабельщик желает задать тебе несколько вопросов. Думаю, тебе нужно на них ответить. Всего хорошего, господин Франклин.

Все дальнейшие протесты Бена оборвал стук закрывшейся двери.

По дороге в свою комнату Бен почувствовал, как слезы текут у него по щекам. Казалось, что внутри что-то дрожит, того и гляди, он сейчас рассыплется – ужасное состояние, название которому он не знал. Бен ненавидел такие состояния, злился, считая это слабостью, детской беспомощностью. Он ускорил шаг, не желая сейчас попасться кому-нибудь на глаза.

Войдя в комнату, он поспешно закрыл за собой дверь, шатаясь, подошел к кровати, почти ничего не видя от слез, и рухнул, и заревел в голос, и потокам слез не было конца, словно лились они из той же самой тучи, что поливала дождем Ноев ковчег. Но прошло время, и слезы иссякли, а в груди сделалось сладко и тепло. Быстрым движением он вытер глаза и нос, сел и задумался, что же ему делать. И только теперь, подняв глаза, он увидел горничную, которая сидела, не шелохнувшись, на стульчике в углу.

– Ты здесь? Ты почему притаилась?

– Я не хотела вас тревожить.

– Нет, дорогуша, ты просто наблюдала за мной. Хотела посмотреть, как ученик великого Ньютона рыдает, словно ребенок, чтобы было потом о чем посудачить с подружками. Ну что сидишь? Иди, рассказывай! Что мне с того!

– Да зачем же я буду делать такие недостойные вещи? – удивилась горничная.

Бен снова вытер глаза.

– Только не прикидывайся, что ты любишь меня, – буркнул он. – Ты достаточно ясно выразила свои чувства.

– Разве? Конечно, я признаю, что не испытываю к вам любви, но для этого я вас плохо знаю…

– Достаточно хорошо. Разве это не твои слова: «Я слышала, что о вас говорят…»

– Но вы можете опровергнуть все слухи, которые о вас распускают, если это только слухи, а не истинная правда. – Она встала, уперев руки в бока. – Скажите мне, что вы не рассчитывали затащить меня в постель, а на утро сказать: «Спасибо, дорогая, что ты была моей шлюхой на одну ночь». Скажите мне, и я вам поверю.

– А что мне лгать, – начал Бен. – У меня есть девчонка в Мале Стране, и она меня вполне устраивает. И я должен заметить, прошу прощения, конечно, но тебе с твоей внешностью с ней никак не сравниться.

При этих словах горничная чуть покраснела.

– Но мои слова вы все же не хотите опровергать. Вы считаете меня уродиной, и пусть, думаете вы, она не может быть достойной победой, но по крайней мере – легкая добыча. Что, не так разве?

Бен открыл рот, но выражение ее лица или что-то иное заставило увидеть себя самого со стороны: разгуливающего в одной рубашке, без штанов, и отпускающего какие-то робкие намеки. И эта девчонка увидела его таким, каков он есть на самом деле, а не тем, кем он хотел казаться и каким видели его большинство его «побед». И это было невыносимо.

– Я и не отрицаю, – наконец сказал он. – Я бы хотел тебя уговорить, но это не…

– Что – не?..

Бен потер переносицу.

– Мне кое-что от тебя нужно, что-то такое, на что мне тебя действительно надо уговаривать.

– Да что такое существует на свете, кроме моей невинности, чего бы вы не могли от меня получить без моего на то согласия?

– Ключи. Ключи от комнат сэра Исаака.

Она оторопело уставилась на него:

– Что? Вы же его ученик. Что же заставляет вас за ним шпионить?

– Он скрывает от меня нечто жизненно важное.

– Понятно. Ну, если все дело только в этом… – Она развернулась, чтобы уйти.

– Нет, пожалуйста, подожди, – взмолился Бен. – Прости, в тот день я вел себя совершенно неправильно. Даже неприлично, я приношу свои извинения. Но мне действительно нужна твоя помощь.

– Сэр, вы просите, чтобы я рисковала своей жизнью, но вы ни за что не заставите меня сделать это. Вот если бы вы объяснили, каким боком это меня касается…

Бен потряс головой:

– Ты совершенно не похожа на обычную горничную. Откуда ты? Как тебя зовут?

Она вздохнула:

– Всего хорошего.

– Нет, подожди. Я очень хочу тебе все объяснить, но… я не могу.

– Ага. Значит, сэр Исаак вам не доверяет, вы не доверяете мне, и потому все секреты останутся в своих тайных ящичках. Может, это даже и к лучшему, если вспомнить, что случилось, когда Пандора открыла свой ящик.

– Ну постой же, постой. – Бен тяжело вздохнул и снова опустился на кровать. – Праге угрожает смертельная опасность. Мой учитель утверждает, что он обладает знаниями, с помощью которых беду можно было бы предотвратить. Но он не хочет со мной ими поделиться, а я не могу сам ничего сделать, не заглянув в его бумаги.

– Смертельная опасность? – переспросила она в некотором замешательстве. – Но чем же вы можете помочь, если даже ваш учитель бессилен?

– Подойди сюда. Поближе.

Она постояла в нерешительности, потом все же подошла.

– Еще ближе. Наклонись. – Он немного разозлился, увидев выражение ее лица. – Да подойди же, я не кусаюсь.

Она подошла и наклонилась, так что расстояние между их лицами было не более фута. Бен заметил, что у нее зеленые глаза.

– Для начала тебе вот что следует знать, – прошептал он едва слышно, – мой учитель в целях спасения своей жизни может в самое ближайшее время покинуть Прагу. Но при этом он не станет предупреждать население города о грозящей опасности. Я же хочу, чтобы все было по-другому. Как только я узнаю, что больше не осталось никакой надежды на спасение, я подниму тревогу. И если ты любишь этот город, ты должна помочь мне.

Она продолжала, не мигая, смотреть в его глаза. Затем наклонилась к самому его уху и выдохнула так, что ему сделалось щекотно:

– У меня нет ключа. Но я могу его достать.

– Умоляю тебя, сделай это!

– Условия усложняются, – сказала она.

– Назови свои условия.

– Я войду в комнату с вами вместе, чтобы удостовериться, что вы там ничего не украдете.

– Хорошо. Что еще?

– Я очень хочу посмотреть в телескоп.

Бен отодвинулся и оторопело уставился на нее. Она как-то по-особенному поджала губы, так что они у нее чуть растянулись в стороны, и ему нестерпимо захотелось ее поцеловать. Но он взял себя в руки и отогнал некстати возникшее желание, его осуществление грозило отнять у него все, чего он сейчас добился. И он только молча кивнул в ответ на ее просьбу.

Она кивнула в знак того, что они уговорились, и выпрямилась.

– Я приду завтра вечером… скажем, в полночь. И вы позволите мне посмотреть в телескоп. А потом мы поговорим о ключе. – Она сделала реверанс, развернулась и направилась к двери. Уже взявшись за ручку двери, она оглянулась. – Ленка, – сказала она тихо, – меня зовут Ленка.

4

Рассказ Креси

Креси перестала кашлять и попыталась улыбнуться.

– Ангел даровал новую руку, – вслед за Адрианой повторила она.

– Расскажи, прошу тебя.

– Ну вот, тебе известно, что это был ангел, – вздохнула Креси. – Очень хорошо. Посмотри, здесь никого нет? Нас никто не подслушивает?

Адриана подошла к двери и выглянула в коридор – там было пусто. Закрыв поплотнее тяжелую дубовую дверь, она вернулась к постели Креси.

– Мы одни, – заверила Адриана.

Креси, морщась от боли, попыталась сесть повыше, и это ей удалось.

– Ты никогда не была посвящена в тайные господинии «Корая»? – начала она.

– Тайные господинии? Я даже никогда о них и не слышала.

– Да. После того, как я предсказала твой брак с королем, мы решили посвятить тебя сразу же после венчания.

– Теперь мне понятно – я никогда не была действительным членом «Корая».

– Вовсе нет, ты была членом «Корая», но ты не принимала участия в тайных господиниях. Господинии восходят ко времени образования нашего ордена. И у них такая длинная история, но я постараюсь изложить ее как можно короче.

– Ничего, пусть рассказ будет длинным. За последние два года мы впервые заговорили о «Корае».

Креси открыла рот, но тут лицо ее исказилось от боли, она снова откашлялась, а затем продолжила:

– «Корай» учил нас: для того чтобы создать наш мир, Бог вначале должен был из него удалиться, то есть он должен был создать мир, в котором его нет, с тем чтобы в нем могла существовать конечная материя. Создав такой мир, он уже не мог в него войти, не разрушив его, поэтому он сотворил слуг, которые могли бы в нашем мире осуществлять его волю. И были созданы существа из стихий воздуха и огня – офанимы, херувимы, серафимы, одним словом, ангелы. Посредством их он сотворил – весь наш физический мир – животных и растения, мужчину и женщину. Женщина получила имя Лилит.

– Очень интересно, – промолвила Адриана.

Креси закрыла глаза.

– Я знаю, ты все воспринимаешь скептически, но выслушай меня до конца. Лилит во всех смыслах была совершеннее Адама. Ее страсть к плотским наслаждениям превышала страсть Адама, и ей не хватало того, что он мог ей дать. Адам не был ее единственным любовником. Она соблазняла ангелов, и они посвятили ее в тайные законы, в соответствии с которыми существует Вселенная. За то, что она была свободной женщиной, за то, что она во всех смыслах превосходила Адама, она была заключена в тюрьму. А Адаму была дана новая, милая и послушная жена – Ева.

Но Лилит успела нарожать много детей. И хотя часть из них была, как и их отец, примитивными созданиями, другие же, подобные Лилит, смешались с потомками Адама и Евы и со временем выросли смелыми и свободными, они заключали браки между собой и передавали силу Лилит из поколения в поколение. Афина была дочерью Лилит, ее все почитали богиней. И в тебе, и во мне также течет ее божественная кровь.

– Возможно, но только в метафорическом смысле, – ответила Адриана. – Я должна признаться, что твой рассказ отличается от того, что я слышала раньше. Разве Лилит не мать демонов? И тогда получается, что мы с тобой тоже демоны?

– Эта ложь пошла от Адама и Евы. Конечно же, у них были причины пускать в Лилит отравленные стрелы. Но, Адриана, подумай хорошенько, ведь Лилит была сотворена в соответствии с замыслом Бога. Почему же ее нужно считать ошибкой Бога? И почему он заключил ее в тюрьму?

– У «Корая» есть ответы на эти вопросы?

Креси утвердительно кивнула:

– Разумеется. Тот, кто изгнал с Земли Лилит и создал Еву, не был богом, это был самозванец, один из ангелов по имени Люцифер. Он захватил наш мир – мир, в котором не было Бога, и провозгласил его своим царством.

– Из этого следует, что нашим миром правит дьявол, а вовсе не Бог. Получается славная философия, которая очень просто объясняет существование греха на Земле, – сказала Адриана. – Я не могу допустить, чтобы умнейшие женщины, что составляли «Корай», могли верить в такие глупости.

– Я не стану утверждать, что они действительно в это верили. Но это то, чему меня там учили. Я допускаю, что все это – чистейшая ложь, легенда, придуманная для того, чтобы усилить нашу собственную значимость. Но, Адриана, в этой легенде может быть крупица правды. Ангелы… ты знаешь, что в древней Иудее их называли malakim? Ты знаешь, что означает это слово?

Адриана вздохнула:

– Мои интересы не выходят за пределы физики и математики.

– Оно переводится как «тень бога». Древние евреи знали, с кем они имеют дело, хотя Церковь сегодня напрочь об этом забыла. И они, Адриана, реально существуют. И ты их видела, один из них испепелил твою руку, другой тебе ее вернул.

Адриана, нахмурившись, кивнула.

– Во что ты веришь, Адриана? Ты веришь в Бога?

Адриана оторопело посмотрела в лицо рыжеволосой красавицы.

– Конечно. Креси, разве ты не понимаешь, как хрупка наша Вселенная? Как в ней все взаимосвязано? Исчезни гравитация и другие виды сродства, вместе с ними исчезнет и порядок, воцарится хаос. И если есть главный закон Вселенной, Вероника, то есть и тот, кто этот закон создал.

– Я не философ, но я с тобой согласна. Скажи мне, вы, философы, открываете законы, посредством которых Бог управляет миром, и вы ищете способы, как овладеть этими законами?

– Да, именно так.

– Тогда почему я должна убеждать тебя в том, что ангелы действительно существуют?

– Креси, я никогда не сомневалась в их существовании, поскольку и в Библии о них рассказывается. Но Библия часто прячет реальность под покровом очень непонятных символов. Когда-то мне думалось, что под ангелами нужно понимать стихии, такие как воздух, вода, огонь, земля, а также и гравитацию, траекторию, гармонию звука. Но ты права, я ошибалась. Существо, которое охраняло короля, было… не знаю кем – ангелом ли, дьяволом, духом загробного мира, джинном. Но я знаю, что это было разумное существо и злобное. Но, Вероника, я должна узнать, кто они на самом деле. Я не могу ограничиться теми знаниями, которые дают тайные господинии. Живут ли эти существа жизнью или только ее имитируют? Есть у них душа? Из чего они сотворены, из материи или из чего другого?

Креси кивнула:

– Я знала, что ты будешь задавать мне все эти вопросы, но я не могу тебе на них ответить. Я могу лишь сказать, что эти существа, по всей видимости, сотворены Богом.

– Если так, то они должны подчиняться Его законам. И в таком случае их можно понять посредством математических формул. И если они кажутся нам чем-то сверхъестественным, мистическим, то это только потому, что мы не умеем правильно поставить вопросы и правильно провести эксперименты.

– Ну и какие же ты, моя дорогая, собираешься ставить эксперименты, чтобы изучить их природу? Как ты заманишь ангела в свою лабораторию, чтобы подвергнуть его анатомическим опытам? – Креси снова закашлялась. – Нет, подожди, сейчас все пройдет. Мне нужно тебе еще кое-что сказать, пока я окончательно не лишилась сил.

– Я не хочу тебя утомлять, – заботливо и немного взволнованно сказала Адриана. – Если ты дашь мне слово, что будешь жить, то мы завершим этот разговор позже. Ты и так уже много мне рассказала, мне есть над чем подумать.

– Я еще не ответила на твой первый вопрос – кто подарил тебе новую руку.

– Ты потом ответишь.

– Хорошо, потом, но сейчас скажу только одно. Существует много различных видов malakim. Одних ты видела вокруг Густава, они в виде облака, с мерцающим в центре пламенем. Этого же рода malakus охранял короля и сжег твою руку. Существуют и те, кто в нашем мире остается невидимым для нашего глаза, но из этого не следует, что их вовсе нет. Но все malakim делятся на два вида: тех, которые хотят уничтожить человечество, и тех, кто этого не желает.

– Ангелы и слуги дьявола.

– Нет, все не так просто. Не имеет значения, как ты их назовешь – слугами дьявола или ангелами. Значение имеет то, кем они сами себя считают, в соответствии со своими желаниями или планами, которые осуществляются в мире, которому они принадлежат. Все они отрезаны от Бога. И я не знаю, возможно, они даже забыли о Его существовании или не признают Его. Они и нас, людей, не признают, мы для них – что минута для вечности или что для нас пылинки в воздухе. Но приходит время, и появляются философы, то есть пыль уплотняется и начинает мешать. Люди принимаются активно изучать законы Бога, истинные законы, которыми управляется Вселенная. Это, Адриана, приводит malakim в ярость, и, что еще хуже, это их пугает. И они борются с людьми. Зачастую они их просто убивают.

– Если все это так, то как же они допустили, что Гюйгенс, Лейбниц, Ньютон и… и я живем и еще публикуем то, что узнаем о законах Вселенной? Почему они никого из нас не убили?

– На то есть две причины. Во-первых, им не так легко нас убить, им трудно до нас дотянуться из того мира, где они обитают.

– Но ведь ты только что рассказала мне захватывающую историю о любовных связях земной женщины с ангелами, от которых она рожала детей. Библия повествует об Иакове, борющемся с ангелом, и о городах, превращенных ангелами в пепел.

Креси так стиснула руку Адрианы, что той стало больно.

– Представь на мгновение, что ты Бог. Ты оставила мир для того, чтобы создать его. Ты создала его на основе закона, используя определенное количество слов и ограничившись математическими сродствами. А затем те самые слуги, которых ты отправила в мир, чтобы они осуществляли твою волю, отделились от тебя и начали править, как им заблагорассудится. Что бы ты предприняла в такой ситуации?

– Я бы разрушила такой мир и создала новый.

– Но допустим, что ты есть тот самый Бог-любовь, о котором говорил Христос, и ты не можешь уничтожить свое творение.

– Тогда я бы сотворила новых слуг, чтобы они устранили отступивших.

– Ну а как уберечь этих новых слуг от соблазна проявить свою собственную волю в мире, недоступном Богу?

Адриана беспомощно развела руками.

– Ну хорошо, Креси, давай поменяемся местами, что бы ты сделала, будь ты Богом?

– Я нахожусь за пределами мира, который создан моими собственными руками и в соответствии с моей волей. Ты только что упомянула, что наш мир очень хрупкая конструкция. Что мне стоит чуть-чуть подкорректировать закон: здесь немного изменить гармонию, там подправить циферку, мир от этого не рухнет, но этого будет достаточно, чтобы лишить отступников некоторой силы и сделать их призраками в том мире, который они у меня украли. И что если эта крошечная поправка позволит моему любимому детищу – Человеку – однажды восстать против своих ложных учителей и изгнать их из мира?

И вновь перед глазами Адрианы возник рисунок, виденный ею в книге: из облака высовывается рука Бога и держит ключ космической настройки. Может ли Он повернуть его так, что Вселенная изменится?

Она покачала головой:

– Но они могут уничтожить нас.

– Это непросто. Им легче всего бороться с нами через посредников, которых они находят среди людей.

– Ну а какова вторая причина, по которой они нас всех еще не перебили?

Креси откинула голову на подушку.

– Они уже устали вас убивать. Потомки Лилит повсюду, и они не сидят сложа руки. Вы рождаетесь в каждом новом поколении и продолжаете неустанно изучать законы Вселенной. Некоторые malakim считают, что надо всех людей уничтожить, потому что на первый взгляд дети Лилит и Евы очень похожи.

– Но как уничтожить?

– Просто стравить людей, и они друг друга перебьют. Лондон, моя дорогая, это только начало.

У Адрианы возникло какое-то ужасное чувство, на мгновение ей показалось, что странная теория Креси совершенна, похожа на идеальную формулу. Но в следующую минуту что-то в этой идеальной формуле начало раздражать Адриану. Она никак не могла понять что. Где-то было поставлено неверное целое число, где-то совершалось неправильное действие. В самой основе она не верила Креси, но было что-то еще.

– Креси, откуда тебе все это известно? Это все тебе «Корай» открыл?

Креси засмеялась, но это был не смех, а какой-то клекот глубоко в груди, и ее голос ослаб до шепота, а ресницы задрожали мелко-мелко.

– Нет, моя дорогая. Я знаю все это, потому что я одна из них. Одна из malakim.

Адриана проснулась, голова ее покоилась на руках, лежащих на раскрытых книгах. Она никак не могла сообразить, где находится, и все пыталась вспомнить, что же заставило ее проснуться. Не успела она поднять голову, как взгляд ее тут же уткнулся в диаграмму, которую она изучала перед тем, как уснуть. Она видела серафима, четыре из его шести крыл были обернуты вокруг тела, а два широко раскрыты. Все крылья были усеяны глазами, глаза были также и на ладонях, на каждом пальце рук. Она вспомнила, когда она задремала, ей приснился сон, будто ее рука подмигивает ей.

За ее спиной кто-то вежливо кашлянул.

Это был Френсис Лоррейнский, он пристально смотрел на нее, и лицо его выражало удивление и чуть заметное беспокойство.

– Простите меня, мадемуазель, но Эркюль не должен был обременять вас столь тяжелым поручением.

– Ах нет, что вы, ваша светлость, – произнесла Адриана, протирая заспанные глаза. – Поручение вовсе не обременительное. Я надеюсь, мой выбор книг покажется вам вполне удовлетворительным.

– Будь моя воля, я бы все эти книги взял с собой, – с сожалением произнес Френсис. – Но должен признаться, что вы отобрали самые лучшие, будто мои мысли прочитали. Но почему вы спите здесь, когда для вас приготовлена удобная постель?

– Я читала, – призналась Адриана. – Будьте ко мне снисходительны, я так давно не видела книг.

– И какие книги! Я их ценю больше всех остальных.

– И я тоже, – сказала Адриана, широко улыбаясь.

– Правда? Как приятно это слышать. – Он на мгновение смутился, но это было так естественно для мальчика четырнадцати лет. – Простите, мадемуазель, не согласитесь ли вы во время нашего путешествия иногда ехать со мной рядом? Мне бы очень хотелось поговорить обо всем, что написано в этих книгах, поговорить с человеком сведущим.

Адриана встрепенулась:

– С превеликим удовольствием, монсеньор. Хотя я должна буду присматривать и за моим сыном, и моей больной подругой.

– Да, конечно, – поспешно ответил мальчик и покраснел. – Я имел в виду, если вам моя компания не обременительна и если это доставит вам удовольствие.

– Я уверена в этом, – сказала Адриана, вставая из-за стола и делая реверанс. Она прекрасно понимала, какой обзор открывается перед Френсисом в глубоком вырезе ее лифа.

Ничего плохого не будет в том ни для нее, ни для Креси, если юный герцог воспылает к ней любовью. Она протянула ему руку, на которую он на мгновение растерянно уставился, а потом склонился и поцеловал.

– Спокойной ночи, ваша светлость, – сказала Адриана.

– Спокойной ночи, мадемуазель. Я бы на вашем месте предпочел хорошо выспаться, может так случиться, что это последняя ночь, когда вы спите в постели.

– Мы что, скоро выезжаем?

– Боюсь, что уже завтра пополудни.

– О! Но Креси…

– Ей предоставят карету, и доктор будет регулярно ее навещать. Боюсь, большего для нее нельзя сделать.

Адриана снова сделала реверанс.

– О большем я и просить не смею, – сказала она.

Утро для Адрианы оказалось бесконечно длинным и хлопотным, и у них с Креси не было возможности поговорить, а вопросы, вызванные признанием Креси, роем кружились в голове и не давали покоя. Подготовка к отъезду, которая шла в течение нескольких последних дней, достигла своего апогея, и весь дом был объят бурлящим хаосом, – нельзя было найти ни одной комнаты, ни одного укромного уголка, чтобы уединиться и договорить недоговоренное.

Как и обещал Френсис, в полдень они были уже в пути: над головой удивительное небо – свод бирюзового цвета с редкими облачками и золотым диском солнца. Несмотря на все тяготы жизни, что Адриана оставила позади и что ждали ее впереди, счастьем наполнилась ее душа, и от напряжения чувств она готова была расплакаться. Все испытывали нечто подобное, и маленькая армия отправлялась в путь в приподнятом, даже праздничном настроении. Герцог и его телохранители в великолепных камзолах и шляпах с перьями, лошади вычищены и убраны, как для парада, инфантерия распевала бравые песни. Казалось, вернулись былые счастливые дни, а сегодняшний мир вечно серого неба и непролазной грязи – лишь дурной сон. Адриана надела красивый костюм для верховой езды, по вороту и обшлагам обшитый золотым галуном, очень удобный и теплый, так что утренняя свежесть совсем ее не беспокоила.

Даже лошадь под ней шла, пританцовывая. Поддавшись порыву, она легким галопом подскакала к карете Креси и радостно приветствовала ее через открытое окно. Креси слабо помахала ей рукой. Доктор был вместе с ней и чем самым лишал их возможности поговорить наедине. Все еще охваченная легкомысленным восторгом, Адриана поскакала назад, вдоль строя солдат, улыбаясь им, принимая их ответные приветствия, пока не оказалась рядом с крытой повозкой, в которой находился вместе с няней маленький Николас. Адриана наклонилась и подхватила сына на руки, подняла его к небу и рассмеялась, заметив удивление и восторг в его глазах.

– Смотри, Нико! – воскликнула она. – Это – солнце!

Николас молчал, и когда она его опустила, то увидела, что глаза у него закрыты и он готов расплакаться.

– Я знаю, знаю, мой мальчик, мой Нико, оно очень яркое, слишком яркое для твоих маленьких глазок, привыкших к мрачным, серым дням. Но солнце снова к нам вернется, и твои глазки научатся любить его. Мир меняется к лучшему! Он станет лучше, я обещаю тебе, мой малыш! – Она ехала, держа сына перед собой, и мальчику нравилось мерное покачивание в седле, нравилось держаться за гриву лошади и что-то лепетать.

Конечно, это был всего лишь краткий миг счастья, он не мог длиться бесконечно долго. Сумерки опустились раньше, чем солнце склонилось к горизонту, наползли со всех сторон черные тучи, похожие на гигантских жаб. И хотя тучи не угрожали немедленно пролиться дождем, Адриана сочла благоразумным вернуть Николаса под крышу повозки, а сама поехала вперед. Вместе с погодой начало меняться и ее настроение, неожиданные открытия последних дней и возникшие по этому поводу мысли нахлынули, требуя отдать им должное, и, вновь взглянув на небо, она поняла: ее долг разгадать, что за чудовища там притаились.

Вскоре их отряд остановился и, все так же не спешно, как и ехали, разбился лагерем. До самой границы дорога казалась свободной, и не верилось, что московиты попытаются атаковать армию герцога Лоррейнского.

Заметив, что доктор отлучился, Адриана забралась в карету к Креси. Рыжеволосая красавица не спала, но лицо ее пылало.

– У тебя жар? – спросила Адриана, трогая ее лоб, но он был прохладным.

– Где Николас, Адриана?

Адриана слегка нахмурилась:

– Он с няней в повозке.

– Ты его бросила?

– Нет, он ехал со мной в седле почти весь день.

– Принеси мальчика, я хочу его видеть.

– Креси! Ты любишь моего малыша?

– Возможно.

– Я его попозже принесу, кажется, он сейчас спит, – ответила Адриана. – Я не хочу тебя торопить, но может так статься, что еще очень долго у нас не будет возможности поговорить наедине. Мне нужно кое-что уточнить. Это касается нашего вчерашнего разговора.

– Это странная история и непонятная.

Адриана ничего не сказала, только пожала плечами.

– Я думаю, что родилась самым обычным человеком, – начала Креси. – «Корай» говорит, что кровь Лилит в отдельных людях проявляется с большей силой, видимо, по этому признаку они нас и отбирают.

– Отбирают?

– Мне было семь лет, Адриана, когда я поняла, что я не такая, как все. Я поняла, что я могу видеть и слышать то, что другие дети не видят и не слышат.

– Ты была как Жанна д'Арк?

– Несомненно, Жанна была одной из нас, – вздохнула Креси.

– Одной из «Корая»?

– Нет, не «Корая». Одной из… У них нет имен. Для удобства давай назовем их духами умерших.

– Духами умерших? Но так крестьяне называют духов леса.

– Это всего лишь название. Они крадут детей, вселяются в них и таким образом остаются здесь на земле. – Она медленно подняла руку и потерла висок. – Когда я вспоминаю свое детство, я вспоминаю голос. Он пел мне песенки, странные, я их всегда напевала, и моя мать – моя земная мать – спрашивала, где я им научилась. Я отвечала, что просто слышу их, и все, она смеялась надо мной. Но голос, который мне их напевал, был мне роднее моей собственной матери. Этот голос был моей настоящей матерью, Адриана. Он делал мое тело сильнее и подвижнее, чем у всех остальных детей. Короче говоря, моя дорогая, этот голос создал меня такой, какая я есть. К двенадцати годам я знала, в чем мое предназначение.

– И в чем оно?

– Я уже сказала тебе. Я должна была выполнять определенную роль в грандиозном плане по уничтожению человечества. И я убивала, Адриана, я спала с мужчинами, чтобы выведать их секреты. А затем мне назначили стать твоим другом, внушить тебе и «Кораю» ложные мысли под видом предсказаний.

– Ложные? – Слово обожгло Адриане горло.

– Я никогда не видела, Адриана, что ты должна выйти замуж за короля. Это была ложь, которую меня принудили тебе сказать.

– Ложь? – простонала Адриана. – Бог проклянет тебя, Креси. Эта ложь разбила мою жизнь и убила Николаса, Торси, всех. – Она замолчала, понимая, что Креси это и без нее знает. – Ты понимаешь. – Она снова замолчала. Она чувствовала, будто с нее сорвали одежды и выставили на всеобщее обозрение. Ей было так тяжко, что хотелось умереть.

– Адриана, – прошептала Креси, – позволь мне договорить до конца.

– Будь ты проклята, – выдохнула Адриана, не зная, что сказать.

– Я согласна, Бог никогда не согревал меня своей любовью, – спокойно произнесла Креси. – Да, я предала тебя. Но я предала женщину, которую совершенно не знала и не любила.

– Но ты говорила мне, что в твоих видениях мы были друзьями. Ты предчувствовала любовь, которая еще не зародилась. И эти твои слова тоже были ложью?

– Не совсем. Я не видела этого до того самого дня, пока мы не встретились, пока я не выловила тебя в водах канала.

– Но это было до того, как ты напророчила мне замужество.

– Верно. После нашей встречи у меня все смешалось, Адриана. Я думала, что знаю, в чем состоит цель моей жизни. Я жила долгом, но не сердцем. Это было моим грехом.

– Какое признание! Какое откровение! И я должна тебе верить?

Креси закрыла глаза, и, к своему невероятному изумлению, Адриана увидела, как по ее щеке скатилась слеза.

– Я знаю, это трудно. Я даже не прошу у тебя прощения. Как ты думаешь, почему я тебе всего этого не говорила! Потому что я от них отреклась Адриана. Я помогала тебе убить короля, хотя это шло вразрез с приказом, который мне нашептывали голоса. Ты помнишь Густава! Он пытался остановить нас и помешать убийству.

– Конечно помню.

– Он такой же дух, как и я. И я вступила с ним в бой ради твоего спасения. Я заглушила все голоса, что звучали в моей голове, ради тебя, Адриана. Я отказалась от всех, кого когда-либо знала, – от матери, сестры, всех. – Голос ее прервался, ей не хватило дыхания. – После всего этого ты не можешь меня ненавидеть. Прошу тебя. Ты и Нико – это все, что у меня есть.

– Креси, ты сама себе веришь?

Рыжеволосая красавица открыла влажные от слез глаза.

– Я тебя не понимаю.

– Когда ты лежала раненая и говорила со мной, я не думаю, что это ты говорила, за тебя это делал «голос».

– И что я тогда сказала?

– Ты сказала «Мы нашли тебя».

– Я не помню этого.

– Я знаю. – Адриана уже овладела собой совершенно, она уже не чувствовала щемящей жалости к себе, жалость уступила место холодной, из глубины души поднимающейся ярости.

Креси качнула головой.

– Я снова слышу голоса, но уже совсем другие.

– Может быть, это те самые, что слышала Жанна д'Арк!

Креси пропустила мимо ушей отпущенную Адрианой колкость.

– Эти голоса похожи на звук вибрирующей пластинки эфирного самописца, они оказывают на меня то же самое действие, что и эликсир бессмертия на короля, который сделал его восприимчивым к голосу malakus, его охранявшему. У меня ушло много лет, чтобы освободиться от прежних голосов, и им теперь придется начинать с детей, возможно, даже с их матерей. И все же мне каким-то образом удалось от них освободиться, я могу теперь думать без их отравляющего нашептывания. Но когда у меня был жар и я погрузилась в сон, ко мне явился серафим. Я говорила тебе, что существует два вида malakim. Этот был из другой породы.

– Из тех, что защищают людей!

– Да. Если верить тому, чему учил нас «Корай», это те, которые помогали Лилит и которые сохранили верность Богу. Они не стремятся сеять смерть и разрушение. И, Адриана, они искали нас. Они хотят предложить нам свою помощь.

Адриана пристально вглядывалась в лицо Креси и на мгновение почувствовала острую жалость к этой женщине. Если все, что она говорит, правда…

– И ты примешь эту помощь? – тихо спросила Адриана.

– Не я должна ее принимать. Они хотят служить тебе, Адриана. Тебе.

5

Математическая башня

Бен проснулся и был несказанно рад, что все еще жив, и потому счел своим долгом поблагодарить все силы, которые ему в том способствовали и которые его сейчас слышали. «Излишняя благодарность не помешает», – рассуждал он, хотя очень сомневался, что он, Бенджамин Франклин, находится в поле зрения Всевышнего. Скорее всего, ему помогали какие-нибудь маленькие местные божки, особенно если учесть все то, что он в последнее время узнал.

Ночь была трудной, малейшее движение воздуха заставляло думать, что это привидение готовится наброситься на него. Даже изменение сердечного ритма казалось Бену подозрительным. К страху примешивалось нетерпение наконец-то взглянуть, что за тайну скрывает от него Ньютон. В итоге от всех этих треволнений Бен не мог уснуть в течение нескольких часов.

Но тело было мудрее его самого, и оно не могло вынести без сна две ночи подряд. И ближе к полуночи оно его наконец убаюкало.

Мурлыча себе под нос, он встал, оделся и отправился искать Роберта. Выйдя в коридор, он увидел, что у двери, ведущей в комнаты Ньютона, толпятся служанки и что-то обсуждают с очень серьезными лицами. Одна из них – пышечка по имени Гертруда – плакала. Любопытство заставило Бена подойти к ним.

– Что случилось? – спросил он, приблизившись.

Из четырех служанок он знал двух – Гертруду и ту, что постарше, Милос. Две другие – красавица с роскошными черными косами, возрастом не старше двадцати, и неприметного вида женщина с короткими седыми волосами – раньше попадались ему на глаза, но имен их он не знал.

– Простите нас, герр Франклин, – залепетала Милос, кланяясь.

– Не надо извиняться, – сказал Бен. – Я всего лишь хочу знать, почему плачет Гертруда.

– Из-за Стефана, сэр, трубочиста.

– А что с ним? Он заболел?

– Нет, сэр, его нашли мертвым вот здесь.

– Мертвым? А отчего он умер?

– Просто Господь его к себе забрал, сэр, – всхлипывая, выговорила Гертруда. – Никаких ран на нем нет, будто он просто взял и умер, без причины.

Эти слова очень неприятно поразили Бена.

– Я помню Стефана, – сказал Бен. – Он был совсем молодой…

Он пристально посмотрел на двери в комнаты Ньютона. Казалось, дверь слегка покачивается, как отражение в воде.

– Ему было всего двадцать пять, – сказала черноволосая красавица с какой-то особой страстностью в голосе.

Бен задумчиво посмотрел на нее, он и раньше останавливал на ней свой взгляд, но тогда совсем с иными помыслами.

– Анна, перестань, – прошептала Милос.

Бен встрепенулся:

– Нет, говори. Вот только… – Он оглянулся по сторонам и понизил голос. – Лучше зайти в мои комнаты, там мы могли бы поговорить более свободно.

Все четыре служанки тревожно переглянулись, но Милос едва заметно кивнула, и они все последовали за ним.

Закрыв дверь, Бен прошел вглубь комнаты и сел на кровать.

– Пожалуйста, рассаживайтесь… – Он кивнул в сторону стульев. – А сейчас, мадемуазель Анна, поделитесь со мной своими подозрениями.

– У меня нет никаких подозрений, господин. Мне вообще не следовало бы болтать.

– Но ведь ты думаешь, что смерть Стефана вызвана сверхъестественной силой.

Анна заколебалась и повернулась к подругам за поддержкой, но те отвели глаза в сторону – кто уставился в пол, кто еще куда – и тем самым предоставили ей самой решать, что делать.

– Анна, это очень важно. Ты сказала, что Стефан умер возле дверей Ньютона. А сам Ньютон? С ним все в порядке?

– С ним все в порядке, – сказала Милос. – Охранник проверял.

– А что он сказал, когда узнал о Стефане?

– Он просто кивнул, – ответила Анна с некоторым жаром. – Он кивнул, будто он предвидел это, а потом… – Она замолчала, потому что в этот момент Милос очень строго на нее посмотрела.

– Нам пора идти, сэр, – сказала старшая из служанок, – а то нас потеряют.

Это были все сведения, которые Бену удалось получить эмпирическим путем. У слуг были свои правила поведения, и они непреклонно им следовали, как следовали своим правилам господа, которым они служили. Но он все же выяснил, что привидение приходило – приходило, чтобы забрать «Сефер Ха-Разим». Ньютон выставил преграду на его пути, и привидение вынуждено было убить Стефана.

– Подождите, – остановил их Бен, – всего минутку. – Он встал. – А у Стефана есть родственники?

Гертруда кивнула:

– Жена и двое сыновей.

Бену сделалось совсем нехорошо, он потянулся к своему кожаному кошельку.

– Это, конечно, не заменит жене мужа, а детям отца, но это все, что у меня есть. – Он достал пригоршню монет и протянул Гертруде. – Передайте им, пожалуйста.

У Гертруды округлились глаза при виде золота.

– Да, господин, – пробормотала она.

– И будьте очень осторожны, – предупредил служанок Бен. – Старайтесь без надобности не появляться в этом коридоре.

В течение двух часов он добивался, чтобы Ньютон принял его, но его попытки не увенчались успехом, и он отправился на поиски Роберта. Он нашел его там, где и предполагал найти, – в таверне «Святой Томас» – старейшей таверне Малы Страны, где всегда царил полумрак и где подавали хорошие кушанья и отменное пиво.

– Ты бы меня порадовал, если бы не относился к своей жизни так фиглярски, – сказал Роберт, поднимая голову от тарелки с ростбифом и вареными клецками. – Сдается мне, что ты одурачил старика, да и нас с Фриском заодно.

– Не знаю, кто там кого одурачил, – уклончиво ответил Бен. – Ты слышал, что Стефан умер?

– Трубочист, что ли? Ага, об этом все слуги говорят.

– Виновником его смерти они считают некую нечистую силу.

– Да они всегда так считают, когда дело касается Ньютона.

– Думаю, на этот раз Ньютон ни при чем, у них действительно есть основания винить в смерти Стефана нечистую силу. – И Бен рассказал, что случилось с ним в доме старика, когда он воровал книгу.

Роберт слушал его, и лицо его по ходу рассказа делалось все мрачнее и мрачнее.

– Что это было? Одна из тех тварей, что сопровождали негодяя Брейсуэла? Дьявольское отродье?

– Нет, это что-то другое, – покачал головой Бен. – Думаю, Ньютон знает, что это такое, но он не желает раскрывать этой тайны.

– Да сколько же видов этих тварей существует на белом свете?

Бен сжал кулак и уперся в него лбом.

– Это одному Богу известно, – пробормотал он. – Тысячи видов самых различных существ находятся ниже нас в цепочке эволюции. И, вероятно, столько же существует между нами и Богом.

– Ты это про ангелов? Их Ньютон ангелами называет?

– Да.

– Как-то мне это непонятно. Если они ближе нас к Богу, то они должны быть более совершенными… то есть мы не должны были бы их бояться.

Бен мрачно усмехнулся:

– Ты что, хочешь сказать, будто букашкам, что ползают у нас под ногами, мы не страшны и не опасны?

– А ты думаешь, – Роберт откусил добрый кусок мяса, – Стефан оказался в роли букашки?

Бен кивнул:

– Мне так кажется. Привидение пришло забрать книгу, но сэр Исаак поставил перед ним барьер. Оно ударилось о преграду и пришло в ярость, а когда появился слуга, оно…

– Хотя ты прошел мимо этой же самой двери, и оно не обратило на тебя никакого внимания.

– Это так. И я не знаю, как это объяснить.

– Не знаешь? А может, наш учитель заключил сделку с дьяволом? Может быть, он Стефана принес в жертву?

– Ай, да брось ты, Робин…

Роберт отодвинул от себя тарелку, и Бен заметил, что его друг не на шутку разозлился.

– Как ты можешь быть отпетым скептиком и в то же самое время таким доверчивым? – выкрикнул он. – Ты признаешь существование этих тварей, одна из которых, по твоему мнению, убила Стефана, и тут же клятвенно заверяешь, что сэр Исаак создает новую систему защиты от них, о которой ты ничего не знаешь. Ну так объясни мне: если они ангелы, дьяволы или черти, прибывшие на Землю из каких-нибудь темных расщелин на Луне, так они же могут и кровь пить у людей, и на свои дьявольские шабаши собираться, разве нет? И если все эти черти и демоны существуют, так почему же мы не верим всему тому, что о них в народе говорят?

Бен долго и внимательно смотрел на Роберта, пытаясь разобраться в его словесном сумбуре. Затем он наклонился вперед, к нему поближе:

– Робин, Солнце, Луна, звезды были известны еще Аристотелю, и он не сильно ошибался, описывая их. Но его знания – это еще не твои знания. Но как прийти к своим знаниям? И стоит ли слепо доверять чужой системе? Сегодня я уже не верю Аристотелю, который учил, что Солнце вращается вокруг Земли, и я не верю тому, что говорили средневековые колдуны об эфирных сущностях. Я буду собирать свои собственные знания, наблюдая окружающий мир. Я буду проводить эксперименты и снова наблюдать. Я буду делать выводы в соответствии с тем, что я вижу, с тем, что я могу продемонстрировать в ходе эксперимента, и не единожды продемонстрировать, а несколько раз подряд, что свидетельствует не о случайном совпадении, а о закономерности. Ты понимаешь меня? И если ты мне скажешь, что Солнце вращается вокруг Земли, то я тебя спрошу, откуда тебе это известно, а ты ответишь, что вычитал это у Аристотеля. Ну и на кого ты будешь при этом похож?

Роберт слушал тираду Бена с кислой миной, но, когда пришла его очередь отвечать, губы его искривились в язвительной улыбке:

– На кого похож? На университетского грамотея, хочешь сказать?

– Вот именно, – подхватил Бен, радуясь, что напряжение между ними ослабло. – Ты мне говоришь, что слышал, будто евреи приносят христиан в жертву дьяволу и что у ангелов вместо крови мед. Я соглашусь с тобой только в одном: ангелы действительно существуют… ну или некие существа, которых мы так называем…

– Э, ну хватит эту муру разводить, мне и так уже все понятно. Ты мне лучше вот что скажи: та, другая система, что сменила аристотелевскую, ее что, Ньютон создал?

– Да, Ньютон. Он ее творец и создатель.

– Так он же в безумии был. Может, он сам ничего этого уже и не помнит?

Бен задумался, уставившись в свою тарелку.

– Если оно так, то нам сам Бог в таком случае помог, – наконец сказал он, вздохнул и принялся за свою нетронутую до сих пор еду. – Но очень скоро, да помогут нам земля и небо, я сам докажу все это.

Бен содрогнулся. Черной громадой в ночи возвышался над ним собор, тысяча его узловатых башенок напоминала хребет какого-то ядовитого, ужасного и в то же время прекрасного насекомого Бену казалось, собор построен не из любви к Богу, а из страха перед Ним, как будто его темные шпили-колючки и горгульи могли защитить от гнева Всемогущего, уколоть его, если Он вдруг вздумает поставить на собор ногу.

– Какой воздух свежий, – раздался рядом женский голос.

Бен обернулся и в десяти шагах от себя увидел Ленку.

– Я не слышал, как ты подошла, – сказал он.

– А я не подходила, я тут стояла и ждала.

– Здесь ночью ходить одной опасно.

– Я слышала о Стефане, – сказала она. – И я слышала, что вы дали деньги его вдове. Но это бесполезно. Они даже разговаривать с вами не захотят.

Он подавил в себе раздражение и спросил:

– А ты?

Она показала пальцем на Луну.

– Очень хорошо, – вздохнул он покорно. – Тогда пошли.

Они пересекли двор, прошли мимо статуи святого Георгия, побивающего змия, герой был явно не героических размеров. Рядом с громадой собора возвышалась башня, очень скромная по сравнению с собором. Всего лишь год назад наука обезглавила башню и на место остроконечного шпиля водрузила многогранник из толстого алхимического стекла.

– Возьми меня под руку, – шепотом велел Бен.

– Зачем?

– Если хочешь попасть в башню, возьми меня под руку.

– Ладно. – Ее худенькая рука обвила его руку, и он мгновенно вспомнил другую женщину, которая вот так же держала его под руку, он вспомнил Василису Кареву. Что же его так волнует в Ленке?

Раздался встревоженный голос стражника.

– Кто идет? – проворчал он, берясь рукой за рукоять меча.

– Бенджамин Франклин, ученик сэра Исаака Ньютона. У меня есть дело в обсерватории.

– Да, вас я знаю, сэр. А дама…

– Моя помощница, – ответил Бен и многозначительно подмигнул.

– Понятно, – понимающе сказал стражник. – Проходите.

– Обязательно надо было такую мерзость придумывать? – проворчала Ленка. – В замке и без того очень трудно сохранять хорошую репутацию.

– Особенно если водить дружбу со мной, да? Ну что ж, будем считать, что это твоя плата мне.

– Я не любую цену заплачу. – Ее рука напряглась.

– Конечно, конечно. Не бойся, ты мне уже все заплатила, – сказал он и был вознагражден тем, что рука ее расслабилась.

– Здесь еще есть стражники? – спросила она мгновение спустя.

– Нет.

– Хорошо. – Она вытащила свою руку.

Чувствуя себя немного обиженным, он продолжил подниматься вверх по узкой винтовой лестнице. В башне было абсолютно тихо, и только звук их шагов нарушал тишину. Казалось, что эти шаги принадлежат не им, а призракам какого-нибудь Джона Ди, или Тихо Браге, или Иоганна Кеплера, или безумного императора Рудольфа. Легенды рассказывали, что все эти призраки бродят по этой башне, и даже его пафосная речь о силе науки не могла полностью избавить его от страха повстречать одного из них. Что если бессмертна не только душа, а и эфирная оболочка?

Он на мгновение задержался у двери, за которой, по его мнению, находилась новая лаборатория Ньютона и на которой поблескивал недавно появившийся пифагорейский замок. Понимая, что это пустое дело, он все же попытался открыть дверь своим ключом.

– Что там? – спросила Ленка.

Бен язвительно усмехнулся:

– Думаю, колесо Иезекииля. Но нам надо наверх.

В обсерватории было все так же, как и в последний раз, когда он сюда заходил, вот только небо сегодня сбросило все свои тончайшие покровы, тысячи солнц и планет явились их взору. И телескоп уже пристально рассматривал их своим глазом, не знающим усталости.

– Ну вот мы и пришли.

– О-о-о, – выдохнула Ленка, будто собираясь падать в обморок.

– Что ты хочешь посмотреть?

– Луну.

– Луну так Луну.

Бен подошел к телескопу и начал его настраивать с чуть излишней поспешностью и нетерпением. Сколько времени приходится тратить попусту из-за этой девчонки, а опасность неумолимо приближается.

Одним глазом глядя в окуляр, он крутил колесо до тех пор, пока в фокусе не появилась бледно-желтая половинка Луны.

– Ну, смотри.

Он сделал шаг в сторону от телескопа. Она подошла и замялась в нерешительности:

– А как надо смотреть?

– Закрой один глаз, а другим смотри в окуляр, сюда вот.

Она кивнула и наклонилась к окуляру, застыв, как статуя, и стояла так бесконечно долго. Бен уже начал нетерпеливо топтаться на месте. Наконец, когда он уже собирался оттаскивать ее от телескопа, она сама подняла голову от окуляра, и он был до крайности потрясен – серебром мерцали влажные полоски на ее щеках.

– Спасибо вам, – прошептала она дрожащим голосом. – Теперь мы можем идти.

Он не мог ни сдвинуться с места, ни сказать что-нибудь, ее слезы и лунные блики на лице зачаровали его.

– Мы можем идти, – повторила она, вытирая слезы.

– Пожалуйста, не вытирай слезы, – попросил он.

Ее рука замерла, а потом опустилась вниз.

– Почему? Хотите посмотреть, как плачут горничные, а потом разболтать об этом своим приятелям?

– Да зачем же я буду делать такие недостойные вещи? – сказал он, и уголки ее губ чуть дернулись вверх. – Почему? – очень тихо спросил он. – Почему ты плачешь?

Его вопрос, казалось, удивил ее:

– А вы почему не плачете?

Бен нахмурился и наклонился к окуляру, он был еще влажный от ее слез. Изображение немного расфокусировалось, но он его восстановил.

– Да, это Луна, – сказал он, не отрывая глаз от окуляра.

– А вы что, не видите их? – спросила она. – Там вот, где темные пятна. Это горы отбрасывают тень. Горы такие высокие, что могут задеть Землю и нас, если мы окажемся прямо под ними. Если бы такое могло случиться…

Она говорила очень тихо, нараспев, и вдруг… он тоже их увидел. Он и раньше видел эти горы, знал, что они там есть, он даже имена им дал. Но сейчас совершенно неожиданно его поразили великолепие и значительность самого их существования.

– Я только что увидела горы на Луне, – продолжала Ленка. – Я и думать не смела, что когда-нибудь такое может случиться. Но я всегда об этом мечтала…

Бен почувствовал, что готов расплакаться и от ее слов, и от вида Луны, но в этот момент он услышал, как она начала тихо спускаться по ступенькам вниз.

– Погоди, – позвал он. – Погоди, вернись.

Он поднял на нее глаза, она смотрела на него выжидающе.

– Можно я тебе еще кое-что покажу? Если удача нам улыбнется и небо в той стороне чистое, мы сможем увидеть кольца Сатурна.

– Я не хочу отнимать у вас время, – сказала она. – Я увидела то, что хотела. Мы встретимся с вами утром, в десять. Я знаю, что в это время сэр Исаак уходит на прием к императору.

– Нет, погоди, ты ничего еще толком не видела, – уговаривал ее Бен. – Ты обязательно должна посмотреть кольца Сатурна.

Она посмотрела на него глазами какой-то загадочной ночной птицы, возможно прилетевшей с самой бледной красавицы Луны, и он подумал, что она непременно откажется, и знал, что ему от этого сделается горько. Но она, улыбнувшись, сказала:

– Хорошо.

Через час, когда облака закрыли небо и уже почти ничего нельзя было разглядеть, они начали спускаться.

– Спасибо, – сказал ей Бен.

Она продолжала идти вперед молча, затем вдруг ответила:

– Пожалуйста, не стоит благодарности, – будто знала, что она ему подарила.

– Это ведь не просто любопытство? – спросил он. – Почему тебя так притягивает к Луне? Почему из всех небесных светил ты первой предпочла увидеть именно…

– Тсс, – перебила она. – Там, внизу, уже стражника видно.

Не успели они выйти во двор, как она скользнула в темноту и исчезла, оставив его в еще большей растерянности и замешательстве.

6

Бездна

Красные Мокасины задумчиво глядел на темную, поблескивающую поверхность океана, пытаясь взглядом проникнуть в глубины, увидеть, что скрывается под его мерцающим покровом. Он знал, что когда-то весь мир был бездной, без конца и края, до тех пор, пока не явился Гаштали, у которого вместо глаза – солнце, и он сотворил над бездонными глубинами воды землю. С земли в низший мир можно было спускаться только через узкие проходы – глубокие водоемы, пещеры, непроходимые леса. Лишь самые смелые, самые сильные ихт ахолло отваживались проходить сквозь них, обитатели мрачных глубин ненавидели выскочек с земной тверди и мстили им тем, что ядом наполняли их сердца. Делалось это как бы невзначай – то змея человека укусит, то он воздухом болотным отравится и в лихорадке сляжет. Но нисхождение означало проникновение в сердце хаоса.

Не существовало границы между землей и клубящимся хаосом. Матросы, например, могли легко опускаться в хаос, и существовали у них для того самые простые способы. Либо они напивались рому до одурения, либо непрерывно резались в карты, так что теряли ощущение реальности, либо устраивали бессмысленные драки или воображали, как они заживут, как только сойдут на берег. Красные Мокасины глотнул еще немного рому, чтобы заглушить боль, да к тому же и пресной воды почти не осталось, а рому было вдоволь. Но даже ром не мог вывести его из состояния душевной подавленности. Он немного успокаивался лишь тогда, когда смотрел на небо, не замечая мрака, поглотившего все вокруг, он мечтал о доме. Он оказался там, куда не следовало бы ступать чоктау, даже таким ихт ахолло, как он.

В воде мелькнуло что-то белое. Желая получше рассмотреть, индеец схватился за край борта и наклонился вперед. Но едва руки его коснулись твердой поверхности, как он понял, что совершил ошибку, однако было уже слишком поздно. Все его тело пронзила адская боль, он обмяк и мешком свалился за борт.

С ликующим восторгом бездна поглотила его. Красные Мокасины попытался вынырнуть на поверхность, но за свою короткую жизнь он так и не научился плавать. Его схватили чьи-то сильные руки и потянули вниз. Сопротивляясь, он вдохнул полной грудью и задержал дыхание, но не выдержал, открыл рот, и вода хлынула потоком, заполняя легкие.

Ощущать воду в легких было не так уж страшно, к тому же он почувствовал, что смерть ему не грозит. Под водой было совершенно темно, но и в этой темноте он различил тех, кто увлек его на дно, – белые существа, белее любого европейца, с огромными, как у панцирной щуки, зубами, со сверкающими злобой большими круглыми глазами. Он знал об этих существах из сказок, рассказанных ему в детстве. Это были ока нахолло, белые люди, живущие в воде и ворующие маленьких детей, чтобы пожирать их или превращать в себе подобных. Поскольку ни у одного человека не было возможностей их одолеть, он смирился и расслабился, позволив им тащить его туда, куда они хотели.

Он попал в город, построенный из камня, жидкой грязи и трухлявых бревен. Здесь удушающе пахло гниющим мусором и тухлым мясом. Его привели в полуразрушенный дом, где сидел на возвышении в полном одиночестве ока нахолло и смотрел на черные угли потухшего костра. Голову его обвивали сплетенные угри, подобно тому, как вожди чоктау носили на голове убор из лебединых перьев, его круглые глаза вцепились в Красные Мокасины, а рот оскалился в улыбке.

– Chim achukma? – пробулькал он.

– Okpulo, – ответил Красные Мокасины. – A chishno?

– Неплохо, – продолжил вождь на языке чоктау, – если учесть, что твои люди топчутся у меня над головой, топят в моем океане свои корабли, хоронят своих мертвецов, которые потом гниют и разлагаются прямо у меня под носом.

– Я этого не делаю, – спокойно ответил ему Красные Мокасины. – Давным-давно так делал Гаштали. Он причинил тебе неприятности. Но меня ты зачем похитил?

Вождь ока нахолло вздрогнул и неожиданно превратился из белого в синего.

– Потому что он сотворил тебя и таких, как ты, – ответил он.

– А тебя разве не он сотворил?

– Мы хозяева этого мира. Мы никем не сотворены. – С минуту вождь внимательно изучал Красные Мокасины, затем подался вперед. – Он тебя сотворил из нас. Тебе это известно? Он выкрал тебя в детстве, облепил твое тело глиной и научил тебя ненавидеть нас.

– Да, я боюсь тебя, – признался Красные Мокасины, – но ненависти я к тебе не испытываю. – Он встрепенулся. – Ты поэтому детей воруешь? Тем самым ты хочешь отомстить?

– Да, я украл тебя из мести, но не только. Ты слеплен из жидкой грязи, поэтому ты можешь делать то, чего мы делать не можем, например, ходить по земле. Ты поможешь нам и будешь за это вознагражден.

– Вот как. А наградой мне будет выделенное где-нибудь здесь местечко?

– О! Когда мы разобьем на части ту земляную твердь, что Гаштали воздвиг у нас над головой…

– Она вас стесняет?

Ока нахолло внимательно посмотрел на него.

– Да, она нам мешает, – сказал он после паузы. – Вообще-то, мы довольны жизнью в подводном мире, пока вы не начинаете загрязнять своими отбросами воду, которой мы дышим. Тогда мы начинаем бороться с нашими обидчиками.

– Я тоже ваш обидчик?

– Внутри твоей оболочки душа, образованная из нашей всеобщей души, и она очень сильная. Когда ты родился, мы предложили тебе занять достойное место среди нас, но вместо этого ты выбрал путь самоистязания. Ты пожираешь собственную тень, и это нас очень раздражает. Но помимо тебя в мире есть худшее зло – это люди, которые желают уничтожить и твой, и мой народ.

– Ты имеешь в виду белых людей?

– Вы называете их, как и нас, нахоллос. И знаешь почему?

– Знаю. Когда чоктау впервые их увидели, они подумали, что это ваши собратья, потому что они были белые, как морская пена, и прибыли в плавающих домах. Ошибиться было очень легко.

– Легко? – Похожий на рыбу человек криво усмехнулся.

– Говори то, что хочешь сказать.

Вождь перестал улыбаться:

– А я хочу вот что сказать тебе, моему ближайшему родственнику. Когда твой род выполз из пещеры Наних Уайях, когда вы обсохли и разбили свои панцири, точно такие же, как и у крабов, и сделались людьми, слепленными из грязи, вы не утратили родственную связь с нами. Мы – ваши старшие братья, и вы должны нас почитать и повиноваться нам. Тебе уже однажды предлагали выбрать правильный путь. И теперь я еще раз предлагаю тебе сделать это. Если ты откажешься… – Его глаза сделались чернее ночи, затем засветились зеленым огнем, а потом стали белыми, как морская раковина. – Откажешься и станешь нашим мясом. Ты понял меня?

Красные Мокасины посмотрел ему прямо в глаза.

– Ешь меня сейчас, если можешь.

Он хлопнул в ладоши, притянул к себе свою тень и рассек кожу морского вождя. Из распоротого судорожно дергающегося тела выполз карлик Куанакаша, злобно заворчал, затем сам лопнул, и из его нутра вылетело крылатое существо со множеством глаз, будто из куколки вылупилась чудовищная бабочка.

– Тебя предупредили, – произнесла бабочка.

Красные Мокасины вынырнул из воды и открыл глаза. Он находился в своей тесной каюте, в недрах корабля, мерно покачивающегося на волнах. Руки его болели нестерпимо, и он подумал, что во сне они как-то неловко завернулись. На мгновение ему показалось, что теперь он заболеет. Он набрал полную грудь пахнущего мочой воздуха и держал его, пока в животе не исчезло ощущение, будто он наполнен водой. Затем он поднялся наверх, на палубу – по крайней мере здесь вода была под ним, а не вокруг него. «Надо будет попросить разрешения спать на палубе, даже если идет дождь», – подумал он.

Подставляя лицо приятно обдувающему ветру, он стоял и размышлял, что бы мог означать увиденный им сон. На него напали, зная, что он ослаб после такого сурового испытания, которому он подвергся в Англии. Куанакаша улучил момент и попытался вырваться из-под его власти. Но, кажется, дело не только в этом. Куанакаша и раньше говорил о «великих». У Красных Мокасин было подозрение, что сейчас он встретил одного из них, во сне, где его таким странным образом пленили. Если это правда, то ему действительно угрожает опасность. В легендах сохранилось очень много упоминаний об этих существах, но мало подробностей, и ему ничего не было известно о том, как бороться с ними или хотя бы защищаться от них. Но теперь он должен быть все время начеку. За ним охотится хищник, ни имени, ни лица которого он не знает.

Неожиданно поднялся крик на всех восьми кораблях – нестройный хор хриплый голосов приветствовал деревья, которые они увидели впервые с того самого момента, как покинули Америку. Нормандские и пикардийские берега мало чем отличались от английских – пустынные, кругом только трава. Но когда они подплыли, как догадался Бьенвиль, к Бретани, они увидели деревья, которые лежали на земле, будто их повалил сильнейший ураган.

– Я все же стою на том, что нам нужно отправить небольшую группу на разведку в сторону Парижа, – сказал Бьенвиль за ужином, когда шло обсуждение, что предпринять дальше. – Хотя мне понятны ваши сомнения и нежелание. И если нам доведется увидеть какую-нибудь деревушку с жителями, я настоятельно прошу высадиться там на берег.

– Это мы непременно сделаем, – заверил его Черная Борода. – Нам нужно пополнить запасы, а то без воды и провианта мы скоро дохнуть начнем. И гореть мне в аду, если я еще раз отпущу своих людей туда, куда не может долететь ядро моей пушки. – Он мрачно усмехнулся. – Хоть что мне говорите, я своих людей никуда не пущу.

– Да, но если мы получим сведения, что Париж и Версаль уцелели, вы же понимаете, что я буду настаивать на том, чтобы мы туда отправились.

– Да ясно все, что мы, дети малые, чтобы нам это все разжевывать, – осадил его Черная Борода.

На следующий день они увидели деревню, вернее, то, что от нее осталось, но и это вызвало всеобщее ликование.

– О-го-го, не весь мир погиб. Что-то да уцелело! – завопил Таг.

– Что же все-таки здесь произошло? – недоумевал Нейрн, обводя взглядом проплывающие мимо развалины деревни. – Кажется, будто огненное дыхание самого Господа Бога все тут опалило. Как только Америку не затронуло.

– У моего народа есть легенда о ветре, – сказал Красные Мокасины. – Рассказывают, есть ветер в облике человека, он живет на востоке, в доме, что стоит на небесах. У него было очень много детей, и однажды он разослал их, чтобы они облетели весь свет и потом рассказали ему, что в мире происходит. Дети разлетелись, но ни один из них не вернулся, и тогда он отправился на их поиски. Он очень долго их искал и наконец узнал, что некий человек, сделанный из железа, всех их поймал и утопил в реке. И тогда Ветер убил этого Железного Человека, выдохнув клуб табачного дыма.

– Крепкий, видно, был табак. Ну а детей-то он своих спас?

– У Железного Человека была жена. Ветер долго добивался от нее ответа, где его дети, и она рассказала ему. После чего он бросил ее в огонь. И каждый раз, когда ей удавалось выбраться из огня, он снова бросал ее туда.

– Добрый парень был этот твой Ветер.

Красные Мокасины улыбнулся:

– И когда он вытащил своих детей из воды, они принялись винить его за то, что из-за него попали в такую беду. Но ни единого слова благодарности они не сказали ему за то, что он их спас.

– Он и их в огонь бросил?

– Нет, он их всех отпустил, и они превратились в ветры, которые дуют на нашей земле. После этого он отправился спать, погрузившись на дно реки. Он сказал, что, когда он в следующий раз проснется, он дунет так, что в мире ничего не останется.

– И ты теперь думаешь, что этот Ветер проснулся и это все его рук дело?

– Нет, – покачал головой Красные Мокасины. – Я думаю, что это вообще не ветер натворил. Если мы найдем деревню и хоть одного живого человека, то выясним, что здесь случилось.

На следующий день они увидели людей. Но к тому моменту, когда баркас причалил к берегу, деревня опустела. Кипящие над очагами горшки свидетельствовали о том, сколь поспешным было бегство. Поиск жителей в близлежащих окрестностях ничего не дал.

Потерпев фиаско, флотилия провела два дня на якоре, наблюдая за деревней. Время от времени они замечали, как кто-то крадучись проникал в деревню или выскальзывал из нее, но никого поймать им так и не удалось.

– Такое поведение жителей не предвещает ничего хорошего, – заявил Черная Борода, когда все собрались на совет. – Этих людей научили бояться кораблей.

– Скорее всего их пираты так напугали, – предположил Мэтер.

– Вполне возможно, – ухмыльнулся Черная Борода, – хотя я в этом не уверен. Такие ничтожные деревушки, как эта, пиратам не интересны, им нужны крупные порты. Им нужны таверны, девки и хорошая еда. Прибрежные города обожают пиратов, потому что те тратят в них большие деньги, которые зарабатывают в море.

– Если они боятся не пиратов, то кого же?

Черная Борода пожал плечами:

– Может, тут действуют пираты какого-то особенного, нового сорта, вроде тех дикарей, что встретились нам в Англии. Какие-нибудь висельники, что шныряют по побережью и грабят, как это в свое время делали викинги.

– В этом нет ничего хорошего. Что если мы наткнемся на таких разбойников?

Черная Борода еще шире осклабился:

– Ну, мы им тогда покажем, чем деревенские вояки отличаются от хорошо вооруженной флотилии.

– Я думаю, – проговорил Коттон Мэтер, – что сейчас самое время перейти ко второй части нашего договора.

Бьенвиль нахмурился:

– Мы еще с первой частью не закончили.

– По большей части закончили. Теперь нам известно, что с Англией невозможно установить какой-либо выгодный контакт.

Бьенвиль кивнул:

– Да, но Франция…

– Мы все видим, что Франция в полной разрухе. Здесь больше нет никаких портов, ни больших, ни малых. Если Версаль и уцелел, то он отрезан от моря. Запуганные жители этого побережья ясно показывают нам, что король не балует их своей защитой и покровительством. Если вообще во Франции есть король. Не имея никакой более или менее достоверной информации, не может быть и речи о том, чтобы предпринимать поход вглубь страны.

– Что значит, не может быть и речи, сэр?.. – начал было Бьенвиль, но Черная Борода его оборвал:

– То и значит, что хватит попусту болтать на эту тему.

– Вы позволите мне продолжить? – вежливо спросил Мэтер.

– Как вам будет угодно.

– Чем дальше на юг мы плывем, тем благоприятнее кажется обстановка. Из последних новостей, что до нас дошли, господин Бьенвиль, мы знаем, что Испанией теперь правят Бурбоны. Мы же сейчас в Бискайском заливе, и, по моему мнению, нам здесь больше нечего делать, мы должны держать путь в сторону Испании. Нашей первейшей задачей было выяснить, что стало с нашими странами, но давайте будем честными перед самими собой. Сейчас самое важное, как для английских, так и для французских колоний, найти торговых партнеров, и не суть, кто ими станет – Франция, Испания или Португалия. Корабли, на которых мы с вами плывем, составляют более половины того, что имеет Северная Америка. Если мы потеряем эти корабли в каком-нибудь безрассудном предприятии, то поставим под угрозу жизнь людей в наших колониях. И ради чего? Только чтобы узнать, какие осколки уцелели от Англии и Франции? Мсье, если мы найдем большой порт, где есть люди и кипит жизнь, мы узнаем все, что нам нужно. А если не найдем, то не стоит предпринимать заведомо тщетных попыток проникнуть вглубь страны.

Бьенвиль еще какое-то время продолжал смотреть на карту, разложенную перед ними, затем он вынул трубку изо рта и сказал:

– Я принимаю вашу точку зрения. Теперь наша главнейшая задача – найти цивилизованный порт.

– Все с этим согласны? – спросил Мэтер.

– Да, – ответил Черная Борода.

– Это кажется вполне разумным, – поддакнул Красные Мокасины.

Когда все стали расходиться, Мэтер наградил Красные Мокасины суровым взглядом, и уже не в первый раз за последнее время.

– Преподобный отец, – заговорил индеец, когда все вышли, – вы хотите задать мне какой-то вопрос?

– Я давно намереваюсь с тобой поговорить, – признался Мэтер, слегка вскидывая голову, будто защищаясь от Красных Мокасин, который застал его за неблаговидным занятием.

И индеец почувствовал некоторую растерянность, словно он вновь опустился в нижний мир и стоял лицом к лицу с ока нахолло.

Красные Мокасины помнил слова духа о том, что между индейцами и белыми существует связь, и он подумал, как в мире порой неправильно устанавливаются связи.

– О чем вы хотели со мной поговорить? – спросил Красные Мокасины.

– О невидимом мире и о твоей с ним связи.

Красные Мокасины удивился:

– Но, мне помнится, мы с вами уже говорили на эту тему. Или я все еще кажусь вам неблагонадежным?

– Я человек науки и честно признаюсь, что был не совсем прав в том нашем с тобой разговоре. Я видел твоего духовного двойника.

– Вы способны их видеть? Вы видели мое дитя Тени?

– Да, я видел, как ты выпустил демона, чтобы он сломал решетку у нас над головой, – ответил Мэтер с каким-то странным блеском в глазах. – Я предупреждал тебя, мой друг. Ты прокладываешь себе дорогу в ад.

Красные Мокасины вздохнул:

– То, что вы видели, преподобный отец, вовсе не мой духовный двойник в том смысле, как вы это понимаете. Это всего лишь дитя моей собственной тени.

– Что за чушь ты городишь?

«Как все это нелепо, – подумал про себя Красные Мокасины. – Этот человек берется рассуждать о невидимом мире, а сам даже не понимает, чем дитя Тени отличается от духовного двойника».

– Каждый человек, будь то мужчина или женщина, состоит из трех вещей, – начал Красные Мокасины, – по крайней мере в земной жизни. Этими тремя составляющими являются плоть, шиломбиш и шилап.

Мэтер скривил губы, будто собирался сделать критическое замечание, но потом вдруг сказал:

– Объясни, пожалуйста, что означают эти слова.

– Шилап – это душа, суть человека, его вечное начало. Когда человек умирает, она уходит в сторону заходящего солнца. – Шиломбиш – это тень, наше собственное отражение. Шиломбиш может удаляться от человека и бродить сама по себе. Ихт ахолло отправляют ее исследовать дальние земли или разделяют ее на несколько частей, когда им нужны помощники.

– Невероятно, – сказал Мэтер. – Ты, по всей видимости, говоришь о пластичном духе, не так ли?

– Пластичном духе?

– Да, это дух, который Господь дает каждой созданной им твари и которым она пользуется для того, чтобы жить. Ангелы, демоны и некоторые люди могут подчинить этот дух своей воле. Ты читал об этом?

– Мой народ очень давно знает о том, как пользоваться тенью. С ее помощью мы защищаемся от ведьм, колдунов и от тех злобных духов, которые порождают их.

– Я знаю, ты веришь в то, о чем говоришь, – сказал Мэтер. – Но этому вас научил сам дьявол, и вы пользуетесь его знаниями, принимаете его помощь, даже не подозревая об этом. Я очень благодарен тебе за то, что ты нас всех спас. Это был в высшей степени благородный поступок, и не важно, что ты пользовался дьявольскими силами. Твой поступок убедил меня в том, что ты будешь помилован нашим Господом, несмотря на происки сатаны.

– Чего вы от меня хотите?

– Раскайся, сын мой, проси у Господа прощения и милости. Я помогу тебе обрести Бога в душе.

Красные Мокасины мрачно усмехнулся:

– А что если для спасения ваших жизней я вам вновь понадоблюсь?

– Я бы предпочел, чтобы ты в первую очередь спас свою душу, а не мою жизнь, – сказал Мэтер, но как-то особенно, и это заставило Красные Мокасины напрячься. Он почувствовал, что за словами священника стоит нечто большее, они таят некую угрозу, хотя лицо его оставалось спокойным, даже приветливым.

– Поверьте, преподобный отец, я бы с превеликим удовольствием прекратил общение с невидимым миром. По правде сказать, мне это не доставляет слишком уж большой радости. Но если мне придется расстаться со своими защитниками, если я перестану создавать из шиломбиш дитя Тени, которое спасает меня от бед, то я очень скоро попаду в руки дьявола, о котором вы говорите, и он утащит мою бессмертную душу в Землю Мрака. И она будет бродить там беззащитная и несчастная.

– Господь способен простить даже твою связь с дьяволом. Какие бы греховные мысли дьявол тебе ни внушал, это не твои собственные мысли. Святой молитвой ты можешь вырвать себя из лап поганого.

Неожиданно Красные Мокасины почувствовал приступ безудержного раздражения. Неужели он так плохо говорит по-английски, что этот человек не понял ни единого слова из того, что он ему сказал?

– Спасибо, преподобный отец, что вы так обо мне печетесь, – сухо произнес он, давая понять, что не намерен продолжать беседу. – Я подумаю обо всем, что вы мне сказали.

– Подумай, пожалуйста. Я готов направить тебя на путь истинный и оказать помощь в твоей борьбе с дьяволом. Не заставляй меня применять к тебе более суровые меры. Я исполнил свой долг и предупредил тебя, я был с тобой честен и откровенен. В дальнейшем все зависит только от тебя.

Он ушел, а Красные Мокасины остался в каюте, глядя в пустоту, будто там мог увидеть запечатленную угрозу, будто она была некоей материальной сущностью.

7

Вино, бокал и две капли воска

Даже с закрытыми глазами она все видела, хотя это было не совсем обычное видение. Исчезло тяжелое, затянутое облаками небо, высокая, достигающая коленей трава на вершине холма, печальные силуэты надгробий, таящие извечную загадку.

За две последние недели она очень много узнала. Но это знание породило столько вопросов, что она не успевала находить на них ответы. Она вновь открыла глаза – свои настоящие глаза – и снова могла различать в книге буквы и строчки, видеть которые невозможно, когда вглядываешься в живую природу написанного. Когда погружаешься в смысл написанного.

«То, что видят физические глаза человека, лишь поверхность сущего, его подобие. Но они не способны узреть самого истинного, только свет, им отраженный, скорость движения и угол преломления которого определяют цвет и яркость. Так просто сказать, что молекула вещества состоит из четырех атомов, но совсем другое дело это увидеть, словно ты не человек, а ангел, и понять, что сами атомы из себя представляют.

Моя новая рука чувствует эфирные соответствия природы. Когда я смотрю на камень, я вижу не свет, от него отраженный, и не атомы, его составляющие, но эфирные ферменты, коими атомы оплетены. Возможно, именно поэтому каждый предмет имеет внешний вид, похожий на песок, подпрыгивающий на барабане, в который ударяют, или на едва уловимый звук камертона. Будто предмет есть, и будто его нет. Другой любопытный аспект моего нового зрения заключается в том, что я вижу структуру вещи. Мир предстает гравюрой, созданной Богом с помощью пера и чернил. Я должна заключить, что даже с новой рукой – этой manus oculatus – я не могу воспринимать вещи такими, какими они в действительности являются, но они должны открыться мне посредством цифр, мне известных.

Например, ночью я вижу звезды, хотя облака могут скрывать их от моих бренных, как и все тело, глаз. Они не ярче и не тусклее, а лишь более или менее массивные, окруженные ореолами радуг и волн, которые сплетаются в невообразимые рисунки, но которые тем не менее похожи на рисунки из „Трактата о Свете” Гюйгенса. Созерцая Юпитер, я представляю себе узлы, которыми связаны вместе все его спутники, и представляю Солнце, чья невероятно длинная рука держит в кулаке короля всех планет.

И я вижу malakim, по крайней мере тех, что посещали Креси, а также и меня. Они имеют весьма странную наружность, подобно Юпитеру, они являются частью всеобщей гармонии и существуют отдельно от нее, можно сказать, они системы в себе, и при этом более хаотичные, чем вся природа, и более разнородные. Но вместе с тем я не вижу у них никакой внутренней структуры, никаких исчислений, вложенных в них ангелами. И становится совершенно очевидно, что они не являются сущностями, состоящими из атомов, в их основе – эфир и ферменты, лишенные вещества или содержащие его в самых малых количествах. Те malakim, которые видимы человеческим взором, такие как пламенеющий глаз, сопровождавший Густава, становятся таковыми за счет втягивания в свою пустоту вещества, как, например, человек вдыхает в легкие табачный дым.

Они предложили мне свою помощь и показали, как видеть посредством моей восстановленной руки, они общаются со мной посредством этой руки. То, что они показывают мне, чудесно настолько, что не поддается описанию, но я должна быть очень осторожной, поскольку, несмотря на все происходящее, я все еще боюсь за все это быть проклятой и низвергнутой в ад. Я не могу поверить, что наша Вселенная существует без Бога, как то утверждает „Корай”».

Она еще некоторое время сидела на вершине холма, рассеянно поглаживая настоящей рукой свою новую, такую странную руку, и пыталась понять, какая же из них связана с ее собственным сердцем. Ее новые открытия давали ей такую радость, какую она знала только в детстве. Но радость все же не была абсолютной. Казалось, что-то не так, но что, она не могла определить. Это было похоже на чувство, которое возникает, когда ты даешь человеку то, чего он не заслуживает.

Но даже и такое объяснение не было полным.

И в следующее мгновение она все поняла. Вот если бы ее попросили отгадать чудесную тайну – одну из тех, которую, услышав, ты понимаешь, что способен разгадать, лишь бы было предоставлено для этого несколько минут, – а затем какой-нибудь простак, случившийся рядом, поспешно выскакивает со своими предположениями, и истинный ответ затуманивается и ускользает. И ты чувствуешь себя ограбленным, униженным, оскорбленным. Наконец, разобравшись со своими чувствами, она поняла, насколько глупы все ее терзания. Можно изучать небеса, глядя на них невооруженным глазом, но если телескоп облегчает задачу, глупо от него отказываться.

Она встала, с нижней юбки опала прилипшая жухлая трава. Ее окружали молчаливые надгробия, и плыл в воздухе колокольный звон – звонили колокола близлежащей церкви. Она стояла в нерешительности, не зная, в какую сторону ей пойти. Ее вывел из замешательства веселый свист. Она обернулась и увидела Эркюля д'Аргенсона, поднимающегося к ней на вершину холма.

– А, вот вы где, – выкрикнул он, но ветер отнес в сторону звук его голоса. – Как здесь пахнет цветами!

– Я не вижу здесь цветов, – сказала Адриана, обводя вокруг рукой.

– Просто они уже все отцвели, и ветер унес их лепестки, – ответил д'Аргенсон.

Он подошел уже совсем близко, так что она слышала, как шелестит у него под ногами трава. Его темно-зеленый камзол был наполовину расстегнут, он чувственно, полной грудью вбирал в себя свежий деревенский воздух.

– Мсье, по манере изъясняться я бы сказала, что вы большую часть жизни провели в Версале, но я не помню, чтобы я вас там видела. Хотелось бы мне знать, где еще учат так ловко и искусно вести сладкозвучные речи?

– Представления не имею, о чем это вы. Вы хотите сказать, что вас удивляют мое остроумие и изящество речи?

– Увидеть цветок во мне – это не просто остроумие.

Он засмеялся, грозя ей пальцем. Он подошел совсем близко и остановился.

– Поиграем в придворных?

– Как вы это себе представляете?

Он отступил назад и театральным жестом приложил руку к груди.

– Вы как прекрасный цветок, – сказал он.

– Ах, что вы! – в тон ему ответила Адриана.

– Нет, нет, вы истинный цветок!

– Мне не известно, что значит быть цветком, расскажите и дайте почувствовать это, – продолжила она игру.

– Ваши щечки пылают подобно розам, мадемуазель. А трепетание вашей нежной груди может сравниться лишь с трепетом лепестков лотоса, а все остальное… Отвергая мои восторги, вы лишь еще больше заставляете меня их расточать, – сказал он.

Она рассмеялась:

– Вы превзошли меня в своих речах, мсье. Я всего лишь думала, что вы преувеличиваете восторги на мой счет, но вы открыли мне мою истинную природу, и я вас за это покорно благодарю.

Теперь он засмеялся:

– Вы позволите взять вас под руку, мадемуазель?

– Если вы ограничитесь только этим, мсье д'Аргенсон.

Он вновь засмеялся и взял ее под руку.

– Я не хитрая лисица, мадемуазель, а всего лишь преданная и упрямая охотничья собака. Куда вы держите путь?

– Даже не знаю. В деревне никого нет.

Он кивнул и сделался серьезным.

– Да, вероятно, жители прячутся где-то поблизости, их дома не похожи на давно покинутые жилища.

– А люди герцога? Они не…

Д'Аргенсон пожал плечами:

– Пока что они соблюдают строжайшую дисциплину. Они не будут заниматься мародерством, ну… если только по мелочам. Но я боюсь, прежде чем наш поход закончится… Нам нужно будет перевалить через горный хребет, а когда провиант на исходе и всех охватил страх – в таких ситуациях даже самые добродетельные мужи ломаются.

– Да, к сожалению, – тихо произнесла Адриана, – и женщины тоже теряют свое лицо.

Она ощутила легкое пожатие его руки.

– Я даже вообразить не могу, что вы способны были совершить нечто такое, что не знает прощения.

– Вероятно, вам просто не хватает воображения.

– Мадемуазель, – сказал он с теплотой, которой она никак от него не ожидала, – может быть, мне недостает воображения, но у меня есть большее – разум. И я повторяю то, что уже сказал: я представить не могу и не слышал ничего подобного, чтобы вы совершили нечто такое, чего вам стоит стыдиться.

– Видно, вы, мсье, недостаточно чувствительны к нормам морали, и оттого вас не мучают угрызения совести.

– Это верно. Ну и что это меняет?

– Ничего. Просто ваша доброта является лишь формой проявления вашей хитрости и корысти. Но поскольку внешне это похоже на доброту, я готова сказать вам за нее спасибо. – И ее поразило то, что, когда она улыбнулась – улыбнулась по-настоящему, а не по привычке деланно, у нее на глаза навернулись слезы.

– Вы сегодня ужинаете с герцогом? – спросил он.

Адриана только кивнула, нахлынувшие чувства лишили ее дара речи. Со склона холма их взорам открылся лагерь, разбитый внизу, в долине рядами стояли палатки, сгрудились в кучу повозки и лошади бродили окрест не привязанные.

– А я, к сожалению, – продолжал д'Аргенсон, – вынужден с кавалерией выехать вперед, нужно проверить дорогу. Будьте внимательны и любезны с герцогом, моя дорогая. Он еще совсем ребенок, и у него такое нежное сердце, не то что у нас с вами.

– Я знаю это, – похлопала его по руке Адриана.

Подойдя к своей палатке, она увидела Креси, стройную, как тростинка, в зеленом шелковом платье, она стояла, прислонившись палатке. Креси встретила встревоженно нахмурившуюся Адриану победной улыбкой.

– Вероника, ты ведешь себя неразумно. Разве доктор разрешил тебе совершать прогулки?

– Доктор был бы рад, если бы я все время лежала и спала, так бы он чувствовал себя спокойнее. Но у меня перед ним нет никаких обязательств, – ответила Креси. – Ко мне возвращаются мои силы.

– Только не надо излишне напрягаться, а то они вновь тебя покинут.

– Не бойся за меня. Мое здоровье меня саму очень волнует. – Она чуть прищурилась. – Ну а как ты и… и наши друзья?

– Я попробовала провести некоторые исследования, – ответила Адриана. – То, что они дают, просто чудесно. Я получаю так много, что все время думаю, какую же с меня за это потребуют плату.

– Будь я на твоем месте, я вела бы себя очень осторожно. Подобно мне, ты должна совершать с ними пока что небольшие прогулки, постепенно привыкать к своему новому состоянию. Но я не чувствую с их стороны никакого обмана. Они присягнули тебе на верность.

– Мне тоже так кажется, – согласилась с ней Адриана.

– Я думаю, они уже доказали свои благие намерения.

– Да? И как? Умоляю, скажи мне.

– Я уже говорила, что им трудно нас убивать напрямую, но возможно. И будь они злобной природы, то мы с тобой уже давно были бы мертвы.

– Но ведь они же не убили нас тогда, когда могли, до того, как мы стали настоящими друзьями.

– Они не трогали тебя до тех пор, пока пользовались тобою для осуществления своих планов. А когда ты их расстроила своим неправильным поведением, то они сразу к тебе переменились. Разве ты этого не почувствовала? Разве Густав не делал совершенно явственных попыток тебя убить?

– Все верно, – согласно кивнула Адриана. – Мне бы хотелось верить, что у моих malakim добрые намерения и что они выполняют волю Бога. И если им можно доверять, то нет предела тем знаниям, которые я могу от них получить. И все же мне хотелось бы знать, какую же выгоду для себя они видят в этом.

– А разве ты этого не понимаешь? Они не видят мира материального, так же как мы не видим мира эфирного. Через тебя они видят наш мир. И получается, что ты помогаешь им в борьбе с их злыми собратьями. И если те нас сейчас обнаружат, они увидят, что мы под надежной защитой. – Креси улыбнулась и тронула руку Адрианы. – Со временем все твои сомнения рассеются, – сказала она. – И, знаешь, ты научилась улыбаться по-настоящему, а не той замороженной, фальшивой улыбкой, которую носила, как наклеенную, в Версале.

– Просто есть чему улыбаться, – призналась Адриана. – Мы сыты, одеты и находимся хоть в относительной, но все же безопасности. Мой сын здоров, и у него появилась возможность жить нормальной жизнью, а мой хороший друг Вероника, похоже, идет на поправку! У тебя хватит сил поужинать с нами?

– С тобой и герцогом? Думаю, нет. Я уже сейчас чувствую себя уставшей. Ты права, мне не стоит переутомляться.

– Я рада, что к тебе вновь вернулся разум, хотя я уверена, что герцог был бы рад твоему обществу.

– Я больше чем уверена, что ты и одна не заставишь его светлость скучать. Он явно положил на тебя глаз.

Адриана кивнула:

– Я знаю.

– Будь осторожна. Он наш покровитель и благодетель, но он так юн и таких благородных кровей, все это делает его склонным к ревности, ярости и к своенравным капризам.

– Как всегда, твои замечания неоценимы, – сказала Адриана, кладя свою руку на руку Креси. – Хотя господин д'Аргенсон тебя опередил, он уже прочитал мне лекцию на этот счет.

Креси скривила губы:

– Разумный человек этот господин д'Аргенсон. К тому же привлекательный мужчина, я слышала о нем много хорошего. Возможно, когда я совсем окрепну…

Адриана легонько хлопнула ее по лбу:

– Голова садовая! Тебе лучше попридержать в узде свои страсти, иначе придется вновь передать тебя на попечение доктору.

Креси болезненно улыбнулась:

– Это одни лишь слова, и не более. Ты не могла бы проводить меня до постели, до моего одинокого ложа…

Очевидно, Адриана выпила слишком много вина, равно как и герцог. Но, будучи довольно пьяным, он все же не утратил своей очаровательной наивности, и не было ничего ужасного в том, что он щедро оказывал такие знаки внимания, которые можно было бы принять за пробное ухаживание. Слегка неровной походкой вернувшись в палатку, Адриана нашла Креси крепко спящей, и даже свет свечи ее не потревожил. Адриана достала формулу, над которой работала, – ту самую, что вернула ей руку, – просмотрела ее и впала в отчаяние. Каждый раз, когда она возвращалась к этой формуле, та казалась ей все более бессмысленной. Там, в Лоррейне, она была уверена, что сумеет восполнить недостающие ее части, совершенно ясно поймет, как была восстановлена ее рука и каково истинное значение формулы. Сейчас, пьяными глазами глядя на страницы, на знаки и символы, так хорошо знакомые и вместе с тем таинственные, ей почему-то показалось, что все это изначально неправильно. Если malakus дал ей руку, то ее видение сотворения руки посредством формулы – чистейший бред. В таком случае все ее умозаключения в корне неверны, они порождены не здравым смыслом, а горячкой мозга. И прежде чем вновь окунуться в плотное облако неосвоенных и неосознанных знаний, сквозь которое продираешься, опираясь на интуицию и логику, необходимо осмыслить открытия сегодняшнего дня. В конце концов, метод Ньютона доказывает, что наблюдение и эксперимент превосходят все самые изощренные теоретизирования. С чего же ей начать рассуждения? Сразу трудно сообразить.

Она вышла из палатки и первые несколько минут наслаждалась прохладным, свежим воздухом и легким ветерком. Затем она подняла руку, заставляя многочисленные глаза открыться и увидеть. И мироздание открылось перед ней, и она начала поиск ангелов. Очень скоро она нашла одного, он был совсем рядом. Раньше, до того как она потеряла свою настоящую руку, она уже видела двух, подобных ему. Один в виде огненного глаза в центре туманного облака, а второй – существо с черными крылами. Они оба были доступны ее обычным человеческим глазам. Но тот, что был виден ей сейчас, никогда не являлся ей в материальной форме. Ее manus oculatus видела его как два конуса или рога, у основания соединенные вместе, а ближе к концам очертания их расплывались.

– О джинн, какова твоя природа? – спросила она.

Вопрос прошел сквозь ее manus oculatus, и пальцы завибрировали, подобно тому, как рождается рябь на гладкой поверхности воды, если в нее окунуть пальцы и пошевелить ими. Казалось, рука ее работает как философская ртуть преобразовывает грубые вибрации плотной материи в тонкие вибрации эфира.

Ответ пришел тем же самым образом, резонанс возник в области между кончиками пальцев и мозгом, зазвучал голос – ее собственный голос. Из него рождался смысл. Существо не имело своих собственных физических органов – легких, языка – для воспроизведения звука, точно так же как Вселенная проявляла себя для нее в понятных ей цифрах и символах, так и эфирная сущность говорила с ней ее собственным голосом. Однако этот «свой» голос звучал сверхъестественно.

– Я преобразовываю и транслирую, – сказал голос. – Я создаю гармонию.

– Что это значит?

– Между двумя противоположностями я создаю разрешение.

– А, понятно, ты осуществляешь посредничество.

– Это твое собственное определение того, что я делаю.

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Оджинн, – ответила сущность.

Это было не удивление, а нечто непонятное, что пробежало мурашками по ее спине.

– Это я так к тебе обратилась, – сказала Адриана. – Я назвала тебя джинном за твой фантастический вид. Но как тебя зовут на самом деле?

– Меня зовут Джинном, – эхом отозвалась сущность.

Имена, как и видимый образ, как и звук голоса, исходили из нее. Но разве не есть это обычное безумие?

– Если я призову тебя этим именем, ты придешь?

– Да.

– Почему ты здесь, Джинн?

– Чтобы служить вам, мадам.

– И в чем заключается твоя служба?

– Вы приказываете, я исполняю.

Адриана закусила губу и на мгновение задумалась. Все это время она использовала сущности в качестве окуляра, сквозь который она разглядывала эфирный мир. Но есть ли иной способ с ними взаимодействовать? Могут ли они быть для нее ступкой и пестиком, тиглем? Сущность осуществляет посредничество – это может стать основополагающей идеей в науке. Вода, например, не может растворить медь. Эти два элемента настолько разнородны, что не могут проявлять сродство. Но если медь вначале растворить в сере, то полученный раствор может соединяться с водой. Сера выполняет в преобразовании роль посредника, она создает промежуточное вещество между ферментами меди и воды. Ее рука, например, выполняет роль посредника между звуковыми колебаниями и эфирными созвучиями, и так далее. Посредничество, по сути, создает сродство или притяжение между веществами, предметами и явлениями, где оно изначально отсутствовало. Однако большинство естественных посредников имеют весьма ограниченные пределы действия, они могут образовывать связи между двумя, максимум четырьмя веществами. Философская ртуть является сильнейшим посредником, поскольку она изменчива по своей природе и может осуществлять передачу любой гармонии или устанавливать то сродство, которое требуется. Именно на основе философской ртути работают большинство научных приборов и устройств, не имеет значения, предназначены ли они для сложной трансмутации или обычного превращения жидкости в ее иную природную форму – пар. Является ли видимая ею сущность чем-то вроде живой философской ртути? Какова ее природа?

Она вспомнила отрывок из книги Ньютона, в которой он пытался объяснить движение мышц. Он писал, что дух жизни, находящийся в живых существах, по сути своей выполняет роль посредника между эфиром и грубыми, физическими сокращениями мышц. Может быть, и этот malakus есть нечто подобное? Один из тех духов, что оживляют живые существа, но при этом сами не имеют тела или имеют его очень малой плотности?

Нахмурившись, она вернулась назад к себе в палатку, взяла свечу, с полу подняла бокал, наполовину наполненный вином. В бокал капнула несколько капель воска, они, застыв, плавали, как два крошечных острова.

– Вот смотри, – сказала она, – ты можешь стать посредником между этими двумя веществами?

– Если ты сделаешь возможным для меня увидеть эти вещества, то я попробую, – ответил Джинн.

– Хорошо.

Она закрыла глаза и через руку сконцентрировала свое внимание на бокале, вине и каплях воска. Они предстали в ее сознании как отдельные образования, разделенные между собой оболочкой или стеной, но в то же самое время соединенные тысячей волновых созвучий, таких как гравитация, магнетизм, и многих других, названий которых она еще не знала.

Прошло несколько долгих минут, и она уже начала терять терпение.

– Это довольно сложная задача, – признался Джинн.

– Понимаю.

«Надо было начать с чего-нибудь более простого, например, с воды и меди, с олова и свинца или еще чего-нибудь в этом роде», – подумала Адриана.

Послышалось шипение, и над бокалом поднялся пар, а сквозь тело кости ее руки засветились желтовато-белым сиянием, похожим на солнечный свет.

– Я не могу преобразовать все, – сказал Джинн. – Кое-что будет потеряно.

– Хорошо, – рассеянно согласилась Адриана. – Я вижу пар. Но, Боже правый… – Глаза ее расширились, когда она увидела серый студенистый комок, который только что был вином, бокалом и двумя каплями воска.

8

Охота

Бен застонал, ему показалось, что какой-то глухой шум рождается в его голове и бьет по барабанным перепонкам. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку.

Сознание медленно выползало из царства сна, и он наконец догадался, что это стучат в дверь. Чертыхаясь, поднялся – все еще пьяный – и убрал задвижку с маленькой алхимической лампы, стоявшей у изголовья.

Еле продрав глаза, он различил на часах цифру «6».

Спал всего-то четыре часа. Бен протер глаза и, несмотря на такой короткий сон, понял, что чувствует себя вполне бодро. Воспоминания о вечере, проведенном с Ленкой в Математической башне возле телескопа, придавали ему сил, внушали безграничную уверенность и оптимизм. Сегодня, во благо или нет, но он узнает, что за тайну Ньютон скрывает от него, и тогда уже он решит, что ему делать.

Но кому в такую рань взбрело в голову барабанить в дверь?

Может быть, Ленка? Вдруг Ньютон ушел сегодня пораньше. Кто знает, может, у нее появились какие-то причины увидеться с ним…

Улыбаясь посетившей его мысли, он быстренько натянул льняную рубашку, белый шелковый камзол и черные испанские кюлоты. Перед ней ему ни в коем случае нельзя показываться в неглиже. По крайней мере не сейчас. Причесав волосы, он рысью подлетел к двери и распахнул ее.

Два ливрейных лакея императора вежливым поклоном ответили на его широкую улыбку.

– Доброе утро, герр Франклин, – сказал стоявший впереди. Бен узнал его лицо, но имени не мог вспомнить. – Император желает, чтобы вы приняли участие в охоте.

– Когда?

– Выезд ровно в семь, сэр.

– Выезд? Куда выезд?

– В охотничьи угодья, господин.

– Я… – Он выругался про себя. Слишком поздно сказаться больным, больные с такой сияющей улыбкой двери не распахивают. – Мне вначале нужно получить разрешение моего учителя.

– В этом нет надобности, – сказал лакей. – Разрешение вашего учителя ничто по сравнению с волей императора, к тому же сэр Исаак тоже едет на охоту.

– А-а-а… – Он судорожно соображал, что же ему делать. Ленка придет в десять часов, и что она подумает, если его не будет? Она может посчитать свою часть договора тем самым выполненной, и что тогда? Черт бы побрал этого императора! – В таком случае в семь часов я к вам присоединюсь. – По крайней мере он попробует ее разыскать и предупредить.

– Нам приказано вас сопровождать, сэр. Портной прислал вам костюм для охоты.

Из-за спины первого выступил второй лакей и протянул ему сложенную стопкой шерстяную одежду.

Бен уставился на нее и не знал, что сказать.

– Хорошо, я надену костюм, – наконец промямлил он.

Он печально наблюдал, как вода стекает с полей его треуголки. Рассвет они встретили уже в лесу, их приветствовало серое, пасмурное небо, и день получился не лучше: свинцовые тучи низко висели над головой. Вскоре пошел дождь. Он лил и сейчас. Бен снял треуголку и вместо нее надел более подходящую для такой погоды шляпу, на гриву лошади из треуголки вылился поток воды. Целая река.

– День такой чудесный, чудесней не бывает, – донесся сердитый голос Роберта. Он стоял в нескольких ярдах от Бена.

– Глупость несусветная отправиться на охоту в такую погоду, – согласился с ним Бен. – Что это…

Он вдруг замолчал. На расстоянии выстрела рядом никого не было видно, кроме Роберта и Фриска, но Бен по-прежнему не доверял Фриску, и дойди до ушей императора то, что он собирался сказать, он имел бы весьма жалкий вид. И Бен счел разумным сменить тему разговора:

– У тебя есть хоть малейшее представление, как нужно себя вести на охоте?

Белозубая улыбка Роберта сверкнула сквозь две дождевые завесы, образованные потоками воды, стекавшими с полей их шляп:

– Ну конечно! Я большой специалист в великосветских развлечениях, я охотился с французским королем, с русским царем, с персидским пашой и должен заметить, что все эти охоты ничем не отличаются от тех, что проходят при дворе в Германии.

– Из чего следует, что ты тоже ничего не смыслишь в охоте.

– Именно так. Откуда мне знать, как охотятся короли и императоры? А что вы скажете, капитан Фриск? Каковы ваши познания в этом деле?

Фриск пожал плечами:

– Я уже давно этим делом не занимался. Когда-то мальчиком я охотился с мушкетом, но убивать с таким оружием очень легко, и потому я счел это занятие совершенно бессмысленным. Это забава для людей слабых, трусливых и толстых.

– И с чем же вы тогда охотились? – спросил Бен.

– С рогатиной, – ответил Фриск.

– С рогатиной? Но как же можно рогатиной убить оленя?

– Оленя нельзя, – согласился Фриск, – а медведя можно.

– Понятно, – сказал Бен. – Так что никто из нас не знает, что такое охота.

– Вы хотите сказать, что я лгун, сэр?

Бен открыл рот, чтобы отпустить колкость, но вдруг заметил, что Фриск вовсе не шутит. И он тут же вспомнил, что совершенно ничего не знает об этом человеке, хотя видел, насколько опасен он может быть.

– Нет, сэр, – сказал Бен. – Мне только показалось, что вы шутите, но теперь я вижу, что вы говорите правду.

Суровое выражение лица Фриска сменилось улыбкой:

– Это верно, у вас нет резона верить моим рассказам. Но скажите, что бы вы хотели узнать об охоте?

– Да что вообще от нас требуется? Надеюсь, вилы нам не вручат.

– В каждой стране, при каждом дворе охота проводится по-разному. Французы выезжают на охоту верхом с пиками и мечами. А далее они следуют, как мне думается, шведской традиции и преследуют зверя пешими. Думаю, они и мушкетами пользуются. Загонщики и собаки гонят зверя на стрелков. Король всегда стреляет первым, и если вслед за королем ты стреляешь и убиваешь зверя, лучше сказать, что это он попал, пусть даже его пуля пролетела на расстоянии лье от цели.

– Ха-х, ну такая опасность мне не грозит, – проворчал Бен. – Интересно, а что за зверь нам сегодня попадется.

– А он уже попался, едет впереди нас в клетке, – сказал Фриск. – Я видел. Если не ошибаюсь, это была индийская пантера.

Бен тут же вспомнил виденную им в Оленьем рву пантеру и сопровождавший ее горящий глаз… Он тут же подавил неприятное чувство.

– Ты, Роберт, сто раз прав, – сказал он. – Нас ждет развеселый денечек.

Небо ненадолго перестало лить слезы. К этому времени они как раз и добрались до самого места охоты. Это был лиственный лес, с деревьями, посаженными на довольно большом расстоянии друг от друга и аккуратно подстриженными, – некая имитация дикого леса для удобства и удовольствия его величества. Клетка, о котором упоминал Фриск, стояла с широко открытой дверцей. Около тридцати человек с пиками и совершенно разными выражениями на лицах – от скуки до тревоги – стояли на небольшой лужайке. Это были егеря и императорская охрана. Чуть поодаль от них – небольшая компания, состоящая из императора и его гостей, здесь были помимо самого императора принц Савойский, Ньютон, их лакеи, а также Бен, Роберт и Фриск.

Бен робко взял в руки мушкет, который ему вручили. Мушкет оказался тяжелее, чем он ожидал. В носу у него защекотало от запаха смазки и порохового дыма.

– Вы знаете, как из него стрелять, сэр? – спросил его егерь.

– Да, – ответил Бен, совершенно в этом не уверенный.

– Хотите, чтобы я вставил запал? – снова спросил егерь.

– Да, пожалуйста. – Бен внимательно наблюдал, стараясь запомнить, сколько пороха надо засыпать за один раз, затем взял мушкет и отсыпал себе нужную порцию.

Где-то далеко в лесу послышался ужасный шум, точно нещадно колотили в сковородки. У Бена возникло ощущение, будто ему на шею накинули петлю и затягивают ее.

Император пошел вперед и, к огромному удивлению Бена, хлопнул его по плечу.

– Не робейте, господин Франклин, – сказал он, слегка улыбнувшись. – Горю желанием посмотреть на доблестную охоту человека, выросшего на просторах дикой Америки.

– Иду, ваше величество, – ответил Бен.

– Сюда, – сказал император, указывая в сторону леса. Они пошли вперед, за ними последовали трое лакеев, Роберт и Фриск на уважительном расстоянии. В лесу резко пахло сыростью, воздух был пьянящий и чистый.

– Мечтаю поохотиться в Новом Свете, – продолжал вести беседу император. – Я слышал так много рассказов о диких зверях и непроходимых, девственных лесах Америки. Правду говорят, что речку в Америке можно перейти по спинам огромных рыб?

– Ваше величество, в Бостоне, где я родился и вырос, ничего такого нет, но слышал, что все это можно найти, если заехать вглубь континента. Сам же я там никогда не предпринимал таких путешествий.

– Ах вот как. – В голосе императора прозвучало некоторое разочарование. – Ну, возможно, после того, как мы вернем себе дорогую и любимую Испанию, я соберусь посетить свои владения в Новом Свете.

Бен кивнул, совершенно не зная, что ответить. Ему так хотелось знать, что же там, в колониях, происходит. Он не упускал ни единой возможности что-нибудь разузнать, но сообщение с Европой было плохое, и он не знал ни о Бостоне, ни о других городах или колониях. Самое удивительное, что прервалось сообщение и посредством эфирных самописцев. Эти чудесные устройства, которые не боялись расстояний и могли связать воедино все уголки земного шара, почему-то прекратили работать. Раньше он неусыпно следил за эфиром, пытаясь выловить там послание любого сорта, и это подтолкнуло его к изобретению удивительного устройства – настраивающегося эфирного самописца. Все остальные самописцы работали в паре, для них стеклодув выдувал кристаллическую пластинку, которая впоследствии разрезалась пополам. Но ни один из эфирных самописцев, сделанных до падения кометы, не работал, функционировали только те, что появились позже. Бен изложил Ньютону свою гипотезу на этот счет. Он полагал, что падение кометы создало в эфире волны. Эти волны вызвали изменения некоторых ферментов, незначительные и неравномерные, в зависимости от их расстояния от Лондона. То есть на пару эфирных самописцев, один из которых, например, находится в Голландии, а другой – в Нью-Йорке, падение кометы повлияло неодинаково, что вызвало нарушение согласованности и вывело их из строя. Но Ньютон эту теорию Бена, как почти все его теории, отверг, назвав беспочвенными рассуждениями.

– Вы знаете, я не так уж и глуп, – неожиданно заявил император.

– Ваше величество?

– Я знаю, я, возможно, выглядел глупо, когда заговорил об Испании. Вы были в Испании, господин Франклин?

– Нет, ваше величество, я еще не имел такого удовольствия.

– Вы правы, побывать там – истинное удовольствие, – заверил Бена император. – Я провел там счастливейшие дни моей жизни. Там солнце светит так ласково, будто медом растекается по телу, теплым и нежным. Кажется, вы можете солнечный свет, как и мед, собрать в горшочек. – Он вздохнул. – Я понимаю, вы считаете, что Испания потеряна для империи если не навсегда, то на очень, очень долгие годы. Но я должен делать вид, что Испания все еще наша, я должен, потому что казаться уверенным – это то немногое, что демонстрирует силу императора, и только императора. Вы понимаете, о чем я говорю? Закон должен устанавливать парламент, и он этим занимается. Война ведется генералами и солдатами, и они не советуются со мной, они самостоятельно принимают решения, ведущие их к победе, или находят смерть на поле боя. Но император – это душа империи, он воплощает в себе ее надежду и ее мечту. Хорошего императора от плохого отличает то, насколько он способен вдохнуть в свой народ эту надежду и мечту. И пусть Испания потеряна для нас, я никогда с этим не соглашусь, вы понимаете меня?

– Конечно, сир.

– Я, возможно, и не такой хороший монарх, каким мог бы быть, – продолжал император, – но я делаю все, что в моих силах. И хотя мы потеряли Испанию, Вену и Венгрию… фактически лишились всего, но Прага и мечта останутся с нами навсегда. – Он повернулся к Бену: лицо напряженное, глаза горят каким-то странным огнем. – Я сохраню Прагу, каких бы жертв мне это ни стоило, господин Франклин. Я непреклонен в этом, вы меня понимаете?

– Да, ваше величество.

– Хорошо. Принц Савойский убежден, что сэр Исаак что-то скрывает от нас, что-то связанное с признаниями русского шпиона. Это правда?

Бен молчал какое-то мгновение, не зная, что ответить, потом покачал головой:

– Сир, я не могу говорить за своего учителя.

– Нет? – Император подозрительно посмотрел на Бена и резко перевел взгляд в сторону леса – что-то соколиное промелькнуло в его лице, похожем на морду печального пса. – Зверь уже близко, но кто может сказать с полной уверенностью, кого выберет смерть – зверя или человека?

– Зверя, смею надеяться, ваше величество, – ответил Бен.

– Надейтесь. Но я скажу вам с полной откровенностью, сегодня на этой охоте погибнут и люди.

Ужас охватил Бена. Он видел, что неподалеку сэр Исаак разговаривает с принцем Савойским. Роберт и Фриск шли сзади, шагах в тридцати, в окружении императорских егерей и охраны. Он вдруг почувствовал себя очень одиноким и беззащитным, несмотря на то что вокруг было столько людей. Он попытался нащупать в кармане ключ от эгиды и с отчаянием понял, что на нем нет камзола.

– Конечно, я постараюсь быть предельно осторожным, – продолжал император. – Мы очень дорожим сэром Исааком, хотя он и не желает с нами сотрудничать. И все же ему будет обеспечена надежная охрана, значительно лучше даже моей собственной.

Бен понял. Сэру Исааку опасность не угрожает, она угрожает ему, Бену. Если Ньютон не желает сотрудничать сейчас, то он может согласиться потом, когда, убив Бена, император продемонстрирует, насколько решительно он настроен.

– Смею надеяться, вы, ваше величество, слегка преувеличиваете опасность, – сказал Бен. Кровь стучала у него в висках, и, несмотря на свежий воздух, он чувствовал, что задыхается.

– Вовсе нет, – тихо произнес император. – Так что будьте осторожны, господин Франклин. Вы мне симпатичны, и моя дочь находит вас очень милым… Я думаю, еще многие юные красавицы в замке и за его пределами придерживаются такого же мнения.

– Я постараюсь быть осторожным, – кое-как выговорил Бен, во рту у него пересохло.

– Вам это просто необходимо.

Они сделали еще несколько шагов вперед, и Бену чудилось уже, что старуха с косой следует за ним по пятам и скалит свой беззубый рот скелета. И Джеймс терпеливо ждет его в том темном доме из сна. И миллионы погибших в Лондоне тянут к нему свои руки, чтобы схватить и утянуть в преисподнюю.

– Два дня назад вы всю ночь провели в обсерватории, как раз после того, как принц Евгений сообщил вам, что с небес на Прагу обрушится смерть. Что вы там делали? Составляли гороскоп?

– Нет, сир. Меня обеспокоили угрозы русского шпиона, и я искал им подтверждение.

– И как же должны выглядеть эти подтверждения? – Шум приближался, загонщики были уже совсем рядом. – Поспешите с ответом, – потребовал император, – сейчас зверь на нас выйдет.

– Я не знаю, ваше величество, я просто рассматривал небесный свод и искал.

Неожиданно Беном овладело спокойствие, будто голова, невзирая на земное притяжение, отделилась от тела и сверху наблюдала за забавной сценой. Когда же это должно произойти? И откуда будут стрелять? Он огляделся по сторонам, сжимая в руке мушкет, чувствуя, что петля затягивается все туже.

– Что-то упало с неба и стерло Лондон с лица земли, – откуда-то издалека донесся голос императора. – Что это было?

– Я не знаю, ваше величество, – солгал Бен.

– Вы в тот момент там находились. Вы жили в Лондоне. Что это было?

– Я не знаю, сир. – Бен дрожал, он понимал, как это глупо, но тело ему не повиновалось, оно повиновалось страху.

– Быстрее отвечайте! – закричал император и вдруг поднял ружье и выстрелил.

Появилась тень огромной пантеры. И в ту же секунду Бен почувствовал знакомое прикосновение. Два года назад в Бостоне он встретил негодяя Брейсуэла на Большом пустыре и впервые тогда увидел компаньона этого колдуна – горящий красный глаз в облаке тумана. И каким-то образом этот глаз прикоснулся к его мозгу. Тогда Бену показалось, что прикосновение произошло случайно. Но именно это прикосновение круто изменило всю его жизнь. Оно подсказало ему, как сделать настраивающийся эфирный самописец, а это повлекло за собой череду всех последующих событий.

И вновь он почувствовал это чужеродное, лишающее сил прикосновение, и он вдруг увидел Бена Франклина со стороны – блеклую тень в костюме охотника и с мушкетом в руке. Рядом с ним императора, от дула его ружья вверх поднимался дымок. Позади его блеклой тени, на расстоянии ярд, не более, человек нацелил свой пистолет прямо ему в затылок.

Он сделал еще несколько шагов и упал на раскисшую от дождя землю. Раздалось несколько выстрелов, но он уже откинул тяжелый мушкет в сторону, ноги сами его подняли и понесли между деревьями вглубь леса. Он бежал, не оглядываясь, достиг обрывистого берега и бросился вниз. Рядом что-то пронеслось с жужжанием, будто шершень пролетел. Он запутался в лозах дикого винограда, но быстро вырвался из плена и побежал дальше.

Он бежал и бежал. Страха уже не было, вместо него – злость и яростная устремленность. Сейчас он пожалел, что у него нет мушкета, он бы заставил по крайней мере одного из этих лакеев заплатить за свою подлую службу такому вероломному императору.

Но вряд ли этот чертов мушкет, который ему вручили, был заряжен.

Он сменил направление, пытаясь вспомнить, с какой стороны движутся загонщики, чтобы не выскочить прямо на них в поисках Влтавы. Река должна быть где-то поблизости. Он был хорошим пловцом, лучше всех, кого он знал. Если ему удастся переплыть реку живым и невредимым, то шансы остаться в живых у него увеличатся. Но как найти реку?

Он огляделся вокруг, пытаясь понять, в какой стороне деревья более редкие. И побежал туда, где, как ему показалось, белел просвет. Вновь полил дождь. Это его обрадовало – за пеленой дождя его будет труднее разглядеть.

Его лихорадочное возбуждение немного улеглось, когда под ногами зачавкало. Он догадался, что попал в болото. Еще несколько шагов, и он провалится, окунется в болотную жижу и начнет захлебываться. Он повернул в противоположную сторону, прислушиваясь, пытаясь определить, есть ли за ним погоня. Но его собственное хриплое дыхание, громкие удары сердца и шум дождя заглушали все остальные звуки.

Вначале он ничего не видел, но потом различил два темных силуэта. Бен застонал и припал к сырой земле. Если один из них подойдет довольно близко, то он сможет убить его. Но Бен не особенно обольщался этой призрачной надеждой.

– Бен! – долетело до него сквозь шум дождя. – Бен, ради бога, отзовись!

Он моргнул, стряхивая воду с ресниц. И рассмотрел в неясных силуэтах Роберта и, кажется, Фриска. Но вот вопрос, можно ли им доверять?

Он оглянулся назад, в сторону болота, – отступать некуда. В эту минуту послышались крики и лай собак.

– Эй, Роберт, – окликнул Бен.

Пара прислушалась, потом рванула через кусты в его сторону.

– Ты ранен? Ушибся? – сыпал вопросами Роберт.

– Нет, все в порядке.

Фриск нетерпеливо махнул рукой:

– Сюда, иначе они нас найдут.

– Ты знаешь этот лес?

– Нет, но я знаю, как ориентироваться в лесу, и знаю тактику отступления.

– Отступление… это звучит лучше, чем «бежать, как испуганный заяц».

Фриск усмехнулся:

– Правда? Ну, тогда вперед!

И они втроем припустили рысью.

– А где все остальные преследователи? – спросил Бен несколько минут спустя. Им вновь овладело подозрение.

– Пантера задала им жару. Она бросилась прямо на императора, так что не остановить, это было последнее, что я видел.

– И вы двое побежали за мной?

– Мой же друг ты, – бросил на бегу Роберт, – а не император. – Он помолчал. – Да и Фриск видел, как они хотели тебя убить. Стрелявший в тебя мертв, – добавил он. – Его уложили сразу же после выстрела. Как ты догадался упасть? Вышел хороший трюк.

– Да я и сам не знаю, как так вышло. Император был настолько откровенен, что я догадался об их планах.

– Думаю, он тем самым допустил ошибку.

Они поднялись на берег, внизу текла Влтава, поверхность которой нещадно решетили капли дождя.

– Вы плавать умеете? – спросил Фриск.

– Конечно, – ответил Бен.

Роберт только пожал плечами.

– Если мы успеем отплыть хотя бы на сотню ярдов, то нас уже никакая пуля не достанет, так что я предлагаю поторопиться.

Бен уже раздевался. В темные воды реки полетели ботинки, кафтан, камзол, а потом, когда голоса начали раздаваться все ближе и ближе, и он сам.

9

Тигель

Креси застонала, когда карета дернулась и остановилась, а потом со страшным скрипом вновь тронулась в путь.

– Хватит этих мучений, – произнесла Адриана. Она держала на руках Николаса, которому это не нравилось, и он все время пытался вырваться. – Езда в карете причиняет тебе больше страданий, нежели верховая.

– Это верно, – произнесла Креси, приложив руку к своим еще не совсем зажившим ранам. – Массаж чресел в седле куда полезнее моему здоровью, чем тряска в карете.

Адриана пропустила мимо ушей скабрезность и попросила возницу остановиться. Они выбрались из кареты, и ноги их сразу же утонули в грязи. Глянув окрест, Адриана поняла, почему карету так сильно трясло. Дорога – не более двух ярдов шириной – была вся в рытвинах, местами глубоких, до двух футов.

Креси с Николасом на руках встала на обочине, а Адриана отправилась искать для них лошадей. Ее собственная кобыла была здесь, но Креси требовался резвый и сильный конь. Никто никуда не спешил: скорость передвижения их маленькой армии ограничивалась скоростью движения повозок, а на такой дороге – если ее вообще можно было назвать дорогой – они ехали со скоростью, с которой бредет по дороге одноногий калека. Фургоны, в которых везли провиант, и тяжелые телеги с артиллерией больше подходили для такой дороги, чем их изящная карета, которую они только что покинули. Но и они двигались еле-еле: лошади, покрытые пеной и грязью, напрягались изо всех сил, а колеса и оси ломались все чаще и чаще.

Возвращаясь назад, Адриана заметила, что из одной кибитки ей махнула рукой совсем молоденькая девушка. Ее звали Николь. Адриана помахала ей в ответ. Николь была из новеньких: их отряд за месяц путешествия увеличился человек на сто, большую часть присоединившихся составляли женщины.

– Шлюха, – пробурчал мужчина рядом.

Адриане показалось, что это он ее обругал, и неведомая, яростная сила развернула ее лицом к этому человеку. Ругательство было адресовано не ей, он злобно смотрел в сторону Николь. Из-под его заляпанной грязью куртки видна была сутана священника.

– Отец, почему вы так ее называете?

Священник – она не знала его имени – устремил на нее серые глаза, он был явно смущен.

– Простите, мадемуазель, я не должен был так говорить в вашем присутствии.

– И все же вы сказали.

Он вздохнул, снимая шляпу.

– Да. Я просто очень обеспокоен, вот и все. Чем дальше мы едем, тем больше к нам прибивается этих… молодых женщин. Герцог не слушает моих советов и не предпринимает никаких попыток, чтобы отогнать их прочь.

– А почему он должен их отгонять? – возмутилась Адриана.

– По причинам морали, они – рассадник греха. Есть и практические соображения: у нас из-за них припасы уменьшаются.

– Но вам же было позволено к нам присоединиться!

– В этом нет ничего предосудительного, я же служитель Господа.

– У нас есть уже один капеллан, он едет с нами от самого Лоррейна.

Священник нахмурился:

– Два священника и почти три сотни шлюх… э-э-э… присоединившихся. Кто же из нас больше съест?

– Неуместный вопрос, – резко ответила Адриана. – Уместней другой: кто лучше отрабатывает свой кусок хлеба?

Он открыл рот, злобно оскалился, снова закрыл его, будто раздумал говорить, и наконец произнес:

– Мадемуазель, вам хорошо известно, что такие речи оскорбительны для нашего Господа.

– Мне хорошо известно, что они оскорбительны для вас, – ответила Адриана со сладкой улыбкой на губах. – А что касается Бога, я не беру на себя смелость говорить от Его лица. – Священник открыл было рот, но она остановила его, подняв руку. – Нет, отец, увольте меня от дальнейших споров, у меня есть дела поважнее. – Разворачиваясь, она поскользнулась на жидкой грязи и рассмеялась, поскольку сцена получилась комической.

Перепалка со священником оказалась занятным делом, этого она еще никогда себе не позволяла. Адриана улыбнулась, осознав, что, пререкаясь с ним, она воображала, как Креси вела бы себя на ее месте. Конечно же, Креси пошла бы дальше и вывела бы заключение, что блуд только укрепляет мораль. Креси бы выразила всю свою ненависть к священнику, Адриана же его понимала, потому что совсем недавно она и сама носила такое же платье.

– В этой кляче нет и капли прыти, – полчаса спустя жаловалась Креси.

– Только резвой лошади тебе недоставало, – рассеянно ответила Адриана, она наблюдала, как меняется выражение лица ее малыша. Казалось, Николас был весьма увлечен звуком «чавк-чавк», который выбивали лошадиные копыта, опускаясь в жидкую грязь, словно малыш понимал связь между движением и звуком.

– Может быть, ты и права, и резвая лошадь мне не нужна, но я всегда чувствую себя не в пример счастливее, если знаю, что моя лошадь сможет нестись вскачь, если я того пожелаю.

– Потом мы найдем для тебя что-нибудь получше, – пообещала ей Адриана.

– А как у тебя дела с исчислениями ангелов?

– Неплохо, я продолжаю экспериментировать.

– Ну и какие ты уже успела сделать выводы? Есть какая-нибудь практическая польза от всего этого? Ты уже научилась превращать воду в вино?

– Нет еще, – ответила Адриана. – Я пока работаю с самыми простыми преобразованиями, а вино слишком сложный…

– Господи, Адриана, ты совершенно не понимаешь шуток.

Адриана опомнилась и улыбнулась:

– Ну, прости, думаю, я слишком погрузилась во все эти размышления.

Креси понимающе кивнула:

– Кажется, Джинн, как ты упорно его называешь, весьма обеспокоен твоей медлительностью.

– Медлительностью? Я бы определила это как осторожность, – ответила Адриана. – Мои самые первые опыты наглядно показали, что мои даже самые невинные просьбы могут привести к непредсказуемым последствиям. Давай предположим, что я прошу его, например, преобразовать свинец в медь.

– Предположим.

– Медь содержит больше философской ртути, чем свинец. Кроме того, у меди на каждые сто атомов приходится дополнительный атом свечения.

Креси громко, широко открыв рот, зевнула.

– Что это значит? – упрямо продолжала Адриана. – А это значит, что если Джинн будет выполнять то, что я его прошу, то есть превращать медь в свинец, то свечение непроизвольно выделится вместе с определенным количеством философской ртути. Результат получится ужасающий: даже если меди будет с гулькин нос, то и тогда любой оказавшийся рядом человек превратится в обугленную головешку.

– Ну надо же! – воскликнула Креси. – Я всегда говорила, что ты должна быть предельно осторожна, или уж если ты проводишь эксперименты, то делай это где-нибудь подальше от нас.

Адриана широко улыбнулась:

– Все, я больше не буду тебя утомлять. Поехали! – Она пришпорила коня. – Эркюль и герцог Френсис здесь недалеко, может быть, у них есть какие-нибудь интересные новости.

Креси щелкнула языком, погоняя лошадь, и последовала за Адрианой. Они проехали мимо своей кареты, выглядевшей такой опустевшей и печальной, затем с полдюжины артиллерийских телег, извивающуюся, как гусеница, колонну инфантерии длиной ярдов сто. Когда они проезжали вдоль колонны, их приветствовала волна поднятых вверх шляп. Это привело Николаса в неописуемый восторг, он тянул к ним ручонки и гугукал. Казалось, он поет какую-то свою, детскую песенку.

Впереди инфантерии походным порядком следовал авангард мушкетеров герцога – двадцать щеголевато одетых, статных молодцев. Их шляпы тоже взметнулись вверх, когда они с ними поравнялись.

– Добрый день, милые дамы, – весело прокричал герцог Френсис, когда они подъехали. – Чем я заслужил счастье видеть вас?

– Езда в карете превратилась в настоящую пытку, ваша светлость, – ответила Адриана.

– Да, дороги ужасные. Мы переживаем не самые счастливые времена.

Эркюль фыркнул.

– Хороших дорог видеть не приходилось, – сказал он. – Я путешествовал и по худшим, когда вас еще и на свете не было. И дороги делаются совсем несносными после того, как по ним проходят армии.

– Вы хотите сказать, что здесь недавно прошла армия? – спросила Креси.

– Скорее всего она прошла год назад. Случись это недавно, в деревнях не осталось бы никакого провианта, как правило, армия выгребает все подчистую. – Он вдруг встрепенулся. – Я очень рад снова видеть вас в седле, мадемуазель де Креси. Позвольте спросить, не намерены ли вы вновь надеть форму офицера? Мы испытываем в них некоторый недостаток.

Креси улыбнулась.

– Уже всем известно, что я женщина, – сказала она. – Теперь я не могу предстать перед ними в облике мужчины.

Герцог откашлялся:

– Мадемуазель, вам не надо будет надевать мужское платье.

– Если нет, то какой же от меня будет толк? Мужчины не станут подчиняться мне, женщине, а если и станут, то совершенно по другим соображениям.

– Если я прикажу, то они будут вам подчиняться, – заверил ее Френсис.

– Пожалуйста, ваша светлость, не обижайтесь, – сказала Креси, – но я боюсь, что это вызовет лишь возмущение.

– Ну тогда, – подал голос Эркюль, – давайте рванем вперед, вспомним былые времена, испытаем наших резвых коней.

– В таком случае и я присоединюсь к вам, мне тоже хочется испытать своего коня, – галантно вставил юный герцог.

Креси наградила его очаровательной улыбкой.

– Боюсь, – сказала она, – я еще не готова к таким воспоминаниям.

Адриана держала Николаса и наблюдала за флиртом, удивляясь, как быстро о ней все позабыли. В течение нескольких недель она принимала ухаживания Эркюля и Френсиса, и ей теперь было странно видеть, как ею пренебрегают в пользу рыжеволосой красавицы. Она даже подумала, что если бы Креси все это время была в полном здравии, то ее, Адриану, и вовсе никто бы не заметил.

К тому же у нее маленький Нико, и, кажется, наличие детей заставляет мужчину не замечать женщину или смотреть как бы сквозь нее. Пока Креси весело болтала с обоими мужчинами, Адриана извинилась и собиралась уже отправиться на поиски няни Нико, как отдаленные выстрелы остановили ее.

– О дьявол! – воскликнул Эркюль. – Это как раз там, куда уехал наш дозор. – Он поднялся в стременах и закричал: – Капитан! Пушку к бою. Инфантерия! – Он развернул лошадь. – Мадемуазель, вынужден вас покинуть, – проворчал он. – Креси, теперь вы должны позаботиться о себе сами.

– Не волнуйтесь.

Несколько выстрелов раздалось уже ближе. Герцог напряженно вглядывался в ту сторону, откуда они донеслись, охрана окружала герцога, проверяя зарядку ружей и пистолетов.

– Возможно, ничего страшного, – заметил Френсис. – Может быть, это бандиты или пьяные солдаты упражняются в стрельбе. – Он нервно достал свой пистолет и положил себе на колени.

– Да, похоже, что ничего серьезного, – поддакнула Креси, – но нам лучше отъехать назад.

– Я не могу этого сделать! – отрезал Френсис. – Я не хочу показаться трусом в глазах моих солдат.

Он продолжал напряженно оглядывать окрестности. Их скромная армия в это время пересекала небольшую долину, окруженную лесистыми холмами, – одно из тех мест, которые лучше всего избегать. Позади Эркюль выкрикивал приказы, которые эхом разносились вдоль колонны.

Грязь брызгами летела из-под копыт их лошадей и оседала на одежде, и вдруг у молодого солдата где-то во главе колонны из уха брызнул фонтан крови. Он долго качался в седле, пока звуки выстрелов не долетели до них и пока Адриана наконец не поняла, что дорогу обстреливают из не менее полусотни ружей. Слава богу, стрелки были недостаточно метки. К ним подлетел молодой мушкетер, и вокруг все смешалось, превратилось в хаос.

Когда раздались выстрелы, она припала к шее лошади. Синеватое облачко поднималось среди деревьев на склоне холма, но противника не было видно. Их пушки разворачивались и нацеливались в ту сторону. Адриана заметила, как упали две лошади. Она не знала, куда ей спрятать Нико Эркюль перестраивал колонну в боевой порядок, но они уже были атакованы, и было неясно, откуда придет главный удар противника.

Недолго пришлось теряться в догадках: всадники в зеленой форме волной потекли со склона холма, сметая кавалерию Лоррейна. Пехота открыла огонь, но ее выстрелы были камнями, летящими во вздыбившийся волнами океан. Упала одна, затем другая лошадь противника.

– Сюда! – выкрикнула Креси, разворачивая лошадь, но двигаться было некуда, они со всех сторон были зажаты авангардом герцога.

С трудом развернувшись, Адриана увидела точно такую же волну, надвигающуюся на них с другого края долины. Как пена на гребне волны, сверкала сталь обнаженных клинков.

Увидев это, Николас ткнул в ту сторону пальчиком и засмеялся, не понимая, что происходит. Адриана стиснула зубы, в тисках сжала внутри ту маленькую, испуганную девочку, которой, она когда-то была, и сделала то, что она должна была сделать. Время остановилось, когда она открыла бесчисленные глаза своей manus oculatus, появился malakus и застыл в ожидании ее приказаний. Мгновение ушло у нее на то, чтобы осознать, что делать. Своими глазами через слепые в земном мире глаза malakus она по-новому посмотрела на сверкавшие клинки, увидела, что они связаны сродством, которое существует между всеми предметами из железа. Далее она увидела в железе связанные вместе ртуть и серу, мелко вибрирующее свечение и damnatum, и те физические силы, что, словно паутина, оплетали и связывали их вместе.

– Преобразовывай, – приказала она Джинну, – усиль сродство железа, освободи серу, немедленно.

Невидимая паутина связей, соединяющая клинки, уплотнилась, засверкала, а затем точно так же, как распадаются брачные узы, разорвалась связь между ртутью и серой, которые составляли основу структуры железа. Сплетение сияющих чистейшей белизной линий, связующих каждый отдельный клинок в единое целое, поднялось в воздух, подобно гигантской цикаде.

– А теперь еще раз, – сказала Адриана, разворачиваясь в другую сторону.

Когда выстрелы стихли, воцарилась тишина, долгая-долгая. Вся армия Лоррейна в полном изумлении, разинув рты, уставилась на зеленые склоны, где ничто не двигалось, кроме клинков, которые плавились и стекали на землю струйками из обожженных, безжизненных рук. Адриана по виду людей с вытаращенными глазами и разинутыми ртами, похожих на выброшенных на берег рыб, осознала, что она продолжает стоять в стременах, высоко подняв вверх руку. Бьющее из руки сияние постепенно меркло.

Зародилось глухое гудение хриплых голосов, которое нарастало и наконец наполнило долину громом радостных воплей.

Эта радость и благодарность предназначались ей.

Она еще раз окинула взглядом трупы, разбросанные на склонах холмов, и ветер донес запах обгорелого тела. Крики нарастали, она протянула Нико Креси.

– Возьми его, – молящим голосом попросила Адриана и в общем оре не услышала собственного голоса. – Возьми его, пока я не упала в обморок.

В следующую секунду все поплыло. Еще слышны были отзвуки криков, и среди них Адриана уловила собственное имя. Сознание медленно угасало, и она постепенно погружалась во мрак.

10

Голлем

– Не мое это дело вам указывать, herr Lehrling, – тихо произнес Роберт, и его лицо в свете лампы уподобилось парящей в воздухе желтой маске, – но это мало похоже на убежище.

– Боишься, что вампиры выпьют всю твою христианскую кровь? – тихо спросил Бен.

В круге света появились руки Роберта, будто они существовали отдельно от его тела, и каким-то неуверенным жестом показали в сторону низко нависающего потолка кирпичной кладки, хитроумного вида конструкции над надгробием, превращенным в стол.

– Чтоб ослепнуть мне на этом самом месте, но ты уверен, что оно ушло?

– Нет, но старик сказал, что ушло. И у нас самих достаточно доказательств, что демон сейчас гуляет где-то по замку.

– Очень научный подход. Откуда тебе известно, что он не находится одновременно в нескольких местах? А может, у него есть брат, мать или дядя, которые остались дома?

– Если ты знаешь более укромное место, где можно спрятаться, так скажи, – уныло огрызнулся Бен и потрогал пальцами сырой пол склепа, пытаясь понять, не кость ли это у него под ногами.

– Дай-ка мне посоображать чуток, – сказал Роберт с нарочито задумчивым видом. – По приказу императора тебя пытались убить. И сейчас солдаты шныряют по всей Праге, приближая день Страшного суда, – и он уже не за горами. А ты не нашел лучше дыры, где спрягаться, как подвал старого еврея, который наплодил тут всяких демонов и рассылает их куда ему вздумается. А одного из них ты, кажется, совсем недавно ограбил.

Бен кусал губы, сам не понимая, что заставило его вновь постучать в дверь дома Исаака бен Иешуа. Интуиция подсказывала ему, что рабби не выдаст солдатам даже своего злейшего врага, и интуиция его не обманула. Да и кому в голову придет искать их здесь?

– Ну а теперь без научного подхода я тебе вот что скажу, – продолжал Роберт. – Сдается мне, что Прага теперь для нас не самое подходящее место, надо нам поискать счастья в других странах и городах.

– Ну и куда же мы, по твоему мнению, должны отправиться?

– Кажется, в Московии очень желают с тобой подружиться.

– А я не желаю, Робин, водить с ними дружбу, я даже слышать об этом не хочу. Ты, конечно, можешь туда отправляться, я же – никогда.

– Что я, им же не я нужен, а ты, – напомнил Роберт.

– Только не надо мною распоряжаться! – вдруг заорал Бен. – Что это все себе вообразили, будто Бен Франклин вещь какая-то, хочу – куплю, хочу – продам, а то и вовсе убью, если в голову взбредет. Это ошибка так думать, и прошу тебя, Роберт, не надо ее совершать, и тебе, Фриск, я тоже не рекомендую. Если вы намерены меня кому-нибудь продать, то знайте: выгоднее всего вам будет продать мой труп! Мне уже чертовски надоело, что меня все время пытаются использовать.

– Послушай, Бен, – тихо сказал Роберт, – я твой друг. Если бы я им не был, то я бы с превеликой радостью в целях собственной безопасности оставил бы тебя на берегу Влтавы или лучше бы треснул тебя сзади по башке, и валяйся ты там, в лесу, пока тебя не найдут молодчики императора. Какой им резон преследовать меня одного? Но с самого первого дня, как ты пожаловал сюда, тебя распирает от гордыни, ты идешь у нее на поводу и совершенно ничего не видишь. Хотя бы сейчас ты посмотри правде в глаза, ответь себе, чего ты хочешь от всех этих королей и знатных особ. Мне-то они все, видит Бог, и даром не нужны. Они не понимают, что такое предательство, что такое грех, их интересует только одно – политика и насущная необходимость. Если ты этого не видишь и не понимаешь, то тогда ничто не убережет тебя от неминуемой смерти. Левиафан разбужен, и тебе лучше держаться от него подальше.

Бен посмотрел ему в лицо:

– Робин, ты все сказал?

– Все, разве что потом соли у тебя попрошу, когда мы тут начнем пожирать друг друга.

Бен выдавил из себя некое подобие смеха.

– Опыт нелегко дается, – согласился он, – и только дурака невозможно ничему научить. Дело в том, Роберт… – Он вдруг почувствовал, что сейчас расплачется, и замолчал, чтобы немного успокоиться. – Все дело в том, что есть вещи, ответственность за которые лежит на мне. Мне нужно исправить свои ошибки, которые я некогда совершил. Два года я разыгрывал из себя прожигателя жизни, я пытался забыть все плохое, но у меня это не получилось. Возможно, мне не удастся спасти этот город, но ведь кто-то же должен хотя бы попытаться.

– А теперь послушай меня внимательно, – сказал Роберт так, будто разговаривал с маленьким ребенком. – Что я называю твоей гордыней? А то, что ты пытаешься сделать нечто, лежащее за пределами твоих сил и возможностей. Понимаешь?

– Понимаю.

– Да ни черта ты не понимаешь! Хоть убей тебя, не понимаешь! Ты не мог спасти Лондон! И если даже ты бы и мог спасти Прагу, шанс упущен.

– Роберт, ты не понимаешь. Я…

– Послушайте!

Слово прозвучало, как выстрел. В перепалке они совершенно забыли о Фриске. Он стоял, прислонившись к стене, сложив на груди руки, плотно сжав губы, тени трепетали на его изрытом оспой лице. И вдруг Бен вспомнил Луну, и Ленку, и надежду, которая зародилась в его душе прошлой ночью.

– Послушайте, вы, два молокососа, кто-нибудь из вас объяснит мне, о чем это вы здесь толкуете? Будете отмалчиваться, я вам шеи сверну. Ну а когда явится старикашка, если он вообще когда-нибудь явится, я с поклоном передам ему два ваших окоченевших трупа.

Бен вздохнул:

– Капитан Фриск, мне очень жаль, что вы оказались втянутым во все эти дела.

– Не надо извинений и не надо увиливать от ответа. Не ваша забота, что наши пути пересеклись, но я по крайней мере должен знать, в какую игру я играю.

Бен впервые слышал, чтобы Фриск говорил таким тоном. С ним вообще впервые так разговаривали. Тон не оставлял сомнений, что Бен все объяснит, потому что он должен объяснить и потому что Фриск ждет и заслуживает этого.

Бен опустил голову и начал почти шепотом:

– Все началось, когда я еще жил в Бостоне…

Около двух часов у них с Робертом ушло на то, чтобы рассказать Фриску все. Швед время от времени кивал, глаза выражали глубокое внимание. Когда они закончили, Фриск заложил руки за голову и потянулся, размял плечи и шею, после чего улыбнулся и сказал:

– Я услышал больше, чем ожидал. Сколько времени осталось до того, как комета сотрет город с лица земли?

– Я не знаю. Ньютон не проявляет особой спешки.

– Ну, а что в этом удивительного. Сэр Исаак может покинуть город, когда ему заблагорассудится, разве не так?

Бен замялся и развел руками:

– Наверное, хотя мне кажется, что за ним все время следят.

– Следят, да только не все время.

Роберт нахмурился:

– Вам что-то известно, капитан Фриск?

– Вы бы тоже знали, если бы внимательнее относились к вопросам, которые вам задают, и, главное, кто задает.

– Ну так почему же вы, простой солдат удачи, задаете нам такие вопросы?

Фриск провел рукой по заросшему щетиной подбородку:

– Господин Франклин, в свете только что произнесенной вами пламенной речи вам совершенно не понравится то, что я вам сейчас скажу. Я прибыл в Прагу, чтобы разыскать сэра Исаака и вас.

– Меня это не удивляет. Я все время вас подозревал.

– И правильно. Хотя мое задание заключается не в том, чтобы выкрасть вас, а склонить на свою сторону, ну а если мне это не удастся, то убить.

Бен заметил, как напрягся Роберт. Его рука едва заметно потянулась к шпаге.

– Не бойся, – сказал Фриск, вяло махнув в сторону шпаги Роберта, – я передумал.

– Мудро поступил, – тихо ответил Роберт.

Фриск улыбнулся:

– Ты, Роберт, смелый человек и преданный. Это очень редкие и потому ценные качества. Но, похоже, этот мальчик совсем не умеет ценить твои достоинства.

– Он еще слишком молод, – сказал Роберт.

– Я был моложе его, когда впервые взял в руки оружие, и значительно глупее, – признался Фриск. – Понаблюдав за молодым господином Франклином, я стал его ценить, даже несмотря на его видимые недостатки Я думаю, что он более ценная добыча, нежели его учитель.

– Спасибо на добром слове, – сказал Бен. – Но если вы хотите меня запугать, то советую выработать иную стратегию. Я уже сказал, меня достаточно запугивали, и если вы думаете, что ваши угрозы привели меня в неописуемый ужас, то вы такой же дурак, как и я.

– А я вам не угрожал, – беззлобно сказал Фриск. – Вы объяснили мне, что загнало нас в это подземелье, и, если хотите, я расскажу вам, почему я нахожусь здесь вместе с вами.

– Очень хотел бы это услышать, – совершенно искренне признался Бен.

– Я действительно солдат шведской армии, – начал Фриск, – но на этом вся правда и заканчивается. Я не покидал своей страны и сюда прибыл, только служа шведской короне, а не по какой-то своей личной корысти.

– Вас король Карл послал? – спросил Роберт.

– Да, чтобы я убедил вас перейти на нашу сторону. Вы видите, как московиты надвигаются на нас с севера? Никто не может противостоять русскому царю. Он уже расположился лагерем в Голландии, на берегах Рейна и Черного моря. И никто не может его остановить.

– В любом случае – не Швеция, – сказал Роберт. – Двадцать два года ваш король ведет сражения с русским царем, и с каждым годом поле битвы все дальше и дальше как от самой Швеции, так и от России.

– Да, мы совершали ошибки, и нам не особенно везло, – согласился с ним Фриск. – Но порой мы бываем так близки к победе. Так близки… – Показалось, что он перенесся куда-то в прошлое, его темно-синие глаза превратились в зеркало, в котором отразились поля сражений. – Тогда нас остановила зима, а не царь со своими полками. Наши солдаты замерзали в снегах, превращались в сосульки. А те, кто выживал, отмораживали ноги и руки, у меня до сих пор стоят в ушах их стоны и крики. – Рот у Фриска мучительно искривился. – И несмотря ни на что, солдаты продолжали сражаться, потому что король просил их об этом! Потому что он сам никогда не покидал передовую, никогда не бросал поле боя, чтобы отдохнуть и погреться на солнышке и вдоволь наесться жареных гусей. Потому что на войне солдаты идут в бой только тогда, когда впереди их командир!

– Я всегда так считал! – сказал Роберт. – Но не имеет значения, почему вы были разбиты, вы были разбиты, и это главное.

Фриск покачал головой:

– Нет, мы снова воспряли духом, и шведские солдаты снова готовы идти в бой, особенно сейчас, когда все так неустойчиво и неизвестно, кому фортуна дарует победу. К нам и Турция присоединится, как только она увидит, что победа будет на нашей стороне.

– Но вы же сами только что признались, что русские сильнее вас.

– Да, действительно, московиты оказались нам не по зубам, но наш король уже и не мечтает об их землях. Сейчас он желает только одного: установить границу и заявить русскому царю: «Это наша земля, и московитам здесь делать нечего».

– Именно это вы и хотите сделать с нашей помощью? – спросил Бен.

Фриск кивнул.

– Король слышал о вас. Всем хорошо известно, что Прага сильна своими тайными, оккультными знаниями, у нее нет сильной армии, но она отбивает все атаки, и не военной силой, а с помощью колдовства. Именно такая помощь нам и нужна сейчас. У нас много солдат, мечей, ружей, пушек. Но русские пушки и мортиры мечут разумные огненные молнии и изрыгают разумное пламя, которые сами определяют цель и уничтожают ее. Московитам сами демоны помогают. И их не победить одной лишь смелостью и военной стратегией. Господа, нам нужна наука, чтобы добиться победы. И моя задача убедить вас в этом.

– Или убить нас, как вы только что сами сказали, – напомнил ему Бен.

– Вы не должны достаться русскому царю, – сказал Фриск. – Никогда.

Бен с минуту хранил молчание, после чего посмотрел Фриску прямо в глаза:

– Я только и вижу, как короли дерутся между собой, но лично мне нет никакого дела, кто из них победит. Знаете, капитан Фриск, что лично меня волнует? То, что эти болваны швыряют друг в друга кометы, и ради чего? Чтобы потом провозгласить себя владыкой мира, превращенного ими в ад? Похоже, к этому короли и стремятся. И я не хочу в этом участвовать.

– Ну конечно, вы все хотите, чтобы короли кормили вас жареными фазанами и одевали в шелковые одежды, а вы им за это будете изобретать всякие там игрушки, оружие и прочие пустяки. В этом вы хотите участвовать?

– Я преследую свои цели! – выкрикнул Бен. – Изобретение всяких штучек и игрушек дает мне время и возможности, чтобы я нашел способ, как мечу противопоставить не другой меч, а надежный щит.

– Очень благородные намерения! Но сейчас вы лишились здесь такой возможности, и уважаемый господин Нейрн изложил это как нельзя лучше. И я обещаю, что Швеция может вновь предоставить вам такую возможность. У нас много мечей, но нам позарез нужен надежный щит.

Бен нахмурился, он искал что ответить, но голова была как кипящий котел, и ничего путного на ум не приходило.

– Минуточку, капитан Фриск… – начал он, но потайная дверь с шумом открылась, и полоска света легла на ступеньки лестницы.

Фриск встрепенулся и уже стоял, готовый к бою, Роберт рядом с ним. Бен неуклюже выпрямился и тоже присоединился к своим товарищам.

– Вор и друзья вора, выходите, – послышался сверху дребезжащий старческий голос. – Выходите.

Голова Исаака бен Иешуа была обмотана платком, на котором проступали яркие красные пятна.

– Что случилось? – спросил его Бен.

– Похоже, вор, – сказал рабби, – ты очень нужен императору. Да, ты ему очень нужен.

– Это вас солдаты так?

– Да, вор. Ведь им известно, что ты приходил сюда раньше? Ведь ты приходил? – Он указал на скамейку у стены. – Садитесь, вор и друзья вора.

Бену очень не нравилось, что старик называл его вором, но, к сожалению, он таковым и был, и он не хотел ублажать свою гордыню, утверждая обратное. Молча он сел, куда велели.

– Мне жаль, – сказал он, – что вы пострадали из-за меня.

– Да, да, я уверен, что ты о многом сожалеешь. И об украденной книге тоже. – В его глазах вспыхнул злой огонек и какое-то дьявольское торжество.

– Господин… – начал было Бен.

– Еще двое погибли, если ты об этом хотел спросить.

– Еще двое…

– Да, в замке. Голем убил еще двух служанок. В их смерти обвиняют тебя, если хочешь знать.

– Но они же ни в чем не виноваты! Зачем их наказывать за совершенные мною проступки? Вы должны вернуть этого… голема сюда.

– Вор, разве я должен это сделать?

– Прошу вас! Если вы хотите отомстить мне, то я согласен, я буду ждать здесь ваше детище, только прикажите ему покинуть замок.

– Прежде всего, вор, он не мое творение. Он был сотворен очень и очень давно для защиты моего народа. Когда он становится более опасным, нежели полезным, его тело, слепленное из глины, рассыпается, но дух остается – на тот случай, если в нем опять возникнет нужда. А я, вор, просто держал его здесь взаперти, чтобы он никому не причинял зла. Я не имею над ним власти, как ты думаешь. Я не Соломон и не рабби Лоэв, чтобы приказывать ему или уничтожить его. Я оставляю его вам, герр вор Lehrling, вы должны исправить то, что натворили.

– Но вы могли хотя бы предупредить меня, – сказал Бен. – У меня не было выбора. Мой учитель велел принести ему ту книгу.

– Никогда не произносите эту глупую фразу «не было выбора». Как только вы можете говорить, когда ваш рот забит такой чушью? Разве вы не чувствуете, как она отвратительна на вкус?

Кровь бросилась Бену в лицо.

– Что же мне делать? – спросил он.

– И вы еще спрашиваете?! Верните книгу на место.

– Хорошо, – кивнул Бен.

Роберт вздрогнул, будто его ударили.

– Ты что, с ума сошел? Тебе нельзя возвращаться в замок!

– Но я должен, Роберт. И не только за этим. Еще я должен узнать тайну сэра Исаака. И если мне не удастся спасти Прагу, я по крайней мере должен предупредить о грозящей опасности ее жителей. И я должен вернуть на место книгу. Если бы этот голем убивал таких людей, как император и его придворные лакеи, то это одно дело, но Стефан… – Бена вдруг пронзила ужасная догадка. – О господи, но кого же он убил? Скажите мне, кого?

– Двух девушек: Милос и Анну.

– Анну… – тихо произнес Бен. У него перед глазами возникло красивое лицо девушки, нежный и чувственный изгиб ее тела. Но, слава богу, не Ленка. Слава богу, до нее очередь еще не дошла. Но она горничная Ньютона. Не будет ли она следующей?

Он нахмурился:

– Рабби, откуда вам известно, что сегодня вечером кто-то умер в замке, откуда вы вообще знаете, что там происходит?

Старик улыбнулся, и морщины на его лице превратились в глубокие складки.

– У меня много друзей среди слуг замка, – сказал он. – Мы здесь, в Йозефове, всегда должны знать, откуда в Градчанах дует ветер и что он с собой несет.

– В таком случае вы ведь можете доставить в замок письмо?

– Я знаю, как делаются такие вещи.

– Хорошо, очень хорошо. Могу ли я попросить у вас перо и бумагу?

– А разве вор не хочет их украсть?

– Прошу вас, рабби.

– Да, да, сюда пожалуйте. Вы и письменный стол тоже можете украсть.

Бен живо кивнул и обернулся к Фриску, который внимательно наблюдал за происходящим.

– Капитан Фриск, – сказал Бен, – хоть ваше дело и не терпит, вам все же придется подождать. Рабби называет меня вором, ну так я и есть вор. Вы должны мне позволить украсть пару вещичек в этом городе, прежде чем мы его покинем. Если вы не будете мне мешать, то моя ценность в глазах шведского короля возрастет необычайно.

Фриск едва заметно кивнул:

– А Ньютон?

– Я попытаюсь и его с собой прихватить, в карман засуну.

11

Две напасти

Через два дня они увидели паруса и встретили их с неистовым восторгом. Но когда в счете кораблей дошли до двадцати, бросились наутек. С десяток чужих кораблей погналось за ними. Американской флотилии потребовалось целых три дня, чтобы оторваться от последнего из преследователей, и в ход пошли все пиратские хитрости и уловки Черной Бороды. Один из кораблей подошел настолько близко, что начал палить в них из пушки. Это была лишь тактика устрашения, так как пущенные ядра поднимали воду столбом на расстоянии в сотню ярдов от их кораблей. Но все же это происшествие наводило на всю команду уныние и не вселяло надежды. Флаг на приблизившемся к ним корабле был французский, но это еще ничего не значило, так как пираты часто ходили под фальшивыми флагами и свой кровавый поднимали только тогда, когда победа была явно на их стороне. В сложившейся ситуации даже Бьенвиль не хотел рисковать, вступая в контакт со своими настоящими или мнимыми соотечественниками.

На второй день бегства на них обрушился шторм. Тич не раз говорил, что, когда они пересекали Атлантику, им необычайно повезло с погодой. Но, по-видимому, сейчас удача им изменила. Казалось, на западе небо вспороли гигантским ножом, и сквозь эту прореху черная ночь, накрывшая мир, изливала на них свою кровь. Не знающий пощады черный ветер поднимал вверх горы воды и низвергал их вниз, флотилию болтало в воде, как щепку. Они убрали все паруса, но грот-мачта все равно сломалась, и пять человек с корабля «Месть королевы Анны» навсегда исчезли в пенистой пасти волн. Когда шторм наконец утих, глазам их предстала бескрайняя гладь моря, на которой не было ни одного корабля, кроме их собственного.

– Нужно остальных здесь подождать, – сказал Нейрн, встретив тяжелый взгляд Черной Бороды.

– Если есть кого ждать, – рявкнул тот. – Откуда мы знаем, кто остался на плаву.

– Не может быть, чтобы только наш корабль уцелел, – не сдавался Нейрн. – Да и стрелка компаса, настроенного на «Дофина», продолжает показывать в его сторону.

– Да компасу плевать, где «Дофин» – на поверхности или на дне, он все равно будет показывать в его сторону.

– Тогда нужно плыть в их направлении и все выяснить, – продолжал Нейрн. – Они где-то здесь неподалеку.

– Нам нужен порт, – зарычал Черная Борода. – Нам нужен провиант, ром и пресная вода, но самое главное – требуется немедленно залатать нашу посудину. Придется воду откачивать и днем, и ночью, пока на корм рыбам не пошли. Так что у нас теперь только одно направление осталось – к берегу. Показывайте, господин Нейрн, где берег, или я вам череп проломлю, вы меня знаете, я слов на ветер не бросаю.

Ярость сверкнула в глазах Нейрна, он поднял руку и пальцем указал в сторону горизонта.

– Земля там, – сказал он. – Но, по моим расчетам, мы выйдем как раз к Геркулесовым столбам.

– О черт! – рявкнул Черная Борода. – Это же гиблое место.

– Вот видите, капитан. Какой же порт здесь вы считаете вполне безопасным, чтобы войти туда в одиночестве, да еще и с пробоиной?

– В мире нет безопасных портов, – огрызнулся Черная Борода. – И все же нам нужен порт.

– У нас хватит сил хотя бы на один день, чтобы доплыть туда, где, по данным компаса, находится «Дофин»?

Глаза Черной Бороды зловеще засверкали, он сделал какое-то странное движение рукой, так что Красным Мокасинам на секунду показалось, что он сейчас выхватит пистолет и выстрелит Нейрну в голову. Но пират с минуту теребил свою бороду, после чего резко кивнул:

– Хорошо. Но только один день. Еще один шторм, и нам крышка.

Наверху матрос, словно ворона на ветке, что-то прокричал. Они подняли глаза наверх. Матрос снова закричал:

– Парус вон там.

– Ясно, наши мнения расходятся, – заметил Нейрн.

Черная Борода сдвинул брови.

– Ну а куда показывает ученая стрелка твоего компаса?

– На юго-запад.

– А что ж тогда мой матрос тычет пальцем на восток?

– Это может быть еще кто-нибудь из наших, на кого компас не настроен. Возможно, «Скипетр» или «Лион».

– Будем надеяться, – рявкнул Черная Борода. А затем заорал: – Пушки к бою!

Через час они с мрачными лицами наблюдали, как к ним приближаются корабли.

– Поднять все паруса! – закричал Черная Борода.

– Проклятие, – выругался Нейрн.

– Это не наши? – спросил Красные Мокасины.

Черная Борода замотал внушительных размеров головой:

– Нет. Глянь туда, вон та троица – галеоты, быстроходные парусные галеры. Ты только посмотри, как легко они бегут по волнам. А те вон – весельные, маленькие, но гребцы работают отменно. А за ними – две каравеллы. Нет, это не наши корабли, это те, что нас преследовали.

– Может, они ничего плохого нам и не желают?

Черная Борода покачал головой:

– Провалиться мне на этом месте, если это не корсары. Купцы ходят под парусами, а военные галеры размерами побольше. Нет, это наши преследователи. Они видят, что мы остались в одиночестве, и приближаются, чтобы пустить нас ко дну.

– В этом деле я вам полностью доверяю, – сказал Нейрн.

– Еще бы не доверять, я этим делом всю жизнь занимался.

– Нам ведь не удастся от них уйти, как в прошлый раз?

– Куда нам, когда полное брюхо воды. Рано или поздно они догонят нас. Но мы им так просто не дадимся, пусть хорошенько постараются, особенно каравеллы, у них такие пушки. Но если мы вначале разделаемся с галеотами, то у нас появятся шансы уцелеть.

– Вы думаете, нам удастся одолеть пять кораблей? – с сомнением в голосе спросил Нейрн.

– Если мы одолеем только четыре, нам конец, – ответил Черная Борода. – Но Эдвард Тич сегодня умирать не собирается.

Воздух сотрясся от его команд.

– Неужели нам удастся выиграть этот бой? – спросил Красные Мокасины Нейрна.

– Все может случиться. У тебя руки как, действуют?

Красные Мокасины попробовал пошевелить пальцами, пальцы двигались, но в кулак не сжимались.

– Думаю, мушкет смогу удержать.

– А колдовством своим ты нам помочь не можешь?

– Подумаю, – пообещал Красные Мокасины.

Он лихорадочно соображал, что бы такое придумать, а корабли тем временем приближались, и тут ему стал понятен план Черной Бороды. Галеоты походили на длинные и широкие каноэ с шестнадцатью веслами по каждому борту. На весле сидели сразу по несколько человек, и двигались галеоты очень быстро. Трехмачтовые каравеллы шли медленнее, но они были больших размеров. Не больше их корабля, но и не намного меньше.

Черную Бороду особенно беспокоили именно каравеллы. Неужели ему удастся с ними совладать?

Дитя Тени все еще было с Красными Мокасинами, и он мог его куда-нибудь послать. Но потопить пять кораблей со всеми их пушками – это не решетку разломать. Если бы буря продолжала бушевать, он бы призвал гром, но на небе не осталось ни единого облачка. Он мог бы отправить дитя Тени испортить такелаж противника, но ничто деревянное, как и все, что когда-то было живым, – дитя Тени не в состоянии уничтожить.

Он мог бы заставить его взволновать море, да вряд ли это чем-нибудь поможет, силенок у него маловато, одна рябь и выйдет от его усилий.

Черная Борода уже находился на носу и там отдавал приказы. Повинуясь им «Месть», скрипя своей деревянной утробой, развернулась навстречу врагу.

Почти все матросы были, конечно же, из команды Черной Бороды, и сейчас они показали себя во всей красе. Взлетев на реи, они осыпали корсаров проклятиями, демонстрируя противнику, что их корабль не какое-нибудь жалкое торговое корыто. Как раз в это время к ним подошли три галеота. Красные Мокасины уже совершенно ясно их видел. Можно было отчетливо рассмотреть, как играли мышцы на спинах гребцов, как толпилась на палубе команда, вооруженная мушкетами и мечами. Красные Мокасины уперся стволом ружья в край борта, проверил заряд и попытался своими неуклюжими пальцами примериться к спусковому крючку. Он знал способы, как быстро заживлять раны, даже смертельные, но свои руки он так обжег, что не мог залечить их в короткий срок.

– Пли! – услышал он команду Черной Бороды, но стрелять не стал, знал, что с такого расстояния он ни в кого не попадет.

В следующую секунду он понял, что не ему предназначалась команда – почти в унисон прогрохотали все двадцать пушек «Мести королевы Анны». Вражеские корабли скрылись в густых клубах дыма, вскоре дым рассеялся, и, к их всеобщей радости, они увидели, что один галеот завертелся на месте, от попадания ядра по одному борту осталась только кровавая полоса. Пираты Черной Бороды вновь завопили от восторга, беспорядочно захлопали мушкеты.

Неожиданно нападавшие изменили тактику. Один из галеотов продолжал двигаться им навстречу, а два других стали заходить один с носа, другой с кормы. Очень скоро им придется вести бой сразу в трех направлениях. Окружающие их галеоты ударили из пушек, и палуба «Мести» содрогнулась от глухого удара. Где-то рядом Таг размахивал абордажной саблей и орал: «И шести фунтов нет! Детям из таких пушек стрелять! Кишка тонка!»

Но большинство команды не разделяло беззаботного веселья Тага. Да и паруса каравелл увеличились в размерах за время, пока стороны обменивались первыми ударами.

Красные Мокасины пристально вглядывался в приближавшийся корабль. После секундного размышления он выбрал барабанщика, который задавал ритм гребцам. Если кто на корабле противника и обладал магической силой, так вот этот парень. Чтобы нажать на курок, ему потребовалось приложить к нему всю руку. Но когда приклад ударил его в плечо, он понял, что его усилия были не напрасны: барабанщик упал, и его смерть навсегда разрушила гармонию ритма и действия.

Рядом свистели пули, выбивая фонтанчики щепок из тела корабля, но Красные Мокасины не обращал на это внимания. Он перезаряжал свое ружье, нелегким для него оказалось это занятие.

– О дьявол! – произнес стоявший рядом с ним парень с соломенного цвета волосами по имени Роберт. В одну секунду у него осталось только одно ухо, и этот факт привел его в тихое изумление и замешательство.

Несколько минут ничего не было слышно, кроме грохота пушек, палили все четыре корабля. В десяти шагах от Красных Мокасин снесло часть кромки борта, отлетевшей щепкой ему оцарапало щеку. Он дернулся, но продолжил заряжать ружье, ему никак не удавалось захватить и удержать в руке шомпол.

Красные Мокасины ударило струей воздуха, очень сильной, и все поблекло перед глазами. Он пришел в себя оттого, что Таг тряс его за плечи.

– …абордаж, – донесся откуда-то издалека обрывок фразы. – Не отходи от старого Тага, слышишь меня?

Бой шел уже на палубе. Среди нападавших мелькали черные лица, как у Фернандо. Но у большинства кожа была просто смуглая, одеты они были в яркие рейтузы, на головах повязки, но не такие, как у него. Они лезли сквозь пробоину в верхней части борта и теснили команду Черной Бороды к центру корабля.

И каравеллы подошли совсем близко.

Красные Мокасины заметил невдалеке Нейрна, тот кромсал нападавших кортиком. Индеец, пошатываясь, двинулся в его сторону, пытаясь достать свой крафтпистоль. Если бы он сейчас выстрелил, то зараз уложил бы многих, может, это остановило бы остальных, но он боялся задеть Нейрна и еще несколько матросов из своей команды – они находились в поле прицела. Один из корсаров бросился на них, как дикая собака, но Таг ударом сабли свалил его на палубу. Сабля еще раза два взметнулась в воздух и отсекла корсару руку, но в следующее мгновение уже с десяток других перелезли через борт и спрыгнули на палубу. Красные Мокасины снова прицелился, но Нейрн по-прежнему мешал его выстрелу, в это мгновение ему самому пришлось увернуться от человека в тюрбане в красно-черную клетку. Красным Мокасинам не хотелось стрелять из крафтпистоля в одного человека, но, кажется, у него не оставалось выбора, поскольку нападавший выхватил из-за пояса свой пистолет.

В следующее мгновение лицо этого нападавшего исказилось ужасом. Красные Мокасины не стал упускать счастливой возможности, когда противник застыл на месте, и ударил его тяжелым крафтпистолем по лицу, недоумевая, что могло привести того в такой неописуемый ужас.

Мимо пронесся Черная Борода с пистолетами в обеих руках. И тут индеец догадался, в чем дело. Черные волосы и борода Тича были заплетены в косички и перевязаны черными ленточками. Его голова была окутана дымом, валившим от запальных фитилей, прикрепленных к полям его шляпы, и в этом облаке дыма горели глаза, в которых не было ничего человеческого. Доведись кому впервые увидеть Черную Бороду в таком виде, легко подумать, что это сама смерть восстала из ада.

Он ворвался в толпу корсаров так, будто они все были безоружные. Выстрелил из своих пистолетов в первых попавшихся почти в упор, и две головы разлетелись, будто треснувшие дыни. Один из корсаров выстрелил в ответ, но, видно, у него от ужаса дрожала рука, его пуля сбила один из фитилей на шляпе Тича. Пират даже глазом не моргнул, он выхватил еще два пистолета, болтавшиеся в кобурах на ремнях, крест-накрест пересекавших его могучую грудь, и нажал курок, затем достал последнюю пару пистолетов и снова выстрелил, после этого пошла в ход его сабля. Не успел ближайший корсар поднять, защищаясь, руку, как она отлетела, ударив его по лицу. Вокруг Черной Бороды корсары валились, как скошенная трава, а он шел и рубил, не останавливаясь.

Красные Мокасины двинулся за ним следом.

Наконец у самого борта он оказался лицом к лицу с десятком корсаров. Выбрав из них самого главного, прицелился, держа крафтпистоль обеими руками, и нажал курок. Белое пламя ворвалось в толпу корсаров, из десятка уцелели только трое, остальных горящими головешками выбросило за борт.

Трое оставшихся в живых прыгнули в воду сами.

Черная Борода сеющим смерть взглядом окинул палубу своего корабля, его собственная команда, видно зная по опыту, что нужно делать в такие моменты, постаралась расползтись по щелям. Все корсары были сброшены в море. Мгновения стояла звенящая тишина, будто мир вдохнул, но еще не успел выдохнуть, и тут над носом их корабля со свистом пролетело пушечное ядро.

Обе каравеллы стояли почти рядом, развернувшись к ним бортами, нацелив на них тридцать своих орудий.

Издав рев разъяренного медведя, Черная Борода рванулся к борту. В ста шагах от него на борту каравеллы человек в ярко-желтом тюрбане потряс в воздухе саблей. У него, должно быть, был очень сильный голос, поскольку даже сквозь звон в ушах Красные Мокасины расслышал, что он кричал:

– Сдавайтесь. Сдавайтесь. Следуйте за нами, и вы все останетесь в живых.

Красным Мокасинам показалось, что от бешенства глаза Тича сейчас выпрыгнут из орбит.

– Куда следовать? – закричал Нейрн.

Черная Борода молнией метнулся к нему, выхватив последний пистолет, приставил к виску Нейрна.

– Заткнись, – прошипел он.

Нейрн скосил глаза на приставленное к виску дуло пистолета и даже не дрогнул.

– Думай о спасении, – прошипел он в ответ, – а не о сдаче.

– Заткнись, – повторил Черная Борода и развернулся к кричавшему.

– У меня есть предложение получше, – заорал он. – Дай мне один из твоих кораблей, и я потоплю второй.

Даже с такого расстояния Красные Мокасины заметил, как у капитана корсаров округлились глаза. По толпе пиратов прокатилась волна смеха.

– Вы не поняли, – снова закричал капитан. – Это я могу делать предложения и раздавать приказы, не вы.

Черная Борода кивнул и повернулся к Уорну, своему самому меткому канониру.

– Ну-ка, отправь-ка их к чертовой матери на дно, – приказал он.

12

Ревность и Луна

Герцог Френсис Стефен Лоррейнский поднял бокал с вином.

– Я пью, – сказал он, – за мадемуазель де Морней де Моншеврой, нашу спасительницу и дорогую гостью.

Адриана стояла, смиренно склонив голову, пока герцог, Эркюль и Креси осушали свои бокалы.

– А я хочу выпить за выздоровление мадемуазель Креси, – сказала Адриана, поднимая свой бокал.

– Верно, верно! – подхватил герцог. Он допил то, что оставалось на дне его бокала, и слуга тут же вновь его наполнил. Герцог сделал глоток и только потом заговорил: – Я сегодня объезжал свою армию, и они все выражают вам свой восторг. По правде говоря, я думаю, что многие из них начали сомневаться в счастливом исходе нашего предприятия, но вы, мадам, вернули их сердцам надежду. И да разве может солдат не воспылать надеждой, если с ним новая Жанна д'Арк!

– Мсье, – воскликнула Креси, – не призывайте проклятия на голову моей подруги, называя ее этим именем! Я бы не хотела видеть ее мученицей, гибнущей на костре.

– Ни в коем случае, – ответил герцог, – но святая Жанна оттого стала мученицей, что ее окружали глупцы, а я надеюсь, что присутствующие здесь не из их числа!

– Глупцов везде достаточно, – заметила Креси.

– Думаю, вы имеете в виду капеллана, – сказал Эркюль.

– Он отказался присоединиться к нам, – тихо произнесла Адриана.

– Вы должны понять, что он не столько глуп, сколько ревнив. Этот служитель Бога не так им обласкан и одарен, как наша милая Адриана.

– Ревность сама по себе великая глупость, – заметила Креси с легкой иронией в голосе. – А в нашей ситуации ведет к опасным выводам. Он повсюду утверждает, что Адриана заключила союз с дьяволом.

– Совершенно неуместное замечание, – сказал Френсис. – Каждому из нас понятно, что, будь она в союзе с дьяволом, она бы не стала спасать нас от московитов. Умоляю, не обращайте внимания на этого несчастного капеллана. Ему отведена скромная роль исповедника, и никто не станет слушать его глупых измышлений.

– Я не придаю этому значения, – сказала Адриана, маленькими глоточками попивая вино и с любопытством наблюдая, как герцог старался сохранить самообладание, пока Креси гладила своей обнаженной ступней его ногу.

Адриана была убеждена, что людям, если она делает им добро, совершенно безразлично, служит ли она Богу или дьяволу. Проезжая вдоль обоза, она замечала недоверчивые взгляды, которые люди бросали на нее, но всякий раз эти взгляды, стоило ей встретить их, превращались в подобострастные и льстивые. Нет, ее не назовут ведьмой до тех самых пор, пока мистические силы ее не покинут или пока они не доберутся до более безопасного места. Только в этом случае ее попутчики дадут волю своей ревности и зависти. Только там, в безопасности, они осмелятся напасть на нее, но никак не раньше.

После вина подали бренди, Адриана лишь пригубила – еще в прошлый раз она поняла, что плохо переносит крепкие напитки. Креси же не отставала от мужчин, и вскоре они все трое изрядно опьянели.

Закончив ужин, они вышли из палатки герцога. Креси шла, пошатываясь и держась за руку Адрианы, мужчины курили табак, запасы которого были почти на исходе.

– Вероника, ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Адриана. – Тебе бренди не повредил?

– Все очень хорошо, моя дорогая, – ответила Креси, она дышала ароматом абрикосов. – Как чудесно вновь ощущать себя пьяной, и слабость растекается по телу, но уже не от ран и болезни – сладостная слабость. Ну а ты как, колдунья? Что-то ты совсем мало пила.

– Сегодня мне еще нужно кое-что обдумать.

– Неисправимая Адриана, – заплетающимся языком произнесла Креси. – Все время она думает, думает… Хотела бы я знать, как я хотела бы знать…

– Что, моя дорогая?

– Что ты все эти дни думала обо мне?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты всегда была такой беспомощной, ну совсем как маленькая девочка. И тебе нужна была Вероника, чтобы размахивать мечом или чтобы объяснить, как выкрутиться из затруднительной ситуации, не доставая меч. И я хочу знать, нужна ли тебе еще Вероника?

– Конечно, нужна. Ты же моя подруга.

– Да, да, твоя подруга. Конечно! И все же я заметила, Адриана, что ты все меньше во мне нуждаешься. И еще меньше в моем мече…

– Я просто берегу твое здоровье, Вероника. Что с тобой? Ты никогда раньше не говорила так!

– Я никогда… – Вдруг Креси отстранилась от нее и с такой силой выдернула свою руку из-под ее руки, что причинила Адриане боль. И Адриана вспомнила, какой ужасающе сильной была на самом деле Креси. – Я никогда раньше не была такой слабой! – выкрикнула Креси.

– Слабой? Ты не слабая.

– Нет? А кто сейчас сильнее меня? Зачем я тебе нужна? У тебя теперь есть эти мужчины, которые готовы отдать свои жизни за тебя!

Адриана сложила на груди руки:

– Да, я больше не беспомощный ребенок, которого нужно все время оберегать. Ну и что в этом такого ужасного?

– А может быть, мы стали подругами только потому, что у тебя не было выбора, тебя больше некому было защитить? А сейчас необходимость в этом отпала, и ты мною пренебрегаешь.

– Вероника, ну скажи, пожалуйста, когда я тобой пренебрегала?

Креси резко дернулась:

– Теперь ты разговариваешь со мной как с ребенком.

– Вероника, прекрати, прошу. Я не давала тебе поводов для таких обвинений.

– Нет? Но ты избегаешь меня, ты мне предпочитаешь д'Аргенсона, или герцога, или маленького Нико. И что же я должна чувствовать?

– Креси…

В свете луны глаза Креси сверкали, как серебряные блестки.

– Ты никогда, Адриана, не поймешь, от чего я отказалась ради тебя. И если ты не понимаешь, то я должна тебе напомнить.

– Вероника, ты несправедлива ко мне. Более двух лет я была тебе другом, хотя ты все время мне лгала. Все, что ты мне говорила, было ложью.

– Да, я лгала. Ну конечно, разве Креси знает, что такое правда! Или что такое любовь!

– Перестань, Вероника. Ты слишком много выпила сегодня.

Рыжеволосая красавица взяла себя в руки и выпрямилась.

– Не так уж и много, – произнесла она. – Не так уж много. Прости, Адриана. Давай прогуляемся. Расскажи мне о звездах, которые сияют у нас над головой.

Адриана заколебалась. Она видела, что герцог вернулся к себе в палатку, а Эркюль медленно удалялся по направлению к своей.

– Тебе нужно отдохнуть, Вероника. Ты сегодня сильно возбуждена, и у меня не хватает терпения тебя успокаивать.

– У тебя должно хватать на меня терпения, – прошептала Креси. – Я не привыкла к этому, Адриана. Я не привыкла быть слабой.

Адриана посмотрела в немного затуманенные глаза своей подруги и поцеловала ее.

– Ты не слабая, Вероника, просто немного пьяная. Успокойся и иди спать.

Креси отстранилась, шквал эмоций отразился на ее лице. Но она спокойно и холодно произнесла:

– В таком случае, спокойной ночи, – и уже со свойственным ей сарказмом добавила: – И ангелы прилетят, чтобы спеть мне колыбельную. Очень давно они мне не пели своих песен. – Она подмигнула, немного хитро и с вожделением. – Думаю, мне надо проверить, что за человек этот юный герцог и какие в нем таятся перспективы на будущее.

– Креси, ты же сама меня предостерегала…

– Учи любовным премудростям свою прабабушку, – ответила Креси, развернулась и, осторожно ступая, словно шла по туго натянутой проволоке, направилась к палатке герцога. Адриана смотрела ей вслед, раздумывая, следует ли ей остановить Креси. Но разве можно остановить Креси, если она уже что-то решила?

Вместо того чтобы вразумлять Креси, Адриана подняла голову и посмотрела на звезды. Млечный Путь был едва виден, его скрывали не облака, он терялся в сиянии восходящей Луны. Сатурн немигающей звездочкой висел над горизонтом. Не успела она подумать, сможет ли Джинн дать ей сведения об этих небесных телах, как тихое покашливание привлекло ее внимание. Она обернулась, это был Эркюль д'Аргенсон.

– Не помешаю, мадемуазель? – спросил он.

– Нет, я просто любуюсь звездами.

– Равно как и они вами.

Она улыбнулась:

– Вы сегодня намерены шутить?

– А почему бы и нет?

– А разве вы, как капеллан, не боитесь, что я на самом деле ведьма?

– В отличие от капеллана, я в этом не сомневаюсь, а знаю наверняка. – Он приблизился к ней. – Я уже очень давно вами околдован.

И она сделала шаг к нему навстречу, вдруг почувствовав необыкновенную смелость, и соблазнительно вздернула подбородок.

– Ваши речи так сладки, мсье, – сказала она. – Ваши губы способны произносить такие чарующие слова, а способны они на что-нибудь иное, кроме как услаждать мой слух?

У него расширились глаза:

– Мадемуазель, я…

– Нет, не нужно лишних слов, мне требуются доказательства.

Он замолчал и внешней стороной ладони провел по ее щеке. Он провел пальцами по ее губам, чуть заметно и торжествующе улыбаясь.

Его губы хранили вкус бренди и дорогого табака и были обжигающе горячими. Она вцепилась пальцами в его шейный платок и притянула к себе, плотно прижалась к его груди, руки его заскользили по впадинкам и ложбинкам ее спины. Его дыхание щекотало ее щеку, опускаясь ниже, к шее. Он замер и выдохнул, обжигая ее, так что у нее перехватило горло, она почувствовала жар в животе, в самой глубине своего лона.

– В твоей палатке… – выдохнула она, – там никого нет?

– Только пустота, миледи.

– Тогда уведи меня туда, – прошептала она.

– Ты хочешь этого?

– Уведи меня.

Лежа на его постели, она чуть не рассмеялась, вспомнив, как он, такой на вид опытный и искусный, как никто другой из ее любовников, чуть не вывернул себе ногу, в спешке стаскивая с себя кюлоты. Наконец ей стало понятно, отчего приходила в восторг Креси, занимаясь любовью, – упоительно видеть, как сильный мужчина становится слабым в момент любви. С Людовиком Адриане казалось, что она выполняет поденную работу, противную и грязную. С Николасом они соприкоснулись через плоть сердцами и творили любовь. Она не любила Эркюля, но он ей давал то, чего она никогда не знала: истинное телесное наслаждение и удовольствие. Когда любовная игра закончилась, он тут же уснул. Она похлопала его по щеке, оделась и вернулась к прерванному занятию. Глупо улыбаясь, она смотрела на звезды и бродила вокруг лагеря, счастливая и одинокая.

Наконец она утомилась и направилась к своей палатке. У входа, к своему большому удивлению, она обнаружила Николаса, будто он ее ждал.

– Нико, ты сбежал от своей няни? – спросила она, гладя его по головке.

Мальчик засмеялся забавным детским смехом, и ей показалось, что он что-то сказал. Это было обычное детское гугуканье, похожее на перезвон серебристых колокольчиков, но ей все равно чудилось, что в нем есть смысл. Она взяла ребенка на руки, и, словно порыв холодного ветра налетел, в душе зародились смутные подозрения. Застонав, она открыла глаза на всех своих пальцах и всматривалась в эфир, сама не зная, что она хочет там найти. Она вспомнила рассказ Креси о голосах, которые сопровождали ее в детстве и учили своей мудрости, похитив ее земную сущность. Неужели эта случилось и с Нико? Боже правый, неужели он слышит эти голоса? И как долго это будет продолжаться?

Но в эфире все было тихо, как и должно было быть, – все так же пели странные хоры. И все же она позвала одного из джиннов.

– Госпожа? – откликнулся джинн.

– Оберегай его, – сказала она. – Оберегай моего сына, никаким силам не позволяй прикасаться к нему. Ты понял? Немедленно дай мне знать, если между ним и кем-нибудь из вас возникнет некоторая симпатия.

– Да, госпожа, – пропела сущность.

– Ну вот и хорошо, – сказала Адриана, – очень хорошо.

Немного успокоившись, она вновь погладила Нико по голове. Дети и без вмешательства невидимых сил сами по себе весьма странные существа. Она гладила Нико, а он смеялся, а затем показал пальчиком на Луну, которая большим шаром красовалась на ночном небе.

– Да, мой сладкий. Наша подружка не часто появляется в таком великолепном виде, это Луна!

– Лу-у-у-уна, – повторил Нико, растягивая гласный.

– Нико! Мальчик мой, ты заговорил!

– Лу-у-у-уна, – снова повторил Нико.

– Умничка моя! Это твое первое слово!

Неожиданно Адриана исполнилась гордостью и любовью к этому маленькому существу, ее собственному ребенку. Она обняла, прижала его к себе и запела колыбельную песенку о Луне. Она пела, пока малыш не уснул, потом занесла его в палатку, укрыла одеялом, легла рядом и погрузилась в безмятежный сон.

13

Черная башня

Бен напрягся, услышав звук приближающихся шагов, рука его непроизвольно сжала холодный эфес шпаги. Когда он осознал, что сделала его рука, он вздохнул и убрал ее с эфеса. Даже если это и тот, против кого он должен обнажить шпагу, он все равно не умеет ею как следует пользоваться. Лучше бы ему совсем не брать с собой оружия. Уже сам факт того, что он вооружен, может вызвать агрессию у возможного противника. Но самые хитрые, заметив оружие, несомненно, подкрадутся сзади и выстрелят в спину с безопасного для них расстояния.

Внизу он различил человеческую фигуру – женскую, как он и ожидал, закутанную в плащ, чтобы казаться ночью незаметнее. Он выждал еще минуту, чтобы удостовериться, одна ли она, не следят ли за ней. Не заметив никого подозрительного, он тихо окликнул ее сверху:

– Ленка.

Голова в капюшоне запрокинулась, и он увидел лицо Ленки, как и в прошлый раз – неестественно бледное в лунном свете.

– Бенджамин? – послышался свистящий шепот.

– Да, это я. Спасибо, что пришла.

– Мне не следовало. Если узнают…

– Не узнают, клянусь. Если даже они меня схватят и начнут пытать. – Он замолчал, сполз к самому краю черепичной крыши, так что мог свесить голову и плечи прямо над ней. – Принесла?

– Да. Только об одном молюсь, чтобы это была та самая.

– Бросай ее сюда.

– Ты тогда не пришел, как договаривались.

– Простите меня, мадам, но у меня не было никакой возможности.

– Вокруг говорят, что ты покушался на императора.

– Неужели? – саркастически усмехнулся Бен. – Подожди-ка.

Он развернулся, лежа на крыше, свесил вниз ноги, затем немного спустил тело, покачался в воздухе, примериваясь к прыжку, и спрыгнул на твердые камни.

– Какие в этой старой башне крысы странные бегают, – пошутила Ленка, пока он отряхивался.

– Верно заметила, пришлось мне побегать. – У них над головами висел серп луны, и на лице ее плясали тени, но ему все равно показалось, что он заметил на нем плутовскую улыбку. – Ты веришь этим россказням?

Она пожала плечами:

– Нет, да мне вообще нет до этого никакого дела. Ты сам-то не пострадал?

– Нет, насколько мне известно. Я везунчик. – Он, стараясь, чтобы она не заметила, огляделся, нет ли какой угрозы, и продолжал: – Я слышал, другим менее моего повезло.

Она кивнула и заговорила серьезно:

– Анну нашли у дверей Ньютона, а Милос возле Черной башни.

– У Черной, не у Математической? – переспросил Бен.

– Ты же знаешь, кто это, не так ли? Это привидение?

– Я пытался тебе все рассказать той ночью, – сказал Бен, – но ты так упрямилась и ничего не хотела слушать. Остальных я предупредил.

– Я знаю. Анна… она очень злилась. Они со Стефаном были любовниками. И она хотела увидеть это привидение, и… я не знаю зачем, чтобы она могла сделать… а теперь она мертва.

– А Милос? Что Милос?

– Ее даже и во дворце не было, она где-то в замке находилась. Потом пошла мимо Черной башни. А нам той ночью, когда мы смотрели на Луну, угрожала опасность?

Бен ее почти не слушал.

– А? Нет. Книга была в комнате Ньютона, да и потом мы были в другой башне. Черная башня, говоришь? Не Математическая, точно?

– Книга?

– Да, все дело в этой древнееврейской книге. Привидение ищет эту книгу и потому убивает тех, кто ему встречается на пути. Ленка, я должен попасть в башню, это значит, что я должен пробраться в комнаты Ньютона и взять там ключи. Ты уверена, что его сейчас там нет?

– Сегодня вечером он ужинает у императора.

– Хорошо. Я положу конец этим убийствам, если все пойдет как надо. А если нет, если со мной что-нибудь случится… Ленка, я хочу, чтобы ты сразу же потом покинула не только замок, но и Прагу.

Она фыркнула:

– Сказать легко, а сделать невозможно. У меня ничего нет – ни лошади, ни экипажа, ни денег. Для женщины вот так взять и уехать из Праги – это невозможно. Если меня поймают, то обязательно повесят. Лучше ты смотри не попадись.

– Буду стараться, поверь. А теперь дай-ка я посмотрю, что ты принесла. – Он взял у нее из рук сверток и развернул его, от сердца отлегло: там было то, что он просил, – эгида. – Лишь бы только она работала, – пробормотал он, снимая одежду, которую ему одолжил рабби.

– Вечно ты при мне раздеваешься. Никак не можешь усвоить простой урок?

– Не могу, у меня голова забита научными теориями, мне практика никак не дается, – сказал он, втискивая руки в узкие рукава. – А теперь смотри внимательно, – прошептал он и опустил ключ в карман.

По тому, как она ахнула, он понял, что эгида работает, затем он настроил цвет и стал видеть краем глаза. Удовлетворенный качеством работы эгиды, он вытащил ключ.

– Я слышала о таком фокусе, – сказала Ленка, – но увидеть собственными глазами – это совсем другое дело. Я догадывалась, что несу тебе.

– Я тебе очень благодарен за помощь. Но боюсь, что сейчас мне нечем тебе отплатить.

– Если меня не повесят за все это, вот это и будет платой, – ответила она. – Ну и что ты дальше намереваешься делать?

– Хочу проследить, чтобы ты ушла отсюда в целости и сохранности.

– А потом? – не отставала она.

– А потом я выйду через центральные ворота.

– А я все равно тебя вижу, когда ты делаешься невидимым, совсем чуть-чуть, но вижу.

– Ночью, при более высокой частоте настройки, меня совсем не будет видно. Да и стража службу несет абы как.

Она покачала головой:

– Нет, сейчас они смотрят в оба. Я вот что тебе посоветую, ты до замка иди со мной, а там я что-нибудь придумаю, чтобы отвлечь стражу.

Бен запротестовал:

– Это очень опасно для тебя.

– Опасней будет, если тебя схватят, и, несмотря на все твои заверения, ты все выболтаешь под пытками.

Бен вспомнил, что говорил ему принц Савойский о русском шпионе и пытках, и неохотно кивнул.

– Ну и потом, мы же сделку с тобой заключили, – сказала она, губы ее дернулись в нервной улыбке. – Я должна проводить тебя в секретную лабораторию сэра Исаака.

– Нет.

– Да, мы сделку заключили.

– Но сейчас обстоятельства изменились.

– Да не особенно они изменились, – ответила она елейным голосом. – Ключ-то по-прежнему у меня.

Он подумал и, вздохнув, спросил:

– Ну и как ты их собираешься отвлекать?

– Здорово придумала, – прошептал Бен в сторону угловатого пятна, которое было Ленкой, когда стража и ворота остались позади.

– Мне уже можно ослабить эгиду, опасности нет?

– Можно. Мы во втором дворе, здесь нет никого.

Он снизил частоту вибраций, и окружающий мир приобрел резкость, он увидел Ленку с торжествующей улыбкой на лице.

– Здорово придумала, говоришь? Я бы сказала, что мужчины такие простофили, их провести можно на мякине.

– Они просто не ожидали увидеть оголенную женщину, направляющуюся в Пражский Град, – из чувства мужской солидарности возразил Бен.

Ленка у ворот разорвала юбку и изобразила полное отчаяние, уверяя, что на нее напали какие-то проходимцы, но отпустили, когда она начала громко кричать и звать на помощь. Хотя Бен не видел выражения лиц стражников, он достаточно хорошо расслышал их голоса: они, конечно, посочувствовали ей, но еще больше они порадовались, и не тому, что она осталась невредимой, а тому, что сделали «проходимцы» с Ленкиной юбкой. Ослабив эгиду, он пришел в некоторое замешательство, увидев чулки и голое тело Ленки, едва прикрытые позаимствованным у кого-то на время плащом.

– Они даже забыли спросить, что я делала ночью за стенами замка. Похоже, не все мужчины считают меня уродиной, как ты.

– Хм, ты же сама сказала, что все мужчины простофили. Им только покажи немного обнаженного тела, и они тут же позабудут обо всем на свете, и даже о своем долге и обязанностях.

– Понятно. Ну что ж, спасибо, господин Франклин, что разъяснили мне, глупой, премудрости жизни. На этом я и ключ вас покидаем и желаем вам доброй ночи.

– Ну а что такого я сказал? – удивился Бен. – Ты меня, наверное, не поняла. Я просто имел в виду, что мужчине достаточно лишь взглянуть на Венеру, как он теряет рассудок.

– Такое объяснение мне кажется более убедительным, – сказала Ленка. – Тихо, там впереди кто-то идет.

За добродушным подшучиванием Ленка, вероятно, скрывала свое волнение, точно так же как и он, и сейчас, когда они замолчали, это стало очевидно. В ярде от них прошли придворные, но они не заметили Ленку, а его и подавно. Слугам, чтобы оставаться невидимыми для господских глаз, эгиды не требовалось, достаточно было и высокомерия дворян.

Но тут он вспомнил, что в замке находятся не одни только дворяне, есть еще, например, и стража, которая стоит у входа во дворец и к которой они приближались. Стража поприветствовала Ленку, но с расспросами к ней приставать не стала. Они, конечно, заметили ее голое тело, прикрытое плащом, но Бена – нет.

В коридоре Бен непрерывно вертел головой по сторонам, пытаясь обнаружить признаки присутствия здесь голема, но не увидел ничего необычного. Даже трепетание воздуха у дверей комнат Ньютона исчезло. Скорее всего, книги здесь уже не было, ее, по-видимому, унесли в Черную башню вместе с прочими предметами.

Оглядевшись по сторонам и никого не заметив, Ленка открыла дверь, и они вошли внутрь.

Облегченно вздохнув, Бен отключил эгиду и через коридор поспешил прямо к кабинету.

– Ты знаешь, где он его хранит? – спросила Ленка.

– Конечно, я давно на него поглядываю. – Бен нашел маленький деревянный сундук, откинул крышку, и… вот он – пифагорейский ключ – кристалл в металлической сетке. – Нашел, – выдохнул Бен. Он повернулся к Ленке и поклонился. – Ты все превосходно исполнила, ты достойна высочайшей похвалы. А сейчас посмотри, ты нигде здесь книжки не видишь, тоненькой такой. – Он показал, какой толщины книжка.

Они внимательно осмотрели кабинет, но «Сефер» нигде не было видно. Бен и не удивился. Он и записей никаких не заметил, похоже, отсюда унесли все ценное.

– Ну что ж, – вздохнул он. – Еще раз спасибо тебе большое. Ты оставайся, а я отправляюсь в Черную башню.

– И я тоже, – сообщила ему Ленка.

– Нет, тебя в такой юбке в башню не пустят.

– А возле башни нет никаких стражников, – выпалила Ленка.

– Но стража может быть в другом месте, у Лонковицкого дворца, например, который, если я не ошибаюсь, находится рядом с башней. К тому же ключа у тебя больше нет, и тебе нечем со мной торговаться, чтобы заключить новую сделку.

– А у сэра Исаака есть такая же эгида, как у тебя?

Бен посмотрел на нее, прищурившись:

– Вот несчастье на мою голову! Ты только что сама просила, чтоб я тебя не утянул за собой на виселицу. Но если ты отправишься со мной в башню, то это равносильно тому, что ты сама сунешь голову в петлю.

Она поджала губы:

– Я хочу пойти с тобой. Мне и в башне кое-что хочется посмотреть.

– У меня нет времени на всякие пустые уговоры, – проворчал Бен.

– Хорошо, так и не уговаривай.

– Ленка, прекрати молоть вздор.

Неожиданно она направилась через всю комнату к платяному шкафу Ньютона.

– Ничего, я и сама ее найду.

Бен беспомощно развел руками:

– О боже, погоди, я тебе покажу.

Четверть часа спустя они тайно отомкнули второй за эту ночь замок – открылись тяжелые железные двери Черной башни.

Черная башня была и ниже, и уже по сравнению с Математической, где находилась главная лаборатория Ньютона. Чем таким он здесь занимается, что не желает смешивать с остальными своими исследованиями и что держит в тайне от Бена?

Не успел Бен переступить порог лаборатории, как у него возникло чувство, что он уже здесь был когда-то. Казалось, он вернулся в Лондон двухлетней давности и переступил порог лондонского кабинета Ньютона. Все три больших стола были заставлены и завалены приборами, бумагами, порошками, склянками с разноцветными жидкостями, инструментами. В центре комнаты возвышалась пирамида, точно такая же, как когда-то в Лондоне, увенчанная сверкающим шаром. Но сейчас он уже смотрел на все это не с таким мистическим ужасом, как раньше, он знал, что сияет красным в шаре – пойманный malakus.

Проходя между столами, он обратил внимание, что сэр Исаак не просто воссоздал свое лондонское логово, здесь было кое-что новенькое. Стояли банки с желтоватой жидкостью, а в них препарированные трупы животных, части человеческих тел – руки, ноги, голова рассеченные мышцы, сквозь которые белели кости. Возле каждой из таких склянок находился сделанный рукой Ньютона схематический рисунок первозданного вида отсеченной плоти. Как сквозь пелену сна, Бен заметил, что Ленка на которую обстановка не произвела никакого впечатления, сразу же подошла к плотно забитой книгами полке и принялась что-то там искать.

Он понимал что ему надо спешить, но как тот мальчик из волшебной сказки, что наткнулся на несметные сокровища, он стоял на месте растерянный, не зная, за что в первую очередь схватиться.

Наряду со всякими банками и склянками с закупоренной в них расчлененной плотью, здесь еще находились странные конструкции из толстой железной проволоки, имитирующие кости с прилепленными к ним мышцами, сделанными из голубого, похожего на глину материала, плотного и одновременно упругого на ощупь. Одни конструкции походили на части человеческого тела, другие напоминали лапки насекомых. Был здесь и эфирный самописец, но только без механизма, приводящего в движение записывающий рычаг, его заменило нечто из того голубоватого материала, из которого были вылеплены и мышцы.

Но самым поразительным предметом в лаборатории было тело.

Не совсем тело, поскольку оно не было похоже ни на человеческое, ни вообще на что-либо, могущее принадлежать живому существу, это был некий корпус. Подобно моделям, каркас его был сделан из толстой проволоки, а мышцы из голубого вещества. Голову заменял тяжелый стеклянный шар, переливающийся, с более или менее выраженными чертами человеческого лица. Бен робко постучал по шару, и тот ответил ему звуком, похожим на вялое перетекание вязкой жидкости. От прикосновения пальцев на поверхности шара остались серебристые пятна, которые медленно, на глазах таяли.

– Философская ртуть, – пробормотал Бен.

«Голова» являла собой подобие вибрирующей пластинки эфирного самописца, связующее звено между материей и эфиром. Он перевел глаза на подобный шар на вершине пирамиды, и дрожь пробежала по его телу.

– Боже Всевышний, сэр Исаак, что вы сотворили?

Тело сидело, откинувшись на спинку кресла, на коленях перед ним лежала «Сефер Ха-Разим», а на стоящем рядом столе – раскрытая тетрадь с записями.

Бен бросился к записям, вдруг осознав, что в любую минуту их с Ленкой могут обнаружить. Страница до половины была заполнена расчетами и алхимическими формулами. Он жадно впился глазами в значки и цифры, пытаясь найти заключительную формулу или вывод.

Записи Ньютона представляли собой вопросы и ответы на них. Это был привычный стиль работы сэра Исаака, в этой манере он и Бена обучал до той поры, пока наглухо не закрыл перед своим учеником дверь в свою лабораторию. Сэром Исааком ставился вопрос, за которым следовали рассуждения, наблюдения и результаты проведенных соответствующих экспериментов. Бен непроизвольно остановился на вопросе под номером 61.

«Вопрос 61: Что есть природа животного духа?

Животный дух должен быть смешанной природы, так как часть составляющей его субстанции должна служить проводником между эфирными импульсами и растяжением и сжатием плотной материи. В ходе наблюдения было установлено, что malakim имеют смешанную природу и представляют собой несовершенное сочетание двух частей, плохо взаимодействующих между собой, поэтому в большинстве случаев они могут менять только строго определенные субстанции, точно так же как серафимы и херувимы могут соответственно только сгущать или делать более легкими субстанции воздуха и света. Далее я мог бы представить перечень сущностей, которые оказывают медиативное влияние на магнетизм, гравитацию и прочие виды сродства. Наличествуют доказательства обнаружения таковых. Кроме того, в ходе проводимых экспериментов я имел возможность удостовериться в существовании посредников, которые хотя и являются универсальными, но им недостает силы увеличивать в объеме или уплотнять определенный вид атомов. Подобно перечисленным видам, также должны существовать и чистые животные духи. Хотя для проверки основополагающей точки зрения не требуется животный дух, достаточно и атомного. Возьмем materia integumenta, которую можно получить…

(Далее следовала длинная алхимическая формула, которую Бен пропустил.)

…посредством философской ртути для того, чтобы дать вход духу такого вида, который проникает в damnatum и влияет на него таким образом, что он увеличивается в объеме и сжимается самым обычным способом».

Поля тетради были испещрены рисунками приборов и таблицами. Бен бегло пробежался по ним взглядом. Ньютон проводил эксперименты, похоже, непрерывно, используя плененного malakus для имитации мышечных движений в приборах.

Несколькими страницами ниже Бен нашел подробные описания существа в кресле. Он был назван «Talos».

Очарованный, но с некоторым чувством отвращения, Бен продолжил просмотр вопросов. Каждый из них касался того или иного аспекта malakim, преимущественно они предваряли изложенное в последнем вопросе. Например, вопрос 12 гласил: «С какой целью Бог создал malakim?», далее следовало восемнадцать страниц текста – цитат и выписок из различных книг, какие-то на английском, большинство на латинском, изрядное количество и на древнееврейском.

И во всех этих записях Бен не нашел ни единого слова о комете.

– Черт тебя побери, – проворчал Бен, и он не просто выругался, это прозвучало как проклятие.

– Что?

Вздрогнув, Бен оторвал взгляд от записей, он совершенно забыл о том, что здесь Ленка. Она стояла у окна и разворачивала что-то, замотанное в кусок ткани. Вначале он подумал, что это их лодка-спасительница, на которой они прилетели в Прагу, но потом понял, что это что-то больших размеров, выкрашенное в черный цвет. Находка выглядела как свернутые паруса.

– О! – воскликнула Ленка. – Не может быть!

Бен подошел и принялся вместе с ней разглядывать странный предмет.

– Это не ньютоновское изобретение. Это какая-то очень старая вещь.

– Ей не менее сотни лет, хотя паруса помоложе будут, – выдохнула Ленка. Она выглядела очень расстроенной, осматривая найденный предмет.

За черной оболочкой Бен увидел шелковый парус еще больших размеров.

– О! Да это же… воздушный шар, – пробормотал он.

– Нет! – сдавленно произнесла Ленка. Бен сразу догадался, что она сдерживает слезы. – Нет, это корабль для полетов на Луну.

– Для полетов на Луну? Да что такое ты говоришь?

– Да, это он – лунный корабль, сделанный Иоганном Кеплером.

– Ленка, ну-ка расскажи поподробнее!

– Я не могу… – Она замолчала, пытаясь не расплакаться.

– Что ты знаешь о Кеплере?

Она закрыла лицо руками, но он все же смог расслышать ее бормотание:

– Он мой прапрадед.

– Но это не повод, чтобы так расстраиваться.

– Нет. Мой отец…

– Подожди, – прошептал Бен. – Тсс…

Он услышал на лестнице шаги.

– Проклятие, – проворчал он. – Должно быть, уже полночь. Кто может прийти сюда в такое время?

Он знал кто – Ньютон. Тот не мог ни спать, ни есть, если его мучил какой-нибудь «вопрос».

– Ложись за лодку, – тихо произнес он.

Она послушалась. Он лег подле и натянул сверху материю, которой был накрыт лунный корабль. Ленка продолжала плакать, всхлипываний не было слышно, но он чувствовал, как содрогается ее тело, с каждым судорожным вздохом голова ее ударялась ему в подбородок.

Дверь широко распахнулась, и тут только Бен понял, что он забыл закрыть ее за собой. Кто-то вошел, затем на долгое время воцарилась тишина. Ленка немного успокоилась и тихо лежала рядом. Исходящее от ее тела тепло могло бы вызвать приятные чувства, если бы в его воображении не рисовалась картина их лиц, багровеющих от туго затягивающейся на их шеях петли виселицы. И хотя…

Сэр Исаак – если только это сэр Исаак – может быть настолько поглощен возникшей в его голове идеей, что и не заметит их. Похоже, что это все же был он.

Удостовериться Бену не представлялось никакой возможности. Казалось, так прошел час, затем другой, и лишь только случайный скрип или шуршание напоминали, что в лаборатории еще кто-то есть. Тело затекало, и им приходилось время от времени шевелиться, но Бен был уверен, что шелковые подушки, на которых они возлежали, не издавали звуков.

Он чувствовал, как бьется сердце Ленки, его удары отдавались у него в груди. Они все время непроизвольно соприкасались, то он чувствовал прикосновение ее бедра, то головы, то руки. От таких прикосновений его тело пронизывало теплом, и казалось, их связывают тысячи нитей. И самым ужасным, как он не сдерживался, было то, что его мужская природа реагировала на эти прикосновения. Вероятно, и ей это было известно, потому что именно к этому месту прижималось ее бедро. «Удивительно, – подумал он, – какое у человека глупое тело, даже в минуты смертельной опасности оно идет на поводу у своих инстинктов».

В этот момент послышалось тихое покашливание, а потом тишину нарушил хорошо знакомый ему голос сэра Исаака:

– Бенджамин? Это ты здесь, Бенджамин?

14

Алжир

В бледном свете утра они наблюдали, как шла ко дну «Месть королевы Анны». Матросы, хорошо накачанные ромом, оглушительно завопили, когда она окончательно скрылась из виду. Красные Мокасины переживал не столько печаль, сколько своеобразную радость, радость оттого, что кто-то умер смело и достойно, покинул мир с доблестными криками настоящего воина.

«Месть» сослужила им хорошую службу и даже превзошла свои возможности. Каравеллы, на которые они перебрались, доказывали это всем своим видом, как и толпа связанных пленников, гора награбленной добычи и мертвые тела корсаров. Конечно, один из захваченных кораблей тоже получил серьезную пробоину и в любую минуту мог затонуть, но Черная Борода заявил, что, непрерывно откачивая воду, они смогут дотащить его до какого-нибудь ближайшего порта. Если не получится, то тогда они все рассредоточатся на остальных двух, что на хорошем ходу.

– Нам бы найти порт, где нет этих головорезов, – ворчал Черная Борода, – вот было бы славно.

– Было бы из-за чего переживать, – ухмыльнулся Таг. – С таким капитаном, как ты, мы город, полнехонький таких головорезов, возьмем.

– Верно, – подхватил Нейрн. – А вот насчет порта… у меня тут есть человек, с ним можно потолковать об этом.

– Кто такой?

– Некто Доменико Рива, купец из Венеции. Он утверждает, что этот корабль шесть дней назад принадлежал ему, точно так же как сейчас он принадлежит нам. И он говорит, что может привести нас в безопасный порт.

– Да неужели? А что же это он себе безопасность для начала не обеспечил? Ну ладно, давай сюда этого венецианца.

Доменико Рива опустил заросший седой щетиной подбородок на сцепленные в замок толстые пальцы.

– Клянусь, что все именно так и есть, – сказал он на хорошем английском, в его светло-карих глазах не было ни искорки лукавства. – Господа, вы должны верить мне, потому что это всем нам сулит благо.

– Вы же понимаете причину наших сомнений, – ответил на это Нейрн.

– Да уж, – поддержал его Черная Борода, – очень вы нам, турки, не по нраву.

– Сэр! – раздраженно воскликнул Рива, его почти квадратное лицо пятидесятилетнего человека сделалось красным, как это обычно бывает у белых, когда они злятся или смущаются. – Сэр! Я не турок, я венецианец, и из очень знатной и благородной семьи. И меня нельзя называть…

– А что, разве Венеция не турецкая провинция? – перебил его Черная Борода.

На мгновение Рива застыл с открытым ртом, затем неохотно кивнул:

– Турецкая, сэр, турецкая.

– И ты ходил по морю под турецким флагом?

Купец нехотя кивнул, его красное лицо постепенно бледнело.

– Вот поэтому, несмотря на твое латинское имя, я буду называть тебя турком, так мне сподручней.

Секунду-две Рива молча смотрел на Черную Бороду, затем жалко улыбнулся:

– Как вам будет угодно, сэр. Я простой купец, я торгую и политикой не занимаюсь. Если вам нравится, называйте меня турком, меня и хуже обзывали, а я все улыбаюсь. А я вам вот что скажу: как ни крути, а вам нужен порт, чтобы пополнить запасы, а главное – дыры залатать. И я вам с полной уверенностью заявляю, что никакого порта вы не найдете по эту сторону Гибралтара, ну вот разве что назад в Америку отправитесь.

– А что Лиссабон? И в Испании не осталось ни одного порта?

– Нет. Это побережье корсары так часто грабили, что местные жители, не успеешь причалить, нападают, не спрашивая, кто ты и зачем пожаловал. А если вдруг повезет и удастся отбиться, то они все поджигают и отравляют колодцы. Так что я вам говорю, здесь нет порта, где бы раньше вас не побывали корсары.

– Именно поэтому ты предлагаешь нам плыть в Алжир, в самое логово этих корсаров?

Рива потер руки, от его злости и страха не осталось и следа. Красные Мокасины никак не мог понять, так ли здесь все обстоит, как то описывает купец, или он хитрит, преследуя свой интерес. Как бы то ни было, но и Нейрн, и Черная Борода вполне серьезно вели с ним разговор.

– Если вы мне позволите, господа, то я вам расскажу некую историю, которая недавно случилась. Ну как, можно?

– Что – можно?

– Показать вам то, что корсарам не удалось отыскать.

Они четверо вели разговор в довольно тесной каюте, куда свет проникал через окна, закрытые узорчатыми решетками. Рива утверждал, что некогда эта была его личная каюта. И он указал в сторону книжной полки, прибитой к переборке. Черная Борода пожал плечами. Рива подошел к полке, пошарил сбоку, чем-то там щелкнул, полка отодвинулась, открывая вход в тесное помещение. Там что-то лежало, прикрытое сверху холстиной.

– Ну вот, – сказал купец, вынимая на свет божий хрустальный графин, – они, конечно, нашли бы, будь у них побольше времени. Я понимаю, это не оригинально – прятать потайную комнату за книжной полкой, но нам повезло, что корсары оказались не очень сообразительными.

– А что в графине?

– Особый сорт венецианского бренди. Чудеснейший напиток. Позвольте мне выпить на ваших глазах первому, чтобы вы не сомневались в его отменном качестве.

Из какого-то угла в потайной комнате он извлек несколько бокалов и налил в каждый немного жидкости янтарного цвета. Отпив из одного бокала, он смачно зачмокал губами. Красные Мокасины понюхал содержимое своего бокала – пахло гнилыми фруктами. Однако Нейрн и Черная Борода, похоже, с большим восторгом восприняли напиток.

– Ну а теперь валяй свою историю, господин Рива.

– Ага, конечно, так вот, слыхали ли вы о звездном дожде?

– Нет, – ответил Нейрн.

– Нет? Так слушайте. Однажды наступила такая ночь, когда с неба стали падать полыхающие огнем камни. Они падали повсюду. Я был в то время на Крите, и море кипело, и в лунном свете тысячи струй пара поднимались вверх, и небо чудесно пламенело огнем. Мне даже показалось, что это Господь устроил нам такой совершенно очаровательный фейерверк. И я после этого целую неделю ходил на мессу! Но затем стали поступать всякие разные новости, или не поступать, это как сказать. Вот что касается Франции, перед этим огненным дождем… там с небес упал один большой огонь, будто, говорят, комета какая. Когда она появилась на горизонте, сделался такой яркий свет, словно бы солнце взошло, но только ярче. Во как! – Рива пожал плечами. – Я кое-что смыслю в астрономии, мне все же корабли по морю водить надобно, но я отродясь не видал и не читал ни о чем подобном. Но чем бы это ни было, оно и на западе произвело гигантские разрушения, как будто рука Господа Бога смахнула с лица земли Англию, Францию, Испанию, а заодно и Нидерланды. А из Англии так до сих пор и нет никаких вестей, из Франции кое-что до нас доходит, но все такое путанное, противоречивое, все сообщают о каком-то варварстве, жестокостях, и все самого невероятного характера. Насколько я понял, Франция и Испания затеяли между собой войну, и говорят, война эта и на войну-то вовсе не похожа, так, хаос один, да и только. Военный флот сделался каперами, и некоторые так и вообще превратились в пиратов. И вот уже два года минуло с тех пор, как султан Марокко захватил Гибралтар, и он оказывает здесь покровительство всем корсарам, независимо от их национальной принадлежности, если они помогают ему в войне с Испанией и защищают его от Блистательной Порты в Константинополе. Эти пираты, как вы понимаете, не похожи на прежних корсаров Алжира, которые вам хорошо известны. Это все новое племя, в него вошли испанцы, французы и берберы.

– Вот ты нам все эти ужасы описал и при этом уговариваешь нас пройти через Гибралтар?

– Э-э, так я вам еще не все рассказал. Теперь корсары Алжира изменились, они уже не такие бесчестные, как раньше. Поскольку всей законной торговле, которую вели Испания, Франция, Португалия, Англия и Голландия, пришел конец, то теперь ею ведает Оттоманская империя. И получается, что Алжир и Тунис, которые входят в состав этой империи, очень заинтересованы в том, чтобы пролив оставался открытым. Вы теперь понимаете? Когда вы контролируете всю торговлю, то ваши прибыли значительно превышают все то, что могут награбить пираты. И поэтому турецкий флот несколько месяцев назад вырвал пролив из рук марокканцев, и этот флот защищает любой корабль и позволяет ему в полной безопасности войти в Средиземное море.

– Мы видим, насколько это было безопасно для твоего корабля.

– Ах, господа, я совершил непростительную ошибку. Я искал рынки для своих товаров на побережьях Европы и заплыл слишком далеко. Это как азартная игра – я, к несчастью, проиграл, – но никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Но если вы позволите мне, то я поговорю на ваш счет в Алжире, смогу найти для вас гавань и, смею заверить, налажу коммерцию с американскими колониями, сейчас нам известно, что пролив свободен для прохождения кораблей. А там, на той стороне Атлантики, есть люди, которым нужны наши товары.

Черная Борода кусал губы и молча изучал физиономию венецианца. В этом воцарившемся молчании раздался легкий стук в дверь. Тич сделал знак Нейрну, тот открыл дверь. На пороге стоял Колеман, боцман.

– Сэр, – сказал молодой человек, – есть новости.

– Ну?

– Там корабли появились.

– Опять пираты?

– Нет, сэр, это «Дофин» и «Скипетр».

На лице Черной Бороды отразилась радость:

– Очень хорошо. Прибыло подкрепление, теперь мы будем действовать не в одиночку. Мы обсудим между собой ваше предложение, господин Рива.

– Только об этом я и смею просить, господин Тич.

– Но запомните, господин Рива, – сказал Черная Борода, поднимаясь, – если вы мне солгали, то пожалеете, что не пошли ко дну вместе с перебитыми корсарами.

Рива улыбнулся, кивнул и плеснул себе еще немного бренди.

С первого взгляда Красные Мокасины не мог сложить определенного мнения об Алжире. Алебастровая гора возвышалась на фоне суровых, оливкового цвета холмов и сияла так ярко в лучах полуденного солнца, что на нее было больно смотреть. И он никак не мог понять, где же на этой горе размещается город.

Когда они подплыли ближе, вид кардинально изменился. «Гора» оказалась нагромождением кубов цвета слоновой кости – будто целое поле маиса убрали, облущили и свалили в кучу сохнуть. Он рассмотрел окна и двери – пробуравленные дыры в «кукурузных зернах», и понял, что каждый куб – это дом, и его представление о большом изменилось навсегда.

Небо было громадным. Земля была громадной, море… Но все они были созданы в начале времен, старейшиной мира живых существ – Гаштали, чьим глазом было солнце, и потому все его творения получились громадными.

Но город человека? Он был невероятным. Ничего подобного Красные Мокасины ранее не видел, с ним не могли сравниться ни Чарльз-Таун, ни Филадельфия, ни тем более Чикасауэй – самое большое поселение чоктау. Красные Мокасины был не готов понять увиденный им город. Город, обнесенный стеной, – крепость, ощетинившаяся пушками. Гавань кишела кораблями, рядом с которыми их флотилия казалось каплей в море.

Такой он думал увидеть Англию, что должно было стать открытием, ради которого он пустился в плавание. Новую Англию белые люди намеревались построить и на его земле. Но этот город пугал и отталкивал. Он был прекрасен и приводил в священный трепет. Красные Мокасины не мог найти слов ни в языке чоктау, ни в английском, чтобы описать его. Он стоял и смотрел, как город проявлялся в деталях – уже видны были люди, размером не больше муравья.

– Это, наверное, самый большой город во всем мире, – выдохнул он.

Стоявший рядом Таг хохотнул:

– Хо, это он издалека таким кажется, – но затем рассудительно добавил: – Ну, знаешь ли, Лондон был куда больше. Но, сдается мне, сейчас самый большой город – этот. Хотя венецианец уверяет, что Стамбул процветает и здравствует, а я слышал, будто по сравнению с ним этот город просто деревушка захудалая.

– Да?!

– В любом случае позволь старому Тагу показать тебе здешние красоты.

– Вы здесь уже бывали?

– Случалось. Много лет тому назад.

– У вас здесь родственники есть?

– Родственники? Нет, кажется.

– Кто ж вас тогда здесь приютит и накормит?

Таг только рассмеялся в ответ, а Красные Мокасины подумал, как все-таки белые от них отличаются и как он далеко от родного дома.

Вскоре к ним подошел Нейрн, на нем были его лучший красный кафтан и темно-коричневый камзол.

– О чем разговор ведете? – спросил он.

– Таг предлагает мне показать красоты Алжира.

– Не обижайся, друг мой, но не могу сказать, что тебе в голову пришла хорошая идея.

– Ты что ж, думаешь, что он со мной попадет в какую-нибудь неприятность? – проворчал Таг. – Мы с ребятами присмотрим за ним.

– Таг, я в тебе не сомневаюсь, но мне это место не особенно нравится. Пираты в один день не становятся добропорядочными гражданами.

Таг нахмурился:

– Откуда ты взял, что пираты не могут стать добропорядочными гражданами? Чем это мы ведем себя бесчестнее какого-то там любого лорда, который с задранным от самодовольства носом грабит крестьян в своем собственном поместье? Мы-то хоть работаем, чтобы добыть себе кусок хлеба. Вот я какого мнения придерживаюсь о пиратах и пиратских портах, особенно вот об этом. И пираты никогда не спросят тебя, благородного ли ты сословия или нет, не спросят, какому богу ты молишься – Деве Марии, Иисусу, Магомету или Вельзевулу. А вот другие европейские города не могут похвастаться такой терпимостью.

Нейрн холодно посмотрел на Тага:

– Я не собираюсь спорить с тобой и готов поклясться, что в глубине души ты не так думаешь. Я всего лишь хочу сказать, что мы чуть не погибли в Англии, а этот город кажется мне еще более гиблым местом, чем Лондон.

– Почем ты знаешь, если мы еще не ступили на берег?

Нейрн вздохнул:

– Будь на то моя воля, я бы не допустил этого.

– Ну, тогда тебе нужно было поднять бунт. Сколько, ты думаешь, может человек – не важно, добродетельный он и дурной – обходиться без хорошего вина, хорошей песни и веселой компании? Все знают сказки Шахерезады, и всех тянет на берег. Попробуй их остановить, господин Нейрн. Хотя бы меня одного притормозить.

– Я уже сказал, будь на то моя воля. Но Тич и Бьенвиль думают так же, как и ты.

– Да потому, что они знают душу моряка получше твоего.

– Вполне возможно. Но я всего лишь хотел тебе сказать, что нашему другу из племени чоктау не следует сходить на берег.

Красные Мокасины нахмурился и потер руки. Руки заживали, но это заживление сопровождалось раздражающим зудом, казалось, что сами кости чесались.

– Почему мне нельзя на берег? – спросил он.

– Вспомни, что ты сказал нам, когда мы отправлялись в эту экспедицию. Ты сказал, если ты погибнешь, то твой народ объявит белым войну.

– Это ваш риск, – ответил на это Красные Мокасины. – И еще я сказал, что отправляюсь в путь, чтобы посмотреть Старый Свет. И я его посмотрю.

– Есть и еще одна причина. Ты вместе с членами нашего совета и с Ривой должен отправиться на заседание дивана. Нужно договориться о торговле.

– Меня это не интересует, – заметил Красные Мокасины. – По крайней мере сейчас. Вы можете пойти туда вместо меня, я отдам вам свой голос.

– Остальным членам совета это не понравится.

– Если вы хотите, я поговорю с ними. Но я уже принял решение на свой счет.

На короткое мгновение показалось, что внутри у Нейрна идет какая-то борьба, наконец он мрачно кивнул:

– Но смотри, Таг, не спускай с него глаз и не увлекайся излишне крепкими напитками.

– Будет как у Христа за пазухой, – ответил Таг и подмигнул Красным Мокасинам.

Казалось, что улицы Алжира специально сделаны такими узкими, чтобы даже мертвецки пьяный человек мог пройти по ним, держась за стены домов, и не упасть.

Красные Мокасины обычно не пил огненную воду в больших количествах, на его глазах она из мужчин делала безумцев, воинов превращала в помешанных, а потом и в жалкое ничтожество. Странно, но казалось, что нетрезвое состояние более всего подходит этому городу, и Таг с Фернандо были тому подтверждением. Опьянение помогало не замечать ужасной вони на улицах, хуже той, что била в нос на улицах Нью-Пэриса, и как сквозь туман виделись хитрые и злые взгляды местных жителей.

Как и следовало ожидать, Красные Мокасины уже давно потерял ориентацию и не мог понять, в каком направлении и куда они держат путь, хотя подозревал, что это замысловатое плутание по улицам ведет их к женщинам. Это его не расстраивало. За время долгого путешествия он изгнал из головы все мысли о женщинах, а здесь они были повсюду, всех цветов и оттенков. Некоторые, на его вкус, были очень даже красивые, но все – экзотические, и каждая заставляла его чувствовать себя мужчиной. Хотя разглядеть женщин не представлялось возможности, все они с головы до пят были закутаны, и только глаза говорили ему о женской красоте. Мания европейцев прятать свое тело под одеждой, независимо от погоды, здесь, казалось, была доведена до крайнего предела, и в то же самое время женщины от этого каким-то образом делались еще более загадочными, что было для него непривычным ощущением. Чувства еще больше распалялись от огненной воды, бурлящей в его крови.

Бросалось в глаза то, что город был грязный, и складывалось впечатление, будто большая часть населения одета в лохмотья и прозябает в нищете, глаза людей были либо жуликоватые, либо и вовсе ничего не выражали. Это заставило Красные Мокасины вспомнить индейские поселения возле Чарльз-Тауна, где люди существовали, потеряв гордость, утратив надежду, и пили ром, как воду, и уподобились собакам, ожидающим упавших со стола англичан объедков. Впервые эта картина предстала его глазам, когда он был еще ребенком, и послужила ему хорошим уроком. Он поклялся, что чоктау никогда не падут так низко. Казалось, что город, по улицам которого он шел, был прибежищем удрученности и вялости, которые окончательно задушили своей тяжестью и веру, и надежду. Неожиданно он и себя почувствовал жалким и ничтожным, печаль окутала его, как морок. Он пожалел, что впустил в сердце эту заразную болезнь.

Красные Мокасины нахмурился и затряс головой, изгоняя это наваждение. Ну нет, так легко он не сдастся. Иногда, чтобы понять что-то, приходится впускать это глубоко в себя, что он сейчас и сделал, желая понять этот мир, отделенный от его земли огромным океаном.

Они вчетвером – Таг, Фернандо, канонир по имени Эмбри и он – вошли в дом, больше похожий на темную, душную, дурно пахнущую пещеру. В голове у Красных Мокасин никак не укладывались два образа города: один, виденный им с моря, – белый, сияющий, чистый, и тот, что предстал, когда он ступил на берег. Они расселись на ковре вокруг низкого столика. Появилась девочка, на вид не старше двенадцати. Таг дал ей монету и что-то сказал на непонятном Красным Мокасинам языке. Девочка кивнула и удалилась.

– Ну, как тебе? – громко спросил Таг, обведя рукой с зажатой в ней бутылкой помещение, после чего запрокинул голову и приложился к горлышку.

– Большой дом.

– Большой, – повторил Таг и непристойно заржал. – Да, большой.

– Я думал, что мы так долго таскались по улицам, чтобы найти парочку славных шлюх, – расстроенно произнес Фернандо.

– Именно их я сейчас и заказал, – успокоил его Таг. – Наберись немного терпения. – Он протянул бутылку Красным Мокасинам. – Мы найдем тебе сладенькую устрицу в такой пухленькой раковине, – пообещал он.

Красные Мокасины взял протянутую ему бутылку, недоумевая, о какой устрице и раковине идет речь, и только тут почувствовал, что руки его не способны крепко держать бутылку. Она выскользнула и упала на ковер, растеклась красная лужица, похожая на лужицу крови.

– Черт тебя побери, проклятый индеец! – заорал Эмбри. Его квадратная челюсть открывалась и закрывалась, как крышка сундука. Он был с «Джека», одного из тех восьми кораблей, на которых они отплыли из Америки. Почему-то раньше Красные Мокасины никогда его не видел. – У нас теперь совсем вина не осталось, чертов краснокожий ублюдок!

Красные Мокасины, бормоча извинения, потянулся за бутылкой, как вдруг Таг, несмотря на свою громоздкость, вскочил на ноги, схватил Эмбри за грудки и поднял его так, что тот повис в воздухе, головой стукнувшись о низкий потолок.

– Что ты сказал? – заорал он. – Ну-ка повтори, что ты сказал!

Эмбри только беззвучно открывал и закрывал рот. Таг с презрением отбросил его в сторону, и он полетел к столу, за которым сидела темнолицая компания в тюрбанах. Затем Таг подошел к нему и со всей силы пнул ногой, не обращая внимания на возмущенные крики алжирцев.

– Ты, слизняк, намотай себе на ус, этот «чертов индеец» самый смелый человек из всех, кого мне доводилось видеть. И Фернандо может это подтвердить, скажи, Фернандо! – продолжал Таг.

– Да, очень смелый, – сказал Фернандо. – Я видел это собственными глазами, такое не забудешь.

Что-то сверкнуло в руке Тага.

– Хочешь знать, почему он уронил бутылку? Посмотри на его руки!

Эмбри шарил у пояса, пытаясь выхватить свой кинжал.

– Только достань, – зарычал Таг, – и я с тебя шкуру живьем сдеру! Падаль ты собачья! – ревел Таг, и слезы текли по его щекам.

В помещении повсюду засверкала обнаженная сталь клинков.

– Таг! – окликнул Красные Мокасины. – Таг, успокойся, он ничего такого особенного не сказал.

– А ну, свинья поганая, признавайся, ты хотел его оскорбить?

– Да не хотел я его оскорбить, – заверил его Эмбри, и уже Красным Мокасинам: – Я извиняюсь.

– Ну вот видишь, Таг, тут нет повода драку устраивать.

– Ты посмотри на свои руки, – сказал Таг, и голос его дрогнул. – Зачем ты так поступил тогда? Как у тебя духу хватило?

– Просто ничего другого не оставалось.

– Эмбри никогда бы такого не сделал.

Красные Мокасины почувствовал, что изнутри его распирает. Восхищение Тага его поступком пробудило в нем гордость. Фернандо похлопал Тага по плечу.

– Если Эмбри скажет еще хоть слово, – пообещал чернокожий, – я ему самолично язык отрежу, идет? Ну а пока давай-ка успокоимся, вон, смотри, кажись, наша девчонка вернулась, она нам рукой машет.

– А чего нам надо успокаиваться, ты что, этого сброда испугался? – Таг рукой с зажатым в ней ножом обвел толпу алжирцев. – Ты что, думаешь, я их боюсь?

Красные Мокасины поднялся:

– Нет, мой друг. Мы все знаем, что ты ничего на свете не боишься. Я смелее тебя не встречал человека.

– Не встречал?

– Нет. Но сейчас я больше всего на свете хочу увидеть здешних женщин.

– Женщин? Женщины… это да. Я еле сдерживаюсь, уже штаны топорщатся. – Он еще раз окинул взглядом помещение. – Но, однако, не сочтут ли они меня трусом?

– Не сочтут, – заверил его Красные Мокасины.

Девочка повела их за собой по узкой улочке, затем свернула на следующую, такую же узкую. Солнце катилось к закату, и Красным Мокасинам любопытно было знать, слишком ли черные здесь ночи. Наконец они оказались в помещении, освещенном только у самого входа. В полумраке вырисовывались три женские фигуры. Одна из них была не намного старше той девочки, что привела их сюда, может быть, ей было лет четырнадцать. Две другие были значительно старше: одной лет тридцать, другая лет на десять ее старше. Таг издал громкий возглас:

– А вот и мы! Хорошо, что Эмбри с нами нет, а то пришлось бы делиться.

Он размашисто шагнул в комнату, схватил ближайшую к нему женщину, самую старшую из всех, и принялся ее целовать. Она не сопротивлялась, но и особого восторга, как заметил Красные Мокасины, не выражала.

Фернандо похлопал Красные Мокасины по спине:

– Ну, выбирай.

Красные Мокасины почувствовал, как у него вдруг закружилась голова, он понял, что пьянее, чем думал, он слишком много влил в себя рому, а затем и вина. Совершенно очевидно, что это для него слишком большая доза, и снова он почувствовал приступ разъедающей душу печали.

Самая юная из женщин показалась ему милой, и он выбрал ее.

Она оказалась опытна не по годам. Он лежал навзничь на ковре, а девушка, расстегнув и стащив с него штаны, принялась целовать его, а затем, выскользнув из своего просторного платья, прижалась к нему стройным, гибким телом. Дрожь пробежала по его телу, из самого живота поднялось сладострастное, жгучее, дурманящее наслаждение. Он потянулся рукой к ее лицу, чтобы погладить. Она прижалась к его руке щекой, лицо ее попало в тусклый луч света, падавший от светильника у входа, и он увидел ее глаза. Они были пустые, неподвижные, как у трупа.

Заниматься любовью с мертвой девушкой?

Он мягко отстранил ее от себя. Вначале она не поняла, подумала, что он хочет иной ласки, но он не подпускал ее к себе, вытянув вперед руки, и тихо повторял:

– Нет, нет…

Вдруг ему почудилось, что мир вокруг уплыл, исчез, и он оказался в Доме Костей, и его окружают мертвецы, и рядом с ним скелет полудевушки-полуребенка. У него из груди вырвался задушенный крик тоски и боли, и он неожиданно осознал, как неуместен здесь этот крик. Неуместен и вместе с тем хорошо знаком.

Его дитя Тени, сотворенное им в Англии, покинуло его – ускользнуло в парах алкоголя так тихо, что он даже не заметил. Но сейчас Красные Мокасины понял, и понял совершенно отчетливо, что его атакуют. Его мучитель вырвался из него, хотя Красные Мокасины осознавал происходящее и пытался сдержать его всеми силами своей души. Но мучитель все равно сбежал и растворился в ночи, заливаясь смехом. Красным Мокасинам показалось, что он узнал хриплый голос карлика Куанакаши, ока нахолло, ужасного на луза фалайя. Он попытался догнать его, отомстить ему за то, что тот сделал. Но карлик успел скрыться, и только висело в воздухе ощущение зла и порока.

Рыдая, Красные Мокасины отполз в угол, дрожа всем телом, рука его нащупала нож. У него на мгновение вспыхнуло желание перерезать этим ножом себе горло и положить конец своим страданиям, покинуть этот Дом Смерти, этот город-кладбище, а вместе с этим и обитель своей души. Он сжимал рукоятку ножа с такой силой, что его обожженная ладонь с едва народившейся на ней кожей болела и наконец сама непроизвольно разжалась. Мир перевернулся и закружился. Красные Мокасины уперся головой в камень, и его стошнило. Он желал забвения, и оно снизошло. Очень смутно он осознал, что его несут, послышалось беззлобное ворчание Тага. Еще он почувствовал соленый запах моря, и ему очень захотелось, чтобы он был все еще жив.

Голова раскалывалась от боли, и Красные Мокасины непрерывно тер виски, ловя на себе неодобрительные, косые взгляды Мэтера.

– Для принятия решений у нас было мало времени, – сказал Черная Борода, – но мы обстряпали все как нельзя лучше, теперь мы сможем пополнять свои запасы.

– Мы получили то, за чем прибыли сюда, – поддержал его Бьенвиль. – Я встретил здесь французов, которые рассказали мне, что происходит во Франции. И я склонен думать, что нам надо возвращаться в колонии.

Мэтер покачал головой:

– У меня сложилось иное мнение.

Заговорил сидевший в углу Рива:

– Господа, какие бы хорошие торговые контракты вы тут ни заключили, я в Венеции могу вам предложить еще более выгодные. Только в Венеции вы сможете иметь дело напрямую с самим султаном Оттоманской империи.

– На деле окажется, что с твоей семьей. А ты сможешь получить разрешение на ведение торговли с колониями?

Лицо Ривы расползлось в широкой улыбке:

– Я никогда не отрицал собственной заинтересованности в этом деле. Но я уже не раз говорил и еще раз скажу, что от этого мы все выиграем.

– В этом есть своя правда, – заметил Черная Борода. – Я не доверяю людям, которые утверждают, что они не преследуют в деле личной корысти.

– Господин, – Бьенвиль повернулся лицом к Риве, но слова его были адресованы всем сразу, – я понимаю, что неуместно настаивать, чтобы наша экспедиция вновь отправилась к берегам Франции. Но мне известно, что не вся Франция стерта с лица земли. Я должен вернуться туда и определиться, какие силы там действуют и чьей стороны мне держаться. Боюсь, но, похоже, пришло время нам разделиться. Я весьма сожалею об этом, но мы все знали, что такое может случиться.

– Мы уговорились все время держаться вместе и до конца оставаться верными заключенному между нами соглашению, – напомнил ему Мэтер. – И я очень надеюсь, что вы не станете нарушать данного вами слова.

– Вы ставите меня перед очень серьезным и трудным выбором, – ответил Бьенвиль. – Я должен сделать выбор между принятыми на себя обязательствами и своей страной.

– Но изначально вы заверяли, что будете на стороне наших общих интересов, – продолжал стоять на своем священник.

– Я всего лишь обещал не вставать на сторону своих соотечественников, если они нападут на нас, и, более того, если такая ситуация возникнет, защищать вас. Но ничего подобного не случилось. Здесь все совсем не так, как мы себе представляли.

– Сэр, умоляю вас, послушайте, что я скажу, – вмешался в разговор Рива. – Пожалуйста, берите свои корабли и плывите с ними во Францию, и вот уж тогда точно со всеми вашими потрохами вы попадете в плен к корсарам, и я уж никак не смогу тогда вас выручить. Но если вы поможете мне вернуться в Венецию, я снаряжу для вас еще целых три корабля и обеспечу защиту со стороны султана. И если во Франции есть хоть один порт, с которым можно наладить торговлю, то я это обязательно разведаю, и вы оттого только в выигрыше будете. А я буду в выигрыше от вашей помощи, поскольку вы французский дворянин и офицер его величества. Все, что я у вас прошу, так это чуть-чуть терпения, пока мы делаем небольшой крюк в сторону Венеции. – Он понизил голос. – Придет время, господа, и Венеция освободится от турецкого ярма. Весь христианский мир должен объединиться, а не то скоро все наши дети омусульманятся. Что бы вы там ни думали о Венеции, но она хранит в своем сердце христианскую веру, и у нас есть секретные пути, о которых Блистательная Порта даже и не подозревает. Вы вот только подумайте, с кем вы хотите торговать – с магометанами или христианами?

– Мой ответ вам хорошо известен, – сказал Мэтер.

– Что я слышу? – выкрикнул Черная Борода. – На моих глазах пуритане вступают в союз с Папой Римским? Лично мне глубоко плевать, кто привозит товар в Чарльз-Таун, лишь бы цена была самой низкой.

– Пусть они и католики, но все же христиане, – проявил дипломатию Мэтер, хотя Красные Мокасины был уверен, что слышал от священника совершенно обратное. – При таком выборе я предпочту иметь дело с христианами.

Бьенвиль тяжело вздохнул:

– Должен признаться, что ваши слова вполне справедливы, господин Рива. Но сердце мое рвется найти своих соотечественников.

– Да их полным-полно в Венеции, – заверил его Рива.

– Очень хорошо, – сказал Бьенвиль, – я согласен плыть в Венецию, но я не могу обещать большего, пока не получу достоверных вестей из самой Франции.

Черная Борода сердито завозился.

– Средиземное море – это сети, в которые турецкий султан заманивает дураков! – заорал он. – Чего туда соваться?

– Похоже, только решающий голос нашего друга чоктау сможет разрешить наши разногласия, – произнес Мэтер.

Красные Мокасины обвел их всех усталым взглядом.

– Я хочу вернуться домой, – тихо сказал он. – Я уже вдоволь насмотрелся на ваш Старый Свет.

– А особенно нашего вина напробовался, я думаю, – ехидно заметил Мэтер.

– И особенно вашего вина. Да, я хочу вернуться домой.

– Ну, тогда… – начал Черная Борода.

– Но, – Красные Мокасины не дал ему договорить, – это будет трусостью с моей стороны. Совсем не так я обещал поступать. Мой дядя и многие, кто шел с ним тогда в Филадельфию, погибли, только я один остался в живых. Я глаза тех, кто погиб, и глаза тех, что остались дома и ждут меня, и не имеет значения, чего лично я желаю, я должен выполнять их волю. И я говорю, что мы должны отправиться в эту Венецию.

«А еще я хочу знать, кто или что атаковало меня, – подумал он мрачно. – Как только я пересек океан и попал в мир белых людей, я лицом к лицу столкнулся с горем и печалью». Его мучило пророчество ока нахолло, предсказавшего, что европейцы станут смертью как для духов, так и для чоктау, и он до сих пор не мог понять, солгал ему дух или все же сказал правду. Если это была ложь, то какую правду ей предназначено было скрыть?

Он заметил, что все, кроме Нейрна, уставились на него в полном недоумении. Наконец Мэтер вздернул бровь.

– Ну вот, – сказал он, – я вижу, что решение принято.

– Принято, – проворчал Черная Борода. – Девять гробов направляется в Венецию. Чудненькая картинка получится.

В глубине души Красные Мокасины был с ним полностью согласен.

15

Святая

Где-то ближе к полудню к ней подъехала Креси верхом на роскошной чалой лошади.

– Прости, – сказала она без какого-либо предисловия.

Адриана великодушно улыбнулась:

– За то, что тебе пришлось стерпеть от меня? Это я только примерялась, ну а уж если разойдусь…

– И все же вино выносит на поверхность так много обидных и несправедливых слов.

– Мне кажется, Вероника, что ты в первую очередь причинила боль себе. Я думала, что тебе не знакомо чувство боли, мне самой следовало быть более внимательной.

– Пожалуйста! – вздохнула Креси. – Если ты еще что-нибудь подумаешь в этом роде, ты действительно причинишь мне боль. – Она отвела глаза в сторону, будто пыталась что-то рассмотреть на горизонте, и добавила: – Если мы хотим, чтобы у нас все было хорошо, то давай больше не будем возвращаться к этой теме. А то я чувствую себя глупой девчонкой, а мне это совсем не нравится.

– Хорошо, – ответила Адриана, испытывая облегчение. – Как его светлость чувствует себе сегодня утром? Весел?

– Пытается таковым казаться. В поединке Морфея с Эросом, победу одержал Морфей. – В глазах Креси плясали чертики. – Я заметила, что у Эркюля сегодня не такая, как обычно, походка, несколько щеголеватая.

К своему удивлению, Адриана почувствовала, как румянец загорается на ее щеках:

– Я думала, мы уже не обсуждаем такие вопросы, подобно школьницам.

– Ну конечно же нет. Как тебе нравится сегодняшний цвет неба, дорогая?

– Радует глаз! – ответила ей в тон Адриана и была вознаграждена искренним смехом Креси.

Не прошло и часа, как небо отказалось радовать глаз и вместо этого стало изрыгать пламя. Адриана первой увидела раскаленные добела сгустки, которые летели в самый центр их артиллерии. Никакого грохота пушек не было слышно, лишь потрескивающее шипение – такой звук издает кипящий в сковородке жир. В первые секунды никто ничего не понял, поскольку не было никакого шума, который могло бы произвести большое скопление людей, и пейзаж был сверхъестественно красив.

Однако если можно обмануть глаз, то тело не обманешь. Люди, черные, как головешки, корчились от неожиданно обрушившегося на них потока жидкого огня, похожего на нагретый до кипения мед. Несчастные кричали до тех пор, пока огонь не опалял им легкие. Огонь лил, не останавливаясь, и к хору душераздирающих криков присоединялись все новые и новые голоса.

Что происходило потом, Адриана почти не осознавала, все ее внимание сосредоточилось между эфиром и миром материальным. Она сгущала воздух, понижала его температуру, создавала вокруг себя отталкивающие волны, но крики ужаса и боли только нарастали, а воздух раскалился до невыносимости, и хлопьями кружил черный пепел. Она не знала, что ей делать, не знала даже, с чего начать, а вокруг умирали люди, которые в нее верили.

Ей казалось, что она слышала свое имя, которое выкрикивали, как отчаянную мольбу о спасении. Они надеялись, что она может спасти их.

Все вокруг смешалось: Креси куда-то неслась верхом на своем чалом коне, Николас ревел, но не от страха, а в унисон происходящему, ее рука сияла, а рядом билась в упряжи охваченная пламенем лошадь. Николь с сурово сосредоточенным лицом сбивала пламя со спины солдата, летящие щепки царапали ей лицо, мушкеты и артиллерия ухали, словно целая армия барабанщиков колотила в свои барабаны.

А она напрягалась изо всех сил, стараясь остановить огненный ливень, но мысли в ее голове текли вяло, ужасающе вяло. Ее джинн наконец уяснил природу пуль и начал отводить их в сторону. Это было единственно разумное решение, что пришло ей в голову.

Раскаленный воздух обжигал их, и они ехали как по тоннелю, прорубленному в глыбе желтого янтаря. Ехали, не останавливаясь.

Адриана вернулась к реальности, и та была точно такой же, какой виделась ей в трансе. Она лишь успела схватиться за гриву своей лошади, чтобы не упасть на усыпанную камнями землю. Тряхнув головой, сгоняя морок, она бросила взгляд вокруг себя. Креси с напряженным лицом ехала в нескольких шагах от нее слева, держа Нико на коленях; справа ехал Эркюль, голова его была перевязана куском ткани, оторванным от ее собственного подола, по нему расплывалось красное пятно крови. Окружив их полукругом, пригнувшись в седлах, ехали человек восемь из легкой кавалерии Эркюля, около тридцати всадников в беспорядке ехали сзади, то исчезая, то вновь появляясь из дыма пожара. Еще дальше – трудно было сказать где, – трещали мушкеты и бухали пушки.

Адриана заключила, что покидала реальность на минуту-две, не более. Но сколько там, в эфире, тянулась минута – два дня, три?

Собрав остатки сил, она попросила джинна показать ей, что стало с их армией: она увидела несколько сот человек, в боевом порядке продвигающихся вперед. Их непрерывно трепала конница неприятеля, своей кавалерии, чтобы дать противнику достойный отпор, у них не было. Все лошади были здесь, неизвестно, за сколько лье впереди, и с каждым часом удалялись все дальше и дальше.

Эркюль бросил на нее разгоряченный взгляд.

– Как миледи себя чувствует?

– Устала, – ответила Адриана, а потом добавила: – У меня ничего не получилось.

Эркюль тряхнул головой:

– Нет, это у меня ничего не получилось. Я должен был убедить герцога поехать другой дорогой, но мне не удалось. Я должен был заставить его после первой же атаки свернуть на юг, но и это мне не удалось. Он был так уверен…

Она пригнула голову еще ниже, почти положила на шею лошади:

– Что же нам теперь делать? Как нам найти герцога?

Слева послышался резкий смех Креси:

– Мы не сможем его найти, и очень скоро вообще нечего будет искать. Сейчас нам нужно думать только о своем спасении. – Она погладила Нико по голове и бросила в сторону Адрианы многозначительный взгляд.

– Герцогу нужны лошади… – начал Эркюль.

– Какая ему польза от перебитой кавалерии? Мы должны держать путь строго на север. Если мы свернем, то прямиком угодим в лапы кавалерии московитов, – оборвала его Креси.

– Да, конечно, – буркнул Эркюль. – Они соберут и погонят нас, как стадо баранов. Вот знать бы только куда…

– Куда угодно, только не навстречу армии герцога Лоррейнского.

Эркюль тяжело вздохнул, он совсем расстроился.

– Это верно, – согласился он. – Я не думаю, что кто-нибудь вернется живым, если мы сейчас отправим назад остатки нашей кавалерии, если даже мы поедем вместе с ними.

Адриана не вступала в разговор, сердце у нее захолонуло, поскольку она знала, что их может ждать впереди, если они лишились цели, кроме одной – выжить.

Доказательства не заставили себя долго ждать, когда они через два дня подъехали к маленькой деревушке. Высланный вперед дозор, вернувшись, доложил, что в деревне вражеских солдат нет. Эркюль отдал приказ на въезд в деревню, а небольшая группа была оставлена караулить. В отличие от пустых деревень, попадавшихся им на пути ранее, в этой деревушке были жители, человек сорок.

На краю деревни небольшая группа, человек пять, вышла им навстречу, впереди – священник, пожилой человек, державшийся с достоинством. Когда они подъехали совсем близко, он вышел вперед.

– Guten Tag, meine Damen, meine Herren*,[35] – сказал священник.

– А по-французски вы говорите? – спросил его Эркюль, расправляя плечи.

– Да, немного и по-французски говорим. Что вас привело к нам, сударь?

Эркюль, которому всегда недоставало такта, сказал:

– Нам нужны провиант и вода, а также нам надо накормить и напоить лошадей.

Священник кивнул, он по-прежнему оставался доброжелательным:

– Сударь, мы рады оказать вам гостеприимство, но если мы дадим корм вашим лошадям, нам самим будет не пережить зиму. Хотя, уверяю, совсем голодными мы их не оставим.

Адриана огляделась. Не похоже было, чтобы в деревне царствовал голод, жители ее выглядели вполне сытыми и круглобокими.

– Полдня мы ехали вдоль пастбищ и лугов, – заметил Эркюль. – Мы видели, что вся трава скошена, и зерно хорошо вызрело, и свиньи в загонах отменно раскормлены. И вы говорите, что не можете один день кормить наших лошадей?

– Мсье, – сказал священник, – мы только что накормили целую армию.

– Понятно, московитам все отдали.

Священник замялся:

– А что нам было делать?..

– Конечно, ничего, у них сила. А вон в том доме не мушкет ли я заметил?

– Мы пытаемся защищаться от всякого беззакония.

– Мы не собираемся учинять здесь беззаконие. Еще совсем недавно мы во главе с герцогом Лоррейнским шли в Прагу на помощь вашему императору, пока хорошо накормленная вами армия московитов не разбила нас. Вы уж, по крайней мере, своим друзьям окажите такое же гостеприимство, как вы только что оказали своим врагам.

Лицо священника зло исказилось:

– Вы нам не друзья! И московиты нам не друзья! И император нам не друг. Вы все только берете, но ничего не даете нам взамен! Поэтому ничего вы здесь не получите. Ничего!

С этими слова он рухнул на колени, воздел к небу крест и принялся молиться.

Неожиданно он выронил из рук крест, вдруг ставший огненно-красным, и поспешно вскочил на ноги, округлив глаза на Адриану, чей поднятый вверх сжатый кулак сиял сверхъестественным сиянием.

– Дайте нам то, что мы просим, – сказала она, – пожалуйста. – Затем уже совсем тихо добавила: – Неужели вы думаете, что мы можем держать ответ за всех ваших недругов?

Но священник, казалось, не слышал ее, он неотрывно смотрел расширенными глазами на ее руку.

– Eine Нехе*,[36] – пробормотал он, а затем завопил так, что, казалось, мог поднять на ноги всю деревню: – Eine Нехе!

Злой шершень впился ей в щеку, а ее лошадь заржала и рванула с места. Издалека донесся звук нового выстрела, на шее лошади появились бисеринки крови. Не успела она это осознать, как священник задергался, словно марионетка на ниточках, и упал на землю: четыре или пять пуль пробили его тело, а в воздухе жужжало целое облако свинцовых насекомых.

У оборонявшихся жителей деревни не было шансов на победу. Несколько мушкетов и мушкетонов, стрелявших гвоздями и мелкими камешками, и дюжина мечей, уцелевших еще со времен Тридцатилетней войны, не могли противостоять пусть даже и уставшей группе хорошо обученных солдат. Кто-то из жителей пустился в спасительное бегство, кто-то еще сопротивлялся, но очень скоро большинство из них попадали на землю замертво.

Через несколько секунд все огнестрельное оружие было разряжено и в ход пошли мечи и шпаги. Солдат, еще недавно таких дисциплинированных, неожиданно охватило какое-то яростное безумие, всю свою злость и отчаяние они обрушили на головы несчастных жителей деревушки. Адриану, потрясенную полученной раной и неожиданно возникшим хаосом, Эркюль затащил в какой-то пустой дом. За ними следовала Креси, держа в одной руке Николаса, в другой – меч, резко поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, острым глазом высматривая врага, как хищная птица свою добычу.

– Останови их, – слабо пробормотала Адриана. – Останови их. Я совсем не ранена. – Кровь стекала у нее по лицу на воротник платья, порез на щеке хотя и был глубоким, но все же не смертельным.

Эркюль устало кивнул и похлопал ее по плечу. И в следующую минуту она уже слышала, как он снаружи выкрикивал приказы. Но пронзительные крики и визг от этого не прекратились.

Адриана больше не могла выносить этого.

– Господи, порази их чумой, – прохрипела она. – Не дай мне Бог снова оказаться в окружении головорезов.

И, не слушая Креси, она вслед за Эркюлем вышла из дому. Ноги казались ватными, но она была полна решимости, ярость придавала ей сил и заставляла принимать простые и быстрые решения.

Дома уже горели, а двое солдат уже тащили девочку – совсем ребенка, не старше тринадцати лет – в соседний, пока еще целый дом.

– Нет, – закричала Адриана. – Нет! Креси, мы не допустим такого разбоя.

– Не увлекайся иллюзиями, – проворчала Креси. – Мы тут ничего не сможем сделать.

– Присмотри за Николасом.

Она решительно пошла через деревенскую площадь, призывая джиннов, отдавая им приказания. В доме она увидела, что один солдат уже заваливал девочку, а второй стоял на страже. Он вытаращил глаза, когда она распахнула дверь и возникла на пороге.

– Мадам… – начал он, но закончить фразу ему было не суждено.

Она ударила его по лицу рукояткой пистолета. Удар был не очень сильный, но такой неожиданный, что голова солдата дернулась назад, он сделал два неуверенных шага, отступая, зацепился за стул и упал.

Адриана приставила дуло пистолета к виску насильника:

– Поднимайся.

Он начал подниматься, моля о пощаде, девочка в это время – с безумными от ужаса глазами – вырвалась, отбежала и забилась в угол.

– Сейчас мы все трое выйдем на площадь, – сказала Адриана. – Если вы пожелаете остаться здесь, то вы останетесь, но только мертвыми.

– Но, мадам, – сказал один из них, показывая на ее щеку, – они вас ранили.

– Разве меня эта девочка ранила? – спросила Адриана, тыча пальцем в съежившуюся от страха девочку. – При чем здесь она? Вы что, думаете, если вы ее изнасилуете, то мои раны сразу же затянутся? Что вы молчите, проклятое отродье, отвечайте!

Лицо солдата исказилось от ужаса – она поняла, что ее рука продолжает излучать сияние, поскольку все еще держала связь с джиннами, и сейчас они все собрались у нее над головой. Она презрительно усмехнулась и вытолкала обоих солдат на площадь, они даже не сопротивлялись.

Когда они были уже в центре площади, джинны по ее приказанию сделали две вещи. Вначале они создали вакуум у них над головой, а потом резко наполнили его воздухом, и воздух завибрировал, зазвенел, как колокол. Затем они осветили небо тончайшим огненным туманом, пламя не опаляло, но привлекло внимание. Очень скоро вокруг них собралась безмолвная толпа.

– Послушайте, что я скажу, – выкрикнула Адриана. Ее всю трясло от переполнявшего ее гнева. – Послушайте, что я вам скажу, бравые солдаты Лоррейна. Вы возьмете в деревне только то, что насытит вас и ваших лошадей. Вы не тронете жителей этой деревни. Если кто-то из них набросится на вас с топором, ружьем или мечом, убейте его. Но если кто из вас тронет невинного – ради забавы или удовлетворения своих порочных страстей, – того я уничтожу на месте, клянусь Богом! Вы люди, а не бешеные псы! Если же вы псы, то я научу вас слушаться хозяина.

Жалкие остатки лоррейнской армии набили свои желудки, накормили лошадей, выспались поочередно и еще до рассвета тронулись дальше в путь. И больше не было беспорядков, жители деревни снабдили их всем необходимым. Когда восток порозовел, Адриана пересчитала своих людей, их стало на шесть человек меньше по сравнению с предыдущим вечером. Это ее не особенно удивило, среди этих шестерых были и те двое, которым она не позволила изнасиловать девочку.

– Я ожидал подобного, – тихо заметил Эркюль.

– Как командир я им, видно, не приглянулась, – ответила Адриана. Казалось, будто Эркюль ждет от нее извинений, но ничего подобного она не собиралась делать, напротив, она добавила: – Я увидела мужчин в самом неприглядном свете, я сталкивалась с этим раньше, и более я такого не потерплю.

– Конечно, – сказал он, – должно быть, они тебя когда-то обидели, но Бог им судья. Ты все сделала правильно, хотя это должен был я сделать. – Он потянулся и пожал ей руку.

– Спасибо, – произнесла Адриана. – Ты на самом деле лучше, чем кажешься, Эркюль.

– А ты самая лучшая женщина из всех, которые мне в жизни встречались.

Его слова как-то неожиданно ее тронули. Хотя это был один из тех обычных комплиментов, которыми он ее осыпал, но на этот раз его голос прозвучал серьезно, без принятого в разговоре с ней поддразнивания и скрытых намеков. Его серьезность немного обеспокоила ее, но в конце концов и сама ситуация была серьезной. Настанут другие времена, и он станет другим.

К полудню они подъехали к небольшой речушке. Они ненадолго остановились, только чтобы напоить лошадей. Адриана с Нико на руках сидела под деревом и смотрела на заброшенные поля, заросшие ежевикой. Поля простирались до самого горизонта, местами их перегораживали заросли густого кустарника, и из-за этого людям приходилось двигаться словно по лабиринту: лье на север, затем поворот, и лье на восток, и потом снова на север. Джинны больше не показывали ей, где находится герцог и его армия: либо они все погибли, либо где-то затерялись.

Она повернула голову, услышав, что кто-то подошел. Это был один из солдат – молодой парень, за свой скорый бег и расторопность прозванный Меркурием.

Он раскланялся перед ней, будто она была императрицей, и замялся.

– Мсье? – пришла она ему на помощь.

– Миледи, по общему решению меня отправили к вам, чтобы поговорить.

– И о чем же?

– Мы все хотим принести свои извинения. Вы нам напомнили, что мы солдаты, а не какие-нибудь там головорезы, и мы благодарны вам за это. Я, то есть мы… – Он полез в свой походный рюкзак и достал оттуда груду каких-то тряпок, оказавшихся шейными платками.

– Что это? – спросила она.

– Те, ну, вот те, что… которые слишком вчера…

– Которые дезертировали?

– Нет, нет, миледи, они не дезертировали. Мы… в общем, ну, мы их наказали. Мы их казнили. А это доказательства.

– Что?

– Без вас, мадам, нам не останется никакой надежды. А те шестеро вас огорчили и нас тоже, они совершили большой грех. Мы хотели засвидетельствовать вам, что ваше слово для нас закон.

Адриану охватил ужас, и вместе с тем родилось еще какое-то странное чувство. Удовлетворение, что ли.

– Д'Аргенсон принимал в этом участие? – спросила она, стараясь сохранить самообладание.

– Нет, мадемуазель. Мы и вас не стали с этим беспокоить. Мадам де Креси сказала, что нам не следует вам ничего говорить.

– Креси? Это Креси вас надоумила?

Тень испуга пробежала по лицу Меркурия, когда она повысила голос, и он быстро замотал головой:

– Нет, нет, миледи. Мы пришли к ней, когда у нас уже был готов план, и мы все решили. Мы просто хотели убедиться, что все делаем правильно. – Он опустил глаза и добавил: – И она сказала, что так и надо поступить.

Адриана долго смотрела на него, вспоминая девочку, дни, проведенные с Ле Лупом, и все то, на что она насмотрелась за два года своих скитаний. Она улыбнулась Меркурию, надеясь, что ободряющей улыбкой.

– Вы правильно поступили, – сказала она. – Передай всем слова моей благодарности. Но, пожалуйста, впредь ничего подобного без меня или господина Д'Аргенсона не делайте.

– Хорошо, миледи.

– А шейные платки оставьте. Я сохраню их.

Он улыбнулся широко и в то же время хитро, и это была такая обаятельная юношеская улыбка, что она не могла заставить себя поверить, что это он был зачинщиком убийства. Адриана смотрела ему вслед, и, когда он скрылся из виду, она зажала рот ладонью, пытаясь сдержать накативший приступ тошноты. Тошнота отступила. Николас тихонько бормотал что-то себе под нос, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг, сложенными ладошками выбивая о ногу какой-то незамысловатый ритм.

16

Дух и материя

– Лежи и не двигайся, – едва слышно выдохнул Бен, обращаясь к Ленке, – что бы ни случилось.

Он не видел ее лица, но она слегка пошевелилась, и он почувствовал у себя на щеке ее дыхание.

– Будь осторожен, – прошептала она.

– Даю слово, – ответил он и быстро, не дожидаясь, когда Ньютон приступит к поискам, выскользнул из своего укрытия и встал на ноги, оправляя камзол с тем достоинством, на которое только был способен человек, только что на четвереньках выползший из своего тайного укрытия.

Сэр Исаак сидел за одним из столов, его красный камзол был расстегнут, шейный платок развязан, он покачал головой.

– Это ты. – Он поднялся из-за стола со странным выражением лица. – И где же ты был?

– Где я был? – с иронией переспросил Бен. – Вы спрашиваете, где я был? Я прячусь, потому что меня разыскивает вся армия Священной Римской Империи. Разве вы забыли, какое представление было разыграно императором на охоте? Я надеюсь, сэр, вы не испытывали неудобств за время моего вынужденного отсутствия. Я надеюсь, что я вам не был нужен, чтобы добыть для вас еще одну редкую книгу.

– Не изображай из себя комедианта, Бенджамин. Конечно, я помню, что произошло на охоте. Я просто хотел выразить… хотел сказать, что рад видеть тебя живым. Хотя я весьма удивлен, что ты вернулся в замок.

– Сэр, я не собираюсь здесь надолго оставаться.

Бен намеревался сказать это резко, но у него не получилось. Ньютон выглядел действительно обеспокоенным его судьбой, а это было нечто из ряда вон выходящее.

– Не собираешься надолго оставаться? И вернулся, чтобы что-то стащить из моей лаборатории?

– Да, сэр, стащить, – с вызовом ответил Бен. – Вы пренебрегли мною, чуть не убили меня руками императора, меня, как дикого зверя, егеря гнали по лесу, через реку, по улицам… ну да, и еще демон напал… а я, как проклятый, делал все, что считал своим долгом для вас делать.

– Ты ничего из своих услуг не забыл, Бенджамин?

– Да у меня пальцев на руках не хватит, чтобы сосчитать все услуги, что я вам оказал.

– А ты все же постарайся.

Бен замолчал. Было что-то бессмысленное в этом словесном поединке. Ньютон сохранял спокойствие, даже, казалось, рассудительность, в то время как он почти кричал в ярости. И не то чтобы у него не было права на ярость и возмущение, просто человек разъяренный – глупый человек, так учил его отец. А сейчас не время быть глупым.

– Ну что ж, – сказал он уже более спокойно, – вот что нужно сделать. Во-первых, остановить те убийства, которые вы бессознательно совершаете.

– Я совершаю убийства?

– Из-за вас то ужасное привидение, что охраняет «Сефер Ха-Разим», насколько мне известно, уже убило во дворце троих слуг. И я намереваюсь положить этому конец.

– Очень хорошо, это во-первых, а что во-вторых?

– Дальше, я считаю своим долгом выяснить, действительно ли существует то, что вы называете «новой системой», и способна ли она отвести комету от Земли, и, если может, то намерены ли вы это сделать. Если не намерены, то я в таком случае начну бить тревогу.

Ньютон кивнул, на его переносице обозначилась глубокая складка, но внешне он оставался спокойным.

– И это несмотря на то, что император так дурно обошелся с нами?

Бен застонал:

– Когда я увижу, что вы бежите по лесу, преследуемый сворой собак, а потом вас обвинят в ложной попытке убить императора, тогда я соглашусь с тем, что с вами поступили дурно, сэр Исаак. А вы знаете, почему был устроен весь этот спектакль?

– Конечно, знаю. Император пытается запугать меня и принудить рассказать ему о моей новой системе и о том, что именно случилось с Лондоном.

– Если бы только император знал, как мало вы меня цените, он бы не стал попусту тратить свои силы и изобретательность.

– Разумеется, – сказал Ньютон мягко, – он бы просто купил тебя, и ты бы украл у меня все мои секреты.

Бена просто затрясло от неистовой ярости:

– Господь покарает вас за такие слова. Он предложил мне жизнь за то, чтобы я предал вас, сэр Исаак, но я отказался. И сюда я пришел не ради императора. Большинство людей в этом городе ни слухом ни духом не ведают обо всех этих мелочных интригах, и разве эти люди заслуживают смерти? И к черту императора со всеми вашими секретами!

– Понимаю, – спокойно сказал Ньютон, потянулся за графином, налил себе в бокал красного вина и сделал знак Бену приблизиться. – Не соблаговолите ли вы, господин Франклин, присесть, пока я буду отвечать на все поставленные вами вопросы.

Бен замотал головой:

– В присутствии его величества подданным должно стоять, вот и я постою.

Ньютон вздохнул:

– Очень хорошо, Бенджамин, если тебе нравится играть роль маленького обиженного мальчика, пожалуйста. – Он сделал несколько глотков вина. – Прежде всего позволь мне поздравить тебя с успешным проникновением в башню. Должно быть, это было не так-то просто, и я бы никогда не узнал об этом, если бы не мои слуги.

Бен прикусил язык, он был уверен, что знает, каких «слуг» имеет в виду сэр Исаак, но не было смысла признаваться ему в этом. Он все же надеялся, что Ньютону ничего не известно о Ленке.

– Во-вторых, позволь мне облегчить твою душу насчет привидения. Malakus, который охранял книгу, пойман.

– Пойман?

– Да. Мне потребовалось немного времени, чтобы придумать способ его изловить, теперь он никому не угрожает.

– Но за это время погибли три человека.

– Но как я мог помешать ему? Я не желал тем людям смерти. Можно я продолжу?

Бен сердито надул губы:

– Но как поймали? И где он?

Ньютон улыбнулся и махнул рукой в сторону странного тела.

– Он там, внутри моего talos, и он у меня под полным контролем. А вот чтобы ответить на все остальные твои вопросы, потребуется значительно больше времени. Возможна, я совершил ошибку, и мне следовало подключить тебя к работе над моей новой системой значительно раньше, хотя я не думаю, чтобы это что-то изменило. Честно говоря, если бы я не дал понять императору, что тебе ничего не известно о моей новой системе, тебя бы наверняка подвергли пыткам. Мои знания не должны попасть в руки императора. А что касается этой кометы, о которой им якобы наболтал русский шпион, так я уверяю тебя, этой кометы не существует.

– Не существует? Но…

– Это всего лишь тактика запугивания, и ничего более. Я умею распознавать подобные вещи, и я тебя уверяю, ни одно небесное тело не угрожает Праге. Неужели, Бенджамин, ты думаешь, что после трагедии, что постигла Лондон, я бы не предпринял никаких попыток, чтобы остановить новое бедствие?

– Прошу простить меня, но как я мог вот так вам слепо верить? Вы меня учили верить только результатам научных наблюдений. К тому же вы сами сказали, что покинете Прагу и оставите ее на волю судьбе. Как я мог догадаться, что это всего лишь ваша хитрость, чтобы заставить меня уехать из Праги? Вы ведь намереваетесь ее покинуть, не так ли?

– Да, и очень скоро. Если я этого не сделаю, у императора иссякнет терпение. Пока что он тешится той малой толикой моих достижений, что я ему даровал, но это ненадолго его займет.

– И что же вы ему даровали?

– Молодость. Но в конце концов, я думаю, он не скажет мне за это спасибо.

– Я… – Бен был ошеломлен. – Вы же говорили, что никогда больше не отважитесь повторить такой опыт.

– Повторить его могу, но охватить умом – нет.

– Я вас не понимаю.

– Поймешь. Пришло время, Бенджамин. Если ты присядешь и прекратишь свое ребячество, я сам отдам тебе все, что ты пришел украсть у меня. Я расскажу тебе, в чем смысл моей новой системы. И я также объясню тебе, что твой страх, будто Прагу постигнет судьба Лондона, – ничтожная безделица, о которой даже и думать не стоит.

Ньютон помолчал, затем продолжил:

– Я должен начать с событий, которые произошли несколько лет назад. Именно эти необычайно странные события заставили меня повернуть ход моих мыслей в иное направление. Тогда я только что подверг новой редакции мои «Основы», и в голове возникло много вопросов. Я начал размышлять над предсказаниями и хронологиями древних царств и обнаружил, что древним уже был известен не только закон гравитации, но и много других законов. И это натолкнуло меня на мысль, что древним было известно все, мною «открытое» сейчас, и даже более того, но все эти знания по какой-то причине были утрачены. Или даже не утрачены, а украдены, malakim украли их у человечества.

– Украли? Как это?

– Терпение, друг мой. Понимаешь, только совсем недавно мне удалось установить контакт с malakim. Они начали присылать свои сообщения на мой эфирный самописец. Естественно, вначале я скептически относился к ним, но затем я провел несколько опытов – я просил их сделать выводы на основании тех экспериментов, которые я только что завершил, – и в итоге пришел к убеждению, что действительно в эфире существуют таинственные разумные существа. Я продолжил с ними переписку, и вначале они мне очень помогали.

– Вы знаете, что они из себя представляют?

– Я знаю, что тебе известна их природа. Теперь твоя очередь рассказывать.

– Они похожи… Ну, если атомы посредством ферментов связываются в определенные формы, то мы можем предположить, что ферменты существуют самостоятельно, без содержания в них материи.

– Да, так утверждает Бойль. Но продолжай.

– Я полагаю, что malakim и являются этими самыми ферментами, но совершенно особой природы, возможно, подобные тем, что составляют наши собственные души.

Ньютон снисходительно кивнул:

– Весьма искусные рассуждения, и, как показывают мои эксперименты, совершенно верные. Они существуют как формы гармоний и сродства, с очень незначительным содержанием материи или вовсе без нее. Я готов утверждать, что есть пятый вид атома – частицы, из совокупности которых творятся наши души, но ни один из проведенных мною опытов не дает тому окончательного подтверждения. Сейчас я верю, что души распространяются в пространстве, подобно волне, подобно сродству, которое связывает два эфирных самописца, как мгновенная волна, освобожденная безграничным пространством, как гравитация и магнетизм.

– Вам удалось доказать существование человеческой души?

– Конечно, и у нас их две. И у меня есть тому доказательства.

– И malakim бестелесные души?

– Не совсем так. Они больше этого и в то же время меньше. Я бы солгал, если бы стал утверждать, что я до конца понимаю их природу. Как я уже сказал, многие мои эксперименты не дали никаких результатов. В Библии и в каббалистических текстах говорится о раздельном творении душ malakim и человека, и я склонен придерживаться этой точки зрения.

Он откинулся в кресле, нахмурил лоб и задумался.

– В любом случае, – снова заговорил он, – они создания эфира. Они «видят» и «слышат», но не свет и звук, а высшие гармонии, преимущественно абсолютные или математически исчислимые по отношению к расстоянию.

– Вот именно поэтому они и сообщались с вами посредством эфирного самописца! – воскликнул Бен. – Это абсолютное сродство!

– Совершенно верно. Гравитация, магнетизм, звуковые гармонии – все это почти недоступно для их восприятия, равно как и материя. Но другие виды сродства, те, что стоят ближе к Богу…

– Ближе к Богу?

Ньютон улыбнулся:

– И это тебе хорошо известно. Бог – вездесущий и всезнающий, и он неизменен. Свет – это материя, он движется с определенной скоростью. С расстоянием магнетизм и гравитация заметно ослабевают. И если бы Бог обладал такой же конечностью и ограниченностью свойств, то Он бы не мог быть всезнающим и вездесущим. Если бы Он вынужден был ждать, когда к нему дойдет свет, стремящийся из далеких глубин пространства… Ты понимаешь?

– Понимаю, – ответил Бен, радуясь, что ньютоновские рассуждения совпадают с его собственными. – А вы можете это доказать?

– Конечно.

– Но простите, сэр, я отвлек вас от основной темы. Как этим malakim удалось украсть у древних их знания?

– Я совершенно уверен, что очень скоро ты все увидишь собственными глазами. Malakim в своем обычном облике и состоянии не обладают силой управлять материей или хотя бы простейшими формами притяжения и отталкивания. И все же благодаря силе нашей научной мысли мы создадим такие устройства и приборы, которые сделают это возможным, и тем самым поле их деятельности расширится.

– Понимаю, именно этим вы и занимались, – сказал Бен, показывая в сторону talos. – Но какая от этого польза?

– Огромная! В нашем мире они слепы, а мы в их мире ничего не видим и не понимаем. Мы заглядываем туда лишь посредством науки. Для этого мы и овладеваем законами Вселенной. Мы – как тот слепой, который ощупывает руками предмет, то одну его сторону, то другую, пытаясь в воображении создать картину целого. И тебе хорошо известно, насколько этот процесс утомителен. Математические расчеты, которые легли в основу создания такой простейшей вещи, как алхимическая лампа, очень громоздки. Но malakim, однажды направленные, получив возможность «видеть» плотную материю, смогут изменять ферменты инстинктивно, даже не осознавая, как это они делают. Как ты, например, или я кипятим на огне воду или поднимаем с земли камень, совершенно не задумываясь над тем, каким образом огонь увеличивает скорость движения атомов или как проявляет себя гравитация. Построив мост между нами и malakim, нам достаточно будет только сообщить им результат, который мы желаем от них получить. – Ньютон улыбнулся, полез в ящик стола и что-то достал оттуда. – Вот тебе пример, – сказал он, протягивая Бену тяжелый металлический шарик.

– Это золото, – заявил Бен, покрутив шарик в руке.

– Которое когда-то было медью.

– Так вы нашли уравнение, описывающее выращивание металлов? Вы нашли все требуемые ферменты?

– Вовсе нет. Ты что, совсем не слушал меня? Я просто дал указание, и оно было исполнено.

– Это как джинн выполнял приказы Аладдина?

– Но это всего лишь безделица.

– Я бы не стал называть золото безделицей.

Ньютон усмехнулся:

– Не золото безделица, а процесс его получения. Так же как и моя возвращенная молодость – всего лишь безделица, а сейчас и император стал вечно молодым. И летающий шар, что доставил нас сюда прямо с Английского канала, и прочие игрушки. Я не знаю, как это все делается, но я могу приказать, и они снова их сделают.

– Но…

– Бенджамин, проще увидеть божественный свет, нежели понять его природу. А что важнее, видеть этот свет или понимать его законы?

– Ну, вообще-то, конечно, я бы сказал – видеть…

– Чушь. Совершенная чушь, если ты считаешь себя философом.

Но Бен уже все понял. В конце концов, разве не он непрерывно вел подобные споры с Робертом?

– Но использовать malakim – это не значит заниматься наукой.

– Конечно же нет.

– Тогда зачем вы продолжаете всем этим заниматься? – Он обвел рукой лабораторию и все странные предметы, что ее заполняли.

– Затем, Бенджамин, что они могут быть полезны, с их помощью можно будет понять, что и как они делают. Заставляя их делать, а потом воспроизводя их деяние в собственных экспериментах, понять то, в чем они понимают столько же, сколько и необразованный крестьянин в процессе своего дыхания. И я уже кое в чем, пока что в малом, преуспел. Но для этого требуется держать их взаперти. Они достаточно легко соглашаются выполнять некоторые задания, как, например, превратить медь в золото, но они совершенно не изъявляют никакого желания отвечать на поставленные перед ними вопросы. Они не хотят, чтобы мы их изучали. Поэтому я вынужден прибегать к принуждению и, естественно, защищаться от них, поскольку с начала моих лондонских экспериментов они много раз, пользуясь самыми хитрыми способами, пытались убить меня. И на той злополучной охоте моей первой мыслью было то, что пантера и ее красноглазый руководитель хотели убить меня, но никак не тебя. – Ньютон потер руки. – Но, как бы то ни было, у нас образовалось очень много неотложных дел, и я готов вновь приступить к твоему обучению.

Бен удивленно вскинул брови, но больше ничем не выказал свое недоверие последним словам Ньютона.

– Меня ждет виселица, – заметил он. – Какая вам может быть польза от висельника?

– Само собой разумеется, мы должны покинуть Прагу. Теперь ты понимаешь, почему я не могу удовлетворить все капризы императора. Если я передам malakim ему в пользование и тот начнет исполнять его желания, можешь себе представить, каковы будут результаты.

– О господи, даже думать об этом не хочу, – ответил Бен.

– Поэтому медлить с отъездом нельзя, – продолжал Ньютон. «Сейчас самое время рассказать ему о Фриске и предложении шведского короля», – подумал Бен, но все же не решился.

– Сэр, вы должны поклясться, что никакой кометы действительно не существует и Праге не угрожает смертельная опасность, – сказал Бен.

– Никакой кометы действительно не существует, – повторил Ньютон. – И я тебе уже об этом сказал. Malakim очень легко могут определять их, но они не обнаружили ни одной приближающейся к Земле кометы.

– Может быть, они вас обманывают? Вы же предполагаете, что они замышляют недоброе против человечества. Почему же вы им доверяете?

– Это правда, они не питают любви к человечеству, и я уверен, что они неоднократно в прошлом замышляли извести нас и то же самое делают и теперь. Но «мои» malakim повинуются мне не из любви ко мне, но из долга.

– Вы в этом совершенно уверены?

– Да, и, пожалуйста, не задавай мне больше на эту тему никаких вопросов. Твоя недоверчивость начинает меня утомлять и раздражать. Величайшие философы мира склоняют передо мной головы, в то время как мой семнадцатилетний ученик разговаривает со мной как с провинившимся школьником.

Бен напрягся, но сдержался. Если так и дальше пойдет, то, вероятно, очень скоро он многое узнает о новой системе, в которой такую значительную роль играют malakim, и увидит, как эта система работает. Но если сейчас он поссорится с Ньютоном, то тот просто возьмет и выдаст его ищейкам императора, а это совсем нежелательно.

– Хорошо, сэр, – смиренно сказал Бен. – Как вы намерены действовать?

– Ну, поскольку ты здесь, то помоги мне собрать самые необходимые вещи.

– Когда мы отправляемся?

– Завтра ночью. До той поры ты бы мог спрятаться здесь. Пожалуй, здесь для тебя безопаснее всего. Да к тому же кто-то должен починить воздушный корабль. Ты помнишь, как это делается?

Бен бросил тревожный взгляд в сторону поблескивающего шара.

– Я починю, – едва сдерживая волнение, поспешил ответить он.

Когда за Ньютоном закрылась дверь, Бен выждал секунд двадцать и бросился к тому месту, где лежала под спущенным шаром Ленка. К своему удивлению, он нашел ее спящей, и это его развеселило. Он легонько потряс ее за плечо и разбудил.

– Что случилось? – спросила она.

– Все, Ньютон ушел, – ответил Бен. – Но как это ты вдруг уснула?

Она сонно улыбнулась:

– Мне стало скучно, я совершенно не понимала ваши английские речи, и как только я уяснила, что солдаты императора не собираются сюда врываться и нас хватать, я уснула. Ну, что тут у вас произошло? Твой учитель пришел, затем ушел. Вы с ним помирились?

– Трудно сказать, – дипломатично ушел от ответа Бен, – но, кажется, обстановка немного разрядилась. Сэр Исаак разделался с големом, так что больше слуги умирать не будут. И он кое-что объяснил мне обо всем этом, чем он тут занимался. – Бен обвел рукой лабораторию.

– Скажи, а Праге-то угрожает опасность?

Бен лучезарно улыбнулся.

– Да, – ответил он и тут же замер, сам себе не веря. Он лгал ей, и не против своей воли, а умышленно. Что же заставляет его это делать? – Черт тебя подери, – выругался он, неизвестно на кого.

– Да? Несчастье должно свершиться?

– Э-э-э… – Он уже начал лгать, и теперь нельзя было останавливаться. – Он сказал мне, что этого несчастья не случится, но…

– Ну и хорошо. А теперь скажи мне, Бенджамин Франклин, что это за несчастье нам угрожало. За все, что я претерпела сегодня, я заслужила право знать.

– Послушай… – начал Бен, но выражение ее лица заставило его замолчать. Он глубоко вдохнул и заговорил снова: – Ты, конечно же, слышала о несчастье, которое постигло Лондон?

– Конечно, хотя никто не знает настоящей причины.

– Сэр Исаак и я знаем эту причину. Именно об этом и хотел император заставить рассказать сэра Исаака, убив меня.

– Историю о падении с небес огня…

– Ленка, ты знаешь, что такое комета?

– Комета? Это что-то похожее на планету, так ведь?

– Да, – подтвердил Бен с облегчением, что не из слишком далекого далека ему придется начинать свой рассказ, преодолевая всякие мешающие делу суеверия, которые могли бы роиться в ее голове. – Кометы действительно очень похожи на планеты, только они значительно меньших размеров и у них вытянутые орбиты, то есть они очень далеко удаляются от Солнца, а потом очень близко к нему подходят. Солнце излучает свет, и этот свет, как порыв ветра, раздувает атмосферу, окружающую комету, в результате чего у нее образуется сверкающий хвост, который мы видим, когда комета летит по небу.

– Понятно, это все звучит убедительно.

– Хорошо. Но существуют и другие кометы – без атмосферы, мы их не видим, даже если они проходят очень близко от Земли. Одну из таких комет заставили упасть на Лондон.

– Заставили упасть?

– Ее заставили упасть философы, они были врагами Англии. Представь себе камень с милю диаметром, который летит быстрее пули, и вот этот камень падает на город.

Ленка побледнела и впервые за все то время, что он знал ее, перекрестилась.

– Матка Боска, – прошептала она. – И с Прагой такое случится?

– Ньютон говорит, что нет. Но я не знаю, верить ли ему, особенно сейчас, когда он собирается покинуть город.

– Он покидает Прагу?

– Да, и я тоже.

– Но вы же обещали поднять тревогу?!

– И я сделаю это. Но, Ленка, я обещал поднять тревогу тогда, когда появляться в этой лаборатории для меня было смертельной опасностью. Теперь же я напишу письмо с рисунками и всякими объяснениями и отправлю его императору, а второе письмо я отправлю принцу Савойскому. Это все, что я могу сделать.

Она вскинула голову:

– Верно. Никто не может ожидать и требовать от тебя большего.

Она отвернулась и сцепила руки за спиной в замок, но потом вспомнила, что на ней юбка разорвана, кинулась закрываться разорванными полами.

– Погоди секундочку, – сказал Бен. В мгновение ока он нашел железную булавку и протянул ей: – Вот.

– Спасибо. Что ж, мне теперь вновь придется отвлекать стражу для того, чтобы вы с сэром Исааком сумели незамеченными выскользнуть из ворот?

– О! – только и выдохнул Бен. Он старался отвести взгляд в сторону, но не мог его оторвать от ее голых ног и рук, стягивающих разорванные полы юбки. Наконец она сколола лоскуты принесенной им булавкой. – Нет, мы с сэром Исааком покинем город тем же путем, что и прибыли сюда. – Он махнул рукой в сторону окна, а затем похлопал по деревянному борту лодки. – Мы улетим.

– Вот на этом? На лодке Иоганна Кеплера? Ты можешь сделать так, что она полетит? – В ее глазах появился странный блеск.

– Мы можем заставить летать любую лодку. Но это, как я понял, лунный корабль, поэтому он должен летать как-то по-особенному.

– Нечего смеяться! – выкрикнула Ленка. – Это на самом деле лунный корабль, во всяком случае, он предназначался для таких полетов. Говорят, что Кеплер летал в нем на Луну, чтобы потом написать об этом трактат.

Бен скептически вздернул брови:

– Очень я в этом сомневаюсь.

– Что это ты сомневаешься? Если ты можешь заставить лодку летать, то почему он не мог?

– У него не было для этого достаточных знаний. Но, Ленка, послушай, этот корабль просто так не сможет подняться в воздух. Вот если в него закачать горячий воздух, то он поднимется вверх. И если у основания сделать горелку для нагревания воздуха и он наполнит оболочку, то корабль полетит и будет лететь, пока воздух не остынет. А после этого корабль вновь опустится на землю, преодолев совсем небольшое расстояние.

– А есть способ сделать так, чтобы воздух все время оставался горячим?

– Воздух будет все время горячим, если горелка будет работать постоянно или же если сделать алхимическое устройство, подающее тепло непрерывно, с тем чтобы воздух все время оставался разреженным. Когда я был мальчиком, я в бумажные фонарики вставлял свечки и заставлял фонарики подниматься вверх и летать.

– А что, разве у этой лодки не могло быть когда-то алхимического нагревательного устройства?

Бен глянул на нее с некоторым удивлением.

– Я не знаю. У тебя есть основания думать, что такое устройство было?

Она отвернулась.

– Да Я видела, как корабль летал. И там не было никакого огня.

Бен сдвинул брови и посмотрел на лодку, затем принялся стаскивать с нее шелковый купол.

– Если и было такое устройство, – по ходу объяснял он, – то путь до Луны зигзагообразный, и на некоторых его участках нет атмосферы, так что человеку там нечем дышать Он бы просто задохнулся во время такого путешествия.

– Задохнулся? – Ее лицо застыло, сделалось как каменное. Затем она кивнула и сказала. – Понятно.

– Ленка, почему это тебя так волнует? Что тебя так тянет к Луне?

Она не ответила, а он в следующее мгновение забыл, о чем ее спрашивал, – он увидел устройство на дне лодки, размером с человеческую голову, по форме напоминавшее круглую чашу, совершенно гладкую внутри, закрытую сверху внахлест восемью пластинами, похожими на лепестки цветка, только загнутые внутрь. Рычаг с боку устройства был предназначен для того, чтобы открывать и закрывать лепестки-пластины. Когда они были максимально широко раскрыты, то внутрь можно было засунуть кулак.

Бен присвистнул.

– Ленка, вот оно – устройство.

– А! Правда! А ты знаешь, как оно работает?

– Это скорее всего катализатор. В чашу помещалось какое то вещество, и таким образом вырабатывался теплый воздух.

– Роса, – сказала Ленка. – Роса. Утренняя роса. Говорили, что она падает с Луны, а утром Луна ее вновь к себе притягивает.

Бен покачал головой.

– Нет, такого быть не может. Роса – это просто вода, конденсирующаяся из воздуха в результате его охлаждения, химически она ничем не отличается от обычной воды. Но, кто знает, может быть, это и была простая вода? – Он почти лег на дно лодки, чтобы получше рассмотреть устройство, затем поднялся. – Так, нам нужна вода.

Несколько минут они рыскали по лаборатории, пока Ленка наконец не нашла бутылку с надписью «aqua». Она еще больше выросла в его глазах: бутылка была из цветного стекла, но она смогла прочитать латинские буквы и понять, что они значат. Он надеялся, что надпись на бутылке не обманывает их, что это действительно самая обычная «aqua», а не «aqua fortis», или «aqua regis», или еще какое химическое соединение. Нетерпеливо он схватил бутылку и поспешно вернулся к устройству, плеснул немного воды в чашу.

Вода зашипела, в разные стороны полетели брызги, и вода исчезла – без пара, без запаха.

– Никакого тепла не выделилось, – сказала Ленка.

– Нет, нет. Его и не должно быть, но я все понял. Смотри.

Он еще побегал по лаборатории, пока не нашел листок пергамента. Он ловко свернул из него некое подобие маленькой коробочки.

– Вот об этом я тебе только что рассказывал, – пояснил Бен. – Если внутрь вставить зажженную свечу, го вот эта коробочка будет выталкиваться вверх силой горячего воздуха. Сейчас я буду держать ее над этой чашей, а ты лей в нее воду.

Ленка кивнула и принялась лить воду, и почти в то же самое мгновение Бен почувствовал, как натянулись края маленького воздушного шара, сделанного из бумаги. Когда он его отпустил, коробочка-шар поднялась вверх, к самому потолку лаборатории. Ленка за спиной Бена издала какие-то нечленораздельные звуки, выражающие восторг, отчего Бен испытал прилив гордости.

– Восхитительно, – сказал он. – И это было сделано людьми так много лет назад.

Он вспомнил астрономические часы на Староместской площади и слова Ньютона об утраченных знаниях. Но как можно было утратить знания, если люди такие изобретательные? Как могло такое случиться, что это устройство пролежало здесь в полной безвестности сотню лет?

Неожиданно ему пришла в голову мысль провести еще один эксперимент. Он рысью пересек лабораторию и схватил прибор в форме воронки, который он заметил еще раньше.

– Что это? – спросила Ленка.

– Aquafier. Он конденсирует воду из воздуха.

– А-а-а, – протянула Ленка.

Она наблюдала, как он, открутив болты, снял устройство с лодки, после чего вставил aquafier в отверстие чаши.

– Возьми-ка вот за этот конец шелковой оболочки шара и помоги мне подтянуть отверстие шара к этому устройству, – попросил он Ленку. – Я хочу посмотреть, с какой скоростью работает этот генератор.

Она с готовностью кивнула и потянула за конец шелковой оболочки. Они пристроили ее отверстие непосредственно над устройством, края оболочки придавили книгами, сейчас испытуемый генератор шипел и брызгался с большим удовольствием.

– Ну вот, – довольно произнес Бен, – сейчас мы все и увидим.

– И если все работает, то тогда на этом корабле мы сможем улететь? – спросила Ленка.

– Думаю, что да, но мы не полетим. Наша лодка более практичная. На этом воздушном корабле невозможно будет взлететь с этой башни по той простой причине, что нам придется выйти с ним на площадь и… – Вдруг он замолчал на полуслове и уставился на нее. – «Мы»? Ты сказала «мы»?

– Да. Я хочу покинуть Прагу вместе с вами на этом воздушном корабле – ты же сделаешь так, что он полетит?

– Ленка, но это очень опасно.

– Не опаснее, чем здесь оставаться. Если вы улетите, а на меня падет пусть даже малейшее подозрение – ведь стражник видел, как мы вместе ходили в Математическую башню, – мне несдобровать, меня уж точно повесят. А ты обещал, что не допустишь этого.

– Да, обещал, – согласился Бен, – но и с нами лететь вовсе не безопасно.

– Но я хочу полететь на воздушном корабле, – сказала Ленка.

Бен поджал губы, пытаясь найти убедительную отговорку, но ничего путного, кроме того, что Ньютон не одобрит этого, ему в голову не приходило.

– Очень хорошо, – сказал он, – но сэр Исаак не должен об этом знать, тебе придется спрятаться и оставаться в укрытии до самого последнего момента, когда Ньютон уже ничего не сможет сделать. Будь осторожна, пока меня здесь не будет.

– А куда ты уходишь?

– Мне нужно переговорить с Робертом и Фриском.

– Это безрассудство, в одной эгиде тебе не выйти из замка, еще сложнее будет вернуться сюда.

– У Роберта в комнате есть еще две эгиды. – Бен помолчал, затем бросил на нее пытливый взгляд: – Кто тебе передал послание от старика-еврея?

Она заколебалась, но потом все же ответила:

– Клаус. Один из карликов принцессы.

– Принцессы Марии-Терезии?

– Да.

Бен расплылся в улыбке:

– Ну, тогда я знаю, что надо делать.

17

Принцесса, колдун и огненный дождь

– Реазет Рамаи.

– А-а-а? – Глаза маленькой принцессы широко распахнулись, и ее голова на подушке завертелась из стороны в сторону.

– Реазет Рамаи, – повторил Бен.

– Ученик Ньютона? Где вы? – спросила она сердито, кулачками протирая глаза и садясь на постели.

– Я здесь, только невидимый, ваше высочество. Мне пришлось претерпеть столько опасностей, чтобы пробраться к вам, и я прошу прощения, что разбудил вас в такой поздний час.

– Мой отец очень зол на вас. И я тоже!

Бену хотелось бы более отчетливо видеть сквозь эгиду, но он боялся рисковать. В спальне, насколько он мог рассмотреть, из прислуги юной принцессы не было никого, только громко храпела миниатюрная няня, ей полагалось спать в одной комнате с принцессой. Бен настроил эгиду на самые низкие частоты, и теперь его скрывала лишь темнота спальни. Он проник сюда через окно, которое, по словам Ленки, почти всегда было открыто. С величайшей предосторожностью он проскользнул мимо наружной стражи и очень порадовался, что стал таким искусным в этом деле.

– Отвечайте мне, или я закричу! – потребовала Мария-Терезия, голосом визгливым и громким, что совсем не устраивало Бена.

– Тише, принцесса. А то вы поднимете на ноги всех ваших слуг, о том, что я здесь, не должен знать никто, кроме вас. Я пришел к вам потому, что только вы можете спасти Священную Римскую Империю от зловредной Турции. Появление здесь черного колдуна по имени Уазам… э-э-э… Ха Разим заставило меня прийти к вам и просить о помощи. Принцесса, судьба империи отныне в ваших руках.

– Что это значит? И кто такой Уазам? – спросила девочка, и Бен поздравил себя: принцесса спросила тихо и с явным любопытством. Он заинтриговал ее, пусть даже ненадолго.

– Что это значит? А то, что в последнее время здесь произошло очень много событий, – прошептал Бен. – Кто такой Уазам? Я сейчас расскажу. В Турции живет самый злой на свете колдун, которого зовут Уазам Ха Разим. Это он своими злыми чарами заставил пасть Вену.

– А мне так нравилась Вена, – мечтательно сказала девочка, но Бен догадался, что она лишь повторяла слова, слышанные ею от взрослых. Ей самой не было и трех лет, когда блистательная Вена пала.

– А на мою долю не выпало счастья там побывать, но я надеюсь, что мне когда-нибудь удастся увидеть этот чудесный город. Но вначале нам нужно победить этого злодея – Уазама. У него черное сердце, и он хранит его в секретном кувшине, а кувшин находится за семью морями, тринадцатью пустынями и пятью горами в стране под названием Китай. Злой Уазам так далеко прячет свое сердце для того, чтобы его нельзя было убить ни выстрелом пушки, ни острым мечом. Но самое ужасное в том, что Уазам Ха Разим может легко менять свой облик. То он появляется в виде дракона, то в виде грифона, то в облике прекрасной женщины, а в последнее время он стал появляться в моем облике.

– В вашем?

– Да, ваше высочество. Именно поэтому стража позволила ему войти в Прагу и проникнуть в замок.

– Мы должны немедленно обо всем этом рассказать моему папе!

– Конечно, мы так и поступим, принцесса, а пока, прошу вас, дослушайте меня до конца.

– Я слушаю, рассказывайте.

– Я знаю, что вы настоящая Габсбург, принцесса, потому что вы мудрая и разумная. И вот сейчас, когда злой волшебник оказался в Праге, он проник в мою спальню и, пока я спал, заколдовал меня, поместил в гроб и бросил гроб в Влтаву. Он хотел, чтобы я уплыл далеко-далеко. Последнее, что я слышал, – это злобный смех и хвастливые слова злодея о том, как он убьет вашего отца и сделает вас своей невестой.

– Он очень глупый. Я никогда не выйду замуж за злого колдуна.

– Вначале вы его не узнаете, он предстанет перед вами красивым, благородным и мудрым.

– Ах, вот как!

– В моем облике он уже пытался убить вашего отца, но у него ничего не вышло, потому что сэр Исаак такой же сильный маг, как и Уазам, но только белый, и он своим белым колдовством защитил вашего отца. А я тем временем сумел выбраться из моей водяной темницы…

– Как? Как вам это удалось?

– У меня был флакончик с волшебным напитком, – сказал Бен, наслаждаясь тем, с какой легкостью его рот исторгает все эти фантазии. Принцесса была хоть и совсем маленькой, но все же женщиной, и это особенно вдохновляло его фантазию, как и всегда в обществе женщин, за исключением, пожалуй, Ленки. – И я хотел подарить его вам, ваше высочество, но мне пришлось выпить его, и я сразу превратился в крошечного комарика и смог сквозь маленькую щелочку в гробу выбраться на волю. А затем уже, надев свои волшебные башмаки, я пошел по воде назад, но вскоре узнал, что вся стража и все солдаты ищут меня как убийцу. И я пришел сюда, к вам, чтобы предупредить вас, поскольку только я знаю, что Уазам все еще находится в городе, и, скорее всего, в Пражском Граде, и замышляет новые злодейства.

– А как сейчас он выглядит?

– Даже не знаю, он может принять любой облик, какой ему заблагорассудится. Он может быть одним из Джентльменов Золотого Ключа, одним из слуг или стражником. Вот поэтому мы должны быть очень осторожными и особенно внимательными к тем, с кем разговариваем. – Он тяжело вздохнул. – Вот я вам рассказал всю историю, принцесса, и вы теперь единственная, кто может спасти нас. Вы готовы помочь?

Принцесса сложила на груди руки и многозначительно округлила глаза:

– Ну конечно! Я же из рода Габсбургов!

– Хорошо, в таком случае я попрошу вас кое-что сделать, хотя это, возможно, и покажется вам странным.

– Что же?

– Во-первых, среди ваших слуг есть один по имени Клаус, мне отлично известно, что он заслуживает полного доверия. Как только я уйду, вы немедленно должны будете передать ему пакет, который я оставлю вам, а он немедленно должен будет доставить его по назначению.

– Сделайтесь видимым, а то я не могу так с вами разговаривать.

– Очень хорошо, ваше высочество. Но никто не должен знать, что я был здесь.

Из кармана камзола он достал ключ, Мария-Терезия захихикала и тихонько захлопала в ладоши, когда Бен начал проявляться. В другом конце спальни няня заворчала и заворочалась во сне, но, слава богу, не проснулась.

– Если бы вы не подали условный тайный знак, то я бы приняла вас за Уазама, – призналась принцесса.

– Да, он не знает нашего секретного пароля, – сказал Бен. – И именно в этом заключается его ошибка. Но вы должны сделать еще кое-что.

Он достал маленькую бутылочку, плотно закрытую пробкой.

– Ах, это моя порция того волшебного снадобья, с помощью которого можно превратиться в крошечного комарика?

– Нет, принцесса, то снадобье мне пришлось выпить самому, но придет время, и я приготовлю для вас точно такой же напиток. А в этой бутылочке совершенно особое снадобье. Видите ли, я абсолютно уверен, что Уазам прячется где-то у ворот замка, он или невидимый, или принял облик стражника, он выжидает того момента, когда ваш отец отправится на охоту. Что же вы в таком случае должны сделать? А вы должны вместе со своей свитой объехать вокруг Пражского Града от улицы Святого Георгия до самых ворот, повторяя слова, которым я вас научу, и разбрызгивая содержимое этой бутылочки. Разбрызгивайте понемножку на протяжении всего пути, а остатки вылейте у самых ворот. От этого все невидимое станет видимым, а все притворное явит свое истинное обличье. И вы должны все это проделать в три часа дня. Вы сделаете это?

– Просто вылить содержимое бутылочки на землю?

– Да. А я тем временем буду ждать рядом. Как только Уазам проявит свой лик, я его изловлю волшебной петлей. Вам нравится мой план?

– Очень нравится, – ликовала юная принцесса. – Думаю, и папе моему очень понравится.

– Конечно, и папе понравится. Но только пока о нашем плане никому ни слова. Вы теперь так много знаете, что должны понимать, что и ваш отец может явиться не тем, кем он кажется. Злобный Уазам может прятаться под каким угодно обликом. Он может превратиться в одного из ваших слуг, кроме Клауса, конечно. По этой причине вам никому ничего не следует говорить о том, что вы делаете.

– Я все понимаю, и не стоит мне об этом лишний раз напоминать.

– Вы совершенно правы, принцесса. А сейчас я должен уйти и продолжить свои научные занятия. Я надеюсь, мы с вами очень скоро вновь увидимся. Пожелайте мне удачи!

– Разумеется, мы скоро вновь встретимся. И тогда уже вы присоединитесь к моей свите. И, возможно, когда-нибудь мы с вами поженимся.

– Ах, ваше высочество, я должен признаться, что я всего лишь простой человек, хотя и великий маг. Мне никогда не разрешат жениться на вас. Все, на что я могу надеяться, – это верно и преданно служить вам.

– Когда я стану императрицей, – нетерпеливо и легкомысленно выпалила девочка, – я смогу выйти замуж за кого захочу.

– Совершенно верно, а сейчас не забудьте, как только я уйду, вы должны отправить Клауса с этим пакетом. Если он не попадет в руки моих друзей, то тогда наш план рухнет.

– Я не забуду, – заверила принцесса.

Небо уже предрассветно серело, когда Бен возвращался назад в башню. Бледный свет разгонял мрак ночи, и вместе с этим светом в голове Бена зародились сомнения. Что он натворил? Играючи он вручил свою судьбу в руки капризного ребенка. Если она хоть кому-нибудь скажет о его ночном визите, если письмо и эгида попадут не в те руки, погибель ему обеспечена.

Но разве, не рискуя, можно чего-либо добиться. А он своей хитро придуманной историей заинтриговал девочку.

На улице, примыкавшей к башне, менялся караул, и стражники были заняты разговорами, так что проскользнуть в ворота Бену не составило особого труда. Он тихо окликнул Ленку, и она вышла из укрытия, где ждала его.

– Все прошло хорошо? – спросила она.

Он пожал плечами:

– Будем надеяться. Похоже, принцесса увлеклась моим планом.

– Она легко увлекается, но не надо забывать, что она непостоянна и капризна. И мне твой план совсем не нравится.

– Ну, тогда тебе нужно было проявить больше настойчивости и отговорить меня в тот момент, когда я тебе его излагал, а не сейчас, когда все сделано.

Ленка вскинула брови:

– Насколько я помню, я приложила все свои усилия, чтобы тебя отговорить. Но, похоже, твои уши ничего не слышат, кроме собственных речей.

– Может быть, и так, – ответил Бен, – но сейчас уже ни к чему тратить слова понапрасну. Лучше помоги мне подготовить воздушный корабль.

Бен не имел ни малейшего желания прикасаться к шару. Казалось, сидящий внутри шара malakus излучал злобу. Бен чувствовал неприятное покалывание в мозгу, и мысли начинали путаться, будто кто-то нарочно мешал им течь обычным ходом. Бен всеми силами старался не замечать этот треклятый шар. Он не знал точно, какую роль играет пирамида в локализации злой воли malakus, поэтому счел благоразумным оттащить лодку подальше и только после этого присоединил к ней канаты. Следующие несколько часов они с Ленкой потратили на то, что проверяли лодку на прочность, не подгнило ли где что, упаковывали книги и тетради с записями, а также собрали весь – получилось не так уж и много – провиант и воду, что нашли в лаборатории. Бен надеялся, что Ньютон догадается принести с собой еще еды и, главное, воды.

Также Бен упаковал приборы, как ему казалось, весьма необходимые в путешествии: компас, астролябию и небольшой телескоп. Среди многочисленных приборов, находившихся в лаборатории, он обнаружил еще несколько симпатичных компасов, чьи стрелки не просто указывали на север, а способны были находить себе подобные объекты, в какой бы части света они ни были. Стрелка одного из таких компасов указывала на запад, что заставило Бена гадать, а не в Лондоне ли находится двойник этого компаса, счастливо уцелевший после падения кометы. И он положил его в лодку – вдруг пригодится – к вещам, собранным к отъезду. Еще один компас показывал на юго-восток, но как только он взял его в руки, стрелка дернулась и заметалась. Растерявшись, Бен подумал, что этот компас сломан, потому что с каждым шагом, который он делал, стрелка отклонялась, меняя направление.

Причина такого странного поведения компаса была настолько простой, что Бен почувствовал себя настоящим болваном, что сразу не разобрался, в чем дело: пара компаса находилась здесь же, в лаборатории. И он без особого труда нашел ее в ящике стола. «Парой» оказалась узкая металлическая пластинка длиной три дюйма. Немного подумав, он спрятал пластинку в щель между камней в стене башни, нацарапал слово «Прага» на медном футляре компаса и положил компас в лодку.

И тут взгляд его упал на talos, и он содрогнулся. На самом ли деле дух голема упрятан в эту странную телесную оболочку? Talos не двигался, и вообще, если дух и находился внутри, он не подавал никаких признаков, по которым его можно было бы обнаружить. И отчего-то Бен не верил словам Ньютона. Он не верил, что убийца действительно укрощен. И он решил не подходить особенно близко к talos.

Когда стрелка часов начала приближаться к трем, он подошел к окну, выходящему на Пражский Град.

– Что ты хочешь там увидеть? – спросила Ленка.

– Принцессу и ее карликов. Я собираюсь к ним присоединиться. Если ей не удастся вылить зелье, что я ей дал, то я сделаю это сам из своей собственной бутылочки.

– Ну, это уж совсем какая-то глупая затея, – сказала Ленка. – Зачем было придумывать такой план с вывертами, чтобы потом не верить в его исполнение?

– Ты сама и ответила на свой вопрос, – сказал Бен. – В первую очередь заваливаются те планы, которые, как ты говоришь, с вывертом. В идеале я, конечно, надеюсь, что все пройдет как нельзя лучше и принцесса выльет зелье. Но наш мир не идеален, в чем убеждал меня один мой знакомый француз. А что касается Роберта и Фриска, то им я обязан жизнью. Кроме всего прочего, нам нужен Фриск, если мы хотим получить поддержку армии Швеции. А я не знаю, где ее искать. – Он улыбнулся и подмигнул Ленке. – Но мне приятно, что ты за меня волнуешься.

Она нахмурилась:

– Если тебя схватят, то, когда сэр Исаак меня обнаружит здесь, он меня с собой не возьмет, и мне придется остаться в Праге. Вот что меня на самом деле волнует.

– А-а-а, понятно, – произнес Бен с напускным разочарованием. – Пойдем-ка, я тебе кое-что покажу. – Они подошли к лодке. – Ты заметила вот это? – спросил он, постучав по доске верхней палубы.

– А что там?

– Маленькая хитрость. Смотри.

Он нажал на одну из завитушек, украшавших борт лодки. Раздался слабый щелчок, и часть палубы приподнялась. Зацепив пальцем, Бен открыл крышку потайного люка. Там было пространство, небольшое, но все же в нем мог поместиться человек ростом с Ленку.

– Я обнаружил этот люк в то время, пока ты искала еду, – пояснил Бен. – Здесь я спрячу те вещи, о которых я не хочу, чтобы знал сэр Исаак.

– Какие такие вещи?

– Крафтпистоль, который остался у меня в комнате…

– Ты хочешь вернуться туда?

– Да. Еще свои волшебные башмаки, в которых можно ходить по воде, мушкет, порох, пули. Но большую часть этого тайника я предоставлю тебе.

– Я должна здесь спрятаться? – Девушка с великим сомнением заглянула внутрь.

– Ленка, но он же и слушать не захочет о том, чтобы ты летела с нами в лодке. Я уже думал об этом. Сюда и Фриска с Робертом не допустят. Лучше всего спрятаться и дождаться, когда мы поднимемся в воздух, а потом уже можно будет выбраться из укрытия. Если со мной что-нибудь случится или если вдруг Ньютон придет, ты тогда спрячешься здесь.

– И долго мне там сидеть?

– Не долго, стоит нам только в воздух подняться, и тогда он уже не выбросит тебя за борт. В этом смысле я его знаю, по крайней мере мне так кажется.

– Хотелось бы надеяться.

За окном послышались звуки барабанов, медных тарелок и гобоев.

– А, вот и принцесса со своей свитой. Ну, поцелуй меня, чтоб мне сопутствовала удача.

– Тебе не нужна удача, тебе нужно немного здравого смысла.

– Ну хорошо, поцелуй, чтобы он у меня появился.

– Я никогда не слышала и сама не замечала, чтобы поцелуй прибавлял мужчине здравого смысла, как раз наоборот.

– Хм, ты бы поменьше в теории упражнялась и побольше в практике, все лучше было бы, – заметил Бен.

Она сложила на груди руки, и на губах ее заиграла чуть заметная улыбка, предлагающая отойти подальше. Ему ничего не оставалось, как пожать плечами и начать спускаться по лестнице вниз, по дороге включив эгиду.

Принцесса со своей свитой показалась из-за угла, как раз тут Бен их и поджидал, готовый присоединиться к процессии. Стражи нигде не было видно, и ему не составило труда пристроиться за пятым, последним карликом. Все они ослепительно сияли золотыми доспехами. Паланкин принцессы, возглавлявший процессию, был украшен сверкающими драгоценными камнями, а вокруг него слегка покачивались птицы, сделанные из железа. В такой процессии он в своей призрачно мерцающей эгиде мог оставаться незамеченным, а если бы его даже и заметили, то легко могли принять за новую магическую игрушку, которыми так увлекалась юная принцесса.

Следом за процессией поднимался легкий туман, а вместе с ним в душе Бена поднималась надежда.

Двигаясь таким образом, поезд принцессы достиг ворот, стража поспешила на испанский манер преклонить колени перед ее высочеством. Бен тем временем окинул взглядом огромную площадь, образованную стенами дворцов, – не видно ли где подобных ему призраков.

Он услышал, как впереди Мария-Терезия выкрикнула:

– Покажись, злодей!

Вскоре и солдаты подняли крик: появилось густое облако, и в мгновение ока туман заполнил весь огромный двор. Но Бен успел заметить, как будто заколыхались расположенные в геометрическом порядке черно-белые квадраты фасада Тосканского дворца, стоявшего на противоположной стороне площади, и Бен победно потряс кулаками.

Еще через несколько мгновений Бену показалось, что он слышит, как его друзья бегут к нему. Он развернулся и рысью рванул в третий двор, где туман был не такой густой. Затем, чтобы окончательно убедиться в их присутствии, он начал пристально вглядываться в туман и различил наконец два расплывающихся силуэта, которые двигались по улице Святого Георгия к Черной башне. Где-то позади медленно затихали резкие выкрики принцессы и рев стражи.

Несмотря на охватившее его торжество, что все пока идет по задуманному им плану, в голове зародились новые сомнения и неприятные мысли. Стража у ворот, конечно же, не осмелится расспрашивать принцессу о причинах ее столь странного поведения, но она доложит об этом кому следует, после чего сразу же найдется тот, кто осмелится задать принцессе вопросы. И далее все будет зависеть от того, как быстро она на них ответит, если сразу, то стража немедленно прибудет в Черную башню, если поломается, то у них в запасе окажется немного времени.

Бен надеялся выиграть хотя бы несколько часов.

Где-то вдалеке невидимый гигант охнул и протяжно застонал, сотрясая воздух так, что, казалось, барабанные перепонки лопнут. Булыжники у Бена под ногами задрожали. Удивленно он поднял взгляд к небу, но небо было чистым, грозовые тучи не пачкали чернотой его голубизну. Он нахмурился в недоумении, и вдруг засиял ослепительный свет.

Он закричал и закрыл глаза. Но свет успел проникнуть в мозг и пульсировал там, и от этого казалось, будто мозг лопнул и медленно разлетается на кусочки. На фоне ослепительного сияния его до судорог испуганное сознание нарисовало ужасную картину – летит чернохвостая комета с ядром в виде насмешливого красного глаза malakus. Ньютон ошибся или лгал, и вот сейчас – секунда-две – и все будет кончено. Как только комета на огромной скорости ударится о Землю, от Пражского Града не то что камня на камне не останется, он просто разлетится на мириады атомов.

Но прошло мгновение, а Бен оставался все еще жив, хотя глаза жгло, как огнем. Какая-то здравая сила заставила его достать ключ и отключить эгиду.

Он стоял в нескольких шагах от базилики и почти ничего не видел из-за черных точек перед глазами. Несколько сбившихся в кучку монашек кричали и тыкали в его сторону пальцами. Это вывело его из оцепенения, и он побежал. Впереди, шатаясь и еле переставляя ноги, как пьяные, шли Роберт и Фриск.

– Сюда! – закричал он.

– Бен? – прохрипел Роберт.

– Быстрее!

Отдаленные взрывы повторялись в ритме сердцебиения, его зрение наконец восстановилось, и он уныло отметил про себя, что небо над головой сияло и переливалось всеми цветами радуги. И не оттого, что цвета эгиды сгорели и впитались в роговую оболочку его глаз, но потому что над городом развернули защитный экран.

Кто-то атаковал Прагу.

– Что за чертовщина? – ворчал Роберт, пока они втроем неслись вверх по улице Святого Георгия. Толпы народа наводнили узкую улочку, и на троих бегущих никто не обращал ни малейшего внимания, все кричали, задрав головы кверху.

– Городской щит развернут. Он похож на наши эгиды, только значительно больших размеров, и, когда он активируется, то наши эгиды… – У Бена не хватило дыхания для дальнейших объяснений. Он хотел сказать, что если две линзы разделить, то они превращаются в увеличительные стекла, а если их при этом еще и расположить на одной линии, то они взаимно усиливаются.

Что-то в этом роде произошло и с их «одеждой Адама»

– Да отстань ты со своими научными глупостями, – крикнул в ответ Роберт. – Сейчас главное – добежать туда, где безопасно.

Толпы валили из Лобковицкого дворца, который стоял рядом с башней, и в давке стражник уже почти пропустил их, но в самый последний момент закричал и угрожающе поднял алебарду. Фриск ударом эфеса сабли сломал ему нос, и стражник со стонами повалился на брусчатку.

Бен несся вверх по винтовой лестнице, как одержимый. Ему казалось, что мир вокруг него рушится, каким-то невероятным образом время повернулось вспять, и он возвращается в печатню, охваченную пламенем, где убит его брат, а следом за ним гонится дьявол. И вдруг он отчетливо понял, что этот безумный хаос и есть реальность жизни. Люди из этого хаоса строят фантастические миры, придумывают различные объяснения, пытаясь придать реальности смысл. Но стоит только набраться смелости и увидеть реальность такой, какая она есть на самом деле, то она начинается казаться не чем иным, как сном сумасшедшего.

И это все терзало его так, что горло сдавило, он подлетел к двери и с разбегу ударился в нее. Дверь была закрыта.

– Ленка! – завопил он, тарабаня в тяжелую дверь лаборатории. – Ленка, открой!

И только тут до него дошло, что у него есть ключ.

Он открыл дверь и задохнулся на мгновение от того, что он увидел, вернее – не увидел. Сверкающий шар, деревянная лодка, приготовленные им вещи – все исчезло, и Ленки нигде не было видно.

Часть крыши была разобрана, в зияющем проломе мерцало радужным сиянием небо, и поднимался вверх лунный корабль, подмигивая красным огоньком на носу корабля стоял – ошибиться было нельзя – Ньютон, он в своем ярко-красном камзоле походил на красногрудую птицу, парящую среди сверкающих вечными льдами гор.

А вдалеке, там, где заканчивалось золотое сияние шпилей Праги, ветер раздувал черные паруса армады кораблей – они вместе с огненным дождем исторгались из кроваво-красной точки на небе.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ТАИНСТВЕННЫЙ ТУМАН

Нам служат очень мудрые духи, которые питают отвращение к яркому свету, исходящему из других царств и от беспокойных жителей, те царства населяющих. Они жадно алкают завладеть нашей тенью и они ведут с нами разговоры, обращаясь к самой нашей душе.

Фиоксильд своему сыну Дуракотусу

Иоганн Кеплер. Сновидение

1

Василиса

Адриана прижалась щекой к груди Эркюля, представляя, что это – бесконечная Вселенная. Его мышцы и кожа – всего лишь внешний полог, за которым спиралью закручивающаяся темная бездна, где сверкают драгоценными камнями загадочные планеты. Удары его сердца – ритм, подчиняясь которому, планеты вовлекаются в танец, простой ритм, за которым стоит музыка сфер. Во Вселенной Эркюля его сердце было Богом, без него все остановится, померкнут его глаза-звезды, тепло его губ превратится в вечный холод.

– Ты снова ушла куда-то далеко-далеко, – прошептал Эркюль, гладя ее по голове.

– Да.

– Можно спросить, в каких облаках ты витаешь?

– Я думаю о тебе, мой дорогой.

Лицо его расплылось в довольной улыбке, и эта удовлетворенность нежно убаюкала его, зачаровала, увлекла в сон. Ритм работы его солнечной системы замедлился.

И у Вселенной должно быть такое же сердце, подумалось Адриане. Непременно должно быть. И хотя она видела замысловатый узор, в который сплетались тысячи действующих во Вселенной сил, видела, как джинны проделывают ходы в эфире, словно муравьи в муравейнике, она никак не могла услышать биение сердца этой Вселенной. Иными словами, она никак не могла увидеть Бога.

Неужели возможно такое, что «Корай» все же был прав? Может ли быть такое, что суеверия «Корая» вовсе и не суеверия, а правда, и мир проклят и обречен существовать без Бога? И если это так, то как человек может удостоиться милосердия, прощения и спасения?

Ей милость Бога была необходима, как воздух.

Но вместе с тем эта мысль заставляла ее смеяться над собой. Разве эту думу она должна была лелеять, скитаясь в компании Ле Лупа? Она не достойна была даже помышлять о ней. Но тогда она не могла ни чувствовать, ни думать, ни рассуждать. Сейчас может, хотя и вновь скитается с людьми неприкаянными, сиротами, лишившимися родной страны. Сейчас она может, хотя и едет верхом на пугливой лошади и вожжи держит в одной руке.

Тело Эркюля дышало теплом, и в ее засыпающем сознании ее собственное тело превратилось в планету. И эта планета неспешно вращалась вокруг оси своего сознания и с еще большей непринужденностью скользила по эллиптической орбите. Из года в год она проходила по тем же самым местам: вот она возле самого солнца и ощущает его обжигающий жар; а вот – в афелии, в самой далекой точке от источника жизненного тепла. И в это мгновение, на пороге провала в сон, она испытала подобие сурового покоя, будто ее жизнь не знала попеременного движения вверх-вниз, а лишь скользила по орбите, неизменно следуя по одному и тому же маршруту. Хотя и это было в какой-то степени иллюзией – орбиты планет не являлись чем-то раз и навсегда установленным. Слабое притяжение со стороны других небесных тел создавало едва уловимые гармонии, которые непрерывно видоизменялись, и оттого ее жизнь, неизменно описывая один и тот же круг, приобретала новые вариации, подобно тому как развивается тема в фуге. Придет время, и совокупность кругов и вариаций достигнет своего предельного объема и разрушит ее орбиту, и она навсегда останется в солнечном потоке света или же в темных безднах за его пределами.

И пусть на мгновение посреди бесконечных скитаний по неласковым просторам земли Адриана де Морней де Моншеврой ощутила покой, и она знала, что этот покой краток, но знала и то, что когда-нибудь этот миг вновь повторится. И в этом промежуточном состоянии между сновидениями и парением духа она услышала голос. Голос принадлежал одному из ее джиннов – и таким образом это был ее собственный голос, – но мелодия его, воспроизводимая ее верными эфирными слугами, отличалась от всех тех мелодий, что она слышала раньше.

– Мадемуазель, какое счастье, что я наконец нашла тебя, – звучал голос.

– Кто ты? – спросила Адриана.

– Та, что так долго тебя искала.

Адриану всколыхнуло легкое беспокойство. Это было что-то новое. Из предосторожности она призвала джинни встать поближе к ней. Вдруг это один из злодеев, о которых ей рассказывала Креси?

– Тогда покажись. Ты человек или джинн?

Голос весело рассмеялся:

– Я не malakus, если ты об этом спрашиваешь. Я человек, мадемуазель, человек, как и ты. Я твоя сестра.

– Сестра? Но что за глупость!

– Это вовсе не глупость. Chairete, Korai, Athenes therapainai.

Адриана вздрогнула и непроизвольно ответила:

– Chairete.

– Enthade euthetoumen temeron, – пропел голос.

– Не glaux, ho drakon, he parthenos, – закончила фразу Адриана, и уже через силу: – Ну хватит. Кто ты?

– Одна из «Корая».

– Этого ответа недостаточно. Назови свое имя.

– Это не совсем учтиво, – зазвенел голос, – я же не знаю твоего имени. Но я хочу, чтобы ты мне доверяла, поэтому я назову себя. Я – Василиса Карева.

– Это русское имя, – догадалась Адриана.

– Да, мадемуазель, это русское имя.

– В таком случае ты принадлежишь к моим врагам.

– Будь я твоим врагом, я бы не назвала тебе своего настоящего имени, я бы не позволила тебе понять, что я русская. Будь я твоим врагом, я бы приказала войскам, что со всех сторон окружают твою маленькую группку, взять вас всех в плен…

– Здесь нет никаких войск, – прервала голос Адриана. – Мои джинны предупредили бы меня об этом.

– Ты не единственная колдунья в этом мире, моя дорогая, – ответила Карева, – и ты совсем недавно ею стала. В нашем деле есть определенные хитрости и тонкости, которые тебе совершенно не известны. Существа, названные тобой джиннами, не особенно смышлены, по крайней мере те, с которыми мы с тобой имеем дело. Их возможности ограниченны, и их легко обмануть.

Адриана не нашлась что возразить. Вдруг они действительно окружены? Ей хотелось верить, что сказанные слова не нужно понимать как «выставленные вами часовые мертвы».

– Чего ты хочешь?

– Только одного, чтобы моя сестра «Корая» была на моей стороне. В этом мире мужчин мы очень нужны друг другу.

Эти слова были так в стиле Креси.

– Это не ответ. Чего ты хочешь от меня? Что я должна сделать?

– Я хочу только одного – чтобы ты присоединилась ко мне. Чтобы мы могли встретиться во плоти и поговорить…

– Кому ты служишь?

– Кораю. – И затем как-то неохотно голос добавил: – И русскому царю. Он ценит таких, как ты и я, и никто больше на всем белом свете не умеет нас ценить.

– Он ценит «Корай»?

– Ах, моя дорогая, он, конечно же, ничего не знает о «Корае». Я имею в виду, что он высоко чтит философов и науку. Он дает нам убежище, утешение… все, что нам необходимо для продолжения наших научных исследований. Разве ты располагаешь всем этим сейчас?

– Да, у меня все это было, пока ваши войска не перебили всех моих друзей.

– Это было несчастное стечение обстоятельств. Но я в этом не принимала участия. Герцог направлялся в Богемию, а Россия воюет с Богемией.

– Но я не помню, чтобы нам дали шанс добровольно сдаться.

– Сейчас тяжелые времена, и, как я уже сказала, это не моих рук дело. И все же я не могу поверить, что в военном обозе у тебя была библиотека и лаборатория для твоих научных занятий. И если ты веришь, что так называемая Священная Римская Империя обеспечит тебя – женщину – всем необходимым, то ты глубоко заблуждаешься.

– А твой царь не в пример лучше? – скептически бросила Адриана.

– Мой царь, прежде всего, реалист. Он не погряз, как европейские королевские дворы, в глупых условностях и иллюзиях. Он приближает к себе людей, оценивая их заслуги, и вознаграждает их по заслугам, й потому даже человек из крестьянского сословия может получить дворянское звание, если он – или она – обладает выдающимся талантом и мастерством. Его жена из литовских крестьянок, а один из его ближайших сподвижников – самого простого звания. И я – женщина из бедной и незнатной семьи – занимаю почетное место при его дворе.

– Как ты нашла меня?

– И ты спрашиваешь? Ты слишком открыто пользовалась услугами malakim. И потому нет ничего удивительного в том, что тебя заметили. Мне о тебе сообщили по эфирному самописцу, и я поспешила на поиски. И вот я нашла тебя и очень тому рада. И ты должна радоваться, что первой нашла тебя я, а не кто-то другой.

– Да, я очень рада этому.

– Ты должна понять меня. Я могу спасти твою жизнь, более того, я могу спасти жизнь твоих друзей. Я не обманываю тебя, русский царь к своим друзьям великодушен, к врагам – беспощаден. Ты на какое-то время ускользнула от его внимания, но это был всего лишь короткий отрезок времени.

Адриана растянула губы в улыбке, радости она никакой не испытывала, ее голова по-прежнему покоилась на мерно вздымающейся груди Эркюля.

– У меня есть два пути: либо присоединиться к вам, либо умереть?

– Думаю, что именно так.

– Какое необычное предложение, я должна обсудить его со своими друзьями.

– Пожалуйста, обсуди.

– И я думаю, что ты должна прийти сюда во плоти и изложить свои условия.

– Я согласна. Условимся – завтра вечером, часов в шесть. Идет? Я возьму с собой еду, и мы устроим пир.

– Боюсь, я забыла свои часы в Версале, и мне сложно быть пунктуальной, – едко заметила Адриана.

– Я пошлю – как ты их называешь? джинна? – сообщить тебе время. Ну что ж, прощаюсь с тобой до завтра.

– До завтра, – ответила Адриана.

– И что же, мы должны ей верить? – спросил Эркюль.

– Нет, не должны, – ответила Креси.

– А что говорят дозорные, Эркюль? – спросила Адриана.

Эркюль скривился и смахнул грязь с сапог. Они втроем сидели на стволе поваленного старого дуба и смотрели на простирающуюся перед глазами равнину, забрызганную фиолетовыми пятнышками головок чертополоха. Вдалеке равнина обрывалась, и стеной вставал лес. Там прятался враг и вот уже три дня шел за ними по пятам.

– Московиты там, – сказал Эркюль и махнул в сторону запада, – и там, – он махнул на север, – и там, – он показал на восток. – Как это все в лесу может обернуться, я не знаю, но, случись мне при таком раскладе оказаться с ними за карточным столом, я бы не стал рисковать и начинать с ними игру.

– Значит, в этом она права, и мы действительно окружены, – сказала Адриана.

– Она не только в этом права, – заметила Креси, глядя на восток.

Адриана повернула голову в ту сторону и тоже увидела восемь всадников, они быстро приближались.

Эркюль кивнул:

– Их всего восемь. Издалека видно, что московиты сверкают драгоценными камнями.

– За исключением одной, – усмехнулась Адриана.

Эркюль нагнулся, поцеловал ее в мочку уха и прошептал:

– Женщины, которые меня сейчас окружают, драгоценнее всех камней, что украшают этих мужчин.

– Может быть, попробуем прорваться? Поедем прямо им навстречу.

– Все от тебя зависит. Ты готова потягаться с их колдуньей?

– Боюсь, что нет, – призналась Адриана.

– Не позволяй ей тебя обманывать, Адриана, – предупредила ее Креси. – Она может выдавать себя за всемогущую, но на самом деле это может оказаться всего лишь маской. Скорее всего, это уловка, чтобы поселить в твоей душе сомнения. Так крестьянин убеждает рыцаря отбросить в сторону меч.

– Скорее всего, так оно и есть. Но эти всадники, их же всего восемь…

– Давайте послушаем, что за условия они нам выдвинут, – рассудительно заключил Эркюль.

– Давайте послушаем, – согласилась Адриана.

Креси лишь пожала плечами и кончиком меча срезала головку чертополоха.

Василиса Карева оказалась женщиной невысокого роста, с черными как смоль волосами и раскосыми, почти азиатскими глазами. На ней были костюм для верховой езды из кроваво-алого бархата и пелерина из густого черного меха, на голове круглая соболья шапочка. Сопровождавших ее мужчин отличали обычные для московитов зеленого сукна кафтаны и черные треуголки, лица у них, как и у Каревой, имели азиатские черты. К их седлам были приторочены по две кобуры с пистолетами, на боку у каждого всадника – по криво изогнутой сабле.

– День добрый, – поздоровались московиты, когда Адриана подошла к ним ближе. – Надеемся, вы готовы попировать с нами на лоне природы.

Один из всадников спешился, нарочито избегая касаться своего оружия, и начал спускать на землю корзины с едой и напитками.

– Я бы хотела просто поговорить, – тихо заметила Адриана.

– И два дела можно делать сразу. Вы…

– Адриана де Морней де Моншеврой. А это мои друзья – мсье д'Аргенсон и мадемуазель де Креси.

Карева приготовилась соскочить с седла, но замерла и посмотрела на Адриану:

– Вы позволите?

– Да, конечно.

Русская колдунья спрыгнула на землю и сделала реверанс.

– Очень рада со всеми вами познакомиться. Мадемуазель де Креси, ваша слава бежит впереди вас.

Креси едва заметно улыбнулась:

– Как мне не повезло, – проговорила она.

Несмотря на возражения Адрианы, московиты начали распаковывать корзины. И вдруг сопротивление Адрианы ослабло, как только она увидела жирных перепелов, черный хлеб, вино, жареную свинину. Это был сильнейший искус для ослабленного голодом и грубой пищей тела.

У нее потекли слюнки от вида появляющихся из корзин яств, но она постаралась не замечать своего состояния и, показывая на землю, сказала:

– Боюсь, наши кресла остались у герцога.

Карева пожала плечами, аккуратно подобрала юбку и грациозно опустилась на землю.

– Вы уверены, что не хотите начать встречу с трапезы?

– Уверена, – ответила Адриана.

– Ну… хорошо, давайте тогда быстро обсудим дела и уже потом начнем наслаждаться трапезой.

– Я очень сомневаюсь, что мы будем наслаждаться трапезой, мадам, – вмешался в разговор Эркюль, – после того, как услышим то, что вы намерены нам сообщить.

Она удивленно посмотрела на него:

– Мсье читает чужие мысли и способен предвидеть будущее? Если так, то он должен был бы знать, что я мадемуазель, а не мадам.

Эркюль нахмурился, но ничего на это не ответил. Карева восприняла это как знак того, что ей позволено продолжать.

– Мой царь предлагает вам, – оживилась Василиса, – вам и вашим друзьям, мадемуазель де Моншеврой, поселиться во дворце Санкт-Петербурга.

– Вы дворцом тюрьму называете?

Карева покачала головой:

– Вовсе нет. Вы сможете свободно передвигаться не только в пределах дворца, но и по городу, правда, на определенных условиях. Вы должны будете присягнуть на верность царю, и вы не должны будете покидать город без царского на то позволения. В отдельных случаях вам достаточно будет разрешения президента Академии наук.

Адриана развернулась к ней, и Василиса улыбнулась:

– Да, я так и думала, что это вас заинтересует. Вы, мадемуазель, можете стать полноправным членом академии.

Адриана с удивлением взглянула на нее:

– Как такое возможно?

– Именно это возможно, мадемуазель. Я не буду вас обманывать, утверждая, что это вызывает особый восторг философов-мужчин, но все же это истинная правда. Русский царь определяет мужчине и женщине то место, которого они, по его разумению, достойны.

– А какая участь ждет мадемуазель де Креси и мсье д'Аргенсона?

– Они могут заняться тем, что им придется по душе, хотя царь особенно ценит в своих подданных усердие и трудолюбие. Насколько мне известно, мадемуазель де Креси обладает многими достойными качествами, как, полагаю, и мсье д'Аргенсон.

– А что будет с остальными? – задал вопрос Эркюль, указывая в сторону солдат, в пыльных, с пятнами крови камзолах, расположившихся группкой неподалеку от них.

– У нас им не грозит опасность, но они могут и здесь остаться, это как вы решите. Но, конечно, их необходимо разоружить, и, кроме того…

– Оставить их здесь и безоружными – значит, обречь их на верную смерть.

– Я же сказала, они могут отправиться с нами, если присягнут на верность царю. Для них у нас найдется полезное занятие, они смогут трудиться на судостроительных верфях, отливать пушки…

– Они солдаты, – не дала договорить ей Адриана. – Они останутся при оружии и будут моей личной охраной.

Улыбка на лице Каревой застыла.

– Это совершенно невозможно, – ответила она.

– В таком случае упаковывайте корзины и возвращайтесь к царю. Мы примем смерть все вместе.

– Мадемуазель, не впадайте в крайность. Сохраняйте достойное вас благоразумие.

– Именно благоразумие заставляет меня принять подобное решение. Только в том случае, если они останутся при мне, я могу быть совершенно уверена, что с ними хорошо обращаются. Со своей стороны я могу гарантировать, что они никогда не поднимут оружия против вашего царя до тех пор, пока он будет верен своему слову. Но они должны остаться со мной под командованием мсье д'Аргенсона. Если вас это не устраивает, мы будем с оружием в руках защищать свои жизни.

Несколько мгновений, не моргая, Карева смотрела на Адриану.

– Это не в моей власти, мадемуазель, даровать вам подобные привилегии.

– А в чьей же?

– Только сам царь принимает подобные решения.

– Хорошо, в таком случае передайте мои пожелания царю.

Карева изящно повела плечами.

– Очень хорошо, – сказала она. – Что вы скажете на то, чтобы отправиться к нему вместе?

– В Санкт-Петербург?

– Нет, что вы, он значительно ближе. Мы можем проехать туда вместе. При этом ваши люди останутся при оружии и будут сопровождать вас. Вы принимаете такое предложение?

Адриана пристально вглядывалась в лицо женщины, ища в нем намек на ее коварство, но лицо не давало никаких поводов для подозрений. Если она откажется от этого предложения, они едва ли доживут до завтрашнего утра. Лжет эта женщина или нет, но поездка в стан русских даст ей время оценить силы и определить слабые места противника. Она посмотрела на Эркюля, который чуть приподнял одну бровь, что означало – ей принимать решение. Креси поджала губы – сигнал с тем же смыслом.

– Очень хорошо, – сказала Адриана, – мы согласны.

– Вот и отлично. Ну а теперь вы дадите себя уговорить отведать нашего угощения?

Креси тихо кашлянула:

– Что касается меня, то я соглашусь с превеликим удовольствием. Но, надеюсь, вы не сочтете это за дурной тон, если я попрошу вас отведать первой.

Карева широко улыбнулась и что-то сказала по-русски своим спутникам. Те засмеялись, и один что-то ответил ей также по-русски.

– Они говорят, что у вас сердце настоящей казачки, – перевела Карева Креси. – И я с ним полностью согласна.

– Вы нас обяжете, – сказала Адриана, – если вы поделитесь вашим угощением и с нашими солдатами. Я не буду есть, пока не удостоверюсь, что они получили хотя бы по куску хлеба.

Карева улыбнулась еще шире:

– А у вас, моя дорогая, сердце настоящей царицы.

2

Карл

– Я так понимаю, что это был наш шанс на спасение, – произнес Роберт, стоя за спиной Бена.

– Проклятие! – закричал Бен и ударил кулаком по подоконнику. – Ну что ему стоило подождать каких-нибудь пару… – Он умолк на полуслове и огляделся: – Ленка!

Но он точно знал, что ему никто не ответит.

– Что это такое? – спросил Фриск удивленно и тихо, кивая в сторону летящих по небу кораблей.

– Смерть падает на наши головы с неба, – пробормотал Бен. – Я ожидал комету, но на нас обрушилось нечто иное.

– Корабли. Корабли летают по небу. Царь Петр должен быть этим очень доволен… – проронил Фриск.

Бен прислонился спиной к стене, смутно догадываясь, что он не способен сейчас о чем-то говорить. Не каждый день ты видишь армаду кораблей, плывущих по воздуху.

– Ну, и что нам теперь делать? – спросил Роберт, и в его голосе прозвучала решимость к действию.

– Воспользоваться другим способом бегства, – ответил Фриск. – В общей свалке это будет не так уж сложно.

– Но и не так уж просто, – парировал Роберт. – Вон по лестнице кто-то поднимается. Судя по топоту, их там много.

– Запри дверь, – попросил Бен. – Дайте мне немного подумать.

Роберт в мгновение ока оказался у двери, но вместо того чтобы закрыть дверь, он достал пистолет и выглянул на лестницу. Сразу вслед за этим лабораторию сотряс оглушительный взрыв и внутрь хлынул серый дым. Послышался хор воплей, после чего Роберт закрыл тяжелую дверь и задвинул засов.

– Думай, да побыстрее, – сказал он.

– Да и так ясно, что надо делать, – ответил Бен. Он подошел к щели в стене, где спрятал пластинку, на которую был настроен компас, вытащил ее и положил себе в карман, после чего повернулся к друзьям: – Придется нам прыгать.

Роберт с сомнением посмотрел вниз – около пятидесяти футов, не шутка.

– Думаю, на научном языке «прыгать» имеет не то значение, что в обычной жизни.

Бен язвительно усмехнулся и покачал головой:

– Слышал историю о дефенестрации?

– Чего-чего?

– В Средние века Прага была протестантской, но правил в городе католик. В один прекрасный день толпа взбунтовалась и выбросила его вместе с секретарем из окна верхнего этажа дворца. Но они оба остались живы, потому что их одежда надулась, подобно парусу, замедлила падение и смягчила приземление. – Бен кивнул в угол лаборатории: там внушительным холмом возвышалась шелковая оболочка шара, которую он надувал газовым генератором.

– Ну уж нет, только не это. Лучше давай порвем его на ленты и сплетем веревки, – сказал Роберт, запуская руки в шелковую массу.

– Да у нас времени нет, скоро стража сюда ворвется.

И словно в подтверждение его слов, железные петли двери застонали от удара, за ним последовал еще один.

– Мы должны прыгать все вместе, разом, – уже командовал Бен.

– Ну и то хорошо, что вместе и разом на тот свет отправимся, – съязвил Роберт.

– Чем зубоскалить, предложи вариант лучше.

Через минуту они уже стояли на крыше, каждый мертвой хваткой вцепился в свободный угол шелковой оболочки шара. Она только наполовину была наполнена воздухом и напоминала увядший гриб. Подняться в воздух на таком «воздушном шаре» было совершенно невозможно, особенно если учесть, что вниз его тянули своим весом трое взрослых мужчин.

– Нам нужно, чтобы отверстие оболочки все время было внизу и наполнялось воздухом, тогда мы сможем плавно приземлиться, – пояснил Бен.

– Представляю, что это будет за мягкая посадка, – проворчал Роберт.

Дверь вновь сотряслась, жалобно взвыла и перекосилась. На какое-то время все стихло.

– Эта тишина – недобрый знак, – заметил Фриск. – Нашли, видно, верный способ взломать дверь.

Не успел он договорить, как пламя ворвалось в щели дверного проема. За дверью истошно завопили от боли, похоже, пламя кого-то обожгло.

– Вперед! – закричал Бен и прыгнул.

Фриск сразу же последовал за ним, но Роберт на секунду замешкался, и их завертело. Бен стиснул зубы, чтобы не закричать, он вдруг осознал, что тверди под ногами нет, и ему вдруг показалось, что шелковая оболочка сейчас свернется и вместе с ними камнем упадет на землю. Так бы оно, наверное, и случилось, если бы их в круговерти не ударило о стену башни. Больше всех досталось Роберту, Бен и Фриск налетели уже на него. Но благодаря этому столкновению их воздушный шар перестал кружиться. Он так рванулся вверх, наполняясь воздухом, что Бен едва удержал свой угол в руках. Он вцепился в него еще сильнее, костяшки пальцев побелели, и наблюдал, как со сверхъестественной скоростью приближалась земля. Затрещал, ломаясь, мелкий кустарник, росший у подножия башни. Они приземлились, ударившись ногами о твердую землю, и этот удар, пройдя сквозь все тело, как сквозь пустоту, застрял в голове.

Когда они выпутывались из-под разорванного шелкового полога, вокруг завизжали пули – в них стреляли сверху, из башни. Пригнув головы, они почти кубарем скатились по склону берега Влтавы, сопровождаемые непрерывными и очень живописными ругательствами Роберта.

Несколько минут спустя, когда их уже было не видно с башни, они сошлись вместе. Внизу перед ними Влтава делала поворот, несла свои воды безмятежно, совершенно равнодушная к взрывам и охваченному пламенем небу над Прагой. Огромными морскими звездами вспыхивали в небе взрывы, свидетельствуя о том, что защитный экран продолжает спасать город; однако поднимающиеся с земли столбы огня и густого черного дыма говорили о том, что местами он пробит. Бену было видно, как на противоположном берегу реки, в Старе Месте, людские потоки текли по улицам, подобно муравьям, поспешно покидающим свой муравейник, безжалостно смятый ногой гиганта. Они группками толпились на берегу, густо усыпанному лодками.

– Все живы? – спросил Бен.

– Хоть и пострадали изрядно, но живы. Кажись, у меня лодыжка сломана, – пожаловался Роберт.

– Была б сломана, ты б не бежал зайцем вприпрыжку, – усмехнулся Фриск.

– Кто знает, на что человек способен в минуту смертельной опасности.

– Идем, – оживился Бен.

– Куда теперь?

– В Пражской Венеции нас ждет лодка.

– Вот черт, – заворчал Роберт, – опять в воду лезть.

Вкруговую по берегу острова стояли солдаты, они не стреляли, а саблями и мечами отгоняли от острова пловцов, насмерть перепуганных происходящим. Не успела троица выползти из воды на берег, как к ним подлетели два солдата, выглядевшие весьма устрашающе. Но, увидев их дворянское облачение, они переменились в лице.

– Извините, господа, – сказал один из них, – но, когда нас атакуют, мы в первую очередь должны охранять лодки его величества. Я понимаю, что вы напуганы, но… – Солдат замолчал, сурово глядя на Бена. – Der Lehrling! – выкрикнул он. – В ружье! Здесь убийца!

У Бена было лишь мгновение, чтобы пожалеть, что за последние два года он стал так популярен. По-видимому, в Праге не осталось ни одного человека, который не знал бы его в лицо!

Фриск, ледяным взглядом оценив обстановку, без единого звука выхватил саблю и бросился на солдата. Солдат в ужасе выпучил глаза, обнаженной сабле он мог противопоставить только небольшой кинжал, с которым не в бой вступать, а безоружных разгонять. Зазвенела сталь, и солдат отскочил назад, но Фриск не дал ему уйти. Роберт уже успел обнажить свою испанскую шпагу и бросился на второго солдата, в этот момент к ним подлетел третий.

Сыпя проклятиями, Бен неуклюже вытащил кинжал. Он приобрел его за красивый вид – рукоятку украшал изящно сделанный медный грифон, он-то и привлек его внимание, – но каков кинжал в деле, Бен не знал, как не знал и самого дела. Неуверенно сжимая в руке кинжал, он замахнулся им на третьего солдата так, как учил его Роберт.

Его противник зло ухмыльнулся – то ли от вида, с которым Бен занес руку для удара, то ли от выражения его глаз, Бен не понял – и неожиданно, выставив вперед меч, бросился на Бена. Бен, подавляя крик ужаса, бил кинжалом по мечу, стараясь отпихнуть его в сторону, сам при этом суетливо отступая назад. А его противник уверенно наступал.

Бен кое-как отбил еще два удара, а в следующее мгновение сталь клинка блеснула у самой его груди, и он почувствовал странную боль, какую раньше не знал: все его тело пронзил холод. Бен перестал кричать только потому, что рот его онемел от ужаса и сам собой закрылся; он выронил кинжал.

В это же самое мгновение сабля Фриска полоснула солдата по лицу, разбив ему нос. Солдат, завопив от боли, упал плашмя.

Подскочил Роберт:

– Бен? Бежим!

Бен хотел сказать, что не может бежать, что умирает, но он не мог выговорить ни слова. Он лишь смотрел ошеломленно, как сочится сквозь пальцы, зажимавшие рану, кровь.

Роберт и Фриск справились с солдатами только потому, что те не воспользовались пистолетами. Они подхватили Бена и побежали к ботному дому, который больше походил на замок. Он почему-то не охранялся. Солдат на острове было немного, верно, большая их часть вернулась в свои полки, туда, где разгорался более серьезный бой, а здесь осталась только береговая охрана. У ботного дома их встретил совсем молоденький солдатик, который тут же лишился своего вооружения, состоявшего из мушкета и меча.

– Которую? – выкрикнул Роберт.

У королевского причала стояли на якоре в основном прогулочные суденышки: баржа, несколько небольших яхт, у одной из них нос украшала фигура орла.

– Любую, – ответил Фриск. – Будем надеяться, что московиты не перекрыли путь по реке.

Роберт недоуменно посмотрел на него:

– А чего им его перекрывать, им же выгодно: чем больше народу из города сбежит, тем меньше защитников.

– Для них главное, чтобы император не сбежал. Давай быстрее. Нам надо успеть проскочить, а то скоро хлынет поток из замка великосветских особ, спасающихся бегством.

Бен наконец смог открыть рот. Он решил перед смертью хотя бы друзей спасти.

– Возьмите ту, у которой морской конек на носу, – пробормотал он.

– А почему эту?

– Она магическая, как мои башмаки, если она на ходу.

– Ну в таком случае…

У миниатюрного корабля – всего пятнадцать футов длиной – действительно был на носу морской конек и зубчатый планшир, как у военного корабля.

– Нет, грести трудно будет, – воспротивился Фриск.

– У нее паровая машина, – пробормотал Бен. – Роберт в Лондоне водил локомотив, он все знает. Я вам буду не нужен. Счастливого пути, друзья мои. Найдите Ньютона. Позаботьтесь о Ленке. Сообщите моему отцу…

– Рот закрой и не каркай! – заорал Роберт. – Подохнуть захотел? Не выйдет!

Бен опустил глаза и посмотрел на свою рубашку, голова у него закружилась: вся рубашка была красной от крови, будто на него вылили ведро краски.

– Боюсь, как раз это и выйдет, – пробормотал Бен.

– Я позабочусь о нем, – сказал Фриск. – Я поднял якорь, остальное за тобой, только поторопись.

– Хорошо, – крикнул в ответ Роберт.

Бен же лежал на спине на палубе. У него над головой радужное небо в последний раз содрогнулось и вспыхнуло белым светом.

– Вот и все, – слабо пробормотал он. – Праге конец. И мне тоже.

Фриск возился с его рубашкой, но Бен даже не хотел смотреть, что он там делает.

– Это еще не конец Праги, – возразил Фриск. – Богемией правили немцы, а теперь будут править московиты. А Прага как стояла, так и будет стоять. И ты жив останешься. А сейчас сделай глубокий вдох.

Совершенно растерянный, Бен глубоко вдохнул и в этот момент почувствовал, как палуба мелко задрожала – заработала паровая машина. А потом ему сделалось так больно, так больно, что воцарился мрак.

Он пришел в себя, ощутил всем телом мелкое подрагивание палубы и увидел звезды над головой. Среди звезд висела почти полная Луна, и он долго не мог вспомнить, где находится. Он и лежал так, глядя на желтоватый туман, образующийся вокруг Луны, напрягая память, пытаясь разобрать, о чем там тихо переговариваются Роберт и Фриск. Он попробовал пошевелиться, и будто змея впилась ему в грудь, так больно сделалось.

– Роберт! – позвал он слабо.

– А! Очухался! – послышался откуда-то голос Роберта.

В следующее мгновение он и сам появился и опустился подле Бена.

– Ну, как ты?

– Я что, умираю?

– А меня-то ты чего спрашиваешь об этом, я тебе что, священник, что ли? – усмехнулся Роберт. – Я, конечно, не врач, но, кажись, жить будешь. Все не так страшно. Повреждены мышцы и ребро, а легкое целехонько. И к тому же правая сторона задета. Фриск прижег рану порохом.

– Мы далеко от Праги отплыли?

– Наверное. Один из воздушных кораблей погнался за нами, но куда ему… У этой лодки такой ход, что им в жизни нас не догнать.

– Я ее для императора делал.

– Плохо то, – присоединился к разговору Фриск, – что наша лодка плывет, виляя, как и сама река, а воздушный корабль движется по прямой. Пока ты спал, они нас раза два чуть не поймали. Если бы им удалось нас обогнать на значительное расстояние, то они бы перегородили нам дорогу. Их, видно, наша скорость смутила, но помяните мое слово, будь у них побольше выдержки и настойчивости, они бы нас наверняка сцапали.

– А с чего бы им проявлять выдержку и настойчивость? – удивился Роберт.

– Так видно же, что это лодка не простая, с научной начинкой, не какая-нибудь крестьянская посудина. Им могло втемяшиться, что на ней удирает либо сам император, либо еще какое важное лицо.

– А мы вверх или вниз по течению идем?

– Вверх, зачем нам вниз, если нам нужно туда, где шведская армия стоит.

Бен кивнул:

– А-а-а. Но ты же утверждаешь, что московиты нас рано или поздно все равно схватят.

– Да, если мы будем плыть по реке.

– Ну а как нам еще можно передвигаться?

Фриск нетерпеливо заметил:

– Нам в любом случае очень скоро придется сойти на берег. Дальше на юг совсем мелко, и мы там не пройдем.

– У тебя есть предложение? – осведомился Роберт.

– Да, оставить лодку и присоединиться к моим людям.

– Ты хочешь сказать, что мы пешком должны отправиться в Вену?

– Нет. Мои люди стоят лагерем неподалеку, к югу от Праги, здесь совсем близко.

– Капитан Фриск, раньше вы нам ничего не говорили о своих людях.

– Не было для того подходящего случая.

– А как же Бен дойдет до этого лагеря?

Он же ранен.

– На своем веку я видал людей, которые путешествовали и с более серьезными ранами.

– Уверен, что многие из них умирали по дороге, – язвительно заметил Роберт.

– Ничего, Робин, я дойду, если кто-нибудь из вас подставит мне плечо. Как же мы, сэр, найдем ваш лагерь?

Фриск достал из кармана какую-то вещицу, похожую на часы.

– У меня есть эфирный компас, – сказал он. – Он покажет, где лагерь.

Бен сел, поморщившись от боли.

– Нам нужно найти Ньютона. Это, господин Фриск, тоже входит в ваше задание, не так ли? Вы же сами говорили, что должны либо склонить Ньютона на свою сторону, либо убить.

– Все так.

– В таком случае вы должны помочь мне найти Ньютона.

Едва заметная загадочная улыбка появилась на лице Фриска:

– Я знаю, куда он мог направиться.

– Да? Но откуда вам это известно?

– Я сделал ему то же предложение, что и вам, но он отказался. Но если он не желает попасть в руки русским, то ему больше некуда направиться.

Бен удивленно вытаращил глаза:

– А когда вы сделали ему это предложение?

– В общем-то, это не я лично вел с ним разговор, а один из моих людей, и было это не так давно. И я вернулся сюда, потому что от него не было ответа.

– И даже не заикались об этом?

– Не было…

– Не было для того подходящего случая. Что-то уж слишком часто вы эту фразу повторяете, капитан Фриск. И после всего этого вы хотите, чтобы мы вам доверяли?

– Я думаю, вы должны мне доверять, потому что сейчас только я могу помочь вам.

Бен раздумывал, он не забыл, что второй частью задания Фриска было убить его. Сможет ли Роберт в поединке победить Фриска? Он не был в этом уверен.

– Ну что ж, давайте отправимся на поиски ваших людей, пока у нас еще есть такая возможность.

Почти всю дорогу они несли его на себе, хотя Бен и старался переставлять ноги. Он сделал вывод, что при потере крови чувствуешь себя, как пьяный. Поля и фермерские домики, которые они проходили, расплывались у него перед глазами и казались миражами.

В одном местечке Роберт с Фриском купили лошадей у подвернувшегося толстяка, плохо, но зато очень громко говорящего по-немецки. Наверное, третий раз за всю свою жизнь Бен оказался верхом на лошади. Он обхватил Роберта сзади руками и всю дорогу, пока они ехали, кривился от боли. И, несмотря на эту боль, от мерного покачивания он то и дело проваливался в сон. В очередной раз он проснулся от радостных криков. С трудом разлепив глаза, он увидел толпу людей, около тридцати или чуть более, одетых в такую же форму, как и Фриск при первой встрече. Они потрясали оружием и радостно приветствовали Фриска.

Бена перенесли в палатку, отведенную под лазарет, ему дали выпить вина, оно одурманило его воспаленный мозг и погрузило в тяжелый сон.

Как монотонное жужжание комара, медленно, издалека приближались звуки голосов, наконец они преобразились в немецкую речь. Он открыл глаза, свет живого огня освещал палатку, ноздри приятно ласкал запах глинтвейна.

– Должно быть, он заключил сделку с султаном. Проклятое турецкое вероломство.

– Да, ваше величество, – сказал молодой человек с волосами цвета меди. – Все сошлись во мнении, что вам нужно искать убежище.

– Искать убежище? Девять лет, если не более, я считал, что нашел убежище у турок. Мои солдаты смело сражались в боях на их стороне и проливали за них свою кровь, и что в награду? Предательство! Хватит. Сегодня же ночью я отправляюсь в Венецию. Я хочу посмотреть в глаза этим трусливым туркам, прежде чем они сбегут. И, если на то будет Божья воля, переломлю ситуацию.

– Но, государь…

– Лейтенант, более тысячи шведов находятся сейчас в Венеции, и я не брошу их на произвол судьбы, знайте это.

Лейтенант печально улыбнулся:

– Да, ваше величество, мы знаем это. Но все же…

– Ваше величество, – пробормотал Бен, приподнимаясь на локте.

– А, мистер Франклин, – произнес Фриск.

– Он еще кое-что забыл нам сказать, – проворчал где-то сзади Роберт. – Позвольте представить вам Карла Двенадцатого, короля Швеции.

У Бена недостало сил что-либо ответить, он лишь кивнул, и не потому, что не был поражен присутствием здесь короля, а потому, что более не последовало со шведской стороны никаких действий.

Фриск – вернее, Карл слегка улыбнулся:

– Когда-нибудь, господин Франклин, мы с вами вернемся к нашему предыдущему разговору о ценности монархии, но сейчас, боюсь, эту тему придется отложить.

– Господин… То есть, ваше величество…

– Лучше «господин», – произнес Карл. – У нас у всех очень важные дела в Венеции. – Он повернулся к лейтенанту: – Разошлите сообщения по эфирным самописцам. Пусть те люди, которым мы доверяем, достанут нам свежих лошадей. – Он кивнул в сторону Бена. – Он не может ехать верхом, выделите людей, которые его понесут. Я хочу, чтобы через час мы уже снялись с лагеря, а через пять дней я желаю быть в Венеции.

– Через пять дней?! – воскликнул Роберт. – Отсюда до Венеции пять сотен миль, а может, и того больше.

– В день мы должны преодолевать по сотне миль, не так ли? – воскликнул Карл.

– Но зачем… – произнес Бен, – зачем такая спешка?

Карл подался вперед, голос его зазвучал тихо и жестко.

– Затем, чтобы царь Петр не оказался в Венеции раньше нас.

3

Тонущий город

– Вместо улиц каналы, – обронил Красные Мокасины, прищурившись и вглядываясь вдаль.

– Ага, – поддакнул Таг, – я же говорил тебе. Это прямо чудо какое-то!

Красные Мокасины искал чудо и нашел его, но оно было не чудеснее обычной гремучей змеи, паука или угря. Алжир показался ему невыносимым городом, а Венеция выглядела и того хуже. Разглядывая город, он вспомнил слова привидевшегося ему во сне бледнолицего вождя ока нахолло, хотя кто его знает, кем было то видение на самом деле. Он вспомнил подводный город из камня и полусгнившего дерева, жители которого превращали плененных ими людей в существа, подобные ракам по духу и с сердцами пиявок.

И сейчас он приближался к городу, возведенному из камня и полусгнившего дерева, который, должно быть, только вчера поднялся из морских глубин, и он не вызывал у Красных Мокасин никаких чувств, кроме отвращения. Сердце у него екнуло, когда он вспомнил, как его враг намекал на родство, существующее между ним и европейцами. Венеция была первым настоящим городом ока нахолло, который ему довелось увидеть воочию, а в Алжире люди и лицом, и волосами были темнее даже его самого. Но он помнил и другие рассказы, о голландцах например, которые тоже жили в городах, находящихся ниже уровня моря, и где вместо улиц – каналы. Он встречал голландцев, и у них были белые лица, как и в легенде об ока нахолло.

Старейшины говорили, что народ чоктау вышел из водного мира, что лежал глубоко-глубоко, и было это в Начале времен. Чтобы стать людьми, они, подобно ракам, разорвали свою оболочку. И с тех пор уже много-много лет чоктау живут под лучами палящего солнца. Вероятно, европейцы покинули мир воды совсем недавно и потому ближе к нижнему миру, к преисподней. Этим, видно, и объясняются их любовь к закрытым, ограниченным пространствам, эта мания закрывать тело и все их невероятные поступки. Они – существа, которые застряли где-то посредине, и не понять, то ли они из грязи и мути поднимаются, то ли опускаются туда.

Красные Мокасины окинул взглядом свой европейский костюм, пытаясь представить, сколько времени потребуется ока нахолло, чтобы превратить индейца чоктау в себе подобного, и по телу у него пробежала дрожь. И ему захотелось вернуться домой, обзавестись семьей, возделывать землю, охотиться на оленей, воевать с племенем чикасо. Словом, он хотел оставаться самим собой – индейцем чоктау.

Казалось, все прочие на корабле, кроме него, восторженно принимают Венецию, и даже люди с таким же далеко не белым цветом кожи, как у Фернандо. Они наперебой трещали о развлечениях и удовольствиях, что ждут их в городе, и громче всего кричали о достоинствах венецианских женщин. Таг уже успел пообещать ему снова «повеселиться на славу», но Красные Мокасины сомневался, что он вынесет еще одну ночь подобного веселья, особенно в городе, чьи улицы полны воды и готовы поглотить каждого пьяного, в них свалившегося.

Нет! Если уж он должен войти в воды Венеции, то ее воды в него не войдут. Так же как и в Алжире, здесь все предвещало обернуться его неведомым врагом, желающим его погубить. Этот враг неотступно следует за ним. Трижды на пути к Венеции он ловил на себе пристальный взгляд, и трижды враг его исчезал, не оставив следа.

Подошел Нейрн. Чувствовалось, что он нервничает.

– На твоем лице беспокойство, – сказал Нейрн.

– А у меня есть причина для беспокойства?

Нейрн нахмурился:

– Пока все идет, как и обещал Рива. Никто нас не беспокоил, пока мы плыли по Средиземному морю, да и здесь, должен признать, обхождение учтивое. Ты обратил внимание, что Венецию покидают турецкие корабли?

Красные Мокасины печально улыбнулся:

– Я так и не научился отличать, какой стране принадлежит корабль.

– За последние несколько часов я насчитал семь турецких кораблей, которые покинули порт. Посмотри вокруг повнимательней, похоже, здесь каждый стремится покинуть порт.

– Вы думаете, Венеции угрожает какая-то опасность?

– Думаю, здесь происходит нечто для нас неожиданное.

«Возможно, преисподняя готовится вновь поглотить Венецию, – подумал Красные Мокасины, – вернуть ее туда, откуда она вышла».

– А что венецианец говорит на этот счет? – вслух спросил он.

– Я не знаю. Он сошел на берег, надеюсь, вернется.

Доменико Рива вернулся часов через пять, с лицом довольно мрачным.

– Вы обещали через час вернуться, – встретил его Черная Борода, грозно сверкая глазами.

Рива опустил голову и беспомощно развел руками:

– Простите. Но все… Пожалуйста, соберите совет.

Черная Борода медленно повернул голову и прищурился.

– Думаю, тебе лучше мне рассказать, что происходит, и сделать это прямо сейчас. – Он говорил небрежно, едва выговаривая слова. – Не пройдет и часа, как в гавани не останется ни одного корабля, кроме наших. Так вот, я хочу знать, что они знают такое, чего мы не знаем.

– Молю о прощении, – начал Рива, – но я и в мыслях не имел что-либо скрывать от вас. Все сходится к тому, что очень скоро в Венецию вторгнутся вражеские войска.

– Вторгнутся вражеские войска?

– Да. Корабли московитов уже на подходе.

– Что я слышу! Откуда они идут? Через Босфор? Да Турция их там на куски разорвет.

– Не разорвет, и на то есть две причины, капитан.

– Причины?

– Во-первых, русский царь и турецкий султан заключили дружественный союз. И Венецию турецкие корабли покидают не из страха, а в силу договоренности. Во-вторых… – Он замолчал, глядя вокруг полубезумными глазами.

– Начал, так договаривай! – рявкнул Черная Борода.

– А во-вторых, сюда идет необычный флот.

– Что значит «необычный»?

– Обычный флот по воде плывет, – сказал Рива. – А русская армада совсем не по воде сюда идет.

Казалось, впервые совет выказывал полное единодушие.

– Нам какой резон в этом? – удивился Черная Борода. – Это война не наша.

– Да если бы и наша, что бы мы могли сделать? – вставил Мэтер.

– Мы не можем рисковать нашими кораблями, – поддакнул Бьенвиль.

– Я понимаю ваше беспокойство, – промямлил Рива. – И честно говоря, я даже не знаю, как тут все дело обернется. На первый взгляд все выглядит плохо, но, с другой стороны, есть шанс, и хочу вас убедить, что это и ваш счастливый шанс.

– И в чем он? – спросил Мэтер.

Рива сцепил в замок руки:

– Вот почти два десятка лет, как Турция верховодит нами. Разве вы не видите, сколько они здесь своих мечетей понаставили? А если бы вы по городу походили, то еще больше бы увидели. И вот наконец-то, слава богу, мы дождались, они уходят.

– Они не уходят, они уступают место русскому царю.

– Да, но вы понимаете, это всего лишь хитрость. Султан уже давно устал от шведского короля Карла, а может, он даже и боится его, поскольку янычары очень уважительно к нему относятся.

– Ну и что из того? – удивился Бьенвиль. – Янычары всего лишь простые солдаты.

Рива покачал головой:

– Не скажите. Янычары – сила, и к тому же своенравная сила. Они не раз сбрасывали турецких султанов с трона. Некогда – давно это, правда, было – янычары безропотно исполняли все желания правителя Блистательной Порты. А сейчас они сильны и самостоятельны, особенно в провинциях, таких как Венеция. Может статься и так, что они даже и не заметят приказа арестовать шведского короля со всеми его людьми, такое уже бывало. Но султан, понимаете ли, желает мира с Россией, а этот мир ну никак нельзя заключить, пока Карл является гостем Оттоманской империи.

– Черт знает что, – пожал плечами Черная Борода. – Турки уходят, а Карла с собой не берут. Получается, что он вместе с городом достается русскому царю.

– Да, а потом московиты уходят, а Турция снова сюда возвращается. Они, похоже, собираются устроить ложное сражение, так что на самом деле все хорошо. Вот такой разворачивается план.

– Я так и не понимаю, нас-то это каким боком касается? – произнес Черная Борода.

Рива недоуменно уставился на него:

– Как? Я же говорил вам, что здесь есть люди, которые желают сбросить, и давно желают, это турецкое ярмо. И вот пришло время. Если бы мы смогли разбить русских…

Громовой смех Черной Бороды сотряс воздух:

– Разбить летающие корабли?

Рива густо покраснел, но не унимался:

– Но ведь они же не ожидают от нас сопротивления.

Черная Борода продолжал смеяться.

– Ну допустим, вы разбили русских, – сказал Бьенвиль. – А что помешает Турции на следующий год разбить вас?

– Многое, – воодушевился Рива. – Во-первых, у Турции нет летающих кораблей, а Венеция издавна была устрицей, скорлупку которой не так-то легко расколоть. Они нас двадцать лет назад поработили только потому, что на тот момент расклад сил был в их пользу. Secundo… а сейчас у нас есть шанс разбить русских, потому что янычары перейдут на нашу сторону.

– С чего это они вдруг перейдут на вашу сторону?

– Они уже много лет живут у нас. И их дети уже до мозга костей венецианцы. И я думаю, что вполне возможно заключить союз между янычарами и христианами, словом, вместо колонии образовать регентство. И мы провозгласим, что защищаем город во славу Блистательной Порты. И если при этом янычары будут на нашей стороне, то султану ничего не останется, как признать это.

– Понятно, волка из овчарни выгонять не станете, – тихо произнес Мэтер. – Так и будете жить дальше с магометанами.

– Мы и так уже живем вместе, и много лет. Блистательная Порта разрешает все религии, вот только христиане решающего слова не имели. А сейчас это, по крайней мере, изменится. – Рива помолчал. – Среди нас есть и такие, которые думают, как вы, что всех мусульман надо изгнать из города и править Венецией должны только представители знатных фамилий. Эти господа большие фанатики, и мы их называем «маски».

– О, да я вижу в вашем тайном политическом союзе раскол, – заметил Черная Борода. – Думаю, эти ваши «маски» и слышать не захотят о янычарах.

Рива пожал плечами:

– Им хорошо известно, кому принадлежит власть. И я вам изложил наш план, а не их, и они будут сотрудничать с нами, пока московиты не будут изгнаны, а Порта не потеряет здесь часть своего влияния.

– Но вы же не из числа фанатиков, как вы их называете, – сказал Мэтер.

– Нет, не из их числа. Но если мы окончательно разорвем всяческие отношения с Портой, с янычарами и их наследниками, то как же нам тогда существовать и выжить? С кем же мы будем торговать, если море находится под полным контролем Турции? Как же мы будем отражать их атаки? А они будут повторяться из года в год.

– Давайте ближе к делу, – прервал его стенания Бьенвиль. – Чего вы от нас хотите?

– Самую что ни на есть малость. Совет с янычарами начнется через несколько часов. И я прошу вас на нем присутствовать. Если янычары не захотят поддержать Карла, тогда надежд не останется никаких и вы можете спокойно отправиться к родным берегам. Но если они согласятся…

– Если они перейдут на вашу сторону, то и мы должны будем драться на вашей стороне, – мрачно закончил за него Черная Борода. – Вступить в бой с магическими воздушными кораблями и демонами.

Рива, усмиряя его гнев, поднял вверх руки:

– Пожалуйста, я вас всего лишь прошу поприсутствовать на этом совете и послушать, что там будет говориться. Вам нужно отложить возвращение на родину всего на один день. У русских нет никаких причин преследовать вас.

– Но мы знаем обстановку только с ваших слов, – резонно заметил Бьенвиль.

– Все верно. Но что решает несколько часов?

– И какая нам с этого выгода? – спокойно спросил Черная Борода. – Миссионерская слава нам ни к чему.

– Я могу обещать очень, очень выгодные партнерские отношения в торговых делах. И еще у вас будет друг, который убедит Турцию посмотреть в сторону далекой Америки.

Нейрн скривил рот:

– Понятно. И прибыв на ваш совет, мы тем самым послужим вам живым аргументом. Так, что ли?

– Что вы имеете в виду? – наивно спросил Рива.

– Будете нас демонстрировать, как живое доказательство возможной торговли за пределами Средиземного моря и как живую приманку для янычар остаться в Венеции и сделаться купцами.

– Ну… – Рива потупил глаза.

– В опасную игру играете, – погрозил пальцем Нейрн. – Сколько там еще на вашем совете таких вот живых доказательств будет, чтобы служить аргументом друг для друга?

– Да все такие… – гортанно хохотнул Рива.

– Из чего следует, что все висит на волоске.

– Ни в коем случае, – сказал Рива. – «Маски» будут сражаться, это даже сомнению не подвергается. Они даже убеждены, что заполучили некоторое преимущество научного характера.

– Что это значит?

– Несколько дней назад в Венецию прибыл один человек – в летающей по небу лодке прибыл, вот как! Он тут на одном из близлежащих островов обосновался. Вначале мы подумали, что это московиты вперед авангард свой выслали, но тут всякие слухи стали распространяться, будто это некий могущественный маг, может быть, даже сам сэр Исаак Ньютон.

– Ньютон? – взвился Мэтер.

– Да. Тут всем хорошо известно, что Ньютон все это время находился в Праге, при дворе императора Священной Римской Империи. А Прага совсем недавно была захвачена русским царем. И ходят слухи, что Карл предложил ему здесь убежище.

– Какой странный поворот событий, – удивился Мэтер. – И ваши «маски» рассчитывают на помощь Ньютона?

– Мы все на это рассчитываем. Нам доподлинно известно, что только благодаря ему Прага смогла так долго противостоять врагам. Он магическими способами всех непрошеных гостей отгонял прочь. Если кто и может помочь Венеции устоять, так это Ньютон.

– И все же, – сказал Нейрн, – у вас нет полной уверенности, Ньютон это или кто другой и согласится он вам помогать или нет.

Рива пожал плечами:

– Маг, Ньютон он или не Ньютон, словом, он тоже приглашен на совет. И может быть, он придет.

– Ну, – сухо произнес Мэгер, – похоже, этот совет выйдет весьма интересным. И если это действительно будет Ньютон, а не какой-нибудь безбожник и колдун, то нам всем стоит на него посмотреть.

Черная Борода улыбнулся своей дьявольской улыбкой:

– Ну и заваруха там получится, я никак не хочу ее пропустить.

На удивление, и у Бьенвиля вдруг проснулся живейший интерес к совету:

– Я пойду, если нам будет позволено высказать свое мнение.

– О, на этом совете всем дозволено будет говорить, – заверил его Рива.

– Красные Мокасины, что ты скажешь? – спросил Мэтер.

Красные Мокасины покачал головой:

– Для меня это дело слишком сложное и непонятное, и потому у меня нет никакого определенного мнения.

– Как так – нет? – произнес Черная Борода. – В Англии твой инстинкт хорошо сработал.

– Может быть, и не так уж хорошо, если я убедил вас отправиться сюда.

– Старый Свет нужно видеть со всеми его потрохами. Давай высказывай свое мнение, чоктау.

– Нет вреда в том, чтобы послушать чужие речи, – ответил Красные Мокасины.

– Ну, вот и точка, – сказал Черная Борода. – Пойдем слушать чужие речи.

4

Царь

Их маленький отряд разом погрузился словно в полуночный сон, хотя был всего час пополудни. Но полночь – время сновидений, и к тому же самых фантастических. Преодолев последний подъем, Адриана со своим отрядом пересекла границу этого таинственного царства сна.

Да и как было назвать то, куда они пожаловали? В воздухе висел внушающий ужас и трепет: военный корабль, ощетинившийся пушками, с вымпелами, с командой, шеренгой выстроившейся у борта. С трудом верилось, что это происходит наяву, но и отрицать то, что предстало их глазам, было невозможно.

Приблизившись, Адриана поняла, что невозможное делало возможным: корабль держали в воздухе многочисленные радужно переливающиеся нити, исходящие из некоего подобия кокона, образованного переплетением действующих во Вселенной сил, внутри кокона сидел джинн. Адриана старалась держаться как можно спокойнее и непринужденнее, чтобы ее страх не вызвал у сопровождавших ее людей паники. Солдаты в зеленых кафтанах ехали, окружив их со всех сторон, как предостережение на случай, если возникнет паника. И тогда она улыбнулась той самой улыбкой, которая некогда не сходила с ее лица, так восхищала Людовика XIV и которую так не любил Николас за то, что она была фальшивой. С этой улыбкой на лице она ехала до тех пор, пока корабль не закрыл солнце. В его тени Василиса пустилась рысью навстречу группе солдат, легко спешилась возле высокого, подавшегося всем телом вперед свирепого вида человека. Он что-то спросил у нее, очевидно, по-русски, завязался оживленный разговор. По безмятежному лицу Адрианы нельзя было догадаться, что она понимает его смысл. Человек в простом кафтане без каких-либо знаков отличия, с треуголкой под мышкой окинул их всех взглядом. Адриану поразили магическая, почти животная сила его черных глаз, дикость его смуглого лица, усы торчком и круглый рот. Как птица, готовящаяся взлететь, он сдвинул плечи, наклонил голову и зашагал вперед.

– Вы желаете диктовать условия русскому царю? – спросил он мягко на довольно хорошем французском.

– Господин… – начал Эркюль, но человек оборвал его свирепым взглядом и предостерегающе поднял руку:

– Я разговариваю с дамой, мсье. Миледи?

– Да, действительно желаю, – холодно ответила Адриана. – Мадемуазель Карева заверила меня, что я могу представить свои доводы.

– Можете. Мне доложили, что вы приняли условия, но пожелали, чтобы ваши люди остались при оружии и служили вам личной охраной.

– Да, монсеньор…

– Капитан Алексей, – подсказал русский.

– Благодарю вас, капитан. Именно в этом и заключается мое желание.

Русский кивнул, неожиданно его лицо спазматически дернулось и исказилось улыбкой, которая тут же исчезла. Он снова кивнул.

– Очень хорошо. – Он рукой сделал жест в сторону корабля. – Не хотите ли подняться на борт, чтобы детально обсудить этот вопрос?

– А царь удостоит нас своим вниманием? – спросил Эркюль и тут же нахмурился, так как легкий смешок прокатился по группе солдат.

Василиса тоже улыбнулась.

– Я думаю, он нас уже удостоил своим вниманием, – ответила ему Адриана.

Высокий человек резко повернул голову в ее сторону.

– К вашим услугам, – произнес он. – Я повторяю свое приглашение, не будете ли вы так любезны подняться со мной на борт корабля, там мы обсудим ваше пожелание. Я ценю преданных мне людей и уважаю в других это же качество.

– В таком случае вы, ваше величество, понимаете, почему я прошу гарантировать безопасность моим людям.

– Даю вам, мадемуазель, свое царское слово, что они будут в полной безопасности. Вы сможете общаться с ними, если пожелаете.

Жизнь научила Адриану не доверять словам монархов. Но она знала: уж коли случилось оказаться в пещере с тигром, то ничего не остается, как попытаться сделать все возможное, чтобы остаться в живых. И она вступила в диалог.

– Это очень любезно с вашей стороны, ваше величество. – Адриана присела в реверансе.

– Я бы хотел, чтобы на корабле, – сказал он, – вы называли меня капитаном.

– Благодарю вас за приглашение, капитан.

Она повернулась к кораблю и увидела их. Джинны старались держаться незаметно, не обнаруживать свой облик, но для нее они не могли остаться незамеченными. У царя их было по меньшей мере трое, один – неизвестного ей вида. Безмолвно она призвала своих джиннов и удвоила эфирную охрану.

После того как они завершили свое головокружительное восхождение и оказались в огромной плетеной корзине, царь совершенно преобразился – он стал похож на мальчишку, хвастающегося перед друзьями своими новыми игрушками. Он оживленно бегал из стороны в сторону, показывая и объясняя, что за хитроумная штука его корабль. Несмотря на терзавшее ее беспокойство, Адриана очень быстро поддалась возбужденной увлеченности царя.

– А это что такое? – спросила она, вступив в рулевую рубку и указывая на конструкцию, похожую на парковый павильон в миниатюре. Стол с картой несколькими рядами вкруговую обвивали медные диски, на которых были выбиты буквы, на первый взгляд Адриане показалось – греческие.

– Ах это! – воскликнул царь, и вновь загадочная улыбка озарила его лицо. – Догадайтесь!

Адриана принялась изучать странную конструкцию. Похоже было, что каждый диск отличался от другого, у каждого были часы и три вида шкалы различной градуировки. За исключением арабских цифр, во всем остальном конструкция походила на приборы, которыми широко пользовались во всем мире.

– Думаю, часы являются holorogium aetherium и служат для определения долготы.

– Браво, мадемуазель.

Креси многозначительно кашлянула, царь вздернул бровь:

– Мадемуазель?

– Капитан, боюсь, что я мало понимаю в научных штуках, – сказала она самым что ни на есть елейным голосом. – Не могли бы вы подробнее объяснить мне, что же это такое.

– Да, да, конечно! – воскликнул царь и как-то странно сдвинул плечи.

Адриана удивилась, как такой высокий человек умудряется совершать такие движения плечами, отчего кажется, будто он пытается спрятаться от мира вглубь себя, словно инстинктивное отвращение к этому миру заставляет его так трансформировать свое тело. Одновременно неистово свирепый и застенчивый. Странный человек этот царь, предпочитающий, чтобы его называли капитаном.

– В детали особенно вдаваться не буду, – продолжал царь, – но суть состоит в том, что без точных часов невозможно определить долготу. И вот ведь беда, все существующие на сей день часы не способны из-за качки на корабле показывать точное время. И вот вы видите перед собой часы, чей механизм работает далеко отсюда, у меня дома в Санкт-Петербурге. Теперь вы понимаете, в чем тут хитрость состоит?

– О! Да они работают, как эфирные самописцы, только пересылают не сообщения, а точное время.

– Совершенно верно.

Адриана показала рукой на другие шкалы:

– А эти показывают, очевидно, направление и скорость ветра, а также и силу притяжения?

– Да! – громко воскликнул царь. – Мне достаточно бросить один-единственный взгляд на этот прибор, и я знаю погоду в любой части света! Мадемуазель, должен заметить, что моя дражайшая Василиса вас очень высоко ценит. И вы ни в коей мере не будете разочарованы. Мне не терпится увидеть выражение вашего лица, когда мы прибудем в Санкт-Петербург, и я покажу специально для вас оборудованную лабораторию.

– Я тоже очень хочу увидеть эту лабораторию, капитан, но прежде мы должны договориться о дальнейшей судьбе сопровождающих меня людей.

– Уже все решено, – ответил царь. – Каждый из них присягнет на верность мне и вам. Такой же присяги на верность мне я жду и от вас троих. – Глаза его сделались жестокими. – Я не терплю изменников. И не знаю к ним пощады.

Адриана украдкой взглянула на Эркюля, он едва заметно кивнул.

– Вы очень великодушны, капитан, – сказала она. – И я уверена, что вы не пожалеете о проявленной вами доброте.

– А вы, шевалье? – обратился царь к Эркюлю. – Надеюсь, я не ошибаюсь относительно вашего положения и звания.

Эркюль улыбнулся с едва заметной робостью:

– Думаю, что нет, я капитан этого небольшого отряда. Но мадемуазель Карева доложила вам совершенно верно – сердцем солдаты преданы мадемуазель де Моншеврой.

– Вот как? А как же герцог Лоррейнский?

Эркюль пожал плечами:

– Я уверен, что солдаты сохранили к нему свое расположение – если он, конечно, жив, – но я знаю, что они неизмеримо больше преданы мадемуазель.

– Должен сообщить вам, что герцог жив, – сказал царь. – Мои войска преследовали лишь одну цель – не позволить ему соединиться с силами Праги. Сейчас ситуация немного изменилась. Хотя боюсь, что те, с кем вам пришлось разделить печальную судьбу, об этом не знают. Я постарался сохранить эту новость в тайне, чтобы она не попала в руки шпионам и они не разрушили мои планы.

– Мне это не совсем понятно, – сказал Эркюль.

– Взятие Праги началось два дня назад. И сегодня город уже наш. И теперь герцогу не к кому идти на помощь. Мне жаль, мне действительно жаль тех, кто погиб на этом пути.

– Да, теперь все понятно, – произнес Эркюль, стараясь не выказать никаких чувств. Адриана помнила огненный дождь, обрушившийся на них. – А где сейчас герцог?

– Герцог – наш гость, и он на одном из наших кораблей.

– Ах так, значит, он в полном здравии и находится рядом. И это ставит передо мной неразрешимую задачу, капитан, – сказал Эркюль.

– Полагаю, вы дали ему клятву верности?

– Да, капитан.

– Ну, в таком случае эта задача легко решается, и за ужином я вам все объясню. Это даже очень хорошо, что вы так верны прежде данным клятвам.

– Это точно, мне тяжело нарушать данные клятвы, – сказал Эркюль, и Адриана испытала глубокое облегчение.

– О, я надеюсь, – вмешалась в разговор Адриана, – у вас на корабле еще много всяких чудесных вещей, и вы не станете их утаивать и покажете нам.

– Конечно, покажу, – улыбнулся царь.

Еда за ужином была вкусной, но никаких диковинных блюд им не подавали. Разрезая мясо, царь пользовался ножом и вилкой, и в этом смысле он был более цивилизован, нежели Людовик XIV.

– Что это за вино? – спросила Креси.

– Чудесное, не правда ли? – воскликнул царь. – Это мое любимое вино… Токайское, отличное венгерское вино. Говорят, они используют для его приготовления изюм.

– Действительно, вино отменное, – согласилась Креси.

– Последние три года его почти не производят. Все это время стоит какая-то ужасная погода, она погубила виноградники, и нет, совершенно нет никакого урожая. Но, к счастью, запасы токайского пополнялись все последние сто лет, поэтому мы и имеем удовольствие им наслаждаться.

Царская каюта в еще большей степени упрочила мнение, которое начало складываться у Адрианы о русском царе. Убранство каюты было самое простое, в голландском стиле, и помещение действительно походило на каюту капитана, а не на царский кабинет. У Людовика XIV все непременно было бы в золоте и искусных завитушках, но Людовик, несмотря на всю великую силу, которой обладал, никогда не чувствовал себя вполне королем и все время старался убедить в этом прежде всего себя, а заодно и всех остальных. Казалось, что русский царь не нуждался во внешнем утверждении своего могущества. Он позволил себе лишь единственную экстравагантность – стеклянную дверь, она давала ему прекрасный обзор пространств земли, над которой он парил на своем корабле.

Эркюль кашлянул:

– Прошу прощения, капитан, если вы сочтете уместным, я бы хотел вернуться к разговору о герцоге.

– Разумеется, я же обещал вернуться к нему за ужином. А мы ведь ужинаем, не правда ли? – Он припал к своему бокалу, осушив добрую его половину, затем отставил бокал и оперся подбородком на сложенные замком руки. – Вы должны понять одну вещь, я не намерен превращать Богемию в колонию России. Я хочу сделать ее частью Российской империи, буфером между Россией и Турцией, и, возможно, со временем именно Богемия протянет руку помощи Вене, чтобы вновь вернуть ее в лоно христианского мира. Но я не собираюсь назначать своего правителя в Богемии. И я не могу признать претензий Карла Шестого на так называемую Священную Римскую Империю, равно как и на трон Богемии. Но все же кто-то должен править в Богемии, править на законном основании и не ограничиваться узкими интересами, а смотреть на мир широко.

«И чтобы был податлив и послушен», – подумала Адриана. Наконец-то она увидела в царе царя.

– И вы прочите на эту роль Френсиса Стефена? – вдруг спросил Эркюль.

– Не совсем. У Карла Шестого есть дочь, которая претендует на Богемию, но не на «империю», и эта претензия совершенно безопасна. Она еще совсем юна, и я думаю, что для нее лучше всего выйти замуж за человека опытного в государственных делах и который мог бы стать регентом до ее совершеннолетия.

– А-а-а… – протянул Эркюль и вдруг широко улыбнулся, и Адриана вспомнила, что именно это и было целью герцога.

– А герцог кажется человеком сговорчивым и ответственным, – добавил царь. – И если все пойдет хорошо, вы можете вновь поступить к нему на службу, если у вас на то будет желание.

Эркюль заколебался:

– Я подумаю об этом, капитан.

– Вот и хорошо. Конечно, я был бы рад, если бы вы состояли на службе у меня, как и мадемуазель. – Он развернулся и значительно посмотрел в сторону Адрианы.

На мгновение Адрианой овладел страх, так хорошо ей знакомый, страх сделать неверный выбор, после которого ничего нельзя будет исправить. Она уже приняла решение в тот самый момент, когда увидела воздушный корабль, а возможно, и раньше когда Карева упомянула о полноправном членстве в академии. Но сейчас нет смысла показывать, с какой страстью она принимает предложение русского царя.

– Что касается меня, то я никогда не давала клятв верности герцогу Лоррейнскому, равно как и никому другому, будь то государство или правительство. Всегда моим единственным желанием было посвятить себя всецело науке. – Адриана опустила глаза. – Если вы позволите, то я дам вам свой ответ завтра утром.

– Боюсь, что я не могу вам этого позволить, – ответил царь. – Очень скоро мы должны сняться с якоря, если можно так выразиться, где-то через час. Вот этот час я вам и даю, вы наедине можете все обсудить.

– Ваша общество, капитан, доставляет нам высочайшее наслаждение, но я не могу не поблагодарить вас за ваше великодушное желание оставить нас и даровать нам свободу для принятия решения.

– Это все пустяки, – ответил царь. – У меня дела, нужно проверить готовность к отправке. Увидимся через час.

Он встал, коротко кивнул и вышел.

– Ну что? – спросил Эркюль, когда царь покинул каюту.

– Подожди, – остановила его Адриана, обошла каюту, сопровождаемая своим джинном, и проверила, нет ли здесь лишних ушей, человеческих ли, джиннов ли, которые могли бы их подслушать. – Ну вот, теперь можно говорить.

– Что-то уж слишком щедрое предложение, – начала разговор Креси.

– Щедрое, но вполне искреннее.

На лице Эркюля появилось скептическое выражение:

– Этот человек прибыл в Голландию и под предлогом оказания помощи в восстановлении дамб утвердил в стране свое господство. Много обещать – это не значит столько же давать.

– А он действительно помог Голландии восстановить дамбы? – спросила Адриана.

– Говорят, да.

– Ну что ж, хотя бы наполовину мы можем доверять ему. В любом случае разве у нас есть какой-нибудь выбор? Откажись я от его предложения, он заставит меня служить ему принудительно. Есть возможность хотя бы сохранить иллюзию, что мы по доброй воле принимаем его предложение.

– Иллюзии опасны, – заметила Креси.

– Это очень хорошо известно нам обеим, – парировала Адриана. – Эркюль, это же твои слова, что Священный Рим пал и варвар ведет войну за право стать новым Карлом Великим? Но этот царь совершенно не похож на варвара и не придает значения условностям старого мира, он ясно видит, кто представляет собой истинную силу и власть, и вместе тем высоко ценит науку. Разве не ты мне говорил, что мы можем высоко взлететь, служа такому человеку?

Эркюль язвительно усмехнулся:

– Я знаю, что все эти слова принадлежат мне, но весьма удивлен тем, что ты их повторяешь.

Адриана улыбнулась еще обворожительнее:

– Это говорит о том, какое сильное влияние ты на меня, дорогой Эркюль, оказываешь. – Она перевела взгляд на Креси. – А ты что скажешь?

Креси пожала плечами:

– Мне все равно. Куда ты, туда и я. Жизнь, которую нам предлагает царь, все же лучше, чем скитаться с разбойниками или работать няньками в Праге.

Эркюль кивнул.

– Ну что, все согласны? – спросила Адриана.

– Спасибо за то, что пожелала узнать наше мнение, – с горечью произнес Эркюль.

– Эркюль…

– Ах, прости. Конечно же, я согласен. Как же я могу не согласиться, когда ты так хорошо усвоила мои «мудрые мысли»? Но я повторяю, мы не должны слепо всему верить. Наше будущее может оказаться не таким уж и сладким, как рисуется сейчас.

Адриана взяла его ладонь, и он пожал ее руку.

– Я уверена, – сказала Креси, – что наш «капитан» ничего не делает наполовину, и он человек неординарный. Смотрите, бутылка вина осталась недопитой, и я думаю, если мы к его возвращению опустошим ее, то тем самым еще больше заслужим его расположение. – Она взяла бутылку и наполнила бокалы. – За нас троих, – сказала она, – за наше счастливое будущее в Санкт– Петербурге.

Они осушили бокалы.

Царь вернулся, как и обещал, через час, и они скрепили свое соглашение. Гвардия Адрианы поднялась на борт. Хоть поджилки у солдат и тряслись, но оставленное им оружие их воодушевляло. Адриана и Эркюль обрисовали кратко, что их всех ждет впереди, и предложили несогласным спуститься на землю, но таких не оказалось.

Когда все вопросы были улажены, корабль поднялся в воздух. Он двигался вперед и вверх одновременно. Адриана стояла с Нико на руках у борта, но, похоже, малыша совсем не впечатлял пейзаж внизу. Там простирались равнины, покрытые лишайником и густым мхом.

Эркюль же, напротив, выражал живой восторг.

– О боже! Об этом и мечтать нельзя было!

– Чудесно, не правда ли? – сказал подошедший царь. – В этом и состоит истинное чудо нового времени, мсье. Сейчас все наши мечты могут стать реальностью. – Он перегнулся через борт, чересчур низко, как показалось Адриане.

– Я всегда очень любил корабли. Я был еще совсем ребенком, а уже владел своей собственной маленькой лодочкой с настоящими парусами. Но я не мог отправиться на ней в дальнее плавание, разве что по реке или по озеру. Но я мечтал, чтобы Россия вышла к морю, чтобы у нее были свои порты, я хотел плавать по морям. Я отправился в Голландию и там своими собственными руками учился строить корабли. Я и этот корабль помогал строить. – Он засмеялся. – Можно сказать, что судьба сыграла со мной забавную шутку, я столько войн провел и столько побед одержал, чтобы получить выход к морю, а теперь он мне совсем не нужен!

– Капитан, – заговорила Креси, – можно вас спросить: куда мы держим путь? В Прагу, город вашей новой победы? Или в Санкт-Петербург?

– Увы, и ни в Прагу, и ни в Петербург, – ответил царь. – Вначале мне нужно решить одно небольшое дельце в Венеции. Это не займет много времени.

– Мы будем принимать участие в сражении? – спросила Адриана, еще крепче прижимая Нико к груди.

– Не надо бояться за своего сына, мадемуазель, – успокоил ее царь. – Я не думаю, что там нас ждет сражение, ну разве что самое маленькое.

Но она так много уже слышала подобных речей, что разучилась им верить. Она продолжала смотреть вниз, там все уже было крошечным, и она пыталась представить, что будет с человеком, если он упадет с такой высоты.

5

Венеция

Бену казалось, что из него вытекла вся кровь. Мокрые от крови кюлоты и чулки прилипли к седлу, кровь хлюпала в башмаках, он лязгал зубами от бившего его озноба. За те пять дней и ночей, что он провел в седле, боль из груди расползлась по всему телу, от головы до кончиков пальцев ног. Он чувствовал, что еще чуть-чуть, и он умрет, но ему было уже все равно.

И все же, когда он увидел море – перед глазами возникло поле кораллов, над которым, как розовый туман, поднимались многочисленные коралловые башенки и шпили, – оно ошеломило Бена. И в его голове родилась мысль, что жизнь лучше смерти хотя бы потому, что радует глаз такой красотой, и он затрясся всем телом, и это был его смех. Но измученное тело не поняло этого и отреагировало на сотрясение слезами.

Восхищение настолько захватило Бена, что он не сразу понял, что лошадь его остановилась, и не потому, что хотела позволить ему вволю налюбоваться открывшимся великолепием, а потому, что где-то впереди дорогу им перекрыли. В полубредовом состоянии Бен едва мог различить скопление каких-то людей, вроде бы солдат: их было много, каких-то разноцветных, причудливых, даже смешных. У большинства из них на головах были какие-то странные красные шапки, шитые золотом, по форме напоминавшие ночные колпаки, широкие белые рубахи и еще более широкие шаровары, заправленные в желтого цвета сапоги. Все они были пешие. Он вспомнил, что в Богемии при дворе клоуны выглядели точно так же.

Но преградившие им путь люди не были клоунами. Их было, наверное, человек пятьдесят – пятьдесят разных лиц, по цвету от молочно-белых, покрытых веснушками, до иссиня-черных, по форме от круглых до вытянутых, как дыня, с носами от горбатых до совершенно расплющенных. Но вела себя вся эта разношерстная толпа совершенно одинаково, и лица у всех выражали свирепую решимость. Этот вид говорил Бену о многом, он хорошо знал, чего можно ожидать от этих разодетых во все цвета радуги и вооруженных до зубов людей.

Турки. Они опустошили Вену, подчинили себе Венецию. Непримиримые враги христианского мира. Дорогу им преградили турки.

Он знал, что их надо бояться.

Карл XII, который, как всегда и во всем, был впереди, выехал навстречу туркам. Приветственно подняв руку, он держался в седле гордо и прямо, и только темные круги под глазами выдавали его усталость.

– Мои приветствия ошаку и тебе, курбаши.

Человек с оливкового цвета лицом, кучерявыми волосами, белым шрамом под глазом и с четырьмя перьями на шапке, который, по всей видимости, был главным среди турок, поклонился.

– Иншалла, Железная Голова, – ответил он на приветствие Карла.

Карл кивнул:

– Это любезно с твоей стороны, что ты решил встретить меня здесь и проводить в город.

Турок несколько секунд кусал нижнюю губу и вдруг заговорил с сильным акцентом по-немецки:

– Сожалею, – сказал он мягко, – но я тут не для этого.

– Нет? Тогда позволь мне спросить тебя: что же ты тут делаешь? Мои люди проделали такой длинный и тяжелый путь, они устали, и среди нас есть раненые.

– Я здесь, чтобы предупредить тебя, король. Это знак уважения со стороны твоих турецких друзей.

– Я высоко ценю уважение, которое выражают мне янычары и которого я, возможно, и не заслуживаю. Но, мой друг, говори, о чем ты хочешь меня предупредить.

– Всего лишь об одном: Блистательная Порта лишает этот город неверных своей защиты и покровительства.

– Я слышал об этом. Но если это город неверных, почему меня должно огорчать то, что он лишается защиты и покровительства Блистательной Порты?

– Железная Голова, ты многие годы был султану другом и врагом его врага, русского царя. И он желает, чтобы ты понял, что с его уходом из Венеции он не может сказать, что случится здесь с тобой без его сабли и его могущества.

– Это слова самого султана?

Турок неловко заерзал в седле:

– Мы хорошо знаем, о чем думает султан.

Карл язвительно усмехнулся:

– Настолько хорошо, чтобы предупреждать о том, о чем сам султан мог забыть?

– Ты совершенно верно заметил, – начал турок, лицо его при этом оставалось непроницаемым, – султан обременен неотложными делами.

Карл многозначительно кивнул:

– Мой друг, я тебе весьма признателен за предупреждение, у меня у самого много дум и печалей на сердце. Я в неоплатном долгу перед тобой, но боюсь, твое предостережение не изменит моих планов. В Венеции расквартированы мои солдаты…

– Одно твое слово, Железная Голова, и мы, если поспешим, выведем их из города всех до единого.

Карл помолчал какое-то мгновение, затем продолжил:

– В этом городе остались мои солдаты, и я хочу видеть их. И я хочу в последний раз поговорить с моим братом, с беем.

Тень, которую можно было принять за презрение, скользнула по лицу турка.

– К утру его уже не будет в городе, – сказал он.

– Значит, мне повезло, я прибыл вовремя. Мне очень важно поговорить с беем, но еще важнее поговорить с моими братьями янычарами. Как ты думаешь, это возможно?

– Возможно все, на что воля Аллаха, – ответил турок. – Мы глаза и уши наших братьев. Так что ты хочешь сказать нам?

– Я хочу сказать это не на дороге, а в городе, – ответил Карл. – Ты позволишь мне войти в город?

Повисла долгая тяжелая пауза, наконец турок покачал головой:

– Мы не будем стоять у тебя на пути. Мы будем сопровождать тебя. И мы почтем за честь видеть тебя в нашем доме.

– И я почту за честь переступить порог вашего дома, – ответил Карл.

– Ты только посмотри, улиц совсем нет, одна вода кругом, – ворчал Роберт, пока караван баркасов янычар вез их по широкому каналу.

Он вертел головой из стороны в сторону, разглядывая ручейки улиц, заполненные элегантными гондолами, теснящимися и толкающимися, как прохожие и паланкины на улицах самого обычного города.

– Да, чудный город, – согласился Бен, – вот если бы только не воняло так ужасно.

И действительно, отовсюду несло смрадом, как с болот Роксбери в жаркий летний день. Здесь кисловато-солоноватый запах моря перемешивался с запахом нечистот.

– Меня тоже от этого воротит, – признался Роберт.

На близком расстоянии город не утратил своей притягательности, а лишь перестал казаться чем-то нереальным, фантастическим. Бен даже подумал, что, верно, такие же чувства испытываешь, когда впервые видишь свою возлюбленную обнаженной. Издалека город словно был облачен в одежды, напомажен и напудрен, скрывал свои изъяны и выставлял напоказ свои достоинства. Вблизи стали видны поры, бородавки, явственно проступила несимметричность черт. Но это в глазах Бена никогда не делало женщину менее соблазнительной, даже напротив. То же самое происходило и с Венецией. Очарование ее не уменьшалось оттого, что он теперь мог видеть разрушающиеся сваи, черные тени крыс, снующих по карнизам домов, плавающий в воде мусор и отходы вперемешку с человеческими фекалиями. Венеция брала над ним власть, являясь его взору в своем подлинном обличье.

Но все же был в ее облике некий диссонанс. На пути в город им попались громоздкие турецкие галеры. Как и подобает на Востоке, богато украшенные, ощетинившиеся рядами весел, которые вот-вот приобретут подвижность в руках рабов, кишащие людьми в разноцветных одеждах, готовыми сопровождать своего султана на пути из Венеции. При иных обстоятельствах его отбытие превратили бы в пышный праздник, так как Турция владела Венецией почти двадцать лет. Но как только они уйдут, другие, еще более ужасные корабли слетятся сюда с небес. Как скоро? Через день-два?

– Ты знаешь, что нас ждет? – устало спросил Бен Роберта, пытаясь поднять руку и помахать девушкам, высунувшимся из окна верхнего этажа дома.

– Все зависит от разговора со шведами. Эти разноцветные, – Роберт кивнул в сторону турецкой галеры, – янычары.

– Понятно, что янычары, но кто они такие?

– Солдаты. Но не простые. Многие из них когда-то были христианами, но их еще в детстве похитили и продали в рабство, и их воспитывали как бесстрашных воинов. Они считаются фанатиками, не знающими ни жалости, ни пощады.

– Но, кажется, они благосклонно настроены к королю Карлу.

– Да, Карл завоевал у них уважение, так, по крайней мере, говорят его люди. А еще говорят, что янычары относятся к нему лучше, чем султан, который сам никогда, в отличие от Карла, не воюет. Янычары чувствуют в шведском короле родственную душу, он для них такой же отважный солдат, как и они сами. И вот я думаю, именно сейчас янычары отказываются выполнять приказы султана.

– Да разве такое может быть?

– Нам известно, что султан и русский царь тайно сговорились: Турция уходит из Венеции и оставляет здесь Карла без защиты и покровительства. И ему ничего не останется, как дать деру в свою Швецию, которая сейчас фактически находится в руках русских и голландцев, и получается, что Карлу вообще некуда деться.

– Но ведь Россия и Оттоманская империя враги?

– Похоже, они считают, что пришло время поделить мир и установить границы, – сказал Роберт. – Так что во всем этом деле крайним оказывается только Карл. Царь не будет заключать с ним мир здесь, а Карл никогда не перестанет натравливать султана на царя. К этому следует добавить, что янычары – истинная сила империи, ее плоть и кровь. Но они склонны прислушиваться, что посоветуем им их друг Железная Голова.

– Так получается, что в Венеции Карл попадает в капкан. Турция уходит, Россия приходит…

– Ходят слухи, как только Карл будет схвачен или успеет убраться куда подальше, то московиты тоже оставят Венецию.

– Кому оставят?

– Венецианцам, наверное, а может, турки вновь сюда вернутся. Да кто их разберет, не знаю я!

– Ну и игры! – пробормотал Бен. – Весело тираны развлекаются.

– Ты только не забывай, что и наш дорогой капитан Фриск один из таких игроков-тиранов.

– Он совсем другой, Робин. Он честно бьется за свое место под солнцем.

– Ага, ну и посмотри, где его место. Не сегодня-завтра это храброе насекомое раздавит нога какого-нибудь гиганта.

Бен пожал плечами:

– Мне, конечно, неприятно, что он был не совсем честен с нами, но, несмотря на это, я очень люблю нашего тирана Фриска. Но сейчас все это нас не должно волновать. Для нас сейчас главное – найти Ньютона и Ленку.

– Ха, да как же ты найдешь Ньютона? Даже если поверить Фриску на слово, что Ньютон отправился именно сюда…

Бен с трудом улыбнулся, доставая что-то из кармана. Это «что-то» оказалось металлической пластинкой с привязанной к ней ниткой. Она секунду бесцельно поболталась в воздухе, а потом уверенно показала куда-то вглубь города.

– Я точно не знаю, где Ньютон, – сказал Бен, – но его лодка вон там.

– Хочешь сказать, где-то рядом?

– Ты за стрелкой наблюдай. Будь лодка далеко, стрелка бы не подавала признаков жизни.

Роберт кивнул и стал пристально рассматривать окружавшие его здания.

– Каким-то странным курсом мы плывем, Бенджамин, – проворчал он.

– Пока на место не прибудем, я не могу сказать, странный у нас курс или нет.

Роберт кивнул, что-то увидел вдали и воскликнул:

– О боже! Ты только посмотри туда, Бен!

Бен повернул голову и в первую секунду ничего не мог понять. Канал впереди обрывался и уступал место городской площади, только вместо настоящей площади был огромный бассейн с водой. По нему суетливо сновали туда-сюда гондолы, небольшие парусники, баржи, баркасы. За площадью открывался выход к морю, на рейде стояли большие морские суда, на них-то Роберт и показывал пальцем. Среди византийских галер, бригантин, пинок, галеотов, среди многоцветья флагов и парусов возвышалась стройная мачта нью-йоркского шлюпа. Сотню раз Бен наблюдал, как эти красавцы заходили в гавань Бостона. Гордо реял на самом верху мачты, сопротивляясь прихотям средиземноморского ветра, королевский флаг.

У Бена на глаза навернулись слезы, он схватил Роберта за руку.

– Я верил, – прошептал он, – что мы их встретим.

Он проснулся на узкой, но удобной кровати – и в полном изумлении. Последнее, что он помнил отчетливо, был развевающийся над шлюпом флаг и охватившая его уверенность, что все будет хорошо.

Он протер глаза, огляделся, и волосы у него встали дыбом.

Турки! В комнате было полным-полно турок, и ни одного европейского лица.

– Тебе лучше, англичанин?

Вздрогнув, Бен повернулся и увидел юношу в полосатом халате примерно его возраста, с большими черными продолговатыми глазами.

– Ты говоришь по-английски? – спросил Бен, и вопрос прозвучал как-то глупо. Но за последние три года с ним по-английски говорили только сэр Исаак и Роберт, и его поразило, что какой-то иностранец заговорил с ним на его родном языке.

– Немного, но я очень давно им не пользовался. Ты хочешь съесть что-нибудь?

– Что-нибудь? – В животе у Бена было так пусто, что он чуть ли не закричал. – Ну конечно!

– Хорошо. Я скоро вернусь.

Юноша развернулся и пошел к выходу через всю комнату, представлявшую собой узкую галерею с высокими окнами. Вокруг стояли кровати, на некоторых лежали люди. Он насчитал пять турок – все мужчины. Они бросили взгляд в его сторону, тут же отвернулись и продолжили о чем-то говорить на своем языке.

Бен обратил внимание, что он не в крови, и его охватил новый приступ недоумения. Кто же это его вымыл, и как он мог при этом крепко спать? Он также обратил внимание, что на его груди свежая повязка и рана не так сильно болит. Ему очень хотелось знать, где же сейчас Роберт, Карл, да и все остальные.

Через несколько минут вернулся юноша, неся поднос с хлебом, сыром, каким-то рыхлым на вид, и с маленькими продолговатыми фруктами черного цвета. Бен уставился на хлеб с сыром, как изголодавшаяся собака.

– А это что? – спросил он с набитым ртом, тыча пальцем в неведомые фрукты.

– Оливки. Только осторожно, внутри косточки.

– Оливки. Ха!

Он читал о них в Библии, но и понятия не имел, какими они могут быть на вкус. Он взял одну и попробовал. Оливка оказалась вполне съедобной – чуть с горчинкой и соленая. Когда во рту у него исчезла последняя оливка, он наконец-то оценил их вкус.

– Спасибо, – поблагодарил он юношу, после чего протянул ему руку. – Меня зовут Бенджамин Франклин.

– Хасим, – ответил юноша, пожимая протянутую руку.

– Спасибо, Хасим. А теперь могу ли я спросить, где нахожусь?

– Ну конечно. Ты в доме моего отца.

– Твой отец один из тех людей, что привезли меня сюда? Он янычар?

– Да, – с гордостью произнес Хасим. – Он корбаши.

Бен вспомнил, что именно так Карл называл начальника янычар, которые встретили их на въезде в город.

– Боюсь, я не знаю, что это значит.

– Это как… э-э-э… генерал или полковник, может быть. Он командует ортой. Орта – это как… как полк.

Бен кивнул:

– А ты? Ты тоже янычар?

Хасим чуть склонил голову:

– Это неугодно Аллаху. Сын янычара не всегда может быть янычаром.

– А-а-а, – протянул Бен и заерзал на постели.

В комнате стоял сладковатый запах, такой же запах исходил и от Хасима. Это были не то духи, не то благовония.

– Хасим, а где сейчас мои друзья?

– Король Карл ждет встречи с ошаком…

– Ошаком?

– То есть с янычарами. Ошак – это значит место, где еда готовится для большого числа людей. Мы говорим, что янычары всегда едят вместе. Ты меня понимаешь? Это как семья. Поэтому их называют ошак.

– Как семья…

Эти люди с глазами, подобными черным алмазам, семья? Он попытался представить их сидящими за одним столом, ведущими разговоры и обменивающимися шутками.

– А что с моим вторым другом?

– Он в другой комнате, спит. Хочешь на него взглянуть?

– Нет, нет, подожду, пока он проснется, спасибо. Я… – Он помолчал, раздумывая, стоит ли заводить разговор на эту тему, но все же решился: – Ты слышал что-нибудь о человеке, который… э-э-э… прилетел по воздуху в лодке?

Хасим округлил глаза:

– Ты спрашиваешь о сихирбаз?

– Сихирбаз?

– Ну да, прилетел в лодке четыре дня назад. Лодка небольшая.

– Ты видел, как он прилетел?

– Люди видели. Они думают, что это царь прислал сихирбаз.

– Сихирбаз? Что это значит?

– Э-э-э… маг… тот, который зачаровывает.

– А он все еще там? Ну, там, где приземлился?

– Насколько мне известно, да. Люди ходили к нему, хотели поговорить, но им не удалось. Сихирбаз находится за стенами старой крепости, и туда невозможно проникнуть, потому что он поставил магическую преграду. Янычары не могут проникнуть внутрь крепости.

– И с ним никто не говорил?

– Он согласен говорить только с Железной Головой.

– А-а-а! А там… А с ним есть женщина? В лодке еще должна была женщина прилететь!

Хасим пожал плечами:

– Об этом мне ничего не известно.

Бен закусил губу. Даже если Ньютон и сошел с ума, он не мог сделать что-нибудь нехорошее с Ленкой. Не мог. Хасим поклонился.

– Меня ждут другие обязанности, – извиняющимся тоном сказал он.

Бену хотелось схватить его за руку и удержать, но он не сделал этого. Он сгорал от желания расспросить Хасима побольше, но не знал, как продолжить разговор. Хотя ясно понимал, что говорить ему нужно не с Хасимом, а с Карлом.

– Ты можешь мне сказать, где сейчас Железная Голова?

– Нет, – ответил Хасим, чуть улыбнувшись. – Он переезжает с места на место, он все время в движении. – Он изобразил двумя пальцами руки шагающего человека, и Бен понимающе кивнул.

– А где же он спит? – спросил Бен.

– Мне нужно навестить других. Кто не спал еще… – сказал Хасим и, вежливо кивнув, продолжал: – Мне нужно узнать о женщине и о шведском короле, да? Но сейчас я должен идти.

– Спасибо тебе, – сказал Бен, – и передай своему отцу благодарность за его гостеприимство.

Хасим улыбнулся и кивнул.

«Если это гостеприимство, – подумал Бен. – Если я не узник в сладостной тюрьме».

Когда Хасим ушел, Бен попытался встать, но обнаружил, что его ноги, а особенно ступни покрыты ссадинами и волдырями, которые лопались, а затем вновь вздувались и вновь лопались. Однако все было не так плохо, как он себе представлял, и боль в теле медленно угасала, уступая место слабой истоме выздоровления. По большому счету его беспокоила только рана в груди, которая время от времени пронзала резкой болью, волной растекавшейся по всему телу.

Встав на ноги, он уже мог выглянуть в окно. Там было то же самое огромное водное пространство, что открылось перед ним, когда они плыли в барке по каналу. Он перебегал взглядом от одной мачты к другой, пока наконец не нашел английский флаг, и облегченно вздохнул. Он боялся, что ему тогда все померещилось. Сейчас он видел три или даже четыре шлюпа, каравеллу и большой фрегат, за которым, похоже, стоял еще один. Радостное возбуждение росло. Он гадал: откуда они все? Неужели из Лондона? А вдруг город все-таки уцелел?

Но, с другой стороны, английские корабли плавают по всему миру, и сюда они могли прийти откуда угодно, не обязательно из Лондона. И зачем забивать голову надеждами на невозможное, у него и без того масса нерешенных дел. Но связаться с английскими кораблями было крайне необходимо, и казалось это довольно-таки простой задачей. Если, конечно, его здесь не держат взаперти и если корабли московитов не прибудут в самое ближайшее время.

Другим важным делом было разыскать Ньютона и Ленку. Его «компас», по всей видимости, указывал на место, где приземлилась лодка. Даже если это где-то рядом, как он найдет это место в городе, в котором он даже не знает, на каком языке говорить? На каком языке здесь вообще говорят? На каком-нибудь итальянском диалекте? И, наверное, на турецком. Некоторые турки говорили по-немецки, но он сомневался, что немецкий или английский будут ему хорошими помощниками на улицах Венеции.

Улицах? Здесь их вообще может не оказаться. Ему потребуется лодка или деньги, чтобы ее нанять. У него осталось несколько богемских крон, но может статься, что они здесь не в ходу.

Вдруг его осенило: он не знает, где его одежда, а следовательно, есть ли у него деньги и сохранился ли его «компас». Сердце у него оборвалось, он, как безумный, оглядел комнату в поисках своей одежды. К великому облегчению, она оказалась в полосатом мешке под кроватью. Теперь и деньги, и «компас» были при нем.

Ну по крайней мере в этом турки проявили честность, вопреки всему тому плохому, что о них говорили.

Теперь он примерно знал, где находится Ньютон и – он очень надеялся – Ленка. Если они, конечно, живы.

Мысль о том, что Ленки может вообще уже не быть на свете, весьма портила Бену настроение. И найти Ленку сейчас для него было важнее, чем найти Ньютона. Он считал себя виноватым за все те неприятности, в которые она могла попасть по его милости. Ньютон же мог и сам о себе позаботиться, что о нем беспокоиться. Да и помимо всего прочего, Ленка привлекательная девчонка, и совершенно естественно, что он…

Бен прервал свои рассуждения. Когда это пришло ему в голову, что Ленка красивая? Разве вначале он не считал ее самой обыкновенной, даже совершенно непривлекательной?

Он нахмурился. Ему не понравилось, что мысли в голове рождаются сами собой без его на то позволения.

– Ну, мой юный турок, – раздался у него за спиной голос, – не совершить ли нам набег на гарем?

Он узнал голос Роберта и, обернувшись, погрозил ему пальцем:

– Лучше попридержи свой язык, неверный среди верных.

Бен заметил, что несколько человек в комнате внимательно посмотрели в их сторону. И Роберт, одетый в некое подобие домашнего халата и выглядевший не в пример чище по сравнению с тем, каким Бен видел его в последний раз, тоже заметил обращенные в их сторону взгляды.

– У-у-у… – протянул он. – Может, нам обоим стоит прикусить языки. Трудно понять, чем это может здесь обернуться.

– Ты только что проснулся?

– Несколько минут назад, но я в спячку впал не так быстро, как ты. Если бы они захотели меня утопить в ванной, то встретили бы яростное сопротивление. А ты же…

– А меня что, сонного мыли? – изумился Бен.

– Да уж ты заставил их повеселиться, – ответил Роберт. – Этого я от тебя скрывать не стану. Но зато посмотри на нас теперь: мы живы, одеты в роскошные одежды и пребываем во дворце самого паши…

– Да, с нами все в порядке, – перебил его Бен. – Давай-ка лучше обсудим наши планы.

– Я думаю, для начала нам надо определить, есть ли у нас земля под ногами.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А то. Я только что говорил с одним шведом. И он сказал, что разговор у короля с бей-черт-его-знает-кем состоялся не самый дружественный. По-видимому, его шведское величество неожиданно ворвался к турецкому монарху весь в грязи, крови и конском поту.

– Не может быть!

– Как раз и может! И потребовал, чтобы турок остановил вывод из города своих кораблей. Еще он требовал от него остаться и драться с русским царем. Бей отказался и стремительно покинул город сегодня утром, как и предупреждали нас янычары.

– Но янычары-то здесь остались?

– Остались и ждут, что скажет им Карл.

– Да, Хасим что-то такое говорил об этом. Когда и где состоится эта встреча?

– Да через час в этом самом доме. Вот тут-то мы и выясним, есть ли у нас почва под ногами. И вот еще что: появились кое-какие новости о русских кораблях.

– И какие же?

– Дня через три они уже могут быть в Венеции.

Бен отвернулся к окну и уставился на воду:

– И что тогда? – Все теперь зависит от того, что решится здесь через час.

– А о Ньютоне ты что-нибудь слышал?

– Да, сказки всякие про летающую лодку. Янычары взяли в осаду какой-то остров. Будто бы он там приземлился. Но, кажется, сэр Исаак прихватил с собой одну из своих эгид, сквозь которую никто к нему не может прорваться. Это все, что слышали мои уши.

– И ничего о Ленке?

– Ни единого слова.

– Я должен увидеть Карла.

– До собрания, я думаю, это невозможно.

– Ну, тогда на собрании, – проворчал Бен. – Мы должны там быть.

6

География

Петр неотрывно смотрел в окно, проделанное в полу его каюты, зачарованный красотой проплывающей под ним земли. Его поражало буквально все. Когда вдруг удавалось разглядеть тот или иной объект, от этого общая картина делалась узнаваемой. Особенно приковывали к себе внимание реки. К каждой живой реке обязательно примыкали две или три мертвые – эти заброшенные каналы представляли собой призрачное подобие рек, в которых то там, то здесь еще стояла вода, но в большей части русла осушили, перекопали и засеяли. Селения и поля тянулись вдоль воды и тоже напоминали своего рода каналы.

Он знал, что реки время от времени меняют свои русла, особенно после больших наводнений и сноса плотин. Но наблюдение этих картин с высоты заставляло понимать, что смена русла не просто некая случайность, а процесс, повторяющийся неизменно и регулярно с самого первого дня творения. Ему захотелось узнать, что же сталось со старыми городами, некогда располагавшимися вдоль этих мертвых рек. Исчезли люди вместе с городами или переселились на новые места? Он прищурился, размышляя, какой из всего этого можно сделать вывод.

«Вот где должна поработать научная мысль, – подумал он, – воздушные корабли открыли ворота в мир непознанного». Практической стороной дела могло бы стать составление новых карт, а с хорошими картами можно и войну легко выиграть, и границы правильно устанавливать, и торговые пути прокладывать. А с точки зрения познания чудесного, так здесь и вообще не существует пределов. Про себя он решил, что создаст отдельную коллегию философов, целью которых будет изучение Земли с воздуха. И он улыбнулся, представив исследовательский корабль, который он построит, и те уголки Земли, куда он отправится, – на самый край света, а возможно, и дальше. И в историю царь Петр войдет не просто как первый император России, но и как отец науки Нового времени.

Стук в дверь прервал его мечтания.

– Войдите, – сказал царь.

Дверь открылась, и вошел человек лет тридцати, с серыми глазами, его округлый, мягкий подбородок скрывала рыжеватая двухнедельная щетина.

– Входи, капитан Андроков, – тихо сказал Петр.

– Благодарю, господин капитан.

Петр уселся в кресло и указал на такое же напротив:

– Присаживайся.

Капитан Андроков сел, лицо его выражало беспокойство.

– Капитан, ты хорошо служил мне и России. Особенно я запомнил смелость, проявленную тобой в Пруссии.

– Благодарю вас, господин капитан.

– Я уверен, что ты любишь свою страну.

– Надеюсь, я не давал вам повода в этом сомневаться, господин капитан.

Петр почувствовал раздражение, и лицо его судорожно дернулось, отчего раздражение только усилилось. Как он ненавидел этот свой недостаток! Когда он вновь заговорил, голос его уже не был тихим и спокойным, как вначале:

– Так зачем же ты, Илья Михайлович Андроков, отпустил бороду?

Страх отразился на лице Андрокова: то ли вопрос царя его напугал, то ли его раздражение.

– Отвечай! – возвысил голос Петр.

– Господин капитан, священник говорит…

– Ах, священник говорит! А скажи-ка мне, Илья Михайлович, кто царь?

– Вы, господин капитан.

– Так кто стоит над всеми священниками и самим патриархом? Кому они подчиняются?

– Вам, сударь.

– Мне! И никому другому! – Петр ударил себя в грудь.

– И, господин капитан, простите меня… но еще Богу.

– Богу?! И ты что думаешь, что Всемогущему Богу есть дело до твоей бороды? Хм. Ты что, и в самом деле так думаешь? Ты что, жить без нее не можешь? Или Бог от тебя отвернется по причине отсутствия у тебя бороды?

Андроков совсем смешался:

– Сударь, так то ж старый русский обычай. А священник говорит, что мы должны держаться обычаев наших отцов и дедов.

– Патриарх, капитан, страдает оттого, что он не царь, а священники слезы горькие льют, что их в губернаторы не пожаловали. И вот когда ты слушаешься их и поступаешь так, как они тебе велят, то делаешься пешкой в их игре. Ты глупо себя ведешь. Все эти старые обычаи держат нас в темноте, на задворках Европы. И попам выгодно держать людей в темноте, потому что темными и забитыми куда как легче управлять.

Мышцы лица опять предательски дернулись, и он замолчал, чтобы вздохнуть поглубже.

– Послушай меня, дурачина, – снова заговорил Петр. – Ты думаешь, твоя борода – пустяк? Ты отпустил ее и тем самым просто выказал свое благочестие? Но это не так. Твоя борода сделала тебя моим врагом. Это Богу безразлично, есть у тебя борода или нет, а царю России это не безразлично. В моих глазах это означает, что ты вступил в сговор со староверами, которые до сих пор оплакивают стрельцов. Ну а стрельцов-то ты, конечно же, помнишь. Тоже мне, возомнили, что они лучше царя знают, как надо управлять страной. Неужели ты был совсем несмышленышем и не видел, как летели их отрубленные головы?

У Андрокова вконец сдали нервы, он потупился, не в силах выдержать взгляд царя.

– Видел, ваше величество, – пробормотал он. – Мой отец водил меня смотреть казнь.

– Ну, вот и хорошо. А теперь послушай меня, капитан Илья Михайлович, у меня есть к тебе вопрос поважнее предыдущего.

– Слушаю, господин капитан.

– В этом нет ничего страшного, – сказал Петр, кладя на стол кожаный футляр. Он открыл его, внутри лежала бритва. – Скажи мне, чего ты желаешь: жить и служить России или отправиться к стрельцам в ад?

Капитан расправил плечи и снова поднял глаза на Петра:

– Я не трус, господин капитан.

– Так я и не говорю, что ты трус. Я, кажется, спросил тебя совершенно о другом, вот и хочу на то, другое, услышать твой ответ.

Капитан помолчал, затем кивнул:

– Я ошибку совершил, господин капитан, простите мне мою бороду.

– Ну, хватит, – мрачно сказал Петр, поднимаясь с кресла. Андроков напряженно наблюдал, как царь взял в руки блестящее лезвие и направился к нему.

Петр был хорошим плотником, а вот цирюльником – увы, и к концу процедуры лезвие сделалось красным от крови. Петр отошел в сторону, полюбоваться плодами своего труда, на лице его отразилось удовлетворение. Порадовало его и то, что за все время бритья Андроков не издал ни единого звука.

– Вот теперь хорошо, – сказал он, вытирая окровавленную бритву. – Но если ты отрастишь хоть двухдневную щетину, я сбрею ее вместе с твоей головой. Ты понял меня?

– Да, господин капитан.

– А сейчас можешь идти.

Андроков поднялся. Из порезов, оставленных на его лице царской бритвой, сочилась кровь. Но теперь у него не было бороды, и царь торжествовал. За Андроковым закрылась дверь. Петр подошел к шкафу, достал откупоренную бутылку бренди, налил и выпил. В животе сразу сделалось тепло, а оттуда тепло стало медленно растекаться по всему телу.

Староверы снова набирали силу, он больше не мог закрывать на это глаза. Вот уже несколько лет он все собирался упразднить главенствующее положение патриарха, но разразившаяся небесная катастрофа смешала планы. А затем начались сражения и полностью поглотили его внимание. Сейчас же он понимал, что промедление обернулось его ошибкой. Когда офицеры, которым он безусловно доверял, начали отпускать бороды, эта ошибка стала очевидной.

– Я слишком долго воевал, – пробормотал он, – слишком долго.

– Великий царь, делай то, что должен делать, – прошептал голос.

Петр налил себе еще бренди, его тяжелый взгляд остановился на янтарного цвета жидкости. Он редко видел ифрита наяву, но говорил с ним довольно часто.

– Мой долг, – сказал он, – вернуться назад, к своему народу. Если я отвернусь от него надолго, староверы повыползают из своих нор и, как ядовитые змеи, начнут жалить меня.

– Но, великий царь, зимы становятся все холоднее и холоднее. Северные районы превратились в необитаемую снежную пустыню.

– Мои философы изобрели новые алхимические печи, которые будут обогревать людей в самых холодных районах. Что касается меня, то я никогда не покину Санкт-Петербург, а это вселяет надежду и веру в мой народ. Наука поможет нам переносить суровые зимы, наука и российское везение, но не война.

– Но народ должен что-то есть. На мерзлой земле пшеница не растет.

– Мне это известно, – кивнул Петр. – Но сейчас у нас есть Польша, Богемия, и в эту самую минуту, когда мы с тобой беседуем, мои войска занимаются объединением Франции. И в этих странах похолодало, но русские крестьяне смогут выращивать зерно на этих землях. После Венеции я со своими воздушными кораблями навещу Францию и быстро закончу там все дела. И я на время остановлюсь. У меня есть выходы к морям, порты, заключен союз с турецким султаном. Но больше всего меня радует то, что я наконец-то уберу с дороги этого проклятого шведского короля, что все время путается у меня под ногами.

– Но, великий царь, зимы будут из года в год все холоднее и холоднее.

– Ты что, оракулом сделался? – закричал Петр.

– Нет, великий царь, но нам известны те науки, о которых вы, люди, даже не знаете.

Царь покачал головой.

– Прежде чем затевать новую войну, я должен дать своим солдатам возможность отдохнуть и залечить раны. Нам нужен отдых. И я не могу подставлять спину старообрядцам. Вы, обитатели эфира, многое знаете, но вы не знаете, что значит быть царем.

– Знаем, и даже больше, чем ты думаешь. Я могу помочь тебе со старообрядцами.

– Что? – удивился Петр.

– Каждый раз, когда ты видишь мой внешний облик, ты чувствуешь неловкость.

– Да, потому что ты похож на святого.

«Я бы сказал – подумал Петр про себя, – ты им прикидываешься».

В самый первый раз ифрит предстал перед ним в облике ангела, но Петр никогда не верил, что он ангел. А после того как наука дала точное определение природы его «друзей», он стал называть их ифритами. Однако он понимал, что называет их этим именем еще и потому, чтобы не принимать их ни за ангелов, ни за святых. Но более всего пугала его мысль, что староверы могут оказаться правы все, что он, Петр, делал, было неправильно, ложно.

– Продолжай, – проворчал царь.

– Когда я в первый раз пришел к тебе, я назвался ангелом, – сказал ифрит. – И я не обманывал тебя, потому что так я назывался в прошлом.

– Я догадался об этом.

– Я являюсь тебе в облике ангела или святого не потому, что мне гак вздумалось, и не потому, что я боюсь испугать тебя своим настоящим обликом. Все значительно проще. Когда-то давным-давно твой народ ошибочно воспринимал нас за святых посланников вашего Бога. В действительности же наш внешний облик не похож на ваши иконописные лики. Это они на нас похожи.

– Я начинаю понимать, – вздохнул Петр. Он почувствовал, что где-то в глубине души исчезло напряжение. Ну конечно же, староверы, эти легковерные глупцы, ошибались на их счет. – Но как это может помочь мне?

– Допустим, что святые вновь появятся на земле. Допустим, что они совершат парочку чудес, которые так любит народ.

– До меня уже доходили слухи о таких явлениях, – сказал Петр с некоторой подозрительностью в голосе. Он потихоньку начал изучать эти явления, подозревая, что творение «чудес» не обошлось без использования научных устройств.

– Эти слухи не мы распускали, – заверил его ифрит, – но если бы мы этим занялись, то побеспокоились бы о том, чтобы святые говорили только то, что сам царь пожелал бы сказать.

Петр нахмурился.

– Это хорошая мысль, – согласился он. – Но я не хочу играть на суеверии народа, он от этого разумнее не станет, напротив, еще глубже утонет в беспросветной глупости.

– Люди очень медленно меняются, великий царь. Но если ты хочешь взять верх над староверами, то ты должен победить их в этом поединке их же собственным оружием.

Петр почувствовал, как по его лицу вновь пробежала судорога.

– Действуйте, но только очень осторожно, – сказал он, – очень осторожно. Староверы и так уже утверждают, что я во власти нечистого. Если откроется, что под личиной вновь явившихся «святых» прячутся лишь мои бесовские слуги.

– Ни один человек, чьи глаза видят святого, не станет думать, что перед ним сам дьявол, – перебил его ифрит. – Никто не захочет мириться с мыслью, что его одурачили. Уж что-что, а эта человеческая черта нам очень хорошо известна.

– Важно знать, – тихо сказал Петр, – что они предпримут, когда поймут, что их одурачили.

– Здесь не о чем беспокоиться, великий царь. Мы не будем спешить, коль ты того не хочешь, и мы будем в точности исполнять твою волю. Я не утверждаю, что мы изучили человеческую природу так же хорошо, как и ты.

Петр вздохнул, допил бренди и встал. Его ждали неотложные дела.

– Спасибо за совет, ифрит. Как всегда, он дельный. Возможно, тебе даже удастся лучше понять человека, потому что ты сам не человек.

– Великий царь, ты льстишь мне.

– Не думаю. А теперь позволь откланяться.

– Я приду потом, великий царь.

Но, выйдя из каюты, Петр чувствовал – это чувство никогда его не покидало, – что ифрит всегда и повсюду его сопровождает. И он не мог понять, раздражает его это постоянное присутствие или, напротив, успокаивает.

– Вы не сказали, что мы сразу же должны будем вступить в бой. – Адриана сквозь дымок, поднимавшийся над чашкой горячего кофе, посмотрела прямо в глаза Василисы Каревой.

– То, что нас ожидает в Венеции, нельзя в полном смысле назвать боем, – ответила Василиса. – Разве существует такое оружие, которое может с земли достать наши корабли?

– А как же вы планируете взять город? – спросила Креси. Она сидела за небольшим столиком, опершись на него локтями, опустив подбородок на сцепленные пальцы рук. – В Праге, насколько я поняла, у вас были силы, которые на земле поддерживали вашу воздушную атаку. В Венеции, кажется, все обстоит иначе. Наземные войска не успеют подойти туда одновременно с прибытием воздушных кораблей, да и в любом случае на входе в город им пришлось бы преодолевать довольно большой участок воды. Это наталкивает на мысль, что кораблям придется там приземлиться, чтобы высадить солдат.

Слабая улыбка скользнула по лицу Каревой:

– В Праге мы вынуждены были действовать предельно осторожно. Не стоит забывать, что там в то время находился сэр Исаак Ньютон со своим учеником, и они могли преподнести нам какой-нибудь неприятный сюрприз. К счастью, этого не случилось. Но вы очень проницательны, мадемуазель. Как только Венеция прекратит сопротивление – или мы заставим ее это сделать огнем с воздуха, – корабли приземлятся и высадят войска. Но наш корабль останется в воздухе, уверяю вас, на безопасной высоте. Прага была хорошо защищена, и все же мы не потеряли там ни одного корабля. Венеция вообще не имеет никакой защиты. Надеюсь, я рассеяла все ваши сомнения и страхи?

Креси позволила себе слегка улыбнуться:

– Мой опыт подсказывает, что неожиданный поворот событий и есть суть войны.

Карева рассмеялась:

– Это есть суть самой жизни, мадемуазель.

– У моего мальчика еще слишком мало жизненного опыта, – язвительно заметила Адриана. – Я бы хотела, чтобы он подольше задержался на земле.

– Вы считаете, что были в большей безопасности, когда плутали по незнакомым землям в окружении одичавших солдат?

– Нет, не были.

– Ну, вот видите, поэтому я советую вам не воспринимать нашу маленькую кампанию в Венеции как некое опасное предприятие, угрожающее вашим жизням.

– Как это следует понимать?

– Пока царь выказывает вам свое расположение. Но в дальнейшем оно будет зависеть от ваших действий. Если в предстоящем сражении вы покажете свое стремление и свою способность помогать нам в достижении…

– Я думаю, что мы воздержимся от какого-либо участия в предстоящем сражении, – нахмурившись, сказала Креси.

– Конечно, вы будете находиться над разворачивающимися на земле событиями и в совершенной безопасности. Но вы должны будете сыграть свою роль в тех великих свершениях, которые мы взялись осуществлять. Я со своей стороны заставлю всех подвластных мне malakim служить этому великому делу. Вы… – Она на мгновение замолчала, и Адриана пыталась разгадать то выражение, что промелькнуло на ее лице и тут же исчезло. Было ли это восхищение или ревность? – Наши войска все никак не могут успокоиться, – вновь заговорила Карева, – после того, как вы остановили ту первую атаку. Даже я не могу разгадать, как вам это удалось. Но если бы вы могли сделать нечто подобное для нас в Венеции, это было бы вашим первым шагом в завоевании истинного расположения царя.

– Понимаю, – осторожно сказала Адриана, поставив на стол чашку с кофе. Казалось, целую вечность она не пила сей божественный напиток. – Благодарю вас за совет, мадемуазель Карева. Обещаю вам хорошенько его обдумать.

– Я очень на это надеюсь. Я была бы рада, если бы по прибытии в Венецию вы действовали со мной заодно.

Спустя несколько часов после того, как ушла Карева, раздался стук в дверь.

– Кто там? – спросила Адриана.

– Это я, Эркюль, – послышался приглушенный голос.

– О! – с некоторой горечью воскликнула Адриана. Она даже перестала ждать его. – Креси…

Креси понимающе кивнула:

– Знаю, знаю. У меня дела на час-другой, мне надо отлучиться.

– Спасибо, – сказала Адриана, беря ее за руку.

Креси прямо посмотрела на нее, и легкое сострадание мелькнуло в ее глазах. Она наклонилась и поцеловала Адриану в лоб.

– Все хорошо, – сказала она твердо.

С этими словами она открыла дверь и прошла мимо Эркюля, даже не взглянув на него.

Он посмотрел ей вслед, подняв брови, и удивленно пожал плечами, затем окинул взглядом каюту.

– Вы неплохо устроились, – заметил он.

– Да, – ответила Адриана.

Она подошла к нему, очень осторожно взяла его за подбородок, повернула его голову к себе и прижалась губами к его губам. Он страстно ответил на ее поцелуй, она на секунду оторвала губы, чтобы и ее не захватила та же страстная волна желания. Она желала не столько плотского удовлетворения, сколько ощутить тепло человеческого тела, забыться в ритме движений, дарующих наслаждение.

Он легонько отстранил ее, когда она начала расстегивать его камзол.

– Что? В чем дело? – спросила она, заглядывая в его глаза, вдруг сделавшиеся очень серьезными.

– Я вызвался при высадке войск возглавить один из отрядов, но я думаю, ты должна благословить на это дело наших ребят.

– Эркюль, в какую глупость ты ввязываешься?!

Он тяжело вздохнул, отошел к иллюминатору и уставился в него:

– Мне нужно что-то срочно предпринять, чтобы доказать царю свою благонадежность. В противном случае…

– Так, понятно. С тобой Карева успела поговорить.

– Адриана, тебе подвластны те силы, которые мне недоступны, которые я не понимаю. Твою пользу и значимость невозможно не признать. Я же – простой солдат, один из очень многих.

– Если я в безопасности, то и тебе ничего не угрожает, – сказала Адриана.

Он нахмурился:

– Быть при тебе сторожевой собакой или попугаем, который передает твои приказы охраняющим тебя солдатам? Я претендую на большее, моя дорогая. Я должен быть смелым и самостоятельным, чтобы найти себе достойное место при царе.

– Какая и кому будет польза от тебя, Эркюль, если ты погибнешь?

Он повернулся и посмотрел на нее тяжелым пристальным взглядом.

– Я и об этом подумал, и это не имеет значения.

– А мы? Мы тоже не имеем значения?

– Да, Адриана, мы… Что говорит тебе твое сердце обо мне? Ты любишь меня?

– Это несправедливо, Эркюль. Раньше мы никогда не заводили с тобой разговор о любви. Что влекло тебя ко мне? Разве любовь? Я думаю, что нет.

– Да, вначале это была не любовь, – признался он. – Наверное, не любовь. Но теперь я чувствую ее в своем сердце. А что ты чувствуешь?

В груди у нее все сжалось, и она едва смогла выговорить:

– Защиту и поддержку. Счастье. Я нашла очень, очень дорогого мне друга.

Он кивнул и вновь отвернулся к облакам, плывущим за стеклом иллюминатора.

– Но не любовь? – грустно произнес он.

– Но откуда я могу знать, что такое любовь? – воскликнула Адриана. – И почему ты завел этот разговор как раз перед самоубийством?

– Ты совсем не веришь в меня.

– Эркюль, я верю в тебя. Но все, кто любил меня… и особенно те, кого любила я, оставляют меня.

– Николас не оставлял тебя. Он умер, чтобы ты жила. – Эркюль усмехнулся. – Так же жертвует ради тебя и Креси.

– Не надо ревновать меня к Креси.

– Она же меня ревнует. А это верный признак, что нужно обменяться любезностями.

– Достаточно, Эркюль д'Аргенсон. Вы зашли слишком далеко.

Он горько рассмеялся:

– Боюсь, что да. И поверь, чувствую, что совершил глупость. Я всегда считал себя кавалером и искусным любовником, в каком-то смысле даже распутником, и вот я сам попался в сети…

– Попался в сети? – Адриану его слова так возмутили, что она перешла на крик. Она сделала усилие, чтобы успокоиться и прийти в себя. – Уверяю вас, мсье, вас никто не залавливал в сети, и подозреваю, никакой любви вы ко мне не питаете. Вы и я вместе преодолевали трудности, чтобы выжить. И в объятиях друг друга мы искали только ощущение жизни, и мы его находили. Вы приняли это за любовь, но как только несчастья будут позади, как только наступит мир и покой и у вас появятся время и возможности ухаживать за другими женщинами, вы переменитесь ко мне.

– Я так и знал, что ты не веришь мне.

– Боже мой, да ты искажаешь смысл моих слов! – выкрикнула Адриана.

Он опустил голову и долго так стоял.

– Простите, мадемуазель. Я не то сказал.

Она овладела собой, подошла к нему и робко взяла его за руку.

– Не делай этого, Эркюль. Я достаточно люблю тебя, чтобы испытать боль, увидев тебя мертвым.

Он повернулся к ней.

– Я должен думать о своей судьбе, – сказал он. – У меня нет твоей любви, поэтому я должен думать о своем продвижении по службе.

– Обманщик! Ты бы думал о своей карьере независимо от того, люблю я тебя или нет.

Он улыбнулся так, словно его рот искривился от боли:

– Ты хорошо меня знаешь. Но сомневаешься, люблю ли я тебя.

– Хватит говорить на эту тему, – остановила его Адриана. – Больше ни слова.

– Хорошо, не буду, если ты не будешь пытаться отговорить меня от участия в сражении.

– Думаю, я сказала все, что могла.

– В таком случае, мадемуазель, позвольте откланяться.

– Ты приходил только ради того, чтобы сообщить о своих планах? Когда ты меня целовал, мне так не казалось.

– Виной тому ваши чары, мадемуазель, я теряю разум, когда вижу вас.

– В таком случае, может быть, вам его стоит потерять сейчас?

Он печально усмехнулся:

– Кем-то было сказано, что только разум отличает человека от животного. Зачем же вы просите меня превратиться в животное?

– Не навсегда, всего лишь на один час.

– Я думал, вы рассердились на меня.

– Рассердилась и продолжаю сердиться.

– Ну, тогда…

– Это будет вашим наказанием, – просто сказала Адриана. – Когда ты найдешь смерть, к которой так глупо стремишься, я хочу, чтобы ты, отправляясь в ад, пожалел еще и об этом.

– Мадемуазель… – начал он, а она стала расстегивать камзол, затем рубашку, прижалась губами к его обнаженной груди. – Мадемуазель! – повторял он, но уже совсем другим голосом.

Она перешла к пуговицам на его бриджах.

– О Боже, – простонал он, – как ужасен твой гнев!

Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Вы едва вкусили его, – выдохнула Адриана и толкнула его на постель.

Она одним движением скинула через голову свободное платье, подаренное ей Каревой, и всем телом прижалась к нему, испытав настоящий шок, когда ее грудь коснулась его груди, мурашки побежали по коже. Она покрывала его поцелуями, пока он стаскивал с себя через голову наполовину расстегнутый камзол.

– Адриана… – шептал он.

Она замерла.

– Только не говори о любви! – предупредила она. – Тебе позволено только отрицать, что ты любишь меня.

– Я… я… – Он уже не мог говорить.

Она целовала его, поднимаясь все выше и выше, пока не коснулась губами мочки его уха.

– Говори, что не любишь меня, – прошептала она. – Говори.

– Мадам, – проговорил он, задыхаясь, – я буду презирать вас, если вы будете продолжать.

– Повтори еще раз, – попросила Адриана.

– Ненавижу тебя.

– Хорошо, очень хорошо.

Наконец она нашла забвение, погрузившись в размеренный ритм движения тел и набирающую силу страсть. Но потом, когда Эркюль поцеловал ее и ушел той дорогой, которую он сам себе выбрал, она вдруг обнаружила, что не чувствует радости от намерения продолжать свой путь в одиночестве. И тогда она сделала то, чего уже давно не делала: она сложила перед собой ладони и принялась молить Бога, чтобы он сохранил Эркюля, не отнял у него жизнь в предстоящем сражении. Она открыла для себя, что верит в то, что Бог услышит ее, но не верит, что Он исполнит ее просьбу. Взволнованная, она устремила взгляд через иллюминатор на небо. Невидимое солнце, клонясь к закату, кроваво-красным светом залило облака и, уходя, медленно отдавало землю во власть мертвенно-серых сумерек.

7

Диван

Бен придирчивым взглядом осматривал свое отражение в зеркале, проверяя, ладно ли сидит на нем заморская одежда. Голубой халат с шитым золотом цветочным узором очень нравился ему и цветом, и рисунком, но он на нем как-то некрасиво топорщился. И шаровары его смешили. А шапку он вообще решил не надевать, а держать в руках. Во-первых, потому что она выглядела совершенно глупо в сочетании с турецким костюмом, а во-вторых, потому, что он совершенно не знал турецкого этикета – перед кем снимать головной убор, а перед кем и не обязательно.

Еще несколько раз поправив на себе одеяние, Бен наконец пожал плечами, размышляя, что подумал бы его отец, завидев, как он вертится и прихорашивается перед зеркалом. Что бы он о нем подумал? Неужели из всего того, чему учил его родитель, он позабыл все? Неужели за три года он успел скромность, честь и доброту променять на тщеславие, лицемерие и гордыню? Что же осталось от сына Джошуа Франклина? Осталось ли в нем хоть что-нибудь достойное отцовского уважения, если, конечно, отец еще жив?

Бен в последний раз взглянул в зеркало, и на мгновение ему показалось, что незнакомец в зеркале скривил рот и небрежно усмехнулся. Бена затрясло от неприятного ощущения, и ему захотелось бежать прочь. Бостон, который был городом из какой-то другой жизни, чем-то далеким и несуществующим, вдруг стал реальностью, а вся его восточная одежда и все восточное убранство комнаты превратились в призрачный мираж.

Но он придал лицу суровое выражение и отогнал неприятные мысли и видения. Бен любил своего отца, и было время, когда он уважал его. Но отец жил примитивной жизнью, руководствовался той философией, которую еще как-то можно было стерпеть в старые добрые времена, но сегодня такой не место, особенно она чужда тем, кто стремится к процветанию. Совершенно очевидно, что смирение – это не то наследство, которое следует принимать от своих родителей, и Бог – если он вообще существует – не следит пристальным взглядом за Беном Франклином с одной лишь целью – наградить его за добродетель или наказать за прегрешения. В те дни, когда он так стремился быть добродетельным, причинял людям больше зла, нежели добра. Сейчас он уже хорошо знал, что чувство здорового эгоизма по сравнению с притворным намерением творить добро куда более привлекательная и честная вещь и к тому же менее опасная для окружающих.

Он очень хотел спасти Лондон, но ему это не удалось – что ж, видно, это было не в его власти. Он очень хотел спасти Прагу, но и это ему не удалось – пусть так. Он начал было помышлять о том, чтобы спасти Венецию, но потом эта мысль показалась ему совершеннейшей глупостью. Чего же он хочет на самом деле? Хочет по-настоящему?

И Бен понял. Наконец честно признался самому себе, чего он желает: заполучить тетради Ньютона и Ленку, а потом на одном из английских кораблей убраться куда-нибудь подальше отсюда. И это не его забота, что станет с Ньютоном, с Венецией, с Карлом Двенадцатым. Его это совершенно не касается. Он с Робертом и Ленкой, в безопасности, полном здравии и в придачу с его талантами и способностями, очень скоро обустроятся и заживут на славу. Пусть все прочие идеалисты с благими намерениями роют могилы себе и ближнему. Он улыбнулся, потому что незнакомец в зеркале вновь стал самим собой. И они вместе с этим отражением удивились и порадовались его мудрым рассуждениям и виду зрелого мужчины.

Не успел он отойти от зеркала, как в комнату вошел Карл. Король выглядел измученным, хотя и был в чистом кафтане синего цвета с желтой отделкой.

– Как поживаете, мой друг? – спросил король.

– Не так уж… э-э-э… плохо, ваше величество, – ответил Бен.

– Хорошо. Вы должны быть на совете. У меня есть для вас более подходящий костюм, я пришлю его вам, чтобы вы могли произвести подобающее впечатление.

– Благодарю вас, ваше величество. Но я бы хотел кое-что обсудить лично с вами.

– Но только быстро. Нам пора идти.

– До вас, вероятно, дошли слухи, что сэр Исаак высадился где-то здесь недалеко и ждет разговора с вами.

– Да. С этим человеком нелегко иметь дело. Я приказал, чтобы его доставили ко мне, но он отказался покидать свое убежище и настаивает на том, чтобы я к нему пожаловал. Но видит Бог, у меня нет времени наносить визиты.

– Смею ли я предложить отправиться к нему вместо вас? Я очень хорошо знаю его характер.

Карл нахмурился:

– Если все пойдет хорошо, то я дам бой, который и планировал дать, а если нет, то мне придется пуститься в постыдное бегство. Но в любом случае, Бенджамин, мне нужно, чтобы вы были рядом со мной, поскольку вы единственный человек, которому я доверяю и который может мне посоветовать, как противостоять всем этим научным изобретениям русских. И я повторяю, у нас нет времени, чтобы увещевать вашего старого учителя. У меня лопнуло терпение возиться с сэром Исааком. Если он не образумится, то я прикажу в пух и прах разнести остров, на котором он прячется. Я сделаю это для того, чтобы в случае победы русских он ничем не смог бы им услужить.

– Ваше величество, я могу вразумить его.

– Но у меня для этого не осталось времени. Я уже сказал, если диван решит принять бой, то вы мне будете очень нужны.

– Ваше величество…

– Достаточно пустых разговоров. Подумайте о себе, мистер Франклин. Как Петер Фриск я терпел ваше дерзкое поведение, но сейчас у меня нет никаких намерений спускать вам это с рук. Если все пойдет хорошо и мы разобьем русских, то тогда – обещаю – я прислушаюсь к вашим личным пожеланиям. А если нам не повезет, уже будет не важно, жив Ньютон или мертв, мы должны будем мгновенно исчезнуть отсюда. – Тень улыбки мелькнула на его лице. – Уверяю вас, мой юный друг, времена королей еще не прошли, как бы вы того ни желали. А сейчас мы должны отправиться на совет.

Бену ничего не оставалось, как почтительно склонить голову.

Зал дивана гудел: под его сводчатым потолком собралось не менее сотни человек, и все, не умолкая, говорили. При входе стража обыскала их – не вооружены ли они. Бен не сопротивлялся и не возмущался, а только изумленно таращил глаза. Для него слово «совет» означало много большее, чем просто зал, полный хорошо одетых людей, кричащих и толкающих друг друга.

Когда в зал вошел Карл и начал пробираться сквозь толпу собравшихся людей, волнение усилилось. Бен, Роберт и Хасим шли, ни на шаг не отставая от короля, в противном случае их бы оттеснили и затолкали.

– Я буду вам переводчиком, – сказал Хасим. – Предупреждаю: здесь нельзя пускать в ход кулаки. Можно только пинаться.

– Пинаться? Как это?

Но в этот момент поднялся неистовый шум – вошла какая-то небольшая группка людей под предводительством невысокого человека в огненно-красных шелковых одеждах. Он поднял вверх руки, и в толпе завопили:

– Рива!

И хотя Бен не знал, что означает это «рива» – имя, титул или же какое-то оскорбление, – ему было совершенно очевидно, что этот человек здесь хорошо известен и именно на нем, а не на Бене, сосредоточилось внимание толпы. Бен принялся изучать спутников этого невысокого человека, двоих из них он узнал в лицо. Их появление, да еще вместе, сразило его, как выстрел в голову. Первым шел Коттон Мэтер, священник из его родного города, а за ним – Черная Борода, пират.

Неожиданно ноги у него стали, как ватные, и он испугался, что вот сейчас с ним снова сделается горячка, из которой он только что выбрался, или, что еще хуже, он сойдет с ума. Бен схватился за плечо Роберта, чтобы не упасть и не утратить связь с реальностью. Но в этот момент Роберт так заорал, что перекрыл шум толпы:

– Дядя!

И рванулся сквозь толпу в сторону Мэтера и Черной Бороды. Бен, превозмогая шум в голове, бросился за ним следом. Они все сошлись в том самом месте, где было возвышение, на котором стояли Карл и командир турецких солдат (наверное, отец Хасима), что встретил их в первый день на въезде в город. Рива со своей командой поднялся к ним на возвышение, и толпа взревела.

– Дядя! – вопил в свою очередь Роберт, и тут человек в красном английском камзоле оглянулся, и лицо его от изумления вытянулось.

В следующую секунду эти двое бросились друг другу в объятия. Бен остался стоять на своем месте, пытаясь сообразить, что здесь происходит. Черная Борода нахмурился, глядя на двух обнявшихся, а затем его взгляд упал на Бена. Его глаза вспыхнули и удивленно расширились, но пират тут же отвел их в сторону, будто ничего особенного не заметил.

Бен облегченно вздохнул. Тич его не узнал. И это очень хорошо, потому что, когда они виделись в первый и последний раз, три года назад, он обманул пирата и отправил его плыть по морю в дырявой лодке. И это было справедливо, потому что до этого пират дважды пытался его убить, но Бен отчего-то сомневался, что Эдвард Тич придерживается того же мнения, что и он, скорее всего, не видит справедливости в поступке Бена.

Но за прошедшее время Бен вырос на целую голову, и черты его лица изменились, и одет он совсем по-другому. Может, благодаря судьбе Черная Борода его действительно не узнал. Но конечно, когда придет время официального знакомства – а оно обязательно придет, судя по тому, с каким воодушевлением Роберт и человек в красном камзоле что-то кричат друг другу на ухо, – вот тогда-то и грянет гром среди ясного неба.

Пока, к счастью, гроза прошла стороной, ее отголоском громовой голос Карла неожиданно вознесся над гудящей толпой.

– Братья! – выкрикнул он по-немецки, и стоявший рядом с ним человек, с такой же луженой глоткой, как и у короля, выкрикнул то же самое, но уже на свистяще-шипящем турецком языке. – Янычары! Воины, равных которым не создавал Всевышний на земле, вы не оставите своего шведского друга в беде, вы защитите его!

Человек тридцать в шведских желто-синих камзолах встретили его речь неистовыми криками, в воздух поднялся лес рук со сжатыми кулаками. Рев в зале стоял оглушающий.

Каким-то чудом Карлу удавалось его перекричать.

– Мы все знаем, зачем мы здесь собрались. Чтобы решить нашу судьбу и судьбу нашего города – Венеции. Чтобы решить, как будут жить наши жены и дети, как будет процветать торговля.

Человек из толпы бесцеремонно перебил шведского короля. Стоявшие за его спиной люди, видно, его сторонники, принялись что-то скандировать.

Хасим нагнулся к самому уху Бена:

– Он говорит, что король Карл печется о своей собственной судьбе, а не о судьбе Венеции. Он говорит, что опасность угрожает только Карлу. Якобы Карл хочет, чтобы янычары оказали открытое неповиновение султану только ради своих интересов, а не интересов Венеции. Они кричат: «Убирайся в Швецию, Железная Голова».

Неожиданно к общему гвалту добавились крики боли, и тут Бен понял, что имел в виду Хасим под словом «пинаться». Группа противников Карла, которая только что спокойно стояла, вдруг запрыгала-заплясала на месте: шведы и поддерживающие короля янычары яростно молотили их ногами по щиколоткам и голеням, если те не успевали увернуться, отдавливали им ступни. Один упал, и его принялись бить ногами по ребрам, голове.

Выступающие будто не замечали происходящего побоища, и еще один турок перекричал остальных:

– Он говорит, что Карл хочет втянуть нас в войну, в которой мы не можем победить, он хочет, чтобы мы дрались с джиннами и пери, с летающими кораблями, и все только ради своей гордыни, – перевел Хасим. – Он спрашивает, кто заплатит нам за это. Раньше нам жалованье выдавали бей и султан. А будет ли Карл платить? Покроет ли он все наши потери в войне с русскими демонами?

Карл взметнул вверх сжатые кулаки, и, будто повинуясь одной лишь его силе воли, столпотворение стихло. Возможно, усмиряюще подействовали его гордая осанка солдата и лицо короля, выражающее надменную ярость.

– Я вижу, как трясутся ваши поджилки, я слышу речи робких женщин! – выкрикнул Карл. – Где те янычары, что взяли неприступный Константинополь? И те, что плыли в реках собственной крови к стенам Вены? Куда подевались ваша смелость и отвага сейчас? Копите монеты на бесславную старость? Хотите пожить всласть и понянчить внуков? Но что вы скажете вашим внукам, когда они спросят вас о сегодняшнем дне? Когда вы, вместо того чтобы оставаться доблестными воинами, повели себя как дряхлые старухи и позволили русским, которые разбили вас в Пруссии, взять город без малейшего сопротивления! Вы уступили им свои постели, чтобы они тешились с вашими женами и дочерьми? Что услышат о вас ваши внуки, вы, бравые янычары?

В два прыжка король оказался в самом центре толпы и изо всей силы пнул вопящего противника. Турок завизжал и упал. Его сторонники подскочили к Карлу, но ударить не посмели.

За спиной Карла стоявший на возвышении турок начал торжественную речь.

– Это мой отец, – гордо произнес Хасим. – Он говорит, что султан велел нам покинуть свои дома. Покинуть своих детей, жен, оставить дела, забыть честь. Султан должен быть пристыжен, у султана нет чести и достоинства. Может быть, и у янычар больше не осталось чести и достоинства.

Из толпы вырвался еще один голос, который утверждал, что все дела пойдут прахом, если они взбунтуются против Порты, им тогда не с кем будет торговать. В этот момент в словесный бой вступил Рива, который от имени Черной Бороды и его компаньонов заявил, что у них есть не только корабли, готовые вступить в бой, но и еще они ищут купцов, которые будут поставлять хороший товар в американские колонии.

Произошло нечто сверхъестественное: вдруг военный совет смешался с купеческим собранием, в один котел сыпались слова о барышах, смелости и отваге, торговых сделках и малодушии воинов. Казалось, уже никто не решал вопрос, воевать с русскими или нет, – обсуждали, как выгодно устроить жизнь после сражения.

Поорав так с полчаса, собрание резко вернулось к главной теме.

– Мы не можем победить их! У нас нет магов, чтобы одолеть их демонов! У них воздушные корабли, а у нас нет против них оружия! – слышались крики.

– Ну, тогда расходитесь по домам! – присоединился к хору голосов Карл. – Расползайтесь по своим норам! Я буду воевать один! Я сохраню вам ваш город, защищу ваших детей и женщин, а вы сидите и тряситесь от страха в той дикости, в которой приучил вас жить султан. Расходитесь все!

– Вот это серьезный разговор! Ты скажи, как нам надо драться? Скажи, шведский король, скажи!

Настал решающий момент, и Бен вдруг почувствовал, что сам воздух пришел в колебание, как чаши весов. Споры балансировали на грани гордости и здравого смысла. Здравый смысл говорил, что янычарам драться не надо. Гордость говорила обратное – должны. При других обстоятельствах Бен посоветовал бы им держаться здравого смысла, но, с другой стороны, если Карл вынужден будет бежать из Венеции или сражаться в отчаянном одиночестве, то тогда уж наверняка Бену никогда не видать ни Ленки, ни записей Ньютона. Их нужно убедить остаться и вступить в бой, и в этом деле важно использовать Ньютона – это ключ к победе.

Настроенный таким образом, Бен посреди немного стихшего шума во все горло закричал:

– Я знаю, как можно победить русских! Я знаю, как вести бой!

Переводчик, переводя его слова на турецкий, закричал еще громче его, и вдруг все стихло. Внимание всего собрания сосредоточилось на нем.

– Что это за мальчишка? – выкрикнул кто-то.

– Это ученик великого мага из Праги, – выкрикнул в ответ Карл. – Вы спрашивали, где маги, чтобы сражаться с демонами русских? Один из них уже стоит перед вами!

– Пусть покажет! – закричали в толпе. – Пусть покажет свои чудеса!

Неохотно Бен полез в карман поддетой под низ парадного платья эгиды, грязной, пропахшей человеческим и лошадиным потом. Вставил ключ и исчез.

Зал возопил.

Бен выждал минуту и вновь появился.

– Да это все фокусы! – закричали в толпе. – Одни фокусы! Какая от них польза?!

– Я знаю много таких фокусов! – выкрикнул Бен. – Есть много способов уничтожить воздушные корабли! Но я не могу здесь о них всех рассказать!

– Ну вот видите! Видите теперь! – закричал Карл. – Теперь только самые последние трусы могут отказаться от славной победы!

И вдруг в одну секунду толпа превратилась в беснующихся сумасшедших. Сотня людей кинулась пинать друг друга ногами.

Краем глаза Бен заметил расплывчатые очертания фигуры человека, и что-то заставило его обернуться. Взгляд уперся в зловеще улыбающееся лицо Черной Бороды. В следующее мгновение тяжелый сапог с невероятной силой ударил его по голени. У Бена затрещали кости, а пират вновь обрушил на него свой сокрушающий удар. Слишком поздно Бен сообразил, что надо бить в ответ, удар его получился слабым, потому что он еще не совсем оправился после ранения и изнурительного путешествия из Праги в Венецию верхом. Новый удар Тича сбил его с ног, и на него дождем со всех сторон посыпались удары.

Красные Мокасины был совершенно сбит с толку турецким диваном. Рива нашел для них переводчика, но у того оказался слишком слабый голос, чтобы перекричать общий гвалт, и к тому же он стоял, конечно же, рядом с Мэтером, так что Красные Мокасины практически ничего не понял из того, о чем шла речь в зале.

Да его это и не особенно интересовало – он занялся тем, что наблюдал за собравшими здесь людьми и тем, как они вели переговоры. Переговоры шли между стоявшими на возвышении – человеком в синем кафтане, как ему сказали, это был шведский король, турком и Ривой, – с одной стороны, и различными группами людей, собравшихся в зале, от имени которых, очевидно, выступали избранные ораторы. Турецкий диван резко отличался от всех тех советов, на которых Красным Мокасинам приходилось бывать и где переговоры велись неторопливо, речи произносились обдуманно, в последовательности, определенной положением говорящего.

Ему хотелось знать, кто тот парень с каштановыми волосами, с которым обнимался Нейрн, и кто тот юный ихт ахолло, которого Черная Борода не выпускает из поля зрения и который чудесным образом исчез, а потом вновь появился из хошонти – туманного облака, о котором рассказывали легенды. В конце концов Красные Мокасины все свое внимание сосредоточил на этом юноше. Рядом с ним он не заметил ни дитя Тени, ни каких иных духов, и он не мог понять, что дает ему такую силу.

Вот уж чего Красные Мокасины совершенно не ожидал – равно как и никто другой в их компании, – так это того, что Черная Борода, воспользовавшись общим беспорядком, начнет избивать этого юношу. Новый друг Нейрна бросился на выручку первым. Подлетев, он кулаком нанес удар Черной Бороде в лицо, тот зашатался. Красные Мокасины вспомнил, как их предупреждали, что в диване запрещено пускать в ход кулаки. Похоже, Нейрн не собирался нарушать этого правила и ногами отбивал удары турок, сыпавшиеся на упавшего юношу. Красные Мокасины, так и не понимая до конца, в чем тут дело, направился к юноше, чтобы помочь ему подняться.

В это время Черная Борода пришел в себя, зарычал, как зверь, и бросился на парня с каштановыми волосами. Тот стоял, не сходя с места до самого последнего момента, и, когда пират уже замахнулся, резко отскочил в сторону, изо всей силы пнул пирата по голени и толкнул его в толпу, где на него тут же роем налетели турки и принялась пинать. Черная Борода, отбиваясь, барахтался в этом живом море людей, как огромный кит. Наконец он поднялся на ноги, и оба его громадных кулака обрушились на головы турок.

В этот момент, словно из-под земли, появились вооруженные люди. Черная Борода оказался окруженным лесом алебард. Страшно ругаясь, он отпустил турка, которого мутузил. Свирепо зыркая по сторонам, Черная Борода позволил увести себя из зала. Рива что-то прошептал на ухо их переводчику, и они оба поспешили всех остальных – Нейрна, исчезающего юношу, парня, который ударил кулаком Черную Бороду, Бьенвиля и его самого – провести сквозь толпу к выходу. Красные Мокасины помог новому другу Нейрна тащить избитого юношу – тот хоть и был в сознании, но сам передвигаться не мог.

Когда они выходили из зала дивана, Красные Мокасины почувствовал, как будто кто-то вонзил ему нож в спину. Он резко повернул голову, приготовившись защищаться. На мгновение ему показалось, что он заметил крылья, блеск чешуи, сверкающие глаза, и все это видение тут же исчезло, сзади шли только Нейрн и Мэтер, а за их спинами в зале осталась сотня очень странно ведущих себя людей.

Бен поморщился от ударившего в лицо яркого солнца и, превозмогая боль, попробовал вдохнуть. С одной стороны его держал Роберт, с другой – какой-то незнакомец, который выглядел как настоящий индеец.

– Спасибо, – едва слышно пробормотал Бен, обращаясь к ним обоим.

– Не понимаю, с чего это капитан Тич на тебя набросился, – сказал человек в красном камзоле.

– Мы с Черной Бородой уже встречались… раньше, – пояснил Бен. – Я надеялся, он меня не узнает, мистер…

– Нейрн, – подсказал ему парень с каштановыми волосами, – Томас Нейрн.

– Нейрн? – как эхо повторил за ним Бен.

– Это мой дядя, – пояснил Роберт. – Ты как, в порядке?

Удивленный, Бен пробормотал:

– Кажется, ничего. Вот только больно очень.

– Дядя Томас, – сказал Роберт, – а это Бенджамин Франклин из Бостона.

– Франклин? – переспросил Мэтер. – Не родственник ли старика Джошуа Франклина и его убитого сына Джеймса?

– Сын первого и брат второго, – ответил Бен и закашлялся. – Вы меня, наверное, не помните, преподобный отец, но я очень рад встрече с вами. – Он помолчал, комок подступил у него к горлу. – Вам ничего не известно о моем отце?

– Как же не известно – известно. Сейчас он оплакивает троих своих сыновей. Сын мой, я был бы рад услышать, что же с тобой случилось.

– Я тоже был бы рад, если бы вы мне рассказали, как там, в Бостоне, – ответил Бен. – Я надеюсь, что, если Черная Борода меня не убьет, мы с вами поговорим. Куда они его увели?

– Его взяли под стражу, – сказал Хасим. – Он позволил себе в диване нанести удар янычарам руками. Это очень плохой поступок. Если захотите, с ним можно будет потом повидаться.

– Честно говоря, – сказал Мэтер, – лучше бы нам его никогда больше не видеть, но он нам нужен, без него нам не совладать с его командой. Но сейчас меня интересует другое: когда диван примет решение?

– Он его уже принял, – ответил Хасим. – Янычары будут драться.

Победная улыбка осветила лицо Бена, но последовавшие за этим слова Мэтера отрезвили его.

– Господи, спаси и помилуй нас, грешных! – взмолился священник.

8

Военные хитрости

Два часа спустя, когда их всех пригласили на совет к Карлу, у Бена все еще кружилась голова. И не оттого, что его только что хорошо отлупили, и не рана в груди была тому причиной, а рассказ американцев. Особенно его поразило описание местности, где раньше стоял Лондон. Конечно же, он знал, что комета должна была сильно разрушить город, но чтобы до такой степени… И даже известие о том, что его родители живы, не смогло сгладить потрясение.

Но мало-помалу он приходил в себя, мысли упорядочивались, и в голове вырисовывался план. Складывалось впечатление, что колонии – в равной степени английские и французские – находятся в более выгодном положении, чем Европа, которая похожа на маленький водоем, в котором плавать приходится в компании акул и барракуд. Именно в колониях человек с его способностями может добиться хорошего положения, не ставя свое благосостояние и жизнь в зависимость от прихоти какого-нибудь монарха.

Карл и глава янычар разместились во дворце сбежавшего бея, который в свое время принадлежал дожу. Дворец был красивым и величественным зданием, походил на даму эпохи европейского барокко, но в турецком платье. Когда Бена вместе с остальными американцами ввели внутрь, Карл поднялся из-за огромного стола, за которым сидели не менее дюжины человек. Среди них Бен узнал только отца Хасима и Риву.

– Господа, – обратился к ним Карл по-немецки, переводчики переводили на английский и французский, – мы должны обсудить очень важные вопросы и выработать план сражения.

Француз по имени Бьенвиль откашлялся:

– Прошу прощения, ваше величество, но мы еще не выразили своего согласия помогать вам.

Карл кивнул:

– Мне это известно, мсье. Скажите, верно ли то, что если Венеция станет суверенным государством, то Луизиана с готовностью примет наши товары на очень хороших условиях?

– Конечно, но я, например, сомневаюсь, что вы одержите верх в этом сражении. Если то, что мы слышали, правда…

– Все это правда, мсье, но я уверяю вас, что я не обсуждал бы возможность вступления в бой, не видя реальных шансов на победу.

Бьенвиль рассмеялся:

– Простите, ваше величество, но за вами закрепилась иная репутация. Говорят, что вы готовы один с кинжалом в руке пойти в бой против целой армии. Неужели это единственный способ противостоять царю?

Кард сердито поджал губы.

– Людям свойственно преувеличивать, – сказал он. – Я не хочу этого касаться, но если бы вы к нам присоединились сейчас, то я был бы очень тому рад.

– Я присоединюсь к вам, – сказал Бьенвиль, – если в ближайшие два часа вы сумеете убедить меня в успехе. Если нет – подниму паруса.

– Вы нам очень нужны, – сказал Карл.

– Нам это известно, – ответил Бьенвиль. – Но вы должны убедить нас в том, что вы нам тоже нужны.

Один из сидящих за столом поднялся.

– Monsieur de Bienville, – произнес он, – peut-etre que je vous aider, dans cette affaire.*[37]

– Pardon? Qui parle a moi?*[38] – спросил Бьенвиль.

– Прошу прощения, – прервал их Карл. – Мсье де Бьенвиль, имею честь представить вам Луи де Рувруа, герцога Сен-Симон, правителя Неаполя и представителя его величества короля Франции.

Бьенвиль удивленно округлил глаза, а затем рот его медленно расползся в улыбке:

– Так Франция жива! И у Франции есть король?

– Мсье, – начал герцог, – по земле Франции рыщут полчища солдат русского царя, но Корона уцелела. И для нас крайне необходимо, чтобы итальянские и американские владения – и наши друзья в Венеции – оставались независимы от московитов. Именно поэтому я здесь и именно поэтому от своего имени обращаюсь к вам как к человеку, преданному Франции.

Бьенвиль склонил голову:

– Я знаю вас, мсье, мы виделись однажды, может быть, вы помните, в Версале. Я бы хотел, чтобы вы подробнее рассказали о том, что сейчас происходит во Франции.

– Уверяю вас, мсье, у вас кровь в венах закипит от моих рассказов.

Карл широко улыбнулся, весьма довольный впечатлением, которое герцог и его слова произвели на Бьенвиля.

– Капитан Тич присоединится к нам чуть позже, – сказал Карл, – а пока…

– Ваше величество, – нетерпеливо перебил его Бен, – позвольте сказать вам два слова наедине.

– Хорошо, я выслушаю вас, – ответил Карл, нахмурившись. – Извините нас, господа.

Он кивнул присутствующим и вышел с Беном в соседнюю комнату.

– Я должен поблагодарить вас за решение поддержать нас, – сказал Карл. – Благодаря вам дело повернулось в нашу сторону.

– Спасибо, ваше величество, я сделал это с превеликим удовольствием.

– Но сейчас вы должны изложить все в деталях, – продолжал Карл. – На совете присутствовали лидеры всех фракций, тогда мы склонили их на свою сторону криком, теперь должны убедить их разумными словами. И нам очень нужны американцы и их корабли, мы непременно должны удержать их. – Он чуть нахмурился. – Вы действительно знаете, как уничтожить эти летающие корабли?

– Конечно, знаю, – солгал Бен. – Но перед тем, как изложить свой план, я должен повидаться с Ньютоном.

Глаза Карла сделались холодными.

– Что? – медленно произнес он.

– Ваше величество, мне кажется, я выразился совершенно ясно.

– Это шантаж? Склонить людей на нашу сторону мы должны сейчас. Именно сейчас вы должны изложить нам свой магический план действий. И только после этого вы сможете отправиться к Ньютону.

Бен поджал губы и решил немного поменять тактику:

– Ваше величество, чтобы мои слова прозвучали убедительно, я должен кое-что взять у Ньютона. А вы пока предложите гостям ужин с хорошим вином. Приведите им все свои аргументы, а я вернусь незамедлительно.

– Мистер Франклин, не испытывайте мое терпение.

– Ваше величество, не давите на меня. Я действительно хочу помочь вам, потому что я перед вами в долгу за ту помощь, что вы мне оказали в Праге. Но вы должны предоставить мне свободу действий.

Карл еще больше нахмурился, затем кивнул. Он подозвал одного из своих людей:

– Лейтенант, отвезите этого человека к тому сумасшедшему, что сидит на острове. И через час доставьте его обратно. Если он не пожелает, свяжите его, но доставьте сюда. И не спускайте с него глаз.

– Слушаюсь, ваше величество.

Карл, развернувшись, бросил Бену через плечо:

– Можете идти.

Всю дорогу, что они плыли в гондоле, Бен нервно потирал руки и хрустел пальцами. Он вел точный отсчет времени и хорошо осознавал, чем может обернуться его ложь. Он не знал, как разбить воздушные корабли русских. У него были лишь некоторые соображения, и теперь все зависело от Ньютона.

Охрана острова встретила его с подозрением, но Хасим – его отправили с Беном в качестве переводчика – что-то сказал им по-турецки, отчего стража сделалась менее суровой, а записка, наскоро написанная его отцом, и вовсе уверила их в благонадежности гостей.

Солнце клонилось к закату, в его лучах водная гладь ослепительно искрилась. Строение – не то церковь, не то замок – зыбко колыхалось золотистой дымкой света. Ньютон привез с собой одну из больших эгид, возможно, она была встроена непосредственно в лодку.

– Когда вы с ним разговариваете, откуда слышится его голос? – спросил Бен у охраны через Хасима.

Человек пятнадцать янычар злобно покосились в сторону заколдованного строения, и наконец один из них показал.

Бен направился к указанному месту и, когда почувствовал прохладную поверхность эгиды, остановился.

– Сэр Исаак! – закричал он и снова: – Сэр Исаак!

После долгой паузы донеслось едва слышное:

– Бенджамин, это ты?

– Да, это я. Пропустите меня. Мне нужно поговорить с вами.

И снова долгая пауза.

– Король Карл с тобой?

– Нет, сэр. Он решает сейчас очень важный вопрос, а вы раздражаете его своими требованиями. Сэр, если вы хотите остаться в живых, вам лучше поговорить со мной. Больше такого шанса не будет! – Как Бен ни старался, но все же в его голосе явственно звучали нотки отчаяния.

– Сделай пятнадцать шагов от себя направо, – послышался голос сэра Исаака. – Я открою дверь и отключу эгиду на несколько секунд. Только ты можешь войти, и никто другой. Ты понял меня?

– Да!

Скрипя зубами, Бен сделал то, что ему велели. Затем прошло не менее десяти минут, прежде чем он услышал звук отодвигаемой дверной задвижки, и в следующее мгновение появилась каменная, изъеденная непогодой стена. Он, не мешкая, рванул на себя тяжелую деревянную дверь, вошел внутрь и наткнулся на искаженное отражение собственного лица на голубом фоне слившихся воедино моря и неба. Бен тихо вскрикнул, поняв, что он стоит лицом к лицу с тем странным спящим телом, которое он видел в лаборатории Ньютона в Черной башне.

Но тело больше не было спящим, оно направилось к Бену. Он отскочил в сторону и тут же почувствовал себя полным дураком: тело прошло мимо него к двери, чтобы закрыть ее.

Не издав ни единого звука, оно развернулось, сделало несколько шагов по красному мраморному полу и начало подниматься по лестнице из рыжеватого камня. Бен последовал за ним, испытывая истинное восхищение тем, как пластично, в отличие от его собственного, двигалось это искусственно сотворенное тело.

Ньютон выглядел хуже, чем когда-либо: камзол, весь в пятнах, расстегнут, рубашка – грязно-желтые лохмотья, волосы свисают жирными прядями, вокруг глаз черные круги, и глаза смотрят в одну точку. Взгляд Ньютона лихорадочно метнулся в сторону Бена, вспыхнул на мгновение, а затем суетливо забегал по комнате.

– Я рад видеть тебя живым, рад, что тебе удалось выбраться из Праги, – произнес Ньютон каким-то невнятным голосом.

– Вы рады? Кажется, вы сделали все, чтобы этого не случилось.

Ньютон пожал плечами:

– Кто из нас представляет большую ценность, ты или я?

– Так говорит каждый, кого уличили в малодушии, – ответил Бен, удивляясь своему спокойствию. – Но, как бы то ни было, Бог вам судья, я пришел сюда не ради вас. Где Ленка?

– Ленка? – переспросил Ньютон.

Бена вдруг охватил ужас.

– Боже! Она же была в тайнике!

Он вдруг представил ее там, запертую, в скрюченном положении, шесть дней без еды и питья, и Ньютона, который все это время оставался совершенно равнодушным к ее слезам и мольбам.

– А! Девочка. Бен, я думаю, ты поступил опрометчиво, взяв с собой в путешествие одну из своих красоток…

– Бог вас за то покарает! – крикнул Бен. – Она не шлюха, вы, старый глупый осел! Вы что, в каждой женщине, которая появляется у вас перед глазами, видите шлюху? Чего ради? Не отвечайте. Мне не нужно вашего ответа. Скажите, где она?

Вдруг глаза Ньютона сделались осмысленными, будто он только сейчас впервые увидел Бена.

– Бенджамин, – произнес он, – я действительно очень сожалею, что бросил тебя там. Уверяю тебя, я корю себя ежесекундно. Я просто… – Ньютон замолчал, и Бен увидел, что он плачет. – Я так и не научился понимать. Люди такие разные. Они сложнее любых исчислений, любой физики и химии. Значительно сложнее.

Бен молчал. Он чувствовал, что у него перехватило в горле. Он снова вернулся на три года назад, в тот день – ужасный и прекрасный, – когда Ньютон предложил ему стать его учеником.

– Сэр, я…

Но нет, он не может позволить сбить себя с толку.

– Где она? – решительно спросил Бен.

– Я не знаю. Она была здесь, теперь ее нет.

– Что?

– Она все время была здесь, шумела, раздражала меня. Я велел ей отправиться на поиски Карла. И она, наверное, ушла его искать. Ее здесь нет уже несколько дней.

– Вы… – Бен замолчал, он лихорадочно соображал, стараясь не смотреть, как Ньютон опустил голову и закрыл лицо руками.

Хасим сказал, что никто не видел Ленку. Что же с ней случилось? Ее схватили турки и отправили в какой-нибудь гарем? Или она утонула, пытаясь доплыть до Венеции?

– Ленка! – закричал он и забегал по комнате, он искал другие двери. Сбежал вниз по лестнице, выкрикивая ее имя, поднимая клубы пыли, разгоняя по углам крыс. Но быстро устал, его тело было еще слишком слабым. Тяжело дыша, он прислонился спиной к гладкой прохладной стене и сполз по ней.

Она была жива, он был уверен в этом. Она была жива, в Венеции или… Он зажмурил глаза. Не дай бог. Если ее увезли на корабле бея! Ее не могли так быстро схватить и продать в рабство! А прежде чем продать в рабство свободную женщину, как с ней здесь вначале поступают? Судят или нет?

Он не знал. Он ничего не знал о турецких законах и обычаях.

Но Бен знал: он найдет ее во что бы то ни стало. Это он во всем виноват. Только он, и он…

Ничтожество. Полное ничтожество. Но он найдет ее, потому что она стоит поисков.

И Бен совершенно ясно увидел, что это значит – найти ее. Это значит – он должен остаться в Венеции или отправиться в Константинополь, или в каком-то ином, пока неизвестном направлении, но следом за кораблем бея. И он понимал, что ему на это может понадобиться не три дня, а значительно больше.

А через три дня московиты будут уже в Венеции.

Это такая простая формула. И вот теперь ему ничего не остается, как спасать Венецию, следуя своему обещанию.

Тяжело вздохнув, он поднялся, взял себя в руки и пошел по лестнице наверх.

Ньютон все так же сидел, закрыв лицо руками.

– Вы правы, – сказал Бен, – ее здесь нет.

– Эта девочка так дорога тебе?

– Она человек, и потому она значила для меня больше, чем для вас. – Он поморщился – ему не понравился собственный тон – и поднял руки. – Но пусть остается все так, как есть, – прошептал он. – Я все равно найду ее. А сейчас я кое-что хочу вам сказать.

– Да? Но ты больше не будешь терзать меня своими нападками?

– Я не знаю, все будет зависеть от вас, сэр.

– Как это надо понимать?

– Как понимать? Что вы сейчас планируете делать?

Ньютон посмотрел ему прямо в глаза:

– Обещаю тебе, Бенджамин, я больше тебя не брошу. На этот раз мы поднимемся в воздух вместе и отправимся куда-нибудь, туда, где безопасно и где я смогу продолжить свои исследования. – Он немного воодушевился. – Послушай, ты видел talos? – Он кивнул в сторону человекоподобного существа.

– Конечно, я его еще в вашей пражской лаборатории видел, – сухо ответил Бен. – Очень хороший слуга, я бы даже сказал, хорошая альтернатива ученику.

– Нет, Бенджамин, он не так прост, как может показаться с первого взгляда. Он – ключ к мудрости древних. И поможет проникнуть и познать мир malakim!

– Понятно.

– Нет, ты не понимаешь. Но я могу тебе все объяснить, Бен. Теперь в наших руках сосредоточено так много секретов и много новых систем. Я о таком раньше и мечтать не мог.

Бен почувствовал миг зарождения новой надежды, но тут же вспомнил, что много раз он уже слышал подобное от Ньютона.

– Послушайте меня, сэр, – начал Бен. – Вам известно, что сейчас сюда направляется русский флот?

– Сюда? Как сюда? Зачем?

– Это долго объяснять. Достаточно сказать, что они собираются захватить Венецию.

– Ах, ну тогда мы должны немедленно покинуть это место.

– Нет! – заорал Бен. Он даже и не подозревал, что слова Ньютона могут привести его в такое бешенство, хотя еще час назад он мечтал только об одном: найти Ленку, убедить Мэтера, поднять паруса и бросить Венецию на произвол судьбы. Сейчас он уже не мог так поступить, потому что где-то здесь, в городе затерялась Ленка. И он вдруг ощутил прилив справедливости и благородства. Он был поражен, что у него сохранились эти чувства. И несказанно обрадовался, что они прорвались на поверхность из глубин сердца, где таились под спудом прагматизма. – Я бежал из Бостона, бежал из Лондона, из Праги. Но хватит бегства, я остаюсь здесь и буду сражаться.

– Сражаться? Ты видел корабли над Прагой?

– Видел. Да и вы видели, сэр, что ими управляют пойманные и запертые в клетки malakim.

– Да, видел. Госпожа Карева, по всей видимости, украла мои чертежи.

– Сейчас это уже не важно. Вы придумали, как это создать, теперь вы должны придумать, как это уничтожить. Ослабьте сродство, которое удерживает malakim в повиновении, и пусть они разлетаются куда хотят. А корабли московитов, как камни, посыплются на землю. Разве это невозможно?

Ньютон вытаращил глаза, словно услышал нечто невероятное. И по его глазам Бен видел, какая борьба мыслей идет в голове его учителя. Наконец Ньютон произнес:

– Наверное, возможно. Только это очень опасно. Я не хочу рисковать собой ради этого города, которому я ничем не обязан.

– Ну, тогда мне скажите, как это сделать, – проворчал Бен. – И я это сделаю. Опасность меня не смущает.

– Но она смущает меня, Бенджамин, я не хочу, чтобы ты в это ввязывался.

– Вы, что же, хотите, чтобы я остался под пулями и бомбами московитов вообще без какой-либо защиты? Я поклялся Карлу, что буду с ним здесь до конца.

– Я не хочу, чтобы ты тут оставался, я хочу, чтобы ты улетел со мной.

– У меня здесь есть друзья, которых я не могу бросить только потому, что я испугался, – язвительно бросил Бен. – У меня есть друзья, которые меня любят и которым я доверяю. Вы, сэр Исаак, не принадлежите к их числу. И я предпочту остаться здесь с друзьями и драться с мушкетом в руках, нежели бежать куда-то с вами, с человеком, которому я не доверяю и которого не люблю.

– Бенджамин… – начал было Ньютон и замолчал. Затем продолжил: – Бен, наши с тобой научные исследования важнее всего того, что ты только что упомянул. Поверь мне.

Бен с расстановкой произнес:

– Это странно, конечно, сэр, но я вам действительно верю. Однако я буду делать то, что должен делать.

– В таком случае, я ничем не могу тебе помочь.

– Неужели я ничего не могу сделать, чтобы уничтожить эти корабли?

Ньютон пожал плечами:

– Может быть, и можешь. Ты, Бенджамин, всегда был горазд на всякого рода выдумки. Может быть, и на этот раз ты что-нибудь придумаешь. А сейчас, если ты не против, мой talos проводит тебя к выходу. Похоже, мне нужно готовиться к новому полету.

Прежде чем спуститься по лестнице, Бен остановился и, не оборачиваясь, произнес:

– Поторопитесь с отлетом. Карл намерен стереть вас с лица земли вместе с этим островом, только чтобы вы не попали в руки московитов. Прощайте, сэр. Боюсь, мы с вами никогда больше не увидимся.

Красные Мокасины потряс головой, чтобы прийти в себя. Он был рад оказаться на воздухе, пусть даже и зловонном. Каналы вместо улиц, гниющие в воде дома и ужасный смрад! Он поймал себя на том, что повсюду ищет врагов. То, что атаковало его в Алжире, последовало за ним и сюда. Он знал это, он чувствовал это. В глубине зловонных вод Венеции что-то ужасное подстерегало его.

Он намеревался разобраться с теми впечатлениями, что он вынес с «тихого» совета, и понять, какое же там было принято решение. Но он никак не мог сосредоточиться. Не имело значения, что там было сказано или решено. Здесь готовится сражение, и он, Красные Мокасины, будет участником разворачивающихся событий. Это был только мнимый предлог собраться здесь и выслушать, как Бенджамин Франклин собирается уничтожать летающие корабли. На самом деле все уже было решено.

Европейцы не выносят оставаться один на один с чуждым им пространством. И это человеческое чувство было ему хорошо понятно. В отрыве от родной земли, его представления о правде и справедливости начали терять свой смысл, он быстро превращался в щепку, подхваченную бурным потоком жизни, и каждый день над ним нависала угроза пойти ко дну. Нейрн, Мэтер, Бьенвиль и даже Черная Борода, будучи белыми, все же ощущали себя здесь представителями совсем иного племени, отличного от московитов и турок. Конечно, Турция могла бы править Венецией, но в сердцах его товарищей Венеция была частью мира, в который также входили Англия, Франция, Испания. Венеция для них воплощала все то, что являла собой для них Европа, и они, конечно же, будут драться, чтобы спасти ее, Красные Мокасины в этом даже и не сомневался. Американцы не допустят, чтобы король Карл и Рива погибли. Даже Бьенвиль увидел здесь свой шанс спасти вымирающие колонии, и он обязательно воспользуется предоставленной возможностью. Но чтобы объявить о своем решении, им нужно выслушать мага Бенджамина Франклина. Тем временем Красные Мокасины решил подождать снаружи.

Возможно, он вышел из дворца еще и потому, что предчувствовал атаку своих противников, которую на физическом уровне он пока никак не ощущал. И вдруг его словно тяжелой дубиной ударили по ногам, он свалился как подкошенный, дернулся, чтобы выхватить пистолет или боевой топор, но понял, что он оставил их при входе в диван да так и не забрал. Не обращая внимания на боль, он лягнул ногой пустоту и, к собственному удовлетворению, кого-то задел, неизвестный ахнул. В следующее мгновение три острия впились в его шею, грудь, живот.

– Не двигайся, – прошипел кто-то, плохо выговаривая английские слова. – Молчи, иначе смерть.

Ему грубо заломили назад руки и связали, на глаза надели повязку. Но он все же успел рассмотреть четверых в черных шляпах и каких-то безобразных масках.

– Avant'! Prest! – сказал человек в шляпе голосом, похожим на крик сойки.

Его поставили на ноги.

– Иди, – сказали ему снова по-английски.

Красные Мокасины попробовал идти, но его, подхватив под локти, поволокли так, что он едва успевал переставлять ноги. Вскоре его затолкали в лодку. Она раскачивалась, и он ощутил каждой клеточкой тела, какая тонкая грань отделяет его от бездны под ним. Сквозь повязку на глазах он уловил смутное движение тени, напряг свое внутреннее зрение и – как раз вовремя – увидел, как оно исчезло, промелькнув призрачным видением.

– Трус! – закричал он вдогонку беззвучно расхохотавшейся тени. – Трус, вернись, попробуй потягаться со мной!

Ему никто не ответил.

Расстроенный, он погрузился в водоворот звуков, закрутившихся вокруг него: хор сотни голосов, жалобное мяуканье кота, воркование голубей, скрежет металла, и откуда-то издалека доносились звуки неизвестного ему музыкального инструмента и пение.

Наконец лодка остановилась.

– Слушай меня внимательно, – услышал он голос. – Сейчас тебя обвяжут веревкой и опустят в воду. Задержи дыхание и не барахтайся. Если будешь делать так, как я тебе говорю, возможно, останешься в живых, если нет, то умрешь. Ты понял меня?

От таких слов у Красных Мокасин во рту пересохло.

– Я не умею плавать, – сказал он.

– Именно для этого и нужна веревка, – хмыкнули в ответ. – Я уже сказал, слушайся меня, или тебе – смерть.

Красные Мокасины кивнул, поднялся и пнул пространство, откуда доносился голос. Он задел кого-то и тут же получил за это: вначале кто-то рассмеялся, а затем его ударили по лицу. Он чуть не свалился за борт, но его вовремя поймали. От удара повязка, что закрывала ему глаза, сползла немного, и образовалась маленькая щелка, сквозь которую он смог рассмотреть лицо своего захватчика, темный канал между стенами домов и развевающийся в воздухе штандарт с изображением пчелы. Тут же чьи-то грубые руки больно затянули на глазах повязку, и мир исчез.

– Да ты с норовом, – послышался голос, вновь лишившись человеческого облика. Но Красные Мокасины знал теперь, что этот голос принадлежит человеку с узким треугольным лицом, орлиным носом и спутанными темно-каштановыми волосами. – Ты мог бы быть достойным уважения венецианцем. Но я советую тебе больше свой норов не показывать.

Красные Мокасины старался унять охватившую его панику, пока его обвязывали веревкой.

– Ну а теперь вдохни поглубже.

Он вдохнул полной грудью, и его столкнули в воду. Вода была холодной, очень холодной, и леденящий ужас волной прокатился по всему его телу и вызвал в нем почти взрыв сладострастия. Он попытался войти в состояние транса, которое сделало его бесчувственным и позволило взять в руки раскаленное железо, но сейчас ситуация была совершенно иной, он даже в мыслях никогда не готовился столкнуться с подобным. Он попытался представить себя охотящимся на оленя в залитых солнцем прериях, у скалистых гор. Но картины появлялись в его мозгу короткими вспышками и тут же исчезали, он не успевал за них зацепиться и ощутить покой. Его легкие, сдавленные паникой, совершали судорожные, бесполезные сокращения. Наконец ему удалось сосредоточиться на одной картинке и немного успокоиться, и он уже более хладнокровно продолжал погружаться в глубины черных вод. Картинка, которая удерживала его в этом состоянии душевного равновесия, была вовсе не пасторальная, не залитый солнечным светом пейзаж, а удивленное лицо его захватчика, рассеченное надвое боевым топором.

Он всплыл, как рыба, хватая ртом воздух, его подхватили под мышки, вытащили из воды и повели. В нос ударила вонь застоявшейся воды, но по тому, что не чувствовалось ни малейшего колебания воздуха и по запаху, который может источать влажный камень, индеец понял, что находится в каком-то замкнутом пространстве. Он начал считать шаги, на пятнадцатом его насильно усадили. Связывающие его веревки разрезали, но в следующую же секунду руки сковал холод кандалов. Повязка на глазах осталась.

Ему что-то сказали повелительным тоном на незнакомом языке, затем он услышал звук удаляющихся шагов. Он не мог понять, сколько похитителей удалились, но был уверен, что по крайней мере один остался его охранять. Красные Мокасины все же подергал руками, проверяя сковавшую его цепь на прочность. Цепь была крепкой. Можно будет попробовать сбежать, призвав на помощь дитя Тени, но вначале все нужно хорошенько обдумать.

Кто и зачем его похитил? Он вспомнил, как Рива в одном из разговоров упомянул о венецианских фанатиках, которых он назвал «масками». Его похитители были в масках, можно предположить, что они и есть те самые фанатики. Но зачем он им нужен?

– Wer sind Sie? – раздался женский голос.

Смысл слов он не понял, но по интонации догадался, что ему задали вопрос.

– Я не понимаю, – сказал он. – Вы по-английски говорите?

– Nein. Parlez francais? – спросила невидимая женщина.

– Да, говорю, – ответил он по-французски.

– Я говорить мало. Вас украли тоже?

– Да. И вас?

Ответом был звон цепей.

– Вы знаете, что им нужно? – спросил он.

– Нет. Но они заставили меня написать письмо.

– Письмо?

– Да. Моему… э-э-э… другу, Бенджамину. Вы знаете его?

– Бенджамину Франклину? – переспросил он. – Сегодня мы с ним познакомились.

– А меня Ленка зовут.

Бен шел по настоящей – одной из немногих – улице Венеции, мысли лихорадочным вихрем кружились в его голове. Как же одолеть эти воздушные корабли? Они могут летать на такой высоте, что ни одной пушкой не достать, и сыпать оттуда градом камней, не оставляя на земле ничего живого. Это какое-то адское оружие! Он понимал, что верный способ вывести из строя корабли – лишить их помощи malakim, но сам не мог решить, как это сделать, трех дней для такой задачи ему было недостаточно.

Погруженный в свои мысли, Бен не заметил, как к нему подбежал какой-то мальчишка. Страж, приставленный к нему Карлом, встал между ними и что-то рявкнул по-итальянски.

– Per Benjamino, – сказал мальчишка, потрясая зажатой в руке бумажкой, похожей на письмо. – Benjamino Franco!

– Что? – пробормотал Бен. – Ну-ка покажи, что у тебя там.

Он взял сложенный листок бумаги, весь в пятнах от грязных пальцев мальчишки. Сломал печать – всего лишь капля воска – и быстро прочитал короткое послание, состоявшее из двух частей. Первая была по-английски.

«Многоуважаемому мистеру Франклину.

Мы взяли под свою защиту иностранную гражданку, мисс Ленку. Она сообщила нам, что вы ее дорогой друг. Она будет пребывать у нас в полной безопасности до той поры, пока московиты не будут разбиты. Прежде чем вы соединитесь со своими соотечественниками, мы очень хотим обсудить с вами взаимоотношения Турции и Венеции.

Ваши покорно, Маски».

Вторая часть письма была написана по-немецки.

«Дорогой Бенджамин!

Меня похитили какие-то люди, которые сказали мне, что доставят это письмо прямо вам в руки. Это было неблагоразумно с моей стороны открыть им, что мы с вами знакомы, и я боюсь, что они могут придать большую значимость нашей связи, чем это есть на самом деле.

Я так и не успела вам до конца рассказать историю о человеке, чьим прадедом был Иоганн Кеплер. Человек этот верил, что Кеплер на своем сказочном корабле улетел на Луну, и он сам решил сделать то же самое. И он поднялся в воздух, и весь двор пожелал ему счастливого пути, а его маленькая дочка, которой едва исполнилось пять лет, стояла на земле, махала ему платочком и кричала, чтобы он привез ей маленький кусочек сыру. Но он не вернулся, и маленькая девочка больше никогда его не видела, но она думала, что он там, на Луне, и оттуда, сверху, смотрит на нее. Она так думала до того самого дня, пока не нашла в башне воздушный корабль, пустой, и не узнала, что когда люди поднимаются на таком корабле слишком высоко, то задыхаются от недостатка воздуха. Она поняла, что и ее отец не мог улететь очень далеко, что его нашли, вернули в замок и заперли где-то там, в подвалах…

Я закончила свой рассказ, и я думаю, что он объясняет все те неудобства, что я вам доставила. Простите меня за все. Умоляю, не считайте себя чем-нибудь мне обязанным в моих нынешних обстоятельствах. Спасибо вам за то, что вы мне показали горы на Луне, и еще за полет на воздушном корабле. Не беспокойтесь обо мне, я всем довольна.

Искренне ваша Ленка».

Бен аккуратно свернул листок и положил его себе в карман, от его последних сомнений не осталось и следа. У него вновь перед глазами встала та ночь, когда они с Ленкой смотрели на Луну, и загадочная улыбка появилась на его лице. Он посмотрел в сторону севера.

– Лично у меня против вас, царь Петр, ничего нет, – произнес он. – Но отныне помогай вам Бог.

«И да поможет Бог „маскам”», – добавил он про себя.

Не обращая внимания на удивление, отразившееся на лицах мальчика и приставленного к нему стража, он твердой решительной походкой направился в сторону дворца.

– Прихвати с собой мальчишку, – бросил он через плечо стражнику. – Он может знать что-нибудь полезное для нас.

Бенджамин Франклин откашлялся и обвел глазами собравшихся.

– Прошу прощения, господа, за задержку и благодарю вас за терпение. Мне было необходимо посоветоваться с сэром Исааком Ньютоном, прежде чем представить план защиты города от московитов.

– А я-то думал, что тебе и без Ньютона было что сказать, – зловеще сверкнув глазами, пробормотал Черная Борода, успевший к этому моменту присоединиться к собравшимся.

– Конечно, было, – ответил Бен, – но не надо забывать, что сэр Исаак мой учитель, а я всего лишь его ученик. И его одобрение предложенных мною мер защиты есть гарантия победы.

– А почему сэр Исаак сам сюда не пришел? – спросил Мэтер. – Почему бы ему самому нам все не изложить?

– Он сейчас занят очень серьезной работой.

– Готовит свои контрмеры? – наивно спросил Рива.

Бен на мгновение заколебался, но по тому, как вспыхнули глаза обычно невозмутимого Карла, он понял, что это мгновение, по крайней мере для одного человека, может показаться слишком долгой заминкой.

– Да, – солгал он.

Казалось, все сидящие за столом облегченно вздохнули.

– В таком случае, – спокойно произнес Карл, – представьте нам свой план действий.

– Я не вижу здесь индейца, мы его ждать не будем?

Томас Нейрн покачал головой:

– Он странный парень, отправился куда-то прогуляться. Я потом все ему передам.

Бен кивнул, соображая, как изложить свою наполовину созревшую идею достаточно убедительно. Он был полон решимости убедить и знал, что это у него получится.

– В ближайшие три дня придется очень напряженно поработать, – начал он. – Но я думаю, Венеции это по силам. Но прежде всего я хочу выяснить, есть ли в городе какие-либо средства защиты.

– Что именно? – спросил отец Хасима.

На мгновение Бену показалось, что взгляд турка пронзил его насквозь и уличил в шарлатанстве. Но раньше такие ощущения никогда не смущали Бена, он сейчас остался спокоен.

– У вас есть fervefactum? – спросил Бен.

– Есть, – ответил янычар.

– Но какой от них толк? – нетерпеливо спросил Карл. – У нас их два, они предназначены для охраны главных подступов к городу. Они эффективны, если противник наступает с моря, но от них нет никакой пользы, если расстояние между ними и противником превышает двадцать ярдов. Царю достаточно приземлиться от них где-нибудь подальше и там высадить свои войска, предварительно разбомбив город и сломив сопротивление.

– Господа, мне известны ограниченные возможности fervefactum, – произнес Бен. – Но мы их будем использовать необычным способом. Можно будет сменить их дислокацию?

– Это довольно массивные орудия, – сказал глава янычар.

– Но их можно разместить на корабле? – гнул свою линию Бен. – На одном из американских кораблей?

Лица собравшихся немного вытянулись от удивления.

– Вам всем известно, господа, что fervefactum используется при осаде, от его действия у вражеских солдат кровь в венах закипает. И эффект тем сильнее, чем ближе враг приближается к этим орудиям.

– Ну а мои корабли-то тут при чем? – заворчал зло Черная Борода.

Бен улыбнулся:

– Подумайте, что будет, если fervefactum погрузить в воду.

– Pardieu, – пробормотал Бьенвиль.

– Гейзер, – выдохнул Мэтер, – струя пара.

– Вот именно, – подхватил Бен. – Струя пара, которая будет подниматься все выше и выше, получится небольшой шторм, и если вы пожелаете, то этим паром вы сможете взрывать корабли или переворачивать их в воздухе. Для этого и нужен корабль, чтобы разместить fervefactum в самых стратегически выгодных точках.

– Мне нравится ход ваших мыслей, – произнес Карл.

– Да это ерунда, – проворчал Черная Борода. – Пустяковый трюк, но он сделает мои корабли уязвимыми для любого удара. А я чем отвечу? Как я своими пушками достану корабли в небе? Чем мне отражать атаки?

Бен потер руки:

– У меня есть ответы на все ваши вопросы, капитан Тич, господа. Fervefactum действительно всего лишь малая часть моего плана.

– Что еще вы хотите узнать об имеющихся у нас средствах защиты города?

– Венеция славится тем, что ее склады забиты тюками шелка. Это так?

– Только Китай может с нами сравниться, – гордо заявил Рива.

Бен широко улыбнулся:

– В таком случае у нас есть отличное средство обороны.

9

Три мага

Мерцающие огни среди клубящихся облаков – такой предстала Венеция глазам Адрианы. По мере того как они приближались, облака рассеялись, небо стало чистым, и можно было уловить легкий соленый запах моря, лежащего далеко внизу. Город казался светлячком, опустившимся на чернильного цвета поверхность воды.

К нему, похожая на искры костра, летела целая армада парусников русского царя, корабли снижались, готовясь к ночной атаке. Представшая глазам Адрианы картина зачаровывала своей сверхъестественной красотой, и Адриана никак не могла поверить, что это всего лишь прелюдия насилия и смерти.

– На какой высоте летит самый нижний корабль? – громко спросила Адриана, не отрывая взгляд от чудесной картины. Ее вопрос разорвал тишину, возникшую сразу же, как только вспыхнули огни Венеции.

Замолчал даже царь, который в нескольких ярдах от них о Чем-то совещался со своими офицерами. Он кашлянул, прочищая горло:

– Вы так волнуетесь за д'Аргенсона, мадемуазель?

– И за тех людей, что сейчас находятся с ним на одном корабле, – ответила Адриана. – Я думала, атака начнется с воздуха.

– Посмотрите вон туда, – сказал царь, указывая на сверкающие острова венецианской лагуны. – Вы были когда-нибудь в Венеции?

– Нет.

– И я тоже. Я буду презирать себя, если возьму не город, а руины. Я не хочу жечь его огнем сверху.

– Даже если за это придется заплатить жизнями солдат?

– Даже если бы от меня потребовали и большей платы, – ответил царь. – Взойдет солнце, и они увидят, что наши войска заняли ключевые позиции в городе, а наши корабли висят в воздухе, готовые в любую минуту нанести решающий удар, если потребуется. Город поймет, что сопротивление бессмысленно. Наша задача: взять город, не пролив ни капли крови.

– Вы действительно верите, что такое возможно?

Петр вздохнул:

– Карл – противник непокорный и непредсказуемый, мадемуазель, и, возможно даже, что он человек сумасшедший. Я не надеюсь, что он спокойно уйдет из города. Но я не хочу поливать такой город, как Венеция, огнем, только ради того, чтобы изгнать оттуда какого-то безумного шведа. Венеция заслуживает остаться в полном своем великолепии.

– Чем я могу помочь? – тихо спросила Адриана.

Царь довольно улыбнулся.

– Помогите Каревой правильно расставить имеющееся у нас вооружение и средства защиты – fervefactum, огнеметы, воздушные щиты, подобные тем, которыми закрывалась от нас Прага. Нам нужно знать, где размещать корабли, чтобы они оставались неуязвимыми.

– Нам нужно знать точное расположение наземных объектов, которые в эфире выглядят необычно, – пояснила Карева. – Все, что malakim покажется неестественным.

– Хорошо, – сказала Адриана.

Она согнула manus oculatus, призвала своих дорогих помощников и раздала им задания. Они разлетелись в стороны, и она теперь могла видеть мир их глазами. Мир раскрылся перед ней, как огромная книга с рисунками и чертежами.

В глазах джинна вода была огромным холстом, суша – мазками краски на холсте. Огни Венеции – тлеющими угольками, осколками ферментов, окутанными дымом алхимических фонарей. Она нашла слабо пульсирующее энергетическое излучение одного fervefactum и нескольких пушек с какими-то очень необычными, неизвестными ей свойствами. Вслед за комментариями Адрианы один из царских помощников все это быстро наносил на карту.

Более всего ее волновало едва уловимое колебание эфира, отчего возникали поблескивания попеременно то в одном месте, то в другом, преимущественно на поверхности воды.

– А я этого не заметила, – призналась Василиса, когда Адриана сказала ей об этих странностях.

– Может быть, это какое-нибудь природное явление? – предположил царь.

– Маловероятно, капитан, мои джинны не замечают процессы, которые мы именуем природными, то есть такие, как парообразование, излучение тепла, охлаждение, невидимое глазу произрастание минералов. Они помогают мне видеть и понимать суть этих процессов только тогда, когда я их об этом попрошу, в остальных же случаях не обращают на это внимания. Они замечают только те изменения, что происходят непосредственно в эфире.

– Вы думаете, это колебание представляет опасность?

– Я должна проверить это более основательно, капитан.

– Проверяйте, – вздохнул царь. – Это меня смущает. Мне трудно представить, чтобы город выставил серьезную защиту против наших сил.

Адриана перестала следить за ходом разговора и все свое внимание сосредоточила на необычном явлении. Это было нечто похожее на едва уловимую естественную сублимацию, но только происходящую чуть быстрее обычной. Ничего удивительного, что Василиса не придала ей значения.

– Я думаю, – сказала она тихо, – они искусственным способом создают и поднимают вверх туман. Это вынужденная сублимация. Они, вероятно, пользуются каким-то мощным катализатором. Для человеческого глаза – самое обычное природное явление.

И действительно, огни Венеции начали расплываться в поднимающейся с земли туманной дымке.

– Интересно, чего они хотят добиться этим? – пробормотала Василиса.

– Мы не можем бомбить то, чего не видим! – прорычал Петр.

– Не можем, капитан, – продолжала Василиса, – но Адриана и я можем видеть и сквозь туман. Если они напустили туману, чтобы спрятать свое алхимическое оружие, то мы все равно сумеем его разглядеть.

– Но им не известно, что мы такие всевидящие, – сказал царь. – Они не могут об этом знать, вот и проявляют глупость – готовятся к сражению.

– В этом их ошибка, – жестко отрезала Василиса.

– Если… – пробормотала Креси, устремив взор куда-то вдаль.

Она не успела договорить, ее прервала вспышка света, один из кораблей внизу – «Богатырь» – столкнулся с шаром, который, как кроваво-красным саваном, окутал его пламенем. В следующее мгновение раздался грохот, и их корабль ударило взрывной волной, палуба под ногами сотряслась. В воздухе зазвучали испуганные вопли и команды.

– Если они не применят самое обычное оружие, – перекрывая шум, прокричала Креси. – Где Нико?

– Он с няней, внизу. – Адриана на мгновение заколебалась. – Креси, сходи за ним.

– А разве внизу не безопаснее?

– Везде одинаково, случись с нами такое! – прокричала Адриана, показывая в сторону «Богатыря», расколовшегося пополам, но удерживаемого в воздухе ифритами.

В свете пламени было видно, как люди падали вниз, подобно желторотым птенцам из разоренного гнезда.

Чуть поодаль новая огненная звезда озарила ночное небо.

Палуба нового флагманского корабля Черной Бороды «Пророк Каролины» огласилась победными воплями, как только первый взрыв разорвал тишину ночи и огненный шар стал виден даже сквозь туманную дымку, повисшую в воздухе. Бен, несмотря на усталость – все три последних дня он работал без передышки, прерываясь только на короткий сон, – кричал громче всех. С десяток янычар похлопали его дружески по спине, поздравляя. Бен чуть не расплакался от переполнявшей его гордости. Его план сработал! Он заявлял, что все получится, он убеждал, но в глубине души сам в это до конца не верил.

Лишь бы только и дальше все шло так, как он задумал!

Он знал, что туман, вызванный реагентом, тем же самым, что он дал юной принцессе Марии-Терезии, им крайне необходим. Но ему бы хотелось, чтобы тумана не было и чтобы не ночь была, а день, хотя им помогала именно ночь. Но ему так мечталось увидеть то, что он сейчас мог только представить: бесчисленное множество шелковых воздушных шаров, сшитых наспех, парило в небе, неся в себе смерть воздушным кораблям московитов.

Последовал новый взрыв, за ним еще один. В темноте и тумане нельзя было рассмотреть, какой эффект производили эти взрывы, но результат должен был быть удовлетворительным. На венецианских складах нашлось много гелиона – нового и очень мощного алхимического взрывчатого вещества, оно и составляло начинку воздушных шаров.

– Примите мои поздравления, мистер Франклин, – сказал Карл, пожимая ему руку. – Вы положили хорошее начало бою. Первый удар всегда очень важен. Я надеюсь, что все остальные ваши хитрости также дадут хорошие результаты.

– Я тоже рад, что пока все удалось. Может быть, мы даже заставим московитов повернуть назад.

Карл скептически покачал головой:

– Боюсь, этого не будет. Мы их удивили, это верно. Но не надо забывать, что только один из тридцати шаров попадет в цель, остальные разлетятся в стороны.

– Боюсь, – проворчал Роберт, сдвигая на затылок шляпу и складывая на груди руки, – какой-нибудь из этих шариков упадет нежданным и неприятным сюрпризом и на наши головы.

– О боже, я как-то об этом не подумал, – произнес Бен.

Карл пожал плечами:

– Большинство из них упадет в море.

– Большинство, – как эхо, повторил Бен, хотя ему казалось, что ветер дует как раз с моря и шары скоро начнут падать, поскольку воздух в них быстро остывает.

Карл нервно сжимал эфес шпаги.

– Когда же «Безумец» будет готов?

– Еще каких-нибудь полчаса, и все будет готово, – ответил Бен.

– Почему так медленно?

– Оболочка шара большая, много времени требуется, чтобы наполнить ее воздухом. И потом, когда начали надувать, обнаружились дырки.

– Все должно быть готово, пока мы под защитой ночи и тумана. Я не особенно верю в этот ваш воздушный щит.

Бен и сам в него не особенно верил. Он так поспешно сшивал вместе эгиды, что не надеялся на их эффективность.

Небо вспыхнуло еще дважды, а затем московиты начали контратаку: взрывалась земля, поднимались в небо огромные фонтаны воды. Казалось, все море вздыбилось, от чувства триумфа у Бена не осталось и следа, ужас перехватывал дыхание. Конечно, все корабли, что стоят в портах Венеции, обречены. Весь командный состав сосредоточился на «Пророке», и это сделало его в определенном смысле более уязвимым, нежели любой другой корабль.

– Нужно еще больше шаров запустить, – пробормотал Бен.

Воздушные шары были размещены по периметру города – на американских кораблях, которые вошли в те каналы, что поглубже, на плоскодонках и яликах, которые рассредоточились в более мелких, шары были и на многочисленных островах венецианской лагуны. По команде с берега шары отпускались именно там, где они были более всего необходимы. Бен видел, как по крайней мере один из таких кораблей был уничтожен, хотя он не мог сказать, какой именно. Остальные все время меняли место дислокации, стремясь встать так, чтобы оказаться между атакующими и городом, который они защищали. А «Пророк» оставался в укрытии на расстоянии четырехсот ярдов от города и не перемещался вовсе, осуществляя координацию обороны и лелея призрачную надежду перейти в наступление. Но если хоть один корабль московитов приземлится, от Венеции и камня на камне не останется.

Но Ленка в Венеции, и он не может допустить уничтожения города.

Гонец что-то сообщил Карлу на ухо.

– Все воздушные змеи запущены, – сказал Карл.

– Будем надеяться, что ветер доставит их по назначению.

Не успел Бен повернуться, чтобы посмотреть на карту, над которой склонились Карл и его советники и что-то там быстро черкали, как пришло новое донесение. Корабли московитов уже выстроились полукругом над городом, и, похоже, часть кораблей зайдет со стороны моря. «Это безумие, – подумал Бен. – О чем думала моя голова, когда я во все это влезал?»

Где-то высоко в воздухе произошел новый взрыв, и в то же самое мгновение во всем теле Бена возникла беспричинная, какая-то неестественная дрожь Он ее узнал и понял, что к его душе прикоснулся malakus. Вдруг накатила тошнота, он закрыл глаза и закричал беззвучно: «Уходи прочь!» Но его не отпускало. В общей суматохе никто не заметил, как Бен медленно опустился на колени.

– Что это? – хрипло закричал Петр. – Что нас атакует?

– Я не знаю, ваше величество, – хладнокровно ответила Василиса. – Мы сейчас пытаемся это определить.

Адриана с мрачным лицом подошла к самому борту. Парус скрутили, раскачали и опустили, на нем Адриана совершила высадку в открытое воздушное пространство. Там она увидела, что с земли в небо поднимаются какие-то подобия медуз, будто она не в воздухе болталась, а погрузилась в воды океана.

– Воздушные шары, – сказала она. – Поэтому мы их и не увидели. Это не алхимическое оружие.

– Воздушные шары? Самые обыкновенные?

– Они не вызывают никаких изменений в эфире, и джинны их не замечают, – пояснила она.

– Уберите эти шары.

– Я уже это делаю, – спокойно ответила Адриана.

– Да, похоже, я недооценил боевой дух венецианцев, – произнес царь.

– Похоже, – поддакнула Креси.

– Ваше величество, мы должны подняться выше, – сказала Адриана.

– Зачем?

– На этой высоте я не могу работать.

Адриана, конечно же, солгала, но она беспокоилась за жизнь сына. Мало ли какие еще сюрпризы им приготовили венецианцы.

Тем временем джинны, послушные как всегда, выполняли ее команды. Теперь она видела цель – воздушные шары – и знала, что ей нужно искать в эфире: ферменты, более активные, чем все прочие. Потому что они горячие. Ей нужно их немного остудить, и они сразу же начнут опускаться.

Красные Мокасины не столько услышал, сколько почувствовал глухой звук отдаленного взрыва. Но он уже и без того знал, что бой начался. Духи – красные глаза – вопили и, как обезумевшие, носились в воздухе, и где-то, притаившись, скрывался тот, кто его преследовал. За два дня, проведенных в темноте, он смог сделать себя невидимым для духов, тем самым спрятаться так, чтобы его не нашли выходцы из подземного мира. Сейчас, когда среди духов возникла такая суматоха, это было нетрудно сделать.

– Ты слышал? – спросила Ленка.

– Слышал.

– Как ты думаешь, что это было?

– Наверное, бомба упала или пушка выстрелила.

– Значит, бой начался.

– Да.

– Я видела, как они атаковали Прагу, сэр Исаак выпустил меня из тайника, в котором я у него на лодке пряталась. Они бросают вниз бомбы, большие бомбы. Я думаю, что мы погибнем.

– Похоже на то, – согласился с ней Красные Мокасины.

Он понимал, что пришло время действовать. Он уже пытался расплавить цепи, которыми их за руки и за ноги приковали к стене, но металл слишком нагревался. Он, возможно, и вытерпел бы прикосновение раскаленного железа к телу, но выбраться отсюда и освободить Ленку он был бы после этого не способен. Он пытался сделать мягкими камни, но и это не принесло никаких результатов, так как он вынужден был все время оставаться настороже и призывать дитя Тени каждый раз, когда он чувствовал приближение своего невидимого врага.

Наконец, не торопясь и без особого энтузиазма, он составил план, но, похоже, сейчас уже было слишком поздно что-либо предпринимать. Все же он решил попробовать. Не сидеть же здесь, совершенно беспомощным, в то время, когда небо сотрясается громом и мечет на землю огненные молнии, а полчища духов беснуются и того и гляди найдут его, как бы он от них ни прятался. Кроме того, Ленка казалась ему милым человеком, и он не хотел, чтобы она погибла. Красные Мокасины не желал больше прятаться, он хотел встретить своего врага лицом к лицу.

И он отсек еще одну частичку своей тени и задумался: к кому же ему ее отправить – к Нейрну? Тагу? Но они могут быть в открытом море, или у них может не быть возможности помочь ему. И он вдруг понял, кому он должен ее послать, хотя он почти не знал этого человека.

Зато его хорошо знала Ленка. Через нее он уловил дыхание Бенджамина Франклина, окутал им частичку своей тени и отправил ее на поиски. Стиснув зубы, он пытался залечить образовавшуюся внутри пустоту, сдерживал, насколько мог, вытекание вещества тени. И ждал, когда на ее запах придет его враг.

Разнообразные картинки, бессмысленные, мелькали перед внутренним взором Бена. Он дрожал всем телом, голова у него кружилась. Он видел, будто плывет где-то под водой, по какому-то тоннелю, мелькнуло лицо человека, затем – канал, улочка, пронзила боль, и чувство раскаяния и… зазвучал голос Ленки. Она говорила на непонятном ему языке, но это был ее голос, и каким-то непонятным образом из всего этого хаоса возник индеец, который исчез куда-то три дня назад.

Голова болела так, что Бену казалось, она сейчас лопнет, но он все же поднялся на ноги, шатаясь, отправился на поиски Хасима. Ему повезло, он нашел его довольно быстро. Тот стоял у борта, глядя на отблески пламени, плясавшие на поверхности воды.

– Хасим! – крикнул Бен. – Быстрее, сюда! Улица, и там желтый символ. А на нем пчела. Ты знаешь, где это?

– Да, Хасим думает, что знает.

– Тогда быстрее туда.

Но где же Роберт? Он огляделся по сторонам, Роберта нигде не было. Бен не стал его разыскивать, боясь потерять время.

К кораблю были привязаны множество небольших весельных лодок и гондол. Бен сделал знак Хасиму занять одну из них, и сам начал спускаться за ним следом. Сзади послышался звук, который заставил Бена обернуться. На расстоянии не более ярда стоял Черная Борода, его пистолет был нацелен прямо в лоб Бену.

– В прошлый раз я промахнулся, – зло усмехнулся он. – Но с такого расстояния я уж точно попаду.

– Ну, тогда стреляй быстрее, и положим конец этому делу, – огрызнулся Бен. – Мне некогда с тобой разговаривать, меня ждет важное дело.

– Все такой же вздорный и наглый мальчишка. Я в той лодке чуть ко дну не пошел.

– А ты забыл, что ли, как сам до этого хотел меня убить? Ты что ж, думал, я вот так просто позволю тебе уплыть?

Черная Борода усмехнулся:

– Конечно, а как же иначе. Но тогда я был пиратом, а сейчас я на законных основаниях капитан этого корабля. И потрудись объяснить мне причину своего дезертирства. По крайней мере я буду знать, за что я тебя убиваю.

Бен на мгновение задержал взгляд на пистолете, а потом решительно схватился за веревочную лестницу:

– Мой друг и тот индеец, что прибыл с вами… Их похитили.

– Мне это известно. Нам доставили письмо.

– Я знаю, где их держат.

– И ты в одиночку собираешься их спасать?

– Да. – Бен уже начал спускаться по лестнице, а Черная Борода все не стрелял. Он поднял вверх голову: – Капитан Тич, если вы считаете, что мы с вами еще не расквитались, то хорошо, я согласен поквитаться, но будьте настоящим мужчиной, дайте мне выполнить это важное дело.

Черная Борода ничего ему не ответил, но, когда Бен спустился в лодку и снова посмотрел наверх, того на палубе уже не было.

Когда Бен взялся за весла, в северной части неба вспыхнул еще один огненный шар. Похоже, корабли московитов остановились, а может быть, и вовсе откатываются назад. Это было и хорошо, и плохо: их оборона вызвала у врага уважение, но вместе с тем это было угрожающее затишье. Он лишь надеялся, что это затишье протянется как можно дольше, чтобы он успел доплыть до Венеции, освободить Ленку и вернуться на корабль.

Полоса белого света росчерком легла на черном небе, как образцовая прямая в учебнике по геометрии, и воздушный корабль попал в поле серебристой тени. И Бен вспомнил сказку о Джеке, который поднялся на небо по бобовому стеблю.

Московиты обнаружили его воздушных змеев.

Адриана понимала, что представляют собой эти полосы света.

– Это крафтпистоли, – сказала она. – Я видела, как они стреляют и оставляют вот точно такую полосу беглого света.

– Это невозможно, – рыкнул Петр. – Ни один крафтпистоль не может стрелять на такое огромное расстояние.

– А этот может, капитан, – спокойно ответила Адриана. – И тот…

В этот момент на небе появилась еще одна полоса света. А за ней еще одна и еще. Что-то было в этом необычное. Адриане хотелось бы узнать, откуда ведется такая стрельба.

– О черт! – выкрикнул царь. – Да это настоящая стена! – Его лицо нервно дергалось. – Я слишком опрометчиво поступил, – пробормотал он. – Передайте мой приказ отступать! – выкрикнул он кому-то, не оборачиваясь. – Мы позволили им заманить нас в ловушку… Но пора уже поставить точку. Ночь им больше на руку, нежели нам. Сейчас мы поднимемся выше, а на рассвете покончим с ними. И к черту эту Венецию. У нее был счастливый шанс, но она его упустила.

В почти непрерывных вспышках света было видно, как конвульсивно дергается его лицо.

10

Каналы

Казалось, гондола скользила не по глади каналов, а где-то глубоко под землей по темным и мертвым стикским водам. Свет фонаря, дрожа, двигался по стенам домов, выхватывал из темноты вспыхивающие красным глаза крыс, и еще какие-то шевеления. Были это просто тени или, может, нечто таинственное и зловещее? Бен заставлял себя думать о Ленке – ее похитили, держат где-то взаперти, может быть, ее пытают или она уже умерла. Этими мыслями он пытался разжечь в себе ярость, чтобы возбудить в изможденном теле силы. Еще не совсем затянувшаяся рана на груди, побои, которые он получил в диване, и три дня без сна – все это делало его очень слабым.

– А что это за лучи? – спросил Хасим.

– Что? – не понял Бен.

– Я знаю, что воздушные шары поднимаются и взрываются, как мины в океане. Но лучи света?

– А-а-а… – протянул Бен. – Это воздушные змеи. Они могут подниматься очень высоко. А в Венеции умеют делать очень хороших воздушных змеев.

– Да. Вы должны побывать на карнавале, тогда запускают много воздушных змеев, и они очень красивые. Я видел, как люди плыли в гондолах, держась за воздушных змеев.

Бен кивнул и представил другую картину: воздушные змеи ветром уносятся в небо и влекут за собой по темным водам лагуны сотни небольших лодок.

– Вы вместо веревок к змеям прикрепили железную проволоку, – продолжал Бен. – К проволоке привязали крафтпистоль, и когда из него стреляют, то огонь по проволоке поднимается вверх. Теперь ты понял?

Трудность состояла в том, чтобы найти как можно больше крафтпистолей. Удалось собрать только семьдесят, на том и остановились. Их раздали самым быстрым гондольерам, с тем чтобы они вели огонь как можно эффективнее.

Очень ненадежный план – все в нем держалось на импровизации, все зависело от того, насколько согласованно действовало огромное количество людей. И хотя план не был совершенно провальным, а приносил плоды, но только потому, что московиты начали атаку ночью. Именно Карл догадался, что они начнут атаку ночью. Он понимал ход тактической мысли царя и его генералов как никто другой, даже лучше их самих.

Вдруг Бен осознал, что тишина затянулась, не было слышно никаких взрывов, и он не мог понять, что бы это значило. Неужели московиты действительно отступили? Или победили? Есть ли у него еще время до того момента, когда они начнут нещадно бомбить Венецию и от города останутся одни руины?

Он надеялся, что московиты не будут уничтожать город. Какая выгода от развалин? Но царь сейчас разъярен, а об его неистовстве в гневе ходят легенды!

– Это здесь, – сказал Хасим, когда они обогнули какое-то здание.

Даже в тусклом свете фонаря он разглядел желтый штандарт и на нем пчелу, и к нему вернулись уверенность и решимость.

Что же дальше? Он закрыл глаза, вспоминая: вода, не хватает воздуха, веревка. Глаза у него полезли на лоб, когда он ощутил себя там! Легкие сдавило, боль и паника…

– Нет! – зло пробормотал Бен.

Он никогда не боялся воды, он отлично плавал и нырял с самого раннего детства, и в Праге он выдержал настоящее испытание, преодолевая вплавь Влтаву. Что же такое с ним сейчас творится?

И ответ пришел. Это вовсе не его чувства и страхи, а того, неведомого – может быть, malakus, – который вторгся в его сознание. Конечно, это могло означать, что там его ждет ловушка.

Но это его не остановит. Он причина страданий и даже смерти многих людей: его родителей, его брата, Джона Коллинза, Сары Чант, принцессы. Для его семнадцати лет список слишком длинный. Если и дальше так пойдет, то ему в конце жизни нечем будет оправдаться.

Он поспешно снял с себя кафтан, камзол, рубашку, туфли и все сложил на дно лодки, затем снял и чулки.

– Если я не вернусь, Хасим, то ты возвращайся на корабль и скажи им, куда я отправился.

– А куда вы отправились? – удивленно спросил Хасим.

– Туда, под воду, – махнул рукой Бен.

– Хасим пойдет с вами.

Вдруг Бен осознал, что никогда не воспринимал Хасима как человека, а лишь как какой-то предмет, с которым можно разговаривать. То, что Хасим не мог свободно говорить по-английски и потому не мог выразить себя, свой внутренний мир, только усиливало это ощущение. Но слова Хасима заставили его испытать шок от нахлынувших чувств – надежды, страха, потребности в живом человеке.

Но сейчас Бену не было нужно никаких прозрений и откровений.

– Ты знаешь, что там, под водой? – спросил он Хасима.

– Нет.

– В таком случае я хочу, чтобы ты остался в лодке и мог сообщить нашим, что я убит или захвачен в плен.

– Хасим не может быть янычаром, как его отец, – произнес юноша, стараясь казаться суровым, – но и он может помочь!

– Ты и так уже помог мне, и еще больше поможешь, если останешься здесь ждать.

Хасим колебался, но Бен не собирался продолжать разговор. Он сказал все, что мог, и если теперь юноша решит последовать за ним и погибнет, то в этом не будет вины Бена. С этой мыслью он, больше не раздумывая, прыгнул в воду. Вода оказалась холодной, грязной – неприятной. Но он набрал полные легкие воздуха, захватил с собой фонарь и стал погружался в глубину, вперед его вело «видение».

За два погружения он ничего не нашел, но на третий раз на довольно большой глубине обнаружил в стене пролом. Свет фонаря не мог глубоко проникнуть туда, но Бен смог рассмотреть там комнату, с низким потолком. Когда-то, наверное, это был подвал, который потом залило водой: или уровень воды поднялся, или здание осело. Он снова вынырнул, вдохнул поглубже и снова ушел под воду, пронырнул в пролом, надеясь, что он выбрал верный путь. А это и был верный путь.

Адриана держала Нико на руках и качала его, ожидая рассвета. Она старалась не думать, что стало с тем кораблем, на котором был Эркюль. Он взял с собой почти весь свой отряд, ей в качестве личной охраны оставил всего пять человек. Она вспомнила, как благословляла их, и ей тогда показалось нелепым, что они так верят ей, и сердце у нее сжалось.

Отступив, они обнаружили, что шесть кораблей были либо полностью уничтожены, либо настолько сильно повреждены, что их можно было считать вышедшими из строя. Потери были огромными, на этих кораблях располагалось большое количество войск инфантерии. Осталось парить в небе шестнадцать кораблей, но, несмотря на понесенные потери, царь не утратил веры в победу. Но что в этой победе Эркюлю, если только он был на одном из погибших кораблей?..

Не будет смысла в этой победе, если что-нибудь случится с Нико, и все последние часы она только и думала, как же его уберечь.

– Мой малыш, – прошептала Адриана, – ты кое-что должен сделать для меня.

Он посмотрел на нее широко распахнутыми глазами, бесхитростно и, как ей показалось, внимательно.

Она положила его в большую плетеную корзину, одну из тех, в которых поднимали с земли на корабль провиант. Она немного видоизменила корзину – обвила ее четырьмя тонкими железными прутьями, они прошли, словно параллели на глобусе, образовав сверху некое подобие купола.

– Я хочу, Нико, чтобы ты побыл немного в этой корзине. Ты можешь посидеть здесь? Я буду рядом, и Креси, и твоя няня. Но ты должен сидеть в этой корзине.

Малыш хлопал ресницами и улыбался ей. Адриана сочла это за согласие, но решила попросить Креси не спускать с него глаз.

– Соорудила убежище для Нико? – спросила Креси, появляясь из сумеречной тени, окутавшей нос корабля.

– Да. Я показала джиннам, что такое железо, и велела им держать корзину в воздухе. Они будут отводить в сторону пули, взрывную волну, огонь – все, что может ему угрожать. Если корабль упадет, то они плавно и аккуратно опустят его на землю. – Адриана закусила губу. – Я понимаю, что это не лучший способ уберечь его, но это все, что я могу сделать.

Креси взъерошила малышу волосы:

– У тебя, Нико, появился свой собственный корабль? Он тебе нравится?

– Лу-у-у-уна, – с очень серьезным выражением лица произнес Нико.

– Запомнил, малыш, ту ночь? – нежно произнесла Креси. – Но веди себя хорошо, и очень скоро мы заживем по-царски в прекрасном городе Санкт-Петербурге.

– Да, заживем, – подхватила Адриана. – И у тебя будет своя комната и много игрушек, а когда ты немного подрастешь, у тебя появится пони… – Малыш выглядел таким беззащитным, сидя в корзине, что на мгновение Адриану охватила паника. Но она тут же подавила ее и повернулась к Креси. – Я разгадала загадку этих белых полос огня.

– И что это?

– Проводниками огня от крафтпистолей служат железные нити воздушных змеев. Как и воздушные шары, они не производят никаких изменений в эфире, поэтому ни я, ни Карева их не заметили.

– Венецианцы заслуживают восхищения, – сказала Креси. – Кто мог такое придумать?

Адриана криво усмехнулась:

– Полагаю, и я могла бы до такого додуматься. Меня удивляет другое: почему Василиса и ее философы не могут ничего им противопоставить?

– Им просто никогда раньше не приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Кому бы могло прийти в голову использовать воздушные шары и змеи как оружие?

– Любому, у кого светлая голова и кто знал, что атака будет с воздуха.

Креси покачала головой:

– Нет. Мужчины тысячелетиями постигали премудрости войны на суше и на море, и это дало свои результаты. Ты посмотри на этот чудесный воздушный флот. Корабли могут перемещаться в воздухе по любой траектории, но тогда почему же царь выбирает самые простые направления? Почему он все время выстраивает их в линию единым фронтом? Можно найти столько способов маневрирования этими кораблями, но он расставляет корабли в одной плоскости, как будто ведет бой на море. И зачем было атаковать ночью, когда не видно воздушных шаров и змеев? – Креси снова покачала головой. – Нет, находчивость, которую проявили защитники города, редкого свойства.

– Я склонна думать, что ты преувеличиваешь. В любом случае царю теперь придется немного изменить свою тактику.

– А туман внизу так и не рассеялся?

– Нет. Похоже, что вон те лодки делают что-то такое, отчего туман образуется постоянно.

Нико засмеялся, показывая куда-то в темноту.

– Надеюсь, я поступаю правильно, – сказала Адриана, глядя на смеющееся лицо сына.

– Ничего лучшего не могу предложить, – сказала Креси.

– Я тоже. Но во всем остальном я потерпела полное фиаско.

– Но тебе удалось сделать больше, чем Каревой. По крайней мере, воздушные шары и змеи нам больше не угрожают. И это благодаря тебе, а не ей. И царь этого не забудет.

Адриана пожала плечами:

– Меня сейчас больше интересует судьба моего сына и моих друзей, а не благосклонность царя.

Небо на востоке посветлело, а верхушки облаков окрасились в розовый цвет. Очень скоро бой возобновится, и люди будут гибнуть по ее воле и с ее помощью. Услышав тихое гугуканье Нико, она поймала себя на мысли, что готова к этому преступлению только ради того, чтобы выжили дорогие ее сердцу люди.

Бен плыл, зажав фонарь в зубах, по узкому проходу в темноте, чувствуя себя не столько рыбой, сколько кротом. Найти этот проход было не сложно, веревки здесь не было, но остался ее невидимый след. Бен точно знал, что в конце этого отвратительного тоннеля он найдет Ленку.

Когда он доплыл до конца, у него в легких еще сохранился воздух, проблема была в другом – дорогу ему преградила дверь.

Закрытая дверь подвала.

Он заколебался лишь на секунду: он мог еще вернуться назад. Что, если дверь закрыта на замок с той стороны?

Он осторожно толкнул ее – дверь не поддалась. Он налег сильнее. Легкие уже начало покалывать. Бен понимал, что он упустил свой шанс вернуться назад живым. Подавляя панику – свою собственную и того неизвестного, что вел его по этому пути, – он выпустил изо рта фонарь, уперся спиной в дверь, ногами в ступеньки и налег изо всех сил. Перед глазами у него закружились темные точки, и его охватила настоящая паника, теперь только его собственная, она вырвалась из сдавленных болью легких, и он с большей силой навалился на дверь.

Полусгнившее дерево проломилось под его напором, и он упал куда-то, где смог с наслаждением вдохнуть. Однако тут он увидел в тридцати футах от себя человека с вытаращенными глазами, с раскрытым от удивления ртом, тянущегося к пистолету.

Взвыв, Бен выхватил кинжал, запустил им в сидевшего на табурете человека, а сам бросился следом. Вода, стекая, хлюпала у него под ногами. Человек попытался уклониться от летящего кинжала, потерял равновесие и упал на одно колено. Кинжал пролетел мимо и ударился у него за спиной в стену. Хотя у охранника и был пистолет, он не успел им воспользоваться. Бен налетел на него, и они оба врезались в стену. Охраннику пришлось хуже, чем ему. Перед Беном промелькнуло круглое лицо, он уловил запах вина, почувствовал, как напряглись мышцы его противника, и в следующее мгновение получил удар пистолетом в голову. Бен вскрикнул и отпрянул, пятерня противника вцепилась ему в лицо, показалось, что сейчас ему выцарапают глаза. Он кулаком ударил турка в живот, но пальцы противника уже проникали вглубь его глазниц, тогда ударом правого кулака Бен заехал ему прямо в горло. Пятерня, вцепившаяся в лицо, обмякла. Бен ударил еще раз, да с такой силой, что ему показалось, будто он сломал себе руку. Стражник отпустил его, Бен вскочил на ноги, и противник его тоже попытался подняться, тогда Бен ударил его дважды – в голову и в грудь.

Стражник перестал шевелиться, но продолжал дышать. Бен лихорадочно огляделся по сторонам, ему казалось, что на него нацелена сотня пистолетов. Однако вокруг не было больше никаких охранников, и не было места, где они могли бы спрятаться. Это его немного успокоило и позволило заметить две фигуры, прикованные цепями к стене, – мужскую и женскую.

– Ленка! – позвал он. – Ленка!

Руки у нее были связаны за спиной, глаза закрывала повязка. Рядом с ней сидел индеец, он пытался поднять скованные ноги и просунуть их в кольцо связанных за спиной рук так, чтобы руки оказались спереди.

– Бенджамин? Бенджамин, это ты?

Он кинулся к ней и почти упал у ее ног, сорвал с глаз повязку, погладил по голове.

– Ленка? Они били тебя?

Глаза у нее были красными, волосы спутанными, лицо грязным. Но она казалась ему самой красивой женщиной на свете.

– Нет, – ответила Ленка. – Нет, со мной все в порядке. Но нам нужно спешить. Сейчас сюда люди прибегут.

– Ленка… я так рад, что нашел тебя.

– И я рада тебя видеть. Но надо спешить.

Бен кивнул, немного разочарованный, не понимая, куда делись все те хорошие слова, которые он хотел ей сказать. Он подбежал к лежащему охраннику, обыскал его, вытащил из кармана связку ключей. Поспешно вернулся назад и начал попеременно пробовать ключи, пока один не подошел и не повернулся нехотя в отверстии Ленкиных кандалов. Она охнула и потрясла в воздухе освобожденными руками.

– Спасибо, – пробормотала она.

– Ленка…

– Красные Мокасины, – произнесла она, подползая к индейцу. Сняла с его глаз повязку, заглянула в усталые, черные как ночь глаза.

– Merci, – пробормотал он, а затем Бену: – Спасибо большое. Ты смелый человек.

– Я же говорила тебе, что нас освободят, – сказала Ленка, пожимая руку индейцу.

Бен вышел из ступора, вдруг его охватившего, и освободил из цепей Красные Мокасины.

– Прости за те неприятности, что я тебе причинил, – сказал индеец, распрямляя руки и пытаясь подняться.

Бен мгновение смотрел на него застывшим взглядом и вдруг воскликнул:

– Ты! Ты послал мне видение.

– Да Я надеялся, что ты поймешь.

– Но как?..

– Прошу, пожалуйста, – взмолилась Ленка, – потом, все потом.

– А, да… хорошо, – опомнился Бен. – Ленка, ты умеешь плавать?

– Она ослабла, – сказал Красные Мокасины, – ты должен помочь ей.

– А как же ты? – И снова в сознании Бена пронеслось видение, он знал, что индеец не умеет плавать.

– Я последую за тобой.

– Но ты же не умеешь…

– Я последую за тобой, – решительно повторил Красные Мокасины, его черные глаза вспыхнули. – Веревка все еще там?

– Да.

– Тогда идите первыми.

Бен кивнул:

– Хорошо, я вернусь и помогу тебе.

– Не надо.

Бен кивнул и отправился на поиски ножа. Взгляд его упал на пистолет, но он не стал брать его, бессмысленно нырять с ним под воду. Да и в лодке у него остался пистолет.

– Ты вот что, – сказал он Ленке, – обхвати меня за шею.

Они кивнула, и они вместе погрузились под воду. После поединка со стражником он был в лихорадочно-возбужденном состоянии, но в воде почувствовал, насколько ослаб, и даже Ленка показалась ему тяжелым бременем, но он с радостью тащил за собой это бремя.

Они вынырнули над темными водами канала, хватая ртом воздух.

– Хасим! – шипящим шепотом позвал Бен.

– Я здесь, – послышался ответ, и тонкая рука схватила Бена за руку.

Работая ногами, он подсадил Ленку, а Хасим затащил ее в лодку. Затем он сам, превозмогая боль в теле, перевалился через борт, чуть не перевернув суденышко. Оказавшись в лодке, он упал на спину и долго лежал, восстанавливая дыхание.

– Мы плывем сейчас? – спросил Хасим.

– Нет, – ответил Бен, – там еще один человек.

– И вон там, – сказал Хасим, показывая куда-то.

Там, где их канал соединялся с боковым каналом, угол дома выступил из темноты в приближающемся свете фонаря.

– Тсс, – прошипел Бен, нащупывая свой пистолет.

Нашел его, мечтая сейчас только об одном, чтобы в темноте суметь вставить запал. Из-за угла показались две гондолы, на их выступающих резных носах покачивались фонари. На мгновение сердце у Бена сжалось так, будто к нему вновь прикоснулся голем, так ужасны были под черными треуголками совершенно белые маски вместо человеческих лиц.

– Это они, – прошептала Ленка, когда люди в масках подняли крик.

Бен не понимал итальянского, но он знал одно ругательство, которое слышал раньше. Сейчас это ругательство сыпалось подобно гороху из лопнувшего по швам мешка. Он также заметил, что все они сунули руки под свои черные плащи.

– Не двигайтесь! – закричал Бен, стоя в раскачивающейся лодке, нацелив пистолет в ближе всех стоявшего к нему человека с красным пером на шляпе. – Хасим, переведи!

– Перевод не нужен, – сказала одна из масок.

– В таком случае позвольте мне назвать себя. Я – Бенджамин Франклин из Бостона, ученик сэра Исаака Ньютона, и я единственный, кто успел достать свой пистолет. Вы, мистер… – обратился он к стоявшей в тени маске и продолжающей нащупывать под плащом оружие, – не двигайтесь, иначе мне придется убить вас.

– Вы можете выстрелить только один раз, – сказала маска по-английски.

– Вовсе нет. Мой пистолет может сделать несколько выстрелов без перезарядки. Неужели вы думаете, что человек, сделавший fervefactum и огнеметы, не мог сделать пистолет, стреляющий несколько раз кряду?

Он не мог сказать, произвело ли это какое-либо впечатление, но люди в масках, как ему показалось, застыли в совершенной неподвижности.

– Я только что, – продолжал Бен, – назвал себя, а теперь позвольте мне сказать, кто вы. Вы те люди, что причинили зло моим друзьям.

– Мы делаем то, что должны, ради Венеции, – ответил ему голос.

– И получается, что я, спасая вашу бесценную Венецию, должен еще и своих друзей спасать от таких вот, как вы, патриотов. А теперь зарубите себе на носу следующее: меня совершенно не волнует, кому через несколько дней достанется Венеция, может быть, она вообще ляжет руинами на дно морское, и еще меньше меня волнует, что станет с вами, клоуны в масках. Но поскольку я в данный момент оказался у вас в гостях, то я не заинтересован, чтобы мое временное пристанище перешло в руки московитов. И именно поэтому я должен вернуться и продолжать защищать ваш город, пока вы, бесстрашные патриоты, прячетесь здесь в темноте и воруете ни в чем не повинных женщин. Именно поэтому вы должны убраться с моей дороги.

– Так не пойдет, – сказала маска, делая попытку достать оружие.

– Как бы не так, – сказал Бен и тут же выстрелил прямо в лицо человеку, которого держал на мушке. Выстрел снес нижнюю часть маски и раздробил челюсть. – Греби быстрее, – крикнул он Хасиму, доставая другой пистолет и радуясь своему удачному выстрелу. Он удивлялся своему спокойствию и хладнокровию.

Раздался второй выстрел – это стреляли его враги. Бен слышал, как пуля взвизгнула, ударилась о стену здания и, отлетев, чиркнула по стене здания напротив. Хасим заработал веслами, а Бен начал прицеливаться, медленно и не суетясь, как учил его Роберт. Он выстрелил, послышался плеск воды от падения тела.

Затем Бен включил свою эгиду и встал так, чтобы прикрыть собой Ленку и Хасима.

– Красные Мокасины… – крикнула у него за спиной Ленка.

– Потом, – проворчал Бен. – Придется отложить на потом!

Началась оглушительная пальба, и Бену оставалось лишь надеяться, что его эгида выдержит такой натиск пуль, как в свое время она спасла его в Праге от одной-единственной пули. Каким-то невероятным образом ему почудилось, что перестрелке на канале вторит перестрелка в небе.

11

Длинное Черное Существо

Красные Мокасины потянулся, расправляя затекшие члены, и огляделся. Он знал, что у него почти нет времени на подготовку. Дух его истекал, обильно источая тончайший запах, наполняя им окружавшую его со всех сторон бездну, – больше ему негде было спрятаться.

Сохранившееся в нем разумное начало заставило обратить внимание на валявшийся пистолет и поднять его, а также саблю и кинжал, и только после этого надеть наручники на лежавшего в беспамятстве стражника, посадить его на цепь точно так же, как он сам сидел несколько минут назад. Сделав это, он поднял опрокинутый табурет, сел на него и начал нараспев бормотать:

Красная Пантера Востока,

Даруй мне свои глаза,

Даруй мне свою силу.

Я стою среди могил, что находятся в Земле Мрака.

Я призываю тебя на помощь.

Красный Сокол Востока,

Даруй мне свою грудь, крепкую, как кремень,

Даруй мне свои когти, острые, как лезвие кинжала,

Проклинающий есть имя мне в Земле Призрачных Духов.

Я призываю тебя на помощь.

Красный Гром Востока,

Даруй мне свое медное орудие войны,

Даруй мне свои нарукавные повязки из кожи гремучей змеи.

Черный паук нацелился на меня из Страны, где умирает солнце.

Я призываю тебя на помощь.

Пока он читал заклинание, его внутреннее зрение открылось. В ослабленном состоянии было очень трудно удержать баланс между зрением внутренним и внешним, физическим. Он не хотел полностью уйти во внутренний мир, как это случилось с Пантерой из деревни Абика. Она погрузилась в Мир Грез и разучилась видеть мир земной, и она постоянно что-то бормотала о мире невидимом и не замечала ничего, что происходило у нее под носом. Когда умирают ихт ахолло, они умирают именно так. Душа покидает тело не в суровом бою, охваченная волей к победе, но опутывается тайными нитями и отрывается от своей тени.

«Смелость и отвага», – подумал он и еще раз повторил песню войны, оживляющую, заставляющую вспомнить тропу, которой человек идет по земле. И духовная вода наполнила его. Он набрал ее в легкие и начал тонуть.

Пуля раскаленным докрасна шариком пролетела в каком-нибудь дюйме от виска Бена, он видел ее краем глаза. Остальные пролетали довольно далеко, ударяясь в стены домов, выбивали фонтанчики искр, и Бен, забыв об опасности, смеялся. Хасим налегал на весла что было сил, и гондола очень быстро скользила по водам канала. Они завернули за угол, а их противник остался на месте. Может быть, перезаряжали пистолеты или кинулись на помощь своим пострадавшим товарищам. А где-то далеко титаны продолжали бить в огромные барабаны – штурм Венеции начался вновь.

– Мы должны вернуться за Красными Мокасинами, – настаивала Ленка.

– Мы не можем, – ответил Бен. – Мне очень жаль. Я безмерно благодарен ему, и клянусь, потом, если смогу, я найду его. Но послушай! Царь палит из пушек, и когда он возьмет город, я не хочу находиться там в этот момент. Я обещал Карлу вернуться, от меня зависит жизнь очень многих людей, и я должен вернуться к ним. А индеец сделал свой выбор.

– Но, может быть, он плавать не умеет, ты об этом подумал?

– Подумал, – выкрикнул Бен, злясь оттого, что чувствовал за собой вину, ведь он точно знал – индеец не умеет плавать. – Но если мы вернемся, люди в масках убьют нас, а я не желаю, чтобы ты погибла просто так, ни за что.

На мгновение ее лицо попало в узкую полоску света, пробивавшуюся сквозь ставни окна на верхнем этаже, – исполненное решимости, мокрое от слез, удивленное.

– Послушай, – снова начал Бен, – Красные Мокасины тоже освобожден от цепей, и они ничего не смогут с ним сделать.

– Но ты застрелил кого-то из тех людей, что в масках, – сказала Ленка. – И это может ему сильно навредить.

– Ну а что же я, по-твоему, должен был делать?! – все больше раздражаясь, выкрикнул Бен. – Я должен был бросить тебя в том подвале, и пусть бомбы падают тебе на голову, или оставайся ты навечно в руках людей в масках? Что?! Ленка, если ты такая умная, то скажи, оглядываясь назад, как я должен был поступить! – У него перехватило дыхание от ярости и обиды, и возникла гнетущая пауза. – И чтобы подумать, что я… – Он заставил себя замолчать, благодарный темноте, сделавшей невидимыми их лица. Сделал глубокий вдох, потом еще один и еще, стараясь успокоиться и не превратиться окончательно в осла.

– Что ты?

– Ничего. Тише, маски могли пуститься за нами в погоню.

И она замолчала, и молчание затянулась, так что он уже сам пожалел об этом. Он так устал, так измотался… хотя Ленка, наверное, натерпелась еще больше, несколько дней сидя на цепи, с завязанными глазами.

– Слышишь? – донесся шипящий шепот Хасима.

Бен слышал – к грохоту выстрелов, которыми обменивались гиганты, примешивалась – с той стороны, откуда они бежали – пистолетная пальба. Ленка ахнула, но ничего не сказала, они продолжали плыть дальше, уже молча.

Погружаясь все глубже и глубже в воду, он устремил свой взор в неподвижность болота, вода которого была подобна стали в лучах заходящего солнца. Между стройными кипарисами поднимались зеленовато мерцающие светлячки, и тишину нарушал треск хора лягушек и печальные, жалобные крики козодоя. Красные Мокасины знал, где он оказался – у истока мира. Гора, скрытая густой тенью у него за спиной, – Наних Уайях, из ее пещер когда-то вышел народ чоктау. Это был бездонный узкий разрез на теле Земли, заполненный болотной жижей, который его народ называл Ланса, что значит Земля Мрака.

И мерцал из мрака оскал зубов. Принадлежал он чему-то длинному, похожему на змею, свитую кольцами, но когда существо приблизилось, стали видны его конечности, тонкие, как лапки насекомого, с пальчиками тоненькими и остренькими, как иглы дикобраза. Его черное тело покрывали крапинки, наподобие тех, что на теле у лягушки, нет, даже больше похожие на пятна на хвосте павлина, только темнее и еще более переливчатые. Чудовище выползло и возвышалось над ним, мигая многочисленными глазами, открывшимися на пальцах, ладонях, запястьях, локтях – по всему телу. Глаза были, словно светлячки, зеленые, с узкими, вертикально вытянутыми черными зрачками, как у мокасиновой змеи.

– Я ждал тебя, Длинное Черное Существо, – сказал Красные Мокасины.

– Правда? – глухо произнесло оно: голос его звучал будто из глубин вод или земли, поднимаясь на поверхность по узкому тоннелю. – Мне казалось, ты прячешься от меня.

– Я ждал, чтобы встретиться с тобой тогда, когда я сам того захочу.

– Искренне сожалею похоже, тебе это не удалось.

– Прошу тебя верить мне, – сказал Красные Мокасины. – Не желаешь ли ты мне что-нибудь сказать, Длинное Черное Существо, перед тем, как я убью тебя?

Существо рассмеялось удивительно детским и в то же время чудовищным смехом.

– Тебя потому предупредили, что ты предал нас.

– Я никогда не предавал тебя. Ты бросало мне вызов, я бросал вызов тебе.

– Ты был избран. И был не вправе отказываться или ускользать от пути, который был тебе предложен. Ты должен был следовать тем указаниям, которые тебе, ребенку, посылались. Не следовало принуждать меня являться к тебе. Сейчас мы ничего не можем тебе оставить. Мы должны вынуть из тебя душу и сделать приманку для таких же вероломных отщепенцев, как и ты.

Красные Мокасины слабо улыбнулся:

– Я не думаю, что тебе это удастся, Длинное Черное Существо. Разве ты способно видеть в мире живых, в том мире, что на поверхности?

– Что твой мир живых? Всего лишь хрупкие творения из глины.

– Пусть так. Но разве ты можешь видеть в моем мире? Нет, я думаю, не можешь, вернее, можешь, только посредством заимствованных у человека глаз.

– Говори яснее, я не понимаю, что ты хочешь.

Красные Мокасины чувствовал недюжинную силу Длинного Черного Существа, просто невероятную силу. А он был таким слабым. Если эта тварь нападет на него, схватит лапами, то она, как и обещала, убьет его. А затем в его облике вернется на земли чоктау и погубит его народ. Нет, он не может допустить этого.

– Куанакаша, – призвал он дух карлика из тюрьмы, где тот находился. – Приди и убей это существо.

Казалось, Куанакаша выскочил как будто из-под земли и встал между Красными Мокасинами и Длинным Черным Существом. Куанакаша все так же был в облике карлика, но лицо его выражало ужас и ярость.

– Я не могу убить этого гиганта. Ты не можешь мне такое приказывать.

– И могу, и приказываю, – сказал Красные Мокасины. – Ведь это ты призвал его на поверхность, не так ли? Кто жаловался ему на свои страдания, разве не ты? Ты что, Куанакаша, думаешь, что я умру один? Умирать вместе с врагом – истинное удовольствие.

– Не заставляй меня понапрасну тратить время, – проворковало Длинное Черное Существо.

– Да, – жалобно заскулил Куанакаша, – не заставляй его понапрасну тратить время.

– Я кое-чему научил тебя, – сказал Красные Мокасины. – Воспользуйся моими хитростями, и, возможно, мы оба останемся в живых.

По-видимому, Куанакаше удалось превозмочь свой страх. Он на мгновение закрыл глаза, а когда вновь открыл их, они полыхали огнем. Он повернулся лицом к чудовищу.

– Не по своей воле я это совершаю, господин, – произнес карлик.

– Так не совершай, – ответило Длинное Черное Существо.

– Но он все еще сильный и имеет власть надо мной. А когда ты убьешь меня, он лишится своей силы.

– Хорошо, тогда я убью тебя, – сказало существо, всколыхнулось и превратилось в подобие цепи, ощетинившейся кинжалами.

Куанакаша пулей полетел навстречу чудовищу. И все происходящее для Красных Мокасин сделалось непонятным, потому что они изменили свой облик, и перед ним уже сошлись в поединке существа, состоящие не из плоти и крови. Красным Мокасинам казалось, будто заговорили на едва знакомом ему языке, и так быстро-быстро, что он ничего не мог разобрать. Существа закручивались вихрями, вращались колесом, брызжа искрами, соединялись в одно целое и вновь разъединялись, свивались и развивались, завязывались в узел, а потом разрывались на части. И вдруг Красные Мокасины увидел, как Куанакаша исчез в пасти чудовища, Длинное Черное Существо проглотило его, как змея заглатывает яйцо. Было видно, как карлик движется внутри узкого тела.

Это было мгновение, когда Красные Мокасины должен был сделать то, что было ему назначено, и он знал, что делать. Он поднял пистолет, сжимая его обеими руками, и нацелил чудовищу как раз в точку между глаз.

– Еще один, – сказала Креси, глядя в подзорную трубу. – Это самый большой из всех.

Адриана обернулась, чтобы понять, о чем говорит Креси. Сейчас воздушный флот двигался вперед с большей предосторожностью, пользуясь самыми простыми и обычными способами обнаружения противника. Самым большим удивлением, которое принесло утро, были корабли. Стало ясно, что воздушные шары запускались преимущественно с небольших лодок, а основную боевую силу составляли большие корабли – шлюпы и каравеллы. Но что поражало более всего – над кораблями реяли не венецианские и даже не турецкие штандарты, а британские и французские.

Именно об этих кораблях и говорила Креси. Напряженно вглядываясь, Адриана сквозь искусственный туман увидела два совершенно невероятных размеров воздушных шара, которые надували на палубе одного из кораблей. Эти шары были прикреплены к чему-то, но к чему, Адриана никак не могла понять.

– Что это? – спросил царь.

– Я не знаю, капитан. То, что это два воздушных шара, совершенно очевидно, но к чему они крепятся…

– Вы можете сделать так, чтобы они не поднялись в воздух?

– Да, капитан.

– Так сделайте. – Царь замолчал, нервно потирая подбородок. – Спуститесь и возьмите этот на абордаж, – обратился он к одному из офицеров. – Распорядитесь, я хочу, чтобы этот корабль был взят на абордаж. У меня предчувствие…

На мгновение он сделался каким-то рассеянным, будто вслушивался в доносившуюся издалека музыку. И тут, совершенно не ожидая того, Адриана заметила malakus, почти невидимого, парящего, вернее даже слившегося с царем.

– Карл! – пробормотал царь.

Один из кораблей, паривший ниже всех, еще ближе спустился к земле. И вдруг и шары, и то, что крепилось к ним, исчезло.

Карл XII стоял у борта «Пророка Каролины» и курил, когда лодка с Беном, Ленкой и Хасимом причалила.

– Мне следует убить тебя, – крикнул вниз Карл.

– Ну, убейте, и кто тогда поднимет в воздух «Безумца», капитан Фриск? – язвительно заметил Бен, хватая сброшенный сверху канат.

– Это единственное, что спасает тебя от моей пули! – рявкнул в ответ Карл. – Попробуй теперь успеть! – Он показал в сторону двух приближавшихся к ним громоздких воздушных кораблей.

– О черт! – воскликнул Бен. – Но воздушные шары…

Шары поднялись всего на каких-нибудь пятьдесят футов, почти достав днища вражеских кораблей, и неожиданно пошли вниз. Люди начали прыгать в воду, когда на них мягко приземлился первый шар, и вдруг все исчезло во вспыхнувшем пламени.

– Боже правый, – ужаснулся Бен. – Они каким-то образом охладили воздух в шарах. – Бен к этому моменту уже успел подняться на палубу. – Ваше величество, все погружено на «Безумец»? – Ему была хорошо видна – как, несомненно, и московитам – вздымающаяся, наполненная воздухом оболочка шара.

– Да, – нетерпеливо бросил Карл.

– В таком случае включайте эгиду и скажите капитану Тичу, чтобы он как можно быстрее поднимал паруса.

– Только тебя и ждали, а то некому было распоряжаться.

Карл, не оборачиваясь, через плечо отдал приказ.

Вражеские корабли приближались, один плыл чуть ниже, другой повыше. Будто в ответ на приказ Карла, заговорили пушки московитов. Вода вокруг «Пророка» вздыбилась фонтанами, наполовину поднятый главный шкот – корабль готовился к отплытию – вдруг вспыхнул ярким пламенем. Еще один огненный шар упал где-то ближе к корме, разметал в стороны людей.

– О боже! – снова воскликнул Бен. – Ленка, за мной! Хасим!

Он нагнулся и, подхватив Ленку под мышки, поднял ее на палубу «Пророка».

– На «Безумце» нет места, – крикнул Карл.

– Есть место, в противном случае один полетите, – резко бросил Бен, таща за собой Ленку по сотрясающейся под ногами палубе корабля. – На «Пророке» опасно оставаться!

На полпути к «Безумцу» они натолкнулись на Черную Бороду. Карл склонил голову:

– Сэр, еще раз благодарю вас за то, что вы предоставили мне свой корабль. Вы оказали мне неоценимую услугу.

Карл говорил по-немецки, и, конечно же, Бену пришлось быстро перевести его слова пирату. Черная Борода мрачно кивнул и показал на корабли московитов, которые с каждой минутой опускались все ниже и ниже.

– Я еще ни разу не вел воздушный бой, но, черт меня дери, сдается мне, что они собираются взять нас на абордаж. Убирай, Бенджамин Франклин, этого шведского короля подальше с моего корабля. И я покажу этим московитам дорогу прямо в ад.

– Я уверен, капитан, что эта дорога вам хорошо известна, – усмехнулся Бен.

– Не насмехайся, Франклин, придет день, и мы там с тобой непременно встретимся. А пока иди и продолжай играть в их королевские игры.

Бен кивнул, и они поспешили дальше.

«Безумец» был странной конструкцией: деревянный остов отдаленно напоминал баркас, но внутри и снаружи был туго обтянут плотным холстом, паруса ему заменяли два огромных шелковых шара. В то время как шары, размерами поменьше, надувались с помощью открытого пламени, для надувания больших шаров, которые должны были обеспечить «Безумцу» взлет, были найдены две алхимические печи. Печи изменяли состояние проходящего через них воздуха, хотя и не так быстро, как Бену того хотелось. Надуть шар, да так, чтобы он сразу же не спустился, оказалось не самой простой задачей.

Но всей этой работы Бен видеть не мог, потому что его команды передавались далеко вперед, а эгида, которую он наскоро залатал, была включена. Ему оставалось только надеяться, что та сила, что остудила воздух в шарах, не будет действовать дальше, в противном случае Венеция потеряет последнюю надежду.

Когда их троих отделяло от «Безумца» расстояние не более одного ярда, эгида неожиданно мигнула и свернулась, и он увидел Роберта, а с ним еще восемь человек довольно крепкого вида: четверо шведов и столько же янычар. Было заметно, что стропы, на которых висел корабль, обвисли.

– Быстрее! – Бен подсадил Ленку, но Хасим остановился. – Хасим, быстрее, скоро станет совсем горячо.

– Да, – сказал турок, – и Хасим останется здесь, чтобы сражаться.

– Не говори так, поднимайся на корабль, – настаивал Бен, но Хасим покачал головой.

Бен не стал больше тратить время на уговоры, он пожал руку Хасиму и запрыгнул на борт «Безумца».

– Где тебя так долго носило? – заорал Роберт.

– Дела были, – буркнул Бен, кивая в сторону Ленки. – Руби канаты.

Солнце неожиданно приобрело форму призмы. Корабль слегка затрясло, когда разрубили канаты. Заговорили пушки московитов, и тряска еще больше усилилась. На «Пророке» успели развернуть орудия так, что они теперь могли стрелять вверх и отвечать московитам огнем. Все вокруг окуталось дымом.

«Безумец» же никак не хотел подниматься в воздух.

– Они остудили воздух, – ужаснулся Бен.

– Абордаж начался! – сдавленным голосом выкрикнул Карл. – Они спускаются по канатам!

Треск смертоносных ружей заглушил его голос, мелкокалиберные пушки выплевывали сгустки расплавленного свинца, в следующую секунду раздался лязг железа. Бен изо всех сил старался не замечать всего происходящего, пытаясь снять установленный на корме огнемет.

– Да помогите же мне, черт возьми! – закричал он.

К нему в ту же секунду подскочил Роберт, а затем один из шведов, они помогли ему снять алхимическую пушку с креплений. Краем глаза он заметил тень, судя по исторгаемому реву, это, должно быть, был Черная Борода. Бен нацелил огнемет – длина его ствола не превышала и двух футов – прямо на шелковый купол.

– Сгорит! – закричал Роберт.

– Может, сгорит, а может, и нет, – ответил Бен. – Эксперимент – основа науки.

Он дернул спусковой крючок, вырвалась струя голубоватого пламени и вошла прямо в отверстие оболочки. Бен чуть не задохнулся, настолько горячим сделался воздух, ему обожгло губы и опалило ресницы. «Безумец» вздрогнул, нос его поднялся и закачался. Бен еще раз дернул спусковой крючок, и в этот самый момент что-то с такой силой ударилось в «Безумца», что они чуть не опрокинулись, в ушах зазвенело от чудовищной силы взрыва. Огнемет дернулся в руках Бена, и пламя ударило прямо в оболочку шара.

– О черт! – выругался Бен, но тут же взял себя в руки.

Хоть шар и почернел от копоти, но не загорелся. Более того, пусть ужасно медленно, но шар все же начал подниматься.

– Хорошо сработано! – крикнул Карл, голос его заглушал грохот пальбы.

– Спасибо, – ответил Бен. – Теперь перед нами стоит следующая задача – поймать ветер, который принесет нас к одному из кораблей московитов, захватить его – армия у нас большая, целых одиннадцать человек – и уже на нем разогнать все остальные воздушные корабли.

– Ни больше, ни меньше, – поддержал его Карл.

Бен внимательно посмотрел на короля Швеции и подумал, что Карл все же не столько смелый, сколько безумный.

– Бог ты мой! – выдохнул Роберт, глядя вниз.

Взлетая, они едва не столкнулись с кораблем московитов, и сейчас было видно, что он почти накрыл собою «Месть». Даже через радужные искажения, что давала эгида, было видно, как солдаты противника потоком хлынули на борт «Мести». Воздушные корабли со всех сторон окружили «Месть», и она оказалась в таком же смертельном кольце, как и сама Венеция.

Карл твердо стоял на ногах, хотя их корабль довольно сильно раскачивало.

– Мы невидимы? – спросил он.

– Я бы сказал, едва видимы, – ответил Бен.

Карл сунул палец в рот, затем поднял его вверх, покачал головой, развернулся и стал смотреть вниз на клубы черного дыма.

– Они летят против ветра, а мы по ветру, – пробормотал он. – И нам нужно захватить один из их кораблей. Какое счастливое стечение обстоятельств. К гарпунам, господа.

Бен установил на место огнемет и направился вооружаться гарпуном из того небольшого арсенала, что имелся на корабле, размышляя, есть ли в мире такое стечение обстоятельств, которое Карл не назвал бы «счастливым». Наверное, смерть без риска, спокойную и тихую.

Красные Мокасины нажал на спусковой крючок как раз в тот момент, когда Длинное Черное Существо молнией метнулось в его сторону, так что он на секунду испугался, что опоздал. Возможно, он бы и опоздал, если бы не появилось нечто похожее на серебряную иглу и не пронзило монстра, замедлив тем самым его бросок и позволив Красным Мокасинам выстрелить вовремя. Запал зашипел, и он понял, что сделал последний свой вздох. Затем что-то очень сильно ударило его, пистолет выстрелил, и на мгновение он услышал музыку, а потом его голова с глухим стуком ударилась о стену.

Вначале ему показалось, будто тело его бьется в судорогах, как тело смертельно раненного оленя, но потом он понял, что кто-то трясет его. Его внутреннее зрение ослабло, видение поблекло, и перед самым его носом возникло уродливо искаженное лицо Тага. Что-то обожгло голову сбоку, прежде чем видение утянуло его назад в Наних Уайях, в болото.

Длинное Черное Существо поднималось, чтобы броситься, но не на него, теперь у него появилась другая цель – старик в черной сутане. Старик стоял прямо, но было видно, как он дрожит, тонкая струйка крови стекала по его лицу. Он держал в руках что-то ярко сверкающее, похожее на звезду с длинными лучами.

Мэтер! До Красных Мокасин донеслись слова его молитвы, он слышал молитву одновременно и в мире призрачном, и в мире видимом.

– Обманщик! – выкрикнул священник.

Чудовище разразилось смехом в ответ и набросилось на него. И вновь завязалась неистовая битва теней. Как Мэтер, белый человек, смог проникнуть в царство теней? Красные Мокасины вспомнил слова священника о колдовстве и науке, о невидимом мире и его природе. Кто показал ему дорогу сюда? Его Бог или его наука? Или это, в конце концов, одно и то же? Как бы то ни было, ясны были две вещи: он ранил Длинное Черное Существо, но все же он слабее его.

Красные Мокасины собирал остатки сил, сжимал и уплотнял их, пропитывая яростью. Наконец силы воспламенились, выжигая его изнутри, превращая в полое тело. Все сотворенные им дети Тени, которых Куанакаша так долго держал в плену, разлетелись, за исключением одной яркой точки жизни, которая горела сейчас с невероятной силой, давая возможность его душе и тени стряхнуть путы и обрести свободу. Не было еще в его жизни моментов более ужасных и более прекрасных, чем эти минуты, когда слились воедино и невыносимая мука, и беспредельный восторг. И ему открылось, что он должен сделать сейчас, когда Длинное Черное Существо вновь набросилось на уже едва державшегося на ногах Мэтера. Красные Мокасины подошел к чудовищу и проглотил его так же, как тот проглотил Куанакашу. Красные Мокасины заполнил пустоту внутри и начал сдавливать существо до тех пор, пока оно не поняло, что с ним сделалось.

И как только оно осознало это, внутри Красных Мокасин будто дикий кот проснулся и начал рваться наружу. Но Красные Мокасины напрягся и сжался еще сильнее, его тень увеличивалась за счет украденной силы. Он разбил все закоулки души, где таились самые ужасные, черные мысли, и им ничего не оставалось, как выйти из него наружу, одна за другой, как догорают и гаснут угольки в костре. Красные Мокасины сжимал чудовище, пока душа того не умерла, а тень его не слилась с тенью Красных Мокасин.

Казалось, прошли годы, но это только казалось, потому что Таг продолжал держать его, крепко прижимая к груди. Он плакал.

– Таг… – выдавил Красные Мокасины. – Отпусти, дай вздохнуть.

Таг отстранил его, удивленно вытаращив глаза:

– Так ты жив?

– Прости, вынужден тебя разочаровать, я пока что еще не умер.

– Ты дырку сделал в своей дурацкой башке, недоумок! Если бы я тебе не дал вовремя в морду, ты бы вышиб все свои индейские мозги, а благодаря мне пуля только едва тебя задела.

Они все еще находились в том самом месте, где их с Ленкой держали в плену. Тут же был и Фернандо, взволнованный, с обнаженной саблей в руке, Нейрн и незнакомый молодой янычар, склонившиеся над телом Мэтера.

– Как вы меня здесь нашли?

– Я слышал, что сказал тот парень из Бостона капитану. А он сказал, что ты здесь. И мы последовали за Франклином, но потеряли его из виду, а потом услышали пальбу. Мы завернули за угол и там увидали какую-то лодку и людей. Мы их всех перестреляли, только одного оставили, чтобы было кому дорогу показать.

– Спасибо, Таг.

Огромный пират смутился:

– Ха-х, ну если б я тебе парочку услуг не был должен… Вот вы все мальчишки такие.

– А Мэтер? Что с ним?

– Да черт его с нами потащил! По дороге нам все уши прожужжал, все твердил о сатане, ангелах и прочей дряни.

– Я хочу подойти к нему.

Глаза Мэтера оставались открытыми, но похоже было, что они уже ничего не видели. Когда Красные Мокасины взял его за руку, Мэтер почувствовал его прикосновение и крепко сжал ему в ответ руку.

– Я убил это чудовище?

– Да, преподобный отец.

– В душе моей такое безмерное отчаяние.

– Оно пройдет. Я и не подозревал, что вы обладаете такой силой.

– Ни чистоты, ни абсолютного совершенства нет, – задыхаясь, произнес Мэтер. – Иисусу Христу ведомы мои грехи. Я знаю, я позволил обмануть себя. Все, что я говорил, – это было лишь мое желание… – Его зрачки сузились. Он устремил взор куда-то вверх – в потолок или к небесам, которые он видел уже иным взором. – Невидимый мир всегда был моими боевыми доспехами в борьбе с обуревавшими меня сомнениями, – прошептал Мэтер. – Только невидимое дает веру. Если существует дьявол, то должен существовать и Бог, и если есть темные ангелы, то должны быть и светлые. Так я думал, хотя моя церковь этому и не учит. Но, понимаете, я не мог и не хотел верить, что все ангелы света покинули Землю. Я соблюдал посты и молился, и светлый ангел явился мне.

Дыхание его сделалось хриплым.

– Господи Иисусе, – пробормотал Таг.

– Господи наш Иисус, – прошептал Мэтер. – Светлый ангел сказал, что его послал Иисус, чтобы дать мне ответы на мучившие меня вопросы, чтобы защитить от соблазнов дьявола. Они убили моего ребенка, бесы убили, я доказал это научно, понимаете, я знал, что они искушают меня. Я соблюдал посты, и я молился…

– Все это происходило только в вашей душе, в самых ее глубинах, – сказал Красные Мокасины. Сейчас все это было спрятано в его собственной душе, хотя и на совершенно других условиях. Абсолютная сила, которая должна быть спрятана в самой тени человека. – Чудовища больше нет.

– Он говорил мне… – Мэтер медленно опускал и поднимал веки, как уставшая ящерица, а голос его зазвучал как-то странно. – «Смотри, он был кедром ливанским, и ветви его были прекрасны и даровали благодатную тень, и вершина его касалась Радуг».

Красные Мокасины заметил зажатый в руке Мэтера предмет. Трудно было определить, что это такое, поскольку смуглые, скрюченные пальцы Мэтера вцепились в него и почти полностью скрывали.

– Что у вас в руке? – спросил он тихо.

– Господь показал мне путь, – чуть слышно произнес Мэтер. – Дал мне научные знания. Работая со страждущими девами, я открыл, что можно научными способами сделать злых духов видимыми и даже воздействовать на них посредством философской ртути. – Мэтер перевел дух. – Я надеюсь скоро увидеть Господа Иисуса, – произнес он и заплакал. – Но нет, мне не суждено, потому что я был обманут. Я доверился дьяволу. О Господи, прости меня, прости мою гордыню. – В горле у него заклокотало, и он почти нараспев произнес: – Воды сделали его великим, Бездна вознесла его на высоту, откуда стекают вниз реки и орошают его растения. Его высота… его высота была… благородной… – Вдруг тело его выгнулось дугой, а изо рта потекла слюна. – О Господи, я вижу… я вижу… – Голос Мэтера вселял ужас.

– Будь я сильнее… – начал Красные Мокасины. На самом деле он чувствовал в глубине мощную силу, но он не знал, как ею воспользоваться. Он не мог помочь Мэтеру, а лицо старика замерло, глаза потухли.

– Небеса? – произнес он, а потом забормотал что-то невнятное.

– Что это с ним? – хрипло спросил Таг.

– Он мертв, – ответил Красные Мокасины.

– Как так? Он же дышит, – проворчал Таг.

Красные Мокасины пожал плечами:

– Говорю тебе, он мертв. Мы можем оказать ему только одну услугу – помочь душе покинуть тело.

Таг напрягся:

– Да я…

– Отвернись, – прошептал Красные Мокасины, догадавшись, что Таг плачет. – Я это сделаю, и сделаю быстро.

И он сделал.

12

Слезы Бога

Бен вновь выстрелил из огнемета в отверстие оболочки шара, ругая себя за то, что не догадался раньше, что маленькие печи не способны нагреть воздух настолько, чтобы обеспечить быстрый подъем. Если бы идея с огнеметом сразу пришла ему в голову, он был бы установлен соответствующим образом и не надо было бы опалять ресницы и всех пугать возможным пожаром. Он также жалел, что у него не было времени проверить этот летательный аппарат на практике. Сейчас не так-то просто было определить, сколько требуется сделать таких выстрелов, чтобы воздух нагрелся до нужной температуры. И в тот момент, когда он размышлял о плавном подъеме, последний выстрел огнемета заставил шар резко рвануть вверх. Стало очевидно, что им не удастся подойти ближе к намеченной цели – небольшому воздушному кораблю справа по борту.

– В любом случае мы ничего не потеряли, – проворчал Карл, махнув рукой вверх. – Бьюсь об заклад, что вон тот корабль, что держится выше всех, – командный. И царь там. Так что летим туда.

– Беда в том, что наши летательные способности ограничены, – резонно заметил ему Бен. – Когда воздух теплый, мы поднимаемся, остыл – мы опускаемся, и к тому же мы весьма сильно зависим от направления ветра.

– Но нам всего-то нужно – подойди как можно ближе к кораблю противника и загарпунить его, – заявил Карл. – А это всего немного – каких-нибудь шестьдесят ярдов. Это тебе под силу?

Бен глянул в сторону корабля, оценивая расстояние. Если их шар чуть-чуть увеличит скорость, то, наверное, они смогут это сделать. Он еще раз выстрелил из огнемета, стараясь не думать, что будет потом, когда они приблизятся к вражескому кораблю.

– Прости меня, Ленка, – сказал он. – Я не думал, что со мной ты только и будешь что из одной беды попадать в другую.

Она откинула назад волосы. Лунный свет совершенно исказил черты ее лица и само лицо сделал молочно-белым, но глаза сверкали неподдельным восторгом.

– Ничего страшного, Бенджамин, я же знаю, что сейчас нет таких мест, где можно чувствовать себя спокойно и в полной безопасности. – Она улыбнулось, и улыбка в свете луны получилась кривоватой.

– Ленка, ты тогда хоть голову пригни, я совершенно не хочу, чтобы ты из-за меня пострадала.

– Ой, ты знаешь, как моя жизнь изменилась после того, как я тебя встретила, – пробормотала она.

– К лучшему или к худшему?

Она засмеялась:

– Она стала и значительно лучше, и значительно хуже.

Бен хотел еще что-то сказать, то у него все из головы вылетело, потому что вдруг «Безумца» со всех сторон обступили корабли московитов и гарпун вонзился в борт их корабля.

– Я продолжаю терять его из виду, – пожаловалась Адриана.

– Он вызывает искажения эфира, – сказала Василиса, – ведь так?

– Эфир, свет, гравитация – все сворачивается и исчезает. Мои джинны тоже его не видят.

– У сэра Исаака было такое устройство, – сказала Василиса. – Но мне не удалось его изучить. У тебя есть хоть малейшее представление о том, где он сейчас находится?

– Где-то в воздухе, – ответила Адриана. – Но где именно, я не… Ты его чувствуешь?

– Да, – тихо ответила Креси. – Что-то ударило наш корабль.

Царь начал выкрикивать приказы по-русски, вдоль бортов корабля выстроились ряды солдат с ружьями. Адриана была немного поражена тем, как мало солдат в действительности оказалось на флагманском корабле, но поняла, что в этом тоже есть свой смысл. Царь рассчитывал на безопасность, намеревался оставаться над битвой, основные силы были предназначены для высадки и ведения боя на земле. Но, похоже, все шло вразрез с планами царя. И данный момент не был исключением.

Что-то тяжело упало рядом с ней на палубу – это оказался мушкет. Адриана оторопело уставилась на него и только потом догадалась посмотреть наверх. Она увидела две веревки, свисающие прямо из воздуха и касающиеся борта их корабля.

Солдаты, стоявшие рядом с ней, тоже заметили мушкет, и вдруг у них над головами раздался грохот – палили из пистолетов, крафтпистолей, мушкетов, ружей. Небо над головой разорвалось.

Гарпуны держали крепко, а воздушный шар продолжал, вращаясь, подниматься, так что вскоре палуба «Безумца» сделалась почти вертикальной. Бен повис в воздухе, под ним, на расстоянии пятидесяти футов, маячила палуба корабля московитов, на ней солдаты, выстроившиеся вдоль бортов. А рядом с ними – это его поразило – три женщины одна рыжеволосая и две брюнетки. Одна из брюнеток показалась ему очень знакомой.

Затем один швед выругался – он выронил мушкет. Тот полетел вниз – казалось, летел он очень долго – и упал на палубу русского корабля.

– Готово? – спросил Карл.

Ему ответил грохот ружейных выстрелов с корабля московитов. Эгида держалась еще несколько секунд, затем сделалась белого цвета и исчезла. Бену хватило ума включить свою собственную эгиду, он надеялся, что Роберт сделал то же самое, так как шар над ними разорвался, и они упали на палубу вражеского корабля.

Он обернулся к Ленке, увидел кровь и вспомнил – на ней нет эгиды.

Когда они рухнули на палубу, Карл умудрился выстрелить из своего ружья, и Бен увидел, как под дождем расплавленного металла с десяток солдат в зеленых кафтанах упали, окутанные дымом. Бен выхватил крафтпистоль и, вопя во все горло, открыл огонь.

Венеция под бомбами московитов разлеталась градом кирпичей и битой черепицы. Бомбы падали одна за другой, непрерывно, и их падение превратилось в один большой нескончаемый взрыв, воздух не сотрясался периодически, он дрожал не переставая. Венеция платила за свое ночное сопротивление. Но Красные Мокасины оставался совершенно равнодушным к происходящему – лучше бы этого города и вовсе не существовало, лучше бы он снова опустился в бездну.

Но венецианцы придерживались иного мнения, и это было очевидно. Крыши домов превратились в боевые позиции, и янычары палили вверх из пушек, пистолетов, мушкетов, смертоносных ружей, огнеметов, крафтпистолей, в ход пошли даже арбалеты, от которых особого толку не было. Бомбы метали с достаточно большой высоты, но некоторые корабли снизились, очевидно примеряясь высадить солдат в тех районах города, где бомбежка уже сломила сопротивление.

– Боже всемогущий! – закричал Таг, показывая куда-то в сторону моря.

Там был «Пророк». Воздушный корабль опустился прямо на его мачту, а палуба вся была зеленой от кафтанов московитов.

– Быстрее! – завопил Таг. – Туда!

Красные Мокасины нехотя опустил руку на боевой топор, заткнутый за пояс, раздумывая, долго ли ему удастся продержаться. По крайней мере, он умрет в бою, а не так, как умер Мэтер.

Когда они были уже совсем близко от корабля, им стало не по себе. Остатки команды и янычары, человек десять, собрались группкой вокруг Черной Бороды. Тот с головы до пят был залит кровью, и непонятно, своей ли собственной или кровью убитых им врагов. В этот момент кто-то выстрелил и попал ему прямо в грудь. Даже там, где они остановились, был слышен страшный рык гиганта. Тич саблей снес голову стрелявшему, а затем, будто недовольный местом, выбранным для смерти, вдруг ринулся вперед. С боевыми воплями люди его команды последовали за ним, и мгновенно они проделали кровавую борозду в море нападавших. Но куда же они направлялись? К борту корабля, чтобы прыгнуть в воду?

Нейрн догадался первым.

– Fervefactum, – выдохнул он.

– Что? – не понял Красные Мокасины.

– Видишь вон ту штуку, у кормы висит, закрытая парусиной?

Красные Мокасины хотел спросить, что такое fervefactum, но Нейрн нацелил куда-то свой пистолет и выстрелил. То же самое сделали Таг и Фернандо.

– Мы идем, капитан! – свирепо заорал Таг. – Идем, непобедимый кровавый буйвол!

Ожесточенный бой завязался вокруг закрытого парусиной fervefactum. Затем все смешалось, возникла непонятная суматоха, и все остановилось – совершенно неожиданно люди начали падать как подкошенные. Сотня человек разом издала душераздирающие крики.

– Это осадное оружие, – дрожащим голосом произнес Нейрн. – От него кровь в венах закипает. Мы прошлой ночью подняли fervefactum на корабль.

– Зачем? – спросил Красные Мокасины, глядя на корабль, кишащий умирающими людьми. – Он убивает всех без разбору.

– У нас был другой план… О Пресвятая Дева…

Из груды мертвых и умирающих, пошатываясь, поднялась человеческая фигура, дым от запальных фитилей в его волосах и бороде смешался с паром, валящим из его рта и глаз. Человек рубанул саблей раз, другой раз. Два каната, державшие адскую машину, ослабли, и на мгновение она, наклонившись, застыла, будто сопротивляясь. Но человек заставил отпустить ее третий канат, затем четвертый, последний, и она упала в воду.

– О боже, держитесь покрепче, – пробормотал Нейрн.

И, казалось, море встало на дыбы, взвилось кипящим столбом, поднимая вверх «Месть» и корабль московитов. Красные Мокасины успел заметить, как воздушный корабль завертелся волчком и перевернулся, а их баркас волной и паром отбросило – словно кто кулаком двинул – в сторону охваченной огнем Венеции.

– Царь! – кричал Карл. – Царь!

Его невидимый крафтпистоль изрыгал молнии, и три зеленых кафтана вспыхнули. Бен стоял, широко расставив ноги, прикрывая раненую Ленку. Его собственный крафтпистоль после четырех выстрелов пускал только дым – закончился катализатор. Приближавшегося к нему врага он сразил ударом кинжала. Тот вытаращил глаза от удивления и ужаса, потому что его поразил невидимый призрак. Придя в ярость от его беспомощного и жалкого выражения лица, Бен ударил его кинжалом прямо в сердце, и солдат упал.

Каждый, кто находился на борту «Безумца», был вооружен алхимическим оружием, защищен эгидами, но уже три наспех сделанные эгиды вышли из строя. Они были обречены. Янычары и шведы дрались как одержимые, но врагов было слишком много. Бен знал, с самого начала это была отчаянная затея, без какой-либо надежды на успех, но вместе с тем он каким-то образом чувствовал, что ему удастся из этого выпутаться. После того как он нашел Ленку, к нему пришло озарение, что следует идти своим путем, отправляться домой, жить нормальной человеческой жизнью. Фортуна всегда благоволила Бенджамину Франклину, когда он полагался на свой ум и смекалку, а не на храбрость. И почему он не успел вовремя улизнуть?

Голова подвела в очередной раз, когда его взгляд упал на окровавленное тело Ленки. Он не понял, жива она или мертва.

Рядом поднялась отчаянная пальба, еще несколько эгид вышло из строя, сделав людей мишенями. Одним из них был Карл, грудь его по-прежнему прикрывал мерцающий адамантиум. Его меч поднимался и опускался, словно работала смертоносная машина, отверзающая реки крови.

Бена атаковали сразу четверо, наверное, они заметили его, когда он убивал их товарищей. Тяжелые удары палашей обрушились на эгиду, но она выдержала. Напор атаки заставил и его ввязаться в бой, он бросился врагам под ноги и, прежде чем они упали, успел ударить одного в живот. Падая, Бен увернулся от удара, который должен был прийтись ему в переносицу и раскроить лицо пополам, и попытался освободить придавленные упавшими телами руки.

Один, второй, третий – все отлетели от него, рядом возникло расплывающееся пятно.

– Бен?

Это кричал Роберт.

– Да, это я. Спасибо тебе, Робин.

– Это осиное гнездо, Бен, убираться отсюда надо, пока живы.

– Но куда?

– Спрятаться надо.

– А Ленка?

– Они не убьют ее, если уже не убили.

– А Карл?

– А что ему, он сумасшедший.

Карл спиной к спине с янычаром вел бой с десятком наседавших врагов. Не меньшее их число неуверенно приближалось к Бену и Роберту.

– Думаю, Робин, нам уже поздно прятаться. Придется нам их всех убить.

Он почувствовал тепло тела – его друг прикрывал ему спину.

– Придется немало потрудиться, – проворчал Роберт.

– Робин, ты был мне настоящим другом, даже не знаю, заслужил…

– Да заткнись ты, Бен Франклин, со своими телячьими нежностями, – бросил Роберт. – Побереги силы для драки.

От завязавшегося боя Адриану оттеснила в сторону личная охрана царя, смешав ее попытки организовать джиннов на согласованный отпор противнику, который был защищен теми же самыми эфирными доспехами, что и их воздушный корабль. Но противник стал уязвим, потому что она могла его видеть. Так зачем же эти солдаты удерживают ее?

Они отпустили Адриану после того, как в них выстрелили из смертоносного ружья. Трое из ее защитников застонали и рухнули, предоставив ей свободу действий. Сквозь кутерьму дерущихся она увидела, как корзина, в которой сидел Нико, вращаясь, скользит по палубе. Закричав, не помня себя, Адриана бросилась к сыну.

Слишком поздно она заметила, что в ее сторону движется расплывающееся пятно, но она тут же догадалась, что не к ней, а, верно, к царю. Но она была как раз у него на пути, и выстрел крафтпистоля не коснулся ее, но, вдохнув вмиг накалившийся воздух, она обожгла легкие. Адриана зашаталась. Рядом возникла Креси с мечом, сверкнувшим молнией. Адриана перегнулась через борт, хватая ртом прохладный воздух. Неожиданно возле нее полукругом встала ее лоррейнская охрана, кто-то поддерживал ее за локти.

Невидимый противник Креси полоснул ее по щеке, нарушив безукоризненную прелесть и белизну ее лица. Адриана почувствовала, что ее наполнила звериная ярость. Этот невидимый противник стоит между ней и Нико! Он ранил Креси! Но прежде чем она успела сообразить, Креси принялась наносить сокрушительные удары туда, где должен был стоять невидимка, один за другим, и вдруг… Вспышка света, и возник швед с мощной квадратной челюстью, огромного роста, с глазами, сверкающими злобой. С видимым противником Креси расправилась в два счета.

– Нико! – закричала Адриана, показывая рукой в сторону корзины, которая в нескольких ярдах проплыла мимо Креси.

Малыш крутил головкой по сторонам, удивленно вытаращив глазенки. Он был жив! Она подняла руку и призвала джиннов, поскольку сейчас защитный щит был разрушен и она знала, как расправиться с остальными. Одновременно она продолжала двигаться к сыну, окруженная своими телохранителями.

Неожиданно эфир наполнился совершенно непонятными криками – ужасная какофония, в которой смешались вопли восторга и боли. Потребовалась всего лишь секунда, чтобы понять, что произошло. У нее над головой коконы, в которых сидели пленниками ифриты, начали разматываться. Еще несколько секунд, и их корабль полетит вниз… она, Креси, царь, Нико…

Как далеко внизу земля!

Сурово она нацелилась на ифритов.

– Оставаться на местах, выполнять данную вам команду, – велела она.

– Мадам, вы не можете нам приказывать, – ответил один из них. – Мы свободны, мы можем лететь, куда захотим.

– Вы еще не свободны, – сказала Адриана, но знала: еще немного, и коконы распустятся окончательно. Но что это такое происходит? И она увидела непонятную ей гармонию, которая воздействовала на коконы. Это была сильная, искусная, едва уловимая, совершенная гармония, недоступная пониманию.

Всех своих эфирных слуг и помощников Адриана собрала у коконов, она искала способы, как нейтрализовать разрушающую гармонию, но все было безрезультатно.

Адриана больше не могла оставаться в эфире. Превозмогая напряжение, она открыла глаза и увидела то, что и ожидала увидеть.

«Эркюль, – подумала она с отчаянием, – и ты не можешь мне помочь».

Красные Мокасины вцепился в перевернувшуюся барку, глядя на небо, превратившееся в нечто невероятное, – таким оно казалось даже его внутреннему зрению. Нечто, более сильное по сравнению с тем, что ему доводилось видеть ранее, сжало небо в своем чудовищном захвате. Но нет – он рассмотрел, – это была не одна неведомая сила, а две, схватившиеся в смертельном поединке.

Он устал так, что никаких сил ни на что не осталось. Он просто смотрел, когда воздушный корабль московитов начал резко опускаться вниз, и лишь надеялся, что он не упадет ему на голову.

Бену удалось сразить еще троих врагов к тому моменту, когда его эгида вышла из строя. Он стиснул зубы, зная, что ему не удастся отразить ни одного, даже самого слабого удара после того, как он стал видимым. Нападавших было не так уж много. Большая их часть сгрудилась у борта напротив, очевидно, они пытались обеспечить защиту своим офицерам или царю, если он действительно был на этом корабле. Остальные, как завороженные, что-то рассматривали, глядя за борт. Это ужасно разозлило Бена, ему хотелось, чтобы они смотрели на него, видели, как он умрет.

Трое его противников усмехнулись почти одновременно, когда он стал видимым. Сражаться с невидимым демоном было куда труднее, нежели с юнцом, который и шпагу-то в руках толком держать не умеет. И вдруг их лица исказились, глаза вылезли из орбит, словно им явился разъяренный Бог, и они бросились в стороны с таким же единодушием, как только что улыбались Бену. Бен, пораженный, смотрел на их удаляющиеся спины. Карл, прижавшись спиной к борту, окруженный с обеих сторон янычарами, тоже вытаращил глаза и вдруг с удвоенной силой набросился на своих врагов. Он рукой схватил занесенный над ним меч, а нападавшего с такой силой рубанул мечом по шее, что тот упал, сложившись, как марионетка в момент завершения представления. Нанеся еще пару ударов, он освободил себе путь и бросился к Бену.

«Ничего не понимаю», – подумал Бен.

Веревочная лестница ударила его по лицу и заставила поднять голову вверх. На высоте десяти футов у него над головой завис небольшой воздушный корабль.

– Хватайся, – закричал Ньютон, – talos тебя поднимет. Спасайся, пока у тебя есть шанс.

Поднялась пальба, пули свистели мимо, не причиняя вреда, будто обходили его стороной.

– Я не могу без Ленки! – заорал Бен, задрав вверх голову.

Ньютон недовольно скривил рот, затем резко кивнул. В следующую секунду появилось отливающее серебром тело – talos мягко спустился на палубу. Он поднял Ленку на руки.

– Поднимайся, – подтолкнул Бена Роберт.

Бен ухватился за лестницу и полез наверх. Когда он перевалился через борт, Ньютон обнял его.

– Прости меня, мой мальчик, – сказал он. – Я делаю все это только ради тебя.

– Вы могли бы и пораньше прийти на помощь… – начал было Бен, но замолчал на полуслове, заметив искреннее страдание, отразившееся в глазах его учителя. Он обнял его.

Вслед за Робертом на борт поднялись Карл, еще один янычар и talos с Ленкой на руках. Застонав, Бен бросился к ней. Крови было не много, но он не мог определить, насколько серьезна рана и куда вообще она ранена. Похоже было, что куда-то в живот. Кровь пузырилась, вытекая у нее из носа, значит – дышит, значит – жива.

– Мы должны лететь, – сказал Ньютон. – Нельзя терять ни секунды. Здесь действует нечто такое, что находится за пределами моего разумения. Корабль, что под нами, сейчас начнет падать вниз.

– Что вы хотите этим сказать?

– Все остальные уже упали, – сказал Ньютон. В это время их корабль стал быстро набирать высоту. – К этому я приступил в последнюю очередь, но кто-то вмешался.

– Вы же говорили, что это очень опасно.

Ньютон ничего не ответил, вместо этого спросил:

– Ты помнишь, как управлять этим кораблем?

– Да, сэр.

– Тогда управляй, а мне нужно заняться talos.

Творение Ньютона стояло на носу корабля, Ньютон подошел к нему сзади и положил ему на спину руки, и вдруг какое-то сияние, но не сияние эгиды, а какая-то серебряная лента обвилась вокруг них.

Адриана заскрежетала зубами, ее джинны оказались бессильны, и, казалось, она ничего не могла с этим поделать. Им удалось добраться до корзины с Нико, и сейчас Креси крепко держала ее в руках, так что она могла сосредоточить все свои силы на спасении корабля. Адриана с нескрываемым любопытством рассматривала зависший над ними корабль, а на нем какое-то невероятное, серо-голубого цвета тело – источник смертоносной гармонии. Оно было подобно джинну, но обладало большей силой и более высокой степенью концентрации. Ничего подобного ей раньше видеть не доводилось. И было в этом странном теле еще что-то, почти до боли знакомое…

Их корабль накренился, так как один из коконов совершенно распустился и сидевший в нем ифрит с воем вырвался на свободу. Она попыталась остановить своенравного духа, но ей сложно было это сделать – она держала контроль над всеми остальными. Ей показалось, что Креси трясет ее за плечо, но она не отреагировала, полностью сконцентрировавшись на поиске ответа. Ей нужно было решить сложную арифметическую задачу. Почему это странное тело показалось ей знакомым?

Сейчас она не имеет права допустить ошибку. Если она ошибется, Нико и Креси погибнут, а с их гибелью и для нее жизнь потеряет смысл.

Распутался еще один кокон, и палуба дернулась и накренилась под углом. Краем глаза она заметила, что Креси потеряла равновесие и упала, продолжая держать в руках корзину за плетеный проволочный купол. Ее ударило о борт, а корабль все кренился и кренился. И внутри Адрианы что-то лопнуло, и высвободилась какая-то неведомая сила, более мощная, чем ярость, сила, не имеющая названия. Она собрала у своих ног джиннов, заставила их выдохнуть ветер и на крыльях этого ветра поднялась вверх, чтобы все увидеть глазами, и она увидела. Странное тело было той же природы, что и ее рука, – вибрация, проводник, связующее звено с Вселенной. Но при этом между ней и этим телом существовало некоторое сопротивление, отвращение, даже какая-то обоюдная злоба…

И Адриана засмеялась, но это был не смех радости, а выброс из глубин сердца нечеловеческой муки, смертельной агонии. Она протянула руку и повернула невидимый ключик – сдвинула одну-единственную константу, чуть-чуть изменила гармоническую настройку. Мгновенно силы ее иссякли, и она упала.

Когда тело ее коснулось палубы, все так же резко накрененной, она краем глаза заметила корзину с Нико. Корзина медленно парила, удаляясь, в воздухе. Малыш махал ей ручкой.

– Вот и второго нет, – сдавленно засмеялся Роберт. – Не понимаю, что это он такое делает, но это нечто потрясающее.

– Больше в воздухе ни одного корабля не осталось, – произнес Карл как-то даже растерянно и робко. – Что…

– Хватит об этом! – выкрикнул Бен. – Кто-нибудь из вас, присмотрите за Ленкой. Пожалуйста. Я должен…

Он знал, что может оставить ненадолго сложное управление кораблем. Но он не может допустить, чтобы Ленка умирала у него на глазах, хотя он не имел ни малейшего представления, как ей помочь, он ничего не смыслил в медицине.

Все произошло невероятно быстро. Бен увидел женщину, чье голубое платье сверкнуло, подобно молнии, черной волной ниспадали волосы, обрамляя лицо цвета слоновой кости, одна рука ее была поднята вверх и сияла холодным светом звезд. До него донесся ее смех – воплощение абсолютной злобы. Женщина парила в воздухе. Она широко раздвинула пальцы рук, и Ньютон хрипло вскрикнул. Talos повернулся и схватил Ньютона.

– О боже, нет! – закричал Ньютон. – Бенджамин, я гибну…

Talos резко повернул голову Ньютона, Бен услышал, как хрустнули кости. Совершенно спокойно talos поднял Ньютона, выбросил его за борт и, будто связанный с ним пуповиной, прыгнул следом. Бен рванулся к борту и глянул вниз: летели две точки – кроваво-красная и серая, и вскоре они исчезли из виду, виднелось только желтого цвета море внизу. Бен так и стоял, застыв на месте, пока Роберт не оттащил его назад, к румпелю, потому что их корабль стрелой бесцельно летел вверх, в то время как корабли московитов падали вниз.

«У меня не осталось слез, чтобы плакать, – подумал Бен, глядя, как сгущаются над головой жемчужные облака. – У меня нет слез. Они все иссякли. И никакой научной хитростью их не вызвать».

И тут начал накрапывать мелкий дождик, и Бен с горечью подумал: хоть и не был Господь к ним милосерден и сострадателен, все же у него нашлись слезы, чтобы оплакать их судьбу.

13

Колчан стрел

Бен стоял какое-то время, собираясь с духом. Он вслушивался в звуки заунывной песни, плывущей по вытянутому залу. Контрапунктом в ней звучали церковные колокола. Неужели Богу не все равно, как к нему летит мольба – песней или колокольным звоном? Похоже, не все равно. На мгновение, судя по всему, все население Венеции – католики, протестанты, мусульмане, иудеи – слилось в одном восторженном порыве и праздновало победу над московитами. Все, что разделяло их, на это счастливое мгновение отступило. Впервые за два десятилетия город обрел свободу и право распоряжаться своей судьбой самостоятельно.

Бен пожелал ему благоденствия и процветания.

Он собрал все свое мужество, вздохнул и открыл дверь, поклонился монахине, встретившей его.

Лицо Ленки было таким же белым и таким же прекрасным, как и лилии у ее изголовья. В груди у Бена все сжалось, когда он приблизился к ее неподвижно лежавшему телу, он опустился на колени рядом с постелью, надеясь, что сердце у него в груди не разорвется от напряжения.

Очень осторожно, почти испуганно он коснулся щеки Ленки.

Она вздрогнула, и глаза ее открылись, но недоумение в них погасло сразу же, как только она увидела его лицо.

– Где это мы? – спросила она, водя по сторонам глазами.

– В монастыре, – ответил Бен. – Ты была не совсем здорова, и сестры ухаживали за тобой.

– Нездорова?

– Тебе в живот пуля попала.

– Правда? – Она приподнялась на локтях и поморщилась. Монахиня, стоявшая всего в нескольких футах поодаль, что-то довольно сурово воскликнула по-итальянски.

– Я буду жить?

– Конечно.

– А, тогда хорошо. А долго я спала?

– Почти два дня. – Бен сделал многозначительную паузу. – Мы победили.

– Хорошо. – Она немного нахмурилась. – А индеец?

– Красные Мокасины жив и здоров, – ответил Бен.

– Это хорошо. Я помню, как мы поднимались в небо на воздушном шаре…

Бен хрипло рассмеялся:

– Да, я тоже это помню, но я потом тебе обо всем этом расскажу. Они говорят, что ты еще слаба и мне нельзя у тебя долго задерживаться.

– Не сомневаюсь, кого другого я могла бы выдержать дольше, – ответила Ленка, и в глазах у нее заплясали чертики.

– Ну вот видишь, я тебя уже утомил.

– Да. Но ты правду сказал, я не умру?

– Не умрешь.

– Это хорошо. И Венеция спасена. И что ты теперь будешь делать, Бенджамин Франклин?

– Что теперь? – Он неловко замялся. – Ну, я вернусь домой, в Америку, в Бостон.

Она посмотрела на него, а он продолжал:

– Этот Старый Свет совсем не для меня. И так много нужно сделать, столько обдумать и со стольким разобраться. А здесь мне этого не дадут, здесь все время какая-нибудь новая война затевается. Мне сказали, что в Америке спокойно, ну, по крайней мере сейчас. И я им там нужен.

Она кивнула:

– Ну что ж, хорошо.

– Хорошо?

– Да. – Она зевнула. – Я устала, Бенджамин. Но мне нужно кое-что тебе сказать на ушко, ты наклонись.

– Говори. – Он склонил голову.

– Еще ближе, дурачок, – прошептала она.

Он склонился еще ниже, и ее губы коснулись его щеки, словно теплые лепестки, нежнее самых нежных лилий.

– А что я буду делать в Америке? – спросила она ласково.

Бен сглотнул подступивший к горлу комок и почувствовал, что он не совсем еще лишился дара речи.

– Думаю, – сказал он, – может, ты согласилась бы стать моей невестой.

– Ты так много думаешь… – заметила она.

Он очень осторожно поцеловал ее в губы. Они на самом деле оказались очень нежными, в этот момент монахиня совсем не нежно схватила его за волосы и оттащила от Ленки. Ленка уже ничего не видела, она снова погрузилась в сон, а губы ее так и застыли – сложенными для поцелуя.

Адриана кинулась к борту, стараясь стоять прямо и видеть – видеть. Но там ничего не было.

– Тебе нужно немного отдохнуть, – сказал Эркюль.

– Он жив, – с трудом выдавила Адриана. – Мой сын жив.

– Но ты же определила, что духи, которые его охраняли, погибли, – напомнил он ей осторожно.

– Я знаю. Они погибли, а он – нет. Скажи царю, что я должна продолжить поиски.

– Он… – Эркюль слегка коснулся ее плеча. – Он уже отдал приказ возвращаться в Санкт-Петербург. И мы уже летим туда.

– Тогда я останусь.

– Он тебя не отпустит.

– Но я спасла его флот. Он думает, что сможет меня остановить?

Эркюль замолчал.

– Креси сказала… – после долгой паузы начал он.

– Креси! – раненым зверем взвыла Адриана.

– Ты должна поговорить с ней.

– Не могу.

– Ты должна, – раздался сзади голос Креси. – Если ты хочешь снова его увидеть, ты должна. Его здесь нет, Адриана.

Адриана обернулась так резко, что ее изнуренное тело едва удержалось на ногах. И если бы Эркюль вовремя не подхватил ее, она бы вывалилась за борт.

– Ты выпустила его из рук! Ты позволила ему улететь!

Было видно, как Креси задрожала.

– Нет, я его не выпускала. Я крепко держала его. Я бы упала и разбилась, но его бы не выпустила из своих рук. Его отняли у меня, Адриана. Он был… – Из глаз Креси брызнули слезы. Она закусила губу, а затем продолжила, и голос ее дрожал: – Malfaiteurs… это они забрали его.

Адриана высвободилась из рук Эркюля и, пошатываясь, направилась к Креси.

– Зачем он им? – задыхалась она. – Куда они его унесли?

– Я не знаю. Я почувствовала их, когда они уже удалялись.

– Ты же была одной из них! – Она ударила Креси по лицу с такой силой, что у той остался на лице красный отпечаток. – Что ты хочешь сделать с моим сыном, Креси?

Адриана осознавала, что голос ее срывается на истерический вопль, и в то же самое время ей казалось, что голос принадлежит не ей, а доносится словно откуда-то издалека.

В глазах Креси отразилась боль, но она лишь тихо покачала головой в ответ. Адриана ударила ее еще раз, затем еще раз и еще, она уже била Креси кулаками, а та стояла и даже не защищалась. На губах у нее появилась кровь, и в красный цвет окрасились руки Адрианы. Она остановилась, рыдая, и упала на грудь Креси.

– Креси… – бормотала она.

Впервые они плакали вместе, обнявшись, чувствуя солоноватый вкус крови и слез.

Красные Мокасины стоял у борта «Скипетра» и наблюдал, как солнце медленно погружается в воду, и он почувствовал, что больше не боится ни Венеции, ни бездны.

– Да, хорошее это дело – домой возвращаться, – произнес стоявший рядом Таг.

– Да, хорошее, – поддакнул Красные Мокасины.

– Что делать там будешь? – спросил Таг.

– Вернусь к своему народу. Расскажу обо всем, что я увидел. – Он улыбнулся, глядя на огромного роста пирата. – Если хочешь, пойдем со мной. Посмотришь, какие красивые женщины у народа чоктау.

– Так я и не против, – сказал Таг.

– Ну и что же ты видел? – спросил подошедший Нейрн.

Красные Мокасины улыбнулся белому человеку.

– Даже и не знаю толком, – честно признался он. – Но я знаю одно: наши народы идут в будущее вместе, нравится нам это или нет, но это так. Я вижу, как тесно переплетены наши судьбы.

– Это правда?

Красные Мокасины кивнул:

– Я знаю, о чем вы подумали. Вы боитесь, что мой народ может сбросить вас назад в море. И время для этого самое подходящее. Кто пошлет войска защищать вас? Англия? Франция? Испания? Но я не верю, что такое может произойти.

Нейрн мрачно кивнул.

– Я буду делать все, чтобы этого не случилось, – продолжал Красные Мокасины.

– Почему?

– А это как в истории о колчане стрел. Одну стрелу очень легко переломить пополам. А колчан со стрелами нет. – Он устремил взор вдаль, к горизонту. – Если я не ошибаюсь, то нам потребуется каждая стрела в отдельности, чтобы достойно встретить то, что нас ожидает.

И словно в подтверждение его слов, в тени, которую он отбрасывал, зашевелилось что-то ужасное.

Бен в компании Карла и Роберта пил кофе в комнате, залитой солнечным светом и сладко пахнущей медом. Король разливал кофе левой рукой, правая, которой он во время боя схватил лезвие обнаженного меча, была забинтована.

– Ну, мой славный капитан Фриск, какие планы вас обуревают? – спросил Бен.

Карл пожал плечами.

– Я солдат, – бросил он. – И я поклялся никогда не отворачиваться от какой бы то ни было войны.

– Из этого следует, что вы последуете за русским царем в его заснеженную страну?

Карл поднял свою чашку.

– Я не отворачиваюсь от войны, но сейчас мне нужно немного отдохнуть. Я дал некоторые обещания Венеции, и я должен хранить верность своему слову.

– Вы останетесь здесь и будете править как король?

Карл резко, но весело засмеялся.

– В Венеции не будет никаких королей, – сказал он. – Король Венеции не нужен. Янычары правят посредством совета и не питают доверия к сильным одиночкам, и венецианцы от них по духу ничем не отличаются. Почти тысячелетие Венеция была республикой, таковой она, я думаю, и останется на века.

– Именно об этом я и говорил, ваше величество, – воскликнул Бен, – когда утверждал, что время королей миновало. Пришло время людям самим вершить свою судьбу.

– Да, и мы пообещали друг другу когда-нибудь вновь вернуться к этому разговору, не так ли? – сказал Карл. – Но я не хочу спорить с философом. Возможно, вы и правы. Но весь опыт моей жизни учит: человек не верит в себя. Это заставляет сильного принять на себя ответственность за судьбы народов, равно как и хулу за все деяния, что он творит на общее благо людей. И мало таких, кто готов к подобной ответственности. Вот почему люди предпочитают иметь над собой королей – даже таких сумасшедших, как я, – им нужно, чтобы кто-то принимал за них решения. Не короли должны измениться, Бенджамин, – сами люди.

– Но вы же не станете упускать возможности стать королем?

– А я и есть король, – вежливо, но довольно жестко бросил Карл и поставил чашку на стол. – А вы, Бенджамин? Вы останетесь здесь как фаворит короля? Здесь еще много дел!

– Простите, капитан Фриск, но борьба ведется повсюду. И у человечества есть враг пострашнее, нежели русский царь или турецкий султан. В лице сэра Исаака – несмотря на все его недостатки – мы потеряли нашего самого лучшего защитника в борьбе с этим врагом. Я должен дойти до предела, где он остановился, а затем пойти дальше.

– А вам известен тот предел, где он остановился?

Бен покачал головой:

– Нет, но у меня есть все его записи. Хотя могут уйти годы, прежде чем я пойму все, что там написано. – Бен опустил голову. – Я ему неровня, и мне жаль, что только его смерть заставила меня ясно это осознать.

– Вот даже как, – проворчал Роберт, – он ему неровня! Да ты превосходишь его по всем статьям. У тебя есть сердце, а у него…

Бен, все так же глядя в пол, перебил его:

– Он вернулся за мной, Робин. Он вернулся, потому что я был ему дорог. И это возвращение стоило ему жизни. И он умер, не услышав от меня слов благодарности.

– Он спас нас всех, – сказал Карл. – Вы должны гордиться им.

– Я горжусь, – сказал Бен. – Но мне страшно идти его путем.

– Страх – наш главный учитель, – произнес Карл.

– Ну, тогда вы, капитан Фриск, никогда и ничему не научитесь, – сказал Роберт, и они все трое весело засмеялись.

В окно широким потоком лил солнечный свет, и Бен ощутил острое чувство полноты жизни, упоенность победой, и к нему вернулась надежда, она ослепляла, подобно солнцу.

14

Николас

Нико смеялся окружающей его темноте и махал ручкой звездам. Раньше его пугали шум, странный свет и тревожный голос мамы. Но потом у него появился друг, он приходил и качал его колыбельку, и тогда малыш засыпал, и ему снились сладкие сны.

И в этих снах небо приветствовало его тысячами забавных огоньков. Они напоминали ему, как мама показывала на эти огоньки и произносила слова, такие странные слова, они гудели и жужжали в его голове и совсем не были похожи на настоящие, те, что звучали у него внутри, или те, какими разговаривал с ним его друг.

Мама куда-то уходила, и он надеялся, что она скоро вернется, он скучал по ней. Потом она стала отлучаться очень часто, и вначале он очень расстраивался. Ему было неуютно с другими людьми. Но его друг всегда был рядом и рассказывал необыкновенные и забавные истории, и делалось веселее.

Он поднялся на ножки и, пошатываясь, подошел к краю корзинки, но ничего не увидел внизу – одна темнота, но впереди появился большой оранжевый шар.

– Лу-у-уна! – Он узнал ее. – Лу-у-уна!

Он называл ее так, как учила его мама. Он учился превращать слово в шум, а потом опять в слово.

Он обрадовался Луне, засмеялся и вдруг испугался. Где же его мама? Где люди?

– Все хорошо, мой маленький принц, – услышал он голос друга. – Все хорошо, тебе не нужно ничего бояться.

– Мама! – Он знал, как звучит это слово, он знал звуки многих слов, но никогда не произносил их.

– И маме твоей хорошо, – сказал друг. – Она попросила меня позаботиться о тебе. И скоро у тебя будет чудесный новый дом, в котором и должен жить маленький принц.

Нико не знал, что значит «принц», но ощущения и образы, что возникали вместе с этим словом, веселили, согревали и успокаивали. Он опять посмотрел на Луну, протянул ручку и коснулся ее.

– Лу-у-уна, – снова произнес он.

Ему сделалось уютно, и темнота ночи больше не пугала его.

1

Лестница Иакова – по библейской легенде Иаков в вещем сне увидел чудесную лестницу от земли до неба, по которой восходили ангелы. (Здесь и далее – прим. пер. )

2

Cabinet du Roi (фр. ) – кабинет короля.

3

Фут – мера длины, русский и английский фут равен 30,479 см.

4

Lever (фр. ) – восход (о солнце, луне).

5

Сен-Сир – знаменитый женский институт, основанный мадам де Ментенон для благородных, но бедных девиц.

6

Grand habit (фр. ) – парадное платье.

7

Fervefactum (лат. ) – слово, означающее «нагревать, кипятить, растоплять, раскалять».

8

Cabinet des Perruques (фр. ) – кабинет париков; находился рядом со спальней Людовика XIV и предназначался, в отличие от кабинета Совета, для встреч менее официального характера.

9

Blockhead (англ. ) – болван.

10

Полное название работы сэра Исаака Ньютона «Philosophiae Naturalis Principia Mathematica» – «Математические начала натуральной философии», или «Начала».

11

Damnatum, lux, phlegma и gas (искаж. греч. ) – здесь: земля, свет, вода и воздух.

12

Начала», «Оптика» – названия научных трудов Исаака Ньютона.

13

Ярд – английская мера длины; равна 0,914 метра; делится на 3 фута.

14

Йемасси и Чараки (Yemassee и Charakee) – название индейских племен, живших на юго-востоке Северной Америки, на территории современных штатов Джорджия и Флорида.

15

«Браун бесе» – название английского мушкета.

16

Янус – в римской мифологии божество дверей, входа и выхода, затем всякого начала. Изображался с двумя лицами (одно обращено в прошлое, другое – в будущее)

17

Беарн – провинция на юго-западе Франции.

18

«Право на табурет» – то есть привилегия сидеть в присутствии высочайших особ. Круг «дам с табуретом», или «табуреток», был весьма ограничен. Существовали «частичные табуретки», то есть дамы, имеющие право сидеть только во время утреннего либо только во время вечернего приема.

19

Voila (фр. ) – вот.

20

Тауэр – замок в Лондоне, с XVI века служивший политической тюрьмой.

21

«Упорядочение движения планет» – вымышленный труд.

22

Флит-стрит (Fleet Street) – со времени начала работы первого печатного станка была центром газетной индустрии.

23

Нинон де Ланкло – известная куртизанка времен Людовика XIV.

24

Реверси – название карточной игры.

25

Гермес – в греческой мифологии вестник богов, сын Зевса.

26

Якобиты – приверженцы короля Якова II Стюарта, изгнанного в 1688 году из Англии.

27

Ipso facto – (лат. ) в силу самого факта.

28

Акадия (Acadia) – прежнее название полуострова на восточном берегу Северной Америки, отделенного от континента заливом Св. Лаврентия, охватывает две провинции Канады: Новый Брауншвейг и Новую Шотландию. Сюда в 1604 году переселились французские колонисты, число которых постепенно достигло 20 тысяч.

29

Daemonicum – в основе лежит латинское слово «daemon», что означает демон, дух (злой дух), гений (бес).

30

Animalcules – от лат. слова «animal», что значит «одушевленное живое существо». Близко по значению и другому латинскому слову – «animus», то есть «дух, жизненное, разумное начало, мысль». Здесь – «простейшие».

31

Поднебесная империя, Cathay – так в Европе начиная с XIII века называли Китай, до тех пор пока португальцы и испанцы не привезли новое название страны, позаимствованное у малайцев, – China.

32

Д'Артаньян – настоящее имя Шарль де Бац-Кастельмор, тридцать лет служил мушкетером Людовика XIV; погиб при Маастрихте в 1673 году.

33

Фетида – в греческой мифологии дочь Нерея и мать Ахилла, самая известная из нереид.

34

Минерва – в римской мифологии богиня, входившая наряду с Юпитером и Юноной в капитолийскую триаду. Иногда отождествляюсь с Афиной, богиней мудрости, войны и городов.

35

Добрый день, дамы и господа (нем.).

36

Ведьма (нем.).

37

Возможно, я смогу вам помочь (фр.).

38

Простите? С кем имею честь? (фр.)

Content

Киз Грегори Пушка Ньютона. Исчисление ангелов

Пушка Ньютона

Пролог

1681 Юпитер нападает на своего Орла

1715 Ангел королей

1716 Чудо

Часть первая Радость и безумие 1720

1. Версаль

2. Ученик печатника

3. Адриана

4. Чудесный прибор

5. Поездка в карете и посвящение в интригу

6. Колдун на Большом пустыре

7. Большой канал

8. Смиренная Добродетель

9. Покушение на короля

10. Клуб «Адское племя»

11. Три разговора

12. Унылые парки

13. Все сошлось в одну точку

14. Возрождение

15. Секреты доверяются

16. Колыбельная

17. «Корай»

18. Молниеотвод

19. Стать королевой

20. Тич

Часть вторая Пушка

1. Город большой науки

2. Зверинец

3. В кофейне

4. Маски

5. Гермес

6. Разоблачения

7. Ньютонианцы

8. Дети Олова и Свинца

9. Королевское общество

10. Грех

11. Ньютон

12. В лабиринте

13. Василиса

14. Магическое зеркало

15. Эгида

16. Маневры

17. Модель Солнечной системы

18. Эликсир бессмертия

19. Предатель

20. Лик Фетиды

21. Маг

22. Мост

23. Пушка

24. День чернее ночи

Эпилог Ангел королей

Исчисление ангелов

ПРОЛОГ

Признание

1722 Заседание Совета

Часть первая СУМЕРЕЧНЫЕ ВОЛКИ

1 Der Lehrling

2 Шайки разбойников

3 Разговор зимой

4 Петер Фриск

5 Лондон

6 Герцог Лоррейнский

7 При дворе

8 Дитя Тени

Часть вторая ТАЙНЫЕ УЗЛЫ

1 Комета

2 Монохорд

3 Вор

4 Рассказ Креси

5 Математическая башня

6 Бездна

7 Вино, бокал и две капли воска

8 Охота

9 Тигель

10 Голлем

11 Две напасти

12 Ревность и Луна

13 Черная башня

14 Алжир

15 Святая

16 Дух и материя

17 Принцесса, колдун и огненный дождь

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ТАИНСТВЕННЫЙ ТУМАН

1 Василиса

2 Карл

3 Тонущий город

4 Царь

5 Венеция

6 География

7 Диван

8 Военные хитрости

9 Три мага

10 Каналы

11 Длинное Черное Существо

12 Слезы Бога

13 Колчан стрел

14 Николас

1